Гайдук Олег

Текшин Антон

Князев Милослав

Орлова Серафима Юрьевна

Ка Дина

Лукашевич Денис

Дондин Григорий

Козлов Дмитрий

Степанов Женя

Липин Филипп

Фомичёв Сергей

Настоящая Елена

Долбилов Евгений

Тихомиров Максим

Корба Нел

Минин Станислав

Попова Валерия

Бондаренко Илья

Власов Максим

Ивакин Владимир

Соколова Ирина

Осинина Мария

Бриз Горхур

Черепанов Максим

Вавикин Виталий

Демидова Элона

Орнадская Наталья

Морозова Фотина

Юсупов Александр

Фактор Z

Олег Гайдук

ПРЕПАРАТ ЛИХНИЦКОГО

— Ваня!

В голове отчетливо стрельнуло. Вспышка боли озарила помутневшее сознание, и я пошевелился. Мышцы предательски заныли, ноги отказались слушаться.

— Ванек!

Знакомый голос влился в уши и заставил шевельнуться снова. Веки распахнулись.

Темнота. Давящая, зыбучая. Черное небо с серебрящимися бусинками звезд. Скрипучий вой сигнализации где-то поблизости. Лениво-беспорядочное шарканье подошв.

Живот… Как же болит живот! Как будто меня выпотрошили живьем!

Раздался топот приближающихся ног.

Я кое-как поднялся — низ живота опять скрутило адской болью. Я хотел было одернуть конец майки, как предо мной вдруг зашипело. Резко, угрожающе.

Он стоял в двух метрах от меня — зловонный, мерзкий, разлагающийся. Кожа на лице натянута, словно резиновая пленка. На месте, где был рот, виднелась плотно стиснутая челюсть с почерневшими от времени зубами. Щеки окрашены в кровавый цвет, глаза бездумные и в то же время агрессивные, подернутые пеленой. Конечности едва шевелятся, но ясно, что у этой твари полно сил.

— Ах ты ж заррраза!

Страх, парализующий, как яд, вернул способность говорить.

Рот существа вдруг распахнулся, из него безвольной гусеницей вывалился фиолетовый язык. Запахло мертвечиной. Я отпрянул и поспешно огляделся.

Пустынная на первый взгляд улица была заполнена этими тварями. Шатающимися, бродящими туда-сюда, мычащими, как скот. Хотя в каком-то смысле они им и были.

После Пандемии город опустел, и выживших остались единицы. Мертвяки шарахались на улицах, в метро, на крышах зданий, в супермаркетах — везде, куда бы я ни сунулся. Вон один зомбак топчется на пороге круглосуточного магазина, другой — с оторванной рукой и размозженным черепом — ползет к стене многоэтажки. Чуть левее от меня девчушка лет семи в зеленом летнем платьице со сморщенной от злости мордой чавкает, жуя оторванную руку.

Из водоворота гадких впечатлений меня вырвал гулкий выстрел.

Череп твари лопнул, словно шар с водой. Безжизненное туловище покачнулось и упало, распластавшись в каше своих внутренностей. Хлюпнуло. Мне на лицо брызнула кровь, я покачнулся и упал, ударившись спиной. Вновь попытался встать, как тут же меня подхватили чьи-то руки.

— Ваня! Ванечка… Вставай, родной, вставай…

Это был Куля, мой давнишний друг. Который, кстати, очень вовремя!

Я поднялся, отряхнулся от кусочков плоти, сплюнул горькую слюну.

Куля стоял передо мной, держа в руках заряженный ТТ. Долговязый, белобрысый, он выглядел как после потасовки. Во взъерошенных, словно солома, волосах застряли комья грязи. На веснушчатых щеках темнели серые разводы, а зеленая рубашка на плече была разорвана — да так, что обтрепанный лоскут спадал до самого локтя.

— Ты где взял ствол? — спросил я.

— Какая, на фиг, разница? Я все улицы оббегал, пока тебя искал! Думал, что сдохну, блин! А ты хоть бы «спасибо» мне сказал!

— Спасибо… Ты нашел людей?

— Да щас! Ни одного живого в четырех кварталах! Походу, в городе остались только мы, братуха.

Я ощутил, как мелко затряслись колени.

— А ты какого черта здесь завис? — спросил Куля. — Оружие нашел?

— Какой там… Тут такое было! Сперва толпа народа, паника… Потом меня как вырубило. Причем, людей было полно, а сейчас все будто вымерли, — я наткнулся на кислую ухмылку Кули — видимо, он счел мои слова за шутку.

Я и Куля два часа назад сбежали из сиротского приюта, чтобы отыскать военный пост. Поговаривали, что оттуда выживших переправляют в зону безопасности, и нам нужно было именно туда.

Перед отправкой мы решили осмотреться. Я рванул в ближайшую ментовку, чтобы отыскать оружие, а Куля взялся прочесать окрестности — найти побольше выживших. Чем больше нам удастся их найти, тем больше шансов, что мы доберемся до поста живыми.

Но сейчас, похоже, наши планы рухнули.

Куля «положил» еще одного трупака, и мы рванули по извилистой дороге. Двое зомбаков шаткой походкой поплелись за нами.

Я нашел глазами старый перевернутый фургон и шмыгнул за него. Прижался к ржавому покрытию и попытался отдышаться. Рядом примостился Куля, красный, запыхавшийся и злой.

— Походу, нам трындец, — печально констатировал я.

— Сдурел? Отсюда до поста рукой подать. Сейчас же подрываем задницы и двигаем туда!

— У меня что-то с животом! Не знаю… надо посмотреть!

— Нет времени! Идем!

Пришлось мне замолчать и подчиниться. Мы опять рванули через улицу, стараясь двигаться дворами и не «светиться» на открытой местности.

Все было как в тумане. Я хромал и спотыкался. Рези в животе становились ощутимее, меня бросало в стороны, я кое-как держался, но с трудом.

Куля держался молодцом. Он завалил еще трех зомбаков, маячивших у нас за спинами. Стрелял он метко — попадал с первого раза даже на бегу. Интересно, что мы будем делать, когда кончатся патроны?

Мы пересекли еще один квартал, но зомбаков вокруг только прибавилось. Вывод напрашивался лишь один: нужно искать укрытие. И чем скорее, тем лучше.

Взгляд зацепился за ветхое здание, затерявшееся между городских высоток. В небо вздымались темно-золотые купола, а на концах поблескивали тонкие железные кресты. Церковь окружала низкая ограда с треугольными концами. Входные двери были приоткрыты и покачивались от порывов ветра — словно зазывали внутрь.

Я всмотрелся.

В помещение скользнула шустрая черная тень. Двери захлопнулись с тяжелым бумом.

Я дернул Кулю за руку.

— Пошли туда.

Он проследил за моим взглядом и презрительно скривился.

— В церковь? Помолиться хочешь перед смертью?

— Там кто-то есть. Я видел.

— Тухлый вариант, братуха. И вообще… я атеист.

— И что? Там в любом случае безопаснее, чем здесь. Пошли.

И мы, пыхтя, потопали к церкви. Куля подошел к двойным дверям и стал нещадно молотить по ним ногами. Тишину сотряс тяжелый грохот.

— Эй! Открой!

Ответа не последовало. Только протестующе скрипнули петли.

— Твою мать! Открой! Мы знаем, что ты там!

Тут меня окончательно скрутило. Боль вспыхнула такая резкая и жгучая, что я согнулся.

— Куля, блин…

— Да что там у тебя?!

В этот момент я поднял майку. На животе, в двух сантиметрах от пупка, виднелись свежие следы от человеческих зубов. Болезненные, рваные. Рана обильно кровоточила, майка и шорты покрылись темно — алыми пятнами.

— Вот черт…

Я поднял голову.

На меня смотрело дуло пистолета.

— Тебя укусили! — выпалил Куля дрожащими губами.

Пистолет в руках у друга сухо щелкнул. Палец лег на спусковой крючок. Куля не спрашивал, он утверждал. И был всерьез настроен прострелить мне черепушку.

— Стой! — я вскинул руки и с мольбой уставился на друга.

Тот отпрянул от меня, словно от черта. Щеки замело бледно-меловой краской.

— Братуха, я не верю… Как?! Ты станешь зомбаком!

Я и сам не мог прийти в себя от ужаса. Боль в животе уже не ощущалась. Ее занял страх — безвыходный, опустошающий. Когда меня успели укусить? Я ни черта не помню! Сколько времени пройдет, прежде чем у меня начнут отваливаться конечности и мне захочется человеческой плоти?

— Зомби, зомби, зомби… — повторял друг, словно мантру.

— Пристрели меня уже! Чего ты ждешь?!

Двери позади со скрипом распахнулись. Шею обдало колючим ветром.

Мы обернулись.

В проеме крупной тенью вырисовывался грузный силуэт в черном балахоне. До груди топорщилась растрепанная борода, лицо горело розовато-красным, словно его обладатель только что отбегал марафон. Глаза смотрели пристально и с нескрываемой враждой.

Но это было не самое страшное. В руках у батюшки была двустволка и смотрела в нашу сторону.

— Живые? — тихо спросил он.

— Слепой? Конечно же, живые! — огрызнулся Куля. — Опусти ружье!

— Простите, — начал я. — Мы просто…

— Чего надо? — оборвал меня священник.

Я изумленно вылупился на святошу.

Странно. Батюшку я представлял себе открытым, добрым и отзывчивым. А этот был какой-то агрессивный, явно не настроенный на разговор.

— А ты какого фига в него целишься? — священник подозрительно прищурился и посмотрел на Кулю.

— Да это, мы повздорили слегка, — начал выкручиваться тот. — Конфликт разруливали.

— И как? Разрулили?

Мы энергично закивали. Батюшка секунду помолчал и воровато огляделся.

— Заходите. Только быстро.

На душе приятно потеплело.

Мы шмыгнули в церковь, закрыв за собой двери.

Обставлена она была весьма убого: два стола без скатертей, стены обвешаны иконами с ликами святых, посередине возвышается огромный крест с изображением Христа. Со всех сторон развешаны лампады со свечами, в воздухе висит приторно-резкий запах благовоний.

Мы с Кулей переглянулись. Друг покосился на священника, в глазах мелькнула искорка испуга. Я, признаться честно, тоже стал побаиваться нового знакомого. Уж лучше бы мы в эту церковь не совались.

Какое-то время батюшка сверлил нас напряженным взглядом, а потом спросил:

— Это Он послал вас?

— Кто? — не понял Куля.

— Отец наш, — батюшка вскинул морщинистый лоб к потолку. — Боженька.

— Нет, вы не так поняли, — сказал я. — Нам просто нужен временный приют, мы заблудились.

— Ничего подобного! — взорвался вдруг священник, и его щеки снова вспыхнули. — Либо вы сейчас же говорите, зачем пришли, либо выметаетесь отсюда!

Куля глянул на меня с холодным осуждением и обратился к батюшке.

— Да, да, вы правы. Это Он послал нас. С очень важной миссией!

Глаза священника вдруг загорелись, а лицо заметно вытянулось, словно у жирафа. Двустволка тут же опустилась. Святоша отошел к стене, поставил ружье в угол и, не говоря ни слова, скрылся в другой комнате.

Я подошел к другу и шепнул на ухо:

— Куля, это грех…

— Ты что, не видишь, что он чокнутый?!

— Все равно…

— Замолкни! Говорить буду я.

Батюшка меж тем вернулся, сел за стол и пригласил нас тоже. Вынул из кармана пухлый сверток, развернул. На стол упали пять кусочков хлеба, три вареных яйца, завернутая в тряпку соль. Не деликатесы, но на ужин хватит.

Мы принялись есть. А заодно и познакомились с духовником.

Звали его отец Кирилл. Он обосновался в церкви с самого начала Пандемии. Прихожане и другие батюшки сбежали, а он остался и провел в заточении несколько недель. Наверное, поэтому и начал потихонечку съезжать с катушек.

— Кушайте, — сказал отец Кирилл. — На завтра вам понадобятся силы.

— А что будет завтра? — Куля оторвался от еды и вопросительно взглянул на батюшку.

— Как что? Будем избавлять город от нечисти. Он же за этим вас прислал?

Я перестал жевать — еда застряла в горле труднопроходимым комом.

В помещении повисла тягостная тишина.

— Ну да, — беспомощно развел руками Куля. — Именно так.

Попали мы. Причем, конкретно. Как теперь выкручиваться? Он же и убить нас может, если мы откажемся!

— А вы не думали уйти из церкви? — осторожно спросил я. — За городом военные переправляют выживших в безопасную зону. Мы могли бы отправиться туда втроем.

Куля кашлянул и оцарапал меня резким взглядом. Сжавшиеся докрасна сухие губы чуть заметно шевельнулись.

— Нет. Исключено, — отрезал батюшка. — Он избрал меня, чтобы спасти этот проклятый город. Я не могу нарушить Его волю.

— Но из оружия у нас одно ружье и пистолет, в котором скоро кончатся патроны, — возразил Куля. — Как мы этим сможем защититься?

— С нами Господь. О большем и мечтать не надо.

Куля скрежетнул зубами, попытался спрятать раздражение, которое, как пес на привязи, рвалось наружу. Получилось плохо.

— А если мы погибнем? — снова спросил я. — Только вдумайтесь, насколько это может быть опасно!

— Значит, на то воля Божья.

Металлическое нотки в голосе священника дали понять, что это даже не обсуждается.

Мы с Кулей тяжело вздохнули. Похоже, он был прав: отец Кирилл и правда сумасшедший. Тогда, пожалуй, лучше с ним не спорить. Не хватало, чтобы он нас выгнал к зомбакам из-за того, что мы отказываемся воплощать его бредовые идеи.

Пока мы ели, отец Кирилл достал из-под стола радиоприемник, начал нажимать на кнопки. Прибор явно доживал последние деньки. После нескольких попыток он с натугой ожил, из динамиков полился вялый, еле слышный голос:

— «…вирус охватил весь город… по последним данным, больше миллиона человек заражены…»

— И это барахло еще работает? — присвистнул Куля.

— Т-с-с! — шикнул отец Кирилл и приложил палец к губам.

— «…на связи Борис Кригер, вирусолог из Москвы… вакцина от вируса на последней стадии разработки… скоро мне удастся вылечить всех зараженных…»

Я напрягся, вслушиваясь малоразличимые обрывки слов.

— «…хочу сказать про медицинский центр „Форкс“ в зоне безопасности… все, все, все, кто заражен… ищите Кригера… Бориса Кригера…»

Связь прервалась, и голос утонул в шипящем омуте.

Отец Кирилл тихонько усмехнулся, а у Кули вспыхнул огонек в глазах. Друг наклонился ко мне и шепнул почти неслышно:

— Отойдем?

Я кивнул, и мы поднялись.

— Вы куда? — заволновался батюшка, вскочив со стула.

— Потрындеть. Мы ненадолго.

Отец Кирилл не стал препятствовать. Лишь проводил нас хмурым взглядом, что-то пробурчав под нос.

— Ты это слышал?!

— Что?

На самом деле я не сразу понял, что он хочет мне сказать.

Мы закрылись в тесной кладовой, чтобы отец Кирилл нас не услышал. Куля подождал, пока глухое шарканье подошв за дверью стихнет, а потом воскликнул:

— Вакцина! У тебя есть шанс спастись! Ты что, не слушал радио?

— А-а-а… так ты повелся на эту лабуду?

— А почему бы нет, братуха? Может, это твой последний шанс.

— Фигня все это, — отмахнулся я. — Если бы вирус могли лечить, уже давно бы было что-нибудь известно.

— А если этот Кригер не соврал и вакцина от вируса и правда существует? Неужели ты вот так вот сдашься?

Я пожал плечами. Куля прав: не попытаться в моей ситуации было бы глупо. Но что, если за городом нас ничего не ждет и вся эта вакцина — надувательство?

— Кстати, как ты? Рана больше не болит? Никаких изменений внутри не ощущаешь?

Я покачал головой и тут же наткнулся на встревоженный взгляд друга.

Куля явно спрашивал не только потому, что беспокоился обо мне. С каждым часом в глубине его души, как пухлый слизень, нарастало напряжение. Он знал, что рано или поздно я стану зомбаком, и тогда на нашей дружбе придется поставить жирный крест.

— Рано радуешься, — поспешил расстроить меня Куля. — Это вирус стал рассасываться в организме. Скоро начнется лихорадка. А потом… Потом эта зараза вмиг тебя сожрет, и мне придется вышибить тебе мозги.

Он замолчал, после чего затараторил сбивчиво и торопливо:

— Надо уходить. Если покинем город до того, как ты склеишь ласты, есть все шансы, что отыщем этот чертов медицинский центр!

— Не успеем…

— Если поторопимся, успеем! — повторил с нажимом Куля. — А пока надо избавиться от этого религиозного фанатика, пока он окончательно мозги нам не промыл…

Раздался лязг и приглушенный грохот. Дверь в кладовую дернули изо всех сил, потом еще. Напористее, тяжелее. На четвертый раз она не выдержала — сорвалась с петель и рухнула с надсадным грохотом, взвивая пыль.

В проеме показался отец Кирилл с ружьем, направленным на нас. Хватка была уверенная, твердая, глаза сияли нездоровым блеском.

— Выходите, — приказал священник, и холодный, как осколок льдины, ствол уперся мне в живот.

— Постойте…

— Быстро!!! Повторять не буду!

Мы подняли руки и покорно вышли из кладовой. Отец Кирилл отошел слегка назад, продолжая держать нас на прицеле. Священник медлил, делал неуклюжие движения, и сразу было видно, что стрелок он никудышный.

— Слушай, придурашный, — начал Куля. — Отпусти нас по-хорошему. У нас и так проблем по горло, а тут еще ты со своими проповедями.

— Замолчи! — жилка на щеке священника чуть дернулась. — Ни звука!

— А разве батюшкам не запрещено держать оружие? — удивился я.

— Ты прав, — ответил тот невозмутимо, поворачиваясь ко мне. — Убийство — страшный грех. Но к вам, предателям Господним, это не относится.

— Да ты хоть понимаешь, что несешь?! — воскликнул Куля. — У нас тут город погибает. А ты, вместо того чтобы помочь, еще сильнее портишь положение!

Глаза священника забегали. Он растерялся, явно озадаченный таким ответом, но потом сильнее стиснул рукоять двустволки и шагнул навстречу Куле.

— Я бы не советовал стрелять, — он состроил серьезную мину и кивнул на дверь, ведущую на улицу. — Эти твари остро реагируют на звук. Если услышат, ломанут сюда толпой. Тебе оно надо?

Священник потупился, но ружья не опустил. Похоже, ему все было до лампочки. Он выглядел настолько озабоченным и одержимым, что мне сделалось не по себе. Глаза застелены туманной пеленой, губы дрожат, а зубы клацают, как у голодной псины.

— Ладно. Раз ты по-хорошему не понимаешь…

Куля метнулся в сторону столов, стоящих у стены. Священник дернулся, ружье в его руках взметнулось и направилось на ускользающего Кулю. Тот отпрыгнул влево, откатился в угол — и на удивление легко ушел от выстрела. Дробовая осыпь пронеслась мимо него и проломила стол, проделав в нем крупную трещину.

Я подскочил к священнику, вцепился в ствол и дернул сцепленные руки вверх. Ружье взметнулось к потолку вместе с дрожащими руками батюшки. Раздался новый выстрел. В пальцы тяжело ударила отдача.

Выдернув ружье из рук священника, я оттолкнул его что было сил. Отец Кирилл протяжно взвыл и шлепнулся на пол. Оружие осталось у меня.

В этот момент вернулся Куля — грязный и всклокоченный. Левый глаз слегка подергивался, поперек щеки расчерчивалась свежая царапина.

— Грешники! — вопил отец Кирилл. — Продали душу сатане! Вы все в аду сгорите, нехристи!

В его глазах плясала бесовщина. Батюшку трясло, как в лихорадке, но сопротивляться больше он не смел. Просто лежал и молотил руками по полу, словно рассерженный ребенок, не получивший желаемую игрушку.

Со стороны двери раздался грохот. Мощный и раскатистый. Сперва удары были одиночными, некрепкими, потом долбить стали сильнее и без остановки.

Мы с Кулей бегло переглянулись. Было заметно, как друг стремительно меняется в лице: краска отхлынула от пухлых щек, глаза залило ужасом.

— Вот черт! Сказал же идиоту не стрелять!!

Удары в дверь усилились. Грохот напоминал стук множества рук, как будто там их было не две и даже не двадцать две. Сомнений в том, что с улицы ломились зомбаки, не оставалось.

Отец Кирилл вскочил и заметался в ужасе по комнате, о нас совсем забыв.

Я начал лихорадочно осматриваться, ища пути отступления.

Вход был один единственный — центральный, но за ним топтались зомбаки.

Передо мной нарисовался Куля, перепуганный, взъерошенный:

— Окна! Поищи, чем можно доски выломать!

Я коротко кивнул и начал поиски. На безумного святошу никто внимания уже не обращал.

Через несколько секунд случилось то, отчего все наши планы рухнули. В животе у меня будто расплескали кислоту, а к горлу подкатила тошнота. Очертания огромной комнаты поплыли, ноги подкосились, пол метнулся на меня.

Удар. Перед глазами взвилась пыль, щеку скрутило резкой болью. Ружье скользнуло из онемевших пальцев, откатилось в сторону.

— Ванек!

Резвый топот. Крик. Тяжелая рука, ложащаяся на плечо. Побледневшая физиономия и звонкий, прорывающийся в сознание, как пленку, крик.

— Что с тобой?! Говорить можешь?

В ответ — слабый кивок. Я сам пока не понимал, что могу, а что нет.

— Уже началось, да? Ты превращаешься?

— Откуда я, блин, знаю?! Просто мне хреново!

Куля подхватил меня под руки, потащил к столу и усадил на стул. Гаркнул что-то угрожающее батюшке, отчего тот взвизгнул и зажался в угол.

Началась возня. Потом в руках у Кули непонятно откуда появилась кирка, и он стал поспешно выдирать ей заколоченные в одно из окон доски.

Видимость была паршивая — все заслоняла пелена белесого тумана.

Слышалось, как острие, звеня, вгрызается между прибитых досок и с натужным скрипом выдирает их, как стоматолог зубы. Куля пыхтел, кирка со свистом рассекала воздух, в помещении гремела ругань запыхавшегося друга.

— Потерпи, братуха! Уже скоро…

Последняя доска слетела, и глазам открылось широченное окно с начисто выбитым стеклом. На улице раскинулась глухая ночь. С холодной усмешкой на нас уставились блестящие, как бисер, звезды.

Лязгнула отброшенная кирка, Куля кинулся ко мне.

Трясущиеся после взмахов руки подняли меня за плечи и взвалили на плечо. Комната перевернулась, пол поехал — и меня поволокли к окну. Шаг, второй, рывок — и я уже стоял в проеме и покачивался, точно пьяный. Позади вытягивался Куля, собираясь прыгнуть следом. В правой руке было ружье, отобранное у священника.

— А как же батюшка? — спросил я хрипло.

— Да он один в сто раз опаснее, чем вся орава мертвяков! Прыгай давай!

Замок, повешенный на дверь, слетел, тихонько звякнув. Двери распахнулись.

В церковь повалили сразу несколько десятков человеческих фигур. Шатающиеся, в оборванных одеждах, агрессивные и неуклюжие. Движения их были шаткими и неуверенными, зато скорость зомби стали развивать немалую.

Двадцать голов с голодными глазами и оскаленными мордами рванули к батюшке, и комната взорвалась истеричным воплем. Вскоре его погасило хищное рычание. Брызнула кровь, раздался хряск разрываемой плоти и жадное чавканье.

Это дало нам фору в несколько секунд.

Я прыгнул, выставляя руки, и в ладони врезалась сырая, словно слизь, земля, Запахло зеленью. Погрязнув в черной влажной жиже, я с трудом поднялся, покачнулся.

Не знаю, как, но я нашел в себе остатки сил и побежал. Кулю ждать мне не пришлось — я знал, что он бежит за мной и даже слышал торопливый стук шагов и частое дыхание, напоминающее о его присутствии.

За спиной хлопнуло два гулких выстрела.

— Ваня!

Истошный крик ударил по ушам — по голове как будто треснули чем-то тяжелым. Я едва не рухнул. Куля подбежал и подхватил меня за руки. Сам он побледнел, как полотно, рот распахнулся в немом крике.

— Почему мы остановились? — слабым голосом осведомился я.

И лишь когда я огляделся, понял, почему.

Со всех сторон широкой проступью к нам приближались зомбаки. Из окна церкви высыпало тридцать мертвых тел — и все, будто заговоренные, шагали к нам. Сзади, от рядов жилых домов и магазинов, надвигалась целая толпа, не меньше полусотни сморщенных кровавых морд. Впереди покойники выстраивались в плотный ряд, перекрывая нам дорогу. Не было даже малейшего пространства, чтобы проскочить.

— Куля…

Сердце больно сжалось.

Зомбаки были повсюду. Слышалось утробное рычание и шорох приближающихся ног.

Стена из трупов, промелькнуло в голове. Иначе и не скажешь.

Ощущение недомогания усилилось. Мир вокруг поплыл, держаться на ногах с каждой минутой было все сложнее.

— Беги, — сказал я Куле. — Иначе их станет еще больше!

— Чокнулся? Я без тебя и с места не сдвинусь!

— Беги, сказал! Мне все равно уже трындец. А так хоть сам спасешься.

— Да заткнись ты!

Мертвяки все прибывали. Складывалось впечатление, будто они собрались здесь со всего города — и кроме нас им было некого сожрать.

Куля поравнялся со мной, вскинул ружье.

В глазах его я прочитал два чувства: страх и обреченность.

Взрыкнуло. Мощно, агрессивно. Появилось ощущение, словно поблизости на полной мощности работал двигатель. К шуму добавился протяжный скрип колес.

Куля резко опустил ружье, прислушался. Я огляделся.

Впереди, за рядом движущихся зомбаков, раздался зычный хруст. Потом, проламывая «стену» трупов, на дорогу выскочил уазик. На переднем стекле автомобиля разбегалась паутина трещин, а коричнево-зеленый корпус сделался темно-бордовым от кровавых пятен и прилипших внутренностей.

УАЗ подмял несколько ходячих трупов и, подпрыгивая, пролетел через шумящую толпу покойников. Раздался хруст костей и треск расплющиваемой плоти. Громко заскрипели тормоза — машина остановилась прямо перед нами.

Открылась дверь. Из салона высунулась голова с коротким ёжиком волос, густыми линиями бакенбард и маленькими, еле обозначенными усиками.

Незнакомец полоснул по нам коротким взглядом, прокричал:

— Садитесь!

В тот момент мне словно по ногам ударили. Я упал, свернувшись в три погибели, и кое-как пополз к машине. Куля мигом подбежал, поднял меня и запихнул в салон. Потом запрыгнул сам, захлопнув дверь перед лицом бегущего к машине зомбака.

— Петрович, жми! — проорал над ухом «ёжик».

Мотор тотчас взревел, машина устремилась сквозь толпу шатающихся силуэтов. Зомбаки упорно наступали на уазик, но уже через секунду их тела оказывались под колесами. Со всех сторон брызгала кровь, взвивались внутренности, волосы, ошметки плоти.

Через минуту мы прорвались сквозь толпу. Машина выскочила на дорогу, стремительно набирая скорость.

Я осмотрел салон, заметил, что в машине, кроме «ёжика», находится кто-то еще.

Низкорослый старичок с короткой стрижкой, лет шестидесяти, в клетчатой рубашке и со вздувшимися шишками артрита на руках. Дедуля, именуемый Петровичем, крутил баранку и не отрывался от дороги.

— Что это с ним? — я поймал на себе настороженный взгляд «ёжика», и по спине рассыпались мурашки. Неужели догадался?

— Консервами просроченными траванулся, — тут же соврал Куля. — Его уже так час воротит. Если заблюет салон, не обижайтесь.

— А его случайно не кусали?

— Издеваешься? — наигранно усмехнулся Куля. — Как будто я настолько идиот, чтобы позволить будущему зомбаку забраться к вам в машину!

Незнакомец посмотрел на меня пристально еще секунды три, кивнул. Похоже, что поверил. Потому что если нет, меня либо прикончат, либо вышвырнут отсюда к черту.

Мы с Кулей поспешили представиться — на этом началось знакомство.

— Алик, — «ёжик» протянул костлявую ладонь сначала Куле, потом мне. — Приятно.

— Взаимно, — Куля натянул дружелюбную улыбку. — Мы уж думали, что в городе остались только зомби.

— Так и есть. Вы первые, кого мы встретили, — ответил Алик. — Надеюсь, не последние.

— А вы откуда едете? — спросил я, подвигаясь к окну.

— Из южной части города. Мы с Петровичем были в салоне, когда началась вся эта заваруха. Еле ноги унесли.

— В каком салоне? — не понял Куля.

— Красоты, конечно, — пояснил Алик. — Парикмахер я. А Петрович — мой клиент.

— Серьезно? — сначала Куля выглядел растерянным, потом его лицо скривилось, словно он понюхал керосина. — Так ты из этих, что ли… заднеприводных?

— Нормальный я! — Алик подпрыгнул на сиденье, покраснев от злости. — Просто люблю свою работу. И вообще… я в армии служил!

— Да ну?

— Баранки гну! В ВДВ, между прочим.

Алик вытянул левую руку боковой стороной ладони. На коже синим цветом было накарябано: «За ВДВ». Куля кивнул и примиряюще поднял ладони. Похоже, доказательство в виде тату его устроило.

— А направляетесь куда? — поинтересовался я.

— Как все — подальше от этого проклятого города. И вы, я думаю, не исключение.

Только я хотел обрадоваться, что ребята довезут нас до военного поста и мы успеем отыскать загадочного Кригера, меня опять скрутило. Глотку оцарапал резкий кашель, изо рта обильной пеной выплеснулась липкая слюна.

Я приложил ладонь ко лбу — горячему, как раскаленный камень. Пальцы стали влажными от пота.

Лихорадка. Как Куля и предсказывал. А что потом? Смерть? Или сначала я почувствую неутолимый голод? Как вообще происходит это обращение?

— Совсем хреново, да? — донесся до меня тревожный голос Кули.

— Доедем до военного поста, а там, наверное, будет больница или госпиталь, — попытался успокоить меня Алик. — Ты главное, терпи. Скоро приедем.

— Мужики!!

Мы трое подскочили, словно от удара плетью.

Старик, не говоря ни слова, сбавил скорость.

Превозмогая боль в висках, я поднял голову и посмотрел в окно.

Ряды домов вокруг заметно поредели. Вдалеке, скрываясь под густым покровом ночи, выпячивались кроны леса. Ровная асфальтовая лента сменилась рыхлой и ухабистой дорогой, сплошь посыпанной щебенкой. Зомбаков в округе не было ни одного. Зато нашелся кое-кто другой.

На тротуаре стоял человек. Высокий, крепкого телосложения, одетый в кожаную куртку, с гладко выбритой башкой. В том, что он живой, сомнений не было.

Незнакомец сквозь прищур смотрел на подъезжающий автомобиль, переминаясь с ноги на ногу. Взгляд его был ясным и каким-то настороженным. Как будто факт, что в пустынном городе к нему подъехала машина, его ничуть не обрадовал.

Тут позади него нарисовались еще двое. Оба — копия того, что появился на дороге первым. Отличались парни лишь прическами: у первого была густая шевелюра, у второго — дрэды, что не очень гармонировало с крепкими могучими плечами и холодным, словно камень, взором.

Тихо заскрипели тормоза. Замолк урчащий двигатель.

Когда уазик тормознул напротив лысого, стало заметно, что он держит руки за спиной. И как-то странно смотрит в нашу сторону. Оценивающе — словно подсчитывает, сколько нас в машине.

Я напрягся и перехватил встревоженный взгляд Кули.

— Опаньки! — оживился Алик. — Еще попутчики.

Сердце тревожно сжалось.

Что-то мне в этих попутчиках не нравилось.

Их лица. Хмурые, совсем не дружелюбные.

И почему один из них все время держит руки за спиной?

Алик положил ладонь на ручку двери, и я тут же его одернул.

— Алик…

— Подожди ты! — отмахнулся тот.

— Может, не надо?

Дверь со стуком распахнулась.

Алик высунул голову наружу, и стал слышен его бодрый дружелюбный голос:

— Ну здорово, мужики! А вы чего здесь де…

В руках у незнакомца, как из воздуха, возникла деревянная дубинка и со свистом рубанула воздух.

Хрястнуло. Алик взвыл, хватаясь за губу, — и чья-то крепкая рука схватила его за грудки и вышвырнула из машины. В ту же секунду к нему кинулись другие двое. Послышалась возня и стук подошв, словно ногами колотили что-то крупное, живое. Тишина взорвалась истеричным воплем.

Петрович в панике заерзал на сиденье. Наклонился, начал шарить под ногами, а когда поднялся, у него в руках сверкнула сталь заряженного АКМ. Перекинув автомат через плечо, старик выскочил из машины и рванул к толпе короткими, но быстрыми шажками.

Щелкнул передернутый затвор. Затарахтела очередь.

Сразу две фигуры в черном повалились на асфальт. Переднее стекло уазика забрызгало кровавыми пятнами. Лысый с дубинкой отскочил от обездвиженного Алика и вытаращился на старика. Физиономию залила мертвенная бледность.

Тут произошло невероятное. Со всех сторон, как муравьи, к Петровичу посыпали фигуры в черном. Люди окружили его в тесное кольцо, в воздух взметнулись арматурины, дубинки и лопаты. Звякнуло. Послышался надсадный стон. Петрович рухнул, и над его телом вмиг столпились восемь темных силуэтов в куртках и плащах.

Я припал к окну, наблюдая за происходящим. Куля вскинул двустволку и уже направил ее в сторону двери, как вдруг она со скрипом распахнулась.

— Не дури, пацан. Себе же хуже сделаешь.

Перед нами стоял лысый — тот, что появился на дороге первым. Рот растянулся в дьявольском оскале — стало видно, что у парня не хватает парочки зубов. Автомат, отобранный у Петровича, смотрел мне прямо в грудь и словно намекал, что противиться не стоит.

Помедлив, Куля положил ружье на заднее сиденье и покорно вышел из машины. Я последовал за ним.

Как только ноги опустились на асфальт, меня качнуло. А потом как будто чья-то крепкая рука толкнула в сторону — и я упал. В ушах натужно дзинькнуло, в затылке вспыхнула острая боль. Небо над головой как будто треснуло по швам, скопление блестящих звезд рассыпалось, а после вновь собралась в цельную молочно-серую россыпь.

Плохо.

Очень плохо.

Изо рта обильной пеной брызнула слюна, запачкав верх футболки.

Сделав над собой усилие, я поднял голову и осмотрелся.

В метре от меня, чуть наклонившись, замер Куля. Взгляд, напуганный и вороватый, приковался к лысому. Похоже, Куля собирался подойти, помочь мне встать, но лысый продолжать держать его на мушке, не давая шевельнуться.

Люди, заметив меня корчащегося, с восторгом загалдели. Послышались смешки и перешептывания. В глазах у каждого словно созрел вопрос: какого лешего эти щенки здесь делают и почему они до сих пор живы?

Один из мужиков, горбатый, низкорослый, с рыжей бородой, подошел к лежащему ничком Петровичу, небрежно пнул безжизненное тело.

— Вот жучара старый! Двоих наших положил!

— Плевать, — отмахнулся лысый. — Зато оружие нашли какое-никакое.

Неподалеку от Петровича распластался Алик. Глаза застилала кровавая пленка, рубашка на груди была разорвана, а из нее кровавым острием торчала трость с обломанным концом.

— Что это с твоим приятелем? — обратился лысый к Куле.

— Хреново ему малость.

— Вижу, что хреново. В чем причина?

— Тошнота. Недомогание.

— Да ладно?! Может, ты еще диагноз точный мне поставишь? Поконкретнее! Его кусали?

— Нет.

— А почему тогда его так крутит?

— Отравился, видимо…

— Чего?! А ну-ка отойди!

Зашуршали спешные шаги, запахло потом. Колючие, словно наждачка, пальцы впились мне в живот, схватились за конец влажной от пота майки и одернули.

Секунды три стояла тишина.

— Фига себе! У нас тут подрастающий зомбак! — воскликнул лысый.

Толпа тревожно загудела. На озлобленных чумазых лица промелькнул испуг. Восемь человек с опаской покосились на меня, над головами поднялись одна лопата и две остро заточенные палки.

Было видно, что ребята только и ждут, чтобы размазать меня по асфальту, но без приказа главного никто и пальцем пошевелить не мог.

— Почему ты до сих по его не грохнул? — лысый выпрямился, изумленно посмотрел на Кулю.

— Он мой друг. Единственный.

— А ничего, что этот друг без пяти минут монстр?

Куля замолчал, потупив взор. И так и не нашелся, что ответить.

А ведь лысый прав. С минуты на минуту я перестану быть собой. Так может, Куле правда стоит меня грохнуть? Для своей же безопасности.

— Бугор, что с ними делать? — спросил рыжебородый, пнувший мертвого Петровича.

Лысый, именуемый Бугром, вперил в меня тяжелый взгляд. Добрых две минуты он не мог решиться, пока кто-то из толпы не выкрикнул:

— Да пристрели ты их! Чего зря возишься?

— Убивать мальцов не вижу смысла, — отозвался Бугор. — Нам нужна только машина.

Куля оживился:

— В чем проблема? Забирайте.

— Правда? Разрешаешь? — Бугор громко прыснул, губы искривила гадкая усмешка. — Я то уж боялся, что ты будешь против!

Свита дружно загалдела. Ладонь лысого взлетела вверх — толпа мгновенно стихла. Лица их скривились, словно каждый получил пощечину.

Повисло напряженное молчание. Бугор как будто размышлял: убить нас или нет? И чаша весов определенно склонялось к первому.

Через минуту он повернулся к толпе и сказал твердо:

— Все в машину. Мы уходим.

— Но… — пробасил кто-то из толпы.

— В машину, я сказал! Это приказ!

Люди опустили головы, на лица наползло разочарование.

Когда вся банда погрузилась в уазик, на улице остался один Бугор. Все это время он внимательно смотрел на Кулю, и в глазах его я разглядел сочувствие.

— Может, передумаешь? Хочешь, я сам его убью? — предложил лысый.

— Не надо. Я знаю, как его спасти.

— И как же? — Бугор издал тихий смешок и покачал головой. — Единственное, что ты можешь сделать, это пустить ему пулю в лоб. Поверь, для него это будет лучшее спасение.

Он залез в уазик, и через минуту тачка покатилась по шоссе, оставив нас одних в безлюдном городе.

Куля поднял меня на ноги и отряхнул. Я кое-как держался, но с каждой секундой приходило понимание, что это ненадолго. Мир вокруг подрагивал, рябил, словно помехи на экране телевизора. Веснушчатая морда Кули расплывалась, превращаясь в белый, с огненными крапинками блин.

— Кто это были? — слабо спросил я.

— Мародеры местные. Ты никогда о них не слышал?

— Нет. А кто они?

— Да сволочи проклятые, вот кто! — Куля осмотрел меня, потрогал лоб и осторожно отпустил, позволив мне стоять самостоятельно. — Во время катастроф грабят дома, потом вывозят все, что удалось стащить. Вообще они людей не трогают, но если встанешь на пути, башку свернут в два счета. Как сегодня Алику с Петровичем.

Он замолчал и кинул взгляд на мертвые тела, которые лежали в метрах десяти от нас. Асфальт вокруг Петровича и Алика окрасился в кроваво-черный.

Целая минута протянулась в траурном молчании. Потом я тихо произнес:

— Я думал, самые опасные здесь — зомби.

— Хрена с два, — покачал головой Куля. — Как показывает практика, бояться нужно именно людей. В который раз в этом убеждаюсь.

— Почему?

Куля посмотрел на меня так, как будто я был маленьким ребенком, задающим глупые вопросы.

— Понимаешь, зомбаки хоть и опасные, но в целом предсказуемые и тупые, — брови друга сдвинулись, а лоб прорезала морщинка. — С человеком все сложнее. Это самая продуманная и расчетливая тварь. Она сперва в доверие к тебе вотрется, вычислит все твои слабости и лишь потом ударит так, что мало не покажется.

Куля потоптался, чиркнул кончиком подошвы по асфальту.

— Или как эти, например! — он зыркнул в сторону дороги, по которой только что на угнанном уазике слиняли мародеры. — Обчистят и оставят без машины и оружия! Уроды!

Куля выматерился сквозь зубы и махнул рукой.

— Но если так и будет продолжаться, — начал я, — мы все вымрем раньше, чем нас уничтожит вирус.

— Именно! А почему? Да потому что чтобы побороть заразу, надо побороть сперва в себе животные инстинкты. И научиться помогать друг другу, а не палки в колеса вставлять. А у нас даже во время эпидемии все думают, как бы урвать себе кусок побольше и свалить, сказав, мол, я не при делах, и это меня не касается!

Куля встряхнулся, напряжение с лица словно рукой смахнули.

— Поэтому, братуха, мне и хочется сбежать из города. Второй встречи с местными мы точно не переживем.

Я поднял голову и посмотрел наверх.

Дорога убегала вдаль и упиралась в кромку леса, начинавшегося на окраине. Пучки мохнатой зелени и ряд щетинистых стволов пересекало металлическое ограждение — по высоте как двухэтажный дом.

За стальными черными решетками мелькали человеческие силуэты. Люди выстраивались в плотный ряд, в руках у каждого виднелись автоматы и винтовки. В темноте угадывалась пятнистая камуфляжная форма и прозрачные пластиковые маски, закрывающие пол-лица.

От военного поста нас разделяло метров двести.

— Ладно. Мы почти дошли, — сказал Куля. — Идти-то сможешь?

Я сделал шаг вперед, но тут же чуть не рухнул — подо мной возникли сцепленные руки Кули.

Он тяжело вздохнул:

— Понятно. Ладно, подожди…

В следующий миг я ощутил, как те же руки обхватили меня за живот и приподняли. Полоса асфальта под ногами резко отдалилась. Я уперся солнечным сплетением в плечо лучшего друга. Куля покачнулся и поплелся прямиком к военному посту.

Добрых пять минут прошло в молчании. Куля пыхтел, тащить меня наверх было все тяжелее, но он продолжал идти, стискивая зубы. Через несколько минут ходьбы вся его шея взмокла, по щекам густыми нитями струился пот.

Когда до ограждения оставалось метров двадцать, движущаяся асфальтовая лента подо мной остановилась. Куля поставил меня на ноги.

— Теперь послушай… Нам придется притвориться, будто ты здоров. Ни в коем случае нельзя, чтоб они поняли, что ты укушен! Понял?

Я кивнул.

— И дальше топать будешь сам. Только постарайся сделать это так, как будто с тобой все нормально.

— Хорошо.

— Пообещай, что очень постараешься!

— Да обещаю, обещаю!

Куля кивнул, и мы продолжили идти.

С трудом переставлял ноги, я потопал к ограждению. Меня бросало в стороны, тянуло вниз, к земле. Во рту скопилась липкая зловонная слюна, я то и дело сплевывал. Куля специально сбавил шаг, чтобы я мог за ним успеть. Через минуту с горем пополам мы добрели до места назначения.

Дойдя до ограждения, наткнулись на большой проход почти с мой рост.

Проем перегородил рослый мужик лет сорока пяти, одетый по-военному, с автоматом и в круглых очках. Под носом разбегались пышные усы, слегка закрученные, словно у гусара. На плечах поблескивали лычки.

Двоих подростков он заметил сразу. В глазах под стеклами очков мелькнуло напряжение. К «гусару» подошли двое других солдат. Лица молодые, светлые, беззлобные. Все трое с подозрением уставились на нас.

— Ну и дела! А вы откуда здесь нарисовались? — оживленно выпалил военный. — Вторые сутки здесь стою — и хоть бы кто прошел! А тут сразу двое, да еще и малолетки.

— Везучие малолетки, — подчеркнул Куля и поднял указательный палец. — Нам бы в зону безопасности попасть.

— Ну, это вы пришли по адресу. А документы у вас есть?

— Дядь, ну какие документы? — возмутился Куля. — Мы всю ночь от мертвяков ходячих бегали, а вы от нас какие-то бумажки требуете. Нам бы пожрать чего-нибудь и выспаться. Еще я бы от девочек не отказался.

Куля выпалил это с такой серьезной миной, что я сам едва сдержал смешок.

Секунды две стояла тишина. По губам военного скользнула легкая улыбка. Двое, что стояли за его спиной, тихонько прыснули.

А Куля молодец. Умеет зубы заговаривать. Минуты не прошло, а этот напыщенный «гусар» уже лыбится во все тридцать два. У меня бы так не получилось.

— Рановато тебе еще о бабах думать, мелкий, — хмыкнул он. — Ладно, пропущу я вас. Только придется вам раздеться.

— Это еще на фига? — удивился Куля.

— Я должен убедиться, что вас не кусали зомби.

С минуту мы стояли, точно оглушенные.

Куля украдкой на меня поглядывал, и ничего хорошего в его глазах я не увидел. Только страх — беспомощный и непреодолимый. Страх перед грядущим.

Ну конечно же! Какой дурак пропустит в безопасную зону тех, кто вернулся из логова зараженных?! Я заранее был обречен! Заранее идти сюда было бессмысленно! Единственный выход для меня — вернуться в город и покорно ждать, когда вирус возьмет свое и я превращусь в ходячего покойника.

— Чего стоите? — проворчал «гусар». — Шмотки сами снимете или помочь?

— А это… обязательно? — промямлил Куля.

— А ты как думал, мелкий? Мы с вами не в игры тут играем. В приказе четко сказано: зараженных не впускать. На то она и зона безопасности.

— А что вы делаете с зараженными? — осторожно спросил я.

— Как что? Отстреливаем, чтобы обезопасить остальных. Давайте, блин, уже быстрее! Думаете, мне в кайф на вас голых пялиться?

Мы с Кулей вновь переглянулись. Друг пожал плечами, мол, а что я сделаю? Придется раздеваться.

Куля стянул рубашку, начал стаптывать на землю джинсы. Оставшись в одних трусах, прикрыл рукой дряблый живот и с недовольством глянул на военного. «Гусар» скользнул по нему беглым взглядом и кивнул. Потом воззрился на меня.

— А ты чего, особенный? Давай живее!

По спине холодной моросью рассыпались мурашки.

Трясущиеся пальцы взялись за конец футболки, начали приподнимать, как вдруг со стороны «гусара» донеслось шипение. Отчетливое, шелестящее.

Военный выматерился сквозь зубы, правая рука скользнула к поясу. Через секунду у него в ладони появилась рация, которую он приложил к уху.

— Павленко на связи!

Шипение и треск взорвал рассерженный басистый голос:

— Срочно в южный сектор! Нужно подкрепление! Возьми с собой человек пятнадцать. Хотя нет… Давай-ка лучше двадцать!

«Гусар» аж подскочил на месте, щеки побледнели.

— Но товарищ майор, мы здесь осматриваем новичков. А по приказу…

— В задницу себе засунь этот приказ! Бросай все к черту и бегом ко мне! У нас тут больше сотни мертвяков! Если прорвутся через укрепление, нам всем хана! Ты понял, мля?!

— Так точно!!!

На последней фразе его голос дрогнул, сам он сделался белее снега.

Краем уха стало слышно, как злорадно захихикал Куля.

Военный зыркнул в нашу сторону, помялся и махнул рукой:

— Фиг с вами, проходите. А вы, — он обернулся к остальным и зацепил взглядом еще десятка полтора солдат. — За мной!

За несколько секунд толпа заметно поредела. Группа солдат послушно кинулась за главным, и через секунду их не стало видно за пушистой россыпью кустарников. Поблизости остались только пять скучающих солдат, но они даже не смотрели в нашу сторону.

Сердце радостно затрепетало. Неужели пронесло?!

Куля что-то пробурчал под нос и начал одеваться.

Через минуту мы уже стояли за воротами. Впереди пыльно-зеленой полосой стлалась широкая тропа, поросшая густой растительностью. Тропинка убегала по прямой, теряясь в клочковатых зарослях.

Не помня себя от радости, я резвым шагом кинулся вперед. И тут же пожалел об этом. Мир вокруг перевернулся, завертелся, и земля метнулась мне навстречу. Грохнуло. Тихонько хлюпнула раскисшая земля, затылок обожгла тупая боль.

— Ванек!!

Я попытался встать, но все конечности как будто атрофировались. Руки слабо шевельнулись в слизкой грязной каше и застыли без движения. В глазах стоял туман — густой и непроглядный. Слышалось лишь, как колотится в груди взбесившееся сердце.

Туман рассеялся, перед глазами появилась раскрасневшаяся морда Кули.

— Братуха, потерпи… Щас подниму.

— Не надо! Уходи!

— Офонарел? — Кулю перекосило. — Ты что такое говоришь?!

— Мы нашли этот чертов пост, теперь самое время сделать ноги! Только без меня… Я все равно уже мертвец!

— А ну заткнись! Я отнесу тебя в этот чертов медицинский центр, даже если придется спину надорвать. Ты главное, держись! И ерунды не говори.

Ко мне потянулась пухлая рука, пальцы вцепились кисть и резко дернули. На несколько секунд я оторвался от земли, потом вспотевшая рука скользнула по запястью, и раскисшая земля опять ударила мне в спину. Раздался всплеск, взметнулись комья грязи, заплескав мне все лицо.

— Твою мать!!

От крика Кули в голове протяжно тренькнуло и отозвалось в висках резкой болью.

А потом повисла тишина. Успокаивающая, легкая.

В один момент мне сделалось так хорошо, спокойно, будто я готов был проваливаться в дрему. Может, люди так и умирают? Быстро, безо всякой боли, словно в сладком сне?

— Куля… Знаешь, что намного хуже смерти?

Физиономия друга вытянулась, глаза приобрели форму бильярдных шаров.

— Что?

— Бессмысленная смерть. Вот ты живешь, к примеру, учишься, растешь, работаешь, стареешь… А потом однажды тебя настигает смерть, и ты в последнюю секунду понимаешь, что никакой пользы миру не принес. Даже потомства не оставил. Какой смысл?

Куля потупился, на лице отпечаталось непонимание. В другой раз он бы засмеялся или перевел все в шутку, но сейчас мои слова его явно озадачили.

— На философию пробило? Очень вовремя! Ты можешь шевельнуться?

Я пропустил его вопрос мимо ушей.

— Еще скажи, что я неправ. Хреново, что умру вот так… без смысла.

— Братуха, соберись! — Куля раздраженно дернул головой, отчего волосы на затылке вздыбились и растрепались. — Мы почти у цели! Даже думать забудь о смерти. Я еще планирую нажраться у тебя на свадьбе!

Я издал нервный смешок, почувствовал, как губы расползаются в улыбке.

Слева зашуршали заросли, послышались неторопливые шаги. Я скосил глаза — левее от меня остановились чьи-то ноги в кирзовых ботинках.

Белобрысая голова Кули повернулась влево.

Секундой позже я услышал молодой сочувствующий голос:

— Что это с ним?

— А ты не видишь? Помирает, блин. Как тебя зовут?

— Леша, — к Куле потянулась тощая рука в перчатке.

— Слушай, Леша, — тот махнул рукой, проигнорировав рукопожатие. — Ты не знаешь, где у вас тут медицинский центр «Форкс»? Если такой, конечно, существует.

Ответом послужило томное молчание, заглушаемое шелестом листвы.

— Это в десяти минут ходьбы отсюда. В самом центре зоны безопасности.

— А может, ты еще и с Кригером знаком? — без особой надежды поинтересовался Куля.

На этот раз невидимый собеседник быстро среагировал:

— Кто ж его не знает! На него сейчас все выжившие молятся. Приехал, мол, талантливый ученый из Москвы и говорит, что знает, как победить вирус.

Куля от радости чуть не подпрыгнул, а в глазах всплеснулось ликование. Потом он вмиг посерьезнел, внимательно взглянув на парня.

— Отвести нас к нему сможешь?

Следующие несколько минут я помнил как в тумане.

Над ухом спешно топотало, и меня трясло, как поролоновую куклу. Волосы топорщились от ветра, по щекам колючими пощечинами били проносящиеся мимо ветки. Куля, тащивший меня на себе, с трудом дышал, но все же продолжал идти без остановки. Рядом слышалось пыхтение спешащего парня, что показывал дорогу.

Вскоре зазвенели чьи-то голоса. Похоже, рядом появились люди.

А потом весь мир как будто бы застыл.

Куля, несущий меня на плече, остановился. Рубашка стала влажная и липкая от пота. Слышалось, как тяжело вздымается грудь друга и колотится взбесившееся сердце.

Тонко скрипнула открывшаяся дверь.

В глаза ударил яркий свет.

Я приоткрыл глаза. Вгляделся.

Комната. Просторная, большая, светлая. Вокруг — голые стены, в центре белого, как мрамор, потолка сияет, расплываясь, яркое пятно.

Раздался топот. Секундой позже к нему добавились густые голоса: мужские, женские. Кто-то кричал, кто-то носился, как ужаленный, но было ясно: вся это возня сейчас из-за меня.

Через минуту чьи-то руки обхватили меня за лодыжки и легонько потянули на себя. Сзади кто-то взял меня за руки — и я ощутил, как отрываюсь от плеча лучшего друга. Спину обдало прохладой.

В тот же миг в спину уперлось что-то твердое и жесткое, похожее на больничную кушетку. Руки, словно плети, спали на пол. Пальцы обожгла холодная поверхность кафеля.

— Японский бог… А его точно таким никто не видел?!

— Нет, — знакомый голос Кули. — Только один солдат.

— Да ты совсем больной, пацан?! Если военные узнают, кого ты сюда притащил, они нас обоих к стенке поставят!

Шорох. Лязг упавшего железа. Крепкий мат.

Рядом что-то быстро прошуршало. Тишину взорвал скрипучий неприятный голос:

— В операционную его!

— А если… — робкий женский голосок.

— Быстро, я сказал! Не знаю, что из этого получится, но я попробую!

Снова чьи-то руки взяли меня за ноги и за руки. Кушетка оторвалась от спины, и мир пришел в движение.

Лязгнули створки металлических дверей, и меня вышвырнуло из сознания.

Куля добрых пять минут смотрел на Кригера и понимал, что представлял его совсем другим. По крайней мере, думал, что профессору должно быть минимум лет пятьдесят.

А этот выглядел моложе сорока.

Сутулый, остролицый, с русыми приглаженными волосами, аккуратно выбритой бородкой и тяжелым, как у змея, взглядом. Единственное, что делало его похожим на врача, — белый халат, да и тот походил на неудачно подобранную деталь гардероба. Какой он, к черту, профессор?

Куля с Кригером стояли в светлой комнате, похожей на просторную гостиную. Она была заставлена стеклянными шкафами, полными пробирок и шприцов.

Кригер размахивал руками и бродил туда-сюда, словно о чем-то скрупулезно думал. На модельно-безупречном лице отпечатался страх вперемешку с яростью. И страха было явно больше.

— Даже слышать не хочу, как вы сюда попали! И куда только охрана смотрит? Зараженного приперли в медицинский центр!

— Но как? — опешил Куля. — Вы же профессор, врач. Единственный, кто может нам помочь!

Кригер замер, точно вкопанный. Лицо стало бумажно-белым.

— Врач, но не волшебник. Или ты думаешь, что я умею мертвых воскрешать?

— Но у вас же есть вакцина!

Кригер рассмеялся дребезжащим мерзким смехом.

— Идиот? Не существует никакой вакцины! И вряд ли она будет создана в ближайшие лет десять! Все это вранье!

— Но как? По радио я слышал…

— Мало ли что ты там слышал! — огрызнулся «профессор». — Мне приказали так сказать, чтобы народ немного успокоить. Мол, пускай эти бараны верят, что добрый дядя их спасет, лишь бы панику не разводили. А на самом деле ни я, ни кто другой еще не создал никакой вакцины.

На Кулю наползло оцепенение. В горле встал твердый комок, возникло ощущение, словно его ударили в кадык.

— Т-то есть как?

— Мордой об косяк, дружок. Вы зря сюда пришли.

— Но как тогда вы будете его лечить?

— Это я у тебя хотел спросить! — Кригер развел руками. — Ты сам себе устроил геморрой, сам и выкручивайся.

Куля окончательно опешил. И этот человек вселил в него надежду? Этот бессердечный циник?! Неужели он вот так позволит Ване умереть?!

— Но он тогда не выживет…

— Это было ясно с самого начала. После укуса зомбака никто не выживает, — четко, словно заклинание, процитировал Кригер. — Никогда.

— Зачем тогда вы приказали отнести его в операционную?

— Чтоб ты не видел, как мучительно и долго твой приятель склеивает ласты. Когда, говоришь, его укусили?

Куля сник и опустился на кушетку, на которой только что был Ваня. Слезы градом покатились по щекам. Какое-то время он не отвечал, потом, поймав на себе пристальный взгляд Кригера, ответил, словно вспомнил о его существовании:

— Часа четыре-пять назад.

— Чего? — глаза «профессора» округлились. — Ты ничего не перепутал?

Куля покачал головой.

— Приятель, это невозможно. Обращение длится полчаса, максимум час. Поверь, я постоянно с этим сталкиваюсь. Никогда еще не было дольше. Может, его просто не кусали?

— Сам я этого не видел, но… Бывают же, наверное, исключения?

— Японский бог! — Кригер всплеснул руками. — Какие исключения?! У него явное заражение. Если он сейчас там не откинулся, это большое чудо.

Кригер развернулся и потопал к металлическим дверям, за которые унесли Ваню. Куля подскочил с кушетки.

— Вы куда?

— Возьму анализ крови, — бросил тот, не оборачиваясь. — Меня смущает, что твоего друга укусили так давно, а он еще живой. Такого просто не бывает.

— Вы ему поможете?

— Ты просишь невозможного. Я просто проведу обследование, а там посмотрим. Никуда не уходи.

Двери распахнулись и захлопнулись со звонким лязгом.

Куля опустился на кушетку, уронив голову на грудь.

Комната оформилась перед глазами, как внезапно всплывшая картинка на экране монитора. Четкая и ослепительная.

Лампа покачивается над головой, как маятник, и будто бы гипнотизирует. Подо мной — больничная кровать. Руки лежат, словно прикованные к ней, по телу разливается приятное тепло. Веки слипаются и хочется уже захлопнуть их, но какая-то часть сознания не хочет, чтобы я снова «отключался».

В воздухе витает запах химии и больничных препаратов. Над ухом шаркают шаги, доносятся глухие голоса. Кто-то ходит рядом — человека три-четыре.

Я ловлю себя на мысли, что совсем их не боюсь. Не знаю, может, мне вкололи что-то, но на душе удивительно спокойно. Напрашивается только один вопрос: где Куля?

Последнее, что помню, — как он тащил меня в медицинский центр. И что? Он его нашел? Или военные все-таки поняли, что я укушен, и перехватили Кулю до того, как он дошел?

В кисть вонзается игла, и на секунду руку обжигает боль. Шприц наполовину заполняется бордово-черной кровью, и игла выскакивает из запястья.

Боль. И легкое покалывание в кончиках пальцев.

Надо мной склоняется чье-то лицо. Впервые его вижу.

Мужчина средних лет с маленькой бородкой и прилизанными волосами смотрит на меня непонимающе и хмурится — лоб покрывается морщинками, губы изгибаются кончиками вниз.

Мимо проплывает девичья фигура в белом халате, волосы заплетены в косу до самой поясницы. В руках звенит поднос с какими-то пробирками и медицинскими приборами.

Губы бородатого шевелятся:

— Наташ, скажи, что у меня галлюцинации. — недоумевающий скрипучий голос. — Какого лешего он до сих пор живой?

— Борис Иванович, пульс очень слабый, — механический женский голос. — На лицо все признаки заражения, но он не обращается. Не знаю, почему, но с этим парнем что-то не так.

Бородатое лицо отходит в сторону и пропадает из поля зрения.

Что со мной не так? И где я? Кто все эти люди?

Прежде чем догадка прыгает в сознание, мир начинает угасать. Чернота сгущается и пожирает свет, что льется из горящей лампы.

Тьма.

Густая, беспросветная.

Я в ней тону, как муха в клейких массах. Барахтаюсь, беспомощно размахивая руками, а потом меня засасывает еще глубже.

Вот так, согнувшись на кушетке, Куля просидел сорок минут. Очнулся лишь, когда услышал оглушительный хлопок двери. Мальчишка вскинул голову, поморщился и огляделся.

Кригер вышел мрачный и сосредоточенный. Лицо его заметно почернело и за это время будто бы состарилось на десять лет. Глаза заплыли, щеки похудели, лоб покрылся сеточкой морщин.

— Тебя как зовут? — оборонил «профессор» сухо.

— Куля.

— Что за имя идиотское такое? — Кригер недовольно дернул подбородком. — Родители так пошутили?

— Сирота я, — сказал тот, ни капли не обидевшись. — А вообще меня Никитой звать. Кулемин Никита. Куля — это прозвище. С детства приелось.

— А его? — он кинул взгляд в сторону двери, за которой находился Ваня. — Твоего друга?

— Ваня… Иван Лихницкий.

— Уже лучше, — кивнул Кригер. — А лет ему было сколько?

— Семнадцать, как и мне. А почему вы спрашиваете?

Куля попытался перехватить напряженный взгляд «профессора», но тот ловко отвел его в сторону. Потом прошелся в середину комнаты и сел за стол.

— Умер твой Ваня. Пять минут назад.

Куле словно кипятком в лицо плеснули. Он подпрыгнул на кушетке, выпрямился и едва не рухнул. Сердце от натужного удара чуть не прорвало грудную клетку и заколотилось, точно заведенное.

— Да успокойся ты! Присядь.

— Не верю я! Вы лжете!!

— А с чего бы это вдруг? — брови «профессора» взметнулись вверх. — Сядь, говорю! Не все так просто.

Куля глубоко вздохнул, но так и не заставил себя сесть.

Кригер впервые посмотрел ему в глаза — и в них отчетливо просматривалось сожаление. Похоже, не такой уж он и циник. Есть в нем что-то человеческое.

Куля стиснул зубы и смахнул нахлынувшие слезы.

— Есть и хорошая новость, Никита.

— Какая? — Куля встрепенулся, но в груди колоть не перестало. — Какая может быть хорошая новость, если Ваня мертв?!

— В его крови я обнаружил удивительный фермент, который помогал ему бороться с вирусом. Не знаю, как, но это вещество за несколько часов уничтожило заразу и не дало ей рассосаться в организме.

Куля косо глянул на «профессора». Все это звучало не столько абсурдно, сколько малоутешительно.

— А отчего тогда он умер?

— Банально, но у твоего приятеля остановилось сердце, — Кригер опустил глаза. — Видно, организм переносил тяжелую нагрузку и в конце концов не выдержал. Даже дефибриллятор не помог.

Куля почувствовал, что цепенеет. По щеке скользнула жаркая слеза и капнула на воротник рубашки.

Постояв в молчании минуту, он опустился на кушетку и поджал колени.

— А что это за фермент такой, вы разузнали?

Кригер покачал головой.

— Если бы. Твой друг был уникальным случаем. В моей врачебной практике это впервые.

Куля только отмахнулся:

— Уникален, бла-бла-бла… а толку-то? Какая, на фиг, разница, если Вани больше нет? Какой толк от этого фермента?!

Куля не заметил, как сорвался. Внутри все закипало от обиды, боли и отчаяния. Зачем они сюда так долго шли, терпели чокнутого батюшку и отбивались от ублюдков-мародеров? Чтобы все старания пошли коту под хвост?!

— Перед смертью я взял у Вани двадцать миллилитров крови, — сказал Кригер. — Значит, образец фермента у меня. Из него получится изготовить вакцину, которая могла бы излечивать зараженных.

На миг Куля подумал, что ослышался. Он посмотрел на Кригера сквозь пелену, застлавшую глаза, поморщился и вскинул голову.

— Вы шутите?

— Нисколько, — тот посерьезнел. — Если фермент «ужился» в организме Вани да еще и уничтожил вирус, он подействует и на других укушенных, если вводить его искусственно.

— И зомбаки смогут обратно превращаться в людей?

— Не факт, но тех, которых только укусили, можно будет вылечить, — уверенно сказал «профессор». — Если правильно подобрать компоненты, через месяц-другой я смогу разработать формулу идеальной вакцины.

Куля с недоверием воззрился на «профессора».

— С чего вы взяли, что она будет работать?

— Будет еще как, поверь моему опыту! — на губах Кригера расцвела самодовольная улыбка. — Хочу назвать эту вакцину препарат Лихницкого. В честь твоего приятеля. Ты же не против?

Куля покачал головой. Он до сих пор не мог поверить в то, что все, что говорит профессор, правда. Получается, они не зря проделали такой тяжелый путь? Не зря Ваня так долго мучился, не зря Куля привел его к «профессору», не зря оттягивал его мучительную неминуемую смерть!

— Не напрасно, — еле слышно шепнул Куля.

— Что? — Кригер вскинул брови и взглянул на мальчика.

— Он умер не напрасно. Перед смертью Ваня что-то говорил о смысле жизни. Что не хочет умереть бессмысленно… А теперь, выходит, смысл есть. Еще какой!

— Вот именно! — Кригер всплеснул руками и сложил локти на стол. — Представляешь, сколько зараженных можно будет вылечить? Эта вакцина станет мировым открытием!

Куля тяжело вздохнул. Казалось, нужно было радоваться, но мысль о создании вакцины не укладывалась в голове. До сих пор это казалось чем-то нереальным, неосуществимым. А теперь профессор в шаге от успеха, остается только поработать над ферментом и с умом его использовать.

— Препарат Лихницкого, — Куля попробовал слово на вкус. — А что? Звучит.

— А я тебе о чем? — кивнул Кригер. — Вот увидишь, эта вакцина спасет миллионы жизней. Осталось только запустить ее в производство, чем сейчас я, кстати, и займусь.

Кригер встал из-за стола и, не прощаясь, вышел в операционную.

Апрель-Май 2013 г.

Антон Текшин

У НЕМЕЗИДЫ СЕГОДНЯ ВЫХОДНОЙ

За день крыша ангара нагрелась, словно противень в духовке. Мы лежали на ней уже второй час и вот-вот собирались покрыться золотистой корочкой. — Ты изувер, — тихо прошептал Калина, качая головой. — Лучше уселись бы на погрузочном кране, в тенёчке…

— И в случае чего прыгали оттуда вниз головой, — возразил я. — Там подъёмная лестница простреливается со всех сторон, а внизу, вдобавок, ещё и бетонный пустырь.

— Да-да, пути отхода — наше всё, — проворчал парень. — Но ещё полчаса и разгрузка приплавится намертво, будешь отдирать меня вместе с куском крыши.

— Не беспокойся, столько не просидим. Труби нашим, чтоб немедленно закруглялись.

— Ты что-то почувствовал? — встрепенулся Калина, вытаскивая рацию.

Я неопределённо покачал головой и снова начал просматривать внутренний двор через оптику. Грузовые контейнеры, ящики, бочки… В этом лабиринте легко заблудиться и стать чьим-нибудь обедом, но ради хранящихся здесь, по сегодняшним меркам, богатств можно было и рискнуть.

Наблюдение принесло плоды — между двумя дальними контейнерами мелькнула неясная тень.

— Движение на десять часов, — тут же среагировал Калина.

— Вижу.

В воздухе медленно разливалось звенящее напряжение, ещё не опасность, но первый звоночек, бьющийся в подсознании. До общего перезвона лучше не доводить.

Тем временем из-за груды гниющих поддонов показались две фигуры, осторожно водящие стволами автоматов по сторонам. Оружие, как и полагается, с глушителем, дорогая экипировка, за плечами внушительные рюкзаки.

— Коллеги? — предположил Калина.

— Вызови-ка их по общему каналу, — прошептал я. — Тут наверняка целая группа, просто мы не видим.

Напряжение повысило тональность. Не выйди на нас живые люди, мы уже сматывали отсюда удочки, но я должен был хотя бы попытаться их предупредить. В поле зрения попала ещё одна вооружённая пара метрах в тридцати от первой.

— Есть, — Калина протянул мне рацию.

— Приём, — прохрипели на другом конце. — Кто говорит?

— Тихий, — представился я. — Фуражиры из Солнечного.

— А, соседи, — даже несмотря на помехи я различил в голосе нотки облегчения. — Мы из Северной. Группа Ганина.

— Слушай, Ганин, — без предисловий начал я. — На точку мы претензий не имеем, тут на всех хватит. Только сейчас здесь находиться опасно. Мы отходим и вам советуем.

— Совет принял, Тихий, — вполне серьёзно отозвался голос. — Удачи вам.

— Спасибо, конец связи.

Я отключил рацию и стал собираться, пристроив арбалет за спину.

— Не уйдут, — уверенно заключил Калина.

— Это их выбор.

Мы тихонько поползли назад. Напряжение накатывало всё сильнее, заставляя покрываться гусиной кожей. Я даже смог определить примерное направление источника — где-то в соседних ангарах, совсем рядом с группой Ганина. Такая точность была для меня в диковинку, обычно фонило намного слабее.

— Быстрей!

Позади нас, из внутреннего двора, раздались частые хлопки — фуражиры из Серверной действительно предпочли бой отступлению. Скрываться больше не было смысла, счёт теперь пошёл на секунды. Я поднялся на ноги и рванул вперёд. За мной, гулко топая по металлическому настилу, поспешил Калина.

Края крыши мы достигли одновременно с первым взрывом. Из дворика донёсся короткий вопль, который утонул в раскатах очередей. Судя по звукам, били из пулемёта. Я мысленно пожелал Ганину удачи и прыгнул вниз.

Падать, к счастью, было невысоко. Вплотную к ангару примыкала шеренга высоких гаражей, где хранили погрузочную технику и тяжёлый транспорт. На крышу одного из них мы и приземлились — Калина с мягким перекатом бывалого паркурщика, а я с грацией сброшенного мешка. Как говорится, рожденный предчувствовать летать не может.

За гаражами послышался глухой рокот — наши готовились драпать на всех парах. Калина вырвался вперёд, перепрыгивая с крыши на крышу как заправский сайгак, и едва не столкнулся с упырём, вскарабкавшимся по водосточной трубе.

От неминуемой гибели парня спасла потрясающая ловкость — не сбавляя темпа, он поднырнул под левую лапу твари и оказался у неё за спиной. Свистнула шашка и обезглавленное тело медленно завалилось навзничь.

Из-за козырька показался ещё один, судорожно цепляющийся когтями за шифер. Я вскинул арбалет и послал тяжелый болт в переносицу шустрого мертвяка. Упырь утробно всхлипнул и грузно шлёпнулся на асфальт.

— Ходу!

На крыши позади нас вскарабкалось еще несколько тварей, но мы уже достигли пожарной лестницы. Внизу знакомо защёлкала СВУ — Злата сбивала самых ретивых, бросившихся следом за нами.

Спустились за несколько секунд, причём Калина и тут не удержался, съехав «по-пожарному» не касаясь ступеней. Я нырнул в кабину головного ЗИЛа с широким отвалом, и машина тут же тронулась с места. Арбалет в сторону, а в руки «сто третий» Калашников — против зомби он самое то.

— Что за стрельба на той стороне? — невозмутимо спросил Ануш, выворачивая широкий руль.

— Группа из Северной, — пояснил я. — Похоже, накрылись ребята.

— Упокой Господь и всё такое, — тихо вздохнул водитель, украдкой покосившись на меня.

— На дорогу смотри.

Вторым номером за нами двинулась «шишига» с нашитыми бортами, в ней как раз устроился бесстрашный паркурщик с дедовской шашкой. Замыкал колонну бронированный УАЗ с пулемётом на вертлюге — там ехала группа прикрытия.

Дорога впереди стремительно заполнялась мертвяками различной степени сохранности — от неуклюжих зомби, едва волочащих ноги, до юрких упырей, которые практически потеряли человеческий облик, превратившись в кровожадных мутантов.

— Что-то быстро они подтянулись, — заметил Ануш.

Он был прав, обычно проходили десятки минут, прежде чем привлечённые звуками твари собирались в таких количествах. Но и такой густой волны ужаса, словно подгоняющей толпу мертвецов, я прежде не ощущал.

— Это Злата, приём, — зашипела рация под сводом кабины. — Сзади нас нагоняют, ходу прибавьте.

— Впереди целая толпа, держитесь рядом, — предупредил я ребят. — Смотрите, чтобы вас не отсекли.

— Не беспокойся, Тихий, мы не потеряемся, — хмыкнула она.

Я вздохнул. Дисциплина в моём отряде была строгая, но от излишнего своблудия некоторых бойцов так и не удалось избавить. С другой стороны все они — бывшие гражданские, ещё совсем недавно жившие нормальной человеческой жизнью. Вот, например Злата — спортсменка и надежда молодёжной сборной по биатлону, теперь спит исключительно в обнимку с СВУ, иначе её всю ночь мучают кошмары.

Толпа зомби становилась ближе с каждой секундой.

— Ох, и запарюсь же я машину отмывать, — посетовал водитель и воткнул повышенную передачу.

* * *

До Солнечного добрались уже под вечер, вымотанные и уставшие. Город был просто запружен мертвецами, и если бы не Ануш, досконально знавший все переулки и подворотни, нас много раз могли попросту смять. Бывшему таксисту пришлось вести колонну заковыристым маршрутом, избегая широких дорог и открытых пространств. Получилась занятная такая экскурсия.

Родной город медленно приходил в упадок. Когда жил в нём, как-то не задумывался, сколько сил стоило поддерживать такую махину в чистоте и порядке. Прошло всего лишь полгода, а он уже превратился в бледную тень прошлого — с выбитыми стеклами и захламлёнными улицами, которые начали потихоньку зарастать травой.

Блокпост на въезде в Солнечный проехали с большим трудом. Сначала машины, к облегчению Ануша, долго поливали из шлангов, смывая останки неупокоенных, а потом построили всех на досмотр. Солдат на посту заметно прибавилось, из чего можно было смело делать вывод, что к нам опять прилетело горячо любимое начальство.

— Петрович, не перегибай, — предупредил я старшего смены, когда тот предложил всем раздеться для осмотра. — Понимаю, у тебя порыв служебного энтузиазма, но среди нас заражённых нет.

— У меня приказ.

— А мне положить на него, в стриптизёры мы не нанимались. Я сам проверяю людей, и не хочу, чтобы они тут унижались перед твоим взводом.

Петрович был старый вояка, но заслуженной пенсией насладится так и не успел. Раз такого опытного человека поставили на блокпост, значит, руководство предполагало большие неприятности.

— Ладно, проезжай, — вздохнул он. — А то ещё развернёшься, Господь твоя воля, и объясняй потом Бате, что случилось.

Я поморщился, но промолчал. Упоминание «господа» выводило меня из себя, но с этим приходилось мириться — людям необходимо во что-то верить, иначе у них попросту опускаются руки.

А на счёт того, что я могу повернуть в любой момент, Петрович был абсолютно прав. В округе ещё немало мест, где скапливались выжившие, и везде опытные мародёры пользовались неизменным спросом. Взять хотя бы войсковую часть на Северном шоссе, там как раз сейчас группа пропала…

Массивные ворота распахнулись, и нас пустили внутрь. До того, как всё случилось, Солнечный был элитным посёлком, где жили исключительно солидные люди, предпочитавшие покой и тишину — вот поэтому дворцы и опоясывала внушительная стена, прерывавшаяся только укреплённым КПП.

Тут мы отбивались от первой и самой тяжёлой волны зомби, когда на троих была всего одна единица оружия, и приходилось сражаться чуть ли не врукопашную. Спустя полгода посёлок обзавёлся внушительным рвом и двумя смотровыми вышками, где как раз заканчивали устанавливать тяжёлые пулемёты. Можно сказать, что жизнь стала налаживаться, но нас было много, слишком много — три сотни боеспособных бойцов плюс около шестисот гражданских. И до эвакуации на новое место жительства всех нужно кормить.

Возле главного склада, под который выделили один из коттеджей, нас нетерпеливо поджидал Рафик с командой грузчиков.

— Сколько привезли? — тут же поинтересовался он, едва мы покинули машины.

— Не беспокойся, Рафаил, — я похлопал его по плечу. — Мы как всегда под завязку.

— Отлично! Слушай, Тихий, там тебя Батя звал, как приедешь…

— Что ж, пойду, раз зовёт. Калина, проследи за погрузкой! Остальным отдыхать.

Рафик всплеснул руками:

— Да что же ты, не доверяешь что ли…

— Нет, — честно ответил я и пошёл по аллее вглубь посёлка.

К слову, Рафаил — единственный из обитателей Солнечного, который смог пережить эти страшные полгода. Большинство из его соседей-приятелей скоропостижно заразились ещё в первую неделю, но сам он был заядлым охотником и сумел отстоять своё право на жизнь.

На вертолётной площадке обнаружились стразу две винтокрылые машины, охранявшиеся несколькими бойцами. Наши неодобрительно качали головой, видя такие предосторожности, но обходили площадку стороной.

Я тоже не стал искушать охранников и повернул в сторону насосной станции, установленной прямо над артезианской скважиной. Заодно напьюсь и приведу себя в порядок перед встречей с начальством.

Возле скважины у нас образовался стихийный рынок, где предприимчивые гражданские начали торговать зеленью и овощами, выращенными на декоративных лужайках. Со временем ассортимент здесь значительно вырос, в основном, благодаря усилиям мародёрских групп, а вот товарообмен остался исключительно натуральным. Калина как-то предложил ввести местные деньги, в виде крышечек из-под кока-колы, но его всем посёлком подняли на смех.

Возле палаток как всегда крутилась мелкая детвора. Я вытряс из разгрузки горсть мятных леденцов, которые немного подтаяли на раскалённой крыше, и сразу же оказался окружённым гомонящей толпой. Малолетние вымогатели вытрясли всё, что я смог прихватить им на этот раз, и только потом соизволили пропустить к скважине.

— Вы им нравитесь, — заметил женский голос за моей спиной. — Хоть от вас за версту несёт смертью.

— Им нравятся леденцы и прочие сласти, которые я регулярно привожу с собой, — возразил я и открыл кран.

Вода была холодной и вкусной. Я залпом выпил целую кружку, но со второй торопиться не стал, позволяя организму неспешно насытиться влагой.

— Нам надо поговорить.

Вот же упрямая!

— Мне нечего вам сказать. Люди, которые разговаоивают на разных языках, никогда не достигнут взаимопонимания.

Я повернулся, и отметил, что обычно спокойная Мария встревожена, хоть и старается держать себя в руках. Такие сильные эмоции улавливаются лучше всего, странно, что я не почувствовал этого раньше. Впрочем, толпа счастливых ребятишек своей звонкой радостью может заглушить кого угодно.

— Вы тоже это ощутили? — с надеждой спросила девушка. — Сегодня, около полудня…

— Да, — подтвердил я. — В этот раз особенно жутко. Сейчас весь город, как кипящий котёл.

— Это Он подаёт нам знак, — зачастила Мария, вцепившись в мою руку. — Не отворачивайтесь от Него!

Я насколько мог мягко освободился и покачал головой:

— Свой крест я выбросил в унитаз и спустил воду. Что бы ни творилось сейчас в городе, не стоит искать в этом какой-то сакральный смысл.

Мария понуро попустила повязанную платком голову.

— Вы не понимаете…

Я развернулся и пошёл прочь. Хорошая она девушка, а в том, что в православие ударилась после всего этого ужаса, ничего странного нет. Потерять маленького ребёнка с мужем всегда легче, если это всего лишь испытание, ниспосланное Им… Тьфу!

Другое дело, что её способности куда выше моих, но для мародёрского дела она, увы, не годилась — не могла руку на зомби поднять.

Предчувствие. Сколько людей оно спасало? Большинство слепо шагают навстречу смерти в полной уверенности, что ничего не случится, и намного меньше тех, кто иногда способен ощутить опасность, подстерегающую за углом. А таких, как мы с Марией, вообще считанные единицы.

У меня этот дар от прадеда. В далёкую Великую Отечественную он угодил в штрафбат и смог выжить только благодаря небыкновенному чутью на опасность. Отец рассказывал, как однажды прадед развернул продовольственную колонну, поехав в обход просто потому, что почувствовал — вперёд нельзя. Как оказалось потом — на ту дорогу высадились немецкие десантники, которые успели покрошить немало грузовиков, прежде чем скрыться в лесу.

С этими мыслями я подошёл к нашему импровизированному штабу, который располагался в бывшем здании службы безопасности посёлка. На входе, помимо наших бойцов, стояли еще четверо, с штурмовыми винтовками наперевес. Меня вежливо попросили оставить оружие и амуницию снаружи и только потом пропустили внутрь.

В узком коридорчике отчаянно пахло выпечкой и свежезаваренным чаем. Я кивнул одноногому сержанту Володько, который разбирал бумаги в приёмной, и постучал в дверь бывшего начальника охраны. Старую табличку давно уже сняли, заменив трафаретной надписью «Кирилов А. С.», а ниже кто-то приписал, вроде как для пояснения, крупными буквами — БАТЯ.

— Войдите!

За дверью запах усилился, но в воздухе я почувствовал сильную нотку раздражения, похоже, до меня тут шёл оживлённый спор. Андрей — теперешний хозяин кабинета, нервно барабанил пальцами по деревянной столешнице, а дорогие гости с интересом уставились на меня.

Их оказалось двое. Немолодой, но ещё крепкий полковник и сухощавый мужчина с короткой бородкой и длинными каштановыми волосами. Ну, прям мессия в полевой форме без знаков различия.

— Здравствуйте, — я сел на свободный стул и уточнил. — Вызывали?

Андрей хмуро кивнул, не сводя тяжелого взгляда с полковника. Тот, нисколько не смущаясь, продолжал меня рассматривать, будто автомобиль в салоне выбирал.

— Меня зовут Николай, — между тем представился длинноволосый. — А вы…

— Тихий.

— А нормальное имя у тебя есть? — поинтересовался полковник.

— Уже нет.

Военный раздражённо фыркнул, но промолчал.

— Послушай, — подал, наконец, голос Андрей. — У нас серьёзные проблемы, но если ты откажешься, то…

— Да ладно тебе, — махнул рукой я. — Нужен проводник в город?

— А ты соображаешь, — отметил полковник. — Это очень хорошо.

— Надеюсь не прямо сейчас, ведь город напоминает растревоженный улей, — напомнил я.

— Сожалею, но выдвигаться нужно как можно скорее, — грустно улыбнулся Николай.

Ну как всегда, у таких людей всё должно быть уже «вчера».

— А почему нельзя подождать, когда всё утихнет?

— Потому что дальше будет только хуже.

* * *

— Как вы знаете, первые инфицированные появились в нескольких небольших городах по всему миру, — Николай переключился на новый слайд. — Денвер, Уишань, Новокубанск, Манила, Тьерра-Колорадо…

— Если бы зараза пошла с одного места, её смогли бы остановить, — добавил полковник. — Но потом волна заболеваний прокатилась и по мегаполисам.

— Это известно всем, — кивнул я. — Наверное, не осталось такого идиота, который уверен, что эпидемия началась случайно.

Старую карту посёлка на стене сменило развернутое полотно проектора. Перед глазами мелькали разные города, но происходило в них всегда одно и то же — мёртвые инфицировали живых, пополняя свои ряды. Реки крови, ужас и безысходность в глазах людей…

Гости оставались невозмутимыми, а вот нам с Андреем поплохело от навалившихся воспоминаний. Мы в это время ни в каких бункерах не отсиживались, а были на улицах, пытаясь хоть кому-то помочь. С тех пор наш лидер, тогда ещё служивший в МЧС, стал полностью седым. До сих пор, зарывая глаза, я вижу его, несущегося с двумя перепуганными детьми на руках впереди толпы перемазанных кровью зомби. Водитель автобуса всё-таки дождался опаздывающих, косясь на пистолет в моих дрожащих руках, а новообращенные мертвяки рассержено зашипели, когда добыча ускользнула прямо из-под их носа.

— Вы слушаете?

Я тряхнул головой, отгоняя призраков прошлого.

— Всё в порядке, можете продолжать.

— В настоящий момент система слежения NORAD функционирует лишь частично, но даже ограниченных ресурсов хватило, чтобы собрать некоторые интересные данные.

На полотне высветился снимок со спутника. Ряды улиц, кварталы, тёмная лента реки…

— Это Денвер за час до регистрации первого инфицированного.

— И что не так?

— Вот это голубое пятнышко, в левом нижнем углу.

В искомом месте действительно обнаружилась размытая клякса небесно-голубого цвета.

— Это двухместный вертолёт, — пояснил Николай. — А самое интересное, что по показаниям радара на момент съёмки никаких летательных аппаратов в этом секторе не было.

— То есть объект был виден только визуально?

— Да, и через некоторое время он просто исчез.

Замелькали другие снимки, разного качества, но везде присутствовал голубой силуэт, а на последнем его сфотографировали и с земли на фоне какого-то небоскрёба.

— Аномалию заметили не сразу, а потом стало уже не до этого. Сейчас, когда крупные объединения выживших людей более или менее наладили связь между собой, стал возможен обмен информацией, и оказалось, что вертолёты фиксировали не только в Америке.

— И опять только визуально?

— Да, однажды один из них чуть не столкнулся с заходящим на посадку самолётом в аэропорту Сиднея, но ни диспетчер, ни пилот не засекли его на приборах, пока не увидели своими глазами.

— А через некоторое время в городе массово появились инфицированные, — предположил Андрей.

— Верно, — кивнул Николай. — Связь между этими событиями подтверждена многократно.

— И теперь за вертолётиками идёт охота? — спросил я.

— Да, но пока что безрезультатно. Несколько месяцев не поступало никаких сообщений о них, но недавно в Гоновере военные объявили, что засекли похожий аппарат в центре города.

— В таких местах обычно максимальное скопление мертвяков. Что там могло кому-то понадобиться?

— Пока неизвестно. Бундесверовцы послали три группы спецназа на разведку, но ни одна из них не вернулась. А сутки спустя…

— Со стороны города хлынули зомби, словно дерьмо из забитой канализации, — скривился полковник. — Больше никто на связь оттуда не выходил.

— Некоторые группы выживших замолкали и раньше, — продолжил Николай. — Теперь мы знаем, в чем причина. До этого людям было проще выживать, отдалившись от городов. Вирус, поражающий человеческий организм, оставляет некоторые участки мозга нетронутыми, поэтому инфицированные безотчётно стараются держаться населённых пунктов, где они когда-то жили. К сожалению, это всё, что ученым удалось выяснить — до сих пор механизм распространения болезни можно наблюдать лишь косвенно. Некоторые вообще заявляют, что это не вирус…

— Да хоть кара Господня, — пожал плечами полковник. — Но первопричина всех бед в этой голубой винтокрылой херне.

— Которая объявилась и в нашем городе, — закончил я.

Николай кивнул и вывел последний спутниковый снимок. Вертолёт беспечно летел над мёртвыми улицами, по которым я бегал ещё ребёнком.

— Когда выдвигаемся?

— На рассвете, — ответил полковник. — Эвакуация Северной уже началась, вы на очереди. Дома, конечно, достроить не успели, но хоть периметр серьёзно укрепили, да и далеко полигон располагался от города…

— Людей у нас мало, так что будем рады, если с вами пойдёт ещё кто-нибудь, — вставил Николай.

— Я возьму двоих. Сколько пойдёт с вашей стороны?

— Тоже трое, — он улыбнулся. — Включая меня.

— Вы хоть стрелять-то умеете?

— Немного, но это, как раз, и не принципиально, потому что огнестрельное оружие мы с собой не возьмём.

* * *

— И ты ему веришь?

— По крайней мере, он считает, что говорит правду, — я пожал плечами. — Эксперты такого уровня, работавшие на серьёзную государственную контору, ошибаются крайне редко.

Калина недоверчиво фыркнул.

— Если есть вариант надрать задницу козлам, которые это всё заварили… — Злата сжала кулаки. — О, я в деле, без вопросов.

Мы сидели в крохотном домике для прислуги, который облюбовала наша группа. Остальные отдыхали, уставшие после тяжёлого рейда, их я будить не стал, сразу решив, кто именно со мной пойдёт.

— Эти неуловимые вертолёты… — Калина сделал неопределённый жест. — Как такое вообще возможно?

— Вот и узнаем, когда его возьмём.

— А почему именно мы двое? — спросила Злата.

Ответ напрашивался сам собой, но произнести это вслух было тяжело.

— Вы слишком много потеряли… И пойдёте до конца.

— Логично, — кивнул Калина. — Короче, я подписываюсь. Шашку-то можно будет с собой взять?

— Шашку — да, огнестрел — нет.

— Пойду тогда, Риту почищу, а то ж никто из этих олухов не догадается, — Злата вздохнула и вышла из комнаты.

Ритой звали её винтовку. Я никогда не уточнял, чьё это имя — среди выживших считается плохим тоном спрашивать о погибших. Стреляла девушка прекрасно, а на то, что её частенько видели разговаривающей со снайперкой, все дружно закрывали глаза.

Мы с Калиной понимающе переглянулись и пошли к вертолёту. Для заброса группы выделили тот, что поменьше, с полным боекомплектом на подвеске.

— Он отстреляется в противоположной части города, привлекая туда внимание инфицированных, — пояснил Николай. — Идти придётся пешком, так что это хоть немного облегчит нам дорогу.

— А просто подлететь и расфигачить не вариант? ¬ — поинтересовался Калина, с интересом рассматривая боевую машину.

— Приборы выйдут из строя, и он упадёт, — уверенно заявил эксперт. — То же самое происходит с любыми другими аппаратами. Однажды попытались бить ракетами, но они взрывались на подлёте. Современное оружие, увы, оказалось бессильно…

— Вот поэтому мы и идём, как будто музей ограбили?

Замечание было недалеко от истины. Молчаливые спецы Николая, коротко представившиеся Сергеем и Вадимом, вооружились настоящими мечами и булавами. Калина с дедовской шашкой был как нельзя кстати, я же выбрал себе небольшой клинок вдобавок к привычному арбалету. Доспехи, правда, были современные — удобные комбезы повышенной защиты. Нам достались такие же, и последние минуты перед стартом мы подгоняли их под себя.

Чуть позже подошла Злата и переоделась у всех на виду, ничуть не стесняясь. Все на площадке, включая эксперта, разом уставились на её красивую, тренированную фигуру, и только спецы продолжали проверять экипировку.

До этого я на вертолётах ещё не летал, но резкий взлёт не вызвал никаких неприятных ощущений, только уши на пару мгновений заложило. Злата заняла место возле меня и молча протянула свернутый белый платочек. Уже по одному его виду можно было догадаться, чей он, но ещё раньше я почувствовал тепло, исходящее от свёртка. Мария.

Я отрицательно покачал головой. Злата нахмурилась и положила платочек обратно в разгрузку. Тем временем Николай активировал гарнитуру, которую нам выдали перед стартом, и весело поинтересовался:

— Ну, как полёт?

— Нормально, — ответил Калина, по лицу которого было видно, что его начало укачивать. — Но мне было бы спокойнее лететь в обнимку с пулемётом.

— Увы, — развёл руками эксперт. — Я своими глазами видел, что случилось с группой в Ярославле — они погибли в забаррикадированном здании и над телами не успели поработать инфицированные. У всех одновременно рванул боекомплект, а трансивер, который установили в соседней комнате, выглядел как оплывшая свеча.

— Очень вдохновляет, — заметила Злата. — И вы решили, что с холодным оружием у нас больше шансов?

— По крайней мере, взрываться будет нечему.

Солнце медленно всходило над мёртвым городом. С такой высоты казалось, что всё в порядке, стоит приземлиться — и ты будешь окружен людьми, спешащими на работу или возвращающимися с ночной смены домой.

Каждое утро я шёл по этим улицам пешком, позволяя обгонять себя стайкам гомонящих школьников, вдыхал свежий воздух и наслаждался любимой музыкой в наушниках. Только сейчас понял, как мне этого всего не хватает…

— Садимся, — предупредил пилот, и вертолёт резко пошёл вниз.

Засосало под ложечкой, будто на аттракционе, но уже через несколько секунд мы приземлились на плоской крыше торгового комплекса. Дверь плавно скользнула вбок, и пришлось покидать безопасное нутро боевой машины. Гарнитура и вся прочая электроника осталась на борту.

— Как на дракона идём, — выразил общее мнение Калина. — А нас потом вообще найдут?

— Пилот опытный, — пожал плечами Николай. — Подберут всех, не волнуйтесь.

Вот тут я и уловил нотку, которой боялся больше всего. Что ж, настало время поговорить по душам…

— Раз уж мы пошли все вместе на такой риск, давайте без официоза, — предложил я. — И вдобавок, нужно прояснить несколько моментов.

— Каких это? — удивился эксперт.

— Из какого ты объединения выживших, Коля?

— Тебя сейчас меньше всего должно волновать такие нюансы.

— Меня волнует то, почему такого специалиста послали на убой, как простого разведчика?

— Я сам вызвался.

— На убой?! — переспросила Злата.

— Вертолёт не вернется. Коля, ты не знал, что я хорошо чувствую человеческие эмоции?

— Ещё и эмпатия, любопытно, — эксперт задумчиво огладил бородку. — Мне сказали, что у тебя нюх на опасность, но такой уровень…

— Уровень чего?

Спецы заметно напряглись, но Николай успокаивающе протянул руки ладонями вперёд.

— Давайте не ссориться, ребята. Про вертолёт ты немного неправильно понял — я просто не верю, что он сможет вернуться. Кто бы ни находился сейчас в центре города, шума он не любит. Вряд ли пилот успеет израсходовать хотя бы половину боезапаса.

— Всё лучше и лучше, — проворчала Злата. — Значит, выбираться будем на своих двоих?

— Именно.

— Хорошо, здесь всё понятно, — кивнул я. — А что за самоотверженность? Надоело заниматься умственным трудом?

— Иначе командование не санкционировало бы последнюю попытку. Я своим поступком показал, что на сто процентов уверен в правильности моих выводов. Они не ожидали такого и дали добро, хоть и нехотя.

— Последняя попытка?

— Умеешь ты вычленять нужное, — усмехнулся Николай. — Больше группы для захвата объекта посылать никто не будет. Если бы мы сейчас тут не стояли, в город уже прилетела баллистическая ракета.

— Их же сбивают на подлёте? — напомнил Калина.

— Эта будет с ядерным зарядом. Ей и не обязательно попасть в цель.

— И сколько у нас времени?

— Восемь часов. Если до этого мы не разведём на какой-нибудь крыше сигнальный костёр, здесь будет очень большая воронка, поверьте мне.

* * *

Последний и самый громкий взрыв заставил жалобно задребезжать чудом уцелевшую витрину соседнего магазина. — Накрылась птичка, — констатировала Злата.

Мы шли переулками, прячась в тени домов. Чем ближе к центру, тем явственней я ощущал звенящую тревогу, но мертвяков попадалось на удивление мало, а редкие стычки с одиночками не представляли серьёзной угрозы. По словам Николая, зомби на данный момент концентрировались в пригороде, чтобы хлынуть оттуда неудержимой волной.

— Как мы вообще отыщем вертолёт или пилота за такое короткое время? — спросила Злата. — Это будет посложнее, чем иголку в стоге сена нашарить.

— Он сам нас найдет, — уверенно заявил эксперт. — Среди той бойни в Ярославле были обнаружены чужие отпечатки мужской обуви. Кто-то был там, когда всё это случилось, проверил, нет ли выживших, и ушёл.

— Тогда чего мы прёмся навстречу, не легче ли занять оборону?

— А кто даст гарантию, что он в этом случае нападёт? — ответил я за Николая. — Сделает свои дела и улетит восвояси.

— То есть мы ещё и наживка, — вздохнул Калина. — Чувствую, что хороших новостей лучше сегодня не ждать.

Очередной переулок привёл нас к широкому проспекту. Дальше шли высотки, постепенно вытеснявшие промышленные сооружения, которые когда-то кормили наш город.

— Пойдём внутренними дворами мимо церкви и выйдем к бывшему зданию администрации, — прикинул я. — За ней плотная застройка, среди которой стоит самая высокая свечка в округе. С неё можно оглядеться и решить, куда двигаться дальше.

— Неплохо, — оценил Николай. — Тебя нам просто Бог послал.

Хоть я и почувствовал, что последняя фраза произнесена специально, скрыть свои эмоции до конца все же не смог.

— У тебя какие-то проблемы с верой?

— Как и у всех.

Развивать тему эксперт не стал. Дворы, между тем, привели к почерневшему остову церкви. Купол обвалился внутрь, а обгоревшие стропила придела торчали, будто рёбра обглоданного скелета.

Родители часто водили сюда всю семью и неудивительно, что именно здесь они тогда искали защиту…

— Мне тоже одно время казалось, что Бог отвернулся от нас, — вздохнул Николай. — Твоя работа?

Я кивнул.

— А зачем?

— Там были все, кого я любил.

Если бы они остались дома… Забаррикадировались и ждали помощи, как сделали их соседи. До сих пор эти милые люди боятся попасться мне на глаза в посёлке, как будто в случившемся есть их вина.

К церкви я прорвался лишь день спустя, когда было уже слишком поздно. Бог не защитил своих почитателей, и мёртвые осквернили его святилище. Мне осталось только сжечь здание, вместе со всеми, кто, переродившись, перестал быть моей семьёй.

— Соболезную.

Группа молча прошла мимо пожарища. Потянулись безликие здания хрущёвской застройки, которые в последнее время начали сносить, планируя построить на их месте огромный торгово-развлекательный комплекс. До самой администрации было подозрительно тихо, даже одиночные зомби перестали попадаться, и тут позади нас резко возникла волна злобного напряжения, как накануне в складских ангарах.

— Толпа идёт!

Мы рванули через брошенную стройплощадку, которую хотели обогнуть по периметру. Впереди показался недостроенный магазин, окружённый широким кольцом парковочной зоны. Звуки погони быстро приближались, становясь всё громче. Ощущение опасности стало нестерпимым, будто кто-то живьем сдирал кожу, и я отчетливо понял — на пустырь нам высовываться нельзя.

— Вбок! Через траншею!

О том, что к магазину неплохо было бы подвести коммуникации, строители традиционно вспомнили уже после укладки асфальта. Поэтому его разбили отбойниками и выкопали технический канал, по пояс взрослому человеку. Через эту импровизированную траншею мы и побежали, оскальзываясь на пластиковых трубах, устилавших дно.

Едва группа преодолела половину расстояния, как позади прогрохотал взрыв. Все инстинктивно пригнулись, и я ощутил, как над головой со свистом пролетел кусок дорожного покрытия. Если бы мы пересекли парковку поверху, то добивать мертвякам наверняка было некого. Нас целенаправленно загоняли, будто дичь на охоте.

Второй взрыв чуть не накрыл всех уже у самого магазина. Перед этим я успел оглянуться и увидеть, что нагонявшие нас зомби достигли края стройплощадки. Их оказалось не больше двух десятков — угроза существенная, особенно на открытой местности, но внутри здания у нас был шанс. Если бы не этот чёртов обстрел…

Зданию до отделочных работ было ещё далеко. Повсюду стояли поддоны со стройматериалом, которые могли дать неплохую защиту.

— Занять оборону!

Спецы уже выпустили пару болтов в набегавших упырей и остальные последовали их примеру. Я примостился за сваленными в кучу мешками цемента, выбрал цель и, насколько смог, плавно спустил курок. Зомби поймал стрелку лицом, пробежал ещё пару шагов по инерции и рухнул замертво. Его примеру последовали ещё несколько подстреленных сородичей, вызвав кучу-малу из копошащихся тел.

Арбалет — вещь долгая при перезарядке, но мы выиграли несколько секунд для второго залпа, а там можно и врукопашную, с теми, кто добежит.

Но невидимый противник не хотел давать шанса выбраться из западни живыми. Не успел я прицелиться во второй раз, как через широкий витринный проём влетел огненный сгусток, оглушительно взорвавшийся внутри магазина.

Меня спасли мешки, безропотно принявшие весь жар и ударную волну на себя. Воздух наполнился цементной пылью, полностью перекрыв обзор, и мертвяки без проблем проникли в здание.

То, что творилось потом, люди обычно видят в кошмарах, просыпаясь в холодном поту. Ничего нельзя было разобрать на расстоянии вытянутой руки, и со всех сторон напирали зомби. Я крутился волчком — рубил, колол, уворачивался от зубов и когтей, полностью положившись на своё чутьё.

Через какое-то время прогремел ещё один взрыв, но я предчувствовал его, укрывшись за широкой колонной, а вот погнавшегося за мной упыря взрывная волна бросила на торчавшую арматуру, на которой он и повис, проткнутый, словно бабочка в альбоме натуралиста.

Больше на меня никто не нападал. Крепко сжимая меч в руке, я стал медленно обходить место побоища и почти сразу же наткнулся на Злату. Девушке тоже досталось от взрыва — осколки пробили тело в нескольких местах, а ноги были вывернуты под неестественным углом. Судя по окровавленному следу, она проползла пару метров, пока силы не оставили её. Любой другой давно бы уже отключился, но выносливая Злата пока ещё была в сознании.

— Возьми… Я обещала…

В руке девушка сжимала побуревший от крови платок Марии.

— Злата, как же так… — я опустился перед ней на колени.

Одного взгляда хватило, чтобы понять — всё кончено. Будь даже за стеной готовая к приёму операционная, с бригадой лучших врачей, — слишком поздно. Смерть уже оставила печать на лице девушки, но в гаснущих глазах не было страха.

— Она позаботится… О Рите…

— Это просто винтовка, как ты не поймёшь, — простонал я. — Зачем я втянул тебя, идиот…

Злата не ответила, остекленевшим взглядом уставившись куда-то под потолок. Я дрожащей рукой закрыл ей глаза и вынул из сжатых пальцев платок. В свертке оказался серебряный крестик на простой черной верёвочке. Пару секунд я боролся с искушением отшвырнуть его куда подальше, но взглянув на девушку, неожиданно для себя самого — надел.

Нужно было продолжать поиски, — вдруг кто-то ещё смог пережить этот кошмар. Осторожно ступая по строительному хламу, я пошёл дальше. Спецы нашлись практически сразу, окружённые порубленными в куски упырями. Ни пульса, ни дыхания — оба мертвы.

Откуда-то слева раздалось сдавленное хихикание. Помещение понемногу заволакивало дымом, и пришлось идти практически на ощупь. Часть недостроенного второго этажа уже обрушилась вниз, остальное трещало, грозя развалиться в любую минуту. Преодолев завалы, я обнаружил Калину, прислонившегося спиной к одной из колон.

— Волшебника не видно, Тихий? — хихикнул он.

— Кого?!

— Ну, этого… Как в песне, ей Богу…

Я присел рядом. С ушей у парня кровь вроде не текла, а вот левая нога выглядела так, будто ей хотели пообедать.

— Покусали меня, — проследил он мой взгляд. — Через час буду бродить, завывая, и мечтать о свежей человечинке…

Тут возразить было нечего. Царапины от когтей, хоть и с большим трудом, но заживали, а вот укусы были смертельны. Именно слюна являлась источником заразы, выкосившей большую часть человечества.

— Николая видел?

— Не-а, — помотал головой парень, с трудом поднимаясь. — Похоже, мы одни остались. И волшебник.

— Калиниченко, у тебя сотрясение, какой ещё волшебник?!

— С голубого вертолёта! Ты видел, чем он в нас запульнул? Это ж чистый фаербол…

— Не мели ерунды, нужно выбираться отсюда поскорее.

— Тебе, Тихий, выбираться, а я уже умер. Но есть отличная идея — помнишь, что рассказывал Николай?

— Он пришёл тогда убедиться, нет ли выживших, — вспомнил я.

— Вот и побуду приманкой, напоследок, — хихикнул Калина. — Или отсекай мне голову прямо тут. Шашку только сохрани. И прощай.

Сильно хромая, он побрёл прочь. Я взял семейную реликвию, оставив меч у колонны, и прислушался к внутренним ощущениям. Поблизости опасности не чувствовалось, но где-то на границе восприятия условилось нечто, пульсирующее тревогой. Кто-то там сейчас явно размышлял, стоит ли входить в здание.

Волшебник. Разве такое возможно? Я припомнил огненный сгусток — на термобарический заряд он не походил, Тогда что? Не фаербол же, в самом деле…

— Эй ты, Саурон хренов! — громко послышалось впереди. — Иди сюда, разберёмся по-мужски!

Я осторожно крался за ним, прикрываясь завалами. Здание трещало, дым становился всё гуще, но последнее мне было только на руку. Лишь бы противник повёлся на приманку.

— Ах, вот ты какой, — расхохотался Калина где-то впереди. — Совсем не похож…

Сверкнула тусклая вспышка, будто от электрического разряда, и парень замолк. От ярости свело скулы, и только огромным усилием воли я не бросился вперёд. Нет уж, пусть сам подойдёт.

Захрустел мелкий мусор под подошвами врага. Судя по звукам, он обходил завал, за которым я прятался, по широкой дуге. Проклятье! Будь у меня арбалет — всадил болт, не выдавая себя, а так придётся волей-неволей раскрыться.

Шаги слышались всё отчетливей, кто бы это ни был, он явно не скрывался. А вот с внутренним взором творилось что-то неладное, не ощущал я никого в той стороне. И как быть?

Всё плохое в моей жизни происходило, когда я шел наперекор своим предчувствиям. Что ж, пришло время исправлять свои ошибки. Звуки приближались с каждым мгновением, но я даже не шелохнулся.

Оказалось, противник тоже использовал приманку. Шаги шелестели на пустом месте, я убедился в этом, когда они пересекли освещённое огнём место. А вот позади кралась неясная тень, подолгу выжидая в укрытии. Я пропустил её мимо себя и двинулся следом, постепенно сокращая дистанцию. Фигура замерла возле Златы, видимо, осматривая тело. Приблизившись, я разглядел, что неведомым противником оказался длинноволосый парень в джинсах, сжимавший какой-то предмет в руке. Он всё-таки почувствовал меня, обернулся, но было уже поздно — я оказался на расстоянии удара. Шашка, как и катана, позволяет бить без замаха в ограниченном пространстве, и увернуться от неё практически невозможно. Вот только ударить я не успел — магазин устал стоять на дрожащих колоннах и сложился внутрь себя. По голове ударило чем-то тяжёлым, и перед глазами вспыхнула темнота…

* * *

Сознание пришло рывком, будто вынырнул из глубины на поверхность. Голова, против ожидания, почти не болела, будто и не приземлялся на неё солидный кусок развалившегося магазина. А вот руки саднили — кто-то привязал их капроновой верёвкой к спинке кушетки, на которой я лежал. Помещение оказалось вполне знакомым — последний этаж ремонтно-машиностроительного завода, довелось побывать тут пару раз. Эти огромные витражи-окна из советского стеклянного кирпича ни с чем не спутаешь, таких у нас в городе больше не осталось. Здесь, если не изменяла память, располагались мелкие мастерские и обмоточный цех. Лампы под крышей горели ровным светом, значит, запущен генератор в подвале, вот только зачем?

— А ты молодец — быстро восстановился!

К кушетке, на которой я лежал, подошел давешний парень. Длинные волосы цвета спелой пшеницы собраны в хвост, разношенные кеды на ногах и застиранная майка на худом торсе. И это тот человек, за которым охотятся все оставшиеся военные в мире?

— У тебя куча вопросов, а времени мало, — он взглянул на часы. — Сразу скажу, что вытащил тебя не просто так, но об этом позже. Давай начнём с простого — как тебя зовут?

От комбеза и разгрузки не осталось и следа — парень явно не поленился тщательно меня обыскать, даже обувь зачем-то снял. Видимо, насмотрелся голливудских боевиков про ножи за голенищем и спрятанные кобуры, и решил перестраховаться. Уже по тому, как он связал мои руки, было видно, что передо мной дилетант, твёрдо уверенный, что чем больше витков сделано вокруг запястья, тем сложнее будет освободиться. Узлы были простейшие, разве что сверху бантика не хватало. Ноги тоже оказались примотаны к низкой металлической спинке, но это не беда, при наличии свободных рук, а пока пришлось поддержать разговор:

— Тихий.

— Интересное имя. А меня — Шон Брэди, приятно познакомиться.

Парень улыбнулся. Говорил он, кстати, безо всякого акцента, на чистейшем русском. Потомок эмигрантов?

— И чего ты забыл в нашем маленьком городке?

— Хочу исправить то, что натворил.

— Так все эти восставшие мертвецы — твоя работа?

— Отчасти — да. Но поверь, я не хотел, чтобы получилось именно так…

— То есть смерть нескольких миллиардов людей не входила в твои планы?

— Все совершают ошибки, — вздохнул Шон. — Я хотел совсем не этого, поверь мне. Взгляни-ка сюда.

В руке длинноволосый держал небольшой шар, на поверхности которого причудливо сновали разноцветные пятнышки, чем-то напоминая мыльную плёнку.

— Чувствуешь?

Предмет пульсировал, словно человеческое сердце, излучая тепло и спокойствие. Я кивнул.

— И что это?

— Понятие не имею, — хмыкнул Шон. — Я обнаружил эту штуку на раскопках в Карпатах. Наша археологическая группа нашла ни много ни мало — Ноев Ковчег, точнее, то, что от него осталось. Сначала нас просто подняли на смех, а потом… Понаехало столько представителей спецслужб, сколько ты себе даже представить не в состоянии. Группу продержали взаперти около полугода, потом отпустили, взяв подписку о неразглашении. Кстати, я её сейчас нарушил, забавно…

— И как ты смог сохранить этот шар?

— Тут самое интересное, — принялся объяснять длинноволосый. — Едва я взял в руки этот артефакт, как почувствовал силу, которая до этого дремала во мне. Это трудно объяснить, но с помощью него талантливый человек может творить настоящие чудеса!

— Колба с манной, — усмехнулся я. — А ты, стало быть, чародей.

— Да, — кивнул Шон. — С точки зрения современной науки это чистое волшебство. То же самое подумали бы про мобильник, попади он в средние века. Артефакт помогает раскрыть внутренние силы людей, но далеко не у всех. Лишь избранные обладают даром, который и в обычной жизни выделяет их из серой массы. Ты ведь такой — чувствуешь опасность, настроение людей… Я тоже с этого начинал.

— И почему же ты не почувствовал меня в магазине?

— Силы не безграничны, а на вашу группу, прости, их ушло неожиданно много. Благодаря тебе, кстати. Думаешь, мне есть дело до этих разведчиков, которые вслепую пытаются найти меня? Убить их — совсем не проблема, как муху прихлопнуть. Я не развлекаюсь охотой, но приходится бить не в полную силу, чтобы выяснить, чего они стоят…

— Ты отбираешь помощников, что ли? После того, что натворил?!

— Всё, что произошло, задумывалось совсем не так… Я был ослеплен могуществом, не умел ещё толком управлять энергетическими полями Земли… Потеря близких в глупой автокатастрофе стала последней каплей. И я решил сделать так, чтобы люди перестали умирать.

Я замолчал, переваривая сказанное. Верно подмечено, что благими намерениями вымощена дорога в преисподнюю, но то, что я услышал, было верхом идиотизма. Хуже свихнувшегося социопата, наделённого огромной мощью, может быть только искренний благодетель.

— И как твои полёты по городам исправят положение?

— Многие из населенных пунктов стоят не просто так, на пересечении энергетических полей. Я провожу здесь… Некоторое манипуляции, так сказать, чтобы заклятье охватило всю планету. В таких вещах куча ограничений и поправок, нельзя просто взять и сделать то, что хочешь. Ну, например, чтобы успешно телепортироваться, нужно подняться на высоту около ста футов от поверхности земли.

— А чтобы метнуть огненный шар?

— Хитёр, — покачал головой Шон. — Нужно две минуты застыть в одной позе, аккумулируя энергию. Но не обольщайся, если попытаешься сделать глупость, у меня в запасе есть вот это.

Он щелкнул пальцами, из которых вырвалась яркая искра, проделавшая маленькую дырочку в крыше.

— Интересно. Именно этой штукой ты убил парня из моей группы?

— Я просто оборонялся. Вы же со мной не чай пить шли, с мечами и арбалетами! А мне позарез нужно закончить все приготовления. Мёртвые, наконец, упокоятся, а живые вздохнут спокойно. Поверь, если этого не сделать — человечество обречено. Зомби будут продолжать мутировать, питаясь человеческим белком, и, рано или поздно, сметут остатки выживших.

— Пока что-то этого не наблюдаю. Незаражённых людей осталось мало, основная масса упырей отъелась в первые дни эпидемии. А обычные зомби существенной угрозы не представляют — слишком медлительны и неповоротливы. Только твои прилёты заставляют всю эту разношёрстную толпу покидать города.

— Боюсь, скоро такое начнётся везде и без моей помощи. Времени осталось мало, в одиночку я могу и не справится. Пожалуйста, забудь о своих потерях и подумай о тех, кто ещё жив на этот момент — без нашей помощи у них нет шансов. Пусть Немезида сегодня отдохнёт, доверься голосу разума.

— Разум подсказывает, что этой штукой вряд ли можно сделать что-то хорошее, — я покачал головой. — Кто знает, может, старина Ной просто хотел полить свой огород волшебным дождичком с неба. А получилось так, что нет ни одного народа на Земле, в мифологии которого не присутствовал бы великий потоп.

— Ты слишком категоричен, — вздохнул Шон. — Подумай над этим, а я пока делами займусь.

Едва он закрыл за собой скрипучую дверь, как я принялся за путы. Свяжи парень запястья специальными узлами, шансов практически не было, а эти ослабли после нескольких минут работы. Руки, обильно смазанные кровью из ссадин, отлично скользили по бечёвке — ещё один минус капрона.

Чтобы отвлечься от боли, я обдумывал услышанное. Про артефакт и магию верилось слабо, хоть я и чувствовал исходящие от шара потоки энергии, а вот в остальное не верилось совсем. Катастрофа разразилась не за один день, и Шон должен был увидеть плоды своих трудов, колеся из города в город. Начнись эпидемия лишь в нескольких небольших населённых пунктах, её бы остановили, в этом полковник прав. Отсюда вывод — парень целенаправленно заражал как можно больше людей, а значит, и сейчас ни черта не стремится всё исправить.

Он хочет закончить начатое.

Освободившись, я принялся обыскивать цех в поисках оружия. Нашлось немало полезных инструментов, подходящих для умерщвления спятивших волшебников. Пока прикидывал, что выбрать из этого разнообразия, наткнулся взглядом на импровизированную деревянную мишень на стене, в которой торчал самодельный нож. В принципе, ничего удивительного, когда вокруг тебя куча станков и металла, как ещё развлечься трудягам в свободное время? Балансировка, конечно, отставала от заводских моделей, но на короткое расстояние его можно было метнуть без потери в точности.

А что дальше? Бегать по цехам, в надежде, что первым почуешь врага… Но против меня будет сильный, отдохнувший убийца, чуйка у которого наверняка выше. Такого можно взять только неожиданной атакой.

А третьей попытки никто мне не даст.

Я улёгся обратно и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить ритм сердца. Пусть Шон проводит свои манипуляции, потратит силы и войдёт сюда, не ощущая опасности, а там посмотрим. Лишь бы Солнечный успели эвакуировать…

Длинноволосый вернулся через полчаса, вытирая взмокший лоб. Никакой ненависти я к нему не испытывал, только сожаление. Мне было действительно жаль этого парня, запутавшегося в собственном всесилии.

— Ну, что ж, — вздохнул он. — Раз ты так решил…

И тут я понял, что не могу пошевелить даже пальцем. Хотел резко вскочить, но оказался вдавленным в кушетку неведомой силой, ещё до того как Шон переступил порог.

— Неплохо, ты оказался сообразительнее остальных.

— Мне это часто говорят.

— Очень жаль, что мы не нашли общего языка, столько времени впустую…

— Зачем ты…

Договорить я не успел. На грудь будто навалилась бетонная плита, стало трудно дышать, и в голове гулко застучала кровь. Чувство опасности хранило безмятежное молчание, будто я в посёлке консервы на рынке выбираю, а не задыхаюсь от нехватки воздуха. Неужели конец?

Шон стоял рядом, и участливо наблюдал, как я сопротивляюсь давлению на организм. Как же, не наслаждается он убийствами…

В дверном проёме мелькнул чей-то силуэт, который я едва рассмотрел за красной пеленой, застилающей глаза. Шон развернулся за долю мгновения до того, как арбалетный болт должен был пробить ему затылок, и шарахнул в сторону двери ветвистой молнией.

Плита пропала, будто и не было. Я приподнялся и метнул зажатый в руке нож, вложив в этот бросок все оставшиеся силы. Чародей, уловив движение, успел вскинуть руку, и в меня попала давешняя искорка, пронзив грудь раскаленным прутом боли. Мышцы свела судорога, как от удара током, а перед глазами заплясали разноцветные круги.

Спустя три мучительных вздоха я понял, что жив, — мёртвым наверняка не бывает так больно. Кое-как сполз с кровати прямо на пол, почему-то организму показалось, что именно там ему станет немного легче. Грудь болела нестерпимо, но сознание понемногу прояснялось. Первая рациональная мысль была о том, что я всё-таки попал, раз никаких других попыток меня убить Шон не предпринял. Но почему я ещё живой?

Пришлось посмотреть вниз. Вопреки ощущениям, обожженной дырки, размером с кулак не обнаружилось — крестик, подаренный Марией, даже не расплавился, а просто испарился, оставив на коже глубокий ожог распятия. Интересно, какова была вероятность, что эта чёртова искра попадёт именно в него…

А вот волшебнику повезло меньше. Нож вошёл в грудь в области сердца — Злата, обучавшая меня метанию, была бы довольна. Липкая лужа под худым телом разрасталась с каждой секундой, и никаких признаков жизни Шон не подавал.

Из-за дверей послышался сдавленный стон моего спасителя. Его костюм из материала, похожего на фольгу, обуглился от сильного разряда, видимо приняв на себя основной удар молнии. Попади в меня такая, и никакой крестик бы не спас. Рядом валялась конструкция, напоминавшая корону, с витками разноцветной проволоки по периметру. Занятная штука, если учесть, что ни я, ни Шон не почувствовали незваного гостя.

— Коля, ты мне так и не ответил, из какого ты объединения?

— Это не важно… — через силу улыбнулся эксперт. — Когда у Немезиды выходной, мы работаем на подмене…

— Я могу тебе чем-то помочь?

— Разберись с даром Пандоры…

— Интересно, как?

Но Николай уже потерял сознание. Будь у меня аптечка — плюнул бы на всё и попытался помочь, а так…

Шар закатился под ближайший верстак, откуда его пришлось доставать с помощью совка. Теперь, когда он оказался у меня в руках, я смог рассмотреть его поближе. Цветные пятнышки хаотично перемешивались на поверхности, притягивая взгляд не хуже спирали гипнотизёра. Артефакт оказался довольно увесистым и холодным на ощупь, будто горный хрусталь.

По руке побежало приятное тепло, обожженная грудь почти перестала болеть, тело наполнялось силой и… мощью. Казалось, что по плечу любая задача, нужно только захотеть…

Одним усилием воли я расширил границы чувствительности, накрыв ею весь город. Я был вездесущ и незрим, это чувство опьяняло сильней любого алкоголя. Пустые улицы, парки, аллеи… Ещё одно усилие, и я вижу осаждённый посёлок, окруженный беснующимся морем мёртвой плоти. Эвакуация не закончилась, вертолёты должны вот-вот подойти. Андрей, как всегда, оказался на передовой, припав к раскалённому пулемёту, поливает свинцом наступающих зомби и тихо матерится сквозь зубы. Возле него, как ни странно, Рафик с «Сайгой», прикрывает от особо ретивых упырей, вскарабкавшихся на высокую стену. В нескольких местах мертвяки уже прорвались, их пытаются сдержать огнём с борта ЗИЛа, который мечется по Солнечному, будто эритроцит в зараженной крови…

Мария единственная, кто не принимает участие в обороне — она тихо сидит в своей комнате и молится. За Калину, Злату, Николая… За меня.

«Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое, победы на сопротивныя даруя, и Твое сохраняя Крестом Твоим…» — голос девушки прозвучал в голове так, будто она стояла за спиной.

Резкая боль в груди грубо возвратила с небес на грешную землю. Я обнаружил себя сидящим на четвереньках, обхватив проклятый шар обеими руками. Тело ломило так, будто разгружал железнодорожные вагоны всю ночь, а наутро пробежал пару десятков километров. Эта штука, похоже, питалась исключительно силами оператора.

— Нет, Шарик, хватит людям мозги морочить.

Я тяжело поднялся и завернул артефакт в первую попавшуюся тряпицу. Ударить по нему молотком? Вряд ли создатели сделали его настолько хрупким, но поблизости, к счастью, находилась машина, которой глубоко чихать на крепость материала. От слабости подгибались колени, но идти было недалеко — всего-навсего на первый этаж.

— Знаешь, Шарик, а ведь здесь работал мой дядя, до того, как ты попал в руки бедняге Шону. Дядя всегда старался помочь людям… Его укусила инфицированная женщина, мы тогда ещё не понимали, насколько это серьёзно…

В излучении шара появились тревожные нотки. Может, он и не был разумным, но инстинкт самосохранения у него явно присутствовал. Я добрёл до лестницы, и, крепко держась за поручень, начал спускаться вниз.

На первом этаже гулял ветер, пробираясь через разбитые окна. Всё вроде было на месте, только кран-балку кто-то сбросил с полозьев вниз, придавив несколько зомби. Мерзко воняло тухлятиной.

— Я всё не понимал, как Он мог допустить такое — гибель стольких людей. А оказалось, мы сами во всём виноваты, как всегда… И ты, Шарик, тоже виноват.

Распределительный щит оказался прямо под лестницей. На то, чтобы пустить напряжение на нужную линию станков, ушло пара минут, но я чувствовал — нужно спешить.

— А вот и наша красавица, — поведал я артефакту, приблизившись к нужному агрегату. — Электро-гидравлический пресс-молот, гордость завода. Ты не смотри, что машине третий десяток, мощности у неё через край.

Со стороны улицы начал нарастать раздражённый клёкот-шипение. Я торопливо забросил шар в приёмник, закрыл заслонку и запустил цикл. Машинный зал наполнился басовитым рокотом, заглушая все остальные звуки, а массивная верхняя плита медленно поползал вверх.

— Прощай, Шарик.

Через широкие оконные проёмы в цех принялись влезать первые упыри. Их медлительные собратья толпились возле ворот, пытаясь протиснуться в щель между створками. Между тем, пол под ногами завибрировал от мощи, которая сейчас должна была обрушиться на проклятый артефакт.

Остановить этот оживший осколок прошлой эпохи было очень сложно. Кабель, питающий пресс, шёл через толщу бетона, а чтобы повредить механизм, нужно вскрыть металлический защитный кожух. А это особенно трудно, когда оператор станка — против. Я подхватил с пола кусок арматуры поувесистей и, впервые за полгода, прошептал:

— Отче наш, иже еси на небесах…

* * *

Пулемёт бессильно лязгнул и замолк. Андрей ругнулся, сжав обожженную ладонь в кулак:

— Коробку, я пустой!

— Больше нет, — констатировал позади сержант Володько и протянул автомат.

— Трындец, — Рафик лихорадочно сменил магазин. — У меня тоже последний.

— Крайний, — поправил Петрович и срезал упыря короткой очередью.

— Где же эти чёртовы вертушки… Неужели не прилетят? Говорил я, нужно было колонну снарядить…

— Смотрите!

Над городом медленно разгоралось ослепительно-белое зарево.

— Вспышка справа! — заорал Андрей, спрятавшись за мешками с песком.

Только там он сообразил, насколько глупо поступает. Раз боеголовка рванула в черте города, то ударная волна дойдет сюда через несколько секунд, тогда и бетонный бункер не поможет. Рядом плюхнулся Рафаил, с перекошенным от ужаса лицом.

— К-как же так, они ведь обещали…

«Что делать, если рядом с вами рванула ядерная бомба?» — неожиданно всплыло в голове.

«Повернуться туда и посмотреть напоследок, когда ещё такое увидишь!»

Лидер посёлка усмехнулся, и устало прикрыл глаза. Сияние нарастало с каждой секундой, проникая даже сквозь плотно сомкнутые веки. Андрей хотел прикрыть лицо ладонью и с удивлением увидел кости запястья, окруженные тёмной каймой плоти, прямо как на рентгеновском снимке. Сбоку стонал Петрович, выглядевший сейчас как пособие для студентов-медиков.

— Вот и всё, — вздохнул Андрей и удивился, насколько чётко прозвучал его голос.

Сияние, между тем, резко пошло на убыль, и веки вновь стали непрозрачными. Дышалось по-прежнему легко, а он, по идее, уже должен был выплёвывать собственные лёгкие. Андрей подождал немного и открыл слезящиеся глаза. Цветные зайчики проморгались не сразу, но зрение всё-таки частично вернулось, чего в принципе не могло быть при таком мощном излучении. Первым делом мужчина взглянул в сторону города, ожидая найти на его месте вспухающий ядерный гриб, но увидел лишь чистое вечернее небо.

— Я уже умер? — робко поинтересовался Рафаил, поднимая голову.

— Не надейся, — отмахнулся от него Андрей, заворожено смотря на защитную стену посёлка.

Несколько мертвяков успели преодолеть её, воспользовавшись замешательством защитников посёлка, и теперь лежали бесформенными кучами костей и стремительно гниющей плоти. Потянуло мерзким запахом разложения.

— Батя, это вышка, — прохрипела рация. — За периметром тихо. Что это твориться с упырями?

— А хрен его знает, — честно ответил Андрей. — Похоже, нам всем дали второй шанс.

Он улыбнулся и размашисто перекрестился.

— Спасибо тебе… Тихий.

Милослав Князев

ЧУЖАЯ МОГИЛА

Вообще-то мелкие пакости — не мой профиль. Не то чтобы я имел что-либо против. Вовсе нет. Но, во-первых, никто не станет нанимать специалиста моего класса ради мелочей. Знаете, какой у меня минимальный тариф? Вот именно. А во-вторых, репутация — тоже капитал. Причём немалый. Поэтому если бы кто и предложил, никаких скидок на основании того, что задание плёвое и работы всего на несколько дней, максимум неделю. Нет и ещё раз нет. Наоборот, дополнительная наценка за риск испортить репутацию и никак иначе.

Однако никто ничего подобного мне никогда не предлагал, и я над такими вопросами не задумывался даже чисто теоретически. Вплоть до того злополучного дня. Уж лучше бы я тогда отказался. Нет, не так! Уж лучше бы я на тот момент уже имел заказ, потому что кто же откажется от непыльной недельной работёнки, за которую можно получить как минимум полугодовую оплату?

Но обо всём по порядку. И для начала позвольте представиться. В определённых, причём весьма узких кругах я довольно широко известен как У-У 28. Почему У-У? Это как в том фильме:

— А почему Ы?

— Чтобы никто не догадался.

Может, кто-нибудь хочет узнать, что означает 28? Попробуйте угадать. Если получится, то десятипроцентная скидка на мои услуги вам обеспечена. В чём именно заключаются эти самые услуги? Я специалист широкого профиля по решению самых разных проблем в виртуальных мирах. Да-да, вы не ослышались, именно там.

Немалая часть человечества туда уже переселилась почти полностью, выходя из капсул в реальный мир, исключительно чтобы поесть и изредка помыться. Тащат туда деньги, привычные предметы и вообще всё, что дорого. И, естественно, там появляются проблемы, а раз есть спрос, то будет и предложение. То есть люди, которые готовы их решать за приличное вознаграждение.

Хотите взять штурмом неприступный замок конкурирующего клана или гильдии? Вам к такому, как я. Задание из ряда самых обычных. Регистрирую нового персонажа, прокачиваю его до нужного уровня, вступаю в клан, заслуживаю доверие и примерно через полгода… Нет, конечно, не захватываю замок в одиночку, но вы можете начинать штурм. Отключение защиты в самый неподходящий момент могу гарантировать. Вам слава и замок, мне деньги. Всё по-честному. И если проигравший догадается, каким образом его захватили, буду считать задание проваленным. Заказчику, естественно, об этом не скажу, ему без разницы, но сам буду знать.

Еще примеры моей работы? Слышали о пропавших рубинах короля гномов из Кирпичных гор Алиэра? Нет? И не услышите. Заказчик точно не станет распространяться, да и коротышка с бородой в косичках тоже. Не исключена ситуация при которой гномий король пока даже и не подозревает, что стал значительно беднее.

Ну, о скандале на несостоявшейся свадьбе принцессы Великого Урзольского леса Зирмилиэль прекрасной и простого лучника из далёкой рощи без названия Ласвираля, надеюсь, вы слышали? Настоящая любовь, которой не смогли стать помехой ни сопротивление родителей невесты, ни низкородность жениха. А я смог. Только никто не знает настоящей причины. Тоже любовь и тоже неравная. Один окончательно свихнувшийся игрок влюбился в эльфийскую принцессу НРС и сделал мне заказ. Саму девушку (ага, на тысячу лет старше) он не получил, но и конкуренту не досталась.

А знаете, которым из своих дел я по-настоящему горжусь? Герцог Аржумский после несправедливых обвинений и изгнания захотел передать своему королю весточку. Всего лишь записку и голову фаворита. Нет, убивал не я, моё дело только скрытно доставить. Ничего особенного, прокачал всего за три месяца вора с очень специфическим набором навыков и пронёс посылку во дворец. Чего тут особенного? А вас когда-нибудь нанимала непись? Я говорю не о получении квеста, а именно о найме специалиста из реального мира для решения проблем, возникших у НПСов в мире виртуальном. То-то же.

Но это всё в прошлом, сейчас в моём кабинете сидела деловая женщина неопределённого возраста и излагала суть простого задания. Кабинет, кстати, тоже предмет моей гордости. Стены выложены из камня и завешены гобеленами, полки до самого потолка со старинными книгами и свитками, солидный дубовый стол и два кожаных кресла. Ничего особенного, обычная стилизация под мир меча и магии, в каких я чаще всего работаю. Но это если не считать, что мы находимся в моём собственном виртуальном мире. Дорогое удовольствие, даже если размером с кабинет, но положение обязывает.

Кстати, раз мир мой, то я мог тут многое контролировать. Например, видеть реальную внешность клиентов. Правда, в данном случае скрытой возможностью пользоваться не пришлось, женщина не стала возиться с генерацией персонажа и осталась собой. Я, кстати, тоже. Почти. Вроде бы и похож, но, случайно увидев на улице, опознать сумеет лишь близкий мне человек. Только у меня нет близких. Ни в одном из миров.

— Так вы берётесь, господин УУ-28? — закончила клиентка.

— Обычно я такого рода акциями не занимаюсь, — уклончиво ответил ей. — Не совсем мой профиль.

— Мне вас рекомендовали как специалиста, способного выполнить ЛЮБОЕ задание.

— Надеюсь, рекомендовавшие не забыли сказать, что я очень дорогой специалист?

— Да. Но работы меньше чем на неделю, и я думаю…

— Нет.

— Что нет? — удивилась она.

— Пересмотр цен может быть только в большую сторону. К тому же срочность это как минимум плюс десять процентов, а угроза репутации не меньше пятидесяти. Согласитесь, что в мелких пакостях нет ничего героического и славы, то есть деловой репутации они не прибавляют.

— Мы согласны оплатить ваши услуги по существующему тарифу, но…

Ага, только что говорила о себе в единственном лице, а теперь уже «мы». Торговались с ней долго. Мой мир, и только мне решать, как тут идёт время по сравнению с реалом. Десять процентов за срочность уступил, а остальное нет.

Задание действительно было смешное. Сорвать рейд конкурирующего клана в локацию архилича. Причём замедлить прокачку лича конкурентов и помешать ему приобрести редкие трофеи — задача второстепенная. Главное — поставить их в как можно более глупое и унизительное положение.

День ушёл на изучение правил и особенностей игры, в мире которой будут происходить события. На самом деле сутки прошли в реале, в моём кабинете куда больше, но это мелочи. Очень скоро я придумал нестандартное решение задачи.

Приветствуем вас в мире Крона…

С планированием было закончено, и я регистрировал нового персонажа. Вообще-то можно было купить уже прокачанного, правила позволяли. Правда, дорого, но по сравнению с уже полученным авансом — мелочь. Нет ничего проще. Купил эльфа сотого уровня, встретил рейд-группу на полпути и обстреливай из лука с недосягаемого расстояния. Понятно, что там тоже не новички и убить таким способом никого не получится, но сам рейд сорву гарантированно. Не в первый день, так во второй или третий повернут домой как миленькие. И будут выглядеть довольно глупо.

Понятно, что уже скоро организуют всё по новой и возьмут охрану от таких, как я, но это уже не мои проблемы. Задание выполнено. Клиента, кстати, такой вариант более чем устраивал (она мне его и предложила). Однако это не мой метод.

Поэтому теперь регистрировал нового персонажа. В Кроне, как и в некоторых других играх, была одна интересная возможность. Кроме всего прочего можно было играть и за какого-нибудь НПСа. Кто захочет быть стоящим целыми днями на воротах стражником? Как ни странно, хоть и редко, но желающие находятся. И, соответственно, есть услуга. Понятно, что у такого перса чуть больше свободы, он даже иногда в самоволки бегать может, но опять же редко и далеко не везде.

Я выбрал вовсе не стражника.

Имя — Хрыы.

Раса — человек.

Класс — зомби.

Подчинение — Архилич локации 3841.

Остальные характеристики меня не очень-то и интересовали. Как и всплывавшие во время регистрации окна с предупреждениями. Нет, для меня это не игра, а работа, поэтому всегда очень внимательно вчитываюсь в текст правил и характеристик, отыскивая там скрытые возможности и подводные камни. Например, очень внимательно перечитал пункт всплывшего предупреждения, по которому игрок, выбравший персонажем НПС до десятого уровня, обязуется проводить онлайн не менее двадцати часов, до тридцатого не менее девятнадцати, до пятидесятого…

Что там дальше, меня совершенно не интересовало, как и любые дополнительные возможности и обязанности выше двадцатки, ведь я абсолютно уверен, что у моего одноразового персонажа не будет шансов набрать даже десятку.

Регистрация закончена.

Поздравляем с началом игры.

Время, потраченное на регистрацию, в обязательные минимальные двадцать часов не зачитывается.

Я только усмехнулся, потому что вообще не собирался вылезать из капсулы всю неделю, которая понадобится на выполнение задания. А потом мне стало не смешно. Почему темно, и где я? Тут же выскочила табличка интерфейса, услужливо ответившая, что простой зомби-игрок появляется в игре уже выбравшимся из могилы до пояса, а НПС в своём родном гробу.

У создателей игры извращённое чувство юмора. Издеваться над обычными игроками нельзя, те деньги приносят, а вот над теми, кто выбрал персонажем непись, сами боги велели. Хотели трудностей? Вот и получайте.

Из могилы я выбрался только через сутки, да и то исключительно потому, что гроб оказался совсем трухлявым. С опаской осмотрел себя, как бы не развалиться, ведь такой деревянный костюм по статусу положен скорее скелету, чем зомби. Но нет, всё в порядке, совсем свежий живой мертвец. Причина, скорей всего, в том, что гробовщик по обыкновению отправил на своё изделие некачественные доски. Да и издеваться над игроком нельзя до бесконечности. За вылезание из могилы с разламыванием гроба и долгим копанием получил по три очка на силу и выносливость, а также второй уровень. В этом смысле всё честно.

Вдруг обнаружил, что я куда-то иду. Коряво, неуклюже, не разбирая дороги… Архилич звал поднятого зомби, и тот не мог ослушаться. Вообще-то мог. Один раз вообще без каких-либо последствий. Привилегия неписи-игрока. Ещё мог выполнять приказы творчески, например, не переть напролом точно в ту сторону, где находится хозяин, вместо этого выбирать более проходимые места и огибать препятствия заранее, а не натыкаясь на них.

Так и шёл, наблюдая, как щедро сыпятся очки на характеристику скорость. Для зомби второго уровня походка явно нетипичная, за что и платят. Таким образом добрался до каких-то развалин, посреди которых расположился мой господин архилич двухсотого уровня. Получил приказ остановиться и сообщение от системы с поздравлением со следующим уровнем за быстрый приход.

Следующие сутки просто простоял на месте. Увлекательнейшее занятие. Не понимаю тех игроков, которые отыгрывают непись не по необходимости, как я, а ради развлечения. Зачем? Чтобы вот так стоять и ничего не делать? Так этим и в реальном мире в каждом втором офисе заняться можно.

Внимание! Вы получили новое задание.

Архилич приказывает вам атаковать ближайшую деревню.

И это всё? А где подробности? Как я найду деревню, даже если она ближайшая?

Оказалось, подробности не нужны. И вообще ничего не нужно. Достаточно того, что хозяин знает, где цель, самому зомби это не обязательно. Пока я размышлял, моё тело пошло куда надо. Что интересно, даже без прямого контроля с моей стороны обходя препятствия и выдерживая нормальную скорость. Набранные мною умения успели закрепиться.

Что самое главное, в нужном направлении двинулся не я один. Очень хорошо, а то у одинокого ожившего мертвеца третьего уровня нет никаких шансов против даже самой занюханной деревеньки. Опять очнуться в гробу и ещё сутки выкапываться на поверхность у меня не было никакого желания. Перехватил управление своим телом и замедлил ход. Нет, нарушать приказ и тем более дезертировать я не собирался, но и в первый ряд лезть не было причин. Классик обещал, что вся слава и прочие плюшки достаются честно прозябавшим в середине, вот и послушаемся умного совета.

Мою правоту подтвердило системное сообщение, поздравившее меня с новым умением. Я теперь стратег первого уровня. И правильно! Ведь, как говорил другой классик, у живого труса все преимущества перед мёртвым героем. Как ни парадоксально, но даже в том, что касается боевой славы. Ведь это он, оставшись в живых, расскажет, как всё было на самом деле. Второго уровня стратега у меня не появилось. Жаль, но его дают за дело, а не за знание нужных цитат.

Толпа зомби и ходячих скелетов приближалась к небольшой деревушке. Та была окружена скорее забором из не слишком толстых брёвен, чем серьёзным частоколом. Но в любом случае за ним нас уже ждали. Очень быстро понял, что обороняющиеся состоят из такой же неписи, как и атакующие. И на фига это надо? Или зададим вопрос по-другому. Если не найдётся идиота, додумавшегося отыгрывать НПС, атака всё равно будет или нет? Концерт для одного зрителя или обязательное действие, происходящее в любом случае? Однако нападение на деревню — самый простой способ обзавестись оружием, а следовательно, мне только на руку.

Поле боя осталось за нами. Вокруг валялись мёртвые, бродили немёртвые и не было ни одного живого. Правда, от общего числа зомби, принимавших участие в нападении, на ногах стояло меньше трети, а скелетов едва одна десятая. Пиррова победа в чистом виде. Я так думал до тех пор, пока не явился хозяин и не поднял почти всех наших (недосчитались только несколько слишком уж покрошенных скелетов) и вообще всех деревенских.

Для меня бой имел целый ряд результатов. Во-первых, поднялся на два уровня. Четвёртый за первое убийство живого, а пятый чуть позже, когда архилич за выдающиеся заслуги в бою назначил меня десятником. Правы были классики, не рвись в бой и станешь начальником. Во-вторых, обзавёлся оружием. И неважно, что это изделие деревенского кузнеца с самыми минимальными характеристиками, для моих целей и такого хватит, тем более что тут всё равно не добыть ничего другого. Его даже прятать не придётся. Пускай никто из виденных мною зомби не пользовался оружием, но у некоторых на поясах болталось, значит, и мой кинжал будет к месту. Ну и в-третьих, приобрёл довольно специфический опыт. Когда мой зомби бросился на уже умирающего кузнеца, я отстранился от управления, позволяя персонажу действовать на автопилоте. Однако разгрызания черепа с целью добраться до мозгов не последовало. Стоило живому перейти в разряд мёртвых, как зомби мгновенно потерял к нему интерес.

Смерть — это не только ценный мех. Кроме очередного уровня, подросли все мои характеристики до максимума. Кузнец был самым сильным человеком в деревне, и, убив его, я получил больше остальных. А то, что на самом деле нанёс всего один добивающий удар — дело десятое. Такова механика игры. За то же самое хозяин и назначил меня десятником. Правда, тут вопрос спорный, то ли не заметил, что я схитрил, то ли, наоборот, заметил и оценил, то ли ему вообще всё равно.

В любом случае, став самым мелким начальником, я план даже перевыполнил, и теперь оставалось ждать прихода рейд-группы клана «Железных черепов». Лишь бы лич не надумал опять выдать какое-нибудь глупое задание, не входящее в мои планы. Ведь придётся выполнять, привилегия один раз не подчиниться мне ещё очень пригодится.

Рейд группы высокоуровневых игроков в локацию архилича не оказался неожиданностью для хозяина. Враг был обнаружен ещё на подходах к локации, подсчитан и классифицирован. Дальше началось странное. Лич стянул к своим развалинам некоторое количество сил, расставил на пути следования вторгшихся пришельцев несколько засад, но тем и ограничился. Ведь даже последнему нубу ясно, что враг пройдёт всю локацию уровень за уровнем, пока не доберётся до босса, у которого уже не останется сил. Да я бы на его месте…

Естественно, пятиуровневый зомби не полез с советами к двухсотуровневому архиличу. И не только потому, что рылом не вышел. Мой собственный план строился на том, что непись будет себя вести, как и положено неписи. Локация существует для того, чтобы игроки с достаточно прокачанными персонажами смогли её пройти и получить бонусы, а не наоборот.

Ждать пришлось ещё четыре с половиной часа. Мне, простоявшему на одном месте уже несколько суток, не страшно, настоящим НПСам тем более. Прорвавший последнюю линию обороны враг начал с магического удара по площадям. Мне сразу снесло половину жизни, и я свалился почти под ноги своему повелителю. Ловушка, считай, захлопнулась.

Лежал, изредка подёргивая ногами, и наблюдал за сражением. Того, что кто-то из нападающих добьёт «раненого», не опасался. От зомби пятого уровня с наполовину снесёнными хитами игрокам уровней сто плюс ни прибыли, ни опасности.

Главой рейда был лич сто двадцатого уровня. Моя цель. Тёмный паладин сто три — это у них танк. Дальше разведка, маг, воин и… Стоп! А она тут откуда? Почему шестеро, и вообще, что делает такая хорошая прекрасная светлая эльфийка в такой плохой компании?

Имя — Лириэль.

Раса — светлая эльфийка.

Класс — рейнджер.

Уровень — 158.

Проанализировав ситуацию, пришёл к выводу, что девочка тут по мою душу. Контрразведка у «Железных черепов» поставлена на высшем уровне. Узнали о готовящейся акции и приняли адекватные меры противодействия. То есть наняли своего специалиста. Хорош бы я был, послушав совета заказчика и купив прокачанного персонажа. Что бы я ей сделал, имея эльфа сотого уровня? Всё бы свелось к снайперской дуэли с шансами не в мою пользу. Полный провал операции!

Никогда не любил простых решений, и это в очередной раз меня спасло. Пускай теперь красавица ищет свою мишень. Готовилась встретить эльфа сто плюс? А как тебе зомби пять минус? Не отказал себе в удовольствии и продемонстрировал сведёнными в судороге пальцами мертвеца неприличный жест. Но только на одно неуловимое мгновение.

Бой был долгим и жарким. В самый кульминационный момент с нашей стороны на ногах остался стоять только босс. Вражеская рейд-группа тоже была основательно потрёпана, даже эльфийке досталось. И вот два лича стоят напротив друг друга. У обоих жизнь просела почти до нуля. Мой выход!

Внимание! Вы нанесли критический удар.

Заказ выполнен!

Цель задания смотрела на кинжал в моей руке, и в его взгляде смешались неверие и обида. Ещё бы, подготовится к трудному рейду, пройти его от начала до конца и в самый последний момент, когда группа выложила словно на блюдечке босса локации для твоего последнего удара, лишиться всего. И если бы я убил его самого, было бы не так обидно. Зомби всего лишь орудие в руках архилича и не более того. Но нет, я нанёс удар в спину собственному хозяину. То есть игрок пятого уровня вырвал победу у рейд-группы сто плюс. В такое глупое положение, наверное, ещё никто не попадал. И пусть меня сейчас прибьют, ситуацию это не изменит.

Внимание! Вы бросили вызов хозяину локации и выиграли бой.

Вы становитесь новым хозяином локации.

Последнее мне крайне не понравилось. Сейчас они прибьют низкоуровневого зомби и одержат победу. Или нет, подождут возрождения своего лича и дадут убить меня ему, тогда цель рейда будет выполнена, а тот босс или другой, не так важно. Однако додумать я не успел, сообщения в интерфейсе сыпались, как из пулемёта. Всё оказалось не так плохо. Боссом локации может быть только архилич уровня двести плюс. Так что мне поменяли класс и прибавили уровень побеждённого к моему.

Теперь группе лишившейся командира и с просевшими далеко в красную зону характеристиками, меня не убить при всём желании. А я их могу и даже очень. Совсем неважно, что две сотни уровней я получил без всякого реального опыта. Больше десяти лет, которые я провёл в разных играх — тоже опыт.

Быстро разобрался в возможностях своего нового персонажа и одним заклинанием уложил всю группу. А потом ещё одним поднял. Понятно, что убитого игрока можно превратить в зомби на очень короткий срок. Редко где больше чем на час. Но и этого хватит. Я внимательно читал правила игры. Для большинства классов такое проходит без каких-либо последствий, а некроманты и личи надолго получают ограничения в поднятии мертвецов. Профессиональный риск, так сказать. То есть ещё один щелчок по носу клану «Железные черепа». Нужно будет потребовать у заказчика премию, тем более что условия договора предусматривают.

Рассмотрел выпавшие у врагов предметы, решил их собрать. Совсем не важно, что я зарегистрировал одноразового персонажа, прежде чем стереть, могу распродать явно дорогие вещи. И тут мне пришла в голову совершенно сумасшедшая идея. Это, конечно же, невозможно, иначе личи и некроманты превратились бы в самые популярные классы. Убил другого игрока, сразу поднял и заставил получившегося зомби совершенно добровольно отдать тебе вещи и деньги.

Но непись на такое способна, хотя и крайне редко так поступает. Например, убитого при бегстве вора поднимает штатный дворцовый некромант и заставляет отдать украденное. А ведь я сейчас не только игрок, но и НПС, так почему бы не попробовать? Результат меня крайне удивил. Удалось заставить снять все доспехи и одежду до последней нитки (а эльфийка совсем ничего, даже в виде свежеподнятого зомби), высыпать всё из инвентарных сумок и перевести на мой счёт со своих всё до последнего медяка.

Не знаю, это дырка в программе или заранее предусмотренная возможность для того, кто решил отыгрывать непись и прокачал её до двухсотого уровня. Если честно, мне не интересно. В любом случае над этим рейдом ещё долго будет смеяться весь Крон. Премию, и немаленькую, я точно заслужил.

Приказал своим новым зомби отправляться домой и подал команду выхода из игры.

Внимание! Согласно пункту правил 200.29.4 вы не можете покинуть игру.

Это ещё что за хрень! Спорить было не с кем, а самый простой способ узнать — прочесть указанный пункт правил. Чем я сразу и занялся. Пункт входил в отдельную группу правил под общим названием «Чужая могила». То есть одну из тех, которые я пропустил, по той простой причине, что они регламентировали случаи, если отыгрываемый мною НПС достигнет уровней выше сотого.

Пункт 200.29.4: Если персонаж займёт важный пост, игрок обязуется провести в игре на постоянной основе столько лет, сколько у него уровней, или более.

У меня очень хорошая капсула. Одна из лучших, что можно купить за деньги. Можно провести онлайн год вообще без каких-либо последствий для здоровья. Ещё как минимум столько же уже с последствиями, но всё ещё без риска для жизни. А если больше, то чужая могила рано или поздно станет моей в самом буквальном смысле.

Серафима Орлова

ОСЕННИЙ ПЕРЕСЧЁТ

Наступило первое октября, да ещё и воскресенье, поэтому папа наконец-то взял Котьку на охоту, как давно обещал. Ну, как сказать, на охоту — просто посадил в газельку с бакалеей, которую надо было доставить за сколько-то километров по тракту. Летом Котьке как раз исполнилось двенадцать, уже можно было сидеть на переднем сиденье. Котька вообще-то ничего не имел против того, чтобы поехать в кузове с конфетами, но, с другой стороны, там ничего не было видно, а хотелось всё-таки посмотреть на выползней.

— Может, никто и не попадётся, — сказал отец, проверяя ружьё. — Сезон только начался.

— Давай в город скатаемся, — мечтательно сказал Котька. — Там они чаще…

— В городе на них спецотряды охотятся, нам туда не сунуться, — осадил отец. — А здесь мы имеем право своими силами справляться. Дороги известно какие: пока бригаду будешь дожидаться, всех сожрут.

— Костенька! — Бабушка появилась из ванны с мокрыми руками: бельё стирала. — Ты там из машины не выходи. Внутри сиди, пока папа разбираться будет.

— Бабушка, да я их не боюсь! — горячо заговорил Котька. — У нас один к школьному забору подошёл, в прошлом году. Мы его камнями закидывали, пока охранник не пальнул.

— Всё равно. Это, думаешь, шутки? Сзади подкрадётся, тихонький, ты и опомниться не успеешь…

— А я его вот так: кийаа! С разворота! И н-на, н-на! — Котька продемонстрировал удары на стенке.

— Обои не ляпай там! — крикнул отец уже с лестничной площадки. — Пошли, я ждать не буду!

— Пока, ба! — Котька торопливо чмокнул бабушку в сморщенную щёку, увернулся от мыльных объятий и выскочил вслед за отцом наружу.

Газелька ждала внизу, уже выведенная из гаража, загруженная под завязку. Котька и папа залезли внутрь, зафырчал мотор, охранник открыл ворота, и облупленные двухэтажные домики посёлка очень скоро остались позади. День был солнечный, Котька с удовольствием глазел на бурые осенние поля и золотистые рощи, над которыми плыла лёгкая дымка осенних облаков. Глазел Котька не праздно, а с целью: если первый увидит выползня, закричит. Может, папа выйдет пострелять, а может, пальнёт прямо из окна. Хотелось бы, конечно, чтобы выползень подобрался поближе, да и стрелять будет удобнее.

Мимо проплыла церквушка, недавно отстроенная, свет играл на позолоченном куполе. Котька вспомнил кое-что и повернулся к отцу:

— Пап, нас недавно с классом в церковь водили.

— Ага? — отозвался отец, не отвлекаясь от дороги.

— В собор рядом со школой, на праздники. Так вот, там батюшка сказал, что выползни — это вроде ко второму пришествию.

— Ну-ну, — неопределённо сказал отец.

— А я вот думаю, если выползень в церковь залезет, что батюшка делать будет? Побежит? Будет молиться?

— Я думаю, стрельнет, — сказал отец и выкинул окурок на дорогу.

— Почему?

— Потому что батюшка — мужик. А говорят, знаешь, на Бога надейся, а сам не плошай.

Котька усомнился, что батюшка будет стрелять — да и откуда в церкви ружьё? Потом представил, как батюшка без ружья, методами боевых искусств побеждает выползня — кийааа! — и потихоньку засмеялся.

— Что ты там? — услышал смешок отец.

— Да ничего, — сказал Котька. — Смотри, смотри, пап, там дядька голосует. Подберём?

— А чё он хромает так? — отец остановил машину и сощурился. — Не нравится мне… Стой! Ах, сволочи! Видно, сшибли ночью, да побоялись отвезти…

Говоря это, он встал на сиденье и высунулся из люка на крыше. Голосующий дед приближался, волоча по земле клетчатую сумку. Рука при появлении машины не опустилась, так и торчала неестественно, под прямым углом к телу. Шея была свёрнута, глаза закатились, клетчатая стариковская рубашка и дачные брюки измазаны пылью. В остальном выползень был совсем свеженький и даже похож на нормального.

— Куда ты, дед, так торопился через трассу, — бормотал отец, прицеливаясь. — Видать, в ларёк решил добежать, тут пара кэмэ до Люблинского… А тебя какая-то сволочь раскатала… Щас, дед, крепись, всё это скоро закончится…

— Пап, а он точно выползень? — не выдержал Котька. — У нас так один знакомый пристрелил чувака с церебральным параличом…

— Ты мне под руку не говори! — рявкнул отец и почти сразу пальнул. Выползень упал как подкошенный. Отец сделал контрольный, с шумом спустился из люка обратно на сиденье, открыл дверь и выскочил наружу. Пара десятков шагов по пыльной трассе — и вот он уже возле выползня, тычет его оружейным стволом в плечо.

— Иди сюда, Котька! — кричит.

Котька с опаской выпрыгнул из газельки. Подошёл поближе. Выползень распластался, безопасный, неподвижный, и… скучный.

— Щас службу уборки вызову, скажу им координаты, — отец, нажав на приклад, повернул голову деда набок, чтобы Котька увидел след выстрела. — Вот, приглядись, видишь? Не кровь — гнильё одно. Зомби сто процентов, а ты сомневался. Да не трогай руками, зараза!..

— Тебя не накажут за опоздание? — спросил Котька, кивнув в сторону газели с конфетами.

— Да я не буду службу ждать, позвоним и поедем, — отмахнулся отец. — Аллё, деушка?.. На сорок восьмой субчик нарисовался. Да, уже дохлый. Координаты…

Котька вернулся к машине по обочине, пиная песок и мелкие камешки. Носки кроссовок сразу запылились. Было противно, смутно хотелось геройства.

Больше они выползней, к великому Котькиному сожалению, не встретили, хотя сделали ещё два поставочных рейда и вернулись домой только часам к трём. На весь двор несло вкусным запахом пирожков, Котька был уверен, что бабушка напекла, так и понёсся через три ступеньки по подъездной лестнице. Он стучал что есть сил, но бабушка не открыла. Голодный отец, которому тоже не терпелось, отодвинул его в сторону, отпер дверь. Запах печёного тут же заполонил ноздри, вместе с ним появился дым и чад.

— Ба, горит уже! Ты что, не смотришь?.. — отец шагнул в коридор и осёкся. Бабушка лежала в той же позе, в какой, наверное, упала на пол, когда полезла доставать с верёвки высохшее бельё. Рядом валялись наволочки и скамеечка, на которую она обычно вставала, чтоб достать до верёвок.

— Твою мать, пожар будет, — отец побледнел, быстро отступил назад, вытеснил Котьку на лестничную площадку. — Быстро во двор! Позови дядь Пашу, он в гараже ковыряется!.. Быстро, блин, что стоишь!..

Котька, едва опомнившись, побежал, и прыгал уж через четыре ступеньки, едва ногу не подвернул. Дядя Паша с полуслова понял, в чём дело, понёсся за ним, даже не вытерев толком замасленные руки.

Два сильных взрослых мужика с опаской приблизились к лежавшей на полу бабушке, набросились на неё и скрутили ей руки за спиной. Котька наблюдал за этим, стоя на лестничной клетке, обмирая от ужаса. Наконец они надёжно связали бабушку и потушили на кухне сковородку. Кажется, прошла целая вечность.

— Ну, тёщенька любимая, ну ты даёшь, — отец присел на табурет, дрожащими руками опять достал сигарету.

— Миша, курить-то когда, — осадил его дядя Паша, — надо или разделывать, или везти быстрее в морг.

— Я что тебе — мясник, родного человека разделывать? — рыкнул отец. — Повезу сейчас в газельке. Наверное, полчаса ещё есть на погрузку. А там бригада сама разберётся. Им не впервой. Тем более, со связанной легче. Ой, бабуля, ой, бабуля… — он закусил губу. Тут Котька тоже не выдержал и заревел.

— Поехали, Костян, со мной, — отец притиснул его к себе так, что стало трудно дышать. — Хоть с бабушкой попрощаешься.

— Надо маме позвонить, — выдавил сквозь рыдания Котька.

— Вечером, ей только этих дел в командировке не хватало! Всё, пошли, — отец взял себя в руки, резко поднялся с табуретки. Вдвоём отец и дядя Паша споро вытащили бабушку во двор и погрузили в кузов.

— Пап, а она точно… — вертясь рядом, не выдержал Котька.

— Да точно, точно! Виском ударилась, так уж точнее некуда. Ой, бабуля, бабуля… Нет бы летом! Сделали бы всё по-человечески, с процессией, с цветами…

— Марь Санна вообще помирать не собиралась в ближайшие двадцать лет, — встрял дядя Паша.

— Это точно, — махнул рукой отец. — Могла ещё пожить… Зимой было бы семьдесят два… Всё, Костян, поехали! Там ещё освидетельствовать смерть, пол-вечера займёт. Кстати, и очередь будет.

— Почему очередь? — Котька залез на сиденье, но уже без утреннего энтузиазма.

— Потому что первое октября, потому что теперь не подождёшь три дня — всё срочно делать надо! Цыплят по осени считают, слыхал?! — отец завёл мотор. — И до снега так будет. Один раз тепло было, снег не выпадал до декабря, так они до декабря и шастали, пока вирусняк по теплу гулял…

— Я слышал, раньше так не было, — угрюмо сказал Котька.

— Когда — раньше? Когда, двадцать лет назад не было? Так и СПИДа не было тоже, потом вывели в пробирке пидарасы какие-то. И эту заразу тоже кто-то на людях стал тестировать, я уверен.

— И всё разом двадцать лет назад появилось…

— Не всё. Где-то и раньше появилось. Но двадцать лет назад я, как ты, шкетом был, и на улице спокойно гулял, не боялся, что меня какой-нибудь выползень схватит…

Отец замолчал, мрачно уставился на дорогу. Яркий осенний день клонился к вечеру, они как раз проезжали через рощу, и рыжие солнечные зайчики ложились на дорогу, под колёса. В таком освещении любой выползень издали покажется ангелом.

— Останавливаться не будем, если что, да? — сказал зачем-то Котька.

— Специально — нет. Если под колёса полезет, раскатаю, и всё, — нехотя ответил отец.

Зря Котька сказал про «останавливаться» — сглазил. Только они выехали из рощи, как мотор заглох. В утробе машины что-то скрежетало, заводиться она отказывалась.

— Твою мать! Твою мать! — отец перестал сдерживаться, покрыл потоком брани машину, выползней и все неудачи, которые на них свалились сегодня. Выскочил, пнул колесо. Котька выбрался из машины вслед за ним.

— Эвакуатор ждать… Даже воды не взяли, — сплюнул отец.

Котька прислонился спиной к горячему металлическому кузову и затих. Потом повернул голову, прижался ухом.

— Пап, там шебуршится, — сказал он тихо. Отец не слушал его. Напряжённо уставившись в блестящую точку на горизонте, закричал:

— Машина едет!.. Может, возьмут на буксир… Эй, мужики! Мужики! — он выскочил на разделительную полосу, размахивая руками. Машина быстро приближалась, это была серебристая «Лада». Люк на крыше распахнулся, оттуда, как чёртик из табакерки, высунулся человек.

— Папа!! — закричал не своим голосом Котька. Отец успел спрятаться за машину. Бахнул выстрел, пуля звонко щёлкнула по кузову.

— Долбо…! Чё, не видно, что я не зомби! Идиоты сраные!

Теперь они на всякий случай прятались за кузовом от проезжающих мимо.

— Пап, давай на ветровом стекле напишем чем-нибудь: «Мы не зомби», — предложил Котька.

— Думаешь, они читать будут! Они только повеселиться хотят! Развлечение нашли! — гневную тираду прервал страшный удар, потрясший газель. Котька подумал, что по ним выпалили из гранатомёта, но потом понял, что бьют изнутри кузова.

— Бабуля… — прошептал отец, помертвев. Ещё один страшный удар. Как раз по той стенке, к которой они прислонились. Котька отпрыгнул, как ужаленный. Ему показалось, что стенка вспучилась.

— Она не пробьёт, не бойся, — попытался успокоить отец, да видно было, что у самого поджилки трясутся. Котька мгновенно вспомнил все кошмарные истории, связанные с выползнями: и про их гигантскую силу, и про неубиваемые части тела, которые даже после выстрела в голову продолжали жить: ползающие руки, грызущие челюсти… Всё это враки, конечно… наверное…

Ещё удар. Чем она колотит? Встала, разбежалась и головой в стенку? Так она череп себе размозжит. «Оно и к лучшему». Удар. Удар. Котька закусил губу, как папа, пытаясь не зареветь опять. Отец взревел:

— Да заводись ты, сволочь!! — вскочил опять в кабину. Газель зафырчала и неожиданно поехала. Котька еле успел вскарабкаться. Отец выжал сумасшедшую скорость, нервы его были на пределе, хотелось быстрее закончить это всё. Газель виляла как сумасшедшая, потому что удары не прекращались. Постепенно они стали более целенаправленными, переместились ближе к кабине, туда, где пряталось что-то живое.

— Щас повернём, и уже недалеко до Люблинского… Потерпи, бабуся, потерпи, бабуся… — бормотал отец, и слёзы текли по его лицу.

— Баб, а пирожки были с картошкой или с капустой? Я не посмотрел! — неожиданно крикнул Котька.

Он ждал очередного удара, но его не последовало.

— Вкусные, наверное, были пирожки, — заикаясь, торопливо заговорил Котька. На повышенных тонах, голос звучал почти визгливо, чтобы в кузове было слышно. — Я очень любил, когда ты делала пирожки со щавелем. Сладкие. Жалко, щавель не круглый год есть… Мы обязательно посадим щавель. Я сам научусь делать пирожки. Мама не любит стряпать…

— Говори, говори, — взмолился отец, когда у Котьки перехватило дыхание.

— Я говорю! Говорю! Бабуля, мы тебя очень любим! — Котька зажмурился, заставил себя продолжить. — И раньше любили, и сейчас любим! Мы тебя увозим не потому, что не любим тебя! Мы как раз очень любим! Мы хотим, чтобы ты не мучилась! Это всё вирус! Это не ты хочешь нас съесть! — он громко высморкался и завыл, держа платок у лица. Все мысли, все слова вылетели из головы. Удары возобновились. Кажется, теперь они были ещё злее.

— Па-а-па-а-а!! — провыл Котька. — Я не могу-у-у! Давай её выпустим!!

— Как мы её выпустим, на хер!! — заорал отец.

— Откроем кузов и по газам!! Вильнём пару раз, она вытряхнется!!

— Да ни хера!!!

— Я не могу-у-у та-а-ак! Я не могу-у-у та-а-ак!!

— Не ори! Задолбал!! — отец сжал руль до белых костяшек. Котька притих и только стонал в платок. Некоторое время отец вёл машину молча, потом зашипел, ударил по тормозам:

— Да провались ты! — распахнул дверцу и исчез. «Снимает блокировку с дверей», — понял Котька. Отец, запыхавшись, вернулся в кабину, он, видно, очень боялся, что бабушка выскочит и погонится за ним.

— Держись теперь, сам всё придумал! — и заложил крутой вираж, выскочил на пустую встречку, потом едва не съехал на обочину, крутнул ещё, ещё… Шорох по стенкам кузова, что-то брякнулось об дорогу.

— Выпала!! — завопил Котька, увидев в зеркало заднего вида фигуру бабушки. Она поднималась, вставала на подгибающиеся ноги.

— Всё… всё… пусть другая какая-нибудь сволочь стреляет! Пусть другая! Пусть только попробуют сказать, что я не мужик! — отец развернул газель, она промчалась мимо бабушки и устремилась по тракту обратно в посёлок.

Котька не отрываясь смотрел назад. Бабушка в сбившейся набок косынке стояла неподвижно и растерянно. Если бы не обрывки верёвки на руках и ногах, если бы не размозжённые костяшки…

— Это должно быть просто! Надо к этому проще… Необходимость! Как курицу убивают! Надо! — бормотал отец. — В следующий раз я сразу голову отпилю…

Котька наконец повернулся к нему, губа жалко задрожала:

— Не надо следующих…

— И ты меня послушай! Сразу голову отпиливай! Я старший в семье, я, может, первый умру, и? Сорок лет, инфаркт! Ты мужчина в семье! Один останешься! Голову отпиливай, понял?!

— Папа, а если ты… — Котька опять вспомнил школьные страшилки. — Бывает, челюсти живут после того, как голову отпилят… вот я отпилю, а ко мне твои зубы ночью приползут…

— Какие, вставные, что ли?

Они уставились друг на друга, а потом начали дико, неостановимо хохотать. И хохотали, икая и всхлипывая, всю обратную дорогу, до самых ворот.

Дина Ка

СТАРИКИ ТУТ НЕ ЖИВУТ

Все мое детство было омрачено смертями, они мелькали, как флаги на майских праздниках. Их было так много, что я перестал огорчаться после пятой или шестой. Кажется, это была смерть тети Эллы. Помню, мне совсем не было грустно от сборища людей в черном. Я заметил, что многие смеялись и обсуждали свои новости. И это не потому, что тетя Элла была плохим человеком или не была никому дорога, нет. Здесь было что оплакать, например, её молодость или душевную доброту.

Кладбище протянулось на многие километры и не было неприятным и чужим. Оно было нашей детской площадкой для игр, нашей библиотекой, состоявшей из каменных книг, по которым мы учились читать, считать, вычисляя годы жизни по датам рождения и смерти, и понимать символику различных религий.

За неделю до моего шестнадцатилетия пришел доктор Петров и сообщил родителям:

— У вашего Юры вирус смерти. Ему осталась неделя.

Отец вздохнул и спросил доктора:

— Может, стоит перепроверить анализы?

Доктор заявил, что и так дел хватает, а тут факт очевидный.

— Это вирус смерти, — добавил доктор, пожав плечами.

Вирус, появившийся в конце двадцатого века, не приносил ни боли, ни каких бы то ни было неудобств, от него просто умирали. А врачи могли сделать только одно: найти вирус и сказать, сколько человек еще проживет.

Мама заперлась в спальне и не выходила до вечера. А когда вышла, вся опухшая и красная от слез, сказала:

— Так не должно быть.

— А разве так было не всегда? — удивился я.

Отец улыбнулся.

— В нашем детстве, — сказал он, — в магазинах, у касс были очереди, а на дорогах автомобильные пробки. И за все свое детство я был только однажды на похоронах, когда умерла моя бабушка в девяностолетнем возрасте, — он вздохнул. Отец часто вздыхал, словно жить ему было ужасно тяжело.

— Скучно же вы жили, — хмыкнул я. — На той неделе отец Нины устроил шикарный праздник, у них умерла собака. Позвали меня и дядю Мишу, дворника.

— Дворника? — переспросил отец.

— Ну да, человека, который подметает улицы.

— Но отец Нины мэр нашего поселка, — отец говорил так, словно хотел поймать меня на лжи.

— Своих друзей он уже похоронил, — ответил я.

— Так не должно быть, — повторил как эхо отец.

— Смерть это хорошо, — попытался утешить я старика, — смерть сплочает. Так говорит наш священник.

— Через неделю, — выдохнула мама и села в кресло, — уже через неделю.

Мы молчали. Я смотрел в окно, думая, как расскажу новость Нине и что она на это скажет? Почему-то ужасно важно было знать, какие слова она произнесет.

— Почему мы смирились? — спросила в никуда мама.

— Ну… — протянул отец и развел руками, — ты же слышала доктора.

— Забавно, — зло сказала мама, — ты то же самое сказал, когда умерла Люся. Ты слишком быстро опустил руки, хотя тогда, тот доктор, Кротов, помнишь, пообещал таблетки, которые могли остановить…

— Эти таблетки были запрещены. Что я мог сделать? — глаза отца затуманились от невольных слез.

— Но может сейчас что-то изменилось? В Москве наверняка…

— Мы бы знали!

Напряжение между родителями было сильнее, чем между грозовыми тучами.

— А кто это — Люся? — быстрей спросил я, чтобы отвлечь их.

— Твоя сестра, — резко сказала мама. — Она умерла, когда тебе было четыре.

— У меня была сестра? — удивился я. — Людмила Шапкина? Хм, не, не встречал такого надгробия.

— Людмила Агапова, — тихо сказала мама, косясь на отца.

— 2001–2007 годы, — вспомнил я, — «Слишком любим, чтобы когда-нибудь забыть». Так себе слоган. Вот у Силана Жертомича куда круче: «Смерть это только начало».

— Тебе надо меньше бывать на кладбище, — сказала мама.

— Ну да, скоро поселюсь там навсегда, — попытался пошутить я.

Мама разрыдалась. На это было грустно смотреть, и я вышел из комнаты. Может, и правда, глупо мириться. Даже если за тобой идет смерть, может, стоит попробовать сбежать от неё? Ну если и не сбежать, то потянуть время хотя бы.

Я вышел на улицу, уселся на тротуарном бордюре и вытянул ноги. «Кто первый покажется из-за поворота, в таком возрасте я и умру» — решил я. Врачам я никогда не верил, слишком у них хитрые лица, а вот судьбе доверял.

Ждать пришлось долго, и я даже забыл, что что-то загадал. И тут вдруг из-за угла вышел старик. Давно в нашем городе не видел я стариков. Этот был хоть куда, лет шестидесяти, с белой бородой в поллица, в криво заломленном кепи и с тростью. Он прошел мимо и подмигнул мне. «Жизнь хороша, — лукаво сказал его взгляд, — и за это стоит побороться».

И тут мне вспомнились слова матери о докторе Кротове и о таблетках, которые могли остановить вирус смерти. Почему, когда она произнесла его имя, она кивнула наверх, в сторону отцовского кабинета? Наверняка там лежит какая-нибудь бумажка от этого доктора.

Я пробрался в кабинет, благо родители разошлись по своим углам, и стал рыться в коробке с документами. На самом дне я нашел пожелтевший, потрепанный картонный квадратик, что-то типа визитки, напечатанной на домашнем принтере. Имя, фамилия, телефон и московский адрес. Да, ехать придется далеко. Хотя я еще не решил, нужно ли мне это. И чтобы отвлечься от мыслей об этом докторе и его лекарстве, я отправился к Нине.

Мы сидели на веранде и смотрели на желтую сухую траву, умирающую под осенним солнцем. В моей голове эхом повторялись слова Нины: «И ты туда же, и ты туда же». Я искал в них отголосок её чувств ко мне и никак не мог понять, что за ними скрывается.

Нина вертела в руках визитку доктора, и так немало истрепанную временем.

— И что ты думаешь об этом? — спросил я.

— О чем?

— Ну как же, — я был зол, что она была невнимательна к моим словам. — Что я поеду в Москву, к этому доктору. Я уже продумал план. Сегодня ночью возьму вещи и отправлюсь на станцию. Сяду на товарняк и доеду до Москвы.

— Ты не найдешь там доктора.

— По-твоему я тупой?

— Этой визитке уже много лет.

— Найду его новый адрес.

— Его новый адрес, уже шесть лет как, местное болото, — сказала Нина и наконец-то повернула ко мне голову.

— Что? О чем ты говоришь?

— Ох, это отвратительная история. Я не хочу её вспоминать, — она с болью посмотрела на меня, будто я её мучил своими вопросами. — Но так как ты почти труп, так и быть, расскажу.

Она разорвала визитку и кинула в траву.

— В 2013 году, летом, стояла жуткая жара. Помнишь, на речку нас не пускали, так как стену вокруг города еще не построили. Зомби лезли в город, как тараканы, и полиция еле успевала их отстреливать.

— Я тогда пытался выпросить винтовку у отца, — припомнил я. — Но он сказал в ответ, чтобы я не лазил где попало.

— И тут маме сообщили, что она заражена. Тогда еще не могли заранее опознать вирус. Сказали накануне. Отец сходил с ума, и тут ему подвернулся доктор Виктор Кротов. Доктор был проездом и остановился в нашем поселке на несколько дней, думаю, чтобы поторговать пилюлями. Хотя в газетах и писали, что таблетки, что продают подпольные вирусологи, опасны, никому не было до этого дела, людям хотелось жить, любой ценой, пусть даже превращаясь в зомби, но жить. И отец купил их. На следующий день мать, вместо того чтобы умереть, вернулась домой. Мы должны были ликовать, но отчего-то на душе было тяжко. Она вроде была такой же, но в то же время стала чуточку другой, чужой, и это пугало.

— Ты тогда с раннего утра до ночи не возвращалась домой, — вдруг вспомнил я, — обедала и ужинала у нас.

— А через неделю мама изменилась, — Нина зябко запахнула кофту. Хотя закатные лучи окутывали теплом, она не чувствовала их, все больше проваливаясь в прошлое. — У нас был домашний кот и она, кхм, — Нина нервно хохотнула, — ну, погналась за ним. Кот дал деру, но тут из комнаты, к несчастью, вышла я. Мать, не останавливаясь, развернулась и кинулась на меня. Я еле успела захлопнуть дверь. Мать стала биться в дверь моей спальни, и тут раздался выстрел.

— Черт, — прошептал я.

— Вот именно, — Нина выругалась покрепче.

— И что потом?

— Отец взял свои и мои вещи и поджег коридор второго этажа, где лежало её тело. Мы сели в машину и поехали в дом бабушки, в этот дом.

— Так вот почему тот дом горел, — сказал я, вспоминая наполовину сгоревший дом, черную крышу которого было видно с кладбища. — А что случилось с доктором Кротовым?

— Как-то ночью я подслушала разговор отца и начальника полиции. Из их слов и по тому, что делал отец, я поняла, что произошло. Отец нашел доктора Кротова, который уже этим вечером собирался уезжать в Москву, доктор попытался бежать, но отец стрелял в него — ранил в правую ногу, а потом убил. Начальник полиции, хороший друг отца, помог ему избавиться от тела, скинув докторишку в болото.

— Ух ты, а я и не знал, что твой отец на такое способен.

Я немного помолчал, а потом, поборов неловкость, спросил:

— А в вашем старом доме могли остаться эти таблетки?

— Ты что, так и не понял, что я тебе рассказала? Хочешь быть как она? Хочешь стать зомби?

Она, злясь, встала со скамьи и зашагала в сад, я догнал её и, схватив за руку, остановил:

— Я другой, и я останусь человеком!

— Не обманывай себя.

— Дай мне хотя бы шанс, — мне не требовалось её разрешения, но я хотел, чтобы она одобрила мои действия. Мне хотелось, чтобы хоть кто-то был на моей стороне.

— Мы уехали, взяв только свои вещи, — сказала Нина. — И если туда не наведывались чужие, все осталось на своих местах.

Почерневшие от огня половицы подозрительно скрипели под ногами. На второй этаж подниматься было опасно, лестница сильно пострадала от пожара, она стала призрачной черной тенью без перил. Как только мы вошли в дом, Нина поджала губы и нахмурилась. Но я её с собой не тащил, она сама вызвалась, сказала, что раз уж она разбудила призраков прошлого, пора ей столкнуться с ними.

Она сказала мне, что таблетки, скорее всего, находятся на кухне. Пока Нина бродила по грязным комнатам, я пошел туда.

На кухне был отвратительный запах, на столах был мышиный помет. Когда же я стал открывать шкафчики, увидел и самих хвостатых. Мыши и крысы подъели не только оставленную еду, но и коробки из-под продуктов, и даже мыло. Крышки у стеклянных банок с консервами отлетели, и тухлые овощи и варенье, растекшееся по шкафам, хотя и засохли, но продолжали вонять.

Наконец в одном из ящичков я нашел пузырек, где лежали бледно-желтые таблетки, на ярлыке еле виднелась надпись, сделанная ручкой: «V.М.1» и подпись — д-р Кротов. Открыв крышку, я понюхал пузырек, легкий запах лекарства, ничего больше.

— Нашел? — в кухню вошла Нина. — Тогда идем скорее отсюда.

— А что там у тебя?

Она нехотя вытащила из-за пазухи маленького плюшевого мишку и тут же обратно спрятала его.

— Ни слова, — строго сказала она мне.

— Как и ты, — я хлопнул по карману, где звякнули таблетки.

Оставшиеся пять дней прошли слишком быстро. Дни заканчивались быстрей, чем успевали начаться. Может, потому, что была осень и солнца становилось все меньше.

Мы гуляли с Ниной все эти дни, то возле речки, то прогуливались по кладбищу, навещая знакомые старые надгробия, и все это время таблетки были со мной и жгли сквозь карман мою ногу.

А в пятницу родители устроили прощальную вечеринку, позвав каких-то незнакомых людей, пару оставшихся родственников и Нину с отцом. Как я ни сопротивлялся этому празднику, но мама настояла на своем. Видите ли, ей очень понравилось, что Харизовы устроили такой праздник своему Павлику на прошлой неделе.

— Теперь это модно, — поставила она точку в нашем «споре».

И вот я сижу на диване с бокалом шипучки и слушаю, как отец Нины рассказывает всем про ограду. Что надо её чинить, что вчера он насчитал двадцать плешей в ней и даже успел пристрелить одного зомби.

— Хочу в воскресенье устроить общегородское собрание, — вид у отца Нины был, как всегда, мрачный и спокойный. — Думаю, стоит подумать о том, чтобы все перебрались в центр. Так нам будет легче себя защищать.

Все давно уже забыли про меня и по какому поводу здесь собрались, и скучковались возле мэра.

— Придется нам опять доставать оружие, — сказал он.

Мне было скучно слушать эти разговоры, и я, оставив бокал на столе, ушел в другую комнату. Всюду было пусто, мэр собрал возле себя всех гостей, только с кухни доносился тихий бубнеж. Возле окна сидели отец и тот самый старик с седой бородой. Кепки на нем не было, но трость стояла, прислоненная к столу.

— … я уже все приготовил, — продолжал тихо говорить старик, — заменил экран, проверил бобины с пленкой. Оказалось, что все фильмы целы. Так что завтра открываюсь, — улыбка старика сияла сквозь бороду.

— Представляешь, Юрка, — кинул на меня веселый взгляд отец, — теперь по субботам у нас будут опять показывать кино, — отец вдруг нахмурился и тяжело вздохнул, — черт, ты же завтра… ну…

— Я могу сегодня устроить пробный запуск, — сказал дед. — Идем, — он уже встал и схватился за палку.

— Я только Нину позову, — воскликнул я и кинулся в гостиную.

По дороге к кинотеатру Алексей Степанович Полухин рассказывал нам про Москву и про то, как замучили его там зомби — власти не могли ничего с ними сделать, так как следить за огромным городом с его бесконечно длинными улицами, где в каждой подворотне сидел зомби, было просто невозможно.

— Все бегут из больших городов. А у меня, слава богу, было куда податься, здесь жили мои внуки.

— Почему вы такой старый, а еще живой? — вдруг спросила Нина.

— Хм, может потому, что пью много сладкого лимонаду? — засмеялся старик.

Кинотеатр был старым одноэтажным зданием с толстыми колоннами, он находился в центре поселка. Окна его были всегда заколоченными, а на двери висел замок. Теперь за освобожденными окнами белели шторы, но замок был все тот же.

Дед, склонившись над ним, долго кряхтел, подпинывал дверь и чертыхался.

— Какой красивый медальон, — сказала Нина, указывая на цепочку, что свесилась из выреза клетчатой рубашки деда.

Дед выпрямился, взял медальон, на серебряной крышке которого я успел заметить витую букву «К» и, хмурясь, опять спрятал его за пазуху.

— От внука остался, — буркнул он и наконец-то отпер дверь.

В кинотеатре стоял затхлый сырой запах, но всюду сияла чистота. Было видно, что все готово для открытия, даже шторы хоть и были проедены молью, но были тщательно выстираны и выглажены. Старик, оставив нас в зале, отправился в кинопроекционную комнатку. Спустя минут пять портьеры разъехались и на белом экране запрыгали черные пятна. Кино было странным, совсем чужим: как и говорил отец, всюду было много людей, и они бестолково толпились на улицах, их было невообразимо много, словно муравьев в муравейнике.

За сюжетом фильма я не следил, я стал думать, что дело близится к ночи и вот-вот наступит суббота, день моей смерти. А я все еще решал, пить мне эти чертовы таблетки или нет.

Я очнулся от своих мыслей, когда почувствовал, что на мою ладонь легла ладонь Нины. Я перевернул кисть, и наши пальцы переплелись. Теперь до конца кино мои мысли не покидали пределов настоящего часа и мне стало не важно, что случится со мной завтра.

В небе сияли звезды, и мы неспешно возвращались домой. Вдруг что-то стукнуло меня изнутри, дыхание на миг перехватило, и я пошатнулся.

— Что с тобой?

— Н-ничего, — соврал я, но сердце принялось выделывать кульбиты, оно то бешено стучало, то замолкало совсем, будто исчезая из грудной клетки. Я сунул руку в карман и к своему ужасу не обнаружил там заветного пузырька. — Черт, я же в других брюках.

Я поспешил к своему дому, Нина рванула за мной.

— Постой, Юра. Пусть будет как будет. Зачем тебе эти таблетки? Чтобы превратиться в зомби?

Легкие мои разрывал огонь, я остановился, чтобы отдышаться и чтобы сил хватило ответить Нине.

— Мне нужны хотя бы три дня. Я обещаю тебе, что через три дня я сам покончу с жизнью, если, конечно, начну превращаться.

— Зачем тебе эти несчастные три дня?

Я молчал, признаться было трудно даже самому себе, не то что произнести вслух. Я зашагал к дому, меня пробирал холодный пот, и как я не хватал ртом воздух, он никак не мог пробраться в легкие, как будто кто-то сжал мне горло.

— Ты не скажешь? — продолжала приставать Нина.

— Из-за тебя, — пробубнил я.

— Что? — то ли не услышала, то ли не поняла Нина.

— Чтобы быть с тобой! — крикнул я и прибавил шагу, Нина, наоборот, отстала.

В эти дни у меня постоянно вертелась мысль: «Хотелось бы мне так отчаянно жить, если бы я не любил?» А может это отговорка, не было бы любви, была бы недописанная картина или неисполненная мечта. Причины жить всегда найдутся. Может, потому-то и развелось столько зомби?

Дом был уже рядом. Окна были темные. Видимо, гости давно разошлись. Я зашел в дом и пробрался в свою спальню.

В старых джинсах нашел таблетки, руки тряслись, а перед глазами плыли круги. Сердце стукнуло в ребра так, что стало невыносимо больно. Я задохнулся и, понимая, что следующий удар будет последний, вытряхнул таблетки на ладонь, но промахнулся. Таблетки покатились по полу. Пытаясь их поймать, я уронил пузырек, и тот, глухо стукнув об пол, укатился под кровать.

Сил не было даже чтобы выругаться. Каждый клочок тела наполнился болью, я рухнул на колени, белые пятна таблеток смещались то влево, то вправо, я наугад шлепнул по пятну, соскреб две и кинул в рот. Теперь можно было и умереть или по крайней мере стать живым мертвецом.

Растянувшись на полу, я слушал последние удары сердца, и вдруг оно ухнуло куда-то в пропасть, нервный ток пробежал по моим конечностям и наступила удивительная тишина. Никогда я не был в такой поразительной тишине, даже когда прятался в чулане, накрывшись с головой одеялом. Это была ужасающе мертвая тишина, исходившая из меня самого. А потом на меня навалилась дикая усталость и я, перебравшись в кровать, закрыл глаза и уснул.

Я проснулся оттого, что надо мной шептались голоса.

— Я забыл, в каком костюме он хотел, чтобы его похоронили? — спросил отец.

— В джинсах, — тихо сказала мама.

Я открыл глаза, и мать взвизгнула.

— Ты не умер? — воскликнула она.

— Я просто спал.

— Но доктор сказал…

— Наверное, он ошибся дня на два-три, — ответил я, садясь.

— Так это же хорошо, — растерянно сказал отец.

Мать вроде бы тоже была с ним согласна, но, когда она уходила из комнаты, тихо прошептала отцу:

— Второй раз я не переживу.

Наскоро позавтракав, я побежал к Нине. На пороге её дома меня встретил её отец:

— Разве ты сегодня не должен был…

Вместо слова умереть он просто кхыкнул.

— Доктор ошибся на день, — сказал я, проклиная прощальную вечеринку, из-за которой теперь я всему городу должен объяснять, почему не умер.

— Н-да? — мэр на меня подозрительно покосился, — что-то ты бледноват.

— А Нина дома?

Мэр отступил от двери, пропуская меня в дом и продолжая подозрительно глядеть на меня. Я видел, как рука его потянулась к поясу, но на полпути остановилась. Я знал, что он носит револьвер и теперь вдруг понял, что мне надо быть чертовски осторожным, чтобы не выдать себя. Но я был такой же, как всегда, и потому не видел причины, чтобы волноваться.

Нина поначалу тоже пыталась во мне разглядеть какого-то монстра, но потом забыла о моем новом состоянии и мы провели весь день в обычной беззаботной ерунде. Вечером Нина ушла на официальное открытие кинотеатра. Там собрался почти весь город, и поэтому я туда не пошел: не хотел всем объяснять, почему я еще живой.

Я сидел недалеко на скамейке и ждал Нину. Но из кинотеатра она вышла с отцом и какими-то парнем и женщиной. Я вспомнил этого веснушчатого парня, мы с ним часто дрались в детстве, это был Митька, он жил на другом конце города, а эта женщина, что, ссутулясь, шагала рядом, была его тетка, воспитывавшая его.

Они медленно шли и говорили о фильме, о завтрашнем собрании. Я быстрей спрятался в тени кустов и с болью подумал, что Нина уже подыскала мне замену. Неужели она забыла, как в детстве этот Митька иногда поджидал нас за углом, чтобы кинуть в нас чем-нибудь или крикнуть обидные слова? Я отстал от них, когда они пошли по пустоши, ярко освещенной фонарями.

— Ну и ладно, — прошептал я и поплелся к себе домой.

На следующий день Нина с каким-то упоением рассказывала о Мите, что ему семнадцать, а он устроился работать в полицейский участок. Было уже невыносимо слушать, какой он смелый и как дежурит по ночам у ограды вместе с другими добровольцами.

— Что с тобой? — вдруг спросила она меня.

— Ничего, а что?

— Вид у тебя какой-то чужой и… — она замялась, но все же сказала, — злой. Прошло уже два дня, так?

— При чем тут два дня? Намекаешь, что я уже не человек? — вспылил я. — Как будто сама поступаешь человечно. Давай, продолжай веселиться со своим жердяем.

Нина закусила губу, щеки её слегка покраснели. Я же, переполняясь ненавистью к Нине и за это еще больше злясь на себя, развернулся и утопал домой.

Но дома меня поджидал отец. Он остановил меня, не дав улизнуть в свою комнату.

— Постой, я хотел у тебя кое-что спросить, — сказал он.

Я зашел в зал и, скрестив руки на груди, уставился на отца. Все эти ноты неловкости в его голосе говорили, что предстоял не очень-то приятный разговор.

— Юра, — вздохнул тяжело отец, — мы знаем, что ты выпил таблетки.

— Да где бы я их взял? — слишком энергично возмутился я.

— Ты умер позавчера, да? — совсем трагично произнес он. — Да не надо, не отпирайся. Я же вижу, какой ты стал. Такой же, как один мой сослуживец, Кузнецов. Когда он умер, он принял таблетку и стал постепенно превращаться в зомби. Его ловили всем городом. Сначала жена его прятала от соседей и родственников в сарае. Она стала таскать ему живых кур и кроликов. А потом пропала и сама.

— Да причем тут эти байки, — в дверях возникла мать. — На вид ты такой же, как всегда. Просто я нашла пузырек таблеток от доктора Кротова, под твоей кроватью.

Я затравленно дернулся, понимая, что меня разоблачили, но мать сделала ко мне шаг и крепко обняла за плечи.

— Ты правильно поступил, — прошептала она и поцеловала меня в макушку.

Но вид отца говорил о другом, он сомневался и как-то настороженно и внимательно смотрел на меня, словно я опасный сумасшедший и из спокойного состояния могу неожиданно перейти в буйное и напасть на них.

Поэтому я нисколько не удивился, когда случайно увидел, как отец достал из чулана двустволку и, пряча её под махровым халатом, отнес в свою комнату. Когда же я лег спать, то услышал, что в двери родительской спальни щелкнул замок.

На следующий день с утра зарядил дождь. Идти куда-то мне совершенно не хотелось. Все мысли вертелись вокруг Нины, особенно меня мучила одна: пошла ли она гулять сегодня с Митей. Но после обеда в дверь постучали, и вошла Нина. Под мышкой она держала коробку со скраблом. Она вопросительно посмотрела на меня.

— Идеальное занятие для дождливого дня, — улыбнулся я. И не нужно было просить друг у друга прощения, улыбки сделали все за нас.

Посреди игры мать крикнула, чтобы я вынес мусор.

— Рыбьи потроха ждать не любят, — добавила она.

Я нехотя подчинился и, накинув плащ, выскочил на улицу. Делов-то было добежать несколько метров до угла и кинуть мешок в бак.

На обратном пути что-то заставило меня остановиться у нашей калитки. Я повел носом, и то ли почуял, то ли понял, что за высоким кустом ивы стоит человек. Куст был как раз напротив зального окна. Я подумал было про зомби, но запах был человеческий. Даже несмотря на скрадывавший запахи мелкий моросящий дождь я мог сказать, что там был мужчина. Мое вдруг странно обострившееся обоняние испугало меня самого.

— Эй, — крикнул я, — кто там?

Тень отделилась от куста, и я увидел отца Нины.

— Дядя Коля? — я невольно попятился. «Черт побери, неужели он здесь, чтобы следить за мной?»

— Еще жив? — сказал он. Правая рука его пряталась в кармане куртки, где по очертаниям можно было угадать находящийся там револьвер.

Дверь скрипнула, и на крыльце появился отец. Я вздрогнул, мэр дернул головой.

— Николай Романович, — слегка удивленно сказала отец. — Что вы там мокнете? Заходите скорее.

— Я мимо проходил, увидел вашего сына, и решил спросить, как его здоровье, — мэр поднялся на крыльцо.

Я увидел, что отец нахмурился от его слов, но потом он заставил себя улыбнуться и сказал:

— Как раз и ваша дочь у нас в гостях. Сейчас поставим чайник и будем пить чай с малиновым вареньем.

За столом, накрытым белой вязаной скатертью, к моему удивлению вдруг воцарилось веселье. Каждый перебивал другого, подтрунивал или рассказывал какую-нибудь забавную историю. А я вдруг к ужасу своему заметил, что мне нужно чуть больше времени, чтобы понять шутку. Как будто мозг сначала считал до трех, а потом уже доводил до меня информацию. Да и веселье словно обтекало меня, не задевая моих нервов. Я подумал, что все это непременно заметят, и постарался смеяться вместе с остальными. Нина кинула на меня какой-то странный взгляд, и я понял, что актер из меня некудышный. И потом вместо нарочитого хохота просто улыбался.

Дядя Коля и Нина ушли, мать убирала со стола. Отец то ли мне, то ли матери стал говорить о мэре, какой он замечательный человек и что их поселок стал меняться к лучшему. Я слушал его в полуха, размышляя, застрелил бы меня мэр на улице, если бы отец не вышел. Наверняка он знает, что я уже давно мертв, и это его злит, тем более, мы с Ниной все время вместе.

— А теперь у нас еще и кинотеатр, — продолжал говорить отец, — как будто старые времена вернулись. Я вижу, что Полухин не из-за денег возродил кинотеатр, он хороший человек, и хочет, чтобы люди были веселей. Он придумал в фойе продавать лимонад. Теперь нигде такого не сыщешь.

— А ты говоришь, дело не в деньгах, — подала голос мама.

— Именно что нет! Лимонад стоит копейки, почти даром. Полухин явно от него в пролете. Он старается ради людей. Постой! Я же забыл, что Полухин для Юры передал бутылку этого лимонада, она в холодильнике, сбоку.

Я лишь пару раз в детстве пил лимонад и теперь с удовольствием принялся пить этот холодный терпкий напиток.

— А ты видел его внуков? — спросил я.

— Нет. Полухин говорит, что ему не повезло. Когда он приехал, только что умер Кирилл. Младшая же внучка, Елена, умерла два года назад.

Я вспомнил их надгробия: Кирилл умер в прошлом месяце, и Елена, как правильно сказал отец, два года назад. Потом я припомнил и их отца и мать, Алену Полухину и Григория Алексеевича Полухина, умерших пять и три года назад.

И тут в памяти всплыли неясные очертания покосившегося деревянного креста. Ни фотографии, ни вычурностей, только имя и дата. Алексей Степанович Полухин. Неужели память меня подводила? А может быть, это однофамилец? Но отчество сына указывало, что нет.

Я помнил почти все надгробия западного кладбища, возле которого находился старый дом Нины, а вот кладбище на восточной стороне города я знал не очень. Я мучился до следующего утра предположениями, и как только рассвело, отправился в другую часть города.

Я нашел этот старый, прогнивший крест. Имя и дата говорили, что Алексей Степанович Полухин умер пятнадцать лет назад. Но кто тогда тот дед, что заправлял сейчас кинотеатром?

Я думал о псевдоП

олухине весь следующий день. Я хотел рассказать о нем Нине, но её не было дома. Я три раза забегал к ней, но на двери их дома по-прежнему висел замок. Куда она могла уйти? К кому?

Стараясь не думать о Нине, я вернулся мыслями к Полухину. Чтобы узнать о нем правду, нужно было пробраться к нему домой. Я знал, что он живет в подсобных комнатах кинотеатра. Оставалось только дождаться, чтобы он оттуда ушел. Сегодня как раз была среда. Дед будет в кинопроектной, и у меня будет достаточно времени, чтобы разнюхать все о нем. Оставалось придумать, как пробраться в здание.

Я шел по вечерним улицам и вдруг меня кто-то окликнул. Я повернул голову и увидел доктора Петрова. Он, в белом халате, стоял возле дверей больницы и курил. Он поманил меня к себе и я, видя за стеклянной дверью мывшую пол уборщицу, подошел к нему.

— Я, кажется, что-то напутал с твоими анализами, — сказал он, швыряя окурок в урну.

— Н-да? — неопределенно сказал я, начиная нервничать.

— Идем, я возьму кровь на анализ.

Я стал панически думать: бежать ли мне от него со всех ног, пойти с ним, или отвертеться, мол я опаздываю в кино, мне некогда и вообще я заскочу как-нибудь попозже.

— Ты что боишься шприцов? — улыбнулся он. — Идем, же.

Он взял меня за локоть.

— Я сейчас спешу, — я попытался вывернуться, но мужик этот держал меня мертвой хваткой.

— Это обязательная процедура, — сквозь зубы проговорил доктор, таща меня внутрь больницы. — Пять минут и ты свободен.

Уборщица уже утопала куда-то со своей шваброй. Коридор был пуст и тонул в полутьме и только в вестибюле тихо жужжали люминесцентные лампы. Чтобы вырваться, я стукнул доктора по руке, но в ту же секунду кто-то схватил меня за другое плечо. Я скосил глаза и увидел мэра.

— Докажешь, что ты человек, и беги куда хочешь, — сказал мэр, еще больней сжимая мое плечо.

— Холодная кожа, синие ногти, мутные зрачки, — сказал доктор. — И без анализов видно, что это зомби.

Над моим ухом щелкнул затвор револьвера.

— Мэр, убивающий людей без доказательств? Только полагаясь на слова доктора-недоучки? — хмыкнул я.

— Паршивец, — доктор дернул меня за руку, потащив вперед. — Сделаю ему забор крови, а потом избавитесь от него.

Мэр пошел за нами.

Доктор, открывая дверь, расслабил хватку, повернулся, чтобы пропустить меня вперед, и тут я, лягнув его под колено, кинулся со всех ног к выходу. Мэр, растопырив руки на всю ширину коридора, хотел меня схватить, но я нырнул под его левую руку и побежал еще быстрей.

— Стой! — крикнул мэр, и тут же раздался выстрел.

Меня словно толкнули в плечо, но боли я не почувствовал. Я выбежал на улицу. За мной следом топотали мэр и доктор. Полутемная улица была пуста, а я несся по ней, соображая, куда мне свернуть. Вслед мне раздался еще выстрел, я вильнул, пытаясь увернуться от пули. Хотел было свернуть вправо, но тут вдруг увидел вышедшего из кинотеатра человека.

— Помогите! — крикнул я и кинулся к нему.

Это оказался Митя. Он выхватил пистолет и наставил его на меня. Как работник полиции он тоже носил оружие. Я, растерявшись, притормозил, но Митя махнул мне рукой, чтобы я ушел с его пути. Я метнулся вправо.

— Держи его! — крикнул мэр.

— Опустите оружие! — в ответ крикнул ему Митя, шагая мэру навстречу.

Мэр и доктор, не доходя до нас несколько метров, остановились.

— Простите, Николай Романович, но я вынужден вас задержать, — сказал Митя, осторожно подходя к мэру. — Вы ранили Юру.

Позади нас с шумом открылись двери, и из кинотеатра, разговаривая, вышло человек восемь или десять. Но в ту же секунду разговоры смолкли, и люди замерли на месте. Я увидел среди них и Нину.

— Кого ты защищаешь? — махнул револьвером в мою сторону мэр. — Это ведь зомби! Сейчас он притворяется человеком, чтобы завтра напасть на вас и, разорвав на мелкие кусочки, съесть.

Митя, держа под прицелом мэра, скосил на меня глаза, брови его нахмурились.

— Я не собираюсь никого есть, — возмутился я. — И даже если сердце перестало биться, я все еще я.

— Бомба с замедленным механизмом, вот кто ты, — крикнул мэр. Он взвел курок и направил на меня револьвер.

— Опустите оружие, — скомандовал Митя. Я видел, что он разрывается, между тем, чтобы схватить мэра и тем, чтобы подчиниться ему. Митя вдруг стал на этой площади главным представителем закона, и его вспотевшая физиономия говорила, что он с трудом понимает, что ему следует делать.

— Мэр прав, — вдруг крикнул какой-то мужчина, — застрелить мертвяка!

— А почему вы решили, что зомби не имеют право жить? — сказал я.

— Потому что они жрут людей, урод, — раздался все тот же голос.

Я посмотрел на крикнувшего толстяка, он с омерзением глядел на меня.

— Если руководствоваться вашей логикой, — сказал я, — то коровы имеют право взяться за оружие и начать отстреливать людей. — Я понимал, что сказал чушь, но я не знал как остановить этих людей. А потом я взглянул на Нину, которая стояла, сжавшись в комок, и ко мне вдруг пришла одна светлая мысль. — У меня есть право, чтобы прожить хотя бы еще один день. Ведь сегодня я еще могу любить и могу сочувствовать, а значит, сегодня я еще человек.

— Не тебе решать, кто ты, — сказал доктор Петров и обратился к людям: — Я лично подтверждаю, что это зомби.

Митя отступил в сторону и опустил свой пистолет, показывая этим жестом, что он предоставляет право мэру разобраться со мной. И отец Нины шагнул ближе ко мне, пустое дуло револьвера уставилось в мой лоб.

— Стойте, — из двери кинотеатра, выскочил запыхавшийся Полухов. — Где документально подтверждено, что мальчик мертв, что он зомби?

— Если бы мы у каждого зомби спрашивали справку о здоровье, — хмыкнул доктор Петров, — то давно были бы все мертвы.

— Вы щупали ему хотя бы пульс? — не унимался дед.

— Зачем? — рявкнул Петров. — Еще две недели назад я нашел у него вирус смерти.

— Я утверждаю, что вы ошиблись, и что если вы тщательно проверите этого мальчика, то обнаружите, что очень тихо, как при коме, у него бьется сердце.

— Да кто вы такой, черт возьми? — воскликнул мэр.

Дед молчал. А я вдруг вспомнил его медальон с гравированной буквой «К».

— Вы не Полухин, — сказал я. — Вы доктор Кротов.

Мэр при этих словах вздрогнул.

— Что за чушь? — пробормотал он, — тот доктор мертв уже как шесть лет.

— Кому как не вам знать это, — сказал я, — ведь тогда-то вы и убили его.

По толпе пробежал шепоток.

— Сколько можно говорить чушь! — поморщился доктор Петров. — Если Кротова убили, он не мог восстать из мертвых.

— У него медальон с гравированной буквой «К», по первой букве его фамилии, — стал говорить я. — А еще он хромает, так как мэр стрелял в его правую ногу, а потом уже в сердце.

— Да только промахнулся на два миллиметра, — сказал дед.

— Так это ты? — мэр, сщурившись, присмотрелся к нему и отрицательно покачал головой. — Но этого не может быть! Как бы ты смог выжить?

— Когда вы меня застрелили, я уже был два дня как мертв, — сказал дед. — Я был зомби. А зомби можно убить только выстрелом в голову. Конечно же, вы с начальником полиции скинули мня в болото, и вот тут-то для меня возникла проблема, но мне повезло и я все-таки сумел выбраться.

— Но зомби не стареют, — попытался уличить его во лжи доктор Петров.

— Конечно, ведь я нашел лекарство, которое возвращает зомби к жизни.

Люди ахнули, и я вытаращил глаза на доктора Кротова.

— Опять шарлатанство! — крикнул мэр. — Вы тогда продавали таблетки, и люди, вместо того, чтобы обрести вечный покой, ходили живыми мертвецами. А теперь хотите продавать таблетки, превращающие мертвецов в живых? Кто вам поверит?!

— Я знал, что никто не поверит, — кивнул дед. — Поэтому в тайне поил весь город противовирусным лекарством, — он улыбнулся какой-то детской, счастливой улыбкой и сказал: — Лимонад был этим лекарством.

— Не верьте этому мошеннику, — злобно выкрикнул мэр. — Ему нужны деньги, ему плевать на вас и ваших родных. Ему было все равно, что мать, превращаясь в чудовище, желает убить родное дитя, ему и сейчас плевать, что вы будете надеяться на чудо. Эта тварь хуже зомби, она отравляет ваши сердца бессмысленной надеждой. И потому он, как никто другой, заслуживает смерти.

Мэр направил револьвер на деда и нажал курок, в то же мгновение я сделал гигантский прыжок к мэру и ударил его по руке. Раздался выстрел, но пуля просвистела рядом с головой деда. Митя, кинувшись к мэру, скрутил ему руки и надел на него наручники.

— Я вынужден вас отправить в тюрьму до полного разбирательства дела, — сказал Митя.

— Правильно, — сказал все тот же толстяк, — нечего без разбора во всех палить, даже если доктор Кротов и виноват, то в этом должен разобраться суд.

Митя попросил и деда пойти с ним в участок, но люди их остановили. Всех мучил один вопрос: существует все-таки лекарство или нет?!

И доктор Кротов поднял руки, призывая к тишине, и сказал:

— Лекарство есть. И доктор Петров может это уже завтра подтвердить, взяв анализы у тех пациентов, которые должны были умереть от вируса смерти.

— Я не пойму, — с подозрением сказала какая-то женщина, — то вы говорите, что есть таблетки от вируса, то говорите, что способны из зомби сделать человека.

— Зомби есть следствие неправильного лечения вируса, — сказал Кротов. — И в тех таблетках, что продавали от вируса, было спасение, но в них же заключалась и гибель. Все эти годы я искал, как исправить ошибку. Все, что я создавал, я пробовал на себе, и так как я был уже зомби, то неправильное лекарство не причиняло мне вред, когда же я находил нужный ингридиент, оно лечило меня.

— Но разве можно оживить мертвеца? — спросил я.

— Поймите, зомби — это еще не мертвец, это человек, подвергшийся мутации от вируса и таблетки.

Доктора Кротова увели в участок. Люди поспешили домой, чтобы рассказать родным о вакцине. Не думаю, что в эту ночь кто-то смог уснуть в поселке, все были слишком взбудоражены случившимся. Все слишком долго жили в мире смерти, чтобы поверить, что жизнь может быть иной.

Нина, смущаясь, подошла ко мне.

— Теперь я буду жить! — воскликнул я. Мне хотелось обнять её и закружить по площади, но я лишь переступил с ноги на ногу. Вид у неё был грустный, и я спросил: — Ты что, не рада?

— Ты меня ненавидишь? — тихо прошептала она.

— С чего это?

— Я стояла и молчала, когда отец хотел тебя застрелить. И даже подумала, что, может, это и к лучшему, ты не станешь как она.

Её слова обидели меня, но обвинять её за них я не мог.

— Я тебе сам пообещал, что покончу с собой, да только смалодушничал, — сказал я.

Я предложил Нине остаться у нас, пока её отец сидит в кутузке.

Дома, после того, как я все рассказал родителям о докторе и о лекарстве, мы устроили праздник. Отец, не переставая удивляться, что он не смог узнать в Полухине доктора Кротова, достал бутылку сидра, которую лично гнал из яблок. Когда же мы взялись за бокалы, мама сквозь слезы сказала:

— Я же говорила, никогда не надо сдаваться.

Мэра продержали за решеткой только неделю. Кротов мстить ему не стал и отказался от своих слов, что когда-то мэр стрелял в него.

Доктор Петров, как ни был настроен против Кротова, но стал проверять и перепроверять анализы заболевших сельчан. И спустя несколько дней он был вынужден признать, что лекарство найдено.

Доктор Петров, составив документы и описание вакцины, повез их вместе с Кротовым в Москву. А мое сердце с каждым днем все отчетливей билось во мне.

Денис Лукашевич

СМЕРТОНОСНЫЙ

Вот уже вторые сутки Тони Шальная Пуля гнал на север и ни разу за все это время не сомкнул глаз. Потому что знал: стоит ему хоть на миг погрузиться в соблазнительное забытье, и вместо него проснется уже кто-то другой. Безжалостный, безразличный, тупой и голодный. Очень голодный.

Он и сейчас испытывал голод, который пожирал его изнутри, нашептывал на ухо: спи, дорогой, отдохни, тебе уже незачем куда-то спешить, рвать жилы и бороться, там, за рубежом все спокойно, понятно и хорошо. Там не умирают друзья и соратники, там нету боли, страха и ненависти.

Там — счастье.

Голод глушили наркотики. На полу, между педалями валялись скомканные упаковки от амфетамина, спидбола и ЛСД. Сон он убивал ударными дозами энергетиков, выпивая по несколько банок каждый час. От них, казалось, в жилах течет жидкий огонь, в голове бухало и ревело, сердце уже не билось и трепетало, а чувства обострились до предела, линия горизонта резала глаза и била плеткой по мозгам. Но хуже было другое: от этого жуткого коктейля, от которого сойдет в могилу самый крутой здоровяк на среднем Западе, к нему приходили они.

— Они убили меня! Суки! Где же ты был?..

На соседнем сидении развалился Дак-Дак. Такой же крутой, самонадеянный и блистательный, рукоять «смит-и-вессона» со щечками из полированной слоновьей кости до сих пор торчала из узорчатой кобуры на черном, с серебряной пряжкой, ремне. Только вот белоснежная сорочка, черный пиджак, на котором никогда не было ни соринки, и бабочка из блестящей кожи были залиты черной кровью из разодранного горла. Она продолжала сочиться, хотя Дак-Дак был уже часов тридцать как мертв.

— Отвали! — буркнул Тони и сунул руку куда-то в район живота Дак-Дака.

На сидении не оказалось ничего, кроме сдавленных банок «Красного Буйвола». Пуля зашарил рукой, пока не нащупал полную. Пальцем отщелкнул клапан и начал судорожно лакать пенящуюся горькую жидкость. Потом одной же рукой разорвал новую упаковку спидов и заглотил горсть сладких синих таблеток. Наркота ударила по мозгам, и он вдавил педаль газа в пол. Рычание накрыло его.

* * *

Тони любил эту машину, фактически собранную своими руками: тюнингованный «Плимут Барракуда» с форсированным движком, тяжелыми обвесами с острыми бритвами горизонтальных кромок, что резали плоть также легко, как раскаленный нож масло, особенно на скоростях за сотню. Но больше всего Пуля гордился вооружением «барракуды», превратившего его в настоящего хищника пустынных дорог среднего Запада. На капоте под защитными кожухами прятались два пулемета Браунинг М2 с ленточным питанием, а за кабиной в багажнике помещалась небольшая ракетная установка — маленький сюрприз для хорошо бронированных недругов. Имелся и «последний привет»: две противопехотные мины в двигателе, если и пулеметов, и ракет окажется недостаточно. Тони Шальная Пуля умрет также ярко, как и жил.

Он в этом поклялся самому себе, а самому отчаянному идиоту на всей североамериканской равнине было известно: Тони держит свое слово. Вот поэтому он и гнал на север, через высохшие озера, через пустынные автострады, потому что осталось ему совсем немного, а сделать надо было слишком многое.

«Плимут» съехал с кончившегося дорожного покрытия автострады. Перед ним расстилалась гладкая как стол соляная равнина высохшего дна. Великое Соляное Озеро, проклятая граница сказочного севера мормонских территорий, Неба-На-Земле, места, где каждый, живущий по заветам отцов Нового Салема, гарантирует себе почетное место на небесах.

Тони знал, чего стоят эти заветы: несколько сотен мужчин, женщин и детей колонии. Если место в раю надо оплатить кровью невинных, то пусть он вместе с поганым мормонским божком катиться ко всем чертям!

Он вдавил педаль в пол, и автомобиль рванул к границе Божьего Царства.

* * *

Впереди на брюхо сел старый буксир с красной полосой на ржавом, давным-давно прохудившемся корпусе. Правда, в окна палубной надстройки были вставлены новые стекла, а на радиомачте развевался черный, с белым силуэтом ангела Морония флаг. У дыры в корпусе стоял старенький пикап с тентованым кузовом, из которого торчал зачехленный пулеметный ствол. На облезлой голубизне старой краски виднелась свежий рисунок: черный квадрат с вездесущим Моронием.

— Они! — уверенно кивнул старый Джейб Маккой, подумал и добавил: — Сволочи!

Уж при жизни от него нельзя было услышать ничего, выпадавшего за рамки строгой самоцензуры. Тони мог бы удивиться, но у него просто уже не хватало сил. Он лишь мельком взглянул на Маккоя и вновь уставился перед собой. На старике была его вездесущая спецовка с множеством карманов, где вечно валялась какая-нибудь жизненно необходимая мелочь. Нынче же от нее мало что осталось: на груди спецовка была разорвана в лохмотья, а из-под них торчали выломанные ребра и свисали куски плоти.

— Ты их убьешь? — поинтересовался мертвец.

Тони промолчал, изо всех стараясь не смотреть на Джейба. Когда-то именно он приютил и выходил попавшего к нему молодого, наглого и самоуверенного контрабандиста.

— Зачем все это? Зачем умножать жестокость? — Старина Джейб с укором посмотрел на Тони, протянул было руку сжать его плечо, но в последний момент передумал и положил ее обратно на колено. — Не для этого я тебя приютил, чтобы ты снова убивал… Ведь мертвых кровью невинных не вернуть.

Пуля не выдержал, повернулся к Маккою, будто дернулся и процедил сквозь крепко сжатые зубы:

— Не ради тебя… вас всех я это делаю. Только ради себя — я не живу для мертвецов.

Джейб смерил его безразличным взглядом. Хмыкнул.

— А ты, Тони, разве не мертвец?

«Плимут» резко развернулся, взбил облако белой пыли и остановился перед буксиром, как раз рядом с пикапом. Тони вновь посмотрел на соседнее сидение: никого там не было.

В голове гудело, руки судорожно сжимались в кулаки, перед глазами все плыло. Пуля стукнул кулаком по рулю, до боли, до крови — стало немного легче. Он вышел из машины и двинулся к буксиру.

Внутри была полутемная комната, освещенная лишь керосиновой лампой. Под ней стоял обшарпанный стол, рядом — продавленный диван, чуть дальше стояла печка с примитивной плитой. Возле нее копошился мужчина в пропыленном черном пиджаке и шляпе. За столом обедали еще двое, в старом камуфляже и фермерских кепках. У стены стояли две винтовки и рюкзак. Не успел Тони подняться по невысокой лестнице, как уже все трое, словно по команде, уставились на него.

— Обедать будешь, путник? — Мормон в черном смотрел на него, положив большие натруженные ладони на изрезанную столешницу.

Тони был голоден, но то был голод совершенно иной природы: горячей похлебкой и вареным мясом его вряд ли можно утолить.

— К югу отсюда погибла колония. Я хочу знать, кто это сделал.

Один из сидящих за столом кашлянул и отодвинулся от него. Массивный, бородатый и опасный. У него в кобуре покоился револьвер, хромированная блестящая рукоять и щечки из полированной слоновьей кости. На плечо у него была нашита эмблема: черный квадрат с белой перевернутой пентаграммой. Еще один мормон.

— На все воля божья, путник. Он наказал еретиков и нечестивцев, и не нам судить его. А то, что погибли невинные, что ж… я скорблю вместе с тобой, но длань господа тяжела.

Тяжела? Правая рука Тони внезапно засвербела, да так, что он едва заставил себя сдержаться.

— Значит, воля божья? — От наркоты он еле ворочал языком, но соображал на удивление ясно. — Хищники — это по воле божьей?

Мормон пожал плечами.

— Неисповедимы пути господни, и не нам осуждать орудия господа.

Тони посмотрел на него чуть наклонив голову.

— А пуля в голове — это тоже воля божья?

Второй сидящий за столом, мелкий, похожий на крысу, скривился в подобии ухмылки. Утер рукой жирные усы и откинулся на спинку стула.

— Иногда божьей воле необходимы руки человечьи… — Он нахмурился. — Кажись, я знаю тебя, путник, а? Не ты ли Тони Синтаро, аризонский убийца по прозвищу Шальная Пуля?

— Мою пулю надо заслужить, мормон… И твое лицо мне знакомо, Джо Пистон! Правда, мы в последний раз виделись много западнее. Какими ветрами тебя занесло сюда? Чего-то раньше за тобой святости не слишком наблюдалось. Особенно, это могут отметить Линдсеи из Джейкобстауна. Или и такие тяжкие грехи списываются на святой земле?

Пистон побагровел, оскалился и стал еще больше похож на крысу. Он стал медленно подниматься из стола, но Тони смотрел не на него, а на мормона у печки, чьи руки медленно поползли под столешницу.

Когда-то у Тони был напарник: Индеец Хоуп, который верил, что его верная наваха приносит ему удачу. Когда Индейца убили в Техасе, наваха перекочевала к Тони. Он не верил в ее чудодейственные свойства, но не мог не отметить невероятную остроту лезвия, его стремительность, с которым оно резало и протыкало плоть. Прямо, как сейчас, когда со змеиной ловкостью Тони вонзил наваху в ладонь мормону, пригвоздив ее к столешнице.

Бородатый рванул руку к поясу, к револьверу Дак-Дака, правда, ему не доставало ни его скорости, ни реакции. Тони успел первым. Пуля калибром 9 миллиметров вошла ровненько тому меж бровей. Мозги брызнули на стену, и мормон, смешно дрыгнув ногами в воздухе, опрокинулся за диван. Вторая пуля раздробила кисть Пистону, когда тот пытался извлечь револьвер из поясной кобуры.

Тони не любил больших пистолетов, которые наводили его на мысль о компенсации сексуальной слабости владельца. Небольшой компактный «Глок», который легко прятался в плечевой кобуре под жилеткой из мягкой кожи, создавая обманчивое впечатление безоружности. Специальная пружина — личное изобретение Тони — чуть ли не сама вбрасывала пистолет в ладонь.

Пистон верещал на высокой ноте, баюкая раненую руку. Мормон у печки, несмотря на прибитую к столешнице ладонь, второй рукой он пытался приладить обрез на предплечье. Третья пуля закончила его страдания. «И невинным откроется путь в вечность…»

Остался одни Пистон. Округлившимся от страха глазами он следил за Тони. Тот извлек из столешницы свою верную наваху, склонился над техасцем.

— Прошу, не убивай…

Кровь кипела, билась набатом в висках. Пуля склонил голову набок.

— Скажи, они тоже об этом просили?

— Кто… кто просил? Я… я ничего не делал.

— Дак-Дак, Джейб Маккой, Сирена Маркус… — Он называл всех тех, кого встретил тогда, в пустой колонии, мертвых, плавающих в собственной крови. Крови невинных. — И невинным откроется путь в вечность…

Джо Пистон начал плакать.

— Прошу, Тони, не надо. У меня жена… дети… Я, может быть, и не слишком хороший человек, но хоть кого-то сделал счастливыми.

— Тогда дьявол постучится и в их дверь. Среди названных мною были и дети, а старина Джейб за всю свою жизнь не обидел и мухи. Они тоже — невинны. Как говориться в вашей книге: око за око, зуб за зуб. Как думаешь, смерть твоей семьи искупит кровь невинных?

— Нет, прошу тебя. Я… мы не виноваты. Это все отец Томас — он нам приказал. Ты же знаешь, откровения пророка-президента равны воле божьей. Мы не могли ослушаться. Моя семья, мои дети…

— Отец Томас, говоришь?

— Да-да, Томас Холдстеп. Он не мог вас всех простить. Да, за то, что отказались от высшей милости: жизни на не тронутых чумой землях. Те, кто пришел извне, из царства проклятой полусмерти, отказался от жизни в царствии святом! Это было немыслимо для правильных мормонов… Мормонский боженька — это не добрый дядюшка Фрэнки с конфетками в кармане. Да и пророк-президент, этот хренов Глас Божий не любит, когда от его даров отказываются… Поэтому он и приказал вас всех убрать. Он сказал, что ему было откровение. Я никогда в эту хрень не верил, но ты не знаешь, как Холдстеп умеет убеждать… А чтобы замести следы, пророк-президент приказал купить у охотников парочку дьяволов. Ты же знаешь: они едят и мертвую плоть… Они должны были убрать все следы. Подумаешь, еще одна колония, разоренная мертвяками… Только ты вряд ли сумеешь к Холдстепу подобраться, его и день, и ночь охраняет святая гвардия — сущие фанатики, а его резиденция в Новом Салеме — это настоящая крепость…

— Тогда, — Пуля пожал плечами, вновь раскладывая наваху, — твои слова бесполезны. Я всего лишь человек, воплощение бога мне не по плечу…

— Подожди-подожди! — Пистон перестал плакать, но губы его дрожали, когда с них срывались слова: — Есть вариант. Каждое воскресенье Холдстеп отправляется на молебен в Храм Христа Святых Последних Дней в Солт-Лейк. Его, конечно, тоже будут охранять, но тогда есть хоть какой-то шанс подобраться к нему поближе…

Тони Синтаро улыбнулся, холодно и жестко.

— Хорошо, может быть, дьявол и обойдет твой дом стороной. Только, — Он замер на мгновение, а потом медленно стянул перчатки, закатал правый рукав. Предплечье почернело; рваная рана, следы от зубов распухли, вывернулись багровым мясом, сквозь прохудившуюся повязку проступил белесый гной. Глаза Пистона округлились, он открыл-закрыл рот, не в силах вымолвить ни слова. Совладав в собой, он выдохнул:

— Поцелуй сатаны! Защити меня боже…

Голод никуда не уходил, а при виде крови лишь расширился, набух, грозясь вырваться наружу, но теперь человек по прозвищу Шальная Пуля знал, как его утолить хотя бы на время.

— А теперь, — он склонился над Джо, провел лезвием навахи тому по груди и улыбнулся. — А теперь кричи, потому что дьявол голоден.

* * *

Руины Солт-Лейк-Сити. Огарки небоскребов, провалившиеся крыши и мертвые автомобили на берегу высохшего озера. Несколько лет назад чуть уцелевший во время чумы город стал полем битвы между войсками конфедератов и мормонами, оборонявших свое нетронутое проклятой смертью царство небесное. На стороне звездно-полосатых была военная техника и бывшие бойцы Национальной гвардии, на стороне святош — фанатичная преданность пророку-президенту и презрение к смерти. Солт-Лейк превратился в огненный ад для тех и других.

Когда же к границам Конфедерации подошли орды ходоков, тем стало уже не до мормонских земель. Армия отступила, а город так и не был восстановлен, лишь узорчатые шпили городского храма, чудом уцелевшего в войне, возносились над руинами, а невредимый Мороний приветствовал трубным гласом восход нового солнца.

Тони понимал: даже в своей «барракуде» ему в Солт-Лейк делать нечего. Заваленные обломками улицы, километровые заторы из разбитой техники на дороге и огневые точки мормонов, превративших город в огромную крепость, — не лучшее место для последней охоты.

Но Пуля верил в свои силы и возможности своей машины: вместе они уходили от патрулей Конфедерации и дорожных танков Парящих Орлов. Неужели какие-то мормоны, помешанные на своей вере, смогут ему помешать?

«И невинным откроется дорога в Рай…» Он помнил эти слова, когда святоши встречали людей, которые пришли на обойденные смертной чумой земли с опустошенного вымершего востока. А провожали их угрюмыми молчаливыми взглядами, когда ни старина Джейб, ни Дак-Дак, ни вечно разумный расчетливый старейшина Эд Макс не смогли принять тяжелую руку пророка-президента. Им еще казалось, что на западе, в пустынях Лас-Вегаса их ждет свобода и счастье.

Он тоже в это верил, когда вернулся с очередного дела домой, а вместо оживленных трейлеров, полных гомонящих детей, вместо веселого смеха женщин и улыбки, ласковой улыбки Сирены его встретили мертвящая тишина и гнилое дыхание из пасти хищника.

Хищниками их называли на востоке, ближе к мертвому Нью-Йорку, где ночь была опасным временем вне защитных редутов колонии. Парящие Орлы называли их смертопсами, южане — кусаками и черными лоа, а здесь их прозывали дьяволами, потому что от их поцелуя не спасала молитва. Тварей было двое. Одна на краю колонии, сосредоточенно пожиравшая тело Лизы Васкес. Ее Тони снял очередью с пулемета — тварь объелась и еле двигалась. Вторая пряталась в трейлере Сирены. Единственное, что успел сделать Синтаро — это заслониться рукой, инстинктивно спасая шею. Хотя какая разница, куда укусит хищник — итог один. И его оставалось ждать совсем недолго.

Лишь бы успеть… Успеть! Слово застряло в голове, билось огненной бабочкой под черепом, каждым своим ударом отдаваясь всплеском боли. Руки Пуля почти не чувствовал, она чудовищна распухла — рукав его знаменитой, когда-то ослепительно белой, а нынче серо-багровой рубашки едва застегивался, но пистолет она еще могла держать. Оставалось надеяться, что стреляет она столь же ловко.

— Едут. — Пистон развалился на пассажирском сидении, держа в обглоданных пальцах сигарету. Затянувшись, он выразительно посмотрел на Тони. — Не спи, друг, а то я не смогу тебя доставать.

У Джо не хватало губ, срезанных верной навахой, и одного глаза, провалившаяся шея запеклась черной кровью, из левого плеча торчала оголившаяся кость.

Впереди, по узкой дороге ехал кортеж: два бронированных джипа, ведущий и замыкающий. Между ними грузовик с брезентовым кузовом, наверняка битком набитым бойцами, и длиннющий президентский «линкольн», словно только что сошедший с музейной выставки. Отцу Томасу нельзя было отказать во вкусе.

По бокам тянулись ряды руин — начались пригороды Солт-Лейк, но Тони не спешил: у него уже все было подготовлено. Передний джип въехал между двух приметных особняков, разрушенных артиллерийским огнем. Пуля на миг прикрыл глаза и вдавил кнопку ракетного огня.

От гулкого грохота содрогнулись стекла, и передний джип внезапно встал на дыбы, его заволокло пыльным огнем. Грузно перевернувшись в воздухе, он бухнулся на бок и замер, чадя черным дымом. Открыв глаза, Синтаро покосился на экран пульта управления вооружением: целеуказатели продолжали уверенно вели броневик и грузовик с солдатами. Двойной щелчок тумблеров, и еще две огненных смерти, прочертив в воздухе дымные линии, устремились вперед. Мормоны не успели ничего сообразить, как то, что осталось от брезентового кузова, разлетелось горящими ошметками, а последний броневик, получивший в бок ракету, развернулся поперек дороги и замер.

— Отличное попадание! — Пистон сложил пальцы пистолетиками и подмигнул несуществующими веками.

В руке осталась последняя таблетка амфетамина. Тони на миг задумался, и кинул в рот сладкий кругляшок. В голову ударило огненным набатом, и Шальная Пуля вжал газ в пол. «Барракуда», подскакивая на ухабам, устремилась вперед, набирая скорость.

На дороге ворочался «линкольн», пытаясь развернуться и выбраться из ловушки, но дорогу вокруг вплотную обступали руины, и ему было просто некуда бежать. Хорошие телохранители озаботились проложить безопасный путь, эти же видимо никогда не сталкивались с серьезной угрозой для своего патрона.

Из лимузина выбрался мормон в черном бронежилете и автоматом в руках. Он ударил беглой очередью по «Плимуту», но пули лишь выбили искры из бронированного капота. Тони крепче ухватился за руль и пригнулся: пару пуль ударили по лобовому стеклу и оставили после себя паутину трещин. Очередь из Браунингов скосила мормона, разорвав его почти пополам. Огонь бился в голове, отдавался жаром в рукам — предплечье дергало, но Пуле было уже все равно. Он, слившись со своим автомобилем, летел вперед.

Удар! Скрежет сминаемого металла, вой захлебывающегося двигателя, чей-то истошный вопль и боль рвущейся пуповины, соединяющей водителя и машину. Боль сотен умирающих лошадей, на миг пронзившей Тони до мозга костей. Миг, так похожий на смерть.

* * *

Очнулся он от соленого привкуса во рту — Пуля все-таки успел приложиться лицом об руль, разбив всмятку губы и свернув нос, но от наркоты он не чувствовал боли. Пистона рядом не было… Рядом, почитай, вообще ничего не было: от удара «барракуда» сложилась в гармошку, от пассажирского сидения остался лишь искореженный каркас с рваными лохмотьями обивки. Сам же Синтаро был цел — установленные на месте водителя армирующие штанги частично погасили удар и спасли. На что он и надеялся.

Пинком ноги он выбил дверь и выбрался наружу. И в следующий же момент упал обратно. Автоматная очередь ударила поверх его головы, впилась злыми пчелами в дверное стекло. Посыпались прозрачные осколки.

Тони потребовалось всего лишь мгновение, чтобы сориентироваться. Вскинув «глок», он выстрели несколько раз из укрытия, заставив затаиться невидимого противника и выкатился из машины. Припав к земле, он заглянул под днище искореженного «линкольна», с котором намертво сцепился обвесами «плимут». Виднелись чьи-то ноги в армейских ботинках — для Синтаро этого было достаточно. Два выстрела, и показалась голова упавшего телохранителя. Третий выстрел успокоил его навсегда.

Плечо ожгло острой болью. Крутанувшись, Пуля упал и откатился за бронированный капот «линкольна». Позади раздались голоса.

— Я его подцепил!

— Заткнись и проверь машину.

— Зачем? Он же был один!

— Я сказал: проверь!

Скрипнула дверь «плимута». Тони улыбнулся сквозь боль: все-таки охрана у пророка-президента была возмутительно непрофессиональна. В оправдание, наверное, стоило сказать, что никто бы не решился покушаться на Его Святейшество, Гласа Господнего прямо на Святой Земле. Никто, кроме Тони Синтаро по прозвищу Шальная Пуля.

Кто-то невидимый начал было что-то говорить, но тут мир погрузился в оглушительную тишину. Тони крепко зажмурился, сжался… А потом пришел грохот.

Волосы на затылке лизнул пыльный язык горячего ветра. За шиворот посыпалось что-то липкое, обжигающее. Позади истошно верещали и постоянно поминали бога. Тони стал медленно подниматься.

Левая рука почти отказала, а рукав пропитался теплой кровью и лип к коже. Перед глазами плыло, а в ушах стоял вибрирующий писк. Что-то горячее текло по лицу, шее. Тони утерся, и ладонь его с зажатым «глоком» стала красной и мокрой.

Покачнувшись, Синтаро оказался с другой стороны президентского автомобиля. Дверь в пассажирский салон была распахнута. Тони обернулся и взвыл от бессильной ярости: среди руин, среди плывущего, вибрирующего мира мелькал четкий и ясный удаляющийся силуэт. Судорожно перезарядив пистолет, он шагнул следом.

Его словно толкнули в грудь, совсем легонько, почти дружески… Но этого хватило, чтобы он качнулся назад, на «линкольн», и медленно сполз на землю. Его «глок» выпал из разом ослабевшей руки в комковатую от крови дорожную пыль, а на груди расплывалось алое пятно. Но жалел он только об одном: нескоро он свидится со своими близкими, ведь смертная чума так легко не отпускает. Даже мертвых.

Особенно — мертвых.

— Тело — это всего лишь оболочка. Пусть оболочка остается, но душа уходит. Верь мне! — Рядом опустилась на одно колено Сирена.

Она, как всегда, была прекрасна: рыжая волна волос, чувственные губы, едва тронутые улыбкой…

Нежное прикосновение тонкой ладошки.

Прекрасна, как сама любовь.

Любовь, которую она дарила ему.

— Верь мне, любимый!

Он уже не мог говорить, но он верил. Он всегда ей верил, даже когда спускал курок, даря ей милосердную смерть. Верил Тони и сейчас, поэтому он и не боялся умирать. Он улыбнулся подошедшему Томасу Холдстепу. Никем иным он просто не мог быть: постаревший, но все еще крепкий, широкоплечий. Дорогой костюм, мужественное лицо и жесткие глаза прирожденного политика. Наверняка, дьявольски умный.

Только он так и не научился стрелять в голову умирающим и мертвецам.

* * *

— Уроды! — Холдстеп покачал головой, выщелкивая использованную гильзу из своего раритетного «кольта» и вставляя новый патрон. — Бездари! Вот как вам довериться, а? Отправлю, клянусь всеми святыми, отправляю на восточные рубежи! Сгниешь там, но никогда не вернешься в Новый Салем! Как какой-то ублюдок сумел ко мне подобраться?!

Последние слова были адресованы телохранителю, возвращавшемуся от руин. Сгорбившись, он готов был принять справедливое наказание от своего патрона, пророка и повелителя. Ветеран войны с конфедератами, один из лучших в легионе Наву, он робел перед волей пророка-президента. По-настоящему, железной волей. Только такой человек мог взять на себя грех убийства невинных ради веры. Такова воля божья, но кто решится взять грех на себя?

Холдстеп взял. Он будет за него отвечать после смерти, но для своих подданных он был святым. Даже для тех, кто был посвящен в его тайные дела.

Он крикнул, мотнул рукой, словно куда-то указывая, но ветер унес его слова. Холдстеп нахмурился.

— Что ты там бормочешь?! Иди сюда — не дери глотку, а скажи толком. — Но телохранитель остался на месте, продолжая ожесточенно жестикулировать. Наконец, и пророк-президент услышал его слова:

— Стреляйте в голову!..

* * *

— Стреляйте в голову!..

Тот, кого когда-то звали Тони Синтаро, тот, кто когда-то носил прозвище Шальная Пуля, шевельнулся, медленно сел, уставившись тусклыми глазами на широкую спину человека, затянутую в черный пиджак из дорогой ткани. Правда, он уже не мог его по достоинству оценить.

Столь же бесшумно Тони сел на корточки, впечатал в расколотый асфальт кулаки, из раззявленного окровавленного рта закапала черная тягучая слюна.

У него не было никаких мыслей, только примитивные инстинкты: жить, есть, убивать. Живая плоть будила исконный голод, голод, неведомый живому существу. И голод не мог ждать, голод требовал и толкал вперед. Тот, кто когда-то был знаменитым Тони Шальной Пулей, не видел причин ждать. Оттолкнувшись от земли, он бросился вперед.

* * *

— Стреляйте в голову!..

Холдстеп обернулся, но мертвяк был слишком близко, что уже и не успеть вскинуть револьвер и расплескать гнилые мозги по асфальту. Единственное, что успел сделать пророк-президент, это заслониться рукой.

Зомби впился зубами в рукав, прокусил его в мгновение. Дернул головой — в его пасти остался кусок мяса. Кусок священной плоти Гласа Господнего.

Брызнула неожиданно яркая кровь. Сладкая кровь.

Только Холдстеп был не из тех, кто боится крови. Ее и так было слишком много на его руках. Он поднял револьвер, упер ствол в подбородок утробно урчащего мертвяка и спустил курок. Череп твари брызнул окровавленными осколками.

Поднявшись, он уткнулся взглядом в черный провал ствола, направленного ему в голову.

— Ты чего? — он удивленно уставился на телохранителя, позабыв даже про прокушенную руку. — Я пророк-президент! Я…

Он шагнул вперед. Рука у телохранителя не дрогнула. Все-таки, он был ветераном.

— Извините, но я не могу рисковать. — И он спустил курок.

* * *

Ветеран Солт-лейкской кампании никогда не жаловался на меткость. Во многом по этому его взяли в охрану пророка-президента. И он не смог оправдать все те ожидания, что возложили на него. Но, пусть он не спас его, но он был твердо уверен, что уберег свою землю, землю своих братьев и сестер от смертного проклятья внешних земель.

Вера его была твердой и основательной. Верили его деды, верил его отец — верил и он сам. И верил он в то, что земля около Великого Соленого Озера свята и что даровано обрести благодать каждому, кто ее возжелает. А кто не захочет принять благословения ангела Морония… Что ж, у каждого свой путь и не зря же Господь Бог даровал людям свободу воли.

Григорий Дондин

ШУТКА СТАРОГО ВАН ТАГА

В темной аллее непрестанно дребезжал голос Эца Ван Тага, произвольно меняющий тональность и громкость, то и дело срывающийся на визг. Замшелый колдун, древний, как и его ремесло, так износил свое тело, что уже не мог контролировать голосовые связки. Он говорил, говорил, говорил. Бесконечные потоки блеющих, хрипящих, свистящих слов лишь изредка прерывались кашлем. Герцогиня Лоэль, плетущаяся следом за колдуном, думала, что старик утрачивает контроль не только над голосом, но и над разумом — такими нелепыми и бессмысленными казались его рассуждения.

— Природа всех вещей в нашем мире двойственна, — блеял он. — В любых бестелесных энергиях можно обнаружить свойства материи, а всякая материя так же обладает и свойствами энергии. Вспомните об этом, молодая госпожа, когда будете смотреть в зеркало. Ваше прехорошенькое тело только кажется плотным и осязаемым, а на деле оно суть энергия, которой вздумалось загустеть в такой очаровательной форме…

Бред маразматика!

Герцогиня смотрела на черный силуэт старца впереди себя и чувствовала злость. Колдун семенил крошечными шажками. Сантиметров по десять, не больше. Трясущаяся правая рука опиралась на трость, стучащую по каменным плитам. Левой он широко отмахивал, будто гвардеец на параде. Шел, отклячив зад и вздернув подбородок, тратя больше энергии на болтовню, чем на продвижение вперед. Герцогиню так и подмывало подогнать Ван Тага хорошим тумаком. Подобрать подол, что б не мешал замаху, и лягнуть от души.

Она вспомнила, что в начале Скорбной аллеи, укрытая от глаз кустами бузинника, стояла деревянная будка. Смотритель хранил там садовый инструмент. Лопаты, вилы, грабли и еще тачку на одном деревянном колесе, обитом железными полосами. Почему она сразу до этого не додумалась? Прекрасная мысль, родившаяся, как водится, с опозданием на полчаса. Если бы она усадила иссохшего старца на садовую тачку и повезла, толкая перед собой, они уже давно были бы на месте. Картина, вставшая перед мысленным взором, вызвала у герцогини нервный смешок.

— Что вы сказали, молодая госпожа? — переспросил Ван Таг, останавливаясь и начиная поворачиваться к ней всем телом. Медленно, неуклюже.

— Солнце взойдет раньше, чем мы доберемся до склепа, — проворчала герцогиня Лоэль. — Ты можешь идти быстрее, старик? Хотя бы немного?

Ван Таг шумно вздохнул. Голова, увенчанная высоким цилиндром, сокрушенно качнулась.

— От чего жизнь не течет в обратную сторону? — спросил он, непроизвольно взвизгнув на последнем слове. — От дряхлой немощи к цветущей юности? Тогда молодые уважали бы стариков. Сложно понять страдание, которого не испытал на себе.

— Время, Ван Таг! Ночь не бесконечна, а нам еще многое нужно сделать.

— Время! Сколь многое я могу рассказать о его природе, и как я беспомощен перед его неумолимым бегом! А известно ли вам, молодая госпожа, что время… — слова, слова, слова.

Крышка саркофага из чистого золота отъехала в сторону, потревожив тишину склепа неприятным скрежетом. Почему-то этот режущий звук никак не вязался с благородным металлом, который его издавал. Герцогиня мельком взглянула на почерневшее, раздутое лицо мертвеца, вдохнула смрад разложения и отшатнулась в сторону. Здесь было множество масляных светильников. Хорошо, что она позволила Ван Тагу зажечь только один. И все равно для подобного зрелища света было слишком много. Золото отражало лучи единственного огонька. Оно было здесь повсюду от потолка до пола. Правители герцогства Лонге, на территории которого находилось пять самых крупных золотых приисков северного побережья, могли позволить себе такую фамильную усыпальницу. Снаружи она выглядела, как сильно уменьшенная копия замка Лонгеферт из черного мрамора, а внутри была сплошь отделана золотом.

— Не стоит бояться, — заблеял колдун. — Однажды этот саркофаг станет прибежищем и для ваших костей, молодая госпожа. Ваше тело омоют, оденут в лучший наряд и уложат в объятия мужа. Не так, как сегодня, на краткие минуты. Уложат навсегда.

— Замолчи хоть ненадолго, старик! — полувзмолилась, полуприказала герцогиня.

Собравшись с духом, она вновь заглянула в саркофаг, при этом невольно сдерживая дыхание. Один глаз старого герцога был открыт. Подернутый мутной пленкой зрачок пялился в золотой потолок. Странное дело, после смерти у герцога начала отрастать борода. Длинная седая щетина пучками торчала из расползающихся щек. Какая мерзость!

— Меня всегда забавлял тот факт, что ногти и волосы продолжают расти после смерти, — продребезжал Ван Таг, будто прочитав ее мысли. — Как если бы гибель организма не затрагивала их вовсе. Герцог мертв, но его ногти живы!

Колдун гаденько захихикал.

— Я не смогу, — прошептала Лоэль. — Эта вонь, ледяная кожа…

— Он не должен быть слишком холодным, — возразил старик. — При гниении плоти выделяется некоторое тепло, а что до остального, я дам вам наркотик, который поможет не думать и не чувствовать какое-то время. Потом вы даже и вспомнить толком не сможете, как будто и не было ничего.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — едва слышно пожаловалась Лоэль, на шаг отступая от саркофага. — Ноги совсем ватные сделались.

— Вы сами все это придумали, молодая госпожа. Впрочем, мы еще можем остановиться, — сказал Ван Таг, а его дрожащая левая рука уже протягивала герцогине сухую, желтовато-зеленую веточку какого-то растения. Наркотик. Кто-кто, а Эц Ван Таг знал толк в наркотиках и ядах. Доказательство тому лежало сейчас в золотом саркофаге и жутко смердело. Первый алхимик короля, приехавший в Лонгеферт специально для освидетельствования тела внезапно скончавшегося герцога не нашел никаких следов отравления. Лоэль вдруг задумалась, насколько же в действительности стар этот замшелый злодей в высоком черном цилиндре? Сколько неверных жен и садистов-мужей умерло от приготовленных им порошков и настоек, сколько иных преступлений совершилось с его участием? Ван Таг как-то обмолвился, что видел Рыцарей Грани во всем их величии. Здесь он, конечно же, врал. Или бредил. В летописях говорилось, что рыцарей, берегущих границу между Рукой и Арахной сокрушили тысячу двести лет тому назад. Столько не мог прожить даже такой колдун, как Эц Ван Таг. Но лет сто тридцать — сто сорок ему было точно.

— Ты ведь не думаешь отравить и меня, старик? — спросила Лоэль, надеясь женским чутьем отличить ложь от правды в его ответе.

— О, нет! Мне гораздо интереснее понаблюдать за придуманным вами экспериментом, молодая госпожа. Гораздо интереснее! Вы не передумали? Нет? — тусклые глаза Ван Тага на мгновение вспыхнули хищным огнем.

Лоэль взяла сухую веточку из трясущейся руки и с сомнением поднесла ко рту.

— Вы не передумали, — с облегчением констатировал колдун.

— Мое слово спасло тебя, когда попы раздували костер под столбом, к которому ты был привязан. Помни об этом и делай, что должен, — стараясь придать голосу твердость, сказала герцогиня Лоэль.

— Вряд ли в тот день вами двигало милосердие, молодая госпожа. Думаю, вы уже тогда замышляли все это. Неосознанно, разумеется.

— Хватит слов, старик. Начинай свое колдовство.

Над горизонтом уже серел рассвет, когда герцогиня Лоэль, пошатываясь, выбралась из склепа. Одной рукой она неуверенно придерживалась за стены, а другой механически оправляла платье, испачканное и порванное в нескольких местах. Не глядя на поджидающего снаружи Ван Тага, она побрела куда-то в сторону. Сошла с каменных плит Скорбной аллеи на мягкую, холодную от росы траву и рухнула на четвереньки.

— Мне никогда не отмыться… — тихо простонала она, и ее тут же вырвало. — М-м-мерзость!

Эц Ван Таг с довольным видом покосился на склеп, откуда доносилось тихое неритмичное шарканье и глухое мычание. Потом засеменил к герцогине.

— Угомони его! — потребовала Лоэль, отползая от дурно пахнущей лужи. — Угомони его, старик! После смерти он стал еще злее и похотливее, чем при жизни.

— Разумеется, молодая госпожа! — с нотками ликования в вибрирующем голосе отозвался колдун. — Смерть причудливо влияет на человека. Она выделяет и обостряет самые яркие черты характера, напрочь стирая все остальное…

— Угомони его! — выкрикнула герцогиня.

— Хорошо. Сейчас я повторно упокою вашего мужа. И ни к чему так волноваться. По-моему, все прошло просто великолепно, — он медленно развернулся, стуча тростью и часто перебирая ногами. Двинулся в другом направлении. Ему удалось проделать половину пути до входа в склеп, когда герцогиня Лоэль тихо и властно сказала:

— Стой!

Она поднялась на ноги, но ее по-прежнему пошатывало. Небесный купол быстро пропитывался утренним светом. На левой щечке герцогини блестела слеза.

— Скажи, старик, скажи мне еще раз, что все получится. Я хочу это услышать.

Ван Таг вновь начал долгий разворот на одном месте.

— Говори, старик! Я ненавижу звук твоего голоса, но сейчас ты должен говорить.

— Я честен с вами, молодая госпожа. С самого начала я без утайки описал вам истинное положение вещей и теперь могу лишь повторить сказанное прежде. Я хороший некромант, молодая госпожа. Пожалуй, лучший из тех, кого еще не отправили на костер. Однако же, в области скрещивания живых и мертвых мне так ни разу и не удалось провести полноценный эксперимент на людях. До стадии рождения дело доходило только в опытах со зверушками. Как правило, результат оказывался удовлетворительным. Но были и другие случаи, когда из оплодотворенной самочки вылезало такое, что вам лучше и не знать. Не думайте сейчас о плохом, молодая госпожа. Этой ночью я учел весь свой немалый опыт, предусмотрел все, что только возможно и теперь почти уверен в благополучном исходе. Отправляйтесь спать и ничего не бойтесь. Самое страшное позади.

— Проклятый колдун! — выдохнула герцогиня.

— На самом деле вы злитесь не на меня. Я не более чем инструмент в ваших руках. С чего бы плотнику злиться на свой топор за то, что приходиться каждый день отесывать бревна? Но, признаться, мне по душе ваш творческий и отчаянный образ мыслей. Я с радостью исполняю любые ваши поручения.

Ван Таг скрылся в склепе, а герцогиня еще долго не двигалась с места. Стояла, подставляя лицо свежему утреннему ветерку. Лишь тот, кто выбрался из смрада, способен по достоинству оценить всю прелесть чистого воздуха. Только бы все получилось, думала она. Только бы старик не сплошал и ничего не напутал! Она так много вытерпела, стараясь женить полусумасшедшего, злобного и жестокого герцога на себе. Столько слез пролила уже будучи его женой. Пережила два выкидыша, явившихся следствием побоев. Решилась на убийство, в конце концов. И тут эти проклятущие буквоеды выискали в своих книгах закон, по которому бездетная жена не может наследовать имущество мужа! Ей остается формальный титул, скромная пенсия и право проживать в замке Лонгеферт, а непосредственное управление землями, банковскими накоплениями и всем имуществом переходит к королю. Так они ей сказали. Скоты! Ублюдки! Мошенники! Они ее попросту ограбили, использовав вместо ножа и кистеня три строчки из пыльного фолианта. Но ничего! Она еще полюбуется, как вытянутся их постные рожи, когда она объявит, что носит под сердцем наследника герцога. И любой алхимик подтвердит, что ребенок именно от герцога, а не от свинопаса из соседней деревни. Ха! Она даже будет настаивать на этой проверке, что бы они все задавились от злости. Только бы старик не сплошал!

Колдун так и не вышел из склепа. В тот же день, ближе к обеду смотритель нашел его бездыханное тело возле открытого саркофага. Останки герцога, по счастью, оказались на положенном месте и в полной сохранности. Никаких частей похищено не было. Священники добросовестно очистили фамильную усыпальницу герцогов Лонге от скверны и мерзости чародеяний, несомненно, совершенных здесь некромантом-рецидивистом, а труп виновника переполоха сожгли на пустыре. Прах запаяли в свинцовый куб и выбросили в море.

Герцогиня стояла у распахнутого окна и смотрела на тянущиеся до горизонта плодородные поля, залитые солнечным светом. Хозяйка! Владелица богатейшего герцогства, сеньора над пятью графами и целой сворой баронов, желанная гостья при дворе короля. Совсем недурно для дочки спившегося нищего дворянчика из захолустья. Решительно недурно! Лоэль упивалась своей властью и богатством. Теперь каждый день был для нее праздником.

Звук за спиной привлек ее внимание. Она обернулась. Увидела крепкого трехлетнего малыша. Ребенок стоял в кроватке, цепко держась за деревянные прутья решетки. Небесно-голубые глазенки внимательно и холодно смотрели на ее лицо. Лоэль была искренне благодарна этому созданию за свое теперешнее положение, но не могла по долгу оставаться с ним наедине, как прежде не могла кормить грудью. Она и сыном то называла его через силу, только в присутствии посторонних. Все-то ей вспоминалась темная Скорбная аллея и золото фамильной усыпальницы. Снадобье Ван Тага добротно сделало свое дело, стерев воспоминания о самых ужасных моментах. Зато все остальное живо хранилось в памяти, порою возвращаясь в ночных кошмарах.

В последнее время стало еще хуже. Ребенок научился смотреть на нее каким-то особенным, отнюдь не младенческим образом. Внимательно, холодно и, что еще ужаснее, осмысленно. Теперь Лоэль если и заходила в его комнату, то сразу направлялась к окну и простаивала там какое-то время, стараясь не оборачиваться и даже не думать о малыше. Лишь бы челядь думала, что вдова уделяет внимание наследнику герцога. Со временем мальчик превратиться в серьезную проблему, но она что-нибудь придумает. Обязательно придумает…

— Я знал, что у нас все получится, — сказал малыш и весело улыбнулся. Махнул ручонкой.

— Что? — герцогиня решила, что ей это мерещится. Ребенок, едва-едва научившийся говорить своим нянькам «Ма-ма!», не мог произнести этой фразы.

— Присядьте и дышите поглубже, молодая госпожа. У вас нездоровая бледность на лице. Я бы не хотел увидеть, как вы лишаетесь чувств. Как ни крути, а в физическом смысле вы теперь моя мать.

— Старик? — еле слышно выговорила герцогиня, чувствуя, что начинает задыхаться и голова идет кругом.

— Уже нет! — ликующе объявил малыш и совершенно по-младенчески засмеялся.

— Как… Я хочу знать, как такое возможно?

— Я ведь уже объяснял вам это. Помните? Тогда, на Скорбной аллее. Но, кажется, вы все пропустили мимо ушей, молодая госпожа. Все в нашем мире имеет двойственную природу. Любая плотная материя может быть обращена в энергию, а энергию можно вновь загустить до состояния физического тела. Здесь главное соблюсти ряд условий, и вы очень мне в этом помогли.

— И что теперь? — спросила Лоэль, медленно оправляясь от потрясения.

— Ну-у, — протянул малыш, глядя в пол и наматывая на пальчик светлый локон. — Сейчас я завишу от вас, а вы от меня, так что в ближайшие годы мы можем не опасаться друг друга. Пока мне не исполнится двадцать один и не встанет вопрос, как нам поделить герцогово имущество, вы можете полагаться на мои тайные знания при решении любых проблем. Ничего, если теперь я буду называть вас «мама»?

Лоэль вдруг испугалась, что тонкий детский голосок вот-вот превратится в дребезжащее, хрипящее и свистящее старческое блеяние. И Ван Таг будет говорить, говорить, говорить. Бесконечно.

Дмитрий Козлов

ПЕРФОМАНС

— В общем, есть идея. Новый перформанс. Очень масштабный, и хорошо продуманный, — прокричала она, силясь переорать рёв гитар ребят на сцене. Кучка тощих студентов не слишком удачно, зато громко и задорно выдавали старых Cranberries.

— Что за перформанс? — спросил я, отхлебнув пива. Ненавижу все эти псевдоанглийские словечки. Перформанс… Как мерчандайзер какой-то, или, спаси господи, брекфастница. Но ради Алины можно и язык поломать.

— Скажем так… Думаю оседлать волну всей этой зомби-истерики последних лет. Ну там, «Мировая война Z», «28 лет спустя» и так далее… — продолжала она. Чёрные блестящие волосы почти падали в пепельницу. Я увидел в её глазах то пламя, которое пробуждалось там всякий раз, когда ей в голову приходил очередной художественный замысел, и сразу вспомнил, как когда-то впервые увидел эти пляшущие огоньки…

— Ну-ну…

— В общем, я связалась с друзьями в разных городах… Симферополь, Львов, Харьков, Луганск… План, в общем и целом, состоит в том, чтобы совершить величайшую мистификацию в истории.

— Ого! Амбициозно!

Я откинулся на спинку продавленного диванчика, и закурил, приготовившись слушать. Группа на сцене как раз доорала «Zombie», и отправилась на перекур.

— Мы печатаем поддельные газеты… Объявления для расклейки… Естественно, фейсбук, контакт, твиттер, инстаграм… Уже есть пару роликов для Ютьюба. У нас есть люди из милиции, армии, больниц…

— Стоп-стоп, погоди! Что ты хочешь затеять?

Алина улыбнулась.

— Зомби-апокалипсис.

Я смеялся, когда мы брели по улицам к её мастерской. Город вокруг постепенно затихал, с листьев падали капли, в лужах плавал оранжевый свет фонарей…

— Это невозможно! Никто не поведётся!

— Поведутся, ещё как. Или напомнить тебе о радиопостановке «Войны миров» в тридцать восьмом, когда куча народу ударилась в панику? А ведь бывали и другие случаи… Тарантизм, пляска Святого Витта в Средние Века…

— Чёрт, но… Но ведь это было давно! — сопротивлялся я. — Люди сейчас не столь наивны.

Она посмотрела на меня, и глаза её наполнились презрением.

— Люди, Женя, всегда одинаковы. Необразованны, тупы и легковерны. И полны скрытой тьмы, которую хотят выплеснуть наружу.

— И всё-таки мне не верится.

— Ну… Через пару недель сам всё увидишь. По телеку.

— Ух ты! Ну и заявочка! И откуда такая уверенность?

— Ты же знаешь — я к своим работам подхожу основательно, — ответила она, и вновь улыбнулась. Глядя на эту улыбку, я понял, что даже сейчас, спустя два года, готов ради неё на всё, что угодно.

— У нас даже есть несколько сотен добровольцев, которые будут бегать по городу, кусать людей, и так далее…

— Несколько сотен?!

Алина засмеялась.

— У нас хороший спонсор.

— Кто, если не секрет?

— Знаешь такой фонд — «Арт-Армия»?

— Это который какому-то олигарху принадлежит?

— Да, Островскому.

— Нихрена себе! Ну ты даёшь!

— То ли ещё будет…

Мы подошли к подъезду старого домика в стиле модерн, где в мансарде располагалась мастерская Алины. Там она и работала, и жила. А когда-то там жил и я.

— Может, тебе нужен ещё один зомби? — спросил я её, когда мы остановились у дверей. — Работа по дому, натурщик, покупки, постельные утехи…

Рассмеявшись, она взяла меня за руку. Я смотрел на её пальцы… Когда-то под ногтями всегда была краска… Но не сейчас. Теперь она почти не рисовала; всё больше перформансы, концепт-арт, и прочая чушь…

— Когда-то ты отлично справлялся с этими обязанностями.

Я улыбнулся, хотя на душе было паршиво: нахлынули воспоминания… Должно быть, ей тоже было неловко, так как она быстро забрала свою ладонь из моей, прошептав:

— Пока.

— Пока.

— Следи за новостями.

— Обязательно.

Скрипнув старой дверью, она исчезла в подъезде, а я побрёл домой. Проезжавший мимо автобус окатил меня водой, но я даже не заметил.

Я вспомнил о новом перформансе Алины не через пару недель, а через полтора месяца. И узнал обо всём не из новостей.

— Ты слышал про вирус в Крыму? — спросил Авдеев, когда, привязав, наконец, буйного пьянчугу к койке, зашли в ординаторскую, и поставили чайник.

— Какой ещё вирус? — зевая, спросил я. Досмерти хотелось поспать часок: вроде и больных в отделении было немного, но смена отчего-то казалась бесконечной…

— Ну, что-то типа бешенства… Люди носятся по улицам, всё громят, кусаются, как бешеные псы… Ты что, телевизор не смотришь?

— Не смотрю, — ответил я, и улыбнулся. — Да это всё ерунда. Флешмоб какой-то.

— Есть смертельные случаи, — бросил Авдеев, и его слова пронзили меня, как ток.

— Что есть? — прохрипел я. Хотелось крикнуть, но слова безвольно высыпались изо рта, как песок.

— Женщину застрелили охранники супермаркета. Резиновая пуля пробила лёгкое.

— Господи…

— Пока ничего толком непонятно, но в Симферополе паника. Погромы в магазинах, пробки на выездах… Мой одногрупник, который там на скорой работает, говорит, что в больницах чёрте что творится. Притом что никакие анализы не показывают отклонений… Судя по всему, какой-то массовый психоз… Вроде хореи, или тарантизма… Но при этом передаётся вроде как через укус… При этом распространяются слухи о вирусе… В общем, похоже на какой-нибудь «Рассвет мертвецов»…

Вздрогнув, я уставился в темноту за окном… В чайнике бурлил кипяток, а я думал о том, что где-то недавно уже слышал о тарантизме…

Выскочив из ординаторской на балкон, я дрожащей рукой выудил из кармана халата телефон, и набрал Алину. Гудки… Гудки… Не отвечает. Достав сигарету, я щёлкнул зажигалкой, и, вдохнув дым, закашлялся. Не верилось, что слова Авдеева могут быть правдой… Уж скорее я готов был поверить, что он — участник Алининого «розыгрыша».

Но, вернувшись домой, я быстро выяснил, что Юра не врал. Новостей пока было мало, но кое-что мелькало, а крымские форумы и блоги так и вовсе бурлили, обсуждая происходящее. Пару раз попадались фотографии армейских грузовиков и БТР-ов на трассе, с комментариями в духе «в Симфер вводят войска» и так далее, но многие писали, что таких фоток полно в Сети, и всё это туфта… Толком никто ничего не знал. Я снова набрал Алину — опять глухо…

Несмотря на вымотавшую меня суточную смену, сон всё не шёл… В голове крутились безумным калейдоскопом кадры из фильмов о зомби, и откуда-то из темноты доносились обрывки Алининых фраз: «Поддельные газеты… Объявления… Фейсбук, контакт, твиттер, инстаграм… Люди из милиции, армии, больниц…». Лишь когда утренние сумерки уступили место сырой блеклой серости дня, мне удалось провалиться в тревожный сон…

— Не смей так говорить со мной! Я ни в чём не виновата! — завопила Алина, столь яростно захлопнув ноутбук, что заштормило красное вино в бокале рядом с компьютером.

— А кто виноват?! — орал я в ответ. — Алина, господи, там же погиб человек!

— Вообще-то, не один… — тихо сказала она, отвернувшись.

— Что?!!!

— Были стычки в супермаркетах…

— О Боже!!! И ты так спокойно об этом говоришь?! Ты — та, кто всё это начал?!!

— Ничего я не начала!!! — заорала она, вскочив, и опрокинув, наконец, это чёртово вино. Её волосы растрепались; на белой футболке появилось ярко-красное пятно, как у жертвы маньяка из какого-нибудь ужастика, но она ничего не замечала. — Я просто организовала перформанс! Это, мать его, искусство!!! Возможно, величайший акт творения в истории! Никто же не осуждает Стивена Кинга, если какой-нибудь урод начитается его книг, а потом начнёт сжигать людей заживо, или…

— Но тут другое! Это же вы! Всё вы!

Я бессильно махнул рукой, и уставился на пустой мольберт, и старые холсты, стоящие у стены.

— Знаешь, раньше ты не был таким ханжой! «Боже-боже, люди умирают!», — передразнила она меня. — Да они и так умирают! Каждый день! Режут друг друга за десятку, чтобы похмелится, таранят друг друга на дорогах, стреляют, рубят, взрывают… А скольких вы убиваете в своих больницах… Пусть вся эта бессмысленная энергия уничтожения хоть раз послужит какой-то высокой цели! К тому же, им всем давно нужно было выпустить пар!

— Ты безумна, — прошептал я, пятясь к двери. — Ты совершенно точно рехнулась! Ты не ведаешь, что творишь…

— Вот и нет, Женечка! — кричала она мне вслед, когда я спускался по лестнице. — Я-то как раз нормальна! Я дала им возможность хоть ненадолго выйти за рамки, и пожить по-настоящему!

Я вышел на улицу, и привалился к стене, тяжело дыша. Внутри воцарилась тьма. Стало жутко, и не только от того, что говорила Алина.

Страшнее всего было то, что я хотел верить её безумным словам.

Приперевшись домой, я включил телевизор, и понял, что обстановка ухудшилась. Весь Крым охватили паника и беспорядки. Правительство приняло решение блокировать Перекоп, и прекратить авиационное, железнодорожное и морское сообщение с полуостровом. Однако было поздно — вспышки таинственного «заболевания» начались в других крупных городах… Я смотрел на ужасные кадры массовых побоищ в продуктовых магазинах, на вокзалах и заправках, военные кордоны, вертолёты над городами в дыму и пламени пожаров… «Заражённых» показали лишь раз — толпа, совершенно лишившаяся человеческого облика, напала на какую-то парочку прямо посреди улицы… Их просто разорвали на части… Я видел, как человек в белой когда-то рубашке, до сих пор застёгнутой на верхнюю пуговицу, рвал зубами руку упавшей девушки, и в глазах его не было ничего человеческого… «Боже… Боже…» — только и мог бормотать я, сидя перед экраном, и понимая, что все эти люди — здоровы, если говорить об их физическом состоянии… Они просто стали жертвами взрыва массового безумия, фитиль которого подожгла Алина и её друзья «художники».

Зазвонил телефон, и я нехотя взял трубку.

— Женя, ты? — голос Авдеева нервно дрожал. — Срочно приезжай в больницу. Распоряжение министерства.

«Ну вот. Началось», — подумал я, и пошёл обуваться. Пока я натягивал кроссовки на ноги, из телевизора донеслось:

«— Морские пехотинцы Черноморского флота РФ открыли огонь при попытке заражённых прорваться на территорию одной из воинских частей… По предварительным данным, погибло около двух десятков людей, множество раненых…»

В больнице царил возбуждённый гул. Всех, свободных от смен, собрали внизу, в холле. В центр вышел какой-то чиновник из Горздрава, и начал что-то очень тихо вещать… Стоя в последнем ряду, я едва мог разобрать отдельные слова и фразы:

— Сохранять спокойствие… Помешательство… Никакого вируса… Карантин… Эвакуация…

Слова противоречили друг другу, и я оставил попытки понять официальную позицию своего начальства по поводу этой зарождающейся эпидемии… Я отошёл к стене, и стал думать. Нужно было как-то сообщить всем то, что мне известно: нет никакой болезни, никаких «заражённых», всё это лишь чудовищная, и хорошо спланированная шутка заигравшихся «деятелей искусства».

И вдруг, стоило мне осознать свою беспомощность, как огромное цунами отчаяния накрыло меня, заставив вжаться в холодный бетон.

В воцарившемся информационном хаосе, в котором бомбами разрываются сообщения Алины и её друзей, мой голос будет просто писком… Интернет, телевидение, радио, пресса — всё это теперь территория безбрежной анархии…

Думая о собственной беспомощности, и неспособности никак повлиять на разверзшийся внезапно ад, я поплёлся в отделение. Нужно работать. Стараться освободить места для тех, кого скоро станет предостаточно.

Впрочем, в ближайшие дни никаких брызжущих слюной, беснующихся с кровавой пеной у рта зомби в отделение не поступало, хотя резко увеличилось количество суицидников, многие из которых решились наконец вдарить ножом по венам из-за пришествия, как им казалось, долгожданного конца света. Все подконтрольные властям СМИ во всю глотку трубили о психической природе массовой истерии, на что все, кто только мог, отвечали тотальным недоверием, обвиняя власть имущих в заговоре, с целью скрыть собственную невозможность найти эффективное средство от вируса, или ещё по каким-то причинам… Охватившее страну безумие продолжало пугать с телевизионных экранов, и мониторов компьютеров, но я старался просто отсечь себя от какой-либо информации, чтобы не испытывать лишних страданий от осознания того, как далеко зашли «невинные арт-шалости». Спать почти не доводилось, и постепенно я погрузился в вялую, туманную дремоту, мутной пеленой скрывавшую от усталого рассудка опасные раздражители…

В полночь я вышел из больницы, чтобы купить в круглосуточном магазине пару банок энергетика, и сигарет. Я брёл по ночному проспекту, лишь краем сознания удивляясь, почему нет машин и людей, которых здесь, около метро, обычно предостаточно в любое время суток. А вот и люди… Толпа у входа в магазин.

Я подошёл к толпящимся и голосящим людям, и понял, что их не пускают внутрь охранники. Народ был весьма раздражен, я чувствовал витавший над людьми запах спиртного, и липкий, едкий аромат страха.

— Откройте, кровопийцы хреновы! Мне нужно кормить детей! — вопила огромная женщина с обесцвеченной копной напоминающих стог соломы волос.

— Армия психов уже на Теремках! Они будут здесь через час! — кричал мужик, на котором, к моему удивлению, красовалась милицейская форма. Гул нарастал. Я решил убраться, пока не поздно, но люди всё прибывали, постепенно утрамбовав меня в бурлящую, и галдящую гущу. Вдруг впереди послышался звон стекла, затем — хлопки выстрелов, и вопли. Толпа хлынула вперёд, как вода из ванной, в которой выдернули пробку. Меня понесло к магазину, я и не думал сопротивляться, лишь стараясь не упасть, и скрестив руки на груди, чтобы не задохнуться в давке. Когда меня проносили через разбитую витрину, я увидел тело охранника; его почти детское лицо было залито кровью, рядом валялся треснувший кусок асфальта… Люди десятками ручейков хлынули в ряды товаров, хватая всё, до чего могли дотянуться… Молодые мужчины отшвыривали прочь женщин и стариков, тут и там замелькали ножи, топоры, и всё, что попадалось под руку… Я сумел задержаться в нише между банкоматом, и автоматом с кофе, забившись в щель, как крыса.

А потом все разом замерли, уставившись на улицу.

Там появились они.

Это действительно напоминало волну. Огромный пёстрый вал, несущийся вперёд, подминающий сам себя, перекатывающийся, дрожащий, ревущий… Они неслись вперёд со всех ног — грязные, в рваной одежде, порой спотыкаясь, и исчезая под ногами себе подобных… На самом деле, их могло быть не слишком много, но эффект от этого совершенно безумного, животного наступления был сокрушительным. Магазин наполнился криками, одни кинулись к витрине, надеясь успеть сбежать, другие помчались вглубь, к складам, рассчитывая укрыться где-то там, или найти служебные выходы на другой стороне здания… Я видел, как одного из мародёров, тащившего к выходу тележку, заваленную пачками риса и сахара, сшибли с ног, и затоптали… Тележка откатилась в сторону, оказавшись совсем близко ко мне… Схватив её, я забаррикадировал свою нишу, сел на пол, и сделал то, чего не делал никогда в жизни.

Я начал молиться.

Всё кончилось быстро. В какой-то момент крики стали настолько жуткими, что я закрыл уши руками, а когда это не помогло — воткнул в уши наушники, и включил плеер. Свежий альбом «Металлики» смог заглушить ужасные звуки, доносившиеся из торгового зала. Я слушал песню за песней, тело колотила крупная дрожь, и я ждал, когда же кто-нибудь из безумцев отшвырнёт тележку прочь, и бросится на меня… Представил, каково это, когда твою плоть рвут зубами, а в ушах гремит металл… В висках пульсировала кровь, сонливость, ещё недавно одолевавшая меня, исчезла уступив место нервной бодрости загнанного зверя… Хотелось бежать, но я заставлял себя ждать… Гитары ревели, Джеймс Хэтфилд рычал, а я дрожал в углу, чувствуя, как по щекам текут слёзы… Казалось, прошла вечность, когда разряженный плеер вдруг выключился…

В магазине царила тишина. Лампы дневного света с треском мигали. Прислушавшись, мне удалось расслышать едва слышный хруст, и тихие голоса. К чёрту.

Я медленно встал, и отодвинул тележку. Колёса скрипнули, и я вздрогнул. Шагнул вперёд; под ногами хрустнуло битое стекло…

И едва не поскользнулся на чём-то красном. Кровь это, или разлитый сок с кетчупом, думать не хотелось… Впрочем, ответ напрашивался сам собой: повсюду валялось множество тел. Растерзанных, зарезанных, застреленных… Больше всего было застреленных: в зале бродили солдаты. Они буднично выволакивали тела на улицу. Некоторые бросали на меня настороженные взгляды, но, не обнаружив опасности, продолжали заниматься своими делами. Весь зал был изрешечён пулевыми отверстиями. «Должно быть, кто-то задел освещение, от того свет и мигает», — пронеслось почему-то в голове. Я вышел на улицу. Ни врачей, ни скорых… Только «Урал», на котором приехали военные… Впрочем, где-то вдалеке выли сирены, слышался стрекот вертолётных лопастей… Над Левым берегом виднелось зарево пожара…

Перформанс, наконец, пришёл в наш город.

В кармане зазвонил телефон. Его звук показался каким-то безумно чужеродным. На блеклом экранчике старой «Нокии» мигало имя «Алина». Одолев — с огромным трудом — волну злобы, и желание нажать «отбой», я принял вызов, и молча поднёс телефон к уху.

— Женя! Женечка, прошу тебя, если можешь, приходи! Мне страшно, я… Я не понимаю, что происходит!

Я почувствовал, как на моём лице расцветает недобрая ухмылка, и… сказав «приду», положил трубку. Чёрт, даже после всего этого я не в силах перестать её любить.

Дверь открылась, и она бросилась ко мне на шею, рыдая.

— Я не знаю, что делать… Господи, что же мы натворили… — бормотала она, а я медленно гладил её по волосам, глядя, как за окном высотка Минтранса на проспекте Победы превращается в огромный факел. С улицы доносился рёв тяжелой военной техники, ползущей в город. От Алины пахло вином, на столе в синеватом свечении монитора блестели пустые бутылки. Взгляд нашёл чёрный прямоугольник телевизора на голой белой стене, напоминающий какую-то работу супрематиста. Осторожно отстранившись от Алины, я нашёл пульт, и нажал на кнопку.

— …о помощи в ООН. Евразийский и Европейский союзы закрыли границы с Украиной, усилив пограничные войска. По всей стране основной проблемой остаются не заражённые, а паника, и тотальный кризис государственных институтов, порождающий массовое беззаконие…

Я выключил телевизор. Алина обмякла, и тихо всхлипывала; я отнёс её в спальню, и, укрыв одеялом, вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Больше мы никогда не встречались.

Палаты были переполнены, грохочущие койки с беснующимися безумцами стояли во всех коридорах… Скучавшие у дверей отделения солдаты, наплевав на запрет, курили, и швыряли окурки в лужи крови, которые не успевали вымыть санитары.

— Нам нечем крыть… Совершенно нечем всё это крыть… — нервно бормотал Авдеев, пошатываясь от усталости, когда мы выскочили на перекур. — В себя приходит сколько — процентов пять? А остальные безнадёжны… Только седатики, транкилизаторы… Чистые зомби! Я когда-то видел Белых Братьев, в начале девяностых, так эти ещё хуже…

Умолкнув, он затянулся, разом выкурив почти полсигареты. Выпустив облако дыма в сторону горы пустых бутылок из-под физраствора, он, уже спокойнее, сказал:

— Хотел вечером пойти на PLACEBO в Дворец Спорта… Чёрта-с два! Концерт отменили, там теперь тусуются беженцы…

Я смотрел на бутылки от физраствора. Вспомнилось, как однажды я вколол визжащему от боли старику с раком кишечника ампулу хлорида натрия, и сказал, что это мощнейшее из существующих на Земле обезболивающих, Сработало! Дед заснул с блаженной улыбкой на измождённом лице. Конечно, все слышали о таких случаях, но видеть собственными глазами… Кажется, это называется…

— Плацебо, — прошептал я, и посмотрел на Авдеева.

— Тоже их слушаешь? Крутая тема, скажи? — устало улыбнулся коллега.

— Да я не о группе! — отмахнулся я. — Знаешь, что такое эффект плацебо?

— Нет, я диплом купил в переходе, — усмехнулся Авдеев. — Ну, сахарные пилюли при ампутации, сила самовнушения, и всё такое…

— Юра, это же способ всё это прекратить!

— Ну да, конечно! — рассмеялся он. — Так и вижу, как эти психопаты, пуская слюну, проникнутся идеей исцеления. В терапии ребята уже пробовали — им хоть сибазон, хоть аминазин, хоть бензин коли, всё побоку. Разве что вырубит ненадолго…

— Да не для них! — крикнул я. Проходившая мимо медсестра вздрогнула, и метнула в меня яростный взгляд. — Это для всех остальных! Это вакцина, Юра!

— Но ведь это же не вирус, — ответил он. — Мы об этом знаем, и талдычим всеми известными способами, но никто не верит!

— Так и пусть не верят! Нужно признать это помешательство вирусом, и сразу же сказать: у нас есть вакцина, которая вас защитит!

Авдеев задумался.

— А что… Может сработать… Есть только одно «но».

— Какое?

— Мы с тобой — несчастные докторишки из обычной зачуханой больницы. Кто станет нас слушать?

— Если не послушают, придётся кричать громче, — ответил я, улыбаясь.

Отчасти Авдеев оказался прав. Тянулись драгоценные дни, пока идея с вакциной медленно ползла по бесконечной бюрократической лестнице… Идея с «признанием» вирусной этиологии эпидемии поначалу вообще вызвала ужас в верхах, но, по всей видимости, не мы одни пришли к такому решению, как единственно верному. Спустя неделю после того, как на юге началось безумие, в больницах началась массовая вакцинация против «Крымского вируса». Впереди были ещё долгие недели ожесточённых сражений с мародёрами и безумцами, но начало было положено.

Одна великая ложь победила другую.

«…ной проблемой остаются тысячи людей, не реагирующих ни на какую терапию, — ответил на вопрос журналистке лысый мужичок в белом халате. — Их держат в этих лагерях… Концентрационных, по сути своей, лагерях… Колят всё, что ни попадя, практикуют электросудорожную терапию, и даже массовый гипноз. Но процент излечившихся крайне низок, и происходит это в основном независимо от лечения, само собой. Это поразительно! Ничего подобного этой массовой истерии не случалось со времён Средне…»

Я переключил канал. Показывали рабочих на улице какого-то разгромленного города.

«…восстановление станет неподъёмной ношей для и без того скудного бюджета… Коррупция, связанная с международной помощью, приняла невиданный…»

Ещё щелчок.

«…продолжают сжигать тела погибших. По предварительным подсчётам, число погибших составило…»

И ещё.

Господи.

Это она.

— Скажите, Алина Николаевна… Как вы оцениваете итоги вашей… кхм… акции? После всех этих судебных тяжб, последовавших за обнародованием вами информации о начале «эпидемии», и гибели многих участников вашей творческой группы, выступивших в роли зачинщиков истерии…

— Блестяще, — сказала она, перебив ведущего, и улыбнулась. Какой же потрясающе красивой она была, сидя в студии, забросив ногу на ногу, в этом чёрном платье, как героиня какого-то старого нуара…

— Множество передовых арт-критиков назвали ваш перформанс величайшим событием в искусстве последних десятилетий, а гибель огромного количества людей и чудовищные разрушения привели многих в ярость… Вас даже называют «Доктор Менгеле от искусства».

Алина смущённо улыбнулась.

— Испытываете ли вы какие-то… кхм… сомнения, по поводу этого… кхм… проекта?

Та же лёгкая улыбка.

— Это искусство. Я лишь помогла некоторым познать самих себя настоящих. За всё случившееся несут ответственность лишь те, кто это сотворил.

Я понял, что в последний раз видел её по телевизору во время одного из бесконечных судов, начавшихся после того, как она призналась, и предъявила доказательства своего «авторства»… Поначалу ей светило пожизненное, но грамотная работа лучших адвокатов, а также незримое присутствие, и заступничество влиятельного бизнесмена и мецената Бориса Островского, привели к постепенному развалу процесса. Алине впаяли огромный — в несколько миллионов — штраф, который благополучно выплатил фонд Островского «Арт-Армия». Сколько получила она сама, оставалось лишь догадываться.

— …ться вечная полемика о границе допустимого в искусстве, есть ли у вас планы на будущее? Какие-нибудь новые идеи?

Алина посмотрела в камеру, и на одно жуткое мгновение мне показалось, будто она видит меня.

Я непроизвольно вжался в кресло, и продолжал смотреть на экран, когда она, ослепительно улыбаясь, ответила:

— Думаю, пора пробовать выйти на мировой уровень.

Женя Степанов

ТРИ КОНТРАКТА МЭТРА ГАСТРО

Приспустив паруса, шхуна, медленно лавируя, входила в бухту. На палубе царила обычная в таких случаях суета, предшествующая выходу на берег. Десяток матросов в белых блузах укладывали такелаж, время от времени поглядывая на единственного пассажира. Он стоял на носу судна и внимательно рассматривал приближающийся город. Глубокие морщины, седые длинные волосы, развивавшиеся на ветру, говорили о его возрасте и лишь глаза цвета светлого ореха с живым блеском выделялись на непримечательном лице.

— Приятно возвращаться домой, мэтр? — спросил пассажира капитан, тихо подошедший со спины.

— Не знаю. Я впервые на Марламе, — и поймав испугано-настороженный взгляд собеседника, пожилой мужчина добавил. — С частным визитом.

— В таком случае, вы первый на моей памяти кто прибывает на остров добровольно, — капитан покачал головой своим мыслям и отошел к матросам, продолжая бросать на пассажира недоверчивые взгляды. Тот все также безразлично осматривал панораму приближающегося города. Высокие белые бастионы с жерлами длинноствольных пушек, обрамляли берега бухты подобно раковине, в центре которой лежал город-жемчужина. Аллеи набережной, уличные мостовые, вдоль которых выстроились дома в несколько этажей — все несло печать новизны, аккуратности и лоска, столь не характерных для приморских городов континента.

Наконец шхуна причалила, на берег перебросили трап, по которому первыми сошли капитан и пассажир. Сухо попрощавшись, они разошлись в разные стороны. Капитан поспешил к таможенному инспектору, а к пассажиру подошел невысокий мужчина в сиреневом камзоле, и, приложив руку к груди, поклонился.

— Мэтр Гастро, если не ошибаюсь?

— Да это я, — пассажир кивнул. — Вас прислал граф Мамандизи?

— Да-да. Меня зовут Сэмюэль Арбак. Я служу его превосходительству здесь, в Граде, но господа сейчас за городом. Мне поручено встретить вас и сопроводить в поместье. Это весь ваш багаж?

— Я путешествую налегке. — Гастро протянул ему тугой кожаный саквояж. Самюэль с готовностью подхватил багаж, и слегка согнувшись под его тяжестью, повел мэтра к изящному экипажу, запряженному четверкой вороных лошадей. На козлах скучал кучер в серой с голубым ливреи.

Они поехали по ровным аккуратным улочкам, ведущими прочь от порта. Всюду было безлюдно, лишь однажды им навстречу попался всадник, да у здания таможни стоял на часах стражник в кирасе с двумя зловещего вида мечами за спиной.

— Немноголюдно у вас, — заметил мэтр и Самюэль улыбнулся.

— Сейчас время сиесты — горожане предпочитают быть дома, вечером здесь яблоку будет негде упасть.

— А где же э-э-э … где же главная достопримечательность вашего острова? Или и здесь всему виной жара?

— Она самая, мэтр. В жару слишком сильный износ, но если хотите мы можем заехать на Рынок. Он в квартале отсюда.

Арбак отдал приказ кучеру, и экипаж свернул на боковую улочку. Действительно в конце квартала виднелась массивная арка каменных ворот сплошь украшенных замысловатой резьбой, среди которой не сразу можно было разобрать выгравированную надпись: «Рынок Мертвых», а ниже девиз «Здесь смерть послужит жизни».

Они въехали под ее узорчатый свод и оказались на овальной площади залитой яркими лучами солнечного света. Замощенная крупной плиткой, площадь Рынка Мертвых была совершенно безлюдной и на удивление чистой. Не было грязи, мусора как на всех рыночных площадях континента.

— Название полностью оправдывает себя? Или здесь тоже сиеста? — Гастро с иронией посмотрел на своего сопровождающего.

— Нет, здесь всегда так, — Самюэль улыбнулся. — Торговля идет в лавках. Пойдемте. Он сошел первым и помог Гастро вылезти из кареты.

Они подошли к ближайшему зданию из красного кирпича. Над дверью лавки, расположенной на первом этаже, висела вывеска: «Морли. Лучшие специалисты».

Арбак посторонился, пропуская мэтра Гастро в полутемный проход лавки.

После яркого солнца площади полумрак ослеплял и первым впечатлением от лавки достопочтимого Морли стал запах — пряный аромат трав Великой степи и крепкого алкоголя. Прошло несколько мгновений, прежде чем глаза привыкли, и стала видна обстановка лавки. Вдоль двух стен на больших стеллажах в ряд стояли несколько десятков крупных бочонков, подобных тем в которых обычно перевозят вино, чуть наклоненных крышками к посетителям. Среди них аккуратными связками свисали пучки полыни, душицы и зверобоя, аромат которых они почувствовали при входе. В дальнем углу, рядом с дверью во внутренние помещения, притулилась маленькая конторка, около которой стоял невысокий полный человечек. Стоило посетителям остановить свои взгляды на нем, как его пухлое лицо расплылось в улыбке, и он шагнул вперед.

— Добрый день, господа. Разрешите представиться, я — Морли, хозяин лавки лучших мастеровых на острове.

Морли еще шире расплылся в приятной улыбке и развел руками.

— Мастеровых? — недоуменно спросил мэтр Гастро, а Самюэль за его спиной с иронией улыбнулся.

— Ну да, лучших мастеровых на всем Марламе, — горячо подтвердил Морли. — У меня лучшие поставщики с континента. Кого вам нужно? Каменщик? Или плотник? У меня есть один краснодеревщик из Караэля. Великолепный мастер, его работа украшает дворец их местного князя. Хотите взглянуть?

— На дворцовую мебель? — непонимающе спросил Гастро. — До Караэля тысяча лье по прямой!

Морли остановился в замешательстве и лишь хлопал белыми ресницами, удивленно глядя на посетителя. Самюэль наиграно раскашлялся, пытаясь скрыть смешок, и шагнул вперед.

— Мэтр, достопочтенный Морли предлагает вам взглянуть на самого краснодеревщика. Хорошие специалисты ценятся на острове. Мастер при жизни остается мастером и после смерти. Давайте взглянем.

— Да-да, — Морли с готовностью подошел к одной из бочек и жестом пригласил посетителей сделать тоже. Когда они приблизились, Морли снял крышку. В нос сразу ударил запах крепкого алкоголя, кажется, бреди. Гастро наклонился над бочкой. Внутри с подтянутыми к груди ногами плавало тело немолодого мужчины. Мэтр отпрянул.

— Отличный специалист — заверил его Морли, а мэтр вопросительно обернулся к Самюэлю.

— Хороший материал для создания маба. На континенте их называют зомби. У вас они бродят по проклятым кладбищам, а у нас на острове служат на благо живущим.

— Я знаю, — лицо Гастро приняло равнодушный вид, — но дома это больше походило на сказки сумасшедших старух. Так вам доставляют тела с континента? — повернулся он к хозяину лавки.

— Да, со всего Терхейма, со всех континентов.

— Не легально конечно? Грабители могил?

— Не всегда, иногда семья покойного сама продает тело. Иногда приходится выкрадывать. Это касается особенно талантливых или известных людей.

— Доходит до смешного, мэтр, — добавил Самюэль. — Рассказывают анекдот, как за одним кузнецом из Ноза пришли две конкурирующие компании. В итоге одной из них досталось еще пять тел.

Он и Морли весело засмеялись, а Гастро не оценивший юмора произнес:

— Благодарю вас, Морли, но мы должны продолжить путь, думаю, я утолил свое любопытство.

Они вышли из лавки и сели в экипаж. До самых городских ворот путники не обмолвились ни словом. Гастро, похоже, был погружен в свои мысли, а Самюэль не решался завести разговор первым, выполняя миссию молчаливого проводника. Они проехали несколько кварталов по аккуратно вымощенным улицам. Дома по обеим сторонам больше походили на игрушечные, чем на жилые строения — слишком опрятные и красивые. У ворот, ведущих из города, их окликнул еще один стражник с двумя мечами, но кучер показал ему какой-то пергамент с нереально большой сургучной печатью и тот почтительно отступил.

— Почему у него два меча? — спросил Гастро, когда они оказались на широком мощеном тракте, бывшем словно продолжением городской улицы.

— Железо для живых, серебро для мертвых, — коротко пояснил Арбак.

— Бунты мабов? — Гастро пристально посмотрел на Самюэля.

— Бывает, но очень редко, мэтр. Старый граф предусмотрел все, кроме…

— Человеческой глупости? — продолжил Гастро за Самюэля. — Далеко нам до поместья? Мне не хочется встречаться с вашими достопримечательностями после наступления темноты.

— До поместья около 20 лье пути. Две трети мы проедем сегодня, остальное завтра. А насчет человеческой глупости вы правы: время от времени какой-нибудь идиот влюбляется в свою маба и снимает с нее кольцо. Вообще старый граф Мамандизи — творец счастья и благополучия нашего острова, — Самюэль говорил с нескрываемым благоговением.

Гастро усмехнулся:

— На континенте не разделяют вашего восторга. Богомерзкий чернокнижник и некромант, проклятый патриархами семи церквей.

— Нам плевать на континент и его патриархов, — Самюэль осклабился и продолжил. — Граф Грэгор не забудет оскорблений своего отца. Вы сами убедитесь в этом, когда мы приедем в поместье.

— Охотно верю вам, Самюэль. Слава о молодом графе дошла до континента.

Они одновременно замолчали, погрузившись в свои мысли. Кони несли экипаж по ровной дороге мимо пасторальных пейзажей с колосящимися полями, многочисленными садами, среди которых виднелись домики под черепичными крышами. Путники проехали в молчании не меньше пятнадцати лье, и солнце начало клонится к закату, когда Самюэль произнес:

— На сегодня нам придется закончить наш путь, мэтр. Через пол-лье будет уютный постоялый двор, где мы переночуем. Хозяин держит для господина графа и его гостей лучшие комнаты и открытый счет.

Гастро не ответил, но кивнул в знак согласия с предложением своего проводника. Не прошло и получаса как впереди в заходящих лучах солнца они увидели несколько каменных строений за высокой оградой. Путники подъехали к массивным воротам, обитым железом, несмотря на еще не поздний час, уже запертым. Не слезая с козел, кучер постучал ручкой кнута в ворота и сразу же из-за них раздался неприветливый голос:

— Кто там?

— Слуга и гость графа! — нарочито громко прокричал возница, делая ударение на последнем слове. В тот же момент раздался шум отодвигаемого запора, и через мгновение тяжелые створки распахнулись, пропуская экипаж во двор. Не успели они въехать, как из центрального дома выбежал плотный мужчина, и на ходу стягивая цветастый колпак, заспешил к новоприбывшим.

— Прошу прощения, милостивые государи, — заверещал он, кланяясь вначале Самюэлю, а потом мэтру. — Эти разбойники фермеры решили выгнать работников в поля засветло, вот я и приказал запереть ворота пораньше…

— Ясно, ясно, — нетерпеливо перебил его Арбак. — Нам нужно две комнаты и стол. Поторопись! Прошу, мэтр, — обратился он к Гастро.

В сопровождении раскланивающегося хозяина они вошли в светлый зал постоялого двора и сели за стоящий особняком стол. В зале было многолюдно, разношерстные компании сидели за столами, образовавшими полукруг у невысокой сцены, огороженной металлической решеткой.

— Представление будет? — спросил Самюэль у хозяина, кивнув головой в сторону сцены.

— Конечно, начнем, как только прикажете, — уверил его тот и исчез в задних помещениях, торопясь исполнить заказ.

Вскоре принесли ужин — несколько больших тарелок наполненных ароматным жареным мясом, перепелок под сливочным соусом, холодные закуски, свежие овощи и фрукты и пару бутылок неплохого местного красного вина. Без лишних предисловий путники взялись за вилки и ножи. Спустя время, когда они утолили голод, Самюэль обратился к Гастро:

— Что ж мэтр, теперь я думаю, вы не без интереса посмотрите представление, — и он сделал знак хозяину, что можно начинать. Почти в тоже мгновенье со стороны сцены послышалась барабанная дробь, а вслед за ней и приятная музыка. На сцену медленно вышли трое музыкантов и остановились в ее дальнем углу. Лиц было не разобрать, но играли они отлично, не в пример тем таперам, что заполняли таверны и корчмы континента. Вслед за музыкантами на сцену выскочил одетый в яркий разноцветный костюм акробат в шутовском колпаке с множеством медных бубенчиков. Он сразу же закружил вихрь пируэтов и сальто по сцене. Его ловкость была невероятна, и мэтр отложил свою вилку, невольно отдавая должное таланту циркача.

— Кто этот малый? — спросил он Арабка, когда циркач начал одной рукой жонглировать парой десятков разноцветных шаров. — В цирковом искусстве он равен Невероятному Филиппо.

— А это он и есть, — Самюэль самодовольно улыбнулся.

— Невероятный Филиппо? — удивился Гастро. — Но он же два года назад уме… — догадка осенила мэтра и он взглянул на сцену, где некогда известный циркач, стоя на одной руке крутил по паре обручей на каждой из конечностей.

— Да, мэтр, Невероятный Филиппо — маб, подарок молодого графа Грегора хозяину постоялого двора. Музыканты — тоже, взгляните на их шеи — там ошейники подчинения.

Мэтр взглянул на циркача другими глазами. Он действительно был бледен, вначале Гастро принял это за грим, а на шее поблескивал серебром металлический обруч. Лицо Филиппо оставалось неподвижным и безучастным.

— Я, кажется, сыт, — произнес Гастро, отодвигая от себя тарелку. — Самюэль, будьте добры, попросите хозяина показать мою комнату.

По знаку Арбака подскочивший трактирщик провел задумчивого мэтра вверх по лестнице на второй этаж. Пока он поднимался, Самюэль не сводил с него взгляда, презрительная улыбка играла на его губах.

Ранним утром, еще хранившим прохладу ночи, они, плотно позавтракав, продолжили путь. Мимо все также тянулись сельские пейзажи, безлюдные и умиротворяющие. Глядя на них, мэтр сам завел разговор о погоде, урожае и жизни местных фермеров, впрочем, старательно обходя тему живых мертвецов и их роли в экономике острова. Тем не менее, как ни старался мэтр обойти эту скользкую тему, зомби были краеугольным камнем местного хозяйства, и разговор снова коснулся их.

— И что это за металлический обруч у них на шеях? — поинтересовался Гастро, когда они выехали на проселок, ведущий, как сообщил Самюэль, к поместью.

— Ошейник подчинения? — Арбак слегка задумался. — Не знаю, как точно сказать, мэтр. Это что-то вроде ошейника и цепи сторожевого пса — всегда держит маба в узде и заставляет выполнять команды его хозяина. Иначе, они бы, как и у вас на континенте, мотались по дорогам и полям в поисках кому бы перегрызть горло.

Самюэль рассмеялся, изобразив гримасу, с которой, по его мнению зомби континента перегрызали горло мирным жителям. Гастро слегка скривил губы в подобии улыбки и спросил:

— Значит, эти ошейники тоже изобретение старого графа?

— Да, конечно. Великий был человек, вечная ему память.

— Был?! — Гастро удивленно поднял брови.

— Ну да был, — Самюэль смотрел на мэтра ошарашено, словно тот не знал, что ночью не бывает солнца. — Месяц как представился. Теперь правит молодой граф. А вы не слышали?

— Конечно, нет! Вы не знаете кто я?

— Нет. Я лишь получил приказ графа встретить вас и сопроводить в поместье.

— Что же ясно, Самюэль. Я профессор медицины из Шхафита. Прибыл по приглашению графа, чтобы помочь ему, но видимо опоздал.

— Да, мэтр, — Самюэль заметно погрустнел, — жаль старого графа, думаю, граф Грэгор возместит ваши хлопоты.

Экипаж не успел проехать и сотни шагов, как из расположенной рядом с проселком рощи раздался звук охотничьего рожка. Кучер придержал лошадей. Через мгновенье на дорогу выскочила грязная лисица, бросившая на них затравленный взгляд, прежде чем скрыться на противоположной стороне дороги. А спустя еще пару мгновений с грохотом и треском на дороге появились четверо совершенно голых человека, при появлении которых лошади громко заржали и дернулись, вставая на дыбы и грозя опрокинуть карету. Чуть угловатые движения, странный бледный цвет кожи и серебристые обручи на шеях подсказали мэтру, и он сдавленным шепотом произнес:

— Зомби!

Но те, не обращая внимания на экипаж, бросились в кусты, в которых скрылась лисица. Снова совсем рядом послышался голос рожка и на дороге появились охотники — трое мужчин в ярко красных суконных куртках. Они на миг задержались, взглянув на путников, и исчезли в кустах вслед за лисой и зомби.

— Это был молодой граф с егерями, — восхищенно сообщил мэтру Самюэль. — Они загнали лисицу, вот потеха.

— Зомби вместо собак? — недоверчиво посмотрел на него Гастро. Арбак открыл рот, чтобы ответить, но на дорогу выскочил еще один всадник. Вернее всадница. Молодая девушка в костюме мужского покроя, называемого на континенте амазонка. Она задержала свою серую кобылу на дороге и подъехала к путникам.

— Госпожа, графиня, — Самюэль, выскочив из кареты, поклонился, — я сопровождаю мэтра Гастро до поместья.

Наездница подъехала ближе и протянула мэтру руку в замшевой перчатке:

— Мы ждали вас, мэтр. К сожалению, вы опоздали.

Гастро взглянул в ее большие серые глаза, отразившие в этот момент горечь непоправимой утраты и скорби.

— Я очень сожалею, госпожа. Примите мои искрение соболезнования, вы и ваш муж…

— Муж? — брови молодой девушки поднялись вверх. — Ах, граф не мой муж, он мой старший брат.

— Прошу прощения, Гастро — густо покраснел.

— Не стоит извинений, мэтр, — она повернулась к Самюэлю. — Вы видели охоту?

— Да, госпожа, они промчались за лисой, и клянусь землей и небом, что они загонят ее в течение получаса.

— Варвары, — графиня повернулась к мэтру, — терпеть не могу охоту. Бедные зверюшки. Давайте я лучше провожу вас в поместье.

— Вы так добры, графиня. Благодарю вас. Простите мое любопытство, у вас используют зомби вместо собак?

— Ах, — протянула она удрученно, — эта свора моего брата — дань его черному юмору, впрочем, он сам вам все расскажет. И не раз. А вот и поместье.

Перед путниками предстала группа строений больше походившая на замок. Высокие стены, подобные крепостным, были увенчаны зубцами, из-за которых виднелись строения в строгом классическом стиле.

Через арку массивной воротной башни они въехали во внутренний двор. Копыта лошадей гулко застучали по древним плитам и экипаж с всадницей подъехали к парадному крыльцу с мраморными колонами. Графиня легко спрыгнула с седла своей лошади, узды которой подхватил расторопный Самюэль.

— Добро пожаловать в Мамамдизи-холл, мэтр, прошу вас — пригласила она ласково, и Гастро, поднялся на крыльцо.

В этот момент во двор с шумом и гиканьем въехали охотники. Первым был молодой граф — худощавый смуглый брюнет с тонкими чертами лица, украшенного изящными усиками, в руках он держал лисий хвост. Граф на ходу спрыгнул с коня, быстро вбежал на крыльцо, и, не взглянув на Гастро, обратился к сестре:

— Смотри Елена, аббат снова не подвел. Вот что значит настоящий пес инквизиции!

— Будь добр, не тряси этим хвостом у меня перед лицом. Тем более у нас гость. Мэтр Гастро прибыл, жаль, что уже поздно.

Молодой граф взглянул на мэтра, словно впервые заметил его.

— Мэтр, долго же вы ехали к нам. Мой бедный отец оставил нас и отправился в лучший мир месяц назад.

— Мне жаль, господин граф, — Гастро поклонился. — Примите мои искрение соболезнования.

— Не ваша вина, — граф повернулся к Арбаку. — Помоги мэтру расположится, мы увидимся на ужине.

С этими словами граф подхватил сестру под руку и прошел в холл, оставив Гастро на крыльце.

Ужин подали на широкой веранде с великолепным видом на далекий берег океана. Свет сотен свечей играл на хрустале, фарфоре и серебре. За столом их было трое: граф, Гастро и графиня. После недолгого обмена любезностями, подали дичь, и разговор оживился.

— Как вам наш остров, мэтр? — спросила Гастро молодая графиня.

— Очень, очень необычное впечатление, — сказал Гастро после небольшой паузы. — Всюду порядок и процветание, какое редко увидишь в лучших королевствах Терхейма.

— Не удивительно, мой отец положил на это всю свою жизнь, — она грустно вздохнула.

— Да, отец радел за наш остров, а эти завистливые ханжи называют его некромантом и чернокнижником. Лицемеры, — с отвращением произнес граф.

— Мэтр, оцените вино, — попробовала перевести разговор графиня. — Оно из наших погребов.

— Великолепное вино, — Гастро посмотрел на молодую девушку с благодарностью.

— Да, действительно, восемнадцатилетнее, собрано в год рождения Елены. Мэтр, вас не смущает, что оно сделано из винограда, выращенного садовником-зомби? Кстати, вы сидите за столом сделанным плотником-зомби, покрытым скатертью, сотканной ткачом…

— Грэгор, перестань смущать нашего гостя. Думаю, мэтр не поддерживает взглядов царящих на континенте, не так ли? — она подняла серые глаза на Гастро.

Под этим взглядом мэтр смутился, он отставил бокал в сторону и после короткой паузы произнес:

— Честно, сударыня, я не составил полного представления об этом вопросе. До вчерашнего вечера я считал рассказы о живых мертвецах, чем-то вроде сказок. Понимаете, это противоречит медицинской науке, которую я изучаю всю свою жизнь.

— Да, наш отец много сделал, но еще больше задумал и оставил завершать нам, — молодой граф поднялся со своего стула и с бокалом вина подошел к перилам веранды. — Зомби подчиняются нам как бездумные механизмы, способные выполнить самую тонкую работу, которую делали при жизни. Мышечная память, как говорил отец. Они — плотники, каменщики, циркачи, но отец мечтал о другом. Вот вы, мэтр, как зомби совсем бесполезны. Ваше искусство в вашей голове, а не в руках. Отец мечтал о том, чтобы люди и после смерти могли пользоваться знаниями, полученными при жизни. А эти недоумки не могут понять этого.

Графиня с жалостью посмотрела на брата.

— Ваша милость, на континенте так реагируют на исчезновение мертвецов. Церкви ревность следят за своей паствой даже после смерти. Если бы вы использовали тела своих поданных, то возможно об острове не шла бы такая дурная слава.

— Своих подданных? — молодой граф усмехнулся. — Мэтр, вы знаете, что сейчас мертвых на острове в четыре раза больше, чем живых. И не каждый из них имеет хотя бы малейший талант, а вы говорите своих подданных. Вначале они сами готовы были сжечь отца на костре вместе со всем семейством. Чернь везде чернь. Мы справились с ними здесь, справимся и на континенте. Кстати, вы видели мою святую свору?

— Святую свору? — не понял вопроса Гастро.

— Моих псов, — граф вернулся к столу, и, взяв толстый кусок ветчины, жестом пригласил мэтра к краю веранды. Гастро встал, и, подойдя к мраморным перилам, увидел внизу другой внутренний дворик, по которому бесцельно бродили четыре человеческие фигуры.

— Вот она моя святая свора, — граф с довольной улыбкой показал рукой вниз. — Смотрите, тот старикашка с длиной бородой — епископ Магри, давний враг и хулитель моего отца, рядом с ним — кардинал Букье, собиравший святой поход на остров, а вон там мой любимец — аббат Годи, пес инквизиции, регулярно посылавший ассасинов к моему отцу. Отличная собака, это он сегодня загнал ту лису, чей хвост вы видели днем.

Граф весело рассмеялся.

Мэтр явно не разделял его веселости, но, не решаясь сказать что-либо против, стоял в замешательстве.

— Мэтр, я говорила вам о черном юморе моего брата, — подошла к ним графиня.

— Это не юмор, любезная сестра, я доберусь до каждого богослова, и поверьте мне, не буду ждать их естественной смерти, — молодой граф по дуге бросил кусок ветчины на каменный пол дворика, и к нему, злобно рыча, устремились зомби.

— Подумайте мэтр, — он повернулся к Гастро, вдоволь насмотревшись как его «псы» зубами вырывают ветчину друг у друга, — что вы расскажете о нашем острове, когда вернетесь.

— Я предпочту молчать, милорд, — Гастро поклонился. — Разрешите мне уйти.

Граф махнул рукой, отпуская его, а когда мэтр повернулся, громко ни к кому не обращаясь, произнес:

— Еще одна крыса-ханжа с континента.

Ночь была теплой и влажной, как обычно бывает в это время года на острове. Графу плохо спалось, давал о себе знать плотный ужин, он долго ворочался в своей постели и забылся легким сном ближе к полуночи.

Луна освещала спальню неровным бледным светом, когда на балконе появилась фигура в темном облегающем костюме. В одной руке поблескивал широкий короткий меч, а во второй был зажат мешок с чем-то тяжелым. Фигура подошла к постели графа, и, раскрыв мешок, высыпала груз на кровать. Четыре мертвых головы уставились на спящего бесцветными глазами. От толчков граф проснулся и в замешательстве взглянул на головы и фигуру с темным капюшоном.

— Кто ты? — тихо просипел он.

— Смерть, — успел услышать Грэгор Мамандизи, прежде чем его голова присоединилась к четырем другим. Ассасин медленно собирал свою добычу в мешок, когда позади него раздался легкий шорох шелкового платья. Мгновенный разворот и клинок, сохранивший следы крови молодого графа, остановился в миллиметре от шеи его сестры. Серые глаза Елены Мамандизи широко раскрылись, дыхание замерло. Ассасин убрал меч.

— Я не убиваю заказчиков, графиня, — резко помолодевшее лицо мэтра Гастро улыбнулось.

Широко раскрытые глаза графини превратились в узкие щелочки.

— Я не хотела… Не Грегора…

— Братство соблюдает букву договора. Граф Мамандизи мертв, договор исполнен.

— Пусть так. Отец, будь он проклят, даже из могилы портит мне жизнь. Зачем ты обезглавил зомби?

Ассасин встряхнул мешком, словно проверяя его вес.

— Патриархи семи церквей не поняли юмора вашего брата, а я люблю совмещать контракты, — он улыбнулся, и при свете луны его улыбка показалась зловещей. — Да, — добавил он, — я позволил себе взять маленький сувенир.

В больших глазах Елены отразилось беспокойство, затем страх, в один шаг она оказалась у обезглавленного тела брата. Фамильного перстня, который тот носил на безымянном пальце левой руки, не было. Она обернулась, успев заметить лишь легкую тень, исчезающую во мраке ночи.

— Нет!!! — вырвался из ее уст сдавленный крик.

Сумерки новой ночи опускались на город, когда шхуна, взяв на борт груз и одного пассажира, отошла от причальной стенки. Матросы поспешно поднимали паруса, стремясь скорее покинуть прибрежные воды острова. Пассажир — молодой мужчина, черноволосый с острыми чертами лица и глазами цвета светлого ореха, наблюдал за удалявшимся берегом.

— Грустно покидать дом? — поинтересовался подошедший капитан.

— Я не местный, — ответил он и когда капитан собирался отойти спросил. — Капитан у вас есть родные на Марламе?

— Нет, — ответил тот лаконично.

— Тогда, думаю, это был ваш последний рейс на остров.

В ответ капитан лишь покачал головой и отошел к матросам. Пассажир все также смотрел на удалявшиеся огни города и вертел пальцами большой перстень с тускневшим на глазах камнем. Ближайшая ночь должна стать последней для тысяч людей. Последняя воля старого графа Мамандизи будет исполнена. Такого страшного контракта у него еще никогда не было.

Филипп Липин

ТРИ СОЛНЕЧНЫХ ДНЯ

«Здравствуй, человек.

Надеюсь ты знаешь это наречие и сможешь прочитать мое письмо.

Меня зовут Мясо Баранина Хабаровск. Я знаком с вашей культурой и знаю, что такое имя звучит для тебя странно. „Мертвяк“ с мясным именем пишет письмо состоящему из мяса существу. Ирония. И просто совпадение. Наверно, стоит немного рассказать об этом. Мы не получаем имена. По установившейся традиции, зомби, в случае необходимости, называет себя первыми тремя словами, которые увидел после перерождения.

Я очнулся на полу в супермаркете. Передо мной лежала корзина с продуктами, из которой вывалился кусок мяса с ценником. И на нем было мое будущее имя — Мясо Баранина Хабаровск. Там еще были цифры, но я не стал брать цифры. Они стирают индивидуальность. Шутка. Я просто не стал их брать, не знаю почему.

Ты еще помнишь как все началось? Хотя, даже если твои воспоминания ободряюще свежи, вряд ли мы можем рассказать друг другу одну и ту же историю. В этом цель моего письма. Я должен изложить тебе нашу историю, нашу правду. Я хочу, чтобы хоть один живой понял нас.

Это был не вирус как вы думаете. Это была бактерия. Обычная безвредная бактерия, которая живет в телах живых вместе с сотнями других видов бактерий. Она отвечает за что-то там в пищеварении, за расщепление чего-нибудь питательного в однозначно полезное. От нее даже не было лекарств, потому что это добрая и нужная бактерия, с которой не надо бороться.

А потом произошла та уникальная вспышка на Солнце. Гигантское облако плазмы обрушилось на нашу планету и пробило озоновый слой. Он защищает нас от вредных излучений. Озон поглотил большую часть солнечной радиации, но не справился с каким-то небольшим частотным диапазоном и радиация в этом узком диапазоне прожгла Землю насквозь. Мы все попали под нее. Северное сияние тогда длилось три дня и об этом успели написать газеты. Три солнечных дня, которые изменили мир.

Радиация вызывает мутацию. Сложная радиация вызывает сложную мутацию. Солнечный поток не тронул людей. Но та самая бактерия с человеческих желудках необратимо переродилась и стала вырабатывать уникальный мутагенный белок. Белок стал накапливаться в организмах и, когда его содержание достигло критического значения, случилось Это. Миллиарды людей почти одновременно впали в кому, которая тоже длилась три дня.

Три дня облучения, три дня инкубации, три дня перерождения.

Были те, кто не отключился. Те, чей организм, по каким-то сложным причинам, устоял. Такие как ты. Выжившие.

Вы ходили по мертвым городам, объединялись в группы, привыкали к новому порядку. Вы стали планировать свою дальнейшую жизнь на прополотой планете.

А нас стали хоронить. Закапывать по одному у подъездов, десятками стаскивать в ямы и засыпать грунтом посреди улиц, сотнями сжигать вместе с домами. Так было в моем городе. Так было везде. И при этом, вы, живые, считали, что поступаете благородно и правильно.

А через три дня мы проснулись и вы стали нас убивать.

Возможно, и ты начал нас убивать с самого первого дня пробуждения. Сколько на твоем счету? Десятки, сотни? Или за эти годы счет пошел на тысячи?

Впрочем, не будем останавливаться на этом. Все сделанное принадлежит прошлому.

О настоящем. Мы не стремимся уничтожить все живое, пить теплую кровь, разрушить цивилизацию, служить сатане. Ничего из этого. Ничего из того, что вы считаете злом.

Ты должен знать, что мы не едим людей. Никогда. Вся жестокость и кровожадность, из-за которой вы нас уничтожали, существует только у вас в головах. Почему?

Факт первый. Нам не нужна еда. Благодаря мутировавшей бактерии, создавшей нас и нашу зеленую кожу, мы получаем энергию из солнечного света. Как растения. Мы истинные дети солнца. Полдня на открытом воздухе и ты полон энергии восемь-десять дней, а то и дольше. А еще мы можем эту энергию накапливать. Мне рассказывали, что далеко на севере перерожденные спокойно сохраняют бодрость в течение всей полярной ночи.

В свое время вы тратили очень много времени, чтобы научить свои машины работать на энергии солнца. Теперь на ней работают наши собственные тела. И поэтому мы не нуждаемся в большинстве ваших машин, они же так или иначе связаны с производством пищи или производством машин для производства пищи.

Факт второй. Мы не помним прошлую жизнь. Ничего, что касается личности, имен, семьи, знакомых лиц. Я очнулся на полу супермаркета рядом с корзиной с продуктами. Наверняка, за три дня до этого я наполнял эту корзину, чтобы купить еду в свой дом, принести ее другим, с которыми был связан. Кем я был: отцом, сыном, большим начальником, подлым человеком, добрым соседом? Когда у меня день рождения? Какую профессию я получил в институте? Есть ли у меня недруги? Ничего этого я не помню. Я абсолютно свободен!

Я знаю, как водить автомобиль, как пользоваться лифтом, что такое „экзистенциализм“ и как исчисляется НДС. А еще 2х2=4, Е=мс2, и самое важное — *100#. Кладезь знаний, большая часть из которых столь же бесполезна, как и личные воспоминания. Я даже знаю, что это состояние называется амнезия, но не смогу назвать тебе свое старое имя.

Вот такими чистыми и бессмертными мы вошли в этот мир.

В мир, где нам угрожала только одна опасность — Вы. К счастью, большая часть выживших в страхе покинула города. Я знаю, что первые месяцы множество групп перемещались от города к городу в поисках Оплота. Того места, которого не коснулась мутация, и где правительство обеспечит всех пищей и безопасностью. Иногда я натыкаюсь на ваши покинутые стоянки, читаю дневники, смотрю и слушаю послания к другим выжившим. Каждый раз происходило одно и то же: голод, борьба за власть в группе, принуждение побежденных с труду, уничтожение старых и больных, а потом раскол. Группа разделяется и выжившие расходятся, кто в поисках Оплота, кто в поисках нового места для возрождения человечества. И процесс начинается сначала. Когда все сильные погибают, слабые умирают от голода, болезней или кончают с собой. И всегда оставляют послания выжившим потомкам, всегда. Вы так хотите оставить память о себе, о своей борьбе, о том, как несправедлива была к вам судьба. О том, как вы храбро уничтожали нас лишь потому что мы другие.

Некоторые из переродившихся считают, что проблема вашей агрессии к нам кроется в физиологических трансформациях, которые мы претерпели. Зеленая кожа и небьющееся сердце еще куда ни шло — как будто вы открыли другой континент и человечество встретило новую расу. Но мы утратили возможность говорить. Те, некоторые думают, что, если бы мы могли общаться, то смогли бы договориться. Убедили бы вас в том, что мы не опасны и способны сосуществовать вместе, ведь нам не нужно ничего из того, что вы считаете ценным. Еда, топливо, машины, города, знания, власть — берите все. Любому зомби нужен только солнечный свет и покой.

Я долго изучаю живых. Я уверен, что язык тут ни при чем. Живые могут терпеть рядом с собой только тех, кто готов дать отпор. Все остальные быстро превращаются в рабов. Нам повезло, нас было слишком много, а вас слишком мало. Иначе мы бы сейчас ходили в ошейниках и крутили какие-нибудь гигантские жернова для переработки физического унижения в минимальный доход. С завидным упорством вы пытались бы подчинить своей воле „проклятых мертвяков“. Нас спасло то, что вы слишком сильно нас боялись.

Мы не так социальны как вы. С потерей возможности говорить, мы расстались и с потребностью в собеседнике. Нет больше закадычных друзей, интересных незнакомцев, благодарных читателей. Из-за особенностей метаболизма мы не испытываем многих человеческих эмоций: любви, страха, одиночества, потребности доминировать. Только чистый разум. Только рациональность. Солнечный свет ласкает нас всех с одинаковой любовью, никто не обделен, поэтому нет причин объединяться в борьбе за ресурсы. Остается только вопрос безопасности.

Переродившийся может погибнуть под упавшим деревом или из-за обрушившегося здания, в лесном пожаре и под лавиной. Большая часть „наших“ ушла из привычных мест в пустыни и тундру. Только свет и никаких природных источников опасности. Там они, вечноживые, проводят свои дни с безмятежном сосредоточении. Как святые отшельники прошлого?

Но есть немногие, к которым принадлежу и я, кто не совсем утратил интерес к внешнему миру. Возможно, перерождение прошло не полностью и в нас осталась слишком много человеческого. Мы из тех самых, кто берет себе имена.

Мы странствуем, познаем мир, изучаем прошлое. Некоторые любознательны настолько, что начинают заниматься наукой. Благо вы оставили нам неплохой задел. Конечно, вряд ли мы совершим научные прорывы в фармакологии или животноводстве. Не будет новых автомобилей, новых баллистических ракет или храбрых космических экспедиций. Большую часть ваших дерзаний сотрет забвение.

Но является ли наше бессмертие безусловным? Или срок жизни зомби просто необычайно долог для того, чтобы мы не могли почувствовать его течение? Сможем ли мы сконструировать источник света, способный заменить солнце? Что может нам угрожать в будущем? У не утративших интерес к внешнему миру будет куда обратить свое любопытство.

Лично мне нравится путешествовать. Обычно я разыскиваю научные лаборатории и хранилища данных, о которых просят меня другие любопытствующие. Это и научные институты в больших городах, и затерянные в глуши военные объекты на территории бывшего Китая и России. Приходится учить языки, изучать карты, неделями подбирать коды и пароли. И много-много ходить.

Кстати, мы научились общаться между собой с помощью жестов. Постепенно от одного интересующегося к другому язык жестов распространяется на континенте. Я уже встречал пару чело… перерожденных, которых обучили ученики моих учеников. Может мне издать учебник о всеобщем языке жестов для зомби?

Именно расположенность к путешествиям привела меня к тебе. Тут недалеко есть большой город, где я искал необходимое оборудование. Мой приятель Билайн Живи На просил меня достать одно устройство для связи со спутником. Он уверен, что спутники до сих пор функционируют и мы сможем наладить глобальную связь. А принимать сигнал будем на старые мобильные телефоны в виде SMS.

Еще он придумал способ как заставить работать эти устройства от электрического заряда, вырабатываемого кожей. Бактерия и здесь на нашей стороне. Я уверен, что новшество приживется и нам станет проще общаться друг с другом. Придется дольше сидеть на солнце, но произведенных вами аппаратов хватит на десятилетия.

Когда, отыскав необходимое, я возвращался назад к приятелю, я заметил твои следы. Со времени массового исхода в пустоши наши столкновения с людьми прекратились. Уже пять лет никто не видел живых. Я думал, что вы уже принадлежите прошлому. Хотя так оно и есть на самом деле. Уверен, мне просто повезло встретить последнего живого на этой планете.

Я наблюдаю за тобой несколько дней и понял, что ты задумал. Ты хочешь отремонтировать ту большую яхту на пирсе и отправиться на другой континент. Не стоит этого делать, последний человек.

Через пару лет после перерождения в сотне километров отсюда, глубоко в тайге, я нашел военную ракетную базу. Там еще сохранялось автономное электроснабжение, я смог воспользоваться их компьютерами и нашел записи боевого журнала. Это важно и ты должен это знать. В первые дни после нашего пробуждения какая-то группа выживших в Америке попыталась запустить баллистическую ракету. Возможно, они хотели остановить „нашествие зомби“, возможно, они хотели сами сгореть в пламени очищения. Но ракета полетела по заранее заданному курсу, на Россию. Это то место, в котором мы находимся. Я не знаю, долетела ли она до нашей территории или ее сбила противоракетная оборона, но, в отсутствие живого командования, военная ракетная система этой страны нанесла ответный удар в автоматическом режиме. Невозмутимые компьютерные программы запустили сотни ракет в сторону Северной Америки. В том числе и с той базы, которую я обследовал. Потом я лично проверил пусковые шахты — они пусты. Думаю, наши ракеты достигли цели и сейчас за океаном радиоактивная пустыня, в которой ты не сможешь выжить.

Я знаю, что ты надеешься найти на том берегу Оплот. Пойми, последний, это не так. Оплота не существует. Все, что осталось от прежнего мира это ты один. Ты сам Оплот.

Вот что я предлагаю. В сорока километрах на юг по побережью есть большой торговый порт. Я уверен, что там, по-прежнему, сохранилось много упакованной еды. Возможно, ты даже найдешь там топливо и добудешь электричество. Это хорошее место, чтобы дожить свой срок. Там тихо, красиво и безопасно. Это будет твой Оплот. Я передам всем, кого встречу, чтобы не тревожили тебя и не приближались к этому месту.

И если когда-нибудь ты будешь готов принять случившееся и поймешь, что мы больше, чем ходячие мертвецы, что мы разумные существа, достойные жить, я, с удовольствием, познакомлюсь с тобой лично. Как человек с человеком.»

«15:30 11 августа 32 года от Апокалипсиса.

Яхта — ништяк! Удивительно, что она сохранилась в таком идеальном состоянии за эти годы. Подготовка к отплытию почти закончена. Вчера окончательно разобрался с такелажем и парусами. Спасибо папаше мореману и совгаванскому яхт-клубу, кто б знал, что мне пригодится эта байда из детства. Осталось натаскать воды и навялить мяса для путешествия. Зверья здесь полно, возможно, даже оленя добуду.

До сих не определился с япошками. Стоит ли заплывать на их вонючие острова? Или лучше сразу к америкосам. С одной стороны, не умею я базарить на их узкоглазом языке, а с другой, вдруг у них там ситуация в норме. У них же там наука была, электроника всякая, микроскопы. Могли бы и отбиться от этой заразы. Живут себе припеваючи и кладут на всех остальных, гады хитрожопые.

Или лучше сразу к амерам. У них тоже наука была на уровне, да и договориться с ними проще. Мертвяки всех нигеров сожрали, теперь тишь и благодать. Сидят, как пингвины, телевизоры смотрят, газировку пьют. И тут я такой, из-за моря-океана. Опа, опа, Америка — Европа. Покажу им, что русские могут. Они же там тупые как пробки. Язык выучу и быстро продвинусь. Русскую смекалку еще никому победить не удалось. Решено, через океан прямо в Калифорнию.

Кстати, вчера завалил мертвяка. Эта тварь трусливая несколько дней кружила вокруг лагеря, все примерялась. Давненько этих гадов не видно было, думал уже все сгинули, мрази вонючие. Хотя этот был странный — башмаки на ногах новые, сумка через плечо. Как подумаешь, что они эволюционировать могут, аж жутко становится. Спаси и сохрани, Господи! Всё за грехи наши от Отца Небесного. Терплю, Господи, терплю покорно и принимаю смиренно. Во славу твою все дела мои и мысли. Да не угаснет небесный свод над рабом твоим, Ясный Господи. Истинно, во славу! Истинно, во славу! В добрый путь!»

Сергей Фомичёв

ЖИВЫМ ИЛИ МЁРТВЫМ ИЛИ ЗОМБИ

1

Микка стал первым новобранцем в их роте за последние несколько месяцев. Он вывалился неуклюже из «Хьюи» точно его выпихнули оттуда пинком, а когда вертолёт взлетел, ругнулся вслед, забросил за плечо вещмешок и направился к мастер-сержанту Олбигану. В базовом лагере «Виктор» тот всегда лично встречал новичков, будь они офицерами или солдатами. Впрочем новобранцы стали такой редкостью, что посмотреть на пополнение высунулась половина роты. Место гранатомётчика было вакантным как раз в отделении Тараса, так что новобранец предназначался им. Предыдущий парень вышиб себе мозги. Безо всякой видимой причины вышиб, рассуждая за полчаса до этого о достоинствах стиля кантри. Здесь такое случалось время от времени. Олбиган называл это дезертирством, но с ним мало кто соглашался. Не то чтобы отделение лишилось ключевой позиции — гранатомётчик отвечал за реактивные противотанковые выстрелы, а зомби, как известно, бронетехникой не увлекались, — но во всём должен быть порядок и если нет гранатомётчика, его функции ложатся на всех остальных.

— Шокер штука хорошая, — наставлял через час салагу командир отделения штаб-сержант Смит. — Вырубает зомбака на сутки. Одна беда — те редко лезут по одиночке, а на толпу, сам понимаешь, никаких шокеров не напасёшься. Поэтому остаются старые добрые пули. Но хоть они старые и добрые, это особые пули.

— Серебряные? — предположил новобранец с редким для новичков равнодушием.

Тарас гадал, было ли это следствием игры в крутого парня, или редким видом самообладания. Во всяком случае, по одной только интонации Микки, нельзя было сказать наверняка, спрашивал ли он о серебре всерьёз или с сарказмом.

— Ты что, солдат, на кровососов сюда приехал охотиться? — сержанта удивить или сбить с толку мало кому удавалось. — Ты, верно, наших милых подопечных с адвокатами и политиками перепутал. Это тебе в Вашингтон или Брюссель надо было ехать. Так вот, слушай, парень, здесь водятся зомби! Их твоя жидкая кровь не интересует. Только мозги. Свежие мозги из вскрытой черепушки. И больше ничего. Бывает руку оторвут по запарке или ногу, но всё только ради того, чтобы до мозга добраться. Так вот. Обычные пули им не вредят, как и серебряные. Даже если в голову попадёшь. Поэтому наши пули снабжены конденсатором. Небольшой разряд тока парализует трупака на минуту-две. Немного, но хватит чтобы убраться подальше. А уж на самый крайний случай на бронетранспортёре стоит крупнокалиберный пулемёт Владимирова — этот просто рвёт на куски… и вдобавок американская версия РПГ-7, который тебе и предстоит таскать.

— Гранатомёт будешь держать в машине, — добавил после ухода сержанта капрал Ли. — Наша задача не воевать, а следить за порядком. Около двух процентов популяции склонны к рецидиву и когда их псевдосознание накроет сумрак, не знает никто. Так что будь всегда на стрёме, салага и уповай на старую добрую автоматическую винтовку.

— Кроме того мы обязаны сопровождать журналистов и научные группы, — добавил Тарас. — А также вылавливать искателей приключений и прочих нелегалов, проникающих из сопредельных стран.

— Что и такие встречаются? — усмехнулся новичок.

Его усмешка Тарасу не понравилась.

2

Бронетранспортёры выехали на покрытую песком площадь туземного городка разошлись под острым углом и остановились. Бойцы попрыгали с брони, разобрали секторы и принялись через прицелы методично осматривать крыши и углы, тёмные провалы окон и дверей. Выучка как обычно пропала впустую. Вокруг не было ни души. Пейзаж выглядел таким же как и в десятке других городков: высохшие деревья, несколько выживших чахлых пальм с клочками такого же чахлого газона под ними; по периметру дома в два-три этажа с плоскими крышами. Сама площадь представляла собой квартал, обойдённый застройкой. Таким образом от площади расходилось восемь улиц — по две в каждую из сторон света.

— Чисто. Чисто. Чисто, — отрапортовали бойцы.

Заместитель командира взвода, штаб-сержант Смит раскрыл пластиковый пакетик, отщипнул табаку и начал скручивать сигарету. Из десантного люка второго Страйкера появился и сам взводный. Толстый, тяжело дышащий мужик, в камуфляже, покрытом пятнами пота и выгоревшей до белизны панаме. Ни одна сила в мире не могла заставить его надеть бронежилет или каску. Лейтенант был слишком стар для столь малого звания, но в корпусе по контролю за районами обитания зомби обычные армейские стандарты не действовали. Здесь и рядовые встречались под тридцатник и лейтенанты под пятьдесят. Людям платят за ту работу, которую они могут выполнить.

Зомби появились минут через двадцать. Ублюдки всегда реагировали с запозданием и их приходилось ждать иногда по часу. Когда они наконец показались из-за углов дальних улочек, Ромку передёрнуло. Вроде бы уже почти год здесь, а привычка не выработалась. Как увидит их чёрно-серые рожи, выпученные слепые глаза и рваные раны так холодок ужаса накатывает вперемежку с тошнотворной брезгливостью. У Ромки с детства на змей и пауков такая же реакция была — страх и отвращение. Но к паукам и змеям он притерпелся, а вот с живыми мертвецами не заладилось.

— Ладно, ребята, давайте займёмся делом, сказал лейтенант.

Провозгласив это, он уселся в узкую полоску тени под бронёй, передав бразды штаб-сержанту.

— Доставай чёртовы коробки, — приказал тот.

Артур начал выставлять на рампу коробки из десантного отсека, Тарас вскрывал их и потрошил.

Из коробок извлекались тонкие яркие книжки. Картинки имели только два цвета — оранжевый и синий.

— Жуть, — сказал Микка, перелистав одну из книжек. — Как такое вообще можно читать?

— Британские учёные доказали что зомби воспринимают только эти два цвета, — сообщил Ли. — Так устроено их зрения, их палочки и колбочки.

— Тычинки и пестики, ёлки, — ругнулся незлобно Тарас.

Зомби-детки выглядели неважно, но всё же лучше того, что порой показывают телеканалы. Зритель давно пересытился и чтобы его впечатлить репортёры подбирали картинки из стран с повышенной влажностью. Здесь всё было не так запущено. Разложение плоти в Западной пустыне вообще происходит медленно из-за жары и сухого климата — здесь часто находят в песках мумифицированные трупы тысячелетней давности, так что у местных зомбаков разложение по сути останавливалось. Да и вид здешних обитателей был чуть более опрятным нежели на иных территориях. Никаких гнойных язв, копошащихся червей, как в Приморской провинции или в Дельте. Мухи кружились вокруг, облепляли тела и откладывали яйца в раны, но солнце и горячая пыль стерилизовали их полностью. Тем не менее требовалось время чтобы привыкнуть к виду пятен и ран. А мёртвые взгляды детских глаз снились по ночам каждому, за исключением может быть взводного и Артура.

Зомби-детки в отличие от взрослых особей даже умели говорить. Правда их лексикон не отличался разнообразием.

— Нет колы, — в сотый раз отвечал Тарас. — Нельзя вам, дурням, колу. Гной потечёт и всё такое. А гной это зараза, а зараза — это опасность. Зачистка. Бомбы. Напалм. Понимаешь?

— Если бы зомби понимали они не были бы зомби, верно? — заметил Артур.

— Но мы раздаём им эти дурацкие буквари.

— Это программа штатских, солдат, — сказал штаб-сержант Смит. — Не нашего ума дело.

Он втоптал окурок в пыль и принялся крутить ещё одну сигарету. Запах чернослива Тарасу нравился, в отличие от той приторной ванильной хрени, которую курил капитан первой роты.

— Я слышал, кто-то разработал систему, по которой через изучение языка происходит структурирование сознания, — сказал Ли. — У зомби ведь хаос в мыслях, а буквы и текст его некоторым образом упорядочивают.

— Кому-то не терпится, чтобы они стали умнее? — произнёс сквозь зубы Артур. — Хотел бы я чтобы этот парень оказался здесь, когда поумневшие зомби решат, что настало их время.

Один из зомби-детей, забирая книжку, задел руку Тараса. Его передёрнуло от ледяного прикосновения. Да так, что от неожиданности он выронил оставшиеся три или четыре книжки. Затем присел, чтобы подобрать и чуть не столкнулся с девочкой-зомби лоб в лоб. Она встретила его взгляд своим слепым и тут нервы его совсем сдали. У Тараса едва хватило сил держать себя под контролем. Он медленно поднялся и отступил в тень машины. Сказалась выучка. Не зря Первый сержант натаскивал их на ямах со змеями.

— Сколько они могут так голодать? — спросил ничего не подозревающий Микка.

— Что? — опешил Тарас, но быстро справился с собой.

— Ты думаешь у них физиологическая потребность в мозгах? — пришёл ему на выручку штаб-сержант.

— А ты хочешь сказать это психологическая зависимость? — засмеялся новичок.

— Вроде того, — сержант кивнул. — Да. Пожалуй. Наркотик наиболее близкое понятие. Хотя зомби лишены метаболизма как такового и не нуждаются в пище, но это не значит, что некоторые вещества не способны влиять на их поведение. Мы около года экспериментировали в Дельте. Там каждый день самосвалы вываливали на городских площадях груды говяжьих голов. И что ты думаешь? Коровьи мозги их привлекают не больше чем эти книжонки. Во всяком случае парного человеческого мозга они точно не заменяют.

— Возможно тут дело в биотоках?

— Возможно.

Следом за детьми стали подтягиваться и взрослые особи. Лейтенант решил, что им пора убираться.

— Ладно, парни, поехали домой, — сказал он.

Все полезли на броню. Артур прицелился и выстрелил. Старик-зомби шедший к площади по улочке упал. Никто из зомби не обратил на это внимания.

— Ты зачем стрелял, идиот? — спросил Тарас.

— Просто так. Мы на войне и мне нужно упражняться.

— У нас здесь другая задача. Мы пытаемся наладить контакт.

— Зомби никем не признаны как разумные существа. Их интеллект ниже чем у шимпанзе.

— Если что, тебе могут припаять осквернение мёртвых.

— Ерунда, старик уже поднимается.

Подстреленный Артуром зомби действительно поднялся на ноги и продолжил движение к площади. Обычной пулей зомбаков не уничтожить, только если разнести голову. Но Артур стрелял пулями с конденсатором. Зомби и электричеством уничтожить не выйдет. Их вообще можно уничтожить только разорвав на мелкие куски, а лучше спалив до пепла. Но электричество погружает их в оцепенение на несколько минут или даже часов, в зависимости от силы и мощности разряда. Иногда это эффективнее. Можно быстро вырубить огромную толпу и смыться — в зоне ответственности ZFOR обитали мирные особи, убивать которых без особой необходимости не полагалось.

— Урод даже не помнит, что с ним случилось, — прокомментировал Артур и сплюнул.

3

Руку, которой коснулся малыш зомби, как будто жгло кислотой. Всё это, разумеется, являлось обыкновенной психосоматикой, внушением, проекцией предрассудков и мифов. Но Тарас, даже отдавая себе отчёт в абсолютной безопасности прикосновения зомби, не мог избавиться от паники. Он едва вытерпел обратную дорогу до базы, а в домике, где располагалось их отделение, сразу же бросился к тумбочке, вылил на платок камфорного спирта и начал с облегчением протирать руку.

— Что за вонь! — выругался с порога Артур.

— Это камфора.

— Индийские штучки? Терпеть их не могу! Ты бы, брат, выбирал не столь вонючие ароматы.

— Это просто спиртовой раствор, для дезинфекции. Этот тварёныш коснулся моей руки.

Артур опешил и смотрел на него с минуту молча. Потом сказал:

— Парень, если ты так психуешь от всякой мелочи, то что ты вообще делаешь здесь?

* * *

Артур повторил этот вопрос на следующий день, когда их отправили сопровождать шведскую батарею. Две самоходных гаубицы Арчер шли в середине колонны, а они парой Страйкеров несли охранение. Зачем? Ну, если бы зомби вздумали зачем-то положить глаз на королевские гаубицы, им бы пришлось сперва пройти через трупы пехотинцев.

— Мы не родину тут защищаем, — пожал Тарас плечами. — Не за идеалы воюем. Просто зарабатываем на жизнь.

— Мы защищаем цивилизованный мир от нежити! — возразил капрал Ли. — По-моему, достойный мотив для службы.

— Ерунда! Наши с тобой миры несколько различаются, — несколько зло ответил Тарас. — Ты вернёшься в Штаты, устроишься охранником в супермаркет, будешь жрать пиццу и смотреть телик круглые сутки, а в моей стране для таких как я нет ни жилья, ни работы, ни социальных пособий. С точки зрения обычного американца мы не слишком-то и отличаемся от зомби. Разве что буквари нам дарят других цветов и с другими буквами.

— Ладно тебе! — примирительно бросил Ли. — С твоим опытом ты всегда найдёшь работу.

— Верно. В местах вроде этого. Так что не надо мне этого бреда про цивилизованный мир. Зомби, террористы, наркокартели, зоны заражения или стихийных бедствий — вот подлинные границы моего мира. Я чернорабочий на обочине вашей утопии.

— Никто тебя не неволил, знаешь ли.

— Не спорю. Но только не надо мне наваливать этого дерьма про цивилизацию. Лично я подписал контракт исключительно из-за денег.

Сержант Смит до этого молчал и в разговор не встревал, но после эмоциональной речи Тараса явно задумался, а потом сказал тихо, насколько позволял шум двигателя:

— Так не бывает, солдат. Чего бы ты сейчас не думал. Вот увидишь, рано или поздно возникнет ситуация когда тебе придётся выбирать между деньгами и чем-то иным… честью, если угодно.

— Только бы не спутать честь с понтами, — заметил Тарас.

— Что? — слегка напрягся Смит.

— Да ладно, сержант! — бросил Артур. — Тарас прав. Большинство нанимается в силы по стабилизации чтобы заработать денег. И это достойный мотив, если подумать. Не хуже любого другого мотива. Неужели парень, что разосрался с любовницей и завербовался в корпус ей назло, морально превосходит Тараса?

— Находятся и такие, которым просто хочется пострелять, — проворчал штаб-сержант. — Как будто в наше время недостаточно компьютерных игр, страйкбола и прочего потребительского дерьма, способного удовлетворить тупые инстинкты.

Он толсто намекал на Артура и был тем более зол, что получил из-за него выволочку. Кто-то настучал ротному на несанкционированную стрельбу Артура по мирным зомби, и первый сержант Олбиган вытащил Смита на ковёр. «Это последний раз, когда я слышу о вашем взводе что-то подобное. Если не дай бог стрельба не прекратится, отправитесь патрулировать к дьяволу в задницу!»

Артур, однако, принял замечание штаб-сержанта за чистую монету.

— Но здесь есть возможность попрактиковаться! — пожал он плечами. — Пострелять по живым мишеням.

— Дело в том, что они не живые, Артур. Они зомби.

Ли произнёс это с чувством, в котором сквозили арктические мотивы. Артур не заметил и этого.

— Не знаю, — сказал он. — Думайте что хотите, но я завербовался в ZFOR не чтобы пострелять. И не из-за денег. Мне хотелось себя проверить. На что я гожусь.

— Из таких вот энтузиастов настоящие сержанты со временем и выходят, — буркнул Тарас.

Смит усмехнулся, то ли соглашаясь, то ли оставляя тему открытой, и начал крутить сигаретку. Внутри бронетранспортёра он не курил, даже оставаясь за главного, но делал сигаретки про запас, закладывая их за ухо или оставляя в пакетике с табаком.

* * *

Две самоходки, шедшие между их машиной и той, где руководил лейтенант, посигналили фарами и свернули с дороги. Там на едва приметном пятачке, они разложили опоры и подняли стволы к небесам. Спустя всего пару минут гаубицы выдали серию выстрелов куда-то в сторону Приморской провинции. И затем быстро свернулись, как будто зомби могли накрыть их огнём в ответ. Тарас усмехнулся — мышление военных инертно ишведская армия продолжала жить по уставу.

Силы ZFOR не собирались из подразделений национальных армий, а создавались с нуля под эгидой ООН. Поэтому тяжёлого вооружения, например, гаубиц или атакующих вертолётов им не доверяли. Только пехотное оружие. Зато уж пулемёт начальство выбрало самый мощный — старый добрый КПВТ, созданный под патрон противотанкового ружья ещё во Вторую мировую. Этих монстров уже давно сняли с производства и интендантам ZFOR пришлось закупать машинки на вторичном рынке.

Когда же возникала потребность в чём-то крупнее калибром чем КПВТ, они вызывали подкрепление из национальных контингентов, отирающихся поблизости. Вообще-то, зомби на бронированных машинах не ездят, как и на любых других, а потому даже пулемёт Владимирова считался избыточным. На цели, готовые в любой момент развалиться кусками тухлого мяса под действием самоей гравитации, было попросту жалко пули. А крепкие головы зомбаков неплохо разносили и калибры поменьше. Но иногда они пёрли толпой и требовался заградительный огонь. Пулемёта могло не хватить, и вот здесь со шведскими гаубицами могли поспорить только ковровые бомбардировки.

— Я слышал, что среди немцев ходит анекдот, будто зомби на шведских артиллеристов не нападают, за отсутствием у тех мозгов, — неожиданно сказал Микка. — Ну вроде намёка на то, что у них в самоходках только два человека экипажа — водитель и оператор, причём за офицера всё делает компьютер, так что ему не нужно даже учить тригонометрию.

— Нужно, — сказал сержант Смит. — А шутки такие ходят и про американских морпехов и про украинский контингент и про шотландцев, в зависимости от того, кто травит байку.

Тарас с национальными контингентами пересекался редко. И тем более удивился, когда это новичок успел познакомиться с немцами. Сам он по прибытии только и помнил, что оглядывался через плечо не бросается ли на него толпа живых мертвецов, не провожает ли голодным взглядом, когда он идёт на ночлег.

— Зачем всё это? — скорее подумал он вслух чем спросил. — Зомби не стреляют из РПГ и не закладывают фугасы. Но гаубицы продолжают уходить из под огня, солдаты носить бронежилеты, а бронетехника закрывается экранами от кумулятивных боеприпасов.

— И на всё про всё у начальства один ответ, — поддержал его Артур. — Каждый пункт устава написан кровью!

— Так и есть, капрал, — нахмурился штаб-сержант. Он не любил, когда критикуют армейский порядок. — Бронетранспортёры были здесь главным транспортом пехоты задолго до катастрофы и будут ещё долго после. И не считай начальство за дураков. Оно умеет считать монету. Зачем зря снимать решётку против РПГ, когда можно подать на неё при надобности электрический разряд.

— По-моему, там наверху все просто помешались на гуманизме, — заявил Артур. — Электричеством от смерти не вылечишь. Это поняли уже в девятнадцатом веке.

— Всё что нужно, это привить им чувство страха, я так понимаю, — сказал Ли. — Сейчас они лезут толпой на пулемёты, пока их не скосят до одного или пока они не вскроют черепушку пулемётчику. А когда твари начнут боятся, тогда хватит и хорошенькой очереди поверх голов. Тот, кто научит зомби поднимать руки вверх получит Нобелевскую премию.

— Чёрта с два! — зло бросил Артур. — Страх только принудит их к хитрости. И ублюдки начнут настоящую войну. Вот тогда появятся и фугасы и РПГ и вы ещё пожалеете, что наши бронежилеты лёгкого типа и что ездим мы в чёртовых Страйкерах, а не на танках.

4

Тарас считал Артура ближайшим товарищем во всём ZFOR, несмотря на его агрессивность и дурную привычку стрелять почём зря. Ещё одним близким приятелем был капрал Ли. Они служили в одной огневой группе, жили в одном домике и в столовую ходили обычно втроём. Столовая которая вечером превращалась в бар, являлась единственным развлечением в базовом лагере, так как ни телевидение, ни интернет здесь не работали.

Питание личного состава отдали на аутсорсинг какой-то финской компании. Она ничем не отличалась от любой другой европейской компании подобного профиля, разве только кусочки сахара на выдаче были упакованы по два в единый бумажный параллелепипед. Нужно было слегка переломить упаковку посредине и она раскрывалась сама собой. Но многие просто рвали бумагу в клочья.

— Ходит легенда что изобретатель этой упаковки сошёл с ума и даже повесился, когда понял, что люди не принимают его изобретения, не понимают удобства.

— Правда? — усмехнулся Тарас. — Знаешь, такие легенды наверняка ходят про всякие упаковки. По-моему это просто маркетинговый ход.

— Ничего просто так не бывает, верно? — неожиданно разозлился Артур. — Во всём должна быть выгода.

— Ой, только не возвращайся опять к этой дурацкой теме, кто и зачем служит.

— Бросьте ругаться, — вмешался Ли. — Лучше скажите, что вы думаете насчёт новичка?

— Странный он, этот наш рекрут, — заметил Артур. — Но чем именно странный, сформулировать не могу.

— Много чем, — кивнул Ли и блеснул глазами. — Форма точно новенькая двадцатка хрустит, экипировка, оружие — всё свеженькое, из-под смазки, со склада. И слушает сержанта, как настоящий новобранец. Но вопросов лишних не задаёт и взгляд опытный, как будто не впервой ему здесь. Да и ошибок не совершает обычных для новичков.

— Да, держится он неплохо, — согласился поразмыслив Артур. — Никаких проблем с мочеиспусканием или аппетитом. Ты вот когда салагой был кустики укромные искал первую неделю, а сколько раз на всяких мелочах лопухнулся…

— Проблема мочевого пузыря это индивидуальная реакция, а то, что он от вида зомби даже ухом не ведёт, настораживает.

— Сержант его дело читал, — возразил скорее по инерции прежнего спора Тарас. — Если было что, он намекнул бы. А если бы и промолчал по каким-то причинам, то уж сам точно не стал бы распинаться, натаскивая салагу.

5

Артур выдержал без пальбы не больше пары дней, а потом пристрелил ещё одного зомби, да так неудачно выбрал цель, что тот свалился с крыши и раскроил черепушку о камень. После такого разброса мозга не поднимались даже зомби.

— Ну теперь вы точно попали, ребятки, — со зловещей улыбкой объявил Олбиган. — Я ведь предупреждал, но вы, похоже, сами напрашивайтесь на приключения. Что ж, у меня есть превосходное лекарство от глупости. Хорошая работёнка, которая вас займёт и излечит от скуки. Через несколько дней мне нужно будет проведать удалённые блок-посты и угадайте чей взвод я выпрошу у майора в сопровождение?

Влияние Олбигана на начальство было огромным. Фактически в их роте всё держалось на нём. Поэтому никто не удивился тому, что уже через час лейтенант получил приказ. Самого лейтенанта с частью взвода отправили на патрулирование в район блокпоста Папа, а их отделение передали в личное распоряжение Олбигана.

Но никаких подробностей сержант им не сообщил. Наверняка из садистских наклонностей, желая чтобы они проворочались всю ночь.

— Ну и кто он после этого? — риторически спросил Артур, когда они засели в баре, устроив прощальную вечеринку.

Обычно бойцам выдавали каждый вечер по банке пива. Но перед отправкой в патруль командование расщедрилось и не стало ограничивать выпивку. А денег скопилось много и парни так упоролись, что их повело.

— Тебя возбуждают зомби-женщины? — спросил вкрадчивым голосом Ли у Тараса.

— Спятил? Они же мёртвые.

— Что с того? Даже трупы красивых женщин привлекали мужчин. Почитай классику. А мы имеем дело не с трупами, а с зомби. Тем более с девицами из Западной пустыни. А они, скажу я тебе, выглядят не хуже некоторых актрис из порнофильмов. Не говори что никогда не думал об этом.

— Да нет же.

— Среди них есть совсем неплохие девочки.

— Ты пьян.

— Какой ты сегодня сообразительный.

— На самом деле меня не привлекали женщины ни в Ираке, ни в Афганистане. Это ваша американская привычка, чуть что искать тёлок, а мне как-то не по себе кадрить девочек в стране, с которой я воюю.

— Мы не воюем с ними, Тарас. В этом-то всё и дело. Мы освобождаем их. А освобождённые люди готовы на многое!

Тарас не помнил, как кончилась вечеринка, как они добрались до домика, как он разделся и забрался под одеяло. Проснулся он неожиданно под утро и увидел перед собой искажённое страхом и опухшее лицо Артура.

— Чёрт, Тарас! Мне приснились райские врата. Проклятье! Они были как триумфальная арка в Париже, ну то есть, если бы в неё поставили створы. Огромные. Серые. Вроде бы из бетона или такого камня, какого здесь полно. На бетоне выбоины от пуль. Много. И всё исписано граффити. «Ирландская республиканская армия», «Анархия», арабские какие-то надписи, персидские. Сам Пётр сидел в таком шезлонге, в солнцезащитных очках и держал на коленях старенький М16, а палец указательный вытянул в готовности нажать на спуск. Но сам расслаблен, улыбается. Я ему кивнул, мол, всё путём, и на створку ворот надавил. А они не открываются. Тяжёлые или заперты, не знаю. А Пётр мне такой: «Приходи завтра».

— Это всего лишь сон, мужик. Всего лишь дурной сон.

Он взглянул на часы и решил, что лучше начать собираться, чем пытаться опять заснуть.

— Что-то случится, Тарас.

— Брось, что здесь может случиться?

— Да всё что угодно. По сути мы здесь одни. На тысячи квадратных километров одна задрипанная бригада наполовину наёмников наполовину миротворцев.

6

Кроме Олбигана возле их Страйкера отирался рядовой Норман и неизвестный парень в штатском, рядом с которым была свалена груда кофров.

— Это имущество университета, так что обращайтесь с ним аккуратно, — сообщил им Олбиган. — Иные приборы стоят дороже всего нашего контингента. Это профессор Вайарики из университета Атланты. Мы отправляемся с ним, джентльмены. Для начала к аванпосту Зулу, а дальше туда, куда он скажет. Рядовой Норман отправляется с нами в качестве санитара. И если вас укусит зомби у него в аптечке найдётся антидот, противостолбнячная сыворотка, бинты и целокс.

— А что на счёт морфинов? — спросил Фернандо.

Олбиган ощерился, но промолчал. Тарас посмотрел ещё раз на молоденького, не имеющего опыта в подобных делах Нормана, и вдруг занервничал. Тот как-то утверждал, что пару раз тренировался ставить уколы на медицинском тренажёре — это такой манекен с улыбкой гомика — но Тарас, да и каждый из них, случись неприятность, предпочёл бы руку опытного сержанта. И Смит и Олбиган воевали дольше, чем Норман жил на свете, и обоим приходилось вытаскивать из дерьма как солдат, так и офицеров.

Смит собрался отдать приказ, но замешкался и взглянул на Олбигана.

— Отделение ваше сержант, вы и командуете. Я только ставлю задачи.

— В машину! — рявкнул Смит.

И они полезли в машину. Страйкер загрузили больше обычного — кроме пассажира и его груза везли большие запасы воды и продуктов. Так что они едва разместились внутри и уже через час пути кто-то предложил перебраться на броню. В зоне обитания зомби не следовало опасаться самодельных взрывных устройств, так что на езда броне вовсе не выглядела необходимостью, а палящее солнце лишало её и какого-либо комфорта. Но первому сержанту идея понравилась.

Вообще-то, если не учитывать склонности Олбигана к садизму, который во многом был показным, то замену первым сержантом тупого и ленивого взводного, всё отделение посчитало большой удачей. И добрым знаком. В таких гиблых местах, как район вокруг позиции Зулу, малейшая небрежность могла привести к гибели всего подразделения. Притом вовсе не от зомби. Против человека там восстала сама природа. В сравнении с тамошней пустыней долина смерти в Калифорнии была чем-то вроде прохладного офиса.

Экологическая катастрофа произошла здесь шестнадцать лет назад. Население огромной страны разом лишилось почти всех водных ресурсов и как следствие — источников пищи. Мало того использование грязных водоёмов вызвало распространение совершенно новых инфекционных заболеваний. Когда единственная крупная река страны пересохла, в Дельте проживало восемь миллионов человек. Ещё столько же жило вдоль русла и в Розовом городе и ещё пара миллионов в глубине континента — в Западной и Восточной пустынях. Голод и эпидемия выкосили практически всех. Беженцев в соседних странах не набралось и полутора миллионов. Все остальные превратились со временем в зомби. После короткой, но кровопролитной войны всё неожиданно стихло. Зомби успокоились и регион взяли под контроль международные силы.

* * *

— Что собираетесь изучать в этой дыре, профессор? — спросил Ли, большой охотник до всяческих научных бесед.

— Сезонные миграционные пути, — крикнул в ответ Вайарики.

Все, кто впервые оказывались внутри бронетранспортёра, кричали сильнее необходимого. На самом деле здесь было не так уж шумно, просто нужно было привыкнуть.

— Вы орнитолог? — спросил Ли. — По правде говоря однажды я видел там стаю стервятников. В тот год было много дохлятины и канюки слетелись со всех окрестных земель. Обычно же птицы у нас не гостят. Если и пролетают мимо, то на большой высоте.

— Нет, я не орнитолог, — крикнул учёный. — Я изучаю сезонную миграцию зомби.

— Шутите?

— Ничуть. Мы уже несколько лет ставим маячки на особей в Дельте. Так вот. Оказалось, что некоторые из них отправились в Розовый город.

— Вы сказали сезонные? — спросил Тарас.

— Да, эти миграции происходят периодически.

— Любопытно. И вы нашли объяснение?

— Они каким-то образом связаны с календарём, но к какому именно природному циклу привязаны, пока что выяснить не удалось. Собственно для этого мы с вами и отправились.

— Чёрт! Какой здесь природный цикл? С уходом воды всё превратилось в сплошное пекло. Даже сезонные дожди прекратились.

— Есть ещё песчаные бури, сухие грозы. В конце концов мы не знаем что именно на них влияет в физическом смысле — перепады атмосферного давления или температурный максимум.

7

Солдаты на блок-посту Зулу выглядели бандой пиратов, проведшей пару лет на необитаемом острове. Они встретили отряд с большим воодушевлением, только что пальбу из всех стволов не открыли, но узнав, что приехала вовсе не смена, сильно расстроились и даже, как показалось Тарасу, затаили на приезжих злобу. Ребята сидели тут пятый месяц и отзывать их в ближайшее время никто не планировал. По сути они являлись штрафниками, сосланными на отдалённый блокпост за разграбление воинского склада в Дельте. Пирушка у них тогда вышла знатная, слухи о ней дошли и до лагеря Виктор, но теперь вчерашние герои расплачивались за короткую славу — они сидели совсем без спиртного и уже озверели до такой степени, что сдерживать их мог только свирепый рык Олбигана. Во всяком случае Тарас не раз ловил себя на желании спрятаться за широкую спину первого сержанта.

— Вы немного успокоитесь парни, когда узнаете, что нам предстоит двигаться дальше в пустыню, — сказал им Ли. — Не думаю, чтобы вы горели желанием поменяться с нами местами.

Пираты действительно успокоились. Во всяком случае перестали винить в своих бедах простых солдат и бросать на приезжих злобные взгляды. Пока Олбиган распекал их сержанта, ребята угостили Артура, Тараса и Ли какой-то подозрительной бражкой и рассказали немного о здешних местах.

В районе к северу от аванпоста Зулу народу побывало, наверное, меньше чем на Луне. Хотя ландшафт больше походил на марсианский — местами песчаная, местами каменистая красноватая равнина, полностью лишённая растительности, но сохранившая высохшие русла прежних речушек. Дальше на севере был даже собственный кратер. Правда остался он не от метеорита, а от огромной фугасной бомбы, которой метили в деревню, когда ту захватили зомби, но почему-то промазали.

* * *

В это гиблое место профессор и отправился на следующий день. А отделение, конечно, не могло отпустить его одного.

Деревенька состояла из единственной улицы, вытянувшейся вдоль дороги, которая давно исчезла. Две дюжины бедных глинобитных хижин с завалившимися внутрь каркасами крыш, давно лишённых покрытия из соломы, составляли всю местную застройку. На центральной площади (скорее небольшом расширении единственной улицы) вместо ратуши или какого-нибудь административного здания, стоял пересохший колодец.

— Остановись возле него, — приказал Олбиган.

— Это ещё зачем? — забыв о субординации спросил Артур.

Его нервозность можно было понять. Останавливаться в деревнях без крайней необходимости им запрещалось. Здесь могли обитать зомби с особенно свирепым нравом.

Но профессора как оказалось именно в такие места и тянуло. Пока отделение с напряжением вглядывалось через прицелы, он с помощью Ли установил на ближайших хижинках какие-то приборы и замаскировал их камешками и остатками соломы.

— Теперь всё что крупнее собаки, будет фиксироваться и изучаться, а данные переправляться через спутник в центр слежения.

8

Следующим пунктом исследований стали небольшие холмы, торчащие посреди пустыни. Здесь выжить не могло вообще ничего и даже у самых закалённых зомби наверняка полопалась бы кожа от пекла. Однако Вайарики настоял на том чтобы установить приборы и в неглубокой ложбинке между холмов, утверждая, что если и существует какой-нибудь путь миграции, то он пролегает именно в этом месте.

— Какого чёрта мы делаем здесь? — спросил Тарас, вглядываясь вдаль.

Марево отразило небо, превратив ложбину в горную реку.

— О. Этот вопрос солдаты задают себе с начальных времён, — сказал Ли.

— И кому-то уже удалось найти ответ?

— Экий ты торопыга. У нас впереди целая вечность.

— Арабов мы хотя бы освобождали, — размышлял вслух Тарас. — В чёрной Африке прекращали резню. Но что мы будем делать с зомби? Допустим, сейчас мы просто контролируем ситуацию. Но что делать дальше? Международная миссия не может длиться вечно.

— Их следовало интегрировать в мировую экономику, — заметил Ли. — Если бы у них была хоть какая-то экономика.

— Они могли бы, пожалуй, заниматься какой-нибудь простейшей работой, — предположил Тарас.

— В обмен на книжки? — усмехнулся Ли. — Или на говяжьи головы?

— Да хоть на колу. Их детишки всё время выпрашивают колу.

— Нет, Тарас. Эти детишки не вырастут, не повзрослеют, чтобы занять место родителей и построить зомби-республику. Они так и останутся внешне детьми, а нутро у них такое же как у прочих.

— Но ведь прочие зомби не просят колу. Значит есть какая-то разница. Возможно какая-нибудь остаточная память? И у детей она ярче.

— Чушь! — взвился Ли. — Это антинаучно. У зомби не может быть никакой остаточной памяти.

— А сами зомби это научно?

— Проще всего создать футбольную команду. — встрял в их спор Артур. — Многие подсаживаются на спорт. А там, глядишь, и Макдональдсы начнут строить.

— А по-моему они ни на что не годны, разве только изображать массовку в фильмах про зомби.

— Вся беда в том что им ничего не нужно кроме наших мозгов.

— Жарко, — констатировал Артур и крикнул в сторону Страйкеру. — Эй, Норман! У тебя есть термометр? Глянь, сколько там градусов?

— Тебе в цельсиях или в фаренгейтах? — отозвался Норман.

— Вижу объект на десять часов, — крикнул от пулемётной турели Фернандо.

— Вот те раз, — удивился Ли. — Поднимай сержанта, солдат.

— Которого? — спросил Фернандо.

— Поднимай обоих, не ошибёшься.

Фернандо, однако, не рискнул будить Олбигана.

* * *

— Хаммеры, — произнёс Смит, разглядывая в бинокль приближающуюся колонну. — Три штуки. Откуда они здесь?

Никто не решился ему ответить. Любой ответ прозвучал бы как глупость, а глупости сержант не любил. Хаммеры давно сняли с вооружения большинства армий, но всякие охранные фирмы или страны, что победнее, всё ещё использовали их.

Однако ни тем ни другим нечего было делать в зоне ответственности ZFOR поэтому сержант Скрутив очередную сигарету, Смит отозвал от приборов профессора и, взяв с собой Тараса, Артура и Ли, вышел навстречу гостям.

Когда три машины приблизились достаточно, чтобы разглядеть жесты, штаб-сержант стволом автомата предложил колонне остановиться. Машины встали. Один из пассажиров первого Хаммера вышел навстречу патрулю. Он был в кроссовках, джинсах и оливковой майке с разгрузкой песчаного цвета. На голове — обычная широкополая шляпа и солнцезащитные очки. На вид ему было лет сорок.

— Приветствую вас, джентльмены, — сказал он и улыбнулся.

— Кто вы такие? — спросил Смит, закуривая.

— Независимые археологи, скажем так. Меня зовут Леонид Крафт.

— И у вас есть разрешения от штаба ZFOR? Или хотя бы аккредитация при ООН?

— Какое разрешение, какая аккредитация? — отмахнулся человек. — Я же говорю — независимые. В подобной зоне всегда рассчитываешь только на себя.

— Тогда прикажите своим людям медленно выйти из машин, показав предварительно руки.

— Как скажете, сержант, — пожал плечами Крафт.

Они не успели даже вытащить всех археологов из машин. Позади вдруг послышались пистолетные выстрелы. Тарас обернулся и увидел, как стоящий у пулемётной турели Фернандо качнулся и исчез внутри Страйкера, а на его месте из люка неожиданно появился ухмыляющийся Микка.

Он передёрнул затвор и направил ствол на сослуживцев.

— Глупость ооновских начальников меня всегда поражала, — сказал Микка. — Зачем им понадобились большие пушки? Перед таким стволом я всегда чувствовал себя голым даже в бронежилете. Так что опустите оружие, джентльмены, и обойдёмся без выпущенных кишок.

— Ты что же делаешь, сволочь? — возмутился Смит.

— Положите оружие, сержант, и ваши люди останутся целы, — сказал новобранец.

— Ублюдок!

Смит попытался прыгнуть в мёртвую зону под броню Страйкера, но кто-то выстрелил в него со стороны археологов. Смит схватился за бедро и упал. Хлещущую кровь было видно издалека. Норман бросился на помощь, забыв об опасности быть убитым, но мародёры решили не брать лишний грех на душу, позволили ему достать аптечку и перевязать сержанта.

Затем Норман с Артуром, находясь под прицелом одного из археологов, вытащил из бронетранспортёра связанного Олбигана. Микка оглушил того спящим и крепко спеленал прямо в спальнике. Теперь помятого сержанта извлекли и связали руки за спиной, как и положено. Затем настал черёд остальных.

— У меня и моих друзей нет желания попусту забирать ваши жизни, — сказал им Микка. — Но только в том случае если вы не встанете ещё раз на нашем пути.

Пока его приятели держали связанных на мушке, он открутил болты слива на баках с горючим и топливо потекло струйками в песок. Затем Микка достал из Страйкера РПГ и взвалил на плечо.

— Эту штуковину я заберу с собой, не возражаете? Всё же я отвечаю за неё.

— Надеюсь ты не считаешь, что мы расплачемся от благодарности за собственные шкуры и позволим тебе уйти? — спросил Артур.

— Радиостанцию я уничтожил. Пока развяжете друг друга, останетесь без солярки. Так что до аванпоста доберётесь пешком. Это часов двенадцать, если вы оставите здесь сержанта. Но вы не оставите. Так что все сутки. Мы к тому времени будем уже далеко.

— Ты совершил серьёзную ошибку, сынок, оставив меня живым, — произнёс пришедший в себя Олбиган.

Микка рассмеялся. Тут к веселью присоединился и Крафт.

— Спасибо за сотрудничество, профессор, — сказал он Вайарики. — Без вашей помощи нам не удалось бы получить необходимую информацию о передвижениях трупаков.

— Вы очистили склепы Розового города? — догадался тот.

— Покойникам золото ни к чему, верно? А ваши системы слежения позволили избежать лишнего внимания прежних хозяев сокровищ.

— Но не всё прошло гладко, я прав?

— Да, иной раз они возражали. Но мы их малость успокоили.

— Электричеством?

— А чем ещё? Кромсать каждого на куски не было времени. И к тому же мы старались обойтись без шума.

— Значит они вскоре очухаются.

— Думаю, эти шустрые парни давно на ногах, — заметил Крафт и жестом приказал подельникам занять места в машинах.

Розовый город до сих пор оставался под защитой ЮНЕСКО и военные туда не совались. Там обитало какое-то количество диких зомби, не охваченных переписью. Мало того историки утверждали, будто когда-то в древние времена этот город был одним из тайных центров тех языческих верований, пришедших на север из Анголы и Конго, из которых собственно и вышли как более поздний культ вуду, так и современная мифология зомби. Система склепов Розового города поражала богатством захоронений и запутанными подземными лабиринтами. Смысл её постичь так и не удалось. Но как и во многих других подобных местах ходили легенды, что именно вскрытие одного из захоронений вызвало засуху, мор и нашествие мертвецов.

9

С помощью зубов Артура Тарас освободился первым. Но вместо того, чтобы распутывать остальных, он бросился к бронетранспортёру и пальцем зажал отверстие в баке из которого продолжала вытекать солярка.

— Давайте, давайте же, — поторапливал он остальных. Если хотя бы сотню литров удалось спасти, мы сможем добраться до лагеря и там дозаправиться.

Ли, развязанный следующим, принялся искать в песке болт, но быстро осознал тщетность. Тогда он забрался внутрь Страйкера и принёс кусок резиновой прокладки, которую и приспособил вместо пробки.

— Думаешь, выдержит? — спросил Тарас.

— Лучше подвесить ещё и ведро для надёжности.

Так и сделали. После этого, наконец, занялись остальными. Из машины вытащили тело Фернандо и затащили туда тяжелораненого штаб-сержанта Смита. Тот был уже без сознания от потери крови. Норман вливал в него воду, но уповал на высшие силы.

— Ему нужна помощь, — заявил он.

Олбиган только рычал.

— Заводи! — приказал он.

Ли попытался запустить двигатель, но ничего не вышло. Всё электрооборудование было выведено из строя. Радиостанция и спутниковый телефон не работали. Не работали тепловизор и многое другое.

— Ничего нет, — развёл Ли руками. — Нужно добираться пешком.

— Ночью через пустыню, с раненым на носилках?

— А что делать? Днём под солнцем его тащить вообще невозможно.

— Жаль, что наглецы прихватили моё оборудование, — заметил Вайарики.

— Как бы оно помогло нам?

— Оно имеет независимое питание и выход на центр управления. Можно было бы перекодировать сигнал и подать моим коллегам знак. Если бы они догадались и позвонили в штаб…

— Слишком много если, — отмахнулся Олбиган. — И главное, что оборудование всё равно утащили.

— Верно. Но ведь у нас остались приборы в той деревеньке, — заметил Ли.

— Туда идти часов шесть.

— Но ближе чем до блокпоста.

— Пожалуй, — согласился первый сержант.

— Я бы мог сбегать, — вызвался Норман.

— Идти нужно профессору, — возразил Олбиган. — Или тому, кто сможет перекодировать сигнал. Нет, всё же надёжнее добраться до блокпоста…

Он задумался, пытаясь найти решение, но в конце концов стукнул кулаком по броне.

— Дьявол! Мы не успеваем. Мне бы не хотелось упускать ублюдков!

— Это точно, — согласился с ним Ли и вдруг хлопнул себя по лбу. — У нас ведь есть тактический беспилотник, сэр! Я поздно вспомнил, так как мы им ни разу не пользовались. Но я знаю, как с таким управляться. В теории.

— Предлагаешь проследить за бандитами, а самим утром смотаться на блокпост? — спросил сержант.

— Лучше, сэр, — Ли широко улыбнулся. — Мы отправим его на блокпост. Прицепим записку или что-то такое. Плюс они там и сами догадаются, что канал управления можно использовать для связи. Надеюсь подберут какой-нибудь передатчик. Во всяком случае будут знать и передадут информацию на базу Виктор.

— Действуй, — одобрил сержант.

Ли достал контейнер и с помощью Артура принялся собирать аппарат. Он представлял собой миниатюрный автожир, который запускается с руки, а приземляется где угодно за счёт ротации. Ещё один контейнер содержал портативный компьютер с системой управления. Им повезло, что тот имел автономное питание.

Беспилотник не мог конкурировать в скорости с большими самолётами, но через полтора часа он был уже над блокпостом Зулу. А то, что с Зулу случилось неладное, они поняли ещё раньше, когда увидели на экране зарево.

Подробная картинка не обрадовала никого. Блокпост горел. Горел армейский грузовик, джип командира, горели бочки с горючим и небольшой ангар. Людей не было видно. Ни единого человека.

— Что за чёрт! — разозлился сержант.

— Отморозки не выдержали ссылки и отправились в самоволку, — предположил Тарас.

— Спалив грузовик? — усомнился в его версии Ли.

— Как не вовремя, — пробормотал Норман. — Кто будет искать нашу записку среди всей этой разрухи.

Ли попробовал опустить аппарат к самой земле и тот внезапно отрубился.

— Итак, что мы имеем? — начал разбор полётов первый сержант…

* * *

Артуру, как обладателю единственного работающего ночного прицела, выпало сторожить остаток ночи.

— Идут.

Он произнёс это единственное слово почти шёпотом, но проснулись все, кроме профессора. Да и того вскоре растолкали.

— Кто идёт? — спросил Тарас, с трудом открывая глаза.

— Хрен их знает, — Артур продолжал смотреть в прицел. — Просто бредут по пустыне. Толпой.

— Зомби?

— А ты как думаешь? Ну или кто-то в тепломаскирующих костюмах косит под них.

— Направление?

— Какое направление, Тарас? Они идут со стороны пустыни. Тут кругом пустыня. И везде есть выродки.

Зомби, как водится, шли медленно, но методично, без устали. Когда они оказались рядом с бронетранспортёром уже достаточно рассвело, чтобы различить лица.

— Твою мать! — воскликнул Артур. — Это же наш лейтенант!

— То есть бывший наш лейтенант, — сурово поправил Олбиган, вытаскивая из кобуры Кольт и проверяя обойму. — Не вздумай, парень, терзаться тем, что вынужден будешь стрелять в бывшего командира и товарища по оружию.

— Бросьте эту хрень, сэр. Он никогда не был мне товарищем, и если я, соблюдая субординацию, не пристрелил его живого, то с радостью сделаю это теперь. Меня насторожило другое, сэр. Что он делает среди зомби? Их блокпост располагался далеко от мест обитания враждебных особей.

— Значит они там появились, верно?

— То-то и оно. А вон тот похож на парня с блокпоста Зулу.

— Теперь понятно, что там случилось.

— Розовый город, — произнёс Вайарики. — Раз мародёры ограбили могилы древних, это вполне могло вызвать нарушение равновесия. Мирные зомби озверели…

— Хотите сказать, им не понравилось осквернение могил, профессор? — спросил Ли.

— Для этого им не хватает самой малости — собственной культуры. Хоть они и держаться вместе, но зарубите себе на носу — зомби не образуют собой общества! У них нет культуры!

— Вы же сами твердили, что они ходили в Розовый город во время своих миграций, а что это, как не паломничество?

— Это звучит дико и противоречит научным данным, раздражённо сказал Вайарики. — Возможно они каким-то образом сбрасывали негативную энергию в городе или наоборот подпитывались энергией в склепах…

— Проклятие королей зомби! — выдвинул гипотезу Артур.

— Хватит, — оборвал трепотню Олбиган. — Позволю себе вам напомнить, джентльмены, что у нас нет времени на научные споры. Проклятые они или просто питаются так, но их идёт сюда слишком много и не похоже, чтобы они решили выпросить лишнюю пачку учебников. Так или иначе нам нужно либо сражаться, либо уходить.

— Бросить Страйкер? — с сомнением спросил Ли. — Мы не утащим раненого.

— Ладно, — Олбиган потёр подбородок и ткнул пальцев в Тараса. — Ты к пулемёту, заменишь Фернандо. Лупи по центру, где они прут плотнее. Снайпер прикрывает правый фланг. А капрал Ли возьмёт на себя левый. Я буду помогать всем понемногу и добивать тех, кто прорвётся. Остальные в резерве. За дело, ребята, и экономьте патроны.

Тарас встал за пулемёт и перевёл его в режим стрельбы одиночными выстрелами. При такой плотности напирающих зомби одна пуля валила двух или трёх уродов разом. Первого просто разрывало в клочки, второй получал внушительную дыру в груди, а третий падал поглощая остатки энергии пули. Однако, если Тарасу не удавалось разнести голову, все его жертвы быстро поднимались. Даже первая цель с оторванными руками или половиной груди возобновляла движение.

Артур стрелял эффективнее и быстро очистил свой фланг. Автомат Ли скорее отключал зомби на время, но этого хватило, чтобы выиграть время и потом понемногу добивать оживающих.

Олбигану почти не пришлось стрелять.

— Надеюсь, ты удовлетворил жажду крови на неделю вперёд, — сказал Тарас Артуру, когда всё закончилось.

10

— Идти нам некуда, — произнёс Олбиган перед жиденьким строем. — Предупреждать своих больше нет смысла. Я думаю там, на полевой базе, разберутся как-нибудь и без нас. Для зомби у них хватит и взрывчатки, и пуль, и напалма, а если не хватит, завезут сколько надо. У нас же осталась одна задача. Мы должны достать тех негодяев, разграбивших склепы, но в особенности предателя! Он не должен уйти ни при каких обстоятельствах! Все слышали?

Олбиган обвёл тяжёлым взглядом уцелевших бойцов. Ему кивнули в ответ.

— Тот кто стреляет в спину должен ответить! — на всякий случай повторил первый сержант.

— У меня есть идея, сэр, — сказал Ли.

— Слушаю, капрал.

— Если пойдём по следу, то пешком мы их всё равно не нагоним.

— Верно. Но летать мы ещё не умеем.

— Да, но им придётся объезжать битумное озеро. Вряд ли они рискнуть ехать через него напрямик, тем паче на бронированных Хаммерах. Там и пешком пройти не просто.

— Молодец, — ухватил суть сержант.

— Но мы пройдём. Тут главное не останавливаться. Идти остаток дня и всю ночь без передышки. Оставим большую часть припасов, снаряжения, бронежилеты. Тогда мы даже опередим их и встретим на берегу.

— Ублюдки не подозревают, что их ждёт! — рявкнул Артур, сверкая от предвкушения глазами.

— Одна проблема. Смита нужно оставить тут. С ним мы не успеем. Да и в битуме можем завязнуть.

— Я могу остаться с ним, — предложил профессор. — Вам я всё равно буду обузой. А бронетранспортёр с воздуха видно лучше, чем группку утонувших в асфальте людей. Меня начнут искать через три-четыре дня, как только поймут, что приборы не выходят на связь. А если узнают, что случилось с блокпостами, то и раньше. Ну или вы вернётесь за нами.

* * *

Битумное озеро они пересекли без происшествий, хотя и вымотались как никогда. Стоило притормозить на минуту, как липкая чёрная поверхность начинала тащить их в чёрное чрево. Дыхание становилось всё тяжелее. Икры сводило судорогой от напряжения.

Затем озеро кончилось и следуя сухим руслом некогда вытекающей из него реки, они довольно быстро вышли к океану.

Это был однообразный песчаный берег, похожий на огромный пляж, на котором не был ни тени, ни зелени, ни пресной воды. В полосе приливных наносов среди морского мусора шевелились какие-то рачки, а в остальном место выглядело безжизненным. Просто заканчивалась бесконечная пустыня песка и камня и начиналась такая же, состоящая из солёной воды. Океан немного смягчил жару, но лучи Солнца он приглушить не мог. Метрах в ста от берега, высунув из воды обсохший нос, стоял небольшой кораблик. Старая рыболовецкая шхуна, служившая в своё время, похоже, ещё сомалийским пиратам, а с тех пор как их подавили, хозяева перебивались какой-нибудь мелкой контрабандой. Длинная якорная цепь уходила далеко в сторону.

— Говорят, что акулы здесь плавают возле самого берега, — сказал Артур. И не то что они путают людей с котиками, но целенаправленно охотятся на человека.

— Кажется наших мародёров акулы не пугают. А что на счёт зомби?

— Ну зомби определённо охотятся на человека?

— Я имею в виду нападают ли акулы на них?

— В тебе проснулся естествоиспытатель?

— Так просто спросил. Я просто жалею, что мы расстались с профессором, который мог ответить на любые вопросы.

Хотя был отлив, шхуна стояла далековато от берега, а плыть ни у кого не осталось сил. Поставив Тараса в охранение, остальные укрылись под небольшим обрывом речного русла, дающим жалкую, не более тридцати сантиметров шириной полосу тени, и сразу же уснули.

11

Сквозь шум прибоя Тарас слишком поздно услышал шум двигателей и потому не успел никого позвать. Три Хаммера гнали по влажной полосе берега, иногда заезжая на воду и поднимая брызги. Парни в машинах радовались жизни, удачной операции и чувствовали приближение финала. Они остановили машины напротив траулера и, даже не выставив охранения, бросились в воду. Некоторые просто купались, а другие начали таскать из машин ящики. Этим, чтобы добраться до кораблика, приходилось погружаться по грудь, а в паре мест — по шею.

Тарас уже собрался ползти у пересохшей реке с докладом к сержанту, но тут увидел Микку и перестал думать о чём-то другом, кроме желания вынести негодяю мозг. Тот так и ходил с гранатомётом, выданном в ZFOR, что ещё больше злило Тараса. Расстояние было велико для точной стрельбы, так что он израсходовал четверть магазина, прежде чем Микка упал. Переполох в лагере противника вышел отменный. Ублюдки бросились врассыпную, не зная откуда пошла стрельба и где можно укрыться. Лишь несколько человек метнулись к машинам и Тарас стрелял прежде всего по ним, стараясь отсечь их от пулемётов.

Тут плеча его коснулся Артур.

— Ты мог подождать меня, — укорил он.

Тарас посмотрел на снайперскую винтовку товарища и согласился, вздыхая.

Скоро к бою присоединились и остальные. Один из Хаммеров вспыхнул, зато два других стали огрызаться пулемётными очередями.

* * *

Они довольно долго перестреливались с мародёрами и не заметили как сзади возникла другая опасность. Неожиданно за спиной закричал Норман. Тарас обернулся и увидел как трое здоровенных зомби навалились на санитара. А из-за дюны вылезали ещё дюжина или две и, прежде чем Тарас повернул автомат против них, санитар исчез под телами. Между прочим среди нападавших Тарас заметил тварей в облике штаб-сержанта Смита и профессора.

— Отходим, — рявкнул над ухом Олбиган и потащил его за рукав.

Сержант сильно хромал. Ли и Артур стояли неподалёку и от них разве что дым не шёл, настолько они выглядели перегретыми.

— Там Смит, — показал на толпу зомби Тарас. — И профессор, как его там.

— Вайарики, — напомнил Ли.

— Точно. Зомби добрались до них. А сейчас они завалили Нормана.

Олбиган взял Тараса за плечи, встряхнул и приблизил его лицо к своему.

— Как-нибудь позже мы выпьем за них, солдат, — сказал он. — А сейчас надо действовать, чтобы твари не добрались и до нас тоже.

— Командуйте, сэр! — стряхнул оцепенение Тарас.

Прикрываясь дымом горящей машины, они зашли в тыл мародёрам и попытались решить дело одной отчаянной атакой. Маневр почти удался. Дилетанты всегда пасуют перед профи в подобных коротких стычках, где важны рефлексы. Но всё же один из придурков засадил в них из пулемёта. И хотя этот пулемёт был калибром помельче Владимирова, их бронежилеты остались в Страйкере, так что всем крепко досталось. Ли и Артур схлопотали по пуле в грудь. Оба потеряли сознание, но ещё дышали. На сержанте не было живого места. Он был на ногах, хотя и передвигался с большим трудом. Археологов перебили всех до одного.

А зомби куда-то делись.

— Это не надолго, — прохрипел сержант. — Они вернуться в любой момент.

Тарас отыскал разодранное тело Нормана и извлёк из кровавого месива сумку с аптечкой. Обработав раны друзей, он поискал среди трупов Микку, но того не оказалось ни в том месте, где он его подстрелил, ни где-то ещё. Только гранатомёт с единственной снаряженной гранатой.

— Неужели ушёл, гад! — ругнулся Олбиган. — Подлец достаточно хитёр, чтобы прикинуться мертвяком.

— Он бы не бросил свой РПГ, — ответил Тарас. — А что, сэр, не лучше ли нам перебраться на борт этого траулера? Пока отлив до него можно дотащить раненых и припасы. Позже вплавь их не переправить.

— Действуй, боец.

Тарас перетащил на борт сперва Артура, потом Ли. И вернулся за сержантом.

— Давайте, я помогу вам, сэр, — сказал он.

Олбиган отмахнулся и морщась от боли выбрался из люка Хаммера по пояс. Опираясь на одну ногу и обвязку, сержант устало привалился спиной к щиткам пулемётной турели.

— Делай своё дело, парень, — сказал он. — А потом уж займёшься мной.

Таким образом первый сержант прикрывал, наблюдая за пустыней и дюнами, а Тарас таскал на траулер ящики с драгоценностями, запасы воды, продукты, боеприпасы. В разгаре погрузки начался прилив и пришлось зависнуть на корабле. От жары и усталости он клевал носом и к тому времени когда на берегу раздалась первая пулемётная очередь Тарас почти заснул.

12

Со всей очевидностью первый сержант понимал, что ведёт свой последний бой. Поэтому он не жалел боеприпасов. Очень скоро пулемётная лента иссякла и в ход пошли ручные гранаты из запасов мародёров, трофейный дробовик, наконец, пистолет. На этот раз толпа зомби оказалось огромной. Столько, пожалуй, не обитало даже в Розовом городе.

Тут Тарас вновь увидел Микку. Парня теперь вряд ли можно было назвать предателем. Зомби не могут отвечать за поступки людей. Но ненависть к нему осталась. Тарас потянулся за РПГ и, не спуская глаз с Микки, на ощупь вставил гранату.

Существо ещё вчера носившее имя Микка, а позавчера бывшее членом их армейской семьи, забралось на капот Хаммера и потянулось руками к горлу Олбигана. У Тараса холодок по спине пробежал: неужели тварь почуяла особую ненависть первого сержанта?

— Почему он не стреляет? — просипел от волнения Тарас.

Видимо у сержанта кончились патроны или же он решил схватиться с предателем один на один. Если верна последняя версия, то Олбиган совершил глупость. Никакого кодекса чести или хотя бы элементарных правил зомби не признают. Так что едва пара бывших сослуживцев сцепилась, ещё несколько ходячих трупов подобрались к сержанту сзади и, оторвав от Микки, повалили с машины на песок.

Только теперь Тарас рискнул выстрелить, уже без опаски задеть командира. Со ста метров из РПГ-7 он обычно попадал в метровую мишень, а тут подвижная человеческая фигура. Но капля справедливости в мире ещё осталась. Микка разлетелся на куски. Огненный шар окутал и Хаммер и окружающую его толпу. История предателя кончилась. Восставать из ада было попросту нечему.

А вот Олбиган ещё некоторое время шевелился рядом с ошмётками чужой плоти. Тарас надеялся, что первый сержант почувствовал перед смертью вкус исполненной мести, а когда тот, наконец, затих, взял винтовку Артура и пустил пулю сержанту в голову. Это был его прощальный подарок командиру. Да, учёные отрицали остаточную память, сохранение прежней личности у зомби и прочее в этом духе, но Тарас, хотя из-за этого над ним и подтрунивал Ли, всегда сомневался. Он рассуждал просто. Поскольку никто и никогда не возвращался с той стороны безумия, то никто и не знает наверняка, осознаёт ли человек хотя бы на миг всю жуть превращения. А вдруг так и есть. Вдруг возрождаясь в мёртвом теле прежняя личность успевает понять ужас положения прежде чем распасться, а возможно ужас и есть причиной распада и личность лишь укрывается в безумии.

* * *

Толпа мертвецов немного успокоилась, как обычно успокаивается она, стоит жертве исчезнуть из виду. Большинство принялось бродить вдоль берега туда-сюда, словно собирая ракушки или какую-нибудь выброшенную океаном живность, некоторые опустились на песок, точно устали. А потом или кто-то из них увидел Тараса на шхуне, или ветер подул со стороны моря, но зомби возбудились вновь и не найдя иного решения полезли в воду.

Зрелище вышло необычным. Зомби заходили в воду и останавливались только когда погружались по грудь. Их становилось всё больше. Задние напирали и первые ряды делали ещё шаг-другой, но потом упирались окончательно. Толпа становилась плотнее, раздавалась вширь, обозначая собой глубину.

И тут появились акулы. Судя по плавникам их собралось здесь несколько сотен. Они подплывали к шевелящейся толпе как бы сбоку, выхватывали из первого ряда жертву и, делая крутой разворот, уходили в океан. Огромная стая работала как настоящий конвейер смерти. Теперь Тарас понял, почему здешние акулы перестали обращать внимание на котиков и тюленей.

Ему, наконец, удалось запустил двигатель. Траулер малость дымил, но ветерок относил гарь в сторону. Волны были небольшие и кораблик уверено взбирался на них. Океан на таком вряд ли пересечёшь, а вот найти городок на побережье и там осесть… ах, если бы это проделать с друзьями.

Артур и Ли уже остыли. Тарас не стал сбрасывать их за борт. Он не хотел кормить друзьями акул.

* * *

Стратегические бомберы шли волна за волной круглые сутки. С моря их было не разглядеть, только далёкий искажённый гул доносился с небес. Днём иногда вспухали шрамы инверсионных следов, а по ночам где-то над пустыней полыхали зарницы.

Артур и Ли так и сидели, прислонившись к фальшборту на носу, сидели и смотрели мёртвыми глазами на боевого товарища через стекло рубки.

— Никто ведь не знает, что нам удалось удрать, — говорил им Тарас. — На что я намекаю? Да, ладно вам притворяться тупыми. Подумайте, они сейчас бомбят там и нас тоже. Видно дела настолько хреновы так что они бомбят всё подчистую. В том числе и свой долбаный Розовый город. Так что нас можно счесть за мнимую величину. Никто ведь не знает, что нам удалось удрать. Ни единого свидетеля не осталось. А у нас груда золота и каких-то камней. И про это тоже не знает никто. Проклятие королей зомби? Может для кого-то и так. А по мне всё это ерунда. Проклятие сейчас выжигают напалмом. А золото, всего лишь золото.

Он порылся в рундуке, где расхитители гробниц припрятали гражданскую смену белья и, обнаружив подходящую размером одежду, стал стягивать с себя форму. Тяжёлое оружие и амуниция полетели за борт. Если с таким арсеналом их застукает береговая охрана или международный патруль, то акулы получат новую порцию жратвы. До поры до времени он оставил себе лишь винтовку.

Капрал Ли шевельнул ногой. Через минуту дёрнулась рука и у Артура.

— Давайте, парни, что-то вы заспались, — произнёс Тарас, сжимая штурвал. — Давно уж пора вставать.

Елена Настоящая

ФАРФОРОВАЯ КУКЛА

Мы с матерью шли по оживлённой улице, заполненной пёстрой толпой, с затаённым страхом в груди, с обречённостью нищих. Обе не смели поднять глаза, с опаской пробираясь сквозь чуждый нам мир, осторожно переступая с камня на камень по брусчатому тротуару мостовой. Нам было неловко и стыдно, даже несмотря на то, что каждый из нас давно успел смириться со сложившимся положением; другой жизни я вообще не знала, и окружающая обстановка действовала подавляюще. Мать крепко держала меня за руку, опасаясь потерять в этой суете. Я была, наверное, её последней надеждой на человеческую жалость и сочувствие, сейчас уже не помню, куда она тащила меня с таким ожесточением. Ей было тяжело, это всё, что я видела и знала, и в большей мере от неё мне передалось такое гнетущее мрачное настроение. По узкой дороге туда-сюда сновали извозчики, слышался окрик погонщиков, ржание лошадей, топот копыт. Звуки настигали со всех сторон удушливой волной. Но на нас никто не обращал внимания, никто не показывал пальцем, не обзывал, не останавливался рядом, чтобы позвать городового. И постепенно пришло оглушающее успокоение.

Мне надоело смотреть под ноги, и я решилась перевести взгляд на дорогу. Странным образом в этот момент не было ни одной кареты, и тротуар напротив, заполненный пешеходами, представлял собой увлекательнейшую панораму. Моё внимание привлекла группа дам в роскошных платьях и маленькая девочка среди них. Она была тоже с матерью, одной рукой держалась за край платья женщины, чтобы не потеряться, а другой прижимая к себе красивую куклу. Девочка была так хороша собой, что я не могла оторвать от неё взгляд, несмотря на собственную робость. Настоящий ангелочек — превосходное белое чистенькое платьице, светлые кудряшки, белая шляпка, светло-розовая, почти белая, кожа и фарфоровая кукла в руках. Я всё смотрела и смотрела на неё, боясь потерять в толпе, а мать и дальше тянула меня за собой, будто через силу. Наверное, мы бы ушли вперёд, и ничего больше не произошло, но тут девочка отвернулась от своей матери и, направив взор через дорогу, заметила меня. Её большие голубые глаза удивлённо встретили мой взгляд, но в них не было ни тени презрения. Удивительная доброта светилась в них. Я смутилась, так как не привыкла, что меня рассматривает кто-то так серьёзно, по-доброму, и перевела взгляд на куклу в её руке. Внезапно грусть и разочарование охватили меня, что я не смогла удержаться, и слёзы покатились по измазанному лицу. У меня не было друзей, я не нуждалась в них и держалась обособленно даже от собственных братьев и сестёр, а тут впервые захотелось подружиться с кем-то, и так сильно… Я вновь посмотрела в лицо девочки, надеясь, что та сможет прочесть мои мысли. Её столь выразительные глаза омрачились грустью. Несколько минут она задумчиво смотрела на меня, идя в ногу со взрослыми, как будто на что-то решаясь. Девочка по-своему поняла мои слёзы. Отпустив мать, занятую болтовнёй с подругами, незнакомка шагнула к краю тротуара, глядя мне прямо в глаза, и вдруг ринулась навстречу, протягивая куклу.

Трагический случай. Откуда-то взялся неудачливый извозчик… Цокот копыт, детский крик, ещё какой-то страшный шум, то ли хруст, то ли звон… Её мать резко обернулась, побледнела, и с возгласом «Габи! Габриэлла, девочка моя!» уже бросилась было под ноги взвившимся осаженным лошадям, но подруги сдержали её. Стенания бедной женщины наполнили всю улицу, испуганный извозчик успокаивал лошадей, а моя мать притянула меня к себе, обняв крепко-накрепко левой рукой, правой прикрыв мне глаза, да так и не смогла вымолвить ни слова. После того, как первое потрясение прошло, она устремилась вперёд с удвоенной силой. Я оглядывалась, но рассмотреть ничего не сумела — вокруг уже собралась толпа, скрывая трагическую картину.

Всё оставшееся время мои мысли крутились вокруг фарфоровой куклы Габриэллы. Почему-то мне казалось, что игрушка осталась цела, и очень хотелось вернуться обратно, дабы проверить это. Смерть девочки огорчила меня. Хотя я не раз сталкивалась с подобным прежде. Двое моих младших братьев тоже умерли. Один — из-за болезни, второй — из-за нищеты и полуголодного состояния.

Огорчение охватило меня с новой силой уже дома. Как же так, будь у нас в запасе ещё хотя бы минута, и мы смогли бы познакомиться, но этот извозчик… А, может, и к лучшему. Не нужна мне её кукла. Что бы я стала с ней делать? А что делать с самой Габи? Только обиднее было бы, когда её мама бросилась за ней и увела бы, обругав нас, как любых убогих попрошаек, пристающих к дочери.

Мысли о кукле не оставляли меня и на следующий два день. Что с ней случилось всё-таки, интересно? Лежит там, в пыли, на мостовой? Целая или разбитая? А может, её забрали с собой подруги матери Габриэллы? Или прихватили такие же нищие?

Эта обеспокоенность так мучала меня ещё и потому, что у меня в последнее время не было возможности сбежать из дому. Побеги стали укоренившейся привычкой в последние несколько лет. Сейчас я думаю, что мать прекрасно об этом знала, тогда же мне казалось, что никто ничего не замечает. Впрочем, это не имеет большого значения.

Ночью дома становилось совершенно невыносимо. Младшие хныкали, засыпая, в комнатах стояла ужасающая жара или наоборот, пробиравший до костей холод. Как только братья и сёстры засыпали, казалось, наступила тишина, за стенкой тут же раздавались сдержанные рыдания матери. Не знаю, длилось ли это постоянно, или периодически. После смерти отца это стало таким невыносимым и таким заметным… Я долго терпела. Потом нашла более интересное и уютное место.

* * *

Темнота окружала меня и укутывала освежающей прохладой. Зажав в руке свечу, похищенную часть нашего в прямом смысле «золотого» запаса, я медленно двигалась по безлюдной дорожке. Деревья радостно и таинственно протягивали ветки навстречу, как будто здоровались со мной, исполняя строгий ритуал. Они были моими настоящими друзьями. И тропинка, и кладбищенские ворота, к которым я приближалась. И каждый памятник, каждое надгробие, каждый каменный ангел, каждая усыпальница, каждый крест. Каждый похороненный здесь. Каждый мог рассказать мне свою историю. Мог. Но не все из них этого хотели. Они ведь такие разные, и так не похожи на всё, знакомое раньше.

В усыпальницах всегда лёгкая прохлада, но очень сухо. А со свечой будет ещё и светло. Самое главное — там никогда не бывает скучно. Никто не плачет и не жалуется. Сонливая тишина, иногда разбавленная шёпотом, суховатые песни сверчка, временами — шаги и бормотание кладбищенского сторожа. Он, бывало, разбавлял нашу компанию. Смешной полупомешанный старик тоже был тогда моим другом… Кажется, это он научил меня читать. Иначе откуда мне были известны надгробные надписи? Может, они подсказывали? Не помню…

Сегодня меня заинтересовал старый семейный склеп. Он был до невозможности красив… Хрупкая, на первый взгляд, железная ограда вокруг, тонкой резьбы каменные украшения с грустными ангельскими лицами над входом, узорчатое высеченное отверстие в форме креста на двери. Я там бывала раньше. Это место окутывала строгая тишина, они все молчали. Не хотели со мной говорить. По какой-то своей странной причине. Сегодня там что-то было не так, как обычно.

Я вошла. Наверное, с самых ступеней становился заметен новый, яркий и хорошо ощутимый аромат. Тяжёлый, как и все здешние запахи. Лилии. Мне больше нравились розы. Я зажгла свечу и двинулась в поисках недавно занятой комнаты. В конце коридора, без замков, дверь — на маленькой задвижке. Значит, никаких ценностей или украшений. Жаль, может, они разрешили бы взглянуть на свои сокровища.

Вся усыпальная комната была в белых лилиях — они окружали каменный саркофаг, украшали его сверху, полуувядшие, лежали в урнах, а вон кто-то положил целый венок прямо на пол. Здесь стояла обычная для этого склепа тишина. Пожалуй, нужно прочесть имя на двери — в некоторых случаях мне это помогало. Кто же не любит, когда к нему обращаются уважительно, по имени?

Габриэлла Азуцена… По-моему, так.

Я вернулась и остановилась у каменного сооружения в центре комнаты, наступая на лилии. Не может быть, чтобы она не хотела со мной говорить… Слезинки, окрашенные в чёрный цвет из-за неизменной пыли на моём лице, упали на каменную крышку. И опять на ум пришла эта кукла. Я стояла и думала о ней, а свеча, предусмотрительно поставленная на пол, разгоралась всё ярче.

Внезапный глухой стук испугал меня, и я отскочила от саркофага.

Стук повторился, причём стал будто резче и настойчивее. Кто-то колотил в каменную крышку.

Меня это не на шутку испугало, ведь чего-чего, а громких звуков здесь не было никогда. Даже бред старика, если и проникал сквозь стены, больше походил на бессвязный лепет. Впрочем, и тогда, когда сторож был в сознании, голоса повышать не смел.

Я бросилась вон. Пробежав полпути, остановилась. Может, Габи жива и мне нужно вернуться, чтобы помочь ей? Как бы это ни отличалось от моего привычного полуспящего мирка, необходимо идти обратно. К тому же, драгоценная свеча осталась гореть…

Никаких шумов больше не было. Тишина царила так же, как и раньше. Я попыталась сдвинуть крышку, но она была слишком тяжёлой. Нужно было найти старика. Загасив свечу, я отправилась на поиски.

* * *

После очередной безуспешной попытки крышка, наконец, поддалась нашим усилиям и упала, разбившись с таким непривычным грохотом. Да, сегодня здесь было слишком шумно.

Габриэлла лежала, укутанная всё теми же лилиями, в белом платье, с закрытыми ангельскими глазами, протягивая мне фарфоровую куклу из своего оббитого шёлком ложа.

Старик опустил масляную лампу и перекрестился. Потом тихо сказал:

— Так бывает. Гробовщики рассказывали. Лекарь даже объяснял — посмертные судороги… А как по мне — это, значится, душа покойного отходит с трудностию. Беспокоит её что-то на этом свете… Ангелочек ты мой… — пробормотал дед, обращаясь уже к Габи.

А она всё молчала.

Я склонила голову.

— Пойдём, дедушка.

* * *

В этот раз я захватила с собой маленькую свирель, которую подарил старший брат перед тем, как уйти из дома. Кое-кто любил, когда я тихонько играла на ней. Мягкие мелодичные звуки никого не тревожили, наоборот — успокаивали самых раздражительных из них. А ещё — одолжила у сторожа его лампу. Теперь можно не экономить и не опасаться, что мать заметит истощение нашего «золотого» запаса — чьего-то щедрого подарка, состоящего из самых настоящих восковых свечек, которые хранились «на чёрный день». Не могу припомнить, чтобы мама при нас брала что-то оттуда, но в самых отчаянных случаях деньги у нас появлялось будто бы «из ниоткуда», а ночью я замечала лёгкие изменения в одной из завёрнутых в бумагу свечных связок.

Габи и её родня молчали. Может, моя музыка заставит их заговорить?

Я вошла в знакомую комнату, поставила лампу у гроба, села на перевёрнутую урну в углу и заиграла. Стала перебирать все известные мне мотивы — печальные, радостные, весёлые, грустные, танцевальные, строгие, легкомысленные, торжественные и бесшабашные… И вот, наступила очередь мелодии без названия, когда-то давно подслушанной мною в чужом доме. Я была полностью увлечена игрой, когда что-то заставило перевести взгляд на средину усыпальницы.

Габриэлла сидела в своём ложе. Заострившиеся восковые полупрозрачные черты её лица, казалось, светились изнутри, пламя лампы позволяло рассмотреть всю сцену в деталях. Глаза девочки были закрыты. Зазвучал следующий такт, и прекрасные голубые очи ангела раскрылись. Она повернулась ко мне, выпустив куклу из рук. Невидящий, направленный одновременно и внутрь себя, и куда вдаль, сквозь меня, взгляд был пуст и ужасающ.

Фарфоровая копия хозяйки упала и разбилась с лёгким звоном. Габи выбралась из гроба, с каким-то деревянным потрескиванием сделала мне реверанс и закружилась по усыпальнице в танце. Глаза её смотрели и не видели ничего. Ни меня, ни увядших лилий, ни свечей, ни урн, ни саркофага. Её тело помнило каждое движение танца, уши слышали мелодию, и в то же время не могли ничего услышать. Через час я устала наигрывать один и тот же мотив. Габи успокоилась и улеглась обратно.

Похоже, похоронных дел мастера очень постарались — следов несчастного случая не заметно нигде. Сумели её сохранить. Завтра я вернусь сюда уже со стариком. Вот он удивится! Настоящая кукла, из плоти и… Да, пожалуй, из одной только плоти.

LN

НИББАНА

Чтобы заглушить рой голосов в голове, он включил радио на полную катушку. В чемодане, собираемом в спешке, был полный кавардак (включающий в себя кактус, названный Гюставом VIII, инструкцию по эксплуатации компьютерной мыши и рамку со старой фотографией, на которой были запечатлены стоящие рядом с большой каруселью счастливые родители и два маленьких мальчика, жующие сахарную вату).

Когда уже всё, что можно, было упаковано, пересчитано, улажено, и пришло время нести вещи к такси, ждущему у подъезда, раздался телефонный звонок. Никогда этот звук не раздражал так, как сейчас, однако, его проигнорировали. Экран светился пару минут, а затем погас. Звонили бы еще, это точно. Поэтому мобильник был сиюсекундно отключен и брошен на самое дно портмоне.

Хозяин квартиры выдернул штепсель радиоприемника из розетки, быстрым усталым взглядом окинул на прощание все вокруг и, схватив чемодан и захлопнув дверь, быстрыми шагами направился к машине. Он не спал пару ночей, а потому был немножко нервным. Водитель почувствовал это и молчал всю дорогу, чтобы пассажир не мог сорвать недовольство на нём. Было чертовски темно. Абсолютно ничего не видно, кроме того, что освещали фарами. Скорее бы в чертов аэропорт.

Только устроившись как можно более удобно в большом сидении самолета, мужчина, игнорируя мысли, табуном скачущие по его разуму, задремал. Сны были быстрыми, незаконченными, нечеткими. Будто бы эскизы к тому, что действительно произошло. Одна и та же ночь крутилась, как на быстрой перемотке.

Когда молодой человек в ужасе открыл глаза, самолет уже шел на посадку. Час — полтора езды на машине, и он будет в гостинице.

* * *

— Ларионов Алексей Николаевич? — с прибалтийским акцентом спросила администратор, разглядывая паспорт, как будто бы он был фантастическим обломком космического корабля.

Тот утвердительно кивнул. Ему дали ключи от номера, служащий отеля помог с вещами, рассказал что, где и как (на таком же ломанном русском, как и девушка в регистратуре) и, получив чаевые, вышел.

Алексей угрюмо проводил парня взглядом и сдавленно выдохнул. Он сам себе не мог признаться, что дико хочет поговорить с кем-нибудь. Не важно, о чем. Будь то футбол, Звездные войны, угроза глобального потепления или польза вегетарианства. Он просто хочет заглушить свои мысли и воспоминания, с примесью из вихря чужих фраз и слов, содержащих, кажется, наречия всех существующих языков мира. Тут он вспомнил про звонок. Оказалось, это был брат. Да без разницы. Главное, что хоть кто-то.

— Привет, Глеб. Прости, не мог взять трубку… В командировку уехал. Только сегодня утром оповестили. Уже в Латвии. Только что в гостиницу заселился и вот, перезвонил.

Того, кажется, абсолютно не волновала предыстория. Он просто был счастлив, как ребенок, который идет покупать игрушку, о которой давно мечтал:

— Лёха, мы с Вероничкой решили пожениться! — он был настолько рад, что и Алексей немножко повеселел. Вот у младшего Ларионова и сложилась личная жизнь. Через пару лет он превратится из любящего мужа в счастливого отца, потом в гордого папу, а затем в доброго дедушку. У этой пары вряд ли будут подводные камни, а даже если таковые и появятся, они стерпят их и будут жить дальше. Поэтому этикет велит порадоваться чужому счастью и молчать, как патриотичному военнопленному.

Они разговаривали минут пять, после чего Алексей осознал, что чувствует себя не так уж дерьмово, и хочет даже пройтись по окрестностям. А где в Юрмале лучшее место для прогулок? Конечно же, берег Рижского залива. Уже, правда, не поплаваешь — холодновато. Но любоваться уходящим к горизонту нескончаемым водным простором можно круглый год. Да и, в конце концов, конференция состоится только завтра утром.

Мелкий дождь назойливо летел в лицо, траектория пути по неизвестному маршруту норовила завести не туда, не смотря на незамысловатую проектировку улиц, но Ларионов нашел выход к морю. Вот она, прекрасная Балтика. Как принято, гордая, величественная, древняя. Волны залива ритмично накатывали на берег. У них была какая-то своя закономерность и логика, понять которые ни одному человеку не по силам.

Все эти возвышенные размышления прервал мерзкий приторно — сладкий запах гниения. Алексей увидел, что справа от него, со стороны, откуда дует ветер, на лежаке, комфортно, но довольно неуклюже, устроился человек, от которого веяло тленом. Ларионов снова повернулся к морю, но осознал, что гул голосов в его голове нарастает. Ненавязчиво и умеренно звуки становились громче и громче, а в душе поднималась тревога. И вот он понял…

— Узнал, наконец, — прохрипел… или, скорее, пробулькал сидящий на шезлонге мужчина. Чувствовалось, что каждое слово дается ему с трудом.

Алексей молчал.

— Ты что же, не рад меня видеть? — удивленно обратился к нему человек.

Но Ларионов не мог вымолвить ни слова. Его трясло мелкой дрожью. Мысленно он только что поставил себе диагноз: шизофрения. Все симптомы были на лицо. Он развернулся, чтобы уходить, но увидел перед собой зеленое деформированное лицо, покрытое трупными пятнами, расплывшееся в победной улыбке. Алексей с вскриком отшатнулся от этой фигуры, с которой обильно текла грязная болотная вода, но не мог больше заставить себя пошевелиться — страх сковал его по рукам и ногам.

Справа на височной кости усопшего была огромная черная дыра с кишащими в ней водными паразитами, проходившая от уха до лобного бугра. Пустые глаза внимательно вглядывались во все вокруг, но как будто бы не могли взять фокус на предметах. Мертвец слащаво пропел:

— Жаль, я не вижу твоего лица. Ты, наверное, жуть, как напуган… — при каждом слове из его рта, обветренного и набухшего, выливались черные, как смола, продукты гниения, а на последнем, как бы подчеркивая его мысль, вывалилась большая жирная пиявка, кажется, тоже доживающая последние часы своей скромной паразитической жизни.

— Что… тебе нужно?! — пропищал с надрывом Ларионов. Хотелось сказать мощно и с вызовом, но вышло, как у девчонки лет шести с половиной и неполным набором молочных зубов.

Утопленник затрясся. Спустя минуту этих конвульсий и странных гортанных звуков Ларионов понял — тот смеётся.

— Зуб за зуб. Смерть — за смерть, — наконец проскрежетал Мертвец и побрел в самую бездну воды.

Когда его голова еще была видна над поверхностью, Алексей снова услышал смех и истерично крикнул вслед:

— Так почему бы и не сейчас?!

Но послание не дошло до адресата. На берегу Рижского залива был только он и пара чаек, аристократически шлепающих перепонками по мокрому песку. Видимо, после конференции надо будет обратиться за помощью к профессионалу.

* * *

Алексей зашел в небольшой светлый кабинет, сел на черный кожаный стул и, нервно теребя рукав рубашки, осмотрелся. На стене висела армия дипломов, как и положено. У окна стояла огромная диффенбахия, разросшаяся так, что рядом с ней почти не видно было шкафчика с медицинскими картами и коллекцией тематической литературы. Стол был завален книгами, папками, ручками и прочими письменными принадлежностями, а посередине возвышалась массивная лампа. Никакого буйства фантазии.

Вслед за ним, словно пародируя каждое движение, проковылял, хромая на левую ногу, Мертвец и практически упал на небольшой диванчик напротив стула пациента. Лениво развалившись на нем, он слепо уставился туда, где, по его мнению, сидел Алексей, и елейно улыбнулся. Его хромая конечность совсем обветшала — плоть почернела и кусками отрывалась от кости, кожа на ладонях набухла и образовала «перчатки смерти», абсолютно все волосы выпали, кое-где на одежде проросли водоросли. В общем, он полностью соответствовал своему нынешнему статусу.

Через пару минут вошел высокий пожилой мужчина с гладко зачесанными назад седыми волосами и оравой мелких морщинок в уголках глаз. Он прошел к столу, отточенным плавным движением взял с него очки и так же аккуратно одел их на нос. Сложилось впечатление, что этот трюк не раз был отрепетирован перед зеркалом. Затем доктор опустился на свой стул, такой же, как и для посетителя, но белый, и, сцепив руки в замок, мягко произнес:

— Здравствуйте, я Юрис Валдисович Лапиньш, ваш психотерапевт…

Мертвец ехидно захихикал и проскрежетал, напрягая свои полусгнившие голосовые связки:

— Он тебе не поможет.

— Очень приятно, доктор!..

— Посмотри на меня!

— Я — Ларионов Алексей. Вчера записался к вам на прием…

— Ты будешь таким же!

— Да, вы отмечены у меня в журнале. Итак, что привело вас сюда? — доктор добродушно улыбнулся.

Мертвец довольно хихикнул, поднялся с кушетки и подошел к Алексею. Тот боялся пошевельнуться. Если станет ясно, что у него галлюцинации — его начнут лечить здесь и сейчас. И тогда вся карьера полетит к чертям. Труп картинно, но на редкость неуклюже встал за спину Ларионова и зашептал ему на ухо тленным голосом:

— Смотри-ка, третий день, а ты уже на приёме у психотерапевта… Может, на пятый — повесишься? — и он раскатисто захохотал.

— Что с вами? Вы чем-то напуганы? — конечно, профессионал не мог не заметить эту гримасу ужаса, исказившую лицо Алексея.

— Я… я не напуган. Просто жутко хочу спать, — Ларионов нервно провел ладонью по волосам и старался игнорировать голоса, которые рядом с Мертвецом набирали громкость. — Честно говоря, я не сплю уже вторую неделю и… хотел бы… чтобы вы выписали мне снотворное.

Юрис Валдисович удивленно вскинул брови:

— Молодой человек, лекарства надо пить тогда, когда известна причина болезни, а, следовательно, и её развитие…

— Простите, доктор… Как видите, я гражданин другой страны… И хочу лечиться дома… Но мне нужна ваша помощь. До возвращения еще четыре дня, я физически не выдержу их…

— Ты по-любому их не выдержишь — раздалось из-за спины.

Доктор задумчиво покачал головой, бросил быстрый пронзительный взгляд на Алексея и уткнулся в свои бумаги. Ларионов понял — этот человек видит его насквозь. Со всеми потрошками.

Юрис Валдисович некоторое время посидел молча, а затем спросил:

— Как давно вы мучаетесь и есть ли у вас контактный телефон вашего терапевта?

Ларионов сконфуженно молчал, до тех пор, пока не почувствовал, что Мертвец навис над ним, и грязной холодной рукой оперся ему на плечо.

— Пару недель… Телефона у меня нет. Но, уверяю вас, я сразу же обращусь к доктору, как только вернусь.

Лапиньш тяжело и протяжно вздохнул, почесал затылок, потер виски и, наконец, с расстановками произнес:

— Что ж… я пропишу вам Анданте… Хорошее снотворное. Выпиваете одну таблетку за двадцать минут до сна. Если завтра вы почувствуете, что можете обойтись без помощи лекарства, то не принимайте его. Более того, используйте средство по необходимости только здесь. В первый же день, как вернетесь — обратитесь к вашему лечащему врачу.

Когда Алексей уже выходил из кабинета, он услышал удивленное восклицание доктора. Тот ошарашено смотрел на ковёр, на котором отчетливо выделялись грязные зелено-коричневые следы, ведшие от двери к дивану, а от дивана — к стулу для пациентов, рядом с которым лежал огромный дохлый жук-плавунец, а далее — исчезали. Юрис Валдисович хотел было что-то сказать Ларионову, но тот быстро попрощался и вышел. Мертвец уже ждал в коридоре, прислонившись к стене и теребя листик фикуса, от чего растение желтело на глазах. Они пошли бок о бок. Алексей старался не обращать внимания на своего спутника, который, не смотря на хромоту, вовсе не думал отставать. Теперь есть чертово снотворное. Осталось вырваться домой, чтобы не стало хуже.

* * *

Мертвец не мог войти в комнату. Злобно скалился, стоя за порогом. Кто б знал, что покойников надо приглашать? Когда Алексей понял это, он нервно засмеялся в лицо усопшему. Завтра Ларионов, бодрый и отдохнувший, найдет, что сделать с этим недоразумением не из мира сего. Пока он, надрываясь и всхлипывая, хохотал, мимо распахнутой двери прошла молодая пара, не имевшая счастья видеть что-либо сверхъестественное. Поэтому, заметив мужчину, у которого, похоже, что-то не в порядке с головой, так как он сидит на полу, смотрит в коридор и радостно хихикает, они ускорили шаг, пулей влетели в свой номер и заперлись.

После этого Алексей пришел в себя, сконфуженно поднялся с земли, хлопнул дверью перед лицом утопленника (вернее, перед тем, что от него осталось) и тихонько опустился на кровать. Она была жесткой, испачканной какой-то дрянью сбоку и довольно сильно шаталась. Вот тебе и четыре звезды. Поскорее бы убраться из этой гостиницы…

Он набрал номер своего босса, который был ему еще и дядей, и, теребя пальцами одну из пуговиц пиджака, полчаса, как мог, убеждал его, что работать больше не в силах по причине здоровья, местный врач посоветовал возвращаться. Лучше как можно скорее… И вообще, нельзя ли прислать кого-то другого? Он, в конце концов, никогда раньше не просил о таких одолжениях, а тут дело серьезное… Слово за слово, и дядя уже согласен, лишь бы племянничек отвязался. Вскоре Алексею уже оформили билет на поезд. На самолете он теперь лететь боялся, сам, правда, не знал, почему. Отъезд на следующий день, в восемь часов вечера.

Только удостоверившись, что путь домой свободен, Ларионов выпил три таблетки снотворного и укутался одеялом. Наконец-то.

Он проснулся после полудня, все еще заторможенный из-за действия препарата, но чувствовал себя в десятки раз лучше. Вокруг веяло странным, ни на что не похожим запахом. Алексей узнал его безошибочно — это запах смерти. Сладкий, приторный и невообразимо мерзкий. От этой ужасающей вони он пришел в себя окончательно, тем более, что в голове у него снова бушевал словесный ураган.

Лениво поднявшись, Алексей, однако, быстро сделал все те дела, которые принято делать по утрам, и решил узнать, что, помимо его галлюцинаций, может так вонять. Шагнув за порог, он лицезрел следующее: в коридоре лежала та самая молодая пара, засвидетельствовавшая вчера его истерический припадок, и довольно быстро разлагалась на молекулы. Причина смерти обоих — кто-то разодрал их грудные клетки. Судя по отметинам, зубами. Крови было много и везде.

Ларионов приблизительно пару секунд зависал над этой картиной, а потом его отбросило к противоположной стене. Мертвец медленно и с явным усилием подошёл к нему, так как то, что осталось от его ноги уже явно не способствовало передвижению. Труп интуитивно искал слепыми глазами взгляд жертвы. С его зеленовато-черных губ капала темно-красная венозная кровь. Алексей заметил, что все зубы покойного целы и на своем месте, более того — они острые, как будто заточенные напильником.

— Смерть этих милашек тоже на твоих руках, — слащаво пропел усопший. — Извинись перед ними.

При этих словах покойники повернули головы к Ларионову.

— Ну же, — еле — еле говорил утопленник своим булькающим голосом.

— Простите, — глухо произнес Алексей, наблюдая, как мертвецов-новобранцев бьют мелкие судороги, как ребята рывками поднимаются с залитого их же кровью пола, становятся рядом с вожаком своей небольшой, но весьма внушительной стаи и, поворачивая головы в разные стороны на птичий манер, пытаются понять, где же он.

— Слишком тихо… — но покойник больше ничего не услышал, кроме стука дорогих замшевых ботинок о старый скрипучий паркет.

Алексей схватил портмоне с пола и понесся в город. Куда бежать он, конечно же, не знал, а потому свернул несколько раз наугад и выбежал на улицу Капа. Вокруг было много народа и его это радовало. Тут он замер. По противоположной стороне, видимо, направляясь к отелю, шли эти двое. Вполне живые и очень даже здоровые. Он озадаченно почесал подбородок и направился к ним.

— Здравствуйте, — улыбнулся он и слегка кивнул головой. Выяснилось, что ребята тоже русские, приехали из Кисловодска, давно мечтали побывать в Юрмале и прочая ересь. Кажется, голубки не узнали его, сидящего не полу, глядящего в пространство, как рыбка на выключенный телевизор, и хихикающего. Он успокоился, решил вернуться в отель, забрать вещи. Но по другой улице, чтоб не идти со своими новыми знакомыми. Не из желания побыть в гордом одиночестве… А просто так. Мало ли что.

В коридоре, и вправду, ничего не было. Никакой лужи крови, никого, кому она могла бы принадлежать, и ни единой души, которая могла такое сделать. Алексей собрал чемодан, как солдат винтовку, захлопнул чертову дверь и сдал ключ девушке в администрации, которая так и не поняла, почему он съезжает на несколько дней раньше, но сделала вид, что все ОК.

Выйдя из гостиницы, Алексей быстро направился к железнодорожной станции, купил билет до Риги, подождал электричку минут десять, посчитал голубей, вышагивавших, как по подиуму, и внимательно следил, чтобы на горизонте не появлялась странная непропорциональная фигура, хромающая на левую ногу, а когда электропоезд подошел к перрону, он чуть не свалился на рельсы. Сидя в душном вагоне, он панически боялся шевелиться. Вдруг еще что-нибудь?

На одной из станций к нему подсел странный тип. Не смотря на то, что вокруг было много свободного места, огромный верзила, укутанный в плащ, который, не смотря на рост и габариты мужика, был размера на три больше и напоминал одеяло, просто вдавил соседа в стену. Они ехали так минут пять, до тех пор, пока Ларионов мог вынести давление и вонь попутчика и не буркнул:

— Приятель, ты можешь не нависать?

Мужик сконфуженно отодвинулся и пробасил:

— Простите, я вас не заметил…

Алексей хотел было еще съязвить и отыграться хоть на ком-то, но осекся — у незнакомца были такие же пустые, невидящие глаза, как и у его преследователя, а кожа синеватая и, кажется, совсем прозрачная, потому что каждый капилляр видно, только этот парень не разлагался. До своей станции Ларионов молча наблюдал за спутником, изредка моргая, чтобы ничего не пропустить, но тот не обращал на него никакого внимания и, кажется, даже наслаждался поездкой, на сколько это возможно для ожившего покойника. Когда Алексей уже шел к выходу, незнакомец шепнул ему:

— Чем дольше бегаешь, тем хуже. Потом будет еще больней.

Ларионов посмотрел на него, как первоклассник на уравнение из высшей математики, и как можно быстрее зашагал прочь. Когда он шел по перрону, а поезд еще не отъехал, тот мужчина высунулся из окна и крикнул:

— Ни в коем случае не спи сегодня.

Алексей раздраженно хмыкнул и пошел дальше. Хотел бы он поспать. Жаль только, что сам не может, а снотворное потерял, когда убегал утром от плода своего собственного воображения.

* * *

Делая переходы в здании Рижского центрального вокзала и игнорируя всевозможные магазины, ларьки и кафе, Ларионов прошел к электронному табло и сел прямо напротив, ожидая информации о своем рейсе. Времени было очень много, потому он начал вглядываться в окружающих. Никого с пустыми белыми глазами, тонкими жилками вен на коже и специфическим запахом в воздухе вокруг. Он устало потер виски. Рядом был автомат с кофе, Алексей заказал экспрессо и снова плюхнулся на холодное металлическое сидение.

Скоро появилось расписание нужного рейса, и Алексей пошел на платформу. Сел в поезд, положил чемодан под сидение, Разложился на верхней полке купе — к слову сказать, ему почему-то заказали билет в экономклассе. Ведущий архитектор мог бы и в бизнесе ехать, но как-то не срослось.

Поезд тронулся, проводницы проверили билеты, раздали белье, пассажиры перезнакомились. Ларионов сразу лег на свою полку, лицом к стене, и думал. О своих галлюцинациях, о том, что у него, возможно, шизофрения, о своей будущей жизни, о поездках по психбольницам, возможном реабилитационном лечении, и, что хуже всего, — раскрытии его преступления. Случайности происходят, он был в этом уверен. И дико сожалел, что произошли они именно с ним и тем парнем. А теперь еще и мозг забавляется — заставляет его думать, что тот чувак восстал из могилы и гоняется за ним. Алексей удрученно улыбнулся и потер пальцами переносицу. С логической точки зрения, все это нарисовано его разумом, в чем он и убеждал себя, пока не задремал.

Скрежет, гул, грохот и море пыли. Еще темно. Вокруг бегают люди, кричат, торопятся, что-то переносят. Следующие несколько секунд Ларионов соображал, где он и что происходит. Наконец, реальность объяла его и он вынырнул из мира сна в ужас произошедшего — поезд сошел с рельс. Алексей не понимал, как оказался снаружи, так как корпус не был поврежден, но тут же бросился к составу и начал помогать вытаскивать пострадавших.

На горизонте желто-розовый восход уже уступал привычному голубому небу, когда было объявлено, что внутри больше никого нет. Алексей понял, что из его правого уха течет кровь, и он плохо слышит, но это не особо мешало. Он так же узнал у одного из спасателей причину аварии, точнее, что о ней ничего не известно. А еще что они недалеко от Гатчины и в Петербург доедут на автобусе. И наконец, что погибло двое — машинист и проводница, а пострадало приблизительно человек пятьдесят, восемнадцать из которых в тяжелом состоянии.

Пока Ларионов ждал транспорт, задумчиво теребя ручку своего вновь обретенного чемодана, ему вспомнились слова незнакомца в электричке. Но он отбросил эти мысли. Ага, трупы раскачали поезд, и он завалился на бок. Конечно.

— Не совсем так, — проговорил кто-то, с трудом лепя буквы в слова.

Ларионов обернулся, будто бы непринужденно, и уперся взглядом в мерзкую, еще более опухшую и сгнившую рожу.

— Деградируешь, — оценивающе сказал Алексей, тихо, чтобы его никто не услышал. И поднес рукав к носу, чтобы не так воняло.

Мертвец, напрягая скудные остатки мышц, попытался нахмуриться и укоризненно улыбнуться, но вышло не очень-то. Покойник повернул лысую лиловую голову в сторону состава, вокруг которого суетились спасатели МЧС, и указал рукой на головной вагон:

— Мы просто прикончили его. Девочка оказалась там случайно. Поезд… — он прокашлялся черной жижей и пытался закончить, но не мог выговорить какое-то слово, а потому решил выкинуть данное предложение из текста. — Мы вытаскивали тебя… Никто бы и не заметил… Но не успели.

Ларионов поежился от мысли, что мог бы проснуться далеко в лесу, наедине с зомби-семейкой, и, возможно, иметь честь стать для них славным ужином. Потом его осенило:

— Кто это «мы»?

Мертвец мотнул головой влево. Посмотрев туда, Ларионов снова увидел Юрмальских голубков с разодранными грудинами. Они стояли поодаль и слегка подергивались, как будто их било током каждые несколько секунд.

Алексей довольно улыбнулся:

— Дорогой плод моего воображения, хватит мучить мою несчастную голову. Эти ребята живы — здоровы и сейчас далеко отсюда.

В следующую секунду Ларионов почувствовал адскую боль в грудной клетке. Перед ним стояла эта мертвая женщина. Покойница схватила его за шею одной рукой, а другой, впившись ногтями в плоть, пыталась вырвать сердце. Алексей удивленно посмотрел в её пустые, ничего не выражающие глаза и понял, что это настоящий, пусть и не живой человек, во власти которого его жизнь. Последнее, что Ларионов помнил, теряя сознание — довольный шепот: «Какие же мы плоды воображения? Мы очень даже настоящие». Откуда — то раздался женский крик. Видимо, его, истекающего кровью, заметили нормальные люди.

Потом Ларионова отвезли на карете скорой помощи в питерскую больницу (ибо все гатчинские при деле), а там — сразу же начали готовить в реанимацию. Никто не мог объяснить, как он так пострадал, тем более, что многие видели его после аварии и могли поклясться, что парень был цел и невредим.

* * *

— Откуда вы мне его такого достали? — задумчиво пробубнил Клим Андреевич Савин, хирург по профессии, оказывающий помощь потерпевшим катастрофу близ Лядино.

— Он пострадал уже после аварии. Сказали, что у парня ни с того ни с сего пошла кровь, а потом он потерял сознание. Может, старые швы разошлись? — отчеканил санитар Кулагин, как будто бы это был детский стишок, заученный им наизусть.

Доктор нахмурился, а потом медленно проговорил:

— Что ж ты мне анамнез — то не принес? — фельдшер хотел как-то оправдаться, но Савин грозно буркнул: — Марш за историей болезни, бездельник!

Кулагин улыбнулся от уха до уха, отчего стал похож на счастливую коалу, и побежал выполнять приказ. Не смотря на то, что пожилой врач часто раздавал обидные прозвища и подзатыльники, никто его не осуждал. Как-то так повелось в местном хирургическом отделении, что он опытный и мудрый врач, а еще добродушный и славный старикан, а потому может иногда и прикрикнуть, и похвалить.

Подходя мимо отделения реанимации, фельдшер увидел, как оттуда пытались вывести мужчину, бледного, как поганку, и очень расстроенного. Ему что — то объясняли, и санитар услышал, как промелькнула фамилия Ларионова, того самого странного пациента, чью историю болезни он нес Савину. Этот парень в коридоре, наверное, его брат. Ничего, здесь почти каждый день дежурят перепуганные родственники больных, Кулагин уже привык видеть искаженные ужасом лица людей. Но вот перестать переживать вместе с ними не мог, отчего имел склонность после трудных, напряженных и неудавшихся операций приходить домой и напиваться в хлам, а после удавшихся — пропускать по стаканчику с коллегами.

Савин созвал консилиум, на котором обсуждалось, что же могло произойти с пациентом. Кто — то предполагал, что это проявление травмы, полученной при катастрофе (парнишка под воздействием болевого шока побегал, а потом потерял сознание); другой думал, что клиент принял психоактивное вещество, из-за которого слетел с катушек и навредил себе сам (но проблема в том, что у молодого человека не обнаружилось ничего связанного с наркотиками, да и того, чем можно изувечиться в таком масштабе, тоже). После кучи версий была выдвинута даже такая, что у больного синдром Мюнхгаузена, и он симулирует. Однако, свидетельские показания опровергали все эти гипотезы. Было решено провести операцию, а потом спросить самого пострадавшего. К слову, все это совещание длилось минут пять от силы, после чего медики разбрелись по кабинетам.

Клим Андреевич замер над папкой с анамнезом и задумчиво почесал темечко. Но, спохватившись, взял бумаги и пошел к операционной. Времени мало, в конце концов.

* * *

Процедура прошла успешно, Ларионова перевезли из операционной в отделение интенсивной терапии. Когда через пару часов он очнулся и понял, что пока не на том свете, то хотел вскочить с кровати и прыгать от радости, но и пошевелиться не смог: действие наркоза еще не прошло. Боли Алексей не чувствовал. Видимо, ему дали морфий.

Ларионов попытался посмотреть, что с ним стряслось, потому что плохо помнил, как угодил в больницу. События прошлой ночи нахлынули на него, как только он увидел окровавленные бинты, — то, как поезд сошел с рельс, томное лицо покойницы, пытавшейся вырвать его сердце, сладкий шепот Мертвеца и смрадное дыхание смерти.

— Ну почему?.. Почему тебе так везет?.. — тут же раздался протяжный хриплый вой.

Ларионов огляделся. В палате был только он, но…

Постепенно помещение наполнялось запахом гнили, тлена и сырости. Алексей с ужасом заметил, что от его койки медленно растекается лужа зеленой болотной воды и разбегаются в разные стороны жуки и многоножки. Стены вокруг начали темнеть, с них сползала краска, плитки на полу с хлопающим звуком трескались и чернели. Схватившись похожими на шматы мокрой глины руками за бортик кровати, Мертвец, неестественно выгибаясь, выбрался из-под кровати.

Алексей слушал бешеный ритм своего сердца и надеялся, что это все-таки ему снится.

— Почему ты жив, а я мертв? Почему? Ты не ценишь жизнь… Она тебе не нужна. Но она у тебя есть! — взвыл покойник и рывком поднялся с пола.

Ларионов, болезненно морщась, сел на кровати и тихо произнес:

— Я не хотел, чтобы все так получилось…

— Назови мне того, кто хотел бы! — кричал Мертвец. — Посмотри на меня! Ну же! Я гнию! Да что там, уже сгнил! А тебе постоянно везет!

Утопленник плюхнулся на койку к Алексею, отчего простыни мгновенно пропитались грязью и илом. Ларионов дико боялся, но понимал, что пока у покойника откровение, можно быть более-менее спокойным.

— Я думал, что ты выстрелишь. И… хотел просто выбить пушку из рук, — задыхаясь от странного щемящего чувства в груди, промямлил он. Показания на приборах начинали ползти вверх, а от смерча голосов в голове хотелось кричать.

— Я бы не смог. Никогда бы не смог. Знаешь, почему я напал на тебя? Конечно, знаешь… Мне нужны были чертовы деньги. А зачем? — покойник повернул круглое, совершенно изменившееся лицо в сторону Алексея и, скаля идеально белые зубы, гаркнул: — У меня сестра умирала. Ей деньги на операцию были нужны. А откуда их взять? Мы же сироты. Были.

Алексей уже понял, в чем дело, но ждал, пока Мертвец сам скажет. Приборы начали тихонько пищать об опасности.

— Она умерла в тот день, когда я пришел к тебе в первый раз. Думал, я за себя мщу? — покойник злился, опасность находиться с ним рядом возрастала. — Я бы смирился, если бы не она… Но из-за тебя… Ты убил не только меня. И эти четверо — они тоже на твоей совести… Поверь, мы не останемся в долгу.

— Прости…

— А моё тело… Почему ты утопил меня? Почему именно в этом болоте?

— Испугался… Думал, что так меня не найдут…

— Но тебя нашел я!..

Всю палату оглашал компьютерный визг приборов. Сердечный ритм и давление были намного выше нормы. И, когда мертвец уже хотел впиться в шею Ларионова своими огромными острыми зубами, в комнату вбежала медсестра, отчего иллюзия развеялась…

— Вам нельзя сидеть, — и она помогла Алексею снова принять лежачее положение.

— Могу я вас о кое-чем попросить? — испуганно глядя на сестру спросил Алексей.

— Смотря что, — раздраженно бросила ему женщина, с отвращением оглядывая комнату (в частности, лужу грязи и всяческих тараканов).

— Позовите мне психотерапевта. Я, кажется, сошел с ума.

* * *

В просьбе было отказано. Женщина недовольно хмыкнула и отрицательно покачала головой, а еще, указав на пол рукой, предупредила, чтобы таких шуточек больше не было. Потом пришла уборщица. Маленькая старушонка намыла всю комнату, переменяла белье и заботливо поправила Алексею подушку.

— Бедный, как же ты так? — грустно глядя на него проговорила бабулька, и добавила потом, стоя уже в дверях. — Плохо здесь пахнет. Как будто мертвечиной…

Дверь за старушкой закрылась, и комната вновь погрузилась в тишину. Ларионов только этого и ждал. Сбросив с себя все проводки и трубки, он встал с постели и вышел в коридор. Приборы в палате раздражающе пиликали об отключке пациента, в то время как сам он спрятался в служебном помещении, аккуратно сняв замок при помощи иголки, которую нашел на тумбочке, стоявшей рядом с его койкой. Спрятавшись за швабрами и ведрами, Алексей слушал, как снаружи суетились и искали его. Скоро он выберется отсюда и придумает, как сбежать и от Мертвеца.

Но холодные липкие руки накрыли Ларионову рот и с неимоверной силой потянули в темноту. Действие морфия кончалось, и боль постепенно охватывала все его естество, отчего Алексей, потерял сознание.

Проснулся он в каком-то непонятном подвале, лежа на полу и истекая кровью из открывшейся раны. В темноте проглядывали ненавистные знакомые очертания. Их было больше… пятеро. Проводница и машинист поезда присоединились к модной тусовке.

— Не понимаю, зачем ты убил их… И почему я видел тех двоих живыми, — с усилием выдавил Ларионов.

— Я не убивал, они уже были такими. Решили помочь, с условием, что я потом выручу их, — Мертвец поменялся. Стал попрямее, менее липкий и черный…

— В чем секрет твоей молодости? — прохрипел Алексей, приподнимаясь над землей и с ужасом осознавая, что вокруг куча дохлых крыс, кошек и собак, разорванных и обескровленных. Время откровений кончилось, началась игра на выживание.

— Думаю, ты уже понял, — бесстрастно бросил Мертвец и рывком поднял свою жертву с земли. — А чтобы снова «жить», мне нужно сожрать своего убийцу.

— Друзья научили? — с вызовом глядя на покойника спросил Ларионов.

— Можно и так сказать… — покойник не дал жертве возможности задать очередной вопрос, врезав раздувшейся от воды, но чертовски сильной рукой Алексею по лицу. Ларионов не удержал равновесие и упал. Приземление было довольно мягким — на кучу гнилых тушек и кишащих в ней опарышей. Алексея чуть не стошнило от этого живописного вида, замечательного запаха и собственной боли, сжавшей его сердце стальными тисками.

Пока жертва корчилась на полу, Мертвец задумчиво расхаживал по помещению. Благодаря своей диете, он уже почти не хромал.

— Прости, я не хотел поступать так жестоко. Но ты со своей живучестью меня достал, — успокоившись, бросил Мертвец и картинно хлопнул в ладоши. После этого странного хлюпающего звука недвижимые до сих пор покойники, стоявшие поодаль, странно задергались. Двое из них, издавая ужасные звуки и путаясь в собственных ногах, пошли к Ларионову. Подхватив Алексея под руки, они встали, как два палача, замерев в ожидании.

— Последний вопрос…

— Валяй. — Мертвец вальяжно подошел к «эшафоту».

— Вы же не видите. А как знаете, куда идти?

Покойник расхохотался и наигранно мрачно сказал:

— Мы слышим, как бежит по венам кровь и стучит сердце, потому, что это становится нашей навязчивой идеей. Знаешь, как мерзко существовать, когда ты не дышишь? — и он многозначительно кивнул, как бы подчеркивая свою мысль.

Затем Мертвец быстро и очень болезненно разорвал руками грудную клетку Ларионова и впился зубами в его бьющееся сердце. От болевого шока Алексей не мог кричать, в глазах помутилось, однако он различил очертания удовлетворенного окровавленного лица. Покойник менялся, восстанавливался, становился снова похожим на живого.

Чтобы хоть как-то испортить ему радость, Ларионов, собрав все свои силы, вырвал руку у одного из трупов и положил ладонь Мертвецу на грудь, там, где должно было быть гнилое сердце, довольно хмыкнул и, едва шевеля губами, прохрипел:

— И все равно ты мертвый.

* * *

Он проснулся в том же подвале. Вокруг были все те же кучи мертвых животных и мерзопакостных насекомых, паразитирующих за счет усопших. Голоса в голове затихли впервые за долгое время, и от этого было невообразимо спокойно. Алексей провел рукой по торсу — все цело. Только швы от операции, проведенной в больнице… Неужели ему это приснилось? Он еще раз осмотрелся. Нет, это не могло быть сном… Тем не менее, Ларионов поспешил убраться отсюда как можно скорее.

Тяжело дыша, Алексей брел по городу. Кое-как он нашел дорогу домой. Было темно, на улице ни единой души, как назло. Так бы уже ехал в больницу на реабилитационное лечение в уютной машине скорой помощи. Но нет, он идет в дурацкой пижаме с плюшевыми мишками по пустынным улицам Питера. Откуда она у него вообще?

Ларионов подошел к дому, нашел свой тайник с ключом от двери квартиры, взломал нехитрый домофон и поднялся на свой этаж при помощи лифта. Врезавшись в дверь квартиры, дрожа всем телом, бледный и обескровленный, он едва справился с замком. Облегченно вздохнув, хозяин апартаментов ввалился в свою прихожую, но тут же понял, что то-то не так. А именно: в гостиной горит свет.

Входя в полосу противного желтого люминесцентного освещения, создающую перекресток света и тени на полу, Алексей не сразу заглянул внутрь. Смутно догадываясь, что увидит, он помедлил, а затем рывком влетел в комнату.

На несколько потрепанном диване горчично-шоколадного цвета расслабленно сидел мужчина, лицо которого было будто бы в дымке: сколько ни смотри, а точно сказать, какой формы у него нос, челюсть и скулы, так и не получилось бы. Он был одет в безукоризненно белый деловой костюм, той же расцветки лакированные туфли с длинными носами и держал в руках утонченную, хотя и жуткую трость, сделанную из настоящих костей представителей разных видов, живущих на нашей планете. Еще он был обладателем ультрамодных черных очков и узкополой шляпы-котелка на гангстерский манер.

Мужчина, казалось, не обратил на Ларионова никакого внимания, внимательно глядя в телевизор, по которому шла программа «В мире животных».

— Я вам не мешаю? — саркастично спросил хозяин квартиры.

На это незнакомец ничего не ответил, а лишь предложил сесть и смотреть вместе с ним. Уставший и охладевший ко всякого рода спорам, Алексей так и сделал. Передача была про естественный отбор в мире животных. Диктор с гонором объяснял, как устроен животный мир и почему так важно не мешать естественному отбору. Ларионов покосился на гостя и отметил, что у того, в отличие от аристократически белого лица, смольно-черная кожа рук и очень длинные тонкие пальцы, увешанные массивными перстнями.

Потом Алексей взглянул на телевизор и обнаружил, что ящик не подключен к источнику питания. Не решаясь, однако, что-нибудь сказать по этому поводу, он досмотрел сюжет до конца. И вот экран потух, как по взмаху волшебной палочки. Незнакомец повернулся к нему и слегка склонил голову набок, видимо, ожидая вопросов.

Видя это Алексей потер переносицу, тяжело вздохнул и спросил:

— Кто вы? И зачем мы смотрели на этот живой уголок?

Незнакомец улыбнулся (по крайней мере, Ларионову так показалось), и ответил:

— Можешь звать меня Сет. Это самое любимое из моих имен. А фильм… Что-то типа предисловия к твоей новой форме существования.

— Бог смерти? — поежился Алексей.

— Ха-ха-ха. Ну что ты, я и есть Смерть. Просто мне нравились египтяне. Вот кто действительно почитал своих богов.

— Ну тогда ты не по адресу. Я не египтянин и еще жив…

Сет посмеялся, подошел к столу и, взяв с него зеркало, случайно оставленное здесь мамой Алексея пару недель назад, кинул его Ларионову. Тот напряженно посмотрел в отражение. Это был он, но синий, холодный, с сиреневыми мешками под глазами, начинающей белеть роговицей и запекшейся на губах кровью.

Алексей отбросил стекляшку прочь и, выпрямившись, осмотрелся — весь растерзанный, в свернувшейся крови, в опарышах… Он понял, о чем говорил Мертвец. Дыхания нет, сердце не бьется, кровь не течет по венам — ощущать это было настолько ужасно, что он в отчаянии закричал:

— Но я же вижу!

— Скоро не будешь, — спокойно парировал Сутех. — Зрение останется только на пару часов… Но ты можешь снова стать живым.

Ларионов брезгливо сбрасывал с себя паразитов, однако, сразу остановился, как только услышал последнее заявление и с вызовом посмотрел на Сета:

— Живым? А… Это же ты предложил тому парню, который меня порвал. Но, насколько я понял, он так и не ожил.

Сет в очередной раз засмеялся:

— Да, далеко не всех устраивает быть ни живым, ни мертвым.

— Он сказал мне условие — сожрать того, кто тебя убил. Ты что, хочешь, чтобы мы вечность друг за другом гонялись?

И Сутех, задумчиво проводя черной рукой по полям шляпы, произнес:

— Нет, у каждого свои условия. Тебе, например, я хотел предложить замену на кого-то из твоих близких.

Ларионова передернуло:

— Сразу нет.

— Подумал бы, что сгоряча отвечать? Посиди, поразмышляй… Зрение пропадёт, голос сядет, внутренности перегниют и вывалятся… Тогда и узнаешь цену моего предложения, — при этом Сет взял с полки фотографию Алексея с Глебом и мрачно провел по лицу брата длинным костлявым пальцем.

— Лучше расскажи, что будет, если я откажусь, — злобно прорычал Ларионов.

— Нельзя. По правилам, я вообще не должен говорить что-либо о последствиях, но один исход ты уже знаешь.

— Я выбираю второе.

— Неизвестность? Заманчиво, да? Не знать, что будет… — и Сутех сорвал с себя очки и шляпу, под которыми оказалась вовсе не человеческая голова, а огромная косматая морда непонятного зверя, похожего то ли на осла, то ли на шакала, с огромными зубами, горящими багряным пламенем глазами и длинными странными ушами. Он зарычал так, что стекла в квартире задребезжали и бросился на оторопевшего Алексея.

* * *

Мертвец стоял рядом с кладбищем, куда привезли хоронить Ларионова Алексея Николаевича, погибшего в возрасте двадцати восьми лет при загадочных обстоятельствах. Собравшиеся прощались с ним, поочередно целуя в холодный напудренный лоб, произносили теплые речи, а самые близкие тихонько плакали.

Вопреки правилам, день был солнечный, а облака были высокими и белыми, как воздушные замки. Живой труп знал, что душе можно прощаться с любимыми местами сорок дней, а это значит, что Ларионов сейчас здесь. И вправду. Приглядевшись, он увидел прозрачную фигуру, стоящую чуть поодаль от поминальной процессии и направился туда.

Алексей улыбнулся ему, как будто они были друзьями. Мертвец нетерпеливо спросил:

— Что там?

Ларионов удрученно покачал головой и исчез.

Покойник постоял немного в раздумьях, разглядывая при этом похоронную процессию. Затем, когда на гроб кинули первую горсть земли, гневно ударил кулаком по одному из надгробий, и, ничего не почувствовав, пошел прочь.

Евгений Долбилов

КИЛЛЕР ТОНИ ШАРК

Тони Шарк всегда работал чисто и четко, как отлаженный механизм швейцарских часов, за что и получал огромные, даже по расценкам дорогих киллеров, деньги. Если кому нужно было быстро убрать ненужного человека, при этом обставить дело как несчастный случай, звонили Тони. Нанимая его на грязную работу, вы, как заказчик, могли не только быть спокойным, что заказ будет выполнен в срок со стопроцентной гарантией, но, за определенную доплату, тысяч пять «зеленных», в зависимости от сложности, могли сами выбрать способ умерщвления неугодного вам человека. Кто-то желал, чтобы враг задохнулся угарным газом в собственном гараже; кто-то мечтал, чтобы неугодный утонул в бассейне; кому-то по душе была встряска электрическим током; кто-то предпочитал передозировку наркотой. Запросы были разными, порой весьма экзотическими, но Тони никогда не от чего не отказывался и брался за любую работу. Стопроцентная гарантия исполнения, помноженная на то, что еще ни разу копы, не смогли связать смерть объекта с заказом, обеспечивала Тони стабильной работой круглый год.

Пять лет назад, когда он только взялся исполнять заказные убийства, гонорары Тони, были просто мизерными, да и заказчики были в основном из числа офисного планктона, убрать опостылевшего босса, не продвигающего по карьерной лестнице, две-три тысячи за заказ. Но прошло два года и о Тони узнали рыбы покрупнее, вот тогда-то и пошел реальный барыш. Теперь его клиентами стали крупные бизнесмены, политики и, ходили слухи, даже один голливудский актер. Каждое чисто исполненное дело поднимало Тони на ступень выше, со временем создав ему имидж лучшего киллера на всем восточном побережье, от Вашингтона до Балтимора. Даже в Чикаго, самом знаменитом городе Америки, если рассматривать его с точки зрения разветвленности мафиозных структур, имя Тони Шарка произносили с уважительным трепетом и почтительностью.

Конечно, его имя и прозвище были вымышленными, в обычной жизни его звали Антонио Педро Гарсиа, единственный сын старого дона Педро Мучо Гарсиа, сухощавого мексиканца, мигрировавшего в США в конце пятидесятых, и прожившего всю жизнь в нищете, горбатясь на сталелитейном заводе в Сент-Луисе, штат Иллинойс. В отличие от отца, для которого американское гражданство, полученное после двадцати пяти лет проживания, и полуразвалившийся дом в пригороде, считалось великим достижением, Антонио мечтал о большем и метил на самый верх. С раннего детства он мечтал о богатстве, известности и власти, представлял, как будет купаться в роскоши, ни в чем себе не отказывая, Тони просто не желал жить иначе. Но старик Педро, при всем желании, не мог ему это дать, поэтому в шестнадцать лет, Антонио сбежал из дома, стащив из заначки отца двести долларов, и отправился в Вашингтон.

Через год скитаний и мытарств с одной низкооплачиваемой работы на другую, скатившись с убогой комнаты в дешевом, пропахшем потом и мочой, мотеле до ночлежки для бездомных, Тони вернулся в родной город к отцу и устроился к нему на завод. Многие тогда посчитали, что мегаполис попросту сломал парня, навсегда отвадив его от несбыточных мечтаний, но это было не так. Он знал, что его время пока не пришло, и терпеливо ждал своего звездного шанса.

Потом была служба в армии. Обладая отменным крепким здоровьем, и ростом сто восемьдесят пять сантиметров, он попал в морскую пехоту, где преуспел в навыках владения оружием и рукопашного боя. Гриму и маскировки его научил один друг, работавший в Голливуде.

Тони очень гордился умением перевоплощаться по желанию в кого угодно за считанные минуты. На то, чтобы прикинуться бездомным у него уходило не больше двадцати минут, чтобы превратиться в древнего сморщенного старика, чуть больше. Перед выходом на контакт с объектом, он всегда гримировался и постоянно, просматривая криминальные сводки по телевизору, недоумевал, почему остальные киллеры не делают ничего подобного? Зачем светить свое лицо? Зачем оставлять случайным свидетелям какие-либо зацепки, по которым, рано или поздно, тебя возьмут за задницу?

Вот и сейчас, стоя посреди холла огромного особняка в пригороде Далласа, Тони был загримирован под поджарого высокого старичка, с длинными седыми патлами, свисающие из-под кепки с названием местного баскетбольного клуба «Даллас Маверикс», пышные, чуть с сединой усы и редкие бакенбарды довершали образ. Из одежды клетчатая фланелевая рубашка, дутый жилет зеленого цвета и потертые джинсы, на ногах черные кеды.

Карл Брундхаймер, его сегодняшний объект, тихо застонал на диване и предпринял вялую попытку приподняться.

Тони знал, что эликсир, который он ему подлил в кофе, будет действовать еще как минимум минут десять, поэтому не спешил, продолжая готовить дозу кокаина, аккуратно деля белый порошок на стеклянном столе на две равные кучки.

Эликсир, как называл его Тони, был сложным химическим веществом, выведенным в подпольной лаборатории, который, попадая в организм человека, воздействовал на центральную нервную систему и полностью подавлял способность двигаться на сорок минут. Жертва была в сознании, все понимала и чувствовала, но была обездвижена. По истечении времени, клиент, как правило, уже был мертв, эликсир исчезал из организма жертвы не оставляя следов для судебно-медицинской экспертизы.

— Заказчик хочет, чтобы все выглядело как банальное самоубийство, — сказал одноглазый Гарри, посредник между Тони и заказчиками, протянув желтый конверт, в котором был написан адрес жертвы, и лежало ее фото. — Наш друг обдолбался наркоты, у него сорвало крышу, и он залез в петлю. Все должно выглядеть именно так и никак иначе. Никто, ни копы, ни страховая компания, не должны заподозрить обратного.

— А петля зачем, просто передоза недостаточно? — поинтересовался Тони, принимая конверт и убирая его во внутренний карман пиджака. По большому счету ему было все равно, желание клиента первостепенно, тем более, если он отдельно платит за это, просто любопытство.

— Нет, в данном случае именно самоубийство через повешенье, главная цель! Если будет передоз накротой, тогда вдова может получить страховку, ведь на лицо несчастный случай. А вот если клиент покончит самоубийством, тогда страховая компания откажет в выплате. Клиент заинтересован именно в том, чтобы полностью разорить его семью.

Моральная сторона вопроса Тони не интересовала, поэтому он просто кивнул головой.

— Статус объекта? — спросил он.

— Второй.

По заведенной Тони градации, все люди, которых ему предстояло убрать, делились на три категории (статуса): Статус первый — простаки. Такие объекты не имеют личной охраны, максимум сигнализация в доме. В зависимости от изощренности способа убийства — от пятнадцати до пятидесяти тысяч долларов. Статус второй — крутые. К такой категории относились лица, имеющие двух и более телохранителей. Подобраться к таким незаметно для охраны весьма проблематично и требует больших сил и средств, вплоть до привлечения помощников, которые на время отвлекали охрану. Опять же в зависимости от фантазии клиента, такие объекты стоили от пятидесяти до ста тысяч. И, наконец, третий статус — неприкасаемые. Таких в практике Тони было всего двое: один упрямый конгрессмен от штата Мэн и крупный босс Чикагской мафии. Люди, относящиеся к третьей категории, фактически недосягаемы для наемников, всегда с вооруженной профессиональной охраной, всегда на виду. Их убийство, если выгорит, всегда сопровождается громким резонансом в прессе. На раскрытие подобного убийства бросают лучших ищеек, копы буквально задницу рвут от натуги, переворачивая город, пытаясь выйти на исполнителя и, уж тем более, на заказчика. Подобные заказы обходятся заказчикам в сумму с шестью нулями. Именно на исполнении двух подобных дел, Тони и заслужил себе беспрекословный авторитет.

— Сколько платят?

— Восемьдесят тысяч.

— Сто, — тут же назначил свою цену Тони, понимая, что Гарри специально занижает стоимость от реально предложенной клиентом, чтобы повысить свою долю.

— А не многовато? — прищурив единственный глаз, прошептал Гарри.

— И половину прямо сейчас.

Гарри выругался на итальянском, почесал обросший трехдневной щетиной подбородок, и бросил на стол увесистый конверт. Он прекрасно знал, что спорить с Тони бесполезно, он не уступит ни цента, но каждый раз упорно занижал стоимость, в надежде, что когда-нибудь трюк удастся.

— Срок исполнения?

— Максимум две недели. Пятого февраля — крайний срок.

— Следите за новостями, — бросил Тони на ходу, выходя из кабинета.

Разделив кокаин на две равные полосы, Тони подошел к объекту, приподнял его под мышки и оттащил бесчувственное тело к столу. Клиент стонал, пытался что-то бубнить, но Тони хладнокровно уложил голову на стеклянную поверхность, пристроив ноздри к белому порошку. Затем зажал обе ноздри пальцами, а второй рукой зажал рот, лишив мужчину возможности дышать, и принялся отсчитывать секунды. Отсчитав сто двадцать секунд, к тому моменту лицо мужчины покраснело от нехватки кислорода, убрал палец с одной ноздри, а затем, повернув голову на другую сторону, открыл вторую. В обоих случаях, дурманящий порошок, как и ожидалось, исчез в легких Карла. Теперь, сделав экспертизу и найдя следы кокаина, причем в огромной дозе, у копов не должно возникнуть сомнения, что человек сам мог, на фоне помутненного сознания, залезть в петлю.

Все время, пока Тони возился с объектом, подготавливая место самоубийства, в комнате работал телевизор, создавая естественный шумовой фон. И хотя Тони привык работать не только чисто, не оставляя следов своего пребывания в помещении, но и тихо, шум работающего телевизора, сейчас, был ему на руку, ведь по периметру особняка прогуливались телохранители жертвы, готовые в любой момент ворваться внутрь, случись им заподозрить что-то неладное.

Посмотрев на часы, скорее по привычке, нежели чтобы знать время, Тони взял пульт со стола и переключил канал, тем самым создав лишнюю видимость активности жертвы. Ткнув первую попавшуюся под палец кнопку, он попал на канал, где шли новости.

— …Никто, по-прежнему, не знает причин, по которой люди впадают в безумие и бросаются на других, предпринимая попытку искусать жертву, но тот факт, что явление принимает угрожающие масштабы, говорит о том, что бедствие достигло уровня мировой эпидемии! — вещал с экрана взволнованный диктор, позади которого мелькали картинки всеобщего хаоса, творившегося на улицах городов. — Есть мнение, выдвинутое группой ученых вирусологов, согласно которому вспышки внезапной агрессии у людей, могут быть вызванные неизвестным науки вирусом. На этом фоне не исключается вероятность того, что массовая эпидемия, захлестнувшая весь мир, а подтверждение этому приходят со всех концов света, была вызвана атакой террористов, использовавших биологическое оружие. Однако ни одна из этих версий не нашла пока подтверждения со стороны властей, поскольку официальных обращений уполномоченных лиц пока не поступало. Мы попытались получить комментарии властей, по этому вопросу, но официальные лица пока воздерживаются от каких бы то ни было заявлений, ограничиваясь общими фразами.

Диктор замолчал, прислушиваясь к динамику в ухе.

— Вот только сейчас, наш специальный корреспондент Мэтью Колл, находящийся в Вашингтоне, сообщил, что Госсекретарь США Джон Керри, вступивший в должность четыре дня назад, сделал первое официальное заявление для прессы в Белом доме.

Картинка сменилась, на экране появился зал для пресс-конференций Белого дома. В зале творилось что-то невообразимое, журналисты вскакивали со своих мест, наперебой задавая вопросы Госсекретарю, из-за чего понять, что-либо было невозможно. Джон Керри, пребывая в крайне взволнованном состоянии, призвал всех к тишине. Когда страсти немного улеглись, он предоставил право первого вопроса корреспонденту канала Эй-би-си.

— Господин Госсекретарь, это вирус?

— Пока рано говорить с уверенностью, но та скорость, с которой происходит заражение, похоже, говорит само за себя.

— Правда ли, что заражение происходит через укус?

— Да, это правда. Заражение происходит через непосредственный контакт, посредством укуса, от носителя к жертве. В связи с чем, настоятельно рекомендуется избегать каких-либо контактов с зараженными и ни в коем случае не позволять зараженному вас покусать. Повторяю, ни в коем случае не приближайтесь к зараженному, даже если это ваши близкие и родные.

По залу прокатился гул встревоженных голосов, вверх взметнулись сотни рук, госсекретарь указал на молодого журналиста в третьем ряду.

— Будут ли привлекаться вооруженные силы и национальная гвардия, в помощь полиции?

— Безусловно, мобилизованы все подразделения. Помимо армии и полиции, в решении проблемы будут задействованы также спецслужбы и пожарные. Полчаса назад президент объявил военное положение и ввел комендантский час по всей стране.

— Как объяснить тот факт, что распространение вируса происходит одновременно по всему миру? Не связанно ли это с атакой террористов?

— Мы не располагаем никакой информацией, подтверждающей это.

— Но вы не исключаете этого факта?

— Сейчас мы ничего не можем исключать.

Новая волна негодования. Госсекретарь призвал всех сохранять спокойствие и предоставил право задать вопрос очередному журналисту.

— В интернете бурно обсуждается вопрос, относительно того, кто они, и бытует мнение, что мы имеем дело не с сумасшедшими безумцами, а с самыми настоящими живыми мертвецами — зомби. Так ли это?

— Мы не знаем этого. В данный момент лучшие ученые страны работают над изучением этой проблемы, все выводу будут сделаны позже.

К госсекретарю подскочил помощник и передал папку. Бегло пробежав глазами по строчкам, он кивнул и поправил микрофон на трибуне.

— Только что мне сообщили, что министерство обороны совместно с президентом выработали инструкции и рекомендации по дальнейшим действиям населения в условиях чрезвычайной ситуации.

1. Ни при каких условиях не вступать в контакт с зараженными.

2. По возможности не покидайте своих домов. Закройте все двери и окна, не шумите и не привлекайте к себе внимания. Доподлинно известно, что зараженные очень остро реагируют на шум и движения.

3. Не пытайтесь спасаться самостоятельно, покидая города на автомобилях. Уже есть прецеденты, когда автомобильные заторы на дорогах оборачивались трагедией. Попавших в западню людей попросту разрывали на части на месте. К тому же пробки на дорогах не позволяют полиции вовремя добраться до нуждающихся в помощи людей.

4. Если в доме есть оружие, настоятельно рекомендуется держать его при себе и применять в случае нападения на вас зараженных. Учитывая тот факт, что зараженные не чувствительны к боли, и не испытывают страха, эффективнее всего стрелять им в голову.

5. Полиции отдан приказ не производить арестов зараженных и стрелять на поражение.

6. Любые факты мародерства и грабежей, на весь период действия военного положения, будут караться смертью.

Новые инструкции будут даны позже.

Вопросы посыпались со всех сторон, но госсекретарь извинился и покинул комнату для пресс-конференций.

«Какого черта здесь происходит»? — мелькнула мысль у Тони.

Опешивший киллер отметил про себя, что стоит посреди комнаты с отвисшей челюстью. А ведь и вправду, когда сегодня рано утром он вышел из своего номера в отеле и отправился на задание, на улицах происходило что-то странное. Какие-то волнения и всеобщая суета захлестнули улицы. Пока он ехал в такси по городу, мимо несколько раз проносились полицейские машины с включенными мигалками и сиренами, туда сюда сновали кареты скорой помощи, бегали люди. Тогда он не придал этому особого значения, полностью сосредоточившись на выполнении задания, но сейчас, после заявления Госсекретаря, все встало на свои места. Он даже припомнил, что когда вышел из такси за три квартала от особняка жертвы и отправился пешком, по пути стал свидетелем массовой драки возле бара. А когда подходил к особняку, на него напал бездомный, внезапно кинувшийся из подворотни и попытавшийся вцепиться зубами в горло. Тони без особого труда справился с сумасшедшим, свернув ему шею, но, при этом отметил безумные глаза пропойцы, заставившие его ужаснуться. Никогда раньше Тони не видел таких безумных пустых глаз, даже у конченных наркоманов. Теперь все встало на свои места. Получается, что напавший на него бомж не находился в тот момент под действием наркотиков, как тогда подумал Тони, он был заражен неизвестным вирусом, от которого уже пострадали все города мира.

Со стороны улицы донесся звук полицейской сирены, послышались частые выстрелы, приглушенные толстыми стенами особняка.

Получается, безумцы, о которых говорилось в новостях, уже добрались до тихого богатого района Далласа. Встреча с копами никак не входила в планы Тони.

Киллер подхватил жертву под мышки и, взвалив на плечи, оттащил тело на середину комнаты, где заранее приготовил удавку, привязав ее к массивной люстре. Аккуратно поставив тело на ноги на стул с резной спинкой, придерживая за бок, чтобы тот не свалился, Тони накинул петлю на шею жертве. Бесчувственное тело никак не желало стоять прямо, все время норовя свалиться со стула, поэтому пришлось изрядно попотеть, прежде чем все было готово. Отпустив жертву, Тони сделал шаг назад и убрал руки, тело повисло в петле, которая тут же туго сжала шею. Осталось только выбить стул и дело будет сделано.

Карл еле слышно застонал, на глазах появились слезы.

— Прости, ничего личного, — произнес Тони, хладнокровно, — это всего лишь работа.

Человек в петле, приоткрыл рот, то ли пытаясь что-то сказать, то ли сделать вздох, чтобы наполнить легкие кислородом, нехватку которого уже начал испытывать воспаленный мозг. Как бы то ни было, Тони было наплевать на это, выбив стул из-под жертвы, он отступил назад, и принялся ждать, пока человек умрет.

Клиент пожелал получить фотографии, где были бы запечатлены последние мгновения жизни Карла, поэтому Тони достал фотоаппарат из кармана и сделал с десяток снимков. Затем, дождавшись, пока объект перестанет хрипеть, он проверил отсутствие пульса и, убедившись, что жертва мертва, принялся собирать свои вещи, разложенные на столе. Пузырек с эликсиром, выполненный в виде каплей для глаз, моток оставшейся веревки, и пакетик с кокаином. Остатки веревки, он отнес и убрал в кладовую, бросив ее среди швабр и средств для уборки (все должно выглядеть естественно, словно веревка уже была в доме), пакетик с кокаином он положил на прикроватную тумбу.

«Ну, вот и все, пора сваливать», — подумал Тони, спускаясь по лестнице со второго этажа.

С улицы вновь донеслись выстрелы и крики людей, утонувшие в вое полицейской сирены, где-то вдалеке прогремел взрыв. Ситуация ухудшалась с каждой минутой, если десять минут назад, выстрелы и крики звучали редко, локально, с одной стороны улицы, то теперь, казалось, они были повсюду.

Спустившись вниз Тони, собирался пройти в кухню, миновав холл, где висел труп и выйти через черный ход для прислуги, как, внезапно, замер на месте, словно громом пораженный.

Не веря своим глазам, он уставился на дергавшийся в петле труп. Пребывая в состоянии близкого к безумию, он понимал, что этого просто не может быть. Труп, а в том, что человек был мертв, когда он оставил его, Тони ни секунды не сомневался, но, по непонятной, немыслимой причине, этот бесспорный факт не мешал ему дергаться в петле, клацая зубами и сверля взглядом убийцу.

Тони протер глаза, не желая верить в происходящее. Уму непостижимо, такого просто не может быть, этот человек был мертв, когда Тони оставил его и поднялся на второй этаж. Но несмотря на здравый смысл, мертвец продолжал пялится на Тони жуткими глазами и клацая зубами.

Убийца почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок, липким скользким слизняком, сползший по коже, руки предательски задрожали, во рту пересохло. Отказываясь верить в происходящее, он осторожно приблизился к дергающемуся в петле трупу. Мертвец следил за каждым его движением, и когда тот оказался в опасной близости, предпринял попытку схватить. Шарахнувшись назад, Тони смачно выругался. Слишком громко, чтобы находившиеся за дверью телохранители, могли его услышать. Однако, ни на секунду не прекращающиеся выстрелы и крики обезумивших от ужаса людей, доносившиеся с улицы, скрыли секундную слабость профессионала.

Кое-как поймав руку покойника, Тони заломил ее за спину и попытался нащупать пульс. Как и предполагалось, пульса не было.

Разобраться в вопросе не удалось, кто-то отчаянно застучал в дверь.

— Господин Брундхаймер, сэр, откройте дверь! — послышался взволнованный голос мужчины, очевидно телохранителя.

Отскочив от мертвеца, Тони выхватил пистолет и уставился на дверь, в панике пытаясь придумать, что делать дальше. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы телохранитель ворвался в дом.

«Что делать»? — мелькнула паническая мысль в голове убийцы.

За дверью послышались выстрелы, телохранитель открыл огонь по невидимому противнику.

Подчиняясь инстинкту, выработанному годами, палец сам лег на предохранитель, снимая его.

— Босс, откройте! — послышался до смерти напуганный голос телохранителя, как только прекратилась стрельба. — Впустите, ради всего святого!

Тони не знал, как поступить. Карл по-прежнему не желал подыхать, дергаясь в петле и пытаясь дотянуться до убийцы, в дверь ломился до смерти напуганный кем-то охранник. Еще минута и Тони прогорит.

Не дождавшись, когда его впустят, охранник несколько раз выстрелил в замок двери и, распахивая дверь настежь, ворвался внутрь. Оказавшись в доме, он замер на пороге, уставившись на поистине странную картину: хозяин болтался в петле посредине холла, а возле него, с пистолетом в руке, стоял седовласый старикан. Не успел он и рта открыть, как старик дважды выстрелил в него, обе пули попали в грудь. Отлетев назад, телохранитель растянулся на полу, раскидав в разные стороны руки, его пистолет, откатился к распахнутой двери.

— Черт!!! — слова сорвались с губ непроизвольно.

Тони едва не поддался желанию броситься наутек, выскочив на улицу через парадную дверь. Едва он сделал шаг на негнущихся от волнения ногах в сторону кухни, как в распахнутую дверь вломились двое, тут бросившиеся на мертвое тело охранника. Упав перед ним на колени, незнакомцы впились зубами в плоть и принялись рвать ее с остервенением, проглатывая куски мяса, заливая паркет под телом густой кровью.

Вытаращив глаза на картину кровавого пиршества, Тони почувствовал, как живот скрутили спазмы, во рту появился противный соленый привкус, в горле застрял ком. Не находя в себе силы двигаться, кричать, дышать, он чувствовал, как безумие постепенно захватывает его сознание.

Внезапно один из каннибалов посмотрел в его сторону. От жуткого, лишенного зрачков взгляда, в котором отражались глубины самого ада, у Тони подкосило ноги. Перепачканная в крови с ног до головы тварь, издала утробный хрип, оскалила пасть и двинулась на него, клацая зубами, вторая, продолжала пиршество на теле мертвого охранника.

— Мля! — закричал Тони, направляя на каннибала пистолет. — Какого хрена тебе надо?!

Тварь, ни сколько не испугавшись направленного на нее ствола, продолжала приближаться к человеку.

— А ну стоять! — заорал Тони.

Тварь никак не отреагировала. Когда до нее оставалось не больше двух метров, парень несколько раз нажал на курок. Пули прошили монстра насквозь, тварь пошатнулась, но устояла на ногах, судя по всему, пули нисколько ему не навредили.

Внезапно, вторая тварь оторвалась от своего занятия и, развернув жуткую морду, уставилась на человека. Только сейчас, Тони заметил, что половина лица у нее буквально изорвана в клочья, левый глаз, вырванный из глазницы, свисает на щеку. Первый монстр протянул окровавленные руки и, схватив Тони за жилет, дернул на себя. В последний момент, по невероятной случайности, он успел сунуть ствол в пасть безумца и нажать на спуск. Пуля снесла ему половину башки, разбросав ошметки мозгов по паркету. Тело, словно подрубленное дерево, тут же осело и больше не двигалось. Прицелившись навскидку, парень несколько раз выстрелил во вторую тварь, двинувшуюся на него. Как и в первом случае, пули, угодившие в грудь монстра, не причинили ему никакого вреда, и лишь последняя, попавшая точно в лоб, угомонила жуткое порождение ада.

Выпустив из трясущихся рук опустевший пистолет, парень согнулся пополам, извергая содержимое желудка на пол. Пока он корчился на полу, давясь рвотными спазмами, мертвый охранник, которого парочка успела изрядно объесть, внезапно пошевелился и медленно сел, открыв глаза.

Краем глаза Тони заметил движение у двери и повернул голову, отказываясь верить в происходящее. Если к тем двоим, еще можно было применить определение «сумасшедшие», сбрендившие безумные каннибалы, то мертвый телохранитель с разорванным в клочья горлом, сквозь дыру которого виднелся позвоночник, под это определение никак не подходил. Тем не менее, опровергая все законы природы, мертвец медленно поднялся на ноги и, пошатываясь из стороны в сторону, двинулся на Тони.

Это просто безумие какое-то.

Балансируя на грани безумия, Тони нащупал пистолет на полу и нажал кнопку извлечения магазина. Пустой магазин вылетел и со стуком грохнулся на пол, на его место встал полный, который Тони извлек из кармана жилета.

Мертвый охранник уже преодолел половину пути и вскинул руки, протягивая их в сторону опешившего человека. Тони нервно передернул затвор и, поддавшись панике, полностью разрядил магазин в мертвеца. Две пули угодили в голову, охранник упал замертво и больше не двигался.

Перед глазами все поплыло. Опасаясь, что вот-вот потеряет сознание, парень принялся делать глубокие вдохи, попутно массируя виски.

«Мертвые оживают и жрут живых»! — крутилась в голове, одна и та же приставучая мысль, словно заезженная пластинка на старом проигрывателе.

Кое-как придя в себя, Тони поднялся и, пошатываясь на ватных ногах, медленно побрел в кухню к черному входу. Несмотря на эмоциональное потрясение, привычка и профессионализм, взяли верх, продиктовав установку уйти из злосчастного дома незамеченным.

На улице его ждал очередной сюрприз, возле бассейна лежал труп молодой прелестной девушки. В том, что она мертва, сомневаться не приходилось, дорогая плитка, которой был облицован бассейн и прилегающая территория, был залит кровью. Труп голой девушки (на ней не было даже купальника), лежал посредине кровавой лужи, застыв в неестественной позе. Судя по рваным ранам по всему телу, оставленных зубами, девушка подверглась нападению со стороны тех двух уродов. Или других, ну, тогда нужно быть вдвойне осторожным, чтобы случайно не наткнуться на них.

Несмотря на то, что на дворе стоял февраль, и даже для этих теплых широт, температура была достаточно прохладной, многие владельцы дорогих особняков, не могли упустить возможности поплавать в бассейне, подогревая воду специальной установкой рециркуляции воды. Тони, будучи человеком прагматичным, смотрел на подобные излишества, мягко говоря, неодобрительно. Столько денег, хлопот, чтобы просто поплескаться в воде под открытым небом посреди зимы.

Он решил обойти по другой стороне бассейна, чтобы опасная находка была как можно дальше от него и, в итоге, не прогадал. Стоило ему пройти несколько метров, как труп пошевелился и привстал, опираясь на руки. Увидев лицо девушки, киллер ахнул, ибо лицом это назвать язык не поворачивался, в виду отсутствия лица, как такового. Вместо милого личика юной прелестницы взору открылся почти голый окровавленный череп, уставившийся на Тони пустыми провалами глазниц. Несмотря на отсутствие глаз, оживший мертвец, стоило парню сделать пару шагов, безошибочно определил направление, повернув обезображенную голову в его сторону.

«Да, что же это такое?! — мысленно чертыхнулся Тони. — Я что, с ума схожу? Еще вчера все было отлично, жизнь кипела, а уже сегодня все летит коту под хвост! Мертвецы оживают! Уму непостижимо»!

Зомби-девушка, тем временем, безошибочно определив местоположение человека, направилась к нему. С замиранием сердца парень наблюдал, как она делает первые шаги в своей «нежизни». Зомби не рассчитал, что перед ним бассейн с водой и, оступившись на краю, с громким всплеском свалился в воду. Кристально чистая вода, тут же окрасилась в алые тона. Зомби вяло барахтался в воде, но, судя по всему, выбраться не мог.

— Слава богу! — выдохнул Тони, косясь с опаской на зомби-красотку, расплескивающую воду. — А то пришлось бы стрелять, а это, сейчас совсем некстати, лишнее внимание.

Спохватившись, Тони обшарил карманы жилета в поисках запасного магазина и, не обнаружив его, громко выругался. Его собственные принципы, не брать ничего лишнего, в том числе и запасных магазинов к пистолету, сейчас сыграли злую шутку. В обычной ситуации это и в правду излишнее (если ты собираешься подстроить самоубийство жертвы, зачем тебе большой арсенал огнестрельного оружия), но никак не сегодня. Знай бы он, что попадет в такой замес, взял бы чемодан патронов и, пожалуй, гранатомет, но как он мог об этом знать? Черт! Да если бы он знал, что придется с зомби столкнуться, вообще бы носа на улицу не высунул. Сидел бы дома, попивая Текилу со льдом и закусывая ее лаймом с солью. Дьявол, вот ведь угораздило очутиться за тысячу миль от дома, в окружении оживших мертвецов, да еще и без оружия!

— Так, хватит, возьми себя в руки! — сам себе приказал Тони, делая глубокий вдох, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце. — Ты, мать твою, профессионал, вот и веди себя соответственно!

«Ага, попробуй тут быть хладнокровным, когда со всех сторон зомби напирают! Кстати, интересно, почему власти до сих пор не объявили своим гражданам, что те имеют дело не с сумасшедшими безумцами, а с самыми, что ни на есть настоящими, живыми мертвецами? Неужели они до сих пор не поняли, кто перед ними? Ведь наверняка поняли, так что молчат, почему не объясняют истинные масштабы трагедии?»

«Ситуация под контролем, — так сказал госсекретарь на пресс-конференции, — полиция и армия делают все возможное, чтобы восстановить порядок»!

«Ага, честас два, они контролируют ситуацию! Лучше бы всем оружие раздали, вместо того, чтобы давать глупые советы не приближаться к зараженным и сидеть по домам»!

Словно в подтверждение истинности мнения, со стороны улицы вновь завыли сирены, послышались выстрелы. Выйдя из оцепенения, последний раз взглянув на бесновавшуюся в бассейне зомби-телку, парень бросился к высокой декоративной изгороди. Пистолет он решил пока не выбрасывать, мало ли что? Путь до аэропорта не близок, через весь город придется добираться, вдруг разживется патронами по пути, надо только оружейный магазин найти. Ствол, естественно, был не его, Тони купил его в «черном квартале», в пригороде Далласа у одного толстяка за двести баксов. Разгуливать по улице с «левым» стволом верх идиотизма, тем более, если оружие использовалось для убийства, но сегодня, учитывая круто изменившуюся ситуацию в мире, вряд ли копам будет дело до какого-то там старика.

Подпрыгнув и зацепившись за край декоративного ограждения, Тони подтянулся и с легкостью олимпийского легкоатлета, перемахнул через препятствие. Не успел он спрыгнуть на асфальт, как оказался в центре водоворота страстей. Перед ним, буквально в каких-то десяти метрах стояли два копа с оружием, позади них собралась толпа зевак, наблюдавших за происходящим с маниакальным интересом. Приземлившись на ноги, Тони обнаружил, что на него направлены два пистолета. Точнее не в него, а в одного из зомби, спокойно пожирающего толстуху на асфальте, скорчившись над ней. Однако учитывая, что Тони приземлился в аккурат перед ним, могло показаться, что полицейские целятся именно в него.

— Сэр, отойдите в сторону! — скомандовал один из копов, обращаясь к Тони.

Зомби, к слову сказать, сухощавый старик с обширной лысиной на голове, до того не обращавший никакого внимания на людей поблизости, и, уж тем более, не реагировавший на команды полицейских, повернул окровавленную морду в сторону Тони, оскалив жуткую пасть.

— Сэр, в сторону! — нервно повторил приказ коп.

Еще раз повторять не пришлось, старик, а для окружающих сейчас Тони выглядел как седовласый старик в кепке, с завидной прыткостью бросился в сторону.

— Сэр, лягте лицом вниз, руки за спину! — скомандовал второй коп, обращаясь уже к мирно обедавшему зомби.

«Вот идиоты, — подумал Тони, они что, телека не смотрят? Им же внятно приказали не производить арестов лиц с явными признаками заражения, а сразу стрелять на поражение! А тут, вне всякого сомнения, признаки более, чем явные: старик женщину пожирает посреди улицы»!

Похоже, коп телевизор не смотрел, потому вновь повторил дурацкий приказ:

— Сэр, лягте лицом вниз, руки за спину!

Зомби, которого уже, похоже, в конец достали, оторвался от трапезы и заковылял в сторону стражей порядка. Толпа хором ахнула, отступая назад.

— Последнее предупреждение! — дрожащим от волнения голосом, пролепетал полицейский.

— Да стреляйте же в него, идиоты! — не выдержав, в сердцах, крикнул им Тони.

Копы, словно только и ждавшие приказа, тут же открыли стрельбу из обоих стволов. Зомби-старикан задергался, крупный калибр буквально разрывал его тело, но натиска не сбавил, продолжая уверенно шагать навстречу к стражам порядка.

— В голову стреляйте, мать вашу так за ногу! — закричал Тони, пытаясь перекричать грохот выстрелов, чувствуя, что сейчас охрипнет.

Может полицейские не услышали его, может, не поверили, но, ни одна из выпущенных ими пуль, не попала в цель, зомби продолжал идти. Доковыляв до ближайшего копа, мертвец схватил его за плечи и, повалив на землю, вонзил кривые зубы в нос несчастного. Коп орал как резанный, пока напарник пытался оттащить от него жуткую тварь. Толпа собравшихся посмотреть зевак, не выдержав жуткого зрелища, бросилась врассыпную.

Сам же Тони сделал нечто, что шло в разрез с его железными принципами: в отличие от остальных, он бросился помогать несчастным полицейским. Подскочив к зомби-старику сзади, кстати, мертвец в этот момент уже напал на второго полицейского, схватил его за голову и резким рывком, свернул шею. Шейные позвонки противно хрустнули, нежить тут же затихла, мешком свалившись на асфальт.

Пораженный до глубины души, пребывающий в немом ступоре коп, обливаясь слезами, отполз на четвереньках от затихшего, наконец, зомби и принялся скулить, закусив указательный палец правой руки. Тони стало жаль молодого парня, он даже попытался упокоить его, привести в чувство, но, заметив огромный кровоточащий укус на предплечье, отмел эту затею.

— «Чтобы заразиться достаточно одного укуса, поэтому, во что бы то ни стало, избегайте любых контактов с зараженными, даже если это ваши близкие и знакомые!» — всплыло в памяти предупреждение госсекретаря.

«Итак, с парнем все понятно, что мне-то делать дальше»? — подумал Тони, осматриваясь вокруг в поисках ответа.

Ответ нашелся сразу, в виде мощного полицейского автомобиля марки додж «Челленджер», стоящего неподалеку. Покусанным копам, которые сами без пяти минут живые мертвецы, авто было явно без надобности. Поэтому, без какого бы то ни было зазрения совести, Тони уселся в полицейский автомобиль, захлопнув за собой дверь. В тачке, вот удача, было все, что сейчас нужно: мощное помповое ружье с тремя коробками патронов, одна из которых с разрывными, пистолет марки «Беретта М-92» с двумя запасными магазинами.

«Все, что нужно, чтобы крошить зомби направо и налево»! — обрадовался он. Выбросив свой разряженный пистолет в окно, Тони, с довольной ухмылкой, погладил «Беретту», положив ее рядом с собой. Он уже собирался тронуться, как заметил, что толстуха, на которой пировал зомби-старик, открыла белесые, лишенные зрачков глаза и уселась на задницу, осматриваясь по сторонам. Обнаружив все еще стонущего от ужаса молодого копа, она поползла к нему, оскалив уродливую пасть. Парень подавил возникшее мимолетное желание выбраться из машины и помочь бедолаге разобраться с очередным монстром, решив, что это не нецелесообразно. К чему рисковать жизнью, если он и так покойник. С укусом зомби на руке, он все равно не жилец.

Включив передачу, Тони сорвал тачку с места, быстро домчался до перекрестка с Мейн-стритт и свернул направо, в сторону аэропорта. Он собирался покинуть Даллас как можно скорее, прекрасно понимая суть выражения «Военное положение». Осталось совсем немного времени, прежде чем военные закроют аэропорты и перекроют все дороги из города. Если не повезет вырваться, Тони придется застрять в этом городе надолго, а это вовсе не входило в его планы. В Вашингтоне, у него есть оружие, кое-какие запасы еды и спиртного в доме, а здесь что? Не ровен час военные введут комендантский час и примутся отстреливать любого, кто высунет нос на улицу. И где, тогда, прятаться Тони в чужом городе? К тому же, как всегда любил выражаться старик Педро, отец Тони: «дома и стены помогают»!

«Решено, надо прорываться в аэропорт»! — твердо решил Тони, круто закладывая в очередной поворот мощную полицейскую машину. — «К тому же Вашингтон — это столица США, уж где, если не там, наведут в первую очередь порядок»?

Несмотря на то, что на улицах города уже вовсю царил хаос и паника, подогреваемые все чаще вспыхивающими локальными столкновениями с зомби, люди пока не обезумили настолько, чтобы наплевать на стражей порядка, поэтому безропотно уступали дорогу полицейской машине, летящей на бешеной скорости с включенной мигалкой. Тони ликовал, в очередной раз, поблагодарив судьбу за то, что она послала ему тачку со спецсигналом.

Пропетляв по улицам города с полчаса, он, наконец, вырулил на автостраду и помчался к аэропорту, обгоняя спешно покидающих город напуганных граждан.

Вскоре показалось здание аэропорта.

Тони сперва обрадовался, но, заметив кружащие, то тут, то там, полицейские вертолеты, стягивающиеся к аэропорту военные грузовики и даже парочку танков, заметно скис. Такое плотное скопление военизированной техники, вкупе с представителями стражей порядка, запросто могло означать, что он не покинет опостылевший до трясучки город.

«Неужели военные ввели карантин, опасаясь распространения заразы»? — подумал Тони, с опаской рассматривая стягивающиеся со всех сторон войска.

Внезапно его осенило. Он же на полицейской тачке, значок вряд ли кто спросит, в такой-то суете, а значит для него открыто чуть больше дверей, нежели для остальных смертных. Сняв накладные бакенбарды и стянув надоевший парик, Тони уверенно подкатил к заградительному кордону, резко затормозив перед наспех сооруженным КПП.

— Детектив Эмерсон, что здесь происходит?! — строгим тоном обратился Тони к молодому взъерошенному солдату, охранявшему КПП.

— Карантин, въезд запрещен! — без особого рвения или почтения к грозному полицейскому чину, ответил солдат.

— Пропустите, у меня срочное дело! — стараясь, чтобы его голос звучал серьезно и твердо, но, не переигрывая, сказал Тони.

— Не могу, у меня приказ, никого больше не пропускать за периметр.

— Откройте проезд, солдат! — чуть надавив, сказал Тони. — В противном случае ваши действия будут истолкованы как препятствие представителю власти! — очень кстати вспомнилась фраза из сериала про полицейских.

Солдат встрепенулся, угроза возымела действие, но, все еще сомневаясь, произнес:

— Простите, сэр, у меня приказ никого больше не пропускать.

Тони собирался вновь надавить на него, но, заметив с десяток вооруженных до зубов солдат, стоящих неподалеку, передумал и пошел в обход.

— Послушай, агенты ФБР уже прибыли?

— Так точно, прибыли.

Тони кивнул, уловка, основанная на банальной логике, что агенты, непременно, будут здесь, сработала, он попал в точку.

— Свяжитесь со старшим агентом Смитом, — вспомнив единственную фамилию, которая ассоциировалась у него с ФБР, сказал Тони, — он подтвердит мои полномочия! Только срочно, дело не терпит промедления, каждая минута на счету!

Солдат замялся, не зная, как поступить. Тони изобразил гнев и негодование на лице. В конце концов, солдат нажал на кнопку, поднимая шлагбаум и отходя в сторону.

— Проезжайте, сэр! — произнес он.

Тони со свистом сорвал тачку с места и помчался к парковке аэропорта. Уловка сработала, в очередной раз Тони похвалил себя за прозорливость и неординарный изворотливый ум.

В аэропорту творился настоящий бедлам. Повсюду давка, крики и шум. Люди обезумили от ужаса и в панике носились по зданию, пытаясь проникнуть на взлетно-посадочные полосы. О регистрации и покупке билетов не могло быть и речи. Ничего, с чем ассоциировалась нормальная работа аэропорта, уже не существовало. Самолеты садились, как придется, приземляясь буквально хвост в хвост, на любые свободные полосы, взлетали также. Два самолета среднего класса, промахнулись мимо полосы, заходя на посадку, и горели в стороне, извергая в небо черный как ад, дым. Отсутствие пожарных машин и карет скорой помощи вокруг них, говорило само за себя. Никому уже не было до них никакого дела.

Толкаясь среди обезумевшей вопящей, как дикий зверь толпы, Тони, внезапно, почувствовал, как низ живота скрутило от тупой боли. В подтверждение его опасений, в животе громко забурлило. Тони закусил губу и попытался утихомирить расстроенный живот, но тот никак не желал отпускать. Это надо же в такой момент, когда, возможно, решается вопрос, останется ли он жить, или канет в небытие, проклятый кишечник пожелал освободить свое содержимое.

— Держись, сучий выродок, только не сейчас!.. — мысленно приказал себе Тони, стиснув зубы и напрягая ягодицы.

На несколько секунд подействовало, кишечник успокоился. Но стоило одному из орущих, требующих пустить его на посадку, паникеров толкнуть Тони в бок, как кишечник отреагировал моментально, скрутив живот резкой судорогой. Проклиная все на свете, Тони, толкаясь и матерясь, на чем свет стоит, стал протискиваться из толпы в сторону туалетов.

К его счастью туалет был пуст.

Ворвавшись в кабинку, как разъяренная фурия, на ходу расстегивая ремень, он сел на унитаз и, наконец, расслабился, позволив содержимому, с завидным напором, выскочить наружу.

— Мать твою! — протянул Тони сладостно, закатывая глаза.

Прошло секунд десять. Вспомнив, что надо спешить, Тони опустил руки вниз, схватил штаны и уже собрался натянуть их, как из соседней кабинки, ползком на пузе, выполз мертвец. Зашипев змеей, он разинул пасть и вцепился зубами в лодыжку Тони. Боль пришла откуда-то издалека, словно происходящее случилось не с ним, а с другим человеком. Ошарашено глядя на ублюдка и не веря своим глазам, Тони заорал так, словно вмиг лишился всех конечностей, отрубленных одновременно адским садистом.

Пытаясь освободить ногу из пасти, невесть откуда взявшегося зомбяка, Тони принялся бить мертвеца по голове кулаками, одновременно дергая ногой, попавшей в стальной захват острых зубов.

«Пистолет! У меня же есть пистолет»! — вовремя вспомнил Тони.

Выхватив из-за пазухи ствол, он ткнул им в голову зомби и несколько раз нажал на курок, разбрасывая по полу ошметки мозгов, заливая светлый кафель кровью.

Зомби затих, Тони вырвал ногу из пасти и дрожащими от ужаса руками, задрал штанину. На лодыжке красовалась небольшая ранка, которая слегка кровоточила, марая носок. От более серьезных ранений его спасли сами брюки, спущенные вниз и сбившиеся в комок.

«Я тоже стану зомби»! — простонал в ужасе парень.

Не заботясь о гигиене, он безразлично натянул брюки и застегнул ремень.

«Или все-таки не стану? — промелькнула слабая, едва теплящаяся, надежда. — Ранка совсем небольшая, брюки целые, навряд ли зараза успела попасть внутрь»!

Поразмыслив немного, он пришел к выводу, что не успел заразиться. Причем чем дольше он думал об этом, тем сильнее укреплялся в вере, что его беда миновало стороной. Сколько он видел нападений сегодня? Не меньше десятка, а то и двух, и в каждом случае, чтобы человек превратился в зомби, он сначала умирал, а уж потом восставал. Оба телохранителя в особняке Карла, голая телка у бассейна, толстуха и мертвый коп, все они сначала умерли, а уж потом восстали.

Так и есть! Облегченно выдохнул Тони, чувствуя, как сердце постепенно замедляется, дыхание выравнивается. Окончательно успокоив себя и твердо уверовав, что полностью здоров, он побежал к терминалу, где, как и прежде, бесновалась толпа людей, требующих, пропустить их к самолетам. Но одна мысль не давала ему покоя, позвякивая в глубине души тревожным звоночком: его сегодняшний объект по имени Карл Брундхаймер. Он ожил, болтаясь в петле, никаких укусов на теле не было.

«Или были»? — вновь встревожился Тони, лихорадочно пытаясь вспомнить подробности двухчасовой давности.

Со всех сторон кричали и толкались люди, плотно зажав его со всех сторон. Мысли путались в голове, никак не желая собраться и оформиться в более менее четкую канву. Плюнув на все, сосредоточившись на выживании, Тони принялся расталкивать орущих, прорываясь к терминалу.

Ему в очередной раз повезло. Он оказался в числе тех немногих, которым удалось прорваться к самолету и подняться в воздух. Правда, рейс, на который он попал, следовал в Сан-Антонио, но это лучше, чем остаться в аэропорту Далласа. Сохранялась надежда, что оттуда ему удастся улететь в Вашингтон.

Через час Тони стало плохо.

Голова трещала от резкой боли, во рту пересохло, суставы, словно выкрутило наизнанку. Ощупав лоб, он с ужасом обнаружил, что тот стал ледяным. Превозмогая жуткую боль, Тони поднялся с кресла и, пошатываясь словно пьяный, отправился в туалет. Там его смачно вырвало, умываясь холодной водой и рассматривая отражение в зеркале, Тони заметил, что кожа на лице приобрела сероватый оттенок, капилляры в глазах полопались и залили белки кровью. Как же ему было плохо. Не находя в себе сил выйти из тесной кабинки, Тони присел на унитаз и закрыл глаза. Через три минуты сердце перестало биться, а через пять минут бывший киллер открыл глаза, уставившись тупым, лишенным жизни взглядом на запертую дверь. Он не понимал где он, не помнил своего имени, забыл человеческую речь. Единственное, что он чувствовал теперь, был всепоглощающий, безмерный, разрывающий изнутри голод.

Снаружи кто-то постучал, Тони оскалил пасть и прильнул к двери, промычав что-то нечленораздельное.

Разгневанный пассажир, которому сильно приспичило в туалет, сходил за стюардессой и настоял на том, чтобы она открыла запертую дверь. Когда стюардесса выполнила просьбу нервного пассажира и открыла дверь, Тони набросился на мужчину, вонзив зубы ему в горло. Кровь, жаркая и соленая, потекла в мертвую холодную глотку новоиспеченного зомби.

На борту началась паника.

Максим Тихомиров

АД INFINITUM,

или Увидеть звезды и умереть

Наблюдатели-клетчи прибыли к вечеру.

И как всегда, некстати. До приема партии груза с Земли оставалось всего ничего, а тут, понимаешь, клетчи.

Славик первым заметил выхлоп движков сороконожки. Хлопнул по плечу, ткнул пальцем туда, где с внешней, обращенной к звездам, стороны кольца, продолговатая тень закрывала один небесный огонек за другим.

Я врубил прожектор платформы и высветил тускло блестящее хитином многочленное тело, которое скользило, причудливо извиваясь, вдоль недостроенной секции. Сороконожку было ясно видно сквозь балки каркаса. Концы бесчисленных двигательных пилонов тускло светились красным.

За ухом у меня ожил вросший в височную кость колебатор. Славик, выходит, не выдержал. Ну-ну. Я щипком за кадык оживил собственный горлофон и несколько раз сглотнул, разминая отвыкшие мышцы. Глотать получалось с трудом. Насухо не особенно-то поглотаешь.

— Почему они всегда подкрадываются? — спросил Славик. — Ну ясно же ведь, что так просто к нам не подкрадешься.

— Инстинкт хищника, — пожал я плечами и тут же понял, что под броней Славику этого жеста не разглядеть. Но он понял и так. Славик всегда понимает меня с полуслова. Или даже и вовсе без слов.

— А смысл? — спросил Славик, но без особого интереса в голосе. Когда работаешь в паре столько времени, сколько отработали мы с ним, в какой-то момент все темы оказываются поднятыми в разговорах. Но это же вовсе не значит, что они исчерпаны, или сделались неинтересны. Просто вразумительные ответы найдены не на все вопросы — ну так ведь это пока.

Все ответы рано или поздно будут получены. Все ответы на все вопросы. Это только вопрос времени.

А потом появятся новые вопросы.

И так до бесконечности.

Чем-чем, а временем мы со Славиком располагаем.

— Смысла нет, — ответил я, манипуляторами платформы растаскивая строительный мусор по сеткам, чтобы освободить сороконожке причальный коридор. — Это инстинкты. Как у кошки. Она же прекрасно знает, что солнечный зайчик не поймать, но все равно за ним прыгает. Хищники. Пусть даже нужда питаться у них и отпала. Миллионов так с пару лет тому как.

— Но мы же на них, к примеру, не охотимся, — проворчал Славик.

— Разумеется. Потому что мы — раса высококультурная и неагрессивная к представителям иного разума, мы несем мир и добро, мы светоч и бла-бла-бла. Ты и сам все знаешь. Мы все-таки очень с ними разные. Только в одном они такие же как мы, и ты сам знаешь, в чем.

Славик надулся и умолк. Постреливая выхлопом, порхал между платформой и ободом кольца, найтуя фрагменты обшивки и конструкций, до которых не дотягивался я.

Когда места стало довольно, я зарядил сороконожке по фасеткам концентрированным лучом с частотой стробоскопа. Клетчи тут же перестали подкрадываться и как ни в чем не бывало нырнули к нам.

Сороконожка погасила огни на пилонах и накрепко вцепилась крючковатыми ногами в палубу. Платформа была маленькая — обычный монтажный понтон, и поэтому сороконожка не поместилась вся на причальном козырьке, а обвилась своим длинным телом вокруг, блестящими сегментированными арками перечеркнув несколько раз черное небо. Словно кольца змеи, подумал я. Вот сейчас она сожмет их, и…

И — что?

Вот именно. Ничего. Ничего не изменится. Только темп строительства немного снизится, ровно до тех пор, пока меня не соберут-сошьют-склеят в медбоксе регионального городка. И тогда, возможно, в следующий раз я заряжу по играющим в кошки-мышки клетчам уже не просто лучом прожектора. Из инцидента возникнет прецедент, коих за историю строительства уже случилось немало. Каждый — разобран. По каждому составлен акт, согласно которому наказаны виновные.

И что?

Они — подкрадываются и пугают.

Мы — держим лицо.

Это же ведь все от скуки. От скуки и больше не от чего. Хоть какое-то разнообразие. Хотя бы иллюзия того, что в мире может произойти что-то, кроме того, что запланировано, просчитано и обсуждено когда-то где-то кем-то. И неважно, сколько у этих кого-то было рук, ног, глаз и голов.

Скука — понятие межрасовое. Тем более вселенская скука.

* * *

Сороконожка ткнулась рылом аккурат в апертуру моего визора. Глаза в глаза, значит. Знает, как мы устроены. Ну и что. Я вон тоже знаю, что если виброкусачками, что тихо-мирно висят себе сейчас у меня на инструментальном поясе, ткнуть слегка тебе, членистоногое, вот сюда, под этот вот щиток, в это вот сочленение, то биться тебе в судорогах, брызгаясь гидравлической жидкостью, минут этак пять. Совершенно неуправляемые конвульсии. Делай в эти пять минут с тобой все, что только душе угодно. Но вот что может потребоваться душе от бронированного червя длинной в состав метрополитена? Ума не приложу. А потому ограничусь тем, что сыграю с тобой в гляделки.

Ну, недолго играли. Я переглядел. Налюбовался вдоволь своим отражением в фасетках. Ничего себе такое отражение. Видали и похуже. Бледен ликом, да глазами темен и сух. Ничего, сильнее уже не обезвожусь, чай.

Рыло свое — шириной в торец бревна, обхвата этак в три — сороконожка наконец от меня убрала, буркала свои фасетчатые закатила, и из глазниц полезли собственно клетчи. Маленькие, кто по колено, кто, покрупнее — до пояса. Многоногие, толстенькие, на тлю похожи. Или на таракашек. Лица только злобненькие, все в грызуще-кромсающих заусенцах. Кстати-кстати…

Я присмотрелся. Нет, ну так ведь и есть! А я все гадаю, что у нас такие интересные… кхм, дефекты на конструкциях время от времени оставляет.

А вот кто.

Но говорить вслух я до поры ничего не стал. Словами тут не поможешь. Инстинкты — они инстинкты и есть. Хоть у хищников, хоть у падальщиков.

Я еще раз внимательно посмотрел в рыло ближайшего ко мне клетчи, напоминающее вывернутую наизнанку мясорубку. Ну так и есть. Ничего, наставлю ловушек, не сунутся в следующий раз любители поживиться на халяву, по старой доброй привычке.

Чем хорошо наше время — гуманных ловушек можно не ставить. Такое понятие как убийство превратилось в юридический кунштюк. И только. Распылять на атомы непрошенных гостей я же не собирался? Не собирался. А все остальное в наше прогрессивное время лечится. Ну то есть исправляется. Сшивается. Приклеивается. Подвязывается веревочками, на крайний случай.

Клетчи между тем отрыгнул тускло-розовый бугристый комок мобильного терминала и с энтузиазмом впился в него жвалами. За ухом засвербило, и монотонный голос в голове сказал:

— Наша приветствовать ваша. Отставание работе графика есть место быть. Сектор ваш. Причина любопытна есть весьма нам.

Клетчи без пиетета относились к грамматике. Программы-переводчики у них были самые что ни на ест примитивные. Впрочем, мы и сами хороши. Их языки учить даже и не пытались. То есть даже если где-то кто-то в наше безразличное ко всему время и занимался вычленением слого-смыслового рисунка из прищелкивающего щебетанья клетчи, то об этом — а уж тем паче о результатах столь недюжинного труда нам здесь, на орбите, было неизвестно.

Учитывая время, прошедшее с момента первого контакта с клетчи и их соройниками, надежды на успех подобной расшифровки уже не оставалось.

Впрочем, нужды в ней не было с самого начала. Клетчи ясно дали понять, кто они и что им от нас нужно, предоставив для реализации своих целей всю имеющуюся у них технологию. Небогатую технологию, да и не особенно-то продвинутую, если честно — но у нас не было и такой.

Кто знает — возможно, спустя десяток-другой лет мы и сами додумались бы до всего этого, но нам не дали этого времени, четко обрисовав человечеству его дальнейшую перспективу и внушив ему абсолютную тщетность самостоятельного трепыхания в колыбели собственной культуры.

Как всегда, все уже решили за нас.

И — как всегда — ради нашего же блага.

Лицемерами, однако, клетчи и иже с ними не были. Сориентировав нас в нашей грядущей — весьма незавидной судьбе — они тут же предложили вариант, который устраивал наилучшим образом обе договаривающиеся стороны. Ну, то есть мы оказывались не в полном пролете и приобретали даже какие-то перспективы. Типа интеграция в сообщество галактических разумных. То, о чем мечтали те, кому было, чем мечтать. Но вот форма и содержание оказались совершенно не теми, на которые мечтателям хотелось бы рассчитывать.

Дело было в основном в том, что живым в космосе места не было.

* * *

— Ждем поставки материала, — ответил я клетчи. — Оттого и простой. Наверстаем.

— Поставка ожидаться время когда.

Это вопрос, стало быть, такой.

Отвечаю, краем глаза присматривая за «таракашками», разбредшимися кто куда по всем наблюдаемым в поле зрения поверхностям.

— Минус десять минут. Груз на подлете. Кстати, рекомендую наблюдателям покинуть опасную зону и наблюдать откуда-нибудь из другого места.

Разворачиваюсь и делаю знак Славику. Он все слышал, разумеется, да если бы и не слышал… Ну да вы знаете. Мы с ним давно в связке. Очень давно. Он еще доброволец. Поднялся сюда еще до введения обязательной повинности. Грань поколений. Сознательный малый.

Хотя конечно, и ему, и мне приятнее думать, что он просто нашел здесь то, что всегда искал.

Как и я сам.

Я обшариваю взглядом выделенный для запуска сектор пространства и в какой-то момент вижу короткий взблеск в пустоте — там, где среди звезд ничего не должно быть. Командую готовность Славику — а он уже оседлал скутер и гарцует теперь на разнонаправленных столбах водяного пара, как на строптивом коне.

Воды в пространстве полным-полно. И то верно — льдину зашвырнуть на орбиту ничуть не сложнее, чем любое другое… гм, тело. Куда ни плюнь, повсюду болтаются кометы и ледориты, так что с топливом проблем нет вообще никаких. Втыкаешь в льдину реактор, и привет — маршевый движок готов. Сопла ориентации остается прицепить, да заслонки, чтобы ракетой и с помощью основной тяги управлять можно было. Все, ты на коне! А как реактор льдину растопит, пересаживайся на другую. Всего и делов.

Льдин у нас было в достатке. Я прыгнул на свою и врубил испаритель на полную, одновременно разворачивая магнитную ловушку. Представьте себе клюшку для лакросса, или бейсбольную перчатку с рабочей зоной в полсотни метров диаметром? Ну вот, такая она, ловушка. Пуски проходят обычно в штатном режиме, рассеивание единиц груза минимально.

На что это похоже? Представьте себе, что в вас стреляют очередью из очень крупнокалиберного пулемета, а вам надо аккуратно изловить все пули и не одной не пропустить, а сами пули, несмотря на всю смертоносность, хрупки и драгоценны, как минский фарфор…

Представили? Право слово, лучше не представлять такого.

Но мне моя работа нравится. И эта ее часть — в том числе, а где-то даже и в особенности.

А потом счет пошел на мгновения, и мы со Славиком затанцевали на своих хрустальных кониках по приличного объема кубу пространства, ловко выхватывая из ниоткуда транспортные монокассеты, которые электромагнитная пушка несколько минут назад зашвырнула на орбиту по прожженному в атмосфере лазерным лучом незримому туннелю, внутри которого был тот же вакуум, что и здесь, наверху.

Кассеты стремительно гасили ускорение в тенетах магнитного поля, и мы сбрасывали из в эластические авоськи, пристроенные к седлам наших ракеток. Кассет было две сотни — как раз столько, сколько нам нужно для того, чтобы выполнить суточный объем работ.

Поток контейнеров иссяк так же внезапно, как и начался. Весь космос построен на контрастах: черное — белое, есть — нет, жизнь — смерть.

Или — или. Полутонов здесь нет.

Улов мы оттащили к рабочему понтону, извлекли из сетей и вскрыли упаковку.

В каждой из кассет — по сути, фольгированном легком пакете — было человеческое тело.

Мертвое человеческое тело.

Труп.

Две сотни трупов.

Мужчины и женщины, обнаженные, за исключением широких браслетов на запястьях и лодыжках, все примерно одного сложения и пропорций, без видимых признаков насилия. С совершенно безмятежным выражением очень похожих лиц.

Как если бы они спали очень спокойным сном.

Вечным сном…

Такой же груз сегодня получила — или еще только получит — каждая из десятков тысяч бригад монтажников вроде нашей, что работают по всей длине окружности орбитального кольца.

Фабрики смерти там, внизу, работали более чем исправно.

Клетчи — особей девять-десять, точнее сосчитать у меня все не получалось из-за того, что они все время суетливо менялись местами — сгрудились на краю рабочей платформы и во все свои многочисленные глаза смотрели на мертвецов.

Даром что еще не облизывались, гады.

Впрочем, за что мне их ненавидеть? Они же пришли к нам с миром. Правда, условия этого мира оказались таковы, что иная война была бы предпочтительнее.

Я достал из кармана инструментального пояса инъектор и протиснулся в самую гущу мертвых тел. Четко, с легкостью, приобретенной опытом бесчисленных повторений, выстрелил каждому из мертвецов в основание черепа.

Один за другим мертвецы открывали глаза.

После мгновений дезориентации они кивали мне в знак приветствия.

К этому сложно привыкнуть. Да я и не пытаюсь.

Это как второе рождение — с той лишь разницей, что они так и остаются мертвецами.

Такими же, как я сам.

* * *

Нам не страшна космическая радиация. Мы не устаем. Нас не мучает голод. Дышать — и того нам не надо. Мы идеальные космонавты.

Мы.

Мертвецы.

Когда-то для того, чтобы стать космонавтом, необходимо было долго — годами — тренироваться. Нужно было пройти строжайший отбор по здоровью, душевному и физическому. Космонавты были настоящей элитой каждой нации, которая запустила руку в черный пустой карман космоса.

Их боготворили. Им поклонялись. Их имена помнили наизусть еще много-много лет после того, как они возвращались с неба на землю.

Теперь для того, чтобы стать космонавтом, достаточно просто умереть.

В твое тело закачают бальзамический раствор, чтобы вакуум не пересушил мышцы и связки. Потом нацепят на руки и ноги металлические браслеты и зарядят в кассетный магазин электромагнитной пушки на экваторе. Стрельба идет круглосуточно, нескончаемой очередью — и миллионы мертвецов возносятся в горние выси, чтобы очутиться в магнитных ловушках на высоте в три земных диаметра. Там их будят технологии чужаков, и те, чьи знания полезны на орбите, работают здесь, строя большое кольцо. Те же, чей мозг или тело мало пригодны для выполнения мало-мальски сложной работы, все равно принимают участие в великой стройке.

Наши тела уникальны. Уникальны — но в то же время универсальны своим отсутствием жесткой специализации и многофункциональностью. Они — лучший строительный материал во всей обозримой вселенной. Ну, если уж говорить об астроинженерных мегасооружениях — то наверняка.

Попробуйте-ка построить объект, масштабами сопоставимый с орбитальным кольцом, из какого-то еще материала. Подсчитайте рентабельность подъема этого материала на орбиту. Не нравится? Хорошо. Попробуйте приволочь нужное количество материала с Луны? Нет? О поясе астероидов и речи тогда, должно быть, не пойдет, да? Вот то-то.

А теперь вообразите себе конструктор. Да, обычный детский конструктор со множеством совершенно одинаковых крошечных деталей. Детали можно гнуть так, как вам только заблагорассудится. Верно, они же ничего не чувствуют. Потому что они неживые. Да, мертвые. Но при этом все видят, слышат и всему подчиняются. При этом каждый миг вечности ощущают свою крайнюю полезность общему делу.

Я же говорю — идеальный материал.

Я работаю с ним уже не одно столетие.

Мне повезло — я был из первых, и моей специализацией был монтаж космических сооружений. Я начинал строить наши собственные орбитальные базы, а теперь строю кольцо. И это, скажу я вам, та еще работенка.

Конца-края не видно.

* * *

— Хорошо задержка нет быть продолжительно времени длина, — раздалось за ухом. «Таракашка» висел у меня над головой на причальной стойке платформы. Раздраженным он не выглядел — ну разве что чуть более возбужденным, чем обычно у них бывает.

Клетчи аккуратно ощупывали сяжками тех мертвецов, до которых могли дотянуться. Мертвые смотрели на них с недоумением. Инстинкт самосохранения у них редуцирован до предела, но все равно — от вида супернасекомых размером с приличную собаку им явно не по себе.

Хаос начался сам собой, внезапно — уж во всяком случае, без нашего в его создании участия.

Дремавшая до той поры сороконожка внезапно полыхнула глазищами и разом запалила все огни на двигательных пилонах. Скользнула — змея! ну чисто змея! — вокруг понтона, разом оказавшись у меня за спиной. Я не успевал развернуться, отчаянно — так, что клетчи снесло с его насеста и влепило в борт кольца — стреляя движками ориентации.

За моей спиной меж тем происходило нечто странное. Едва развернувшись, я получил изрядный шлепок по шлему, от которого визор осыпался крошевом сосулек из металогласса. И пусть даже наши скафандры были только данью уважения традиции — ну, униформа и униформа — но я в тот миг испытал совершенно непроизвольное, рефлекторное желание задержать дыхание.

Славик верхом на своей льдине шпарил струями кипятка извивающуюся в попытках уклониться сороконожку — а та сжимала в передних парах зазубренных ног человеческое тело.

Женщину. Стройную. Немного не тех пропорций, что остальная партия груза. Женщина активно отбивалась. Сороконожка тащила ее к распахнутым глазам-люкам. Клетчи глазели — только жвалы не пораспахнули от напряжения.

— Эй! Эй! — заорал я в горлофон. — А ну-ка положь труп на место!.

Ноль эффекта.

— Эй, ты, — было совершенно непонятно, к кому обращаться во всей этой суете, и я выбрал ближайшего из клетчи. — Останови свою колымагу, иначе плохо будет!

Славик удачно попал сороконожке по рылу, Та забилась, словно в агонии. Ну, двум смертям не бывать!

Я бросился на перехват и огрел тварь рабочим манипулятором. Сороконожка выронила женщину, и я подхватил ее прежде, чем она ударилась о понтон.

Сороконожка ошеломленно трясла головным концом. Клетчи прыгали в ее чрево. А я только и мог, что смотреть неотрывно в глаза спасенной.

И мысль была только одна.

«Голубые. Как у нее. Не может быть».

Женщина робко улыбнулась мне, и я аккуратно, чтобы не напугать еще больше, опустил ее в массу робко жмущихся к темной массе кольца тел.

Они поглотили ее.

— В чем дело-то? — спросил я вслед клетчи.

— Запах пахнет не так, — долетело до меня, и сороконожка рванула в открытый космос.

Так вот и проявляются всякие… странности.

Но мне тут же стало не до всяких там странностей.

Разворачиваясь над платформой, сороконожка хлестнула хвостом и рассекла Славика надвое. Потом скрылась среди звезд.

Чертыхнувшись, я бросился туда, где безвольно раскинувшись, плыл над Землей драный, в прорехах и заплатах, оранжевый монтажный скафандр.

Шлем удалось выловить только после долгого траления всего сектора ловушками.

Из-за разбитого стекла мне улыбались голубые некогда глаза.

— Привет, пап, — сказал Славик. — Я и не сомневался, что ты меня найдешь.

— Работы же полно, — ответил я. — Как я без тебя?

* * *

Работы никогда не было мало. Даже в ту пору, когда я был еще жив. Я даже не очень четко помню, как и почему я умер. Увлекся работой и не заметил, как кончился воздух в баллонах? Ну не смешите же меня. Не до такой степени я трудоголик…

Или до такой?

Ну да не об этом речь.

С тех пор, когда я был жив, любим, семеен и детеен, прошло немало времени. Многое изменилось.

Экваториальные катапульты работают день и ночь, поднимая тела на орбиту. День и ночь работают фабрики смерти, где тела усыпляют и соответствующим образом готовят к вознесению. Дни и ночи работают стимуляционные центры в субтропиках, где с использованием дарованных свыше методик за месяцы вместо лет подрастают до кондиционных пропорций маленькие человечки. Человечки же день и ночь выходят из родозаводов умеренных широт, куда их доставляют способные к частой многоплодной беременности челоматки из приполярных дворцов удовольствий, где генетически модифицированными трутнями куется звездное будущее человечества.

Десятки тысяч тел ежедневно. Бригады монтажников, подобные нашей со Славиком, только-только успевают справляться. Темп все нарастает. Рабочих рук не хватает. Поэтому приходится работать с материалом в поисках подходящих на роль монтажников кандидатур. Клетчи не против.

Они просто наблюдают. Высказывая, впрочем, порой свое неудовольствие — в присущей им одним своеобразной саркастической манере.

Тараканы, одно слово. Плюнуть и растереть. Да нельзя.

Их можно понять. Для них подобные мегастройки не являются чем-то сверхъестественным и экстраординарным. Они привыкли к подобным масштабам за миллионы лет, проведенных в свите своих хозяев.

Мы — иное дело.

Вдумайтесь только: лишь для того, чтобы замкнуть кольцо на геостационарной орбите, понадобилось двести миллионов тел, связанных меж собой в одну нитку.

Двести.

Миллионов.

Хорошо, замкнули.

Теперь надо возводить вокруг получившейся ниточки из человеческих тел стены и палубы, посадочные площадки и грузовые терминалы, все то, что может пригодиться нашим новым хозяевам, которые вот-вот прибудут.

А к их прибытию все должно быть готово.

Насчет «вот-вот» я, конечно, погорячился. Несколько столетий у нас еще явно в запасе. Флот супримов клетчи ползет где-то между нами и Центавром. Ползет обстоятельно, неспешно, тщательно просеивая пространство в поисках крупиц ресурсов, потребных тысяче странствующих миров в их долгом пути.

Наша система — желанный приз, призывный маяк в конце этапа их путешествия. Галакты не задержатся здесь надолго. Наши новые благодетели пробудут здесь ровно столько, сколько потребуется для того, чтобы вычерпать систему досуха и напиться энергии Солнца. Потом они продолжат свой путь к центру Галактики — и возьмут нас с собой.

Кольцо, сложенное из миллиардов накрепко и навеки вцепившихся друг в другу в запястья и лодыжки тел, послужит насестом для мегаульев супримов и интегрирует их в единую цепь, позволив сотням мудрых, как сама Вселенная, разумов слиться воедино.

Когда они решат непостижимые простым мертвым вопросы, и путь будет продолжен, кольцо станет станиной межгалактического двигателя, который сорвет Землю с ее орбиты и увлечет в миллионолетнее странствие в кавалькаде планет-скитальцев.

Человечество перешагнет одним махом все положенные стадии космического развития и вступит в свою Галактическую эру. Благо и выбора-то у него, человечества, особого нет. Да и ладно, пусть все за нас опять решили. Не надорвались ведь от бремени непосильного, от ига тяжкого. Нет никакого ига. Всего-то и надо, оказалось — выбраться из колыбели, увидеть звезды…

И умереть.

Такие дела.

По крайней мере, в проекте, предоставленном нам клетчи, свято чтущих волю своих со-сюзеренов, все это выглядит именно так. С нашим ли участием, без ли него — мультираса космопроходцев все равно пройдется по нашей маленькой солнечной системе гигантской драгой, дробя планеты в атомарную пыль. Когда чужие уйдут, здесь останется только газопылевое облако, как много миллиардов лет тому назад.

Все вернется на круги своя.

Только нас здесь уже не будет.

Вместе с флотом мертвецов — старшими расами и сонмищем их приспешников помоложе — человечество двинется в путь длиной в миллионы лет. Эон за эоном будет течь время, и кто знает, что будет с Землей и теми, кто останется на ней за это время. Возможно, когда в удалении от Солнца замерзнет и выпадет снегом атмосфера, всем на Земле тоже придется умереть.

В этом нет ничего страшного.

Поверьте мне.

* * *

Славик вернулся от дока через час — я как раз разобрался с монтажом. Такой же подвижный, как и раньше — по крайней мере, на первый взгляд. Голова вот только сидит на плечах немного кривовато.

Я поманил его к себе и, когда он подлетел, поймал пальцами ворот его скафандра и оттянул. Стежки лежали абы как.

— Да ладно тебе, — Славик извернулся, оттолкнулся обеими ногами от моей груди и погасил ускорение импульсом заплечника метрах в десяти. — Не жениться ведь, верно?

— Нет, сынок, — ответил я. — Тут ты прав.

Грусти не было. Ну вот ни капельки.

Зачем грустить, если ты все равно не в силах повлиять на исход событий, которые находятся в воле существ, неизмеримо более древних и мудрых, чем ты когда-нибудь сможешь даже представить? Если ты занят любимым делом, а впереди у тебя — самое прекрасное будущее, которое ты только мог вообразить? Весь мир, все звезды, вся Вселенная — все лежит перед тобой.

Вот оно. Дотянись и возьми.

И если разделить эту радость с тобой могут самые дорогие твоему остановившемуся сердцу существа — это ли не счастье?

Счастье длинною в вечность.

— Пойдем-ка со мной, сын, — сказал я, паркуя понтон к будущему борту нашей секции кольца. Десятки рук вцепились в его причальные скобы и сжались в мертвой хватке. Из плотного сплетения тел на меня, не мигая, смотрели тысячи глаз, иссушенных вакуумом. — Сегодня мы будем учиться ставить ловушки.

— Ловушки, папа? — спросил Славик.

— Ага, — откликнулся я. — Ловушки.

И отсалютовал стене о тысяче тысяч глаз, протянувшейся из бесконечности в бесконечность над маленькой голубой планетой, укрытой белоснежными одеялами облаков.

Я чувствовал молчаливое одобрение своих мертвецов.

Когда мы с сыном начали восхождение к недостроенным внешним палубам, я почувствовал короткое пожатие на правом запястье. Из массы тел на меня смотрело лицо, которое я не забуду никогда в смерти. Лицо, которое будет со мной даже тогда, когда планеты рассыплются в прах. Лицо, ради которого я буду здесь всегда.

Я посмотрел в ее некогда голубые глаза и улыбнулся ей из-за расколотого визора шлема.

Она улыбнулась мне в ответ.

Ад там, где сердце.

Навеки.

— Пап, ты скоро? — кричал откуда-то из-за крутого бока орбитального тора Славик, и я поспешил к нему, шагая по трупам.

Нас ждали звезды.

Берта

БОЙСЯ, МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ

или женская история о разных ужасах

— Ты толстая… — буркнул мужчина, который едва обратил на неё внимание на вечеринке. — Очень толстая, я с такими никогда не встречаюсь…

— Прям уж и очень? — жалостливо сморщившись, залепетала она, уже чувствуя очередной провал своих надежд. А потом, неубедительно подмигивая, принялась льстить. — Ты вон и сам довольно крупный, я бы даже сказала — мощный мужчина! Опять же некоторым полнота нравится… И потом — я что самая толстая девушка на всей земле? Да ты оглянись, оглянись! Если уж не смолоду, так чуть позже многих баб вон как распирает! Ну как, убедила? Согласен?

— Да не собираюсь я с тобой встречаться! Вот ещё привязалась! — уже всерьёз забеспокоился нервный тип субтильного телосложения, не купившийся на «мощного мужчину». — Полапал разок по пьяни, так уж и права на меня заимела, да? И провожать тебя, не мечтай, не собирался! Покурить вон на улицу вышел, а тут ты со своими глупостями… Между прочим я очень сомневаюсь, что вообще тебя хочу… сильно сомневаюсь… хотя если бутылку водяры поставишь переспать с ТАКОЙ может будет интересно, сроду с толстыми не пробовал… Ладно, беги за бутылкой пока я добрый, но меньше литра не бери…

— Как переспать? Так сразу и не узнав даже имени? — вдруг густо покраснев, очень нелогично поразилась пристающая к нему девица. — Гадость какая! Ещё и за водку! Вот урод!

— Это я то урод! Я урод?! Ты, бегемотиха, хоть в одном зеркале умещаешься, или только по частям себя видишь? Так кто из нас ур… ку-уда! Стой!

Но она уже круто развернулась, сильно пошатнувшись при этом, и бросилась в темноту — пьяная, слишком ярко одетая и очень толстая девушка; не желанная, не богатая и не счастливая, да ещё с редким и ужасным именем Груша.

«Грушка! Грушенька! Кушать!» — кричала на весь двор её не молодая мама (которую иногда даже принимали за бабушку), и это был единственный человек, произносящий странное имя до того тепло, что оно казалось милым прозвищем ребёнка. Вроде как — ах ты ж моя ягодка, розочка, тыковка! Зачем надо было выбирать имя, обрекающее ребёнка на насмешки со стороны Марин, Яночек и Кристин, мама Груши видимо в своё время не додумала.

«Грушенька, красавица моя!» — ласково выпевала она дочке всё детство и отрочество, и та верила, что да, красавица, хотя всегда была пузатенькой толстушкой. А в старших классах школы, когда заработали гормоны и начала формироваться фигура, несчастная вдруг заимела на бедрах мощное жировое «галифе».

— Прикинь, вон та — Груша! Да не прозвище это, имя! Зовут её так! А теперь зацени фигуру — вот умора, полное совпадение! — сколько раз слышала девочка за своей спиной, только в разных издевательских вариантах.

«Ничего, вот вырасту, сяду на диету и похудею!» — утешалась она, заправляя за ухо прядь вьющихся волос, и очень сама себе верила. То, что можно сесть на диету прямо сейчас, Груша, конечно, осознавала. Но с вечными пирогами и другой домашней выпечкой, которой закармливала её мама (мучным ведь питаться дешевле), понимала — это бесполезно. А когда пыталась просто есть этих пирогов поменьше, то всегда остро ощущала безудержный голод, сосущий её большое пухлое тело, и неизменно срывалась, наедаясь до болей в желудке в очередной «последний раз».

И кушала Груша мамины чудесные пироги ровно до двадцати семи лет, пока та не решилась на переезд к сестре в деревню, понимая, что девочке хочется самостоятельности. Вот только по отъезду мамы вместо обещанной себе диеты «самостоятельная девочка» полностью перешла на магазинные плюшки и булки, потому что готовить было лень, а привычка питаться мучным оказалась непреодолимой.

Последствия не заставили себя ждать: Груша окончательно превратилась во что-то огромное и бесформенное на отёкших тумбообразных ногах. Над такой толщиной даже перестали насмехаться и все поголовно принялись её жалеть. Даже незнакомые. И только одно примеряло бедную Грушу с жизнью в ненавистном теле — непомерно разросшуюся плоть венчала хорошенькая кудрявая головка чуть толстощёкой красавицы. Которая обожала кокетничать, щуря лукавые глаза под длиннющими густыми ресницами и хохотать, демонстрируя идеальные зубы. При такой головке оставалось всего-навсего скинуть энное количество килограмм, и Аграфена свято верила — когда-нибудь это обязательно произойдёт. Либо она пересилит себя и сядет, наконец, на диету (да хоть с очередного понедельника!), либо её организм заработает на «самопоедание» и ненавистная толщина вдруг возьмёт и… рассосётся. Бывают же случаи, когда люди внезапно худеют!

Старуха была очень грязной, пахучей и наверняка сумасшедшей, потому что при более пристальном осмотре под ближайшим фонарём её брови оказались густого синего цвета. Чем уж намалевала бабуля себе такую красоту было неизвестно, а вот за гигиеной и состоянием своей одежды старая женщина явно не следила.

— Мешковину что ли на себя нацепила? — изумившись, подумала Груша, разглядывая грубые ветхие нити, под которыми явственно просвечивало голое тело. — Даже бомжи с помойки так не одеваются, на них просто старьё… Ой, да она вроде как без трусов? Ну, точно бабка с приветом!

На старуху она наткнулась когда удирала от типа, к которому сама же и прицепилась на сегодняшней, очень редкой в её жизни вечеринке. Удирала не потому что он её преследовал (даже не собирался!), спасалась от стыда за собственное глупейшее поведение. Спокойно дожить до двадцати восьми лет более-менее в ладу с собой (как бы ни выглядели со стороны её объемы), и вдруг пойти в полный разнос на почве банального опьянения!

— Самое смешное было настаивать, будто я ему очень понравилась… — ела себя поедом Аграфена, отвлекшись от старухи, но продолжая топтаться рядом чуть не в обнимку с фонарём. — Целую лекцию про одиночество этому несчастному прочитала, целую философию о преимуществе душевной красоты над телесной под это дело подвела… Ох и дура! Ещё и на бегемотиху обиделась! Я и есть самая жалкая бегемотиха из вонючего болота в период острой течки… Кстати о болоте — неужели это от меня… фу ты, да это же от бабки так несёт!

Оторвавшись от фонаря, пьяная Груша нетвёрдо шагнула прочь, но в этот момент бабулю тоже шатнуло и она… жалобно мяукнула. От неожиданности Груша икнула, развернулась и уставилась на старуху. Густо-синие брови и просвечивающая через ветхую ткань голая… гм… голый живот не отрицали мяуканья такой колоритной личности. Однако минуту спустя Груша разглядела под мышкой у бомжихи котёнка, но только потому, что тот решил вырваться. Неприятные, в каких-то странных болячках старческие руки не вынесли атаки и разжались, отчего котёнок с размаху плюхнулся на асфальт. Но никуда не сбежал, а просто лег на заскорузлую ступню хозяйки и откинулся на бок. Совсем не миленький, очень тощий и пыльный, с вытянутой крысиной мордочкой и — о боже! — с только одним здоровым глазом. Второй, как с острой жалостью заметила Груша, у бедной зверюшки вытек. И именно этот факт дал толчок к последующим событиям.

Пустив нетрезвую слезу, она вознамерилась отнять у старухи котенка, забрать его к себе и хорошенько накормить (хотя никогда прежде ничего подобного не делала). А потому, умильно улыбаясь, наклонилась к зверёнышу, сюсюкая что-то невразумительное. Но тот, вместо того чтобы обрадоваться, вдруг подскочил и мигом взобрался по расползающемуся платью хозяйки на её костлявое плечо. Груша опять с пьяной настойчивостью потянулась за ним, намереваясь через силу осчастливить глупое животное, и вдруг встретилась со старухой глазами.

— Придется кота подбирать вместе с бабкой… не выжить ей на улице… А может — ну их? Есть ведь милиция, всякие приюты. — Трусливые мысли в её голове почти забили благородные, а потом нехотя отступили перед отрешённым, абсолютно бездумным взглядом старческих глаз. — Видать бабуля уже в глубоком детстве, таращится аки младенчик, осталось агукнуть и слюнки пустить… О-о, вот и наши слюнки, очень мило. Интересно, она ещё не разучилась говорить?

Груша зачем-то прокашлялась и начала:

— Э-э… бабулечка, вы себя как чувствуете? Вам есть куда идти, а то я бы проводила… Поздно, говорю, холодает, спать пора!

Бабка отреагировала: потянулась в её сторону шеей, опять пустила обильную слюну, с хлюпаньем втянула назад в нос что-то гадкое и, сделав два нетвёрдых шага, целеустремлённо пристроила свою грязную растрёпанную голову на пышную Грушенькину грудь. И замерла, оцепенев, будто прислонилась к доброй тёплой печке. При этом запах от бомжихи шёл убийственный! Разгневанная Груша вскрикнула, резко оттолкнула сумасшедшую вместе с цепляющимся за неё котишкой и пошла прочь. Но, вздрогнув, обернулась, услышав странный металлический звук и шум от упавшего тела. Потерявшая равновесие бабка рухнула плашмя, предварительно приложившись о столб фонаря головой. Котёнка она погребла где-то под своим телом.

До своей квартиры Груша их дотащила, бросить на улице почему-то не смогла. Их, потому что бедную дохлую животинку она тоже подобрала и пристроила в собственный карман. Поместился почти полностью, хотя и вниз головой. По ночному позднему времени прохожих не было и тело старухи (а также хвост из кармана) никто не увидел. Затащив свою страшную ношу в чистенькую однушку на первом этаже, Груша поскорее закрыла дверь, отдышалась, попила в ванной прямо из-под крана водички и вернулась в коридор к лежащим на полу бренным останкам. И только теперь, переведя дух, поняла что наделала. Перед ужасом совершённого преступления отступило даже опьянение, до этого крепко дурившее мозги.

Она пометалась туда-сюда по коридору, соображая — куда бы теперь пристроить своих ужасных подопечных. Надумала тащить к гаражам у себя же во дворе, но только бомжиху. Уж из-за неё-то точно не будет никакого расследования! Когда найдут — просто увезут и похоронят. А вот котёнка Груша решила проводить в последний путь сама. Чтобы хоть как-то загладить свою невольную, но всё равно ужасную вину перед убиенной, которую так неудачно толкнула. Не было бы этого толчка и падения с ударом о фонарь, они бы разошлись каждый своей дорогой…

— Ну, нет. Я конечно дура, но не сволочь! — почти закричала вслух вдруг обозлившаяся на себя Груша, которую просто раздирало острое чувство вины и чужой беды. — Никуда я покойницу больше не потащу! Позвоню сейчас ментам, навру, конечно, что не толкала, а нашла уже такой и надумала оказать помощь… А они скажут — хотели оказать помощь мертвецу? Не заметили что тело давно в трупном окоченении? Кстати — а почему?! Бабуся с первой минуты была твёрдой и негнущейся как полено, а ведь окоченение, судя по детективам, наступает спустя несколько часов? Мамочка родная, что же они мне припишут? Звонить или не звонить? Чёрт, чёрт, чёрт!!!

И словно расслышав некий призыв, мёртвая старуха открыла холодные равнодушные глаза, покривила в усмешке рот и с усилием приняла сидячее положение, толкнув при этом тельце котёнка. Второе адское создание мигом прекратило притворяться и принялось судорожно, рывками, вылизывать себя под хвостом, но это было последнее, что успела отметить парализованная страхом Грушенька. Её сознание, спасая психику, милостиво отключилось, а грузное тело обвалилось на пол.

Бабка Акулина полола в огороде, а её внучка Малаша чистила в избе чугунок, когда на их маленькое лесное поселение прямо посреди белого дня рухнул огненный змей. Пять изб вместе с обитателями снесло начисто, словно огромным языком слизнуло! Оставшиеся три загорелись необычным синим пламенем и сгорели вместе с надворными постройками, людьми и животными за самое малое время! Удивительно ещё, что огонь не перекинулся на подступающий со всех сторон лес.

Огромное бочкообразное тело змея крутилось по земле среди дыма и пепла, но потом он рыкнул, подпрыгнул и сумел взлететь, уносясь прочь в сторону близких Уральских гор. Так бабка с внучкой в одночасье стали единственными обитателями погибшей деревушки, от которой остался лишь один полуразрушенный дом и засыпанный пеплом огород. А до ближайшего жилья целых два дня пути.

После посещения чудовища выжженная земля на пепелище стала светиться густо-синим, лесное зверьё то ли погибло, то ли ушло, но женщинам из родной избы уходить не хотелось. Просто не было сил, они сразу и очень тяжело заболели. У Малаши в какие-то три дня отгнили и отвалились по локоть руки, после чего пришёл конец её мученьям. А вот Акулина полежала-полежала в беспамятстве и вдруг поднялась. Но теперь её старый организм стал как-то странно на всё реагировать: не щемило сердце, не донимала ломота в суставах, легко переносились и холод и жара, не утомляли длительные физические нагрузки. В общем — тело чувствовало себя значительно лучше, чем до болезни, подводила только голова. Там что-то хлюпало и колыхалось, словно внутрь налили жижи… может поэтому прежние воспоминания, кроме падения огненного змея и смерти Малуши, начисто выветрились?

Последней привязанностью и свидетелем прошлого стал котишка, кинувшийся к ней под ноги, когда Акулина уходила, почувствовав смутное, но непреодолимое желание беспрерывно двигаться. Наверное, раньше он принадлежал кому-то из соседей, теперь же бежал следом и надрывался истеричным мявом. Орущий комок шерсти с истекающим кровью, проколотым глазом она подобрала, повреждённый глаз внимательно осмотрела, испытала странное волненье и… тут же котёнком закусила. Просто высунула язык, который теперь стал полым и обзавёлся присоской, и высосала из обмякшего тельца кровь, жир и все питательные вещества, оставив на костях лишь жилистые твёрдые мышцы. И это была первая еда, которая полезла в рот после болезни.

Сухой трупик выкинула в кусты, но через какое-то время он свою мучительницу догнал! И хоть выглядел зверёныш теперь плоским и измождённым, оказался верным спутником во время долгих, очень долгих странствий. А уж питался гораздо лучше хозяйки, бывал сыт, высосав крошечную птичку. Или мышку. Или кровь из одного-единственного человеческого пальца, который хозяйка всегда ему предлагала во времена удачной охоты. Охотиться же всё чаще приходилось в шумных больших городах, потому что Акулина могла осилить только пассивные жертвы — пьяных или спящих на улицах грязных людей. К деревням её тянуло сильнее, однако тамошние жертвы, даже пьяные, были более бдительны: гнали в шею, к жилью и животным не подпускали.

Но сегодняшняя охота оказалась на редкость удачной. Акулина даже сумела ощутить отблеск эмоции, сходный с радостью и удовлетвореньем. Добыча была крупна, жирна и щедро наполнена разными питательными соками! После потребления такого изобилия ей со своим маленьким спутником даже придётся искать убежище, чтобы погрузиться в длительное сытое оцепенение. Переевших охота не манит, а отдыхать от дороги теперь есть насущная необходимость. Не так треплется под дождём и снегом внешняя оболочка, заношенная до мелких дыр. Даже у кота шкурка трескается и расползается. Пока эти мелкие огрехи ещё маскируются грязью, но подошвы её ступней уже давно представляют собой голую кость…

Груша очнулась на полу коридорчика со странным ощущением полного безразличия. Она прекрасно помнила своё ночное приключение и ужасное «возрождение» мертвецов, но думать о случившемся, а тем более переживать по этому поводу как-то не хотелось. Всё ещё не вставая с пола, Груша просто приподняла голову и осмотрела коридор — живые трупы нигде не маячили. «Куда-нибудь утащились… или на улицу или в комнату…», — вяло подумала она и решила ещё пока полежать, потому что не испытывала желания даже шевелиться.

Через час-другой, разглядев, наконец, щель в приоткрытой входной двери, Груша нехотя поднялась (с трудом распрямив на удивление затёкшее тело), закрыла на защёлку дверь, и побрел в комнату. Даже не представляя — зачем она туда идёт? Чего ей там делать, могла прекрасно полежать опять на полу…

Проходя мимо большого зеркала и совершенно случайно глядя в ту же сторону, Груша вдруг увидела нечто, заинтересовавшее её даже в этом странном отрешённом состоянии. Вместо привычного облика в стекле отразилась очень бледная и очень-очень худенькая девица. Да что там худенькая, настоящая швабра, анорексичка! Сообразив через какое-то время, что этот набор костей — она сама, Груша с удивительным пофигизмом подумала что да, мечты действительно сбываются. Она всё-таки похудела, хоть и не мучилась диетами. То есть, как и мечталось, совершенно необременительным и таинственным образом. И что теперь с этим похудением делать?

Умерший, хотя ещё и не разложившийся мозг новенького зомби, не смог предложить своей хозяйке какой-либо ответ, и она простояла перед зеркалом много часов. Равнодушно и неподвижно. Пока не ощутила, наконец, чёткий и понятный позыв покушать. Значит, пора было поискать себе пищу. Только не булки и не пироги.

Kinuli

ГЕРБАРИЙ

Мертвец был дурацкий. Вроде всё при нём — и органы на месте, и форма по уставу, и конечности целые. Но стеклянное выражение лица, блеск побелевших глаз, да и вообще…

Идиотский был мертвец, короче. И я — идиот, раз напросился на такую охрану.

— А не случится ли, что меня самого от него спасать надо будет? — говорю.

Инструктор расхохотался и со всей дури двинул мне по плечу. Фамильярно так. По-свойски, словно мы знакомы тучу лет и в школе сидели на соседних партах.

— Будете первым, Лейман.

Он торжественно повесил мне на шею броскую неоново-розовую ленту с чипом. Сказал, что включит устройство дистанционно, через пульт. И тут же этим пультом в воздухе помахал для наглядности. Примечательно, что включал он его издали — предварительно ретировался в дальний угол приёмной. Я тогда ещё не понял — зачем.

Чип весело замигал красным диодом, мол, активизировался. Не взорвался, небесное сияние тоже испускать не стал. А вот на покойнике мигания отразились куда забавней: он бочком подковылял ко мне и замер в полуметре. Я отшатнулся, понятное дело. Умрун незамедлительно подполз ближе, и что самое мерзкое — с тем же отсутствующим видом.

Стоит ли говорить, что расписывался я в договоре за получение зомби весьма криво. Инструктора смазанная каракуля не испугала — он, судя по мечтательному выражению лица, уже прикидывал, куда и кому загнать маленький пожелтевший бланк с росписью Энди Леймана, автора «Ромитаж». Точно не из моих фанатов, хотя знаменитостей любит.

— А можно охранника чуточку отодвинуть? — спросил я по своей наивности.

И получил в ответ: «Никак нет, господин прозаик! Перенастройка — дело небыстрое. И дорогое! Но ежели подождёте, наши инженеры…»

А когда ждать? Родственники уже полчаса названивают, куда это я пропал.

Мы с арендованным телохранителем вышли с чёрного хода и устроились в авто. Точнее — я вышел и сел. Умрун доковылял до двери, выпал на улицу и подполз к машине. Я глянул на провожавшего нас инструктора.

— Не стоит беспокоиться, сэр! Когда на вас нападут, не успеете моргнуть глазом, как он превратится в супермена!

— Не то, чтобы я беспокоюсь…

На самом деле я бесился.

Но то, что произошло дальше, заставило меня постигнуть дзен — перед глазами развернулась сцена, выдранная прямиком из моей последней (и единственной) книги. Впрочем, с тем же успехом она могла быть списана с десятка фильмов о зомби:

Мой мёртвый друг разрычался и начал колотить лбом стекло, прорываясь к шофёру. Его лицо изменилось до неузнаваемости.

— Это вы не беспокойтесь! — комментировал провожатый. — Покойник рычит на всё, что к вам подходит ближе, чем он сам. Программа такая. Если надоест… ну или с девушкой захотите встретиться — позвоните в агентство, и мы отключим…

От следующего удара стекло не выдержало и дало трещину, шофёр догадался, что рычаниями дело не ограничится. Он покинул салон с феноменальной скоростью и скрылся из виду за ближайшем домом. Его я больше не видел, а вот покойника, моментально присмиревшего — наоборот: имел честь лицезреть ещё трое суток, согласно договору.

— …Отключим на сколько пожелаете, — продолжал инструктор. — Но, само собой, если что с вами произойдет в эти часы — агентство ответственности не несёт.

Умрун выкурил из машины водителя и довольно неуклюже, но настырно влез на сидение рядом со мной. От ужаса я едва сообразил, что без автопилота мы никуда не доедем.

— Привыкайте! — пожелал инструктор на прощанье. — Приятных выходных.

Ещё пятнадцать минут назад он обещал мне, что впечатлений от услуг их конторы хватит на вторую книгу с лихвой. И обещание уже начало сбываться. На самом деле я приврал. Мне нужен был не столько материал для продолжения «Ромитаж», сколько действительно недорогая отпугивающая охрана. Но пока больше всех напугался я сам.

По правде, меня предупреждали, что вокруг имени Энди Леймана стоит небольшая шумиха. Но предупреждение имело малое сходство с тем, что творилось на самом деле. Если бы я не додумался приехать тайно, то квартировался бы сейчас по всему городу в виде многочисленных кровавых трофеев. Хотел бы похвастаться и сказать, что эти люди не знают меры в любви своей. Могут, например, порвать в азарте любимого автора, но нет. Я опасался реальных разборок «по понятиям» и «за идею».

Всё просто: после скандальной «Ромитаж», что вышла не далее, как в прошлом году, а посему ещё свежа в памяти, у меня появились не столько почитатели, сколько ярко выраженные хейтеры. Они же недруги. Они же ненавистники. Из тех, кто верно понял посыл книги, но напрочь отказался принимать мою точку зрения. На беду проблема, поднятая в «Ромитаж», оказалась злободневной. А пара намёков на реальные события, что так долго обсасывали новостные программы да блоггеры, обеспечила скромной фантазии «эффект присутствия».

Так что к родственникам ехать я реально боялся.

Авто с шофёром выделили братья. Из личного состава водителей. От зомби их бизнесу ни тепло и ни холодно — люди по-прежнему разъезжают в такси. Потому совершенно понятно, что «Ромитаж» ни младшенький, ни старшенький не читали. Но оба мной страшно гордились.

Шофёр, на беду, не обучался восточным единоборствам и даже не имел суперспособностей, а машина не была бронированной. Так что туристическая поездка на малую родину грозила оказаться последней. Я-то в своей деревне сидел тихо-смирно, строчил и в ус не дул, что некоторые граждане точат на меня ножи и зубы. Условно, конечно. Но грязных историй не хотелось. Хотелось, чтобы меня не узнавали и вообще держались как можно дальше. И дёрнул же какой-то чёрт послушать Лидию…

— «Это безопасно! — передразнил я её. — Изучишь предмет, о котором пишешь! Познакомишься с персональным классовым врагом!».

В ресторан мы ехали, как и полагается, в мёртвом молчании. Я успел подумать обо всём на свете… из того, о чём вообще никогда не хотел думать. И как-то дошёл до мысли, что если мне сейчас вздумается потерять моего мёртвого телохранителя, то я его, почитай, и не распознаю среди других. И не то, чтобы умруны ходили по улицам пачками…

Просто как-то вышло — я его не разглядел. Сначала было противно, потом боязно, а потом — и противно, и боязно.

А сколько ему лет? Почему мертв? Даже имени спросить не удосужился! А ведь у трупа на форме висел бейджик… Белый, опрятный. Вот только оборачиваться в сторону «некрополиса» не хотелось.

Дабы не пытать себя видом зомби при максимальном приближении, я осторожно запустил руку в карман и вынул дубликат квитанции. По бумагам значилось, что телу двадцать один год, мёртв — полгода. Интересно, это всё вместе, или посмертные года отдельно считают?

— Как-то это неправильно, когда такие молодые гибнут, — сказал я.

Покойник спорить не стал.

За охранником числился двузначный номер и кличка — Флёр. Да. Именно. Покойника звали Флёр, и несло от этого цветочка хлоркой. Даже не хотелось думать почему. Да и сейчас не хочется.

Флёр, ну надо же. Додумались. Лучше бы его Гербарием назвали. Уместнее как-то.

Моя коллега и бывший соавтор Лидия Рени, узнав, что я в поезде, еду домой, закатила истерику в письмах и пару раз позвонила. Первый её звонок я не воспринял серьёзно — Лидия склонна драматизировать любое событие и любую догадку, особенно собственную. А во время второго разговора пообещал, что обязательно найду способ избегать лишнего внимания. Лидия настояла на охранной организации с многозначительным названием «Покой и спокойствие». Ох и затейница!

Короче говоря, так автор полубестселлера встретился с антигероем. Антигерой держался столь безучастно, что обида брала — ни один достойный протагонист не стал бы возиться всю книгу с подобным врагом.

По заверениям инструктора, зомби-охранник запрограммирован отгонять всех, кто приближается к носителю чипа «распознавание-05». Что делали чипы с прочими номерами — я спросить не догадался. Да и догадаешься тут, когда на тебя в упор пялятся два белесых глаза. Как бы там ни было, шофера пришлось менять на автопилот. А обед с родственниками проходил в напряжённой обстановке. Стол выбрали самый длинный. Мы с зомби сидели за одним концом, братишки и маман за другим. Что и говорить — аппетита не наблюдалось ни там, ни там.

— А что, — спросила маман, единственная, кто прочитал «Ромитаж». — Решил пересмотреть взгляды на зомби?

— Да вот. Проснулся как-то и думаю — надо в жизни что-то менять!

Потом меня с охраной не пустили в клуб. Потом — в музей.

Помню, когда только появились первые таблички «С зомби вход воспрещен!», я сильно иронизировал, клялся, что напишу книгу на эту тему, и даже не заметил, как написал. В общем, мои отношения с зомби сложились сами, не прибегая к участию самих зомби. Больше всего меня веселило то, что табличек с запретом на мертвечину с каждой ночью становилось больше, а вот ходячих умрунов на улице как не было, так и нет по сей день. Только я вот мыкаюсь по дворам, да ещё пара человек в компании бледных друзей. Прошло три года с того светлого мига, как меня посетила задумка «Ромитажа», а восставших «слуг народа» не наблюдается. Кажется, даже в крупных столицах они оставались достопримечательностью.

Моя достопримечательность меня дичайше бесила. Мало того, что Флёр своим видом напоминал обо всех критических отзывах на любимый-единственный роман, так ещё и тормозил несказанно.

Нет, я не провоцировал людей «Ромитажью»! Но так соблазнительно было написать кошмар наяву, где загадочное событие реальности оборачивается кровавым месивом! Зомби — вот они! Реальность, как раньше реальностью стали компьютеры! Но легенда о восстании машин вышла когда-то неожиданным предположением, который подхватили с одобрением и малой долей страха. А в сотый раз переигранный сценарий зомби-апокалипсиса сыграл с автором злую шутку. Потому что одно дело — абстрактные мертвецы без роду и племени, человекоподобные твари, которых можно (и даже нужно) убивать в любых количествах, и совсем другое — чья-то недоусопшая родня.

Так вот публике отчего-то не понравился именно мой роман.

Мол, столько цинизма, столько цинизма…

А я как считал, так и считаю: зомби, они же словно дикие животные в доме. Могут десять лет вести себя примернейшим образом, а потом завалить всю семью и соседей по причине, понятной только им. За все три года, что длится наш вялый зомби-апокалипсис, правда, ни одного случая нападения (кроме охранных дел) не было. Но ведь три года — и не срок вовсе.

В гостинице Флёр искусно маскировался под манекен. А ночью — в машине, когда мы ехали с очередной неудавшейся встречи, он светился лучше любого фонаря. Тогда я перепугался, что моего мёртвого соратника накачали ураном.

Единственный раз, когда я не выдержал и выбрался на прогулку по родному городку в компании с мертвяком — раннее утро последнего дня. Мы шли по площади в компании со стаканом кофе из автомата (нормальный кофе в кружках, что подают в кофетериях, с такой охраной был под запретом) и тучей настырных голубей. С ними у нас сложилось мирно: пернатые игнорировали Флёра, Флёр игнорировал пернатых.

Навстречу шли молодые курсанты военной академии в зеленых костюмах с красными нашивками. Девушки и юноши смеялись — обменивались короткими фразами, и мне подумалось, как бы их обогнуть. С другой стороны, подумал я, военные — люди обученные, смогут, наверное, мёртвую неадекватную охрану от живой и адекватной отличить. Сами как-нибудь объедут.

Но тут один из них — самый высокий — увидел Флёра.

— Дени! — лицо курсанта вытянулось, утренняя весёлость слетела. — Глядите, это же Дени!

Одна из девушек подбежала к нам с умруном, и произошло то, чего я боялся — мертвец активизировался, он встал между мной и юной леди. В белых руках мелькнул шокер. Сейчас завалит, подумал я.

— Анни, стой, стой! — кричали ей. Среди курсантов началось непонятное движение, словно они растеряли все навыки работы в группе и не знали, что делать. У девушек на глазах блеснули слезы.

— Сэр, выключите чип! — просили они дрожащими голосами. — Пожалуйста, выключите чип, нам не дали попрощаться!

Неверной рукой я достал телефон и с трудом набрал номер агентства. Попросил десять минут. Когда диод на чёрной пластинке угас, воинственный огонёк в глазах зомби тоже потух. Флёр снова превратился в обесточенное тело, голова опустилась, плечи поникли. Плачущие девушки и опечаленные молодые люди подошли к Флёру, скучились вокруг него. Я стоял чуть в стороне и видел, как они обнимали мертвеца, хлопали по плечам, девчонки гладили тёмные волосы, вставали на носки и целовали глаза.

Я отчего-то всё ждал чуда. Казалось, ещё немного и белёсые глаза сфокусируются на знакомых лицах. Может быть, он поднимет руку, погладит светлые волосы Анни, назовет кого-то по имени. Оживёт.

Но они оказались бессильны разбудить зомби. Анни долго плакала на холодном плече, пока её не оттащили молодые люди. Через какое-то время курсанты продолжили путь. Они больше не смеялись и не говорили, только оглядывались на нас время от времени.

В агентстве, к сожалению, никто не посмел спросить меня, зачем понадобились эти десять минут. Даже весёлый инструктор.

И уже в поезде, ближе к дому, я отчётливо понял, что в «Ромитаж» писал совершенно не о том.

Нел Корба

СВЯТАЯ МАРИЯ

За окном сгущались сумерки, и сквозь запотевшее от натопленного дома стекло уже ничего не было видно. Неровный огонь свечи отскакивал от кристалликов воды. Карлос подошел к окну и попытался протереть стекло рукавом, но за рукой расплывались мутные разводы. Парень улыбнулся. Дверь открылась, и в комнату с тарелками впорхнула Мария.

— Погаси свечу, Карлос, уже поздно.

— Ты не представляешь, как мне надоело ужинать в темноте.

Он задул пламя и сел за стол.

— Охотно верю, братишка. Не время капризничать, сам знаешь, — расчесывая в наступившем сумраке волосы, откликнулась Мария. — Дон Мигель прислал письмо. Он приедет совсем скоро, может, останется здесь подольше.

— Прекрасно, — ощетинился Карлос, — будет чем время занять.

— Пожалуйста, веди себя с ним прилично, ладно? Он хороший учитель, и я совсем не хочу ссориться с ним из-за тебя.

— О да, для него ты тоже прекрасная ученица.

— Карлос!

Пока Карлос расправлялся с куском пирога с капустой, его старшая сестра рассказывала о последних городских толках. На скотобойне убили какую-то бесноватую свинью, которая разломала изгородь и металась по двору целую ночь, а двоих стражников, оплошавших на прошлой неделе, повесили.

— Все же повесили? Кто ж знал, что Луис окажется таким сообразительным, — усмехнулся Карлос.

— Не смейся, твой дружок мог уйти из города гораздо раньше и не подставлять бедных ребят. Один из них был сыном тети Долорес, между прочим.

— Сочувствую ей. Но, сама прекрасно знаешь, Луис был под наблюдением все это время. Попробуй он уйти, его бы схватили у ворот.

— Хорошо, что арест Луиса никак не коснулся нас. Ты же все время с ним таскался, могли и тебя задержать, — темные глаза Марии беспокойно сверкали в темноте.

— Да брось, я даже и не знал, чем он занимался на самом деле.

— Не держи меня за дурочку, зачем тебе тогда понадобились все эти инструменты в сарае?

— Не твое бабье дело, — сделав каменное лицо, важно ответил Карлос, — тебя это не касается.

— Ах, не касается! Будь уверен, если это что-то незаконное, не только ты поплатишься за это — наш дом! — Мария в гневе стукнула по столу. Она быстро вспыхивала, когда ей грубили.

— Ну полно, хватит, ничего страшного мы не делали с Луисом, отстань. Нам это никак не навредит, будь уверена.

Снаружи раздался громкий стук. Брат и сестра замерли. В дверь стучали.

— К нам? — прошептала Мария.

Постучали еще раз. Глухой голос вторил стуку. Карлос скользнул в прохожую. Послышались удары и голоса.

— Что вы, зачем вы здесь, что мы сделали?! Не надо, не надо! — кричала женщина за дверью. — Уйдите отсюда, богом прошу!

— Это Паула, — к Карлосу подбежала взволнованная сестра. — Но почему?

— Просить Бога на Суде будешь, — жестко отрубили за дверью. По дому разнесся пронзительный женский вопль. Ему вторил запоздалый детский крик. Брат с сестрой, затаившись у входной двери, тревожно слушали.

Раздался глухой удар, и детский крик осиротел. Стук сапогов прошел и исчез. Карлос осмелился приоткрыть дверь. Все так же заливаясь слезами, малыш спускался по лестнице вслед за уносимой матерью.

Спустя два дня к Марии приехал доктор Мигель.

Карлос возвращался с работы. Он неплохо подрабатывал подмастерьем плотника, и зажиточный мастер платил ему достаточную для жизни сумму. Этих денег вполне хватало Карлосу с сестрой. Мария, в свою очередь, торговала собственной стряпней на одной из рыночных площадей их небольшого городка. Она тайком изучала медицинское дело, надеясь в будущем наняться в помощники к одному из городских докторов. На случай, если все практикующие врачи откажутся принять женщину в работники, Дон Мигель обещал устроить Марию к своему ученику в Толедо. Поэтому Мария очень дорожит своей дружбой с этим странным доктором, размышлял Карлос. Была бы его сестра нормальной женщиной — научилась бы ткать, вышла бы замуж за хорошего человека — она такая красавица, и у нее столько поклонников. Но нет, нужно водиться бог знает с кем, изучать черт знает что, сердился Карлос, тяжело ступая по брусчатке квартала. Была ранняя весна, города Арагонии начинали шуметь. И хотя по ночам было по-прежнему холодно и нужно было долго топить печь, солнце совсем чуть-чуть, но согревало замерзший нос Карлоса. Он свернул на узенькую улочку, незаметно переросшую в широкий проспект. Вечерний свет мягко ложился на камни под ногами. И хотя еще не было поздно, люди спешили домой, а запоздалые покупатели пользовались отчаянной алчностью лавочников. Однако таких смельчаков оставалось немного — наученные горьким опытом, торговцы спешили свернуть товар и уйти восвояси до темноты.

— Доброй ночи, Альваро.

— Доброй ночи, Карлос, — отозвался скидывающий на телегу окорока мясник. — С утра привезу телятину, приходи.

— Я скажу Марии, — засмеялся парень.

Горожанам не разрешалось выходить из дома после захода солнца, а все, кто нарушал этот запрет, попадали в Камень. Легко отделаться нарушителям не удавалось.

Карлос завернул за угол. Навстречу ему шла женщина средних лет с бледным лицом и светлыми, почти белыми волосами. На руках она несла ребенка трех лет. Карлос учтиво поздоровался с ней, но все же отвел глаза, не в силах принять горе этой женщины. Открыв дверь подъезда, он столкнулся лбом с Гомесом, хозяином их дома. Карлос вспомнил, что сегодня был день квартирной платы, и хозяин, пожилой мужчина с мутным взглядом, обходил квартирантов.

— Добрый день, сеньор, Мария заплатила вам? — учтиво спросил Карлос.

Старик, не ответив, с быстро вращающимися глазами пролетел мимо Карлоса. Парень пожал плечами и зашел в квартиру.

— Мария, ты дома? — раздеваясь в прихожей, крикнул он.

— Проходи, Карлос, у нас гость.

За столом кухни сидел чужой человек. Его туго обтянутое кожей лицо сразу повернулось к вошедшему Карлосу. На вид ему было лет 40, но старость еще не подобралась к нему, лишь густая черная щетина мелькала проседью. Нос был сломанно изогнут, а зеленые глаза смотрели ясно и светились дьявольским огоньком.

— Здравствуй, Карлос, давно не виделись.

— Добрый вечер, Дон Мигель, верно, давно, — поприветствовал гостя в ответ парень.

«А он ничуть не изменился за все это время», — подумал Карлос. Дон Мигель оставался таким же жилистым, подтянутым элегантным мужчиной, как и в тот день, когда он впервые объявился в их доме. Родители тогда еще были живы. Их отец, который всю свою жизнь служил в армии, в то время воевал с бунтующими отрядами мавров на юге. Одной ночью на их военный лагерь напали. Отца, по его рассказу, крепко ударили эфесом меча, и он потерял сознание. Очнулся он утром с раной на голове. Мавров было немного, но своей внезапностью они сумели вселить страх и заставить бежать испанцев. Раненый дополз до леса, и темнота накрыла его. Он пришел в чувство в маленьком деревянном домике в лесу. Неизвестный, одетый в потертую одежду, деревянной иглой зашивал его рану. Врач на протяжение месяца выхаживал раненого, и они крепко подружились друг с другом. Это был человек известного рода, но из-за ссоры с семьей он сбежал из отчего дома и начал путешествовать по Испании. Он был человеком незаурядного ума, своенравный и открытый. Дон Мигель все время путешествовал и зарабатывал на жизнь врачеванием, и когда отец Карлоса и Марии переехал в свой родной город, доктор часто навещал своего друга. Мать недолюбливала ветренного Дона Мигеля, но из уважения к отцу всегда радушно принимала гостя.

— Да ты садись, что встал посреди комнаты, — усмехнулась Мария.

Мария, конечно, бесконечно уважая отца, после его смерти перенесла эти чувства на Дона Мигеля. Карлос же, больше в те малые его годы следовавший за матерью, так и не привык к странному отцовскому гостю.

— Ну, как дорога, Дон Мигель? Где вы пропадали? Мария рассказывала, вы рвались увидеть Италию? — спросил Карлос, усевшись за стол.

— Да, Карлос, я был и в Италии, и в Париже. Большое путешествие проделал, — доктор умиротворенно поправлял свою шевелюру.

— Не можете усидеть на месте?

— Не познавши мир, не познаешь себя, — заметил Дон Мигель, подмигнув Карлосу.

— А что это, — Карлос указал пальцем на огромный сверток, лежащий рядом со стулом Марии. По комнате раздавались острые, смешанные запахи, которые щекотали нос.

— Дон Мигель привез лечебные травы. Покажет мне, как правильно готовить из них отвары и целебные порошки, — улыбнулась брату Мария.

— Да вы никак не успокоетесь? — Карлос повернулся к Дону Мигелю. — Умеете раны зашивать да кости вправлять — вот и вся медицина.

— Ну, дорогой мой, врач — тот же ученый. В наших общих интересах знать, как работает человеское тело, — хитро прищурив зеленые глаза, ответил доктор. — А что тебя беспокоит, мой юный друг?

— Чертовщина это какая-то, не иначе. В любом случае, это занятие не для женщины.

Мария зло посмотрела на Карлоса.

— Ну, для женщины, не для женщины, а спасти жизнь человеку она когда-нибудь да сможет, верно? — опередив Марию, ответил Дон Мигель. — Но, похоже, старик, хозяин этого дома, согласен с вашим мнением. Он и раньше-то не был особо приветлив со мной. Только что он брал у Марии деньги, но, как увидел меня в двери, зыркнул своими глазищами и кубарем скатился с лестницы, обронив пару медяков.

Карлос нахмурился. Он силился вспомнить что-то упущенное.

— Гомес видел вас? Я столкнулся с ним у подъезда. Он был сам не свой, даже не посмотрел на меня. Очень странно, — парень замолк и посмотрел на Марию. — Кстати, по пути домой я встретил Рамону, — сказал сестре Карлос.

В печи потрескивали поленья. В окно привычно стучалась ночь. Мария встала из-за стола, а Дон Мигель тревожно посмотрел на Карлоса:

— Это сестра Паулы, вашей соседки? Что с ней случилось?

— Ее забрала святая инквизиция.

Мария ставила ужин на стол.

Шел 1483 год от Рождества Христова.

— Говорят, в Каталонии люди просто любуются казнями ведьм. Приходят огромными толпами и смотрят, как голую девушку сжигают на костре, — сказал на следующий день Карлосу Дон Мигель. Они искали квартиру, где можно было остановиться доктору. И хотя Карлос прекрасно знал город, поиски заняли уже большую часть дня. Они ступали по мощеным улицам, и навстречу им шел рабочий люд. Грязные канавы обочин журчали после холодной ночи.

— Да ты, видать, не одобряешь инквизицию? — Карлос пинал ногой камушек.

— Мальчик, одобрять убийства людей, пусть даже совершенные под именем создателя, — глупость.

Дон Мигель из давней дружбы переночевал у них. Слуга-мавр, на ночь остановившийся в соседней таверне, вел за собой лошадь с бесхитростными пожитками доктора.

— В жизни большей ереси не слышал! Будь я церковником, я бы тут же засадил вас в клетку, Дон Мигель.

— Но ты не церковник. Как будто ты сам примерный сын Господа. Я слышал от Марии про ваши дела с Луисом. Философский камень, не так ли?

Карлос насупился.

— Не хмурься, я не смеюсь над вами. Почему Луиса не схватили?

— Ну, сбежал от стражи. К нему пришли ночью, а он заложил заряд пороху под дверь и выскользнул на крышу. Наверное, той же ночью ушел через городскую стену.

— Ну и славно. Луис всегда казался мне смышленным юношей. Надеюсь, он уже далеко отсюда.

У одного из дома на окраине Дон Мигель остановился. Квартира с большими окнами и желттыми стенами сильно понравилась доктору, и, после долгого спора с хозяйкой-еврейкой, он решил остановиться здесь.

— Скажи Марии номер дома и квартиры, пусть приходит сюда завтра утром, — сказал Дон Мигель Карлосу на прощание. Парень закатил глаза.

— Карлос, не забудь. И спасибо тебе.

Жизнь в городе продолжала течь размеренно. Но Карлос чувствовал — и не он один — грядет что-то страшное. По городу стремительно неслись толки об ереси, о Великом Грехе, совершенном людьми. В столичных городах что-то происходило. Это «что-то» разносило свои черные щупальца слухов и страхов по всей стране. В город пришла церковь. Они начали забирать людей. Город молчал.

Он уже подходили к дому, когда почувствовал запах гари. На улице собралась огромная толпа.

— Мой бедный, бедный дом! — причитал сеньор Гомес, стоя у пылающего подъезда. Их трехэтажный деревянный дом был обьят пламенем. Здание было отделено от других домов улицы стеной камня, поэтому дым валил только из одних окон. Но дом сеньора Гомеса был полностью поражен огнем до самой крыши.

— Что случилось, где Мария? — прокричал в ухо Гомесу продрашийся через толпу мертенно бледный Карлос.

— Унесли ведьму твою! Жаль, что вас они не застали, дети дьявола! — со слезами на глазах, но с безумной улыбкой заорал сеньор Гомес, повернувшись к нему, — всех вас заберут, всех!

— Что ты несешь, старик?! Где Мария, почему горит дом?!

— Да, они подожгли дом, двоих ведьм, двоих ведьм нашли здесь всего за неделю! Ну, ничего, сеньор Торквемада за Бога на земле сражается, уж он-то устроит вам, чертям собачьим! — с этими словами Гомес оттолкнул от себя Карлоса и закричал:

— Стража! Стража!

Увидев приближающиеся обнаженные мечи, парень побежал. Он несся что есть сил, сворачивая в только городским отбросам известные проулкаи и перелазы. Не в силах осознать произошедшее, Карлос бежал.

Перемазанный, выбившийся из сил, Карлос всю ночь провел в подвале одного из домов, где они детьми с Марией прятались от разгневанных торговцев яблоками. Все было предельно ясно. Гомес доложил церковникам сначала о Пауле, а затем, встретив Дона Мигеля, и о Марии с Карлосом. Всю жизнь тихо существовавший Гомес в дни религиозного фанатизма решил заслужить себе место в раю. «Ха, старый засранец! Мы исправно платили ему, теперь он вовсе остался без дома. Околеет от голода, а там и до Эдема недалеко. Но что будет с Марией? И со мной?» — забившись в самый дальний угол, думал Карлос. Ему было не страшно, его молодой, но рационально работающий мозг прокручивал все поэтапно. До слез было обидно потерянного. «Вчера был дом, работа, родная сестра. Чертов Дон Мигель! На кой черт он приехал, погубить нас?! Интересно, его уже схватили?» — размышлял он. Карлос решил во что бы то ни стало спасти сестру и себя.

Наутро он пошел искать Марию.

Инквизиция пришла в их город осенью. Сначала разнесся слух, что новый правитель Испании Торквемада начинает охоту за ересью. Сначала этому не придали значения, но затем из соседних городов, расположенных на западе, потекли странные вести, мол, людей хватают и казнят, обвиняя их в пособничестве Дьяволу. Провинциальный город не реагировал на сплетни, но осенью в Камень пришли стройные ряды церковников. Пятьдесят человек, которых сопровождали богато одетые солдаты. Уже на следующий день в городе схватили двух человек — мужчину и женщину. Аптекаря и нищенку. Что с ними стало — никто не знает, хотя слухов было полно. В городе ни разу не проводились публичные казни ведьм и чернокнижников. Всю зиму людей забирали солдаты, нередко сжигая их дома. Все мольбы родных, у которых арестовывали отца-кормильца, уходили в пустоту. В Камень.

Камень располагался в центре города. Темная, монолитная цитадель — здесь все время располагалось правление города, и лишь в недавнее время это место превратилось в дом Церкви. Идти в канцелярию, да и просто появляться на улице для Карлоса было небезопасно — он, как и Мария, был в списке подозреваемых. Конечно, не факт, что его целенаправленно разыскивала городская стража, но рисковать не стоило. Он пролез через дыру в заборе заднего двора цитадели. Сюда обычно поставляли продукты, необходимые для жизни Камня. Сейчас было утро, и поэтому здесь была толпа приезжих торговцев. Карлос прикинулся одним из мальчиков-носильщиков, взялся за бочку вина и покатил ее в цитадель. Увы, стража не пускала рабочих дальше прохода. Спустя пару поворотов по темным коридорам замка находилась тяжелая дверь, у которой оставляли все продукты. Пузатый счетовод отметил бочку вина Карлоса и погнал его за следующей. Разочарованный, Карлос вышел из замка. Других путей не было. Стены цитадели были сплошными. На первых этажах не было окон, решеток, а единственными путями был все тот же задний двор да центральный вход. Карлос, потеряв голову, решил пойти через главные ворота и узнать, какая судьба ждет его и Марию. В конце концов, они не виноваты, а фантазии выжившего из ума старикана не могут быть причиной задержания! Или, того хуже… Но Карлос не хотел об этом даже думать. Но и в главные ворота его не пустили. Стражники, узнав, что его сестра в цитадели, вытолкнули его из ворот, как прокаженного. Умирая от страха за сестру, Карлос слепо бежал от Камня. Гнетущая тревога, иглой сидевшая в его сердце, медленно переходила в отчаяние.

Спустя два дня по городу прошел слух, что всех задержанных ведьм повезут на Ясное озеро. Зачем? Карлос все это время не находил себе места. Он пришел к дому Дона Мигеля, но та же хозяйка-еврейка сказала, что доктор съехал в тот же вечер.

— Ох, этот сеньор, хоть и выглядел прилично, на деле оказался сущим подлецом. И дня не прожил, съехал без предупреждения.

Карлос провел эти дни, судорожно опрашивая всех людей о положении пленников церковников, но ничего, кроме слухов, не получил. Одни говорили, что их пытают, другие, что их убивают.

— Эти твои крестиане к Апокалипсису готовятся, парень. Они даже не подозревают, что Апокалипсис приближают они сами, — хихикал в таверне пьяный мавр.

Ни к кому из знакомых Карлос не посмел пойти. Он ведь тоже был оклеветан Гомесом. Карлос спал в дешевых ночлежках среди пьяниц, нищих, воров. Здесь он был в безопасности.

Ранним выходным утром он направился вместе с людской толпой к озеру. У берега городкие плотники соорудили деревянный помост. Мастер Карлоса вручную укладывал доски. Когда солнце взошло над головами горожан, из закрытой повозки вывели ведьм.

Их поставили в ряд на колени с завязанными глазами в одинаковых робах. Лишь по волосам можно было отличить их друг от друга. Всего было около пятидесяти женщин.

На помост взобрался священник в сопровождении стражи и произнес молитву. Это была казнь. Но у инквизиции было свое название.

— Испытание! — провозгласил священник. — Эти женщины подозреваются в пособничетсве нечистым силам. Каждая из них пройдет по деревянной доске свой путь очищения. Всплывшая будет предана огню и соженна как ведьма, утонувшие будут похоронены как христиане! Во славу Господа нашего, аминь.

Первую сбрасывали незнакомую Карлосу женщину пожилого возраста. Она обвинялась в жервтоприношении детей дьяволу, хотя Карлос слышал, что ее двое сыновей умерло от голода.

Она камнем пошла в холодную воду. Священник подождал десять минут и выкрикнул:

— Не ведьма. Оправдана.

Тяжелый вздох прокатился по толпе.

— А где же мужчины? — спросил безбородый юноша в толпе. — Почему только женщины?

— Их, я слышал, испытывают кипятком. Если смог охладить воду, виновен, колдун, — ответил ему коренастый мужчина, видимо, крестьянин из ближайшей деревни.

— Ужас, ужас, — мерным тоном кряхтел беззубый дед. — Такого не было в Арагонии никогда, — но его никто не слушал.

Священник развернул следующий обвинительный свиток, и все началось сначала.

И так по очереди. Одна за другой бедные девушки, женщины, старухи шли под воду, не всплывая. Стояла тишина. Лишь голос священника, скрип солдатских доспехов да всплески от падающих в воду тел раздавались над озером.

Безумие продолжалось.

Как только священник развернул очередной свиток, ветер вырвал бумагу из его рук. Свиток пролетел над помостом и опустился на воду. Священник задумчиво посмотрел, как мокнет и тонет бумага, и произнес имя. Мария, как и остальные, взошла на помост с завязанными глазами. Она стояла прямо, ее черные волосы сверкали на фоне чистого неба. Карлос смотрел на сестру. Ни слез, ни слов, лишь безмолвный крик рвался из его уст.

Без всплеска она ушла под воду.

— Все эти чистые души да прибудут на небеса, ибо их грешные души очищенны водой этого озера. Вам разрешено хоронить своих близких.

Стражники баграми вылавливали тела.

На следующий день Карлос пришел на кладбище. Он знал, что как только он придет за телом сестры, его тут же схватят церковники, поэтому после казни он сразу ушел с озера.

Тех, у кого не объявились родные, похоронили священники. Всех положили в отдельные могилы, записали под реальными именами. Священники помолились Господу за их души и ушли, оставив еще недавно живых женщин гнить в деревянных коробках. На могиле Марии было только ее имя — все, что смог вспомнить священник о девушке, чей род и дом был унесен из рук ветром. «Мария» — вот что было написано на листке, приколотом к деревянному кресту. Темной ночью брат пришел проститься с сестрой, у которой после смерти осталось только имя. Сведенный с ума от горя Карлос сел напротив креста, прислонился к дереву и забылся тяжелым сном.

«… Семьи осужденных подвергались полному разорению. Льоренте, историк инквизиции, подсчитал, что Торквемада и его приспешники в течение восемнадцати лет сожгли на костре 10 220 человек; изображений человеческих сожжено 6819; наказано иными способами 97 321 человек. Папское правительство получило большие суммы денег путем продажи богатым разрешений, освобождающих их от посягательств инквизиции…»

Он проснулся от странного звука. Было все также темно, но кто-то шел с фонарем, пробираясь через лес. Кладбище было расположенно недалеко от городских стен, и к нему вела хорошо протоптанная тропинка, но звук раздавался с противоположной городу стороны. Карлос вскочил и спрятался за дерево. Треск сучьев приближался. Очевидно, шло двое или трое человек.

— Черт! — раздался сердитый шепот в тихом лесу. — Иди сюда, вот эта могила.

Двое людей в черном встали напротив могилы Марии. Карлос стоял в метре от них, скорчившись за деревом, и неслышно дышал. Один из них достал лопату. Карлос согнулся, вышел из-за дерева и прыгнул на на самого рослого.

Он вцепился ему в шею и повалил. В полете сорвало капюшон.

— Отпусти меня, черт бы тебя побрал! Что тебе здесь нужно? — прохрипел Дон Мигель. Мавр-слуга с лопатой безучастно смотрел на их борьбу.

— Что вы делаете, подлец, зачем вы достаете труп моей сестры?! — рычал Карлос, сжимая руки на горле доктора.

— Перестань душить меня, малец! Пусти меня!

Дон Мигель ударил Карлоса коленом в живот и отбросил от себя.

— Отвали, парень! Или ты хочешь, чтобы ее жертва была напрасной? Ты ничего не знаешь!

— Чего не знаю? Что вы по ночам грабите могилы?

Дон Мигель отряхнулся и встал.

— Думаешь, Мария не догадывалась, что ее схватят после того, как забрали Паулу? Ты, еще и твой Луис! Мария знала, что к ней придут, иначе бы я не приехал к ней. Она не могла скрыться из города, потому что болела тяжелой болезнью, которую тщательно скрывала, — Дон Мигель тяжело дышал. — Ты не думал, почему она так рвется изучать медицину? Она хотела лечить людей, хотела излечить и себя, но решила пожертвовать собой, чтобы я сам смог довести дело до конца! Прочь с дороги!

Карлос остолбенел. Почему сестра не сказала ему этого? Мавр раскапывал могилу.

— Как, Мария умирала?

— Да! Перед смертью я дал ей твар из трав, найденных мной в африканских степях. Зелье должно было превратить кровь твоей сестры в лечбный эликсир, она помогла бы тысяче людей!

— Я не хочу слушать этот дьявольский бред, ты, чернокнижкник! — выплевывал слова парень. — Ты врешь!

— Не веришь мне — черт с тобой! Я не позволю тебе помешать мне! — Дон Мигель встал на пути Карлоса к могиле.

Карлос поднял с земли ветвь. Его сердце бешено билось. Он не допустит, что бы хоть кто-нибудь тронул тело его мертвой бедной сестры.

Но тут мавр страшно закричал. Дон Мигель бросился к слуге, споткнулся о брошенную лопату и упал. Мавр заходился ужасным криком, от которого, казалось, раскачивались неспокойные верхушки черных деревьев. Карлос шагнул к раскопанной могиле и посмотрел в темный провал земли.

— Мария?.. — и он потерял сознание.

Все было в тумане. Густой слой воды лег на землю. Не было видно дальше вытянутой руки. Карлос, очнувшись, не вставая, полз на коленях. Он нашарил рукой лежащую лопату и разглядел свозь висящую белую дымку красные полосы на склонившейся траве. Капли крови и воды смешались друг с другом и текли вниз. Вся земля под Карлосом была пропитана кровью.

От ужаса Карлос замер, а затем вскочил и бросился бежать, не разбирая дороги. Спотыкаясь о корни, продираясь сквозь ветки, расцарапывая себе лицо и одежду.

Он остановился лишь наткнувшись на каменную стену. Туман не исчезал. Казалось, земляная жижа пошла молочной пенкой. Высоту стены нельзя было определить, она вырастала из тумана и уходила в него же. Ни солнца, ни неба, лишь белый дым, руки и стена. Карлос пошел вдоль нее.

Это была городская стена. По счастливой случайности, он вышел к городу. Карлос не знал, к какой стороне его вынесли ноги, поэтому зайти в город через подземные ходы, показанные ему отцом, он не мог.

У ворот стояла стража. Это были западный вход города. По счастливому случаю, ворота были широко открыты, проезжала карета, запряженная белыми лошадьми. Одно из колес застряло в разбитой колее дороги, поэтому стражники, неистово ругаясь, вытаскивали ось из ямы. Спрятанный туманом, Карлос прошмыгнул в город.

Карлос шел по дороге. Город был все таким же, как и вчера, как и все предыдущие 20 лет. Туман сходил к солнцу, оставляя после себя запах тухлых яиц. Небо подернулось мутными волнами облаков. Было глубоко за полдень. Карлос ходил по городу, как привидение, не замечая людей. У Камня он увидел Дона Мигеля. Тот, словно гость в лодке Харона, стоял посреди призрачных людских потоков.

— Здесь случилось что-то страшное. Я не должен уезжать отсюда, — произнес он с отрешенным выражением лица подошедшему парню. — Я ждал тебя.

Карлос был слишком измучен, чтобы задавать вопросы.

— Сегодня вечером мы вернемся сюда. А теперь пойдем, я хочу есть.

Карлос в молчании проследовал за ним. Сил не осталось ни на что. Они зашли в ближайшую таверну. Дон Мигель взял у хозяина гороховый суп и, тщательно жуя хлеб, смотрел на Карлоса.

— Все, что вы сказали мне вчера, правда? — спросил парень.

Дон Мигель кивнул.

— Мария была больна?

Дон Мигель снова кивнул.

— Но зачем жертвовать собой, да еще и таким способом?

— Она думала, что пройдя через огни инквизиции, очистит свою душу и тело от самых последних грехов. Знаешь, она винила себя в смерти матери. Ну, в том, что не помогала ей в её последние годы… Она верила, что у меня все получится. Мария давно смирилась со своей участью. Твоя сестра с рождения была больна. Когда я встретил ее, она была 13-летней худенькой, как скелет, девочкой. Ты не помнишь, что она тогда все время плакала?

Карлос кивнул.

— Отец рассказал ей всю правду. О болезни, о скорой смерти… И она возложила на меня все свои надежды. Я уехал 2 года назад, путешествуя по миру, пытаясь найти леркарство… Далеко на юге, за сказками и пирамидами, где родина слонов и огромных животных с шеей выше деревьев, я встретил умирающее племя людей, с кожей черной, как ночь. Старая ведьма, похожая на обезьяну, дала мне пучок трав тех степей. Когда я покидал этих людей, в их домах стояла тишина.

— Но почему Мария не говорила мне об этом? Почему я этого не видел? Почему я узнаю об этом только сейчас?

— Во-первых, ты не хотел этого видеть. Даже если бы Мария сказала тебе о своих намерениях, ты бы не принял их. Она до последнего пыталась уберечь тебя, сохраняя маску блогополучия для тебя. Ее болезнь протекала очень скрыто. Ни кашля, ни нарывов на коже. Ее мучали боли в животе. Но их легко можно скрывать за гримасой улыбки.

Карлос вспомнил улыбку сестры. Ее глаза, смех. А он-то, дурак, любил ее задирать.

На улице заревела протяжная нота и оборвалась. Послышался шум на улице.

— Началось.

— Что? — растерянно спросил Карлос, погруженный в свои воспоминания.

— Идем.

Дон Мигель встал из-за стола, аккуратно отставив стул. Они вышли на улицу. В нос ударил запах дыма. Вдалеке полыхали пожары. Солнце уже почти скрылось за горизонтом. Короткий день, подумал Карлос.

— Знаешь, что случилось с моим мавром-слугой?

Люди выходили из домов на улицу, забыв о часе. Они смотрели на зарево пожара.

— Почему такой огромный клубок дыма? — переговаривались женщины, держа на руках младенцев.

— Он умер, — сказал Дон Мигель, расталкивая руками зевак.

Мимо пробежал отряд стражи. Они ставили у конца квартала деревянный частокол.

— Сюда. Так вот, он воскрес.

— Что? — переспросил Карлос, решив, что ослышался.

— Полыхают западные ворота. Там располагаются деревни, верно?

— Да, с других сторон — глухой лес… что вы сказали о мавре?

— Он воскрес.

Вдалеке закричала женщина. Дон Мигель дошел до площади Камня и открыл дверь подъезда одного из домов.

— Заходи.

Они поднялись на чердак, а оттуда вышли на крышу. Вся западная часть города была объята пламенем. Темнота поглощала огонь, оставляя лишь отблески в небе и крики женщин.

— Когда он разрыл могилу Марии, нечто поразило его. Я видел — мавр был как пробитая бочка вина, кровь лилась из него ручьем. Он упал замертво, а в земле что-то двигалось. Казалось, сам Сатана ворочается в темноте. Я сидел в ступоре, не осмеливаясь двинуться с места, как вдруг мой бедный мавр-слуга захрипел. Точнее, захрипело то, что было им 10 минут назад. Это был уже не человек. Земля в могиле продолжала двигаться, скорченное тело на земле дергалось, а я, объятый ужасом, сидел, будто в трансе, в двух шагах от них. А потом мавр поднял голову.

Дон Мигель уселся на крыше, повернувшись лицом к замку Камня. Площадь, лежавшая перед ними, была полностью пустая.

— Он просто встал… и пошел.

Вдалеке послышался рев и крики.

Генрикус Инститор кричал на солдат. Люди тащили тяжелые деревянные укрепления, сгибаясь под их тяжестью. Откуда-то вытаскивалась домашняя утварь, выворачивались части улицы, домов — солдаты спешно возводили стену.

Командор мрачно наблюдал за ними. У него было широкое скуластое лицо, испещренное глубокими морщинами, и тяжелый взгляд карих глаз. Командор стоял в конце бакалейной улицы и руководил солдатами, поднятыми по тревоге. Черный плащ Генрикуса закрывал массивные доспехи, а рядом с мечом на поясе висел увесистый железный крест.

— Пошевеливайтесь, сучьи дети!

Солдаты сновали, будто муравьи, строили укрепления. На сей раз их муравейник основательно пылал.

— Командор, что это? Я их видел лишь вдалеке, — спросил Генрикуса стоявший рядом с отрядом церковников Себастьян. Они смотрели, как солдаты строят деревянную стену, режущую улицу пополам. За частоколом разносилось пламя.

— Я не знаю, отец. Я ни разу не сталкивался с подобным. Это не похоже на бунт, больные люди так себя не ведут. Похоже, людей что-то превратило в чудовищ.

— Неужели это само Зло пришло на землю? Но почему? Мы праведно служили Господу…

— Казненные ведьмы мстят за себя. Это вызов, брошенный нам самим Дьяволом.

Священник решительно взглянул на командора.

— Мы примем бой, — произнес Себастьян.

Узкая улица, объятая ночной темнотой и пожаром, вмещала в себя полсотни вооруженных городских стражников. Все солдаты местного гарнизона были выведены командором на улицы. Незнакомая сила наступала с запада. Генрикус перестал получать сообщения от отряда, посланного на разведку еще вечером. Час назад не вернулся солдат, посланный к северным воротам. Город пылал и ревел.

Солдаты, крепившие частокол, замерли. Что-то податливое ударилось в наскоро возведенное укрепление. Еще и еще.

Солдаты отступили на шаг. Затем еще шаг.

Раз. Два.

Укрепление пошатнулось и рухнуло.

Первым закричал один из церковников Себастьяна. Генрикус увидел женщину, шагнувшую из тьмы. У нее не было руки, плечо было полностью оторвано, а полуоткрытый рот издавал чудовищный рык. Через секунду она растворилась в толпе чудовищ, хлынувших на людей. Девушка в богатой одежде и ножкой от табуретки, насквозь проткнувшей ее живот, бросилась на ближайшего стражника. Солдат отскочил в сторону и снес голову чудовищу. На стражника тотчас прыгнул толстый пожилой мужчина и они повалились на землю. Десятки идущих тел тотчас закрыли их от Генрикуса.

Люди приняли бой. Они рубили и кололи чудовищ, но вместо одного поверженного появлялись трое новых. У них были людские тела, головы, руки, ноги. Но этот безумный замутненный взгляд, открытый рот, помертвевшая кожа… Это была смерть в человеческом обличье. Бой быстро перерос в свалку.

На людей набрасывались вдесятером и рвали на части. Защищенные доспехами куски тел валялись вокруг, кровь заливала каменное поле битвы. Силы были неравны, а через поваленный частокол шли новые и новые тела.

— Отступаем, — проорал Генрикус. Он схватил валяющееся на земле копье и насадил на него тянущую к нему полусгнившие руки старуху. Себастьян с церковниками, оказавшись безоружными посередине улицы, встали на колени и начали молитву. Несколько чудовищ кинулось на крайнего священнослужителя. Себастьян и остальные продолжили молитву с закрытыми глазами. Через мгновения их разорвали на куски.

— Отступаем! Назад, назад! — солдаты спешно уходили вглубь улицы.

Краткий бой оставил на камнях восемнадцать тел. Генрикус, подгоняя солдат, обернулся и увидел, что Себастьян смотрит прямо на него.

С чердака постучали. Карлос подвинулся и пустил на крышу двоих солдат, измазанных в саже.

— Ну что же, садитесь, господа, — гостеприимно поприветствовал их Дон Мигель.

— Это живые мертвецы, — взволнованно произнес солдат.

— Идемте с нами, скорей, — вторил другой.

— Тише, не так громко. Куда?

После захода солнца Карлос и Дон Мигель смотрели на Камень и его площадь. С запада здесь бежало огромное количество еще живых людей, за ними шли мертвецы. Чудовища настигали бегущих и поедали, откусывая уши, щеки, пальцы. Сироты приюта Камня заперлись в своем доме, но мертвые выломали дверь. С третьего этажа спрыгнула молодая девушка. Когда она восстала мертвецом, кость сломанной в падении ноги настолько выпирала наружу, что чудовище передвигалось лишь ползком, глухо рыча при этом.

— Если хотите, мы можем провести вас к командору. Мы увидели вас, сидящих на крыше. Здесь есть защищенная со всех сторон улица, к которой не могут прорваться мертвецы. По ней можно пройти без угрозы. В подвале одного из домов сидит командор и управляет оставшимся гарнизоном, — сказал солдат. — Я думаю, ему пригодятся мужчины, способные держать оружие в руках.

— Церковник? — Дон Мигель глянул на Карлоса. Тот безучастно смотрел на вид, открывающийся с крыши. Внизу двое мертвецов грызли спину молодого парнишки. Камень молча навис над этим. Еще выше полыхало зарево пожара.

— Ну, идем.

Генрикус Инститор прибыл в Камень на прошлой неделе. Он ехал в далекий германский город Шпайер, и был здесь проездом. Глава местного отряда инквизиторов Себастьян радушно принял важного гостя. Он пригласил командора лично поприсутствовать на первой в Арагонии публичной казни полусотни ведьм, пойманных за полгода работы. Генрикус был не против.

Теперь же командор сидел за столом, подперев подбородок руками.

— Зачем вы привели ко мне этих людей? Я же сказал, выдайте им оружие, что у вас осталось, пошлите с дежурными отрядами.

— Они сказали, у них есть что сказать вам. Важное.

— Кажется, командор, я знаю, откуда взялись эти твари, — вперившись в Генрикуса зелеными глазами произнес Дон Мигель.

— Все мы знаем, сеньор, — устало глянув на него, сказал командор. — Дьявол вытащил ведьм из своего ада и вернул их мстить городу. Что-то еще?

— Дьявол? Воскресил ведьм в воскресение?

Командор недоуменно посмотрел на Дона Мигеля.

— Ну, это насмешка Сатаны на Создателем… — неуверенно начал Генрикус и осекся.

— Вы всему найдете объяснение. Потрудитесь выслушать меня.

И Дон Мигель рассказал ему всю историю. Карлос тихо сидел подле него. Он уже ничего не чувствовал. Ни голода, ни усталости. Потерянный, обездоленный, он был как сухой лист, носимый осенним ветром по пустым улицам.

— Этот парень — брат той девушки, он все может подтвердить, — сказал Дон Мигель.

Командор строго взглянул на Карлоса.

— Так, допустим, я вам верю, что мешает мне заковать вас в цепи прямо сейчас за занятие алхимией?

— Мертвецы наверху, — ухмыльнулся Дон Мигель.

— Ну и что вы предлагаете?

— Камень.

Карлос вздрогнул. Ему послышались крики Марии.

— Надеюсь, мы сможем пробиться на верхние этажи. Тогда мы и проверим, кто прав.

— Алхимия или вера, а? А вы еретик, Дон Мигель. Безбожник. Отрицайте это сколько угодно, но я закую вас в цепи, как все это закончится.

— Посмотрим.

Карлос ударился головой о низкий потолок. Дон Мигель предложил Генрикусу свою теорию, и тот как будто поверил ему. Да, если честно, у командора не было иного выхода. Люди гибли каждую минуту, сдерживать напор мертвецов всего города не оставалось никаких сил. Генрикус отозвал солдат с улиц и провел их в подземные катакомбы, расположенные под городом. Карлос знал лишь о малой их части, которая вела за городские стены.

Дон Мигель предложил Генрикусу рискованную авантюру. Он рассказал, что первым мертвецом был мавр. Его превратила Мария.

— Он не тронул меня. Прошел мимо и исчез в темноте, — рассказывал Дон Мигель. Не знаю, с чем это связано, Мария управляла им?

— Скорее всего. Может быть, она мстит за свою смерть церкви и городу? — предположил командор. Дрожащая тень, отбрасываемая факелами, скакала по его лицу.

Карлоса передернуло. Мария — мстит…

Они шли в подземных туннелях под городом. Церковники знали пути катакомб. Почти все они вели к Камню. Туда и лежал их путь. Вместе с небольшим отрядом солдат, Карлос, Дон Мигель и Генрикус шли к центру города. Остальные воины разошлись по катакомбам, продолжая спасать и укрывать людей от чудовищ.

Дон Мигель считал что в обширной библиотеке, привезенной церковниками, можно найти способ положить конец мертвецам. Генрикус сказал доктору, что Себастьян привез с собой огромное количество церковных и запрещенных книг. Кроме того, эта библиотека постоянно пополнялась городом. Дон Мигель пришел в восторг от этой новости и убедил командора идти в Камень.

Генрикус легко согласился. Он, в свою очередь, был убежден, что город будет очищен от чудовищ, как только они убьют Первого мертвеца. Девушку или мавра — он не знал. Но знал точно: Первый мертвец был наделен Дьяволом свободой мысли. Да и где лучше надсмехаться над Церковью, как не в главной ее цитадели? Командор рвался в Камень на бой.

Ну, а Карлос просто чувствовал, что Мария была там.

Через каких-то 10 минут они дошли до деревянного люка, торчащего в потолке. Огонь факелов коптил стены, трудно было дышать. Люди теснились в узком проходе; деревяшка не поддавалась. Командор и Мартин, один из солдат, били по люку снизу вверх. Сыпался песок, от ударов разносился ужасный грохот. Дон Мигель ворчал.

— Пригласим же всех мертвецов Камня на пир!

Надежды, что люди в замке закрылись от напасти, не было. Дон Мигель и Карлос видели, сидя на крыше, что в цитадель зашли и не вышли десятки мертвецов. Одна из женщин выбежала на крышу замка. Ее отлично было видно на фоне только что вставшей луны. Она дождалась, пока ее облепят чудовища и скинулась вместе с ними вниз.

— Ужасное зрелище, — отозвался командор.

Они наконец вскрыли деревянный люк. Мартин, крепкий детина с секирой, вылез из катакомб первым. После него полез Карлос.

Они очутились на одном из самых нижних подвалов Камня. Здесь держали самых страшных заключенных, но комната, где они очутились, больше походила на склад инструментов. Мартин открыл дверь и выглянул в коридор.

— Нам повезло, что здесь горят факелы, — сказал он Карлосу.

Пока остальные забирались с катакомб, они вышли в коридор. Множество закрытых дверей и винтовая лестница впереди.

Послышался рык и шум. Мартин достал секиру: спустя мгновение с лестницы упал мертвец.

— Да, со спусками у них тяжеловато, — усмехнулся солдат.

Он ничуть не потерял присутствия духа. Смело шагнув вперед, он разможил голову чудовищу, не успевшему встать после падения.

Командор, проходя мимо, хлопнул Мартина по плечу и парень покраснел от удовольствия.

Отряд поднялся по лестнице и прошел в такой же длинный коридор, но уже с клетками вместо комнат. Все они оказались пусты. Множество замков были сломаны.

— Здесь держали ведьм… и колдунов. Это только четвертый уровень, есть и другие коридоры, — сказал командор.

Дон Мигель сплюнул в сторону и чертыхнулся.

— Ну и каково было держать здесь живых людей, церковник? Как там Создатель, доволен мучениками?

— Еретик, закрой свой рот, иначе я посажу тебя на цепь прямо сейчас.

Из двери напротив послышался шум. Дверь распахнулась и оттуда вывались мертвецы. Раз, два, три.

Секира Мартина взлетела и опустилась.

Головы покатилась.

Отряд продолжил движение.

— Куда мы идем сейчас? — спросил Карлос.

— Наверх, в библиотеку.

Внутри Камень оказался совсем не таким мрачным, как представлялся снаружи. Комнаты, коридоры, все было вполне обычным, если не мертвецы, встречающиеся на пути у отряда. Люди поднимались вверх.

Верхние этажи, в отличии от нижних, не освещались: прислуга не зажгла здесь факелов, так как днем Камень прекрасно освещался внутри солнечным светом. На одной из лестниц отряд застали врасплох. Двоих солдат утащили во тьму прежде, чем они успели достать мечи. Завязалась потасовка. Дон Мигель потерял свой меч в теле мертвеца. Он покачал головой и взял оброненный убитым солдатом длинный извилистый кинжал.

— Эй, командор, крестами не поделишься?

Генрикус сражался двумя руками. В левой руке он держал меч, а в правой — свой крест с пояса. Им было легко пробивать, как яйца, головы мертвецов.

В одном упавшем мертвеце Карлос узнал Рамону. Интересно, где сейчас ребенок… И Паула. И Гомес?

Отряд медленно таял в боях. Им удавалось проскользнуть на этажах, не встречая толпы мертвецов; но даже те чудовища, что были, убивали солдат.

Раз, два.

Голова Мартина взлетела и опустилась.

Карлос взглянул на обезглавленное тело солдата, перешагнул и догнал командора.

— Сколько осталось этажей?

— Три нижних миновали, два верхних прошли. Библиотека на четвертом этаже.

Командор был хороший воин. Шепча молитвы, он пробивал отряду путь. Карлос и Дон Мигель держались позади него. Пятеро оставшихся людей, не останавливаясь, прошли в тяжелые дубовые двери библиотеки; Дон Мигель сразу же закрыл их на засов. Карлос и солдаты зажгли факелы на стенах.

По комнате с высоким потолком шли длинные стеллажи. Их было не очень много, но полки были заставлены книгами. Дон Мигель сразу же кинулся к ним.

Командор устало сел прямо на пол, навалившись на двери. Карлос и двое солдат начали помогать Дону Мигелю перебирать книги.

— Ищите что угодно, связанное с отварами высоких трав и восставшими из мертвых!

В своем усердии они и не заметили, как из-за крайнего стеллажа вышла Мария.

Карлос, закрыв очередную книгу, поднял голову и увидел сестру. Она тихо ступала по деревянному полу. За ней с шумом ступал мавр.

В отличии от других мертвецов, кожа Марии побелела. Ее и при жизни малокровное лицо сейчас стало почти прозрачным. Она смотрела прямо в глаза Карлосу. Брат лишился чувств.

Остальные услышали, как упал Карлос. Они разом увидели ступающую к ним Марию.

Мавр за ее спиной шагал точно за ней. Он остановился одновременно с девушкой.

Командор вскочил на ноги.

— Боже милостливый, почему она именно здесь?

— Мы должны убить их, Генрикус! Я соберу ее кровь и тогда…

— Что тогда? Обрызгаешь ею мертвецов? И они вновь станут людьми?! Мы убьем ее, и дело с концом, все остальные падут замертво…

Мария, точно услышав их, перешагнула через Карлоса и, выставив руку в бок, опрокинула один из стеллажей. За ним посыпались остальные. Этаж потряс страшный грохот. За дубовыми дверями послышался рык.

— Я же говорил, что она может мыслить! Именем Создателя своего, заклинаю гореть в адском пламени!

Мария исторгла оглушающий визг и улыбнулась.

— Боже, она понимает нас, — прошептал Дон Мигель.

Мавр неожиданно прыгнул на одного из солдат, обхватил его голову руками и сжал ее с чудовищной силой. Череп бедняги буквально лопнул.

— Аааа! — обезумев от ярости, командор выхватил крест и меч и бросился на мертвеца.

— In nomine Patris! Et Filii! Et Spiritus Sancti! — выкрикивал он, нанося удары.

Мария шла к Дону Мигелю.

— Агрх! — она словно задыхалась, силилась, но не могла ничего произнести. Она приближалась к доктору, зажав его в угол комнаты. Мария шла к нему и улыбалась своим чудовищным оскалом. Ее лицо распухло от воды, вместо губ были висящие куски кожи. Компандор и последний солдат сражались с мавром, оставив Дона Мигеля с Марией. Она почему-то шла к нему. Не спешила убивать, как мавр, медленно подходя, она тянула к нему руку.

Внезапно Карлос схватил ее сзади. Он очнулся посреди боя и подбежал к сестре.

— Мария! Мария! — кричал он.

Мавр, услышав крик, на мгновение остановился и обернулся к ним. Этого хватило, чтобы последний солдат загнал меч ему в шею. Подоспевший Генрикус разбил его голову крестом.

— Карлос, держи ее! Не отпускай! Не смей отпускать ее! — кричал Дон Мигель. Он достал из кармана кусок мела и начал рисовать странный рисунок на полу.

Подбежавший солдат и Генрикус помогли Карлосу удержать Марию.

— Откуда ты знаешь обряд изгнания бесов, чертов еретик?! — истерично засмеялся командор, уклонясь от зубов Марии. Она оглушительно визжала, сотрясая, казалось, весь Камень. Дубовые двери ходили ходуном от ударов подступивших тварей.

Четверо человек затащили мертвеца в центр нарисованного Доном Мигелем рисунка. Командор и Дон Мигель встали напротив Марии, и каждый начал читать что-то свое. Генрикус открыл карманную Библию, а Дон Мигель найденный им на полке трактат.

Латинский, кельтский, греческий, персидский… Алхимик и командор, доктор и священник всеми своими знаниями прогоняли мертвецов обратно в ад.

Утреннее солнце пронзило витражи библиотеки. Генрикус схватил свой уже погнутый крест и со всей силы всадил девушке в череп.

Наступила тишина. Мария прекратила свой крик и обмякла на руках Карлоса. Удары в почти снесенную дверь прекратились. Казалось, время замерло.

Карлос бережно опустил тело Марии на пол. Командор смотрел в окно. Всходило солнце. Дон Мигель, не теряя времени, набирал кровь Марии в маленькую склянку.

— Как ты ее не разбил, проносив все время в кармане? — безразлично спросил Карлос и рухнул на пол. Он хотел умереть, есть и спать одновременно.

— Ну что, выйдем посмотреть светлый мир? — спросил Генрикус. — Не хочу смотреть в окно, пойдем на улицу!

— Как же я рад, что все кончилось, — произнес Дон Мигель, открывая дверь из библиотеки. На этажах никого не было.

Они спешили выйти на площадь, встретить горожан и рассказать им о спасении. Впереди было много работы.

Командор возился с главными дверями Камня. Казалось, цитадель специально задерживает победителей.

— Никак не поддаются… Готово! — и он распахнул ворота навстречу ослепительному рассвету.

На него сразу же бросился мертвец, стоявший у двери.

— КАКОГО ДЬЯВОЛА! — проорал командор. Он ударил мертвеца железным кулаком, сбив его с ног.

Огромная толпа мертвецов, стоявших на площади, разом повернула к ним головы.

Карлос быстро захлопнул двери.

Дон Мигель удивленно хлопал глазами. Командор с солдатом озадаченно смотрели на Карлоса.

Тут парень начал истерично хохотать.

Эпилог. Спустя 2 года

Люди научились выживать. Сначала было тяжело. Отряды людей сражались за каждый квартал, отвоевывая свои сожженные дома. И хотя город сгорел не весь, ущерб был огромен. Как минимум, половина города лежала в руинах. Люди несли серьезные потери, сражаясь с чудовищами лицом к лицу.

Но затем Дон Мигель, допущенный к библиотеке Камня, изобрел зелье, останавливающее мертвецов. И люди начали побеждать. Если мертвеца окропить этой жидкостью, он замирает на месте на долгое время, а кожа его начинает слезать, обнажая кости и сгнившее мясо. С благодушного разрешения командора священники благословляли целые бочки этого зелья.

На следующую весну город был очищен от мертвецов, и люди начали восстанавливать дома.

Карлос похоронил свою сестру и возглавил один из отрядов борьбы с мертвецами. Сейчас он помогает Дону Мигелю.

Командор, отвоевав часть города, уехал, обещая запрятать Дона Мигеля при возвращении. Но что-то Карлосу подсказывало, что они уже никогда не встретятся. Генрикус поехал дальше, раздавал всем пострадавшим городам Испании рецепты зелья Дона Мигеля. К счастью, мертвецы не продвинулись чересчур далеко. Серьезные бои были в Валенсии, но командор вовремя поспел туда. Мертвецов тянуло к людям, как будто какая-то частичка памяти оставалась в них жива. Они не могли уходить далеко от поселений людей.

Приехав в германский город, командор начал писать какую-то книгу.

— Он как-то говорил… Серп чернокнижников… Арбалет банши… Молот… Нет, не помню, — рассказывает Карлос.

Дон Мигель, несмотря на строжайший запрет, опять варил тот отвар из трав африканских степей. Но эффект не повторился. Видимо, именно болезнь Марии способствовала появлению живых мертвецов.

А кровь ее, набранная доктором в Камне, действительно оказалась целебной. Если добавить одну каплю добытой с тела Марии крови в мазь или отвары, можно излечить почти любую болезнь. Покалеченные, обездоленные мертвецами люди шли к дону Мигелю за чудодейственным снадобьем, который лечил от любых недугов. Так исцелился сын Паулы, которого нашли в глухом подвале на окраине города со вспухшим животом. И, впоследствии, множество других детей, мужчин и женщин. Покалеченные, обездоленные мертвецами люди шли к дону Мигелю за чудодейственным снадобьем с крови Марии, который лечил от любых недугов.

Другое дело, что природа не терпит дисбаланса. Где прибывает в одном месте, убывает в другом.

Карлос никому про это не рассказывает. Но на могиле его сестры теперь написано «Святая Мария».

Станислав Минин

ВЕЩИ, ЗА КОТОРЫМИ ОНИ ВЕРНУЛИСЬ

Их нельзя назвать просто вещами, они были чем-то большим. А после смерти всей семьи Воскресенских, почти превратились в раритет. Обнаружив их, Света замерла в изумлении, словно откопала старинный артефакт, представляющий особую ценность. Крайнее удивление тут же сменилось радостью, а затем — огорчением и стыдом. Эти чувства были похожи на фейерверк, потому взорвались внутри нее так же ярко, и Света подумала, что подобное разнообразие непохожих друг на друга ощущений уже испытывала однажды — когда в двенадцатилетнем возрасте подарила маме на день рождения открытку с портретом Ирины Мирошниченко, которую стащила у матери школьной подруги. Такие открытки продавались в газетных киосках, они были черно-белыми, и зачастую на них изображались актеры советского кино. У мамы уже было несколько подобных карточек, на которых красовались Наталья Селезнева, Людмила Гурченко, Любовь Орлова, Ирина Алферова, Нонна Мордюкова, и Свете показалось, что открытка с Ириной Мирошниченко не будет лишней в ее коллекции. От такого сюрприза мама пришла в восторг. Еще бы, ведь он был куплен на деньги, которые дочка сама копила на протяжении нескольких месяцев — она складывала монеты в пустую пачку от папиных сигарет. «Космос», вспомнила Света, так назывались эти сигареты.

В тот момент Света почувствовала безграничную радость оттого, что смогла удивить родного человека. Мама спросила, где она взяла эту открытку, и Света с гордостью ответила, что купила ее в «Роспечати», куда зашла после школы, и сделала она это сама! Но одну деталь Света упустила: открытка была подписана, и адресовалась она уж точно не ее маме. Света отлично помнила, как дернулась правая мамина бровь, когда она перевернула карточку, будто страшное насекомое пролетело у нее перед глазами. Светина радость тут же сменилась огорчением, а на смену ему пришел жуткий, всепоглощающий стыд. Он напоминал изувеченного монстра, схватившего уродливой рукой ее за горло, отчего у Светы перехватило дыхание. Щеки тут же запылали, а глаза наполнились слезами.

Вот и сейчас при виде вещей, которые принадлежали Воскресенским, ее глаза защипали слезы, будто она снова вернулась в прошлое. Розовый слон («Слоник», она звала его «Слоник») с большой круглой головой и неестественно маленьким хоботом, черный галстук, украшенный красными цветами, и картонное ожерелье, кулон которого заменил высохший бутон розы. Она снова огорчилась тому, что упустила из виду эти вещи раньше. Ведь Воскресенские так дорожили ими при жизни. Анастасия Воскресенская даже как-то хотела спрятать самодельное ожерелье под стекло и повесить на стену, чтобы оно всегда радовало глаз.

Разум неожиданно провел параллель — такое ощущение, словно в ее голове кто-то начертил дугу — а память услужливо подсказала, что это ожерелье для Насти слепила Саша, ее шестилетняя дочь. В подарок своей матери на двадцать пятый день рождения. И сделала она это сама. Светины щеки вновь покраснели, и жгучий стыд зашевелился в груди, словно кто-то пальцем пощекотал ее душу.

Света обнаружила бусы в спальне на прикроватном столике. В комнате все еще витал едва уловимый аромат душистого мыла — сами куски мыла нашлись в шкафу и комоде, Настя хранила их под одеждой, защищая вещи от моли — а от Настиных платьев исходил слабый запах духов «Фрэнк Оливер» (Настя почему-то всегда произносила «Франк Оливер» с буквой «а»). Приятные духи, но слишком въедливые и стойкие. Света как-то побрызгала ими свой пиджак, и он пах до самой стирки. Хотя после стирки ей казалось, что она все равно улавливает далекий, как небо, аромат «Фрэнка Оливера».

Как только она вошла в дверь, в ней заиграли два смешанных чувства. Первое чувство, распустившееся, как пион, словами можно было выразить лишь по-французски: deja vu. По ее ощущениям то, что должно случиться, уже было. Словно совсем недавно она нашла Настино ожерелье на прикроватном столике, и теперь это событие повторялось, будто кто-то перемотал ее жизнь на некоторое время назад, как кассету в видеомагнитофоне. А ведь прошло уже шесть месяцев с тех пор, как она была в этом доме последний раз.

Удивительно, рассудила Света, как быстро идет время. Течет, точно вода из крана, исчезая в сливном отверстии. Теперь этот дом пуст, как карман в ее блузе, в который Света никогда ничего не клала — не было такой вещи, которая могла бы туда поместиться. Как и не было на свете того, кто мог бы подойти этому дому, больше, чем Настя Воскресенская. Он всегда у Светы будет ассоциироваться именно с ней. Теперь же одинокие стены смотрели на нее мрачным взглядом, словно обвиняли ее в том, что случилось.

Второе чувство, окатившее ее неприятной холодной волной, имело под собой вполне реальную основу — ей стало больно. Словно она вдруг расковыряла недавно зажившую рану, и под засохшей болячкой выступили маленькие бусинки крови.

Ожерелье кольцом опоясывало фотографию в рамке, на которой семья Воскресенских была в полном составе. Настя за шею обнимала Сергея, и лицо ее сияло от счастья. Светилось жизнью. Между ними была Саша, она смеялась и пальцем указывала на пустое место от недавно выпавшего зуба. Света помнила, как делала это фото, когда они все вместе выехали за город к реке, помнила запах воды, резковатый, но, вместе с тем, такой сладкий, запах свободы, помнила стрекотание насекомых в кустах и пение птиц в кронах деревьев. Но еще она помнила свое раздражение оттого, что никак не могла собрать всю семью вместе, чтобы сделать фото, а также легкую зависть, в какой-то степени граничащую с обидой, потому что ее младшая сестра к 25 годам успела обзавестись мужем и ребенком, а Света была одинока. И ей вновь, уже в который раз стало стыдно.

Тотчас перед глазами возникла картина, которая напоминала кадр из какого-то чудовищного фильма: длинная процессия, вытянувшаяся от дома, в котором она сейчас находилась, на сотню метров вперед, и сопровождающая три гроба. Один из них в длину не достигал и метра.

Света осторожно взяла ожерелье в руки, бумага недовольно заскрипела, будто просила ее остановиться. Бутон розы грязно-бардового цвета пожух и стал похож на сердце, вырванное из груди. Приложив ожерелье к шее, она направилась к большому зеркалу, висевшему на стене над комодом. Из него на нее глядела высокая женщина с серо-голубыми миндалевидными глазами, которые достались им с Настей от мамы, светло-русыми волосами, в белой блузе и линялых джинсах.

Круги картона, нанизанные на нитку и раскрашенные желтым цветом, напоминали крупные цирконы. У ее племянницы определенно был талант, ведь не каждый ребенок в шесть лет сможет создать подобную вещь. До этого еще нужно догадаться. А каких фигурок она лепила из пластилина! Бабочки и божьи коровки были как живые. Даже Света в свои 29 лет не смогла бы сделать что-то подобное. Когда Саша просила ее слепить человечка, у нее выходила только бесформенная масса, отдаленно напоминающая фигуры людей. Как отрыжка, подумалось ей, и смешок вырвался из ее рта. Сдавленный и сухой, будто она подавилась комком шерсти.

— Прости, сестра, — сказала Света своему отражению. Или это было отражение Насти? — Я должна была отдать тебе эту вещь раньше.

«Ты должна перестать винить себя, — проговорил голос в ее голове, и ей показалось, что это сказало ее отражение. — Не можешь же ты до конца жизни обвинять себя в том, что не отдала ожерелье сестре?».

Действительно. Тем более, как она могла это сделать?

«Если бы я вовремя вспомнила о нем, то могла бы незаметно положить ожерелье в гроб и накрыть его подолом Настиного платья, чтобы никто не видел. Или оставить на крышке гроба, когда его опускали в землю, и во всеобщей скорби никто бы не принял меня за сумасшедшую. Кроме того, Настя не постеснялась же надеть эти бусы себе на шею в свой день рождения, верно?».

Но теперь бусы Насте не нужны, и оставлять их здесь тоже не имело смысла — дом в скором времени будет продан, а новые хозяева, скорее всего, выкинут их в мусорное ведро.

«А ты ведь сделаешь то же самое, правильно?», — спросила она себя и, нахмурившись, отложила бусы в сторону. Завтра, когда будет вывозить вещи из дома, она решит, что с ними делать.

Сергеев черный галстук покоился на спинке кресла, словно он сам повесил его туда недавно. Странно, но в суматохе перед похоронами Света его даже не заметила. Настя приобрела этот галстук на распродаже в универмаге, однако, несмотря на смешную цену, он стал самой дорогой вещью Сергея. Более того, Сережа неоднократно акцентировал внимание на том, что сей галстук приносит ему удачу. Если он надевал его на работу, любая сделка, которая должна была совершиться, заключалась. Он работал в транспортной компании, занимающейся перевозкой грузов из одного города в другой, и его заработок упирался в проценты от количества заключенных договоров. Однажды Сергей пошутил, что размер его заработной платы зависит от галстука. Эта шутка переросла в суеверие, и Сергей стал носить галстук чуть ли не каждый день. Но в тот вечер, когда произошла авария, он его не надел.

Света провела подушечками пальцев по черной материи. Ткань была шершавой и холодной. В самом низу на галстуке Настей были вышиты красные цветы, которые придавали ему более эффектный вид. Сами цветы были абсолютно одинаковыми, единственное, что их отличало друг от друга — это наклоны лепестков. Лепестки первого цветка смотрели в одну сторону, лепестки второго — в другую, и так далее до бесконечности. Свете даже показалось, что они двигаются. Вращаются, как колеса автомобиля. В ее голове тут же всплыли слова полицейского, сообщившего ей о катастрофе, и Свете стало не по себе. Он утверждал, что когда прибыл на место аварии, переднее колесо автомобиля все еще вращалось.

Она порылась в бумагах, прихватила те, с которыми ей еще предстояло иметь дело, отложила в сторону вещи, которые хотела сохранить (среди них два фотоальбома, диски с записями свадьбы и первых Сашиных шагов). Сашины игрушки она сложила в сумку, так как собиралась пожертвовать их детскому дому. Вроде не такая уж и плохая идея, отвечающая интересам общества, однако когда Света прятала зайцев, медвежат, собак и белок в большую дорожную сумку, похожую на мешок, она напоминала неправильного деда Мороза, отбирающего новогодние подарки у детей. Одежда Воскресенских уже была упакована в чемоданы. В боковой карман одного из них она уложила и черный галстук Сергея. Завтра она отвезет их в социальную службу помощи населения. Воскресенским эти предметы гардероба больше не понадобятся, а малообеспеченным семьям пригодятся. Собственно, ради этого она и приехала в Настин дом — чтобы разобрать вещи, а часть из них раздать нуждающимся. Ожерелье своей сестры Света положила на письменный столик в детской, чтобы утром решить, что с ним делать.

Розового слона Света обнаружила, когда на улице уже стемнело. Низкие рваные тучи синюшного цвета, похожие на лоскуты старой мертвой кожи, заволокли небо. Над городом повисла тяжкая тишина, как перед сильным дождем. Еще немного, и небо вывернется наизнанку страшным ливнем. Какой шел в тот вечер, когда автомобиль, в котором находились Сергей, Настя и Саша, перевернулся и улетел в овраг.

Света не хотела рисковать, поэтому решила не возвращаться сегодня домой. Спать она собиралась лечь в детской. Оставаясь на ночь у Воскресенских, она всегда спала с Сашей. Кровать была довольно просторной, и они с Сашей не чувствовали себя стесненными. Обычно, Саша обвивала Светину шею руками, а носом прижималась к ямке между ключицами. И, конечно же, между ними тихо спал Слоник, видя игрушечные сны.

Когда Света откинула одеяло, Слоник упал на пол, будто выпал из прошлого, и она охнула от неожиданности. Подняв игрушку, она сжала ее в руках, и Слоник отвел голову назад, будто говоря: «ну наконец-то ты пришла». Красивый плюшевый слон с большой шарообразной головой и маленьким хоботком, торчащим вперед. Его черные глаза смотрели на нее вроде бы с любопытством.

Она села на край кровати и прижала Слоника к себе. Любимые вещи Восресенских были здесь, в доме. Они словно случайно попались ей на глаза. Или, наоборот, хотели, чтобы она их нашла. Настино ожерелье, галстук Сергея и Сашин Слоник. Всего три вещи, а столько воспоминаний! И Света внезапно осознала, что не может просто так расстаться с ними. Не может убрать Слоника в сумку с игрушками и отдать его в детский дом. Да, пожертвование — мысль неплохая, но эти вещи для такой цели не годились. Она не могла себе представить, как кто-то надевает Сережин галстук. Не могла представить, что кому-то еще он может принести удачу. А вдруг все будет совсем наоборот? Что, если этот галстук был привязан только к одному человеку — к Сергею, который точно так же был привязан и к нему? Что, если другого человека он приведет к беде? Такое вполне могло быть.

— Глупости все это, — сказала она вслух. — Это всего лишь вещи.

И кто-то внутри нее спросил: «Правда? Всего лишь вещи?».

Света снова посмотрела на слона, и их взгляды встретились. Теперь любопытства в его глазах не было, они будто бы в чем-то ее обвиняли. Света не смогла вынести этого взгляда и отвела глаза в сторону.

Оставить эти вещи в доме она тоже не могла. Все-таки нужно дать им второй шанс. Вдруг они снова обретут таких же бережливых и любящих хозяев? У Слоника появится новая подружка, которая будет любить его не меньше, чем Саша, а галстук повяжет себе на шею какой-нибудь господин, которому удача нужна не меньше, чем кошке усы.

Света не знала, сколько времени просидела, прижав слона к груди, но в окно теперь заглядывала черная, как смоль, ночь. Первые капли дождя забарабанили по стеклу, а откуда-то сверху послышался могучий раскат грома, словно гигантские жемчужины рассыпались по небу. В тот же миг лампочка в детской моргнула, как удивленный глаз, и погасла. Комната потонула во тьме.

Света еще некоторое время посидела в темноте на краю кровати, а когда стала клевать носом — прилегла, не раздеваясь. Едва ее голова коснулась подушки, она уснула.

Ее разбудил какой-то звук. Вроде скрипнула входная дверь, и кто-то вошел в дом. Или это послышалось ей во сне?

По комнате прошел сквозняк, мягкий, как бархат, и принес далекий, почти незаметный запах. Чужой, но, вместе с тем, такой знакомый. Запах сразу же исчез, но когда струя ветерка снова проплыла по полу, появился вновь, и Света с уверенностью могла сказать, что знает этот сладкий, как вино, въедливый и навязчивый аромат. Знает того, кому он принадлежит.

«Франк Оливер».

По телу прошла дрожь, точно молния ударила ее в голову. Она мгновенно открыла глаза и уставилась в темноту. Дождь все еще барабанил по крыше, словно кто-то наверху сыпал пшено, желая покормить голубей. Деревья за окном шевелили ветками, похожими на иссохшие руки, их тени бродили по занавескам, как потревоженные духи. Дверь в детскую была отворена, дверной проем утопал во тьме, и Света слышала едва различимые шаги. Она с уверенностью могла сказать, что они приближались к комнате. К комнате, в которой лежала она!

«Нет, этого не может быть! — пронеслась мысль. — Никто не мог зайти в дом! Я же…».

И тут она вспомнила, что перед сном забыла запереть входную дверь. Она так увлеклась раскладыванием вещей, что не закрыла дверь на замок! А что, если это вор? Маньяк? Он знает, что она здесь, потому и направляется именно в ее комнату. Света подумала, что, возможно, он следил за ней, когда утром она подъехала к пустому дому. Он сидел в своей машине или прятался в кустах, но это не важно. Главное другое — он ждал наступления ночи, чтобы проникнуть в дом и напасть на нее. А вдруг у него есть нож? Кухонный нож, каким обычно разделывают мясо, с тяжелой рукояткой и большим широким лезвием. Он идет по коридору, осторожно ступая по половицам, чтобы не создавать шума, а лезвие поблескивает в его руках, как глаза покойника в свете полной луны…

«Прекрати нести чушь!» — оборвала она себя. Сердце гулко стучало в груди, а язык как будто прилип к нёбу. Света только сейчас обратила внимание, что все еще прижимает Слоника к себе. — Маньяк не стал бы брызгаться «Фрэнком Оливером».

Теперь Света отчетливо слышала шаги. Тяжелые шаги, приближающиеся к комнате. Под чуть заметным запахом духов пахло каким-то химическим раствором. Быть, может формалин? Крепкий, устоявшийся запах морга, запах покойников. И Света с ужасом вспомнила, что от Насти пахло именно так, когда ее тело привезли из морга. И чтобы перебить этот загробный запах, Света брызнула несколько раз на ее платье духами «Франк Оливер».

Ее внутренности скрутило, к горлу подступила тошнота. Она сцепила руки на шее Слоника, словно пыталась задушить мягкую игрушку, и почувствовала сильную боль оттого, что ногти впились в кожу. Ее обоняние будто обострилось, и под вонью химикатов и ароматом духов она угадала еще один запах — запах свежей земли.

В дом зашел труп, и, судя по шарканью ног, он был не один. Света была не просто напугана, она была в ужасе. Все было не так. Все! И она никак не могла дать объяснения происходящему. Дождь стучал по окну, но теперь он не напоминал падающее пшено, звук был такой, словно сотни мертвых пальцев скребли по стеклу. Бешеный вихрь склонял деревья и завывал у окна. Так воет ветер в пустых глазницах черепа, вытащенного из земли. Стены подрагивали от ветра, словно к дому приближался поезд. Поезд, полный мертвецов…

«Перестань!» — мысленно приказала себе Света. Она хотела произнести это вслух, но не смогла — будто бы лишилась дара речи. Она лежала, точно парализованная, и смотрела на темный провал двери, напоминающий портал в другой мир, из которого приближалось нечто.

Света мгновенно все поняла, как человек понимает смысл страшного сна, который только что видел. Настя, Сергей и Саша вернулись домой. Света не знала как, не знала почему, но она не сомневалась, что они пришли. Шаги были уже близко, и, спустя секунды две, в дверном проеме показалась сгорбленная фигура. Она вошла в комнату, покачиваясь, как язык жуткого колокола. Следом за ней в двери появилась вторая фигура. Судя по очертаниям, женская. Она упиралась о стену рукой, словно ей сложно было идти. И сейчас Света отчетливо почувствовала трупный запах. Запах гниющего мяса. Первая фигура прошла вперед, уступая место своим товарищам, и в детскую вошла третья. Это явно был ребенок. Он шаркал ногами по полу и смотрел вниз — так обычно делала Саша, когда была чем-то обижена. Только движения этой фигуры были какими-то заторможенными.

Существа тихо перешептывались, что-то бубнили себе под нос, и комната, казалось, бубнила им в ответ, словно имела собственный рот. Или будто сотни ртов скрывались в тенях, заполняющих детскую.

Свете хотелось закричать, отчаянный крик уже рвался из ее груди, но она все время повторяла себе, что они не должны догадаться о том, что она их видит. Потому что они не были призраками или духами, их тела не просвечивали стену, а, значит, они были чем-то гораздо опаснее.

Яркая вспышка молнии на мгновение озарила комнату электрическим светом, после чего детская снова погрузилась в темноту, как корабль, потонувший в черной бездне. Но перед Светиными глазами осталось страшное изображение, похожее на фотографию, сделанную извращенным фотографом, который запечатлел на снимке мертвецов, вылезших из своих могил. Она поймала себя на том, что разум, сам по себе, в панике ищет, как отгородиться от происходящего. Ищет и не находит.

Тело Насти уже поддалось разложению. Гниющее мясо свисало с рук и блестело от дождя. Кожа практически слезла с лица, обнажив белый череп и зубы. Нос провалился, и теперь на его месте была ямка, как между ключицами, куда обычно прислонялась Саша, когда они со Светой спали в одной постели. Она двинулась к письменному столу, при этом ее шатало, как при морской качке, словно совсем недавно она сошла с лодки. Она взяла в руки картонное ожерелье и повесила его себе на шею.

Существо, которое когда-то было Сергеем, склонилось над одной из сумок. Его волосы выпали, и теперь на голове блестела лысина. Или это был голый череп? Света услышала жужжание молнии — он открыл боковой карман одной из сумок и выудил оттуда какую-то вещь. Галстук! Это был его галстук. Только теперь в его мертвых руках он напоминал вырванный с корнем язык, а красные цветы были похожи на разводы крови.

Светино дыхание остановилось. Сквозь страх она почувствовала, как из глубин ее подсознания поднимается другое чувство, которое кололось, как иголка. Это был стыд. Она снова почувствовала себя двенадцатилетней девочкой, стащившей у матери школьной подруги открытку с портретом Ирины Мирошниченко. Тогда мама не стала ругать ее, она говорила спокойно, но в тоне ее голоса угадывались сила, скрытая угроза. Света никогда больше не хотела слышать этот тон. Мама сказала, что брать чужое нельзя, что нужно отнести открытку обратно и извиниться перед своей одноклассницей и ее матерью. Света так и сделала, случай этот засел в ее сознании крепко, как гвоздь, и у нее больше не возникало мысли украсть что-нибудь. Даже что-то недорогое и ненужное.

Однако сейчас это ощущение вернулось, как возвращается кошмар, который уже когда-то снился, и от которого у тебя расслабило мочевой пузырь. Когда видишь такой кошмар, кажется, что от него нет спасения.

Как она вообще могла распоряжаться вещами, которыми дорожили Воскресенские? Ей нужно было сразу же вернуть их владельцам или хотя бы отнести на кладбище после погребения. Она сама виновата в том, что хозяева вернулись за своими вещами.

Света увидела, что ребенок направился к ней. Она прикрыла веки, чтобы не выдать себя, и теперь видела комнату сквозь паутину переплетенных ресниц. В ту же секунду маленькая рука, белая, как рыбье брюхо, протянулась и схватила розового слона, которого Света все еще держала. Мертвые пальцы дотронулись до ее руки, и по Светиному телу пробежали мурашки. Желудок будто ухнул вниз, а неприятный холодок зашевелился на затылке. Кожа мертвеца была холодной и мягкой, как мокрый шелк. Как раскисшее мыло. Света ослабила пальцы, и Саша забрала Слоника. Она прижала его к груди, как вещь, по которой скучала долгие годы.

Визит Воскресенских занял не больше трех минут, но ей они запомнились, как серия страшных кадров на фотопленке.

Мертвецы вышли из комнаты. Но прежде чем уйти, Настя повернулась и посмотрела на Свету, будто хотела попрощаться со своей сестрой. Теперь навсегда. Света вжалась в кровать от этого взгляда. Как только входная дверь скрипнула и захлопнулась, она вскочила и бросилась к окну, выходившему на передний двор. Она увидела, как они прошли по тропинке, три жутких фигуры во мраке ночи. Семья, вернувшаяся с того света за своими вещами, которые Света собиралась пожертвовать службе доброй воли. Перед тем как скрыться во тьме, дочка взяла за руку свою маму. Света еще некоторое время смотрела в окно, которое было подобно большому рту, открывающемуся в мир, где покойники могут покидать кладбище и бродить по домам.

Остаток ночи она провела на кухне за чашкой кофе. Пару раз еще гремел гром, и Света вздрагивала, точно ей на плечо опускалась рука мертвеца. Звук этот был подобен хрусту ломающейся челюсти. Она размышляла над тем, что произошло, и никак не могла дать этому объяснения. Сердце успокоилось, но как только она вспоминала взгляд мутных Настиных глаз, смотрящих на нее из-под сползшей со лба мертвой кожи и поблескивающих в темноте, оно снова начинало гулко стучать о грудную клетку. Случившееся не могло быть сном, точно так же, как не могло быть и явью. Однако цепочка беспорядочных грязных следов, протянувшаяся от входной двери до детской комнаты, говорила об обратном.

Под утро, когда прекратился дождь, и Светина голова будто наполнилась ватой от бесконечных раздумий, а глаза — песком (землей, они наполнились могильной землей), она уже знала, как поступит с этим — засунет подальше, в темный подвал сознания, и сделает вид, что ничего подобного не было.

Она проснулась, когда яркое солнце заглядывало в окна, предлагая начать новый день. Ее голова покоилась на сложенных на столе руках, а рядом стояла чашка с недопитым кофе. Она потерла глаза и мгновенно вспомнила, что произошло ночью. Или этого не было на самом деле? Следы в коридоре высохли и теперь были просто грязными разводами. Может, они были здесь с самого начала, а она их не заметила?

Света вышла на улицу и села в машину. Шея ныла от неудобной позы, в которой она уснула. Она посмотрела на свое отражение в зеркале заднего обзора. Волосы растрепаны, кожа на лице побледнела, под глазами залегли глубокие тени. Чем не призрак, пугающий детей по ночам?

По пути на городское кладбище, когда деревья и дома проносились мимо окон, словно танцевали бешеное танго, ей в голову пришла мысль: а была ли у нее такая вещь, которой она дорожила так же сильно? Она перебрала в голове свои платья, кофточки и юбки, которые висели в шкафу, шарфы и перчатки, лежащие на полке в коридоре, сувениры, подаренные сотрудниками по работе и близкими друзьями, но среди них не нашла ту вещь, за которой могла бы вернуться даже после смерти. Такой вещи у нее не было. У нее не было самодельного ожерелья, которому она радовалась бы каждый день, как ребенок, не было галстука, приносящего удачу, и розового слоника, согревающего в дождливые ночи.

Кладбище напоминало отдельный город со своими улицами и кварталами. По пути к могиле семьи Воскресенских ей встретилась пожилая пара — мужчина и женщина, держащие друг друга за руки (перед глазами тут же возникла ясная картина: Саша, взявшая за руку свою маму при выходе из дома), но они только мельком взглянули на нее и ушли по своим делам. Значит, она не призрак. Она живая.

Деревья тихо перешептывались, как духи, а где-то вдалеке звенели колокола. Света подошла к могиле, в которой вот уже шесть месяцев лежали Сергей, Настя и Саша, и замерла, будто ее ударили по голове мешком с тряпьем. Из земли на могиле торчал какой-то предмет, похожий на побег странного розового растения.

Она действительно это увидела?!

Ее глаза закрылись, и сознание стало тихонько ускользать. В темноте под веками церковные колокола звенели особенно громко. Словно монеты, падающие на крышку гроба. Все, что было ночью, произошло на самом деле, в этом Света теперь нисколько не сомневалась. Да, именно так, потому что когда она вновь открыла глаза, видение не растворилось. Из земли по-прежнему торчал маленький — по сравнению с неестественно большой головой — хобот Слоника…

Валерия Попова

ЮМИ

Прошло четыре года после войны с применением биологического оружия. Большая часть лесов превратилась в ядовитые чащи, людей почти не осталось. Вымер не только домашний скот, но и дикие животные, часть из которых мутировала и теперь представляла смертельную опасность для выживших. Без возможности восстановления погибли пастбища и поля, потерян весь урожай. Но благодаря науке мы смогли выращивать культурные растения в защищенных лабораториях, а мясные продукты из стволовых клеток. Этого хватало на малую часть выживших, поселившихся вдали от зараженных городов у последних оставшихся в нашей стране лесов.

Наш бывший город представлял из себя когда-то крупный мегаполис, который теперь превратился в дом для жутких тварей, а без защитного костюма здесь не протянуть и дня. «Semianimis monstrum» — единственное название, которое смогли им дать мои коллеги-ученые, что в прямом смысле означало «полуживой монстр». Специализированные группы вылавливали подобных бывших людей. Это были несчастные жертвы войны, которым досталось больше всех. Они представляли из себя полностью лысых диких существ, лишь пропорциями своего тела напоминая человека. Их плотоядность заключалась в основном в каннибализме, но если им попадался человек, лучший деликатес для них, они могли преследовать его несколько дней.

Зовут меня Адам. Но моё полное имя Илья Александрович Адамов, я научный сотрудник одной из пищевых лабораторий. Вся моя работа заключалась в наблюдении за растениями, отборе лучших семян, контроле за искусственным ультрафиолетовым излучением. Вертикальные фермы с гидропоникой были отличным методом выращивать растительность без почвы, поэтому трудностей не случалось. Я работал посменно три дня через три. То есть, три дня я жил в лаборатории, а потом на три дня мог вернуться домой. Иногда, когда дома почти не оставалось еды, мне приходилось брать свою собаку на работу, но после инцидента, когда Юми проникла в хранилище и разбила пару банок с семенами (благо она ничего не съела, иначе я бы лишился работы), приводить питомца мне запретили. Пришлось оставлять ее у соседа, к которому она быстро привязалась.

Время от времени всем нам, кто работал в городе и близ него, вводили вакцину для борьбы с инфекцией. Вирус, использованный в биологическом оружии, сразу не дает о себе знать из-за длительного инкубационного периода, поэтому вакцинированию подвергались все, и это защищало нас. Тем, кто находился у леса в безопасности, ставили прививки. Особенно детям и домашним животным. Убитые возбудители страшной болезни, превращающей в зомби, помогают организму лучше противостоять инфекции.

Все лаборатории находились под землей в черте города, вход в них располагался в здании научно-исследовательского института. Вся основная часть сосредоточена здесь, внизу, а на поверхности проводились лишь опыты над пойманными зомби, и доступ к ним имели немногие. В состав подземного комплекса входили вертикальные фермы, биомедицинские лаборатории, отдельные помещения выращивания мышечных волокон для производства мясной продукции, технические помещения и различные кабинеты. Единовременно под землей работало около восьмидесяти человек.

— Еще одного привезли, — зашел ко мне в кабинет Дмитрий, высокий худощавый инженер, который занимался устранением неполадок в системе гидропоники, — завтра на нем новое лекарство будут испытывать, кажется.

— А кто привез? — спросил я, не отвлекаясь от заполнения журнала.

— Вторая группа. Так где и что здесь смотреть?

Оставив ему ключ от панели управления системой и объяснив неполадки, я отправился за защитным костюмом, чтобы подняться в институт. Сотрудники самого института и заведующий лабораториями стояли в узком коридоре и обсуждали дальнейшие действия с пойманным существом.

— Наши врачи сегодня вечером посмотрят его, — говорил заведующий, — раз он способен контактировать с нами, то, значит, болезнь взяла его недавно, лекарство надо испытать как можно раньше.

— Но если станет только хуже? — ответственный за содержание пойманных подопытных не хотел рисковать необычной поимкой, — вдруг мы сможем реабилитировать его? Это будет открытием.

— Их невозможно реабилитировать, — отрезал заведующий. — Доставьте его в восемь часов вечера в рабочий зал.

— Думаете, в этот раз лекарство снова не сработает, Игорь Иванович? — я подошел к старику и пожал ему руку, которая стала за последнее время еще худее, и старческая сморщенная кожа на ней выглядела как обвисшая ненужная ткань. — А кого привезли?

— Не знаю, что думать. Привезли мальчика, — ответил он и протер очки платком, — ему лет восемь. Недавно вирус сделал его таким, он еще не до конца забыл человеческую речь и легко идет на контакт. Крайне редко такое встретишь.

— Можно его увидеть?

— Не меня об этом спрашивать. Доступ на второй этаж разрешен лишь некоторым сотрудникам и врачам. А ты чем сейчас занимаешься?

— Хочу узнать, когда следующее вакцинирование. Я снова приводил Юми с собой. Скоро истечет примерный инкубационный срок, мне нужно сделать ей вакцину.

— Бедная собака, — покачал головой Игорь, — сутками тебя нет. Смотри, отвыкнет еще от тебя.

— Если она станет зомбаком, точно отвыкнет, — засмеялся я и слегка испугался собственной шутки. — А пока она у соседа.

Юми, несмотря на свое дворовое происхождение, росла собакой сообразительной и необычайно отважной. Когда-то подобрав щенка с улицы, я не разочаровался. Мне пришлось потратить уйму времени на обследования, днями наблюдать и искать признаки заражения, но взамен я получил верного друга и выносливого здорового бойца. Во время нападения зомби у института она спасла мне жизнь, при этом заразившись. Эта собака стала первым живым существом, на ком лекарство отлично сработало, поэтому сотрудники института ее полюбили и назвали Чудом. Но я дал ей другое имя: «You and me», то есть, Юми.

Когда я приезжал домой в отдаленное поселение выживших у леса, кроме людей, расспрашивающих меня, когда прибудет еда, навстречу выходила и моя собака. Я был рад, что кто-то встречает меня не по тому, что хочет задать вопрос, а просто так. Юми не любила ночевать дома, большинство времени она проводила у конюшни моего соседа, где стояла единственная домашняя лошадь, и караулила ее. Но теперь, когда заведующий запретил приводить Юми в институт и тем более в подземный комплекс, я попросил соседа запирать ее у себя дома, чтобы она не отправлялась за мной в город.

Через два дня Алексей Платонов, мой друг, работающий в биомедицинском корпусе, выходит на свою смену и тогда вакцинирует Юми. Кроме меня и соседа, она позволяла прикасаться к себе и Алексу. А больше никому.

— У тебя ведь выходные. Снова пойдешь в город? — спросил сосед, увидев на своем пороге меня с собакой.

— Ага. Присмотри за ней, пожалуйста. Корм тут, — я поставил сумку на пол. — Вернусь вечером.

— Ну удачи тебе, — Федор потеребил свою бороду, потоптался на месте и замолк. Я чувствовал, что он чего-то не договаривал, поэтому уверенно продолжал стоять на пороге.

— Можешь этот адрес найти? — он достал из кармана мятую бумажку и протянул ее.

— Знаю это место, без проблем. А что надо сделать?

— Просто расскажешь по возвращению, как изменилась обстановка. Это мое прошлое жилье.

Я, надев защитный костюм, снова отправился на улицы пустующего мегаполиса, прихватив с собой немного еды, воды, дробовик и нож. Конечно, этими опасными вылазками движет единственная цель: узнать, где сосредотачиваются крупнейшие стаи монстров и устроить недалеко удобное место для тайного наблюдения. Заниматься в лаборатории растениями меня интересовало, но не так, как возможность получше узнать повадки зомби и их слабости. Когда мне удавалось найти места скопления даже малого количества этих существ, я прятался в ближайшем здании и наблюдал в окно, приносил с собой яды, которые создавал сам, благодаря свободному доступу в химическую лабораторию близ наших вертикальных ферм. Я занимался составлением не лекарства, а отравы, способной моментально убить этих тварей. Их вид стал мне уже привычным и ничуть не пугал, тем более оставаясь на приличном расстоянии я находился в безопасности.

День быстро проходил, и ни одного логова не было обнаружено. Лишь четверых зомби пристрелил по пути к дому, в который просил заглянуть Федя. Выполнив просьбу и осмотрев его квартиру, я вышел на улицу. После долгого жаркого дня солнце садилось, а значит, на улице станет спокойней, и можно будет без проблем уйти.

Раздался знакомый лай.

— О нет, — огорчено протянул я. Юми снова сбежала от соседа и отправилась по моему следу. Осознавая, что без вакцины пребывание в городе для нее опасно, я подозвал ее и пошел быстрым шагом прочь, подгоняя питомца командой:

— Рядом, Юми, рядом.

Но моя надежда спокойно выбраться отсюда быстро угасла. Прежняя дорога, по которой я мог благополучно идти по вечерам, сейчас кишела зомби. Они рычали друг на друга и дрались за мясо, разбросанное кругом. Их бешеные лица отражали лишь ярость, глаза наполнились кровью, а руки служили не только помощью при передвижении и питании, но и, оказывается, при борьбе. Один из них поднял окровавленный автомат с земли и замахивался на сородича. Тогда стало понятно, что здесь случилось.

— Лежать, — я оставил собаку за углом и начал продвигаться ближе, чтобы убедиться, что мои мысли меня не обманывают. Так и оказалось: недалеко от дороги лежал перевернутый армейский внедорожник Т-98 «Комбат». Одна из военных групп только что была растерзана кучей тварей. Меня поглотило бессилие и отчаяние. Я тихо подозвал собаку, и мы отправились в институт сообщить скорбную весть.

Давно не случалось такого, что мы теряли целую группу войск, которых у нас и так мало. Мы забыли о чувстве потери. С тем, что так заботливо выращивали в лабораториях, растили в себе и окружающих надежды на светлое будущее. «Скоро будет все хорошо» — слепо все верили в победу над вирусом.

— Знаешь, как это опасно? — я лежал на диване и, не смотря на Юми, говорил с ней. — Тебе нельзя идти за мной, когда этого не надо. Тебе нельзя не слушаться Федю.

Юми лишь исподлобья смотрела на меня. Понимала она, или нет, сказать сложно. Ее умные глаза выражали множество собачьих эмоций, которых не разгадать.

— Иди спать.

Я ожидал, что она выйдет во двор и отправиться к соседу. Но на этот раз Юми осталась и легла около дивана.

Ночью было неимоверно душно и жарко. Ворочаясь с одного бока на другой, я постоянно переворачивал подушку стороной прохладнее, которая тут же нагревалась. Даже дышать как будто сложней стало. Полночи я провозился в постели, стараясь уснуть. Но под утро меня разбудили какие-то сдавленные стоны моей собаки.

Она не могла подняться, тихо выла, тело ее стягивала судорога, а из пасти обильно шла пена.

Меня охватил ужас, какого раньше не бывало. Растерявшись, я оставил собаку одну и побежал к Феде, попросил побыть с Юми, а сам кинулся к Алексу за вакциной. Он жил через несколько домов, но это расстояние показалось бесконечным.

— Вакцина! Алекс, вакцина! — громко кричал я, и во всех окнах в округе включился свет.

Врач собрался очень быстро, и через минуту мы уже бежали ко мне домой, но я, находившись под властью паники, постоянно торопил его и ругал за медлительность.

— Федя, открой! — Алекс стучал в дверь, — Федя!

Обеспокоенные соседи стояли во дворе и шептались между собой, а я, как вкопанный, потерянно смотрел на них.

— Не открывает никто.

— Как это?!

Отойдя от двери на пару метров и повернувшись боком, я был готов снести дверь, даже если таким образом сломаю себе плечо. Но Алекс остановил меня, поднял с земли камень и бросил в окно, от которого через миг остались лишь осколки. Не медля, мы залезли в дом.

В это время неизвестным образом в институт проникла пара полуживых монстров. Она, проносясь мимо перепуганных сотрудников, разгромила первый этаж, столкнула с лестницы нашего заведующего и направилась на второй, где после введения очередной порции лекарства находился их маленький сородич. Но не успели зомби туда ворваться, как по ним открыли стрельбу, и оба полностью обезумевших создания замертво скатились с лестницы. От этого происшествия пострадала аппаратура, пара сотрудников и заведующий пищевыми лабораториями. Если бы не ночное время, когда большинство работников отсутствует, пострадавших было бы больше.

— Что произошло?! — прибежал на шум инженер Дмитрий, — ураган пронесся?

— Сам не понимаю, что это было, — Игорь Иванович вылез из-под стола, — проведаю нашего подопытного.

Мальчик лежал в довольно просторной клетке на старых газетах и плакал. Его напугали звуки выстрела и отчаянные крики сородичей. Серая кожа покрылась слизью, все тело дрожало, тонкие руки обхватывали голову.

— Удивительно, — Игорь махнул рукой ассистенту, таким жестом дав помощнику понять, что нужно подойти. — Он плачет!

— Лекарство начало действовать?

Игорь присел и, внимательно осмотрев забитого в угол ребенка, надел плотную кожаную перчатку и потянул руку в клетку. Ожидалась агрессивная реакция, которой, на удивление, не было. Мальчик лишь на миг перестал дрожать, когда пальцы человека коснулись его спины.

— Действует.

Иногда трудно поверить собственным глазам. И сейчас, стоя на кухне, мы смотрели на истерзанный труп Феди, не веря происходящему. В соседней комнате запертое нами четвероногое чудовище постоянно передвигалось, ища выход, глухо рычало, иногда срываясь на бешеный лай.

— Вакцина ей не поможет, — Алекс утешительно похлопал меня по плечу, — тебе придется застрелить её.

— Юми этого не заслуживает!

Мне стало невыносимо больно. Я слышал от своего друга такой, на мой взгляд, бесчеловечный совет, и в какой-то миг даже почувствовал ненависть к Алексу.

— Илья, ты что?! Бездыханное тело Феди лежит у твоих ног, а ты этого не видишь?! Хочешь оказаться на его месте? Пожалуйста! Да только тогда плакали все твои надежды и цели, если… — он запнулся, не решившись назвать монстра именем моей собаки. — Если эта тварь будет жива и погубит каждого из нас!

— И что же ты предлагаешь? — я старался казаться спокойным, но голос прерывался, а застывшие слезы мешали видеть.

— Как что?! Убить это чудовище! Оно больше не Юми. Это уже не твоя собака.

Я с трудом вдохнул воздуха, словно задыхаясь, постоял в молчании около минуты и присел на стул.

— Тут и думать не надо, — Алекс пытался говорить как можно мягче, но он все равно вывел меня из себя.

— Она все равно останется моей собакой! И не думай говорить по-другому! — я не выдержал, резко поднялся и два раза кулаком стукнул по двери, за которой рычала Юми. — Я сделаю то, что ты предложил, я послушаю тебя. Но дай мне время.

— Понимаю. Разберись с ней до утра, а то скоро вырвется на свободу, — Алекс вышел. А я, раздираемый своими мыслями, остался у двери, боясь ее открыть.

Когда я всё-таки решился, взял цепь и вошел в комнату, Юми со вздыбленной шерстью стояла в углу и смотрела на меня. Кроме бешенства в ее глазах ничего не отражалось, а лысеющие лапы тряслись.

— Юми, ко мне.

Чудовище зарычало.

— Ты меня не слушаешь? Иди ко мне, — настойчивей сказал я.

Она оскалила зубы и пригнулась в готовности сделать один прыжок и вцепиться мне в горло. Испугавшись, что она так и поступит, я молниеносно кинулся к ней, навалился почти всем телом, пытаясь повалить на бок и не попасться в зубы, быстро прицепил цепь к ошейнику. На удивление, она тут же успокоилась и замолчала.

Люди выглядывали из окон, смотрели нам вслед, желали удачи. Но меня волновали лишь две вещи: не нападет ли Юми на меня сейчас, и как мне хватить духу сделать то, что пообещал.

Привязанная к дереву Юми совсем не боялась меня. Однако, когда я направил на нее ружье, она прижала уши, зарычала и поднялась. Собака стояла на месте и не двигалась, словно заметила, что мои руки тряслись, и, как бы желая, чтобы я не промахнулся, затаила дыхание.

— Нет, — сказал я и выстрелил в другую сторону. — Я не могу убить тебя.

Мне приходилось стрелять по множеству зомби. Бывало, что кто-то из них оказывался моим давним знакомым. Но тут я даже не в состоянии направить ружье на друга, который когда-то спас меня.

— Я мог бы избавить тебя от мучений дальше превращаться в чудовище. Но я отпускаю тебя. И не могу знать, под чью пулю потом ты попадешь. Ты можешь меня не понимать, но твоя дальнейшая жизнь не будет сладкой. Наверное, ты заслуживаешь это за убийство Феди. И не приходи сюда, забудь дорогу к нашим домам, ибо в следующий раз я найду смелость всадить тебе пулю меж глаз, потому что вирус поглотит тебя и твою память.

Прошло четыре месяца с того момента, как я вышел из леса один. По возвращению домой меня встречали только интересующиеся сроками нового урожая люди, на работе у меня появился новый помощник — восьмилетний мальчик, который недавно был одним из мертвецов. Все время он проводил под наблюдением медиков, но часто забегал ко мне помогать с растениями. Недавно отловили еще троих зомби, которые сейчас начинают под воздействием лекарства приобретать человеческий вид и вспоминать, кем были.

— Я помню, что я находился в большом зале, а по сторонам стояли решетки, — рассказывал Артемка, — а кругом мо-о-о-о-ре зомби. Ты ведь ищешь, где их много?

— Да, я хотел распылять в таких местах отраву. Но теперь, когда у нас есть лекарство, мы можем их всех спасти. Помнишь что-нибудь еще?

— Нет, — мальчик пожал плечами, — только еще, что там еще круг какой-то был… С орлом, что ли…

— Ты говоришь о самой большой тюрьме на окраине?

Не дождавшись ответа, я достал из шкафа костюм.

— Сиди здесь, я поднимусь наверх.

Вместе с коллегами мы определили, где точно находится эта тюрьма, и на следующий день поздним вечером мы отправились туда вместе с врачами и военными.

Тюрьма казалась абсолютно пустой. Ворота были настежь открыты, а колючая проволока в некоторых местах оборвана и окровавлена. Больше ничего не говорило о присутствии мертвецов, даже запаха почти не оставалось после ночного дождя. Вооруженный солдат указал на служебную лестницу, и вся наша группа двинулась к ней. Чтобы не разбудить тварей, мы решили действовать с крыши, через вентиляцию.

— Посвети-ка туда, Адам, — почти шепотом сказал Игорь Иванович и указал на разбитое стекло, — что-то там есть.

Я включил большой садовый фонарь и направил в темноту. Множество мертвецов зашевелилось внизу, некоторые попытались допрыгнуть до нас и страшно завопили.

— Пора лечить ребят, — Алекс начал распылять лекарство в вентиляцию. — Игорь, распылите немного в разбитое окно.

Зомби испугались и начали бить кулаками в стены, отдельные особи даже бились головой. Довольная выполненной работой группа разложила складные стулья и ожидала действия лекарства.

— Что это? — я заглянул в бинокль.

Без шерсти, истекающее кровью существо быстро передвигалось по помойке. А следом бежало двое таких же лысых уродливых щенят, у одного из которых росла пятая лапа под шеей. Заметив ошейник на собаке-монстре, я понял, что это была Юми. Моя собака. И теперь она будет представлять опасность, когда мы спустимся с крыши.

— Что ты там увидел?

— Ничего, показалось, — соврал я.

— Этих тварей тут так много, — один из врачей начал собирать вещи в сумку, — завтра еще раз придем. И уже возьмем с собой еды, чтобы нормально прождать до первых признаков действия препарата.

Мне пришлось солгать, что еще остались дела в городе, и, попрощавшись с группой, я направился в другую сторону, к помойке. Сейчас я был полон решимости застрелить Юми. То есть, бывшую Юми.

Запахло гнилыми отходами, и живот заворотило. Меня вот-вот вырвет. Всего лишь в пятидесяти метрах в большом опрокинутом баке кто-то копался. Будучи абсолютно уверенным, что чудовище там, я ускорил шаг, но почувствовал, как снова задрожали руки и сжалось сердце. Скорее, не от страха промахнуться, а от страха попасть в цель.

Но из бака внезапно выскочил высокий гниющий зомби, чего я никак не ожидал. Он одним прыжком оказался передо мной, я почувствовал сильный удар, отчего слетел с мусорной кучи прямо в лужу. Мертвец стоял на месте и громко вопил, задрав голову. Жуткая боль не позволяла мне подняться, к отлетевшему ружью пришлось ползти. Однако зомби так просто не хотел упускать свой деликатес, он схватил меня за ногу и поволок в сторону, где на зов сородича уже бежало еще двое голодных мертвецов. Я думал, что на этом и закончится моя жизнь, пока не услышал чей-то хриплый лай.

Это была Юми. Бедное животное! Она вцепилась в мертвеца, который держал меня, его хватка ослабела, и я оказался на свободе. Началась схватка, сопровождающаяся ревов и тварей, и Юми. Добравшись до оружия, мне ничего не оставалось кроме того, чтобы перестрелять всех. Но я смог застрелить лишь одного, потому что из-за поднявшейся пыли боялся попасть в собаку.

Я был готов стрелять еще раз, как только хорошо прицелюсь в одного из мертвецов, но тут неожиданно и зомби, и Юми, покатились со склона. Ее яростное рычание сменилось на визг от боли, всё было предрешено. «На этом она закончит свою жизнь», я пытался быть хладнокровней, успокаивая себя мыслью, что она пыталась отобрать меня как добычу и тоже убила бы. По щеке невольно покатилась слеза. Животное, которое два раза спасло меня от смерти и бесконечные количества раз скрашивало мое одиночество, сейчас погибнет.

— Это уже не моя собака, это не Юми, — пытался я себя успокоить.

На следующий день мы снова приходили на крышу тюрьмы. И просидели целые сутки, ожидая действия лекарства. Я пытался держаться спокойным и не подавать виду, что вчера произошло. В институте уже были готовы машины и люди, которые приедут забирать утихомиривающихся мертвецов, чтобы вернуть их к жизни, а мои коллеги ликовали первым победам над вирусом. Впереди — светлое будущее, проложенное кровью, потом и слезами.

Вернувшись домой, я обнаружил бездыханное посиневшее тело Юми, покрытое множеством глубоких ран, на пороге. Она уткнулась носом в дверь и так умерла. Несмотря на то, что жила она у покойного Феди, а потом вирус поработил её, до последней секунды своей жизни она оставалась только моей собакой. И на последнем издыхании Юми пришла именно ко мне, пришла домой.

Алекс стоял рядом.

— Я так и знал, — сказал он. — Ты не стал бы убивать её. У дружбы, помни, память вечная.

Илья Бондаренко

КРЕМЛЕВСКИЙ ПЕРЕПОЛОХ,

или зомби против Путина

Внимание!!! Всё написанное ниже является плодом моего больного воображения. Фантастика, да и только. Все возможные сходства с реально существующими людьми, являются абсолютной случайностью. Прошу не искать в тексте серьезностей и всяких там подоплек.

Владимир Владимирович после завершения заседания правительства сидел в своем рабочем кабинете и думал. Вернее пытался думать, так как мучительная боль в висках никак не давала сосредоточиться, и, несмотря на усиленный массаж только нарастала. В какой-то момент ему показалось, что из-за боли он уже ничего не слышит и не видит — помешательство прям.

Неожиданно дверь и мореного дуба распахнулась под натиском снаружи чего-то крупного. Путин опешил. Еще никто и никогда не пытался войти к нему таким бесцеремонным образом. Но в следующий миг еще больше он изумился при виде того кто к нему вошел, или точнее сказать, повис на левой створке двери, отчаянно цепляясь окровавленными руками за золоченые ручки. Красивый мундир и знакомые курчавые волосы намекали на то, что это страхолюдие был ни кто иной, как министр обороны. Но это были единственные узнаваемые черты в перекошенном, измазанном кровью лице, с выпученными страшными глазами.

— Сергей Кужугетович! Что с вами!? — проговорил президент невероятным усилием воли сохраняя хладнокровие и спокойный вид.

Шойгу, если это был он, услышав голос несколько секунд пялился окровавленными буркалами на президента, и было в этом диком взгляде что-то нечеловеческое дикое и такое страшное, что Путин привычным движением отодвинул верхний ящик стола и как бы невзначай положил руку на наградной ТТ. «Дорогому другу, верному товарищу и настоящему патриоту Владимиру от Бориса. Будь всегда на Чеку.» гласила тисненая надпись на золотой планке пистолета. В принципе он готов был применить оружие, но все-таки промедлил, ведь то, что происходило, просто не укладывалось в голове.

Словно в подтверждение его слов министр вдруг тряхнул головой, словно сбрасывая морок или наваждение, и вновь посмотрел на него. С облегчением Путин увидел знакомые черные глаза старого друга.

— Сергей что за шут… — начал было он, но Шойгу вдруг дико захрипел, выпрямился в дверном проеме и страшно вращая глазами двинулся вперед, на ходу выкрикивая трудно различимые слова из которых Путин разобрал лишь «прибор», «смерть», «излучение», а остальное больше походило на урчание.

— Владиммрир Вла… Товарщщ президент!!! — наконец закричал Шойгу. — Бегите! Бегите!! Аррр!

Владимир Путин поднялся навстречу министру обороны, который надо сказать выглядел ужасно: выкрикнув последние слова, несчастный функционер затряс головой, суматошно замотал руками, да и все тело извернулось в невероятной позе, послышался хруст костей. Вдруг Шойгу остановился, на мгновение замер, а потом резко вскинул голову и посмотрел на президента новым звериным взором; на месте глаз — два красных угля, изо рта потекла пена, и в следующий миг, вытянув вперед руки, с хриплым ревом Сергей Кужугетович Шойгу бросился на Путина.

Точным выстрелом в голову Владимир Владимирович остановил взбесившегося министра, который от удара пули резко дернулся, так что хрустнули шейные позвонки, и, отлетев на несколько шагов назад тихо-мирно упал возле двери. «Один нормальный был» мелькнуло в голове президента и тут же пропало.

С удивлением Путин посмотрел на коммутатор, который обычно разрывался звонками после любого заседания правительства, а сегодня на нем не горело ни одной кнопки. Тишина. Хотя нет, тишина на аппарате, а вот в коридоре через открытую дверь приемной до президента донеслись наконец-то звуки, которые можно было охарактеризовать как «опасные», «жуткие», «тревожные» ну и так далее.

Кричали. Стреляли. Ревели. Что-то грохотало, скрежетало и ухало. Владимир Владимирович позволил себе удивиться. Но мозг уже начал усиленно работать: «Диверсия, нападение террористов, атака американцев, или… судя по страшному лицу министра обороны, скорее китайцев, а может просто конец света?» Путин осторожно подошел к двери заглядывая в приемную. Никого невидно.

— Меркулов! — громко позвал он своего телохранителя, который обычно ошивался в приемной вместе секретаршей Алисой.

Тут же на крик в углу кто-то зашевелился. Из-под коробок с бумагами показалась сначала рука, а затем и всё тело Андрея Меркулова. «Неужто испугался?! Что могло испугать ветерана двух штурмов Грозного??». Меж тем майор выполз поближе и поднял голову; сразу все стало на свои места: знакомые красные глазки, из разорванного от уха до уха рта пузыриться кровь вперемешку с жутким чавканьем, скрюченные пальцы потянулись к ноге президента.

«Ясненько» — подумал Путин и прострелил висок бывшего телохранителя.

«Происходит что-то непонятное. Что случилось с Шойгу и Меркуловым? Какие-то странные симптомы, и манера поведения. Отравление? Бешенство? А где Алиса?».

В коридоре, откуда последние минуты доносились крики, и выстрелы неожиданно установилась тишина. Путин застыл напротив двери, настороженно прислушиваясь и готовый к любому нападению. «Еще семь патронов в пистолете. Маловато. На заседании сегодня были представители думы и журналисты и аппарат. А еще секретари, охрана, и другой персонал, — всего человек семьдесят. Если они все такие, — то пистолета будет недостаточно». Путин вернулся назад к Меркулову и вытащил из кобуры табельный Макаров телохранителя. И запасную обойму.

Когда он нагнулся, то смог рассмотреть все пространство под столом секретаря вплоть до стеллажей с документами. Уже без удивления Путин разглядел ноги секретарши Алисы. Причем отдельно от тела. Тело лежало дальше. Подойдя, он посмотрел на бедняжку готовый пристрелить и ее, но на этот раз изумление вызвало то, что признаков бешенства, которыми обладали Шойгу и Меркулов, у референта не было. Ее красивые голубые глаза, по-прежнему были красивыми и голубыми, а не красными и страшными. Пятна на шее подсказывали, что женщине сначала сломали позвоночник, а потом уже оторвали ноги. «И когда все это происходило!!? Почему я ничего не слышал!?»

В коридоре вновь раздались крики и звуки быстрых шагов. Они нарастали и вскоре поравнялись с дверями в президентский кабинет. Прозвучали выстрелы из автоматического оружия, дикий крик, рев, похожий на мычание Шойгу перед смертью, и тут же в кабинет влетела чья-то оторванная голова, а следом и тело которому она принадлежала. Скомканный фиолетовый галстук и бережно прижатый к груди «Кедр», определенно принадлежали начальнику охраны Александру Капишеву.

«Хороший мужик был».

В дверном проеме заслоняя свет, появилась гротескная сгорбленная фигура Мутко. Или того в кого он превратился. Чудовище не иначе. Все те же признаки заражения: кровавые глазки, пена, скрюченные конечности. Путин привычным жестом прицелился и нажал на курок, но выстрела не последовало — добрый старый ТТ заклинило. Брови у Владимира Владимировича поползли вверх, неприятный холодок сковал затылок. Министр спорта меж тем даже осклабился в предвкушении и приготовился к прыжку. В ту же секунду из коридора прогремел выстрел, и пуля раздробила голову зомби, отшвырнув его в ту же сторону что и тело Капишева.

«Интересно, почему зомби?»

Быстро передернув затвор, Путин выскочил в коридор. Возле противоположной стены стоял, держась за окровавленное плечо, Сергей Лавров. С виду он был нормальный, если не считать разбитых очков и кровавого пота на лице и одежде.

— Метко стреляете, Сергей Викторович, — сказал президент, а про себя подумал: «Точно казачек засланный. ЦРУшники научили стрелять».

Лавров увидев президента и его адекватный голос, облегченно вздохнул:

— Слава богу, вы живы!

— Что происходит? — спросил Путин, подхватив министра за руку и помогая идти. — Может быть вы мне сможете объяснить. Я если быть честным, совершенно не могу понять и оценить ситуацию.

— Вы не знаете? — Сергей Лавров устало посмотрел на президента и тяжело задышал ему в ухо. — Когда вы ушли, пришел Чубайс. Принес какую-то разработку своего института сра… кх-кх… Приборчик какой-то. Сказал, что это новая инновационная модель… Излучатель, мать его… Повышает мыслительную активность мозга. Говорит, специально для правительства разрабатывали три года. Мол, повышать активность будем. А мы, что? А мы и расслабились, заседание то закончилось… вы ушли. Рогозин говорит, давай включай, ну я и включил…

— И что дальше? — нетерпеливо спросил Путин, затаскивая Лаврова в кабинет. Посадив его на стул, Владимир Владимирович быстро осмотрел коридор, и, убедившись, что там нет опасности, ловкими движениями высвободил из не успевших окоченеть пальцев Капишева пистолет-пулемет. — Что дальше, Сережа?!

— А что дальше… — министр вытер платком испарину и посмотрел на президента. — А дальше началось такое… Я смутно все помню, поначалу ничего не происходило. Даже звука никакого не было, если не считать нудный голос Чубайса. Он как раз что-то говорил, насчет того, что одним из возможных побочных эффектов является выход из строя электроники и то на время, а потом, мол, все будет нормально. Вот только он это сказал, как вдруг у меня аж все в голове помутилось, такая дикая боль в висках, что я даже закричал, по-моему. Я видел, как все заметались из стороны в сторону. Все кричали. А затем, произошло нечто страшное и невообразимое: Дворкович неожиданно остановился посреди комнаты, что-то в его взгляде изменилось, он жутко заревел и схватил бегавшего мимо Мединского и прямо таки впился в него!

— Впился?

— Да. Зубами и руками… И начал рвать его. Кровища хлестанула во все стороны. И началось.

Лавров замолчал, в его глазах читался ужас и непонимание. Владимир Владимирович ободряюще похлопал по плечу.

— Как вам удалось выбраться оттуда?

— Не помню. Всё в тумане. Я бежал, падал, пока вдруг не увидел какого-то парня. Молодой, из охраны, наверное, он стоял, в ужасе раскрыв рот, и держал в руке пистолет, словно это была детская кукла, а не оружие. Не знаю, как у меня это получилось, — я вырвал пистолет и как раз вовремя — ко мне бежал Жуков, весь в крови, орет страшным голосом и глаза красные как угли. Я застрелил его и выбежал в коридор. Потом бежал, даже не видя куда. Вокруг творился хаос, по коридорам бегали обезумевшие люди, нападали друг на друга, рвали и убивали… Я стрелял и бежал… бежал и стрелял… А потом я увидел вас.

Министр иностранных дел поднял жалобный взгляд на президента, словно ища его поддержки и защиты.

— Вы уверены, что во всем виноват этот, как вы его назвали, излучатель? — спросил Путин.

— Безусловно! Наверняка что-то пошло не так, и излучение подействовало на мозг иначе, чем планировалось. Вы видели их? Натуральные зомби из ужастиков!

— Я тоже так подумал, — согласился с ним Путин. — Значит, излучатель включен?

Лавров ошарашено смотрел на президента, в глазах его читалось удивление и укор самому себе, за то, что сам не догадался.

— Думаю да, Владимир Владимирович.

— Хорошо. Идти сможешь?

Министр поднялся на ноги и поправил очки. Молча, не говоря ни слова, вытащил обойму из своего ПМа, убедившись, что она пуста, выкинул и взял новую из рук президента.

— Вот тебе второй вдобавок, — сказал глава государства и дал ему пистолет Меркулова. — Береги патроны Сергей Викторович.

Они вышли из кабинета и осторожно двинулись в сторону зала заседаний, который находился справа от президентского кабинета, за углом по коридору. Все стены были заляпаны кровью, а возле комнаты охраны, так вообще сливались с красными ковровыми дорожками. Всюду лежали обезображенные тела, часто с оторванными конечностями, а то и вовсе разорванные на куски.

— Судя по всему, ваш излучатель подействовал не на всех, — сказал Путин, перешагивая через труп женщины, которая, как и Алиса выглядела вполне нормально, если не считать постигшей ее смерти.

— Да, скорее всего, больше всех пострадали те, кто был в зале, — отозвался Лавров.

— Почему же на вас не подействовало?

— Не знаю.

— А что вы вообще думаете обо всём этом, Сергей Викторович?

— Первой мыслью было то, что Чубайс решил нас всех замочить разом.

— Считаете что это возможно?

— Уже нет.

— Почему? Думаете, Толик не способен на такое?

— Он способен и не на такое, да вот только сегодня подача была не от него.

— Верите в его порядочность?! — усмехнулся Путин.

Лавров тоже засмеялся, тихим скрипучим голосом, как будто заводил старый мопед:

— Что вы!!? Нет, конечно!

— Отчего же вы тогда вычеркнули его из списка подозреваемых?

— Даже если он это задумал, то просчитался. Я видел, как Жириновский отрывал ему голову.

Путин остановился, осторожно заглядывая за угол. Люминесцентные лампы в этой части коридора бешено мигали и трещали стартерами. Весь проход был завален трупами. Видимо здесь было настоящее побоище.

— Мы близко! Внимательнее.

— Дайте, я пойду первым! — сказал Лавров, и, не дожидаясь разрешения, храбро вышел вперед. С пистолетами в руках, треснувшими очками на переносице, залитый своей и чужой кровью, он походил на постаревшего Вина Дизеля, ну или на Брюса Виллиса. С последним так и по возрасту подходит.

«Может я ошибся в нём?»

Министр медленно двинулся к открытой двери зала заседаний, не забывая посматривать под ноги, на случай если кто из трупов вдруг «оживет». Путин шел след в след, сжимая в руках «Кедр» и готовый прикрыть в случае нападения сзади.

Возле дверей была кровавая каша: в разных неестественных позах лежали люди, которые, судя по всему, пытались выбежать из зала, но их настигали и тут же умертвляли.

— Много людей оставалось после моего ухода? — спросил Путин.

— Да почти все кто был на заседании. Один Ищаев ушел сразу за вами.

Они поравнялись с дверями и заглянули вовнутрь. Картина была ужасающа: всё в крови, тела по всему залу, в том числе на стоящем посредине «круглом» столе; в одном из кресел «сидело» тело кого-то из министров; без головы. «Рогозин что ли? Да нет, Рогозин толстый». Общий натюрморт дополняла впечатляющая воображение сцена: спиной к входу на кресле премьер-министра сидел Егор Строев и догладывал чью-то руку. Приглядевшись, Путин заметил на скрюченных пальцах огрызка блеск знакомого кольца. «Ха! Толика рука!»

«Интересно чем Чубайс не угодил Строеву?» — подумал Путин и всадил очередь в спину сенатора. Тот подпрыгнул и с ревом рухнул на пол. При этом рука Анатолия Чубайса по прежнему торчала из пасти зомби.

В тишине, которая долгое время стояла вокруг, звуки выстрелов прозвучали оглушительно. И мало того, они стали словно сигналом! Неожиданно со всех концов зала заседаний, из коридора, и даже из самых далеких комнат послышалось зловещее урчание, многие трупы зашевелились и под действием страшной нечеловеческой силы стали подниматься.

— Владимир Владимирович!! — заверещал Лавров. — Нужно отключить излучатель! Вон он — на столе стоит!

Путин посмотрел туда, куда показывал министр и разглядел маленький черный ящичек, больше смахивающий на старый патефон, чем на чудовищное изобретение советских… нет-нет — российских ученых. Чтобы добраться до него нужно было преодолеть всю комнату, а учитывая, что на пути уже злобно урчало несколько страхолюдов, среди которых президент не без злорадства заметил и Шувалова, который надо сказать сегодня выглядел особенно зловеще, то вариант с быстрым рывком туда и обратно, отпадал сам собой.

Владимир Владимирович переключил автомат в режим одиночной стрельбы, вдохнул поглубже и прицелился. Как только мушка легла на цель, он задержал дыхание и нажал на курок. Девятимиллиметровая пуля разнесла вдребезги излучатель, который, между прочим, просто разлетелся на куски без всяких взрывов, искр и скрежета, как пластмассовая коробка.

Путин посмотрел на продолжавших, как ни в чем не бывало, ползти, рычать и сверкать буркалами зомбей, и понял что план «А» провалился.

— Сергей Викторович, уничтожение излучателя эффекта не произвело! — крикнул он Лаврову, который прижался к стене, расставив руки с пистолетами в разные стороны, и испуганно мотал головой туда-сюда.

— Наверное, действие зомбирования обратного эффекта не имеет! — отозвался министр и тут же заорал. — Бежим, Владимир Владимирович!!

Путин выскочил обратно в коридор и начал методично всаживать пули в поднимавшихся зомбей. Лавров шел рядом и стрелял поочередно из каждого «Макарова», укладывая вражин одного за другим.

— Мы оба стреляем в головы! — сказал вдруг президент — как вы догадались!?

— В кино именно так всегда делают!

— Любите фильмы про мертвецов и зомби?!

— Нет, не люблю! Но иногда смотрю!

После очередного выстрела один из пистолетов Лаврова оказался разряженным. Еще один выстрел — и опустел и пистолет Меркулова.

— Всё! — сказал устало Лавров и прислонился к стене.

Путин осмотрелся. Ситуация была безнадежная: весь коридор с обеих сторон заполнили зомби. То, что это именно зомби он уже больше не сомневался, да и назвать их по-другому язык не поворачивался. Как еще можно было окрестить существ, которые минуту назад были, с виду, абсолютно мертвые, в клочья разодранные, а теперь спокойно поднявшиеся на свои скрюченные конечности и, жутко урча, идущие на него с неотвратимой жаждой убийства! Он знал что в обойме «Кедра» осталось от силы патрона два-три, и этого не хватит для того чтобы пробиться. Осталось только подороже продать свою жизнь.

Вместе с министром иностранных дел они прижались к стене. Путин отдал Лаврову свой ТТ.

— Вот Сергей, еще тебе пушка. Стреляй.

Они приготовились к последней схватке. Из дверей зала заседаний, ковыляя на одной ноге, первым приближался Игорь Шувалов. Весь в крови, страшно выпучив глаза и разинув рот в предвкушении вкуснейшего обеда.

— Нет! — вдруг закричал Лавров и бросился в толпу зомбей. — Бегите я задержу их!!

На ходу он стрелял из пистолета и сумел на мгновение расчистить небольшой проход в рядах страхолюдов.

— Бегите! — крикнул он в последний раз как раз, перед тем как вломиться в гущу урчащих мертвецов, которые тут же все разом бросились на него. Лавров дико кричал, когда его рвали на куски, и видно не зря, Путин мысленно поблагодарив министра, рванул в разрыв в рядах зомби. Ближайших он уложил выстрелами, а когда пули закончились, отбросив автомат, просто, что есть сил, побежал.

Коридор заканчивался широким лестничным маршем, по которому, так же как и везде, ползали зомби. Правда, здесь их было поменьше. Путин лихо перемахнул через перила, чем поверг нескольких зомбаков, поджидавших его на ступенях, в полное смятение, и, перепрыгивая через тела, разбитые статуи и части офисной мебели, бросился в сторону лифта. С верхних этажей добраться до выхода можно было и по пожарной лестнице, но это было бы слишком долго, и скорее всего, небезопасно.

К счастью двери лифта открылись едва он нажал на кнопку «вызова». Лифт был пуст, видимо обезумевший аппарат и правительство забыли, как им пользоваться, и не перекрыли этот последний путь к бегству.

«Интересно, каков радиус действия излучателя?! Что если уже вся Москва зомбирована?! Или вся Россия! Может бежать уже некуда!?»

Лифт остановился на первом этаже. Двери со звоном открылись, и Путин вышел в холл.

Десятки, автоматов нацелились на него своими черными глазами стволов, и на секунду президент замер.

— Господин президент! Это вы?? — раздался окрик одного из спецназовцев, видимо командира. В голосе слышался нервный страх.

Путин поднял успокаивающе руки, ладонями вперед и улыбнулся.

— Да, это я!

— Слава богу! — раздались облегченные возгласы. Несколько человек подбежали к нему и помогли пройти сквозь густой строй солдат. Краем глаза Владимир Владимирович заметил что лестница и главные двери холла завалены трупами. У выхода стоял Ишаев, он бережно обнял президента.

— Владимир Владимирович! — радовался полпред. — Вы целы!

— Никто не прорвался? — спросил Путин, не обращая внимание на телячьи нежности. Всё его внимание было устремлено в холл, где солдаты настороженно вглядывались в темноту верхних этажей.

К ним подбежал офицер спецназа, командир группы.

— Всё здание окружено. И сверху и снизу, никто не сможет пройти! Господин президент, остался ли там кто-нибудь живой?

Путин молчал. Перед глазами вставали ужасные образы его бывших соратников, дикие крики умирающего Лаврова, жуткий взгляд Шувалова и других.

— Господин президент! Там есть кто живой!? — повторил свой вопрос офицер. — Есть из правительства живой кто-нибудь?

— Никого живого там нет, — глухо сказал президент и отвернулся. — Там одни зомби, мочите всех.

И вышел на улицу. Москва встретила вечерней прохладой и вспышками тысяч фото и видео камер. А за спиной раздались быстрые отрывистые команды — спецназ пошел в бой.

В течение нескольких часов очевидцы могли слышать выстрелы и видеть в окнах Дворца правительства вспышки автоматных очередей…

Максим Власов

ЗДРАВСТВУЙ, МАМА!

Она умерла два месяца назад, но понимание этого наступило только сейчас. Нет, логически я понимал это и раньше, но не мог принять. Еще тогда, на похоронах, казалось, что в больнице что-то перепутали, моя мама лежит где-нибудь в травматологии, а сейчас хоронят чье-то другое безымянное тело. Вот же смеху-то будет, когда все откроется! Но похороны шли свои чередом, ничего не менялось. Ко мне подходили со своими однотипными соболезнованиями родственники, друзья, соседи, а мне хотелось рассмеяться им в лицо… Неужели они не понимают, что это всего лишь шутка? Так неудачно затянувшаяся шутка…

Я налил в рюмку водки и залпом выпил, закусив приготовленным бутербродом. Покойся с миром, мама. Я тебя не забуду.

Сорок два года. Ей было всего сорок два. Всегда ратующая за здоровый образ жизни, занимающаяся йогой и плаванием, эталон здоровья, задора и радости. Нет, так не бывает в жизни, в МОЕЙ жизни. Такое возможно в книгах, фильмах, в каких-нибудь компьютерных играх. Это могло случиться у соседей или близких друзей, но не у меня.

Сложив в раковину грязную посуду, оставшуюся после нехитрого ужина, который состоял из китайской лапши и бутербродов, сдобренных ста граммами водки, я отправился спать.

В то утро меня разбудил аромат свежесваренного кофе. Как в рекламе. Я, спросонья шаркая тапками, отправился на кухню, на запах. Мама была в спортивном костюме, волосы собраны в пучок. Улыбчивое, доброе, любимое, знакомое с детства лицо. Она варила кофе по-турецки и уже снимала турку с плиты, чтобы налить себе в чашку.

— Ты вовремя! Садись, тебе тоже хватит!

Быстро, как она сама выражалась «внутрижелудочно», приняла свою дозу ароматного наркотика, и побежала в прихожую.

— Ма, ты куда?

— Я на пробежку. Скоро вернусь.

Не вернулась. В подъезде она наступила на плохо завязанный шнурок, пролетела кубарем лестничный пролет и сломала себе шею. Врачи говорили, она умерла мгновенно.

Сестра мамы хотела переехать ко мне, помочь на первых порах пережить трагедию. Я отказался — будет бегать за мной по пятам, постоянно приговаривая, какой же я бедный — несчастный. Жалость — это последние, в чем я сейчас нуждался.

Когда я был маленький, каждый вечер, перед сном кричал маме, чтобы она принесла мне попить воды. Мне очень хотелось, чтобы она пришла, поцеловала и пожелала спокойной ночи, но в нашей семье не было принято выказывать свои эмоции наружу, поэтому я и придумал этот нехитрый ритуал. Каждый раз, отпив пару глотков, я ставил стакан с водой на прикроватную тумбочку, а мама поддевала под меня одеяло, как бы мимоходом касалась сухими губами моего лба, и желала спокойной ночи. На этом ритуал был окончен и я мог спокойно отправляться в царство Морфея.

Эх, я бы многое отдал, чтобы еще раз увидеть ее. Чтобы сказать, как я ее люблю, чтобы просто, банально попрощаться. Да, я бы многое отдал…

* * *

Меня разбудил неприятный запах, который возник непонятно откуда в нашей, нет, теперь уже моей квартире. Будто целая прорва мышей залезла ко мне под кровать и разом отдала концы. Только, получается, залезла эта прорва сегодня ночью, но, судя по смраду, сдохла не меньше недели назад. Нелогично, так не бывает. Нашлось более правдоподобное решение: прорвало канализацию, тем более шумы, которые доносились со стороны туалета, подтверждали эту версию. Скривившись, представляя, что мне сейчас придется увидеть в ванной комнате, я соскочил с кровати, подошел к окну и распахнул его настежь, чтобы проветрить помещение. Глотнул капельку освежающего ночного воздуха и выглянул наружу.

Что-то было не так: слишком светло для глубокой ночи, где-то полыхал пожар, немного пахло дымом. Меня окружили слишком громкие звуки для такого времени суток: с разных сторон доносились какие-то крики, вопли, мерцали мигалки «скорых». Творилось что-то невообразимое. Внезапно, несколькими этажами ниже, оконное стекло взорвалось осколками, и нечто большое и темное полетело вниз. Не издавая при этом ни звука. С противным глухим шлепком, отголоски которого донеслись даже до моего пятого этажа, оно ударилось об асфальт. Я присмотрелся — это явно был человек. Он распластался кривой темной кляксой на асфальте, раскидав в разные стороны конечности и, кажется, был еще жив. Я не мог толком рассмотреть происходящее внизу из-за близорукости, но он явно пошевелил рукой. Господи, да он точно жив! Нужно вызвать «неотложку» и ментов.

И тут же из-за угла дома выскочил полицейский «уазик». Я даже не успел обрадоваться расторопности блюстителей порядка и бдительности кого-то из соседей, как он промчался мимо, проигнорировав лежащее на асфальте тело. Продвинувшись в дальний угол двора автомобиль резко затормозил. Двери машины синхронно открылись, оттуда выскочили люди с оружием и начали поливать огнем ближайшие кусты. Бред какой-то. Я бросил взгляд под окно — выпавший из чьей-то квартиры человек ползком пробирался к подъезду, оставляя за собой темную полосу. У него явно был поврежден позвоночник — нижняя часть тела казалась обездвиженной, но это не мешало ему молча, целенаправленно двигаться в сторону входа в подъезд.

Тем временем доблестная полиция, закончив странную перестрелку, решила вернуться к шевелящемуся под моими окнами телу: автомобиль правоохранительных органов, осветив его фарами, остановился, из него вышел человек и подошел к бедному страдальцу. А затем сделал то, что в голове у меня никак не укладывалось: поднес оружие к его голове и нажал на курок. Раздался хлопок, и мучения неизвестного мне человека оборвались навсегда. Я завороженно продолжал смотреть на обездвиженное тело, даже после того, как «уазик» уехал, абсолютно не соображая, что здесь происходит. Меня будто выключило из реальности, и я завис, пытаясь найти более-менее оправданное объяснение развернувшимся только что событиям.

Что это сейчас была за казнь? Возможно полицейский «бобик» захватила какая-то шпана, но даже отмороженный на всю голову придурок не станет просто так вешать на себя «мокрое» дело. Тут что-то другое. А может, пока я спал, в нашем государстве разрешили эвтаназию. Хм… Скорее началась война или революция. Вот такой исход событий более, чем реален. Решение лежало на виду и пришло внезапно: нужно врубить ноутбук и зайти в интернет, должны же быть хоть какие-то новости на эту тему.

Я развернулся и замер. Рядом со мной стояла мама…

Она держала в вытянутой руке пустой стакан и протягивала его мне. Мама вдохнула воздух, который с шипением и каким-то гулким скрежетом проник в ее нутро:

— П-и-и-т — клокотало у нее в горле. Ее некогда нежный голос сейчас громыхал басом, звуки, которые она издавала, были похожи на те, которые издают глухие, когда пытаются сказать что-нибудь вслух: отрывистые, невнятные, громкие.

— Отче наш, ежеси на небеси, да пребудет царствие твое на веки вечные, как на земле, так и на небе — Больше слов молитвы я не знал, поэтому произносил их, не переставая, раз за разом, даже не задумываясь, правильно ли я это делаю.

«Отче наш, ежеси на небеси…»

Медленно отступая под собственное бормотание вдоль стены, я уперся ногами в тумбочку, взял чуть в сторону и забился в угол между ней и кроватью.

«…Да пребудет царствие твое на веки вечные…»

Все. Приплыли. Тупик.

«…Как на земле, так и на небе…»

Чудовище сделало несколько шаркающих шагов в мою сторону и замерло:

— П-и-и-т!

Мое сердце ушло в пятки, когда оно поднесло свой пустой стакан к моему лицу. Больше ничего не оставалось, как взять его из рук монстра. Стакан, покрытый грязными зловонными потеками, выскользнул у меня из рук и с глухим стуком упал на пол. Тотчас, забыв о его существовании, я перевел взгляд на оживший труп своей матери.

Только сейчас заметил, как жутко она выглядит: на кончиках пальцев виднелись белесые кости, кожа жалкими, грязно-желтыми складками сползла с них вниз, обнажая красно-синее смердящее мясо. Она, насколько я мог рассмотреть, была босая. Грязные ноги, опухшие и синие, были покрыты шевелящимися струпьями… черви, это были черви… ниже колен скрыты легким летним сарафаном, в котором покойница была погребена. Ее одеяние, претерпевшее за последние месяцы большие изменения покрывала корка из чего-то похожего на глину, чуть ниже груди оно выпирало вперед и расцветало более темными цветами. Мне меньше всего на свете хотелось знать, что скрывает это воздушное, легкое платье. Голову я ее не видел — откинутая назад, так что выпиравшая вперед гортань грозилась распороть гнилую кожу и вылезти наружу, она скрывалась от меня в темноте комнаты.

Я стоял и дрожал, боясь потерять сознание от страха, когда монстр развернулся и двинулся на выход из моей комнаты. Распущенные волосы опускались ниже бедер и скрывали от меня ту мерзость, которая могла приключиться с ее спиной, но глазницы, зиявшие из запрокинутой назад головы, они скрыть не могли… Я глухо охнул и сполз вниз по стенке…

* * *

В себя я пришел от визгливого писка телефона. Затекшие конечности не хотели функционировать, я с трудом поднялся и схватил постылую трубку с кровати:

— Да!

— Сережа, Сереженька, я… я боюсь.

Еле слышный шепот периодически сменялся всхлипами. Вика? Что могло… только сейчас вернулись воспоминания того кошмара, который творился тут недавно. Смрад, чертовщина, творящаяся за окном, ожившая мама… Черт! Весной у нее умерла бабушка, и она въехала в ее квартиру. Неужели?…

— Вика, солнышко. Успокойся, что случилось?

— Сереженька, милый, я дозвонилась. Понимаешь, линия перегружена, я с трудом дозвонилась. Бабушка… Она скреблась во входную дверь, и я открыла… Господи, Сережа, ты бы ее видел… — голос девушки потонул в слезах и стенаниях.

— Вика, где она сейчас?

— Я не знаю… она… она пошла, точнее поползла, на кухню. Я…

Обрыв связи, короткие гудки.

Что дальше? Нужно найти маму. Нет, никакая она не мама — она просто труп, живой, ходячий, но труп.

Натянув валявшиеся возле кровати брюки, держа трубку у уха и периодически пытаясь дозвониться до Вики, я двинулся к выходу из комнаты. В голове возникла мысль вооружиться, но было просто нечем. Ножи на кухне, а огнестрельного оружия не держал, знал бы, хотя бы битой обзавелся!

«…В данный момент сеть перегружена, попробуйте позвонить позднее…»

Я бросил бесполезный телефон в карман брюк и вышел в зал. Нажал на выключатель и в ту же секунду комнату озарил яркий свет. Мама сидела в своем любимом кресле и читала книгу. Как будто все было как всегда, только книга у нее была закрыта и заляпана гадкими, мерзкими, похожими на слизь, разводами, да голова лежала на правом плече, а из пустых, безумно глубоких глазниц на меня смотрела пустота. Неожиданно потемневший хрящ, весь изъеденный червями, который раньше был носом пришел в движение: труп снова втянул в себя порцию воздуха и произнес на выдохе:

— С-е-е-а, я-а в-у-а-с — она протянула руки в мою сторону, но вставать не спешила. Она будто приглашала: «Твоя мама вернулась, сынуля, иди сюда, я расскажу тебе сказку».

Меня скрутил спазм, я забежал обратно в свою комнату и тут уже не стал себя сдерживать — меня вывернуло наизнанку. К черту, и так вся квартира пропахла ее зловонием, а следы которые она оставляла своей разлагающейся плотью загадили все полы. Моей блевотине тут будет самое место.

Как она видит? Как она пришла сюда? Зачем?

Я прочистил горло и снова вышел в зал. Мама все также сидела, будто погруженная в чтение.

— Ну, здравствуй, мама! Зачем ты здесь? Зачем ты вернулась?

— Я-а суч-а-а-а

— Ты скучала? Господи, мама, ты умерла больше двух месяцев назад! Ты не можешь скучать! Ты ничего не можешь! Тебя тут не должно быть! Зачем ты пришла, зачем?

Меня обуяли странные чувства — с одной стороны моя мечта исполнилась, передо мной сидела моя родная мамулечка, или хотя бы то, что было раньше ею, а с другой — я желал вовсе не этого. Дело живых — скорбеть по усопшим, а мертвых — лежать в могилах. Я просто… делал свое дело, если так можно выразиться. Ей же тут совсем не место.

Инструменты, они лежали на антресолях в коридоре. Я знаю, что должен сейчас сделать. Несколько шагов через зал — я, как можно тише, прошел мимо ожившего трупа. Она никак не реагировала, казалось, просто забыла о моем существовании. Я быстро сбегал на кухню за табуреткой и достал инструмент. Вернулся обратно в зал и подошел к маминому креслу. Все без изменений. Я замахнулся топором, намереваясь перерубить этому существу шею.

— Прощай, мама. Надеюсь навсегда.

Владимир Ивакин

АНАСТАСИЯ

Анастасия — «возвращенная к жизни»

— Уже неделю продолжаются вспышки заболеваний в разных уголках планеты. До сих пор не удается отследить все источники распространения вируса, так что мы не можем спрогнозировать заранее следующий город, где инфекция проявит себя. Власти просят людей быть предельно осторожными и действовать согласно инструкции, которую…

Резкий крик, донёсшийся с улицы, заполнил всю комнату, заглушив слова диктора. Мысль о том, что его дочь в опасности, заставила Сергея моментально вскочить с дивана и одним прыжком перелететь комнату, чтобы сразу же распахнуть дверь, ведущую во двор. Там, во дворе, его жена, с дочерью на руках, прижалась к забору, в самом углу сада. Девочка вцепилась в мать и плакала, глядя на незнакомца, медленно приближающегося к ним. Сгорбленный мужчина, в грязной, окровавленной рубашке, шел неуверенной походкой, наступая на одну ногу, а вторую как бы подтаскивая к первой. Анастасия повернулась к нему спиной, закрыв свою дочь от опасности. Незнакомец издал низкий, протяжный рев, который вывел Сергея из ступора и заставил действовать. Он схватил лежащую на траве лопату и побежал к мертвяку. Удар, обрушившийся сверху, раздробил зомби череп. Сергей с отвращением откинул свое импровизированное оружие, и подхватил Анастасию, которая уже была без чувств — зомби успел полоснуть её спину.

— Папа, спаси нас. — Прошептала Сергею дочка и закрыла глаза. На руке у нее были видны маленькие кровавые следы — мать, от страха, впилась своими ногтями в ребенка, защищая его ценой своей жизни.

Через час они воскреснут, но уже в виде ходячих мертвецов, думал Сергей, я должен уничтожить их пока не поздно. Это больше не те люди, которых я знал и любил. Воспоминания, чувства, всё, что делало их людьми — этого больше нет, они умерли, а мне осталось лишь уничтожить их тела, пустые оболочки, терзаемые вечным голодом. Я справлюсь, разведу костер и сожгу их. Но вдруг это не конец? Вдруг найдется способ возвратить их к нормальной жизни? Надежда, она всегда умирает последней. Решено, я перенесу тела в подвал, там они не причинят никому вреда.

Сергей управился за полчаса. Он очистил подвал, убрав оттуда все, что могло нанести ранения бесцельно бродящим зомби, а так же налил воды в бочку. Ему было неизвестно, пьют ли зомби воду, или получают жидкость только из тел своих жертв. Затем он аккуратно спустил жена и дочку в их, как он надеялся временное, прибежище, закрыл люк и поспешил позаботиться о своей безопасности — забрался на крышу дома.

Только стоя наверху Сергей полностью осознал, что произошло. Их больше нет. Эта мысль буквально подкосила его. Он хотел чем-то заняться, постараться забыться, но делать на крыше было абсолютно нечего. Тогда Сергей начал вспоминать. Еще вчера они были все вместе, дочка показывала сценки, над которыми они с Анастасией громко смеялись, а в конце выступления дружно аплодировали. По вечерам вся семья смотрела фильмы, которые казались дочурке слишком скучными, и она засыпала, но зато утром никто не мог отвертеться от просмотра мультиков. Воспоминания шли одно за другим, и каждое из них Сергей прокручивал у себя в голове по два раза, сначала таким, каким оно было на самом деле, а затем все то же самое, только с одним лишь Сергеем, без жены, без дочки.

Двое суток провел он на крыше, пока военные, квартал за кварталом, очищали город от мертвецов. Все было привлечено для этого: сверху город просматривался вертолетами, на больших площадях танки давили столпотворения ходячих трупов, а в узких переулках небольшие роботы с установленными на них камерами осматривали территорию, прежде чем солдаты врывались в бой. А Сергей все отсиживался на крыше, без воды и еды, его беспокоила лишь одна мысль — их больше нет.

По окончанию операции, военные покинули город, оставив после себя укреплённые пункты и патрули, чтобы не допустить новой вспышки инфекции. Со страхом Сергей кинулся к люку, ведущему в подвал. Из темноты на него смотрело четыре пустых глаза, и четыре руки пытались дотянуться до него. Он вздохнул с облегчением.

Подгоняемый голодом Сергей опустошил весь холодильник и все шкафчики, только тогда ему показалось, что он наелся. А как же жена и дочь? Им ведь тоже нужна еда. Куплю сырое мясо, решил Сергей, сейчас оно должно прийтись им по вкусу. По пути в магазин он видел груженые машины, многие люди спешили убраться из города. Те же, кто оставался здесь, заколачивали окна, укрепляли заборы, некоторые даже рыли рвы вокруг своих домов и устанавливали разного рода ловушки и капканы. В магазине была огромная очередь, оставшиеся продукты уныло смотрели с опустошенных полок, все запасались провизией. Приехав домой, Сергей снял качели своей дочери — доску с прикрепленными по бокам веревками. Он положил на сиденье купленные куски мяса и стал аккуратно опускать их в подвал, будто на лифте. Обе женщины сразу же припали к полу, согнувшись в неестественных позах, и начали обнюхивать лужу крови, капающей с качелей. Раздался громкий рев, а затем они устремили свои белые глаза на Сергея, и опять стали бессмысленно тянуться к нему руками, безуспешно пытаясь схватить его. Мясо их не интересовало. Возможно, подумал Сергей, им нужна только живая пища, ведь зомби движет ярость. В тот же вечер он съездил за курицей. Бедное животное с кудахтаньем полетело в темноту подвала, послышался удар, а затем звук лапок шлепающих по бетонному полу. Курица забилась в дальний угол, а зомби не обращали на нее никакого внимания, им был интересен лишь человек, стоящий над люком.

Сергея охватывали самые разные чувства. Он винил себя в том, что был слишком далеко во время нападения. Будь он там, с ними, зомби и близко бы не подошел к его семье. Злился на жизнь, которая моментально забрала все что у него было, называл ее несправедливой, приговаривал, что лучше бы умер сам, вместо них. Он ходил из комнаты в комнату, смотрел фотографии в альбомах, и снова продолжал бессмысленно бродить по дому, время от времени заглядывая в подвал. Я сам стал похож на зомби, думал Сергей, и это верно, без них я не могу жить по-настоящему.

Спустя пару дней зомби так исхудали, что одежда с них свисала, а сами они перестали тянуться к Сергею, только лежали на полу и издавали жалкий рев, больше похожий на хрип. Это все изменения в организме, думал Сергей, чертов вирус требует слишком много энергии, для того чтобы перестроить человеческое тело, не удивительно, что зомби постоянно голодны. Если так будет продолжаться, то через пару дней они умрут, перестанут существовать даже таким жалким образом. Не зная, что делать, он рухнул на диван, включил телевизор и стал бессмысленно смотреть сквозь него.

— Мы прерываемся на срочный выпуск новостей. Спустя одиннадцать суток после первой вспышки инфекции, наши ученые научились синтезировать стабильное противовирусное средство. Оно успело пройти ряд испытаний на зараженных и подтвердило свою эффективность. Лекарство уже поставлено на конвейер, и завтра в некоторых городах появятся пункты выдачи. Получить его вы сможете…

Радость мгновенно заполнила сердце Сергея. А ведь знал, что все обойдется, подумал он, завтра утром поеду по указанному адресу. Если бы тогда я не перетащил их в подвал, если бы поступил согласно инструкции. Нет, лучше не думать об этом, я надеялся и не зря, они будут живы. Только бы им хватило сил продержаться еще день без пищи.

Сергей не мог дождаться будильника, и когда тот прозвенел, он уже находился перед нужным зданием. Было очень рано, так что пункт выдачи еще не открылся. Сергей сел на ступеньки и стал ждать. Минут двадцать спустя подъехала военная грузовая машина, из нее вылезло несколько солдат, в обмундировании и при оружии. Открылась дверь здания, и оттуда вышел мужчина в докторском халате.

— Заносите, заносите! — Он махнул рукой солдатам, и те стали разгружать грузовик. Доктор посмотрел на Сергея. — К сожалению поставки лекарства пока еще очень малы и на всех его не хватит. Я понимаю, вы хотите скорее вернуть своих близких к прежней жизни, но подождите еще несколько дней. Партия, которая пришла сегодня, уже расписана, каждый шприц оттуда имеет своего пациента. Это не мое решение, поймите, так решило правительство. Эти лекарства отправятся к людям, которые имеют огромное значение для нашей страны в данной, осложнившейся, обстановке. Эти люди держат все на плаву, без них ситуация усугубится в разы. Что же касается вас, то уже через неделю сюда придет еще одна партия, и вы сможете получить лекарство. Ваши близкие будут спасены. Еще раз прошу вас понять и подождать неделю.

— Но я не могу ждать, они умрут от голода. Дайте мне два шприца.

— Никак не могу, все они приписаны, а больше у меня нет. Приходите через неделю, тогда…

— Я же сказал, через неделю их уже не будет, они не едят, им не нужно ничего, кроме живого человека.

— То, что они едят только живых, я знаю, и это огромный плюс, нам не обязательно с ними бороться, можно просто выждать. Что же касается ваших близких — в любом случае кто-то умрет, простите, ничем не могу вам помочь.

Доктор зашел внутрь здания, Сергей тут же бросился за ним, но двое солдат оттолкнули его и пригрозили оружием. Раздавленный он вернулся домой. Что же делать, думал Сергей, неделю они точно не протянут. Может ночью пролезть на склад лекарств? Там куча военных, они меня точно заметят. Но как же, ведь должен быть выход, надо их чем-нибудь накормить. Но чем? Нет, ты же не пойдешь на это, убийство не выход. Но иначе умрет твоя дочка и жена. Ты должен спасти их любой ценой, любой.

Вечером Сергей ждал гостя — у его знакомого полгода назад была обнаружена опухоль. В любом случае жить ему осталось недолго, думал Сергей, пытаясь хоть как-то себя утешить. После ужина он подведет гостя к люку, и вонзит нож ему в спину. Скинуть его живым в подвал недопустимо, ведь зомби обессилили, и, наверняка, они не выиграют эту схватку, а главное, убив своего друга собственноручно, Сергей возьмет этот грех на себя. Он готов сделать все, лишь бы его жена и дочь выжили.

Раздался звонок, Сергей встретил гостя и провел его в столовую к ужину. Весь вечер знакомый благодарил Сергея, говорил, что ему не хватает общения, и что Сергей просто спаситель.

— Ты знаешь, мне осталось немного, и я пытаюсь поймать каждый момент жизни. Эх, почему не нашли средство что бы спасти меня? Сейчас даже зомби вылечивают. Эта несправедливость гложет мою душу, я задаюсь вопросом: почему именно я? Но как только ловлю себя на таких мыслях, стараюсь забыть обо всем и наслаждаться жизнью. Зачем тратить время на глупые вопросы? Я благодарю Бога за каждый день, дарованный мне свыше.

Сергей побледнел, и тихо произнес:

— Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Он провел гостя в соседнюю комнату, и поставил его прямо перед крышкой люка, попросив закрыть глаза. Затем он открыл подвал, встал рядом с другом и положил свою руку ему на плечо.

— Не открывай глаза. Скажи, ты можешь оказать мне услугу?

— Я сделаю для тебя все, мой друг.

— Открой глаза.

Гость открыл глаза и устремил свой взгляд в подвал. Там было темно, и только свет из комнаты выхватывал небольшой площади квадрат, на котором лежали две женщины. Они медленно повернули свои головы и так же, лежа, начали слабо выть. Через несколько секунд гость прошептал:

— Это твоя семья? Мне очень жаль их, надеюсь, новое лекарство поможет. А чем могу помочь я?

— Вот адрес. Получи через неделю две вакцины. А это ключи от дома. После того, как получишь лекарство, езжай сразу же сюда и спаси их.

— Хорошо, я все сделаю, но что ты?

— Скажи моей семье, что я ушел добровольцем в отряды борцов с зомби, что бы защищать другие семьи, и что уже вряд ли вернусь. Передай им, что я очень сильно их люблю, так люблю, что готов отдать им свою жизнь. А теперь, пожалуйста, уходи, я хочу побыть один. И большое тебе спасибо.

Сергей выпроводил гостя, и подошел к столу, где стояли чашки с еще не успевшим остыть чаем. Он прошел к бару и достал закупоренные бутылки, которые они с Анастасией привезли из своих поездок по миру. Сергей пил и пил, пока в какой-то момент не решил, что уже достаточно. Он медленно встал из-за стола, и неуверенными шагами добрался в соседнюю комнату, прямо к открытому люку.

— Я вас очень люблю. — Прошептал Сергей и провалился в темноту подвала.

Ирина Соколова

БРАТЬЯ НАШИ МЕРТВЫЕ

(х__х)

…Ыыыы. Ыыыым. Ммммы. Мозгыыыы. Ммозги. Мозги вкуснннны.

Темммно. Мррак. Хыррр… Хыррашо. Но тесннно.

Ыррр. Мозги. Шаги. Шаги-мозги. Сюда идут мозги. Мммм-ням.

Гррр. Хрррусь. Свет, уууу. Свет фууу. Мммрак и мозги — хорррошо.

Сел. Сижу. На полу. Вокруг щепки. Комната. Дом. А в доме — вкусные теплые мозги. Шаги близко. Ням.

Дверь скрипит. Ммммм, свежие теплые мозги. Мозгоносец. И еще один, постарше. И еще, совсем молодой.

— Андрюша, оно на нас смотрит.

— Сейчас, мам. Не волнуйся.

Мммммозги! Ням, мням! И вдруг — щелк. Мозгоносец чем-то щелкнул. И у меня что‑то щелкнуло. Эти мозги нельзя есть. Но почему?

— Андрей, дай мне, я тоже хочу!

— Отстань, Светка! Мам, скажи ей, что это мой зомби!

Эти мозги нельзя есть. Эти мозги — хозяин.

— Эй, зомби! Вставай!

Щелк! И мне очень хочется встать. И я встаю.

(х__х)

— Смотри сюда, зомби. И запоминай. Я — твой хозяин. Ясно? Кивни, если ясно.

Киваю. Мне все ясно. Хозяин. Но маленькие мозги ведь можно? Они вкусные.

— Ты будешь делать то, что я скажу. Ясно?

Снова киваю.

— Твой зомби тупой. Когда я вырасту, у меня будет в сто раз умнее. И говорить будет.

— Завянь, Светка. Я его настраиваю. Не мешай, когда я учу зомби.

— Светочка, солнышко, иди поиграй, — говорит старший мозгоносец. Мелкий уходит, топая ногами. Ноги тоже вкусные, но мозги лучше.

Хлопает дверь.

— Смотри на меня. Кто твой хозяин?

Тыкаю пальцем.

— Андрюша, когда будет время, надо будет научить его манерам.

— Погоди, мам, сначала самое главное.

— Ну хотя бы чтобы слюни на ковер не пускал. И вообще, мне не нравится, как он на меня пялится.

— Он думает, ты еда.

— Я — еда?! Андрей, давай его вернем!

— Мам, все нормально. Слушай, зомби. Хозяина есть нельзя. Понял?

Киваю. Это было ясно уже тогда, когда щелкнуло.

— А это мама. Усек?

— Мммы.

— Видишь, мам, никакой он не тупой! Маму тоже есть нельзя.

Уууууу.

— Нечего тут, не разжалобишь. И Светку нельзя. Ту мелкую заразу, которая только что убежала, тоже есть нельзя, понял?

— Андрей, как ты говоришь про свою сестру!

— Мам, ему так понятнее.

Уууу. Ууууууууу, грррыыы. Как плохо. Никого нельзя есть. Ни сочные ноги, ни сладкие молодые мозги. Ууууууу, злые. Жадный хозяин.

— Видишь вот эту штуку?

Штука фу. Серая и блестит. С пупырышками. Такие штуки твердые и невкусные.

— Ыыыы.

— Так вот, эта штука может сделать тебе очень плохо, если не будешь слушаться. Понятно?

— Ыыыы.

— Будем считать, что это «да». А как ты будешь говорить «нет»?

Я подумал.

— Гррр.

— Ну вот и отлично. Видишь, мам, с ним уже можно общаться.

— Главное, чтобы без неприятностей.

И она мотает головой.

— Ну что ты, от него будет только польза. Эй, зомби, пойдем, будешь посуду мыть.

(х__х)

Вода. Горячая. Пена, пузырьки. Гремит посуда.

Я знаю, что нужно делать. Губка. Средство. Кап. Жамк-жамк. И мыть. Я знаю. Откуда?

— Ну вот, мам, теперь у тебя будет помощник по дому. Удобно!

— Как бы он мне не перебил все тарелки…

— Пффф, не беспокойся. Он будет очень аккуратным. Ведь я ему сказал быть аккуратным. Правда, зомби?

— Ыыыы.

Ыыыы. Я раньше мыл посуду. Когда? Не помню.

— В брошюре «Домашний любимец» говорится, что зомби с легкостью делают все, что умели при жизни. Некоторых даже можно научить новому. Так что ты давай ему простые задания.

Мама снова болтает головой.

— Гляди, как он хорошо посуду перемыл!

Я стою возле раковины. С пальцев капает пена. Посуда чистая. Я все сделал, Хозяин.

— А теперь за ним полы перемывать, — бурчит Мама. Я смотрю под ноги.

— Так он и это может. А не может — научим. Правда, зомби? Улыбнись!

Я сначала не понимаю. Потом что-то ворочается у меня в мозгах. Надо же, у меня тоже есть мозги. Интересно, их можно есть?

— Я говорю, улыбнись, зомби! Ты же рад жить и работать у нас?

Улыбнись. Как это? Что-то с лицом. Точно не то, что делает сейчас Хозяин. А что тогда? Кажется, вспомнил!

Вбегает Мелкая Зараза. Хватает чистую невкусную вилку.

— Твой зомби тупой! Тупой дохлый труп!

И втыкает вилку мне в руку. Странно. Ведь раньше было не так. Когда втыкают что‑то в руку, должно быть как-то не так.

— Ан-ндрюша, скажи ему, чтобы перестал улыбаться, — говорит Мама и бухается на стул.

(х__х)

— Светка, дура! Ты что наделала? Ты мне зомби поцарапала! И маму чуть не довела!

— Ууууу, он тупоооой! — воет Мелкая Зараза. По лицу у нее течет вода. Она хочет помыть посуду?

— Сама ты тупая! Ты чего хотела добиться? Ему так не больно.

— Ууууу, я тоже хочу зомби! И чтобы говорил! Всегда только Андрею все!

Она неплохо воет. Но хуже меня. Может, ее научить?

— Света… ох… ты ведешь себя… ох… отвратительно, — Мама машет бумажкой у себя перед лицом. Ничего не понимаю. Мозгоносцы странные, когда живые. А когда нет — мертвые и вкусные. И нестранные.

— Мам, может тебе нашатырю? Светка, заглохни, вали к себе в комнату!

— Никуда я не пойдуууу!

— Зомби, принеси нашатырь!

Что это? И где?

— Он не знает… ох… где аптечка. Андрюша… ох… миленький, вытащи из него вилку. Ох… и выкини.

— Сейчас, только лучше не смотри.

Мама отворачивается. Чммммок!

— Ну вот и все. Можешь повернуться. Умолкни, Светка!

— УУУУ! Я обидела зомби, теперь он меня съест!

— Андрюша, ох… давай его вернем…

— Его не возьмут с дырками от вилок. Все эта мелкая зараза!

— УУУУУУУУ, надо было в сердце!

— Ну, может, ох… они не заметят. Дырочки маленькие, не видны совсем…

— Мама, ты не понимаешь, они все проверяют!

— УУУУУУУУУУУ!

— ЫЫЫЫЫММГРАРРРРГХХХХ!

Все стихли. Я улыбаюсь. Общаться — это хорошо.

— Андрюша, я его боюсь, — шепчет Мама.

Мелкая Зараза икает. И пялится на меня.

— Андрюша, он опасен. Он же нас сожрет! Он даже улыбается как маньяк! Нет, я не вынесу!

— Зомби, не улыбайся.

Я морщу лицо, как Хозяин. А он тогда весь белеет и тоже пялится.

— Андрюша, давай его вывезем куда-нибудь на пустырь… или на кладбище… там ему самое место.

— Ты что, он же станет бродить. Задерет кого-нибудь. Его пристрелят, а потом будут разбираться, чей, откуда. А найдут — в тюрьму посадят.

— Так мы, может, сами его тогда..? У тебя же есть пульт…

— Мам, — шипит хозяин, — ты хоть помнишь, сколько этот трупешник стоил? Я не собираюсь его уничтожить в первый же день просто из-за того, что ему вздумалось повыть! Зомби поддаются дрессировке. Смотри! Эй, ты!

Он наставляет на меня серую блестящую Штуку.

— Ты себя плохо ведешь! Я не говорил тебе реветь, а ты заревел. За плохое поведение наказывают.

Щелк! И я вспомнил, как должно быть, когда тебя протыкают вилкой.

— Уууугггрррааааарррррыыыыыыу! — не надо, Хозяин, я буду послушным!

— Андрюша, хватит, ему больно!

— Нет, не хватит! Он еще не понял!

— Уууу… уууурррыыыууу… у-у-у-у… гррррхррррр-кх-кх…

Мелкая Зараза выхватывает Штуку у Хозяина.

Щелк!

И хорошо.

Не больно.

— Ты очень, очень злой человек, Андрей, — тихо говорит она.

Хозяин забирает у Мелкой свою страшную Штуку.

— Сама в него вилку воткнула, а теперь еще возникает. Я для тебя же стараюсь. Учу зомби, чтобы он тебя не сожрал.

— Андрюшенька, но ведь он сразу тебя понял, как только ты нажал на кнопку. Правда, зомби? Ты ведь все понял? Ты ведь будешь слушаться?

— Ыыыы! — я киваю, киваю, киваю. Я буду слушаться, умная Мама! Я буду хорошим!

— Видишь, Андрюша, он все понял!

— Ладно. Хватит. Понял — отлично. Вставай, зомби.

Я вскакиваю.

— Сейчас уже поздно. Все устали и идут спать. Ты будешь спать в моей комнате. А утром пойдешь со мной в школу. Ясно? И без фокусов. Непослушным зомби часто бывает очень больно.

(х__х)

Больно. Мне еще больно. Я немного дрожу. И даже дырки от вилки чувствуются.

Хозяин лежит на кровати и дышит. В других комнатах Мама и Мелкая Зараза тоже лежат и дышат. А я просто лежу. И глаза открыты. Как им не скучно просто лежать и дышать?

Встаю. Думаю. Хозяин не разрешал вставать. Но и не запрещал. А вдруг он заметит, что я отошел, и снова возьмет Штуку? Нет. Лучше лягу.

Лежу. Мозги. Мозги есть, а есть нельзя. А если забрать Штуку у Хозяина, тогда он будет хозяином? Нет, лучше думать о другом.

О чем думать? Думать тяжело. Для этого нужны мозги. У меня есть мозги, но они не для этого. А для чего?

Все-таки встаю. Тихо-тихо выхожу из комнаты. Слышу только, как они все дышат. А я не дышу.

Коридор. Окно. Ковер. Фотография. Разные вещи. Я знаю, как они называются, хотя раньше не был в этом доме. Я очнулся сегодня в темном ящике и узнал, что у меня есть Хозяин, а у него — Мама и Мелкая Зараза. Но откуда тогда берутся эти слова? Откуда память о том, как улыбаться?

Захожу в правую дверь. Игрушки, одежда висит, где попало. Сопит Мелкая.

Поднимаю с пола куклу. Я раньше не видел эту куклу, но слово пришло ко мне. И на кухне Хозяин сказал: «Зомби с легкостью делают все, что умели при жизни». При жизни. У меня была жизнь? Я сам был мозгоносцем… человеком?

Зараза ворочается. Я подхожу ближе. Даже если у нее есть вилка, я не боюсь. Боюсь я только Штуки.

Зараза открывает глаза. Сначала пугается, но не кричит. Отодвигается к стене. Садится.

— Зачем ты пришел, зомби?

Даже если бы мог говорить, не знал бы, что ответить.

— А если Андрей узнает, что ты бродишь без разрешения?

— Гррр.

— Лучше иди отсюда. Я не скажу. Когда Андрей злится, мне тоже обычно достается.

— Мырргггыы, — сочувствую. Если у него и для Заразы есть своя Штука…

Ухожу, закрываю дверь. Комната Хозяина. Ложусь на пол, на свою подстилку. И до солнца смотрю на тень люстры. И думаю о жизни и памяти.

(х__х)

Утром мозгоносцы очень медленные. Общаться у них не получается. Волочат ноги и бурчат. Ищут что-то и бросают, так и не найдя. Зовут меня и приказывают помочь. Я помогаю, а им уже не надо.

Потом они ускоряются и начинают носиться и кричать. Особенно хозяин. Мелкая рычит, Мама гремит на кухне. Мама хорошая. Дала мне кусок мяса. Сижу в углу, возле батареи и жую.

— Андрюша, когда будет время, отучи его, пожалуйста, чавкать.

— Если тебе мешает, могу отправить его в коридор.

— А коридор потом ты будешь мыть?

— Мам, не заводись.

Мелкая втыкает ложку в густую манку. Она любит что-нибудь куда-нибудь втыкать.

— А пусть садится за стол. Будет смотреть на нас и учиться. И чавкать перестанет.

Мама и Хозяин странно смотрят на нее. Я молчу и жую.

Мясо вкусное. Коровка. Кровка-коровка. Кровка коровки течет по подбородку. И по локтям. И капает на футболку. Ммням! Как тут не чавкать? Жаль, правда, что ноги, а не мозги, и коровка, а не…

— Эй, зомби!

Встаю. Когда Хозяин говорит, лучше встать.

— Садись за стол. Мелкая, дай ему тарелку. Видишь, зомби, ты сидишь за столом. А это значит, что нужно вести себя прилично.

— Ыыыы.

— А прилично — это значит не чавкать и кровью не ляпать. Понял?

— Ыыыы.

— Клади мясо на тарелку. Хорошо. Раз тебя научили мыть посуду, значит, вилкой и ножом ты умеешь пользоваться. На, приступай.

Я смотрю на Хозяина. На вилку. На Маму и Мелкую Заразу. Они ждут.

Да, меня научили мыть посуду. А вилкой… как же, вспомнил!

Беру вилку и втыкаю себе в руку.

Улыбаюсь.

Они молчат.

— Не знаю, как вы, дети, а я уже не хочу есть.

Мама ставит свою тарелку в раковину. Смотрю на Хозяина. Помыть посуду?

— Светка, я когда-нибудь тебя убью, — тихо говорит он.

Значит, у него точно есть Штука для Мелкой Заразы. Да и для Мамы, наверно.

— А я что? Он сам! Тупой твой зомби!

— Са-а-ам? А кто его этому научил?!

— Дети, не кричите!

Мелкая Зараза снова убегает из кухни:

— Тупой! Тупой!

Хозяин бросает тапок ей вслед. Я поднимаюсь, приношу ему тапок.

— Мам, отвернись.

Чммммок!

— Доедай свое мясо, зомби. Учить тебя будем вечером.

(х__х)

Стоим в прихожей.

— Эй, зомби! Вот это портфели. Мой и Светкин. Мы идем в школу, а ты несешь наши портфели. Несешь аккуратно и не роняешь. Ясно?

— Ыыыы.

Что неясного?

— Людей жрать нельзя. От меня не отходить. Если что-то случится, нас защищать, но людей жрать нельзя. Усек?

— Грррыыыы.

— Я не понял, да или нет?

— Ыыыы.

Жадность твоя не знает границ, Хозяин. Сколько в мире мозгоносцев! Одним меньше — какая разница?

— В школе будешь вести себя тихо. Ничего без моего разрешения не делать. Иначе так подключу, даже «Ы» свое забудешь. Ясно? Ы или гр?

— Ыыыы.

— Хорошо. Тогда идем.

— Андрюша, только осторожно, я тебя прошу! Светочка, сменку взяла?

— Взяла, мам, зомби несет. Пока!

Улица. Шумно. Машины. Люди. Зомби кое-где. Идут себе и даже не смотрят на Хозяина. Как у них получается?

Солнце. Если бы не солнце, было бы даже приятно. И интересно. Столько новых-старых слов! Автобус, мотоцикл, дерево, переход, собака, голуби, старушки…

Всю дорогу Хозяин и Мелкая Зараза общаются. Это они умеют. Громко так. Другие мозгоносцы на них оглядываются. Тоже так хотят, наверное.

Вокруг все больше детей. Кого ведет мама, кому несет портфель зомби.

— Эй, зомби! Смотри, это школа. Я пойду внутрь, а ты будешь в зомбятнике. На большой перемене я зайду тебя проведать, а после уроков мы пойдем домой. Пока меня не будет, молчи и с другими зомби не дерись.

— Ыыыы.

— Ы так ы.

(х__х)

— Здравствуйте, Павел Степанович!

— Привет, Лукьянов! Кого это ты привел?

— Сестру. Только она вытянулась и посинела чуток.

— Ой, шутник! Новый зомби?

— Ага. Мама на пятнадцать лет подарила!

— Ничего себе, какие нынче детям подарки делают… — бурчит Павел Степанович. — Ну что, заводи, коли не шутишь. Кабинка сорок восемь за ним будет.

Деревянное стойло, ряды дверок с номерами. Ключ звенит на колечке в руке Хозяина. Шурх-шурх — замок открыт.

— Заходи. И чтобы вел себя хорошо.

— Ыыыы.

Дверь закрывается. Шурх-шурх.

Тут хорошо. Темно, прохладно. Хозяин не разрешал сесть, поэтому стою.

Паук. Еще паук. Они быстро бегают. И ножки у них.

Мокрицы. Тоже ползают. Двухвостки и жучки такие черненькие, не знаю, как называются. Сыро. Темно и хорошо.

— Ыыыыауыыыа!

Под потолком моей кабинки — щель. А в этой щели вытянутое синюшное лицо с бледными глазами. И пальцы с грязными ногтями вцепились в край стенки.

— Ууууыррргрыыа!

Это тоже зомби! В зомбятнике — зомби, и даже не один. Ему что, не сказали вести себя тихо?

— Грррыыыымммуыыы!

Сейчас придет Хозяин и научит его вести себя тихо. Меня же научил.

— Мммыырррууыггрры!

Что он хочет этим сказать?

— Эй, кто там раздухарился? — это Павел Степанович. — Если кто-то не заткнется, весь зомбятник волной шарахну! Кто хочет, чтобы было больно?

Больно?! Нет, не надо!

— Гррр, — еле слышно бурчу я другому зомби.

Тот обрадовался, думает, я с ним общаться решил. Еще громче воет. А сейчас нас могут шарахнуть, и будет больно. А Хозяин запретил драться с другими зомби. Что делать?

— Ыыыуауыыы! — ревет соседний зомби. Другие тоже начинают порявкивать.

— Считаю до трех! — говорит Павел Степанович.

Три — это, кажется, очень мало!

— Раз!

Зомби воет.

— Два!

А стена хлипкая…

— Три!

Хррясь! Стена проламывается в кабинку соседнего зомби, он падает и замолкает под ней. Это ведь не драка, правда?

Шаги. Павел Степанович пришел проверять.

— Что тут происходит?

Я молчу. Мне сказали вести себя тихо — я и веду.

— Уыыыыыууууу… — прочухался соседний зомби. Надо было сильнее стену вышибать.

— Это ты опять ревел, сорок семь? Тебе не объяснили, что надо молчать в тряпочку?

Шурх-шурх ключом.

Ревун поднимается, и стенка переваливается на меня. Павел Степанович открывает дверь.

— Так ты еще и к другим вламываешься? Ну все, сорок семь, надоело! Доложу твоей хозяйке!

— Гррыуууууууыыыыээээ…

Извини, сосед, ты сам виноват.

Павел Степанович приносит ему молоток, гвозди, новые доски, и Сорок Семь не меньше часа чинит свою стенку. И молчит.

А я смотрю на паучков и мокриц. Мне сказали вести себя тихо, я и веду. И других научу.

(х__х)

— Проведать пришла, Алена? — говорит Павел Степанович. — Ты знаешь, что твой зомби опять спокойствие нарушает? Ты его либо дрессируй, либо сдай и купи нового.

— Ну что вы, Павел Степанович! Он уже совсем как член семьи. Он не нарочно, просто без меня скучает. Пойду сделаю ему замечание.

— Сделай, сделай. А то ишь, страх потерял.

Тихие шаги. Ключ в двери соседа.

— Ну, и почему мне опять на тебя жалуются?

Приятный голос.

— Уыыыаэээыыыы…

А этот не такой приятный.

— Что ты опять натворил? Доски новые. Ты что, стену проломил?

— Гррыыаауэээррр!

— Ну конечно, а кто тогда?

— Ыыыыммммуууэыыыыы.

— Сосед? У тебя сосед появился, и ты просто захотел познакомиться?

Она что, понимает своего зомби? Поднимаю взгляд. Хватаюсь за край щели под потолком, подтягиваюсь, заглядываю в кабинку к Сорок Семь. Видно только его самого, но если изловчиться, можно заметить юбку и ножки его хозяйки, стоящей у порога.

— Ыыыы, — говорю я.

— Ой, а вот и сосед отозвался, — с улыбкой в голосе говорит она. — Похоже, ты тоже любишь общаться?

Похоже, Сорок Семь плохо приколотил доски…

Трррреск! Хрусссь! Гррр! Ай! Ыуууээуууррыыыа! Сорок семь, ты уже и при хозяйке не стесняешься безобразить?

Встаю. Отряхиваюсь. Разгребаю доски и щепки. Извлекаю помятого ревущего соседа. Только потом смотрю на девушку, успевшую отскочить, когда я ввалился в чужую кабинку. Она пытается успокоить Павла Степановича.

Какая красивая…

— Уаааууууыыырррммммыыыы, — говорю я тихо, не сводя с нее глаз.

— Ыыыы, — подтверждает общительный сосед.

Может, я тоже научусь его понимать?

— Ничего страшного не случилось, никто не пострадал. Надо только перевести зомби в другие кабинки, а эти две починить. Просто так стена не может два раза обвалиться. И видите, сейчас мой зомби не виноват, стенка упала на его половину. Наверное, в первый раз это тоже была случайность. А ревел он потому, что хотел вас предупредить, Павел Степанович. Он, видимо, заметил, что стенка едва держится…

— Ты хочешь сказать, что я плохо слежу за зомбятником и у меня тут все разваливается?

— Нет, ну что вы! Я хочу сказать, что вы не могли знать про эту конкретную стенку, потому что мой зомби постоянно сидит в этой кабине. Но вы просто сделали поспешный вывод, решили, что он для развлечения ревет и надо его наказать, а на самом деле он просто хотел обратить ваше внимание на поломку. Мой зомби очень ответственный.

Она защищает Сорок Семь! Понимает и защищает!

Смотрю на счастливца соседа.

— Гррррыууээрруааа, — серьезно говорит он.

— Ыыыы, урррыуу, — подтверждаю я. И улыбаюсь.

И тут же перестаю, потому что слышу знакомый голос.

— Эй, зомби! Ты что натворил?! Я сказал вести себя тихо!

У Хозяина страшное бледное лицо. Он сует руку в карман, и я знаю, что там Штука, сейчас он достанет Штуку и подключит так, что я даже «Ы» свое забуду!

— Гррр!

— Не кипятись, Лукьянов, — бурчит Павел Степанович. — Просто стены прогнили. Мы переведем твоего зомби в другую кабинку, а эту на ремонт закроем.

Хозяин подумал и убрал Штуку. Девушка достаточно громко выдыхает. Я бы тоже так сделал, если бы дышал.

— Хорошо. Если мой будет правила нарушать, наказывайте не раздумывая. И мне тоже обязательно говорите. Я проведу с ним разъяснительную беседу.

— Сурово, — замечает девушка.

Павел Степанович уходит за ключами от других кабинок и советует нам погулять.

— Не хочу, чтобы мой зомби распоясался и решил, что он хозяин.

Вот это вряд ли. У меня ни пояса нет, ни Штуки.

— Меня Андрей зовут.

— Я Алена.

— Это твой, да? Пойдем их выгуливать, что ли? Эй, зомби, на улицу. И без глупостей.

— Пойдем, Гоша.

— Гоша? — удивляется Хозяин.

— Ну да. Это его имя. А твоего как зовут?

«Эй, зомби», — думаю я, шагая бок о бок с Гошей.

— Никак. Зачем? И вообще, если уж на то пошло, я не стал бы давать зомби человеческое имя.

— Почему?

— Может много о себе возомнить.

Мы идем по школьному двору. Я вспоминаю названия деревьев и цветов. Некоторых вспомнить не могу, потому что не знаю. Но они все равно красивые.

— Жених и невеста!

Это подбежала Мелкая Зараза.

— Отстань, Светка, мы выгуливаем зомби.

— Ну конеееечно. Пусть зомби меня покатает!

— Никого он катать не будет. Это зомби-подросток, он не рассчитан на большие нагрузки.

— Просто мама побоялась, что нормального зомби ты доведешь, и он тебя расплющит. А если ты мелкого зомби замучаешь и он сдохнет от твоих издевательств, не так жалко будет, потому что он меньше стоил!

— А ну вали отсюда, чтобы я тебя не видел!

— Когда я вырасту, мама купит мне нормального зомби! — кричит Мелкая Зараза, убегая.

Я почти вижу спиной, какой Хозяин весь красный и злой. Но к Алене он обращается неожиданно спокойно:

— Это твой первый зомби? Наверное, тоже недавно купили?

— А что?

— Просто подумал. Ты пришла к нему на перемене…

— Я каждый день захожу в зомбятник. Гоша без меня скучает.

Вокруг бешено носятся дети, пронзительно кричат и визжат. Мелкая Зараза — громче всех.

— Ты так говоришь, как будто он человек.

— Но он был человеком. Гоша — это имя, которое он носил при жизни.

Смотрю на Соседа. Он кивает. Тихо говорю:

— Ррыммммуууээрр? — «Ты помнишь?»

Он пожимает плечами.

— Зомби меня окружают всю жизнь. У меня родители из ГОС-З. Папа в службе распределения, мама — в службе коррекции. Они и меня с собой на работу берут иногда, и зомби домой приводят. Кого на передержку, кого для проверки адаптации. Я столько этих зомби перевидала, что даже, кажется, теперь их понимаю.

— Вот как, — говорит Хозяин. Похоже, ему не очень интересно.

— Вообще нам положено два зомби по льготной цене или один, зато бесплатно. Но родители говорили, что этого добра у них в жизни и так слишком много, спасибо ГОС‑З. Одно время бабушка серьезно заболела, нужны были редкие лекарства. Папа взял подработку по выходным, мама — частный заказ на коррекцию от одной богатой семьи. Эта семья заплатила хорошие деньги, чтобы мама научила их зомби слушаться приказов и говорить.

Алена вздыхает. Гоша еле переставляет ноги и смотрит в землю.

— Когда какая-нибудь банда решает самостоятельно клепать зомби, ничего хорошего из этого не выходит, брак и некондиция. Потом лавочку накрывают, а более-менее пригодных зомби государство обрабатывает и отправляет на рынок. Так случилось и с Гошей. Мама долго с ним билась, около двух месяцев, ничего не получалось. Я к нему привязалась, играла с ним. Та богатая семья потом уехала в Америку жить, а Гошу бросила. Мама хотела его в папину службу сдать, а я упросила, чтобы оставили. Гоша с нами живет уже восемь лет.

— Но он же не живет, — снисходительно говорит Хозяин.

— Называй, как хочешь. Суть одна. Да, его сделали зомби, но я не считаю, что от этого он перестал быть человеком.

— А ты не боишься?

— Чего?

— Что у тебя не будет страховки, когда ты умрешь, и тебя шаманы заберут и сделают зомби.

Значит, шаманы делают зомби?

Алена сначала молчит. Потом тихо отвечает:

— Андрей, ну ты что, совсем ничего не понимаешь? Это все ГОС-З. И страховку выпускает ГОС-З, и зомбирует ГОС-З. Натаскивает и распределяет зомби на всякие работы или же продает населению. Просто это разные службы. Мои родители из ГОС-З, поэтому у них и у меня пожизненная страховка от физического зомбирования.

Задумчиво молчит. Потом тихо продолжает:

— Только на бабушку не успели выбить. Она раньше умерла. Но папа подсуетился, и после зомбирования ее распределили к нам в качестве льготного зомби. Она готовит, убирает, не жалуется на здоровье… Но больше не обнимает и не поет. Она меня не помнит.

Гоша чуть слышно мычит, выражая сочувствие. Алена встряхивается.

— Ну ладно, что мы о грустном, — чересчур бодро говорит она. — Пойдем, сейчас уже звонок дадут.

— Ладно. Ты ведь из «В» класса? Можем завтра снова их выгулять на перемене. Я зайду за тобой, если хочешь.

— Давай.

Красавица улыбается.

Перед тем как разойтись по новым кабинкам, мы с Гошей пожимаем друг другу руки.

Остаток уроков сосед молчит и ведет себя тихо. И я молчу. Пытаюсь вспомнить имя.

(х__х)

— Ну, дети, как дела в школе? Что ваш новый зомби?

— Не наш, а мой. Нормально, слушался.

— Андрею зомби мало, он себе еще и невесту завел!

— Молчи, мелкая, когда не понимаешь!

Мелкая Зараза показывает ему язык и скачет в свою комнату. Мама хитро улыбается, но ничего не говорит. Хозяин вырывает у меня из рук свой портфель и идет к себе.

— Эй, зомби! Что встал?

— Ужин будет через полчаса. Переодевайтесь и мойте руки. Одежду не разбрасывать, вешайте сразу в шкаф. Андрей, а у тебя до сих пор кровать не застелена. Давай, большой уже мальчик.

Перед тем как сесть ужинать, мне тоже велят вымыть руки. Потом Мелкая Зараза показывает мне, как пользоваться вилкой и ножом. Я вспоминаю, что когда-то уже так делал. Ничего сложного и не надо делать дырки в руке. Неудобно, правда, но против приказа не попрешь.

Хозяин не в духе. Молча ковыряет рис с сосисками, смотрит только в тарелку, шевелит губами, как будто спорит с кем-то. А я внимательно режу свой кусок мяса на мелкие кусочки, чтобы Хозяин был доволен. У него такое же лицо, какое было, когда он включил Штуку. Что-то подсказывает мне: сейчас любая мелочь может его разъярить. И тогда мне будет больно, а я не хочу.

Я тихонько и аккуратно ем, пользуюсь ножом и вилкой, не чавкаю. И думаю: как странно. Насколько быстро все меняется. Только вчера я был уверен, что нет никого важнее Хозяина, а сегодня я вижу десятки зомби, которые даже головы не повернут в его сторону. У каждого свой хозяин и своя штука. Притом хозяева бывают разные. Бывают как Алена, которые дают своим зомби имена и вступаются за них перед Павлом Степановичем.

— Андрюша, ты чего такой угрюмый?

К тому же, кроме меня, никто Хозяину не подчиняется. Ни Мелкая Зараза, ни Мама. Мама сама ему приказы дает. И он выполняет, хотя и без охоты.

— А что там за девочка, с которой тебя Света видела?

Мелкая хихикает и роняет вилку. Лезет под стол, и я с опаской жду, что она будет делать дальше. Но она просто кладет поднятую вилку в раковину и берет другую.

— Может, ты с ней поссорился и теперь переживаешь?

— Нет, мам.

— А что тогда?

Он вздыхает и отодвигает тарелку.

— Все получилось не так, как я ожидал. Я думал, приду в школу с зомби, ребята станут расспрашивать. А на перемене захотят пойти посмотреть на него. Я хотел, чтобы все думали, какой он крутой. Какой я крутой. Но никто даже не заметил.

— Никакой ты не крутой, — встряла Мелкая Зараза. — Хочешь казаться важным, из кожи лезешь, все время на других оглядываешься, но им на тебя наплевать, вот ты и злобишься весь!

— Мама, заткни ее, иначе я прикажу зомби это сделать.

— Андрей!

Мама встает и кажется в два раза выше своего роста. Теперь нельзя спутать, кто кем управляет.

— Даже и думать не смей о том, чтобы натравить зомби на сестру. Я его подарила тебе, чтобы ты научился ответственности. Зомби — это не игрушка, не домашнее животное, это очень опасное существо, и если ты этого не поймешь, я отправлю его назад, в ГОС-Зомбирование. Мне жаль, что подарок не оправдал твоих ожиданий, но так часто бывает в жизни. Я, например, никогда не ожидала, что останусь одна с двумя детьми, но жизнь распорядилась иначе.

Она села. Покрутила в руках чашку.

— Среди парней твоего возраста крутая компания — это почти всегда плохая компания. Я не хочу, чтобы ты в такую угодил. Ты уже достаточно большой, чтобы меня понять. И я знаю, как тебе хочется внимания сверстников. Но его можно заработать не только с помощью собственного зомби. Такое внимание быстро проходит, его перекрывает чей-нибудь мотоцикл или навороченный компьютер. Настоящего уважения нужно добиваться поступками. Умением справиться в трудной ситуации. Умением дать отпор тем, кто подучивает тебя сделать что-то недостойное или пытается унизить. Понимаешь, Андрей?

Мелкая опять подает голос:

— Мам, а ты заплатила за мою страховку?

— Конечно, Светочка. Почему ты спрашиваешь?

— Не хочу вдруг умереть и попасть в рабство к такому вот Андрею!

— Света!

Хозяин стал белее салфеток. Вилка дребезжит о край тарелки в его дрожащей руке. Мелкая Зараза, видно, поняла, что перегнула. Испуганным щенком она выбегает из кухни. А Хозяин тихо приказывает:

— Зомби, взять ее!

— Андрей, нет!

А я уже не слышу. Гул погони ревет в моей голове. Срываюсь следом за сестрой Хозяина, в щепки разношу едва запершуюся дверь. Надвигаюсь на забившуюся в угол девочку. Огромные глаза, слабенькие кулачки, тонкая шея. Сладкие ноги, вкусные мозги…

— Зомби, пожалуйста, не надо! — шепчет она.

Я замираю на миг, колеблюсь. Приказ. Эй, зомби! Алена. Штука. Добрые хозяева. Мелкую Заразу жрать нельзя. Пусть садится за стол. Зомби, пожалуйста, не надо!

— Стой, зомби! — кричит ворвавшийся в комнату Хозяин и включает Штуку.

БОЛЬ!

Корчась на полу, я вижу и не вижу, как Мама бросается на колени перед Мелкой Заразой, обнимает, целует, плачет. Хозяин, ссутулившись, стоит над ними без слов. Вспомните, вспомните обо мне! Я здесь, мне больно! Сделайте что-нибудь!

— Выключи его, — сказала Мелкая. И в голосе ее Приказ, которому подчиняется все, что слышит, понимает и может подчиняться.

Боль прекращается.

— Светочка, Светочка, — повторяет Мама, целуя ее пальцы. А Света не сводит глаз с Хозяина. С брата.

Тот молча отдает девочке Штуку и на нетвердых ногах медленно выходит.

— Светочка, Светочка…

— Все в порядке, мам. Андрей все понял.

— Светочка, он же чуть не убил тебя… Господи, Господи!..

— Все хорошо, мам. Зомби, иди к Андрею в комнату. Хороший зомби.

— Хороший?!..

Мама отстраняется от Мелкой. Уходя, я слышу:

— Хороший. Он остановился, мам. Если бы не остановился, Андрей не успел бы добежать.

(х__х)

Хозяин сидит на своей постели, сгорбившись, уложив локти на колени, а пальцы сцепив в замок. Захожу. Становлюсь возле двери. Стою. Долго стою.

Хозяин что-то бормочет. Различаю только «натравил зомби на сестру» и «чудовище». Потом две тяжелые капли падают на половицы.

Открывается дверь.

— Мама пошла пить валерьянку, — сообщает Мелкая, не приближаясь к брату. Тот кивает, все так же уставившись на свои ноги. — Завтра она поедет его возвращать.

Хозяин снова кивает. Кап.

— Зомби не хотел мне навредить. Он остановился до того, как ты успел включить волну. Я подумала, что тебе важно это знать.

— Ты простишь меня? — говорит Хозяин в пол.

— Я напросилась сама.

— Но я не должен был спускать на тебя зомби.

— Это правда.

— Ты простишь меня?

Мелкая подходит к брату, садится рядом с ним.

— Хотел бы я, чтобы ко мне тоже прилагался пульт. Тогда сейчас я мог бы получить, что заслужил.

— Иногда я ненавижу тебя. А иногда не могу.

Девочка гладит брата по вихрам. Тот сажает ее на колени и прижимает крепко-крепко. И шепчет: «Прости, прости, прости…»

— Прощаю, — шепчет она в ответ. — Кажется, ты еще можешь быть хорошим.

(х__х)

Мы с Мамой стоим у конторки неприятного коричневого цвета. Из-за стекла девушка с пучком и строгими глазами объясняет:

— Я еще раз вам повторяю: во-первых, был приведен в действие механизм импринтинга, то есть запоминания хозяина. Во-вторых, были обнаружены мелкие физические повреждения. В-третьих, выяснилось, что к зомби неоднократно применялась схема наказания. Мы не можем его взять обратно.

— Я готова его продать обратно государству по более низкой ставке. Что для этого нужно?

— Копия всех документов на зомби, вашего паспорта, заявление о намерении продажи, заявка на коррекцию. Заявка в службу коррекции рассматривается в течение месяца, очередь от месяца до трех, — заученно тараторит служащая. Вот зачем таким дар речи? — Коррекция платная, треть себестоимости зомби. Предъявляете квитанцию на зомби, подаете копии документов и заявление, после получения ответа оплачиваете коррекцию и ожидаете своей очереди. После коррекции подается заявление на продажу, оно рассматривается, в случае утверждения производится сделка.

Мама сама сейчас выглядит как зомби.

— И сколько времени нужно, чтобы продать зомби обратно государству?

— Не меньше полугода.

Мама шумно втягивает воздух.

— А если продавать частному лицу?

— Коррекцию все равно нужно пройти. Таков закон. Но советую ее не делать, пока не будете уверены в покупателе. После коррекции зомби возвращается в исходное состояние и до момента импринтинга нападает на все живое. Поэтому передавать надо из рук в руки.

Мама вздыхает.

— Спасибо большое. Идем, зомби. Кажется, ты у нас задержишься.

Я молчу только из вежливости.

(х__х)

— Ты мог сменить уже сотню рук, зомби, — тихо говорит Мама.

Хозяин и Мелкая Зараза еще в школе, мы на кухне одни. Мама пьет что-то с резким запахом.

— А ты и не помнишь, наверное. Неудивительно, что большинство зомби не может говорить. Столько раз мозги выполаскивать!

Она делает большой глоток.

— Раньше мы были крепкой, целой семьей. Было хорошо, спокойно, светло. Была любовь. Как-то долгое время денег не хватало, муж ночами подрабатывал таксистом. Почти заработал на страховку, но чуть-чуть не успел. Разбился. Погиб. Его сшили по кусочкам, зомбировали, а мне отдали пакет с одеждой, кольцом, крестиком и сбритыми волосами. Непрозрачный пакет с надписью «Светлая память». Как я плакала… Андрюша тогда уже соображал, большенький был. Наверное, с того все психи у него и начались.

Она снова отпивает. Морщится и отпивает еще.

— Представляешь, Светочка спрашивает, где папа, я говорю — «Папа погиб», — и она замолкает. Понимает, что не могла я похоронить его как человека. Каково это — в три года знать, что твой папа — зомби? Прислуживает кому-нибудь и безропотно сносит все, будто домашний скот.

Я пытаюсь вспомнить прежних хозяев. Или жизнь, которая была у меня когда-то. Сколько я уже не живу? Может, год, а может, десять. Кто теперь скажет?

— Я не хотела покупать тебя. Ты был чьим-то сыном, братом, другом. Твоя семья оплакала тебя, но не может забыть. Знаешь, каково это — когда нельзя поклониться праху? — Она баюкает чашку в руках, наблюдая, как качается жидкость внутри. — Сейчас люди боятся смерти еще сильнее. Они видят, что их может ждать. Куда во всем этом девается душа? Как здесь верить в рай для праведников, когда ад переехал на землю живущих? Когда в достойное посмертье уходят только те, кто накопил денег, потому что государству невыгодно отдавать территории под кладбища? Сколько сейчас стоит умереть? Столько, что и за всю жизнь не соберешь. И кому нужна жизнь, когда в ней одна цель — накопить на достойную смерть?

Слезы беззвучно бегут из карих Маминых глаз. Я хочу ей помочь, но как?

— Государство задрало налоги на все, связанное с похоронами. Слишком много умирает, слишком мало рождается, работать некому, вот кто-то гениальный наверху и придумал: а давайте вкалывать будут мертвые! Сейчас есть целые военные части из пары живых офицеров и множества зомби. Их называют пушечным мясом. Если не сильно продырявятся в бою, можно подлатать и снова отправить на передовую.

Кап, кап. Всхлип.

— Где сейчас мой муж? Кому служит? Помнит ли хоть что-то? Вот ты, — неожиданно обращается она ко мне, — ты что-то помнишь? Чувствуешь? Тоскуешь по кому-то?

Прижимаю руку к груди и киваю. Прижимаю руку ко лбу и качаю головой.

— Все ясно.

Мама встает, кладет ладонь туда, где когда-то так жарко билось мое сердце. Чувствую тепло.

— Может, вот она где — душа?

Шкрябает ключ в замке. Мама поспешно вытирает слезы и выливает в раковину то, что не успела допить. Умывшись холодной водой, выходит к детям, прямая и сильная.

Мелкая и Хозяин непривычно тихие и вежливые. Мама целует их и говорит:

— Он остается, пока я не найду покупателя.

(х__х)

— Ну, что новенького? — спрашивает Мама, разливая суп по тарелкам.

— У меня хорошо, — отвечает Мелкая Зараза, смачно прихлебывая, — а Андрей боится теперь своей невесте на глаза показаться.

— Светка, — мрачно предупреждает Хозяин тихим низким голосом. — Не доводи. И не лезь, куда не знаешь.

— Ой, да чего я там не знаю! Это невеста твоя не знает, как ты зомби мучил.

— Дочь.

Поднимаю голову от тарелки с мясом. Мама — грозное существо. Иногда даже страшнее Хозяина.

— Ты все время повторяешь, что Андрей жестоко обращается с зомби. А теперь вспомни, что ты по сто раз на дню говоришь родному брату. Чем ты лучше? Никогда не думала, что у меня вырастут такие дети.

— Ты сама нас учишь говорить правду, — возражает Мелкая.

— Да, но не так, чтобы человек, которому ты ее говоришь, натравил на тебя зомби. Я хочу, чтобы вы относились друг к другу с уважением. Без уважения и сострадания даже самая чистая правда становится хуже яда.

Мелкая хмыкает чуть слышно: «Ты просто не любишь правду. И про папу молчишь».

Мама повышает голос:

— Я прошу вас, давайте немного побудем нормальной семьей. Нормально посмотрим телевизор.

Она достает такую штуку, вроде той, что Хозяин отдал Заразе. Я отшатываюсь, но Мамина штука только зажигает цветную пластинку, а на ней мигают всякие рисунки, звучат голоса и музыка… Что-то знакомое. Не пойму… Ыыыы… Ыыыы…

(х__х)

— Эй, зомби! Зомби! Мам, его вырубило. Зомби, эй!

Ыыыы… Мозгыыы… Стоп. Хозяин, Мама, Мелкая Зараза. Есть нельзя, иначе Штука. А где картинки? Что это было вообще?

— Может, водой его облить?

У этой Мелкой всегда столько занимательных идей!

— Не, очухался, вроде.

— Видите, дети, что с людьми делает телевизор?

— Ой, мам, от ящика еще никто не зомбировался. А этому просто весь мозг выполоскали, вот его и таращит.

Мозг? Где мозг?

— Мам, а можно мне в парк?

— Светочка, скоро уже стемнеет.

Самое время гулять по парку. Мммм, вкусно… Мелкая хочет поохотиться?

— Я возьму зомби.

Хорошая мысль. Я знаю пару приемов.

— А уроки когда будешь делать?

— Там только чтение и английский — совсем чуть-чуть. Ну можно?

— Ладно, но надень ему намордник.

Радостная Зараза бежит вприпрыжку в коридор и возвращается с какими-то веревочками… застежками…

— Гррр!

Мне это не нравится! Так уже было!

— Что опять случилось?

— Гррр!!

Что было? Откуда это воспоминание?

— Он не дается!

Свет мелькал, мелькали кулаки. Боль, боль. Кровь. Моя кровь. Живая.

Тряпка в лицо. Дышать! Я не могу дышать! Темно…

— Андрей, помоги, он тебя слушает.

Было душно и тесно. Десяток людей вокруг. Трясло. Куда нас везли?

— Эй, зомби! Тихо! Тихо, кому сказал!

Открылись двери. Человек в противогазе что-то распылял. Один вдох — и я упал. Все упали.

— Сейчас, если не успокоишься, я по тебе волну пущу! Светка, неси пульт.

Шприц. Что мне вкололи? «Придурок, ты хоть знаешь, чей это сынок? Кому такого зомби продашь?» Удар. Боли не было. Крови не было. Кто я? Мозги… Мозги вкусны…

«Надо от него избавляться. Документы сожги. А этого накачай, вывези куда-нибудь и закопай. На, возьми намордник».

— Давай сюда пульт. Зомби, это видишь?

Штука!

— Прекращай реветь и дай надеть намордник!

Нет, нет! Я больше не хочу под землю! Земля тяжелая, не шевельнуться, черви, везде черви, но я выберусь…

Граааааааа…

— Андрей, выключи. Убери. Видишь, не помогает.

— Раскомандовалась, мелкая!

— И намордник спрячь, живо!

Земля. Земля. Связанными руками неудобно копать. Через намордник не прогрызть путь наверх. Но — небо! Маленькая щелочка, чуть больше, больше… Я не должен лежать в земле, я не труп!

— Зомби.

Темный парк. Мозгоносцы. А я голоден, так голоден. Намордник прочь, перекусить веревки. Мозги… Теплое мясо. Теплая кровь. У меня тоже такая была когда-то.

— Зомби, смотри сюда.

Люди в масках и резиновых костюмах. Штуки, много Штук. Снова путы и намордник. «Но заявлений о сбежавшем зомби не поступало. И посмотри, клейма на нем нет. Где-то завелся подпольный вуду-клуб, а нам теперь расхлебывать. Покусанных по всей округе отлавливать, компенсации близким загрызенных платить. Вот что ты будешь делать?»

— Зомби. Смотри на меня. Успокаивайся.

«Вколи ему коновалку, клейми, а потом на коррекцию. А если тяжелый случай, на зомбикорм. Я пойду доложу про банду. Все, разбежались». Шприцы. Шприцы. «Смотри-ка, как ему черви ноги пожрали!» Черный прямоугольник запекается на бледной коже. Не могу разобрать буквы в нем.

— Зомби.

Моя голова в маленьком ящике. Мигают огоньки, цвета и формы, льется звук из пластинки перед глазами. Память уходит. Нет, не забирайте! Это же я! Кем я буду без памяти? Верните, верните!.. Кто я… Кто я…

— Мам, он что, плачет?

— Зомби… Эй, зомби… Не надо. А хотя… поплачь…

Я зомби. Да. Зомби — это я. Закрываю лицо руками.

За что? Почему я? Я был человеком…

Маленькие пальцы касаются моих запястий. Мягко, но настойчиво разводят мои руки в стороны. Зачем ты так смотришь на меня?

— Ты что-то вспомнил? Что-то плохое? Тебя обижали?

Киваю.

— Давай договоримся. Мы постараемся тебя не обижать. Мы бываем злыми иногда, но мы так не хотим, понимаешь? Если будешь слушаться, мы постараемся, ладно?

Детская рука прижимается к моей щеке. Как бы я хотел и вправду заплакать! Я вспомнил то, что и безумно больно, и бесценно дорого. Надолго ли? Эта семья хочет продать меня, и тогда шаманы снова заставят меня все забыть. Кончится ли это когда-нибудь? Насколько проще смерть…

Она гладит меня по волосам. Она жалеет меня.

— Ррххххх, — тихо говорю я.

Мелкая… Света прижимается лбом к моему лбу. Заглядывает в глаза.

Она не боится. Ей не противно.

— Сейчас я надену на тебя намордник. Это не для того, чтобы тебя обидеть, а для того, чтобы погулять. Ты же будешь послушным?

— Ы.

Она отстраняется. Пальцы ловкие и быстрые. Щелк, щелк — щелкают замки.

— Ну вот и молодец. Пойдем.

В одну руку она берет поводок, другую вкладывает в мою ладонь.

И помнить становится не так страшно.

(х__х)

Мы идем в парк, но я ничего не вижу вокруг. Я вспоминаю.

Сколько я сменил семей? Десятки лиц. Десятки Хозяев. Я служил им, но рано или поздно вспоминал себя прежнего. Меня отдавали на коррекцию снова и снова: кому нужен зомби, которого надо жалеть?

Я слышал разговоры шаманов из ГОС-З. Подпольные вуду-клубы не умеют правильно зомбировать, поэтому память все время возвращается ко мне, и я начинаю вести себя как человек. Это не самый серьезный дефект, так что «изымать из обращения» меня никто не собирается. После установления Хозяина я становлюсь вполне себе мирным. А с каждой коррекцией и перепродажей еще и приношу государству доход. Наличие чувств у зомби не доказано, да и кого они волнуют, когда в казну идут легкие деньги?..

В парке Света сразу бежит к детской площадке и просит раскачать. Я качаю, девчонка визжит, и смеется, и кричит: «Сильнее! Сильнее!» Я знаю: сейчас будет воспоминание. Очень важное, но почти невыносимое. Я не подгоняю его. Боюсь и жду. И раскачиваю Свету.

Как объяснить этой семье, что я больше не хочу забывать? Как упросить их, чтобы они оставили меня себе… или уничтожили? Я зомби-подросток. Я был мертвым гораздо дольше, чем живым. Я служил верно. Может, я заслужил хоть немного сострадания?

Света взлетает к фонарям и шелестящим кронам каштанов. То наклоняется вперед, то откидывается назад, вытягивая ноги. «Сильнее, сильнее!» И, кажется, я вспомнил.

Когда-то давно я точно так же раскачивал младшего брата. Он тоже смеялся и хотел сделать «солнышко». По дороге домой мы поссорились из-за какой-то детской ерунды. Я довел брата до порога, а сам пошел бродить по сумрачным улицам, злясь и вполголоса ругаясь. Меня поймали и увезли. В тот самый вечер. Как тебя звали, мой маленький брат? Где ты сейчас, жив ли? Простил ли ты меня?

— Что такое, зомби?

Света скребет ногами по земле, чтобы остановить качели. Глажу ее по русым кудряшкам. У брата волосы были гладкие и рыжеватые. Подхватываю девочку под мышки и сажаю себе на плечи. Когда я так делал, брат заливался от восторга.

Как долго будет Мама искать покупателя? Успею ли я вспомнить лицо брата? Его имя? Или хотя бы свое?..

(х__х)

Дома Хозяин подзывает меня, уводит в свою комнату.

— Закрой дверь, зомби. Встань к стене. Распрямись.

Карандашом он рисует черточку на дверном косяке, отмечая мой рост. Потом замеряет расстояние от пола до отметки портняжной лентой. Велит раздеться до трусов. Внимательно меня рассматривает, переписывает на листок буквы и цифры с моего клейма, начинает что-то быстро-быстро набирать на клавиатуре.

— Знаешь, что я делаю?

— Гррр.

— Есть такой ресурс, «Братья наши мертвые»…

— Андрюша, тебе сейчас нужен зомби? На кухне надо прибраться.

— Минуту, мам! — он оборачивается ко мне. — Ладно, иди, помоги маме.

Открываю дверь. Потом закрываю. Надо ведь сначала одеться.

— Молодец. Умный зомби. К маме в трусах нельзя. — Хозяин почесывает подбородок. — Хотя с другой стороны, без трусов еще хуже.

— Ыыыы.

— Ыгы, — смеется. Но лицо его резко становится серьезным и взрослым. — Ты прости, ладно? — говорит Андрей, когда я уже выхожу.

Киваю.

Моя полы, думаю, что человек — это такая Штука, которая причиняет боль себе и другим: со зла, по привычке или случайно. С человеком часто происходят превращения. Была Мелкая Зараза — стала Света. Был Хозяин — стал Андрей. Был я — стал Эй, Зомби! Только Мама остается Мамой, но она всегда чуть больше, чем просто человек.

(х__х)

Снова идем в школу. За спиной рюкзак Андрея, в левой руке два пакета сменки и ранец Мелкой. За правую руку меня держит Света. Люди как-то странно на нее смотрят.

В зомбятнике мы втроем ждем Алену с Гошей. Сначала маленькая красавица разговаривает с Хозяином строго, но потом перестает обижаться. Андрей отводит ее в сторону, что-то спрашивает, передает записку. Мелкая открывает рот, наверное, чтобы крикнуть: «Жених и невеста!» — но потом закрывает и только хитро улыбается, совсем как Мама.

Мы с Гошей расходимся по кабинкам, дети запирают нас и спешат на урок.

— Ыыыы, — говорю я.

— Ыыыы, — подтверждает сосед.

Мы пожимаем друг другу руки через щель под потолком. Иногда не подружишься, пока не сломаешь пару стен.

На большой перемене в зомбятник вваливается орава детей. Похоже, они хотят увидеть меня, а Андрей отнекивается.

— Да что на него смотреть? Зомби как зомби. И вообще, он не совсем мой, а наш общий со Светкой.

— Ну покажи, Андрюх! Зомби-подростков не так часто делают. Все больше старики и развалюхи, как у Михая.

— Ромыч, ты тон убавь, у тебя вообще зомбяка нет, — возмущается Михай ломающимся голосом.

Пытаюсь в дверную щель разглядеть, что там снаружи. Хозяина пока не видно. Не меньше десятка парней, но точнее подсчитать не могу: кто-то толстый загораживает мне обзор.

— Да ваши зомби вообще ширпотреб. Вот у меня уникальный экземпляр — зомби-ребенок. Их запретили через три года после старта Программы-З и перестали делать. Тех, что были, почти всех на удобрение отправили, и сейчас их если завозят, то только контрабандой с востока. А наш зомби с нами уже лет сорок и до сих пор в идеальном состоянии.

— Ну и нафига он нужен? — спрашивает чуть гнусавый голос Ромыча. — Ни по дому помочь, ни тяжести таскать — ничего не может, только мясо задарма жрет. Одни дешевые понты. И что-то в школе его с тобой никто не видел!

— Мясо он не жрет, только самый качественный зомбикорм! И никакие это не понты. Он в саду работает, кусты стрижет… — оправдывается хвастун.

— Пффф, велика польза! Самый бессмысленный зомби на свете. Если ты его возьмешь в школу, то тебе его охранять придется, а не наоборот.

— А ты заткнись, Андрей! В глаз захотел?

— Что, нечем крыть?

— Допросишься!

— И что будет? Спустишь на меня своего зомби в ползунках?

— Грррыыаууууээрррууааа! — рычу я. Гоша поддерживает, и получается очень внушительно.

— Кому там не сидится? — голос Павла Степановича перекрывает шум.

Мы замолкаем, но и подростки тоже перестают кричать. Шурх-шурх ключ в замке.

На пороге Хозяин. Вокруг другие ребята. Что мне сделать, Андрей? Хочешь, могу распугать, пусть побегают, некоторым полезно жир растрясти. Будут потом тебя бояться и уважать. Ты же этого хотел?

— Ну что, довольны? Зомби как зомби. По дому помогает.

— Говорят, благодаря этому зомби ты с Аленкой задружился, — гнусавит полноватый Ромыч.

— Кто говорит? — вскидывается Андрей.

— Завистливый ты, Рома, — вставляет Мелкая свои пять копеек. Откуда только явилась? — А еще сплетник хуже некоторых девчонок. Побольше бы за собой смотрел и поменьше бы слушал, что другие болтают.

Ромыч огрызается:

— А ты чего вылезла, малявка? Тебе слова не давали. Никшни!

— С теми, кто постарше и посильнее, ты намного вежливее, Ромочка, — ласково поет Света.

Гоша порыкивает. Я понимаю, что ничем хорошим это не кончится, выхожу из своей кабинки, беру Мелкую за руку и веду на улицу. Светка оборачивается и показывает язык остолбеневшим ребятам.

— Как ты ему приказал? — сипит Михай. — Я не вижу у тебя пульта.

— Я не приказывал, — ровно отвечает Андрей.

— Твой зомби что, сам решает? — изумляется Ромыч.

— Ну да, иногда на него находит.

И мальчишки снова замолкают.

— Пойдем. Покрутишь мне скакалку, — распоряжается Света.

(х__х)

Проходит несколько спокойных дней. Днем я тихонько сижу в кабинке, время от времени переговариваюсь с Гошей (я его, кажется, начал понимать!). Вечером делаю несложные Мамины задания, гуляю со Светой или просто лежу на подстилке в комнате хозяина и слушаю, как они с Аленой болтают по сети про своих ненормальных зомби. Они часто упоминают сайты «Братья наши мертвые» и neho4ubytzombya.com, читают друг другу смешные истории, перебрасываются ссылками. Я не смотрю на экран, потому что меня сразу вырубает. Таращусь в потолок и почти ни о чем не думаю, только иногда вылавливаю обрывки разговора.

— Смотри, какую я новость нашла: в Америке все штаты, кроме Техаса, приняли мораторий на зомбирование, а у нас активистов ОМОН разгоняет.

— А до нас все с опозданием докатывается. Что на Западе давно запретили, здесь лет десять еще будет в свободном доступе.

— А вот еще: все больше граждан вывозят своих зомби в Голландию и там кремируют. Церковь обеими руками за, а Министерство развития хочет в ответ повысить пошлины на экспорт груза-З.

— О, Энн Лавласт выпустила очередной слюнявый роман «Полдень: Новое солнце». Девчонки-малолетки обливаются слезами над тем, как героиня не может выбрать между зомби и упырем.

— Книгу не читала, а фильм убожеский. Хотя, может быть, благодаря ему люди стали лучше относиться к своим зомби.

— Скорее, вырос спрос на симпатичных мертвых подростков.

Знал бы ты, Хозяин, насколько это невеселая шутка.

— Послушай-ка, Аленка, просто хохма! Какой-то сумасшедший богатей решил обрести бессмертие. Написал завещание, чтобы его зомбировали, а потом государству с его счета перевели деньги, чтобы самому себя выкупить. И все имущество оставил себе-зомби. Его адвокаты над завещанием полтора года трудились, чтобы никто не подкопался. А семейка сейчас локти кусает: денежки-то тю-тю, трупу достанутся.

— Я передала родителям твою записку. Они поищут, но это строжайший секрет, служебная информация и все такое, так что никому не говори.

— Спасибо, Аленка! А знаешь что, может, сходим куда-нибудь? На концерт, например.

— Как здорово, давай!

— Тут как раз твои любимые «Памкин Хэд» приезжают, у них басист зомбяк.

— Да ну, что ты! Это просто грим и прикид. Вообще, они классные!

— Эй, зомби! Как ты относишься к металлу? Для тебя вход бесплатный. Аленка, Аленка, гляди, он «козу» сложил и хаером трясет!

Улыбаюсь. Зомби тоже шутят.

(х__х)

Не надо было идти на этот концерт.

Как быстро все перевернулось! Только что Алена с Андреем смеялись, пели, прыгали вместе с огромной толпой фанатов. Металлисты свистели, кричали и улюлюкали, и среди всего этого шума и веселья даже я чувствовал себя живым.

Мы шли с концерта, Алена и Хозяин громко шутили, мы с Гошей улыбались. И вдруг — топот, удар, удар, девчоночий визг, рык рассвирепевшего зомби… Все произошло так быстро. Хорошо, что я не чувствую боли. И Гоша не чувствовал…

Алена плачет и кричит, Андрей ругается, мужики в масках убегают от увальней-полицейских, которые по счастливой случайности проходили мимо. Я загораживаю собой Хозяина и его подругу, все еще бешено клацая зубами от злости.

А Гоша молчит и не движется. Трудно двигаться с пробитой головой.

Алена вырывается и подбегает к его телу. Падает на колени.

— Пойдем, пойдем отсюда, — зовет Хозяин и тянет девушку за рукав. — Ему ничем не поможешь.

— Он был такой смелый, — шепчет Алена.

Я помогаю Андрею поднять ее. Надо быстрее добраться до дома!

— Да, он был очень смелый. Он защитил нас от этих гадов, этих мерзких вудуистов! Но если мы не поспешим, они могут вернуться, и тогда знаешь, что будет?

— Вот тебе и сказочки Энн Лавласт… — говорит Алена в пространство, но ноги передвигает.

— Давай, встряхнись, хорошая, — просит Хозяин. Такого ласкового голоса от него я еще не слышал. — Потом, все потом, позже будет время и на слезы, и на разные мысли. А сейчас надо быстрее бежать. Один квартал до моего дома, потерпи!

— Он остался лежать там, в грязи. Он погиб ради нас, а мы его бросили! — срывается девушка.

— Он погиб, чтобы мы жили. Хорошо же мы ему отплатим, если нас поймают.

Алена шмыгает носом, резко вытирает глаза и переходит на бег. Молодец девчонка!

Гоша… Мы ведь подружились. Я тебя уже начал понимать. Как жаль…

Но это лучше. Так гораздо лучше. И я последую твоему примеру, не задумываясь. Я постараюсь их защитить, пусть я всего лишь хилый зомби-подросток. Может, мне тоже пробьют голову, и тогда разорвется мой круг перерождений.

Мы уже подбегаем к дому. Яркий свет лампочки над подъездом бьет по глазам, и я почему-то вспоминаю: моего брата звали Игорь.

(х__х)

Кремация прошла тихо, по-семейному. Была Алена с родителями и мы с Мамой, Хозяином и Светой. Андрей одолжил мне свой школьный костюм и белую рубашку.

Алена стояла с заплаканными глазами. В руках были белые лилии, в которые красавица вцепилась так, будто только они могли ее спасти. В мрачном, тускло-зеленом каменном зале играла тихая печальная музыка. Хотелось прошептать что-то значимое, что-то такое, что утешит скорбящие души и смягчит боль утраты. Но я не могу говорить. Ничего, Алена и так понимает.

После кремации девушка забрала простенькую урну. Сказала, что хочет попрощаться и развеять прах одна. Мы не мешаем, стоим у машины ее родителей.

— Никогда не думала, что дочка так привяжется к зомби, — говорит статная Наталья, просто чтобы что-то сказать. — Алена просила для тебя найти кое-какую информацию, — обращается она к Хозяину. — На этом диске все, что удалось добыть. Естественно, имен прежних владельцев там нет, но, думаю, они тебя все равно не интересуют.

— Спасибо.

Ждем. У Светы глаза на мокром месте, Мама не знает, куда себя деть, Аленин папа, Михаил, курит, выпуская целые облака дыма. На кладбище тихо и промозгло. Правильная погода для прощания.

Возвращается Алена. Хозяин мягко гладит пальцы подруги, та всхлипывает. Молча садится с родителями в машину. Мы медленно идем к остановке. По дороге никто не говорит ни слова, только Андрей как-то странно смотрит на меня и барабанит ногтями по обложке диска.

Дома тихо разбредаемся по комнатам. Хозяин будто через силу включает компьютер. Словно каждое движение непомерно тяжело, каждая мысль как камень, который надо закатить в гору. Компьютер работает, но Андрей просто сидит и смотрит сквозь горящий экран. А потом звонок разрывает угрюмую отрешенность семьи.

Я слышу Мамины шаги в коридоре, извечный вопрос «Кто там?» Открывается дверь, и мужской голос взволнованно произносит:

— Здравствуйте. Я по объявлению.

— Извините, я не давала никакого объявления, — растерянно откликается Мама.

— Но на сайте указан именно этот адрес…

— Погодите, на каком сайте?

Хозяин будто ото сна проснулся, смотрит на меня сияющими глазами, улыбается:

— Зомби, пойдем быстрее в коридор!

Ну, пойдем.

— Да, все правильно! Это я дал объявление.

На пороге стоит мужчина средних лет, широкоплечий, чуть располневший, с гладкими рыжеватыми волосами, собранными в хвост. Он останавливает взгляд на мне, и что-то обрывается внутри.

Время замирает, остаются только эти черты, совсем другие, но до боли знакомые.

— Ыг… Ыгррр… — силюсь я сказать такое короткое и такое важное слово.

— А ты совсем не изменился, Никитка, — говорит брат и крепко обнимает меня.

(х__х)

D.S

СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ

Не люблю ночные смены в ветклинике — пусто и тоскливо. Тихо, как в морге. Хочется включить кофейный автомат, пусть хоть немного погудит, но от кофе уже тошнит. Ночью посетители — редкость. Обычно это экстренные случаи или приступы беспричинной паники. Хорошо, если люди адекватные, а то ведь иногда приходят совсем странные личности. Можно подумать, три часа ночи — идеальное время, чтобы почистить питомцу зубы или задать пару ниочёмных вопросов, на которые прекрасно ответит здравый смысл.

Мигнули лампы на потолке, раздался звонок. Всегда так — подменяешь администратора на пять минут — то освещение барахлит, то обязательно кто-нибудь явится. Пришлось встать и подойти к стеклянной двери. За ней, вся нереальная в зелёном свете вывески, стояла девушка. Я повернул ключ, впустил посетительницу и застыл в изумлении. Вид у неё был, мягко говоря, чудной. Февраль, на улице даже мысли мерзнут, а она надела бальное платье с коротким рукавом, лёгкое и воздушное. Подол испачкался в грязи, пышные голубые юбки промокли, а корсаж с бантом выглядел настолько тугим, что казалось, мешал дышать. Добавим к этому полтора метра роста, влажные спутанные каштановые волосы до талии, нездоровую бледность, покрасневшие глаза и тонкие губы фиолетового оттенка. В руках девушка держала нечто, завёрнутое в плед. У меня сразу возникла масса вопросов. Но вырвался только один:

— Вам не холодно?

— Я на машине, — ответила посетительница, глубоким, низким, чуть хриплым голосом, распространяя вокруг абсолютное спокойствие. Просто лайт-версия терминатора. — Вот.

Она протянула мне свёрток. Внутри отсыревшего пледа дрожал пёс — мелкий, кудрявый, грязно-белый, с жёлтыми висячими ушами. Вроде помесь мальтеза с пуделем. Таких в Америке считают модной дизайнерской породой «мальтипу», а на самом деле это обыкновенный метис.

Я подхватил свёрток и невольно уставился на руки девушки. Кожа от плеча до запястья была исписана чёрным маркером. Десятки кривых букв шли непрерывной цепочкой, заваливались набок, петляли и изгибались. Прочесть слова было трудно. Я разобрал лишь «зима», «второй» и «Эридан». Довольно несуразный набор.

В кабинете она осторожно поставила пса на стол, тот лёг и испуганно ударил хвостом по металлической поверхности.

— У него перелом. Наверное, серьёзный, — сообщила незнакомка.

Осмотр показал: кобель, около трёх лет, передняя лапа действительно сломана. Отломок кости торчит наружу, и без рентгена ясно, что придется собирать. Случай сложный, но для опытного хирурга не экстраординарный. Спица или пластина — решит сам. С меня антибиотики, капельницы и противошоковая терапия. К утру собака как раз будет готова к операции.

— Что случилось?

— Не знаю. Он не мой. Нашла на улице.

Ага, сердобольная девочка притащила очередного бездомного пса. Лет ей от силы восемнадцать — не больше. Если она не заберёт его, у нас зависнет ещё один бесхозный питомец. Рита не обрадуется.

— Как вас зовут?

— Анна.

— Послушайте, Аня…

— Нет, — мотнула она головой. — Не Аня. Я — Анна.

— Извините, — осёкся я. Надо же, такая маленькая, и такая важная. — Вы понимаете, что это уличная собака?

Пёс робко завилял хвостом и лизнул мой палец.

— Не подлизывайся, — улыбнулся я. — У тебя вполне может быть бешенство.

— Я оплачу любые анализы, — заявила Анна.

Радикальный подход, учитывая, что прижизненной диагностики бешенства не существует. Точно удаётся выяснить только после смерти животного, причём на анализ отсылают голову. Но всё равно похвальное рвение. Чаще всего на меня смотрят пустыми глазами и канючат: «Доктор, ну собачке же больно. Сделайте что-нибудь». Если и соглашаться, то на свой страх и риск.

Анна решительно выпрямилась и спрятала руки за спину. Юбки качнулись, описав дугу. На мгновенье под ними мелькнула ножка, обутая в символическую туфельку на каблуке. Ого! И как она по снегу добежала? Машину ближе, чем в двадцати метрах не припаркуешь. И каблук высоченный. Какой у неё рост?

— Вы его потом заберёте? — Я кивнул на пса, тот заскулил, будто этот момент волновал не меня одного.

— Заберу! — ответила Анна, впервые повысив голос. Он звучал так же хрипло, даже эротично. Заслушаешься…

Увы, продолжить разговор нам не удалось. В кабинет забежала Зоя, сверкая бейджиком администратора. Увидала Анну и повела её заполнять документы и вносить аванс. Я остался разбираться с псом. Когда закончил, девушки уже не было.

Я отнёс своего пациента в стационар. Там спала Рита, сладко посапывая на сдвинутых креслах. Судя по выражению лица, сон ей снился приятный. Она всегда предпочитала отдыхать здесь, а не в ординаторской на диване. Неужели кресла и впрямь настолько удобные?

В общем-то, пёс отделался сравнительно легко. Закон парных случаев снова сработал. Рыжей кошке из соседней клетки не так повезло. Неудачно упала с высоты, куча травм: перелом двух лап, челюсти, порванные связки хвоста. Что могли, собрали, а вот хвост… Впрочем, хозяйка не стала любить её меньше.

Рита фыркнула и заворочалась. Светлая чёлка упала ей на лоб, придав сходства с патлатой болонкой. Тоже пора подстричься, иначе буду смотреться ещё смешнее. Внешне мы с Ритой почти близнецы. Нас часто принимают за брата и сестру, хотя она моя тётя и старше меня на пятнадцать лет. Правда, она не выглядит на свои сорок, да и ведёт себя очень… непринуждённо. Я живу у неё с третьего класса, с тех самых пор, как мои родители погибли в аварии. О том, чтобы съехать, я ни разу всерьёз не задумывался. Пусть Рита постоянно перегибает палку и заливает всё вокруг неиссякаемой экспрессией, с ней легко и удобно. Иногда я радуюсь, что она не вышла замуж и не завела детей. Её внимание принадлежит мне.

— Адские ёжики… — сонно пробормотала Рита, приоткрыв глаз. Видимо, выспалась. Разбудить тетю был способен разве что рёв синего кита. — Помощь нужна?

— Спи, — отмахнулся я. — Девушка приходила. Подобрала на улице пса с переломом.

— Ну, блин… Везёт тебе — лезут и лезут. Только двоих твоих подобрашек в этом месяце пристроили, и опять.

— Обещала забрать. И мне она понравилась.

— Мало ли что она обещала! Страшно и стыдно быть наивным, Мишаня. Признавайся, надоели гламурные владелицы йорков? Переключился на добреньких девочек? Имей в виду, у них долги и полный дом котят.

— Зато они не рядят их в пижамы и не тащат к себе на подушку.

— Прямо на подушку? — презрительно скривилась тётя и лениво сползла с импровизированного ложа.

— Ага. Ночью полная засада. Попробуй, повернись неосторожно, криков от хозяйки не оберешься. А ещё у них очень холодный нос, особенно…

— Избавь меня от подробностей! — Рита отодвинула кресло к стене. Ножки проехались по кафелю, издав омерзительный звук. Кошка проснулась и сердито повела усами. — Совсем ты испортился, а столько лет прикидывался милым мальчиком.

— Это я умею до сих пор.

Рита хмыкнула и скрылась за дверью. Я вернулся в кабинет. Остаток смены прошёл тихо и непримечательно. Как я ни старался переключиться, неразговорчивая бледная девушка никак не шла из головы. Анна… Зачем такое вычурное платье и надписи на руках? Она возвращалась с бала или тематической вечеринки? Надо было спросить, второй шанс у меня вряд ли будет. Тётя права, Анна может не прийти — номера телефона она не оставила.

Пёс оказался на редкость спокойным и рассудительным. Рита прозвала его Гилмором, и хоть размером пёс не выдался, кличка прижилась. Перед миской с едой он замирал, будто медитировал, и только потом ел — аккуратно, не роняя ни крошки. Крайне нетипичное поведение. Коллектив умилялся, а я ждал Анну. Когда Гилмору сняли швы, напряжение возросло. В холле мерещилось шуршание юбок.

— Чего маешься? — спросила Зоя в конце следующей недели. Я как раз вышел во двор в надежде найти свежий воздух. А нашёл Зою с сигаретой. Маникюр у неё был едко-оранжевым, весь в блёстках и стразах, аж слепило.

— Погода не радует, — невпопад ответил я. — Холодно.

— Через две недели весна, — мечтательно произнесла она. — Потеплеет, конечно, нескоро, но… Кстати, тут рядом новая кафешка открылась. Ты обедал уже?

— Обедал он уже! — Дверь распахнулась и к нам выбежала Рита.

— Ясно, — язвительно отозвалась Зоя и перевела взгляд на меня. — За тебя всегда тётя отвечает?

— Слушай, дорогая, — прошипела Рита, нервным движением вынимая из кармана пачку сигарет. — У него таких кошек драных полно. Вон, целая очередь в холле.

Зоя вспыхнула и заскочила в здание, не дав мне возможности вставить примирительную фразу. Ну и ладно. Что бы я сказал? Рита давно с ней на ножах, не помню, что именно они не поделили, мелочь какую-то. В итоге вражда затянулась и раздражала весь коллектив. Мирить их — дело неблагодарное, к тому же бесполезное, а принимать чью-либо сторону опасно для душевного покоя. Да и лезть в бабские разборки — увольте.

— Снова перегибаешь, — осуждающе сказал я.

— Плевать!

Рита прикурила сигарету от любимой зипповской зажигалки и глубоко затянулась. Трофей достался ей от бывшего жениха. Страсть угасла быстро, а зажигалка осталась. Тётя везде носила её с собой, и даже курить начала для того, чтобы та не валялась без дела.

— Что стряслось?

— Щенок таксы прямо на осмотре загнулся. Непроходимость кишечника. Пробку от колы сожрал.

— Поздно обратились?

— Ага, затянули. Пришли бы сразу… И в холле вправду полно кошек, шёл бы ты работать.

Таксу было очень жаль, и владельца тоже. Я решил последовать совету и вернулся на приём. Зоя перебирала бумаги за столом, поджав губы. В углу безудержно рыдала девочка, видимо, хозяйка погибшего щенка.

— Зойка, — шепнул я. Она оторвалась от бумаг и недоверчиво прищурилась. — Ты же знаешь Риту. Не обращай внимания.

— Твоя драгоценная тётя, — доверительно сообщила она, — забрала ту январскую блондинку с кроликом. А она просилась к тебе.

Слава Богу! Ужасно навязчивая девушка оказалась, я и не знал, как быть. До некоторых даже прямой текст туго доходит, не то что намеки. Эта являлась через день, надеясь, что я передумаю и осознаю, что жить без неё не могу. Выход был только один — в окно.

— Понятно, — разочарованно протянул я, изобразив самое грустное выражение лица, на какое был способен. — Спасибо, что сказала…

Зоя довольно ухмыльнулась — ну да, якобы сдала главного врага. Наивные люди. Практически все в клинике считают, что Рита полностью меня контролирует. Воспитывает, всячески ограничивает, отгоняет девушек и запирает на ночь дверь в мою комнату. Чушь полнейшая. Но заблуждение было настолько забавным, что мы активно его поддерживали. Игра в строгую тётю стала традиционной, и в роль Рита вжилась прекрасно. Я был не против. Зато никто не удивлялся, почему у меня не задерживается ни одна девушка. Ещё бы, с такой «свекровью».

Смена закончилась удачно. Рыжую кошку увезла домой радостная хозяйка, осыпав клинику благодарностями и конфетами. Обожаю счастливые финалы, особенно когда сам приложил к ним руку. Ради этого стоит работать. Не представляю, как бы просиживал дни за компьютером в офисе.

Я закончил смену и вышел в холл. Рита убежала пораньше — к подруге, лишив меня приятной компании. Придётся тащиться по пробкам в одиночестве и надеяться, что тётушка не задержится допоздна. С неё станется, дама она общительная и погулять любит.

— Михаил? — донёсся сзади знакомый голос. Звучный, низкий, с заметной хрипотцой.

Я обернулся и встретился взглядом с Анной. Глаза у неё были ясные и удивительно голубые, как у сиамской кошки. Губы порозовели, на щеках играл румянец. Из собранных в хвост волос выбивалась одна прядь. Одета она была обычно: джинсы, свитер с высоким горлом и обтягивающая короткая куртка. Без каблуков девушка казалась ещё миниатюрнее. Исключительно из-за низкого роста излишняя худоба сходила за стройность.

— Какой сюрприз! — улыбнулся я и картинно развел руками. — Мы уж и не надеялись.

— Я не могла не прийти, — сказала Анна абсолютно серьёзно. — Ведь ты думал обо мне.

Мы теперь на «ты»? Ладно, так даже лучше.

Она смущённо потупилась и убрала прядь за ухо. Стало видно, что бледную кожу на запястье покрывают выведенные маркером буквы — размашистые, неразборчивые. Я рецепты и то понятнее выписываю. Надпись была свежей, несмазанной и гласила: «прямо и по кругу». Весьма психоделично. Анна регулярно себя маркером разрисовывает?

— Пёс идет на поправку, — доложил я. — Можешь забирать.

— В квартире ремонт. Заберу чуть позже, — пообещала она и кивнула на администраторский стол. — Счета я оплатила. Оставлю его пока в стационаре.

Зоя сердито прищурилась, сложила документы стопочкой и щёлкнула степлером. Было заметно, что она жалеет об отсутствии Риты. Я осторожно подхватил Анну за локоть и отвёл в угол. Нечего Зое на нас пялиться и подслушивать.

— Уже видела Гилмора? — поинтересовался я.

— Гилмора? — удивлённо переспросила она.

— Ох… твоего так прозвали. Откликается. Но, если хочешь, переименуй.

— Мне всё равно. — Анна пожала плечами. — Пусть будет Гилмор.

Сомнительный энтузиазм. Вдруг она не вернется? Нельзя упускать свой шанс.

— Тебе куда сейчас?

— Никуда. Я совершенно свободна. Всегда.

Ответ был странным. Многое в ней было странным, до неприличия. Хотелось снять эти завесы тайны и узнать, почему девушка появилась у нас ночью в таком виде, и чем вызвана любовь к чёрному маркеру.

Я повёл Анну в ближайшее кафе и постарался расспросить подробнее. Успеха не добился. Она отвечала скупо, пила минералку без газа и явно предпочитала слушать, а не говорить. Редкое и приятное качество, но в данном случае обидное. Выяснил я мало. Ей девятнадцать лет, живёт одна, летом собирается поступать в университет. Куда — не определилась, и особо не торопится. Мол, времени в запасе тьма, ещё успеется. Большего я из неё не вытянул. Замкнутая девушка, до социопатии один шаг, честное слово. Весь вечер загадочно улыбалась и не сводила с меня глаз. Что она пыталась рассмотреть — понятия не имею, однако её изучающий взгляд сбивал с мысли. Впрочем, неудача лишь подстегивала стучаться в запертую дверь упорнее. Опомнился я в двенадцатом часу, когда Рита вернулась с гулянки и позвонила мне на мобильный: узнать, где драгоценный племянничек собирается сегодня ночевать. Анна тут же вскочила с места и попрощалась, категорически отвергнув предложение проводить её до дома. Номер телефона тоже не оставила, зато бросила напоследок зловещее: «Я сама тебя найду».

И действительно нашла. Через три дня в клубе, на дне рождения друга. Подкралась сзади с банальнейшим жестом из всех возможных — закрыла мне глаза ладонями и прошептала: «Угадай кто». Но я так ждал нашей встречи, что ничего не могло её испортить. Ночь в клубе осталась в памяти разноцветной каруселью, оглушающей музыкой и её поцелуем — робким и неожиданным, но настолько трогательным, что впору было изображать его на открытках.

Две недели пролетели незаметно. Гилмор поправлялся и веселел. Было в этом псе нечто притягательное. Такого мудрого и понимающего существа я не встречал. На прогулках он хромал, но вёл себя жизнерадостно. Поразительная выдержка и никакого лишнего тявканья. Охотно забрал бы Гилмора себе. Увы, Рита была против. Она давно зареклась, ещё в институте, что домашних животных заводить не будет. Хватит с неё работы. Да и велик соблазн потерять контроль и обрасти десятком беспризорных зверушек.

Анна не слишком интересовалась будущим питомцем. Мы часто виделись, она хорошела день ото дня, становилась смелее и разговорчивее. Даже сдала номер телефона. Увлекалась астрономией, много говорила о звёздах и мечтала выучить карту неба наизусть. Ненавидела аптеки и лекарства, а в особенности таблетки. Сидела на какой-то безумной диете, от еды отказывалась, пила только воду. Зачем морить себя голодом при весе в сорок килограмм, я не понимал, но своё мнение не озвучивал. Указывать человеку, что ему делать и как жить — вернейший путь в бездну. Надписи на руках каждый раз менялись, фразы оставались непонятными, а иногда набор слов и вовсе казался чушью. Анна могла встать посреди улицы, вынуть из кармана маркер и начать выводить буквы. На вопрос, для чего ей это нужно, отвечала кратко: «Чтобы не забыть». Подобные заскоки меня забавляли, а вот Риту жутко бесили. Впервые в жизни моя девушка не нравилась ей так сильно. Обычно тёте было просто всё равно, хоть перекупщицу с Птички домой приводи.

— Скоро ли ожидается стандартный финал? — разозлилась Рита, стоило в очередной раз проводить гостью за порог.

— Брось. Она же милая. Объявилась, Гилмора забирает, зря ты переживала.

— Ни фига не милая. Не девушка, а дендроморфная псевдоразумная тупайя.

— Прекрати.

— Миша… — проникновенно выговорила тётя и подошла ближе. — Она в ноль неадекватная. Это не приколы, а патология. Даже Зоя лучше.

— А вдруг у меня любовь? — усмехнулся я.

— Нет, — авторитетно заявила Рита. — У тебя дурь. В чистом виде. Это и страшно, она долго выветривается.

Спорить я не стал. О чем? Стопроцентной уверенности не было. Глупо строить планы через три недели после знакомства. И вообще строить планы глупо, жизнь тем и прекрасна, что непредсказуема.

На выходных мы с Анной посетили планетарий. Она была не по-детски повернута на звёздах, разве что на потолке их не выискивала. Причин отказаться я не нашел, и быстро об этом пожалел. С расписанием не повезло: фильма нужно было ждать час. Анна обрадовалась и потащила меня в музей. Там было, мягко говоря, неуютно. Народу — тьма, всё вертится, звякает, блестит. Глаза разбегаются: макеты, телескопы, сферы, манипуляторы, оптические иллюзии. И вокруг дети, много детей. Не подозревал, что во всем городе столько наберётся.

Моя спутница подбежала к плазменному шару, пускающему затейливые молнии, и хлопнула в ладоши. Рукав кофты сполз до локтя, обнажив выведенные на коже каракули — «позже будет мимо». Так содержательно… Анна обошла красную подставку и хихикнула. Дети и те радовались меньше. Хотя светильник из шара вышел бы забавный. Я подошёл к ней, искоса поглядывая на часы. Фильм, начнись скорее!

— Знаешь, — прошептала Анна и прижалась ко мне. На её пунцовых щеках заиграли ямочки. — Думаю, ещё немного, и я могла бы остаться. С тобой. Навсегда.

Шар в очередной раз вспыхнул, молния вырвалась и шибанула в прозрачную стенку. Ровно напротив меня. Прекрасно. Пожалуй, если бы я выбирал нелюбимые слова, это были бы «карцинома» и «навсегда».

Анна нетерпеливо подпрыгнула и понеслась к длинному стеклянному столбу, внутри которого бушевала гроза. Его облепили школьники, но она ловко втиснулась между ними и завороженно уставилась на хитрую конструкцию. Дурдом. Впору чувствовать себя экскурсоводом младшей группы. Свидание мечты, ага.

Весь час Анна металась по музею и выражала бурные восторги, я сдержанно улыбался. Наконец этот кошмар закончился, и мы прошли в зал. Расселись по местам, точнее разлеглись, поскольку кресло так сильно откидывалось назад, что больше напоминало кушетку. На огромном куполе высветились картинки. Стандартный общий обзор: восход Солнца, фазы Луны. Затем включилось тусклое освещение, запустился сам фильм. О чём он был, я не уловил. На экране мелькали звезды, а в мыслях кружилось лишь одно слово: навсегда, навсегда, навсегда…

В родных стенах я быстро пришел в чувство. Холодный душ, яблочные оладьи и болтовня Риты — стопроцентный рецепт хорошего настроения. О девушках думать не хотелось. Предстояло посетить семинар по гастроэнтерологии, лишние заботы были ни к чему.

Анна объявилась без предупреждения, через четыре дня. Рита накануне поговорила с Зоей, да так, что разнимать их позвали главврача. Обеих заставили писать объяснительные, без взысканий не обошлось. Домой мы приехали на взводе. Поэтому нежданный звонок в дверь меня не обрадовал. Я как раз собирался отвезти тётю по магазинам — пусть успокоится, расслабится, накупит кучу дребедени. Не могу видеть её грустной.

— Надо поговорить, — заявила Анна с порога.

Ненавижу подобные начала, сразу тянет распрощаться.

— О чём? — из вежливости поинтересовался я, прекрасно зная ответ. «О нас», «о наших отношениях», «о твоём эгоистичном поведении» — вариантов масса, а суть одна.

— Давай вернём всё, как было, — вдруг выдала она. — Как стало сейчас, мне не нравится.

Я щёлкнул выключателем, яркая лампочка зажглась, осветив коридор. Анна недовольно прищурилась. Вид у неё был бледный, почти болезненный. Глаза лихорадочно блестели, накрашенные алой помадой губы дрожали.

— Ты заболела? — забеспокоился я и приложил ладонь к её лбу. Анна отпрянула, сердито выдохнула. Странная реакция. А такой холодный лоб — даже аномально. Просто ледышка. Голову в морозилке держала что ли?

— Не трогай меня, — прохрипела Анна яростно. — Я в порядке.

— Сомневаюсь.

— Откуда тебе знать? Ты не врач, а ветеринар.

Да уж, с этим не поспоришь. У людей и животных слишком разная физиология, но многие убеждены, что разницы нет. Друзья обращаются за помощью часто. Конечно, любой мой совет начинается со слов: «обратись к врачу».

— Извини, — она сменила тон на заискивающий. — Не хотела грубить.

— Ничего страшного. Ты права. Я действительно не врач. Но любой поймет, что в поликлинику тебе заглянуть не помешает.

Анна устало улыбнулась:

— А ты знаешь, что половина звёзд — двойные? Они связаны и вращаются вокруг общего центра.

Я не сдержал вздох. Тоже мне википедия. Почему всегда так? Ведь я не гружу посторонних, что собака различает около полумиллиона запахов, а некоторые гусеницы — хищники. У каждого человека найдётся тема, в которой он разбирается лучше других. Плюс, я стараюсь не умничать. Окружающие могли бы отвечать тем же!

Анна обиженно надулась, из комнаты вышла Рита при полном параде: косметика, блестящее платье, высокая прическа. Конечно, поход по магазинам — крайне ответственное дело.

— Мы едем? — осведомилась она, проигнорировав гостью.

— Само собой, — отозвался я с благодарностью. Разговоры о звёздах не доставляли.

— Зайду позже, — среагировала Анна и метнулась к выходу.

Я закрыл за ней дверь, выдав дежурную фразу «позвоню тебе», хотя набрал бы её номер разве что под прицелом. Рита усмехнулась, но промолчала. Спасибо ей за это.

Суматоха следующих дней напрочь отбила желание париться о чём-либо кроме работы. Пришлось отпахать около полутора суток с символическими перерывами на сон: половина коллектива слегла с гриппом. Гилмор бесился в клетке и поглядывал на меня с тоской, настаивая на прогулке. Томиться в заточении ему надоело. К вечеру я буквально валился с ног. Весна — пора любви, начало дачного сезона, а ещё у всех обостряется активность. Если бы не Рита, я уснул бы прямо в кабинете. Она таскала мне кофе и даже увела особо скандального посетителя. Долбанутый мужик в нелепых штанах на подтяжках настаивал, что правильно кормит своего кота — исключительно рыбой и мясом. Натуральное питание, ага. Его вовсе не переубедил тот факт, что к году у питомца развилась мочекаменная болезнь.

Выходные мы с Ритой провели вдвоём, за городом, на базе отдыха. Лес, пруд и полная релаксация — прощай, стресс. Возвращаясь, я заметил в нашем дворе Анну. Она стояла у дерева, в легкой ветровке, небрежно накинутой на плечи. Ветер трепал её волосы, длинные и какие-то безжизненные. Цвет лица был близок к серому, под глазами залегли глубокие тени. Взгляды по сторонам она кидала весьма хмурые, у меня аж мурашки по спине пробежали. Я повернулся к Рите и ткнул в бок, но когда мы оглянулись, Анны и след простыл. Или она мне почудилась? В любом случае, звонить я не стал. Вопрос «Не ты ли караулишь меня во дворе?» звучал бы, как минимум, глупо.

К сожалению, всё хорошее заканчивается, и выходные тоже. Мне выпала ночная смена с Ритой и Зоей. Они не ругались, показательно друг друга игнорировали и общались строго по работе. Часы тикали, вечерние посетители расходились, очередь редела. К двум часам ночи клиника опустела. Рита с чистой совестью удалилась спать в стационар, Зоя уселась за стол разгребать документы. Молодцы, что разошлись по разным углам. Не хочу выслушивать их перепалки.

Дел и без посетителей накопилось по горло, и я засел в кабинете. Едва успел скачать с электронного ящика результаты анализов, пришедшие из лаборатории. Компьютерная сеть снова глюкнула, интернет отвалился. И это ещё ерунда! Систему видеонаблюдения чинили уже неделю. Камеры работали, а запись не велась. Специалисты, называется.

Я отправил анализы на печать, чтобы вклеить в карту. Принтер зашуршал, бумага поползла наверх, распространяя запах тонера. Из холла донёсся грохот, будто на пол упало что-то небольшое, но увесистое. Зоя опять степлер уронила? Неохотно поднявшись с насиженного места, я шагнул к принтеру. Грохот повторился. На этот раз более мощный. Зоя опрокинула всё содержимое стола?

Я выскочил в холл. Догадки подтвердились: пол устилали бумаги и осколки светильника, в углу валялся монитор с треснутым экраном. Сама Зоя сидела неподвижно, завалившись на стол, и обнимала голову руками. Разглядеть её за полкой было сложно. Что у неё стряслось? Истерика? Жаль, у меня плохо получается успокаивать людей.

— Зойка, ты чего? — как можно спокойнее спросил я. Проблеск жалости в голосе, и придется наблюдать рыдания и размазывание соплей по лицу. Хватит, насмотрелся.

Она не ответила и не пошевелилась. Тяжело вздохнув, я обошёл стол. И тут же замер на месте. Голова Зои была повернута под неестественным углом, шея припухла, остекленевший взгляд уставился в никуда. Даже дураку было ясно: дело дрянь. Искать пульс не имело смысла. Что здесь произошло?! Надо срочно вызвать полицию. В холле пахло палёной пластмассой, под ногами блестели кусочки стекла. Кто бы это не сделал, он может быть поблизости. Я попятился к выходу, но вовремя притормозил. Чёрт, Рита!

Коридор показался бесконечно длинным. Сердце учащённо забилось, дверь стационара стала ближе. Последний поворот и… удар в челюсть, тупая боль, темнота.

Я не сразу сообразил, что сижу на полу в коридоре, привалившись к стене. Голова кружилась и гудела, к горлу подкатывала тошнота. Привет, сотрясение. Вожделенная дверь — в двух метрах, прямо по курсу — аптечная витрина. Около неё стояла босая Анна и расправляла юбку длинного белого сарафана.

— А ты знаешь, — мрачно улыбнулась она, — что мы видим свет звёзд, которых на самом деле уже нет?

— Это каждый знает, — с трудом выдавил я. Хотелось проверить, могу ли я вообще говорить. Отлично, могу. В остальном ситуация паршивая.

Анна испытующе посмотрела на меня и спросила:

— Тогда почему не каждый знает, что нехорошо сначала давать надежду, а потом её отбирать?

Понятно, она психопатка. Буйная к тому же. Транквилизатора бы сюда… и побольше. Как себя вести? В памяти всплывал только факультатив по зоопсихологии: «Для вызова агрессии внешние раздражители играют более важную роль, чем внутреннее состояние»…

Кажется, моё молчание Анну разозлило. Её глаза сверкнули, и я только сейчас заметил, как ярко покраснела радужка. Да и внешний вид девушки навевал страшные ассоциации. Выглядела она, мягко говоря, не очень. Губы, кожа, волосы — всё было тусклым и пугающе неживым. Надпись на руке чернела лишь одна, длинная, от плеча до локтя — «праздника не будет».

— Думаю, ты любил меня недостаточно сильно, — сказала Анна задумчиво.

— А при чём здесь Зоя?

— Мне не нравилось, как она на тебя смотрела. И степлером щёлкала громко. Раздражало.

Грандиозное усилие и мне удалось сдвинуться с места. На пару сантиметров — существенный прогресс. Но толку от этого? Обычной сценой ревности не пахло. Свернутая шея Зои наводила на скверные мысли. Судя по всему, она умерла быстро. А потому назревает логичный вопрос. Кто, чёрт возьми, Анна такая? Любвеобильная разновидность зомби?

— А ведь эта история могла закончиться хорошо, — плаксиво протянула она и села напротив меня. — Зачем ты всё испортил?

— Поясни, пожалуйста. — Я устал теряться в догадках. Происходящее напоминало дурной сон или красочные галлюцинации.

— Люди живы, когда о них помнят. А некоторые живы, пока о них думают. А если их любят… Но ты испортил, ты всё испортил!

Анна всхлипнула и вцепилась пальцами в моё плечо. С силой, которой у хрупкой девушки быть никак не может. Ощущения незабываемые: ногти, впивающиеся в кожу, жжение и хруст кости. В глазах помутилось, рубашка стала влажной и липкой. Рвущийся наружу мат я сдержал. Главное, не разбудить Риту. Есть шанс, что Анна свалит отсюда и не заметит её. Тётя вполне способна беспробудно спать до утра… Бог даст, так и будет…

— Почему ты меня не любишь? — захныкала Анна. — Ты вообще хоть кого-нибудь любишь?

За стеной заскрипели кресла. Послышались шаги. Затем — сердитое бормотание и скрежет двери. Нет-нет-нет, только не это.

Дверь стационара распахнулась, в проёме стояла заспанная Рита. Сонный взгляд быстро сменился напряжённым. Она сосредоточенно оценивала обстановку, а картина была та ещё. Анна одернула руку и покосилась на тётю отнюдь не дружелюбно. Ох… Это плохо, очень плохо. Набрав в лёгкие побольше воздуха, я стиснул зубы и выговорил:

— Запрись.

Рита мгновенно захлопнула дверь и лязгнула замком. Умница. Телефон у неё в кармане. Надеюсь, догадается забаррикадироваться теми же креслами и продержится до приезда полиции.

— Как мило, — ухмыльнулась Анна и пододвинулась ко мне ближе. Хотя ближе было уже некуда. Холодная ладонь скользнула по моему виску, погладила щеку, спустилась к шее. — Обычно я ненавижу, когда кричат…

Но тебе разрешаю. Пусть она послушает.

Пространство расплылось мутными кругами, дыхание сбилось. Меркнущую картинку осветила секундная вспышка. «Навсегда!» — протрещала молния злым голосом. И вспыхнула ещё раз, и ещё… и ещё. До боли в глазах. Мир начал вращаться и гаснуть. И тут снова лязгнул замок. Рита, ну зачем…

Дверь медленно приоткрылась, еле-еле. Раздался тихий вой и цоканье когтей. В коридор протиснулся Гилмор и отряхнулся. Поднял мохнатую морду, осмотрелся. И подбежал ко мне. Анна отшатнулась, вскочила на ноги. Пёс обнюхал меня и по-хозяйски улегся рядом.

— Ах ты, шавка неблагодарная! — выкрикнула она и капризно топнула. — Так нечестно!

Развернулась, бросилась к витрине. Взвизгнула и заколотила по ней кулаками. Стекло треснуло, вниз посыпались ампулы и коробки, вперемешку с осколками. Звон стих, до меня донеслись причитания: «нечестно, нечестно, нечестно». Круги в воздухе стали мутнее и вспыхивали чаще, звуки отдалились. Наверное, я на пару минут отключился. А разлепив веки, увидел тот же коридор и Риту, склонившуюся надо мной. Она накладывала на моё плечо тугую повязку, нервно поглядывая на часы. Я отмахнулся от неё, тётяпобагровела и строго велела:

— Сиди, не двигайся.

— Всё так плохо?

— Нет, артерия не задета.

Я попытался встать, Рита вздохнула и толкнула меня к стене. Пожалуй, слишком резко: боль напомнила о себе моментально. Изверг, право слово.

— Где она?

— Ушла. Полиция и «скорая» едут. Зое капец.

Последнее — не новость. Но почему ушла Анна? Вопросы переполняли, но я не успел ничего сказать. Рита ответила быстрее:

— Они появляются, если их не хотят отпускать. Живут благодаря чужой любви, когда о них забывают — чахнут. Забывают слова, теряют лицо, в прямом смысле… Мне рассказывал один мутный тип, давно, когда твои разбились… У меня нехило крышу сносило тогда. Предлагал вернуть их, сказал, есть способ. Обалдеть… Всё правдой оказалось! Блин, молодец я, что не поверила тогда и послала его. Он говорил — есть одно «но», возвращать надо хитро, так как они не в силах причинить вред тем, кого спасли, и их близким. Гилмор выбрал тебя хозяином, а раз мы живём вместе, то и меня тоже. Теперь мы трое связаны, и эта тварь круто обломалась.

Я силился погладить лежащего в ногах Гилмора, но не смог. Слабость накатывала волнами, картинка перед глазами плыла.

— Выходит, она…? — не сдержался я.

— Дохлая, ага.

— Хорошо.

— Хорошо?! — очумело переспросила тётя. — Что хорошо?

— Что у нас не дошло до секса…

— Дурак, — выпалила Рита. Смахнула выступившие слезы и уткнулась лбом мне в плечо. Спасибо, хоть в здоровое. — Какой ты всё-таки дурак, Мишаня. И вкуса на девушек у тебя нет, вот совсем.

Дико хотелось с ней согласиться. Увы, не получилось даже кивнуть. Нормально мы поговорили лишь на следующий день, в больнице. Травматолог удивился характеру перелома, зато прогнозы врачей были благоприятными. Происшествие в клинике посчитали нападением местных наркоманов, которые накануне умудрились ограбить аптеку. Наша раскуроченная витрина послужила чуть ли не стопроцентным доказательством. Неисправные камеры ситуацию не прояснили, и побег преступников связали с тем, что Рита вызвала полицию. Расследование смерти Зои зашло в тупик. Тётя настаивала, что заперлась в стационаре и ничего не видела, я по официальной версии сразу потерял сознание. Доказать обратное никто не смог, прицепиться было не к чему, но нервы нам мотали долго. В итоге Рита позвонила знакомому из Следственного Комитета, чью кошку однажды героически спасла, и нас оставили в покое. Радоваться счастливому спасению не давали мысли о Зое и чувство вины. Впрочем, я старательно его отгонял. Толку от самобичевания — ноль, а психоз мне ни к чему.

Гилмора мы, само собой, забрали. Несмотря на версию Риты, что Анна больше не представляет опасности, я настоял на переезде в другой город. Главврач отнёсся к нашему увольнению с пониманием и пожелал удачи. А она действительно была нам нужна.

Уже осенью, месяцы спустя, мне попалась в интернете фотография некого бизнесмена с подозрительно знакомыми чертами лица. Он оказался покойным владельцем строительной компании «Эридан». Я залез на его страничку в социальной сети и на одном из снимков узнал Анну. В подписи говорилось, что она — единственная дочь, скончавшаяся десять лет назад. Уверен, бизнесмен переживал её смерть гораздо тяжелее, чем многие думали. Примечательно, что сердечный приступ его срубил как раз в прошлом году…

Я убеждаю себя, что все обойдется. По идее, Гилмор должен протянуть лет двенадцать-пятнадцать. Если повезёт — дольше. Возможно, за это время Анна сгинет или окончательно свихнется. Найдет новую любовь или забудет о нас. Или просто не сможет разыскать. По крайней мере, я очень надеюсь. Почти что верю.

Мария Осинина

ПОСОХ КОРКУТА

День первый

Видавший виды ГАЗик рыбзавода бодро, точно сайгак, несся по степи, взбрыкивая на кочках.

— К обеду поспеем, не боись, молодежь, — водитель, немолодой уже казах в потертом войлочном борике, на каждом ухабе прикрикивал «ай шайтан», лупил баранку и поддавал газу.

— Машина — конь, сейчас таких не выпускают!

Пассажиры терли глаза и плевались соленым песком — ветер разбушевался со вчерашнего дня. От Аральска до Переправы путь не близкий, и надо же, из всех автомобилей, имевшихся в гараже рыбзавода, удалось нанять лишь шестьдесят девятый газон, одноименного года выпуска с обрезанной крышей и без тента.

— Это арвахи[1] тревожатся — духи предков. Ой, не к добру вы на Мертвый остров едете, туда лет пять уже никто не ходит. Как последний раз шымкентовские металлоломщики пропали, так больше никому не охота. Говорят, узбеки привозили американцев, так они оттуда драпали, аж пятки сверкали.

— Афа,[2] мы не за металлом. Мы кино снимать.

К обеду ветер начал стихать, песок прибило к земле, обнажая горизонт над неподвижной, будто налитой ртутью чашей моря.

Завизжали тормоза и ГАЗик встал, как стреноженный жеребец.

— Все, дальше я вам не попутчик. Уговор был до пристани, так что выгружай поклажу!

— Ну, вот мы почти дома! — Сашка вывалился из кабины, вскидывая на спину рюкзак и включая видеокамеру.

Под ногами захрустело — соленая корка и россыпи ракушек повсюду, куда хватало взгляда.

— Мама дорогая, а вода-то где? — Колька бесцеремонно мельтешил перед объективом, стаскивая одной рукой сумки в кучу, а другой — размахивая сигаретой.

— Можно подумать, ты много помнишь, — проворчал Витька, помогая Светке вылезти из газона, — тебе лет семь было, не больше, когда мы отсюда драпанули.

— Древнее зло проснулось, тревожит арвахов, — проворчал водитель, резко потерявший свой дорожный задор, а вместе с ним и румянец, — старики говорят, если ночь застала в степи и страшно, нужно разбить шатер на могиле предка, тот защитит от злых духов.

На мертвом острове нет могил, поэтому никто вас там не убережет от беды, послушайте дядю Коркута,[3] он плохого не скажет.

Проводник махнул туристам рукой, завел свой тарантас и газанул назад.

— Эй, куда? — кинулся Сашка вслед, — вы обещали помочь надуть лодки!

Казах вернулся, вытащил из багажника компрессор и подключил к аккумулятору. Все время, пока туристы надували лодки, он молчал и обиженно сопел.

— Ребята, может, товарищ прав? Может, не надо, а? — Светка подкралась со спины и наблюдала за процессом.

— Можешь вернуться в город на этом такси, мы не обидимся, — сказал Колька и посмотрел на водителя. Тот сделал вид, что не услышал.

Через полчаса он ехал назад в город, а четверка путешественников дружно гребла веслами по направлению к острову.

Потом еще два километра шли пешком, обливаясь потом и перекидывая с плеча на плечо тяжеленные сумки.

И вот, наконец, сквозь послеполуденное марево осторожными мазками проступили вышка метеостанции, брошенный автокран, башня котельной, танки для хранения воды. Мертвый город расправлял плечи, наступая на солончак.

— Слушайте, я здесь первый раз, но ощущение дежа-вю такое яркое, будто я сама здесь родилась и выросла, — пожала плечами Светка.

— Это Колька здесь родился, а я вырос, — промолвил Сашка.

Это был город его детства, его город Снов. Целых двадцать лет он возвращался сюда по ночам и в мечтах. Родителей перевели на большую землю, когда Сашке исполнилось десять, а младшему брату Кольке — семь лет. Надо же, еще что-то помнит! Для брата это было веселое путешествие в новые края, а для Сашки — грусть и тоска. Он прощался с друзьями, с веселой, полной приключений жизнью, он прощался с детством. И только обрывки воспоминаний — дыхание соленого бриза, вкус отвара верблюжьей колючки, женщина с золотыми волосами, провожавшая его с пригорка, — были слабым утешением.

Заходили в город через северное КПП. Сквозь вспученный асфальт тянули к свету свои шапки перекати-поле, в кустах ржавел покореженный ЗИЛ, переломанные в «талии» фонарные столбы сгорбились над главной аллеей.

Сашка снимал все подряд, боясь упустить главное. Поездку на остров удалось организовать только благодаря редакции — там ухватились за легенды и тайны места, где когда-то существовал сверхсекретный центр по разработке и испытанию бактериологического оружия.

— Смотрите, смотрите, вон там, на третьем этаже, на балконе! — Светка стояла, задрав голову — наверху на бельевых веревках колыхалось покрывало. Старенькое, потертое, но не рваное!

— Мы здесь не одни, иначе как оно сохранилось?

— Может, ветром выдуло из квартиры, вон какой сквозняк — дом без окон, без дверей, — попытался пошутить Колька.

— Стойте тут, я схожу на разведку, все-таки мой дом. Я помню эту квартиру — там Степановы жили, — предложил Витька и сделал шаг к подъезду, но Сашка его затормозил:

— Лучше я, поснимаю заодно.

Он включил накамерник[4] и шагнул внутрь. На удивление ступеньки хорошо сохранились. Чего не скажешь о стенах — их будто болгаркой резали. Причем, зигзаги шли в художественном порядке — парами параллельно плинтусу.

На мгновение Сашке показалось, что на втором этаже скрипнула дверь, но когда он поднялся, то понял, что ошибся — у квартир не было даже дверных коробок.

Внутри было душно, пахло плесенью. В комнатах царил беспорядок, на полу — разбросанная одежда, обувь, пожелтевшие журналы, книги. Сашка вышел на балкон:

— Все в порядке, можете подниматься!

Едва переступив порог квартиры, Колька заявил:

— Точно, ветром надуло, — и поддел носком ботинка бесхозное тряпье.

— А где Витька со Светкой?

— Пошли в другой подъезд, смотреть витькину хату.

— Пойдем и мы нашу квартиру проведаем.

Соседний дом ничем не отличался от предыдущего — с корнем вырванные оконные рамы, битое стекло и шифер под ногами, куски обрушившихся водостоков под окнами.

— Да, духи предков тут оторвались по полной программе, — ухмыльнулся подошедший Витька и обнял Светку за плечи.

— Или америкосы со взрыв-пакетами побаловались, — вставил Колька.

— Тише! — зашипела Светка, — слышите свист такой тоненький, будто живой?

Друзья замерли, вслушиваясь в шорохи пустых проулков.

— Это сурки-тарбаганы, они тут повсюду, обживаются. Потому и кажется, что кроме нас тут есть еще кто живой. Пора устраиваться на ночлег, скоро солнце сядет, — Сашка вошел в подъезд своего дома и очутился в одном из своих детских снов.

Объектив камеры цеплял детали: вот перила, по которым он съезжал вниз и один раз поймал ладонью ржавый заусенец, оставивший на память о себе шрам. Вот новый звонок, который папа привез из командировки в Свердловск, с переливом, как у свирели — тогда это было настоящее чудо. Вот нацарапано гвоздем по штукатурке возле дверного косяка: «Сашка — врун и хвастун». Это пацаны из первого класса отомстили ему за несдержанное слово — сходить вместе к лабораторному корпусу. Это сейчас он знал, чем там занимались ученые и его родители, в том числе. А в детстве лабораторный корпус был островом сокровищ, хранившим удивительные тайны и загадки. Сашка любил фантазировать, но делиться сказкой с малышней не собирался. К тому же Женщина с Золотыми Волосами велела держать язык за зубами.

— Осторожно, там балка упала, — крикнул Колька, когда задумавшийся брат чуть не врезался в препятствие.

Квартира была забаррикадирована обвалившимся потолком и разгромленной мебелью.

— Жаль, придется возвращаться в витькин дом, там поуютней.

— Кстати, у нас в квартире, нет кроватей, — объявил Витька, — наверно металлоломщики прихватили. Койки железные были, с такой противной скрипучей сеткой. Она продавливала матрас и впивалась в спину, как клещ!

— Тогда пойдем в квартиру с покрывалом, там мебель целая.

Спустя четверть часа друзья устроились на ночлег. Светка пошла кашеварить на кухню, Витька стал стелить постели, Колька уткнулся в журналы «Здоровье» за 1988 год, а Сашка решил отсмотреть снятое за день видео. Включил камеру, отогнул дисплей, нажал «пуск» и принялся делать раскадровку,[5] чтобы потом не терять времени на поиск нужного сюжета.

— Что там можно увидеть, — поинтересовался Витька, закончивший с постелью, — давай загоним в планшетник.

— Загоним, загоним, если надо будет. Мне и так все видно. Вот ёлки-палки, объектив, видимо, на берегу еще забрызгало. Когда поворачиваешь на свет — в кадре кляксы вылезают.

Сашка отодвинул блокнот и, не выключая камеры, пошел за салфеткой для оптики.

— Эй, Санек, а ну-ка посмотри, мне показалось или ты привидение снял?

На возглас Витьки к дисплею видеокамеры слетелась вся компания. Перемотка, пуск, на экране — лестница на второй этаж. Наверху между квартирами мелькнула фигура в белой сорочке.

— Вот, вот она! Говорю же, давай в планшетник зальем.

Экран айпада позволил увеличить фигуру — это была женщина, вот только лица не разглядеть — его скрывали светлые длинные волосы.

— Что за чертовщина, я никого не видел, пока снимал.

— Смотрите, она пробежала в нашу квартиру!

— Там же завал!

— Мама, я боюсь, а вдруг она — сумасшедшая!

— Тише, успокойтесь, засветло все проверим, сейчас ужинать и по кроватям!

Друзья, уставшие от перелетов-переездов-переходов, уснули, едва коснувшись подушек. Сашке же не спалось. Он вспоминал, какой дивный хлеб пекли в пекарне за углом, булки с хрустящей корочкой раскупали еще горячими… А в Москве белый хлеб был холодный и липкий, с кислым привкусом.

В этом дворе его всегда ждали друзья, их мушкетерская ватага устраивала настоящие баталии в поселке. Однажды они выкопали пустой авиаснаряд, которыми был огорожен армейский стадион, и пытались его подбросить старой грымзе — школьной техничке в подсобку…

В столице Сашка пошел в четвертый класс, новичка коллектив принял недружелюбно. Была ли причина в цвете кожи, запеченной злым аральским солнцем, или в сашкиной бескомпромиссности и прямолинейности, но друзья у него появились только в институте.

И вот спустя двадцать лет он вернулся на землю обетованную.

Да еще нашел в соцсетях друга детства — Витьку. Правда, невеста за ним увязалась, зато она — медик, врач в любой экспедиции пригодится, тем более для вылазки на секретный биологический объект.

Проваливаясь в забытье, Сашка вспомнил Женщину с Золотыми Волосами. В первый раз он увидел ее у бараков возле лабораторного корпуса. Она пряталась за бочками, вокруг бегали и кричали военные. Женщина увидела Сашку, улыбнулась и прикрыла рот указательным пальцем — молчи! А Сашка так был заворожен ее красотой, неземной грацией, что и двух слов бы не связал, разреши ему говорить. Вот так, наверное, и выглядела Констанция Буоносье, спасавшаяся от преследований Миледи.

Намного позже Сашка узнал, что в бараках содержались заключенные. Нетрудно было догадаться, зачем их держали на сверхсекретном научном полигоне…

Во сне Сашке явился водитель-казах. Он сидел на корточках возле костра. Искры с треском улетали в темноту, печально звенела одинокая струна — тот самый звук, который они приняли за свист сурков. Мужчина играл на чем-то вроде домры. Заметив Сашку, он отложил инструмент и сказал:

— Если хочешь жить, разводи огонь у Большого костра. Дядя Коркут плохого не скажет.

День второй

До обеда были запланированы съемки в поселке. Компания разделилась — Светка с Колькой остались готовить обед и обустраивать место ночлега, а Витька с Сашкой пошли в сторону военного городка, заглянули в казармы и штаб, зашли в солдатскую столовую. Везде их ждали однообразные кадры — обрушенные крыши, потрескавшиеся стены, разбитые полы, остатки мебели, покрытой чехлами из пыли и пепла.

Сашка поработал над крупняками,[6] Витька, как оруженосец таскал следом штатив.

Еще они наведались в начальную школу, аптеку и продмаг.

— Смотри, еду всю здесь оставили: мука, крупы, консервы, — Витька расхаживал вдоль прилавка и читал этикетки.

— С острова запрещалось вывозить что бы то ни было, даже личные вещи. Ты видел — в квартирах полно одежды, книг, посуды.

— А может, оно все заразное?

— Если за двадцать лет никакой эпидемии не случилось, значит не заразное. Бактерии инактивировали, помещали в специальные контейнеры и закапывали, потом еще и хлорной известью засыпали.

— А мне Светка рассказывала, что, например, сибирскую язву нельзя полностью уничтожить. Ее споры не погибают, а впадают в спячку и если их откопать, то они оживут.

— Ну, копать мы ничего не собираемся, поэтому не о чем переживать. Пора на перерыв.

За обедом Светка проболталась, что они с Колькой обследовали старую квартиру братьев.

— Колька юркий — перелез через балки. Я снаружи стояла, караулила.

— Ну и что там?

— Ничего, все засыпано штукатуркой. Если бы там кто-то ходил, сто пудов остались бы следы. Какой-то глюк у твоей камеры, может ты старые файлы не дотер, они сейчас вылезли? Вспоминай, что снимал в прошлый раз? — говорил Колька с набитым ртом, жадно выскребая ложкой остатки похлебки.

Сашка задумался: камера была новой, ее специально купили для черновых целей, перед командировкой он ее в первый раз в руки взял. Писал камкодер на флешки, их выдал редактор вместе с командировочными. Может, и в самом деле, — глюк…

— Ну что, после обеда — на полигон? — Сашка решил сменить тему.

— Несколько километров по жаре — туда, и обратно — в сумерках? Может, лучше завтра с утра? — встряла Светка.

— Только до полигона, поснимаем общий план, бараки зэков, электростанцию. В лаборатории пойдем завтра с утра. Голосуем? Кто за сегодняшний поход? Один, два, три… Большинством решение принято.

Шли тяжело, влажный соленый воздух разъедал кожу, одежда липла к телу, снять все с себя по такому пеклу — в два счета получить солнечный ожог.

Спустя полчаса показалась трехэтажка лабораторного корпуса. Сашка предложил передохнуть, а сам расчехлил камеру. Ребята пили из фляг и обмахивались панамами. Сашка снимал панораму на приближении, как вдруг объектив на пару секунд закрыло темное пятно. Он сделал отъезд и увидел небольшой холм с красным флагом на вершине.

— Эй, я что-то нашел, в паре сотен шагов отсюда.

Привал мигом свернули и двинулись к «холму». Им оказалась горка из свежей земли, флагом же была простая тряпка, привязанная к палке.

Колька схватил прут и начал ковырять кучу. Комья посыпались вниз, обнажая то ли корягу, то ли кучу ветвей. Витька тоже принялся копать. Вместе с землей под ноги посыпались… кости.

— Мертвецы!

— А говорил, что рыть ничего не будем. Вот как твои споры проснутся!

— Я же говорила, плохая идея идти на полигон.

— Да тише вы, опять разгалделись! Это не человеческие кости. А ну, дай сюда прут, — Сашка вытащил из кучи обломок, — это путовая кость с копытом. Лошадей тут закопали.

— Я читал, что в лабораториях ставили опыты над животными. Это, наверное, подопытные экземпляры, — задумчиво промолвил Витька.

— Почему тогда земля свежая? И хлором не засыпано? Говорю вам, тут есть еще кто-то кроме нас, — нервничала Светка.

— Биологические террористы или призраки? — как всегда шутил Колька.

— Не смешно, это могли быть те казахи-металлоломщики, устроили здесь какое-нибудь жертвоприношение, — не успокаивалась Светка.

— А что — красную тряпку в устрашение этих самых, как их там, — аруахов или арвахов воткнули, — Колька почесал затылок и достал сигарету.

Сашка и сам не понимал, кто мог разрыть могильник. Кости, судя по темно-коричневому цвету, пролежали в земле довольно долго, но кто их перерыл, да еще и красную тряпку повесил — совсем неясно.

— Вообще-то кочевые казахи так хоронили молодых воинов. Белый цвет на надгробном флаге — умер старик, черный — зрелый муж, красный — молодой. Ладно, сейчас еще пару планов сниму, и пойдем дальше.

Внезапно над степью пронесся вихрь, закручивая в воронку песок и семена сухоцветов, потом зазвенела струна. Та самая, что приснилась Сашке ночью.

— Пробирает до костей. Если это сурки, я их при встрече придушу, — проворчал Колька.

Ребята подошли к остаткам забора из колючей проволоки и остановились в нерешительности. Было в воздухе что-то тревожное, зловещее, оно давило со всех сторон, сжимая незваных гостей в кольцо.

Осторожно, стараясь не шуметь, друзья ступили на мощеную галькой дорожку, ведущую вглубь комплекса.

Не было страха в сашкином городе Снов, никогда не было. О том, что творилось на Острове, он узнал уже взрослым. Узнал, но не принял правды, решил сам разобраться, организовал пятидневную командировку на полигон. Он чувствовал, что тогда, в июне девяноста второго, уезжая с родителями на Большую землю, он потерял здесь нечто важное. И эта потеря звала его обратно…

— Вон она, — закричала Светка, — она зовет на помощь, там что-то случилось!

Парни обернулись, но девушка уже побежала в сторону ближайшего барака и скрылась за дверью. Ребята бросились вслед, несколько раз обшарили коридор и камеры, но Светки нигде не было. В отчаянии Сашка вышел на крыльцо и… наткнулся на подвальный люк.

— Скорее, у кого фонарик, — крышка подалась легко, вниз вели деревянные ступени.

— За мной! — ребята скатились по лестнице.

Из подвала в темноту вел тесный лаз не больше метра в ширину. Пошли цепочкой — Колька, Витька, потом Сашка с камерой наизготовку.

— Светка-а-а! Отзовись! — орал Витька, и ответом ему было глухое эхо, скатывавшееся под ноги с земляных стен.

Сашка оторвался от объектива, присмотрелся к сводам подземного хода и вздрогнул. На уровне согнутой в локте руки шли зигзагообразные борозды, уже знакомые ему по подъезду витькиного дома.

И сейчас он, наконец, вспомнил, когда и где еще видел такие следы.

Там, у лабораторного корпуса, двадцать лет назад. Женщина с Золотыми Волосами пряталась от военных за бочками с водой и царапала жесть ногтями…

Сашка и сам не мог понять, что творилась в его сердце. Память об этой женщине не отпускала его двадцать лет, пустила корни, проросла — уже и не вырвать. Всех девчонок, а потом девушек он сравнивал со своей Констанцией, но никто не выдерживал этого безумного теста.

Один раз, уже после института, Сашка встретил похожую женщину — с тем же отливом волос, такими же синими искрами в глазах. Вроде влюбился, но в один миг разорвал отношения, почувствовав вдруг — НЕ ТО!..

Пока шли под землей, Витька считал шаги. На пятисотом — повернули направо, на семисотом — налево и уткнулись в железный люк.

— Как в подводной лодке, — присвистнул Колька, вцепившись в ручку — кажется, открыто!

За дверью был просторный зал, с пола до потолка уложенный белой плиткой, на стенах по всему периметру горели кварцевые лампы и это сочетание белого с синим даже воздух окрашивали в голубой цвет. Две медицинские каталки в центре были заправлены чистыми проштампованными простынями, рядом стояло гинекологическое кресло.

— Светке бы здесь точно не понравилось, реши она задержаться, — прошептал Витька.

— Ха, то ли еще будет, — съязвил Колька, — походу, как бы мы не хотели, но оказались сегодня в лабораториях.

— Вот тут я с тобой согласен, — промолвил Сашка и увидел нишу в дальнем углу зала, — выход там, пошли! — он больше не выключал камеру и не заботился о стройности съемки.

Соседнее с залом помещение было чем-то вроде тамбура. С потолка свисала труба из нержавеющей стали, впереди красовался еще один люк.

— Прямо шлюзовая, и перископ есть — восхищенно цокнул Колька и заглянул в трубу. Витька пошел к двери и начал дергать задвижку.

— Эй, вы — двое! Навались, мне одному не сдвинуть.

Ребята припали к люку и с третьей попытки сдвинули его с места. «Шлюзовая» выходила в ярко освещенный коридор.

— Откуда здесь электричество — станция-то не работает?

— Светка была права, тут кто-то есть. И этот кто-то ее похитил.

Первая по коридору дверь из грубо окрашенной фанеры была полуоткрыта. Сашка заглянул первым и отшатнулся:

— Там трупы…

Колька отодвинул брата, щелкнул тумблером выключателя и присвистнул. То, что Сашка принял за людей — было манекенами.

— Мужчины, женщины, у всех гнутся руки и ноги, ничего себе коллекция, десятка два экземпляров наберется.

— Бред, — прошептал Витька. Он стал бледным, губы посинели.

Следующее помещение было заставлено стеллажами с книгами: биология, химия, вирусология, медицина. Целый сервант в углу отвели под специальную посуду — колбы, креманки, ступки.

На столе стоял микроскоп, рядом — держатель с пробирками. Красно-бордовый цвет содержимого не предвещал ничего хорошего.

— Кровь, — озвучил общие мысли Колька.

— Пойдем отсюда, надо найти лестницу.

Лестницы не было ни в одном, ни в другом конце этажа. Собственно, даже какой это этаж, сказать было трудно — ни в одном из помещений не было окон. Друзья открывали подряд все двери, пока не наткнулись на еще одну — железную.

Колька неохотно повернул задвижку против часовой стрелки. За тамбуром была проходная комната с кушетками и массивным письменным столом, выходившая в помещение с огромным духовым шкафом.

— Крематорий! — выдохнул Колька.

— Не лезь! — истерично взвизгнул Витька. Его начало трусить, — это чертово место! Мы тут все сдохнем…

— Прекрати, слышишь? Мы найдем лестницу и выйдем на улицу.

— А Светку тут бросим?

Сашка посмотрел на часы — было полдесятого. Он вдруг вспомнил слова казаха про Большой Костер и духов предков, которые охраняют людей от всякой нечисти. Он вспомнил, что за все время существования поселок так и не обзавелся своим кладбищем.

Если кто-то пропадал из поля зрения небольшой общины, то считалось, будто его перевели на Большую землю. Сколько людей упокоилось за дверью этой печи — одному Богу известно. И что происходит с душами тех, чьи тела сгорают дотла? Могут ли эти души защитить их от зла?

— Ладно, все устали, нервы на пределе. Предлагаю остаться на ночлег здесь. С утра начнем поиски.

— Ты сдурел? В могильной камере спать, чтобы завтра не проснуться?

— Именно так, в предбаннике две кушетки, я могу и на полу.

Вечер провели молча. Колька разглядывал книгу по вирусологии, прихваченную в «библиотеке». Витька сидел у стены, уткнувшись в одну точку, Сашка отсматривал снятое за день видео. Есть хотелось невыносимо — весь ужин состоял из бутерброда с колечком копченой колбасы да нескольких глотков минералки.

Внезапно картинка на дисплее стала мутной, потом в динамике раздался светкин возглас, Витька вздрогнул, повернулся к видеокамере, подошел и Колька.

— Смотрите, опять она!

Сашка перемотал, запустил воспроизведение еще раз, так и есть — полоумная баба, босая и в сорочке, с нечесаными волосами на все лицо стояла в дверях барака и призывно жестикулировала. Потом в этом проеме исчезла Светка.

— Я не пойму, в тот момент, когда эта ведьма появляется, мы все не смотрим в ее сторону или она, в самом деле, фантом?

— Но Светка-то как-то увидела, раз побежала за ней…

— Давайте забаррикадируемся, иначе я не усну, — попросил Витька.

Письменный стол подвинули к входу, подперли его кушетками, соединив вместе, и улеглись поперек втроем, положив под головы свернутые куртки.

Во сне Сашка опять брел к одинокому степному костру — казах зачем-то развел его возле могильника с красным флагом на верхушке. Мужчина сидел на корточках, перебирая кости и раскладывая их на две кучки, и что-то бормотал. Подойдя ближе, Сашка различил слова:

— Это — аты, а это — салт атты…[7]

С ужасом Сашка разглядел во второй куче белую плечевую кость, за ней запястье с тонкими длинными пальцами.

— Коня хоронить надо вместе с всадником. Так обычай велит. Что сморишь — помогай. Когда сложишь свою горку, тогда поймешь, откуда тут конь и кто его запряг.

Казах улыбнулся, обнажая кривые, наполовину черные от камня зубы, поднял посох с тяжелыми чугунными кольцами и хлопнул о камни.

День третий

Сашка проснулся от стука, огляделся по сторонам. Слабый свет проникал в предбанник крематория из щели возле входа. Сашка вскочил и чуть не выругался — стол был отодвинут, дверь полуоткрыта.

— Подъем! — крикнул он и щелкнул выключателем.

— Совсем сдурел, — промычал Колька, щурясь и растирая опухшие веки, — мы не в казарме, не ори, как дневальный.

— Витька где?

Там, где спал Витька, остались лишь его ветровка и панама.

— Ты слышал что-нибудь ночью?

— Нет. Походу, ты тоже не слышал, и нечего всех строить, — буркнул Колька и опять плюхнулся головой на импровизированную подушку.

— Вставай, теперь у нас уже две пропажи. Если мы не выберемся с острова завтра в полдень, придется топать до Аральска пешком. Водитель газона ждать не станет, и помощь к нам не придет — слышал, у них тут целый отряд пропал, поиски даже не думали снаряжать.

— Да ладно драматизировать. Одно дело воришек и мародеров с острова вызволять, другое дело — столичных журналистов.

— На этом острове творится что-то страшное. Будь уверен, мною пожертвуют без сожаления.

— Ну, хорошо, хорошо, не смотри так, я уже встаю. Пожрать бы чего…

— Забудь пока об этом. Давай вернемся в тот «голубой» зал — с кварцевыми лампами. По подземному ходу свернем в барак, выберемся наружу и попробуем зайти в лабораторный комплекс с центрального входа.

— Мне все равно, лишь бы поскорей отсюда убраться.

Братья отыскали «шлюзовую», вышли в «голубой» зал, а затем и в подземелье. Но протопав метров триста, очутились не в бараке, а в бункере. Тревожно мигала лампа аварийной сигнализации, освещая просторный коридор с отсеками, скрытыми за железными калитками. Повсюду были разбросаны сейфы — большие и маленькие, они валялись на боку, опираясь на открытые крышки. Колька заглянул в один и разочарованно констатировал:

— Пусто. Слушай, на полу гильзы, кто-то здесь отстреливался по-крупному.

Сашка посветил фонариком под ноги, — так и есть. Колька пошел по следу от пуль.

— Может, посмотрим, что внутри отсеков?

— Не трудись, двери заварены — видишь шов.

— И куда нам теперь? Что за чертов лабиринт!

— Идем вперед.

— Слушай, я вчера в библиотеке нашел кое-что. Уж не знаю, как тут и что эвакуировали, какие следы заметали, но откопал я это в учебнике по вирусологии, — Колька вытащил из-за пазухи сложенные вчетверо листки папиросной бумаги.

— Некто доктор Фролов пишет, что обнаружил среди культур, вывезенных на остров из сибирского НИИ, самый древний вирус, не похожий ни на один, из существующих на земле. Но что бы доктор ни делал, никак не мог оживить эту дрянь. Тогда Фролов, не будь дурак, подсадил вирус к спорам сибирской язвы и тот проснулся. Он заразил этим сначала лошадь, которая тут же откинула копыта, а потом и бабу из ЗК, которая уже помирала.

Так вот, зечка расцвела и окрепла, вмазала доктору так, что тот потерял сознание, и сбежала. Ее так и не нашли. Когда Фролов рассматривал под микроскопом кровь этой подопытной, он увидел, что вирус меняет ДНК человека!

— Что за ерунда!

— На почитай, я сам что ли это написал, по-твоему?

Сашка повертел в руках рукопись, прошелся по формулам, которых совсем не понимал, и вернул листки брату.

Постепенно все становилось на свои места.

Когда Сашка в первый раз увидел Женщину с Золотыми Волосами, та пряталась от военных, а потом он встречал ее у метеостанции и на восточном берегу. Она его звала, но Сашка испугался и удрал, хотя потом долго корил себя в малодушии. Потом всех ученых и военных срочно эвакуировали с острова, все разработки засекретили, образцы уничтожили. Но в поселок продолжали наведываться местные — охотники за цветметом. И они бесследно пропадали.

Сашкина экспедиция — первые за пять лет люди на этом полигоне.

— Слушай, брат, а может наших друзей украли зомби-мутанты? Вот ведь, ясно написано — вирус меняет человеческую ДНК. И камера твоя как-то подозрительно заглючила в этом месте, — Колька выглядел растерянно, больше не шутил и не веселился, — эх, сигареты закончились, хоть саксаул кури! На, возьми зажигалку, она меня только раздражает, постоянно ее в руках верчу.

Сашка машинально спрятал зажигалку в карман брюк и задумался.

— Мне срочно надо к тому лошадиному могильнику, проверить кое-что. Давай обратно в лаз и вспоминай, где мы свернули не туда.

Подземный ход еще несколько раз выводил их то в бункер, то в лаборатории, братья несколько раз возвращались, начиная все заново. Наконец, они нашли подвал под бараком.

— Не знаю, как ты, а я туда больше не ногой, — сказал Колька, выйдя на свет божий и оглянувшись на мрачную трехэтажку лабораторного комплекса.

Сашка и сам был рад предложить брату со всех ног бежать в сторону Переправы и ждать его на том берегу. На удивление Колька тут же согласился и пошел по дороге на пристань.

Сашка же вернулся к могильнику и начал копаться в лошадиных останках.

— Черт бы все побрал! — вскрикнул он, когда увидел среди темных костей одну белую, с длинными тонкими пальцами. Сашка взял камеру, включил запись. Вот тебе и всадник! Кого же здесь закопали?

Внезапный шорох слева отвлек его от печальных мыслей. В десяти шагах стояла Женщина с Золотыми Волосами и улыбалась.

— Вот мы и встретились, — произнесла она густым грудным голосом, и вокруг все закружилось, потемнело.

Очнулся Сашка в «голубом» зале на медицинской тележке. Рядом стояла женщина его снов.

— Кто ты?

— Кто я для тебя? Разве ты сам еще этого не решил? Зачем же пришел на мой зов…

Она дотронулась до Сашкиной руки, и его будто током пробило — такая мучительная нежность была в этом прикосновении, такая долгожданная радость.

— Решил, но я должен знать, — прошептал Сашка, сглатывая восторженное предчувствие.

Он провела рукой по его волосам, щеке, наэлектризовывая тело, задышала жарко в губы:

— Я так долго тебя ждала, Александр. Ты стал настоящим мужчиной, сильным, умным…

Сашка не помнил, как очутился в ее объятиях, как все опять закружилось, вспыхнуло огнем.

Он не целовал ее — просто пожирал, и она не сопротивлялась. Золотые пряди путались в пальцах, прилипали ко лбу и губам.

Это длилось бесконечно долго — Сашка нырял в этот радужный омут еще, и еще, не зная усталости, не ведая времени. Держа за руку свою детскую мечту, он стоял на пороге чего-то чудесного.

— И что теперь? — спросил он, когда все закончилось.

— У нас будут красивые и сильные дети, — ответила она.

— Я не знаю твоего имени…

— Разве Констанция тебе больше не нравится?

— Трудно выговаривать…

— Тогда придумай любое другое.

Она поцеловала его и исчезла — мгновенно, будто растворилась в еще горячем от поцелуев воздухе.

Сашка долго сидел на кушетке ошеломленный и потерянный. Потом стал собирать вещи, вспомнил про видеокамеру — наверное, оставил ее возле могильника.

Шатаясь от усталости, он вышел в «шлюзовую», потом в коридор и побрел вперед, открывая подряд все двери. Он уже не помнил, был ли здесь раньше. Наконец, на дальнем краю коридора увидел железные створки крематория и только сейчас заметил рядом еще одно помещение — что-то вроде подсобки. Пять столитровых газовых баллонов были соединены с трубами, ведшими в кремационную. Еще несколько небольших емкостей с газом — от двадцати до пятидесяти литров стояли в углу. На пожарном щите вместе с огнетушителем висел автомат Калашникова. Сашка сорвал его, вскинул на плечо и пошел назад в «голубой» зал.

Внезапный крик заставил его затормозить. Идя на звук, Сашка очутился в очередном тамбуре, упиравшемся в люк со смотровым окном. Там, за стеклом был виден угол каморки. На койке лежал человек в кровавых бинтах, в тот момент, когда тело его скручивали судороги, он кричал.

— Держитесь, я вам помогу!

Сашка дернул дверь — заперта, попытался выбить стекло прикладом — ничего не вышло!

— Не колоти, только ненужное внимание привлечешь, — Сашка обернулся — на пороге стояла Светка.

— Как же я рад тебя видеть! Куда ты пропала?

— Дела были.

— Тут человек ранен, ему нужна помощь.

— Это Витька. Боюсь, ему уже не поможешь — бесстрастно пожала плечами Светка, — у него сибирская язва, пиковый период. Скоро умрет.

— И ты говоришь об этом так спокойно? Где он мог заразиться, от кого?!

— Боюсь, что от меня, — вздохнула Светка, — но я не при чем, я же не знала, что во мне уже сидят все эти вирусы. На женщин они влияют очень хорошо — я умею поднимать тяжести и бегать по стенам, скоро смогу внушать свою невидимость и читать чужие мысли.

Светка взбежала по стене и засела на потолке, как паучиха, демонстрируя свои новые способности, потом бесшумно приземлилась перед Сашкой.

— А мужики дохнут. Одного из них ты сегодня откопал, там, под красной тряпкой — сам можешь заразиться, — Светка хохотнула, прислонилась губами к смотровому окну и помахала Витьке рукой.

— Слушай, я пока еще не того, не совсем эволюционировала, поэтому отпущу тебя. То, что ты потерял, я спрятала в комнате с манекенами. И да, ты правильно выбрал место для ночлега — там их мысли тебя не достанут. Торопись, скоро ритуал зачатия закончится, они освободятся и найдут тебя!

Сашка со всех ног понесся к комнате с манекенами, отыскал свою камеру под грудой пластмассовых тел, вернулся в крематорий, заперся в печи и затих.

Что делать дальше он не знал, силы уходили, мысли путались. Он то вновь желал увидеть свою любимую и был рад забыться в безумии, то рвался помочь Витьке и спасти Кольку, то мечтал выбраться из чертовых лабораторий и забыть все, как страшный сон.

В конце концов, сном он и забылся.

Он опять шел по степи на дальний огонек. Казах снова встречал его песней — струна выводила тревожную минорную мелодию.

— Что, снова пришел за советом? То-то же! Коркут плохого не скажет. Садись, возьми кружку, давно не пил, поди.

Мужчина протянул Сашке пиалу с душистым травяным отваром.

— То зло, с которым ты встретился, не наше, не из этого мира. Оно пришло сюда давным-давно, когда в степи только зацвел первый ковыль и первый сайгак народился. Зло пришло сюда, чтобы устроить свой порядок. Но не получилось — Кудай[8] вмешался, и вместо демонов появились люди.

Долго злые духи ждали ответа из нашего мира, и, не дождавшись, послали на землю злые семена еще раз. На огромном валуне упали они с небес в дальний лес, где деревья достают до облаков. Люди видели это, отыскали камень и собрали семена. Потом привезли их в степь, на одинокий остров.

И встретилось древнее зло со злом земным, и поглотило его и стало в два раза сильнее. Из плоти женщины и семени мужчины вырастило оно демонов.

И только добрый салт-атты сможет остановить большую беду.

Доставай свой кобыз.[9] Да, да твой кобыз — без волшебных струн, но с волшебным глазом. Бери асу[10] — свой посох и разводи большой огонь у Большого Костра, не щади не взрослых, ни детей. Торопись, четвертый день наступает.

День четвертый

Сашка проснулся, посмотрел на часы — было полшестого утра, вылез из печи, оставив дверь открытой настежь, и стал изучать пульт управления кремационной. Наконец, разобрался, как отключить автоматический электроподжиг, реагирующий на определенное давление газа.

Потом взял видеокамеру и аккуратно высунул голову за дверь — в коридоре было пусто. Но в этот раз Сашка глазам не поверил, включил запись, выставил объектив наружу и заглянул в монитор. Так и есть — две женщины в белых халатах шли в его сторону.

Сашка вышел из укрытия и выстрелил из автомата наугад, послышался глухой стук и на полу проступили два силуэта. Тела стремительно плотнели и становились реальными.

— Подохните, твари!

Сашка пальнул в них еще раз и кинулся в подсобку. Первым делом открутил краны у всех баллонов, послушал трубы, убедился, что газ пошел в кремационную камеру, потом вытащил из угла небольшой, литров на двадцать баллон. Прежде чем вернуться в коридор, повторил фокус с видеокамерой, проверяя по монитору, свободен ли путь.

На том месте, где Сашка уложил ведьм, бродила девчонка лет шести-семи в легком ситцевом платьишке, с воздушными льняными кудряшками. Она отвела взгляд от убитых и посмотрела на Сашку: огромные — на весь экран, пронзительно чистые глаза, слезинки на щеках.

— Мама, мамочка, — девочка плакала, и Сашка кожей чувствовал горе. Теперь он желал одного — утешить, приласкать, защитить ребенка, несчастью которого сам стал виной. Но внезапно детское лицо изуродовал оскал, она ощерилась, взвыла, будто бешеный зверь, и понеслась на Сашку.

«Не жалей ни взрослых, ни детей», — вспомнились слова казаха, и Сашка выпустил вслепую остаток обоймы. Он не стал рассматривать, как становится видимым детское тело, — теперь он понимал, почему камкодер фиксировал то, чего не могли разглядеть люди. Как сказала Светка — твари пользовались внушением. И еще, бог знает, чем они могли пользоваться — просто чудо, что они не успели перебраться на Большую землю и устроить там конец света.

Сашка выкинул автомат под ноги и вернулся в кремационную — там уже воняло газом. Задержав дыхание, он открыл кран у ручного баллона, заполняя горючим предбанник, как вдруг на пороге появилась Женщина с Золотыми Волосами.

— Я знаю, что ты задумал, не дам!

Сашка пятился к печке, но она уже вцепилась ему в грудь, пытаясь вытащить назад в коридор.

— Разве для этого я тебя спасла?! Ты был единственным мужчиной, который не заразился после контакта. Ты должен жить, ты должен дать надежду нам всем!

Сашка отбивался, как мог, но сил у него было намного меньше, к тому же, он начал задыхаться, до электроподжига ему уже не добраться. Тогда в отчаянии он прохрипел:

— Вам всем? А всем остальным, кто заразится, как Витька, а детям, а старикам? Какая надежда у них?

— А какая надежда у вас сейчас? Беспомощные и слабые, беззащитные перед силами природы, перед своими собственными инстинктами и страстями, вы — самый неустойчивый вид на этой планете, но алчный до уничтожения всего живого. Думаешь, я не видела, как эти двадцать лет на остров приезжали разные ученые и военные, копались в могильниках, рылись в сейфах в поисках бактериологического оружия. Оружия мирового господства. Глупцы! Если бы мы не спрятали все культуры, уже давно бы началась война — вы сами себя убиваете и уничтожите рано или поздно! Дай мне шанс все изменить, ведь мы не просто так встретились…

Она вдруг ослабила хватку и коснулась его губ, вдохнув в легкие чистый воздух. В голове зашумело, вся его решительность дрогнула, все было напрасно — никакой он не салт-аты, не спаситель мира, не избранный. Придумал себе сказок, стал жертвой внушения, а может, и просто спятил. С тех пор, как он покинул остров, все в его жизни пошло с перекосом.

Разве может немудрый и слабый — неудачник, не сумевший изменить свою собственную жизнь, противостоять древнему злу или вирусу-пришельцу, или зомби-мутантам со сверхспособностями или банальным биотеррористам, падким до денег?

Вот был бы у него волшебный посох, чтобы ударить о камни и остановить беду, изменить все раз и навсегда. Но чтоб без боли, без страха, без горя…

И тут Сашка вспомнил. Последним усилием воли он выдернул руку из объятий женщины своих снов, вытащил из кармана колькину «зиппо» и… чиркнул.

Несколько мощных взрывов подняли в воздух лабораторный корпус, пожар перекинулся на бараки и сараи, потом добрался до сухой травы и степь запылала.

Огненное зарево было видно с соседнего берега. Водитель видавшего виды ГАЗ-шестьдесят девятого вышел из машины, разглядывая Переправу.

Наконец, от дальнего берега отделилась лодка, она неслась легко и быстро, совсем как моторка, причалила к берегу, отпуская на сушу одинокую фигуру.

— Здрасьте, товарищ! Я не опоздала? — спросила девица, залезая в кабину.

— А где же твои друзья? — удивился водитель.

— А… Еще вчера уехали, срочный вызов, а я вот рыбки половить осталась. Поехали, — девица весело подмигнула и хлопнула по коленям.

Машина завелась, треща и гремя всеми гайками.

— А, забыла совсем, — девушка открыла рюкзак и вытащила видеокамеру, — это вам на память, от чистого сердца!

Горхур Бриз

ЖИЗНЬ НА ДЕСЕРТ

— Боюсь я за него. Пропадёт парень.

— Вот как? Выкладывай, старина. Не с теми обормотами связался, что ли?

На холодильнике что-то тихонько бубнил телевизор. Двое мужчин, сидевших на кухне, в его сторону даже не смотрели. Но с работающим ящиком было как-то… уютнее, что ли. Своим бормотанием он заполнял паузы в разговоре, не давал тишине стать хозяйкой положения. Одному из друзей эта, ставшая уже привычной в последние годы, помощь требовалась позарез.

— Да вроде нет… не замечал пока.

— А что тогда? Ага, понимаю. Поматросила да бросила, так? Неразделённая любовь третьей степени?

— Не до шуток мне, Серёга. Ты вот всё улыбаешься, а я всю голову сломал уже.

— Ладно, не привередничай, — Сергей добродушно усмехнулся. — Ты меня знаешь. И я тебя — тоже, одноклассничек ненаглядный. Не хватало ещё, чтоб на пятом десятке друг друга редактировать начали.

Друг только вздохнул. Помолчал немного, глядя в окно.

— Не о том он думает, Серёга. Не о том. Сам знаешь, какая сейчас жизнь. За неё хвататься надо руками и зубами — а то убежит вперёд, и поди догони.

— Стоп-стоп. А ну-ка, Стас, давай вытащим насекомых из фарша заранее. За жизнь или за карьеру?

— Вот не надо этого. Только твоей философии не хватало. Ты давно на улице был? В магазин для бедных когда последний раз заходил? Какая сейчас, на хрен, жизнь, если работы нормальной не будет?! Ну какая?!

Стас привстал, и, тяжело дыша, навис над столом.

— Ты на себя посмотри, Серёга, — почему-то очень тихо сказал он. — Сидишь тут, рассуждаешь. А вот не было бы у тебя этой твоей работы — что тогда? Выгнали — и не берёт никто. Вот раз — и зубы на полку вместо всех эти дорогих ресторанов да супермаркетов грёбаных, где кило картошки под штуку стоит.

— В дворники пошёл бы, — безмятежно улыбнулся Сергей. — Посмотри на улицу. Там же — осень. Золотая осень, Стас. Самое время под небо выбраться, плечи расправить.

Друг молча смотрел на него. Потом дёрнулся было вперёд — но тут же, махнув рукой, сел обратно на табурет.

— Хватит, Серёга. Я и так уже едва не поверил, что ты издеваешься. Ещё б чуть-чуть… романтик хренов.

Он отпил подостывшего чаю, хрустнул вафлей.

— Прости. Накатило. Знаю ведь, что ты не гнался за всем этим, что тебе с детства и в шалаше рай — а всё равно…

Сергей похлопал друга по плечу.

— И ты прости. Я ведь тоже знаю… знаю. А вот, видишь, всё зубы скалю, и всё — не к месту. Ладно, давай сначала. Что там с Димкой?

Стас помолчал, собираясь с мыслями.

— Ты с ним легко общий язык найдёшь, — как-то невпопад сказал он. — Тоже ветер в голове. Мечтатель…

Улыбнулся — и Сергей на краткий миг увидел перед собой школяра, когда-то вместе с ним всерьёз планировавшего побег на Северный флот.

— Всё ему обычной жизни мало. Говорит — скучно. И ладно бы цель поставил перед собой стоящую. Ну, там, весь мир объездить — чем плохо? Или ещё чего в том же роде. Так нет, не хочет.

— А чего ж ему тогда надо, если матушка-Земля побоку? — Сергей встал, подошёл к окну. — Страну Чудес? За Белым Кроликом гоняется?

Стас кхекнул.

— Вроде того. Только Кэрролл уже не в моде. Димке это… Средиземье подавай. Только о нём и думает. Учёба, поиски работы — всё забросил. Словно он там живёт, а не здесь.

— А-а-а, Средиземье. В толкиенисты, стало быть, подался? Саурон и все-все-все?

— А ты откуда знаешь?

— Откуда-откуда, — Сергей через плечо посмотрел на друга. — Оттуда. Ты, видишь ли, тыкал пальцем в небо, а попал — в яблочко. Мы с твоим сыном и впрямь очень похожи, и мне мир Профессора тоже весьма по душе. Ты, кстати, в курсе, что там можно жить вечно? Правда, не всем, а только избранным?

Стас, приоткрыв рот, молчал, глядя на Сергея.

— Да-да, есть там такие гаврики — эльфы называются. Это просто ходячие летописи какие-то! Про что ни спроси…

— Серёга, ну просил же — хватит! Хватит, твою мать! Да мне плевать на всё это, пойми же, наконец! Мне одно нужно — чтобы парень за ум взялся!

Несколько секунд на кухне слышался только говорок телевизора — и трудное дыхание Стаса, схватившегося за сердце.

— Как я могу помочь? Что надо сделать?

— Поговори с ним. Он тебя уважает. Ну втолкуй ты ему, что прежде чем за воздушные замки браться, надо на земле хоть какую-то крышу над головой выстроить. Вот ты же так и поступил!

— Я поговорю. Хотя… трудновато мне будет его убедить.

— Почему это? Он же тебе верит!

— Верит, ага, — хмыкнул Сергей. — Когда я сам себе верю. Вот ты говоришь — я поступал. А ведь это не так. Я, знаешь ли, не поступал. Всё как-то само. Мне предлагали, а я не отказывался. Повезло.

Поймав взгляд Стаса, он повторил:

— Я поговорю, старина. Поговорю. Обещаю.

* * *

Отец и сын шли по Царицынскому парку. Стас приехал сюда, уступив просьбам Димы. Парень отчаянно хотел показать, чем он увлекается.

— И всё равно, я не понимаю, сын, — Стас пожал плечами. — Ну, ладно там, мечи, щиты, шлемы. Почему нет — мы вот тоже в войнушку играли. И в Робин Гуда того же. Но на кой себя чудищами всякими представлять — скажи мне? Нравится вам железками звенеть — на здоровье. Пусть одни будут… да хотя бы этими, тевтонцами. А, нет, не тевтонцами — ливонцами. А другие — русичами. И вперёд — устраивайте себе Ледовое побоище, пока не устанете.

— Пап, ты не понимаешь…

— Ты прав, сын. Не понимаю.

— Погоди, пап, не перебивай, — Дима дёрнул плечом, поправил перевязь меча. — Дело ж не только в «железках». Это же целый мир!

— Ну так и здесь — целый мир. Чем хуже? Наш мир, сын.

— В твоём мире нет волшебства, — пробормотал юноша.

— Что, сынок? Я не расслышал.

— В твоём мире нет волшебства, — Дима помолчал, а затем выпалил единым духом: — Посмотри вокруг, пап. Выйди днём из офиса да посмотри. Серые люди с серыми лицами! Серая толпа идёт куда-то. Без мыслей, без желаний — по привычке! Работа по привычке, семья по привычке, отпуск на море — тоже по привычке, и то если денег хватает. И деньги эти опять же — ну никуда без них! Все только и думают — как бы урвать побольше! А если у самих не получается, так хоть другим нагадить стараются! Чтобы и у тех не было! Здорово, правда, пап? Есть к чему стремиться, есть о чём мечтать!.. не хочу!

Стас вздохнул. А ведь Сергей исполнил его просьбу — поговорил с сыном. Он знал это наверняка. Друг в силу своего характера не любил давать обещаний, но уж если соглашался — делал.

Видно, и ему не удалось переубедить Диму. Хоть и потратил он на это не час, не два, а несколько дней. Взял и увёз сына в какой-то загородный дом отдыха — мол, в таком деле спешить нельзя.

Что же, значит, только сам… И зачем только он согласился сюда поехать?

— Как можно мечтать о том, чего нет и быть не может, сын? Что толку? Ну вот напяливаете вы на себя все эти… — Стас едва удержался от нелестного эпитета в адрес одеяния Димы. — А дальше-то что? Как были людьми, так и остаётесь. Посидите час-другой в парке — а потом по домам пойдёте. Потому, что мечами да песнями сыт не будешь, а дома — еда, дома — тепло и хорошо, дома — жизнь. Настоящая, сын. А не выдуманная, которая не сбудется никогда.

— Ты не понимаешь, пап, — упрямо повторил сын. — Ну что ты к Средиземью прицепился? Дело-то не в нём… ну, не только в нём. Люди вон верят в рай и ад — кому от этого хуже? Да лучше только — хоть время от времени по совести поступают.

— Ещё одна сказка, — отмахнулся Стас. — Надо же было как-то народ в кулаке держать, вот и выдумали.

Дима остановился.

— А во что веришь ты, пап? Что тебе помогает жить?

Отец растерялся — такого вопроса он не ожидал. Помолчал, прикидывая, как лучше ответить.

— В жизнь верю, сын, — сказал он, наконец. — В то, что она сама по себе — сокровище. Без всяких там рюшечек в виде эльфов и богов. Если на работе и дома — порядок, то и живёшь ты не зря.

— То есть, жить ради пользы? И всё? А потом?

— Что — потом?

— Вот дожил ты до конца, а потом?

Стас пожал плечами.

— Известно, что.

— Нет, неизвестно! — горячо перебил Дима. — Неизвестно! Я вот верю — и после смерти можно жить!

Отец не выдержал, и засмеялся.

— Ну да, конечно. Ты рассказывал, я помню. Эти ваши эльфы — их убивают, а они возрождаются. Ваньки-встаньки какие-то! Или нет, эти, как их… зомби. Режь, дави, ломай — оживают и дальше идут. Тупые, правда, как валенки — но не всё ж сразу.

Сказал — и тут же пожалел. Слишком резко, слишком едко вышло. С тревогой взглянул на сына. Но тот улыбался.

— Пап, про зомби все знают, что они есть. Думаешь, просто так во всём мире о них рассказывают?

Стас вздохнул.

— Сын, ну хватит! Помнишь, ты как-то уговорил меня в кино сходить — там как раз про этих мертвецов показывали? Лет пять назад дело было. А помнишь, что я тебе на выходе сказал? Кино про дебилов, которые пытаются убить других дебилов. Ну ладно, зомби — они мёртвые, какой с них спрос. Но как может нормальный живой человек с головой на плечах так долго возиться с безмозглым трупом?! Он же не соображает ничего — прёт напролом, и всё. Взял, ям накопал, заманил в них этих зомби, облил керосином, да сжёг к чертям собачьим! Так нет, почти весь фильм герои просто бегают!

Отец раздражённо притопнул ногой.

— И ты хочешь, чтобы я поверил в то, что они есть? Не смеши, сын. В жизни, к счастью, разумных людей куда больше. Да появись эти зомби, их бы на первой же минуте на куски порвали. А на второй — уже показали бы это в Интернете.

— Фильмы разные бывают, пап.

Стас неожиданно почувствовал восхищение. Нет, Димка всё-таки молодец! Вон как своё мнение отстаивает! Упорный. Весь в него. Надо только мозги ему чуток вправить — и полный порядок будет.

— Пойдём уже домой, сын. Там договорим.

Они двинулись по дорожке. Впереди шагала припозднившаяся компания. До Стаса доносился смех молодых, сильных, уверенных в себе парней. Он одобрительно кивнул — далеко пойдут.

Поглядев вперёд, мужчина увидел, что до выхода из парка осталось рукой подать. Это хорошо. Значит, где-то через час они будут дома.

— Пацаны, смотрите, вот это чудик!

— Ого! Настоящий красавчик!

— Мужики, да это ж зомби!

— Ха-ха-ха, в натуре, зомби!

— Эй, зомби! Иди сюда, мы тебе нальём кое-чего!

Стас пригляделся. Навстречу компании от фонаря брела сутулая фигура. Чуть покачиваясь, она неспешно приближалась к парням, никак не реагируя на их шутки.

— Пап… а ведь на самом деле зомби, — прошептал Дима.

Стас хохотнул.

— Сын, я тебе таких зомби знаешь, сколько могу показать? На любом вокзале их полно. Бомжи называются. И когда только эту заразу изведут под корень?.. Давай-ка лучше прибавим ходу. Я есть хочу, да и поспать не откажусь.

— Пап, смотри!

— Дима, хватит. Всё хорошо в меру. Уже не смешно, — он поглядел вперёд.

Между сутулым незнакомцем и подгулявшей компанией осталось метров пять — и парни вдруг примолкли.

— Эй… слышь? Эй, мужик, — сказал потом кто-то из них. — Погоди-ка… слышь?

Сутулый сделал ещё несколько шагов. И тут парни побежали — от него, на Стаса и Диму.

Молча, с перекошенными лицами и разинутыми ртами, не видя ничего перед собой, они пронеслись мимо.

— Что за чёрт? — изумился Стас. — Пятеро от одного бомжа?! Ну, дела…

Против воли мужчина почувствовал, как невидимая ледяная рука начинает забирать в кулак его кишки.

Сутулый шёл вперёд всё той же странной походкой. Вот он пересёк самый тёмный участок на дорожке, куда не доставали лучи фонарей, вот приблизился к границе светлого пятна метрах в десяти от отца с сыном…

— Папа!

Стас замер. В груди незнакомца зияла дыра. Виднелись обломки костей. А он — шёл. Мужчина взглянул ему в лицо. Бессмысленная маска. На Стаса надвигался оживший манекен из того самого фильма ужасов.

— Папа, в сторону! Мимо него!

Стас ощутил, как сын вцепился в его запястье и буквально потащил за собой — наискосок, к левому краю дорожки, в безумной надежде разминуться с зомби.

Не успев толком осознать, что происходит, мужчина, спотыкаясь, сделал несколько шагов — и жуткая фигура вдруг оказалась уже за спиной. Стас обернулся через плечо. Мертвец преспокойно шагал дальше, словно и не заметив, что упустил добычу.

* * *

— Я не знаю. Не понимаю, Серёга. Что это было?

Стас сидел на кухне, прислонившись спиной к стене и обхватив себя руками. Одноклассник расположился напротив, у окна — вполоборота к другу.

Отец с сыном позвонили ему, когда выбрались из парка. Говорил Димка — Стас только махнул рукой, когда тот протянул ему мобильный с уже набранным номером. Когда Сергей подъехал, Стас лежал на земле и размеренно дышал, подчиняясь указаниям сына — пока ждали, заболело в груди. Димка, конечно, хотел вызвать «Скорую» — но отец заартачился. И сам дошёл до машины друга, показывая, что уже всё прошло.

— Не что, а кто, старина. Если верить вашему рассказу, то, конечно же, это был зомби, — Сергей отпил чай из чашки, кружки, стоявшей на подоконнике. Спокойно посмотрел на Стаса.

— Нет… — тот замотал головой. — Нет, Серёга. Не может этого быть. Чушь всё это.

Он кинул умоляющий взгляд на друга.

— И ты ещё… ну зачем так говоришь?

Сергей пожал плечами.

— А как ещё прикажешь говорить? Ходячий труп и в Африке ходячим трупом останется, как его ни называй. Это тебе не мутная мазня современных вроде как художников, где каждому свои глюки мерещатся, — он подмигнул, приглашая друга вместе улыбнуться шутке. Не вышло. — Знаешь, я б ещё засомневался, если бы кто другой мне об этом рассказал. Вот, например, Димка — этот мечтатель и не такое отмочить может. Но ты-то — закоренелый материалист. Неужели своим глазам перестал верить?

Стас выпростал одну руку из-под мышки и принялся теребить бахрому простенькой скатерти.

— Я мог ошибиться. Там темно было, — глухо сказал он, глядя в пол.

— Значит, у вас был один бред на двоих, так?

Димка, подпиравший дверной косяк, весело хмыкнул, открыл было рот, чтобы пошутить в ответ — но, поймав взгляд Сергея, промолчал. А тот, встав, пересел на другой табурет — поближе к другу. Положил ему руку на плечо.

— Старина, а ведь именно ты всегда наставлял меня: смотри правде в глаза, не отворачивайся. Понимаю, такую правду запросто не примешь — но давай прикинем: какой есть выбор? Спрятать голову в песок и жить дальше, как будто и не было ничего? Так?

— Да, так. Потому что не было ничего.

— А сможешь?

Сергей терпеливо ждал ответа. Но, помолчав, Стас вдруг сказал:

— Я вот чего не пойму. Ты-то почему такой спокойный? Тебя послушать, так ты прямо хочешь, чтобы эти… зомби, мать их так! — были.

Друг улыбнулся.

— Ага, верно. Хочу. А знаешь, почему? Потому, что если есть зомби, то может найтись место и всем остальным чудесам — волшебникам, драконам, принцессам. Вот что здорово, дружище!

— Да не было ничего! — заорал Стас, вскакивая на ноги. — Не было, слышишь! Ну, шёл какой-то бомжара — и что?! Просто свет так упал — вот и… показалось, — еле слышно закончил он, и тяжело опустился обратно на табурет. Закрыл руками лицо.

Сергей вздохнул.

— Дружище, ты себя так с ума сведёшь. Знать, что это было, но убеждать себя, что не было — верный путь в Кащенко. Оно тебе надо? Почему, Стас?

На этот раз ответа пришлось ждать долго.

— Страшно, друг, — наконец, тихо сказал Стас, впервые за весь разговор взглянув в глаза Сергею. — Мне страшно.

— Ещё бы! — кивнул тот. — Конечно, страшно. Сидишь тут и думаешь: ну как после такого на улицу выходить? А уж парки вообще за километр обходить хочется.

— Да нет! — досадливо перебил Стас. — Не от этого страшно. Что зомби — куклы замороженные, в конце концов! От них убежать можно. Да и тупые они — дальше некуда. Вон, мы в сторону отошли, а он и не чухнулся. Обхитрить да обратно в могилу отправить — легче лёгкого. И потом — я ж не боюсь по району ходить. А здесь знаешь какая шпана шляется? Зомби им не чета. По сторонам смотрю — и всё… нет, Серёга, не от этого страшно мне.

— А от чего же тогда? — с искренним любопытством в голосе спросил друг.

Стас снова помолчал.

— От того, чем ты восхищаешься. Что если есть зомби, то могут быть и все остальные… это совсем другой мир, понимаешь?

— Вот оно что, — протянул Сергей. — Да, понимаю, — задумался о чём-то, и вдруг, просияв, хлопнул в ладоши. — Слушай, старина, а ну их, чудеса эти, к лешему! У меня тут премия неожиданно свалилась, а что с ней делать — ума не приложу. Дома всё есть, на фазенде — тоже. Айда втроём на моря! Плачу за всех! Свалим на Бали, или там Мальдивы… хотя нет — в Тай. Да, точно — в Тай. Там такие девушки, Стас! Мигом крышу залатают, тонус поднимут — лепота! А природа — природа, Стас! Это надо всей кожей ощутить!

Стас оторопело воззрился на Серёгу.

— Ты знаешь, какие там закаты, дружище? Нет, ты не знаешь — потому, что не видел, как над водой пылает воздух. А знаешь… а, да что там говорить! Поехали — сам всё поймёшь!

— Это как-то… погоди, Серёга, не тараторь, — Стас провёл ладонью по лицу. — Ты меня врасплох застал. Так нельзя. Говорили об одном, а ты…

— Ну, говорили — и что? Сколько можно? Баста! Зомби, есть они, или нет, никуда не денутся за те пару недель, что мы пожаримся на солнышке. Вот мозги прочистим, массажем нас побалуют — тогда и договорим.

Стас неуверенно улыбнулся. Открыл было рот — но потом покачал головой.

— Нет, Серёга, так не получится. У меня на работе завал, Димке к сессии готовиться надо… давай в следующий раз как-нибудь.

— Следующего раза может и не быть. Кто его знает, что там будет через месяц. Да даже через неделю! И всё — прощай, Тай. Слушай, старина, я же знаю — ты в отпуске года три уже не был. Да и до сессии ещё — ого-го! Хватит отнекиваться, одним словом. Собирайте чемоданы.

— Пап… — вступил в разговор Димка. — Давай, а? Мы с тобой так давно никуда вместе не ездили.

Стас беспомощно переводил взгляд с друга на сына. Они улыбались — Стас уверенно и задорно, Димка — с немой просьбой в глазах.

И Сергей сдался.

— Чёрт с вами, — почему-то чувствуя заметное облегчение, сказал он. — Поедем. Я и в самом деле слегка заработался. Да и Таиланд — если честно, давно мечтал туда съездить… Но, сын — чтоб троек в сессии не было!

— Обижаешь, пап, — счастливым голосом откликнулся Димка. — Когда это я их приносил?

— Вот и славно, — Сергей протянул другу руку, и они обменялись рукопожатием. — Я очень рад, старина. А знаешь, на что ты согласился?

Стас недоумённо взглянул на него.

— На другой мир, дружище. Таиланд — это совершенно другой мир. Культура, климат, люди — всё иное. Но ты не испугался. Ты мечтаешь туда поехать.

Стас не сразу сообразил, что друг имеет в виду. А когда понял — помрачнел.

— Вот, значит, как. Не ожидал от тебя. Ладно я — но Димку-то зачем поманил? Парень тебе поверил…

— И правильно сделал. Предложение-то в силе.

— Думаешь, после такого мне захочется ехать?

— А чего — такого? Я, Стас знаешь, что сделал? Я просто показал тебе — другой мир везде. В Таиланде, в Африке, в Китае… да что там! За МКАД выехал — уже всё другое. А если чуть подальше в провинцию забраться — вот где настоящий ужас, Стас. Ходячие мертвецы? Фигня всё это! — Сергей подался к другу, глаза его горели. — Полная фигня — по сравнению с теми, кто ходит там. Ещё живые люди — но без всякой надежды. Понимаешь меня, Стас? Их бросили, они никому не нужны. Сопьются, помрут — наплевать. И им самим — наплевать. Потому, что выхода нет. Вот они — настоящие зомби… и их сделали мы.

Ошеломлённый неожиданно страстной речью, Стас откинулся к стене и молчал. Молчал и Сергей, успокаиваясь после своей вспышки.

— Знаешь, Стас, — сказал он, наконец, — я вот подумал сейчас, и понял кое-что. Я был неправ. На самом деле другого мира — нет. Вообще. А вот других мирков — до черта. У каждого свой. И ты боишься не того, что мир изменился, а того, что это тебе надо меняться. Впустить внутрь что-то новое, непривычное. Сколько раз тебя на другую работу звали, зарплату шикарную предлагали? А? Да я сам тебя уговаривал к нам перейти — не забыл ещё? А ты что?

Стас опустил голову. Долго молчал, затем встал, подошёл к раковине. Налил стакан холодной воды и выпил её тягучими, долгими глотками. Постоял спиной ко всем, опершись на край столешницы.

— Ты прав. Боюсь.

Обернулся, впился взглядом в Сергея.

— Поможешь мне?

— Если ты этого на самом деле хочешь. Потому как если нет — я лбом стену не пробью.

— Хочу.

— Замётано. С чего начнём? С зомби? Пойдём, найдём, и познакомимся?

— Да что ты к этим зомби привязался, Серёга, — засмеялся Стас — не столько шутке, сколько просто оттого, что на душе стало полегче. — Тоже мне, собеседники. Есть они — ну, что ж теперь… но знакомиться — нет уж, спасибо. Ты бы видел того, в парке! Взгляд пустой, зубы оскалены. С таким побеседуешь, пожалуй. Разговор у него в желудке закончится. Да и потом, Серёг — ну о чём живым с мёртвыми говорить? У них всё закончилось, а у нас — всё впереди. Ничего общего.

— Может, он просто не в форме был, — с ленцой возразил Сергей. — А потом придёт в себя, и Пушкина возьмётся цитировать. Может, зомби вообще — милые, добрые, и пушистые. И интеллигентные. Как говорил Федя из «Операции „Ы“»…

Он взял в правую руку нож, которым по приезду резали хлеб на бутерброды.

— …сейчас к людям надо помягше, а на вопросы смотреть ширше.

Сергей быстро чиркнул ножом по левой руке. На запястье отворилась глубокая рана. Замерев, Стас смотрел на разрез, из которого не вытекало ни капли крови. А потом пришла темнота и принесла с собой боль.

* * *

— Царицынский парк — издавна наше место. Большой, зелени много, есть где укрыться.

Они снова сидели на кухне. Стас, оглушённый новостями, примостился на краешке табурета, опершись локтями на стол и положив голову на ладони — словно боялся, что она укатится. Димка снова встал в дверях.

— А потом часть наших увлеклась Толкиеным. Они и назвали парк Мандосом. Знаешь, что такое Мандос у Профессора?

Стас молча смотрел на друга.

— Это место, куда попадают души умерших эльфов. Этакое чистилище — на христианский лад. Там эльфы могут возродиться к новой жизни, если захотят. Забавно, не правда ли?

— Ага.

— Само собой, в Мандосе хватает и просто живых — мы их не гоним. Зачем? Вместе играем, поём. Вместе ездим на ролёвки — так интереснее.

— Ага.

— Что, старина, тяжко?

Стас криво усмехнулся.

— Понимаю.

— Да?

— Да. А как, думаешь, я сам узнал? Точно так же. Шурика помнишь? В параллельной со мной группе гранит науки грыз. Мы с ним потом начинали вместе. Так вот он мне и рассказал. И показал тоже. У него, оказывается, рак был. Поздно выявили.

— Ага.

Сергей вздохнул.

— Ладно, я пока рассказывать буду, а ты слушай. Так вот, тот, кого ты видел — это новичок. Мы все такими были — первые несколько дней после начала настоящей жизни. Организму нужно время, чтобы понять — он снова в строю, хоть и по-другому.

— Угу. Съесть кого-нибудь.

— На кой? Ну сам подумай — обмен веществ приказал долго жить. Мы — ходячие консервы, Стас. Еда нам не нужна. Вредна даже — она просто не усвоится. Будет валяться мёртвым грузом в желудке… Наша жизнь основана на иных принципах. Если хочешь — потом расскажу… В общем, всё, что требуется новичку — добрести до центра Мандоса и отлежаться. Но… порой бывают сбои. Мы до сих пор не знаем, почему. Вроде все технологии давно отработаны, а вот… У людей сносит крышу, и они начинают охоту. Есть не едят… но грызут. Мы пытались узнать — зачем. Ловили…

Сергей скрипнул зубами.

— Оказалось, что спрашивать уже некого. Теперь мы убиваем их. Навсегда. Но иногда — позже, чем следовало бы. И легенды о зомби, нападающих на людей, получают новое подкрепление.

— Ага. Понятно.

— Через несколько дней новичок приходит в себя. Вспоминает. Оживает. И возвращается домой. Конечно, если это возможно. Понятно, что тем, кого родные похоронили с почестями, приходится искать другой путь. Впрочем, такие среди нас редко встречаются. Они слишком озабочены тем, чтобы обеспечить себя и своих близких, и не смотрят по сторонам. Не видят… жизни.

Сергей замолчал, взглянул на Стаса. Друг смотрел в окно, словно и не слыша того, что ему рассказывают.

— А ведь как раз после смерти всё только начинается. Вот сам подумай: еда не нужна, медики — тоже, одежда — только чтобы быть, как все. А что всё это значит? Да то, что ты — сам себе хозяин. Все двадцать четыре часа в сутках — твои. Работа — уже как хобби. Выбирай то, что тебе по душе — ради удовольствия, а не потому, что иначе с голоду помрёшь. На квартплату хватает — и ладушки. Опять же — зарабатывая небольшие, по меркам просто живых, деньги, ты можешь позволить себе куда больше. Весь мир объездить, например. Это ли не настоящая жизнь? А хочешь — займись благотворительностью. У нас, кстати, многие так делают. Одни в провинциях работу дают, другие детские дома опекают.

— Ага. Здорово.

На кухне стало тихо. Стас по-прежнему смотрел в окно, а Сергей впервые за долгое время не знал, что ещё сказать. Димка переводил взгляд с одного мужчины на другого. На языке вертелись убедительнейшие доводы — но парень молчал. «Не суйся. Не время», — сказал ему Сергей, улучив момент — и он не совался.

— Серёг, — Стас тяжело посмотрел на друга. Потом перевёл взгляд на сына. — Дим, выйди. Потом вернёшься. Я позову.

Сын кивнул и вышел. Плотно закрыл за собой дверь.

— Серёг. Ты… увозил Димку на три дня. Сказал: надо как следует поговорить… — Стас стиснул край стола. — Ты… его?..

— Нет. Зачем? Мы же не империя, чтобы всех подряд под ружьё ставить. Он — по-прежнему просто живой. Но знает о нас всё. Если сам захочет — потом придёт. Когда не останется другого пути.

— Спасибо.

— Не за что.

Стас встал, подошёл к Сергею. Опустился на соседний табурет.

— Знаешь, друг… прости.

— Прости?

— Да. Я вижу, что ты мне только добра хочешь. И с работой этой, и с Димкой, и вообще… из мирка вытащить. Но я… не могу. Я захотел, правда. Но не могу. Иначе это уже не я буду.

Стас схватил Сергея за руку, крепко сжал.

— У меня просьба к тебе есть, друг.

— Всё, что только смогу.

— Позаботься о Димке. Потом… после меня. Я… не знаю, на сколько меня ещё хватит. Ты ведь знаешь — сердце… А он один… куда ему, мечтателю. Нет, он парень-то хороший, но жизни не знает, понимаешь?

Сергей улыбнулся — и Стасу стало тепло.

— Твой сын, старина, куда лучше готов к жизни, чем ты думаешь. Да и ты сам это увидишь — не переживай. Ты ещё долго проживёшь.

— Хорошо бы. Да врачи другое говорят, — развёл руками Стас. — Я Димке не говорю, конечно, но…

— Им только волю дай, этим врачам, — засмеялся Сергей. — Мигом в могилу загонят, приговаривая: «Так надо. Поверьте, вам так будет лучше, уж мы-то знаем». Не слушай ты эскулапов, дружище.

Засмеялся и Стас. А Сергей подмигнул, и заговорщицки прошептал:

— Стас, между твоим обмороком и сегодняшним пробуждением прошло четыре дня.

Макс Черепанов

ПЛАМЯ В НЕБЕСАХ

Гепард спешил. День клонился к вечеру, и сгущающийся сумрак пустынных улиц таил в себе немало опасностей. Но новость, распирающая его, гнала вперед, и он несся, не оглядываясь, бегло скользя взглядом по зияющим оконным проемам и черноте арок. Тяжесть взведенного скиммера в правой руке придавала уверенности, а подступающая ночь с ее обитателями — скорости.

Встревоженный шорохом его кроссовок по асфальту, из-под карниза третьего этажа грузно отвалился и заметался беспорядочными зигзагами крупный мокрокрыл, но Гепард только сплюнул на бегу — до наступления полной темноты эта тварь ничего не видит, и кроме того, нападает только в стаях от пяти и более голов.

Поворот за угол дома, еще один — уже совсем рядом, подумал Гепард, расслабился и чуть было не налетел на новую статую — екнуло сердце, шарахнулся в сторону, выругался и обогнул справа. Откуда, блин, еще утром ее здесь не было! Метра в три высотой, из белого мрамора, изображающая улыбающуюся девушку с поднятыми вверх руками. Выражение ее лица показалось Гепарду почему-то зловещим, но подробнее рассматривать не было времени, проверенный телепорт между хищно темнеющим провалом разбитой витрины супермаркета и на удивление хорошо сохранившимся автоматом по продаже сигарет уже манил к себе. Гепард привычно задержал дыхание, и, не сбавляя темпа, нырнул в радужный овал. Миг, и его выбросило у знакомого парадного.

Как всегда, погасить совсем скорость выброса не удалось, и кисть левой руки вместо с локтем приняла на себя бремя столкновения с дверью подъезда, заодно ее распахнув. Два пролета вверх, притормозить, скиммер стволом вниз…

— Пароль, — лениво сказал Иван, сидящий на ступеньках у приоткрытой двери в квартиру-логово. Дробовик лежал у него на коленях, небрежно прикрытый ладонью, и был вроде бы не при чем… вот только дуло смотрело прямо в живот Гепарду.

— Ванья! — возбужденно выкрикнул Гепард, поднимаясь на две ступеньки вверх, — я такое нашел! Такое!

— Пароль, — громче повторил Иван, приподнимаясь и кладя палец на спусковой крючок.

— Damn! Stupid russian moron, — негромко пробормотал Гепард, останавливаясь и в растерянности потирая лоб свободной рукой, — как там сегодня… а! Надежда!

— Неправильный пароль, — четко и раздельно произнес Иван, вставая по весь рост и упирая дробовик прикладом в плечо. Скиммер в опущенной правой руке вдруг налился свинцовой тяжестью, а спину прошибло жарким потом. Гепард напрягся, подавляя звериное желание перекатиться вправо, одновременно разряжая скиммер навскидку, от пуза… мы все здесь вместе, одна банда, одной крови. Помнить.

— Так, — сказала Ольга из проема двери, и Иван нехотя опустил оружие, — вы чего?

Гепард медленно выдохнул.

— Так, ничего — уронил часовой, — шутим. Рашен шутка, выхода нет.

— Нашли время, — уронила Ольга, отворачиваясь, и по ее голосу сразу Гепард понял, что у них серьезные неприятности. Взбегая наверх, покосился на Ивана — но тот уже сидел в прежней позе, положив дробовик на колени.

— Кто? — спросил Гепард, переступая порог, и сразу понял бессмысленность своего вопроса.

Грег лежал на полу, прямо на ковре, неестественно бледный. Эмми придерживала его голову, а Очкарик, поджав губы, заматывал бинтами живот. На белой ткани проступали темно-красные пятна.

— Моя вина, — убито говорила Ольга, — правая сторона моя была, и я их просмотрела. Зомби. Двое. Причем «шустряки», а не просто так. Черт, там же нет их лежбищ и никогда не было! Одного мы успели снять, а второй…

Гепард только сейчас заметил, что правая рука у нее тоже обмотана бурой тряпицей.

— Ну хватит вам, — негромко сказал Грег, и Гепард по звуку его голоса понял, насколько дела плохи, и нехорошо захолодело в горле, — нам просто… не повезло. Я почти… взял их под контроль. Не хватило… немного…

Голос его слабел и затухал с каждой секундой.

— Мы, в принципе, остановили кровь собственно из самой раны, — угрюмо ответил Очкарик на немой вопрос в глазах Гепарда, — но могут быть внутренние кровотечения. Потом, понятно, когти у тварей не стерильны…

Ольга закрыла лицо руками.

— Слушайте все! — громко сказал Гепард, и даже Грег открыл затуманенные болью глаза, — Ванья! Ты тоже иди сюда!

— Но пост… — пролепетала Эмми.

— К черту пост! Еще не ночь. Закрой дверь, замок не забываем… Слушайте, что я нашел!

Полчаса спустя

— Мальчики, даже с учетом того что срежем через телепорт — больше трех часов пути. По темноте! Нам всем — как это будет по-русски? — хана. Безумие, безумие… там же зомбаки, стаями, и шустряки среди них, и даже ревуны, порвут всех в мелкие клочки, в клочки…

— Другого выхода у нас нет. Иначе Грег умрет. Посмотрите на него. Разуйте глаза.

— Я… не дождетесь…

— Нет другого выхода, повторяю. У нас два скиммера и дробовик. И холодное. Ольга, ты сможешь стрелять с левой?

— Думаю, да.

— Отлично. Говорю же вам, там здоровенный телепорт или что-то вроде этого. Главное дойти, а там нам помогут. Я не очень далеко заходил по лестнице от выброса, но видел вдалеке город. Там точно есть люди, я видел, нам должны помочь. Должны быть врачи и больницы. Там нормальная жизнь, понимаете? Их не затронуло Обрушение… может быть это вообще не Земля… или даже другое время, это возможно — на Пятой авеню, у банка, есть телепорт, который бросает на час вперед, помните? Но я рассмотрел фигуры людей. Значит, нам должны помочь!

— Звучит заманчиво. Но риск…

— Грег, что скажешь?

— Решайте… сами… глупо… из-за меня…

— Я готов пойти. Ольга?

— Да.

— Эмми?

— Это безумие!

Пауза.

— Ваня? — голос Ольги.

— Город, говоришь?

— Точно.

Пауза.

— А пойдем.

— Я не хочу! — Эмми, полувизгом.

— Тогда оставайся тут одна. Пойдешь одна днем. Оставим тебе нож…

— Нет!

— Ну значит, решено. Очкарик и Эмми, вы несете Грега. Я впереди, показываю дорогу. Ванья и Ольга, прикрываете меня и раненого. Не растягиваться, двигаемся в темпе.

— Ты тоже вперед не убегай, а то как впилишь…

— Ну что, братцы-кролики? — весело спросил Иван, — как это будет по-американски? Лец гоу?

Два часа спустя

— Хорошо идем. Совсем немного осталось.

— Тише, не сглазь.

— Сгла… что?

— Гееп, не запоминай это слово. Ммм. Не радуйся заранее — такой смысл. Плохая примета.

— А-а.

— Стойте!

— Вань?

— Вон там, справа, в развалинах магазина. Что за хрень? По-моему, я видел шустряка. Или показалось?

— Одного?

— Пес его знает.

— Один не страшно. Лишь бы не ревуны.

Щелчок взводимого скиммера.

— Я ничего не вижу.

— Я тоже…

— Пусть Грег прощупает.

— М-м-м…

— Оставьте его, он совсем плохой. Дотянуть бы… эх, сейчас бы бинокль! С ночным видением.

— Мечтать не вредно. Ручной шестиствольный пулемет с бесконечными патронами тебе не надо?

— Наверное, показалось.

Два часа и четыре минуты спустя

— Справа, справа!

Выстрел. Визг скиммера.

— Ты как? Ты как?

— Нормально! Перезаряжай!

— Еще двое, мой правый!

Выстрел. Визг скиммера. Рычание, мат, скрежет стали о кость. Оскаленная пасть пригвожденного к асфальту шустряка, медленно гаснущий зеленый свет из широко открытых глазниц без зрачков.

Иван с трудом вырвал тесак из еще скребущей по земле когтями туши.

— Б..дь, сколько их…

— Руби! Руби! Руби!

Визг скиммера. Визг скиммера. Визг скиммера. Щелчок разряженного скиммера.

— Ольга, вставай! Эмми, где Эмми?

— Сзади, берегись!

Выстрел.

— Уносим ноги! Тащишь его?

— Нормально, давай!

— Где Эмми? Черт, мы ее потеряли, что делать? Эмми! Эмми, где ты?!

— Бегом, бегом, бегом!

Визг скиммера. Выстрел.

— Нам конец… стоп, они уходят! уходят!

— Это Грег их пугнул… но это ж сколько сил, тебе же нельзя! Грег! Грег, очнись!

Четыре часа и двадцать две минуты спустя

— Это здесь. Дошли. Все-таки дошли…

— Надо же. Забавная фигонда. Смахивает на большую книгу. Она открывается?

— Да.

Пауза.

— Оль, ну не плачь. Мы не могли ей помочь. Ничем. Если есть рай, Эмми сейчас там.

— А-а-а…

— Помогай нести. Вот так. Смотрите, сколько света. Идем прямо по тропе, держитесь крепко, я не знаю, насколько тут высоко. Глупо было бы дойти через ночь — и здесь тупо свалиться вниз, да?

— Да-а-а…

— Ну всё, всё. Вперед.

Пять часов и сорок восемь минут спустя

Гепард спешил. Но Ольгу шатало, она отставала, Иван сильно припадал на правую ногу, на их плечах висел Грег, и идти приходилось медленно, внимательно глядя себе под ноги. Каменная тропа висела в безбрежной синеве, опираясь на прозрачную пустоту — сначала это изумляло, затем ощущения притупились. Очкарик вырвался вперед, и когда он закричал и побежал вперед, размахивая руками, они остановились.

Метрах в тридцати ниже тропа поворачивала и упиралась в нечто, что можно было назвать небесным островом. Края его, покрытые ярко-зеленой травой, терялись в тумане.

Навстречу Очкарику шла девушка. Простое белое платье едва прикрывало колени. Длинные светлые волосы спадали на плечи. Она улыбалась.

— Ребята… какую же вату мы сотворили…

Гепард не сразу понял, что этот полухрип принадлежит поднявшему голову Грегу.

— Что-то не так? — спросил он.

Между Очкариком и девушкой оставалось метра три. Она широко развела ладони для объятий.

— Не нравится мне это, — сказал Иван.

Они встретились и обнялись.

— Она не думает, — прохрипел Грег, обмякая и соскальзывая вниз, на камень, — совсем не думает… в голове пустота… бегите-е-е…

Девушка открыла рот и ее длинный, усеянный шипами чешуйчатый язык исчез в шее Очкарика. Тот забился, но тонкие, хрупкие на вид конечности держали крепко. Глаза девушки полыхнули ядовитой зеленью.

Иван выругался и поднял дробовик.

Трава всколыхнулась, и из из нее поднялись десятки бледных теней в простых белых платьях. Глазницы светились зеленым. Они приветственно раскрывали объятия.

Выстрел.

Очкарик перестал дергаться, и вместе с обнимающим его бледным телом осел в траву. Остальные тени надвигались, мягко, неслышно ступая, словно танцуя на зеленой поросли.

— Ловушка… — еле слышно прошептал Грег, — я только слышал о таком… это гарпии… их никто не видел больше двух сразу… а здесь у них… улей… вот вляпались…

— Разгони их, получится?

— Их… слишком много… давят меня…

Глаза Грега закатились и он обмяк. Иван молча закрыл ему веки привычным движением.

Гепард уже знал, что он увидит, но все-таки оглянулся назад, на путь, которым они прошли. Выше на пару ступенек упавшая на колени у тела Грега Ольга закрывала рот руками, расширенными от ужаса глазами уставившись на ожившую поляну. А еще тремя ступеньками выше — уже не было лестницы в пустоте, словно и не шли они по холодному, твердому, надежному камню всего минуту назад.

Рашен шутка. Выхода нет.

— Врагу не сдается наш гордый Варяг, — пропел Иван, перезаряжая, и жутко захохотал.

Выстрел. Выстрел. Два платья рухнули, но остальные неумолимо приближались. Иван переломил дробовик, дымящиеся гильзы, звякнув о камень лестницы, беззвучно канули в пропасть.

— Жгите своими пукалками, голубки, не тупите! Лишнюю минуту продержимся. А то у меня патронов еще только на пару раз, — прорычал Иван.

— Олья, прости меня.

— Геп… Обними меня. Нет, сначала дай мне скиммер. Вот. А теперь обними меня. Крепко-крепко. Да, так.

Выстрел. Визг двух скиммеров. Визг двух скиммеров. Щелчок разряженных скиммеров.

Выстрел дуплетом в упор.

Грег перехватил разряженный скиммер за ствол, как дубинку, и что было сил врезал по голове ближайшей гарпии. Иван, ругаясь, отбросил разряженный дробовик и выставил вперед зазубренный тесак.

Скрежет стали о кость. Крик. Скрежет множества зубов о кость.

Четыре недели до этого

— Ты чего все ворочаешься, Олья?

— Не могу уснуть, Геп…

— Из-за Ваньи?

— Да нет, глупый… между нами всё кончено давно, он переживает, конечно… мне тоже нелегко. Просто не могу уснуть. Мутно на душе, тяжело. А знаешь что? Расскажи мне сказку?

— Упс?

— Да-да, сказку. Ну как будто мне снова пять лет. А ты заботливый пап. Расскажи?

— Хмм…

— Ну я тебя очень прошу.

— Хорошо. Значит, слушай. Не щипаться! Убаюкивает мама сына…

— Дочку!

— Нет, сына. Это важно. Вот, убаюкивает, а сын, зараза такая, всё не спит. И задает маме всякие дурацкие вопросы. Ну маленький еще. Мам, а мам, спрашивает. А если землья загорится, что мы будем делать? Ну сына, говорит мать. Если землья загорится, я возьму тебя на руки, войду в море, и там не достанет нас огонь…

— Мировая мама.

— Да. Ты слушай дальше. Сын все не унимается: мама, мама. А если море загорится, что мы будем делать?

— Море не горит!

— Иногда горит. Но сейчас неважно. Он спрашивает, а мама отвечает: сынок, если море загорится, я возьму тебя на руки, и взлечу с тобой высоко-высоко в небо… и в небе не достанет нас огонь.

— Грустная у тебя сказка. Дальше неба некуда деться ведь…

— Умница. Но слушай. Он, естественно, поганец этакий, спрашивает: мам, а мам. А если НЕБО загорится, что мы будем делать? Ну тогда, сынок, отвечает мать… если небо загорится… тогда, сынок, мы обнимемся с тобой крепко-крепко…

— И проснемся?

— Нет. Тогда, сынок, мы обнимемся с тобой крепко-крепко… и умрем вместе.

Пауза.

— Обними меня.

— Слушай, я…

— Просто обними меня. Крепко-крепко. Да. Вот так.

Виталий Вавикин

ГАМАДИПСА

1

Вьетнам. Жара. Сырость. Птичий язык. Джунгли. Солдаты. Крестьяне. Дети. Фотограф. Женщина-гид. Мнонги. Культ духов природы. Длинные дома с соломенной крышей. Земледелие, охота, рыбная ловля…

Роман Остин не писал ничего конкретного. Ни о ком конкретно. Его интересовал весь Вьетнам в целом. Как не интересовала женщина-гид — Тиен, что означало ангел или звезда. Его интересовали все женщины этой страны. Но всех женщин он не мог охватить, не мог уложить в свою постель, поэтому ограничивался Тиен. Она отдалась ему на третий день их совместной работы. Вернее не отдалась. Нет. Сама овладела им. Страстно и яростно, словно азиатская кошка Темминки — скрылась в ветвях деревьев, подкараулила добычу, схватила и снова сбежала. Все произошло так быстро, что Остин даже растерялся. Вернее растерялось его сознание — тело сработало безупречно. Потом все закончилось. Тиен слезла с него, вернулась на пассажирское сиденье рядом с водительским, где сидела минуту назад и притворилась, что ничего не произошло, чирикнув на ломаном английском, что им лучше не делать длительные остановки на безлюдной вспоровшей джунгли дороге. Затем была ночь в гостинице города Хошимин, из окна которой была видна протекавшая через город река Сайгон. Долгая и странная ночь, на утро после которой Тиен снова притворилась, что между ними ничего нет, а когда Остин попытался поцеловать ее, отстранилась и наградила таким взглядом, словно он был насильником на темной, безлюдной улице.

В тот день, когда нож в руке подростка, пробив Остину грудь, изменил всю его жизнь, Тиен тоже притворялась, что ничего между ними нет. Притворялась после пары минут безумной кошачьей страсти утром. Потом была дорога сквозь джунгли, деревня мнонгов, окраины поселения, дюжина фотографий, которые сделал Остин для своей газеты. На тот момент они жили в деревне мнонгов больше недели. Местные привыкли к ним, а кузнец, после фотосессии, устроенной ему Остином, даже предложил им разделить с ним свой скудный обед. Остин не возражал. Тиен выступала переводчиком. Иногда это был «испорченный телефон» из-за того, что Тиен плохо знала английский, но как проводник она была безупречной находкой, показывая Остину такие районы и племена, о которых он даже не слышал. Умирающие племена. Но так уж получилось, что именно подросток из умирающего племени изменил его жизнь.

Они приехали в поселение ближе к обеду. Тиен долго не могла получить у старейшины затерявшегося в джунглях племени разрешения на съемку. Остин оглядывался, жалея, что не позаботился о том, чтобы взять с собой хорошую видеокамеру — фильм мог бы получиться что надо. Особенно когда в хижину с закрытыми окнами отвели беременную женщину. Остин слушал ее крики, понимая, что ни одна фотография не сможет этого передать. Тиен подошла к нему и взяла за руку. Казалось, муки роженицы заворожили и ее. Потом, так же неожиданно, как и подошла, Тиен нырнула в заросли фикуса. Она обернулась лишь однажды, но этого хватило Остину, чтобы последовать за ней. Вот там все и случилось — под воздушными корнями баньяна и звон ручья, которого Остин так и не увидел. Да и не до ручья ему было. Разум был разгорячен криками роженицы. Тело дышало страстью. Он обнимал Тиен за плечи, а она неназойливо сопротивлялась — это была их игра, их стиль, который заводил Остина еще сильнее. Но молодой подросток, который увидел их, не понял смысла этой игры. Он закричал, набросился на Остина, толкнул его в грудь, а когда Остин примирительно поднял вверх руки, ударил его ножом. Ножом, который появился, казалось, из воздуха. Сталь пробила плоть, скользнула между ребер и достигла сердца. Остин ахнул и опустился на колени, уставившись на грубую рукоятку торчавшего из своей груди ножа. Где-то далеко зачирикала Тиен, отгоняя подростка прочь. Затем мир затянула тьма.

2

Остин чувствовал, как Тиен и подросток тащат его к машине. Тиен что-то щебечет.

— В больницу, мне нужно в больницу, — прошептал Остин, но не услышал даже сам свой голос. Сил не было говорить. Сил не было даже дышать. И он снова отключился.

Его привел в сознание грохот работающего двигателя их изношенного пикапа. Машина лихо неслась по бездорожью, а подросток, который вогнал Остину нож в грудь, держал Остина за плечи, не позволяя ему выпасть из машины. Остин заглянул ему в глаза — черные, глубокие — и подумал, что возможно именно такие глаза будут у смерти. Глаза, которые заполнят собой весь мир. И ничего больше не будет. Но он еще поборется. Обязательно поборется. Остин заставил себя смотреть на небо, которое виднелось сквозь нависавшие над дорогой ветви вековых деревьев. «Вот так уже лучше, — думал Остин. — Намного лучше». Машину снова подбросило на очередном ухабе. В груди, пробитой ножом, что-то щелкнуло, и кровь заполнила Остину рот.

Остановка. Тиен выключила зажигание — Остин слышал, как наступила тишина. Цивилизация смолкла, осталось лишь пение птиц. Остин застонал, чувствуя, как женщина и подросток перекладывают его на самодельные носилки. Открыть глаза. Неужели они уже в городе? Но где же люди? Где здания? Вокруг были только джунгли — дикие, непроходимые. Остин хотел спросить, где они, но сил не было. Не было сил даже думать, пытаться понять, что происходит. И еще эта боль в груди. И кровь. Кровь, которая заполняет рот. Остин пытался сплевывать ее, но потом понял, что проще глотать. Если бы только нож в груди не причинял столько боли! Остину казалось, что острие раскалилось, выжигая его плоть, испепеляя сердце. Лучше уж отключиться, перестать испытывать эту боль. Но сознание отчаянно цеплялось за реальность. Даже появились силы — особенно когда Остин увидел затопленную наполовину яму, в которой кишели пиявки. Яму, к которой принесли его Тиен и подросток. «Они похоронят меня здесь! — подумал Остин. — Бросят в яму и забросают землей». Ужас был настолько сильным, что Остину казалось, он сможет вырваться и сбежать. Но ужас не мог оживить умирающее тело.

— Нет, лучше просто убейте меня. Убейте, перед тем как бросить к этим пиявкам! — зашептал Остин, отхаркивая сгустки крови. — Пожалуйста, убейте! Пожалуйста! Нет…

Тиен и подросток подошли к яме и перевернули носилки. Остин попытался вскрикнуть, но грязная вода уже заполнила ему рот. Пиявки облепили его тело. «По крайней мере, я захлебнусь раньше, чем эти твари начнут пить мою кровь», — подумал Остин, но Тиен наклонилась и перевернула его на спину. Он не мог шевелиться — лишь только смотреть. Но над головой ничего не было кроме густых ветвей старых субэкваториальных деревьев. И пиявки уже подбирались к его телу, забирались под одежду. Одна из них взобралась Остину на лицо. Он видел, как она прокусывает ему щеку. Боли не было, но к ужасу Остина пиявка не остановилась, а продолжила пробираться к нему под кожу. Глубже и глубже. Но боль отступала. Как отступало и осознание реальности. Голова Остина запрокинулась. Дыхание стало прерывистым. На губах появилась кровавая пена. Зрачки расширились. Глаза все еще смотрели в небо, но смотрели слепо. Тело сковали судороги… До смерти оставалось совсем немного.

3

Остин очнулся утром. Яма с грязной водой была пуста — ни одной пиявки, и он даже подумал, что все это ему приснилось, померещилось. Может даже приснилось и нападение подростка, удар ножом… Он попробовал пошевелиться — грудь болела так сильно, что Остин застонал. Поднял руку и изучил оставшуюся от ножа рану — ничего, лишь только рубец. Остин уперся об илистое дно ямы рукой, пытаясь подняться, вздрогнул, почувствовав под ладонью рукоять проткнувшего ему сердце ножа. Грязная вода вздрогнула. «Пиявки!» — подумал Остин, боясь, что потревожит их, и они снова набросятся на него, но пиявок не было.

Он выбрался из ямы. Тиен и подросток сидели под мангровым деревом на краю поляны дикого водянистого риса. Они не спали и не бодрствовали — бессонная ночь заставляла их закрыть глаза, а страх — держать веки открытыми. Когда они увидели Остина, то даже не сразу поняли, что это реальность, а не видение. Первым очнулся подросток — вскочил на ноги и дрожа уставился на собственный нож, который Остин держал в руке.

— Все нормально, — сказал ему Остин, зная, что подросток не понимает его. — Все нормально, — он бросил нож на землю.

Подросток колебался — желание поднять нож, который был ему дорог, боролось со страхом приблизиться к ожившему мертвецу.

— Забирай свою игрушку и проваливай, — сказал ему Остин.

Тиен перевела его слова. Подросток потянулся к ножу, двигаясь, как трусливое изголодавшееся животное к куску брошенной человеком пищи, не хватало лишь хвоста, который можно было трусливо прижать к задним лапам. Остин не двигался — стоял и смотрел, как схватив нож, подросток, его убийца, бежит прочь, в джунгли.

— Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросила его Тиен.

Он не ответил, обернулся, долго смотрел на заполненную грязной водой яму, вспоминая то, что случилось с ним.

— Я должен был умереть, да? — спросил он Тиен.

— Да, — тихо сказала она.

— Почему не умер? — Остин невольно прикоснулся к шраму на левой стороне груди.

Тиен молчала, и Остин снова уставился на яму с грязной водой, в которой провел ночь.

— Меня спасло это место? — спросил он, вспоминая пиявок, которые пробирались к нему под кожу. — Можешь сказать мне, я уже взрослый мальчик.

— Это не так просто объяснить.

— А ты попробуй. Что это за место? Куда делись те пиявки, которых я видел вчера?

— Они в тебе.

— Во мне? — Остин не сразу понял смысл. — О чем ты говоришь? Как они могут быть во мне?

— Прости, но я не могла позволить тебе умереть, — Тиен вздрогнула, услышав громкий гортанный хохот Остина.

— Ты что? — спросил он, задыхаясь от смеха. — Ты что, говоришь мне о чувствах? Сейчас?

— Нет. Не о чувствах. Но ты иностранец. Если бы ты умер, то началось расследование. А тот мальчик… Его племя вымирает и на счету каждый подросток.

4

Пиявки в теле Остина заявили о себе спустя месяц после его чудесного спасения. Это было похоже на ломку закоренелого наркомана, даже хуже.

— Они просто голодны, — успокаивала его Тиен.

Он лежал на грязном матраце, подбитым сеном, уткнувшись лицом ей в колени, а она гладила его мокрые от пота волосы. Где они сейчас? Зачем они здесь? Все это потеряло значение. Да и по дороге в эту затерявшуюся в джунглях деревню Остин не понимал, зачем они едут сюда.

— Ты должен накормить их, — сказала ему Тиен.

В соседней хижине умирала дряхлая старуха. Тиен помогла Остину подняться и отвела его к смертному одру, когда старухе оставались лишь несколько вздохов в этом мире.

— Что, черт возьми, ты хочешь, чтобы я сделал? — прохрипел Остин. — Съел ее?

— Просто прикоснись к ней.

— Прикоснуться?

Тиен услышала предсмертный хрип старухи, схватила Остина за руку и прижала его ладонь к тощему, иссушенному временем плечу старухи. Почувствовав пищу, пиявки в теле Остина оживились. Он чувствовал, как они, разрывая плоть, передвигаются под кожей к его ладони, вспарывают изнутри кожу, впиваются в плечо старухи и сосут, сосут, сосут… Но боль уходит — боль Остина.

— Пиявки питаются нашей смертью, — сказала на следующий день ему Тиен, но он подумал, что все должно быть намного проще. Его познания в медицине не были обширны, но их хватило, чтобы представить все те процессы, которые происходят в теле умирающего человека во время агонии.

— Думаю, именно это привлекает пиявок, — сказал он Тиен. — Не знаю, что именно, но в этом больше смысла, чем наделять этих тварей мифической силой, называя ловцами смерти.

Потом он подумал о том, что подобных пиявок можно использовать в медицине. Если они способны спасти своего носителя от смерти, то это может оказаться самым значительным открытием столетия. Вот только…

— Ты знаешь способ, как избавиться от них? — спросил Остин Тиен.

— Они выбирают себе носителя лишь однажды, — сказала она.

— И что, нет никакого способа извлечь их?

— Это проклятие, Остин, а не болезнь. Проклятие, которое дарит жизнь.

— И много ты знаешь людей с подобным проклятием?

— Тебя и еще одного.

— Второй тоже кормит этих тварей?

— Каждый месяц.

— Могу я с ним встретиться?

— С ней.

— Что?

— Я — та, вторая.

5

Остин буквально чувствовал, как изменился его мир — сжался, сузился до размеров этой проклятой страны. Он уже не мог думать ни о чем другом, кроме, как сбежать отсюда. Особенно, когда приближалось время кормежки. Остин не знал, как Тиен находит всех этих людей на грани смерти — боялся даже спросить. Обычно это были старики или дети из диких племен, которые угасали слишком быстро, чтобы можно было надеяться на спасение.

— Почему бы не отнести одного из этих младенцев в ту яму? — спросил как-то раз Остин Тиен.

— Есть легенда, что когда-то давно именно так и поступали, но после того, как джунгли начали редеть, пиявок, способных спасти их, становится все меньше.

Этот разговор состоялся в душном гостиничном номере, когда Остин и Тиен лежали вместе в одной кровати. Лежали впервые, после его чудесного спасения. И на этот раз, казалось, все было совсем иначе, чем прежде — дикая кошка Тиен ушла, остались лишь покой и размеренность. По крайней мере, она хотела, чтобы так было. Что касается Остина, то он не мог думать ни о чем другом, кроме мерзких, кровососущих тварей в ее теле. В своем теле.

Когда Тиен уснула, Остин оделся и покинул номер. Он хотел сбежать. Сбежать из гостиницы, из города, из страны, из всей этой чертовой части света. Но сначала он планировал прихватить с собой сувенир. Остин забрался в пикап, бросив в кузов чемодан с вещами. Он не заботился о фотокамерах и снимках. Уже не заботился. После спасения он не сделал ни одной фотографии — даже не вспоминал об этом. Лишь колесил по стране, получал из редакции чеки и следовал за Тиен, которая пыталась вести себя так, словно ничего не случилось.

Остин включил зажигание и, лихо сорвавшись с места, помчался прочь. Он надеялся, что память не подведет его и поможет отыскать место, где пиявки спасли ему жизнь, став его проклятием. Остин надеялся, что ему удастся найти хотя бы одну из них и вывести из Вьетнама, чтобы уже в его стране ученые исследовали ее и нашли способ удалить этих тварей из его тела.

Остин колесил по джунглям больше четырех часов, но так и не смог бы отыскать место, где пиявки спасли ему жизнь. Не смог бы, доверяя глазам. Нет. Было лишь странное чувство, инстинкт, который вел его, как ведет пчелу обратно в улей — стоило закрыть глаза и мир вспыхивает, словно картина. Мир, который Остин видел, когда его полумертвого несли сюда Тиен и подросток. Возвращаются, казалось, не только видения, но и чувства. Боль пронзила Остину грудь. Мимолетная боль, после которой видение тут же растаяло, но он уже почти был на месте. Пикап брошен на дороге, вокруг джунгли, но яма с грязной водой там, за кустами. Нужно лишь немного пройти вперед.

Остин замер, увидев десятки крохотных пиявок, которые копошились на дне ямы. В кармане лежала припасенная колба, но он не мог заставить себя наклониться и собрать пару этих тварей. Даже не тварей, нет. Остин понимал, что должен испытывать к пиявкам отвращение, но не мог. Скорее наоборот — он чувствовал заботу. А под кожей уже начинали шевелиться спасшие ему жизнь пиявки, чувствуя близость своих сородичей. Еще мгновение и он снова окажется в этой яме — добровольно. Грязная вода скроет его тело.

Остин заставил себя сделать шаг назад, отвернуться. Вода в яме забурлила, словно огромное существо, рождавшее пиявок, тяжело вздохнуло. Может быть, оно даже поднялось из ямы и сейчас смотрит на него. Остин так и не смог заставить себя обернуться и посмотреть. Одна из крохотных пиявок выбралась из ямы и добралась до его высоких солдатских ботинок, взобралась по брюкам, ища незащищенное тело. Остин осторожно достал из кармана припасенную колбу, накрыл ей пиявку, сбивая с одежды, и спешно закрыл крышкой.

6

Словно во сне он вернулся к машине. Вернулся, чувствуя, что за ним наблюдают. Сначала он убеждал себя, что это разыгравшееся воображение, но потом увидел полуголых вьетнамцев, окруживших его пикап. Они молчали. Лишь блестели в темноте их черные глаза. Блестели недовольством.

— Почему ты хочешь предать нас? — спросила его Тиен.

Она стояла среди полуобнаженных людей, сливаясь с ними, теряясь в этой толпе молчаливого гнева.

— Почему ты хочешь уйти? — снова спросила Тиен.

— Я… — Остин что есть сил стиснул в ладони спрятанную в кармане колбу. Колбу с пиявкой. — Мне… мне не место здесь, — выдавил из себя он.

Глаза вьетнамцев вспыхнули еще ярче, и Остин вдруг понял, что не может различить среди них Тиен, лишь слышит ее голос. Словно вся эта толпа и есть Тиен.

— Мне, правда, не место здесь, — повторил Остин, решив, что сейчас ему вспорют живот и оставят умирать здесь. Но на этот раз не будет спасения. — Я просто хочу вернуться домой.

Звякнуло разбившееся стекло колбы, которую он сжимал в руке. Боли не было, но когда Остин достал из кармана осколки, кровь заливала ладонь. Крошечная пиявка извивалась, разрезанная пополам. Остин смотрел на нее, пока она не умерла — зашипела растворяясь, смешиваясь с его кровью и стекая в траву.

— Я не хотел, — сказал Остин вьетнамцам, но вокруг него никого не было. Лишь пустынная дорога, да пикап, который обещает сослужить ему последнюю службу, доставив в аэропорт, откуда он улетит домой. Улетит навсегда.

Уже в самолете Остин позволил себе надежду, что все, что с ним случилось в субэкваториальной стране, сможет забыться, растаять дурным сном. Но он не мог перестать считать, сколько прошло дней с последней кормежки паразитов, которые поселились в его теле. Даже когда жена открыла ему дверь их дома, а дети бросились на шею, он все равно продолжал считать. До новой кормежки оставалось шестнадцать дней, пятнадцать, четырнадцать…

7

Ломка была необычайно сильной, а врачи, которые доставили Остина в больницу, после того, как их вызвала его жена, проводили анализы и лишь пожимали плечами.

— Чертовы кровососы! — ругался на них Остин. — Чертовы кровососы! — ругался он на пиявок в своем теле. Но так далеко в своей ломке он еще не заходил ни разу. И смерть, казалось, уже стоит в изножье его кровати, хватает его за пятки.

В палате для наркоманов было жарко. Пахло потом и мочой. Наркоман на соседней койке лежал, укрывшись матрацем, и стучал зубами так сильно, что у Остина голова шла кругом. Никого другого рядом не было. Ночь. И стук зубов соседа по койке, словно дождь барабанит о жестяную крышу. Стук, который сводит с ума. И еще боль. Адская боль, которою врачи отказались заглушить, сославшись на то, что наркоман должен запоминать не только хорошее о своей зависимости.

— Какое к черту хорошее? — ворчал Остин, слушая стук зубов наркомана на соседней койке. Забившись под одеяло, он кусал свою подушку, буквально рвал ее на части, задыхаясь и плача.

Какое-то время Остин наблюдал за ним, затем поднялся. Ноги сами несли его к соседней кровати. Боль усилилась, но это лишь придало ему злости. Он прижал подушку к лицу молодого наркомана и душил его до тех пор, пока тот не затих. Пиявки, разорвав кожу на его левой ладони, вцепились в агонизирующее тело. Боль отступила. Остались лишь усталость и страх. Остин вернулся на свою кровать. Хотел сначала сбежать, да и сбежал бы, если хватило сил, но ноги не двигались, все тело болело. И еще это сладостное чувство насыщенности, словно пиявки в его теле каким-то образом хотели отблагодарить его за кормежку. А может, так оно и было? Остин думал об этом, пытаясь заснуть.

Когда он проснулся утром, наркомана на соседней койке уже не было. Никто не говорил о том, что случилось с наркоманом, лишь молодая медсестра, увидев, как Остин пялится на заправленную опустевшую кровать, встретилась с ним взглядом и одними губами сказала, что его сосед умер. Остин кивнул и снова уставился на заправленную кровать.

8

Он покинул больницу два дня спустя. «Убийца, — думал Остин. — Теперь я убийца». Он пил больше недели, которая показалась ему целой вечностью. Потом убийца проспался, сосчитал оставшиеся до следующей кормежки дни и позвонил знакомому врачу, соврав, что пишет статью о смерти людей. Для отвода глаз он десять долгих дней посещал морги, больничные палаты, где доживали свои последние дни старики и смертельно больные люди. Но цель была одна — остаться с ними, когда смерть подойдет к ним достаточно близко, чтобы кровососы в его теле, смогли схватить ее, поймать, выпить из тела умирающего с кровью.

— Какого черта ты не можешь писать о чем-то простом? — спросил его как-то раз знакомый врач. — Сначала ураганы, потом Вьетнам, теперь все эти старики…

В тот момент Остин даже всерьез задумался о том, чтобы обо всем рассказать другу, но что могло это изменить? «Нет, так станет только хуже», — решил Остин. Тем более что ни один врач, ни одни анализы не смогли найти в его организме отклонений. Кровососы были не только заболеванием — они были, как правильно сказала когда-то Тиен, проклятием, дарующим жизнь. И выбирать уже не приходится. Ты либо жив, либо мертв. Ты либо кормишь этих тварей, либо они убивают тебя и питаются твоей собственной смертью. Третьего не дано… И Остин кормил. Кормил почти полгода, ловя смерть стариков, о которых действительно начал писать очередную статью — ему нужно было убедить в своей работе друга-врача, ему нужно было сохранить работу в газете. Хотя бы на время. Хотя бы еще одни месяц, пока не умрет очередной старик. И чем ближе день кормежки, тем больше волнения, безысходности. Цикличность. И так теперь всю жизнь…

Остин продержался в этом бешенном ритме почти год. Затем статью о стариках пришлось сдать в печать, а друг-доктор уже начал коситься на Остина, решив, что у него некая разновидность психического расстройства, которое заставляет Остина быть рядом с умирающими людьми. Врач даже попытался поговорить об этом со своим другом, но Остин все свалил на работу и на то, что когда-нибудь он действительно сойдет из-за этого с ума, но не сейчас. Он соврал. Соврал, потому что проклятие, которое было намного хуже безумия, уже поселилось в нем. И лечения не было.

Остин простился с другом, простился со стариками в больнице. Теперь была только ночь. Теперь было только ожидание дня новой кормежки. Но где найти смерть?

Остин встретился с редактором своей газеты и попросил отправить его в горячую точку. Куда угодно, лишь бы поближе к смерти.

— Я лучше отправлю тебя в отпуск, — сказал ему редактор, встревожившись подобной одержимостью одного из лучших своих сотрудников.

Жена радовалась и паковала чемоданы, взволнованная предстоящим отдыхом впервые за долгие годы. Радовались дети. Остину казалось, что радуется весь мир вокруг него. Вот только ему самому было совсем не радостно.

9

Остин сбежал из аэропорта за четверть часа до вылета. Сбежал от своей семьи, от своего редактора, друзей. Жена и дети улетели без него, решив, что не стоит отказываться от того, что уже оплачено. Так было даже проще. Проще для Остина. Он долго бродил по ночным улицам, приглядываясь к бездомным. Сможет ли он забрать у одного из них жизнь, когда настанет день кормежки? Или же паразиты в его теле заставят умереть его самого и сожрут пришедшую за ним смерть? Да, скорее так все и будет. Ему не убить больше никого — хватит и того наркомана. Остин до сих пор видел его в своих беспокойных снах. Можно, конечно, вернуться к знакомому врачу, сказать, что нужно кое-что дописать… Но что потом? Один старик, может быть два, а за ними… За ними снова придется вернуться на улицы и выбирать себе бездомных, душить их или избивать до полусмерти. Хотя это тоже совсем не так просто на деле, как на словах. Они всегда держатся вместе, да и не такие они и беспомощные, как можно подумать. От любого можно получить нож под ребра. И они в отличие от тебя не будут сомневаться. А ты будешь. Потому что, не смотря ни на что, ты не убийца. И выхода нет — Остин убеждал себя в этом дольше двух недель. Убеждал, пытаясь не думать о Вьетнаме и Тиен. Убеждал, пока понимал, что до дня кормежки у него еще есть время. Зыбкое, тягучее время. Но время кончалось слишком быстро.

Остин пришел к своему редактору и сказал ему, что либо его переведут во Вьетнам, либо он увольняется.

— Ты же должен быть сейчас с семьей на пляже! — растерялся редактор.

— Я уже купил билет на самолет до Вьетнама.

— Уже? — редактор долго вглядывался ему в глаза, хмурился, курил, выпуская дым через нос, затем неожиданно просиял. — И кто она? — спросил он.

— Она?

— Женщина, ради которой ты уезжаешь. Это ведь женщина? Только не говори, что сменил ориентацию…

— Ты думаешь, я уезжаю отсюда ради женщины?

— А что мне еще думать?

— Я не знаю… — теперь нахмурился Остин. — Ну, если женщина, то… То пусть будет женщина, — он растерянно пожал плечами.

— И как ее зовут? — продолжил допытываться редактор.

— Тиен.

— Тиен… Вьетнамка? И что значит это имя?

— Кажется, звезда…

— Звезда…

— Ты позволишь мне уехать или нет?

— Если к девушке, то уезжай, только не забудь, что ты журналист. Я не стану платить за твою любовь, только за твои статьи, — редактор широко улыбнулся, собираясь продолжить разговор, но Остин уже выходил из его кабинета.

Он добрался до самолета на такси. До времени кормежки оставалось чуть меньше трех дней.

Теперь пройти таможенный контроль, взять на прокат машину, найти Тиен. Тиен… Остин ухмыльнулся, вспомнив редактора, который решил, что они любовники… «А ведь и правда любовники», — подумал он. Подумал впервые. Впервые о Тиен, как о женщине, к которой хочет вернуться. Не в эту страну, не в эти джунгли и уж конечно не ко всем этим вымирающим племенам, о которых ему предстоит написать сотни статей, а именно к Тиен. К Тиен, как к женщине, с которой провел не одну ночь вместе. К Тиен, как к гиду, который вел его по этой стране, по этой жизни. К Тиен — звезде, которая указывала ему путь в ночи. К Тиен…

Элона Демидова

«Z» ЗНАЧИТ ЗОМБИ…

«Спасибо, Тебе, Боже, и ангелам Твоим:

за воду,

за монастырь,

за остров,

за мост,

за моих людей, и, поэтому прости, а так же помилуй их всех… Ну, и, ясное дело, спасибо за следующий день, который, я искренно надеюсь, наступит!»

Одна вещь заставляет сердце чернеть от ярости, но, как говорят монахи, не стоит приплетать ненависть к молитве. Правда, из трех десятков монахов населявших обитель, до нашего появления ни один не дожил, так что, если быть точным, я прочитал эти слова в записках последнего, который забаррикадировался в церкви и умер от жажды, буквально пару дней не дотянув до нашего прибытия.

Я, конечно же, точно не знаю, помогают ли мои ежевечерние обращения к небесам, но экспериментировать и пропускать их — не рискую. Вдруг Они, на самом деле, прислушиваются там и регистрируют? Ведь почему-то я все еще жив, хотя на моих глазах рухнул мир. Однако, прошел еще день, и для разнообразия, обошлось без потерь. То есть, вообще без потерь. Ни ожогов, ни царапин, ни даже одного ушиба никто не получил, за что, вероятно, надо сказать дополнительное «большое спасибо» Создателю, чтоб Он не сомневался, я такие вещи ценю.

Забавно иногда думать, что живу словно в прошлом, где большинство людей перед сном так же благодарили Бога за какие-то свои радости. А совсем недавнее время, когда всех дел только и было — ложась в кровать не забыть завести будильник, чтоб не раздражать начальство опозданием, вот это время кануло, и, как мне кажется, навсегда. Будильников у нас нет, да они и не нужны. Зомби нападают без расписаний, поэтому настороже приходится быть ежеминутно.

Вот так всегда: уверен, что едва рухнешь в кровать — тут же и вырубишься, но как назло сна ни в одном глазу. Бывает такое от очень-очень сильной усталости, умаялся, как видно, через меру. Сегодня начальником в ночную смену Павел, надежный чел, можно спокойно закрыть голову одеялом, надеясь, что видения не придут. Днем я научился отгонять их достаточно успешно, однако спящий человек безоружен перед воспоминаниями… Однако, как ни стараюсь, все равно, не засыпается. Н-да… недаром говорится: у кого совесть чистая, у того и сон спокойный, ага-ага! Хотя, как посмотреть. Это я про совесть.

И вот, пялясь в кромешную темноту до радужных точек перед глазами, прислушиваясь по привычке к малейшим шорохам, что раздаются снаружи, иду на третий круг диалога с Богом. Вернее, монолога, потому что Он никогда мне не отвечает. Ну, ладно, еще разок, от меня ведь не убудет:

«Спасибо, Тебе, Боже…»

вода

Мы со всех сторон окружены водой, и это настоящая удача. Говорят, что лет сто назад река была намного шире, а потом сильно обмелела, но все равно, она хороша. Помнится, всегда хотелось провести пару отпускных недель в подобном местечке, без суеты, с палаточкой на берегу, где можно порыбачить, посмотреть на загорающиеся звезды, дожидаясь, пока в котелке закипит уха, да все как-то не получалось — то гонял в Турцию, то в Китай. Но сейчас речь не про отдых, все намного серьезнее: вода отсекает наше жилье от мертвецов, они не могут к нему приблизиться. Хотя много лет назад, в каком-то фильме я видел, как целая армия зомби, вооруженная до зубов, бодро шагала по морскому дну, но как сейчас понимаю, автор просто не знал о чем говорил. Да и вообще, писаки, которые выдумывали истории про ходячих мертвецов мало что в них понимали. На самом деле вода обездвиживает зомби почти полностью. Они могут вяло шевелить ногами-руками, но не могут схватить, не успевают уползти, так что даже когда их поливаешь бензином и поджигаешь, то лишь зыркают по сторонам и рычат. Вот такие дела с водой.

Иногда жалею, что не живем мы в тропиках, с их сезонами беспрерывных дождей по несколько недель кряду, когда по улицам бредут по колено в воде или даже плавают на лодках… Эх, такой небольшой потопчик дал бы шанс истребить всю мерзкопакостную гадость или хотя бы спокойно подготовиться к сухим месяцам… Наши-то непродолжительные грозы чуть заставят тварей по щелям и подвалам попрятаться, как глядишь, опять солнце вылезло и шпарит во всю. Может быть, осенью станет полегче. Но уж что есть — то есть, я не жалуюсь, Господи, еще раз спасибо, Тебе, что Ты создал дожди, реки и динамит. Без взрывчатки, как и без воды — нам никуда. Ведь зимой придется устраивать круговые полыньи, чтобы твари до монастыря не добрались, а значит сделать запас надо сейчас.

Однажды, помню, услышал фразу: «Вода универсальный растворитель», и эти слова показались тогда, ну, как минимум, преувеличением, но зато сейчас я соглашусь безоговорочно: какому еще отбеливателю или пятновыводителю под силу сотворять подобное с нежитью?

монастырь

Уже давно на общем собрании все решили установить какой-нибудь памятник мудрости того безымянного человека, который решил построить монастырь, что дал приют спасшимся людям. Кто он был? Монах или князь? Предвидел он наши беды, или хотел защититься от собственных врагов, теперь уж вряд ли узнаешь — в монастырском архиве сведений об этом я не нашел, а искать записи в городе, полном опасностей… ну, в конце концов, какая в том необходимость? Вздумай я шарить по библиотекам или музеям, мои люди просто не поняли бы такую несуразную идею. И без того в рейдах мы иногда кого-то теряем, но без некоторых предметов нам не прожить, а найти эти самые вещи мы можем только на большой земле, так что приходится рисковать… Но поиск никому не нужных книг? Нет, не поняли бы…

А вообще за стенами нашей обители мы чувствуем себя в относительной безопасности. Пока тварюки не научились летать или делать осадные машины им не преодолеть высоту в четыре человеческих роста и не пробить камень толщиной в три метра. Да, предки умели строить, спасибо им за это!

Внутри кольца укреплений, сделанных из дикого камня и громадных гранитных валунов — так что не страшен даже весенний паводок с ледоходом, есть довольно удобно устроенный жилой корпус, баня, трапезная палата, кухня, довольно неплохо оборудованная больничка, и масса других хозяйственных пристроек, вроде различных амбаров, мастерских, птичника, коптильни. В наследство от монахов нам достался фруктовый сад, большой огород и картофельные грядки. На реке ставим сети; улова хватает не только для сиюминутной готовки, но и чтобы закоптить рыбу на зиму. В общем, можно бы не высовывать носа с нашего острова, плевать на беснующихся мертвяков с высоты башен, если б необходимость пополнения оружия, лекарств, одежды и, самое главное, горючки не вынуждала отправляться в рискованные экспедиции, которые с каждым разом становятся все продолжительнее и опаснее.

Уничтожить зомби просто выстрелом — невозможно. Только попадание в голову окончательно прекращает их мерзкое существование, и, конечно, чем крупнее калибр, тем надежнее. Плохо то, что на разлагающихся останках разводятся дрозофилы; ранее безобидные фруктовые мушки теперь вырастают вдвое против обычных мух. Эти чудовища с ярко-алыми глазами, покрытые жесткими щетинками не долетают до острова, но на большой земле скоро станут настоящим бедствием, наподобие саранчи, если только эти красноглазые твари не вымрут зимой. Поэтому самое лучшее, что мы пока придумали, — сжигать нечисть.

остров

Сперва мертвецы действовали очень разрозненно, каждый за себя, впрочем, как и люди. Но довольно скоро и к нам, и к ним пришло понимание, что найти пищу или сохранить жизнь намного легче, если сбиться в группу. Мы стали ходить отрядами, выставлять часовых и устраивать ловушки, а они подкарауливали нас в засадах. Чего не отнять у гадов, так это упорства и способности часами сидеть неподвижно, что, на первый взгляд, оставляет людям лишь призрачные шансы выжить, но вонь выдает врагов: даже один зомби смердит тухлятиной, как десять рыбных помоек вместе взятых. Нам остается только беречься насморка.

Издалека до меня доносится поскрипывание, жевание и какое-то, то ли взлаивание, то ли вхрапывание. Ага, шебуршат в загоне наша троица оставленных на развод зебр. Самую старую по виду коняшку мы съели. В прошлом, это, наверное, был черт знает какой деликатес. Зебрятина по вкусу напоминает жесткую баранину, но если сутки вымачивать в винном уксусе — вполне хорошо идет, да и все равно, других источников животного белка у нас нет, если не считать куриц и нескольких монастырских кошек на крайний случай. Помню, как в самом начале, еще и недели не прошло со дня всеобщего краха, в одном из рейдов отряд наткнулся на трейлер, в который был загружен зоопарк — как по мне, так совершенно сатанинская затея все эти передвижные зверинцы. Выпущенные из клеток полумертвые от голода попугаи и павлин не показались интересной добычей; обезьянам, верблюду, антилопам и пони не довелось дожить до освобождения, а вот четыре зебры, по неизвестным причинам, оказались выносливее товарищей по рабству. Увы, хищников пристрелили; нехорошо убивать несчастных, неслабо хлебнувших в плену, но иметь в перспективе расплодившихся тигрольвов или пантеропум, в довершение всех существующих неприятностей, это уж нам лишнее.

Хотя, иметь в загонщиках или охранниках какого-нибудь леопарда куда как экзотично, да жаль, натаскать диких кошек на такую работенку нынче некому.

А зебры? Можно сказать, с ними крупно повезло. Они уже отъелись на травке, которой поросла земля вокруг монастыря и теперь, кажется собираются активно заняться размножением.

мост

Черт знает, что бы мы делали, если б в километре вверх по течению не был построен мост. Не подвесной бетонный, как сооружали в мирное время, а старинный, из камня и кирпича, с мощными широкими опорами и небольшими пролетами, в которых бурлила спокойная в других местах река.

Караулы, которые охраняли въезды с обеих берегов, с удивлением наблюдали, как обездвиженные зомби-тушки выплывали из-за поворота и покачиваясь на волне устремлялись к мосту, а потом пару раз ударившись о волнорезы, проскакивали быстрину и плыли дальше. Некоторые оказались захвачены течением и исчезли вдали, другие запутались в сетях, но третьи прибились к острову и мучительно медленно, словно огромные кистеперые рыбы ползли к своей цели. Конечно, всех их почти мгновенно уничтожили, но пришлось срочно перекрывать пролеты решетками. Городской сад как раз обнесен подходящей, с золочеными остриями пик, так что разделить ее на отдельные сегменты и доволочить до места, мы смогли достаточно оперативно. С установкой помучились, но в конце концов, закрепили все надежно, заодно усилив и въезды на мост.

Однако, последние недели чувствую как растет тревога. Не могу понять, что движет проклятыми тварями? То ли они как лемминги ходят топиться, прыгая с высокого берега за излучиной, то ли хотят таким образом прорваться на наш остров? Но тогда придется признать за ними какой-то коллективный разум, либо зачатки стратегии. И то, и другое мне совсем не нравится.

Возле решеток, бестолково тычась в них то башкой, то ногами, всегда плавает теперь по 2–3 зомбака и дежурная смена развлекается, стреляя на спор по движущимся мишеням. Ничего не имею против, это намного более эффективная тренировка, чем дырявить пустые консервные банки. Но временами, что случается все чаще, мертвяков прибивается целая куча. Вот тут-то и не зевай! Надо как можно скорее облить их бензином либо солярой и поджечь. Потому что иначе верхние довольно быстро высыхают и лезут наверх, цепляясь за малейшие выступы и щели в каменной кладке. Однажды ночная смена не уследила, и зомби прорвались на мост. Охране пришлось несладко, пустили в дело огнеметы и два человека погибли не от укусов зомби, а от ожогов.

мои люди

Когда начался зомбиапокалипсис, из нашего дачного поселка смогли спастись человек пятьдесят. Это были все те, кто приехал из города на выходные в вечер пятницы.

Передачи по радио, панические звонки и полицейские предупреждения, вынудили нас ранним утром субботы бросить машины, дома, собрать еду и кое-какие вещи, погрузить все это на две лодки и наспех сколоченный плот, и двинуться вниз по реке. С Николаем были жена с дочкой, мои же родители остались в городе. Думать не могу, что с ними случилось, все еще хочу надеяться, что каким-то образом им удалось спастись, но дикие сцены, которые мы видели, проплывая мимо бывшего человеческого жилья, снятся мне почти каждую ночь.

Как пелось в какой-то правильной песне:

«…смерть самых лучших выбирает,

и дергает по одному,

еще один ушел во тьму…»

не помню, как дальше, но часто повторяю про себя эти слова.

Особенно, вспоминая моего друга Кольку, а вспоминаю я его по нескольку раз в день. Отчаянно смелый, таких еще называют безбашенными, он дал нам надежду, смог организовать жизнь в монастыре, да чего там — по сути спас всю нашу группу, и несмотря на молодость, стал ее первым командиром. Все люди в нашем поселке знали друг друга не первый день, а многие даже выросли вместе, так что сейчас мы представляли подобие большой семьи. Коля погиб два месяца назад и невозможно рассказать, как нам его не хватает…

После того, как меня избрали на должность командира, я решил проверить некоторые мучавшие подозрения, от которых Коля отмахивался, мол, паранойя. И одной из первых таких акций был обыск кельи, в которую поселили новичка. Парень, назвавшийся Никитой, оказался у загородки, блокировавшей вход на мост через месяц, когда мы уже перестали ждать живых. Где и как он пережил эти дикие четыре недели, я так до конца и не понял. Какой-то склад, на котором прятались несколько человек, пока до них не добрались мертвяки. Это было странно, тем более, что на вопрос: где находится склад, внятного ответа мы не получили. Хотя потерю памяти можно объяснить сильным страхом, но были и другие странности в его поведении. Мы все ненавидим и одновременно боимся зомби, трудно не поддаться ужасу, при виде этих оскаленных морд, на которых лохмотьями висит кожа, при виде мутно-красных глаз, горящих ненавистью и голодом, а вот Никитос, похоже, тварей совсем не боялся, его захлестывала дикая ярость, он становился словно одержим жаждой убийства и аж трясся при их виде, но зато когда случалось натыкаться на неподвижного, уже окончательно убитого мертвеца, то какой-то непонятный ступор охватывал парня, как будто он прислушивался к разговору внутри себя.

Мои усилия не пропали и я обнаружил тщательно упрятанный в матрас схрон, в котором среди дурацких безделушек, самым интересным объектом был паспорт на имя Алексея Пушкалина, с фотографией, однако же самого Никитоса.

Я опасался, что у парня не все в порядке с головой, и что мы приютили сумасшедшего, и если не дай бог, он слетит с катушек, то может покалечить кого-нибудь. Но, поскольку в остальном он был очень хорошим бойцом и себя вполне адекватно, то я подумал, что просто не буду выпускать подозрительного типа из поля зрения и чуть что — просто выгоню его.

следующий день

Я сижу в архиве Горсуда, с раскрытой папкой на коленях и думаю: как хорошо, черт возьми, начинался этот день.

Обычное утро. Доклад дежурного ночной смены о событиях — без происшествий, потом решение текущих вопросов, в общем, привычный уже напряг…

— Слушай, Михаил, потрясная идея где разжиться порохом!

Я заинтересовано посмотрел на Костю: надо послушать, иногда у парня отличные планы возникают.

— Мне как-то один знакомый мент рассказывал, что в здании Горсуда, в подвале, частенько хранятся вещдоки. Он самолично два ящика патронов привозил и несколько динамитных шашек, чтобы каким-то хачам предъявить. Еще, кажется, стволы. А вдруг и в этом городишке что-то подобное наблюдается?

Мысль была просто суперская, мне понравилась. Горсуд близко, стоит на широкой улице, спрятаться тварям негде, если вдруг появятся — отобьемся. Один огнемет с собой возьмем, уж как-нибудь до нашего возвращения со вторым обойдутся. Так что, решил устроить рейд сегодня же. В этот момент заметил, что подопечный мой, аж позеленел и щека у него дергается. Интересно, чего он так боится? Если будет время, обязательно надо в картотеку заглянуть, хотя бы папки на буквы «П» и «У» пролистать.

И вот я сижу и тупо смотрю на пришпиленную скрепкой в левом верхнем углу покоробленную от влаги фотку какого-то Алексея Пушкалина, на которой, впрочем, вполне ясно узнается кривенькая дурашливая улыбочка, нос картошкой и пытливые, глубоко посаженные, очень неглупые глаза Никиты Устьяненкова.

Зачем я полез в это Дело № 67685??? Судимость. Ну, само по себе, это сегодня никого не волнует. А вот за что… В жизни бы не подумал!

Шорох заставил меня схватить пистолет. Боком выдвигаясь из-за ближайшего стеллажа на меня смотрел предмет моих раздумий.

— Нашли все-таки? — с каким-то полувсхлипом спросил Устьяненков-Пушкалин.

— А ты как думал? — глухим голосом спокойно ответил я, а потом хлопнул ладонью по листкам протоколов, которые веером разлетелись в стороны, и заорал так, что слышно, наверное, было на площади, — Черт, да объясни ты мне, как это тебе вообще в голову взбрело?! За каким дьяволом ты в морг пошел работать, если ты псих законченный?

— Вы не понимаете, — торопливо стал говорить он со все возрастающей горячностью. — Вам кажется, я виноват, но только на самом деле я не виноват! Так получилось совершенно случайно. Сперва ничего не было, а потом я стал слышать их разговоры. Они рассказывали мне все про свои жизни, клянусь! Я знал их истории, и еще пока они лежали в ячейках, они общались между собой тоже, мысленно, конечно. Но я слышал. Они не сводили между собой счеты, как живые, нет, это были чистые, яркие, благородные чувства, даже ненависть, даже злость или презрение, не говоря уже о любви. Потому что только став мертвыми они могли быть честны, откровенны, их уже не волновали наши дрязги, притворство и поиски выгоды во всем. Понимаете? Я восхищался их искренностью, прямолинейностью. Люди впервые становились самими собой только когда умирали… А однажды привезли девушку. Машина насмерть сбила. Совсем молодая была, и она очень испугалась сначала, я хотел только ее успокоить, положил ей руку на плечо, а оно такое холодное, жесткое, неподвижное… Это было прекрасно… А теперь, посмотрите, что эти делают? Рычат, бегают, кусаются… ни одной мысли, только зверство, только грызня… ненавижу их… ненави-и-и-ижу…

Во все глаза я смотрел на его сморщенное лицо, по которому катились слезы, и чувствовал, что голова моя сейчас взорвется от вопля: ЧТО С ЭТИМ ПРИДУРКОМ ДЕЛАТЬ???

— Командир! Все в сборе, только вас ждем! — раздался от дверей бодрый голос кого-то из рейдовиков.

Я бросил под стол пустую папку Дела № 67685, пнул ногой попавшийся на пути листок допроса и бросил через плечо:

— Мы уходим, а ты остаешься. Здание зачищено, так что пару дней продержишься, если из окон высовываться не будешь. Потом по всем приметам выходит, что дождь не сегодня-завтра будет. Оставлю тебе лодку на этом берегу, садись в нее и уматывай вниз по реке.

Весь путь до дома, и потом, уже лежа в кровати я спрашивал себя: верно ли поступил, так и эдак представляя возможные решения. Пристрелить его там же, в архиве? Не вариант. Ничего плохого он нам не сделал, да и все же живой человек… Притащить извращенца на остров и промолчать? Не вариант. Если ребята про такое хоть как-то прознают, а оно непременно когда-нибудь вылезет, — забьют парня до смерти. У нас вообще-то тема общения с мертвяками болезненная, разбираться никто особо не будет. И потом, совсем перестал он у меня вызывать доверие, так что же, всю жизнь за ним приглядывать? Тоже не вариант. Значит, правильно?..

последняя ночь

Проснувшись за минуту до разорвавших тишину выстрелов и криков, я уже точно знал, что случилось непоправимое. Дикое рычание и перестук ног показали, что зомби не только добрались до острова, но и проникли за стены монастыря и теперь уничтожали все, до чего могли дотянуться.

Толпа монстров оттеснила нас к дверям церкви, превращенной в последний форпост, где удалось забаррикадироваться мне и еще троим парням. Примерно неделю, а может быть и дольше, мы сможем протянуть на запасах, которые были сделаны как раз на такой случай. Узкие стрельчатые оконца, в которые вмурованы прутья решеток и толстенная дверь, запирающаяся дубовым брусом, отгораживает нас от беснующихся тварей, которые ни за что не смогут их выломать. Но и мы надежно заперты и выбраться вряд ли получится…

Немного отдышавшись они стали спорить и выдвигать самые безумные предположения о том, как удалось мертвякам преодолеть воду. Это, конечно, поможет им отвлечься, отойти от шока, но я не могу принять участие в разговоре, потому что едва удерживаюсь, чтобы не биться до крови лбом о стены. К моему ужасу и отчаянию, все стало ясно, когда при вспышке огнемета я увидел оскаленную морду Никитоса…

Наталья Орнадская

ЦЕНА ВЫБОРА

— Валера зомби, и он жрет детей, — сказала Юля.

Фраза прозвучала глупо, но пальцы невольно крепче сжали рукоятку старого кухонного ножа. Вжавшись в спинку кровати, девушка напряженно вглядывалась в нагромождение теней в углах.

Она закрыла дверь? Когда вбежала домой, заплаканная, растерянная, закрыла ли она за собой дверь?

Память отказывалась отвечать на этот вопрос, а встать и проверить было страшно. Вдруг он уже в квартире. Юля повернется спиной к темноте, и на ее плечо опуститься тяжелая холодная рука, а потом…

«Перестань, — сказал сердитый голос из глубин сознания, — перестань вести себя, как дура. Здесь никого нет. Темнота в углу ничего не скрывает. Встань, проверь дверь, завари чай, и думай, что делать».

Доводы рассудка не помогли.

Да и разве может разум справиться с тем, что она пережила сегодня?

Юля всегда считала, что ее работа — самое скучное место на Земле. Маленькая фирма: две злобных тетки пенсионного возраста — Ольга Ивановна и Надежда Николаевна, директор Сергей Семенович — реинкарнация Бильбо Бэггинса, Юля, ее однокурсница Света, и два шофера. Экологическая поддержка предприятий. На практике — долгие нудные часы, посвященные черчению карт, и тоскливые дни в поле в резиновых сапогах по колено в грязи. Самая большая опасность — укус клеща…

Так она раньше думала.

В последнее время заказов прибавилось, и в фирме появился Валера.

Щупленький невысокий парнишка с серым лицом, нечленораздельной речью и шаркающей походкой.

— Ну и как тут выходить замуж? — шепнула Юле Светка, и за обедом подруги долго вздыхали о своей несчастной судьбе одиноких тридцатилетних женщин с туманными карьерными перспективами.

Это был первый и последний раз, когда они разговаривали про Валеру: день за днем новый сотрудник тихо сидел за старым компом в углу, молча ездил на месторождения, и не вызывал ни у кого ни малейшего интереса.

Сегодня, задержавшись на работе, Юля его и не заметила.

Трудиться по вечерам давно вошло у нее в привычку. Коллеги разбегались, и исчезала необходимость реагировать на их нудное жужжание. Юля наливала себе крепкий чай, включала музыку, и за два часа делала то, что не успевала за день.

В эту пятницу она уложилась за полчаса. Выключая натужно гудящий компьютер, Юля даже почувствовала легкое сожаление: в конторе допоздна торчать не нужно, а, значит, увильнуть от поездки к родителям не удастся. Придется два часа трястись в переполненной маршрутке, в окружении потных раздраженных людей, а потом сидеть на старенькой кухне, хлебать горький черный чай и выслушивать завуалированные упреки, типа: «Юля, ты понимаешь, люди выходят замуж. Это реально. Это происходит каждый день в обычной жизни», — от папы, и: «Ты молодая, красивая, с собственной квартирой… Все же условия для личной жизни», — от мамы.

Мрачно представляя себе будущий семейный вечер, Юля спустилась на второй этаж. И остановилась — резко, словно получила под дых.

Весь коридор был залит красным.

Сначала девушка решила, что кто-то опрокинул банку с краской, и разозлилась: другой дороги к выходу нет, туфлям хана.

Потом она почувствовала запах, и поняла, что это не краска.

Из мужского туалета к юлиным ногам стекала кровь.

Чувствуя ужасную слабость, словно все силы разом покинули ее тело, Юля прижалась к стенке. «Нервы, — сказала она себе, — Переработка. Стрессы. Вот и мерещится всякое».

Но в глубине души Юля знала, что это неправда.

Ничего ей не мерещится.

На негнущихся ногах девушка двинулась вперед. Она несла себя осторожно, как хрустальную вазу, которая разобьется от первого же резкого движения. И, приближаясь к туалету, Юля закрыла глаза.

«Не буду смотреть. Пусть с этим разбирается кто-нибудь другой, — решила она, — Я просто хочу домой».

Но, конечно, не удержалась.

Валера стоял на четвереньках посреди туалета. По его подбородку медленно катились кровавые сгустки. Рубашка на груди тоже перепачкалась кровью. Невыносимый запах тухлой рыбы сбивал с ног.

Но хуже всего был трупик младенца — в глаза Юле бросились крошечные, словно игрушечные, пальчики, — который Валера с видимым удовольствием пожирал.

Крик застрял у девушки в горле: наружу вырвалось только слабое шипение. Валера поднял голову и взгляну на нее — мутными глазами, в глубине которых горели отблески пламени.

Юля кинулась прочь — как животное из охваченного пожаром леса.

Опомнилась она только дома, после того, как забралась в кровать с ножом в руках.

Так она провела всю ночь.

И все выходные, в общем-то, тоже.

Звонили родители — каждый раз Юле требовалось все ее мужество, чтобы взять в руки мобильник и врать про легкую простуду.

Помогала мысль о том, что иначе мама с папой примчаться ее спасать — и, возможно, их сожрет зомби, который бродит неподалеку.

Или любящие родственники сдадут безумное дитя в профильное учреждение.

Юлин разум измученно искал выход.

Выхода не было.

Она не могла пойти в полицию. Никто не примет историю про зомби всерьез. Юлина подружка Вика работала в прокуратуре, и частенько со смехом рассказывала истории про психов, которые просят защитить их от инопланетян, вампиров и оборотней.

Сейчас Юля испуганно думала, что, может, они и не сумасшедшие вовсе.

А самое главное, в глубине души он твердо знала: даже если по ее просьбе проведут проверку, доблестные сотрудники правоохранительных органов не найдут ничего. Камеры наблюдения не зафиксируют кровавую оргию в бывшем Доме Промышленности, и охрана скажет, что пятница прошла спокойно, а Валера покажется стражам порядка обычным невзрачным парнишкой.

«А может, все проще, — говорила себе Юля в воскресенье. — Может, это я псих. Мой усталый разум не выдержал тягостного течения бесконечных серых будней, и укрылся теплой ватой безумия».

Но ее туфли, новые белые туфли с яркими синими пряжками, которыми она так гордилась, говорили об обратном — на каблуках мерзкими склизкими комками застыла кровь.

Тем не менее, в понедельник утром Юля собралась и пошла на работу. Почему? Зачем? Она не смогла бы ответить ни на один из этих вопросов. Все выходные девушка почти не спала, и очень мало ела. Мысль о встрече с Валерой вызывала озноб и головокружение. И, тем не менее, покорно, как овца на заклание, пошла в контору.

«Иногда лучше просто плыть по течению, — решила она. — Иногда выбора просто нет».

— Ой, как плохо ты выглядишь, — радостно встретила Юлю Ольга Ивановна, злобная грымза № 1. — Неудивительно, что твоя личная жизнь никак не ладится.

Отвечать на очередной выпад сил не было. Юля только вздохнула и поспешила укрыться за компьютером.

— А мы тут новость обсуждаем, — Света, как всегда, пришла подруге на помощь. — Ты же знаешь, у нас через квартал перинатальный центр? Там ЧП страшное: младенец пропал. Даже к нам менты заходили, опрашивали, кто что видел.

— Бедные родители, — вздохнула Надежда Николаевна.

— А я считаю, оно к лучшему, — у Ольги Ивановны, как всегда, было свое мнение. — Ты же слышала, там порок на пороке, все одно не жилец. Лучше уж так, чем смотреть, как ребенок мучается. Я думаю, врачи же его и кокнули по-тихому, а потом: ой, ЧП, спасите, денег на охрану дайте.

Юля молча смотрела в монитор.

Она просидела так весь день.

Думала в основном о милосердии.

О том, что иногда оно бывает жестоким — как куп де грас в Средневековье, или эвтаназия сейчас, но это горькое благо.

Человеческому разуму с такой позицией примириться трудно. Мысли об убийстве, даже убийстве из милости, вызывает инстинктивный протест.

Но если суметь посмотреть шире… Возвыситься над собой, над примитивными инстинктами, тогда…

Тогда Валера — молодец.

А что съел ребенка… Так такова его природа. Нельзя осуждать человека за то, каким он родился. Сейчас человечество, слава Богу, отринуло предрассудки. А если не имеют значения пол, раса, национальность, вероисповедание и сексуальные предпочтения, то нечего и на зомби коситься.

К вечеру Юля приняла решение: не делать ничего, просто жить дальше.

И потянулись дни за днями, полные стука клавиш и шороха бумаги.

Лето кончилось, пришел ноябрь.

Юля и Валера целый месяц работали в паре: вместе ездили на месторождения, вместе чертили и писали, вместе сдавали проекты.

Молчаливый зомби оказался лучшим партнером из всех, что работали с Юлей: он всегда делал все, как она говорила, и не спорил.

Юле стало казаться, что они похожи — оба одиноки и отринуты обществом.

Теперь девушка находила в нем гордое терпение, скрытое от назойливых глаз мелочных обывателей.

Однажды она набралась храбрости и осталась с ним наедине по окончании работы. Села рядом, долго делилась сокровенным.

Валера не отвечал, но в глубине его маленьких мутных глазок Юля видела понимание.

Юля решила, что обрела союзника.

«Мы как герои средневековой саги, — однажды подумала она. — Связаны сумрачной тайной и общностью духа».

Мысль девушке очень понравилась.

А потом пропала Ольга Ивановна.

Когда старая грымза не вышла на работу, Юля даже обрадовалась.

Накануне злобная ведьма всю душу из нее вынула пошлыми образчиками своего скудоумного юмора, типа «среди нас есть особы настолько тонкие, настолько благородные, что даже и какать-то не ходят, потому, видимо, и не размножаются», а еще «тебе, Юля, стоит чаще ходить по рюмочным, из некоторых алкашей мужья ничего выходят, надо только приложить усилия», и «а вот Александр Иванович на пенсию вышел, и не прочь жениться повторно, он как раз устал вдоветь, может, стоит подумать? Не Аполлон, кончено, но и ты ведь не Афродита».

Юля сносила пытку стоически. Для людей с ее специальностью — инженерная защита окружающей среды — работы сейчас мало, Ольга Ивановна подруга шефа, если что, вмиг потеряешь место.

Но вечером девушка долго орошала слезами плечо Валеры, и громко желала Ольге Ивановне поскорее отправляться в ад, к своим.

Поэтому утром, не увидев злыдню на рабочем месте, Юля испытала чистое, ничем не замутненное счастье.

Которое сменилось угрызениями совести, когда стало ясно, что Ольги Ивановны нигде нет.

Через три дня юлина заклятая подруга нашлась. В больнице маленького городка в сорока километрах от областного центра. Без ноги и с явными признаками умственного расстройства. Что-то лепетала о том, что мир полон зомби. Было ясно, что на работу она не вернется. Все громко ужаснулись, выразили вслух сожаление, но в глубине душе вздохнули с облегчением. В жизни всегда есть место надежде на чудо: вдруг вместо мерзкой грымзы в конторе появится добрый и отзывчивый человек?

Юля сразу поняла, что ногу Ольге Ивановне откусил Валера. Вечером она долго кричала на зомби, даже ударила по голове органайзером.

Но за ночь остыла.

«Зло, — говорила себе Юля, трясясь в трамвае по пути на работу, — должно быть наказано. Мы забыли эту простую истину. Попустительствуем пороку. Злобные ведьмы типа Ольги Ивановны годами сосут кровь из ближних. И все им с рук сходит. Так и до фашизма недалеко. А Валера победил зло. Жестоко, да, но ведь — справедливо? Никто и не огорчился вовсе. И потом, потеря ноги не смертельна, а мозгов у нее все равно никогда не было!»

Отзвонил курантами Новый год, затихли февральские метели, и в город на Волге пришла весна.

Лед тронулся — на речке и в юлином сердце.

Любить хотелось отчаянно!

Любить было некого.

Гордых и независимых интеллектуалов, похожих на себя, Юля нигде не встречала.

Вот разве что… Валера.

Первый раз, подумав об этом, Юля сама над собой посмеялась — дожили, здрасьте! Однако мысль затаилась где-то в глубине сознания, и терпеливо ждала своего часа. И после крайне неудачного свидания с двоюродным братом Светы — Пашей, который два часа выносил Юле мозг рассказами про новые образцы вооружения Российской армии, Юля решилась.

«В конце-концов, внешность — не главное», — сказала она себе и пригласила Валеру вдвоем отпраздновать свой тридцать первый день рождения.

Волновалась она ужасно! Во-первых, понял ли? Валера очень умен, Юля знала, но на внешние раздражители почти не реагирует, да и не говорит ничего, только ухает, и всегда одинаково. Во-вторых, Юля стремилась мыслить непредвзято, но от вековых предрассудков тяжело избавляться.

Вот и сидела она дома с открытой дверью перед праздничным столом, судорожно комкая скатерть, и сердце выпрыгивало из груди.

Года не прошло с тех пор, как Юля умирала от страха при мысли, что зомби войдет в ее дом.

Теперь не меньший ужас внушала мысль, что он может не прийти.

Наконец застонала лестница под тяжелыми шагами, скрипнула дверь и юлина квартира наполнилась запахом гнилой земли. Виталя пришел. Такой же, как всегда — серый, мутноглазый, слегка тронутый тлением.

Юля закрыла глаза, когда он положил руки ей на плечи: целоваться с зомби все-таки страшно. А через секунду твердые, как железо, пальцы, сомкнулись на горле, в груди стало тесно, и девушка потеряла сознание. Судьба иногда бывает милосердной: Юля так и не очнулась, пока зомби отрывал ей руки и ноги, а когда он добрался до теплого, полнокровного сердца, она уже была окончательно и бесповоротно мертва.

Фотина Морозова

ПАКЕТ СУХАРЕЙ

Эта немолодая пара примелькалась обитателям окрестных домов. В жару и в холод, летом и осенью, не было случая, чтобы они пропустили совместную прогулку. Шли, придерживая друг друга за руки странным перекрёстным образом, клонясь друг к другу, точно сиамские близнецы, которые, будучи разъединены злым хирургом, пытаются слиться вновь.

Мало кто заглядывал в лица, скрытые — у неё летом под пышной седой причёской, а зимой под шапкой; у него — под капюшоном во всё прохладное время года. Однако те, кому удавалось заглянуть, отходили в тягостном недоумении, как будто их гнусно обманули. Издали эта пара наводила на мысли о безмятежности тихой любви после правильно прожитой жизни. Вблизи же… Трудно передать словами выражение этих лиц. Одни могли счесть его беспокойным. Другие — голодным. Третьи — угасшим.

Ясно одно: здесь и не пахнет безмятежностью.

Эти лица, полные ожидания чего-то недоданного жизнью и миром, они несли сейчас сквозь предвечернюю духоту. На площадке собачники свистели своим хвостатым питомцам. Завывала сиреной «Скорая помощь», спеша к расположенной поблизости больнице. Из открытого окна настырно вызванвалась мелодия, которую Моцарт написал, по-видимому, специально для мобильных телефонов шестой части суши. Мир обтекал стариков шумно и нагло, но не мог пробить окружающего их кокона, внутри которого не было места звукам. Только обмен мыслями. Как будто всё, что нужно, было сказано тысячу тоскливых лет назад.

Поездная тряска заставляла дрожать солнечный луч, застрявший под верхней полкой. Хрустящее бельё в пакетах пока ещё пахло освежителем. Путь только начался, и вся пассажирская орда устраивалась. Распаковывалась. Знакомилась.

— Чем это воняет? — повела двойным подбородком женщина с угрюмой девочкой лет пяти и огромными чемоданами, которые не втискивались в отделение под нижней полкой. На верхней полке кто-то уже лежал — подогнув ноги, на голом дерматине, не расстелив дорожную скудную постель. Матрас громоздился неразвернутым, похожий на бело-голубую улитку.

— Рыбка! — оптимистично потер руки ее сосед, бойкий и пузатый, но с худым очкастым лицом, похожий на журналиста. — Вяленая! Зуб даю.

Женщина не возразила, — по вскормленной с детства привычке не спорить с такими напористыми мужчинами, — но и не согласилась. В заполнявшем купе запахе улавливалась какая-то не свойственная рыбе пергаментность. Что-то грязноватое и больное.

— Позвольте, я вам помогу. С чемоданами…

— Ой, будьте так добры…

Чемоданы убрались под нижнюю полку, на которую уселась девочка, держа за шею полосатого вязаного кота. Поезд качнулся. За окном поплыли столбы. Жизнь в купе налаживалась.

Вошла проводница. Взбодрила на себе крашеные желтые кудельки.

— Ваши билетики!

С верхней полки хлынула новая волна запаха. Купе вдруг вымело тишиной. С верхней полки явились ноги. Они свесились, не болтаясь, смирные, будто земля, и такие же тёмные. Жёлтые волнистые ногти на больших пальцах походили на заляпанное воском стекло. Обитатели купе уставились на ноги так, будто от них исходила зараза.

Следом за ногами на пол свинтилось с перекручиванием — как бывает у прыгающих кошек — остальное тело. Тот, кто лежал на дерматине без матраса, нашарил растоптанные заскорузлые, когда-то белые кроссовки. Он оказался невысоким, но коренастым, будто бы склонным пускать корни всюду, где бы он ни находился. Оторопь, напавшая на купе, рассосалась: что за чушь померещилась? И все-таки… Настороженность улеглась на пол поверх коврика, но не исчезла. От пассажира с верхней полки разило неблагополучием, подозрительным, как красно-фиолетовая сыпь у него на шее. Широкоскулое плоское лицо, темные жесткие волосы, но — светлые глаза, моментально вбирающие все, от подола женской юбки со свисающей соплевидной ниткой до никелированного блеска хитрой, как карабин, дверной ручки. За плечом — рюкзак, такой же вытертый и разношенный, как обувь.

Пассажир с верхней полки протянул проводнице розовую полосу бумаги. Проводница не посмотрела в билет. Она посмотрела на синий спортивный костюм, и губы, накрашенные жирным кармином, задрожали. По синему хлопковому животу расплывалось мокрое пятно.

— Ой, у вас… это… Что это у вас?

— Операция была, — сказал он глуховато-стёрто, словно операция была у кого-то другого — дальнего и не слишком любимого родственника.

За окном горбатились выжженные пейзажи.

Человек способен обрасти неимоверным множеством вещей даже в течение недели. В течение жизни — тем более. Поэтому в квартирах стариков так много предметов. Трёхлитровый чайник, поражённый проказой отпавших фрагментов эмали, с клубящимися розами, которые еле-еле розовеют из-под гари и пожелтения. Потёртая, с торчащими нитками, голебеновая вышивка в гипсовой позолоченной раме на стене, изображающая средневековую любовную сцену. Чугунная собачка-сеттер в охотничьей стойке в застеклённой полке… Надежда Михайловна устала натыкаться на несоответствие этой собачки своим художественным вкусам, но — что делать? Собачка ценная, от бабушки досталась, каслинское литьё, XIX век… Расстаться с ней так же невозможно, как приучиться называть XIX век — позапрошлым.

Всякая вещь сперва радует, затем понемногу изнашивается и влачит долгое унылое существование в качестве чего-то полуполезного, что вроде бы и не нужно, но рука не поднимается выбросить, потому что в бесполезном разлезшемся хламе зашифровано напоминание о счастливых минутах, которые, верится, ещё могут вернуться, если какой-то алхимик научится добывать их из старого и бесполезного.

— Надь, а может, согласиться всё-таки на то, что Алла предлагала? — Голос старика был шуршащим и пожелтелым, как газета с фотографией товарища генерального секретаря. — Квартира у нас — в центре, великовата. Переехали бы на окраину: свежий воздух, в магазинах всё подешевле…

Жена повернула к нему лицо. Седина кудрей стояла вокруг головы, как завихрение безумных мыслей.

— А на доплату — сустав бы тебе тазобедренный сделали, а? Я же вижу, как ты хромаешь. Сляжешь — кто будет ухаживать?

Седые волосы бросали отсвет на глаза, преображая их прозрачность в подобие возвышенного безумия.

— Лёша… Я всё понимаю, но… А вдруг он вернётся? А тут — чужие люди…

Лицо мужа досадливо скривилось:

— Надя, ну прекрати! Это уже ни в какие ворота не лезет. Сколько раз уж надо было забыть и — жить, понимаешь, просто жить…

— Забыть? Это же и твой сын! Как ты можешь?

Перемены свершились, как по мановению злого волшебника. Только что муж выглядел раздражённым, и вдруг уголки губ разъехались, как в улыбке, но слёзы, устремившиеся в морщинистые ложбинки под глазами, доказывали, что об улыбке тут и речи не шло.

— Мой сын! — завсхлипывал он, как ребёнок, игрушку которого у него на глазах расколотили вдребезги. — Вот именно: мой сын! У меня его больше никогда не будет! Всё из-за тебя!

Неуверенной, шатающейся походкой муж ушёл в коридор, откуда вскоре донёсся стук и лязг. Ну точно, принялся поправлять дверцу у галошницы. Все переживания у него выливаются в деятельность. А Надежда Михайловна осталась стоять, прижав руку к губам.

Хотелось немедленно побежать за ним. Вцепиться, трясти, поражать меткими словами самые уязвимые точки, причинить такую же боль, какую он только что причинил ей. Но… она ведь сама накликала беду. Не надо было ему так — о сыне. О сыне не говорят. Клубящиеся изо дня в день мысли о нём и так пропитали квартиру. Это из-за них растрескались стены. Это они осели чадом на потолке. Разве этого мало? Лёше и так ставят предынфарктное состояние, участковая предупреждала, чтоб никаких волнений…

А вдруг он сейчас свалится там, в коридоре, с молотком в руке? А вдруг… ещё хуже, самое ужасное, что только можно представить: он скажет, что вся их совместная жизнь была ошибкой? Что им надо было развестись лет тридцать назад? С чем она тогда останется?

— Надюш, а во сколько фильм по НТВ? — слышит она и выдыхает облегчённо.

— Сейчас программу гляну! — радостно откликается она, спеша неуверенным хромающим шагом (бедро болит с каждым месяцем тревожней и сильней) за свежим номером «Аргументов и фактов».

Фильм начнётся через полчаса. Пристроятся перед телевизором: она в кресле, он на диване. С семи вечера до двенадцати ночи выпасть из чада, выпасть из мыслей, провалиться в чужое, пёстрое, с иностранными именами, бытие. А если мысли о словах мужа будут возвращаться (приступами, как боль при печёночной колике), то это просто нужно пережить.

Ведь ей не привыкать.

Это был поезд, исполненный довольства и сытости. В нем пахло колбасой, в нём разверзалась на разрезе мясистая нежность зелёных помидоров, в нем рвали лаваш целой пятернёй. Матери звали детей к этому плотскому избытку. Дети визжали и топотали по вагонным вытертым дорожкам звонкими утомительными сандаликами.

А в тамбуре пахло сигаретными окурками из неплотно закрытого мусорного бака. Туалет был занят. Пассажир ждал, положив обе руки на поручень. Лицо его, плоское и равнодушное, как стекло, было обращено к окну, но он не смотрел на проносящиеся мимо поля, изукрашенные витиеватыми завитушками здания мелких вокзалов и будки железнодорожных переездов. Трудно было определить, смотрел ли он куда-либо вообще. Мимо всё ещё кочевали пассажиры, задевали чемоданами и сумками, коротко материли — фигура в синем вгибалась под тычками багажа и распрямлялась снова, точно резиновая. И так продолжалось, пока не освободился туалет.

В туалете трясло сильнее, чем в тамбуре. А может быть, так казалось из-за скользкого запаха и обилия блестящих поверхностей. Запершись изнутри, он опустил крышку унитаза, скинул с себя всё, что выше пояса. Приспустил синие, уже промокшие штаны. От рёбер до лобка тянулись повязки — сначала шерстяной красный шарф, под ним слипшееся в один склизкий капустный лист рваное бельё, ниже — ошмётки бинта, напрочь ссопливившиеся и незначительные. По мере того, как он разматывал слой за слоем, в узком помещении нарастала густота воздуха. Гнилой кишечник. Куча рыжих экскрементов на обочине дороги в середине июля. Гора протухшей рыбы.

Согнувшись, он рассматривал дыру с неровными краями, заштопанными суровой чёрной ниткой. Та-ак, успело разойтись. Между двумя стежками выползала густая жёлто-коричневая струя. Поплевал на пальцы, вытер. Плохо: можно не дотянуть. Пошарил в рюкзаке, извлёк цыганскую иглу с длинной чёрной ниткой, обмотанной вокруг неё. Размотал нитку. Натянул кожу, образовав валик, и с припуском воткнул в неё иглу. Дёрнулся — но не от того, что было больно… Больно-то как раз и не было, он ощущал только досадное покалывание, вроде зуда в комариных укусах на второй день, и вот это мешало сильнее боли. Голова ждала боли, а тело ей противоречило. Из этого несовпадения рождалась такая невыносимость, что приходилось принуждать себя вонзать иглу, со скрипом протаскивать её сквозь скомканную кожу, снова вонзать…

Потом он нашёл себя сидящим на унитазе с опущенной крышкой. Рана закрыта. По крайней мере, пока. Он скомкал смердящие повязки, ткнул их в мусорный бак. Они не поместились, бак больше не закрывался. Плевать на такие мелочи, теперь он беспокоился только, не слишком ли туго натянул кожу, не лопнет ли она на груди или на ключицах. Стало трудно двигать подбородком и шеей. Из рюкзака явилась разодранная на полосы клетчатая рубаха — новое тряпьё, которое он обмотал вокруг себя. Закончив, он на минуту застыл, потом сосредоточенно пожевал губами: возясь с перевязкой, он забыл, зачем и куда едет. Это уже случалось: теперь ему трудно стало удерживать в голове сразу два-три важных дела. Он — как неумелый жонглёр из цирка: подбрасывает шарики, они осыпают его разноцветным дождём, разбегаются, за ними приходится гоняться по арене… А один шарик только что закатился в какой-то невидимый схрон. Его надо найти. Непременно. Иначе вся поездка к чертям. И зря сновала игла, проталкиваясь сквозь бледный валик кожи.

По счастью… Да нет, какое тут счастье. Счастья не бывает. Просто он знает, как этот шарик найти.

Он вышел из туалета в облаке тухло-рыбно-фекального смердения. Утончённый брюнет в клетчатых шортах и с козлиной бородкой, ждавший своей очереди, поморщился. Хотел что-то сказать, но посмотрел вслед — и промолчал.

Как Лёшка способен быть таким жестоким? Он же знает, что для неё напоминание о её вине — как ножом по сердцу. Потому что — ну что такое её жизнь, как не сплошная вина? Неужели надо её добивать, постоянно суя в это носом?

Первый источник вины она приобрела ещё до рождения, когда несостоявшийся папа бросил будущую маму, не в силах вынести известия, что станет отцом. «Если бы мы успели привыкнуть друг к другу, может, оно бы как-то между нами и склеилось», — философски рассуждала мама, а Надя сжималась, угнетённая тем, что нахально зародилась не вовремя и тем не дала склеиться семье. С первого по десятый класс была виновата в том, что не круглая отличница, а ещё — что не совмещает учёбу с активными общественными нагрузками и не помогает маме по дому. После поступления в институт виновата стала в том, что какая-то забитая и зачуханная, отчего все подруги уже при парнях, а она — хоть тресни — нет.

На четвёртом курсе, правда, устаканилось. Появился в параллельной группе Лёша, а дальше какое-то время всё было как полагается. И любовь, и свадьба вскоре после того, как оба устроились на работу — он в контору, она в НИИ. И вот эта самая кооперативная квартира, с которой помогли его родственники… У них была отличная жизнь, хорошая работа и театр по праздникам, но что-то уже постукивало, подступало то ли извне, то ли изнутри: она женщина, она обязана быть ответственной, в приступах ответственности то и дело тикали биологические часики, унося возможность родить ребёнка. А на что и семья без детей? Забеременеть, однако, долго не получалось, она плакала, в очередной раз обнаруживая тёмное пятно на трусиках, подурнела и испытывала вину перед всеми: перед Лёшей, недовольным её перепадами настроения (о ребёнке он сам не заговаривал, но ведь мужчинам всегда нужен наследник), перед свёкром и свекровью, то и дело спрашивающими «Где же внуки?», перед мамами, которые по утрам ведут в детсад маленькие орущие комочки.

Зато беременность — до чего ж это было хорошо! Будто свет пролился свыше. Она — такая, как надо. И мир вокруг неё — такой, как надо. Отпали все тревоги, все сомнения. Всё просто. Нет ничего важней забот о диете, и баночек с мочой на анализ, и эластичных бинтов. И посещений женской консультации, где в очереди она сидит рядом с такими же гордыми и животастыми, как она. Открыто и смело она смотрела в глаза людям. Жизнь была нужной и простой.

Счастье ещё продолжалось в родах: несмотря на окрики акушерок и разрывающую боль, она и её тело работали вместе, они делали то, что нужно, и значит, её не в чем винить. Но потом настал этот страшный миг… Когда ей принесли младенца на кормление… Он сразу взял грудь и принялся сосать. Она вгляделась в плоское узкоглазое личико (ох уж этот чёрный ёжик на голове — Чингисхан какой-то!), с нежностью и огромным стремлением уже разгорающейся любви, и вдруг отчётливо поняла: это, что было в её животе, теперь пойдёт по жизни отдельно от неё. Он может совершить много хорошего, но может и натворить много такого, за что будет стыдно и ей, и Лёше — его родителям.

Неужели она снова виновата — перед теми, кому её сын может причинить неприятности? А если… если он вырастет преступником? Душевная боль, пронзив до самого мозга, слилась с болью в соске, ухваченном цепким нетерпеливым ротиком. Надавив на носик, она заставила ребёнка выпустить грудь. А когда он заплакал, прошептала наставительно:

— Сынок, так нельзя. Нельзя обижать маму.

И сразу почувствовала себя лучше. Как будто она уже твёрдо встала на стезю воспитания достойного человека, за которого её никто не упрекнёт.

Другие пассажиры его купе вздрогнули и тесно сдвинулись, когда он вошёл. Один жонглёрский шарик прикатился к нему сам по себе: этим людям он не понравился с самого начала. Они его боятся. А пускай. Боятся — значит, не тронут. А не то он их тронет. Он не знал, как именно он может тронуть, — ослабевший, с трудом шевелящий шеей, с натянутым, как барабан, быстро намокающим животом, — но знал, что лучше не становиться у него на пути. Соседи по купе это тоже откуда-то знали. Поэтому когда он навис над столиком, они мигом расчистили для него пространство от своих завёрнутых в фольгу и газеты припасов, прыснув в дальние концы полок. Видно, решили, что теперь ему пришло время поесть.

В некотором роде они правы.

На дне рюкзака что-то хрустко пошевелилось. Он засунул руку и извлёк целлофановый пакет. На посторонний взгляд, мутноватое нутрецо было полно крошек, седой задохшейся массы вроде той, которую хозяйки употребляют для панировки. Однако более плотные фрагменты, похожие на скальную породу среди песка, доказывали, что когда-то это были — сухари. Обыкновенные магазинные сухари, с коричневой, теперь побелевшей от старости, корочкой.

Пассажиры редко берут в дорогу сухари. Они берут хлеб, яйца, чурчхелу, твёрдые подтянутые колбасы, курицу в кусочках застывшего жира. Но его сухари — не пища для тела. Это пища для памяти. Месяцы, годы, десятилетия память грызла их, превращая в труху то, что было твёрдым, стачивая клыки о то, что стало каменным.

Если он снова покормит память, она выблюет назад то, что проглотила.

По столу блуждал солнечный зайчик, переломленный внутри пластмассовой бутылки с газированной водой. От этой газировки солнечность преображалась в лунность. Он развязал горловину пакета, зачерпнул щепотью горсть крошек, положил на язык — сухость к сухости, противно, но надо — и стал совершать жевательные движения. Кожа натягивалась — тупо-садняще. Он почти видел, как натягиваются нитки в бледном валике кожи на животе, грозя прорезать, прорвать. Память вращалась калейдоскопом из кусочков, то ярких, то тусклых, которые трудно сложить в целое, и долго казалось, что всё напрасно, зря он тиранит то, что осталось от его тела, в поисках того, что должно было остаться от его души. Но когда он уже успел разочароваться, прошлое само набросилось на него. Хлопнуло по голове звуком сиденья в коридоре купейного вагона. Эти сиденья туго прилепляются к стене: если их отлепить, а затем отпустить — выстрелит, как из пистолета!

…Сиденья были коричневые. Он и другие ребята, в отличие от него, грязные и ярко одетые, но такие замечательные, уже ставшие его друзьями, бегали по коридорам, отлепляли и отпускали сиденья. Вот это был салют! Но пассажиры стали кричать «Уберите этот табор! Где взрослые? Мы будем жаловаться проводнику!» И взрослые явились — красивые, как в фильме-сказке. Им полагалось с первого взгляда понять, что он провинился, и он дал себе слово, что не заплачет, но это были совершенно особые взрослые, которые не стали никого шлёпать и даже ругать, а просто позвали всех в купе, туго набитое, весёлое и говорливое. Здесь пели и играли на гитаре, здесь его, не спрашивая кто он и откуда, угостили чаем с колбасой, и глядя в окно на проносящиеся мимо поезда и посёлки, он решил, что ничего лучшего с ним никогда не было, и если родители его не найдут, хорошо бы и дальше жить такой жизнью…

Но кто были его родители? Они подбросили его на вокзал? Он им не был нужен? Они куда-то ехали и потеряли его? Как всё получилось?

— Послушайте… Вам плохо?

Какие неравнодушные у него соседи по купе. Мужчина нервно поправляет очки. Женщина оглаживает бёдра, будто старается на расстоянии погладить его по голове. Одна девочка смотрит недоверчиво, словно прозревает его истинную сущность.

— Так. Пройдёт.

Те цыгане, которые подобрали его на вокзале, тоже оказались неравнодушными… Было бы лучше, если бы они прошли мимо? Кто теперь разберёт? Они привезли его в жизнь, которую он прожил. К Хусаину. А значит, и к этим перевязкам в туалете. И к этим сухарям, которые он взял в рот — впервые за много лет, потому что если им суждено сыграть свою роль, то именно сейчас. Потом — всё будет поздно.

Эти воспоминания всегда и порождали, и давили крик в её груди. Она же старалась быть ему образцовой матерью! Как же старалась. И как же он ей мешал… На детской площадке, в магазине игрушек — он всегда оказывался самым неуправляемым и шумным. На него вечно жаловались воспитательницы в детском саду: «Он у вас слов не понимает!» В самом деле, не понимал. Не хотел понимать. Он хотел бегать, играть в свои злые игры, постоянно донимал её, выдёргивая из размышлений, отрывая от домашних дел. Когда у неё вот-вот должно было что-то закипеть на плите, ребёнок улучал именно этот момент, чтобы вцепиться в подол её халата и потребовать, чтобы она пошла с ним играть в шашки или в пистолетики. И она покорно шла. А в сердце нарастала волна гнева, за которую она стыдила себя:

«Ведь это мой ребёнок! Он же маленький!»

Но чем дальше, тем больше выкристаллизовывалось понимание: не такой уж он маленький. Что касается учёта своей пользы, он очень даже большой. И он всё делает назло. Уже сейчас, уже в таком возрасте.

— Выдумываешь, — говорил муж, когда она пыталась с ним делиться. — Мальчишки все немного бешеные. Я тоже такой был. К школе прошло.

Что ей мог сказать Лёшка? Он приходил вечером с работы, ел приготовленный её руками ужин, играл в охотку с сыном, как со щенком овчарки, таким пушистым и добродушным. А ей доставались щенячьи зубы. Которые становились всё больше и острее… «Вот погоди, скажу папе, он тебя накажет!» — грозила она. Иногда, по её просьбе, и правда наказывал, но это плохо помогало. Почти совсем не помогало.

Он был чужой. Он был не похож ни на неё, ни на Лёшку, с этой его плосколикостью, как у примитивной пластмассовой куклы, и жёстким торчащим ёжиком надо лбом. Хорошенькие милые дети внушают симпатию, даже когда они — чужие. Он не был ни милым, ни хорошеньким.

Но он был — её ребёнком.

И никуда от этого не денешься. Уже столько лет…

Соседи больше его не донимали, и он устроился снова у себя на верхней полке, подведя колени к животу, упираясь согнутой шеей в матрас, который решил не расстилать, во-первых, потому, что телу и без матраса, на твёрдой гладкой поверхности, было… ну, не то, чтобы удобно, но — спокойно-безразлично, словно извечная человеческая потребность сделать себе мягонький комфорт отмерла от него где-то на подступах к употреблению сухарей. А во-вторых, потому что новые швы, он чувствовал, справа опять разошлись и неугомонное нутро всё точило и точило тонкую струйку. С полки он вытрет, а в матрас это всё впитается и… Чёрт знает. Мокро будет. Вызовут, чего доброго, врача. Ни к чему. И запах… Собственный запах, источаемый вскрытым и заштопанным нутром, не казался ему мерзким. Вонь, издаваемая едой соседей по купе, куда хуже. Просто они не чуют. Может, когда-то и у них прочистятся ноздри. Если они смогут. Тут он почувствовал отдалённый укол гордости, пробивший его малочувствительную теперь шкуру: он-то смог! Благодаря сухарям, которые столько у него отняли… А вот выходит, что и дали. Такое, чего он и ожидать не мог.

Надо было бы сходить ещё раз в туалет и сделать себе новую перевязку. Но тряпья на неё больше нет, придётся старое переворачивать. А каждое движение, избыток суеты, уносит силы, которых осталось… неизвестно, сколько осталось. Надо беречь их для того места, куда ведут сухари.

Крошки ещё ранили язык, недостаток слюны мешал преобразовать их, прибрать в свой организм, как раньше, но какая-то польза от этого была, потому что память подбросила новый блестящий, покатившийся по арене шарик: Сверчка он прикончил в туалете. В привокзальном сортире на маленькой станции. Заведение на пять дырок, разделённых бетонными перегородками. Даже дверей нет, не пришлось выбивать, возиться. Просто подкараулить. Псы, задирая лапу на прогулках, всегда озираются. А человек — не всегда. Тем хуже для человека. Проще пареной репы: вышагнуть из пустоты позади него, пока тёплая струйка бьёт в дырку, вышибая из мрака запахи; не давая обернуться, захват подбородка, рывок — и, пополам с писком, тяжесть оползающего, пока ещё тёплого тела. Чики-пики. Правда, последним поносом покойничек его таки обдал.

Он знал, что за убитого будут мстить. Не потому, что он был кому-то настолько дорог, а — потому, что убили его паскудным образом. Спустить такое на тормозах Макар не может: поймёт, что это люди Хусаина, а дальше вычислит, кто. Поэтому он и носил при себе пакет с сухарями. Не потому, что предвидел то, что происходит с ним сейчас, — ни один не может такое предвидеть, пока оно не случится, — а из уважения и нежности к этой почти переставшей походить на хлебное изделие трухе. Он мало что помнил, но знал, всегда знал, что сухари пришли с ним из другого мира, который он забыл.

При жиз… раньше, поправил он себя, на это было плевать. Он слишком мало помнил о себе, чтобы найти хоть какие-то концы в бестолковом мотке ниток, который составляли его ранние воспоминания. К тому же было чувство, что возвращаться некуда, что там, где у него было другое имя, ничего хорошего не ждёт, а значит, надо продолжать всё, как есть, в том же духе, притом что — ну чего ему не хватает? Он ловок и силён и будет таким ещё много лет. Денег… деньги — дело наживное. Захочет — возьмёт. И сухари молчали в потайном мешке, сохранявшем, несмотря на жалкий вид, что-то священное. Это были святые мощи. Останки его прежней, незнаемой, детской личности.

И, как всякие мощи, они обладали чудодейственной силой. Только чтобы она проявилась, надо было достичь нижней точки. Откуда уже не бывает подъёма вверх — по крайней мере, своими силами. На дне карьера, где его вместе со скудным рюкзаком (взяли только оружие) заваливали обломками бетона, забрасывали песком. Он это чувствовал, но ему не было больно. Не было и отчаяния. Была лишь досада, что лоханулся, попал в дурацкую ловушку, не победил. Но и это не было важно. Самая важная вещь на свете лежала в рюкзаке, её оставили ему, как мусор, как хлам («Хлам — к хламу», или как это по-умному говорится?), не уследили, и благодаря ей он выберется.

Но — куда? Из карьера, это ясно, а дальше? Вопреки тому, что показывают в говённых фильмецах, ему совсем не хотелось мстить своим убийцам. И Макар, и Хусаин вдруг вылиняли, стали картонными и обмявшимися, как тусклые старинные игрушки на ёлке… На какой ёлке, где? Почему-то узнать это казалось теперь важней, чем то, что выглядело важным раньше. Маячило ещё что-то блестящее, похожее на маленький золотой глобус, и почему-то такой страх волнами исходил от него… До глобуса требовалось добраться. Как — подскажут сухари.

Когда он разбросал песок, обнаружил, что из дырки в животе, переставшей быть похожей на рану, вытекают кровь и говно. Надо зашить. Нитку с иглой, как и тряпки для перевязки, он добыл в придорожном киоске. Что произошло с продавщицей, неважно, только на заднем плане памяти дёргаются белые, жирные, с пробивающимися уже волосками ноги, и, кажется, похожим образом он обзавёлся билетом на поезд, ну и пусть себе: в условиях, когда каждое воспоминание должно служить цели, загромождать голову — лишняя роскошь.

Поначалу у него было много сил. Сейчас — меньше. Надо беречь.

Надежда Михайловна никогда не вспоминает этот вечер, потому что не забывает. Всё было плохо, потому что вечер был воскресный. Суббота и воскресенье — это был ад. Когда семья собиралась вместе, это всегда выявляло противоречивость интересов людей, связанных кровными узами, волей-неволей проживающих под одной крышей. Лёша хотел смотреть полуфинал по телеку. Сын хотел с рёвом возить по всей квартире пластмассовый грузовик. Она хотела в тишине и спокойствии почитать детектив, который одолжила на выходные сотрудница, и то, что воскресенье кончается, а от детектива не прочитана ещё добрая треть, выращивало внутри неё стальной цветок с заострённым бутоном, вибрирующим от ярости.

— Пэ-у! — взвыл сын, ввозя громоздкость грузовика на полку, где стояли часы, будильник «Слава» — подарок от друзей на тридцатилетие, круглый, передняя стенка стеклянная, задняя в виде полушария глобуса, а по периметру с одной стороны — дуга, завершающаяся крошечной ракетой. Предвидя, что сейчас произойдёт, она кинулась к полке, ловя маленькую сферу, как футбольный мяч, но слишком медленно, точно в съёмке рапидом для повтора, — нет, не получилось…

Не поймать!

Будильник валяется на полу, стекло выдержало, даже не треснуло, а вот ракета откололась, валяется отдельно, если её приклеить, всё будет не то, как не склеить и то время, когда она, счастливая, беззаботная и бездетная, веселится в компании бывших одноклассников… Позднее у неё будет вызывать рыдание то, как умоляюще смотрел на неё сын. То на неё, то на маленькую ракету, словно ждал, что какое-то волшебство всё исправит, снова сделает часы целыми. Обычно ему не было свойственно затихать после проделок. Но в тот раз был особый случай.

Ставший особым.

— Так, — начала она, чувствуя необыкновенный подъём, словно на пьедестал воздвигаясь над ним, маленьким и виноватым, словно не мама она уже стала, а Родина-мать, — теперь всё ясно. Такой сын нам не нужен. Правильно я говорю, папа?

Лёшка терпеть не мог, чтобы его отрывали от футбола, он попробовал было ворчнуть, но её осанка Родины-матери, повлияло и на него, он воздвигся рядом с ней и сурово, согласно кивнул. Педагогика есть педагогика: родители должны действовать единым фронтом.

— Если ты не умеешь себя вести, мы не хотим с тобой вместе жить. — Она упивалась своим голосом — спокойным, властным, убедительным. — Иди оденься.

Она помогла ему одеться: он путал зад и перед у колготок, а шнурки вечно сбивались в чудовищный ком. Застегнула под подбородком шапочку, хотя на дворе стояла тёплая осень. Собрала в хозяйственную клетчатую сумку его игрушки (а он стоял, впервые затихший, пришибленный неожиданным горем). Сходила на кухню, открыла хлебницу и — вынула из неё пакет ванильных сухарей…

«Но как ты могла выставить ребёнка из дома?» — крепнет обвиняющий голос.

«Так ведь он не уходил, оставался у двери. Я и представить себе не могла…»

Сначала он колотился в дверь: глухие удары, смягчённые пухлой обивкой. Потом скулил и царапался. Лишь потом наступило молчание, но оно её не встревожило: ребёнок устал плакать и занялся своими делами, наверное, играет или ест. Она выждет, совсем чуть-чуть («Надо получше проучить этого паршивца» — «Да, но он уже слишком напугался, потом не заснёт»), а потом впустит его.

А пока пролистнёт детектив…

— Надь, ну хватит, поди глянь, чем он там занимается.

Она отперла дверь — и от пустоты на лестничной клетке прохватило пустотой всю грудь. Будто не стало там ни сердца, ни лёгких, ни того, что зовут душой.

Они с Лёшкой ринулись во двор, на детскую площадку. Они оббегали все площадки в округе, они орали, срывая голоса, они сулили ребёнку то наказания, то награды… Куда он мог деваться за такое короткое время? Будто испарился!

«Сыночек, вернись! Я больше на тебя не сержусь. И ты — прости меня, а? Вернись хотя бы сейчас, я искуплю свою вину. Я сделаю так, чтобы ты всё забыл…»

Его родители отказались от него. Что-то он совершил такое (глобус, невнятно, похоже на золотой глобус), после чего они сказали, что он должен уйти. Искать другой дом. Сухари не подсказали, в чём там было дело, зато он вспомнил, как колотился в дверь, которая закрылась навсегда, ещё не веря, что его не впустят. Пока плакал — не верил. Но настал такой миг, когда слёзы кончились, и он как-то до конца, внутренне понял, что он здесь не нужен. Он сделал что-то настолько страшное, что от него отказались мама и папа. Значит, остаётся уйти далеко-далеко. И хотя мешала сумка, которую приходилось тащить по земле за собой, он понёсся со всех ног. Мимо площадки, где остались ненужные, отвергающие его качели и песочнца. Обогнул больничный забор — и очутился на трамвайной остановке, где до этого бывал только с мамой. Трамвай как раз подходил во всей своей красной красе, в блеске рассыпаемых рогами искр. Водитель распахнул переднюю дверцу, и он вскарабкался по ступенькам. Вышел, когда объявили вокзал. Там, на вокзале, прибился к цыганам, и…

На этот самый вокзал сегодня прибудет поезд — и завершится его долгое обратное путешествие. Дырка в животе перестала выпускать то, что уже походило скорее на жидкость из сломанного стебля одуванчика; на животе образовалась спёкшаяся корка. Зато обнаружились новые неприятности: подойдя к большому окну в коридоре, он вдруг обнаружил, что очертания приближающегося города заслонила пелена. Сморгнул — пелена исчезла. Похоже, его нынешний организм так же плохо вырабатывал слёзы, как и слюну. Не хватало ещё ослепнуть — не увидеть родимый дом… Зашёл ещё раз в туалет (растолкав очередь, никто не решился ему помешать), смочил глаза. Намочил вдобавок рукав, чтобы их протирать. На ближайшее будущее дал себе слово моргать почаще.

Все игрушки, которые у него были с собой, забрали цыганские ребята. Было жалко, но он стерпел, потому что только так можно было купить себе место в их компании. Правда, в этой компании он не задержался. Когда поезд приехал туда, где люди были похожи на него, такие же плосколицые и черноволосые, его продали… За этим словом зиял провал глубиной с карьер, в котором его закопали, с огромным кладом боли на дне, и он не хотел этого клада, пусть берёт, кому мало своих неприятностей, но главное, в конце концов он научился драться, и владеть оружием, и его выбрал Хусаин, а значит, не так уж плохо всё обернулось, если не считать того, что приходится моргать всё время, и эта дыра в животе как бы опять не потекла. И ещё лучше то, что кормили его достаточно, и он не тронул сухари, и всю эту долгую, чужую, подменную жизнь провозил мешок с ними при себе.

Он спрыгнул на асфальт платформы. Асфальт ударил по пяткам, отозвался в голове — не так, как раньше, надо экономить силы. Его едва не сбивали чемоданами, его водоворотила толпа. В глаза снова наползла мутность. Протёр рукавом. Моргнул. Помогло. Справа, из-за низенького голубого строения, донёсся звон трамвая. Не обращая внимания на толпу, он достал новую порцию сухарной трухи. На этот раз она буквально резала пересохший рот, впивалась в него, как крапива, но это неважно. Он хотел знать, тот ли это трамвай. И получить направление.

Но сухари не желали дать ему то, что он нуждался. Из памяти упорно выныривали картинки, увиденные детскими глазами, не совпадающие со взрослым миром, который опутывал его. Выбрав самое подходящее из того, что вынырнуло, он попытался сесть в трамвай, но двери обзавелись заграждениями, не пропускающими без билета. Пришлось вернуться в переход и остановиться возле ближайшего нищего в полосатом халате. Силу применять не пришлось. Нищий лишь глянул на пятно в районе живота, покрытое лакричным блеском — и засуетился, забился:

— Не трог мене!

Он не был уверен, что стряс с нищего весь его дневной заработок. Но много и не нужно.

Это билет в один конец.

Был воскресный вечер — на пенсии дни сливаются, но телепрограмма из «АиФ» охотно подтверждала, что сегодня именно воскресенье, и по НТВ будет фильм, который давно собирался посмотреть Лёшка: он теперь будто вернулся в молодость, стал предпочитать фантастику футболу. Надежда Михайловна подошла к окну. На лавочке возле подъезда отметила согнутую фигуру в синем спортивном костюме. Почему-то задержала на ней взгляд. Фигура сидела смиренно, держа на коленях рюкзак, и вдруг распрямилась, когда к подъезду направилась женщина с сумками.

— Лёш! — позвала Надежда Михайловна.

— Чего там? — недовольно откликнулся муж.

— Какой-то бомж в наш подъезд собира… А, вот, вошёл. Может, вор?

— Не морочь голову!

— Ну вот, вечно от тебя ничего не дождёшься…

Обычное перешвыривание репликами. После того, что полчаса назад произошло между ними, — почти отрадное. Устроиться рядом: он — на диване, она — в кресле. Словно и не было предшествующей грозы. Облачность, то и дело прерывающаяся короткими вспышками и — дальше снова всё, как прежде. Смотрите свой телевизор. Вкушайте свой заслуженный пенсионный покой.

Стук. Или — показалось?

— Лёш, сделай потише!

Муж не прореагировал. Его избирательная глухота иногда умиляла Надежду Михайловну, иногда, вот как сейчас, страшно бесила. Она перехватила лежавший на валике дивана пульт, нажала кнопку отключения громкости. В дверь и впрямь стучались. Впечатление, что — всем телом. Бум… бум…

— Звонок, что ли, сломался?

Муж стоял, уронив пульт. Лицо белое, пухлое и мятое, как подушка. Резинка домашних штанов врезается в грушевидный живот.

— Он не дотягивается до звонка, — пробормотал он. — Роста не хватает…

«Как ты можешь?» — собралась уже укорить его жена. Но в дверь уже зацарапались. Ноготь скрёб о косяк. Да, именно… Точь-в-точь…

— Не открывай, — замороженно попросил супруг, но она, резкая и сильная, вылетела в коридор, дёрнула задвижку, повернула против часовой стрелки чёрную пимпочку замка. С цепочкой пришлось повозиться чуть дольше — дверь уже приоткрылась, и просачивающаяся через щель страшная вонь тормозила дело, и тут ещё муж, который хватал сзади за плечи, но прежде, чем он оттолкнул её к стене, цепочка вылетела из продолговатой щели, и дверь распахнулась.

Он стоял там, не решаясь войти. Выставив вперёд руку с пакетом, на котором отдалённо ещё читались голубые разводы вязи: «Суха… ва…»

Она не удержалась на ногах. То ли муж толкнул слишком сильно, то ли не устояла под грузом того, чего ждала столько лет. Чувствовала, что это правильно, что как раз стоять на ногах было бы сейчас неправильно, нельзя, и подползала, узнавая снизу в незнакомом ракурсе плосковатое лицо, и чёрные, отросшие, слипшиеся, переставшие подходить под определение «ёжик» волосы, и при этом выла:

— Прости меня! Прости меня, простименяпростименяпрости…

Она не узнавала своего голоса, но знала, что он-то и есть настоящий, тот, который она запрятала внутри себя, когда в милиции дали понять, что дальнейшие поиски бессмысленны. Только этот настоящий голос мог заставить её сына переступить порог родного дома. И — заставил.

Он переступил порог, погрузившись в коробочку, заполненную неведомым и — знаемым. То, что окружало его, приобрело новое качество по сравнению с видениями, порождёнными сухарями. Чугунная вислоухая собачка на застеклённой полке, настенная гобеленовая вышивка, изображающая объятия мужчины и женщины в старинных костюмах на увитом плющом балконе, закатный луч, прорвавшийся из-за штор на зардевшийся паркет — всё это как будто всё время оставалось внутри него, как оттиск букв на листе, подложенном под написанное когда-то самому себе письмо, и вот эти оттиски заполнились краской, и он читал, медленно, спотыкаясь о каждую букву: э-то м-ой ды-ом… э-то моя ма-ма… э-то м-ой па-па… Глаза снова пересохли, переставало помогать и моргание, хотя всё равно вряд ли он узнал бы этих людей, ведь он не видел их так долго, зато узнавал голоса, интонации, с которыми они ему говорили, вопили, шептали:

— Прости меня!

— Сынище, неужели ты? Здравствуй…

— Никогда ждать не переставали…

— Откуда ты? Как нас нашёл?

Эти голоса засасывали его в уютное гнёздышко, где он снова станет маленьким, но теперь с ним будут обращаться по-другому, никогда не выставят за дверь, исполнят все его желания… Он отмяк, расхлюпался, внутри него забродили неясные соки, побуждая слёзные железы к новой активности, свежевыдавленные слёзы промыли зрение, всё ещё может быть хорошо, он снова станет отлично видеть, дырка в животе зарастёт. Ведь он вернулся к своим папе и маме, самым могущественным людям на свете: если они один раз уже дали ему жизнь, что им стоит сделать это снова?

Приобретшими остроту зрения глазами он обвёл комнату и увидел на крупном вялом лице отца не доброту всемогущего волшебника, а брезгливость пополам с недоумением. А за его плечом на открытой полке поблёскивал предмет, образ которого взорвался гранатой в мозгу. Позолоченный будильник, охваченный полусферой — уже без ракеты…

Так вот оно что! Вышвырнули его, как нашкодившего щенка, за говённые часики, которые пожалели выбросить — за столько лет не удосужились новые купить, жмоты! Нахлынуло, сжало, как тысяча атмосфер: они ничего не смогут для него сделать. В лучшем случае, посадят на мягкую подушечку, будут кормить с ложечки, играть в большую гниющую куклу, а когда окончательно развалится, вынесут на помойку. Наиграются и… Последняя надежда корчилась на полу в закатном луче. «Жизнь! — хотелось заорать, срывая голос. — Жизнь мою назад подайте, сволочи!» Ту самую жизнь, какая у него была бы, если бы не разделяющая дверь; ту, в которой он не работал бы на Хусаина и которую не потерял бы так рано.

Тоски по утраченному было слишком много, чтобы её выразить. Он никогда не был речист. Зато точность движений, заставлявшая поручать ему самые сложные дела, пока при нём. Позолоченный кругляшок сам собой впрыгнул в ладонь. Сразу ощутилось, какой он тяжёлый — как же мало осталось сил, и зрения, и жидкости в теле… Но пока они есть — н-на!

Надежда Михайловна была уверена, что за годы, протекшие с пропажи ребёнка, она страшно изменилась. Оказалось, ничуть. Сын, легко узнанный, несмотря на возраст, вверг её в те же чувства, что и тогда, когда был маленьким. Вина перед ним — и злость на него, за собственную же вину. И — этот запах… На какой помойке он нашёл эти тряпки? Чем болен? Сын вырос не крупным, но мускулисто-тугим. Даже бледная, в синевато-красных пятнах, кожа не заставляла его казаться слабым. То, что исходило от него острыми волнами, когда он отнимал формочки у соседей по песочнице, развернулось в полную мощь. Силён! И опа…

…сен, не договорила она внутри себя, когда часы (те самые, сберегаемые, как скорбная реликвия) оказались в кулаке сына. Движение было мгновенным, едва ощутимым — только муж упал. Кровь на часах, на той части, которая лишилась ракеты. Крики — её и Лёшины. Тот — сын — молчал. Она вцепилась в него сзади. Не удержала. Зато ощутила сквозь одежду, какой он. Дохлая склизкая рыбина, прикрытая бомжацким гнильём.

Гнев выпрямил Надежду Михайловну. Гнев сделал её цельной, убрав колебания между злостью и виной. Пакет с сухарями валялся на полу: рассыпалось труховатое содержимое. Зачерпнув хлебную труху, швырнула целую горсть её в бледное плоское лицо. Есть! Он выронил часы. Отпустил Алексея, который уже не издавал никаких звуков — так и валялся на полу с окровавленным лицом. Вцепился себе в глаза, будто хотел вырвать их из головы. Царапал, выпуская из-под ногтей струйки крови. Замычал:

— Мыа-ма…

— Вот тебе мама, — сказала она и швырнула часы ему в висок.

В последующие минуты, заполненные тем, что она сперва колотила его всем тяжёлым, что подвернётся под руку, а потом рвала руками податливую, как-то чересчур уж охотно отстающую от костей плоть, она отчётливо осознавала себя. И не осознавала никакой вины в себе. Сын пришёл, чтобы их убить. Она убивает сына. Это настолько невероятно, что не способно вписаться в понятие вины.

А значит, она не станет винить себя. Никогда больше.

Закончив, она пошла в ванную, чувствуя в теле непривычную лёгкость. Даже хромалось ей сейчас меньше. Она приняла душ, отмываясь от назойливой рыбности. Вернулась. Драгоценный супруг стонал, держась за окровавленную, вздутую левую часть лица. По экрану телевизора с отключённым звуком скакали пёстрые картинки. Она дала Лёшке перекись и вату, позвонила в «Скорую». То, что выглядело сыном, валялось грудой тухлятины и рваной одежды. Оно умерло по меньшей мере неделю назад. Ни один следователь в мире не припишет ей убийство. Неделю назад они с Лёшкой были на даче, где их видела тьма народа.

Больше никакой неопределённости. Теперь она точно знает, где её сын и что с ним. Знает, что ему никто не причинит вреда — и он никому не причинит вреда. Разве этого мало для любой матери?

Закат кончился. Паркет сделался серым. Сухари — точнее, то, что от них осталось — рассыпались по полу не то паршой, не то пеплом. Она принесла совок и веник и начала подметать — неторопливо, тщательно.

Впервые со времени беременности ей было так хорошо.

Александр Юсупов

ПРОКЛЯТЫ И ЗАБЫТЫ

Мёртвые птицы валялись по всему вольеру. Перья на их безжизненных шеях топорщились от сильного, холодного ветра. Скворцов в растерянности оглядывался по сторонам, всхлипывал и сокрушённо качал головой. Потоптавшись на месте, он перешагнул через ограду вольера и направился к небольшой луже, около которой сидел на корточках высокий, крепко сбитый мужчина лет сорока.

— Миш, ну как же так?! Мы же их как деток! — запричитал Скворцов, встав около него. — Витамины из Германии выписывали, тёплый пол сделали! Как такое могло случиться?!

— Свинец! — веско ответил мужчина и резко поднялся, скривив лицо от досады.

— Какой свинец? — удивлённо ахнул Скворцов.

— Под озером был закопан контейнер со свинцовыми шариками. Видимо, остался от предыдущих владельцев. За долгие годы вода размыла крышку. Когда мы решили провести реконструкцию вольера и высушили озеро, птицы нашли шарики, приняли их за камушки, наклевали себе в зоб и отравились. Идиотская случайность. Здесь никто не виноват, Иван Петрович. Так получилось. Нужно убрать тушки и тщательно очистить вольер от свинца. Мне очень жаль.

Скворцов хотел сказать что-то, но не справился со слезами, махнул рукой и, отвернувшись в сторону, пошёл прочь. Михаил присел над одной из птиц и, достав скальпель, начал аккуратно делать разрез.

— Господин Солин? — раздался отрывистый бас позади него.

Зоолог поднял голову и увидел мужчину в строгом чёрном костюме. Коротко стриженный, гладко выбритый, без единой складочки на рубашке, незнакомец источал образцовую аккуратность.

— Полковник Рысин, — представился мужчина, когда Солин подошёл к ограде вольера. — Можете уделить мне пару минут?

— Конечно. Давайте поговорим по пути к ветблоку.

Они пошли по асфальтовой дорожке, и Солин невольно отметил идеальную осанку собеседника.

— Вы свободны сегодня после работы? Скажем, часов в семь.

— Вообще-то, я хотел задержаться в зоопарке до ночи. У нас скоро роды у гориллы, надо бы понаблюдать за ней.

— Найдите кого-нибудь, кто сможет понаблюдать вместо вас. Насколько я знаю, в зоопарке есть штатный ветврач.

— Есть то есть… только вот слишком молодой. Он роды принимал на прошлой неделе у тарпана, чуть в обморок не упал…

— И всё-таки я настоятельно прошу вас освободить сегодняшний вечер!

— Простите, но для чего?

— Скажем так, один высокопоставленный офицер, мой непосредственный начальник, хочет встретиться с вами.

— Пусть приезжает сюда — понаблюдаем за гориллой вместе, — улыбнулся зоолог.

— Ваш юмор неуместен, — нахмурился Рысин. — Я буду ждать вас у арки сегодня ровно в семь вечера.

— Там стоянка запрещена — нарвётесь на штраф!

— Не забудьте, сегодня ровно в семь.

Солин ухмыльнулся и покачал головой.

— Послушайте, полковник, мне плевать, во сколько и где вы будете меня ждать! Я уже объяснил, что должен сегодня присмотреть за гориллой, так что перенесите свой визит на другой день.

Рысин подошёл вплотную к зоологу, стряхнул пёрышко с его плеча и спокойным, значительным тоном попросил:

— Пожалуйста, не опаздывайте.

* * *

Ровно в семь вечера Солин вышел из-под арки зоопарка и сел в чёрный, блестящий воском мерседес.

— Искренне рад, что вы приняли наше приглашение, Михаил, — блеснул улыбкой полковник.

— Не примешь тут! Директор чуть ли не на коленях упрашивал, — буркнул Солин в ответ.

— Моё начальство умеет убеждать. К тому же дело не терпит отлагательств.

Выскочив за город, машина помчалась по широкому, четырёх полосному шоссе и вскоре подъехала к шлагбауму перед массивным двухэтажным особняком. Шлагбаум поднялся, мерседес мягко проскользнул во двор и остановился у крыльца.

— Выходите, Михаил! В машине с вами говорить никто не собирается, — улыбнулся Рысин.

Двое рослых, молодых офицеров провели Солина в просторный, полутёмный кабинет с портретом президента в широкой позолоченной рамке и попросили подождать на диване. Он просидел в тишине минут двадцать, прежде чем двери открылись, и на пороге появился мужчина в штатском с острым, «орлиным» носом. За его спиной неслышно ступал Рысин.

— Здравствуйте, Михаил, — поздоровался незнакомец.

— Добрый день.

— Меня зовут Алексей Дмитриевич, я — генерал-полковник российской армии, в моём непосредственном подчинении находятся войска радиационной, химической и бактериологической защиты.

— Очень приятно.

— Взаимно. Простите, что оторвали вас от важных дел, но нам нельзя терять ни секунды — вопрос очень серьёзный!

— А в чём собственно дело?

— Хм. Садитесь поближе к столу. Нам предстоит обсудить один очень деликатный вопрос. Хотите выпить?

— Не отказался бы.

Алексей Дмитриевич достал из сейфа бутылку «Курвуазье», плеснул в три бокала и приветливо улыбнулся.

— Давайте, за знакомство.

Генерал с Солиным выпили, Рысин поставил бокал на место нетронутым.

— Что вам известно про вирус Z-71/19? — спросил Алексей Дмитриевич, опускаясь в кресло.

Михаил вздрогнул, губы его скривились:

— Этот вирус год назад убил мою жену и сына, генерал.

— Мы в курсе, — мягко сказал Алексей Дмитриевич. — В курсе. Поэтому наш выбор пал именно на вас.

— Какой выбор? — не понял Солин.

— Расскажите ему, — кивнул генерал в сторону Рысина.

Полковник повернулся лицом к гостю и спросил:

— Что вам вообще известно о вирусе и заразившихся им людях?

— Да почти ничего, как и всем остальным. Вирус появился где-то в Африке пару лет назад, начал быстро распространяться. Патогены передаются со слюной заражённых после укусов. Укушенный человек через несколько часов после заражения превращается в кровожадную тварь («зомби» в простонародье). Насколько мне известно, большинство государств держат «своих» заражённых на арендованных островах под усиленной охраной. В странах победнее строят «лепрозории» прямо на материке. Источник заразы, вроде бы, уничтожен.

— В принципе всё верно, — подтвердил полковник, — но давайте я расскажу поподробнее, чтобы вы понимали, о чём идет речь. Примерно два года назад в представительство Красного креста в Конго поступили сведения о странной форме лихорадки, зафиксированной в тропиках. Согласно нашим данным там находилась американская исследовательская лаборатория, которая разрабатывала бактериологическое оружие под прикрытием завода по утилизации ядерных отходов. Лаборатория питалась энергией от портативного реактора, находившегося в пристройке. По невыясненным причинам реактор взорвался, один из вирусов вырвался из лаборатории и мутировал в радиации. В результате на свет появилось страшное, неконтролируемое оружие. Попадая в организм человека, патогены перестраивают нервную систему человека и воздействуют на его мозг.

— Перестраивают?

— Да. Человек теряет память, разум деградирует до уровня годовалого ребёнка, а самое главное, сознанием завладевает неуёмная жажда плоти. Неважно чьей — животной или человеческой. Короче, люди превращаются в мощных, безжалостных, плотоядных убийц!

— Вы представляете, что будет, если эти убийцы вырвутся на свободу и попадут на густонаселённый континент? — вмешался генерал.

— Представляю, только я не пойму, почему их просто нельзя уничтожить?

Полковник усмехнулся и выпил свой коньяк.

— Ха! Наша б воля, ублюдки давно бы купались в напалме (кстати, в паре стран так и поступили). Но, к сожалению, есть одна юридическая загвоздка! Дело в том, что биологически «зомби» вовсе не «зомби».

— В смысле?

— Ну не мертвяки! Это обычные живые люди, просто поражённые вирусом, который заставляет организм мутировать, но оставаться жизнеспособным. Понимаете, куда я клоню?

— Понимаю, — кивнул головой Солин, — в мире не существует законов, разрешающих истребление живых людей, пусть даже они потенциально кровожадные убийцы.

— Точно. Вы уловили суть. Теперь о самом главном.

Рысин задумчиво посмотрел на Солина, словно оценивал насколько искренне нужно с ним говорить.

— Все отловленные в России твари находятся на одном из островов Тихого океана недалеко от материка. Местонахождение острова, как вы понимаете, строго засекречено. Несколько дней назад спутники засекли на нём странные перемещения.

— В смысле странные?

— Скажем так, с большой степенью вероятности можно утверждать, что они осознанные.

Солин недоверчиво усмехнулся:

— Этого не может быть. Я слышал, что проводились исследования в нескольких независимых центрах в Штатах, России, Европе и все учёные пришли к заключению, что сознание тварей находится на уровне годовалого ребёнка.

— Это так, — согласился Рысин, — но с другой стороны программа, обрабатывающая материал со спутников тоже писалась не идиотами, а она выдаёт высокую вероятность организованных перемещений!

— Насколько высокую?

— Семьдесят три процента!

— Не может этого быть!

— Неважно, что, по вашему мнению, может, а что не может быть! — снова вмешался генерал. — Важно то, что этих тварей не перевезти на острова подальше, а если они вырвутся на материк!.. Представляете, что будет тогда?!

Солин замолчал, перевёл взгляд с генерала на полковника и спросил:

— Ну, пускай, всё, что вы говорите — правда. Какое я-то имею к этому отношение?

Генерал опустил глаза в пол, Рысин отвёл в сторону.

— Подождите! — усмехнулся Михаил. — Подождите! Не хотите же вы сказать, что я должен…

Он замолчал, поражённый собственной догадкой.

— Михаил! Миша! — начал генерал. — Вы зоолог, вы знаете поведение почти всех разумных животных на планете…

— Стойте! — перебил его Солин. — Стойте! Вы предлагаете мне поехать на остров, и оценить насколько разумно эти твари себя ведут и что они замышляют?

Офицеры молча смотрели ему в глаза.

— Но это… это же чистое безумие! Меня же сожрут!

— Нет, не сожрут! — спокойно пообещал Рысин.

— Почему?

— Вам введут патоген вируса, и вы станете одним из них.

Несколько секунд зоолог молчал, широко раскрыв глаза от удивления. Потом встал и попятился к выходу:

— Вы спятили! Просто спятили! Слышите вы, я никогда на это не пойду, никогда и ни при каких обстоятельствах! — на ходу бормотал он.

Генерал резко выпрямился и гаркнул на весь кабинет:

— Стоять!

Солин застыл на месте, испуганно озираясь по сторонам и прикидывая, через окно или дверь лучше бежать.

— Михаил, сядьте обратно. Прошу вас!

Зоолог вздохнул, подошёл к столу и послушно опустился в кресло. Генерал тоже сел на место, плеснул ещё коньяка и предложил:

— Давайте выпьем. Не переживайте, вы не станете заражённым в полном смысле этого слова. Медики введут вам препарат со специальными «наноспутниками», которые позволят вывести вирус из организма через сутки. Поймите, на кону…

— Послушайте! — перебил его Солин. — Я знаю, вы сейчас скажете, что весь мир стоит на грани катастрофы, что я должен подумать о восьми миллиардах ни в чём не повинных людей, но…

— Ваш сын на острове.

Слова прозвучали тихо, но твёрдо, и, казалось, их эхо ещё долго слышалось в повисшей гробовой тишине. Михаил замолчал на полуслове, задышал часто и тяжело, губы его задрожали, лицо от волнения покраснело. Он расстегнул воротник на рубашке, схватил со стола бокал и зажал его в ладони, растерянно переводя взгляд с одного собеседника на другого.

— Выпей, сынок, — ласково сказал Алексей Дмитриевич. — Выпей!

Солин выпил, задохнулся от крепости, закашлялся, и только тогда, казалось, пришёл в себя.

— Но как? Как же так? Ведь мне сказали… мне сказали…, — затараторил он.

— Всем родственникам заражённых сообщают о смерти, чтобы исключить попытки проникновения на остров, — пояснил полковник.

— А Лиза? Она тоже выжила?

— Нет. Она нет. Я очень сожалею…

Михаил снова замолчал, поставил бокал на стол. Он не видел сейчас ни комнаты, ни портрета президента на стене, ни лица Рысина или генерала. Перед глазами блестел изумрудный берег реки, искорки солнца в воде и детское лицо, щедро осыпанное веснушками, а в ушах звенел детский, заливистый смех. Он слышал этот смех ночами вот уже год. Каждую ночь. Слышал и просыпался с криком. Засыпал и снова слышал его.

Офицеры сидели неподвижно, не говоря ни слова. На их лицах читалась спокойная уверенность. Наконец, Солин поднял на них взгляд и дрогнувшим от волнения голосом произнёс:

— Я согласен.

* * *

Вертолётные лопасти разрывали воздух с протяжным свистом. Внутри вертолёта висела клетка с толстыми, металлическими прутьями. Солин лежал в ней на полу и медленно приходил в себя. Тело горело огнём, ужасно хотелось пить, перед глазами всё плыло. Зоолог попытался поднять голову, но, почувствовав подступившую тошноту, снова опустился на пол и застонал.

— Как он, док? — спросил Рысин у женщины в белом халате.

— Скоро очнётся. У вас будет несколько минут, чтобы поговорить, а потом вирус начнёт действовать — ему станет не до разговоров.

— Хорошо. Главное, не упустить момент!

Солин окончательно очнулся лишь перед самым островом. Полковник с опаской подошёл к прутьям и спросил:

— Михаил, как вы?

— Кажется, превращаюсь, — ответил зоолог, закашлялся и сплюнул кровью на пол клетки.

— До острова минут пять лёту. Давайте всё повторим ещё раз. Вы готовы слушать?

— Да. Говорите, только недолго — голова раскалывается.

— Итак. По данным со спутника, передвижение заражённых становится наиболее осмысленным в самом центре острова, у небольшого озера или болота. Постарайтесь, первым делом найти это место.

Зоолог приподнялся на колени, опёрся руками о прутья и прошептал.

— Хорошо.

— Помните, вам нельзя быть голодным! Голод заставляет терять контроль! На случай, если не найдёте еду, в подкладке плаща вшит герметичный пакет с мясом!

— Ладно. Спасибо.

— Не забудьте о таблетках в верхнем кармане плаща — они тормозят действие вируса! Мы посыпали их ароматизаторами мяса, на всякий случай. Принимайте не больше двух за раз.

— Не забуду.

— В ваш плащ вмонтирована камера. Вот здесь, на воротнике. Чувствуете?

Солин пощупал воротник и кивнул.

— Картинка с неё будет передаваться на спутник. Очень важно не повредить её! Слышите?! Будьте аккуратны с камерой! Без видеозаписи, мы ничего не сможем никому доказать!

— Хорошо.

— И ещё, — Рысин запнулся. — Очень прошу вас в первые же часы заняться делом и потерпеть с поисками сына! Вы должны понимать, что времени у вас мало. Через сутки «наноспутники» вируса разрушатся, а вы утратите способность разумно мыслить. И если к тому времени вы не дадите определённого ответа на наш вопрос, никто не будет вас вытаскивать! Это приказ генерала! Выполните задание, и если потом найдёте сына, мы заберём вас вместе с ним, даю слово! Медики рано или поздно создадут вакцину и его вылечат! Всё зависит от вас.

Солин вдруг подумал, что так и не понял сбивчивые объяснения медиков про «наноспутники», и про то, как они будут выводить вирус из его организма, но решил на время забыть об этом и молча кивнул полковнику.

Тем временем вертолёт завис над островом, люк внизу открылся, однако, клетка не двинулась с места.

— Чего мы ждём? — прокричала врач полковнику.

— Второго вертолёта с кормом для тварей.

Врач кивнула и подошла к прутьям. Зоолог сидел на полу, склонив голову, едва сдерживая рвотные порывы. Мир для него незаметно наполнился красным оттенком, в животе всё отчётливее стал ощущаться голод. Он съел бы сейчас хороший бифштекс, или нет, целого цыплёнка, или даже упитанного кролика. Нет, даже кролик бы не насытил его. Солин поднял голову и бросил мутный взгляд на женщину в белом халате. Она стояла около клетки и что-то говорила ему. Неожиданно зоолог услышал, как громко бьётся её сердце, ощутил запах крови в венах женщины и понял, что может утолить его голод. В эту секунду он забыл об острове, сыне, Рысине, обо всём на свете и, вскочив на ноги, бросился к врачу. Она вовремя увидела его, отпрянула, заорала, как полоумная, прижалась в полковнику. Солин поднял руки, зарычал, капая слюной, а потом жутко, жалобно застонал.

— Михаил, держитесь! — крикнул Рысин. — Михаил! Вы с нами? Солин!

Зоолог опомнился, шатаясь, отошёл от прутьев и, дрожа всем телом, поднял налитые кровью глаза.

— Простите, — прошептал он одними губами. — Простите.

— Дайте ему поесть, срочно! И вколите лекарство! — распорядился полковник.

Двое солдат тут же кинули в клетку мясо из алюминиевого ведра, а доктор взяла пистолет и аккуратно выстрелила ампулой в руку зоолога. Солин подскочил к сочащимся кровью кускам и, урча как животное, начал пожирать их, жадно глядя на пустое ведро у клетки.

— Михаил, держитесь! — попросил полковник. — Голод сейчас пройдёт! Не забывайте таблетки для мозга, слышите?

Зоолог кивнул, ни на секунду не отвлекаясь от еды.

— Если почувствуете, что теряете способность мыслить, примите одну, или, на крайний случай, две.

— Игорь Сергеевич, вы уверены, что он ещё соображает? — с сомнением спросил один из солдат.

— Да. Когда они в первый раз чувствуют голод, то звереют хуже бешеных псов. Впрочем, во второй раз точно также. После еды ему будет лучше.

Солин доел последний кусок, сытно рыгнул и тут же нагнулся, схватившись за живот. Его вырвало прямо на кровяное пятно на полу. Вертолёт наполнился жуткой вонью.

— Господи, как мерзко! — пробормотала врач, зажав нос.

— Чёртовы твари, — прошептал вслед за ней один из солдат.

Наконец, прилетел второй вертолёт. Он скинул на пляж кровавые туши и сразу же полетел обратно.

— Он специально из-за нас прилетел? — спросил один из солдат.

— Нет, они сбрасывают мясо раз в сутки. Просто кормёжка соберёт большинство заражённых на пляже, и даст нашему парню больше времени, чтобы разобраться что к чему.

— А зачем тварей кормят, Игорь Сергеевич?

— Приручают к острову, чтобы они не пытались проникнуть в поисках пищи на континент, — пояснил Рысин и приказал. — Лёнь, врубай лебёдку.

Металлический трос натянулся, клетка вздрогнула. Полковник подошёл к прутьям:

— Михаил, помните про пилюли в правом верхнем кармане! Держитесь, слышите, держитесь!

Солин поднял голову, кивнул и показал большой палец — голод отступил, лекарство подействовало и сознание прояснилось. Сейчас он чувствовал себя гораздо лучше.

Рысин сделал пару шагов назад и кивнул пилоту. Клетка стала быстро опускаться вниз. Повиснув в метре над землёй, она распахнула створки, и зоолог упал на землю.

Первые минут десять, он просто лежал в траве и смотрел, как улетает в небо вертолёт, потом смотрел на ослепительную синеву неба, а когда вдалеке послышались чьи-то громкие возгласы, встал и огляделся по сторонам. Вокруг него расстилалось небольшое поле, густо поросшее невысокой травой. Впереди полукругом виднелся густой, тропический лес, а сзади высились чёрные, покрытые редким кустарником скалы.

Солина снова стошнило. Оранжевая густая масса выплеснулась на траву, горло будто обожгло кипятком. Зоолог упал на землю, скорчился и застонал, прижав к животу руки. Солнце вмиг стало слишком ярким, ослепило, обдало кожу невыносимым жаром. Солин поднялся и, не разбирая дороги, бросился вперёд, к спасительной прохладе леса. От боли он потерял разум.

Когда до цели осталось метров сто, зоолог уловил слева движение, повернулся и остолбенел от испуга — прямо на него мчались пятеро заражённых. Он отвернулся, вжал плечи и, нелепо подскакивая, припустил по траве. Заражённые, видимо уже привыкшие к местным условиям, двигались гораздо быстрее, и скоро один из них, бежавший первым, ударил зоолога с размаху грудью, повалил на землю и слегка запрокинул голову, чтобы вонзиться в шею. Солин отпихнул заражённого руками, потом изловчившись, пнул коленом и пополз назад, изо всех сил работая локтями. Он понял, что по каким-то причинам маскировка не сработала и придётся самому спасать свою жизнь.

Зомби полз за ним, пытаясь ухватить за ногу, от голода не догадываясь даже встать. До леса осталось уже метров двадцать, и Солин начал надеяться на спасение, но в этот момент подоспели остальные твари и бросились на зоолога. Он почувствовал руки, сжавшие его плоть с отчаянным, диким желанием, почувствовал слюну на их губах и твёрдую кость зубов. Он забыл обо всём на свете — страх скорой смерти заставил разум заледенеть безумием…

Прошла секунда, две три, заражённые точно приклеенные облепили Солина, но ни один из них пока не прокусил его кожу. Наконец, один из зомби оторвался от плеча, приблизился лицом к лицу зоолога и с силой втянул воздух носом. Почувствовав знакомый запах, он равнодушно поднялся и не спеша побрёл в чащу. Через несколько секунд остальные направились следом. Солин задрожал всем телом, начал лихорадочно стирать с себя чужую слюну, и лишь спустя минут десять смог взять себя в руки, подняться и заковылять к спасительной прохладе.

Забежав в тень деревьев, он раздражённо зарычал и принялся чесать руку о ветки. Однако зуд никак не проходил. Взглянув на руку, зоолог мгновенно отдёрнул её от ветки и прижал к телу — кожа сверху начала отходить, обнажая сочную, кровоточащую плоть. Солин задрожал, задышал часто, но вспомнив о таблетках, сунул в карман руку и принял сразу две. Минуту спустя он начал дышать ровнее, опустился на землю, пытаясь собраться с мыслями.

В голове вспыли слова полковника о месте, обнаруженном спутником.

— Добраться до поляны! Просто добраться до поляны! — зашептал зоолог.

Он достал карту острова и принялся её изучать, однако не смог разобрать картинку. В глазах всё плыло, боль от ожогов и ссадин не давала сосредоточиться. Разозлившись, Солин выкинул карту и побрёл наугад по лесу.

Идти по зарослям оказалось очень тяжело, даже несмотря на то, что москиты не обращали на заражённого никакого внимания. Высохшие, висящие частоколом лианы царапали кожу и оставляли на руках кровоточащие ссадины. Упавшие деревья, огромные, словно вросшие в почву валуны вынуждали карабкаться по острым камням. В какой-то момент у него разболелась голова, перед глазами поплыли круги. Споткнувшись о лежащий на земле ствол, он рухнул на спину и застонал от боли. Однако, собрав в кулак последние силы, зоолог поднялся на ноги и побрёл дальше. С каждым шагом он чувствовал, как желание съесть что-нибудь заслоняет разум толстой, мутной пеленой. Видимо, после того, как его вырвало в желудке ничего не осталось. Зоолог шёл вперёд из последних сил, от усталости забыв даже о пакете с мясом в подкладке плаща.

Кончился лес неожиданно. Пробившись через хитросплетенье лиан, Солин выпал из зарослей прямо на пляж и оторопел от того, что увидел. Пляж был залит кровью. Сотни заражённых ползали по песку, собирали остатки разорванных коровьих туш и пальцами засовывали себе их в рот. Зомби чавкали, сытно рыгали, по их обезображенным болезнью подбородкам сочился жир, смешанный с тёмной, густой кровью. На секунду зоологу стало противно, он было хотел отвернуться и убраться обратно в лес, но увидел неподалёку от себя говяжий огузок. Сочный, блестящий на солнце, он приковал, заворожил его взгляд. Солин забыл о задании и о сыне, он прыгнул вперёд, упал на огузок и вонзил зубы в алую мякоть.

Спустя полчаса, сожрав килограмма три мяса, нализавшись крови, перемешанной с песком, Солин отполз к кромке леса и сел, навалившись на высокий, тонкий валун. В голове его, ещё больше опустевшей от сытости осталась лишь радость и удовольствие. Ему ничего не хотелось, ничего не тревожило рассудок. Он сидел долго, а потом прикрыл глаза, как и многие другие на пляже, дремлющие в сгустках крови. В его памяти не осталось ровным счётом ничего, он окончательно обратился. Прошло два часа, затем ещё два, а заражённый всё сидел, опёршись спиной на валун.

Солнце уже начало клониться к горизонту, когда на пляже появился тощий, лысый мужчина с лицом жёлтоватого цвета и неестественно длинными руками. Немного хромая, он подошёл к воде, попутно сожрав два небольших кусочка мяса, оставшихся после пиршества. У воды заражённый опустил голову и принялся высматривать что-то на песке. Увидев нужный ему предмет, он опустился на колени, неумело подхватил его рукой и пошёл с ним обратно в лес.

В полудрёме, Солину было сытно и хорошо. Кожа, привыкшая к солнцу, больше не зудела, раны перестали кровоточить, все ощущения замерли в анабиозе. Когда проходящий мимо тощий, лысый мужчина с ремнём в руке случайно задел его ногой, зоолог очнулся и посмотрел вокруг. Заражённые мирно дремали по всему пляжу. Поводов для беспокойства не было. Солин уже хотел провалиться обратно в дремоту, как вдруг почувствовал запах мяса из верхнего кармана. Неуверенными движениями, он достал маленькую коробку и на ладонь выпали две бурые пилюли. Понюхав пилюли, он машинально положил их в рот. Не прошло и минуты, как он вскочил на ноги и посмотрел на солнце.

— Твою мать, уже вечер! — прошептал он. — Столб для связи! Он должен быть на пляже!

Вдалеке слева чернели скалы, и он уверенной походкой направился туда, съев ещё одну таблетку. Он понял, что потерял рассудок, потерял память и вообще способность соображать и так испугался этого, что решил избегать всего, что связано с едой.

— Ещё один раз и я не очнусь! Не очнусь! Не очнусь! — бормотал зоолог, дрожа всем телом.

Добравшись до столба, он открыл чёрную небольшую дверцу, потянул за ручку и увидел маленький экран. Экран сразу же вспыхнул и показал взволнованное лицо Рысина.

— Михаил! Миша! Как ты? — сразу закричал тот.

Солин хотел ответить, но изо рта вылетело лишь «рхрх». На лице полковника появился испуг. Зоолог сжал кулаки и медленно выговорил:

— Нор-маль-но!

— Слава Богу, — облегчённо выдохнул Рысин. — Ты почему четыре часа сидел на месте?

— Из-за мяса. Наелся и уснул.

— А карту зачем выкинул?

— Ничего не понял. Больно… перед глазами плыло. Простите.

— Вот чёрт! — выругался полковник. — Так. Запоминай. Слева от тебя север. Иди прямо на север с километр, а потом поворачивай на северо-восток и дуй ещё километра четыре. Запомнил? Давай, удачи.

Зоолог кивнул, закрыл дверцу и отошёл от столба, решая куда направиться. Заражённые на пляже уже проснулись и бродили из стороны в сторону, жалобно постанывая и изредка опускаясь на землю, чтобы слизать маленькие кровяные пятна. В их движениях не было и намёка на разум. Зоолог приблизился к кромке воды, умыл лицо и, стараясь двигаться как можно быстрее, пошёл в лес.

Побродив там часа два или три, он заблудился и не нашёл никакой поляны. Ничего странного он тоже не обнаружил. Иногда мимо проходили заражённые. Поодиночке или группами, они не обращали на него никакого внимания и, шатаясь между деревьями, падая и поднимаясь снова, брели дальше.

Наконец, добравшись до водопада, он опустился на колени перед маленьким озерцом и жадно приник к прохладной воде. Когда он напился и собрался уже уходить, слева от него хрустнули камни. Солин обернулся и увидел, как рядом сидит на коленях тощий, лысый мужчина с неестественно вытянутыми, худыми руками. Заражённый пил большими глотками, упираясь кулаками в землю. Зоолог не отводил от «соседа» взгляд. Что-то в нём было особенным, нестандартным, не таким, как у остальных. И вдруг он понял — кулаки! Все заражённые, опускаясь на колени, опирались ладонями, а этот кулаками. Солин пригляделся повнимательнее и увидел, что в правой руке мужчины зажат длинный кусок лианы.

Когда заражённый напился и встал, лиана всё также свисала с его кулака. Зоолог направился следом, стараясь соблюдать дистанцию. Они долго шли по лесу, пока не вышли к огромной поляне, дальний конец которой упирался в высокую, серую гранитную скалу. По бокам скалу покрывали яркие жёлтые цветы и жидкий кустарник, а снизу виднелась пара мелких, узких пещер. Слева начиналось большое болото. Недалеко от скалы виднелся остов странного сооружения, напоминавшего навес. Вокруг него копошилось с десяток мужских особей. Справа от них сидело несколько женщин. Чем они занимались, Солин не разглядел. Остальные заражённые просто бродили по поляне. Их лица желтоватого оттенка, с кровоподтёками, выглядели осмысленнее, чем у пляжных обитателей. Зоолог принялся разглядывать детей, снующих между взрослыми, но сына нигде не увидел.

Тем временем, зомби с лианой зашагал к центру, расталкивая попадавшихся на пути собратьев. Последовав за ним, Солин прошёл метров двести и увидел кучу стволов, сваленных в кучу прямо посреди поляны. Заражённый склонился над двумя из них и начал наматывать на концы лиану. Намотав, он поднялся, отступил шаг назад и с силой толкнул ногой одино из стволов. Стволы расползлись в стороны, а лиана размоталась. Зомби зарычал от ярости, снова присел на корточки и намотал лиану потуже, но результат оказался тем же. Зоолог стал наблюдать за происходящим. Прошло не меньше часа, но стволы никак не хотели соединяться. Заражённый сердился, бил по ним рукой, рычал от злости. Наконец, один из зомби, толстый старик с двойным подбородком, принёсший очередное бревно, скинул его и тоже начал смотреть на напрасные муки. Постояв немного, старик оттолкнул неудачника и сам склонился над лианой. Через минуту он поднялся и начал кивать головой, показывая пальцем на стволы. Солин даже вздрогнул от изумления — лиана был завязана крепким, морским узлом. В следующую секунду старик ткнул себя пальцем в грудь и закричал глухим, хриплым голосом:

— Вязать! Я вязать! Вязать.

Тощий закивал головой и пошёл к скале.

Зоолог провёл на поляне не меньше часа, прежде чем окончательно убедился, что какая-то невидимая сила делает бродящих вокруг людей разумными. Их поведение носило явный социальный характер. Налицо было разделение труда. Мужчины, таскали брёвна, неумело пытались соорудить нечто наподобие большого навеса с листьями на крыше, а женщины разделывали мясо, лежащее на больших кусках коры, и кормили с рук детишек, смирно сидящих на корточках. Изредка из их кровоточащих ртов, вырывались отдельные слова или даже словосочетания. А напоследок, когда Солин уже собрался уходить, перед его лицом разыгралась целая драма.

Здоровый чёрный зомби в рабочем комбинезоне подозвал к себе двух бедолаг, сорвал со скалы цветы, прорычал что-то и принялся хлестать подошедших по щекам, повторяя какой-то гортанный звук, а потом подтолкнул их к лесу. Видимо, бедолаги в чём-то провинились, и теперь их выгоняли из общины. Свесив головы, они исчезли в зарослях.

Зоолог вспомнил про камеру, обошёл поляну ещё раз и поспеши к столбу. Про себя он отметил, что в этом месте сознание остаётся чистым и у него ни разу не возникла потребность в таблетках. Вот только источник происходящего обнаружить ему так и не удалось.

— Михаил! Михаил! Вы молодец! Мы уже просмотрели запись! Компьютер оказался прав — они уже научились строить и хранить еду! Скоро они попытаются проникнуть на материк и тогда массовой эпидемии не избежать!

— А почему вы думаете, что они попытаются это сделать?

— Хм. Зачем, по-вашему, твари собираются строить плот?

— Ну… не знаю. Может, хотят научиться рыбачить. Их община напоминает типичное первобытное племя, со скидкой на каннибализм, конечно. Мне вообще показалось, что они — мирные.

— Миша! Да они мирные, пока рядом не оказались люди! Давайте высадим на поляну пару толстяков и посмотрим, на ваших «пацифистов»! Не порите чушь!

— Но мы даже не выяснили какое явление вызывает рецессию вируса в их мозге!

— Поймите, Солин, даже если предположить, что учёные рано или поздно найдут ваше «явление» и создадут лекарство, опасность попадания вируса на материк слишком высока. Цена их жизней слишком высока, вы понимаете?

Солин замолчал, задумчиво глядя на заражённых, медленно бродящих по пляжу.

— Короче, Михаил, я даю команду, чтобы вас забирали. Вы помните место своей высадки?

— Забирали? — удивленно переспросил зоолог. — Но я ещё не нашёл сына…

— Послушай, Михаил… Миша. Я понимаю, тебе хочется увидеть ребёнка, но шанс найти его здесь практически равен нулю. Запись с твоей камеры сейчас передана в специальный комитет ООН, созданный, чтобы контролировать вирус. К рассвету они примут решение, и НАТО поднимет бомбардировщики с напалмом. Ты слышишь, с напалмом! Возможно, к завтрашнему утру от острова останется кучка пепла.

— Я рискну.

Рысин вздохнул, коротко кивнул головой и предупредил:

— У тебя есть часов восемь. Потом мы забрать тебя не успеем!

Солин закрыл экран и побрёл к лесу. Он бродил среди зарослей часа два или три, сходил на поляну, на поле высадки, прошёл вдоль небольшого ручья и вернулся обратно на пляж. Как и предполагал полковник, сына нигде не было. Зоолог встал у кромки воды, посмотрел на пену прилива и усмехнувшись своей глупости подумал, что скорее всего военные просто придумали историю с сыном, чтобы заманить его на остров. Он хотел было уже идти к столбу и вызывать вертолёт, но в голове вдруг всплыла картина, увиденная на поляне. Женщины, кормящие с рук детей. Он не понимал, почему она так запала ему в голову, почему он думает о ней, вместо того, чтобы связаться с Рысиным, но ничего толком не придумал.

Он всё стоял, в нерешительности глядя на горизонт, как вдруг услышал за спиной громкие, резкие вопли — метрах в двадцати от столба началась потасовка. Один из маленьких, снующих по пляжу мальчуганов, выкопал из песка кусок мяса и попытался украдкой съесть его, но рослый, плечистый заражённый отнял кусок и оттолкнул руками ребёнка. Мальчик негодующе взвизгнул, прыгнул на здоровяка, но тут же полетел на песок, размахивая руками, и упал у ног Солина.

Зоолог обернулся и нагнулся, чтобы поднять ребёнка, но вдруг вздрогнул и опустился на колени. На песке весь в ссадинах, порезах, перепачканный кровью, визжащий во весь голос лежал его шестилетний сын. Он не был похож на того русого мальчугана на реке, которого Солин видел в своих снах, не был похож на аккуратно стриженного мальчика с детсадовских фотографий, но Солин всё равно узнал бы его из тысячи таких же грязных, исцарапанных, искажённых голодом детских лиц. И из миллиона всё равно узнал бы.

Зоолог упал на колени и прошептал едва слышно: «Серёжка!». Мальчик, шатаясь, поднялся и испуганно посмотрел на толкнувшего его зомби.

— Серёжка! — снова позвал Михаил.

Но слова, имевшие смысл в той, другой жизни оказались здесь совершенно бесполезными. Мальчик встал и, осторожно лавируя между взрослыми, побрёл по пляжу в поисках еды. Солин машинально пошёл следом, не переставая произносить имя сына, надеясь на какое-то совершенно невозможное на этом острове чудо.

Они дошли до конца пляжа, до места, где начинались скалы, потом повернули обратно, всё также неторопливо вышагивая между остальными. Солин растерялся. Он не знал, как себя вести, не знал, как привлечь внимание сына, не знал, что вообще делать дальше. Он забыл о поляне, о Рысине, вообще обо всём на свете, думая лишь о том, как достучаться до маленького человечка, идущего впереди.

Наконец, зоолог решился. Он резко шагнул вперёд, схватил сына и потащил его к кромке леса. Мальчик завизжал, принялся извиваться, как ошпаренный, бить отца кулаками, и они оба рухнули на песок. Упав, мальчик вырвался объятий, отскочил в сторону, и бросился было бежать, но Солин прыгнул на него, накрыл своим телом и попытался оторвать от земли. Несколько минут они боролись, поднимая вокруг фонтаны песка и разгоняя во все стороны заражённых, но в конце концов зоолог сумел закинуть мальчика на плечо и потащить к деревьям.

Добежав до кромки леса, Солин опустил сына вниз, прижал его к песку одной рукой, а второй попытался достать коробочку с таблетками, но в ту же секунду вздрогнул от ужаса — коробочки не было. Видимо, во время борьбы лекарство выпало из кармана. Солин замер от неожиданности, ослабил хватку — мальчик вырвался на свободу и побежал к морю. Зоолог растерянно обвёл глазами пляж, пытаясь сообразить, где можно найти коробку, но понял, что шансов у него нет — сотни людей на пляже уже втоптали коробку в песок, к тому же в пылу борьбы он даже не запомнил место, где схватил сына.

Солин устало опустился на песок, прижался спиной к дереву и до боли закусил губы, стараясь остановить уже заблестевшие в глазах слёзы. Он сидел так минут пятнадцать, а потом встал и пошёл, стараясь найти взглядом сына, а когда нашёл, не смог заставить себя отвести взгляд. Он снова побрёл за ним по пляжу — в противоположный теперь конец, и ходил бы так бесконечно, но вдруг увидел нечто, заставившее его отвлечься от мальчика — двое заражённых, которых вождь на поляне стегал по лицу цветами, быстрым шагом удалялись в лес. Но не просто удалялись — они волокли за собой полутуши, найденные или припрятанные заранее на пляже. И Солин понял! Не было никакого наказания, никто никого не выгонял! Их послали! Послали на пляж за едой, и эти двое смогли преодолеть несколько километров, не теряя рассудок. И даже больше — похоже, они смогут вернуться и удержаться по пути от соблазна сожрать свою ношу. Жители поляны научились контролировать голод! Это означало надежду. Пусть даже слабую, зыбкую, как болото на поляне, но надежду. Солин ещё раз бросил взгляд на сына, словно пытаясь убедить себя самого, что тот никуда не денется, а потом быстрым шагом пошёл в лес.

По пути он пытался понять, как такое может быть, как часть заражённых может уйти с поляны и остаться разумными? И вспомнив ещё раз всё произошедшее сегодня, понял — цветы. Вождь хлестал ими по щекам своих «снабженцев», лица людей были желтоватыми. Пыльца! Именно она снижала действие болезни, заставляла её отступать. Пыльца! Вот что сейчас требовалось ему больше всего на свете.

Вернувшись на поляну, Солин, стараясь не привлекать внимание, обошел скалу слева, убедился, что никто его не видит и начал быстро рвать жёлтые цветы. Набив карманы до отказа, он бросился обратно на пляж и остановился у кромки леса, пытаясь найти в толпе сына, но это оказалось не просто. Сотни заражённых бродили из стороны в сторону, толкали друг друга, рычали, стонали, падали и поднимались вновь. Было нечто тоскливое, безысходное в их мягких, плавных движеньях, и Солин, ища своего ребёнка, вдруг всмотрелся в несколько лиц и вздрогнул от мысли, что все люди здесь на пляже чьи-то отцы и дети, мужья и жёны, дети и внуки. Проклятые и забытые. Брошенные и одинокие. Михаил тряхнул головой, чтобы сбросить оцепенение и ринулся в толпу, расталкивая заражённых руками. Он бегал из стороны в сторону, нагибался, чтобы получше рассмотреть лица мальчишек, вертел головой и чувствовал всё больший страх от мысли, что потерял ребёнка за несколько часов до бомбардировки.

Но вот, повернувшись к морю, он увидел маленькую знакомую фигурку, сгорбившуюся у самой воды. Солин подбежал к мальчику и с улыбкой опустился на колени. Некоторое время он даже не решался тронуть ребёнка и просто смотрел, как тот заворожено наблюдает за солнцем, садящимся за горизонтом. Но потом он опомнился схватил сына, вскинул его на плечо и помчался к лесу, чувствуя, как спину градом покрывают удары.

— Сынок, помнишь меня, сынок, ты помнишь…

Но не успел он закончить, как мальчик резко выпрямился и пихнул отца ногами, а затем вскочил на ноги и побежал в толпу. Солин закричал от разочарования, бросился было следом, но рухнул на песок от усталости. Его догадка оказалась ошибкой. Он стоял на коленях, раздавленный, сокрушённый и молча смотрел в пустоту. Он не чувствовал в тот момент ничего человеческого, словно слился с толпой заражённых, словно вобрал в себя бездну их беспамятства и бесчувствия. Зоолог больше не хотел вспоминать реку, больше не хотел думать ни о чём, словно мир рухнул несколько секунд назад, когда надежду сменило бессилие.

Он стоял и стоял на коленях, не в силах поднять голову, пока не почувствовал на себе чей-то взгляд. Лёгкий, касавшийся его сознания крылом мотылька, но отчётливо ощутимый там, внутри.

Солин поднял глаза и увидел, как среди шатающихся в разные стороны людей, среди обезображенных вирусом лиц стоит мальчик. Маленький, шестилетний мальчик. Его сын. Стоит и молча смотрит ему в глаза. Ничего не говорит, не моргает, не улыбается, просто смотрит. Словно пытаясь вспомнить что-то забытое, потерянное среди развалин памяти, но ещё греющее ослабевший разум. И Солин бросился вперёд, и прыгнул расталкивая заражённых, поднял с земли сына, подхватил на руки, прижал к себе и заплакал. Он хотел сказать что-то мальчику, назвать его по имени, но захлебнулся, задохнулся от усталости, пережитого разочарования и нахлынувшего сейчас огромной волной счастья. Солин просто держал своего ребёнка и всхлипывал резким, отрывистым плачем. И сейчас, в эту самую минуту, он почувствовал, как заживают внутри уродливые, кровоточащие шрамы, как утихает боль, и его жизнь наконец-то обретает смысл. Не в силах ступить ни шагу, он гладил и гладил мальчика по спине, а успокоившись, осторожно отнёс его в тень деревьев и посадил на песок.

Некоторое время они сидели друг напротив друга, не двигаясь, не говоря ни слова, а потом мальчик скривил губы и произнёс:

— А-а!

— Что? — удивлённо переспросил зоолог. — Что ты говоришь?

Мальчик снова старательно сморщил лицо и повторил:

— А-а!

— Не понимаю, не понимаю тебя.

— Па-па. Па-па! — отчётливо сказал мальчик и затараторил радостно. — Папа, папа, папа, папа!

Солин схватил ребёнка на руки, и тот зарылся лицом ему в куртку, залопотал что-то на своём, непонятном пока ещё языке. Зоолог осторожно поднялся на ноги и, прижимая к себе сына, направился к лесу.

Когда солнце опустилось за горизонт, они вышли на поляну и остановились возле рухнувшего на землю навеса — строители из заражённых оказались никудышные. Зоолог посадил сына на землю, жестом приказал ему не двигаться с места, набрал несколько палок и аккуратно сложил их кучкой. Потом достал из кармана пачку таблеток, зажигалку, высыпал лекарство обратно в карман, и подсунул картон под палки.

Вскоре на поляне уже горел костёр, освещая толпу заражённых, собравшихся вокруг и с любопытством смотрящих на пламя. Ребёнок осторожно тронул Солина за рукав и показал пальцем себе на рот.

— Кушать хочешь? — с улыбкой спросил Солин.

— Да! — кивнул мальчик.

Зоолог снял плащ, достал складной нож и отрезал подкладку от плаща. Затем аккуратно достал пакет с мясом и вскрыл его, протянув кусок сыну. Серёжка откусил немного, потом ещё и вдруг рука его замерла у рта — перед ним из темноты появилась девочка лет четырёх со старым, рваным мишкой в руке. Мальчик помедлил немного и протянул ей остатки мяса.

Этой ночью, сидя среди десятков больных людей, лежащих на голой земле вокруг костра, держа на коленях голову своего ребёнка, Солин вдруг ощутил себя частью чего-то родного, спаянного общим горем. Он твёрдо пообещал себе выйти на связь с Рысиным и остановить самолёты. И с первыми лучами солнца уже стоял около столба, открывая чёрную дверцу.

— Михаил! Рад вас видеть! — приветливо произнёс Рысин. — Видел, как вы…

— Послушайте, у нас мало времени, — перебил его Солин. — Вы всё видели сами — на острове есть растение. Оно заставляет болезнь отступать. Возможно, на его основе удастся сделать лекарство и полностью победить вирус. Вы должны…

Зоолог замолчал, увидев, что Рысин опустил взгляд, и человек в форме рядом с ним тоже смотрит в пол.

— Что не так? Почему вы молчите? — с тревогой в голосе спросил он.

— Михаил, вы понимаете, мы уже не сможем остановить самолёты. Прошло экстренное совещание спецкомитета ООН, и они приняли решение уничтожить все острова с заражёнными, в виду возникшей угрозы человечеству.

— Но как же так? Вы же всё видели своими глазами, есть же запись с камеры, как я лечу своего сына!

— Мне очень жаль…

— Рысин! Слушай, ты же человек. А там на поляне тоже люди! Чьи-то дети, родители, друзья… нельзя же просто уничтожить живых людей! Рысин, ты должен предупредить ООН! Если сделать лекарство на основе пыльцы, возможно, вирус удастся победить, и они вернутся домой!

Полковник снова замолчал, и Солин понял:

— Вы могли передать данные, но не сделали этого!

Полковник вздохнул и признался:

— Не сделали.

— Но почему?

— Цена ошибки слишком велика. Где гарантия того, что пока учёные разрабатывают лекарство, заражённые не попадут на материк?! И даже если мы вылечим этих… зомби, где гарантия того, что вирус в них не проснётся снова? Где гарантия, что не начнётся новый кошмар, и человечество не погибнет? Мы не можем этого допустить, мне очень жаль!

— Дайте мне поговорить с представителем ООН, или с президентом! Дайте мне хотя бы минуту!

Рысин сурово сдвинул брови и помотал головой.

— Хорошо, хорошо, — выдохнул Солин и постарался успокоиться. — Тогда просто вытащите нас отсюда.

Полковник снова упёр взгляд в пол и тихо сказал:

— Вам придётся оставить мальчика на острове!

— Не понял?!

— Вы можете полететь только один! Мальчик заражён вирусом естественным путём. Мы не можем вытащить вас обоих.

Солин широко раскрыл глаза и прошептал:

— Рысин, вы же обещали! Вы обещали мне!

— Сожалею, — помотал головой полковник. — Простите, Михаил, мне пришлось так сказать. Надеюсь, вы понимаете…

Зоолог вздрогнул и упал перед столбом на колени:

— Я умоляю вас, заберите его. Умоляю, слышите, умоляю, Рысин. Заберите моего ребёнка! Я обещаю, слышите, клянусь его жизнью, что никому ничего не расскажу. Что до конца своих дней буду говорить то, что вы скажете. Я клянусь вам, слышите…

— Простите, Михаил, я правда не могу ничего поделать, это приказ! Заражённые не имеют права прохода на материк. Вертолёт собьют, если узнают, кто на борту!

— Но ведь можно скрыть, ведь можно никому ничего не говорить. Я умоляю вас, умоляю…

Полковник посмотрел вбок, закусил губу и ещё раз помотал головой. Между ними струной натянулась тишина. Осознав, что умолять бесполезно, Солин поднялся на ноги и тихо сказал:

— Будь ты проклят, ублюдок! Слышишь? Будь ты проклят, от имени всех людей на этом острове. Ты будешь гореть за это в Аду, ты и все твари, которые виновны в нашей смерти!

Рысин напрягся, хотел сказать что-то, но осёкся на полуслове и принялся мять в руках перчатки. Зоолог закрыл крышку, взял за руку сына и пошёл в лес.

Когда над островом раздался гул приближающихся бомбардировщиков, заражённые на поляне удивлённо подняли головы, словно предвидя угрозу с неба. Никто из них не обратил внимания на взрослого и ребёнка, которые, проскользнув мимо всех, подбежали к скале. Там Солин усадил сына в одну из маленьких пещер и бросился собирать жёлтые, яркие бутоны. Набрав охапку, он разбросал их по полу пещеры, потом нарвал ещё, бросил на колени мальчика и начал мазать оставшимися лицо ребёнка. Когда небо загудело тысячами рассерженных шершней, Солин упёрся плечом в большой булыжник и подвинул его к пещере. Загородив выход наполовину, он вздрогнул, услышав:

— Папа, ты куда?!

— Серёжка, подожди немного. Подожди. Ты посиди тут чуть-чуть один, а я доделаю и приду.

Солин бросился к правой стороне скалы, затем к левой, пытаясь отыскать камни побольше, но не нашёл ничего подходящего. Тогда он вернулся к пещере, опустился на колени и, достав из воротника камеру, зашептал:

— Рысин, умоляю тебя, слышишь, умоляю, спаси моего ребёнка. Если в тебе осталось хоть что-то от Бога, спаси его!

Серёжка высунул руку из пещеры и дотронулся до отца:

— Пап, у меня голова болит! Зачем ты прячешь меня?

— Ты посиди тут, сынок. Посиди, мой хороший, — вместо ответа затараторил Солин. — Скоро тебя выпустят. Ты только посиди и цветы не убирай никуда. Слышишь! Не доставай их из карманов!

Земля задрожала от взрывов. Заражённые бросились наутёк. Горизонт со всех сторон заслонили языки пламени и клубы дыма.

— Папа, что это? — испуганно прошептал Серёжа. — Что это? Ты куда?

— Я с тобой, с тобой не переживай. Просто здесь посижу. У тебя пещера маловата для нас двоих. Вот я и посижу.

— Пап, ты только не уходи, ладно?!

— Нет. Куда же я теперь уйду?!

— Пап, а почему ты плачешь? Ты не плачь, пожалуйста! Мама расстроится, если ты плакать будешь! Как тогда из-за своего тронта.

— Дронта, сынок. Дронта. Ты закрой глазки и отодвинься от входа, ладно? Вот молодец. Ты такой у меня молодец.

Лес на окраине поляны вспыхнул, воздух наполнился дымом, из болота у пещеры пошёл пар.

Солин посмотрел на сына. В эту секунду он не боялся смерти, не вспоминал о Рысине. Он просто смотрел на своего ребёнка и думал, какие же у него умные глаза.

Солин улыбнулся Серёжке, улыбнулся, чтобы он запомнил отца таким, со спокойной улыбкой на лице, а затем поднялся на ноги и, увидев, как пламя на поляне разрастается и стремительно бежит к скале, лёг на валун, закрыв собой вход в пещеру.

Примечания

1

Арвахи — духи предков (казахская мифология)

2

Афа — обращение к старшему

3

Коркут — мифический первый шаман, музыкант и певец

4

Накамерник — накамерный светильник

5

Раскадровка — расписывание планов по хронометражу

6

Крупняк — крупный план

7

Ат — конь, Салт-аты — всадник

8

Кудай — Бог

9

Кобыз — музыкальный смычковый инструмент.

10

Аса — посох шамана.

Content

Гайдук Олег и др Фактор Z

Олег Гайдук ПРЕПАРАТ ЛИХНИЦКОГО

Антон Текшин У НЕМЕЗИДЫ СЕГОДНЯ ВЫХОДНОЙ

Милослав Князев ЧУЖАЯ МОГИЛА

Серафима Орлова ОСЕННИЙ ПЕРЕСЧЁТ

Дина Ка СТАРИКИ ТУТ НЕ ЖИВУТ

Денис Лукашевич СМЕРТОНОСНЫЙ

Григорий Дондин ШУТКА СТАРОГО ВАН ТАГА

Дмитрий Козлов ПЕРФОМАНС

Женя Степанов ТРИ КОНТРАКТА МЭТРА ГАСТРО

Филипп Липин ТРИ СОЛНЕЧНЫХ ДНЯ

Сергей Фомичёв ЖИВЫМ ИЛИ МЁРТВЫМ ИЛИ ЗОМБИ

Елена Настоящая ФАРФОРОВАЯ КУКЛА

LN НИББАНА

Евгений Долбилов КИЛЛЕР ТОНИ ШАРК

Максим Тихомиров АД INFINITUM, или Увидеть звезды и умереть

Берта БОЙСЯ, МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ или женская история о разных ужасах

Kinuli ГЕРБАРИЙ

Нел Корба СВЯТАЯ МАРИЯ

Станислав Минин ВЕЩИ, ЗА КОТОРЫМИ ОНИ ВЕРНУЛИСЬ

Валерия Попова ЮМИ

Илья Бондаренко КРЕМЛЕВСКИЙ ПЕРЕПОЛОХ, или зомби против Путина

Максим Власов ЗДРАВСТВУЙ, МАМА!

Владимир Ивакин АНАСТАСИЯ

Ирина Соколова БРАТЬЯ НАШИ МЕРТВЫЕ

D.S СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ

Мария Осинина ПОСОХ КОРКУТА

Горхур Бриз ЖИЗНЬ НА ДЕСЕРТ

Макс Черепанов ПЛАМЯ В НЕБЕСАХ

Виталий Вавикин ГАМАДИПСА

Элона Демидова «Z» ЗНАЧИТ ЗОМБИ…

Наталья Орнадская ЦЕНА ВЫБОРА

Фотина Морозова ПАКЕТ СУХАРЕЙ

Александр Юсупов ПРОКЛЯТЫ И ЗАБЫТЫ

Примечания