Жорж Сименон

БЕЗБИЛЕТНЫЙ ПАССАЖИР

I

Итальянское судно, пришедшее из Сан-Франциско, стояло у пирса перед зданием таможни. Его освещали огромные, подвешенные к проводам электрические лампы, излучавшие ослепительно яркий свет. Издали это зрелище напоминало съемочную площадку кино: беспорядочно снующие тени; свистки, приводящие в движение подъемные краны и блоки; краски, расплывающиеся в зареве прожекторов; красно-зеленый флаг, кажущийся почти бесцветным на белом фоне.

На черном бархате ясного, без единого облачка, безлунного неба сверкали звезды.

Вода отливала такой же торжественной чернотой и, мерно вздымаясь, опадала возле свай пирса. В ее глади отражались и те неравномерно рассеянные звезды, что были зажжены людьми.

Среди желтовато-белых огней выделялись зеленые — позиционные — и две ровные гирлянды круглых световых пятен — иллюминаторы двух пассажирских судов. На верхушках их мачт сияли маленькие, но яркие звездочки.

На поверхности воды тоже дрожали светлячки — там были невидимые катера и лодки, откуда изредка доносились голоса.

И, наконец, еще две звездочки — ведь всякий свет в ночи становится звездой — поблескивали на деревянном помосте мола, там, где в кромешной тьме прохаживались двое мужчин.

Они не были знакомы друг с другом, и лишь чисто внешне их объединяли красноватые огоньки сигарет, вспыхивавшие ярче при каждой затяжке.

Внизу, у подножья свай, покачивался на воде катер. В нем сидел матрос.

Город Панама-Сити раскинулся в отдалении, за доками и окружавшей их темнотой. Было тихо, лишь изредка тишину разрезал громкий гудок проходившей машины, и от ее фар по небу полоской скользила розоватая прозрачная дымка.

Двое мужчин вышагивали взад и вперед по молу. Через равные промежутки времени красные огоньки сигарет сближались. Оба, видимо, ждали каких-то вестей из города; обоих будто невидимая нить связывала с замершим на воде катером, к которому они поочередно наклонялись.

Наступил час ночи. Ближние огни на рейде — по крайней мере, один из мужчин это знал — принадлежали судну «Арамис», которое ночью прошло через канал, чтобы затем продолжить плавание в водах Тихого океана. Корабль был неразличим во тьме, и казалось, невозможно было определить его размеры. Но, если судить по скромному числу светившихся иллюминаторов, то это был вовсе не океанский лайнер, а скорее небольшое товарно-пассажирское судно.

— Вам надо на «Арамис»?

Один из мужчин остановился в ту минуту, когда огоньки сигарет поровнялись друг с другом. Его голос прозвучал искренним дружелюбием.

Второй выдержал паузу, видимо, пытаясь разглядеть лицо собеседника, и потому какое-то время медля с ответом.

— Возможно… — наконец бросил он небрежным тоном.

Все еще не разглядев друг друга, они теперь уже кое-что знали один о другом. У первого был легкий, едва заметный английский акцент, как у англичан, которые долгие годы прожили в Париже или Лазурном Берегу. Некоторая сдержанность придавала ему изысканности.

— Майор Оуэн… — представился он. — Я тоже ищу капитана.

Он понял, что собеседник пытается его рассмотреть. Тот говорил растягивая слова, глуховатым голосом, с некоторым вызовом, как человек, всегда готовый дать отпор. Вместо того, чтобы в свою очередь представиться, он повернулся и снова принялся расхаживать по молу.

Походка его выдавала волнение. Уже в который раз он всмотрелся в сторону города и опять, как и по выходе из такси, доставившего его к молу, нагнулся к катеру.

— Ты уверен, что не имеешь права отвезти меня на корабль?

— Да, мсье.

— А сам я тоже не имею права подплыть к нему на какой-нибудь лодке?

— Если найдете ее…

Капитан задерживался на берегу, должно быть, в портовой конторе. А может, он отлучился в город, чтобы пропустить стаканчик с друзьями?

Спрашивавший двинулся к причалу, откуда доносились голоса. Он шел очень осторожно, словно ощупывая тьму, прежде чем шагнуть в нее, иногда останавливался, прислушиваясь.

— И куда торопится! — вздохнул матрос, снова растягиваясь в рубке.

Несмотря на ночное время, было очень жарко. На борту лайнера, которому предстояло выйти в канал, светилось больше всего иллюминаторов. Там танцевали. Всплески музыки сквозь грохот портовых кранов долетали иногда до самого берега.

Танцевали также во всех кабаре в Панама-Сити, танцевали и на другом конце канала, в Колоне.

На борту «Арамиса» некоторые пассажиры уже улеглись спать, открытые двери кают были завешены портьерами, вздувавшимися от потоков воздуха, посылаемых вентиляторами. Другие в ожидании, когда поднимут якорь, играли в карты.

Воду рассекли удары весел. Наверное, мужчина, который так спешил, разыскал лодку и она в темноте отплыла к «Арамису».

Спустя несколько мгновений послышались торопливые шаги; на молу появился силуэт капитана — в белом, с портфелем под мышкой.

— Мы отходим, майор Оуэн.

Он огляделся и склонился над катером.

— А где же второй?

— Он нанял лодку.

Они один за другим спустились по железному трапу. Матрос багром оттолкнул катер. Зафырчал мотор. И по мере того как на черном бархате воды прочерчивалась белая полоса света, «Арамис» становился реальностью. Сначала он выглядел самым что ни есть примитивным пароходиком — точно игрушечный кораблик с одной-единственной трубой, как на детских рисунках.

Потом стала проступать белая паутина мачт и вантов, и наконец возникли люди, облокотившиеся на поручни.

Чемоданы, громоздившиеся на катере, были подняты на борт с помощью талей. Наверху, возле трапа майора Оуэна ждал помощник капитана.

— Вам удалось подобрать для меня хорошую каюту?

— У вас будет самая лучшая — номер один. Потрудитесь следовать за мной…

Им предстояло познакомиться друг с другом — их совместное плавание только начиналось. Другие пассажиры уже все перезнакомились — они вместе отплыли из Марселя три недели назад.

Когда отплывали, там стояла зима — февраль с холодными дождями, и целых четыре дня маленький пароход с трудом прокладывал себе дорогу среди серой мути. Выходя подышать на палубу, пассажиры надевали пальто и засовывали руки поглубже в карманы.

Офицеры, команда, опытные пассажиры знали, когда именно это должно закончиться. Это произошло, как и должно было произойти, примерно на широте Азорских островов. Утром пятого дня плавания пассажиры проснулись среди безмолвия, казавшегося почти нереальным: волны, утихнув, уже не бились с монотонным шумом о корпус корабля, машины не стучали, а переборки не скрипели от качки.

Можно было подумать, что кораблик замер в пространстве среди тишины и безмолвия. С палубы открывалась необозримая чуть светловатая синь, в которой сливались и морская, и небесная лазурь.

Некоторые пассажиры, вооружившись биноклями, различали зеленые холмы островов. А два дня спустя на палубе замелькали белые пятна полотняных костюмов.

Вскоре стало известно имя худого озабоченного человека, занявшего каюту рядом с салоном первого класса: мсье Фрер, инспектор колоний, направлявшийся осматривать французские владения в Тихом океане.

Вошли в привычку партии в бридж между супругами Жюстен и Лусто, так же, как и аперитивы перед обедом и ужином. Все знали по имени капитана, знали привычки всех членов команды.

На стоянке в Пуэнт-а-Питре все пассажиры отправились в дансинг, даже миссионер из второго класса.

Когда вошли в Кристобаль, оказалось, что «Арамис» опередило шведское судно и повсюду — на улице, в барах, на базаре и в кабаре — им встречались шведы.

Затем «Арамис» пересек канал. Изредка один из играющих выходил, поднимался на палубу, вглядывался в темноту и, вернувшись, объявлял: «Третий шлюз… Четвертый… Пятый…»

Почти все пассажиры уже не раз плавали по этому маршруту, а потому даже не выходили на палубу взглянуть на гигантские шлюзы.

— Долго мы простоим в Панаме?

— Чаще всего здесь оставляют болтаться на рейде… Если только не нужно будет взять на борт какой-нибудь груз… Но, похоже, капитан на это не рассчитывает…

Бросили якорь на рейде.

И все-таки на корабль взяли двух новых пассажиров. Кто-то сообщил об этом в кают-компании, которая представляла собой небольшое помещение, где стояло всего шесть игорных столов с несколькими креслами и было подобие окошка со ставнями — оно служило баром.

— Кто они, мсье Жанблан?

Размеры судна не позволяли содержать многочисленный обслуживающий персонал, и потому мсье Жанблан одновременно исполнял обязанности помощника капитана и метрдотеля.

— Английский майор — некто Филипп Оуэн и второй — француз, который давно живет в Панаме.

— Спорим, что каюту номер один отдали англичанину.

Все пассажиры претендовали на эту каюту, потому что она находилась напротив трапа, под углом к левому борту, на теневой стороне.

Мсье Жанблан извинялся:

— Только после Панамы, мсье Жюстен… У нас инструкция — по мере возможности держать ее свободной, на случай, если вдруг в Панаме сядет какая-нибудь важная персона.

Но разве мсье Жюстен, вот уже двадцать лет служивший управляющим в колониях и в восьмой раз следовавший по этому маршруту до конечного пункта Порт-Вила, что на островах Новые Гебриды, не был важной персоной? Если бы не присутствие на судне инспектора колоний, мсье Жюстен мог бы разделять трапезу с самим капитаном.

Мадам Жюстен пошла удостовериться, действительно ли пресловутую каюту отвели англичанину.

— Мужчина средних лет, — объявила она, возвратясь. — Выглядит очень прилично.

Двери в каюту были распахнуты, чемоданы лежали на красном ковре. Второму пассажиру отвели каюту номер шесть, справа от лестницы, — одну из двух кают, не выходивших на нос, где даже днем было прохладно.

— Нумеа?

— Таити…

— А англичанин?

— Таити…

Тем лучше. После Таити Жюстенам и некоторым другим пассажирам предстоит еще одиннадцать дней плавания, а каюта номер один освободится. К тому времени на борту оставалось обычно не более десятка пассажиров, и для них начиналась замечательная жизнь.

Бармен знал вкусы каждого. Требовалось только подать ему знак.

Послышался лязг якоря.

— Последнюю партию?

Они играли, пока снявшийся с якоря корабль слегка раскачивался прежде чем взять нужный курс. Француз вошел в кают-компанию и тотчас же направился к бару.

— Двойной коньяк.

Вместо приветствия он коснулся виска кончиками пальцев и теперь, потягивая коньяк, наблюдал за играющими. Дважды он выходил на палубу удостовериться, что «Арамис» отчаливает от берега. Дважды просил наполнить свою рюмку. Но, наблюдая за игрой, не обмолвился ни словом.

Что касается майора Оуэна, то видели, как он прошел по палубе мимо кают-компании. Промелькнула его слегка раздавшаяся фигура, отмеченная какой-то особой элегантностью, в наглухо застегнутом белом шелковом костюме. Серебристые волосы обрамляли загорелое лицо.

Совсем как в школе, когда вдруг посреди учебного года в классе появляются новички, обе стороны искоса наблюдали друг за другом, стараясь сохранять независимый вид, особенно новенькие, которые понимали, что их оценивают со всей строгостью.

— А где американец, мсье Жанблан?

— Он спит…

Речь шла еще об одном новом пассажире, правда, с большим стажем, чем двое последних. Хотя не скажешь, что американец сел на корабль — его туда погрузили как тюк, поскольку он был так пьян, что едва держался на ногах. Его почти внесли в каюту номер пять, за трапом, такую же, как у француза.

С тех пор он так и не появлялся. Мсье Жанблан уже несколько раз заглядывал к нему в каюту, но заставал его спящим.

Капитан находился наверху, возле неподвижно застывшего рулевого. На шлюпочной палубе была открыта дверь в рубку радиста, а сам он, сняв пиджак, колдовал над своими аппаратами.

Ниже уровня кают первого класса, на носовой палубе, несмотря на неурочное время, несколько пассажиров второго класса дышали свежим воздухом, расхаживая мелкими шагами, как на прогулке в сквере. Ведь они размещались в шести-восьмиместных каютах, где стояла страшная духота.

«Арамис» покинул Марсель двадцать два дня назад и через восемнадцать дней должен был достичь Таити, а затем, еще через одиннадцать дней — конечного пункта: Новых Гебрид. Там он должен будет развернуться и в шестидесятый раз пуститься в обратный путь, поскольку он совершал именно шестидесятый рейс.

Каждый рейс в первом классе плыли один или несколько управляющих из колоний, а во втором — жандармы, учителя, один или два миссионера. Каждый раз на судне находился один англичанин или американец, пассажир или пассажирка, вызывающие всеобщее любопытство и дающие пищу для пересудов. Всякий раз каюта номер один становилась яблоком раздора и вызывала если не ссоры, то, по меньшей мере, кривотолки.

Мсье Жанблан, пользующийся всеобщим расположением, прекрасно знал, что примерно через неделю, когда оскудеют запасы продовольствия и их нельзя будет пополнить, поскольку не будет больше заходов в порты, пассажиры начнут жаловаться на плохое питание.

Сколько пассажиров, точнее, пассажирок, прекрасно ладящих между собой сегодня, в конце концов настолько возненавидят друг друга, что набрать четырех партнеров для партии в бридж нельзя будет без труда.

Мало-помалу пароход входил в свой привычный ритм движения. Игроки о чем-то переговаривались, осушая последние на сегодня стаканчики, а бармен зевал, дожидаясь, когда можно будет отправиться спать.

На палубе майор Оуэн и француз из Панамы, прохаживаясь, не однажды сталкивались лицом к лицу и разглядывали друг друга, но так и не перемолвились ни словом.

Может быть, каждый из них уже догадался, что представляет собой другой? У обоих был проницательный взгляд, свойственный тем немногим, кто умеет хорошо разбираться в людях.

На переборке, справа от трапа, находился щит, на котором мсье Жанблан вывешивал списки пассажиров.

И вот наконец двое мужчин с разных сторон подошли к щиту, едва метрдотель удалился.

Ни один из них не посторонился, и они стояли рядом. Англичанин надел очки в черепаховой оправе.

«Альфред Мужен, Панама…»

Его спутник тем временем читал:

«Майор Филипп Оуэн, Лондон».

Когда они вновь взглянули друг на друга, губы Мужена изогнулись в чуть заметной улыбке, в которой не было даже капли благожелательности.

— Неужели? — словно спрашивал он с иронией.

А майору потребовалось бросить всего лишь один взгляд на бумагу, чтобы узнать очень многое о человеке из Панамы.

На борту находился высокопоставленный чиновник, прибытия которого с волнением ожидали на всех архипелагах, принадлежащих Франции, ибо он ехал проверять финансовые отчеты и от его рапорта зависели сотни судеб.

В первом классе плыли управляющий из колоний и крупный торговец из Нумеа, две дамы — молодая и старая, которые, казалось, путешествовали, чтобы развлечься; во втором — учитель, две учительницы, священник, три жандарма и один датчанин, ехавший попытать счастья на островах.

Кроме того, были члены команды. Радист из рубки, расположенной на верхней палубе, отыскивал в море дружественные суда и коллег-радистов, с которыми обменивался сообщениями. В первой половине плавания он даже ухитрился таким манером играть в шахматы со своим приятелем с корабля, идущего тем же курсом, только на 50 миль южнее.

И наконец были еще два пассажира — англичанин и француз.

Было ясно, что назавтра, согласно традиции, на кормовой палубе соорудят импровизированный бассейн из брезента и реек, три на три метра, куда накачают воду прямо из моря, и все пассажиры будут приходить сюда поплескаться.

Затем через пять дней издалека, по левому борту, появятся Галапагосские острова. Будут летающие рыбы, переход через экватор.

А на карте, вывешенной рядом с кают-компанией первого класса, ежедневно в полдень будут появляться цифры: 235… 241… 260 миль.

И, наконец, невидимый, но всегда свирепствующий неподалеку тайфун:

— Мы идем буквально за ним по пятам…

Вот уже двадцать пять лет «Арамис» неизменно шел по пятам тайфуна.

Белый фонарь на верхушке мачты — словно ярчайшая звезда; два других, зеленый, и красный, — потусклее; гаснущие один за другим иллюминаторы, похожие на рыжеватые луны; миллионы звезд на высоком небе, оставшийся позади берег, где перекрещивались лучи маяков, от которых вскоре должны были остаться лишь слабые отблески…

Внизу обнаженные негры, севшие на Мартинике, сновали перед красными зевами топок и могли увидеть черноту неба лишь через зарешеченный люк.

Главный механик, лежа на койке, слушал радио: голос доносился прямо из Парижа, там уже было десять часов утра.

Женщины во сне шевелили губами, мужчины храпели, портьеры на дверях кают вздымались. Альфред Мужен раздевался в каюте, улыбаясь своему отражению в зеркале.

Майор Оуэн остался один на палубе. Он привык плавать на кораблях и каждый раз, поднявшись по трапу, совершал обход своих временных владений: медленно, методично, как бы обживаясь на новом месте.

Перегнувшись через бортовое ограждение, он увидел палубу второго класса, где не было никого, кроме обнявшейся в темноте парочки. Назавтра он непременно узнает их среди пассажиров, во всяком случае, женщину, — по ярко-рыжей копне волос.

Он поднялся выше, на шлюпочную палубу. В слабом свете, идущем из каюты вахтенного, он угадал руки рулевого, неподвижно лежащие на штурвале, иллюминаторы капитанской каюты не горели.

Только один радист в наушниках по-прежнему сидел в своей рубке, дверь была приоткрыта, а прерывистый звук азбуки Морзе напоминал стрекот сверчков.

Офицер увидел проходившего Оуэна и пожелал ему доброй ночи. Англичанин еще немного побродил в одиночестве, потом разыскал в темноте шезлонг, расположился в нем и зажег сигару.

Гул мотора, легкий плеск волн, мягкий шелест со стороны форштевня, стрекотание аппарата Морзе — только эти звуки были слышны под звездами, среди которых медленно и плавно раскачивалась более яркая звезда на верхушке мачты.

Затем, оставив дверь открытой, улегся спать радист — погас и этот светящийся прямоугольник.

Должно быть, прошли минуты, а может быть, и часы, но текли они так незаметно, что майор даже не отдавал себе отчет, который сейчас час. На сигаре вырос столбик белого пепла. Еще сотни других кораблей бороздили в ночи океан, перевозя на борту людей, стремящихся куда-то на зов судьбы.

Иногда Оуэн закрывал глаза, потом слегка приоткрывал их, когда его веки немного приподнимались, он казался еще неподвижнее, с сигарой во рту, на которой держался длинный столбик пепла.

Вдруг что-то пошевелилось справа от него, метрах в трех, потом еще раз, но так незаметно и неожиданно, что он даже не сразу сообразил: это приподнимался чехол на одной из шлюпок. На палубе их было закреплено шесть, не считая большого вельбота. Каждая была накрыта чехлом из грубой серой парусины, образующим подобие палатки.

Один из этих чехлов шевелился, приподнимался и, если бы не мелькнувшие в щели человеческие руки, можно было бы подумать, что там прячется какое-то животное.

Оуэн сидел неподвижно, а чехол по-прежнему шевелился, щель достигала уже нескольких десятков сантиметров. Казалось, можно было различить чье-то лицо, чьи-то тревожные глаза…

Наверное, незнакомец понял, что его сейчас могут обнаружить, и чехол замер. Затем он приподнялся снова, но не сразу, а долгие минуты спустя, и стал опускаться, чтобы занять прежнее положение.

В шлюпке кто-то сидел и испугался, увидев майора. Поскольку майору тоже случалось пугаться, он не хотел внушать страх другому и затаил дыхание. Его погасшая сигара приобрела горьковатый привкус. Ему хотелось почесать ногу, но он боялся шевельнуться.

Интересно, шелохнется ли чехол еще раз?

Что можно сделать, чтобы успокоить человека, который там прячется?

Дверь в рубку радиста была по-прежнему открыта. Шуметь не следовало.

Майор долго сидел неподвижно, устремив глаза в одну точку. Потом очень осторожно принялся насвистывать. Ему казалось, что человеку будет легче, если тот услышит этот свист. Он выбрал простую приятную мелодию, потом встал, подошел к лодке, осторожно прислонился к ней и пробормотал быстро и тихо:

— Не бойтесь!

Секунда на размышление. Понимал ли незнакомец по-французски? Он повторил то же самое по-английски, потом по-испански, вновь стал насвистывать и со спокойным, уверенным видом начал спускаться по трапу.

Итак, кроме положенного груза, «Арамис» вез на своем борту к Южным морям неизвестного пассажира. Бар и кают-компания были закрыты, а на трапах и в коридорах горели лишь две ночные лампочки. В черных дверных проемах кают все так же под скрежет вентиляторов надувались пузырями портьеры.

Только в каюте у Альфреда Мужена еще горел свет, и по доносившимся оттуда звукам можно было заключить, что он перекладывает содержимое чемодана.

Он отодвинул занавеску, чтобы посмотреть, кто идет, и узнал англичанина.

— Доброй ночи… — произнес тот.

А в ответ получил тяжелый взгляд и наконец ироническое:

— Доброй ночи…

Интересно, там, на носу, влюбленные по-прежнему обнимались? А человек из шлюпки — осмелился ли он наконец поднять чехол, чтобы вдохнуть свежего воздуха?

Наполовину раздевшись, Оуэн взглянул на себя в зеркало, пощупал дряблые красноватые мешки, которыми были отмечены светлые, как у ребенка, глаза, а затем стал мыться перед сном.

Погасив свет, улегся наконец и Альфред Мужен, а в соседней каюте какая-то женщина бормотала во сне что-то неразборчивое.

II

В первое же утро после выхода из Панамы произошел небольшой инцидент. Случилось это около десяти часов утра.

В шесть утра Оуэна разбудили матросы, драившие палубу под иллюминатором его каюты. Утренняя свежесть и свет заставили его подняться с постели. Почти бесшумно, с легким гулом, который скоро становится привычным, как плеск воды о корпус корабля, «Арамис», подобно насекомому, упорно ползущему вперед, шел своим курсом среди бескрайней сине-золотой глади, как огромная раковина, пронизанная перламутровой радужной свежестью. На полубаке матросы тоже мыли палубу, а возле мачты тощий длинный миссионер с рыжей окладистой бородой, одетый в шорты, пользуясь тем, что пассажиры еще спали, занимался гимнастикой, дабы придать гибкость своему телу.

Оуэн улегся снова и еще несколько раз засыпал и просыпался; по правде говоря он и не спал, а только слегка дремал, и в этой полудреме смешались сон и явь. Ему казалось, что он видит откуда-то сверху черно-белый пароходик, прокладывающий себе путь среди безмолвия океана. От этого видения на него повеяло покоем. Впервые в жизни он плыл на таком маленьком непрезентабельном пароходике, где все пассажиры жили как бы одной семьей.

Часов в восемь за переборкой его непосредственные соседки — дамы Мансель, тетка и племянница — начали ссору. Слов он не различал, но явно слышал, что молодая особа повышала голос и бранила тетку.

Одна из них, должно быть, еще лежала в постели, другая, видимо, ходила по каюте. Она и вызвала стюарда, наверное, чтобы заказать завтрак.

Раздавались и другие звонки, по палубе ходили взад и вперед, но куда именно направлялись пассажиры, англичанин понять не мог. Поэтому он снова поднялся и пошел к двери.

Именно теперь он смог оценить все преимущества своего положения: только каюта номер один и служебное помещение мсье Фрера имели отдельные ванные комнаты. Остальные пассажиры первого класса были вынуждены по очереди совершать свой туалет в помещении возле каюты Альфреда Мужена, под лестницей. Мужчины фланировали в пижамах, с растрепанными волосами — смотрели по сторонам, курили, топчась в ожидании на палубе. Проходили и женщины в пеньюарах. Мадам Жюстен — смуглая и черноволосая пятидесятилетняя дама с маленькой головкой, узкоплечая и широкая в бедрах, была в восточном кимоно из желтого шелка с вышитым на спине солнцем невероятных размеров. Она, наверное, купила его в Колоне на базаре или у китайцев.

— Пожалуйста, пожалуйста… Я не спешу… Мне еще надо выгладить платье…

Каждая приводила себя в порядок, спрятав под косынкой бигуди.

В девять часов на носу палубы второго класса мужчины затеяли игру в пале[1].

Слышался голос мсье Лусто, торговца из Нумеа:

— Знаете, Жюстен, они сейчас ставят бассейн… Кажется, часам к одиннадцати можно будет окунуться.

Оуэн вызвал стюарда и заказал яичницу с беконом. Около часа он дотошно, как заправская кокетка, занимался своим туалетом. И к десяти часам, когда, собственно, случилось вышеупомянутое происшествие, Оуэн был безукоризнен — щеки так гладко выбриты, что кожа казалась нежной, как у женщины, волосы блестели, да и сам он, в белом полотняном костюме безупречного покроя, выглядел очень подтянуто.

Все началось с долгого звонка. Кто-то в одной из кают непрерывно яростно звонил, и стюард, прибежавший снизу, из кухни, постучал в дверь американца и вошел в каюту.

Выслушав поток нечленораздельной брани, он направился к мсье Жюстену, находившемуся на лестнице.

Затем последовала небольшая пауза. Стюард — маленький, постоянно улыбающийся вьетнамец по имени Ли — вернулся с подносом, постучав, зашел в каюту и закрыл за собой дверь; несколько мгновений спустя раздался грохот бьющегося стекла и стюард выскочил оттуда, вытирая свою куртку.

Именно тогда Филипп Оуэн вместе с несколькими другими пассажирами показался на палубе. Мадам Жюстен тоже была здесь, по-прежнему в кимоно. Подошел и Альфред Мужен. За ним постепенно собрались все остальные.

Мсье Жанблан предпочел бы замять происшествие, но вьетнамец, не смущаясь присутствием пассажиров, высоким голосом рассказывал о случившемся.

Он отнес американцу — того звали Уилтон С. Уиггинс — черный кофе и любезно наклонился над его постелью, чтобы передать ему чашку.

Американец, рассвирепев при виде кофе, резким движением оттолкнул поднос, а затем, схватив фарфоровый кофейник и чашку, со всего размаху швырнул их в стюарда. Чашка, разбившись о руку вьетнамца, поранила ему указательный палец.

Альфред Мужен слушал, нахмурившись. Затем медленно, спокойно, как человек, привыкший к ссорам, направился к приоткрытой двери со словами:

— Я научу этого дикаря хорошим манерам.

Мсье Жанблан попытался вмешаться:

— Оставьте, мсье Мужен… Пусть лучше этим займется капитан.

Инцидент тотчас же принял своеобразную окраску: пьяница был американцем, тем самым, дело приобретало политический характер.

— Эти люди считают, что им все дозволено…

— Мсье Мужен, прошу вас…

— Я набью ему морду!

Испуганные женщины волновались больше всех.

— Смотрите! Вот как раз и капитан!

И вправду, заслышав шум, капитан Магр спустился по трапу.

— Что случилось, Жанблан?

— Номер пятый позвонил и потребовал бутылку виски… По моему распоряжению ему принесли кофе и тогда…

Капитан зашел в каюту и закрыл за собой дверь. В глубине души большинство собравшихся надеялись услышать очередной грохот, но из каюты раздавались лишь голоса. Капитан вышел, поискал кого-то глазами и, увидев майора Оуэна, отозвал его в сторону.

— Могу я попросить вас поговорить с ним? Я не понимаю его английский, а он — мой.

Таким образом Филипп Оуэн с первого же дня появления на борту «Арамиса» начал играть на корабле полуофициальную роль.

Когда он, в свою очередь, вышел из каюты, то заметил иронический взгляд Альфреда Мужена, курившего на палубе. Оуэн поднялся прямо на верхнюю палубу, где открылась одна из дверей.

— Войдите! — позвал капитан, приглашая его в свою небольшую каюту.

Убранство ее оказалось весьма затейливым: на стенах акварели, написанные самим капитаном в свободное время. Поскольку перед ним открывались лишь морские пейзажи, он методично перерисовывал почтовые открытки: цветы, цыганок, снежные равнины, закат солнца в горах.

— Сигару?

— Спасибо… Я полагаю, что самое разумное — отнести ему бутылку виски, как он требует… Он все объяснил мне спокойным тоном, когда увидел, что я его понимаю… Он — влиятельный промышленник из Нового Орлеана… Такое с ним случается примерно раз в год…

Оуэн говорил с легкой, доброжелательной улыбкой, составлявшей главное его очарование. Жестикулировал он сдержанно, но нарочито красиво — руки у него были очень белые, слегка пухлые, изысканной формы.

— Вы, наверное, ходили в Малайзию, капитан? Тогда вы знаете, что аборигены называют «амок». Спокойный, невозмутимый доселе человек вдруг входит в транс, хватает кинжал, выскакивает из дома, мчится куда-то, устремив глаза в одну точку, с пеной на губах и убивает всех и вся, кто попадается ему на пути… Так вот, Уилтон С. Уиггинс тоже подвержен своего рода «амоку», только менее опасному. Я знал таких, как он, и все они были американцами.

Он небрежно поигрывал сигарой, от которой поднималась тонкая голубоватая струйка дыма. В то же время он внимательно изучал капитана и уже составил о нем свое мнение. Наверняка славный малый, мечтающий управлять не таким неприметным пароходиком, как «Арамис», а шикарным океанским лайнером. Капитан, видимо, был из тех, кто внимательно контролирует свои движения и поступки, изредка смотрится в зеркало, чтобы удостовериться, что соответствует тому образу, который сам для себя создал. Должно быть, он восхищается непринужденностью Оуэна и, наверное, оставшись один, тотчас же попытается скопировать его манеры.

— Французы это называют «выпустить пар»… Обычно человек уезжает из дома, начинает пить, садится на любое судно и пьет там десять, двадцать дней — с утра до вечера и с вечера до утра. Потом внезапно приходит в себя, испытывает острое желание вернуться домой, к семье с ее налаженным бытом. Доставьте ему то, что он требует, и я удивлюсь, если он вообще выйдет из каюты.

В итоге капитан вызвал стюарда и велел ему отнести пассажиру заказанную бутылку виски.

Затем мужчины еще немного поговорили. Капитан Магр, смущаясь, продемонстрировал свои акварели, а также фотографию дочери, учившейся пению в Бордо.

— Вы впервые будете на Таити, майор Оуэн? Долго собираетесь там пробыть? Желаю вам не разочароваться… Обычно ожидают чего-то совсем другого… Как раз природа там уникальная и климат превосходный. А вот люди, их жизнь, взаимоотношения… В общем, увидите!

Он добавил, слегка уничижительно в адрес пассажиров:

— Уже здесь, на борту, можно представить себе, что там вас ждет.

Это означало:

«Мы поняли друг друга, не так ли? Мы с вами принадлежим к иному кругу. Эти мелкие чиновники, коммерсанты, разумеется, люди неплохие, но им недостает настоящего воспитания».

Они поговорили о тех местах, где оба бывали. Вернее, говорил капитан — о Генуе, Неаполе, Порт-Саиде, Коломбо, Сайгоне…

— Когда захочется, поднимайтесь ко мне, запросто, без церемоний. Если вы любите коньяк, у меня еще есть в запасе две-три бутылки прямо из подвалов… Ведь моя жена родом из Шаранты, этот департамент славится коньяками…

За обедом майор оказался за столиком капитана вместе с инспектором по колониям, мсье Фрером. И весь обед он чувствовал на себе тяжелый ироничный взгляд Альфреда Мужена. Тот обедал в обществе второго помощника, а свободное место, вероятно, отводилось американцу, который так до сих пор и не вышел из своей каюты.

Когда в четыре часа Оуэн заглянул в кают-компанию, супруги Жюстен и Лусто играли в бридж. Он машинально наблюдал за партией, и мадам Лусто вежливо ему предложила:

— Не хотите ли сесть вместо меня, майор? Мне будет только приятно. Я так плохо играю! Мой муж все время делает мне страшные глаза… Я бы лучше посидела в кресле и повязала.

И так как он, поблагодарив, отказался, она спросила:

— Вы не играете в бридж?

Он поколебался и ответил с той же полуулыбкой в уголках губ:

— Нет, совсем немного… Вы очень любезны…

Почему Альфреду Мужену, тоже наблюдавшему за партией, вдруг захотелось беззвучно рассмеяться?

Жизнь шла своим чередом. Кто-то из пассажиров часов в пять решил поплескаться в бассейне на корме, откуда раздавались веселые крики. Потом пришло время аперитива. Мужчины переоделись в пиджаки, повязали галстуки, так как смокингов здесь не носили.

После обеда у себя в каюте Оуэн написал короткое письмо.

Не бойтесь, я только хочу помочь вам. Если вам что-нибудь нужно, этой ночью я подойду к шлюпке. Вам останется лишь приподнять чехол, когда я кашляну. Вы сможете поговорить со мной или передать записку. Осторожно, дверь в рубку радиста всегда открыта.

Он успел обойти весь корабль, с носа до кормы, узнал рыжеволосую девушку, ту, что видел ночью, — сейчас она плавала в бассейне. Довольно упитанная, с молочно-белой кожей, усеянной веснушками, она без конца улыбалась красными пухлыми губами, обнажая в улыбке по любому поводу ослепительные зубы, а ее внушительная грудь тем временем, казалось, наполнялась жизненной силой.

Радист же был блондин, совсем мальчишка, лет двадцати двух. Он редко отлучался из своей рубки — только чтобы размяться, мерил палубу крупными шагами, выбирая время, когда пассажиры обедали или ужинали.

Вечером снова сели за бридж, и Альфред Мужен занял место мадам Лусто. Мсье Фрер, устроившись в углу, проверял финансовые документы и делал пометки.

Около полуночи Оуэну показалось, что на палубе никого нет, но тут же он заметил в нескольких шагах от себя Альфреда Мужена, облокотившегося на поручни. Чтобы избавиться от его общества, майор вернулся в каюту. Только около часу ночи ему удалось подойти к шлюпке и сунуть туда записку, карандаш и блокнот. Сначала он было решил передать еще и пачку сигарет, но понял, что, закурив, безбилетный пассажир мог себя этим выдать.

В эту ночь больше ничего не произошло. Правда, радист, как обычно, выходил подышать свежим воздухом.

Следующий день был похож на предыдущий, и так изо дня в день. Для тех, кто вышел из Марселя, так продолжалось с начала плавания. Сами того не замечая, пассажиры механически повторяли одни и те же действия в одно и то же время.

Например, за несколько минут до одиннадцати всегда можно было встретить мсье Жюстена: он прогуливался по палубе, время от времени поглядывая на лестницу, и непременно раз или два заходил в кают-компанию. Альфред Мужен вел себя так же. И майор Оуэн тоже взял за привычку находиться где-то неподалеку, в ожидании, когда откроется бар. Наконец появлялся бармен Боб, здоровался по очереди с каждым и, зайдя в свою клетушку, сразу же открывал буфет.

Мсье Жюстен неизменно брал перно, и его черные усики весь день попахивали анисом. Пикон[2] для Альфреда Мужена, тот выпивал четыре-пять рюмок перед обедом. Виски — для Оуэна.

— Без льда, не так ли? — всегда спрашивал Боб.

Все перешептывались, особенно женщины, глядя, какое количество бутылок приносили в каюту американцу.

— Он почти голодает… С трудом поднимается… Вчера за весь день съел только маринованную селедку…

Пассажиры все время наблюдали друг за другом.

По сто раз в день Оуэн чувствовал на себе взгляд Альфреда, но человек из Панамы глаз не отводил.

— Очень не люблю таких пассажиров на борту, — признался капитан. Завидев англичанина, он поспешил открыть дверь своей каюты. — Между Марселем и Панамой такие случаются часто. Иногда они садятся вместе с женщинами. Некоторые совершают круизы ежегодно, чтобы подлечить в Виши печень. Однако вести себя подобным образом на этом участке линии Тихого океана не всякий отважится. Что им делать на островах, где их тотчас же обнаружат? Кстати, такие люди не опасны для окружающих.

Мсье Оуэн ответил ему неотразимой улыбкой.

— Их довольно много в Панаме и в Колоне, добрых два десятка, и среди них не менее пяти беглых каторжников. Они составляют нечто вроде мафии, как говорят американцы, ворочают крупными делами. Они богаты, живут размеренной жизнью. Знаете, если вам доведется еще раз проехать через Панаму, я покажу вам кафе, где вы сможете увидеть их ежедневно, когда они играют в белот[3].

Время от времени они начинают выяснять отношения, а потом одного, который брал себе куски пожирнее или не подчинялся правилам, находят с ножом в спине или с простреленной головой.

Кстати, непонятно, каким способом этот Альфред Мужен оказался на борту… Я навел справки в нашем агентстве в Панаме… Еще утром в день отплытия у него не было места… Видимо, он не был точно уверен, что поедет, или просто не хотел, чтобы об этом узнали.

Вы понимаете, что я имею в виду? В последнюю минуту он позвонил по телефону и справился, сможет ли подняться на корабль, как только судно подойдет к рейду.

— Я его видел, — сказал мсье Оуэн… — Он очень нервничал…

— Допустим, он с кем-то плохо обошелся и тот поклялся с ним расквитаться… Он знает, что во Франции или где-то в другом месте его в конце концов обнаружат. И наоборот, на островах, куда суда приходят не чаще, чем раз в полтора месяца, у него есть время осмотреться… Любопытно было бы узнать, что лежит в его зеленом чемоданчике, который с трудом несли двое…

Оуэн поставил свой шезлонг напротив лодки. Только когда радист погасил свет, он кашлянул, устремив взгляд туда, где той ночью приподнимался чехол. Ему пришлось несколько минут подождать, он снова кашлянул три-четыре раза, пока не услышал легкий шум, свидетельствующий о том, что в лодке находится живое существо.

Очень тихо, пожевывая сигару, он прошептал:

— Вы написали мне записку?

— Нет…

— Вам что-нибудь нужно? У вас есть что пить?

— Нет…

— Хотите вина?

— Воды…

— Сейчас?

— Если можно…

— Еда у вас есть?

— Да…

— Хотите, чтобы я вам что-нибудь принес?

— Фруктов…

Оуэн едва шевельнул губами, не выпуская из виду рубку радиста.

— Я буду каждый день приносить вам еду и питье…

— Ладно…

— Может быть, хотите, чтобы я принес вам подушку?

— Это слишком опасно…

Но именно потому, что было опасно, майора это забавляло.

— Может быть, завтра…

— Если можно…

— Ждите меня… Я приду…

Он спустился в свою каюту, чтобы взять графин со свежей водой; но потом подумал, что назавтра стюард заметит исчезновение графина и пойдет его искать в общую ванну. На столике у кровати лежали фрукты. Ему случалось съедать их ночью, и он положил в карман яблоко и два банана.

— Осторожно… Я передаю вам графин… Приподнимите чехол…

Он надеялся, что увидит лицо незнакомца, но мелькнуло лишь светлое пятно — рука.

— Вы выпьете сразу?

— Лучше оставьте на день…

— Вот фрукты… Завтра принесу вам какой-нибудь еды… Вы плывете на Таити?

Этот вопрос остался без ответа.

— Вы сели в Кристобале?

Ответа также не последовало. В общем, это было и так ясно, не мог же человек прятаться в спасательной шлюпке с самого Марселя, иначе говоря, в течение двадцати двух дней.

— Вы ничего не хотите мне сказать?

— Нет… Спасибо…

Глухой голос, такие иногда слышишь во сне…

— Вам тут не слишком плохо?

— Нормально…

Назавтра майора взволновала одна мысль. Точнее, она пришла; ему в голову ночью, и он с трудом смог заснуть. Когда наутро стюард принес Оуэну яичницу с беконом, тот спросил:

— А у вас не бывает учебной тревоги?

На борту всех кораблей, как правило, на второй день дается сигнал тревоги и каждый пассажир должен занять указанное ему место возле шлюпок, а их вынимают из гнезд и спускают на несколько метров вниз к поверхности воды, чтобы удостовериться, что все механизмы работают исправно.

— Чаще всего проводим их в Атлантике, здесь — редко. Ведь в Панаме сели всего два или три пассажира, игра не стоит свеч.

Оуэн продолжал расхаживать по кораблю, завязывал разговоры, особенно с пассажирами второго класса, которые уже его хорошо знали.

Любопытный тип был этот миссионер… Вот уже два года он жил на атолле Паумоту, где оказался единственным белым. Провизию ему доставляли раз в год на шхуне. Сейчас он возвращался из своего первого отпуска во Францию. Отважиться на такое путешествие его вынудила смерть отца, оставившего в его пользу запутанное завещание.

Что же касается рыжеволосой красотки, то объектом ее нежных чувств и непрерывных ласковых взглядов был тот самый худосочный и сутулый парень.

На пятый день объявили, что вдали, по левому борту, показалась земля. Все бросились на палубу, хотя на горизонте виднелась лишь узкая темная полоска — острова Галапагос.

С графинами происходило нечто таинственное. Дважды Оуэн уносил графины из общей туалетной комнаты. Оба раза он забывал попросить безбилетного пассажира вернуть предыдущий. И недоумевающий Ли выслеживал вора.

К тому же он, наверное, решил, что у майора Оуэна завелись странные причуды. По утрам вместо яичницы с беконом тот просил принести ему нарезанную ветчину, да побольше, и крутые яйца. А когда Ли приходил за подносом, скорлупы не было.

Вечером англичанин требовал сэндвичи. Их подавали в баре, где сразу же и съедали. Он же забирал сэндвичи в каюту — на ночь, как он говорил, и фрукты, в основном яблоки, и побольше.

Безбилетный пассажир любил яблоки.

Все происходило по заведенному порядку. Оуэн ждал, пока все улягутся. Часто ему приходилось ждать, потому что у Альфреда Мужена была просто мания курить до поздней ночи, облокотившись о поручни.

Оуэн складывал еду в карманы, кое-как прятал графин под полой пиджака. Из-за этого все чуть было не открылось, когда на шестой вечер он столкнулся на трапе с капитаном.

— Еще не легли?

— Хочу подышать свежим воздухом наверху.

И он так стремительно зашагал прочь, что слегка расплескал воду по ступенькам. Поэтому назавтра он взял с собой в каюту бутылку виски и стакан. Все решили, что ночью он пьет в одиночестве на верхней палубе.

Незнакомец не становился разговорчивее. На все вопросы он отвечал, как правило, односложно.

— Вы уже бывали на Таити?

— Нет.

— Вы продумали, как вы выйдете на сушу?

— Нет…

— Вы француз?

— Да…

— Это уже легче. Правда, ненамного. Я тут беседовал с капитаном…

Особенно досаждал радист. Можно было подумать, что он спит не больше часа в сутки. Внезапно он просыпался, зажигал свет, садился в пижаме перед своими приборами. Оуэн подозревал, что таким образом тот подслушивает какие-то разговоры, не предназначенные для его ушей. Он не вступал ни в какие контакты на корабле, кроме чисто профессиональных, с другими членами экипажа. В конечном счете, он жил на корабле своей отдельной жизнью, связанной с радиоволнами, беседуя бог знает о чем с другими радистами, затерянными, как и он, в пространстве.

— Если вас обнаружат на борту даже во время высадки, вас не выпустят отсюда, пока вы не докажете, что располагаете достаточной суммой для жизни на Таити.

— У меня нет денег.

Оуэн улыбнулся. Как будто состоятельный человек согласился бы прожить, пусть всего три дня, скрючившись под чехлом спасательной шлюпки на солнцепеке Южных морей.

Часто в течение дня он вспоминал о незнакомце. Днем во время жары корабль казался вымершим. Кроме кочегаров у топки, вахтенного офицера и рулевого, все лежали на своих койках под вентиляторами.

Привлекательная рыжеволосая девица по меньшей мере два часа плескалась в крошечном бассейне, где она лежала на спине, выпятив огромные груди.

Из-за этого тоже едва не возник конфликт, так как в определенные часы бассейн был отведен пассажирам первого класса, остальные могли им пользоваться в неудобное время — рано утром или под вечер.

Рыжеволосая явно переусердствовала, купаясь, когда ей заблагорассудится. Мадам Жюстен сделала язвительное замечание мсье Жанблану, и тот пообещал, что примет меры.

— Похоже, — объяснял Оуэн чехлу, ведь он видел перед собой только чехол, — похоже, что таитянским властям надоели так называемые «банановые» туристы.

Он испугался, что обидел собеседника.

— Простите… Но лучше, чтобы вы знали об этом… Они называют так тех, кто приезжает к ним без денег, чтобы жить, как живут туземцы, — в хижине на берегу моря и питаться фруктами и рыбой… Большинство из них через несколько месяцев заболевает, а расходы несет администрация… Вам нужно выйти незаметно, сразу же уехать из Папеэте [4] в глубь острова… А уж там…

Чтобы сойти на берег, каждый пассажир должен был предъявить сумму в десять тысяч франков — стоимость обратного проезда, в случае необходимости. Впрочем, у Оуэна — и это его весьма забавляло — тоже не было таких денег. Еще утром он пересчитал содержимое бумажника. У него оставалась купюра из белой шелковистой бумаги, тоненькой, как луковичная шелуха, в пять фунтов стерлингов, восемь десятидолларовых билетов — длинных, узких, плотных и гладких, как французские деньги, и немного панамской мелочи.

Для него это не имело такого значения. Он покажет паспорт, покажется сам, и ему не станут задавать вопросы. Ведь он уже стал чуть ли не лучшим другом капитана — тот теперь разыскивал его каждый день, чтобы угостить аперитивом.

— Лучше всего оставаться на борту еще несколько часов по прибытии. Обычно корабль приходит часа в два дня и уходит только на следующее утро. Я сойду на берег. Наведу справки. Вернусь под предлогом, что должен забрать багаж, и все расскажу вам.

— Спасибо…

Его немного обескураживала не столько неразговорчивость незнакомца, сколько полное равнодушие, которое ощущалось в этом человеке. Иногда казалось, что присутствие Оуэна тяготит его.

— Не удивляйтесь, если услышите днем, как кто-то постукивает пальцем по чехлу… Знайте, что это я… Прошу вас ответить мне таким же способом… Тогда я пойму, что все в порядке.

Ему пришла мысль, что пассажир может задохнуться в своем укрытии, похожем на гробницу.

Он попытался войти в контакт раз, другой… Вскоре после полудня, когда радист обедал, а шлюпочная палуба, залитая лучами палящего солнца, была пуста, Оуэн вышел из каюты капитана и постучал пальцем по чехлу.

Ответ последовал не сразу, и Оуэн испугался. Он повторил еще раз и наконец услышал какой-то звук, словно царапали по полотну.

— До вечера… — произнес он вполголоса.

Он взял за привычку делать так каждый день, даже по несколько раз в день, и пассажир отвечал послушно, но как бы нехотя.

— Вы действительно не хотите вина?

— Спасибо…

— Ничего спиртного?

— Спасибо…

В те дни, когда на десерт давали сухие пирожные, он клал их в карман для своего подопечного.

— Вас разыскивают?

— Нет…

— Вы ничем не провинились перед законом?

— Нет…

— Можете сказать мне без опаски.

— Нет…

— Значит, вы путешествуете таким образом только потому, что у вас нет денег?

— Да…

— Вы знаете кого-то на Таити?

Молчание.

На тринадцатый день, когда море стало беспокойным и серым из-за свирепствовавшего близ побережья тайфуна, Оуэн, выйдя от капитана после аперитива, не получил ответа.

Три, четыре раза Оуэн побарабанил по чехлу. Заговорить он не осмеливался.

— Вы здесь?

Тишина. Он снова и снова задавал этот вопрос, и в его голосе звучало волнение. Потом ему пришлось замолчать и отойти в сторону, когда появился радист.

Он повторил попытку в два часа, сразу после обеда. Радист сидел у себя в каюте, но Оуэн принял независимый вид.

Никакого ответа.

Правда, в четыре часа, когда Оуэн уже подумывал, не поставить ли ему в известность капитана, попросив сохранить тайну, под чехлом что-то зашевелилось. Он не посмел заговорить из-за присутствия матроса, который надраивал неподалеку медные поручни.

И только в час ночи, когда в вантах гулял ветер, он смог подойти к своему посту.

— Вы здесь?

— Да…

— Почему вы не ответили днем?

Молчание.

— Я звал вас три раза.

— Я спал.

Обе дамы Мансель, тетя и племянница, страдали от морской болезни и больше не играли часами в рами[5] в углу кают-компании. Они жили на Таити уже очень давно в доме, одиноко стоящем на берегу лагуны, и могли вести себя так же замкнуто, как и на борту, где они вообще ни с кем не разговаривали.

Заденет ли их тайфун? Или пройдет мимо? Вместо того чтобы идти прямо по курсу, корабль описал дугу. По радио сообщали, что на одном из Маркизских островов прошел ураган и имеются многочисленные жертвы. В центре урагана оказалась шхуна, и поскольку на ней не было радиопередатчика, то никаких сведений о ней не поступало.

И все-таки на борту играли в бридж. Аперитивы, кофе, коньяк… Море постепенно успокаивалось. Дни летели быстро, потому что походили один на другой.

…Графин с водой, фрукты, куски ветчины, крутые яйца и сэндвичи, не считая сухих пирожных.

Два часа ночи. Шестнадцатый день.

Пальцы Оуэна на чехле. Тишина. Опять пальцы. Голос майора.

Никто не отвечает. Взволнованный Оуэн снова окликает таинственного пассажира, невольно повышая голос.

Оуэну пришлось отойти, заслышав чьи-то шаги, через полчаса он вернулся с припасами, оттягивавшими его карманы.

— Вы здесь?

Молчание. По-прежнему молчание. В три часа ночи снова молчание. Подобное молчание нельзя объяснить даже самым глубоким сном.

Тогда он стал развязывать узлы, чтобы приподнять чехол, и вернулся к себе в каюту за фонарем.

Когда он направил луч света в образовавшееся отверстие и прильнул к нему, то увидел лишь два пустых графина, куски хлеба, грязную подушку и смятые простыни…

Многие, как Альфред Мужен, уже складывали чемоданы. Вдали показался участок суши — атолл, передовой остров из архипелага Товарищества.

Капитан не упоминал в разговоре ни о чем необычном, и из этого можно было заключить, что безбилетный пассажир не обнаружен.

Оуэн вглядывался в членов команды, в пассажиров, но ничего подозрительного не замечал, и на следующую ночь, когда он снова, на всякий случай, постучал по чехлу, ему снова ответили.

— Где вы были прошлой ночью?

Молчание.

— Вас здесь не было?

Молчание.

— Еще кто-нибудь, кроме меня, знает о вашем присутствии?

По-прежнему молчание.

— Я вам надоел?

— Нет…

— Вы мне не верите?

— Почему же…

— Вы не передумали высадиться на Таити?

— Нет…

— Вы согласны, чтобы я вам помог?

— Если хотите…

— Мы приходим туда послезавтра.

— Да…

— Вы останетесь на своем месте, пока я не приду за вами или скажу, что делать.

— Хорошо…

Это обескураживало. У него сложилось впечатление, что его помощь принимали со все меньшим и меньшим энтузиазмом.

Похоже, что Мужен поглядывал на него с большей иронией, чем прежде.

Ему все чаще приходило это в голову, и он начинал подозревать всех на свете, даже капитана.

В предпоследний день чемоданы, поднятые из трюмов, выстроились на палубе. Начали обсуждать, какие нужно дать чаевые.

В этот день два раза из четырех человек из лодки не ответил. Можно ли предположить, что он прогуливался по кораблю, оставаясь незамеченным?

Ночь. Шезлонг. Сигара.

— Вы здесь?

В половине второго в лодке пусто. В пять утра, когда Оуэн поднялся на палубу, его собеседник ответил привычным шорохом.

— Вы снова уходили?

Молчание.

— Как хотите, если вам моя помощь не нужна, скажите прямо.

— Я этого не говорил.

Одна из самых длинных фраз.

— Завтра я сойду на берег одним из первых и вернусь через несколько часов, потому что специально оставлю на корабле чемоданы.

— Да…

— Вам ничего не нужно?

— Нет…

— Вы здоровы?

— Да… Спасибо…

Он лег спать в плохом настроении. В каюте Мужена горел свет. И все-таки Оуэн заснул, и его разбудила суматоха — они прибывали. Издали появилась сахарная голова — срединная гора Таити.

Все высыпали на палубу, а те, кто плыл дальше, в Нумеа или до Новых Гебрид, — супруги Жюстен и Лусто, — обменивались понимающими улыбками.

Еще совсем недолго, и весь корабль будет в их распоряжении.

III

Когда Оуэн первым устремился вниз по трапу, можно было подумать, что это ради него одного собралась пестрая толпа, заполнившая все пространство между складами и причалом, над которым возвышался корабль с поднятым к небу носом, что именно в честь Оуэна на мачтах развеваются белые флаги и гремят блестящие медью фанфары.

В действительности час назад к «Арамису» подплыла лодка с губернатором, и теперь тот беседовал в капитанской каюте с мсье Фрером, инспектором колоний.

Оуэна первым пригласили в кают-компанию для прохождения необходимых полицейских и медицинских формальностей. Он не воспользовался этой честью и не стал стоять возле дверей, где толпились другие пассажиры в надежде пройти побыстрее. Напротив, Оуэн скромно держался в стороне, слегка улыбаясь своей неотразимой улыбкой, которая произвела такое впечатление и на капитана, и на мадам Жюстен, и на стюарда-вьетнамца. При этом его лицо и губы оставались неподвижными, только слегка поблескивали зрачки. Но каждый, видевший эту улыбку, считал, что она адресована именно ему и что лично с ним Оуэн хочет вступить в контакт.

Казалось, Оуэн говорил:

— Видите, я знаю вам цену… И в сущности, несмотря на ваши недостатки, вы стоите большего, чем вам кажется… Да, да… именно так… И потому я испытываю к вам огромную симпатию…

Правда, своими слегка слащавыми манерами он напоминал угодливого священнослужителя. Когда он обращался с просьбой к Ли, к бармену или к метрдотелю, то делал это с таким обаянием, что все они были готовы вылезти вон из кожи, лишь бы угодить ему, причем каждый считал, что не они, а он оказывает им любезность.

У него за спиной прощались пассажиры, пожимали друг другу руки, торопились, деловито собирая чемоданы.

Один Оуэн — в бежевом костюме, в панаме, с сигарой в зубах — спускался по трапу с пустыми руками, словно именно его встречала ликующая толпа.

Все было очень красиво, очень ярко. Все белые мужчины, имевшие хоть какое-то отношение к администрации острова, собрались на берегу в полотняных костюмах приветствовать мсье Фрера. На многих туземных девушках и женщинах были яркие хлопчатобумажные платья. Преобладали красные тона, казавшиеся ослепительными на солнце. Некоторые из женщин водрузили на голову венки из белых цветов, источавших сладковатый аромат жасмина.

Дул легкий ветерок, он колыхал полотнища флагов и ласкал кожу. На набережной выстроилось два десятка машин с открытым верхом, ярко украшенных или увитых цветами. Сновали носильщики, шоферы в белых фуражках, широко улыбающиеся маори.

— Такси, мсье?

— Отель «Голубая лагуна»?

— Отель «Пасифик»?

Он отстранял их своими холеными руками, словно благословляя, и, улыбаясь, медленно пробирался сквозь толпу с видом человека, наслаждавшегося жизнью.

Миновав склады, он вышел на небольшую площадь, где находились три или четыре лавочки: парикмахера, торговца сувенирами, антиквара…

Вдоль лагуны, отделенной от океана невидимой полоской подводных коралловых рифов, тянулся широкий пирс из утрамбованной красноватой земли. Темно-зеленая листва, синее небо, красноватая почва, ослепительно алое платье проезжавшей на велосипеде девчонки, белоснежные колониальные костюмы — все вместе напоминало фейерверк из солнечных брызг.

Оуэн уже не походил на пассажира, сошедшего на берег. Точь-в-точь как в Панаме, едва поднявшись на борт судна, он стал обживать свое новое пристанище, так и теперь он решил поскорее освоиться в здешних местах. У него еще будет время совершить далекие прогулки по берегу лагуны, а пока он предпочел свернуть налево и оказался на другой площади, где сбились в кучу деревянные домишки и магазинчики — в большинстве своем принадлежавшие китайцам, главным торговцам на таитянском рынке.

Авторемонтная мастерская. Бензоколонка. А это, наверное, главная улица, протянувшаяся параллельно набережной. На соединяющей их улочке вывеска — «Английский бар».

Вероятно, в любом городе мира инстинкт безошибочно привел бы его в точно такое же место. Он толкнул решетчатую дверь, не доходившую до земли, и очутился в прохладном, приятно пахнущем полумраке. На высокой блестящей стойке играли отблески света, бутылки со знакомыми наклейками выстроились на полках в нишах. Там же стояли непременные для всех баров флажки разных стран. Мурлыкавший на одном из табуретов рыжий кот казался единственным живым существом, но когда Оуэн забарабанил по стойке кончиками пальцев, откуда-то появился бармен.

— Виски… без льда.

Он рассеянно посмотрел на человечка, одетого в полотняные штаны и светло-голубую рубашку, тот взял бутылку и спросил:

— «Уайт Лебел», как всегда, сэр?

Оуэн, привыкший к подобным встречам, не вздрогнул и даже не удивился. Он внимательнее оглядел бармена, своей худобой и бесцветными жидкими волосами напоминавшего больную птицу.

— Вы не узнаете меня, сэр? — спросил тот и, подмигнув, добавил: — Мак-Лин, жокей… Уже целая вечность… Верно? — И опять подмигнул: — Мы встречались с вами десять лет назад в Ницце. Там я служил в «Пикрэц»… Помните? У вас тогда были какие-то неприятности…

Странное дело: как только бармен назвал себя, майор, подобно актеру, возвращающемуся за кулисы, сбросил маску. Улыбка исчезла с его лица. А само лицо внезапно словно отяжелело.

Теперь в зеркалах между разноцветными бутылками отражался шестидесятилетний мужчина, усталый, озабоченный, возможно, даже чем-то взволнованный.

— Я помню, Мак…

— А адмирала?.. Адмирала помните?.. Он проводил почти все время у нас в баре… Здорово закладывал. Вы тоже неплохо пили, но вам до него далеко… По утрам у него так дрожали руки, что он иной раз ронял и разбивал первый стакан…

Он машинально взглянул на белые руки майора.

— Я ему говорил, что все это плохо кончится, но он не желал ничего слушать, каждый стакан у него был последним, из одного ночного бара он шел в другой, и приходилось вести его в отель и просить, чтобы его уложили в кровать…

О чем он подумал? Он сказал:

— В один прекрасный день эти господа посадили его на корабль…

Затем внезапно добавил:

— Вы здесь проездом или собираетесь задержаться?

— Еще не решил.

— Здесь вам особенно нечего делать, сэр. Я бы даже сказал, что в настоящий момент это просто опасно…

Майор сделал знак налить ему второй стакан.

— Тут произошел скандал, получивший большую огласку, думаю, именно потому нам срочно прислали инспектора по колониям… В один прекрасный день три года назад на берег сходит — как вы сегодня — элегантный молодой человек с хорошими манерами и карманами, полными денег… Он останавливается в «Голубой лагуне», в первый же вечер приходит сюда, заводит знакомства с местной знатью… Знаете, здесь, в Папеэте, как и всюду… Есть тут одна компания — одни и те же, — они любят развлечься, заходят ко мне выпить аперитив, потом в «Яхт-клуб», наконец, в «Лафайет» или в «Моану»… Вы скоро все это сами увидите… Молодой человек всех их просто очаровал. Его звали Массон. Жорж Массон. Весельчак, остроумный, приятное обхождение…

Прошло полгода, и он стал ну буквально первым человеком в Папеэте… Ни одной вечеринки без него не обходилось, даже у губернатора! Вот, кстати, кому здесь все осточертело, и кто будет втирать очки инспектору по колониям… И тут умирает секретарь суда. Ищут нового. Найти не могут. Тогда спрашивают у Массона так, в шутку:

— У вас случайно нет юридического образования?

— Конечно, как у всех, — отвечает он.

— Скажите тогда, старина… не могли бы вы оказать нам услугу. Мы вас назначим секретарем суда… Не волнуйтесь… Работу будет выполнять местный писарь… Но по закону эту должность полагается занимать человеку с юридическим образованием, а тут никого нет под рукой… Вам придется только подписывать бумажки…

Это происходило прямо здесь, в баре… Массон сидел на том же табурете, где вы сейчас сидите… По правде сказать, он отбивался, не хотел, придумывал все новые и новые возражения… Но в конце концов его уломали и через несколько дней назначили секретарем суда…

Два года он исполнял свои обязанности… Но вот однажды пришел корабль из Франции. Массон вместе с другими стоял на берегу. Какой-то парижский журналист, совершавший кругосветное плавание, сошел на берег и бросился к нему.

— Пижон, — так он его назвал, — ты что здесь делаешь?

И, слово за слово, выяснилось, что Массон вовсе не Массон, а Жорж Пижон, приговоренный заочно окружным судом департамента Сены к трем годам тюрьмы за мошенничество, подлог и использование поддельных документов…

Представляете, неплохой секретарь суда! Оказалось, что все это очень серьезно, потому что документы, которые он подписал, по закону не имеют юридической силы и недействительны… Нужно было заново пересматривать дела за два года… Поэтому его не арестовали. Возможно, вы его встретите, хотя он избегает показываться на глаза. Некоторые продолжают ходить к нему — развлечься. Ждут, когда инспектор по колониям во всем разберется. Из-за этой истории, мне кажется, вам здесь будет не слишком удобно… Теперь опасаются всех и вся, всех буквально подозревают…

— Скажите, Мак, вы, наверное, знаете многих на острове?

— Да.

— Вы не знакомы с неким Ренэ Марешалем?

И на лице майора, пока он ждал ответа, отразилось волнение.

— Постойте… А он не из Папеэте?.. Я что-то слышал об этой истории… Есть такие белые, они селятся в окрестностях, милях в тридцати отсюда, и практически здесь не появляются… Марешаль…

Он открыл дверь у себя за спиной и что-то спросил у лоснящегося от жира аборигена, дремавшего на стуле.

— Я так и думал… Он обосновался на полуострове Таиарапу… Если хотите увидеться именно с ним, вам придется немного подождать. Он уехал три недели назад на шхуне, которая время от времени снабжает продовольствием жителей островов и атоллов.

— А когда эта шхуна вернется?..

— Недели через две или через месяц… Все зависит от встречного ветра…

— И другой возможности увидеться раньше с Марешалем нет?

— Никакой, сэр…

Машинально он налил ему стакан виски.

— «Голубая лагуна» — это лучший отель?

— Как вам сказать… Очень дорогой… Там живут только англичане и американцы… Во всяком случае тогда будет нужна машина… Это за городом… Каждый номер — небольшой отдельный домик на берегу лагуны, весь в зелени… Отель «Пасифик» — не такой новый, он в самом центре города, недалеко от губернаторского дворца… Там останавливаются французы, главным образом, чиновники… Хорошая кухня…

Бывший жокей встряхнул шейкер и, слегка наклонившись вперед, спросил вполголоса:

— Вы при деньгах, сэр?

Майор Оуэн лишь отрицательно покачал головой.

— Вам действительно нужно дождаться этого Марешаля?

Утвердительный кивок.

— Это будет непросто, если не сказать опасно… Простите, что я вам это говорю… Здесь все на виду, понимаете?.. Они быстро все разнюхают… Вы их скоро увидите… Правда, не всех, потому что в день прихода корабля они обычно пьют аперитив и ужинают на борту…

— Кстати о корабле, скажите-ка, Мак… Трудно вывести на берег безбилетного пассажира?

Бармен вытаращил глаза.

— Безбилетный? На борту парохода, который восемнадцать дней не заходил в порты?

Он присвистнул, выражая восхищение.

— Кто-то из членов команды прячет его у себя в каюте?

— Нет…

— Где же тогда?

— Он провел все плавание в спасательной шлюпке.

Новое, более выразительное посвистывание.

— Вероятно, у него на то весьма веские причины, сэр… Вы его знаете?

— Нет…

— Не пойму, сэр…

— Как-то ночью я услышал шорох в шлюпке и принес ему еду и питье.

— Он что-то отмочил?

— Не знаю.

— Его ищут?

— Говорит, что нет…

— Молодой?.. Старый?..

— Не знаю…

— Сойти-то на берег несложно… Послушайте, сегодня вечером, как всегда, будет ужин на борту. Там соберутся все, включая комиссара полиции и двух инспекторов… Они здорово напьются и дадут жару… Я вам пошлю своего слугу Кекелу, он выведет вашего человека… Но, как только он сойдет на берег, ему лучше всего на несколько дней уехать из Папеэте… Пусть переждет где-нибудь в окрестностях, там никто не обратит на него внимания… А позже, если даже его обнаружат и он ни в чем не будет замешан, вполне возможно, все и обойдется…

Он отошел поговорить с мальчиком-аборигеном и вернулся довольный.

— Кекела говорит, что будет вас ждать у корабля в восемь часов. Вам останется только показать ему своего подопечного, а дальше он все уладит сам…

Майор достал бумажник, но Мак сделал протестующий жест.

— Не сегодня, сэр… Не в первый день…

И застенчиво добавил:

— Мне предоставляется достаточно возможностей возместить убытки…

* * *

На улице к майору Оуэну сразу же вернулась улыбка, сияние голубых глаз, величавая размеренность движений. Он вспомнил, как мадам Жюстен шепнула мужу, думая, что англичанин не слышит:

— Интересно, как ему удается не потеть… Ты заметил, у него на костюме ни морщинки!

«Во-первых, мадам, его костюмы, даже полотняные, прекрасного покроя и дают полную свободу движений. Во-вторых, уже давно, очень давно, еще в юности один человек научил его ходить так, чтобы при этом не вызывать даже легкого движения воздуха».

Мадам Жюстен; была тут как тут с мужем и четой Лусто. Они стояли перед витриной с хлопчатобумажными вещами, и женщины обсуждали цены, сравнивая их с французскими.

— Что вы скажете о стране, майор? Вам нравится?

Он улыбнулся.

— Надеюсь, вы не собираетесь останавливаться в «Голубой лагуне», где только американская кухня… А в отеле «Пасифик», у наших друзей Руа, о вас позаботятся… Хотите, муж представит вас хозяину?.. Мы будем там через час… Правда, Шарль?

Оуэн прогуливался. Он заметил в такси с опущенным верхом среди груды чемоданов дородную рыжую девицу и ее хилого поклонника. Чуть дальше из табачной лавки вышел миссионер и тоже приветствовал майора.

Земля повсюду была того же темно-красного, какого-то торжественного оттенка, как на набережной. Местные женщины в разноцветных платьях казались яркими пятнами на этом фоне. Почти вся молодежь передвигалась на велосипедах, открывая загорелые упругие икры, на которых легко поигрывали мускулы.

Повсюду властвовал особый аромат, придавая какое-то волшебство этой непринужденной прогулке. Оуэн долго пытался понять, откуда он исходит.

Это был сладковатый сильный запах с легкой примесью пряностей. Повсюду цветы — они росли в садах и вокруг домов, стояли на столах в полумраке комнат, были воткнуты в женских волосах и даже заложены за ухо шоферов такси.

Если бы сейчас его спросили, на что похож Таити, он бы ответил:

— Чудесный послеполуденный отдых на берегу моря…

Свет, краски, шорохи — все напоминало послеполуденные грезы… Солнце слегка размывало контуры, придавая округлость всем очертаниям, воздух казался таким густым от солнечных лучей, что даже сигналы клаксонов звучали приглушенно. Под прозрачным небосводом был слышен лишь монотонный гул и среди этого гула — сильные певучие голоса туземцев.

Другие острова, едва различимые в безбрежье океана, лениво разметали вокруг невзрачные атоллы, поросшие кокосовыми пальмами, которые раскачивались на ветру, как веера. А Ренэ Марешаль скользил на белой шхуне по водной глади между островами.

Две недели или месяц, сказал Мак-Лин… Девушка предложила Оуэну цветы, он воткнул цветок в петлицу, вдыхая его сладковатый запах.

В автомобилях проезжали белые в рубашках без пиджаков, а полицейские в шортах напоминали опереточных персонажей.

— Машину, мсье?

Он проходил мимо гаража. Негр в белой фуражке, улыбаясь, окликнул его, и майор улыбнулся ему в ответ.

— Если вы здесь останетесь, лучше взять напрокат машину, чем ездить на такси… Смотрите, какая шикарная машина…

И он показал на длинную, блестящую красавицу с сиденьями из красной кожи.

— Вы берете ее, а платите перед отъездом. Возьмите машину, не пожалеете. Мсье англичанин?

Он принялся коверкать английский.

— Ты остановился в «Голубой лагуне»? В «Пасифик»?

— Наверное, остановлюсь в «Пасифик».

— Хорошо. Отлично… Это далеко… В самом конце улицы… Жарко… Возьми машину, господин…

Разве это не великолепно? Таити — остров, и, разумеется, разъезжая на машине, легко остаться незамеченным.

— Попробуй… Я приду к тебе завтра или через несколько дней в отель… Если будешь доволен, оставишь машину за собой…

Несмотря на свои шестьдесят, Оуэн с детским вожделением смотрел на эту мощную машину. Второй большой ребенок — маори, наблюдавший за его реакцией, почувствовал его нетерпение и открыл дверцу.

— Попробуй…

Что сказал ему Мак, который разбирался в этих делах? Что это будет трудно, очень трудно. Он сел в машину, машинально завел мотор.

— Я зайду к тебе… Ни о чем не беспокойся… — крикнул ему механик, когда он отъезжал.

Две недели или месяц придется ждать Марешаля, у которого, наверное, нет денег. Возможно, Марешаль уже все знает.

Он нахмурил брови, вспомнив Альфреда Мужена. Кто знает, а вдруг он ошибся на его счет, а может быть, и капитан Магр тоже ошибся…

— По-моему, — несколько раз повторил ему капитан, любитель акварелей, — он сыграл с ними гнусную шутку, не знаю, какую именно. То ли с друзьями, то ли с членами банды… Возможно, он неверно поделил деньги или выдал кого-то полиции… Как правило, такие люди заодно с полицией… И тогда, сочтя, что климат Панамы для него вреден, он приехал обосноваться на Таити…

А если Мужен тоже предпринял это путешествие только для того, чтобы повидать Марешаля? Похоже, у него есть деньги. Он из тех, у кого всегда водятся большие деньги. А вдруг ему удастся нанять катер и отправиться навстречу Марешалю?

Автомобиль скользил по улице, составленной из утопающих в густой зелени ярко раскрашенных деревянных домиков. Где-то слева проглядывали казенные кирпичные постройки — казармы. Возможно, это была и не казарма, но во всяком случае, что-то официальное.

Дальше — белокаменный дом, словно перенесенный сюда с берегов Луары, на огромной кованой железной вывеске золотыми буквами значилось: «Отель Пасифик».

Поодаль находился сад с беседками, где были расставлены столы, накрытые белыми скатертями.

Оуэн остановил машину, ее мотор производил не больше шума, чем жужжание насекомого… Подняв голову, он увидел лицо Альфреда в окне второго этажа. Мужен осмотрел машину и самого майора со своей обычной саркастической улыбкой.

Пол вестибюля был выложен плитками, повсюду стояли зеленые растения в фаянсовых горшочках. За стойкой, выкрашенной в белый цвет, висел щиток с ключами, как в провинциальной гостинице. Справа под навесом, лицом к саду, несколько человек пили аперитив; мсье Жюстен быстро поднялся и подошел к майору, распространяя вокруг аромат перно.

— Я только что говорил о вас с хозяином. Идемте, я вас представлю… Мы знакомы уже двадцать лет, со времен моего первого путешествия. Не правда ли, мсье Руа?

Мсье Руа, приземистый лысый толстяк в поварской одежде, отложил на стул белый высокий колпак. Рядом сидела дама в платье из черного шелка, под стать ему пухленькая и маленькая.

— Майор Оуэн… Мадам Руа… Вот уже пятьдесят лет, как они живут здесь, вернее, она, — гостиницу основал ее отец, а она практически здесь родилась… Точнее, ее привезли из Франции в колыбели. Руа приехал через несколько лет, ему было пятнадцать, и начинал…

— Можете рассказать…

— …поваренком… Видите, он этого не стыдится… Они поженились, и он продолжил дело родителей жены… У вас есть хорошая комната для майора, мадам Руа?

— Номер три, рядом с мсье, который только что поселился… Если хотите посмотреть…

— Он не торопится… Сначала выпьете с нами стаканчик виски, майор? Моя очередь угощать…

Они повторили несколько раз. Поскольку женщины говорили хором, мсье Жюстен наклонился к майору.

— Вы вечером заняты? А я думал, вы идете на вечеринку к губернатору. Мне придется пойти туда ненадолго по долгу службы… Но к десяти вечера я освобожусь. Если вы согласитесь разделить с нами компанию, мы можем вместе с мсье Лусто зайти потом в «Лафайет» и в «Моану»… Разумеется, в чисто мужском обществе… Хотите? Это довольно далеко. На берегу лагуны. В самом Папеэте не поощряются ночные заведения… Впрочем, так даже лучше… Свободнее себя чувствуешь…

Забавный тип — изнурен лихорадкой, больная печень от неумеренного потребления перно, и все же он собирается вновь занять свой пост в Порт-Вила, где климат — хуже не сыщешь, местные жители — самые уродливые и коварные; а здесь вместе с женой он непременно будет вести себя как мелкий буржуа из французской провинции. Чувствуется, что Таити для него — желанный отдых в пути, разрядка, как для некоторых иностранцев в Париже посещение «Мулен Руж» или «Фоли Бержер».

Глаза у него блестели, он облизывал губы:

— Увидите! Я вас представлю…

Он не уточнял, кому именно. Можно было догадаться. Он заговорщически улыбался толстому грузному Лусто, похожему на разбогатевшего ремесленника, которому удалось открыть собственное дело. У всех этих людей были тугие бумажники, счета в банке, солидные сбережения. Лусто был весьма состоятельным человеком. Он развалился в кресле, всем своим видом показывая, что нажил свое богатство сам, своими собственными руками и теперь, на пороге старости, имеет право показать, что доволен собой.

Майору нужно было продержаться две недели или даже месяц. У дверей его ждала машина, а когда он оплатит свои счета в корабельном баре, у него едва-едва останется денег на неделю.

И все же он улыбался. Он будет действовать так, как это необходимо, хотя Мак и заявил ему, что это будет трудно, а может быть, даже опасно.

Ему уже шестьдесят. Так или иначе он старше их всех.

— Не хотите ли поужинать с нами?

Он не мог решиться. В течение восемнадцати дней на борту судна он выслушивал их разговоры, наизусть выучил их шуточки. Как хороший актер он мог бы сыграть роль каждого из них. Но сегодня вечером у него на это не хватит мужества.

— Мне нужно вернуться на судно за багажом.

— За ним можно послать… Правда, мсье Руа?

— Я обещал капитану зайти попрощаться.

— Тогда другое дело… Значит, встретимся здесь около десяти?

— Но не наверняка…

Он понимал, что ведет себя, как мальчишка, но не мог удержаться, чтобы не проехать на новой машине мимо «Английского бара». Он остановился, впрочем, не добившись желаемого эффекта.

Мак смотрел на него через окно.

— Ах вот как, вы взяли ее напрокат у Матайа… Он назвал вам цену?

— Пока нет…

— Это будет стоить тысячу франков в месяц.

Быстро темнело, как всегда в тропиках. В баре сидело трое или четверо посетителей, они разговаривали, наблюдая за вошедшим.

— Через четверть часа, если вы будете готовы, сэр… Кекела будет ждать вас там…

Опять виски. Оно не возбуждало, а наоборот, успокаивало. Только к концу дня белки его глаз вокруг синих зрачков становились какими-то мутными; но даже если его движения делались более осторожными, слегка неуверенными, язык слушался его всегда.

— Удачи, сэр…

Машина скользила в темноте. «Арамис», стоящий у причала, казался больше, чем в Панаме. Из иллюминаторов доносилась приглушенная музыка. Аборигены на борту играли на гавайской гитаре и пели. Кекела уже ждал его в тени у трапа. Он тронул майора за рукав, предупреждая о своем присутствии.

— Иди, подожди на шлюпочной палубе.

Проходя мимо ресторана, он обнаружил, что там идет банкет. Все, кто не был приглашен к губернатору, собрались здесь, водрузив на головы венки из тропической зелени; они пили шампанское и потому говорили чересчур громкими голосами. Женщины хохотали, а какая-то пара демонстрировала в углу таитянский танец.

Он прошел мимо своей каюты, даже не заглянув в нее, поднялся на пустынную шлюпочную палубу. Кекела снова тронул его за рукав.

Тогда он подошел к шлюпке и приподнял чехол.

— Это я. Не бойтесь…

Он подождал несколько секунд, и вдруг догадался, что сейчас произойдет.

Он развязал какие-то узлы, приподнял чехол, откинул его и при тусклом свете смог разглядеть, что лодка пуста.

На дне — в куче — графин, апельсиновая кожура, огрызки яблок, смятая простыня и корабельная подушка.

— Ну что, сэр? — спросил паренек.

Он пожал плечами. Ничего! Зачем он ввязался в это дело. Может быть, он только мешал? Ему стало обидно. Он почувствовал себя оскорбленным. Он нагнулся над лодкой и поднял какой-то предмет, на свету он разглядел, что это был женский гребень.

Почему, сделав эту находку, он тотчас же повернулся к рубке радиста? Впервые после Панамы дверь была заперта и из-под нее совсем не пробивался свет.

— Я тебе еще нужен, сэр?

В этом обращении на «ты», принятом среди всех маори, было что-то уважительное.

— Можешь идти, Кекела…

— Что передать хозяину?

— Ничего… Я его увижу…

Оставшись один, он подошел к рубке радиста и попытался открыть дверь. Затем поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть в иллюминатор. Лунный свет заливал приборы и часть пола.

Он спустился и столкнулся с Ли.

— Скажите-ка, Ли… Радист в ресторане?

— Нет, мсье… Мне кажется, его нет на корабле.

— Это его первый рейс на этой линии?

— Да, мсье… По-моему, это вообще его первое плавание.

— Он сошел на берег с другими членами команды?

— Нет, мсье… Остальные здесь.

— Я бы хотел поговорить с мсье Жанбланом.

— Да, мсье…

Жанблан, как всегда корректный, вышел из ресторана, слегка раскрасневшись, явно навеселе.

— Почему вы не хотите выпить с нами рюмочку, господин майор. Мы чертовски веселимся, увидите сами…

— Я пришел за багажом.

— Еще есть время… Раньше десяти утра мы не отплывем. Идемте. Все дамы и господа из Папеэте здесь. Аптекарь рассказывает анекдоты…

— Вы не знаете, где сейчас радист?

Метрдотелю, казалось, пришла в голову неожиданная мысль.

— Постойте! — крикнул он с комической гримасой. — Я вообще его не видел. Он не ужинал на борту. Ха, ха! Если бы это не было его первое плавание, можно было бы подумать, что у него здесь есть подружка… Между нами, сэр, на Таити…

И он подмигнул майору почти так же, как мсье Жюстен.

— Вы правда отказываетесь от бокальчика шампанского? Хотя мы скоро увидимся в «Моане» или в «Лафайет»… Вы сказали, багаж? Хо, хо… Мне нужно найти кого-то, чтобы снести ваш багаж. В такое время это не так-то просто…

Он был не похож на себя. Назавтра он вновь обретет свои сдержанные манеры и будет с почтением приветствовать пассажиров. Но сегодня — его день, его ночь. Одним словом, большая стоянка.

Он спрятал чаевые, скромно потупив глаза.

— Честно говоря, господин майор, не стоило… — и продолжал: — До встречи, не так ли? А через пять недель, когда мы вернемся… Кто знает? Может быть, вы поплывете назад с нами?

Чемоданы погрузили в машину. Оуэн остановился у «Английского бара». По иронической улыбке Мака можно было подумать, что тот предвидел подобный ход событий.

— Испарился, значит?

— Это была женщина…

— Я подозревал…

— Почему?

— Потому что у мужчины не хватило бы терпения.

— Уверен, что ее вез радист…

— Вы его видели? Он на борту?

— Его там нет, и я все думаю, где бы его найти…

— Здесь немного мест, где он может находиться… Прежде всего у меня… Потом у вас в отеле… Вы были «У Мариуса»?

— Это что такое?

— Марсельский ресторанчик на набережной… У них есть несколько номеров… Там всегда шумно, подают буайбес, туда приходят красивые туземки и почти все называют друг друга на «ты». Если в полночь вы не найдете его ни в одном из этих заведений и если его нет ни в «Моане», ни в «Лафайет», если он не вернулся на корабль, значит он отправился провожать девушку… Это я смогу точно вам сказать завтра, когда Кекела расспросит друзей-шоферов… Хотите, я приготовлю вам сэндвич…

Оуэн довольствовался виски и чуть позже остановил машину «У Мариуса». Это оказалось продолговатое помещение, справа — бар, несколько столиков, накрытых скатертями в винных пятнах. Он узнал матросов с «Арамиса», они ужинали в обществе местных девушек. Здесь тоже играли на гавайской гитаре, а на головах у мужчин и женщин красовались венки из цветов.

За стойкой находился невысокий темноволосый мужчина.

— Ужин?

— Виски…

Невысокий темноволосый мужчина смотрел на него слегка свысока — Оуэн совершенно не подходил под категорию его клиентов. Но и радиста, во всяком случае, здесь не оказалось.

Четверть часа спустя майор наконец ужинал за одним из столиков в саду отеля «Пасифик». За другим столиком в одиночестве завершал свою трапезу Альфред. Мадам Жюстен и мадам Лусто раскачивались в креслах-качалках на террасе в обществе мадам Руа, а мужчины, по всей видимости, отправились засвидетельствовать почтение губернатору.

Знал ли Мужен, зачем здесь находится Оуэн? Они все больше и больше походили на заклятых врагов. А может быть, эта неприязнь неминуемо должна была возникнуть между такими людьми, как Альфред и майор Оуэн? Оба находились вне общества, но на разных общественных ступенях. Один — с площади Бастилии или с площади Терн, а возможно, с бульвара Севастополь — сознательно культивировал в себе резкий тон и вульгарные манеры. Другой, выходец из Оксфорда, лучше себя чувствовал в особняке на Лазурном берегу, в Каире или Стамбуле, чем в этом убогом ресторане в самом центре Океании, где тем не менее веяло неистребимым духом французской провинции.

Первый решительно заявлял: «Я твердый орешек».

А второй, джентльмен до кончиков ногтей, выслушивал излияния капитана Магра и мадам Жюстен, и именно ему местные власти разрешили первому сойти на берег.

И все-таки почему же казалось, что удача — на стороне Альфреда? Дегустируя изысканный обед, как и подобает светскому человеку, с неизменной улыбкой на устах, Оуэн все время пытался разрешить эту загадку, найти какое-то уязвимое место.

Если у него нет денег, он сможет достать их вечером, как только захочет.

Марешаль в отъезде, но он непременно вернется…

Он несколько раз вытирал пот со лба и затылка и в конце концов стал избегать взглядов своего противника. Он напоминал человека, который внезапно по реакции окружающих понимает, что с его костюмом что-то не в порядке и начинает ломать голову — что же именно, не осмеливаясь взглянуть в зеркало.

— Смотрите… Вот они идут…

Мужчины возвращались. Жены о чем-то их спрашивали. Те сообщали официальные новости. Подошли к столику Оуэна.

— Обязательно идемте с нами… К тому же вы нас подвезете…

Теперь от них пахло губернаторскими сигарами и коньяком. Им не терпелось отправить женщин обратно на корабль и броситься в «Лафайет» и «Моану», рассказы о которой майор слышал еще в Панаме.

Наконец все трое оказались в машине. Радист так и не появился на борту.

— Поезжайте прямо, потом свернете налево… В сезон дождей тут просто не проехать… Иногда уровень воды больше полуметра… Но в это время года…

Деревья по обе стороны дороги, темная зелень, десять, двадцать километров, пока в темноте не замерцали первые огоньки, наводя на мысль о загородных ресторанах.

Это и впрямь оказался загородный ресторанчик, стоявший на берегу лагуны среди кокосовых пальм, шелестевших на ветру, — без стен, без опор, залитых электрическим светом.

Все уже собрались здесь, а те, кого еще не было, не замедлят явиться, кроме миссионера из второго класса и мсье Фрера, который по долгу службы задержался в этот вечер в гостиной губернатора. Здесь, сбросив с себя чопорность, сидели все пассажиры, все те, кто недавно ужинал в Папеэте на борту корабля — и мсье Жанблан, и даже стюард Ли — в компании матросов.

То и дело выскакивали пробки из шампанского. Музыканты с обнаженными бронзовыми торсами, в венках из цветов, с гирляндами из цветов и раковин безостановочно играли на гитарах, танцевали женщины в коротких туниках красного цвета, обрисовывавших их сладострастные формы.

Пахло цветами и разгоряченной плотью, особенно женской.

— Если нам удастся увидеть Тэа… — говорил мсье Жюстен с особенным трепетом.

Тэа была здесь, и он пошел поцеловать ее, пригласил за их столик, куда скоро подошли другие девушки.

Иногда парочки отлучались и исчезали на побережье, поросшем кокосовыми пальмами. Луна ничуть не мешала — никто не бросал нескромных взоров, никто не думал прятаться.

Здесь был и врач, тот, что утром на «Арамисе» заставил майора показывать язык в кают-компании. Мужчины развязывали галстуки, расстегивали вороты рубашек. Танцы становились все более исступленными. Каждый обнимал обнаженную плоть — смуглую, гладкую, лоснящуюся плоть маори; женщины смеялись, увлекая партнеров в пляс.

Все смешалось. Где-то к трем часам ночи майор Оуэн обнаружил исчезновение своих спутников. Зато он имел удовольствие беседовать с пьяным врачом, который подробно рассказал ему про каждую из присутствующих здесь туземок.

Радист так и не появился.

— «Моана»?

— В четырех километрах отсюда… Можем взять такси…

— Я на машине…

— От Матайа, я угадал?

Они знали все обо всех. Все было заранее расписано, как по сценарию.

— Поехали… Там вы найдете своих друзей… Здесь все всегда встречаются… А если вы не найдете их сегодня вечером, то застанете утром в одном из номеров «У Мариуса»…

«Моана» была меньше, но куда оглушительнее — сюда попадали, пройдя через «Лафайет». Женщины опустили свои туники под груди. Стюард с «Арамиса» — высокий, очень бледный блондин — сидел в углу, ему было плохо.

— Вы не видели радиста с судна?

Его не видели нигде. Оуэн уже подружился с врачом, выпившим столько же, сколько он сам.

— Половина этих красоток больна сифилисом… — говорил врач, блаженно улыбаясь. — Мне это известно лучше, чем кому-либо, я тут содержу больницу и лечу их… Через несколько дней добрая часть тех, кто веселится здесь, обнаружит, что их кое-чем наградили… Это, конечно, не столь важно, но, согласитесь, весьма забавно… Смотрите, вот эта малютка со вздернутым носиком из Мореа… Чистокровная маори… Кстати, этот тип встречается реже, чем думают… Здесь столько перемешано кровей после высадки Бугенвиля[6] и его проклятых матросов! Американцы хотели увезти ее в Голливуд, сниматься в каком-то фильме… Ее зовут Паото… Потребовалась медицинская справка. Ей не дали. Понимаете почему? Смотрите, сейчас ваш приятель с ней танцует…

Мсье Лусто!

Запах цветов, виски, шампанского, запах сжимаемых в объятиях женщин, смуглых благоухающих тел, звуки гавайской гитары и луна, как в театре, нависшая над кокосовыми пальмами, окаймляющими лагуну.

Смотрите-ка! Альфред тоже был здесь, как и все, но не в окружении женщин, не с попутчиками по кораблю, не в компании местных гуляк. Он невозмутимо сидел в углу с хозяином заведения, таким же суровым с виду, как и он сам, большеносым, со впалыми щеками, тот вводил Альфреда в курс дела, просвещая таким же образом, как только что местный врач — майора.

Который был час? Очень поздно. Такси отъезжали одно за другим.

— Нет, нет, я настаиваю, я непременно отвезу вас, разве только вам кажется, что я пьян, и вы боитесь…

Доктор выразил возмущение…

— Я еду с вами…

Машина слегка повиливала вдоль дороги, а двое мужчин тем временем говорили без умолку среди ночи, и крылья автомобиля задевали кустарник, усыпанный цветами с пьянящим ароматом.

— Увидите, майор! Сюда приезжают на шесть недель, на три месяца, потом в один прекрасный день понимают, что уехать уже не могут… А знаете почему? Потому что становятся абсолютно безвольными, и тут уж ничего не поделаешь… Вы, наверное, мне не верите… Но я-то знаю, вы станете нашим… примкнете, например, к «Колониальному клубу»… Только не к «Яхт-клубу»… Здесь две фракции, но для людей нашего уровня приемлема лишь первая… Честное слово, мне было бы обидно увидеть вас в «Яхт-клубе»…

Яхт-клуб… Яхт-клуб…

Эти слова, непонятно почему, преследовали его во сне, и было уже совсем светло, когда он услышал, как открылась и закрылась дверь соседней комнаты — вернулся Альфред Мужен.

IV

Ему приснился странный сон. Будто он в Лондоне на площади Пикадилли и стоит на тротуаре, как раз напротив магазина Адамса, где продают чемоданы. Непонятно почему, но ему необходимо срочно пересечь площадь по направлению к Реджент-стрит, а путь ему преграждают проезжающие мимо автобусы. Нет ни такси, ни машин, одни огромные двухэтажные автобусы, которые движутся по всем полосам, не оставляя ни малейшего зазора. Все пассажиры в автобусах — и на первом, и на втором этаже — смотрят прямо на него. Странно, у мужчин усы по моде начала века, у женщин — забавные плоские шляпки, водруженные на высокие прически.

Все это напоминает картину или цветную гравюру. Он делает энергичные знаки полисмену, стоящему на середине площади, чтобы тот хоть на миг приостановил поток автобусов.

И полисмен видит его. Но, как и у пассажиров автобусов, его лицо выражает строгое осуждение.

И тогда, ошеломленный, он вдруг понимает: одни и те же люди, одни и те же автобусы проплывают перед ним раз за разом. Поэтому-то их так много и их ряды кажутся такими тесными: они движутся по кругу, объезжая площадь Пикадилли. Пассажиры по-прежнему бросают на Оуэна разгневанные взгляды, а тот ощупывает себя, недоумевая, что неприличного в нем они находят, и наконец понимает: он — без ботинок, в одних шелковых носках, уродливых, фиолетового цвета, каких в жизни не носил.

И только бреясь перед увеличивающим зеркалом, подвешенном на оконном шпингалете, он вспомнил, что вчера в «Лафайет» видел такие фиолетовые носки на одном из корабельных коков.

Было одиннадцать утра, и над одноэтажными домиками среди ослепительной зелени он различал трубы и верхние палубы «Арамиса», все еще стоящего у причала. Правда, ему казалось, что уже давно, во сне, он слышал вой сирены, извещавшей об отплытии корабля. Сирена еще раз позвала замешкавшихся пассажиров, а Филипп Оуэн в это время выходил из отеля, не зная, что предпочесть — завтрак или стакан виски. В конце концов он позавтракал в одиночестве среди зелени.

— Корабль должен был отойти в десять?

— Да, мсье.

— Вы не знаете, почему он опаздывает?

— Нет, мсье.

Он раскурил первую сигару и вышел к машине, стоявшей у тротуара. Несколько минут спустя, он повернул влево, остановился напротив «Английского бара» и с гордостью завсегдатая толкнул решетчатую дверь.

Попав с яркого света в темноту, он сперва различил лишь расплывчатые светлые пятна. Уже давно его зрение начало постепенно ухудшаться, но он не хотел себе в этом признаваться и при чтении не пользовался очками.

Какой-то человек в белоснежной рубашке сидел, облокотившись на стойку, а по другую сторону виднелась небольшая голова бывшего жокея — маленький, седой, узколицый, он издали напоминал подростка. Только вблизи с удивлением замечали, что лицо его испещрено тонкой сеткой морщин, как у старых клоунов или актеров.

— Good morning, сэр.

Подойдя, к бару, майор разглядел клиента, с которым оживленно беседовал Мак, и был неприятно поражен, узнав Альфреда Мужена.

Разумеется, тот обладал таким же безошибочным чутьем на подобные заведения, как и майор. Но поскольку Мужен явился в отель под утро и с тех пор из его комнаты не доносилось ни звука, Оуэн решил, что сосед еще спит.

Француз бесцеремонно облокотился на стойку напротив Мак-Лина, с которым, как было видно, они уже близко сошлись, и это возмутило майора и даже вызвало у него какое-то странное чувство, похожее на ревность.

Мак смотрел то на одного, то на другого, ожидая, что они обменяются приветствием или рукопожатием. Наверное, он знал, что они плыли на одном корабле.

— Хороший денек, сэр… — произнес он по-английски, протягивая майору виски.

Оуэн нахмурился и не ответил. Он так и сидел, нахохлившись, пока Мужен оставался в баре. Человек из Панамы наконец решил уйти.

— Вы разве не знакомы? — спросил Мак.

— Знакомы…

— Он мне сказал, что вы плыли на одном корабле…

— Но не вместе…

— Вы знаете новость?

То ли из-за своей худобы, то ли из-за множества морщин или из-за красноватых век, даже когда Мак-Лин улыбался или подмигивал, казалось, что он вот-вот расплачется.

— Слышите? Они снова его зовут.

— Кого?

— Радиста. Он так и не возвращался на борт. Его не было на посту, когда поднимали якорь. Все обыскали. Отложили отплытие. Теперь решили идти без него, потому что второй помощник умеет обращаться с приборами. Они надеются, что он появится через четыре недели, когда «Арамис» придет обратно…

Мак смотрел на Оуэна с заговорщическим видом, и майор понимал, что он этим хочет сказать.

Конечно же, пассажирка из шлюпки обвела его вокруг пальца. Во время плавания он только мешал и его терпели, боясь, как бы он ее не выдал… Должно быть, оба они — женщина и радист — потешались над ним, он-то слышал из рубки, как Оуэн крутится на палубе, барабанит по чехлу и говорит шепотом.

— Клиент, который сейчас был здесь, в курсе?

— Да, сэр… Пока корабль в порту, искать радиста бесполезно, но едва «Арамис» выйдет в море, мы узнаем, где он скрывается.

— Откуда?

— Слушайте внимательно… Скорее всего их нет в городе… А если они здесь, то остановились у кого-то из местных жителей, а не в одном из трех отелей… Я думаю, они взяли такси и поехали в другое место, в Туапуна, Пунауйа, Марао, а может, и дальше… Деревни здесь расположены вокруг острова каждые шесть-семь миль… Шофер такси — маори. Он вернулся в город и будет молчать, пока корабль стоит в порту… А потом проболтается приятелям… Понимаете, сэр?

— Вы рассказали это французу?

— Да, в общих чертах, сэр… А что, нельзя было?

— Его это интересовало?

— По-моему, да.

— Как только корабль отойдет, я смогу получить какие-то сведения?

— Я пошлю Кекелу, чтобы он расспросил приятелей…

Заходили новые посетители, у каждого было свое, раз и навсегда отведенное ему место, и Мак тотчас же устремлялся им навстречу. Судя по разговору соседей Оуэна, один из них был адвокат, другой — торговец антиквариатом, его лавку майор видел, когда сошел с корабля. Оба с интересом разглядывали Оуэна.

Появились новые лица — их майор уже встречал накануне в «Лафайет» или «Моане». Каждый, войдя, бросал любопытный взгляд на майора.

Так или иначе, он неизбежно должен будет войти в их круг. Это вопрос дней, часов, вопрос случая. Наверное, они уже навели о нем справки?

— Скажите, Мак, вы не знаете, куда отправился тот тип, что был здесь? — спросил он по-английски.

— Не знаю, сэр, он спросил меня, где можно найти такси.

Оуэн чувствовал себя очень усталым, каким-то размякшим… Он не желал признаваться в том, что это просто старость, но увы, такова была истина. С некоторых пор это с ним случалось часто, и тогда требовалось несколько стаканов виски, чтобы придти в форму.

Рядом говорили:

— Значит, они уходят без радиста? А известно, кто его захороводил?

— Это не местная… Я только что с корабля… Около часа назад матрос, мывший верхнюю палубу, обнаружил, что в одной из спасательных шлюпок кто-то находился во время плавания… Там нашли остатки пищи, пустые бутылки и женский гребень… Эта шлюпка — как раз напротив рубки радиста, поэтому… Он совсем юнец… Двадцать два года… Это его первое плавание… Члены команды его плохо знают, он ведь почти не выходил из каюты…

Ночью впускал к себе женщину. А Оуэн тем временем напрасно дожидался возле шлюпки… Англичанин не испытывал ревности, просто ему было досадно… Главным образом, он злился на самого себя. Уже много раз после отъезда из Канн у него возникало ощущение, что он суетится напрасно. Точнее, это напоминало его сон. Он не чувствовал себя уверенно. Что-то разладилось в нем самом.

До Панамы он плыл на американском лайнере. Он специально выбрал этот корабль, так как обычно легко зарабатывал в таких условиях как минимум сотни, а то и несколько тысяч долларов. Но уже во второй вечер в баре он столкнулся с сирийцем — более сильным игроком, чем он сам.

Все игроки были убеждены, что сириец мошенничает — он так подходил для этой роли, так невозмутимо и вызывающе поглядывал на партнеров, словно говоря: «Вам кажется, я жульничаю? Ну что ж… Докажите…»

И действительно, теперь играли только для того, чтобы схватить его за руку, ставили все больше и больше. Оуэна призывали в свидетели.

— Как вы считаете, нужно снять колоду? А может быть, он прячет королей и тузы в рукаве?

Сириец играл, как фокусник, с закатанными рукавами рубашки и через неделю отхватил больше двух тысяч долларов, в то время как Оуэн едва наскреб нужную сумму, чтобы оплатить счета в баре.

— Деньгами я займусь и потом… Это никогда не поздно…

Но в Колоне, где ему предстояло провести неделю, был только один первоклассный отель — английский, пребывание в котором стоило дороже, чем в любой столице мира. Был мертвый сезон, и кроме пожилых дам, играющих в бридж, других партнеров он себе не нашел.

В общем, с самого начала у него создалось впечатление, что все идет не так, как должно идти… Правда, в одном из ночных клубов, где буквально на глазах сменялись клиенты, причем те, что появлялись, были уже другой национальности, он встретил танцовщицу, знакомую прежде с матерью Марешаля. Она знала только, что у той есть сын, но о том, что с ним стало, понятия не имела.

— По-моему, он работает в Панаме.

В Панаме Оуэн остановился в «Отеле де Пари», и большинство встретившихся ему постояльцев были люди в духе Альфреда. Там он снова навел справки в ночных заведениях. Он знал их все наперечет, и теперь они вызывали у него лишь отвращение. Кажется, мамаша Марешаля была певичкой в подобном заведении. Но не под фамилией Марешаль, а как Арлетт Марес.

— Такая высокая блондинка? Пела душещипательные песни? А разве она сейчас не в Чили?..

Нет. Он знал, что она умерла.

— Правильно. У нее был сын… Постойте… Он служил во Французской пароходной компании…

Так он нашел следы Ренэ Марешаля.

— Он у нас не задержался, максимум полгода… Замкнутый парень, довольно мрачный, ужасно вспыльчивый — ему то и дело мерещилось, что над ним смеются или хотят унизить…

— А вы не знаете, где он?

— Сначала он уехал в Эквадор… Сопровождал в качестве секретаря крупного плантатора какао…

— Вернулся оттуда?

— Я не слышал о нем уже давно… Если разыскать его подружку, можно будет узнать поподробнее… Когда он жил здесь, то завел себе подружку — старше себя, она частенько встречала его после работы… Хорошенькая, чуть пухленькая блондинка со светлой кожей.

Подружку он так и не отыскал, но случайно разговорился с барменом:

— Марешаль? Он работал у меня несколько дней перед тем, как сесть на корабль на Таити… Больше года назад… Он все время был на мели, и ему это порядком надоело…

— Вы не знаете, он вернулся?

— Вам это могут сказать на «Фрэнч Лайн»…

— Я уже там был…

— Наверное, они не догадались просмотреть списки пассажиров?

Бармен оказался прав. В списках значилось имя Марешаля — тринадцать месяцев назад он плыл на борту того же «Арамиса» в каюте второго класса. Но никаких сведений о его возвращении не нашлось.

— Он мог поплыть дальше, в Австралию, или вернуться в Сан-Франциско на борту английского судна. Оно ходит раз в шесть недель из Фриско в Сидней с остановкой в Папеэте…

У Оуэна уже не оставалось времени продолжать розыски, так как он узнал, что «Арамис» на следующий день приходит в Панаму, и он заказал себе билет.

— Кого я вижу? Добрый день, майор…

Веселый, слегка хриплый голос. Оуэн его сразу же узнал — вчерашний врач шел ему навстречу, протягивая руку, еще какие-то люди здоровались с ним.

— Вы не знакомы… Перно, Мак… Позвольте вам представить майора… Майора… Уэнса?

— Оуэн…

— Да, да, майор Оуэн, потрясающий малый.

Он представил остальных: адвокат, антиквар, аптекарь, еще несколько человек, чьи профессии он не уточнял. Доктор, которого звали Бенедикт, в полдень выглядел так же неряшливо, как и в три часа ночи — расстегнутая рубаха открывала грудь, поросшую рыжими волосами, мокрые от пота, прилипшие к вискам пряди, плохо выбритые щеки. У него был большой живот, и казалось, что брюки вот-вот сползут ему на бедра.

— Я предсказал майору, что если он задержится здесь хотя бы на месяц, то вообще не уедет отсюда… А вы как считаете? Кстати, у нас пополнение — еще один радист. Несколько месяцев назад третий помощник капитана с английского судна остался на берегу, через несколько дней его разыскали — он обосновался на полуострове…

Бенедикт оживился, лицо его раскраснелось, глаза, слегка навыкате, увлажнились. Он производил впечатление весельчака, но, вглядевшись повнимательнее, можно было понять, что его оживление — напускное. Иногда, например, когда Оуэн смотрел на него в упор, доктор, словно испытывая неловкость, отводил глаза.

Оуэн и доктор чем-то походили друг на друга: одного возраста, одинакового сложения. У обоих — загорелые лица и светлые глаза.

А может быть, если бы Оуэн перестал себя контролировать, он бы превратился в такого же доктора?

«Да, это Оуэн, проживший год на Таити», — подумал он с горечью.

— Сейчас я вам расскажу что-то занятное… Вы видели инспектора по колониям?.. На первый взгляд не скажешь, что он шутник, верно?.. Мне, например, он напоминает Дон-Кихота… Высокий, сумрачный… Однако наш горячо любимый губернатор пытается сейчас повторить то же, что ему удалось провернуть два года назад в министерстве колоний… Вместо того чтобы поселить инспектора во Дворце правительства, он устроил его в красивой вилле. Вы все ее знаете… Да, да, напротив того заведения, где живут дамы… А Коломбани, начальнику канцелярии, вменили в обязанность исполнять малейшие прихоти господина инспектора.

Для них эти подробности имели какой-то особый смысл, недоступный Оуэну и вызывавший у них приступы смеха.

— Мы вам объясним, майор… Вы пока не в курсе… Еще немного, и вы станете своим на Таити…

Ему пришлось несколько раз выпить с ними. Затем он отправился обедать к себе в отель. Альфред Мужен еще не вернулся, и он поднялся отдохнуть у себя в номере.

Он задремал, и его не покидали неприятные ощущения, напоминавшие о ночном сне. Сейчас это уже походило не на сон, а скорее на недомогание.

Сначала он испытал какое-то новое для себя чувство — смутную тоску при мысли о том, что находится так далеко от дома, это он-то, путешествовавший всю свою жизнь, изъездивший все континенты… Таити расположен не дальше от Лондона, чем Бомбей, Калькутта, Шанхай, но однако ему казалось, что теперь он никогда больше не увидит Трафальгар-сквер.

Он был на острове всего сутки, но уже пресытился всем, что его окружало. Темная зелень с вкрапленными в нее огромными яркими цветами, красноватая почва, вода лагуны цвета опала, запахи, звуки — все это обволакивало его, как густая, теплая масса, в которой он увязал.

Он вспоминал слова доктора, обрывки фраз, взгляды. Особенно взгляды. Ведь Бенедикт не был таким простаком, каким хотел казаться. Порою его взгляд становился проницательным — взгляд врача, ставящего диагноз.

Наверное, он уже вынес приговор и майору.

«Созрел ли он?» — спрашивал его взгляд.

Он видел многих других, сошедших на берег, — тоже в безупречных костюмах, тоже с уверенной поступью, — а что стало с этими людьми? Их постигла та же участь, что и самого доктора.

Но к Оуэну это не имело отношения. Ему было нечего делать на Таити. Он здесь проездом. Точнее, ему предстояло выполнить небольшое дело. Все уже было бы позади, не приди Ренэ Марешалю идиотская мысль прогуляться на шхуне по архипелагу.

А потом Лондон. Навсегда. Он соскучился по Лондону, разумеется, по площади Пикадилли, по Трафальгар-сквер, по двухэтажным автобусам, по ресторанчикам в Сохо, по клубам с мягкими кожаными креслами, куда можно погрузиться и просидеть так по многу часов подряд, читая «Таймс», с сигарой в зубах, со стаканом виски на расстоянии вытянутой руки.

Лондон и изредка Лазурный берег, когда желтый туман становится слишком плотным.

Он машинально прислушивался к шуму отеля, города… Через несколько дней каждый из этих звуков будет ему понятен. Для чего? Ему это было не нужно.

Допустим, он ждет Ренэ Марешаля. Впрочем, как бы то ни было, никаких кораблей нет, и иначе действовать он не может. Они сели бы на борт «Арамиса», когда тот придет с Новых Гебридских островов с очередной порцией чиновников, жандармов, учителей и миссионеров.

В дверь постучали. Он вздрогнул. Ему показалось, что он вернулся откуда-то издалека. А может быть, он действительно спал?

— Что такое?

— Вас к телефону…

Разумеется, в номерах телефонов не было. Ему пришлось одеться, причесаться. Ему показали, где стоит телефон — возле щитка с ключами на стойке.

— Алло… Это вы, сэр?

Голос Мак-Лина.

— Вас по-прежнему интересует радист?

— А в чем дело?

— Я знаю, где он… С молодой особой… Оказалось, что это молодая, хорошенькая женщина… Если вы днем зайдете ко мне, я расскажу вам подробности.

Он поднялся к себе в номер, чтобы завершить туалет, и снова испытал то же неприятное ощущение — когда знаешь, что совершаешь промах, но не можешь ничего изменить.

Позднее он остановил машину напротив «Английского бара». Кругом затишье. В баре — ни души, только старый жокей сидел на стуле позади стойки, где он дремал вот так часами и откуда выскакивал при виде клиентов, как чертик из коробочки.

— Я вам говорил, сэр… Здесь новости разносятся быстро… Во всяком случае, среди местных жителей… Вы тоже научитесь узнавать их…

Он тоже? Это походило на заговор. Все были уверены, что он проведет остаток своих дней на Таити.

— Они осведомлены, куда, например, мы ходим… Кстати, не только из любопытства… Это для них развлечение: наблюдать за нами, а потом сплетничать между собой на наш счет… Я мог бы рассказать вам, как вы провели эту ночь… Знаю также, что Матайа приходил в отель в ваше отсутствие… Он не хотел наносить вам визит, просто решил собрать кое-какие сведения о вас… Теперь он спокоен, и вы встретитесь с ним только перед отъездом, если будете уезжать…

— Еще виски, сэр?

Себе он налил стакан мятной наливки.

— Как я и думал, наши беглецы взяли такси. Вы, наверное, разминулись с ними, потому что они сошли с корабля вчера примерно в восемь часов, когда вы поднимались на борт.

Они попросили шофера отвезти их как можно дальше и подыскать им комнату.

У шофера есть сестра, Мамма Руа, она живет на полуострове… Туда на хорошей скорости можно добраться не меньше, чем за два часа…

У сестры полдюжины детей. Муж работает в управлении мостов и дорог. У них хижина в глубине сада, и изредка они ее сдают… Как-то года два назад у них несколько месяцев жил на пансионе один писатель.

Шофер вернулся только сегодня утром и ничего не сказал… Недавно я отправил Кекелу за новостями… Поскольку корабль уже ушел, шофер развязал язык… Вы поедете туда, сэр?

Неужели Оуэн производил впечатление человека, который так интересуется историей безбилетной пассажирки и радиста?

— Могу дать вам Кекелу в провожатые…

Самое удивительное, что он, не раздумывая, согласился.

— Ты поедешь с этим господином, Кекела… Кажется, ты тоже дальний родственник Мамма Руа, верно? Они все здесь родственники… Советую заправиться, потому что по дороге негде…

Парень, широко улыбаясь, уселся рядом с ним. Машина выехала из города. Дорога то тянулась вдоль лагуны, окаймленной кокосовыми пальмами, то углублялась в заросли. Мелькали хижины, изредка попадались светлые пятна — коровы на выгоне.

В воздухе и освещении по-прежнему таилось что-то удивительное, ни разу доселе не встречавшееся майору, все окружающие предметы, казалось, были взяты в драгоценную оправу.

Шли женщины с загорелыми ногами, по двое или по трое, босиком, одетые в хлопчатобумажные платья. У некоторых они были красные, у других — в синий или зеленый горошек.

Иногда дорогу пересекал ручей и исчезал в лагуне. Женщины задерживались, чтобы освежиться, и садились прямо в платьях в блестящую на солнце воду. Они смеялись, завидев машину. Все они смеялись одинаково — певучим грудным смехом.

Деревня. Деревянная церковь, белая с красной кровлей и тонким шпилем, взметнувшимся в небо. Школа, тоже деревянная, на сваях, как и большинство домов на острове, в открытых окнах видны два десятка детских лиц.

Они пересекли восемь или десять деревень и, когда подъехали к лагуне, увидели пироги, медленно отходившие от берега. На корме стоял голый мужчина с гарпуном в руке, готовый погрузить его в воду.

— Ты не находишь, господин, что это самая красивая страна на свете?

И Оуэну захотелось ответить ему, что он ненавидит эту страну именно за то, что она становится ему все ближе и ближе.

Милях в двадцати от Папеэте изредка стали попадаться более внушительные дома, некоторые — точь-в-точь английские коттеджи, и Кекела взял на себя роль гида.

— Здесь живет крупный французский хирург. Он переехал сюда четыре года назад с женой и дочерью. Здесь — очень богатая американка, одинокая старая дама, у нее самая красивая яхта в гавани.

Были и другие: английский лорд, бывший бельгийский промышленник, — все они обрели здесь уединение.

— Они часто общаются между собой?

Кекела засмеялся.

— Никогда. Они ненавидят друг друга. Некоторые из них бывают в Папеэте не чаще, чем раз в полгода.

Поодаль, в том месте, где река впадала в лагуну, стоял скромный дом, и, не считая непременной веранды, в нем, должно быть, было две комнаты.

— Дамы Мансель, они вернулись вместе с тобой на «Арамисе».

Кажется, они добрались до конца острова. Машина огибала высокие скалы, откуда водопадом струились ручьи, перед ними открылся песчаный берег, по которому можно было попасть на полуостров.

— Теперь недалеко… Поезжай помедленнее…

Заросли зелени, за ней красивый дом. Еще не тот, который им нужен.

— Осторожно, господин.

Им навстречу неслась машина, и Оуэн едва успел посторониться. Он не видел машины, она вылетела из-за поворота несколько секунд назад. Он успел разглядеть Альфреда Мужена, но не за рулем, а рядом с водителем — тоже белым.

— Это хозяин «Моаны»?

— Да, сэр. Господин Оскар… Ты видел женщину?

Действительно, между ними сидела молодая женщина, лицо которой Оуэн не разглядел, ее белокурые волосы сияли на солнце.

— Ты ее знаешь?

— Нет, господин… Она не с острова…

— Ты думаешь, это она?

Маори понял, что имел в виду Оуэн.

— Наверняка. Раз господин Оскар не поленился…

Они проехали не больше полукилометра, когда показался нужный им дом. Он тоже утопал в такой густой зелени, что буквально пришлось искать проход.

— Иди за мной, господин…

Под верандой стояла швейная машина и фонограф. Толстая женщина-туземка вышла из дома, ослепительно улыбаясь, и быстро заговорила с Кекелой. Они не переставая смеялись и напоминали подростков, рассказывающих друг другу забавные истории. На земле копошились голые дети.

— Выпьешь пунша, господин?

— Мамма Руа думает, что ты, наверное, хочешь пить. Она почти не говорит по-французски, но все понимает. Знаешь, за всю свою жизнь она только два раза ездила в Папеэте.

Женщина, не переставая улыбаться, утвердительно кивала. Потом она вытерла подолом платья ратиновую обивку кресла и знаком велела гостю сесть.

— Радист еще здесь?

— Подожди, господин… Не нужно спешить, иначе она все перепутает.

Она вытирала стаканы, выжимала лимоны, наливала ром. Она без умолку говорила, издавая гортанные звуки, а платье обтягивало ее огромные ляжки.

Кекела внимательно слушал, не торопясь переводить. Он сидел здесь, словно приехал по собственным делам, — жизнерадостный, готовый выслушать занятную историю, потягивая в тени пунш, который охладили ледяной водой из глиняного кувшина.

— Все очень запутано, господин… Уже этой ночью они ссорились… Слышно было, как они кричали… Кажется, молодой человек плакал. Дважды он выходил из комнаты и бродил по саду. Один раз он вышел на дорогу и вернулся только через полчаса… Когда он вернулся, дверь была заперта… Он постучал… Говорили шепотом… Умолял… Снова начал плакать…

Женщина слушала перевод, рассеянно улыбаясь, скрестив руки на животе.

— Наконец его впустили… Но спали они порознь… Он спал на полу на циновке… Потом утром, когда загомонили дрозды, — ты не слышал? — они снова принялись ссориться.

Дверь была приоткрыта, женщина причесывалась перед зеркалом, почти голая… Кажется, она очень красивая… Она пришла к моей кузине попросить у нее набедренную повязку, кузина засмеялась и дала ей, женщина повязалась ею и пошла купаться.

Мужчина сначала оставался дома, потому что сердился… Потом пошел к ней на берег лагуны. Он кричал, чтобы она вернулась, а она заплыла очень далеко.

Оуэн прикрыл глаза, в руке он держал стакан, сигара в углу рта почти потухла. Он слушал этот бесхитростный, путаный рассказ, и он казался ему красноречивее любого подробнейшего отчета.

Радист, он видел его, был высоким застенчивым парнем, как говорят, хорошо воспитанным. Майор мог бы побиться об заклад, что он из семьи скромного достатка и даже что его воспитывала только мать-вдова, окружая его мелочной опекой.

Хороший ученик, один из тех, кто, не имея ярко выраженных склонностей, наделен завидным трудолюбием и добивается пусть не первого, но второго или третьего места в классе.

В карты он наверняка не играет. По вечерам он учился при свете лампы. Он делал успехи в математике. Занятия в университете были ему не по карману, и он выбрал профессию, открывавшую перед ним широкие горизонты.

Легко представить себе, как в маленькой мещанской квартирке мать и сын праздновали получение новеньких нашивок. На столе — пирог, возможно, бутылка шампанского или некрепкого вина. И наверное, она поехала с ним в Марсель проводить его в первое плавание.

Были ли у него женщины? Трудно сказать. Если и были, то проститутки, к которым наверняка он испытывал отвращение.

«Арамис»… Солнце, взошедшее над безбрежной сине-золотой гладью у Азорских островов… Мартиника и ее креолы, неистовство на балу Дуду, а утром ярко расцвеченный рынок… Колон… Панама…

В какой момент он обнаружил пассажирку?.. До Оуэна?.. После?

Тайна их существования там, наверху, на шлюпочной палубе…

Ухищрения, чтобы ее не обнаружили… Перешептыванье… Женщина иногда приходила размяться к нему в каюту… А он, Оуэн, должно быть, казался им каким-то пугалом…

Какую они выдержали борьбу этой ночью в таитянской хижине, затерянной среди зелени!

Наверное, он не хотел оставаться здесь? О чем он ее умолял? Чего ждал от нее?

Они спали порознь. Она, не стыдясь, совершала перед ним туалет, купалась в лагуне, пока он звал ее с берега.

— Когда днем он увидел пароход, разразилась новая сцена, — рассказывал Кекела. — Они почти не ели. Женщина легла, а он нервно расхаживал вокруг дома… Час назад подъехала машина — господин Оскар и второй, которого ты знаешь… Они захотели поговорить с женщиной… Сначала казалось, что молодой человек не пустит их — ляжет поперек двери… Они насмешливо поглядели на него… Вошли внутрь. Им было неважно, что она спит.

Они долго говорили с ней, и, слушая их, она встала, надела платье, снова причесалась.

Господин Оскар вышел поговорить с радистом. Они пошли вдвоем по дороге, а те остались в доме.

Молодой человек опустил голову… Не знаю, что ему говорил господин Оскар… Думаю, он не слишком старался его утешить, понимаете?

Он хотел увезти женщину, но без спутника… Он должен был запугать его, наверное, сказал ему, что если он вернется в Папеэте, его поймают и посадят в тюрьму… Потому что он не имел права оставлять судно…

Женщину посадили в машину… Ты ее видел… А его оставили здесь.

Кекела смеялся. Толстуха смеялась. Для них эта история была все равно что кино — для европейца. Забавный, ничего не значащий эпизод. Им были неведомы душевные терзания.

— Где он сейчас?

— Заперся в комнате. Лежит на кровати одетый, уткнувшись в подушку. Видно через окно. Он плачет и изредка говорит сам с собой.

— Я хотел бы увидеться с ним.

— Мамма Руа не против. Но я не знаю, откроет ли он дверь.

На него смотрели с любопытством. Теперь должна была произойти еще одна сцена, и им не терпелось узнать — а вдруг она будет забавнее предыдущих?

Оуэн опорожнил стакан, для солидности зажег потухшую сигару и спустился по ступенькам, отделявшим веранду от сада. Они смотрели, как он идет. Он прошел к хижине, отодвигая длинные листья банановых деревьев, и постучал в застекленную дверь. Мужчина уже не лежал, он был на ногах. Наверное, он знал о появлении Оуэна. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга сквозь стекло, потом дверь распахнулась.

— Это вы! — произнес радист с ненавистью. Затем продолжил с горькой усмешкой:

— Слишком поздно, ее уже здесь нет…

Может быть, он вообразил, что Оуэн влюбился в незнакомку? По наивности первого чувства он не мог представить, как это можно — не любить его идеал?

— Да, если вы из полиции, я готов следовать за вами… Мне это безразлично, вы слышите? Мне все безразлично…

Начал он иронически, а последние слова выкрикнул с отчаянием, и губы его дрожали.

Не выходя из себя, очень спокойно Оуэн спросил:

— Мужчины, которые приходили, знакомы с ней.

Парень, с трудом удерживаясь от рыданий, буквально заорал:

— Откуда я знаю? Я даже не предполагал, что со мной произойдет… Там, на борту, я верил…

Нет. Он не хотел сдаваться. Он резко остановился, с недоверием посмотрел на Оуэна:

— Что вам нужно?.. Зачем вы здесь?

— Я мог бы помочь вам…

— Зачем?

Он был прав — зачем?

— Корабль ушел, моя карьера кончена… Впрочем, мне на… на карьеру!

Как все застенчивые люди, привыкшие выбирать выражения, он специально употребил грубое слово — яростно выкрикнул его.

— Разве нельзя оставить меня в покое?

И чуть не добавил: «Мне хочется спать».

Оуэн угадал эти готовые сорваться у него с губ слова. Но молодой человек не произнес бы их ни за что на свете. Однако так оно и было — он валился с ног. Сколько часов удалось ему поспать после Панамы? У него было землистое лицо, воспаленные веки.

— Почему они заставили вас остаться здесь?

— Откуда я знаю?.. Наверное, чтобы я был подальше от нее… Тот, худой, увел меня на дорогу и рассказывал байки — будто меня ищут в Папеэте, что посадят в тюрьму до прихода «Арамиса», что…

И он остановился перед англичанином.

— А вам, вам-то что нужно. Признайтесь, не я, она вас интересует… У вас деньги… Вы считаете, что с деньгами можно все получить… Сознайтесь!

— Я пришел помочь вам… — осторожно произнес Оуэн.

В ответ саркастический, горький смех.

— Может быть, вы мне ее вернете?

— А почему бы и нет?

— Вы ее знаете?

— Нет…

— Вы ее не знали, когда сели на корабль?

— Нет.

— Выходит, она солгала?

— А что она вам рассказала?

— Неважно… Она солгала… Она все время лгала мне… И все же…

«И все же я люблю ее», — мысленно продолжил Оуэн.

— Если вы можете выслушать меня минуту спокойно, думаю, все уладится. Я не спрашиваю у вас, что она рассказывала…

— Так будет лучше…

Он еще ершился, но был уже почти укрощен…

— По той или иной причине эти господа не желают видеть вас в Папеэте…

Он уцепился за эти слова, таившие для него слабую надежду.

— Маловероятно, чтобы вами занялась полиция.

— Вы считаете?

— У нее есть с кем сводить счеты… К тому же все в Папеэте знают, где вы прячетесь, и нетрудно взять вас здесь…

— Он мне сказал…

— Кто?

— Худой… Сказал, что полиция не интересуется тем, что происходит в окрестностях, и пока я здесь…

Вдруг его осенило:

— Вы правы, они меня боятся. Не знаю почему, но чувствую боятся. Они не хотят, чтобы я был рядом с Лоттой.

Наконец он произнес имя. Отныне незнакомка, по крайней мере, имела имя.

— Я поеду туда… Увижу ее, даже если они ее прячут… Они не имеют права держать ее под замком. Я тоже кое-что знаю… Вы отвезете меня?

— Вы уверены, что не были с ней знакомы до того, как ушли в плавание, и что вы в нее не влюблены?

Седая голова Оуэна, его спокойная манера держаться, должно быть, слегка успокоили юношу.

— Впрочем, я вас не боюсь…

— Вы правы…

— Не смейтесь надо мной… Возможно, я смешон, но… но…

Не находя нужных слов или не смея их произнести из застенчивости, он огляделся и заключил:

— Я даже не взял с собой чемодан…

V

— Он хочет пригласить вас пообедать в «Колониальный клуб», — объявил Мак-Лин, который одинаково бесстрастным голосом мог произнести и такую малозначащую фразу, и новость о происшедшей катастрофе. — Вчера он искал вас весь вечер…

Речь шла о докторе, который утром уже звонил Оуэну. По телефону его голос звучал более хрипло и даже слегка грубовато.

— Алло, майор, отдаете мне на откуп свой вечер? Пообедаем вместе, само собой. Да нет же, нет же! Я заеду за вами, когда прикажете, в ваш «Английский бар», кажется, вы уже стали там своим человеком… Да, кстати, вы любите потроха по-нормандски? Да? Отлично… До вечера…

— Я не думаю, что он будет вести себя с вами, как с другими, сэр… Обычно, уж если доктор к кому-то прилип, так потом долго не отстанет, будто от этого человека зависит вся его жизнь… Когда я был мальчишкой, я тоже легко привязывался к людям… Какой-нибудь паренек сразу же становился моим другом на всю жизнь… Я очень гордился тем, что мы ходим вместе, и на других переставал обращать внимание. Только все это было ненадолго. Когда я понимал, что мой новый друг — такой же, как и все, я начинал презирать его, причем именно потому, что прежде так высоко его вознес…

— У доктора Бенедикта было много таких друзей?

— Почти с каждого корабля, сэр… Всякий раз, когда кто-то более или менее интересный сходил на берег… Понимаете, он их ненавидит…

— Кого ненавидит?

— Местных… Впрочем, если хотите знать, они все друг друга ненавидят… Сначала я не понимал почему… Люди везде ненавидят друг друга, но не так яростно… Знаете, сэр, думаю из-за того, что в конце концов все тут становятся похожи и понимают это… Вот, скажем, здесь в баре они пьют аперитивы и переглядываются… Каждый говорит себе: «Наверное, я такой же… Может быть, чуть лучше…»

Потому-то они завидуют новичкам, тем, кто приезжает, у кого еще сохранились внутренние силы. Есть тут одно словцо, которое они произносят довольно редко: «оканальиться»… Как говорится, игра слов… Потому что раньше всех аборигенов с островов называли «канаки». Так вот, они уже оканальились, понимаете?

Входило ли в понятие «оканальиться» — три или четыре раза на день толкать решетчатую дверь «Английского бара», выждав минуту, чтобы послушать, что творится внутри? Эта пауза стала почти привычной. Оуэну нравилась атмосфера маленького бара, где дремал рыжий кот, а жокей с заспанными глазами выскакивал из-за стойки и можно было спокойно поболтать вдвоем.

Часто, стоя за дверью, он слышал голоса, и тогда майор шел пройтись, пока не уйдут посетители.

— Что касается обеда, угостит он вас на славу! Там стряпает Мариэтт… Наверное, потроха…

— Да, он спросил по телефону, люблю ли я потроха…

— Он их обожает… Они ему обходятся даром, как, впрочем, и спиртное, которое он хлещет с утра до вечера… С другими он ведет себя по-хамски… Из-за этого многие стараются держаться от него подальше… Он может объявить им вот так, прямо в лоб, даже в баре: «Вы, старина, подохнете через полгода… От вас уже идет запах тления… Честное слово, от вас так и несет смертью… Вы гниете заживо…»

Странный вечер! В «Колониальном клубе» почти никого не было. Мрачное, грязное помещение, окнами на лагуну. Еще несколько лет назад в Папеэте не было другого места для общения, и все приходили сюда. Неужели из-за доктора недовольные основали «Яхт-клуб»? Так утверждал Мак-Лин.

— Эта Мариэтт с мужем высадились здесь в один прекрасный день, и никто даже не знал, откуда они взялись и чем собираются заняться. Кажется, он плавал парикмахером на судах из Сан-Франциско и был замешан в каких-то грязных делишках… Они сначала жили «У Мариуса», и доктор ходил туда и все вынюхивал, совсем как пес, который обнюхивает новую сучку, появившуюся в квартале…

Она не красивая, увидите сами, довольно вульгарная особа… С таким прокуренным голосом, точно вышла из бог весть какого заведения… И все-таки уже человек шесть или семь крутилось вокруг нее… И кстати, заметьте, мужчины, которые имеют здесь любых красивых девушек… Они очень быстро разобрались, что муж им — не помеха…

Губернатор тоже не прошел мимо Мариэтт, он нанял ее мужа главным садовником… Не знаю, догадывается ли муж… хотя это не имеет значения…

Потом она им всем порядком надоела, и остался один доктор, и эта связь тянется и по сей день… Он устроил ее в «Колониальный клуб», кажется, он скоро там останется единственным членом, а она заправляет везде — и в баре, и на кухне… Там на столиках разбросаны женское белье и дешевые романы…

В этот вечер доктор был в свежем полотняном костюме. В расстегнутом вороте слегка подкрахмаленной рубашки виднелась толстая красная шея. Он даже побывал у парикмахера и до сих пор благоухал цветочным лосьоном. Он слегка переигрывал, изображая хозяина дома, — заходил за стойку, сам подавал аперитивы.

— Понимаете, сегодня готовит сама Мариэтт. Не знаю, если вы гурман…

Два или три раза он исчезал, затем появлялся, потирая руки.

— Думаю, вы останетесь довольны… Когда вы поживете здесь несколько месяцев, тогда узнаете цену маленьким радостям…

Почему Оуэну вдруг показалось, что его собеседник — падший ангел, который стремится увлечь его в преисподнюю? Это выглядело весьма карикатурно, в манере Эпиналя. Они были ровесники. Во многом похожи. Интересно, не стало ли доктору обидно, когда, разглядев Оуэна вблизи, он отметил, что тот выглядит моложе, что у него ясные глаза, почти нет мешков под глазами и не такая дряблая кожа?

Появилась Мариэтт. На кухне она повязала волосы косынкой, и когда сняла ее, волосы разметались вокруг лица. Она была в комнатных туфлях, платье, надетое на голое тело, подчеркивало ее формы. Она выглядела слегка расплывшейся, с тяжелой грудью, складками жира на талии. Платье так плотно обтягивало живот, что было видно даже углубление пупка.

Бенедикт специально говорил ей «ты». Каждый раз, когда он проходил мимо нее или она оказывалась поблизости, он фамильярно хлопал ее по заду.

И все же ему нельзя было отказать в здравомыслии. Он объяснял:

— Увидите вечером, сколько народу набьется в «Моану». Все уважаемые господа явятся в полном составе. Вчера еще не все были в курсе. Теперь, когда известно, что появилась «новенькая», она уже может рассчитывать на два десятка поклонников. Даже если уродина. А она, кажется, хороша собой… Вы ее видели?

— Мельком…

— Если учесть, что у нее — особый случай, что она вовсе не заурядная пассажирка и провела все плавание в спасательной шлюпке и что из-за нее сошел на берег офицер из команды… Я, кстати, видел этого парня…

Он засмеялся, стараясь придать своему смеху оттенок циничности.

— Ну да, я ходил взглянуть на него, как и все… И вы станете таким, майор… У нас мало развлечений… Сегодня солидные люди вроде меня не поленились зайти к Мариусу, взглянуть на радиста… Некоторые уверены, что он в ближайшие дни покончит с собой. Другие считают, что он убьет женщину… Всем интересно, есть ли у него револьвер… Как вам потроха? Иди, выпей с нами, Мариэтт… Да, конечно, в таком виде… Не идти же переодеваться… Не так ли, майор?

Он ел, пил, говорил без умолку.

— Понимаете, это настоящая драма. Я говорю о Лотте и ее офицере. Вы видели, сколько народу собралось на берегу, когда пришел корабль? И так — каждый раз… Потому что глядя на пассажиров, спускающихся по трапу, каждый думает: «А вдруг произойдет что-нибудь интересное?» И всякий раз — что-то новое… Это чувствуешь сразу. Иногда вновь прибывшие живут здесь неделями, месяцами, не привлекая внимания, и только позже разыгрывается драма.

Вот когда вы сошли на берег, я сразу же вас заметил… Там, на краю острова, живет один английский лорд — он немного похож на вас, только худее и старше… У нас здесь много англичан. Они-то и привлекают к себе самый большой интерес, потому что как никто стараются сохранить респектабельность, а потому держатся дольше всех…

Чуть позже в машине он сказал:

— А как вам Мариэтт? Вам будут говорить, что она мне изменяет, и это правда… Иногда она в таком настроении, что к ней лучше не подходить… Я пытался с ней расстаться… Три недели не появлялся в «Клубе»… Кстати, о Лотте…

Даже те, кто еще не видел ее, называли Лоттой.

— Наверное, Мак говорил вам о ней. Она танцевала в ночном заведении в Колоне… Похоже, Альфред Мужен ее знает… Хотя о том, что она на борту, кажется, не догадывался. Вы часто видели его на шлюпочной палубе?

— Вообще-то ни разу.

— Странная история… По правде говоря, все, кто приезжают сюда, — люди незаурядные… Даже чиновники… Потому что другим и в голову не придет обосноваться на Таити… Когда я вижу нового человека, кто бы он ни был, я говорю себе: «У него где-то есть слабое место», и я его ищу.

— Нашли мое слабое место?

— Возможно… Скажу вам точнее через несколько дней… Что касается Лотты, она остановилась в «Моане»… Не знаю, выпустит ли он ее танцевать сегодня, но уж показать публике не преминет… Оскар — ловкач, он своего не упустит… Второй, Альфред из Панамы, поселился сегодня в домике возле «Моаны», тоже принадлежащем Оскару… Они — не разлей вода… Будут вариться в одном котле… Все перемешается… Радист вскоре явится, будет бродить вокруг да около…

Наступила пауза. Был слышен только шум машины, затем раздался вздох.

— Это мерзко… Вы не считаете, что все это мерзко, майор?

И трудно было понять, говорит он серьезно или в шутку.

— Ну что, я был прав?

Хотя на рейде по-прежнему не было кораблей, в «Моане» собралось больше посетителей, чем в первый вечер. Все столики были заняты, и они с трудом нашли свободные места в углу.

— Смотрите… вот она…

Действительно, возле бара за столиком сидели двое мужчин и женщина, которая притягивала к себе все взгляды. Мужчины были Альфред и владелец заведения Оскар. Между ними сидела женщина, на которую в других обстоятельствах никто не обратил бы внимания даже здесь, если бы не приключение на корабле.

Она слегка улыбалась, чувствуя себя в центре внимания. Словно кинозвезда перед толпой поклонников, она приняла небрежный вид, курила, затягиваясь и выпуская небольшие колечки дыма, изредка наклоняясь к своим спутникам, что-то говоря им вполголоса.

Почти тотчас же Альфред Мужен заметил доктора и Оуэна и тронул Лотту за руку.

— Смотри-ка, — должно быть произнес Альфред, — вот и он. Тот, с седыми волосами.

Да, это он — тот человек, который каждую ночь приносил ей воду, еду и фрукты, тот, кто барабанил по чехлу, словно стучался в дверь, и которого оставили в дураках.

Она с любопытством разглядывала Оуэна, о чем-то расспрашивала соседа, улыбалась.

— Они говорят о вас, майор.

— Знаю.

Она была уже далеко не молоденькой. Не меньше двадцати шести, а то и все тридцать. Блондинка, крашеная. Как и у местных женщин, на ней был лишь кусок ткани в крупные белые цветы, закрепленный над грудью и плотно облегавший бедра.

— Теперь посмотрите на середину зала… Левее… Да, да, на большой стол, где уже стоят бутылки с шампанским.

Майор узнал мсье Фрера, по-прежнему худого и мрачного, как Дон-Кихот в цивильном платье. По обе стороны от него сидели две девушки-маори. Кроме них — еще несколько белых, один из них, молодой человек, особенно суетился, стараясь изобразить тамаду.

— Это Коломбани, начальник канцелярии губернатора… Я вам это предсказывал, они даром времени не теряли… А Фрер-то хорош высокопоставленный чиновник, уж во Франции, по крайней мере, на людях, наверное, держит себя безупречно… Они сейчас, с позволения сказать, покажут ему красивую жизнь. Дня через два он забудет о делах, ради которых приехал сюда. А скоро, после четвертой или пятой бутылки шампанского, перейдет на «ты» с Коломбани и, одному богу известно, где проведет эту ночь…

Оуэн уже привык к треньканью гитар, к луне, повисшей над кокосовыми пальмами, откуда разливался на лагуну серебристый мерцающий свет.

Бенедикт поднял руку, прищелкнул пальцами, затем жестами попытался привлечь чье-то внимание, и тогда Оскар встал с места и подошел к их столику.

— Добрый вечер, доктор.

— Познакомься с моим другом — майор Оуэн… Ну что, Оскар, доволен? Выиграл, старый греховодник?

— Что вы хотите сказать?

— Под каким соусом будешь подавать Лотту публике?

Он засмеялся своей шутке, которую Оуэн, например, не понял…

— Она будет танцевать?

— Не сегодня… Она еще не отошла…

— Представишь нам ее?

— Когда угодно, доктор, хоть сейчас…

Он в свою очередь повернулся к столику, где сидела молодая женщина, и знаком попросил ее подойти.

— Доктор Бенедикт и его друг…

— Счастлива познакомиться, доктор.

— Не согласитесь выпить с нами рюмку?

— Охотно…

Она привыкла к такому обращению в ночных заведениях Колона, где, закончив выступление, должна была принимать приглашения клиентов… Оставшись в одиночестве, Альфред Мужен изобразил в адрес англичанина самую ироническую улыбку, на которую был способен.

Доктор заказал шампанского. Хозяин отошел.

— Вы не узнаете моего друга Оуэна?

— Я бы вряд ли узнала его, но мне уже сказали, кто это.

И повернулась к майору:

— Благодарю вас за то, что вы для меня сделали… Наверное, вы на меня сердитесь, правда? Уверяю вас, я не виновата. Сперва мне было очень приятно, когда вы приходили… Я взяла с собой еды, но забыла про питье… У меня была колбаса, ветчина, печенье… Только соленое… А вы догадались, что я женщина?

Она держалась абсолютно непринужденно и изредка делала приветственные знаки Мужену и Оскару. Она поглядывала на публику, все больше чувствуя себя в центре внимания.

— Из-за этого я боялась много говорить… Мне казалось, что вы не оставите меня в покое, постараетесь воспользоваться ситуацией… Я не знала, сколько вам лет… Так получилось с Жаком, то есть, я хочу сказать, с радистом… Наверное, он заметил, как вы крутитесь возле шлюпки. Может быть, услышал ваш голос. Тогда во вторую ночь он тоже явился… Правда, он не был таким деликатным, как вы… Сразу же завелся, сказал, что мне нельзя оставаться, что я могу заболеть, что, в конце концов, меня найдут… Хороший мальчик, но такой молодой! Я предчувствовала, как все повернется… Но с другой стороны, в чем-то только он мог мне помочь…

Оуэн уже думал об этом, но из деликатности не касался этой темы. Она же не стеснялась, к чему ложная стыдливость?

— Существуют определенные потребности, понимаете? Я согласилась пойти в туалет к нему в каюту. Когда я увидела, что там есть душ, я не смогла удержаться и воспользовалась им…

Это вошло в привычку… Я ходила туда каждую ночь… Он видел меня голую… Я не думала, что это произведет на него такое впечатление. Он точно взбесился, я даже испугалась…

Он стал меня умолять поспать несколько часов в его кровати, пока он будет на дежурстве, а сам смотрел, как я сплю.

Заметьте, что он ко мне даже не прикоснулся… Это я в конце концов сжалилась над ним. Я даже представить не могла, какие будут последствия…

— Значит, вы хотели сбежать от родителей?

— Еще чего! Да они уже целую вечность обо мне и думать забыли… Родители, скажете тоже!

Он был влюблен, это точно! Настаивал, чтобы я поехала с ним дальше. Хотел поместить меня у себя и сам убирать, чтобы меня не обнаружил стюард.

Как он вас ненавидел! Он был уверен, что вы знаете, что я — женщина, и что влюблены в меня. Пришлось мне позволить ему проводить меня на берег…

— И он не захотел расставаться…

— Он сам не знал, чего хочет. Иногда мне казалось, что он пьян, так он бывал возбужден… Послушать его, так жизнь обрела для него смысл, только когда он меня встретил… Он всегда был несчастлив… Никто не понимал его… И тому подобная муть… Да все мужчины говорят одно и то же, даже серьезные с виду, но только под утро, когда перепьют шампанского.

Он без конца твердил: «Я не вернусь обратно в пустыню».

Бедный мальчик! Будь я его матерью… Ведь в конечном счете виновата мать, держала его всю жизнь на коротком поводке…

А там, на окраине острова, он на полном серьезе предложил мне умереть вместе… Это правда, что он сейчас немного образумился?

Оуэн и доктор переглянулись.

— Вы больше его не видели с тех пор? Он сюда не показывался?

— Во всяком случае, мне об этом не говорили… Вам кажется, мне что-то угрожает?

Бенедикт, которому в некоторой степени была присуща склонность к садизму, сделал вид, что раздумывает:

— Как знать? Такие парни, сами понимаете, способны на все…

— Но я-то ему ничего не сделала… Проявила доброту. И все. Я даже не пыталась его обнадежить…

— А что вы говорили ему о своих планах на Таити?

И тут она резко изменилась. До сих пор она выглядела такой откровенной, естественной, а тут насторожилась и повернулась к Оуэну:

— Не знаю… Это не имеет значения.

— Вы были знакомы с Муженом до того, как сели на корабль?

— Нет…

— А он вас не знал?

— Он знал мою мать… Видел, как я танцевала… Знал, кто я такая…

— Он займется вами?

— Я достаточно взрослая, чтобы самой заниматься своими делами.

— Оскар берет вас к себе?

— Послушайте, вы, лекарь, вы чрезмерно любопытны…

Глядя на ироническую улыбку Альфреда, можно было подумать, что он слышал весь разговор. Но ведь все перекрывали музыка, голоса, шум… Наверное, он просто угадывал то, что она говорила.

Оуэн, до этой минуты не принимавший непосредственного участия в разговоре, вмешался, правда, ни к кому не обращаясь…

— Вы не слишком разочарованы?

— Чем?

— Что никого не нашли?

Там, поодаль, увидев, что Оуэн вступил в разговор, Альфред едва заметно нахмурил брови.

— Не понимаю…

— Не повезло, что его как раз сейчас нет на месте.

Она тоже посмотрела в сторону Мужена, словно спрашивая у него совета, затем, решившись, резко поднялась.

— Не знаю, о чем вы говорите, — раздраженно произнесла она.

Затем вернулась за столик, где ее ждали два новых друга. Она не торопилась начать разговор, Мужен не стал ни о чем ее расспрашивать, — а доктор изредка бросал удивленные взгляды на англичанина.

— Спорим, что через несколько минут они выйдут из-за стола, — прошептал он.

Так и случилось. Первым поднялся Мужен — как партнер, приглашающий даму на танец. Они и в самом деле начали танцевать и тут же о чем-то заговорили вполголоса. Правда, беседовали они, только когда майор не видел их лиц.

— Можно подумать, что они вас боятся… — проговорил заинтересованный доктор.

— Надеюсь…

— Вы знаете, зачем она приехала в Папеэте?

— Возможно…

— А!

И тогда этот шестидесятилетний толстяк заерзал на стуле, как любопытный школьник.

— Во всяком случае, Мужен в курсе…

— Возможно…

— Вы думаете, они приехали с одинаковой целью?

Оуэн не ответил. Всякий раз, когда пара проплывала мимо него, он выдерживал взгляд Альфреда. Тот больше не улыбался.

Доктор по-прежнему говорил отрывочными фразами, надеясь добиться откровенности собеседника, но его усилия были напрасны.

— Теперь я вот думаю, останетесь ли вы здесь так долго, как я рассчитывал?

— Почему?

— Потому что вы тоже, как я вижу, приехали сюда по конкретному делу… Признайтесь, вы ведь хотите уехать на «Арамисе», когда он вернется?

— Да, я надеялся…

— А теперь?

— Не знаю…

Внезапно здесь, под звуки гавайских гитар, ощущая запахи разгоряченных тел таитянок, он вдруг понял, что терпит поражение.

Господи, до чего же одиноким почувствовал он себя! Каким старым! Он смотрел на доктора и почти верил в то, что сейчас он уже опустился до его уровня.

Сколько лет Мужену? Наверное, сорок. Не больше. У него упругая кожа, резкие черты лица, твердый взгляд. Такого не остановишь, если уж он решил достичь своей цели!

Они встретились на темном причале в Панаме. Они казались друг другу маленькими красными точками — огоньками сигарет.

Оуэн обратился к нему просто как человек к человеку и нарвался на грубость.

Именно с этого момента они стали врагами. И начали следить друг за другом.

Правда, тогда еще они не были соперниками. Они довольствовались враждебными взглядами, особенно Мужен — более агрессивный по натуре.

Доктор признался, что, глядя на пассажира, спускающегося по трапу, он всегда думает: «А где его слабое место?»

Иначе говоря, он ищет какую-то слабую струнку, из-за которой этот человек оказался в самом центре Тихого океана. Пружины человеческого поведения его не интересовали.

«Что он затевает?»

Этот вопрос он задавал себе, глядя на Оуэна. Потому что место Оуэна было не на борту маленького парохода, полного чиновников, жандармов, учителей и миссионеров, а где-нибудь в особняке на Ривьере или в одной из столиц Европы.

Теперь он все понял. Англичанин обнаружил Лотту в спасательной шлюпке, кормил ее, волновался о том, как она сойдет на берег, но в конце концов досталась она французу.

А у него, интересно, она просила о помощи? Маловероятно. Он просто навязал ей сотрудничество, а такие женщины, как она, не умеют отказывать мужчинам типа Альфреда…

— Вы какой-то грустный, майор.

— Простите… Я был далеко…

Он не лгал. В Лондоне. А может быть, где-то в другом месте… Вдали от всего… Он устал… Теперь он недоумевал: зачем ему потребовалось это долгое путешествие… За столиком Лотты говорили о нем… Доктор заказал еще одну бутылку, подозвал молоденькую таитянку, одетую специально для танцев — с голой грудью, в юбке из пальмовых листьев, закрепленных на талии.

— Ты все еще живешь «У Мариуса»?

— Да…

— А чем занимается радист?

— В первый вечер Мариус его напоил… Он, наверное, не привык пить, потому что тут же надрался… Начал рыдать, рассказывать, какой он несчастный… Потом ему стало плохо, и пришлось его уложить…

— А днем?

— Он часами сидит в своей комнате. Иногда выходит… Гуляет один по набережной… Без шапки… Жаль… Красивый парень…

— А ты не пыталась?

— Еще нет…

Когда девушка отошла смеясь, доктор шепнул майору на ухо:

— К этой можете пойти, если душе будет угодно… Ее зовут Фаатулиа… Она здорова…

За столом мсье Фрера становилось все шумнее. Забавное зрелище являл собой этот высокий немолодой мужчина с каштановой бородкой, мало-помалу терявший свою респектабельность… Чувствовалось, что он не привык к подобному времяпрепровождению, и он явно разошелся, позволял себе непристойности. Многие уже поглядывали на него.

К нему подталкивали девушек, сажали их к нему на колени, и от прикосновения их голых теплых тел мсье Фрер приходил в явное возбуждение.

С улицы вбежал мальчик-туземец, бросился к столику, где сидел хозяин, что-то сказал ему вполголоса. Следом за ним вошел белый, приехавший на такси, на мгновение он остановился на пороге, ослепленный ярким светом, оглушенный грохотом.

Это был радист с «Арамиса» — в мундире, потому что все его вещи остались на борту.

Лотта не пошевелилась. Сперва она хотела встать, но Мужен положил ей руку на колено, призывая ее не двигаться. Хозяин непринужденно пошел вперед, на середину зала.

Молодой человек явно чувствовал себя неловко под взглядами посетителей. Сначала он не заметил ту, ради которой приехал, к нему подошел официант и усадил за столик на другом конце зала.

Можно было догадаться, о чем они говорят. Официант спросил, что принести, радист ответил, что ему безразлично. Еще один пораженный «амоком». Должно быть, он ничего не замечал вокруг, ничего, когда внезапно увидел перед собой силуэт Лотты.

Тогда он побледнел.

— Я уверен, — шептал доктор, — что Оскар позвонил своему приятелю Мариусу, чтобы тот забрал револьвер, если он у него есть.

Оуэн вытирал лоб. В отличие от молодого человека, он видел все, отмечал мельчайшие детали с почти болезненной обостренностью.

Здесь находилось десятка три белых, непонятно зачем приехавших из Европы, — тридцать человек, для которых ежедневным, еженощным развлечением было пить и прижиматься к смуглой плоти этих девушек-маори, которые, казалось, принадлежали другому миру.

Когда-то давно к этому острову, где жили, как в земном раю, мужчины и женщины с венками на головах, причалил корабль.

Теперь мужчины превратились в официантов или шоферов, девушки — самые красивые — переходили, смеясь, из рук одного белого мужчины в руки другого белого.

В лунном свете «Моана», окруженная кокосовыми пальмами, раскачивающимися на ветру, напоминала театральную декорацию, но это было явью, и тот, кто только что вошел сюда, глядя неподвижным растерянным взглядом, испытывал такие страдания, словно пробил его последний час.

Все это выглядело нелепо. Нелепо — то, что эти люди собрались здесь, что Лотта, танцевавшая в Колоне для пассажиров, сидела теперь здесь под защитой этой мрази, положившей ей на колено свою крепкую руку.

Нелепо то, что для сына бедной французской вдовы, которая ждала его в своей чистой, уютной квартирке, целью жизни стала эта совсем некрасивая танцовщица, отдавшаяся ему всего один раз — по-дружески, в благодарность за его гостеприимство.

Мсье Фрер опьянел. Наверное, у него есть жена, дети. Правительство направило его в эту далекую страну, чтобы он обнаружил ошибки у ее администрации, а он вместо этого позволил напоить себя под раскаты гомерического хохота. Пусть женщины, сидящие за его столом, заставят его еще выпить, пусть позволят себе какие-то вольности, и, если им заблагорассудится, заставят его ползать на четвереньках, как щенка.

— Какая гнусность…

Оуэн подскочил и взглянул на доктора. Он почувствовал, что тот думает примерно то же самое. Но доктор не боролся. Напротив. Он легко скатывался вниз. Чем быстрее, тем лучше.

Оставаясь при этом с ясной головой, яростно глядя на окружающих и не переставая повторять с горькой иронией:

— Какая гнусность…

Лотта, по совету спутника, старалась не смотреть на радиста. Тот по-прежнему сидел в своем углу напряженный, как струна. Он пил, машинально зажег сигарету, дрожавшую у него в руке.

Какой тайной была она окутана в его глазах? Он встал. Сильные пальцы Мужена по-прежнему удерживали женщину на месте.

Он не пошел к ней, а стал пробираться к выходу, забыв заплатить по счету, а хозяин издали подал знак официанту не трогать его.

То, что он уходил, было облегчением. Лотта тоже закурила, выпуская дым прямо перед собой.

— Ничего не произошло… — сказал Оуэн.

— Подождите… Еще не все…

Доктор оказался прав. Парочки, как и в предыдущую ночь, выходили из зала, чтобы уединиться на пляже. Сам инспектор колоний, пошатываясь, отправился туда. Силуэты удалялись. Никто больше не улыбался через силу. Такси отъезжали. Другие подкатывали к «Моане». Шофер в белой фуражке вошел, озираясь. Оскар заметил его, и оба о чем-то тихо заговорили.

Потом Оскар подошел к своему другу Альфреду и что-то шепнул ему на ухо, а Лотта, услышав, заволновалась.

Радист не сел в ждавшее его такси, и шофер беспокоился.

Стали искать вокруг здания, стоявшего на сваях. Тревожили парочки.

— Вы не видели радиста?

— Он недавно проходил здесь…

Его нашли на пляже. Он двигался в сторону небольшого мыса, видневшегося на горизонте.

Танцы продолжались. Гавайские гитары по-прежнему пели под луной.

— Это будет третий, — вздохнул доктор, откусывая кончик сигары.

— Что третий?

— Вы не замечали, что есть места, которые как бы провоцируют на те или иные поступки? Большинство посетителей испытывает потребность пойти полежать вдвоем на пляже… Другие идут дальше, но в одиночестве…

— Вы хотите сказать?

— Увидите… Увидите…

И он увидел. Только зоркие глаза туземца смогли разглядеть вдали, в лунном свете маленькую движущуюся точку. Какой-то человек отчаянно плыл от берега, словно стремясь спастись бегством, словно тысячи миль океана не отделяли остров от суши.

Вдогонку устремились пироги, и у каждой на корме стоял человек.

Но они опоздали: в воде уже никого не было.

Альфред Мужен, сидя в своем углу, подал знак бармену принести Лотте что-нибудь покрепче.

VI

Оуэн еще лежал в постели. Окна, выходившие в сад, были открыты; венецианские шторы преграждали доступ свету; и воздух, проникая через них, словно расщеплялся на тысячу струек, растекавшихся по комнате. Дрозды еще не замолчали — каждый день на рассвете они поднимали оглушительный шум. Сколько их было? Два или сто? На лужайках, которые непрерывно поливали дождевальными установками, они предавались бесконечным бурным выяснениям отношений.

В первые дни Оуэн просыпался от их криков. Теперь он тоже слышал их, но в полусне, этот гомон уже составлял часть утреннего шума, ставшего привычным звуковым фоном.

Мсье Руа в поварской одежде и белом колпаке занял позицию на пороге отеля. Туземцы, спешившие на рынок с товаром — фруктами, овощами, рыбой, — проходили мимо него, и он останавливал их, обращаясь на местном наречии. Они отвечали сильными красивыми грудными голосами, прерывая свою речь взрывами смеха. Мадам Руа сновала по дому, следила за уборкой, изредка открывая огромный нормандский шкаф, стоящий на лестничной площадке, рядом с дверью номера Оуэна, чтобы достать оттуда простыни, наволочки и полотенца.

Кто-то подъехал на машине. И хотя говорили на языке маори, Оуэну показалось, что речь шла о нем.

— Жермен, — позвал Руа жену, — майор уже встал?

Мадам Руа, по цепочке, обратилась к горничной:

— Нелли, майор уже звонил?

— Да, мадам, я отнесла ему завтрак еще полчаса назад.

Так и было, но он пока не вставал. Заподозрив, что пришли к нему, он надел в ванной халат, почистил зубы и тщательно причесался. В дверь постучали.

— Войдите…

Это был Матайа, владелец гаража, о котором он и думать забыл. Он улыбался во весь рот и теребил в смуглых пальцах белую фуражку.

— Ты еще доволен машиной, господин?

— Очень доволен…

— Я принес тебе листок…

Он вытащил из кармана вчетверо сложенный лист бумаги и протянул майору. Наверное, кто-то помог ему написать: часть слов была зачеркнута, какие-то буквы добавлены. Это был счет на 1000 франков на имя «господина майора Оуэна» за пользование машиной в течение месяца.

А ведь Мак-Лин говорил, что майор увидит владельца гаража только перед отъездом… Оуэн взглянул на туземца и почувствовал, что тот смущен.

— Ты хочешь, чтобы я заплатил? — спросил он.

И вместо того чтобы ответить, что это не к спеху, тот утвердительно кивнул головой. Майор достал из бумажника банкноты и протянул туземцу.

— Ты не сердишься, господин?

Да нет же. Правда, этот вполне заурядный эпизод испортил ему настроение на весь день. Бреясь в комнате, где воздух был еще по-утреннему свежим, он невольно подумал о том, что улыбка владельца гаража выглядела не такой искренней и радостной, как в первый день.

А почему, выходя, Матайа долго разговаривал с мсье Руа? Только что, открыв бумажник, майор обнаружил, что его финансы были уже почти на нуле. Он жил в отеле «Пасифик» больше недели. Интересно, здесь тоже, как в большинстве отелей Европы, просят оплачивать счета раз в неделю?

Проходя через холл, он с некоторой опаской взглянул на свою ячейку для почты, но в ней ничего не было.

Сотни раз он попадал в трудные положения, но при этом не терял самообладания. Во всяком случае то, что касалось денег, ни в коей мере не вызывало у него чувства неловкости или стыда.

Но почему он старается не встретиться глазами с мадам Руа? Она поздоровалась с ним как всегда приветливо, но ему показалось, что в ее взгляде таится немой вопрос.

Машина, как и все машины на Таити, ночью стояла на улице. Сиденья уже нагрелись. Машина скользила по красноватой дороге и, словно по своей воле, свернула налево и остановилась перед «Английским баром».

Кекела мыл пол. Бывший жокей, сидя за стойкой, полностью скрывавшей его от посетителей, читал газету. Газеты приходили на Таити раз в пять недель — но сразу огромным свертком, — и их читали как роман с продолжением, начиная с самых старых номеров.

— Прекрасный денек, сэр… — неизменно говорил Мак-Лин, хотя на Таити, за исключением сезона дождей, длившегося два месяца, все дни были одинаково солнечными.

— Прекрасный денек, Мак… Мне утром нанесли визит…

И хотя лицо жокея оставалось непроницаемым, Оуэну показалось, что он уже знал о случившемся. Наверное, ему первому становилось известно о том, что происходит на острове.

— Матайа, владелец гаража, пришел требовать у меня деньги…

— Вы ему заплатили, сэр?

— А куда денешься?

— Верно, так лучше…

— А вы сказали, что он появится только накануне отъезда…

— Обычно так и бывает, сэр…

— Что это значит?

Мак тоже был растерян. Уже накануне он держался с Оуэном суше, чем обычно.

— Наверное, кто-то напугал его, сэр…

— Вам что-то известно?

— Матайа часто возит девушек в «Моану» на своей машине. Может быть, там кто-то рассказал ему про вас?

— Альфред Мужен?

— Я точно не знаю, сэр, но кто-то явно хочет вам навредить… Когда речь идет об отношениях между белыми, я осведомлен хуже… Между нами говоря, сэр, у вас есть деньги?

— Очень мало, Мак…

— Хватит, чтобы дождаться следующего корабля?

Он отрицательно покачал головой, и Мак вздохнул.

— Будет очень трудно, сэр… Я бы на вашем месте поторопился, пока еще не слишком поздно… Я точно ничего не знаю… Но вот ваш приятель, доктор… Вы бросили его одного в «Моане». Он обиделся на вас… И прежде чем уйти, два или три раза спрашивал у меня, знаю ли я о вашем прошлом…

— Мне не хочется ходить туда каждый вечер…

— Я вас понимаю… Доктор пошел туда один… Позавчера, кажется? На следующий день после того, как погиб радист… Вчера вы ничего не заметили… Но я видел, что доктор разглядывает вас буквально в упор… Он приходил пропустить стаканчик днем, когда здесь никого не было, и задавал вопросы…

— Какие вопросы?

— Довольно неопределенные… Давно ли я вас знаю? Правда ли, что вы были майором? Где я встречал вас раньше? «Вы считаете, что он богатый?» — был его последний вопрос. Я ему ответил: чтобы жить так, как привыкли жить вы, должна быть рента… Это, конечно, не страшно, но достаточно показательно. Понимаете?

— Понимаю…

Все это не просто тревожило Оуэна, но было ему крайне неприятно. Между ним и доктором Бенедиктом установилась своего рода близость. Их отношения нельзя было назвать дружескими… Он внимательно изучал доктора. Немного жалел его, и его забавляло, что доктор, в свою очередь, следит за его малейшими реакциями.

— Поверьте мне, сэр… Лучше принять меры… Мсье Вейль предлагал вчера представить вас в «Яхт-клубе»…

Он понял. Ему было унизительно, что бывший жокей вот так диктует ему линию поведения. Он выпил две порции виски — больше, чем обычно по утрам. Жорж Вейль, адвокат и холостяк лет тридцати, не больше, пришел в полдень выпить аперитив.

— Ну что, майор, пойдем вечером в клуб сыграть партию в бридж? Вы увидите, у нас не так грязно, как в «Колониальном клубе»… Здесь меньше чиновников, в основном — коммерсанты, это люди, которые делают или сделали что-то существенное… Многие женаты, у них красивые жены… Вы не рыбак?

Нет, он не рыбачил.

— У нас есть заядлые рыболовы. У них специальные моторные лодки… Да, кстати, вы плыли с одним американцем, неким Уиггинсом…

Оуэн совершенно забыл о пассажире, не просыхавшем все восемнадцать дней плавания.

— Занятный малый… Утром поймал на удочку двухметровую акулу. Он взял напрокат катер у одного моего приятеля… На месяц… Каждое утро до восхода солнца выходит в море, голый до пояса… С ним туземец, которого ему посоветовали нанять… Он стал почти таким же черным, как этот туземец. Научился пользоваться гарпуном, ныряет в воду…

Странно. Человек, вызвавший столько пересудов на борту, заслуживший своим поведением негодование или жалость, здесь, на суше, проявил себя гораздо достойнее. Он жил в одном из домиков «Голубой лагуны». В Папеэте не появлялся. Наверное, со дня приезда на Таити ему не понадобилось надевать костюм. Он проводил время в море, ловил рыбу, плавал.

— Он пьет? — спросил майор.

— Минеральную воду… Больше ничего… Если ради развлечения вы захотите порыбачить…

Нет, он не был любителем лодок, рыболовных снастей, гарпунов, не в его вкусе было появляться, голым до пояса и загорать до черноты. Он чувствовал себя хорошо лишь в прекрасно сшитых костюмах, когда он мог идти, высоко подняв голову и широко улыбаясь.

— Я зайду за вами вечером, в девять? А может быть, раньше, чтобы поужинать?

— В девять…

Днем он встретил доктора.

— Что делаем вечером, майор?

Он не осмелился сознаться, что идет в «Яхт-клуб», куда завсегдатай «Колониального клуба» не имел права показываться.

— Наверное, лягу спать.

— Съездим ненадолго в «Моану»?

— Не сегодня…

— Вы знаете, что Лотта оказалась на высоте? Она собиралась выступать позавчера. Но из-за случая с радистом решила начать выступления только на следующий день после похорон.

Тело нашли на берегу, как раз напротив «Голубой лагуны».

— Похоже, что Мужен стал ее менеджером… Ходит за ней по пятам… Между вами что-то произошло?

— Между кем?

— Вами и Муженом.

— Ничего особенного… Мы с ним даже ни разу словом не перекинулись…

— А!

И доктор, которого так и подмывало что-то сказать, предпочел промолчать.

Мак-Лин был прав. Нужно действовать быстро. Самое страшное, что он чувствовал себя не в форме.

Во Франции, в Италии, в Египте, в Лондоне — он был на своем месте. В интерьерах особняков, где бы они ни находились — на Елисейских полях или на набережной Круазет в Каннах, он чувствовал себя, как рыба в воде. Владельцы гостиниц, портье, бармены хорошо знали его и обращались к нему с уважительной фамильярностью — как это принято со старыми клиентами.

Даже те, кто подозревал об его истинной деятельности, не подавали виду, поскольку знали, что ничем не рискуют… В казино крупье улыбались ему, словно желая успеха. Иногда, правда, один из них отводил его в сторону.

— Этот стол не для вас, майор…

Значит там сидели люди, которые не позволяют безнаказанно обыгрывать себя, или же важные персоны, в которых был заинтересован владелец казино… Он не настаивал. Между светскими людьми такие вещи происходят корректно. И если ему доводилось проигрывать, ему охотно ссужали в кассе несколько луидоров.

Высокопоставленные лица ежегодно встречали его и приглашали к себе. Разумеется, не как друга дома, а когда устраивали прием. Он забавлял их. Он был веселым, остроумным собеседником с неизменной иронической улыбкой на холеном розовом лице.

К нему обращались с небольшими просьбами, поскольку он знал всех и мог познакомить людей, когда возникала в этом необходимость.

Однако последнее время уже в Европе он чувствовал, что выбился из сил. Нет, он не ощущал усталости. Сердце работало нормально, печень была почти в норме. Сам он пребывал в хорошем тонусе, не страдал отсутствием аппетита.

И все-таки он ощущал что-то вроде приближения старости. Он, всю свою жизнь стремившийся к одиночеству, теперь почти тяготился им. Он засиживался в барах до закрытия, шел в любую компанию и возвращался к себе только когда уже некуда было деться.

Теперь случалось, что он с завистью поглядывал на парочки. Он оборачивался им вслед, не потому что они были влюблены, а потому что их было двое.

Он также засматривался на детей, подростков, девушек…

Хватит! Не стоит об этом думать. Он вернулся к себе в отель. Нужно следить за походкой, улыбкой. Здесь за ним тоже наблюдали.

Бесспорно одно — этим враждебным отношением к себе он обязан Альфреду Мужену. Почему? А впрочем, к чему вопросы? Мужен ненавидит его, это очевидно, ненавидит, потому что они такие разные…

Разве мадам Руа не была с ним менее приветлива, чем раньше?

«Опасно, — повторял он. — И если я начну волноваться…»

Неужели он способен обращать внимание на то, как держит себя хозяйка крохотной гостиницы на Таити?

Ему было необходимо почувствовать себя совершенно раскованным. «Действуйте быстрее», — советовал Мак-Лин, а он, бестия, знал толк в подобных делах.

И обедая в уголке сада, он неожиданно улыбнулся — вспомнил бывшего жокея.

«Не так он глуп, этот пройдоха, — подумал он. — Боится, как бы я не стрельнул у него немного денег. А ему не хочется мне отказывать. Хотя откажет наверняка. Потому-то он и советовал действовать побыстрее».

Он провалялся в постели почти весь день. Спал мало, скорее находился в полусне — за закрытыми веками в золотом свете проплывали неясные образы.

Его неотступно преследовало ощущение, что судьба оказалась несправедливой к нему. Он никогда не требовал от жизни многого. Что необходимо? Чтобы его окружала неизменная, радующая взор обстановка — антураж роскошных отелей, по сути ставших для него домом. Вкусные запахи утреннего завтрака — на балконе, почти всегда с видом на море или на Елисейские поля. Долгий тщательный утренний туалет, как у хорошенькой женщины. Ванна, ледяной душ, жесткая волосяная рукавица для массажа, гостиничный парикмахер, приходивший причесывать его в номер…

Лифт в прохладный холл, улыбки персонала, сигара, которую он раскуривал, прекрасно чувствуя себя свежевыбритым, в костюме отличного покроя; прогулка в лечебных целях перед первым стаканом виски в баре, где все его знают.

У него не было своей машины. Он водил только взятые напрокат. Ему и не хотелось заводить свою. Затем обед в хорошем ресторане, куда его почти всегда приглашали, коньяк и сигара. Потом послеполуденный отдых.

Окружавшие его люди — соседи по этажу, те, с кем он обедал или играл по вечерам, воротили миллионами франков, фунтов стерлингов или долларов, жили на широкую ногу, но он им не завидовал, он был доволен своей судьбой, вполне удовлетворен существованием, которое он создал себе в тени этих людей.

Ему всегда радовались, как радовался он сам, встретив того или иного бармена или метрдотеля.

— Уже в Каннах, майор?.. В этом году здесь восхитительно…

Зачем он отправился на Таити? И почему Ренэ Марешалю именно сейчас потребовалось проехаться вдоль архипелага на шхуне?

А ведь все могло пройти безо всяких осложнений. Будь судьба к нему чуть более благосклонной, и он уже отошел бы от дел, заботясь лишь о том, чтобы достойно провести остаток своих дней.

Он тщательно оделся, перекусил в саду, где насекомые вились вокруг фонарей. Ему захотелось выпить шартреза, и он не стал отказывать себе в удовольствии. Неужели мадам Руа и в самом деле опасается за свои доходы?

В девять он встретился с Жоржем Вейлем в «Английском баре», и Мак-Лин одобряюще улыбнулся ему.

«Яхт-клуб» представлял собой неказистое сооружение на сваях. Там уже находилось человек двадцать, они пили кофе или потягивали ликер, и Вейль представил майора нескольким столикам.

— Майор Оуэн…

Большинство лиц он уже видел раньше, но почти все женщины были незнакомы — они не ходили в «Моану» и в бары. Некоторые из них были молодые и хорошенькие.

— Что будете пить, майор?

И все-таки обстановка выглядела бедной. Бедной не в прямом смысле слова, но какой-то любительской, что ли. Конечно, эти люди, затерянные на одном из островов Тихого океана, хотели создать себе иллюзию роскошной жизни. И хотя здесь не царило такое запустение, как в «Колониальном клубе», обстановка все же казалась достаточно убогой, и майору почудилось, что он иронически взирает на самого себя, очутившегося в подобных декорациях.

Тем хуже. Мак ему ясно сказал: нужно торопиться. И потягивая старый коньяк, он привычным профессиональным взглядом смерил всех присутствующих. Он улыбался светской улыбкой.

— У нас тут очень сильные игроки в бридж, — с гордостью сообщил Вейль.

Он не стал спрашивать, какие у них ставки.

— Если хотите, организуем партию…

Он кивнул, по-прежнему улыбаясь. Принесли карты. У него спросили:

— Сколько вы ставите, майор?

— Как и вы…

Известно ли им то, о чем злословит на его счет Мужен. Наверное, известно. Ему показалось, что эти господа переглянулись между собой.

И тогда ему пришла в голову мысль: а вдруг приглашение адвоката — ловушка?

— По пять сантимов?

— Как угодно…

Его красивые руки лежали на столе, не касаясь карт. Если даже эти люди играют только в бридж, он сумеет, лишь бы чуть-чуть повезло, пополнить свои финансы. Ему часто случалось вот так, в межсезонье, заработать на свои нужды только с помощью бриджа. И кстати, без жульничества, в бридж это почти невозможно.

Один роббер он проиграл и подумал, нет ли смысла проиграть всю партию? И все же он выиграл — не разочаровывать же партнера, который начинал нервничать.

Он почти не шевелился — с сигарой в уголке рта, в ореоле дыма — и, казалось, почти не дотрагивался до карт. Говорил он мало, вежливо выслушивая комментарии, не возмущался, когда зрители, толпившиеся у него за спиной, заглядывали в карты.

— Вы отлично играете, майор.

— Игрок международного класса! — расщедрился Вейль.

— Просто стараюсь защищаться.

К двенадцати ночи он выиграл три партии и одну проиграл. Он словно брезговал дотрагиваться до тысячи с небольшим франков, лежавших перед ним на столе.

— Прошу прощения, — прошептал он.

— Вы шутите?

Почти все семейные разошлись. Остались с десяток молодых людей и бельгийский промышленник лет пятидесяти, следивший за игрой и выказывавший явное нетерпение.

— Может быть, развлечемся, сыграем в покер?

Он ждал этого… Так и должно было случиться. Нужно оставаться невозмутимым, не проявлять радости. Несмотря на очевидное радушие, с которым его принимали, он все же подозревал западню…

«Нужно действовать побыстрее, сэр».

— Если это доставит вам удовольствие, господа…

— По высшей ставке?

— Надеюсь, вы играете не слишком по-крупному?.. Нынешние рантье, даже английские, не очень-то в форме…

Он произнес это с улыбкой, как бы в оправдание:

— Удвоение ставки — один луидор. Видите, мы играем как добропорядочные отцы семейств…

Он подумал о мадам Руа, которая, волнуясь за свои деньги, совсем недавно смотрела на него в упор, об Альфреде Мужене, который, наверное, говорил с ней, о докторе, который еще днем беседовал с ним как всегда приветливо. Как он должен поступить?

Он сидел здесь подобно цирковому жонглеру или акробату, готовящемуся исполнить свой трюк. Он был уверен в своих силах, в своей ловкости, в своей выдержке. Еще ни разу за всю свою карьеру он не допустил ошибки.

От него одного сейчас зависело, выиграет ли он за час-другой несколько тысяч франков, чтобы безбедно жить дальше. Он мог бы выиграть и больше, ведь его партнеры сами, по своей воле будут просить увеличить ставки.

Он все еще колебался, боясь западни. Его беспокоило одно предчувствие.

Возле игроков сидело несколько зрителей, и Оуэну показалось, что он узнал одного из них: кажется, это был комиссар полиции, изучавший его паспорт в таитянском порту.

«А вдруг он следит за мной?»

Он проиграл одну партию, две: три дамы против королевской тройки… Фулл против каре валетов.

— Виски, — заказал он бармену-туземцу.

И очередная сигара.

«Как можно быстрее».

И он сделал это, потому что здесь сидел комиссар полиции, и он ощущал опасность. Он сделал это, потому что чувствовал себя усталым, потому что усомнился в своих силах, потому что ему было необходимо…

Он поклялся в первый день соблюдать осторожность, больше проигрывать, чем выигрывать, и уж, во всяком случае, выигрывать умеренно.

Он касался карт, как жонглер — своих шаров, которые словно сами повинуются его рукам. И карты повиновались ему.

— Три короля, — объявил его партнер.

Он небрежно открывал четырех дам.

Один из игроков, проигравший полторы тысячи франков, пошел подписать чек в кассе, чтобы продолжать партию. Растерянный Вейль вышел из игры, уступив свое место другому.

«Они подозревают меня… Следят за мной… Комиссар не сводит глаз с моих рук… Значит, я должен выиграть».

В этот вечер он играл так, словно на карту была поставлена его жизнь, и он понимал это. Завтра, послезавтра усилиями Мужена вокруг него образуется пустота. Пусть мадам Руа предъявляет ему счет — но если бы он не смог заплатить, он стал бы всеобщим посмешищем. Что ему тогда оставалось бы? Уехать в глубь острова и стать «банановым туристом»?

Не в шестьдесят же лет!

Прав был Мак-Лин. Нужно выигрывать побыстрее и — как можно больше. Перед ним уже лежали восемь или десять тысяч франков.

— Единственная возможность для нас отыграться, майор, если вы согласитесь увеличить ставки…

Он предполагал, что так произойдет, но сделал вид, что колеблется.

— Видите ли, господа, а вдруг вы не отыграетесь и тогда обвините меня в том, что я злоупотребил вашим гостеприимством… Я старый, очень старый игрок в покер… В Оксфорде — нам это было запрещено и потому нравилось еще больше — мне удавалось содержать танцовщицу на то, что я выигрывал в покер.

После этих слов они стали настаивать еще сильнее. Двое вышли из игры, поскольку больше не было денег. Сам комиссар занял место одного из них, и за несколько минут проиграл 3000 франков.

— Разумеется, я готов играть закатав рукава, — сострил Оуэн.

Он так и сделал, словно в шутку, и снова выиграл.

— Я предупреждал… Уже прошло три часа… Только если вы настаиваете…

Да, он их приложил, черт возьми! Так и должно было случиться! Он выиграл 32 тысячи франков: вполне достаточно, чтобы прожить до возвращения «Арамиса» и купить обратный билет.

— Позвольте угостить вас…

Он заказал шампанского. Он вызывал скорее восхищение, чем негодование. В углу Вейль шепотом спрашивал комиссара:

— Вам не кажется, что он жульничал?

— Могу поклясться… Я все время наблюдал за ним.

И Оуэн, угадав эти слова, улыбался, уверенный в себе, как в свои лучшие дни.

— Я не предлагаю реванш, это было бы некрасиво с моей стороны… Карты так хорошо меня знают, что отказываются изменять мне…

У Мака было уже темно, когда он проезжал мимо, и он почувствовал, что по-детски разочарован. Ему бы хотелось объявить бывшему жокею, заказав последнее виски:

— Дело сделано!

Он снова был один. Чтобы увидеть людей, нужно ехать в «Моану».

Зачем?

Ему хотелось еще выпить, но напрасно объезжал он безлюдные улицы Папеэте в поисках открытого бара. В отеле сидел только ночной портье.

— Можешь дать мне виски?

— Нет, мсье… Ключ от бара у хозяйки…

Спал он беспокойно, и ему снился Мужен. Сон был неотчетливый. Холодное, злое лицо человека из Панамы, точно стена, все время возникало перед ним, и он тщетно пытался миновать его.

Когда он проснулся от криков дроздов, первой его мыслью было: «А может быть, договориться с ним?»

Теперь, имея карманные деньги, он обрел былую уверенность. Наверное, не только из-за ненависти, которую испытывают друг к другу люди разных социальных слоев, Мужен упорно ставил ему палки в колеса.

Он стал покровительствовать Лотте. Лотта знала Марешаля. Не просто так, ради удовольствия, она совершила путешествие на Таити в спасательной шлюпке.

А почему бы не договориться по-дружески?

В одиннадцать часов он, толкнул решетчатую дверь бара. Вопреки ожиданию Мак-Лин был так же мрачен, как и накануне.

— Прекрасный денек, сэр…

— Особенно прекрасный, Мак, потому что по вашему совету я действовал быстро…

— Может быть, чересчур быстро, сэр…

— Что вы хотите сказать?

— Здесь не выигрывают по тридцать тысяч франков и больше за вечер. Об этом только и разговор сегодня… Комиссар послал в Париж телеграмму…

Виски майора приобрело привкус картона.

— Доктор заходил рано утром…

— Что он сказал?

— Сначала возмущался, что вы пошли в «Яхт-клуб»… Он сказал: «Даже не осмелился мне признаться… Заявил, что идет спать…» Он ревнует, понимаете? Я знаю не все. Мужену не обязательно появляться в городе, чтобы видеть всех, кого нужно, поскольку эти господа собираются в «Моане». Комиссар там был.

— Когда?

— Вчера днем… По поводу радиста. Кажется, они говорили только о нем…

Наверняка речь шла и об Оуэне, иначе зачем комиссар пришел вечером в «Яхт-клуб»?

— Я знаю от телеграфиста, что он отправил телеграмму в Париж, в полицию. У вас никогда не было с ней недоразумений?

Ему только показалось? Или Мак-Лин уже переметнулся на их сторону?

— Никогда, Мак…

— Тогда все в порядке… Если завтра будет пароход, я вам скажу.

— Понял… Только я не уеду…

— Вы по-прежнему не слушаетесь чужих советов?

Подумать только, теперь все зависело от случайности! Оуэна ни разу не «засекли» в игорных залах, как это бывает с профессионалами, которым потом запрещают появляться в казино и клубах.

Его ни разу не ловили с поличным.

Ни разу? Всего один раз. Больше двадцати лет назад. Одно из самых неприятных воспоминаний его жизни.

В тот раз он сам был виноват, он рискнул появиться в чужой среде — в маленьком казино на атлантическом побережье Франции, в Фура.

Ему нужно было проехать до Руайана, всего сотню километров, и там он попал бы к своим. Ему показалось забавным потягаться с буржуа из Ля Рошель, в основном рыботорговцами с пухлыми бумажниками.

Его поймала женщина лет пятидесяти, торговка рыбой. Она проводила в казино ночи напролет и буквально схватила его за руку.

— Мсье мошенничает… — заявила она в торжественной тишине. Там же был инспектор полиции. Они остались наедине.

— Я считал, что вы осмотрительнее, майор Оуэн. Вы ставите меня в затруднительное положение.

И впрямь ему удалось тогда все уладить? Теперь, через двадцать лет, он не был в этом уверен. Он возместил ущерб, пригласил инспектора назавтра и ушел с ощущением, что они поняли друг друга.

— Ужасно, если заведут дело, правда?

Он заплатил прилично. С тех пор ничего не слышал об этой истории; случай ни разу не сводил его с этим инспектором.

Означало ли это, что тот не подал рапорт? Крохотный листок бумаги на улице Соссэ — и завтра комиссар в Таити получит утвердительный ответ.

— Не знаю, что посоветовать, сэр… Тем более что я не в курсе, зачем вы здесь…

Так! Мак-Лин предавал его, это было ясно. Он старался красиво это обставить, был огорчен. Но прежде всего он — коммерсант и, как все владельцы баров, наверное, имел обязательства перед полицией?

— Здесь все, как на ладони, я вам уже говорил, все друг друга знают…

В этот момент доктор толкнул дверь бара. Оуэн не обернулся, но увидел в зеркале между бутылками его отражение. Бенедикт поколебался и, думая, что его не заметили, закрыл дверь и ушел.

— Еще виски, сэр?

Он выпил два стакана, один за другим, потому что решил пойти помериться силами с Альфредом Муженом.

И он ни в коем случае не должен был отправиться туда с ощущением, что проиграет.

VII

Здесь не было ни дворика, ни сада, ни изгороди. Вокруг — ровные, гладкие стволы кокосовых пальм, а метрах в пятидесяти — лагуна и пироги, лежавшие на песчаном берегу.

Поднявшись на веранду, Оуэн покашлял, чтобы его присутствие заметили, и тотчас увидел за стеклом силуэт голого мужчины, брившегося перед зеркалом. Мужчина — с кисточкой в руке, на щеках мыльная пена — подошел к окну взглянуть на посетителя. Он крикнул, обернувшись к двери в другую комнату:

— Лотта!.. Тут кто-то пришел.

С веранды дверь вела прямо в гостиную, в глубине которой находилась другая дверь — в кухню. Оттуда показалась Лотта — голые ноги в шлепанцах, махровый халат с чужого плеча. Волосы распущены. В руке она держала сковородку.

— Войдите! — в свою очередь крикнула она.

Стоило переступить порог, тотчас же пропадало ощущение, что находишься на Таити, что деревья вокруг — кокосовые пальмы, а в водах лагуны скользят радужные блики; в доме пахло кофе, яичницей, и эти запахи вытесняли сильные, слегка пряные местные ароматы.

Было одиннадцать утра, наверное, майор застал бы эту парочку в том же виде и в Панаме, и в Марселе, и в Париже. Эта вульгарная простота была всюду, где бы ни находился Мужен, и он еще нарочито подчеркивал ее, не только потому, что это было проявлением его вкусов, но и потому, что он как бы защищался ею от всех превратностей судьбы.

Гостиная была совершенно безликой. Всюду царила эта убогая простота: круглый стол, стулья с плетеными сиденьями, некоторые — со сломанными перекладинами, на стенах — дешевые аляповатые картинки.

Не обращая внимания на посетителя, которого он, конечно, видел через приоткрытую дверь, и на то, что Оуэн тоже видел его, Альфред крикнул Лотте:

— Ты предложила ему сесть?

— Садитесь, майор.

Она была неумыта, ненакрашена. Кожа у нее на носу блестела. Она недоверчиво и сердито поглядывала на Оуэна.

На Мужене были только короткие шорты цвета хаки. В раздетом виде он оказался крепким, коренастым, чуть кряжистым. Тело было на удивление белокожим и густо заросшим волосами. На левой руке — сине-красная татуировка: якорь, буквы, цифры. Он брился не механической, а опасной бритвой, которой изредка проводил по кожаному ремню.

Вытерев лицо, он вышел в комнату взглянуть на гостя и разыграл удивление:

— Если бы меня предупредили, что вы посетите меня, я постарался бы встретить вас более достойно.

Он насмехался над ним, стараясь не подавать виду, но в голосе сквозила враждебность.

— Неси завтрак, Лотта… Майор позволит мне поесть в его присутствии…

— Разумеется…

Он не стал одеваться и остался голым до пояса, один шрам украшал его грудь справа, другой был на предплечье.

— Надеюсь, вы позавтракали, майор Оуэн?

И добавил, смеясь:

— А вы и вправду — майор?

И Оуэн, обещавший себе сдерживаться, ответил:

— Мне присвоили это звание в восемнадцатом году…

Альфред пальцем нащупал шрам на волосатой груди.

— А я был простым матросом, и меня наградили вот этим… А второй, на руке — совсем другая история… Вы, наверное, служили в штабе?

— Я служил в вашей стране, в таком месте, где рвется достаточно шрапнелей, чтобы в один день заработать сразу три осколка…

Они замолчали. Лотта входила и выходила в слишком большом для нее халате, подвязанном на бедрах. Она налила кофе Мужену и себе, но не ела и продолжала все так же стоять.

— Позволите? — спросил майор, доставая из кармана сигару.

Альфред ел, пил, не собираясь помогать гостю начать разговор. Лотта чувствовала себя более неловко и для приличия наводила в комнате порядок.

— Вы ненавидите меня, мсье Мужен, — мягко произнес наконец англичанин.

— А вы заметили? — наигранно удивился Альфред.

— Вы все для этого сделали, правда?

— Возможно. Я не обратил внимания. Наверное, это сильнее меня.

Он откровенно утрировал просторечный акцент, вульгарность позы. Он закончил завтрак: локти положил на стол и ковырял в зубах вилкой.

— Есть породы собак, — заявил он, — которые не выносят друг друга.

Затем он замолчал и исподлобья посмотрел на майора.

— Я расскажу вам одну историю, чтобы вы поняли. Это случилось давно, мне тогда было восемнадцать… Вот вы, наверное, в восемнадцать лет учились в колледже или в университете? А я болтался в барах в районе Порт Сен-Дени и Порт Сен-Мартен. Я был самой что ни на есть шпаной, как говорят у вас, но строил из себя прожженного малого. Это был мой идеал — и я лихо сдвигал набекрень фуражку. Не знаю, чем занималась ваша мать, майор. Моя — продавала газеты на улице Гренель… Так вот, я подхожу к своей истории… Как-то раз, когда я сидел с дружками возле стойки, в бистро зашел мужчина и начал меня рассматривать. Господин в вашем духе… С этого дня я научился за версту узнавать вашу породу… Через некоторое время он подозвал официанта и что-то сказал ему шепотом… Тот подошел ко мне…

— Послушай, Фред, этот господин хочет поговорить с тобой.

Мне — все нипочем, и я пошел узнать, что ему надо.

— Говорят, «мусье» хочет со мной побеседовать?

Он как ни в чем не бывало сделал мне знак садиться.

— Хотите заработать тысячу франков за полчаса?

Я, естественно, не возражал, и мы взяли такси. По дороге он меня ввел в курс дела. Такси остановилось на углу Елисейских полей и авеню Георга пятого… Там есть кафе «Фуке», где бывают люди вашего круга, а не такие, как я… Он сел на террасе. Помню, у него была трость с золотым набалдашником. Следуя его инструкции, я вошел в нужный дом, как раз напротив. Лифтер подозрительно на меня покосился. На пятом этаже лакей хотел спустить меня с лестницы.

— У меня поручение к мсье Жаковичу, — сказал я. — Личное… Передайте ему насчет мсье Жозефа… И я показал письмо, которое мне дали. Лакей исчез. Повсюду ковры, дорогая мебель. Я долго ждал, потом меня отвели в большой кабинет, окнами на улицу, и при моем появлении маленький лысый человек отослал машинистку. Я дал ему письмо. Он покрутил его в руках, не решаясь распечатать, покраснел, побледнел, стал кашлять и внимательно посмотрел на меня.

— Где человек, который дал вам это письмо?

— Это вас не касается…

— Тысяча франков, если скажете…

— Продолжать нет смысла…

(Видите, в то время я был еще порядочным.)

— А если я позвоню в полицию?

— Мне уже давно хочется взглянуть на стену Сантэ[7] с другой стороны.

Наконец он открыл сейф в стене и достал оттуда банкноты, которые с сожалением пересчитал. Я не успел пересчитать их вместе с ним, но по толщине конверта заключил, что их было там не меньше сотни.

Я вышел. Мой господин ждал меня на террасе кафе, через улицу… Я мог бы спуститься в метро, находившееся в нескольких метрах… Но, как честный человек, я перешел улицу и, как было условлено, положил конверт на столик, а он дал мне купюру в тысячу франков.

Не успел я пройти и пятисот метров, как двое полицейских в штатском ставят мне подножку и одевают наручники.

Вот и все, майор… Этого господина я больше не видел. Его не тронули… Он побоялся сам пойти к этому Жаковичу, чтобы шантажировать его, и послал меня… Я и заработал шесть месяцев отсидки. Это был господин в вашем духе… Поэтому теперь я издалека чую вашу породу…

Он закончил завтрак. Зажег сигарету, встал, взял в шкафу бутылку перно.

— Может, все же выпьете рюмочку? Думаю, вы пришли не за тем, чтобы предлагать мне купюру в тысячу франков?

Он расхаживал по комнате, довольный собой. Изредка подмигивал Лотте.

— Не люблю людей, которые посылают других драться вместо себя, майор. Поэтому я на дух не переношу генералов и адмиралов… А ведь вы в своем роде тоже адмирал… Скажем, адмирал в отставке… У нас такие имеются, как только уйдут со службы, начинают заниматься бизнесом… Их ставят президентами административных советов, потому что их звание хорошо смотрится на деловых бумагах и проспектах… Вы, правда, не хотите выпить?

Оуэн ответил напрямик:

— Я не люблю перно.

Он улыбался, потому что был совершенно хладнокровен.

— Лотта! Сбегай в «Моану» за бутылкой виски…

«Моана» находилась в сотне метров от домика, и было видно, как Лотта идет туда между деревьями.

— Когда вы решите выложить, зачем пришли… — произнес Мужен, — заметьте, я не спешу… Не я разыскал вас…

— Но это вы начали действовать против меня…

— Вы так считаете?

— Вы прекрасно знаете, о чем я говорю… Я предпочел сам придти к вам, чтобы узнать — почему вы мне вредите.

— По-моему, я уже все объяснил…

— Вы считаете, этого достаточно?

— Послушайте, майор… Подлецы бывают разные… Некоторые становятся подлецами, потому что так сложилась их жизнь… Они играют в открытую, идут к цели напрямик, не боясь риска… Другие похожи на вас, майор, только не такие респектабельные… Эти подлецы строят из себя светских людей, довольствуются мелкими пакостями и при случае не постесняются заложить приятеля… Вам уже случалось убить человека, майор?

— Нет, не случалось…

— И думаю, не случится, потому что за это нужно отвечать… А вот я хлопнул одного за несколько часов до того, как встретил вас… Да, да, как раз перед тем, как я имел честь познакомиться с вами на пристани в Панаме. Поэтому-то я больше, чем вы, торопился подняться на борт «Арамиса»… Нет, не из-за полиции… Эта история к ней отношения не имеет… В Панаме, как и в других местах, бывают такие дела, куда полиции лучше не соваться… Она считает, что мы уже достаточно взрослые, чтобы самим сводить счеты… Открой бутылку, Лотта… Дай майору стакан… И мне тоже.

Он взял стул, уселся задом наперед, повернувшись к гостю, и стал выпускать дым прямо ему в лицо.

— Скажем так, был там один тип, который стал меня раздражать, и я его тоже раздражал… Выигрывает тот, кто быстрее действует, а я в подобных случаях пока еще выходил победителем… И все-таки нужно было дать его дружкам время на размышление… На несколько недель, а может быть, даже месяцев панамский климат стал мне противопоказан. Что с тобой, Лотта?

Она смотрела на него со смесью ужаса и удивления.

— Не делай такое лицо! Это давно должно было случиться. Речь идет о большом Жюле… Ну конечно, ты его знаешь… Некоторые называли его Рябой… Что касается майора, то он будет везде повторять мои слова, что все это не имеет большого значения… Вот разница между нами, майор… Вы уже здесь почти полчаса, а так до сих пор и не выложили, зачем пришли… Сознайтесь, что вам чертовски не по себе…

И Оуэн спокойно ответил, доставая сигарету:

— Не понимаю, почему я мешаю вам своим присутствием?

— А вам кажется, что вы мне мешаете?

— Если бы не мешал, вы не стали бы распускать обо мне сплетни…

— Так уж и сплетни?

Оуэн пожал плечами.

— Понимаете, мсье Мужен, мой принцип — лучше не драться, если можно все уладить по-мирному…

— Что уладить?.. Как уладить?.. Купюру в тысячу франков и шесть месяцев отсидки маленькому Фреду, а сто тысяч франков и глубокое почтение порядочных людей господину с террасы кафе «Фуке»?

Он смотрел на англичанина с враждебной иронией, и его верхняя губа слегка приподнималась, как у собаки, готовой кусаться.

— И все же я готов выслушать ваше предложение… Слушай тоже, Лотта! Думаю, это будет интересно…

— Допустим, я попрошу вас оставить меня в покое на три недели, максимум — на месяц.

— А может, на две недели? Согласитесь, что вам хватит двух недель…

Последняя фраза была ключом к тайне. В самом деле через две недели должна была вернуться шхуна с Марешалем на борту. Его имя ни один из мужчин пока не произнес.

— Хорошо, пусть будет две недели…

— И вы предлагаете за это?

— Вы только что назвали цифру сто тысяч франков.

— Ну что ж, соотношение соблюдено, — обрадовался Мужен. — Вы на высоте, майор! Вполне достойны своего предшественника из кафе «Фуке», который дал мне тысячу франков за сто тысяч… Вы же предлагаете сто тысяч… За сколько миллионов? Что я говорю, за сколько сотен миллионов?

— До них еще далеко…

— И вправду, от вас они дальше, чем от меня. Как вам не пришло в голову, майор, что если бы вы мне действительно мешали, я не ограничился бы тем, что рассказал кое-кому то, что знаю или о чем догадываюсь… Из вашего прошлого?.. Это просто детская шалость… Я не люблю таких, как вы, я уже вам объяснил почему… Мне нравится сбивать с них спесь… Если бы я хоть чуточку вас боялся, будьте уверены, с вами уже произошла бы какая-нибудь неприятность…

— Не понимаю, на что вы надеетесь?

— Ну что ж, я скажу вам, чтобы доказать, что ничуть вас не опасаюсь… Хватит играть в кошки-мышки… Иди сюда, Лотта!

Лотта подошла с сигаретой в зубах, грязные тарелки по-прежнему стояли на столе.

— Расскажи этому господину, зачем ты села на «Арамис».

Она не осмеливалась, недоумевая — действительно ли он хочет, чтобы она заговорила, или это продолжение игры…

— Подожди… Отвечай на мои вопросы… Что ты делала в Панаме?

— Танцевала в кабаре… В Панаме, в Колоне, в других городах…

— С каких пор?

— С семнадцати лет…

— Кто привез тебя в Америку?

— Один тип, он меня потом бросил…

— Какой тип? Вроде меня?

— Богатый… Он путешествовал, чтобы развлечься… Познакомился с одной испанкой и бросил меня…

— Где ты познакомилась с Арлетт?

— В «Мулен Руж» в Колоне.

— Вы начинаете понимать, майор? Речь идет об Арлетт Марешаль, известной в кабаре Центральной и Южной Америки под именем Арлетт Марес… Представьте себе, я тоже ее знал… Она, видимо, была очень хороша в молодости… Я уже застал великолепные развалины… Но она была совершенно безвольной… И страшно любвеобильной… Нет, не порочной, а любвеобильной… Ей всегда нужно было кого-нибудь любить, и каждый раз — до беспамятства… Ради мужчины она могла пожертвовать чем угодно, поехать за ним на край света… Она становилась его рабой, служанкой… Бедная Арлетт! Расскажи, Лотта, как она кончила…

— Ей было все труднее и труднее находить контракты… Она очень растолстела и потеряла голос… Много пила… В конце она напивалась уже каждый день, иногда с раннего утра… Однажды ночью ее увезли в больницу, и через три дня она умерла…

— Сколько лет назад?

— Два года…

И поскольку Оуэн машинально схватился за бутылку виски, он сказал:

— Пейте, пейте… Вам, наверное, нужно будет выпить… За тебя, Лотта! Расскажи нам о Ренэ.

— Это сын Арлетт.

— Мальчишкой он все детство таскался из города в город, из одного ночного кабака в другой… — уточнил Альфред.

— Когда я познакомилась с ним, он работал в одной конторе…

— Пароходной компании «Фрэнч Лайн», — вздохнул майор.

— Браво! Видите, вы уже начинаете соображать… Еще одно усилие — и вы нам все расскажете… За тебя, Лотта!

— Он стал за мной ухаживать…

— Можешь говорить с майором по-простому…

— Стал моим любовником…

— Ну, продолжай…

— Он любил меня… Его ужасало, как я живу… Собственная жизнь ему тоже не нравилась… Ему было стыдно…

— Слышите, майор? Мальчику было стыдно… Стыдно за мать, понимаете? Стыдно встречать на каждом шагу тех, кто с ней спал… И вот он полюбил женщину из того же теста… Дальше, Лотта!

— Что я должна сказать?

— Правду…

— Он сам не знал, чего хочет… Иногда ходил мрачнее тучи, а иногда становился ужасно веселым… Сначала он предлагал, чтобы мы вдвоем поехали в Европу. «Там, — убеждал он, — меня, нас никто не знает. Я легко найду работу. Я знаю три языка. Купим домик, у нас будут дети…»

— Слышите, майор? Домик… дети… хорошая работа… от звонка до звонка… Согласитесь — славный мальчуган, вам такие должны нравиться… Твое здоровье, Лотта…

— Я не хотела…

— Почему?

— Потому что об этом только мечтают, в жизни так не бывает… Трудно начинать заново в моем возрасте…

— Ты боялась, что тебе это надоест…

Она покраснела.

— Нет, конечно, но…

— Ты боялась, что тебе это надоест!

— Он разозлился на меня… Много раз уходил, заявляя, что это навсегда, потом появлялся снова — через несколько дней или недель… Говорил мне в сердцах: «Не знаю, что я в тебе нашел, но без тебя не могу…» Мы часто ссорились… Он ревновал… По вечерам ждал меня у дверей кабаре… Один раз, когда я думала, что он на работе, я вышла с мужчиной, и он пошел за нами следом… После этого он сразу уехал…

— На Таити, майор… На Таити, где мы сейчас находимся… А его здесь нет, потому что он отправился погулять по островам. Кстати, заметьте, он живет здесь больше года, а у него, говорят, не было ни единой связи… Живет один, как дикарь, на полуострове. Часто бывает в деревне у одного туземца, который мастерит пироги и в то же время пастор какой-то протестантской секты… Они проводят вместе целые дни… В Папеэте Ренэ Марешаль почти не бывает…

— Я больше не нужна? Мне можно пойти умыться? — спросила Лотта.

— Минуточку… Скажи сначала господину, где ты живешь.

— В «Моане»…

— Мелочь, майор, но мне хочется ее подчеркнуть… Посмотрите на эту комнату… Да, да! Что вы видите? Разостланная кровать и одежда, брошенная где попало… Заметьте, что кровать на одного, а вещи — мои… Поищите хоть один предмет женского туалета… Я не так глуп, понимаете? Меня зовут не Ренэ Марешаль, и уже давно я не делал глупостей из-за женщин… Лотта моя приятельница, не больше… Она готовит мне по утрам завтрак — и это все… Иногда я даю ей советы… Представьте себе, а вдруг, когда Рэне Марешаль причалит на своей шхуне, она встретит его на берегу? Расскажет ему, что совершила путешествие в спасательной шлюпке только для того, чтобы увидеть его?.. И предпочла, чтобы дурак радист покончил с собой, но не пошла с ним…

Он смеялся своим недобрым смехом.

— Совсем ни к чему, согласитесь, чтобы Марешалю тут же рассказали о Джо Хилле… Спорим, вы тоже с ним знакомы?

— Да, я его знал…

— Правда, забавно?.. С одной стороны — вы. Приехали из Европы, знали Джо Хилла… С другой — Лотта и я, мы знали Арлетт. А Лотта была любовницей Марешаля… В общем, два лагеря. Как в порядочных семьях: родители мужа и родители жены… В некоторых семьях, где произошел мезальянс, с одной стороны — светские люди, а с другой — простые буржуа, которых нельзя принимать в приличном обществе… Ваше здоровье, майор!

— Ренэ Марешаль знает, кто его отец? — спокойно спросил Оуэн.

— Ответь, Лотта…

— Он говорил со мной на эту тему всего один раз, в Колоне, когда мы жили вместе… Пришел с газетой… Там была фотография на первой странице… «Внимательно посмотри на этого человека», — сказал он мне. Сухопарый маленький человечек с блестящими глазами и взлохмаченной шевелюрой. «Я ненавижу его больше всего на свете». Он захохотал. Я боялась, когда он так смеялся. «Моя мать ничего не рассказывала тебе о моем происхождении?» — «Нет…» — «Так вот, этот тип — мой отец…»

Я посмотрела подпись под фотографией: Джоаким Хилман, а проще — Джо Хилл, английский киномагнат…

«Значит, ты богатый?» — «Как я могу быть богатым, если он ни разу даже не вспомнил обо мне».

Когда позже я хотела вернуться к этому разговору, он велел мне замолчать.

Месяц назад в кабаре, где я выступала, я случайно увидела на столе английскую газету. В Панаме бывает столько англичан и американцев, что я немного научилась говорить по-английски…

Альфред перебил ее:

— Дай мой бумажник…

Она сходила за ним в другую комнату. Он достал из бумажника аккуратно вырезанную из газеты заметку.

«Сына Арлетт Марешаль просят срочно обратиться в адвокатскую контору Хэг, Хэг и Добсон, 14, Флит-стрит, Лондон».

Полагаю, майор, что у вас в бумажнике такая же заметка? Кстати, Джо Хилл даже не знал, как зовут его сына. Лотта навела справки и выяснила, что киномагнат умер четыре месяца назад, и все поняла. Будь она поумнее, то обратилась бы за советом и поддержкой к такому человеку, как я.

— Мне это не пришло в голову, — стала оправдываться она.

— Тогда ей не нужно было бы путешествовать в шлюпке, а этот бедняга радист был бы сейчас живехонек. Теперь, майор, я мог бы сказать: «Ваша очередь…» Но я знаю, что вы немногословны. К тому же бывают минуты, когда трудно не то что говорить, а даже проглотить слюну, верно? Так значит, сколько вы пришли мне предложить?.. Кажется, речь шла о ста тысячах франков?

Он резко поднялся и громко захохотал.

— Итак, благородная часть семейства попыталась купить простолюдинов… Право первородства и чечевичная похлебка. Увы! Нам нечего продать вам, дорогой мсье… Нам никто не нужен… Вы, вероятно, были другом Джо Хилла?

— Я знал его раньше по Монпарнасу.

— Верно, он ведь тоже вышел оттуда… Кажется, его отец был мелким бакалейщиком в Амстердаме?

— В те времена, когда он бывал в кафе «Купол», он работал ассистентом режиссера…

— А вы уже были джентльменом?

Оуэн чуть не ответил: «Мой отец служил офицером в Индии».

Но ведь собеседник вполне мог возразить ему: «Тем хуже для него».

Альфред спросил по-прежнему насмешливо:

— Вы часто общались?

— Я встречался с ним много раз, когда он стал Джо Хиллом. Он уже не занимался режиссурой, потому что собирался создать в Англии сеть кинотеатров и таким образом практически взял под свой контроль кинопромышленность.

— Он забыл, что у него есть сын?

— Может быть, он просто не был в этом уверен…

— Он вспомнил о нем только на смертном одре… Ну ладно, майор! Мне-то кажется, что этот сын сейчас на нашей стороне… Согласитесь, что это справедливо… Я прекрасно понимаю ваше замешательство… Вы оттуда… Вы знали Джоакима… Вы в некоторой степени были осведомлены о его делишках… Мне кажется, что такое состояние, как у него, праведным путем не сколотишь… Неважно… Вы господин из благородных, светский человек… А где-то там, в Америке или на островах, живет один юнец, который даже не подозревает, что он чертовски богат… Понимает ли он по-английски? Прилично ли выглядит? Уходят ваши последние деньги… Но это неважно, ведь вы сорвете верный куш. Именно вы сообщите молодому человеку, что теперь он — один из самых богатых наследников в Европе… Вы возьмете его под свое крылышко, отвезете к господам Хэгу, Хэгу и Добсону… Только сначала заглянете с ним к вашему портному, к сапожнику и дадите ему несколько уроков хороших манер, чтобы сделать из него светского человека.

Опоздали, майор! Есть тут одна зацепка, как мы говорим. Танцовщица из грошового кабака знала Арлетт Марешаль, и в нее влюбился Ренэ Марешаль и, наверное, любит ее до сих пор… Она тоже вбила себе в голову, что отвезет его в Лондон, а может быть, до этого, кто знает, станет мадам Марешаль?

Я не буду играть с вами в покер, потому что мои руки привыкли к другой работе, потяжелее… Мы играем в другую игру. Теперь ваша очередь выкладывать козыри, майор… Слушаю вас…

Он был так доволен собой, что не сдержался и победно посмотрел на Лотту.

— Все будет зависеть от Ренэ Марешаля, не правда ли? — спокойно спросил майор.

Тот сразу же взглянул на него с некоторым беспокойством.

— Это означает, что вы не теряете надежды?..

— Мы узнаем это через две недели, мсье Мужен.

— Разумеется, при условии, что я вам позволю встретиться с ним.

— Конечно, если я умру раньше, вопрос будет стоять иначе…

— Вы можете также оказаться в тюрьме…

— Это вторая возможность, но сомневаюсь, чтобы она осуществилась…

— Знаете, майор, не стойте у меня на дороге…

— А мне показалось, что это вы стоите на моем пути…

— Существуют и другие возможности, по крайней мере, еще одна, о которой вы не подумали.

— Слушаю вас.

— Разрешите не открывать вам эту карту… Я уже говорил в начале, мы — разной породы. Я — из тех, кто идет на любой риск… За тысячу франков, которые у меня отобрали, я получил шесть месяцев тюрьмы. Раньше я рисковал покрупнее, даже головой, за суммы немногим больше… А вы мне предлагаете отказаться от миллионов фунтов стерлингов Джо Хилла… Поговорим серьезно, майор!.. Подумайте… Будьте благоразумны… Не стоит упрямиться… Я советую вам по-дружески…

— Похоже, вы уже считаете деньги Марешаля своими.

И вдруг Мужен зло посмотрел на него. До сих пор он хорохорился. Теперь же в его взгляде не было ни тени издевки или фанфаронства.

— Ну и что дальше? — отрубил он.

Оуэн испугался, по-настоящему испугался, не за себя, за Марешаля, которого никогда раньше не видел и который еще ни о чем не подозревал. Лотта тоже вздрогнула и боязливо посмотрела на спутника.

— Поверьте мне, майор… Лучше побыстрее выходите из игры… Это не для вас… Выпейте стаканчик, вам ведь нужно для бодрости накачиваться виски утром и вечером, и проваливайте… Дай мне чистую рубашку, Лотта.

Он вошел в комнату, не закрыв дверь. Оуэн продолжал сидеть и, несмотря на последние фразы, произнесенные весьма пренебрежительно, он налил себе еще виски. Затем раздавил ногой сигару и спокойно зажег новую.

Альфред надел белую рубашку, взял со стула брюки. Лотта что-то шепотом говорила ему, а он пожимал плечами.

Оуэн разобрал:

— Да не бойся ты его, черт возьми.

Наконец майор поднялся, и так как в комнате никого не было, ему пришлось подойти к двери, чтобы попрощаться.

— До свидания, мадемуазель… До свидания, мсье Мужен…

— Мне нечего добавить, майор…

— Мне — тем более.

Он вышел на свежий воздух, в тепло, где солнечные лучи пробивались сквозь листья пальм и гудели мухи. Сиденья машины обжигали.

Он не замечал, куда ехал, машинально свернул направо, оказался на главной улице и остановился перед «Английским баром».

Время аперитива уже прошло. Мак-Лин обедал за стойкой, поставив тарелку на колени.

— Виски, сэр?

Бывший жокей не задавал ему вопросов, но смотрел внимательно.

— Ничего нового, Мак?

— Ничего особенного, сэр… Эти господа много говорят о деньгах, которые вы выиграли этой ночью… Уже образовалось два лагеря: те, кто за вас, и те, кто против…

— Доктор?

— Доктор по-прежнему, сердится на то, что вы ходили в «Яхт-клуб». Он молчит, вас не защищает… Мне кажется, вам лучше ничего не предпринимать.

Он снова начал есть, искоса поглядывая на майора.

— Я слышал о другом, но это не точно…

— Я слушаю…

— Говорят, что Мужен куда-то уезжает…

— Корабль будет только через три недели.

— Он ищет способ… Не сам, через Оскара… Там в порту есть шхуна, принадлежащая одному торговцу, он каждый год объезжает на ней острова… Я-то считал, что на этой шхуне далеко не уплывешь… Но, наверное, можно, раз хозяин «Моаны» предложил нанять ее на несколько недель… Называют очень высокую цену…

Мак-Лин с явной неохотой теперь вмешивался в подобные истории, они начинали его пугать.

— Не знаю, что за этим стоит, сэр… Полагаю, что вы разберетесь…

Оуэн пока не разобрался, но помнил тяжелый взгляд Альфреда, внезапно обращенный на него, когда он произносил по слогам: «Существуют и другие возможности, по крайней мере, еще одна, о которой вы не подумали…»

— Скажи-ка мне, Мак… Из Папеэте можно проследить движение «Астролябии»?

— Почти день за днем, сэр… Сначала она движется по точному маршруту, объезжая острова архипелага… К тому же радиостанция Папеэте связана с небольшими станциями на разных островах…

— Спасибо, Мак…

— Что-то не в порядке, сэр?

Не слушая, он осушил стакан, вздохнул, раздумывая, выпить ли еще, и вышел, пожав плечами. Если бы Оуэн был беговой лошадью, Мак бы на него не поставил.

VIII

«Нет, мсье Альфред… Я прекрасно понимаю, что на первый взгляд как будто правы вы… Но положа руку на сердце, я должен вам сказать…»

Он был один у себя в комнате. Лежал на кровати, а вокруг в лучах солнца плавала теплая пыль. Наступил час полуденного отдыха. Лицо майора сегодня выглядело более красным, чем обычно. Когда он пришел на обед, мадам Руа внимательно оглядела его и тут же заметила, что он почти ничего не ест.

Да, вот скажем, мадам Руа… Действительно ли она изменила свое отношение к нему или Оуэну это просто показалось?

Большинство старых клиентов, друзья называли ее: «Добрейшая мадам Руа…»

Майор не строил иллюзий на ее счет. На своем веку он повидал немало женщин ее возраста, таких же пухленьких и улыбчивых, тоже содержащих гостиницы, чьи мужья также заправляли на кухне, но он прекрасно знал, что если с хорошими клиентами такие женщины были сама любезность, то едва их деньгам что-то угрожало, в их голосе тотчас же появлялись металлические нотки…

Она пристально посмотрела на Оуэна. Сказала ему:

— Вы должны следить за собой.

Теперь ему показалось, что ее тон не соответствовал совету, точнее, что в ее голосе в любую минуту могут зазвучать эти самые металлические нотки…

В общем, она выжидала, боясь проявить излишнюю любезность, но и не осмеливаясь принять сторону недоброжелателей.

«Нет, мадам Руа…»

Мысли у него путались. Голова была тяжелой, полной солнечной пыли, как и вся комната. Он дышал медленно, глубоко, так дышат во сне; иногда он похрапывал, но все равно его сознание ни на миг не отключалось. Он все время помнил, где находится. Он очень четко ориентировался в пространстве, прислушивался к звукам, доносившимся из сада, с улицы, к далекому шуму города.

В какую-то минуту он обнаружил, что дышит в унисон этим звукам. Потому что город тоже дышал. Этот теплый, плотный воздух, облекавший красную землю, деревья, дома, обтекавший прохожих, создавая нечто наподобие нимба над их головами, трепетал не только от звуков и света, но медленно и лениво колыхался сам по себе. Когда Оуэну случалось дремать после обеда на борту «Арамиса» или на другом корабле, он тоже чувствовал дыхание океана, старался слиться с его ритмом.

«На первый взгляд правы вы, мсье Мужен, но на самом деле вы допустили много ошибок. Ваша первая ошибка — грубость…»

Ему до сих пор было не по себе. Он ненавидел грубость во всех ее проявлениях, а Мужен вел себя с ним грубо, разумеется, на словах — но разве это не худшая из грубостей?

«Вы заметили, что я не пытаюсь возразить вам… Из этого вы заключили, что вы сильнее и хитрее меня, что правда на вашей стороне… Нет, мсье Альфред».

Это становилось просто наваждением, навязчивой идеей, которая зрела помимо его воли.

«Прежде всего, я совсем не похож на Джо Хилла… Мы заказывали костюмы у одного портного, останавливались в тех же отелях, ходили в одни и те же казино, для вас эти места недоступны, вы только с завистью поглядываете на них издали, и потому вам кажется, что все, кто там бывают, принадлежат к одной породе… Я прекрасно понимаю вас, мсье Альфред… Сегодня утром я, как ни странно, едва не поверил вам, и потому мне было стыдно… Вам хотелось выставить меня на посмешище перед этой девчонкой, которая с таким безразличием смотрела на меня. Господи, с каким безразличием! Словно перед ней было большое насекомое. Может быть, иногда в ее взгляде проскальзывала тень любопытства… Так умеют смотреть только женщины, а некоторые глупцы еще уверяют, что именно женщинам свойственно сострадание!.. Видите, мсье Альфред…»

Под окнами проехал велосипед, потом еще несколько — наверное, девушки-туземки в светлых платьях. И над всем этим — синий купол Папеэте, неясный звуковой фон, шум неспешной жизни, и Оуэн ощущал, как эта жизнь постепенно проникает в его плоть.

На втором этаже заведения Мариуса красивые девушки-маори из «Моаны» и «Лафайет» спали в своих убогих комнатках: все двери нараспашку, рука — на голом животе, и изредка одна из них начинала чесаться или стонать во сне или что-то бормотать, не просыпаясь.

Весь город отдыхал. За кисейными занавесками в кроватях лежали люди, на пороге прикорнули полуголые дети, сморенные сном.

«Да, вы прожженный тип, мсье Альфред, крепкий орешек… Вы часто с удовольствием это повторяете… Вы горды собой… Вы готовы глотку перегрызть тому, кто посмел бы назвать вас размазней или слюнтяем…

Ну, а вот я — размазня… Все твердое, крепкое причиняет мне боль… Даже соприкосновение с металлом… Я, скажем, не смог бы пользоваться с такой небрежностью, как вы сегодня утром, опасной бритвой… Я испытываю почти физическую боль при виде молотка, я из тех, кто ударяет себе по пальцам, когда нужно вбить гвоздь… Я такой с детства… Я боялся упасть, потому что тротуары ужасно твердые… Когда двое приятелей тузили друг друга, каждый удар кулаком отзывался в моем теле…

Многие смеялись надо мной, дразнили девчонкой… У меня была нежная кожа и тонкие черты лица, как у девочки…

Видите ли, если я говорю, что вы допустили ошибку, значит, так оно и есть. Вы причинили мне сильную боль, наверное, сами того не зная, потому что это в вашем характере, а может быть, еще и потому, что в глубине души вы вынуждены от меня защищаться…

А если я признаюсь, что едва не поверил вам, что почти стыдился самого себя, возвращаясь в Папеэте, что у меня пропал аппетит и я почти ничего не ел?»

Во дворе под окном чистили овощи, и он слышал, как картофелины, одна за другой, падают в эмалированное ведро. С него тек пот. Подушка была влажной. Он с удовольствием ощущал запах собственного тела. Еще мальчишкой он потихоньку нюхал свою кожу, особенно в жаркие дни.

«А почему бы мне тоже не рассказать вам одну историю? Вы упомянули о своей матери, о том, что она продавала газеты… Моя газет не продавала… Ее отец был богатым человеком, то что мы называем «фермер-джентльмен»… Вы видели таких на английских гравюрах, особенно на тех, где изображена охота, — в красном сюртуке и маленькой бархатной фуражке. Это было во времена моего деда Лендбэри, баронета… Его называли «сэр». Вы сразу же возненавидите его, правда?.. Говорят, я похож на него, он тоже был мягкосердечным и слегка рыхлым, как я, а в лице у него сохранилось что-то детское… Он любил лошадей и собак, мог достойно и компетентно председательствовать на сельскохозяйственном конкурсе, прочитал несколько романов Вальтера Скотта и ежедневно уделял несколько минут чтению Библии. Вам не понять, мсье Альфред… Не обижайтесь… Это был славный человек, вполне достойный, — в полном смысле этого слова, — и он надлежащим образом воспитал своих семерых дочерей…

Его жена умерла, рожая ему восьмую, а ему тогда было всего 36 лет. Он был моложе, чем я теперь. Он всегда останется моложе меня, потому что умер в 50…

Я дал вам высказаться, не так ли? Теперь дайте договорить мне… Так вот, представьте, овдовев, он вбил себе в голову, что должен стать членом парламента… И ради этого стал встречаться с политическими деятелями… Те ввели его в финансовые круги… Тогда он забыл о лошадях, собаках и дочерях… Часто ездил в Лондон, и, поскольку его расходы увеличились, он рискнул попытать счастья, когда новые друзья научили его, что можно получить много денег, играя на бирже. Да, он для этого как раз созрел… Вы называете таких лопухами, мсье Альфред…

Через пять лет мой дед так и не стал членом парламента, но лишился большей части своего состояния… Остальное у него тоже забрали… В дело все сгодится… Ему оставили лишь дочерей, и когда он вдруг понял, что довел их до нищеты, он умер, хотя это ничего не меняло…

Моя мать практически выросла в благотворительных заведениях и с радостью вышла замуж за скромного офицера индийской армии… Я не застал своего деда Лендбэри, но мне столько о нем рассказывали, что я вижу его, как живого, так же ясно, как, скажем, вас… И его замок в графстве Сарри, куда меня возили… И всех моих бедных тетушек — шестерых дочерей, оставшихся старыми девами…

Из-за сэра Лендбэри, мсье Альфред, я, честно говоря, вырос не таким, как мои товарищи… Например, в Оксфорде я жил бок о бок с внуком одного из тех, кто разорил мою семью… Он меня и научил играть в карты и, если потребуется, подстегивать удачу…

Нет, я вовсе не бунтарь и не прожженный тип… Вам хотелось дать мне понять, что я трус, уверяю вас, вы ошибаетесь…

Что я мог сделать, скажите?»

На лестнице раздались шаги. В дверь постучали. Ему не хотелось отвечать. Это пришел слуга-туземец.

— Тебя к телефону, господин.

Он быстро оделся, провел гребнем по волосам, увидел в зеркале свое опухшее лицо, мутные глаза…

— Алло!

Что он мог еще делать в этой жизни? Стать мелким служащим на Флит-стрит?

— Это вы, майор? Это Жорж Вейль… Придете вечером в «Яхт-клуб»? Да нет же… Мы на вас рассчитываем… Вы должны дать нам отыграться…

Что это, проявление симпатии или ловушка?

— Если вы настаиваете… Я очень устал…

— В девять в баре? Если я туда не загляну, идите прямо в клуб, вы теперь знаете дорогу…

В гостиничном баре было пусто. Через приоткрытую дверь он увидел, что бармен сидит на кухне. Ему нравилось попадать таким образом за кулисы отелей в неурочный час. Бармен дремал.

— Виски…

Было уже слишком поздно, чтобы снова ложиться. Тогда он приступил к ежедневному ритуалу: поднялся в номер, принял душ, оделся, не прерывая разговор с невидимым Муженом.

«…Вы слышали о Жорже Вейле, которого друзья называют Тиоти… Это он разыскал меня… Да и раньше меня тоже всегда находили другие… Очень богатые люди испытывали потребность, чтобы их окружало много народу… Меня приглашали на уик-энды, на лето… Один приятель, владелец яхты, умолял меня сопровождать его в плаванье… Говорят, я был остроумным собеседником, мсье Альфред. Именно таким образом, как близкий друг богачей, которые проводят зиму на юге, я попал на Лазурный берег…

В противоположность вам, я не возненавидел их за то, что они богаты… Но я и не восхищался ими, потому что знал, как приобретают богатство… Я не испытывал никакого почтения к деньгам… Но мне их часто не хватало, почти всегда. Хотя я имел стол и крышу над головой, оставались мои собственные нужды… И тогда я начал сам зарабатывать на то, чего мне недоставало, вы знаете, каким образом… Я вносил в это занятие известную долю изящества… Это гораздо труднее, чем вам кажется… Это требует ежедневной тренировки, такта, живости суждений… Без шуток, это превратилось для меня в своего рода игру…

Теперь вы поняли, что я не являюсь и никогда не был человеком из породы Джоакима?

Я был свободен… Принимал жизнь такой, как она есть… Спокойно переходил из особняка на Елисейских полях в дешевый отель в Латинском квартале…

Мать умерла… Вскоре погиб отец, упав с лошади в Симле.

Кроме своего гардероба, мне не о чем было заботиться.

Я тихо старел, год за годом, не замечая к тому же, что одинок…»

Он спустился, сел за руль машины. Наступило время «Английского бара», когда Мак-Лин появлялся за стойкой, как чертик из коробочки.

А может быть, он уже надоел бывшему жокею? Или тот опасался, что Оуэн навлечет на него неприятности?

«Нет, мсье Альфред…»

Нужно свести счеты всерьез. Все сказанное утром врезалось ему в память. Пора с этим кончать.

«Когда я познакомился с Джоакимом, я жил так себе, серединка наполовинку… Не в особняке, но и не в дешевых меблированных комнатах… Хороший отель на Монпарнасе. Тогда бедным был Джоаким.

Вы его не знали, мсье Альфред, и вы неправильно его себе представляете… Маленького роста, очень худой, подвижный, как ртуть, с огненно-рыжими взлохмаченными волосами… Дьявол да и только! Бармен из «Купола» так и называл его — «Дьявол»… Он никогда не садился, чтобы выпить аперитив… Проглатывал его, стоя, при этом расплачиваясь с барменом, тут же вскакивал в такси или влезал в телефонную будку… Это был расцвет кино, и Джоаким, бросивший родительский кров, как впрочем он бросил бы любое место, где его пытались бы удержать, бегал со студии на студию, помогал режиссерам и монтажерам, даже сам снимался… Мне доводилось давать ему взаймы… Неважно… На Монпарнасе деньги не имеют большой цены…

Часто вместо обеда он перехватывал рогалик и чашку кофе с молоком, но в ту пору у него уже завелась подружка — совсем девочка, белокурая, пухленькая, с большими наивными глазами: двадцатилетняя Арлетт Марешаль. Она терпеливо ждала его часами на террасе кафе… Когда он появлялся, она повисала у него на руке… Отважно слушала серьезные разговоры, которые совсем не понимала».

— Виски, сэр?

Бледный жокей возник за стойкой с грустной механической улыбкой на губах.

— Виски…

«Даже не знаю, жили ли они вместе… Думаю, да… Наверное, в меблированных комнатах. В то время Джоаким стал каким-то возбужденным, напускал на себя таинственный вид…

— В один прекрасный день, — охотно вещал он с наглой самоуверенностью, — все продюсеры будут умолять меня сотрудничать, а режиссеры…

Он выстаивал часами, чтобы попасть на прием к банкирам, к деловым людям… Он не замечал своей бедности, не тяготился ею… У него не было особых потребностей, его не волновали ни мягкая постель, ни хорошая сигара, ни вкусный обед… Ему вечно не хватало времени… Должно быть, у него не было времени и на ласки для Арлетт.

Однажды он исчез из поля зрения. Одни утверждали, что он уехал в Голливуд, другие — что, отчаявшись из-за неудач, решил продолжить дело отца. Я точно не помню… Но когда я встретил Арлетт через несколько недель, а может быть, и месяцев, она шла с каким-то арабом и талия у нее заметно округлилась…

Кажется, она действительно поехала за ним в Египет и уже гораздо позже осела в Центральной Америке…

Вы по-прежнему считаете, что Джо Хилл и я — одной породы? Не в большей степени, чем если бы я сказал, что он — сродни вам… Он бы никогда не стал брать за горло… Он не умел ненавидеть, завидовать… То, что мы называем удовольствием, ему было чуждо… Позже он жил в роскоши. Имел особняк в Гайд-парке, но чаще находился в «Савойе», где снимал на год номер-квартиру… У него всегда стоял накрытый стол для гостей, он заказывал в Гаване сигары со своими инициалами, имел собственный самолет и пилота…

Все это было ему не нужно, не отвечало его вкусам… Это являлось лишь символом, символом его власти, понимаете? Я не удивился бы, узнай, что он терпеть не мог сигары…

Он тоже был крепкий орешек, но иной породы, чем вы, мсье Альфред… Вы любите задираться, потому что у самого крепкая шкура… Он-то был непримиримым и к себе, и к другим… Несгибаемым… Иначе бы он не смог достичь цели… А он ее достиг… К концу жизни почти все кинозалы Соединенного Королевства принадлежали ему… Кроме того, кинотеатры в Канаде, в Индии… Ставить фильмы он не хотел. Слава его не манила. Он мог бы стать первоклассным режиссером, но ему больше нравилось обходиться с продюсерами и режиссерами, как со слугами… А вы еще утверждали, что я похож на него… Наверное, он знал, что у него ребенок от Арлетт. Наверняка знал, раз упомянул его в завещании… Это его не волновало… Он не мог взвалить на себя заботы о женщине и ребенке, когда все поставил на карту… В этом проявилась его несгибаемость…

Вы, наверное, не знаете, как он умер, потому что не читаете английские газеты… К тому же в газетах — не вся правда…

Несколько лет назад, когда он уже был баснословно богат, он встретил девушку из самой что ни на есть простой семьи… Про таких говорят — славные люди, потому что больше сказать нечего. Отец — кассир в банке или что-то в этом роде. Он женился на ней, потому что только так мог ее добиться, и очень скоро понял, что она тоже хочет сниматься в кино.

Ирония судьбы, не правда ли? Он, запускавший конвейер звезд и презиравший их, был вынужден делать звезду из собственной жены!

Видимо, он по-настоящему ее любил, раз пошел на это… Вы знаете ее имя, его знают все… Теперь она живет в Голливуде. Но перед этим, удовлетворив свое тщеславие, она спокойно объявила Джоакиму, что не любит его, что любит другого, и потребовала развода… Она и трех лет с ним не прожила… Для человека, располагавшего всеми существующими средствами, этого времени оказалось достаточно, чтобы сделать звезду…

Он пытался удержать ее. Месяцами ходил за ней по пятам, говорят, даже стоял на коленях перед ее дверью и рыдал…

Через положенный срок она вышла замуж за актера, которого любила.

А он, осмеянный всеми, еще снимал ее в фильмах своих компаний, чтобы удержать в Англии, сохранить зыбкую связь между ними…

Во время съемок он смотрел на нее, прячась среди декораций… Он был уже болен, потому что жил на износ… Пошаливало сердце…

Как-то вечером он сидел в ночном ресторане один: она должна была придти туда с мужем. Она вернулась из длительного путешествия, и он уже много недель не видел ее…

Когда она вошла, с ним случился сердечный приступ, он рухнул на пол возле ведерка с шампанским…

Он задыхался, а она прошла мимо, не остановившись. Он видел ее вечерние туфли в нескольких сантиметрах от своего лица…

Официанты, метрдотели бросились к нему… Вызывали «скорую помощь». Он умер в больнице на следующее утро…

Согласитесь, мсье Альфред, ни вы, ни я не принадлежим к этой породе людей.

Как вы говорили? Ах, да, что я представляю семейство со стороны отца…

А вы — со стороны матери, со стороны Арлетт, разумеется.

Это неверно, абсолютно неверно».

— Еще виски, Мак.

Он выпил очень много за последние сутки. Что правда, то правда — он много пил всю жизнь. Поэтому бросать сейчас уже не имело смысла. Ведь алкоголик, бросающий пить, — конченый человек…

— Есть новости о шхуне, сэр? Кажется, они договорились…

— Когда они отплывают?

— Не сразу. Им еще придется несколько дней заниматься ремонтом.

Забавно. Теперь ему даже было смешно, как смотрят на него окружающие… Все они, и Мак в том числе, одновременно испытывали к нему симпатию и недоверие. Можно было подумать, что он представляет для них загадку…

— Знаешь, Мак, мне звонил адвокат Вейль… Приглашает вечером в клуб.

— Поступайте, как считаете нужным.

— А ты бы как поступил?

— Я никогда не играл в карты, сэр… Правда, все мои неприятности начались из-за лошади, которой я дал допинг, потому что мне посулили крупную сумму… Я делал это и раньше, между нами говоря, но на сей раз, не знаю почему, колебался… Вспыхнул жуткий скандал, мне навсегда запретили участвовать в скачках…

— Тебе здесь плохо?

— Я не жалуюсь, сэр. Но даже здесь нужно суметь удержаться…

— Ты никогда не пьешь?

— Никогда, сэр… Мне приходится так много наливать…

Появился доктор, поколебавшись, подошел к бару и, повернувшись к Оуэну, приветствовал его, правда, без особой сердечности.

— Здравствуйте, майор.

Оуэну захотелось продолжить свой монолог для него.

«Нет, доктор… Вы неверно судите обо мне… Впрочем, из всех, кто мне встретился здесь, именно вы больше всех на меня похожи и должны лучше других понимать меня…

Прежде всего, вы пьете… Самое забавное, что Мак-Лин, который весь день подает нам спиртное, нас же за это и презирает. Тоже пуританин в своем роде… Он, наверное, жульничает, но не в игре, в чем-то другом… Если содержишь бар, без махинаций не обойтись… Правда, собственные комбинации кажутся ему пустяком, нас же он судит по всей строгости — вас и меня… С детства в его памяти сохранился образ врача, весьма отличный от того, что являете собой вы… Что же касается меня, то, наверное, он задает себе вопрос: достоин ли я еще звания джентльмена…

А знаете, когда я начал пить? Трудно сказать… Точную дату не вспомнишь…

Как я уже говорил мсье Альфреду, стареть я начал незаметно. Не знаю, как стареют другие… Для тех, у кого есть семья, профессия, честолюбие, это происходит иначе, чем для одиноких, как вы и я, для которых все дни похожи один на другой…

Как-то утром, бреясь… Ужасно, что приходится четверть часа глядеться в зеркало… Сперва я заметил, что лицо у меня как-то обрюзгло, стало одутловатым… Иногда май breakfast[8] имел неприятный привкус… Вы будете смеяться, я стал очищать желудок, принимал порошки, пилюли.

Конечно, дело было не в этом… Эти необъяснимые перемены заключались не во мне самом, а где-то вне меня… Словно я перемещался в какой-то зыбкой, непрочной среде, понимаете?

Мужен до этого еще не дошел. Не знаю, произойдет ли с ним подобное. Может быть, он раньше сломает себе шею? Утром он сказал мне ужасную вещь… Не помню точные слова… Даже не совсем понимаю, что он хотел этим сказать… Он упомянул о других возможностях.

Я сейчас вспомню… Сначала я должен свести счеты с ним, с собой…

Представьте себе, что во время нашего разговора были минуты, когда мне становилось стыдно… В конце концов он сумел сделать так, что я возненавидел самого себя…

В общем, я стал пить, чтобы увереннее себя чувствовать. Тогда окружающее постепенно теряет свою реальность…

Что ж, доктор, скажем прямо — мы пьем от одиночества, а в определенном возрасте это трудно переносить… Поэтому, когда я прочел заметку в «Таймс»… Ах, вы не в курсе… Неважно…»

Он продолжал свой внутренний монолог, рассеянно прислушиваясь к разговору, который вели вполголоса доктор и Мак-Лин.

Вероятно, Бенедикт тоже приходил к бывшему жокею, чтобы получить новую информацию.

— Вы не знаете, Мак, сколько заплатил Оскар за шхуну?

— Говорят, двадцать пять тысяч наличными за месяц.

— А неизвестно, что он собирается предпринять?

Мак взглянул на майора и промолчал.

— Некоторые утверждают, что это связано с «Астролябией»… Он справлялся о некоем Ренэ Марешале, который находится там, на борту…

Еще один неопределенный жест. Казалось, бармен хотел сказать Оуэну: «Видите, я не болтаю лишнего».

Тогда доктор повернулся к англичанину. Любопытство взяло верх над обидой.

— Скажите, майор, говорят, что сегодня утром вы ездили к этому мерзавцу Мужену?

— Абсолютно верно, доктор.

— О вас ходит много слухов. Когда приезжаешь на такой остров, как наш, нужно быть к этому готовым… Все интересуются, что вы здесь собираетесь делать, и предполагают самое невероятное… Видите, я говорю с вами начистоту… Мне-то все равно, что вы предпочтете — «Яхт-клуб» или «Колониальный клуб», компанию Тиоти и его дружков или мою…

— Знаю…

— Наверное, есть причины, верно? Вы все-таки ездили на полуостров и привезли, назад радиста… Признайтесь, что вам известно больше, чем вы говорите, о Ренэ Марешале…

Оуэн ответил, не раздумывая:

— Это так, доктор.

— Заметьте, я вас ни о чем не спрашиваю… В конце концов все станет известно. Когда люди начинают суетиться, они мне напоминают микробов… Почти неощутимое вначале, возбуждение перерастает затем в настоящий хаос… Знаете, как в медицине: кожа вспухает, натягивается, лоснится, и внезапно нарыв прорывается… Я увижу, как прорвется нарыв, майор… И я подозреваю, что вся эта сумятица возникла из-за Ренэ Марешаля… Кстати, я могу доказать, что не обижен на вас…

Неужели ему тоже недоставало общества майора и он счел, что два дня, проведенные в одиночестве, — слишком дорогая цена за обиду?

— Многие не знают об одном нюансе… На борту «Астролябии» — пятнадцать пассажиров… Как обычно, два или три жандарма, один миссионер… На маленьких островах архипелага только эти люди и пользуются авторитетом… Кроме них, туземцы с Маркизских островов и с Паумоту, приезжавшие посмотреть Папеэте, для них это крупный город — светоч разума, а теперь они возвращаются к себе… А еще с ними находится одна женщина-маори, она никуда не едет…

Одна туземка, приходившая утром ко мне на прием, сказала, что на самом деле эта женщина сопровождает Марешаля.

— Вы уверены?

— Почти…

— Вы знаете, где она живет?

— Это дочь пастора-методиста из Таиарапу… Помимо основной деятельности, которая не приносит ему большого дохода, он строит пироги… Он делает самые легкие и самые быстроходные пироги из особой породы деревьев… Ежегодно 14 июля они выигрывают все заплывы… Хижина Марешаля всего в трехстах метрах от дома пастора, и, по-моему, в последнее время Марешаль ходил в церковь на службы…

Я вас ни о чем не спрашиваю, майор, но сам рассказал все, что мне известно. Ну а если вечером вы надумаете поужинать со мной в «Колониальном клубе»…

Тем хуже для Вейля и его друзей. Забавно — Мак напряженно ждал, что ответит майор.

— Я пойду с вами, доктор. С большим удовольствием, поверьте мне…

— Я уже почти на вас не сержусь. Виски?

— Виски…

Он должен позвонить Вейлю. Он сделал это после ухода доктора. Мак слушал так же внимательно — узколицый, с грустными глазами.

«Ну конечно, мсье Мужен… Ну конечно, мсье Альфред… Я тут сделал одно умозаключение, раньше мне это в голову не приходило, но минуту назад, когда я снял трубку и встретился взглядом с Мак-Лином, я подумал об этом… Если у таких, как я, одиноких людей входит в привычку пить, то бармены как бы становятся членами их семьи, а бары заменяют дом… Наверное, поэтому английские бары — одинаковые во всем мире, даже в мелочах… Для того чтобы мне подобные чувствовали там себя, как дома…»

— Алло, Вейль?

Он попросил прощения, долго объяснял причины отказа, пообещал придти в «Яхт-клуб» на следующий вечер.

— Мне очень неловко, но когда мы с вами говорили, я только что проснулся и потому забыл о данном обещании…

— Доктор?

— Господи, ну конечно, он…

— Приятного времяпрепровождения, майор… До завтра, если угодно…

Теперь обиделся этот. Уже взрослые или даже пожилые люди, а ведут себя не по возрасту, обидчивы, как дети или как совсем юные девицы.

— Разозлился? — лаконично спросил Мак.

— Да уж пожалуй…

— Поедете туда?

Майор понял, что он имеет в виду полуостров и семью пастора.

— Он говорит по-французски, по-английски?

— По-французски свободно и немного по-английски… Он долго жил в Европе. Здесь он — влиятельный человек, власти с ним считаются, потому что он пользуется большим авторитетом среди местного населения… Он — внучатый племянник королевы Помаре. Мне кажется, что лучше идти к нему одному, без моего слуги. Тамасен не любит бары и туземцев, которые там работают. Вы увидите церковь с красной крышей и серебристым шпилем, это в двух-трех милях от дома Мамма Руа, куда вы ездили за радистом…

Машина, красная земля. Она кажется еще ярче в лучах заходящего солнца. Ароматы, изливающиеся из садов, гроздья цветов, деревья, венки на девичьих головах.

«Я уже ответил вам отрицательно, мсье Альфред, и теперь, надеюсь, вы поняли… Я не ошибся на ваш счет. Согласитесь, я никогда не относился к вам враждебно. Я не питаю к вам неприязни. Не презираю вас… Вы — крепкий орешек, видите, я даже не говорю о том, что вы злой и неумолимый, такое встречается иногда среди зверей. Вы идете прямо к цели, стиснув зубы, готовый к бою. Как Джоаким, который спокойно бросил женщину и ребенка, потому что считал, что иначе не добьется цели, так и вы, не моргнув глазом, убиваете человека.

Я всего лишь старая размазня, и мне еще нужно кое-что вам сказать. Вы тоже намекали на это. Ментор, помните? Вы произнесли слово «Ментор», точно не зная, что оно означает… А надо было бы употребить кличку: «Медор»…

Да, я чувствую себя усталым, порой у меня не хватало сил продолжить ежедневную игру… Я начинал думать о будущем, когда у меня так будут дрожать руки, что я не смогу держать карты…

И вот, когда я прочел объявление в «Таймс», я вспомнил об Арлетт. Я понял, что произошло. Джоаким был слишком горд, чтобы оставить свое состояние, свою власть деловым людям, таким, как он сам, тем, кто не так преуспел… Он вспомнил о женщине и о сыне, который, кажется, у него был… Нет, это нельзя назвать угрызениями совести. Я в этом уверен. В своем завещании он не требует предпринимать активные поиски. Он просто написал:

«Если в течение года со дня моей смерти сын Арлетт Марешаль явится к моим адвокатам, удостоверив свою личность, он становится моим единственным наследником, за вычетом налогов на наследство».

В противном случае все отходит государству и учреждается несколько фондов, носящих имя Джо Хилла.

Оставалось всего четыре месяца. Никто не стал поднимать на ноги все службы, чтобы разыскать молодого человека, которого очень многим было невыгодно вводить в курс дел, приносящих им немалую прибыль…

«Вам ясно, мсье Альфред? Заботливо отвезти его в Лондон, слегка обтесать, давать советы, помогать в меру возможности… Роль старой, умной собаки… Потому-то я и говорю: Медор».

Он пошел переодеться. Он всегда переодевался к ужину. Тщательно привел себя в порядок, даже чтобы провести вечер в компании неряшливого доктора.

В десять вечера они пили на террасе «Колониального клуба» лицом к подернутой рябью лагуне, они начинали говорить чуть бессвязно, повторять одни и те же фразы, когда майор перебил собеседника.

— Он намекал на другую возможность, я только сейчас, понял, что он имел в виду. Не волнуйтесь, доктор… Я не пьян… Эти слова поразили меня. Особенно то, как зло он посмотрел мне в глаза, произнося их… Представьте себе, что Марешаль разлюбил Лотту. Представьте себе, что он откажется иметь дело с таким типом, как Мужен… Другая возможность? Подставной Марешаль, черт возьми! Кто в Лондоне знает настоящего? Если господам Хэгу, Хэгу и Добсону представить кого-то вместо Марешаля, но с настоящими документами, как они тогда поступят? Найти молодого человека, отвечающего предлагаемым условиям, совсем не трудно. А он будет делать то, что от него потребуют… Послушайте, доктор, я действительно начинаю бояться… Нельзя предсказать, что может произойти.

Он с опаской вглядывался в темноту сада.

— Закажите выпить, ладно? Пусть принесут бутылку и больше нас не беспокоят.

И он начал говорить. Говорил и пил. Доктор проводил его до отеля. Потом он проводил доктора — у того не было машины. В конце концов в два часа ночи муж официантки Мариэтт сам сел за руль и доставил Оуэна до дверей отеля.

IX

Странный день. Его все время преследовало ощущение, что он барахтается в чем-то вязком и теплом, как муха в патоке. Нужно было хорошенько порыться в памяти, чтобы припомнить, когда еще у него была такая же сухость во рту. Хотя что они делали накануне? Ничего. Сидели в темноте на террасе, бесконечно говорили об одном и том же, как два старика, какие, они и есть в действительности.

У Оуэна осталось неприятное чувство, что он рассказывал о том, о чем следовало бы промолчать…

Он не помнил подробностей, но ему стало жалко себя и доктора, потому что оба одиноки, оба имеют пристрастие к спиртному и другие слабости. Наверное, он говорил об одиночестве, о том, что они оба никому не нужны…

Он одевался неторопливо, с достоинством. Из-за этой проклятой сухости во рту он держался с большим достоинством, чем обычно, поскольку приходилось рассчитывать каждое движение.

— Он убьет меня? А дальше что? На что я еще могу надеяться?

Действительно ли он произнес вчера эти слова? Наверное, произнес, потому что конец фразы застрял у него в памяти. Это он сказал в ответ на какую-то реплику доктора, не менее пьяного, чем он сам. Доктора тоже мучили навязчивые мысли.

— Если бы люди не считали, что они хитрее других, а по-хорошему пришли бы ко мне и сказали: «Доктор…»

Люди относились к нему скептически из-за его безалаберной жизни, из-за того, что он даже не пытался хотя бы слегка лицемерить…

— Я «оканальиваюсь»… Я уже «оканальился»… А дальше что? Именно поэтому мне все ясно… Все, что происходит с ними, уже было со мной, понимаете? Они приезжают сюда, полагая, что их убогие истории — в новинку. Представьте себе священника, отягощенного всеми смертными грехами. Ничего себе, исповедник! А врач, переболевший всеми болезнями!

Должно быть, они проявили снисходительность друг к другу при свете луны — оба седые, с брюшком, с багровыми лицами, — а Мариэтт в нетерпении ходила вокруг их столика, потому что ей хотелось спать…

— Эта тоже не понимает. Считает меня старым развратником… Как будто через мои руки не проходило по два десятка девушек на день покрасивее, чем она… Вы, майор (позже он стал обращаться к нему на «ты»), когда я вас увидел, то сразу же понял — вы будете нашим… Кажется, я вам уже это говорил… Будете, хотите вы того или нет! А вот Мужен — никогда. Проживи он здесь хоть двадцать лет, он все равно останется чужаком… Опасайтесь его, майор… Между вами теперь борьба не на жизнь, а на смерть…

Оуэн предпочел бы не вспоминать об этом. Они оба выглядели смешно. Наверное, доктору бессознательно нравилось запугивать майора.

— Если бы сейчас кто-то из темноты всадил бы вам пулю в лоб, я бы не удивился… За сколько он убивал в Панаме? Он же сказал вам — за ерунду… А теперь речь идет даже не о миллионах, о миллиардах… Можно считать, что вас уже нет в живых… Не будь я старой размазней, я бы заставил вас замолчать! Даже знать историю про вашего Джоакима и его завещание — и то опасно.

Он посоветовал ему поменьше гулять, не уходить с оживленных улиц.

Напоследок их разговор стал настолько бессвязным, что Оуэну было противно даже вспоминать… Однако, когда он спустился в холл, намереваясь отправиться на полуостров, он все-таки подумал о том, что было бы лучше взять кого-нибудь в сопровождающие. Он себя оправдывал тем, что устал, у него раскалывалась голова и он боялся вести машину в таком состоянии.

Не мог же он просить доктора поехать с ним, после того как тот перечислил ему все опасности, которые его подстерегают! Мак-Лин предупреждал, что присутствие слуги из бара может повредить ему в глазах пастора.

Он не стал есть, выпил крепкого кофе в саду, пронизанном светом, подошел к мсье Руа, выделявшемуся светлым пятном на темном фоне зелени. Может быть, мсье Руа все еще сердится на него за то, что он пьет не в гостиничном баре?

— Вы, случайно, никого не знаете, кто согласился бы поехать со мной на полуостров? Лучше кто-то, кто умеет водить…

Хозяин поразмыслил, пошел посоветоваться с женой, затем крикнул в сторону кухни:

— Тетуа!

Это был один из рассыльных, высокий, неизменно улыбчивый туземец. Тетуа очень хотелось поехать. Потом он что-то вспомнил, вернулся и спросил, не может ли он прихватить с собой еще одного человека?

— Это его подружка, — объяснил мсье Руа. — Работает через два дома отсюда. Она родом из последней перед полуостровом деревни. Для нее — удачная возможность навестить родственников.

На том и порешили. Тетуа поднялся к себе в комнату, чтобы переодеться. Сходили предупредить девушку, потом ее нужно будет подождать возле дома, где она работает.

Мсье Руа посоветовал майору прихватить с собой еду и сам, насильно, поставил в машину небольшую корзинку. Перед отъездом Оуэн выпил в баре стаканчик, потому что виски — лучшее лекарство от виски…

Наконец они тронулись в путь: англичанин сзади, парочка впереди, для них это была чудесная прогулка. Через четверть часа они уже радостно смеялись по любому поводу. Смеялись, глядя друг на друга, обнажая в улыбке ослепительно белые зубы. Смеялись, проезжая мимо какого-нибудь дома, мимо выходивших из школы детей. Их постоянный смех сливался со звуками, долетавшими извне, как пенье птиц — с журчаньем ручейка.

Оуэн дремал, прикрыв глаза, и по мере того как они удалялись от города, он все больше проникался окружающей атмосферой. Изредка он оборачивался, чтобы убедиться, что за ними никто не едет. Через час ему захотелось пить, но он напрасно хлопал себя по карманам — забыл положить фляжку с коньяком.

Им навстречу попалась одна из черных повозок на высоких колесах, запряженных чахлой клячей; на таких повозках китайцы торгуют в розницу по деревням. Два китайца, сидевшие на этой повозке, были одеты во все черное и прятались от солнца под огромным черным зонтиком — издали они напоминали трудолюбивых насекомых.

Тетуа и его подружка смеялись. Их смех звучал непрерывно, как шум мотора. Когда на дороге появлялся прохожий, Тетуа делал вид, что собирается его задавить. Он выкрикивал свои шутки навстречу домам, деревьям.

Они проехали мимо дома, где жили две женщины с корабля. Как их фамилия? Мансель. Тетка и племянница. Он увидел их на ослепительно белом песчаном берегу. Вернее, догадался, что это они, потому что женщины находились далеко; тетка, по всей вероятности, голая, лежала, растянувшись на животе. Племянница сидела, обнажив грудь. Даже издали было видно, что груди у нее большие и отвислые, на коленях — гитара.

Оуэну все больше хотелось пить. Он мог бы вскрыть кокосовый орех — они росли вдоль всей дороги, и молоко в них всегда свежее, даже на солнце. Но разве Оуэну пристало пить кокосовое молоко?

Наконец машина остановилась неподалеку от песчаной полоски, соединявшей остров с полуостровом. Молодая туземка спрыгнула на землю. В дверях дома показалась низенькая толстуха, у ее ног — черный поросенок, заменявший сторожевого пса. Увидев дочь, приехавшую на красивой машине, женщина тоже начала смеяться. Они смеялись от всей души, и смех клокотал у них глубоко в горле.

— Можно чего-нибудь выпить? — спросил Оуэн у Тетуа.

— Ты хочешь пить? Пойдем со мной, господин…

И он с гордостью повел его в дом, хозяином которого уже себя чувствовал. Он открыл шкаф, достал оттуда стаканы, бутылку рома, принес зеленые лимоны. Он не переставая что-то говорил на местном наречии. Он был красив: в белом костюме, белоснежной рубахе, фиолетовом галстуке, ботинках из тонкой кожи и в белой кепке. Он ловко манипулировал стаканами, бутылкой, солнечными лучами, самим Оуэном, двумя женщинами, восторженно глядевшими на него, и даже черным поросенком, которого шутливо отпихивал ногой, чтобы тот похрюкал.

— Твое здоровье, майор.

Он чокнулся, приготовил еще два пунша, а женщины восхищенно смотрели, как мужчины пьют.

— Сколько я должен?

— Главное, господин, не вздумай заговорить о деньгах, ты их обидишь…

Когда Тетуа снова сел за руль, теперь уже без подружки, он изредка оборачивался, чтобы улыбнуться или подмигнуть Оуэну.

Они проехали дом, где скрывался радист. Затем показалась церковь, своими белыми стенами, красной кровлей и тонким шпилем она походила на игрушечную. Или можно было подумать, что старательный ребенок нарисовал ее на голубой странице неба, а у подножья стен положили ярко-красные цветы.

— Здесь, господин…

Деревня — несколько сбившихся в кучу домиков, на улочках розовые и черные поросята, палисадники, живые изгороди, кусты и цветы, визжащая ребятня…

Оуэн вышел из машины, обогнул церковь, а малыши, в большинстве своем нагишом, следовали за ним на некотором расстоянии. Тетуа остался возле машины, он стоял в величественной и гордой позе, положив руку на крышу.

У пологого спуска плескалось море. На песке были разложены деревянные бруски, незаконченные пироги. На этой деревенской верфи работал мужчина в белых брюках и широкополой соломенной шляпе, лента которой была отделана ракушками.

Он казался очень высоким. Его плотное, чуть полноватое тело создавало ощущение мощи. Склонившись над пирогой, он затачивал нос стамеской, и белые стружки вились вокруг него, блестящие, как снег. Он спокойно, без удивления посмотрел на Оуэна.

— Здравствуй, — произнес он.

— Здравствуйте! — ответил майор. — Вы пастор?

— Я. Ты пришел ко мне?

Если он жил в Европе, то должен был знать, что французы называют друг друга на «ты», только когда знакомы достаточно близко. Но вернувшись на родину, он снова перенял это обращение, звучащее в устах туземцев так просто и благородно.

Это не было ни наивностью, ни неведением, как у африканских негров. Это было нарочито и означало, что чужеземца встречают здесь как друга, приглашая войти в семью.

Слышал ли пастор об Оуэне? Вероятно, нет. Он смотрел на него ясно и доверчиво. Его дом находился тут же, возле церкви — красивый дом, тоже белый с красной крышей, просторной верандой, окруженной зарослями зелени.

— Хочешь отойти в тень?

Сам он — загорелый, мускулистый — работал весь день под палящим солнцем, а его глаза уже привыкли к мерцанию воды.

Он вел гостя за собой. Внутри дом походил на европейские дома — вощеная мебель, вышитые салфетки на столах и буфете.

— Вы, кажется, знаете Ренэ Марешаля?..

Если можно употребить слово «недоверчивость», то именно тень недоверчивости промелькнула в глазах маори.

— Я его хорошо знаю, — ответил он. — Ты его родственник? Ты ведь приехал недавно, правда? Наверное, с последним пароходом…

Как майор почувствовал эту недоверчивость? Она была явной. Даже для белого, как доктор.

— Я не родственник, но специально приехал из Европы, чтобы повидать его…

Было слышно, как в соседней комнате суетились невидимые женщины.

По-французски он говорил правильно. У него даже не было явного акцента… Обаяние его речи придавал голос — глубокий, сильный, идущий из глубин существа, как смех женщин. Легко представить себе его проповеди, наверное, они походят на гимн…

— Мне сказали, что он вернется не раньше, чем через три недели или две…

— Через две… Ты хочешь пить?

Он набрал воды из каменной цистерны, она была чистой, словно из источника. Стакан запотел. Пастор не добавил ни рома, ни виски. Сам он пил с удовольствием, даже с наслаждением.

— Ты хорошо знаешь Ренэ Марешаля?

— Я ни разу его не видел…

— Ты знаешь его семью?

— Я знал его отца…

— А Ренэ отца не знал…

— Да, я слышал об этом.

— Его мать умерла.

— Знаю.

— Ренэ не всегда был счастлив, но здесь он обрел счастье… Ты видел его дом?

— Нет…

— Если хочешь, я тебе покажу… Он построил его своими руками… Он ловит рыбу гарпуном не хуже, чем мой сын…

Через окно он указал на пирогу, качавшуюся на волнах. На корме с гарпуном в руке стоял мужчина, готовый преследовать свою добычу даже в зарослях кораллов.

— Это мой сын… У меня еще четыре дочери.

Этот человек был обезоруживающе открыт. Неужели с ним можно было хитрить?

— Мне говорили, что одна из твоих дочерей — на шхуне вместе с Марешалем…

— Это верно… Правду не нужно скрывать… Ренэ знает только Таити… А я родился на Маркизских островах, но приехал сюда еще ребенком. Мараэ, моя дочь, ни разу не бывала на Маркизских островах. А ты там бывал? Ты должен туда поехать… Это очень красиво. Природа более дикая, чем здесь… Скалистое побережье, как в Бретани, и чудесные деревья. Я строю свои пироги из деревьев, растущих на Маркизских островах… Когда они поженились…

Оуэн вздрогнул, нахмурился, не уверенный, что правильно понял.

— …я посоветовал им совершить поездку по островам на «Астролябии».

— Ренэ Марешаль женился на вашей дочери?

— Да… За два дня до отъезда… Я их обвенчал…

— Ренэ методист?

— Стал им.

Речь текла просто. Образы были простыми, как картинки в детской книжке — яркие, солнечные.

— Видишь ли, я не знаю, чего хочет от него семья, но я уверен, что здесь Ренэ счастлив.

— Его отец умер.

— Для Ренэ он всегда был мертв.

— Он завещал ему значительное состояние… Он был одним из самых богатых людей в Европе…

— Ренэ никогда не был богатым. Не думаю, что он хотел бы им стать…

В его голосе послышалось легкое беспокойство.

— Идем со мной…

Он шел впереди, достал из кармана ключ и открыл дверь своего храма. Скамьи из светлого дерева были вытесаны его руками. Кафедра, едва возвышавшаяся над скамьями, во время служб, должно быть, создавала ощущение какой-то патриархальности.

— Здесь я обвенчал Ренэ и Мараэ… Посмотри…

Он достал старую книгу и бережно перелистал страницы. Последняя запись была сделана о Марешале. Здесь было имя его матери, дата рождения, место, где он родился: Париж, XIV округ…

Монпарнас! Маленькая Арлетт, которую майор видел в «Куполе» с большим животом…

— Подожди…

Из того же шкафа он извлек ларец, обитый внутри синим бархатом, там лежал серебряный кубок, темный от патины, на котором с трудом можно было разобрать выгравированные буквы.

Однако он прочел одно слово: Стивенсон. Он удивленно посмотрел на пастора, тот улыбался.

— Это наше сокровище, — сказал он. — Роберт-Льюис Стивенсон. Ты о нем знаешь, не так ли? Он был англичанин и написал много книг… Однажды он приехал сюда на пароходе, это было давно, еще до моего рождения… Он жил на полуострове… В те времена здесь уже был пастор, тоже англичанин… Но он подарил этот кубок на память жителям… Здесь написано:

Роберт-Льюис Стивенсон своим друзьям-маори на долгую память…

Он продолжил путешествие. Остался на островах… Не захотел уехать оттуда и там и умер. Я думаю, что Ренэ тоже захочет жить и умереть здесь.

От волнения пальцы его слегка дрожали и металл запотел. Он вытер его носовым платком и положил кубок обратно в ларец.

— Есть и другие… Они приезжают, уезжают…

Он запер шкаф, положил туда книгу, вышел из церкви и на мгновенье застыл на пороге, глядя на свой дом, свою верфь, на море, где ловил рыбу его сын.

Оуэн шел за ним как во сне. Он пытался вспомнить, когда еще ему случалось ощутить нечто подобное. Он увидел монастырь с колоннами, длинными тенистыми коридорами, камнями, отшлифованными столетиями и ногами многих поколений монахов, косые лучи солнца, пронизывающие аллею, где пели птицы.

Это было в Муассаке. Он попал туда случайно ранним утром. Он вошел в аббатство, оказавшись единственным посетителем, и присел на монастырский камень; ему показалось, что время обтекает его, как вода, и что лучше не двигаться, остаться здесь навсегда.

— Хочешь посмотреть его дом?

Они увидели, что дети обступили машину, а шофер хохочет вместе с ними.

— Сначала он снимал хижину, как все, кто приезжает сюда. Он часто приходил, бродил неподалеку, смотрел, как я работаю. Он почти не говорил… Он стеснялся… Однажды предложил помочь мне. Он поранил палец. Я привел его к нам в дом, жена сделала перевязку, она умеет…

У него была легкая походка, а тело вблизи казалось еще более мощным, от него исходила какая-то спокойная, неколебимая мощь…

— Вы ему помогали?

— Немного… В основном мой сын.

И слово «сын» в его устах обретало особое значение. Разумеется, он любил дочерей, но о сыне, на которого изредка поглядывал, повернувшись к синеве лагуны, он говорил иначе, другим голосом.

— Сколько ему лет?

— Пятнадцать… Он почти не уступает мне по силе. Ренэ тоже стал сильным.

Они шли друг за другом по узкой тропинке, петлявшей среди густых зарослей, источавших удивительный аромат, а под ногами у них то и дело сновали ящерицы.

— Не бойся… Здесь на острове опасные звери не водятся…

Внезапно они оказались перед домом. Вода почти достигала его стен. Дом был выкрашен охрой, а крыша была не красной, а зеленой, точно выгоревшей на солнце. Пастор толкнул незапертую дверь. Внутри покрытые лаком стены наводили на мысль о каюте корабля.

Все было просто и великолепно. Огромное окно выходило прямо на море. Мебель была простой, тоже покрытой лаком. В каждой детали чувствовался мастер. В углу были аккуратно составлены гарпуны всех размеров, на полках — удочки, приспособления, которые майор видел впервые.

Над камином — фотография. Он подошел и узнал Арлетт, Арлетт в молодости, наверное, в Париже: свежее, чуть усталое личико, открытый и в то же время испуганный взгляд…

— Это его мать.

— Знаю…

— Ты был с ней знаком?

— Очень давно…

— Она была несчастлива…

Наверное, Марешаль ему все рассказал.

— Когда они вернутся, они будут жить здесь вдвоем… Дом достаточно большой, пока не появятся дети…

Он нахмурился.

— Если только Ренэ не захочет поехать с тобой в Европу. Ведь ты приехал за ним, так?

Майор не посмел отрицать. Он не смог бы солгать Тамасену.

— Он поступит так, как сочтет нужным… Такова будет воля божья…

Майор первый раз почувствовал, что перед ним — священник.

— Неужели ты считаешь, что эти деньги когда-нибудь смогут создать ему такую жизнь, как здесь?

Оуэну было почти стыдно, что он так взволнован. Еще секунда, и его глаза увлажнились бы… А может быть, это из-за сухости в горле? Это он-то, старый пьяница! А вчера их было двое — два старых пьяницы, умничающих под луной.

— Ты поговоришь с ним. Скажешь все, что собирался ему сказать.

Здесь ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить вульгарную физиономию Мужена, вспомнить его слова, его угрожающий взгляд. Все это казалось таким далеким…

Неужели человек, приехавший из Панамы, и в самом деле нанял шхуну, чтобы плыть навстречу Марешалю? Неужели девушка, которую, как ему казалось, он любил в горячке жизни в Колоне, бросится ему на шею, чтобы сказать ему:

— Я тебя люблю…

Это казалось невозможным. Даже Лондон с миллионами крохотных черных существ, копошащихся среди каменных глыб, Лондон с господами Хэгом, Хэгом и Добсоном, ждущими в своей мрачной конторе неизвестно существующего ли сына Арлетт Марешаль, тоже утратил свою реальность.

Может быть, как и в Муассаке, Оуэну захочется присесть на камень и остаться здесь навсегда?

Нет. Его мучила жажда. Его всегда мучит жажда. Он уже подумывал о прохладном «Английском баре», о заговорщическом взгляде Мак-Лина, наливающего ему двойное виски.

Он был всего лишь старой развалиной, насквозь пропитанной алкоголем, как доктор, и поэтому на глаза у него наворачивались слезы.

Они вышли из дома, и пастор размял в пальцах листья ароматного растения, вьющегося по стене.

— Ваниль, — объявил он. — Ваниль с островов самая пахучая в мире… Иди сюда!

Он снова пригласил его войти в дом. Шофер где-то отыскал гитару и играл, окруженный кольцом ребятишек.

Зачем заходить в дом? Оуэну было нечего сказать. Несмотря на все свое достоинство, ему казалось, что ему не место среди них, он ощущал себя страшным грешником.

Пожимая сильную руку Тамасена, он прошептал:

— Я сделаю все зависящее от меня, чтобы…

Чтобы что? Чтобы Марешаль остался на Таити? Чтобы они удержали своего Ренэ?

Он чувствовал необходимость опять окунуться в реальность, снова увидеть все в истинном свете, а не в виде наивных картинок, изображающих земной рай.

— Возвращайся, когда захочешь… Ты всегда будешь дорогим гостем…

Он поселил в них тревогу. Когда машина отъехала, он обернулся и увидел, что пастор, слегка ссутулившись, вернулся на свою верфь и стал собирать инструменты.

Он вовсе не ощутил неловкости, когда, заехав за подружкой, Тетуа, подмигнув, предложил ему выпить. Тетуа его знал. У туземцев при виде белых срабатывает интуиция, и они сразу же определяют их достоинства и недостатки.

Он выпил. А почему бы и нет? Разве это он жил по соседству с церковью, ловил рыбу гарпуном и обвенчался с дочерью пастора?

Смех на переднем сиденье возобновился. Неожиданно машина остановилась там, где водопад, срываясь с утеса, образовывал чистое холодное озеро справа от дороги.

— Подождешь пять минут, господин?

Парочка выскочила из машины. Тетуа снял свой роскошный белый костюм и остался смуглый и гладкий, как бронзовое изваяние, в трусах, выделявшихся белым пятном на его темном теле. Девушка с той же непосредственностью сняла через голову платье в красную полоску. У нее были уже налитые груди, на бедрах — узкие трусики.

Они кинулись к воде, как молодые животные, погрузились в нее, взбивая вокруг пену, и принялись гоняться друг за другом.

«Нет, мсье Альфред…»

Что с ним? Неужели он опять будет произносить свои бесконечные монологи?

«Я совсем не такой, каким вы злобно пытались меня представить… Я старая развалина… Я прекрасно это понимаю… Но видите ли…»

Молодые люди, не обсохнув, натянули одежду, и машина рванулась вперед. Снова проехали мимо дома Мансель, дамы уже не принимали солнечные ванны — их не было видно на пляже…

«Честно говоря, доктор…»

Чего он ждет? А что произойдет, если, как это с некоторым садизмом предсказал Бенедикт с пьяных глаз, Альфреду удастся избавиться от Оуэна?

Утром шхуна еще стояла в порту. Мак-Лин сказал, что она сможет выйти в море не раньше, чем через несколько дней. Так ли это?

Теперь он испугался, что, когда вернется, шхуны уже не будет. Мужен ничего не знал о женитьбе Ренэ. Он еще верил в лоттины чары.

Нет! Он слишком хитер, чтобы полагаться на это средство. Подставной Марешаль — куда удобнее, чем настоящий! И чтобы сделать возможным появление этого лже-Марешаля, нужно убрать настоящего…

— Быстрее, Тетуа…

Тетуа, изнемогая от смеха, с радостью жал на газ. Это была игра. Для них все превращалось в игру… Машина подъезжала к городу. Над крышами возвышались две мачты шхуны.

— К почте!

— К почте? — удивился Тетуа.

— Да. Нет, сперва остановись на минутку возле бара.

Он толкнул решетчатую дверь. Наверное, на лице у него появилось какое-то новое выражение, потому что Мак-Лин смотрел на него с изумлением. Было три часа дня, мертвое время, когда майор обычно отдыхал. Он ничего не ел, даже не открыл корзинку мсье Руа…

— Двойное виски.

Это была его судьба. И он любовно оглядывал бар, и в его взгляде промелькнул оттенок иронии.

— Вы ездили туда, сэр?

— Ездил, Мак.

— Ну и…

Ничего. Ему нечего было сказать. Это касалось его одного.

— Мужен дважды приходил утром, это не в его привычках… Мне показалось, что он искал вас…

— А!

— Он нанял кучу людей на ремонт шхуны. Один понимающий человек сказал, что они смогут выйти в море уже сегодня ночью…

— Не думаю, что они выйдут в море.

— Есть новости, сэр?

— Побыстрее, Мак. Еще двойное виски. Если придет доктор, передайте ему, что я вернусь через полчаса.

На почту! Должно быть, он разбудил служащего, дремавшего за окошком.

— Я хотел бы послать телеграмму в Лондон.

— Вот бланки…

Он много раз писал, зачеркивал и наконец аккуратно переписал текст набело.

— Это будет дорого стоить, мсье.

— Неважно… Пожалуйста, распишитесь, что телеграмма принята, вот здесь, на черновике.

— Как хотите.

— В Папеэте есть английский консул?

— Вице-консул, господин Дженкинс… Ему принадлежат магазины напротив порта.

Там продавалось все на свете: бакалея, вино, сельскохозяйственные машины, запасные части для автомобилей и лодок, мужская и женская одежда.

— Мсье Дженкинс…

— Он только что вышел. По личному делу? Подождите минутку.

У дверей магазина мужчина в белом костюме садился в машину.

— Мсье Дженкинс! Мсье Дженкинс! С вами хотят поговорить…

Уютный, прохладный кабинет, где жужжали три больших вентилятора, сдувая со стола бумаги.

Майор говорил около десяти минут. Его собеседник, не скрывая удивления, медленно переписывал текст телеграммы.

— Я все понял, майор. Я сделаю то, что вы просите. Отправлю телеграмму сегодня же…

Он проводил Оуэна до самых дверей магазина.

— А вам совсем не страшно?

Оуэн едва заметно пожал плечами.

— И все-таки будьте осторожнее.

В баре доктор еще не появлялся. Наверное, отсыпался после вчерашних возлияний. Молоденькая туземка исчезла. Тетуа с гордым видом сидел за рулем.

— Мне нужно как можно быстрее увидеть Мужена, Мак.

— Может быть, я ошибаюсь… Но, по-моему, он в городе. Скорее всего вы найдете его на борту шхуны.

«Нет, мсье Альфред…»

Он едва заметно улыбнулся. Пора кончать с этой песней! Какое теперь имеет значение то, что думает о нем Мужен?

Он сел рядом с водителем. Ему даже захотелось посмеяться вместе с ним, как только что беспечно хохотала девушка в полосатом платье. А почему бы и нет? Разве он не сыграл с ними со всеми отменную шутку? А значит, и с Муженом!

— Послушайте, майор! Это скоро кончится… Лишь бы Мужен оказался на борту…

Он был там. Майор увидел его еще с пристани — рядом с мсье Оскаром и другими белыми. Солнце нещадно палило. Почти голые туземцы то и дело взбегали по трапу, неся на голове тяжелый груз. Трап вибрировал. Это напоминало танец.

Он тоже вступил на трап, и люди на борту с удивлением смотрели, как он поднимался.

Когда он перешагнул через поручни, Мужен не пошевелился, не сводя с него тяжелого взгляда, как тогда, когда он произносил свои угрозы.

— Мне кажется, вам бессмысленно ехать, Мужен, — произнес он с ходу.

Пауза. Они по-прежнему смотрели на него, и ему показалось, что он стоит один — против всех.

— Вы хотите, чтобы я говорил при этих людях?

Почти машинально Альфред двинулся на нос шхуны мимо груды снастей и парусов. Он остановился под одной из мачт, и майор взглянул наверх, откуда доносился шум. Там наверху двое матросов прикрепляли парус, и он подумал, что рискует получить удар по голове.

— Я только что послал в Лондон телеграмму, содержание которой должно быть вам небезынтересно, возможно, от этого даже изменятся ваши планы…

Ему не было страшно, хотя он сознавал, что рискует. Поблизости находились только туземцы, снующие на берег и обратно, да друзья Мужена, следившие за ними издалека. Больше — ни души. Он рисковал получить удар, а ударов он боялся…

Не спеша Оуэн достал телеграмму из бумажника и протянул ее Мужену.

Хэгу, Хэгу и Добсону, адвокатская контора, 14, Флит-стрит, Лондон.

«Ренэ Марешаль сын Арлетт Марешаль и Джоакима Хилмана настоящее время Таити Точка Венчался 12 февраля методистской церкви Таиарапу с дочерью пастора Точка Текст телеграфно подтвердит консул Папеэте Точка Майор Оуэн Точка».

Глаза майора излучали смех, как глаза туземцев. Мужен дважды перечитал текст и медленно поднял глаза на Оуэна.

— Вы это сделали? — глухо произнес он.

Оуэн приготовился к удару, даже закрыл глаза.

«Нет, мсье Альфред!» — хотелось закричать ему во все горло.

Черновик телеграммы медленно упал на палубу, и Оуэн наклонился, чтобы его поднять. Тогда Мужен поддал бумагу ногой и она отлетела далеко в сторону, едва задев руку англичанина.

Мужен еще раз пристально посмотрел ему в глаза. Потом удалился к своим спутникам, делая вид, что ему нет дела до майора.

Это было все. Оуэн вернулся к машине. Когда он садился, белые на шхуне о чем-то горячо спорили.

— В бар…

Перед тем как толкнуть дверь, Оуэн немного выждал, как актер перед выходом на сцену, с такой же наигранной улыбкой. Вся разница заключалась в том, что он играл эту комедию сам для себя. Медленно, осторожно он коснулся наконец двери так же бережно, как пастор Таиарапу утром открывал дверь своего храма.

А может быть, это и был теперь его храм?

— Приветствую вас, доктор.

Тот нахмурился, думая, что майор уже пьян.

— Вы были правы… Полагаю, что вы можете записать меня в постоянные члены «Колониального клуба».

Мак-Лин и Бенедикт еще не понимали, что произошло. Машинально бывший жокей наполнил ему стакан.

— Только при условии, что вы не будете так ревниво к этому относиться и время от времени будете позволять мне пополнять финансы в «Яхт-клубе»… Не волнуйтесь… Я не стану чересчур усердствовать… Здесь на жизнь много не понадобится…

Он улыбался. У него были большие глаза, крупное лицо. Он увидел свое отражение в зеркале между бутылками, и ему стало неловко, что он так взволнован.

— Мне тоже хочется «оканальиться», доктор…

Разве он мог поступить иначе?

Шхуна никуда не ушла. «Астролябия» вернулась в порт двенадцать дней спустя, и Мужен с Лоттой находились среди толпы встречающих.

На берег сошел высокий худой загорелый парень, голый до пояса, в сопровождении пухленькой туземки: ее лицо и пылкое, здоровое тело излучали радость.

Пастор двинулся им навстречу. Они обменялись несколькими фразами на причале чуть в стороне от толпы. Ренэ Марешаль неуклюже и настороженно подошел к Оуэну, на которого ему указали.

— Мсье? — сказал он вопросительно.

— Это я дал телеграмму на место вашей последней стоянки. Джоаким Хилман оставил вам все свое состояние…

— Благодарю вас, — ответил парень сдержанно. — Я полагаю, что не обязан наследовать ему?

— Разумеется…

— Вы возвращаетесь в Европу?

— Я остаюсь на Таити…

Вот и все. Марешаль даже не заметил Лотту в толпе. Он с женой и пастор сели в такси и уехали на полуостров.

«Арамис» подошел к берегу через несколько дней. Губернатор проводил на борт мсье Фрера, инспектора по колониям, поддерживая его под локоть.

По таитянскому обычаю друзья уезжающих дарят им на прощанье цветочные гирлянды, которые обязательно нужно повесить себе на шею.

Похудевший и загоревший мсье Фрер, который к тому же постриг себе бородку клинышком, с гирляндой на шее походил на Дон-Кихота в брыжах.

Стюард Ли слегка испугался, увидев, что на борт поднимается американец. Бармен уже потянулся за бутылкой виски, но Уилтон С. Уиггинс, которого теперь можно было принять за туземца, так он загорел, потребовал пива.

Комиссар полиции проводил в одну из кают лже-Массона, бывшего секретаря суда и весельчака, а бывшие друзья смотрели, как он уезжает. Капитану было дано указание высадить его в Панаме, от греха подальше…

Мужен и Лотта с гирляндами на шее облокотились о поручни верхней палубы, неподалеку от спасательной шлюпки, в которой молодая женщина совершила путешествие на Таити.

— Пойдем, выпьем по стаканчику, — вздохнул доктор, обращаясь к спутнику. — Такова традиция…

Капитан Магр подошел к ним и пожал руки.

— Возвращаетесь с нами, майор?

— Я оставляю майора у себя, — отрезал Бенедикт. — Вы разве не заметили, что он уже изменился? Когда вы придете на Таити в следующий раз, увидите, он станет совсем своим… Он созрел для этого… Мне — перно, виски — майору, Боб, и покрепче…

«Нет, доктор, я не…»

Хватит! Это превращалось в манию… Неужели у Оуэна войдет в привычку разговаривать самому с собой? Однако доктор ошибался. Все было не совсем так.

«Нет, доктор, я не созрел… Или не был готов к этому. Только…»

Только что? Неужели он будет говорить о Ренэ? О Ренэ, которого не знал и имя которого теперь произносил с той же интонацией, как пастор из Таиарапу?

Не созрел… Не совсем созрел… Это придет… Но придет только потому, что он сам этого захотел…

«Вы чувствуете разницу, доктор?»

Он не скажет ему об этом. Никогда не скажет. И они будут все больше и больше походить друг на друга…

— Ваше здоровье, майор!

— Ваше здоровье, доктор!

— За процветание «Колониального клуба»!

И если потребуется, они останутся его двумя последними членами.

Так же, как они остались вдвоем на опустевшей пристани, глядя, как удаляется «Арамис».

Перевод М. Е. Таймановой

Жорж Сименон о себе и своих романах

В 1989 году в Лозанне, в Швейцарии, в возрасте 86 лет скончался Жорж Сименон. После кремации его прах был рассыпан на зеленой лужайке перед его домом.

Жорж Сименон написал около пятисот книг, которые вышли на пятидесяти пяти языках мира общим тиражом более полумиллиарда экземпляров. Вот что сказал он о своем творчестве и своих героях.

Роман о человеке

Почти день в день тридцать восемь лет назад я написал свой первый роман «На Арочном мосту», но это не стало — даже в моем родном городе Льеже — литературным событием. И если я сейчас вспоминаю о нем, то только потому, что за этим романом последовали другие, и до сих пор я продолжаю, в сущности, оставаться романистом, или, верней, используя термин, который, по мне, предпочтительней, ремесленником романного цеха.

Полагаю, любому ремесленнику случается задаваться вопросами о своей профессии, корнях, эволюции, о своей полезности или достоинстве; у меня тоже есть два вопроса, на которые я пытался отвечать в разные периоды жизни, исправляя, перестраивая, а иногда полностью изменяя предшествовавшие воззрения, но никогда не приходя к убедительной и всеобъемлющей теории.

Окажутся ли мои сегодняшние ответы удачнее? Возможно, я еще внесу в них поправки, но это не повод отказываться придать им хотя бы временную форму.

Для ответа на первый из этих вопросов нужно, чтобы пятидесятилетний человек, каким я стал незаметно для себя, воскресил в памяти шестнадцатилетнего юнца, который, сидя за одноногим столиком красного дерева, более привычным к тому, чтобы на нем стоял горшок с цветком, окруженный фотографиями в металлических рамках, исписывал мелким, четким почерком страницу за страницей.

Я тогда был непоседлив, как жеребенок, и уже в течение нескольких месяцев моей любознательности, благодаря подобной чуду снисходительности главного редактора одной из газет, открылось практически безграничное поле для наблюдений. Я вел в ту пору в «Газетт де Льеж» колонку городских происшествий, «задавленных собак», совершенно, разумеется, непрестижную, но это открывало передо мной все двери и дало мне, репортеру, только-только оставившему коллеж, возможность увидеть оборотную сторону городских декораций, пробраться за кулисы и разобраться в рычагах. Только что исполнилась моя неосуществимая школьная мечта: я купил велосипед, а кроме того, газета разрешила мне пользоваться одной из мощных редакционных мотоциклеток.

И тем не менее каждый день, шел ли дождь или светило солнце, я запирался в гостиной родительского дома, которой пользовались только в самых торжественных случаях, и, сидя за шатким столиком, громоздил слова, предложения, абзацы, собиравшиеся в конце концов в главы, а те в свой черед становились романом, правда, слишком коротким; впрочем, по мнению некоторых, это относится ко всем романам, впоследствии написанным мною.

И сегодня в двадцатый, если не в пятидесятый, раз я задаю себе все тот же вопрос: «Почему?».

Почему, вместо того чтобы распахнуть дверь и куда-нибудь умчаться, вместо того чтобы смешаться с себе подобными, о которых я должен все узнавать, я замыкался в четырех стенах, наполняя ограниченное ими пространство дымом своей трубки, и исступленно записывал неумелую историю?

Чтобы не было сомнений, заявляю, что это отнюдь не моя личная проблема и я вовсе не имею в виду заинтересовать своих современников тем юношей, пытавшимся обрисовать личность аптекаря, чьей гордостью, предметом тщеславия были изобретенные им «Слабительные пилюли для голубей».

Тысячи, десятки, сотни тысяч людей до меня и непохожих на меня посвятили жизнь литературе — либо пытаясь изложить, сообщить другому то, что они почувствовали в себе, либо рассказывая разные истории. Вне всяких сомнений, это одна из самых древних профессий в мире, потому что и в наши дни у примитивных племен Экваториальной Африки и Южных морей еще можно встретить человека, который придумывает, человека, который повествует, а также человека-библиотеку, вокруг которого по вечерам собирается все племя аналогично тому, как мы усаживаемся под лампою с книгой или сходимся в затемненные залы…

Под любым небом, в любом климате, при любом режиме, тираническом ли, республиканском ли, таких людей сажали в тюрьмы, ссылали, они нередко рисковали жизнью ради удовлетворения этой непонятной потребности писать.

А сколько Бальзаков, сколько Достоевских ночами напролет в невыносимых условиях с исступлением рассказывали людям свои истории!

Для меня не секрет, что для некоторых это способ удовлетворения тщеславия, что литературу нередко считают не слишком трудной дорогой к богатству и славе. Прошу вас верить мне, если я вам скажу, что юноша, написавший «Арочный мост», был убежден: роман не способ прокормиться, а писать — это не профессия, но призвание, от которого следует ждать лишь внутреннего удовлетворения.

Те, кто думают иначе, ошибаются, и, чтобы увериться в этом, достаточно бросить взгляд на структуру любой страны. Сотня банкиров, тысяча бизнесменов, множество промышленников и торговцев бойко спешат вперед по стезе богатства и общественного уважения. Полсотни дипломатов, примерно столько же министров, сенаторов, депутатов, префектов или губернаторов, глав ведомств и высокопоставленных чиновников получают титулы, почести и ордена.

А сколько из пишущей братии получило хотя бы десятую долю этих благ? Сколько — нет, даже не в одной большой или маленькой стране, а во всем мире, — сколько писателей добиваются такого же признания, какое великое множество других людей получают самыми разными путями?

И все равно в этот час, когда я беседую с вами, десятки тысяч людей, и молодых, и зрелых, сидят, запершись в комнате, зачастую мало приспособленной для жилья. Некоторые из них живут впроголодь и не представляют, когда станут есть досыта. Я знаю, что они приносят в жертву не только собственное благополучие, но и благополучие, обеспеченную жизнь своей семьи, жены и детей.

Если бы еще у них была хоть какая-то уверенность в успехе!

Хорош или плох рабочий, хорош или плох коммерсант, очень просто определить по результатам его труда. В личном деле чиновника содержатся все сведения, определяющие его деловые качества. Критерии, бесспорные аттестаты существуют практически для всех профессий. Инженер всегда является инженером, врач — врачом, адвокат — адвокатом, будь он великолепный, хороший, посредственный или плохой. Его квалификация признана раз и навсегда. Ему дается право работать по выбранной профессии, и правительство чувствует себя ответственным за его будущее.

А писатель? А художник? Никто, ни одно официальное учреждение не присваивало ему этого звания. Он сам принял его, не зная даже, имеет ли он право его носить. Никто не требует от него труда, которым он заставляет себя заниматься. В этом труде нет никакой непосредственной необходимости, и весьма возможно, что после завершения он будет признан вредным для общества.

Кто даст этому человеку уверенность, решит, с пользой он прожил жизнь или загубил ее? Критики превозносят его до небес? Прекрасно. Но не меньше критиков затаптывает его в грязь. Ему рукоплещут читатели? Во-первых, рукоплещет только часть читателей. Миллионы людей остаются безразличными, а иные так откровенно враждебны. Премия? Кресло академика? Благосклонность правительства? Но тут возразят, и частенько не без оснований, что это всего лишь свидетельства посредственности, изворотливости, умения устраивать свои дела.

В результате же к концу жизненного пути, начинавшегося в уединенной комнате, нет ничего, кроме того самого, но уже состарившегося юноши с багажом исписанных страниц, опубликованных или все так же ожидающих издателя. И ежели чудом предприятие завершается национальными похоронами, не исключена возможность того, что новое поколение улыбкой или пожатием плеч обратит эту славу в ничто.

И вот я вновь задаю тот же вопрос: «Почему?».

Почему с сотворения мира такое множество людей, перед которыми открыто столько дорог, выбирают именно эту, хотя она никуда не приводит?

Гораздо позже, хотя мне трудно установить, в какой именно период, мне в голову пришел второй вопрос. Интересно, что хоть он проще и очевидней, чем первый, мне редко доводилось слышать, чтобы люди задавали его.

У каждого писателя, у каждого художника чуть ли не ежедневно спрашивают:

— Кто подал вам мысль писать книги или картины? В каком возрасте вы начали?

Спрашивающие, должно быть, изумились бы, если бы им в свою очередь задали вопрос:

— Почему вы стали читать? Откуда у вас потребность в чтении?

Понятное дело, я не имею в виду ни школьные учебники, ни книги, из которых мы черпаем знания, необходимые для жизни в цивилизованном мире. В дальнейшем я буду часто использовать слово «роман», во-первых, потому что я романист и говорю как романист, во-вторых, потому что он фигурирует в названии моего доклада, в-третьих, и главное, — для удобства. Тут было бы точнее слово «вымысел», которое англосаксы используют в издательской области и книготорговле.

Возможно, мне даже случится объединить под именем романа все творения вымысла — поэзию, драматургию, живопись, не говоря уже о рожденных современной техникой новых видах искусства — кино, радио, телевидении.

Так почему люди читают? Почему они ходят на спектакли?

Ежедневно десятки миллионов людей платят те самые деньги, на которые они могли бы приобрести пищу, одежду и различные вещи, считающиеся необходимыми для жизни, — за вход, за право увидеть на сцене или на экране лица других людей, выражающие человеческие переживания.

Некоторые смотрят те же представления на экранах телевизоров у себя дома. Другие довольствуются голосами по радио, а кто-то, еще более одинокий, при помощи значков, напечатанных в книгах, сам воссоздает в себе голоса и лица, мысли и чувства.

Если проехаться по Голландии, Швейцарии, Скандинавским странам, то встретишь куда больше книжных магазинов, чем, скажем, скобяных лавок, в которых, между прочим, продаются товары, гораздо более нужные для обыденной жизни. Сейчас в Соединенных Штатах можно купить покетбук в аптеках и в продовольственных магазинах, где хозяйка, делая покупки, может вместе с мясом и овощами для обеда приобрести себе и ежедневный рацион литературы.

Что мы видим на наших вокзалах? Там не всегда легко найти буфет или справочное бюро. Еще трудней раздобыть подушку или одеяло, а тележка, с которой продаются бутерброды, шоколад и содовая вода, обязательно оказывается на противоположном конце перрона. Однако уже у входа, прежде чем вы увидите билетные кассы, ваш взгляд натыкается на витрину с сотнями книг в ярких обложках. Пройдя на перрон, вы видите один, а то и несколько книжных киосков; тележки с книгами преследуют вас до самой двери вагона.

А разве не являются распространителями вымысла газеты, журналы, где печатаются романы с продолжением, рассказы и комиксы?

Следует ли считать, как утверждают некоторые, что тут мы имеем дело с неким новым феноменом, особенностью, если не болезнью нашей эпохи?

Да, неоспоримо, благодаря новым техническим средствам распространение вымысла облегчается и расширяется. Но разве не обнаруживаем мы всюду, где жили значительные группы людей, остатки театров и арен, которые способны были вместить двадцать пять, пятьдесят, а то и сто тысяч зрителей? А разве потом в средние века менестрели и трубадуры не странствовали по деревням и замкам, разве поэты не отправлялись в долгий и трудный путь только ради того, чтобы принять участие в «судах любви» или других поэтических состязаниях? А в городах не собирались толпы, не меньшие, чем собираются нынче на большие политические манифестации или крупные спортивные состязания, когда представляли мистерии, которые длились по неделе, а то и больше? И разве в те времена, когда крестьяне не умели читать и не существовало кино, коробейники не разносили народные песни, заменявшие романы, и не торговали лубочными картинками, на которых изображались всевозможные истории?

Используемая форма, избранное средство передачи неважно; главное, с их помощью мы получаем вымысел, то, что я достаточно произвольно определил словом «роман»: воссоздание для других живых людей куска человеческой жизни.

Перевод Э. Л. Шрайбер

Примечания

1

Пале — игра, в которой нужно бросить диск или плоский камешек как можно ближе к кону.

2

Перно, пикон — алкогольные напитки.

3

Белот — распространенная во Франции карточная игра.

4

Папеэте — порт и административный центр острова Таити.

5

Рами — карточная игра.

6

Бугенвиль Луи-Антуан де (1729–1811) — французский мореплаватель, совершивший кругосветное путешествие.

7

Сантэ — старая парижская тюрьма.

8

Завтрак (англ.).

Content

Жорж Сименон
БЕЗБИЛЕТНЫЙ ПАССАЖИР

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Жорж Сименон о себе и своих романах

Примечания