Гуннар Столесен

Ночью все волки серы

1

Я познакомился с Ялмаром Нюмарком в том самом кафе, куда стал часто заглядывать в ту зиму, когда от меня ушла Сольвейг.

Я давно приметил его. У него было мужественное лицо, заостренный крючковатый нос, глубоко посаженные, живые темные глаза и волевой подбородок. На мой взгляд, ему можно было дать лет семьдесят. Волосы совсем седые, прямо зачесанные назад, так что проступали глубокие залысины. Обычно он сидел, держа в руках свернутую газету, но редко когда читал ее. Газета служила ему для того, чтобы, постучать ею по столу, подчеркнуть какую-либо мысль в разговоре.

Крепко сбитый, он казался коренастым при росте не менее метра восьмидесяти, и как подобает такому крепышу, на месте живота у него был не отвислый мешок, как у некоторых, а сплошные мускулы. Сидел он обычно за один-два столика от меня. Чаще всего в одиночестве, хотя иногда к нему подсаживался кто-нибудь еще. Случалось, что мы сталкивались с ним в дверях, и я видел, что он узнает меня. В глазах его вспыхивали озорные искорки, а однажды, когда я входил в дверь, он бросил мне вдогонку: «Ну что, опять пришли, в свое любимое местечко?» Я не успел ответить, как он уже скрылся.

Кафе располагалось неподалеку от моей конторы, и так уж сложилось, что три-пять вечеров в неделю я проводил там.

Уже у входа можно было заметить примечательную для этого кафе особенность любой выходивший из дверей редко твердо стоял на ногах. В таких случаях на помощь приходил швейцар, он указывал, где выход, а то и поддерживал посетителя, пока не подойдет такси. Большинство сами не в состоянии были добраться до дому.

Пивной дух и табачный дым придавали этому заведению характер места, куда женщины, как правило, не заходят. Здешние завсегдатаи целый вечер глушили пиво, часто внушительными дозами. На толстощеких физиономиях были видны следы пережитого и застарелые признаки алкоголизма. Здесь собирались старые докеры, чтобы вспомнить те времена, когда большая часть работ в порту выполнялась вручную. После закрытия рынков сюда захаживали торговцы, на чьих больших сморщенных ладонях запеклась в бороздках кожи рыбья кровь.

Здесь бывали и фабричные рабочие, вышедшие на пенсию, в спецовках одинакового цвета, наглухо застегнутых у самого ворота, они надрывно кашляли, сдувая пену с пива, потом опрокидывали кружку, стучали ею об стол и требовали еще. Какой-то конторский служащий, коротышка с редкими волосами, в белой рубашке и кроваво-красном галстуке аккуратно разворачивал вечернюю газету и прятался за пол-литровой кружкой — возвращение к благоверной откладывалось еще на полчаса. Молодые словоохотливые крестьянские парни, которые ввалились сюда поздно вечером, предварительно уже так набравшись, что их не пустили бы ни в какие другие заведения. Как исключения из правил, появлялись здесь и женщины, которым чаще всего было давно за пятьдесят. Они подсаживались к знакомым за столики, не снимая пальто, пили пиво из маленьких кружек, а разгорячившись, расстегивали на пальто пуговицы, выставляя на обозрение тяжелые груди, обтянутые голубыми мохеровыми свитерами, которые были в моде лет двадцать назад.

Из окон, выходящих на север, через пожелтевшие от дыма занавески струится вечерний свет, а в простенке между окнами висит коричневатое керамическое панно. В глубине зала, позади стойки — огромная картина в бледно-голубых, как будто выцветших тонах изображает кипучую жизнь в порту.

Скатерти здесь разноцветные, и когда попадаешь сюда с улицы, то в первый момент кажется, что их расцветка чередуется в соответствии с каким-то художественным замыслом, но стоит побыть здесь немного, как понимаешь, что тут властвует случай: скатерти меняют, когда на них прольют уж слишком много нива и насыплют чересчур много пепла.

Еда здесь простая и нехитрая, блюда всегда почти одни и те же, без затей, разве что пучок зелени иди свернутый на тарелке листик салата как украшение, но это добротная пища, она насыщает без малейшего вреда организму. Случалось и мне здесь обедать, но чаще всего я заглядывал, чтобы выпить кружку-другую пива. Обычно покупал пару дневных газет в киоске у входа, садился за столик где-нибудь сбоку и коротал время в одиночестве.

Так вот размеренно проходили здесь вечера, как будто гребля во время штиля. Минуты капают на водную гладь, и ты отдыхаешь на веслах только для того, чтобы ощутить ход времени, так и эти газетные заголовки перед тобой: вчерашние новости, уже ставшие историей.

Прошло несколько месяцев, и большинство завсегдатаев стали со мной здороваться, а однажды, в конце апреля, мы разговорились с Ялмаром Нюмарком.

2

В тот вечер когда мы впервые заговорили друг с другом, погода была холодной, шел дождь, маленькие серые облачка предвещали мокрый снег. Весна в том году наступила в конце марта. А потом времена года как будто снова пошли вспять, погода походила больше на ноябрьскую, нежели на апрельскую.

Целый день я писал почтовые открытки друзьям и знакомым. Одна из них адресовалась тому самому парню, который на законных основаниях носил мою фамилию, а жил теперь между Стеленом и Скансеном. Наверняка он будет рад получить от меня весточку. Потом я стал набирать номер автоответчика кинотеатра, чтобы послушать полуминутную информацию о текущем репертуаре. Набирал несколько раз, но все время было занято, и я решил, что продолжать бесполезно.

Накануне я прочел объявление: «ОТКРЫВАЕТСЯ КОНТОРА». Сыскное бюро Гарри Монсен открывает свое отделение в Бергене. Международные контакты, новейшее электронное оборудование. Охрана, слежка, все виды частных расследований. Первоклассные сотрудники, стопроцентная гарантия». Я перечитал объявление. Интересно, что подразумевается под «первоклассными сотрудниками» и «стопроцентной гарантией»? Наверно, надо позвонить и спросить или, быть может, пожелать успехов в работе. Номер телефона был указан в объявлении. Небось и автомобили у них с телефонами, не то что мой старенький мини-«моррис», сменить который мне не позволяли материальные возможности, хотя асфальтовые пространства уже давно доконали его. Вне всякого сомнения, впереди у меня были трудные времена.

В такой вечер так и тянет пропустить стаканчик-другой, и я ринулся навстречу дождю, поднял воротник плаща, натянул на лоб капюшон, и мелкой рысцой затрусил к кафе.

У этого кафе была еще одна особенность. Когда входишь, всегда кажется, что зал переполнен, но стоит приглядеться, и свободное местечко отыщется. В этот вечер ненастье, казалось, занесло сюда всех: гуляк и бродяг, и я примостился за маленьким столиком, на котором высилась стопка керамических пепельниц с рекламой итальянского вина.

Подошел Кельнер, убрал пепельницы и принял заказ. Я попросил большую кружку пива и китовый бифштекс, огляделся по сторонам. Все вокруг тонуло в клубах пара от промокшей одежды, дыма самокруток и трубок-носогреек.

В зал вошел Ялмар Нюмарк, отбросил назад мокрые пряди волос и стряхнул воду с пальто. Огляделся. Свободных столиков не нашел, но рядом со мной было одно местечко.

Он приблизился, остановился, дружелюбно кивнул и сказал:

— Что-то никого из своих приятелей не вижу. Можно мне здесь присесть?

— Пожалуйста, если вас теснота не смущает.

Я подвинул свой стул ближе к колонне, к которой был прижат столик. Потом поднялся, и мы пожали друг другу руки.

— Веум, Варг Веум.

Его рука оказалась совсем не такой большой и сильной, как можно было ожидать.

— А меня зовут Ялмар Нюмарк.

Он придвинул свободный стул и сел, повесив мокрое пальто на спинку. Заказав большую кружку пива и мясное рагу с картофелем, достал из кармана пальто сложенную газету и сжал ее в руке.

— Погода отвратительная. Я согласно кивнул.

— Говорят, летом будет еще холоднее.

— Радужная перспектива, — сказал я.

Он посмотрел на меня изучающе.

— А чем вы занимаетесь, Веум? Впрочем, погодите, я сам угадаю. Когда-то мне это хорошо удавалось.

— Что удавалось?

— Я был мастак определять, кто есть кто.

— Ну что же, отведите мне место на самой нижней полке.

— Там, где стоят самые ценные призы[1]? — усмехнулся он.

— Не уверен, что тяну на ценный приз, — сказал я, горько улыбнувшись, и провел рукой по волосам. Теперешняя седина не более, чем намек, но на исходе холодных 80-х снежная белизна навсегда покроет мою голову.

Его взгляд скользнул по моим волосам, бледному, как у Януса[2], лицу, расстегнутому вороту голубой джинсовой рубашки, слегка потертому пиджаку, синему джемперу под ним, коричневым вельветовым брюкам. И голос моего собеседника прозвучал одновременно сурово и доброжелательно:

— Судя по одежде, вы принадлежите к академической среде, но не занимаете высокого положения. Скажем, аспирант или сотрудник библиотеки.

— То есть впечатление чего-то запыленного?

— Ну, не то что бы вы совсем покрылись пылью или грязью, но вы не процветаете. Одеты без претензий на моду; одеваться модно, вероятно, средства не позволяют. Но вот… Что-то не сходится. Что-то в вашей внешности есть такое, что делает вас похожим на частного предпринимателя. Правда, дела, кажется, идут неважно.

— Точно.

— Но меня несколько смущает ваша зеленая шляпа, думаю, вы проводите много времени на свежем воздухе, как если бы вы были инженером. Или что-то в этом роде.

Нам принесли еду, и я обрадовался этой небольшой передышке. Надо, чтобы впечатления улеглись.

Ялмар Нюмарк крошил пальцами хрустящие хлебцы, Как будто делал облатки[3], только он не раздавал их, а макал в рагу и ел исключительно сам. При этом он не переставал говорить.

— Я легко могу представить вас владельцем, скажем, оптовой конторы скобяных изделий, вряд ли у вас есть возможность держать помощника, и я не думаю, чтобы заказов было много, хотя…

Я решил, что выслушал уже достаточно, и резко перебил его:

— Я детектив, частный сыщик.

На мгновенье он замер, глядя в тарелку. Потом проглотил то, что было во рту, схватил свернутую в трубочку газету и ударил ею по краю стола.

— Ну и дела! Черт побери!

— Что ж, можно и черта кликнуть. Он вроде всегда где-то поблизости, правда, когда надо, его не дозовешься.

Он развел руками.

— В таком случае, из нас двоих специалистом должны быть вы. Ну-ка, скажите, а чем занимаюсь я?

Я окинул его взглядом: белая рубашка с широким галстуком, коричневый костюм по моде 60-х годов, желтые от никотина пальцы с обкусанными ногтями.

— Вы — пенсионер, — изрек я.

— Правильно. А чем я занимался раньше?

— Если судить по вашей наблюдательности, вы работали в полиции, — сказал я.

— Верно.

— Таким образом, мы с вами в некотором роде оба специалисты.

— Да, так сказать, коллеги.

— Да, и притом я порядочный неудачник, а вы — давным-давно пенсионер.

Какое-то время мы ели молча. Потом я спросил:

— Сколько лет вы уже на пенсии?

— Десять. Я вышел на пенсию в семьдесят первом.

— И как коротаете время?

В его глазах вспыхнули искорки, и он посмотрел на меня с хитроватой усмешкой.

— Да ворошу потихоньку старые дела. Нераскрытые.

— Вы служили в уголовной полиции?

— Ага. — Он кивнул и продолжал есть. В тот день он больше ничего не рассказывал мне, а потом мы стали частенько встречаться за одним столиком.

3

Жизнь моя тогда шла размеренным ходом. Пять дней в неделю я проводил в конторе. Провернул несколько дел для страховой компании. Это дало мне возможность держаться на плаву, хотя плавал я по мелководью. Три-четыре раза в неделю я заглядывал в кафе, и мне часто доводилось беседовать с Ялмаром Нюмарком. В другие вечера занимался бегом на длинные дистанции, по гравию и асфальту, и в солнечные дни, и в дождь, и в слякоть. Дома, после пива, выпитого в кафе, меня так и тянуло глотнуть акевита[4], но изнурительные пробежки все же позволяли мне сохранять форму: если я и катился по наклонной плоскости, то все же достаточно медленно. Раз в месяц ко мне приезжал Томас, которому уже исполнилось десять лет, он смотрел на меня серьезными умными глазами и рассказывал о футбольных матчах, которые я не видел, и о книгах, которых я не читал. Моя жизнь с Беатой постепенно становилась для меня таким же далеким воспоминанием, как и те места, где я во времена детства проводил летние каникулы. Наиболее ярким событием в те дни, когда началось наше знакомство с Ялмаром Нюмарком, было появление в зубном кабинете, что рядом с моей конторой, новой ассистентки. Прошло совсем немного времени, и она мне уже улыбалась при встречах.

В начале мая неожиданно пришло настоящее лето. Внезапная жара совершенно сбила всех с толку. Люди ходили с красными, распаренными лицами и снова мечтали о прохладе. Их желание исполнилось. К 17 мая[5] лето кончилось, и вернулось ненастье. Через несколько дней стало казаться, что солнца никогда не было и никогда уже теперь не будет.

Однажды, в один из таких дней, когда город лежал за кутанный в небо, как в серое промокшее шерстяное одеяло, позвонил какой-то человек, не пожелавший назвать свое имя.

— Это вы беретесь за разного рода дела, Веум? — спросил он.

— Не за все подряд, — ответил я.

— А за какие именно дела вы не беретесь?

Разговор начинал действовать мне на нервы.

— Скажите лучше, чего вы хотите от меня?

— Мне кажется… У меня такое чувство… Что жена мне изменяет.

Я не ответил. На другой стороне Вогена стояла старая парусная шхуна «Министр Лемкулль», она кишела туристами. Шхуна походила на чучело лебедя, облепленное насекомыми.

— Мне, вероятно, понадобится… Мне бы хотелось убедиться, — продолжал голос в телефонной трубке.

— В чем? — спросил я рассеянно.

— В том, что она обманывает меня. Моя жена.

— За такие дела я не берусь.

На мгновенье стало тихо. А потом раздалось возмущенное:

— Какого же черта вы мне сразу не сказали?

Потом он опомнился и произнес несколько спокойнее:

— Это из-за принципов или из-за сложности?

Я не смог сдержать смеха:

— Будем считать, что и по той и по другой причине.

— Я буду вынужден позвонить в другое бюро, — пролаял он.

— Пожалуйста. Видимо, там-то это никого не остановит.

— Что не остановит?

— Принципы.

— Тьфу, — сказал он на прощанье и повесил трубку. А я остался наедине со своим телефонным аппаратом. Больше всего меня поразила угроза обратиться в другое бюро, ведь такого мне еще никогда не доводилось слышать.

В этот день я рано накрыл контору и направился прямо в кафе. Ялмар Нюмарк был уже там и, как только я вошел в вал, замахал мне рукой, приглашая к своему столику. Он сидел в одиночестве.

Прошло всего несколько недель со дня нашего знакомства, а нам уже стало казаться, что мы давние друзья. У нас было много общего, хотя душу мы друг другу не изливали.

Разговор часто заходил об уголовных делах, раскрытых а нераскрытых. Говорили обо всем, о чем могут говорить люди с тридцатилетней разницей в возрасте.

Иногда я замечал, что он становится как-то по-особенному серьезным, а однажды он спросил:

— А когда же, собственно, вы родились, Веум?

— В 1942 году, — ответил я.

— Значит, войну совсем не помните?

— Не очень-то.

Он долго сидел молча, глядя перед собой. В другой раз он спросил:

— Послушайте, Веум. Название «Павлин» ни о чем вам не говорит?

Я медленно покачал головой. Он продолжал:

— Фабрика красителей «Павлин». Она находилась на Фьесангервеен. В, 1953 году там произошел сильный взрыв. Вся фабрика сгорела, было много жертв.

— Авария?

Он мрачно кивнул.

— Считается, что так. Я занимался расследованием. Трудное это было дело.

Позднее в тот же самый вечер он неожиданно произнес:

— Бывают такие дела, которые как-то особенно задевают тебя. Они врезаются в память и не дают тебе покоя. — Он ударил по столу газетой. — Никогда не дают покоя.

Во время разговора в его глазах то и дело загорался огонек, некий намек на шутливую интонацию, он как бы хотел сказать, что, если мы и сидим здесь и рассуждаем о трагических вещах, то все же это, Веум, история, это уже история! А когда огонек в его глазах угасал и он становился совершенно серьезным, я начинал понимать, что события эти еще не стали историей, что они живы, во всяком случае, для него. Он как будто хотел рассказать о чем-то важном, но никак не решаясь совершить этот прыжок.

— Призрак — это имя говорит вам о чем-нибудь, Веум?

Я покачал головой.

— Призрак?

— Так его называли во время войны.

— Послушайте… А к «Павлину» это имеет какое-то отношение?

Его взгляд стал мрачен и непроницаем, он ничего не ответил. Тут же перевел разговор на другое.

В тот майский день он казался особенно беспокойным. Пил больше обычного, а у меня не было желания поспевать за ним. Он очень нервничал, когда заговорил о пожаре, и хотя, конечно, у него были все основания взволнованно рассказывать о тогдашних событиях, это все же показалось мне необычным.

— Ох, Веум, я уже чувствую себя стариком, — неожиданно произнес он.

— У всех, нас бывают дни, когда…

— Я многого не успел сделать. А времени не остается.

— Ну у вас еще многое впереди. Человек вы сильный и крепкий.

— Но годы идут, Веум, а волк все продолжает свою охоту.

— Волк?

— Время, Веум. Время рыщет по улицам и скалит на тебя губы. Оно пытается укусить тебя, а в один прекрасный день схватит за горло. И будет все кончено. Останется лишь одна строчка протокола.

Я торопливо произнес:

— А может быть, следует начать все сначала.

Он отложил газету и ударил ладонями по столу так, что пивная кружка подпрыгнула.

— Не думаю… — произнес он мрачно.

Я огляделся. Моросящий дождь покрыл все мрачной осенней пеленой. В глазах окружающих сквозило трагическое одиночество, утраченное достоинство, рты, тянущиеся к кружкам, перемалывали бессмысленные слова, а время шло, неумолимое и безжалостное. Мое воображение захватила та картина, которую Нюмарк нарисовал мне. Я представил себе ощетинившегося волка с острыми клыками, одинокого охотника, смертельно опасного и беспощадного. Фенрисульвен — мифологический волк[6]. Да, здесь для него раздолье. Его уничтожили в лесах и на равнинах. Но здесь, в городе, он продолжает охоту, рыщет по закованным в асфальт улицам, по гладким каменным мостам, крадется вдоль люков… волк — время… Как подумаешь, оторопь берет.

Я взглянул на Ялмара Нюмарка. Его энергичное лицо оставалось замкнутым, непроницаемым. Взгляд темных глаз блуждал где-то далеко-далеко, за столом он сидел прямо, слегка откинув голову назад. Он смотрел поверх меня бесконечно отсутствующим взглядом. Одна рука держала свернутую газету, другая — крепко, как пойманного краба, сжимала дно кружки…

— Ну, так расскажите же мне, — попросил я, — расскажите о «Павлине». — Мой голос как будто разбудил его.

— Зачем вам это? — спросил он задумчиво. Я пожал плечами.

— Мне кажется это интересным.

Он посмотрел на меня удрученно. Потом его лицо просветлело, нет, он не улыбнулся, но что-то в нем дрогнуло. Он произнес:

— Простите, мне сегодня как-то не по себе. Это заведение действует мне на нервы. Пошли-ка лучше ко мне домой. У меня там припасена бутылочка, и я расскажу вам…

Мы допили пиво, поднялись и вышли на улицу. Повсюду мне мерещился Волк. Его нигде не было видно, но когда я проводил ладонью по лицу, то ощущал его отметины.

В тот раз мы впервые вышли из кафе вместе.

4

Ялмар Нюмарк жил на четвертом этаже облезлого, с печным отоплением дома в конце улицы Скоттегатен. Его квартира состояла из двух маленьких комнаток, кухни а тесного туалета, куда надо ходить через лестничную клетку. Из кухни узкая дверца вела к пожарной лестнице, а за светлыми шторами открывался вид на окрестные улицы и фиорд, где сквозь дождь вырисовывались контуры парома.

Мы прошли на кухню, взяли рюмки, потом в комнату, где Ялмар достал из небольшого полированного шкафчика неоткупоренную бутылку акевита. Окна комнаты выходили не на солнечную сторону, они смотрели на монастырь.

Он наполнил рюмки до краев, даже не предложив развести содовой.

— Будем здоровы, — произнес Ялмар.

— Будем здоровы, — отозвался я. Акевит устремился в горло и распустился горячей темно-красной розой где-то внутри.

Ялмар Нюмарк устроился в глубоком коричневом кресле со светлыми полированными подлокотниками. Я сел на мягкий стул с темно-зеленой обивкой, заштопанной во многих местах. У стены, рядом со шкафчиком, стоял венский стул, а прямо перед нами стол, покрытый ветхой скатеркой. На шкафчике я заметил несколько семейных фотографий в рамочках и стопку зачитанных книг в дешевых бумажных обложках. У темной изразцовой печи стояла пустая корзина для дров, а рядом лежала кипа газет. В соседнюю комнату вела светло-зеленая дверь.

— Осматриваете обстановку? — спросил Ялмар Нюмарк.

— Давняя привычка, — ответил я и криво усмехнулся. Он кивнул.

— Со мной тоже всегда так, обстановка, в которой живет человек, часто говорит о нем гораздо больше, чем это может показаться на первый взгляд. Настоящий сыщик всегда осматривает место преступления не только ради обнаружения улик, но и для того, чтобы составить общее представление о тех, кто так или иначе причастен к событиям. — Он глотнул из своей рюмки и произнес: — Как вы видите, я холост, в моей квартире нет цветов, корзинок с пряжей, подносов с фруктами, нет фотографий внуков на стенах. Вот это мои родители, их давно уже нет в живых. Мое жилье не семейный очаг, а пристанище для ночлега. Убежище от ненастья. Место, где можно пропустить глоток-другой. Ну что ж, твое здоровье, Веум.

Я поднял рюмку и отпил из нее.

— А ты был женат, Веум? — спросил он, поколебавшись.

Я молча кивнул.

— Дети есть?

— Есть. Мальчик.

— Тебе, наверное, его очень не хватает.

Свет не был включен, и в полумраке его лицо в обрамлении светлых с проседью волос казалось совсем смуглым. А если смотреть не сбоку, а прямо, то оно становилось просто квадратным из-за внушительной челюсти и широких скул. Он наклонился ко мне, и кожа на его массивном лице сморщилась. Потом он выпрямился и, устремив на меня взгляд своих карих глаз, бесстрастно произнес:

— Иногда я выхожу прогуляться по парку, бывает, присядешь отдохнуть на скамейку, и вдруг к тебе подходит какой-нибудь карапуз, который гуляет с мамой. Идет спотыкаясь и тянется ручонками к старику, сидящему на скамейке. Тогда я поднимаю его, сажаю на колено, а он хватает меня за нос и смеется. Или убегает к маме, потому что испугался незнакомого старика. А его мать улыбается такой самодовольной улыбкой, которая бывает у всех молодых родителей, когда их дети не капризничают. Потом они уходят. И я начинаю понимать, чего мне так не хватает. А сколько лет твоему мальчику? — прервал он себя.

— Десять.

— Ты с женой в разводе?

Я снова кивнул.

— Иногда я пытаюсь осознать, что хуже: счастливо, жениться, чтобы потом развестись, или прожить жизнь одному, не разделив с другим человеком ни горя, ни радости.

— Разница большая, — сказал я. — Вдруг оказаться одному — это потрясение и освобождение одновременно. Но когда проходит первый испуг и чувство свободы притупляется, остается только одиночество. Правда, сейчас мне кажется, я обрел равновесие.

— Но ведь жизнь, подобная моей, это безрадостная жизнь, Веум. Когда тебе стукнуло семьдесят и впереди не так много времени, приходится с горечью признаться самому себе, что всю жизнь ты был одинок. Прошло… уже девятнадцать лет с тех пор, как я был близок с женщиной. — Его взгляд стал мечтательным. — Это произошло в холодном гостиничном номере, ей было под пятьдесят, мне запомнилось платье из жесткой материи и сильно накрахмаленная нижняя юбка, что она колом стояла на полу. Я приехал в Хаугесунд по делам и случайно встретил ее в гостиничном баре. Мы вместе выпили пива. Позднее она пришла ко мне в номер, чтобы выпить вина, и мы… — он махнул рукой и коротко добавил: — Конечно, я мог бы встречаться с другими. Мог бы купить себе женщину, как это делают многие. Но… — Его губы тронула жесткая усмешка. — Так не должно быть. Мне всегда хотелось чувствовать человеческое тепло, делиться теплом с другим. А иначе не стоит, а теперь уже и поздно. Это было в 1962 году, Веум, 19 лет назад. За это время уже мог бы родиться и вырасти мальчик и начать встречаться с женщинами.

Я начал вспоминать. В 1942 году мне было двадцать, и я переживал свои первые любовные приключения. Одна история закончилась, а другая — только началась. Так жизнь протягивает сквозь нас свои нити и шьет свой узор, незримый, но неумолимый.

— А ты давно… — Он не закончил вопроса.

Я сделал глоток из рюмки и неловко усмехнулся.

— Полгода назад, в Ставангере.

Он заглянул в рюмку, потом бросил взгляд на меня, и я заметил привычный лукавый блеск в его глазах.

— Значит, у нас обоих последние любовные приключения имели место в фюльке Ругаланн[7], — потом, помолчав, добавил, как бы продолжая свою мысль: — Да, а Берген — холодный, неприютный город.

— Не более неприютный, чем большинство других городов, — сказал я. — Но в родном городе чувствуешь себя особенно одиноким, потому что от него этого не ожидаешь.

Ялмар Нюмарк поднялся и зажег бра. Комната наполнилась золотистым рассеянным светом. За окном упрямыми потоками струились сумерки. А в комнате сидели двое мужчин, одному — за семьдесят, другому — около сорока. На столе — бутылка и две рюмки, разговор об одиночестве.

Мы молча выпили.

Я спросил:

— Ты ведь собирался рассказать мне о «Павлине», не так ли?

Он вновь посмотрел на меня отсутствующим взглядом.

— Ты помнишь их рекламные картинки в газетах: павлин, распустивший хвост. Один такой огромный павлин так и светился на стене дома, когда едешь по шоссе в сторону Фьесангервеена.

Я покачал головой.

Ялмар направился в соседнюю комнату. Когда вернулся, в его руках была длинная коричневая картонная коробка, перевязанная бечевкой. Поставил коробку на пол. Она глухо ударилась о половик.

— Вот здесь все материалы, касающиеся «Павлина», — пояснил он.

Снова присел к столу, наполнил рюмки.

— Увесистая штука, — сказал я. — Ну и что там внутри?

Он раскрыл перочинный ножик и разрезал бечевку. Снял крышку и вытащил кипу бумаг. Это были газетные вырезки, материалы дела и заключения экспертов. Одна газетная вырезка лежала сверху, судя по всему, она относилась к 50-м годам. Различные рекламные сюжеты тогда еще не заполняли целые газетные страницы. И хотя перед нами был заголовок с первой полосы, в нем содержалось достаточно информации. Заголовок гласил: «Пятнадцать человек погибло при пожаре от взрыва». Далее мелким шрифтом было набрано: «Вчера сгорела фабрика красителей «Павлин» на Фьесангервеен». Из сообщения следовало, что люди, живущие неподалеку, слышали в 14.25 сильный взрыв, и когда в 14.35 подъехала пожарная команда, вся фабрика уже была охвачена пламенем. Больше всего пострадали производственные помещения, все пятнадцать погибших находились именно там. Меньше всего — административное крыло. Чтобы спасти случайно оставшихся в живых, были проведены спасательные операции в полном объеме. Опубликованные фотографии запечатлели драматические события — среди пенистых струй пожарные помогают раненым выбраться из охваченного пламенем здания.

Другая вырезка: на фоне черного пепелища запечатлены две женщины, одна молодая с черными зачесанными назад волосами, другая — постарше, в роговых очках, ее губы напоминали совиный клюв, а волосы — цветочный венчик. Подпись гласила: «Оставшиеся целыми и невредимыми служащая конторы Элисе Блом и секретарь Алвхильд Педерсен перед сгоревшим зданием фабрики». Под фотографиями помещались интервью. Все были единодушны в том, что взрыв произошел совершенно неожиданно, но словам фрекен Педерсен, как «удар молнии». Владелец фабрики, он же ее управляющий, Хагбарт Хеллебюст в это время находился в Осло, он не мог сказать ничего, кроме того, что глубоко потрясен случившимся и выражает самое искреннее соболезнование семьям погибших. В опубликованном далее репортаже говорилось, что многие конторские служащие действовали как настоящие герои, пока не приехали пожарные, и, если бы не они, жертв было бы гораздо больше. Начальник пожарной команды заявил, что причину взрыва пока указать невозможно.

Я продолжал просматривать материалы. Почти все газеты сообщали одно и то же. Выводы технической экспертизы были весьма убедительны, но в них содержалось столько специальной терминологии, что разобраться при беглом чтении было очень трудно.

Я взглянул на Ялмара Нюмарка. Он походил на человека, демонстрирующего уникальную коллекцию старых фотографий.

— Причину пожара установили? — спросил я.

Он кивнул:

— Нашли трещину в одном из резервуаров. Газ, который просачивался оттуда, был взрывоопасен, и вполне хватило бы искры от электрооборудования, чтобы произошел взрыв. К такому выводу пришла комиссия.

— Понятно. А на самом деле?

Он глядел на меня, как бы размышляя, сколь откровенен он может быть со мной.

— Вероятно, существует какое-то другое объяснение, раз вы собрали весь этот материал? — продолжал я.

Он кивнул.

— Странное это дело, Веум. Ты знаешь, я начал работать в уголовной полиции в 1945 году, и мне довелось участвовать в раскрытии многих преступлений — от обычных квартирных краж со взломом и до убийств, изнасилований и надругательств над детьми, — лицо его помрачнело. — Чего я только не насмотрелся. Работа полицейского всегда связана с теневыми сторонами жизни. Когда по двенадцать часов в сутки, если считать и сверхурочную работу, ежедневно копаешься в человеческих несчастьях, то чувства постепенно притупляются. Я видел женщин, которых избивали каждый божий день на протяжении тридцати лет, грудных детей, убитых ударом головы о стенку, отвратительных вертихвосток, много лет обманывавших своих покладистых мужей, чье терпение, однако, в один прекрасный день лопалось, и дело кончалось тем, что подобную дамочку находили на полу с ножом в сердце. Видел спившихся толстух, попавшихся на краже пива прямо с грузовиков. Устрашающих габаритов проституток, обирающих соломенных вдовцов: один сеанс — и нет недельного заработка. Полный комплект, Веум. Изнасилованные шестнадцатилетние девушки, которые, прорыдав всю ночь напролет, уже никогда, наверное, не захотят иметь дело с мужчиной. Четырнадцатилетний угонщик, который, налетев на телеграфный столб, так и остался сидеть за рулем, зажатый обломками. Но из всех дел, что мне довелось вести, самое страшное — пожар на «Павлине».

— Но почему?

— Потому что мы так и не докопались до истины, и я знаю это. А для полицейского нет ничего хуже нераскрытых дел.

— Но…

— И потому, — прервал он меня, — что правила игры здесь проявились слишком уж откровенно. В Йерене, к примеру, арестовали какого-то несчастного пьяницу, осудили на полгода, а Хагбарт Хеллебюст от правосудия ускользнул.

— Владелец фабрики?

— Именно.

— Но он был в отъезде в Осло, когда произошел взрыв.

— Правильно, но если кто виновен в случившемся, так это он.

— Откуда ты это знаешь?

Он устало посмотрел на меня.

— Если бы я это знал, у меня в доме не было бы этой картонной коробки и Хагбарт Хеллебюст не был бы там, где он сейчас. В том-то и самое ужасное, что нет доказательств.

— Где же находится Хагбарт Хеллебюст сейчас?

— А тебе говорит что-нибудь это имя?

Я стал размышлять:

— Что-то брезжит вдали, но где точно — не могу сказать.

— Наверное, сочетание Хагбарт Хелле кажется тебе более знакомым?

— Конечно, — кивнул я.

Ялмар Нюмарк вновь наполнил рюмки и замер с бутылкой в руках.

— Что ты о нем знаешь?

Я продолжал неуверенно:

— Немного. Что он уехал из страны в самом начале 50-х годов, обосновался где-то на побережье Карибского моря, знаю, что он владеет постоянно растущим флотом, его суда плавают то под тем, то под другим выгодным ему в данный момент флагом. Он один из тех судовладельцев, который никогда не проявил даже искры национального чувства, для которого главное богатство и процветание. Но я, собственно, его, плохо себе представляю. Я имею в виду как человека. По-моему, он в каком-то смысле — темная личность.

— Темная личность — очень подходящее для него слово, — Ялмар Нюмарк возбужденно взмахнул бутылкой, и я испугался, как бы он не вздумал стучать ею по столу, как обычно делал это свернутой газетой. — Последняя его фотография относится к 1954 году, сейчас, когда он приезжает, то старается держаться в тени.

— Этот человек безгранично ценит покой своей частной жизни. Он женат?

— О, да. Ему семьдесят три года, и он женат на женщине, которой нет еще и сорока. Насколько мне известно, она англичанка. Они познакомились на Барбадосе. Он и сейчас там живет.

Я поднял свою рюмку:

— Неплохо бы и нам туда, дружище.

— Ну уж нет, черт побери. — Он наклонился над столом. — Я не переношу солнца. И стараюсь теперь никогда не покидать Вестланн[8]. — Он выглянул из окна. — Наше долгое дождливое вестланнское лето — это счастье.

— Тогда вас можно считать поистине счастливым человеком, Нюмарк. Ведь не так уж много людей, чьи желания удовлетворялись бы настолько полно. — Я почувствовал, что пьянею.

— Да, Веум. Хагбарт Хелле нажил на пожаре целое состояние, — неожиданно продолжил он.

Я откинулся на спинку стула, держа рюмку в руках:

— Готов слушать The Story of Hagbart from Norway[9].

— Эту историю действительно можно так назвать. Ведь она звучит как старая, всем известная сказка о счастливчике-провинциале, преуспевшем в жизни. — Произнося звук «с», он слегка запинался, акевит на него тоже подействовал. — Хагбарт Хеллебюст родился в Бергене в 1908 году. Отец его был родом откуда-то с побережья, он был красильщиком. Сын начал свою трудовую деятельность там же, но продвинулся на этом, так сказать, поприще весьма далеко. Он занялся производством красителей. Как и на многих преуспевающих предприятиях, Хагбарт Хелле осуществлял руководство единолично, и надо отдать ему должное, он обладал даром начинать с малого. Ему пришлось это делать дважды. Довольно-таки быстро «Павлин» стал известной торговой фирмой, фабрика росла. Сарай на берегу моря, в котором предприятие размещалось вначале, постепенно превратился в большое здание на Фьесангервеен, а сам Хагбарт получил возможность сменить мансарду на собственную виллу. В их семействе умеют обделывать дела. Трикотажное предприятие его младшего брата Ингвара тоже быстро стало процветающим. Между прочим, он живет в Бергене. Раз в году Хагбарт Хелле приезжает в Берген и проводит здесь один день. Это бывает первого сентября, в день рождения брата, когда вся семья собирается вместе.

— А в остальное время греется на солнце?

— Ну да. Пожар на Фьесангервеен мог бы стать для него катастрофой, но он обратил его себе на пользу, получив полную сумму страховки. Сумма не была названа в печати, но я ручаюсь, что для 1953 года это был весьма солидный куш. А сегодня этих денег не хватит, чтобы оплатить счет за электричество. Тогда же Хагбарт приобрел акции на судовладение на весьма значительную сумму.

— У себя на родине?

— Ну да, именно здесь, у себя на родине, в полном соответствии со всеми законами. Как говорится, сменил лошадку. В мгновение ока перепрыгнул из седла фабриканта в седло судовладельца. А еще через пару лет он выскочил, как черт из табакерки, где-то на Карибском побережье. Тогда он продал свои акции здесь — впрочем, через несколько лет это предприятие обанкротилось и он осел на Барбадосах при белоснежной шхуне. Ловкач, ничего не скажешь! Деньги ему всегда легко доставались. И вот над океанскими просторами засиял так хорошо известный теперь фирменный знак: двойное X, две белые буквы на синем фоне пароходной трубы. Это двойное X стало сопровождать его повсюду. Да, он сумел вынырнуть в нужный момент, за полтора года до Суэцкого кризиса. Именно с того времени его доходы начали расти. Как и многим другим судовладельцам, кризисы на Ближнем Востоке помогли ему обогатиться. Самыми удачными оказались 1956, 1968, 1973 годы.

— А когда он сменил шкуру?

— Ты имеешь в виду имя? Когда поселился за рубежом. Там людям было легче произносить «Хелле», нежели «Хеллебюст». Странно, что он не сбрил растительность на лице. Тогда ему было бы еще легче оставаться неузнанным. — Он замолк. С минуту мы сидели тихо. Потягивая спиртное, прислушивались к каплям дождя, барабанящим по стеклу. С улицы доносился шум редких автомобилей.

Когда Ялмар Нюмарк наконец снова прервал молчание, глаза его потемнели, во взгляде была горечь:

— Как я тебе уже говорил, ни одно дело не поразило меня так, Как пожар на «Павлине». И вот почему. В свое время мне довелось видеть множество трупов. Но то, что я увидел на «Павлине»… Пятнадцать обуглившихся тел, Веум. В кошмарных снах я вновь и вновь переживаю увиденное тогда. А ведь я уже не был юнцом. Мне было сорок два, кое-что в жизни я уже повидал. За плечами была война, между прочим. Но это… — Он огляделся вокруг, взгляд его стал отсутствующим, как будто где-то вдали перед ним вставали мрачные картины прошлого. — Огромный цех сгорел дотла. Рабочих, оказавшихся поблизости от места взрыва, разорвало на куски. Одному из рабочих, видимо, удалось выйти из цеха и добраться до пожарной лестницы, но она рухнула, и бедняга так и не выбрался из здания. Из восемнадцати человек, находившихся в цехе, спаслись только трое. Один из них ослеп, другие получили сильные ожоги.

— Но они живы?

— Двое теперь уже умерли, а третий остался в живых, его можно часто встретить в порту. Он превратился в развалину, вид у него прямо-таки ужасающий, Веум. Частенько заглядывает он и в нашу пивную.

— Как его зовут?

— Олаи Освольд. Но он известен больше под кличкой Головешка.

Я усмехнулся. Да уж здесь умеют давать меткие прозвища.

— Что-либо существенное обнаружили на месте пожара?

— Я говорил уже, причиной пожара был взрыв в одном из цехов. Нашли трещину, через которую произошла утечка газа. Подробные результаты расследования были посланы в страховую компанию, и протеста с их стороны не последовало. А как тебе, наверное, известно, эти учреждения платят только в тех случаях, когда деваться некуда. Ведь нужно было бы возместить не только стоимость фабрики, предстояла выплата по нескольким страховым полисам.

Я кивнул. Что-что, а это я знал прекрасно. Мне доводилось получать гонорары от страховых компаний, и уж эти деньги никак нельзя было назвать легким заработком.

Он продолжал:

— Судебные органы подробно изучили результаты расследования — на предмет возбуждения уголовного дела по поводу нарушения правил страхования. Но на основании представленных нами материалов это оказалось совершенно невозможным. Ответственным за выполнение всех правил, за состояние оборудования, за то, чтобы немедленно сообщать обо всех случайных утечках, был бригадир. Парень по имени Хольгер Карлсен, но он сам погиб во время пожара.

— Из этого следует…

— Ничего из этого не следует. Дело было закрыто, и все дальнейшие попытки заняться им были отклонены.

— Значит, кто-то все же пытался пересмотреть это дело? Кто же это был?

— Я. Вот послушай… Вдова Хольгера Карлсена обратилась к нам. Она так и не смогла оправиться от постигшего ее несчастья. Осталась одна с четырехлетней дочкой. То, что она рассказывала, звучало довольно запутанно и бессвязно, но она категорически утверждала, что, уходя в то утро на работу, ее муж был убежден, что где-то есть утечка газа и что он снова будет обращаться в администрацию по этому поводу.

— Снова?

— Именно. Это значит, что он уже сообщал об этом. Но Хагбарт Хеллебюст решительно отрицал, что Карлсен был у него, и его показания подтвердили другие представители администрации. Якобы никому об этом ничего не было известно.

— Но ведь утечку такого масштаба легко обнаружить? Он устало покачал головой.

— Не сразу. Щель в конструкции могла быть настолько мала, что поначалу трудно было что-либо заподозрить. Но постепенно щель могла расшириться, а в таких случаях иногда чувствуется запах газа. Теперь существуют приборы, которые могут легко зафиксировать малейшее отклонение от нормы, но тогдашнее оборудование было далеко не таким совершенным, только при большой концентрации газа приборы показывали его наличие. Поэтому, когда срабатывали приборы, реальная угроза взрыва уже существовала. Хольгер Карлсен работал по своей специальности лет десять или пятнадцать, к тому времени опыта у него было достаточно, чтобы судить о подобных явлениях. Но…

Он развел руками:

— Что Хольгер Карлсен думал или делал, этого мы никогда не узнаем, ведь его даже не пришлось кремировать.

— Но ведь вдова могла бы рассказать…

— Вдова! Кто, черт возьми, будет обращать внимание на бормотание потрясенной, обезумевшей от горя женщины. Ясно, что ей важно обелить своего покойного мужа; если бы причиной пожара сочли халатность с его стороны, тогда пропал бы страховой полис. Так ей было сказано.

— Неужели ей так и сказали?

— Именно так! Я говорил с ней позднее, когда она немного пришла в себя, и пытался добиться пересмотра дела, но безуспешно. Есть и еще одно обстоятельство…

— Какое же?

— Если строго следовать инструкции, все пятнадцать тел должны быть опознаны. Это было не так просто — кое-кого разорвало на куски. Мы занимались идентификацией по зубам. А потом по разным предметам, остаткам колец, часов, ременным пряжкам и тому подобному. Я уже рассказывал тебе, что одну из жертв мы нашли около пожарной лестницы. Это был Хольгер Карлсен.

— Ну и?

— А вскрытие показало, что дыма у него в легких нет. А на голове — следы сильного удара.

— Ну и? — повторил я с еще большим ударением. — Какое было дано этому объяснение?

— Объяснение, — произнес он с горечью, — было такое вот: когда Карлсен выходил из цеха, ему на голову свалился кусок потолочной балки, что и явилось причиной смерти. Такое вполне могло произойти. Единственное, что показалось мне подозрительным, что это случилось именно с Хольгером Карлсеном.

— Действительно, странно, по твое мнение кто-нибудь разделял?

Он покачал головой.

— Ты сам вел расследование?

— Нет, мой старший коллега, которого уже нет в живых. Сейчас трудность заключается в том, что все, кто имел к этому делу какое-либо отношение, либо умерли, либо так состарились, что почти все забыли. А тогда мы ограничились только фотосъемкой. Провели ее по поручению муниципальной комиссии, также специально созданной, чтобы установить причину несчастного случая.

— А почему решили ее создать?

— Погибло пятнадцать человек, а той осенью проходили выборы в стортинг.

Я отставил рюмку, она была пуста. На улице совсем стемнело.

— Что-нибудь еще есть?

Он грустно посмотрел на меня.

— Это, так сказать, самые достоверные сведения. Показания вдовы и результаты вскрытия трупа Хольгера Карлсена. Все прочие настолько недостоверны, что… Они основываются лишь на предположениях. А если строишь систему доказательств на предположениях, то она будет представлять собой не что иное, как систему предположений. Ведь так?

— Могу я… Мог бы я… попытаться что-нибудь сделать для тебя?

Он решительно помотал головой.

— Нет, нет. Извини старика, который ворошит давние дела, позабытые всеми. Это всего-навсего сказочки я рассказываю, такие хорошенькие сказочки на ночь.

— Так расскажи мне о предположениях.

Он посмотрел на часы. Чтобы разглядеть стрелки, ему пришлось поднести циферблат очень близко к лицу. Я заметил, что выглядел он усталым. Я сам был не в своей тарелке. Приятное опьянение прошло, теперь акевит лежал как тяжелый ком где-то посреди живота.

— Тогда мне надо рассказать тебе о Призраке и о войне, — сказал он. — Это длинная история. Сейчас я не в состоянии. Не сегодня. — Он перевел взгляд с картонной коробки на дверь спальни. — Давай снова встретимся завтра в кафе, тогда я все и расскажу.

Я с трудом поднялся. Почувствовал, что нетвердо стою на ногах. Пол подо мной ходил ходуном.

— В то же самое время?

— Чуть позднее, — пробормотал он.

— Шесть часов — подходит?

Я кивнул.

Он обошел вокруг стола и крепко пожал мне руку.

— Во всяком случае, спасибо, что ты выслушал меня. Не думай больше об этом. Это все так… ерунда. Я всего-навсего… старый… человек.

Слова звучали все тише и тише. Он с трудом проводил меня в прихожую.

Я прошел через темную лестничную клетку и, открыв скрипучую дверь, вышел на улицу. В лицо ударил дождь, черный, леденящий. С противоположной стороны улицы на меня смотрела темная витрина, как пустая глазница на лице старика. Я высоко поднял воротник, втянул голову в плечи и пошел вперед.

5

Утром вкус кофе показался мне отвратительным. Через окна моей конторы я увидел проблески солнца сквозь плотные дождевые облака, а в моей душе по-прежнему был мрак.

Ялмар Нюмарк появился в кафе, как и договорились, в шесть. Он вошел в зал быстрым шагом и оглянулся, как будто опасаясь преследования. У входа он остановился, переводя взгляд с одного лица на другое. Отрывисто поздоровался, и я заметил вдруг, что он выглядит каким-то подавленным и крайне суетливым, что никак не было ему свойственно. Постоянно озирался по сторонам, пронзительно вглядывался в каждого входящего. Все время нервно размахивал газетой и за какие-то пять минут уже осушил первую пол-литровую кружку.

Когда Нюмарк заказал новую, я спросил:

— Что-нибудь случилось?

Он посмотрел на меня исподлобья и закусил нижнюю губу.

— Разве мы не распили вчера вместе бутылочку?

— Было дело, — кивнул я.

— Это-то я и чувствую. Мне вроде бы не бывает так скверно, как некоторым. Но дело не в похмелье, здесь другое. Как-то мне не по себе. Какой-то страх. Кажется, за мной кто-то следит.

— За тобой?

— Да, — произнес он глухо. Склонился над кружкой. Потом поднял голову и задумчиво посмотрел поверх моего левого плеча. — Лучше всего, наверное… Самое разумное — оставить спящих волков в покое.

— Ты о чем?

Он снова мрачно Посмотрел на меня.

— Ни к чему копаться в трупах; пролежавших в земле почти тридцать лет. В моем возрасте быстро устаешь. Насмотрелся всякого. Слишком много тяжких: невзгод, слишком мало счастья. Есть предел человеческому терпению, ведь правда?

Я провел пальцем по влажной, запотевшей поверхности кружки. Остался яркий след — от верхнего края до дна.

— Ты хотел мне рассказать о Призраке.

Он вновь огляделся. С соседнего столика до нас доносились обрывки разговора. Горластый, заросший щетиной парень рассказывал своему худосочному соседу про то, как он плыл на пароме из Кинсарвика до Квандала.

Ялмар Нюмарк придвинулся ко мне:

— Тебе действительно все это интересно?

— Конечно, — ответил я.

— Ну-ну. — Он выпрямился на стуле, как будто занял место на трибуне. Но аудитория, к которой он обращался, никак не была обширной. Говорил он приглушенным голосом и так тихо, что вряд ли хоть одно слово донеслось до соседнего столика.

— Сколько лет тебе было, Веум, когда кончилась война?

— Около трех. Я почти ничего не помню.

— Ну, а скажи тогда, что делал твой отец во время войны?

— Он принадлежал к так называемому огромному большинству. К тем, у кого не было заслуг. Кто не совершил ничего героического, просто перебивался. Продавал трамвайные билеты, как и до войны. Этим же он занимался, впрочем, и после войны. В свободное от работы время почитывал скандинавские мифы, но с нацистами ничего общего не имел. По своей природе он был вполне надежный социал-демократ. Но он умер, когда мне было четырнадцать, поэтому…

— Ясно. Не буду тратить слишком много времени на то, чтобы превозносить собственный вклад в борьбу с врагом. Но я был с теми, кто активно боролся. Ты помнишь дискуссии по поводу того, кто же явился инициатором движения Сопротивления, только здесь, у нас в Вестланне, организаторами были Рабочая партия и коммунисты во главе с Педером Фюрюботном[10]. Мне доводилось встречаться с ним и прежде — мой отец был столяр, и я рано начал помогать ему. Но когда Фюрюботн организовал штаб в Вальдресе, а я по-прежнему оставался в Бергене, связь именно с той группировкой несколько ослабла. Тем временем был создан Внутренний фронт движения Сопротивления и новые группы. В это время мне довелось пережить много драматических событий. Однажды, в краю Эвангер… — Тут он остановился, — Тебе не надоело?

— Нет-нет, нисколько, продолжай.

— Ну ладно. Группу, в которую я входил с 1942 по 1945 год, возглавлял Конрад Фанебюст, ставший позднее мэром Бергена. Он, пожалуй, был одним из самых замечательных героев нашей округи, что и говорить, его вклад был неоценим. Ну и вот однажды неподалеку от Эвангера мы столкнулись с немецким лыжным патрулем. «Мы» — это Фанебюст, я, некий Якоб Ольсен и двое парней из Босса. Якоб был убит на месте, Фанебюст получил пулю в плечо и потому сошел с лыжни, упал и сломал ногу. Мы отстреливались, пока один из наших наспех накладывал шину Фанебюсту и устраивал для него санки из лыж. Тронулись в путь. Метель, вокруг нас снег кружит, хотя уже поздняя весна, и лед должен вот-вот тронуться. Несмотря ни на что, мы сумели по льду перейти через реку и взобраться на гору. Там, наверху, у нас была своя хижина. Здесь мы как следует наложили Фанебюсту шину и обработали рану. Он был счастлив, что выжил, да и мы тоже. Мы все его очень ценили. Следующие четыре месяца он руководил всей деятельностью, не вставая с постели, перелом ноги действительно оказался сложным, и нога его уже навсегда осталась искалеченной. Я был своего рода начальником службы безопасности в нашей группе, выполнял функции контрразведки, ведь у меня был определенный опыт — до войны я служил в полиции. И вот, занимаясь деятельностью контрразведчика, я напал на след Призрака.

— Что это за Призрак?

Он задумался. Газета выскользнула из его руки. Про пиво он, похоже, забыл.

— Представь себе Берген во время войны. Город затемнен. Время от времени слышны взрывы, шуршание шин автомобилей. Раздается чеканный шаг немецкого патруля. Вдруг неожиданно начинает выть сирена воздушной тревоги, и, набросив на себя что попало, люди устремляются в ближайшее бомбоубежище.

Женщины, дети, старики. Падают бомбы. Вначале слышится характерное завывание. Потом — тишина. Мертвая тишина. А потом взрыв. Бывало, под ногами дрожала земля. Когда налет заканчивался и звучал сигнал отбоя, можно было возвращаться домой. Внизу в порту светилось зарево: охваченные пламенем дома, догорающие в районе Нурднеса, обезумевшие люди, пытающиеся спасти хоть какие-то остатки своего имущества, плач, проклятия по-немецки и по-норвежски, крики умирающих или раненых…

Беспокойство уступило место печали, которая охватила его при этих воспоминаниях сорокалетней давности.

— Сумрачные улицы, дома как вымерли, всюду зашторенные окна. Такой была наша жизнь. Мы встречались, обсуждали свой планы, печатали нелегальные газеты и листовки, сидели перед самодельными радиоприемниками и слушали Лондон. Случалось, что по одной из темных улиц медленно ехал автомобиль, набитый мужчинами в темных плащах с бледными, невыразительными лицами. Автомобиль останавливался у обочины по какому-то знаку, они быстро выскакивали. И вот уже они бросаются к дому, в руках револьверы, взбегают вверх по лестнице, становятся по обе стороны двери; раздается короткая команда дверь выламывается, слышится крик, кто-то пытается соорудить баррикаду перед дверью, хватается за оружие, в него стреляют, и потом все кончено. Норвежец лежит убитый или раненый на полу, а его родные стоят лицом к стене, их арестовывают. Гестапо. — Это слово он как будто бы выплюнул, — Гестапо. Можно ли представить себе более отвратительное слово? Гестаповцы — гнусные, как змееныши, черное, сатанинское племя, слизняки… Они не были похожи на обычных немцев, низкорослые, какие-то скрюченные, истинное отродье Сатаны. Даже теперь меня охватывает ужас при одном только воспоминании о них. Мы никогда не могли спать спокойно, Веум, ни единого часа, а хуже всего было на рассвете. Ведь они приходили именно тогда. Рассветный час — это волчья пора, ты ведь знаешь это?

Я кивнул.

— За час до рассвета. Именно тогда ко многим приходит смерть. Вот тогда они и являлись, эти истинные посланцы смерти, гестаповцы.

На мгновение он замолк, отхлебнул из кружки и отставил ее.

— Но самое худшее было то, что враг проник в нашу среду. У гестапо были свои осведомители-норвежцы, которые сообщали, кто и чем занимался. Без осведомителей деятельность гестапо не смогла бы быть такой эффективной, какой была.

Он с горечью смотрел перед собой.

— На улицах сумрачного Бергена обитала особая порода гнусных тварей, хуже самых омерзительных крыс. Они не выносили дневного света, это были те, кто наживался на войне, использовал сложившуюся ситуацию наилучшим для себя образом. Убийцы, мародеры и спекулянты. И самой большой сволочью из них был тот, кого люди прозвали Призраком.

— Что же он собой представлял?

— Призрак был как привидение. Он был неуловим, и одним из послевоенных разочарований для многих явилось то, что личность Призрака так и не была установлена.

— То есть…

— Когда я думаю о Призраке, то воображаю некоего негодяя, каких рисовали на обложке журнала «Детектив», — в пальто с поднятым воротником, в шляпе, надвинутой на глаза, с демоническими чертами лица и таинственным взглядом.

Он отхлебнул из кружки и продолжал:

— Никто не знает, когда он начал свою преступную деятельность, я напал на его след в связи с двумя большими провалами осенью 1942 года. Пик его активности приходится на 43 — 45-й годы.

— Тебе удалось найти улики?

— Моя работа тогда напоминала работу следователя, с той лишь разницей, что проводилась она нелегально и потому была более трудной и менее эффективной. Расследование заключалось в основном в опросе непосредственных свидетелей или тех, кто так или иначе был поблизости. Призрак был не только осведомителем. Он сам был убийцей. У него был на это прямо-таки талант. Улик он почти не оставлял. Мы могли опираться только на некоторые свидетельства очевидцев… Надо было схватить Призрака во что бы то ни стало, но нам это никак не удавалось, ни тогда, ни позднее. Хотя мы старались изо всех сил. Очень важное это было для нас дело — выслеживать таких осведомителей, чтобы потом ликвидировать их.

— Ликвидировать?

— Именно. Не забудь, Веум, что шла война. Это не детские игрушки. Но я поставил себе целью получить четкие доказательства, прежде чем мы пойдем на такой шаг.

— Но какие улики у тебя были?

— Сравнительно быстро стало ясно, что у этого Призрака была одна отличительная особенность. Он явно хромал на левую ногу. И скрывался он обычно где-то в юго-восточном направлении от Бергена, скажем, в местности Ос-Ульвен. И это все. Наиболее важным обстоятельством была хромота. Уже в 1942 году люди обратили внимание, что всякий раз находился свидетель, который видел какого-то человека, хромающего так сильно, что это не могло остаться незамеченным. Но чаще всего он действовал так, что казался совершенно невидимым.

— Как это?

— Да вот так. У него был свой, так сказать, метод. Все, кого мы считаем жертвами Призрака, в девяти случаях из десяти сами нашли свою смерть: один якобы попал под машину, другой упал с лестницы и сломал себе шею, третий утонул, и так далее; все они погибли в результате, так сказать, несчастного случая. Но подобных «несчастных случаев» было так много, что это не могло не насторожить. В течение 1943 года мы потеряли таким образом восемь человек, все они занимали ключевые позиции в движении Сопротивления. В 1944 году было уже двенадцать подобных случаев, плюс один, когда человека застрелили. Одна наша связная, женщина пятидесяти лет, была задушена. Перед самым освобождением, в 1945 году, он лишил жизни троих, два несомненных убийства и один «несчастный случай». В общей сложности мы считали, что на его совести жизнь двадцати семи участников движения Сопротивления, а косвенно — он погубил еще человек пятьдесят, на них он донес в гестапо.

— А что же произошло после войны?

— Мы приложили все усилия, чтобы найти Призрака. Нам удалось раскрыть целую сеть осведомителей, всех арестованных мы тщательно допросили. Но выяснилось, что даже представители враждебного лагеря не знали точно, кто такой этот Призрак. Один немецкий офицер сознался, что время от времени служил посредником между одним осведомителем и гестапо. Осведомитель действительно был хромым, лицо его скрывал натянутый чулок. Он описал его как человека крепкого телосложения, роста приблизительно 170 сантиметров. Они встретились у Черного озера, и немец передал этому человеку крупную сумму денег. Остальные встречи проходили где-нибудь на природе, то среди холмов, то на загородном шоссе. Но всегда в темноте, и на лице его всегда был натянут чулок. Мы пришли к выводу, что, вероятно, даже гестапо не знало его подлинного имени и лица. Просто пользовалось его услугами. Немецкий офицер передавал ему вознаграждение за выполненную работу. Он был, так сказать, внештатный сотрудник, одинокий волк.

— Но…

— Как ты понимаешь, выяснить что-либо было очень трудно, ведь его никто никогда не видел, вероятно, кроме его жертв. К тому же не было убедительных доказательств, что это убийства. Это могли быть бы и несчастные случаи, если бы за всем этим не угадывалась определенная закономерность.

— Но…

— Но, — произнес он угрюмо, — у меня возникло подозрение. Очень сильное подозрение.

— И что же?

— Существовал человек по имени Харальд Ульвен[11]. Он был уроженцем Ульвена, родился на маленьком хуторе в четырнадцатом году и до войны работал электриком. Уже в тридцать четвертом году он вступил в нацистскую партию. Я помню, что он был среди тех, кого привезли в полицию после драки в театре в 1936 году, когда нацисты пытались сорвать представление пьесы «Но завтра…» Нурдаля Грига. Официально он был всего лишь мелкой сошкой. А в 1946 году его судили как предателя родины и дали срок, но уже через три года он был освобожден условно. Когда я расследовал некоторые из несчастных случаев, нашлись люди, определенно утверждавшие, что они видели Харальда Ульвена где-то поблизости. Этим людям приходилось сталкиваться с ним в разных ситуациях, но никто никогда не был уверен на все сто процентов. Хотя спутать его было трудно — из-за этой хромоты.

— Ясное дело!

— В четырнадцать лет с ним случилось несчастье, и он стал хромать на левую ногу. Мы очень основательно допрашивали его в 1945 году. Конрад Фанебюст, профессиональный юрист, и я сам занимались этим, но разговаривать с ним все равно, что выжимать воду из камня. Ни единого слова, ни единого намека на признания. У нас была только одна улика. Пули от пистолета, с помощью которого были совершены три убийства. Все эксперты были застрелены из пистолета одной марки и калибра — «Люгер 505». Пистолет немецкого производства. Мы арестовали Ульвена в 1945 году в маленьком убогом пансионе в Нурднесе, но в его комнате ничего не нашли. Родители его уже умерли, а своей семьи у него не было. Усадьба в Ульвене перешла уже другим владельцам, и тем не менее мы ее тщательно обследовали, перевернули все вверх дном, заглянули в каждую щель. Но никакого пистолета не нашли. Не найден он и поныне. Наверное, он так и лежит где-нибудь на дне залива Воген. И на Призрака мы так и не вышли.

— И это конец всей истории?

— Я поклялся, что не отступлюсь. Я собирал и записывал все сведения о Призраке. Хотя дело было давно закрыто, я по собственной инициативе время от времени продолжал расследование. Вплоть до 1971 года.

— До 1971-го? А что произошло тогда?

— В январе 1971 года на самой окраине Нурднеса был найден труп неизвестного человека. Лицо было сильно изуродовано, но тело опознали. Это был Харальд Ульвен.

— Ты сам видел этот труп?

— Я не могу утверждать ничего определенного. Вроде он, только постаревший, такая же искалеченная нога.

— Кто опознавал труп?

— Женщина, с которой он жил.

— Но это-то дело было раскрыто?

— Как бы не так! И знаешь, что я скажу тебе? Мне кажется, что его не очень-то старались раскрыть. Сам я через два месяца, в марте, вышел на пенсию, и уже тогда дело прочно обосновалось в архиве. Реально это означает, что, если не произойдет ничего из ряда вон выходящего, оно так и будет там похоронено. Почти все решили, что это акт возмездия со стороны ветеранов, участников движения Сопротивления, и мне кажется, что для большинства это звучало убедительно. Это мнение разделяют многие и сейчас.

— Таким образом, Призрак получил по заслугам, если это был действительно он.

Нюмарк кивнул, и его выразительное лицо вспыхнуло, а глаза беспокойно забегали по сторонам, как будто бы он все еще искал того самого Призрака, или, быть может, ему мерещилась его тень.

— Но, послушай, — спросил я. — А какое все это имеет отношение к пожару на «Павлине»?

Прежде чем ответить, он долго смотрел на меня. Наконец наклонился и сказал:

— В 1953 году Харальд Ульвен работал на «Павлине» курьером.

— Курьером?

— Таким, как он, в первые годы после освобождения было нелегко получить работу, это место ему предоставила контора по найму.

— Так что, ты считаешь, что он… мог иметь какое-то отношение к пожару?

— А тебе кажется это странным? Ведь и пожар был квалифицирован как несчастный случай. А что, если это действительно была работа Харальда Ульвена? И если Ульвен был тот самый Призрак, то это был, если так можно выразиться, его шедевр. Пятнадцать обугленных трупов.

— Но какой для него во всем этом смысл?

Ялмар Нюмарк пожал плечами.

— Это могла быть жажда мести по отношению к обществу, ко всем другим людям, чье правое дело победило. А может быть, просто-напросто выгода.

— Ты имеешь в виду, что кто-то мог ему заплатить за это?

— Почему бы и нет?

Он угрюмо посмотрел на меня:

— А ведь Харальд Ульвен оказался тогда одним из героев дня. Одним из тех, кто не раз нырял в пламя, чтобы выносить людей из огня. Он сам получил небольшие ожоги, газеты превозносили его. Ничего общего с тем юрким угрем, которого мы с Фанебюстом допрашивали в сорок пятом.

— Так ты это имел в виду вчера, когда говорил о каких-то предчувствиях или предположениях?

— Сущность моего предположения в том, что Харальд Ульвен и Призрак — одно и то же лицо, факт, так и не нашедший подтверждения. Но если это на самом деле так, то весьма вероятно, что он и вправду имел отношение к пожару. Но все эти предположения в высшей степени неопределенны и бездоказательны, и нет таких следственных органов в мире, уж во всяком случае, в Норвегии, которые были бы способны на таком основании возбудить дело. Мы снова допрашивали Ульвена, но обстановка в 1953 году была уже не той, что в 1945-м. Нам приходилось действовать гораздо осторожней, а сам Ульвен вел себя гораздо наглее. Ссылаясь на то, что его уже привлекали к ответственности, по закону он искупил вину за совершенное.

— А какую позицию во время войны занимал Хагбарт Хелле?

Ялмар Нюмарк лукаво взглянул на меня:

— Он избежал расстрела, как и многие люди его круга. Власти вели очень осторожную экономическую политику. Несмотря ни на что, даже во время войны сохранялось некоторое количество рабочих мест. Людям нужно было жить. К тому же очень важно было обеспечить здоровую экономическую жизнь в первые трудные послевоенные годы. Власти смотрели сквозь пальцы на некоторые формы коллаборационизма. Скажу только одно: Хагбарт Хелле ничего не потерял во время войны, и в 1945 году его предприятие процветало даже больше, чем в 1939 году.

— Итак, никаких явных связей между ним и Харальдом Ульвеном не прослеживается?

Он решительно покачал головой.

— Доказуемого — ничего. Если бы что-то было, уж туг мы бы его прихлопнули. Комиссию муниципалитета по расследованию возглавлял Конрад Фанебюст, который был тогда мэром. Не было людей более заинтересованных в том, чтобы уничтожить Призрака, чем мы с Конрадом. Я помню, как мы сидели всю ночь напролет и просматривали все свои бумаги: протоколы допросов 1945–1946 годов, расследования, связанные с пожаром. И мы там ничего не обнаружили. И это…

— Да?

— И это, как ничто иное, укрепило наши подозрения.

Я кивнул. Мне было понятно, что он имел в виду.

— Все действия Призрака отличало то, что он не оставлял никаких улик. И на этот раз восемь лет спустя после войны его дело опять закрыли. Но это меня убедило только в одном…

— А именно?

— Что Харальд Ульвен и Призрак — одно лицо. Теперь ты понимаешь, почему мысли о пожаре на «Павлине» никогда не оставляли меня в покое.

Я опять кивнул.

— Что же произошло с ним потом?

— Он устроился на новую работу в типографию. Потом работал в других местах. В 1959 году он сошелся с женщиной, с которой познакомился на «Павлине». Свой брак они не регистрировали, но все время жили вместе, вплоть до его смерти. Вчера я тебе показывал, ты видел ее фотографию на газетной вырезке. Конторская служащая Элисе Блом. Ее подпись была единственной в сообщении о его смерти. После пожара она работала в муниципалитете и продолжает работать там по сей день. Это она уверенно опознала его тело тогда, в 1971 году.

— А его фотография есть?

— Харальда Ульвена?

Я кивнул. Ялмар вынул из нагрудного кармана записную книжку. Она была в коричневом переплете, очень потрепанная, из тех, что люди, подобные Ялмару Нюмарку, носят с собой на протяжении всей своей жизни, как частицу собственного «я». Он обшарил множество карманов и наконец извлек пожелтевшую газетную вырезку. Он протянул ее мне так поспешно, как будто бы боялся, что между нами может вспыхнуть электрический разряд.

Я принялся внимательно изучать этот ветхий листочек. Фотография была расплывчатой и относилась ко времени судебного процесса сразу после войны. На ней можно было видеть пятерых людей, направляющихся в зал суда, а подпись гласила, что трое в середине — обвиняемые, а двое по краям — полицейские в штатском. Последний в цепочке осужденных Харальд Ульвен. Его голова наполовину скрыта спиной идущего впереди, и черты лица едва различимы. Однако видно, что лицо вытянутое, как у лошади. Массивные лоб и нос выдаются вперед, уши большие. Темные волосы расчесаны слева на пробор, и зачесаны назад, так что справа свисает длинная прядь.

Я еще раз внимательно вгляделся в лицо Харальда Ульвена и вернул вырезку.

— Ну и ну…

Я развел руками.

— Да, по-другому не скажешь, Веум. Ну и ну, — повторил он с моей интонацией. — Вот так и кончаются обычно все по-настоящему трудные дела, этим «ну и ну». — Он еще раз передразнил меня. — Никаких счастливых концов не бывает. Возможно, справедливости вообще в природе не существует, просто есть на свете такие старые упрямцы, которые продолжают верить в свою правоту, несмотря ни на что.

Он сердито посмотрел на свою пивную кружку. Она оказалась пустой. И как будто для того, чтобы убедиться, что в ней не осталось ни капли, он поднес ее к губам и перевернул, С края стекли остатки пены. После чего он решительно отставил кружку в сторону.

— Ну вот, Веум, теперь ты все знаешь. Во всяком случае, главное. Ладно, пожалуй, пойду домой. Мне как-то не по себе. Увидимся.

Я хотел встать, но он кивнул головой на мою почти еще полную кружку.

— Сиди. Всего тебе хорошего.

Он невесело улыбнулся мне, надел пальто и вышел, держа в руках свернутую газету. Дверь за ним закрылась. А через несколько секунд сквозь завешенные золотисто-зелеными шторами полуоткрытые окна, выходящие в переулок, послышался рев мотора, визг тормозов, шуршание колес по гладкой поверхности булыжника, раздался металлический скрежет, а потом глухой звук падения человеческого тела. Снова взревел мотор, и я услышал, как автомобиль свернул за угол.

Я вскочил так быстро, что опрокинул столик, за которым сидел. Все взгляды обратились ко мне, на пьяных лицах застыло изумление. Быстрым шагом я прошел мимо швейцара и выбежал на улицу. В стороне пристани я увидел большой синий фургон, промелькнувший вдалеке. Я бросился туда. В переулке никого не было. У перекрестка показались двое с испуганными лицами. Газетный киоск лежал опрокинутый, но какое это имело значение по сравнению с тем, что посреди улицы, уткнувшись лицом в булыжник, лежал Ялмар Нюмарк. Его свернутая в трубочку газета раскручивалась в сточной канаве, сильный порыв ветра подхватил несколько страниц, и они трепыхались как крылья умирающей птицы.

6

Я опустился на колени рядом с Ялмаром Нюмарком, не решаясь прикоснуться к нему: вдруг у него сломана шея. Я почти прижался лицом к мостовой, чтобы убедиться, что ничто во рту не мешает ему дышать. Положил руки на его шею. Пульс нащупывался, но был слабым. Тонкая струйка крови текла из уха, нос был явно сломан при ударе о мостовую. Зрелище было душераздирающее, еще несколько минут назад этот старик был полон жизни, хотя его одолевал страх, мучили предчувствия.

Дождь сеял вокруг мокрую пелену, струйки воды тихо стекали в канаву, где газета Ялмара Нюмарка потихоньку намокла и уже никуда не пыталась улететь.

Подошел швейцар из кафе.

— Я вызвал «скорую». Он не…

— Пока, во всяком случае, нет. — Я по-прежнему продолжал держать руку у него на шее. Пульс был слабый.

Огляделся с отчаяньем вокруг. Поразительное безлюдье. Двое на углу всем своим видом показывали, что все это их не касается.

Подъехала «скорая помощь». Двое санитаров быстро, с профессиональной ловкостью выскочили из машины. Мгновенно оценили ситуацию. Поддерживая голову Ялмара, уложили его на носилки, а носилки поставили в машину. Я шел пялом.

— Вы тоже поедете в больницу?

— Да, это мой знакомый.

Санитар подал знак, чтобы я сел на заднее сиденье. Потом он приложил к его лицу кислородную маску, свисавшую на длинном шланге с потолка.

Я наклонился к сидевшим спереди.

— У вас есть радиотелефон?

Водитель завел мотор и кивнул.

— Сообщите полиции, чтобы они начали следить за большим синим фургоном, направляющимся в сторону Нурднеса. Возможно, он поедет через Мюрхьернет, — сказал я.

— Что-нибудь еще? Я заколебался.

— Передайте привет от Веума и скажите, что я буду находиться в больнице, пока… — Неясно, чего, собственно говоря, я собирался ждать. — …Пока ситуация прояснится.

Не задавая лишних вопросов, шофер передал по радиотелефону сообщение полиции, включил сирену и дал газ. Первый перекресток мы проехали на красный свет. Мимо нас с бешеной скоростью, как в кино проносились дома. Тем не менее, я с удивительной ясностью замечал все вокруг. Люди оборачивались и смотрели в нашу сторону, автомобили уступали нам дорогу, и, когда мы равнялись с ними, водители встречались с нами взглядом.

Один из санитаров, молодой человек со светлыми, коротко стриженными волосами и юношеским пушком на розовых щеках прижимал кислородную маску к лицу Ялмара Нюмарка. Широкая грудная клетка вздымалась, внутри ее что-то булькало. Все молчали.

Машина ехала прямо в Хаукеланд. Когда мы были на вершине холма Калфарет, Ялмар Нюмарк вдруг поднял голову и огляделся по сторонам. Взгляд у него был растерянный, наконец он увидел меня. Дрожащий голос звучал неуверенно.

— Be… Веум?

Я кивнул и улыбнулся, но улыбка получилась натянутой, неестественной.

Он хотел добавить что-то еще, с трудом подыскивая слова. Я наклонился к нему. Молодой санитар внимательно следил за мной. Шофер наблюдал за всем в зеркальце.

Ялмар Нюмарк произнес:

— Веум… Если я умру…

Я кивнул в знак того, что понял его слова, а потом помотал головой из стороны в сторону, чтобы убедить его, что он не умрет.

— Выясни… что же все-таки случилось с Юханом Верзилой… в 1971 году.

После этого он закрыл глаза и снова потерял сознание. А когда мы въехали в открытые ворота больницы, он внезапно вновь открыл глаза и повторил:

— 1971 год. Юхан Верзила. — И опять потерял сознание.

Санитары поспешили в больницу, неся на носилках Ялмара Нюмарка. Им тут же занялся опытный медицинский персонал, я тоже вошел внутрь, поднялся на лифте наверх, при этом никто не обратил на меня никакого внимания.

Ялмара Нюмарка немедленно повезли в операционную. Смуглая доброжелательная женщина с черными волосами и темно-карими глазами проводила меня в маленькую комнатку, которая была обставлена мебелью, очевидно, приобретенной на какой-то благотворительной распродаже; цветы в горшках, казалось, стояли здесь еще со времен первой мировой войны.

На одном из журнальных столиков лежала тощая стопка старых газет. Это очень подходило ко всей обстановке. Я и сам ощущал себя вчерашней новостью.

7

Никто мною не интересовался. Комнатка, в которой я находился, была отделена от коридора тонкой стенкой с застекленной верхней частью. Через стекло мне было видно озабоченных людей в белых халатах, деловито снующих взад и вперед. Изредка кто-то бросал в мою сторону случайный взгляд. Поскольку я ни к кому не обращался, то и до меня никому не было дела. Наверное, так бывает и с пациентами. Если ничего не просишь, а просто тихо лежишь на каталке, пока тебя везут куда-нибудь, то о тебе так никто и не побеспокоится, пока в один прекрасный день ты не превратишься в кучу гнилого мяса, засиженного мухами.

Старший инспектор Якоб Е. Хамре заглянул через стекло, постучал и вошел ко мне.

— Я так и думал, — произнес он. — У тебя новая контора, Веум?

— Что ж, более спокойного места для работы действительно не найдешь, — ответил я. — Располагайся. Позвольте вам предложить что-нибудь выпить? Рюмку медицинского спирта? Дозу снотворного? А может быть, что-нибудь сердечное?

Он пытливо взглянул на меня и с натянутой улыбкой занял свободный стул:

— А ты все в своем репертуаре, старина? Не хватает улик?

— Кое-какие есть.

Одет Якоб Е. Хамре был безукоризненно: светлое двубортное полупальто поверх серого костюма, черные ботинки, голубая рубашка и темно-синий галстук. Он был всего двумя годами моложе меня, но могло казаться, что я старше его на целых десять лет. Якоб Е. Хамре принадлежал к типу полицейских, похожих на бойскаутов, которые в то же время могут быть коварными, как старые сутенеры. Он производил впечатление безлико-симпатичного парня, о таких зятьях мечтают многие тещи, но вот дочерей они не привлекают.

— Я получил твое сообщение, — сказал он. — И решил сам заехать сюда. Тебе что-нибудь известно? — На мгновение он скользнул застенчивым взглядом по носкам своих ботинок, а потом его взгляд, ставший вдруг пронзительным и испытующим, остановился на моем лице.

— Фургон найден? — спросил я. Он кивнул.

— На Сундсгатен, машина явно угнанная.

— Н-да, дело в том, что мы с Ялмаром Нюмарком были, можно сказать, друзьями. Не такими уж давними, но уже успели о многом поговорить, ведь у нас были общие интересы…

— Что ты имеешь в виду?

— Ведь мы, так сказать, коллеги: оба — сыщики. Он много рассказывал мне о старых делах.

Якоб Е. Хамре чуть заметно подался вперед.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что, находясь на пенсии, Ялмар Нюмарк ворошил старые дела?

Я задумчиво кивнул.

— Не знаю, насколько ему удалось разворошить эти дела, он много думал о них.

— А о каких он говорил с тобой, Веум?

— Был такой тип, но прозвищу Призрак, ты что-нибудь слышал о нем?

Он покачал головой.

— А о пожаре на «Павлине» тебе что-нибудь известно? В его ясных глазах вспыхнула искорка.

— Постольку поскольку.

— Мне тоже не очень-то много известно. По слухам, во время войны Призрак был осведомителем и убийцей. Кто это был, установить не удалось. «Павлин» — это название фабрики красителей на Фьесангервеен, которая в 1953 году сгорела дотла. Погибло пятнадцать человек, а тот тип, Призрак, работал в фабричной конторе курьером, когда все это произошло.

— Как было его настоящее имя?

— Харальд Ульвен.

Хамре достал записную книжку и сделал в ней пометку.

Я добавил:

— Но его уже нет в живых.

— Ах так? — Он перестал писать. Пристально посмотрел на меня. — Расскажи, о чем вы говорили в последний раз?

— Об этом типе — Призраке. Он нервничал, ему казалось, что кто-то следит за ним. Но он подумал, что у него такое состояние из-за бутылки, которую мы с ним распили накануне.

— Ну а дальше?

— А когда он вышел… Я как раз сидел перед окном, выходящим в переулок, где все это случилось. Я слышал шум взревевшего автомобильного мотора, скрежет тормозов, а потом звук падения его тела.

Он снова наклонился ко мне.

— Другими словами, это не могло быть несчастным случаем?

— Именно, черт побери! Кто-то намеренно сбил его, Хамре, намеренно!

— Почему ты так думаешь?

Я развел руками.

— За свою жизнь следователь уголовной полиции неизбежно приобретает врагов. Может быть, один из них и поджидал Ялмара Нюмарка в переулке…

— Когда его везли сюда на «скорой помощи», он мне кое-что сообщил.

Я немного поколебался.

— Он сказал, что если он умрет…

— Так?

— В таком случае я должен попытаться выяснить, что произошло с Юханом Верзилой зимой 1971 года.

— И это все?

— Да. Только это.

— Мы…

Он не успел договорить. Вошла пожилая медсестра и обратилась к нему:

— Врач просит вас зайти, — произнесла она сухо. На мне ее взгляд не задержался. Ведь мухи еще не облепили меня.

Хамре быстро кивнул и вышел. Я остался сидеть, глядя через стекло на происходящее в коридоре. Силуэты врачей и сестер бесшумно скользили мимо, как персонажи в кукольном спектакле для глухих. До меня доносился лишь тихий стук капель по оконному стеклу, как будто какой-то зверь с мягкими лапами просился войти.

Минут через пятнадцать вернулся Хамре. На его лице было написано облегчение.

— Все идет хорошо, Веум. Он сильно пострадал, но будет жить.

— Что с ним?

Он заглянул к себе в книжку и прочитал: «Перелом черепа, сильное сотрясение мозга, разрыв барабанной перепонки. Перелом лучевой и локтевой кости в типичном месте. Перелом ребра и трещины. Разрывы в правой почке. Перелом левого бедра и правой лодыжки. Различные ушибы внутренних органов, также и наружных. Кроме того, перелом носовой перегородки».

Хамре вскинул глаза:

— Весь перекорежен.

— Он в сознании?

Хамре отрицательно покачал головой.

— Ему нужно много спать, сказал врач. Для его возраста у него довольно крепкий организм, и врач уверен, что все обойдется.

Я встал и посмотрел на дверь.

— Но…

Хамре застегнул пальто.

— Ничего больше ты не можешь сообщить нам, Веум? Уходя из кафе, он ничего не говорил о своих намерениях?

— Только то, что он собирался вернуться домой.

— Вы часто встречались с ним?

— Примерно раза два-три в неделю.

— Тебе доводилось бывать у него дома?

— Только однажды, вчера. Он показал мне кое-какие газетные вырезки, касающиеся пожара на «Павлине».

— Я сам займусь всем этим. Ты можешь заскочить ко мне утром? Скажем, в одиннадцать?

Я кивнул. Потом спросил:

— А ты знал Ялмара Нюмарка?

— Нет. Лично не знал. Он ушел в 1971 году, а я работал тогда в другом городе.

— Где же это?

— Где? — Он иронически поднял брови. — В Ставангере.

— Тогда ты, наверное, знаешь сотрудника полиции по фамилии Бертельсен?

Он насмешливо посмотрел на меня.

— Да уж, знаю. Но боюсь, что это отнюдь не тот человек, который был бы тебе полезным, Веум.

— Это уж точно.

Мы вышли в коридор и направились вниз по лестнице. На мгновение задержались у выхода. Хамре показал на черный «фольксваген».

— Могу подбросить до дому, Веум.

— Спасибо большое, но я уж лучше пройдусь по свежему воздуху.

— Ну, как угодно. — Он пожал плечами. — Тогда до завтра.

— До завтра.

Он пошел к своей машине. Внезапно меня осенила догадка, и я закричал ему вслед:

— Хамре…

Он оглянулся.

— Да?

— 1971 год — это год смерти Харальда Ульвена. Тогда же исчез Юхан Верзила, и в этом же году Ялмар Нюмарк вышел на пенсию.

— В самом деле, — произнес Якоб Е. Хамре задумчиво, рассеянно кивнул, сел в автомобиль и уехал.

«Год, чересчур богатый событиями», — сказал я самому себе.

8

На следующее утро, подобно привидению, стелился по улицам туман. Его серые мутные лапы, похожие на щупальца, тянулись ко мне изо всех углов, и мой переулок насквозь продувался холодным ветром с моря, это было дуновение осени.

Когда я вошел в контору Хамре, он разговаривал по телефону. Хамре кивнул мне, жестом пригласив занять один из неудобных стульев, и продолжал разговор, без конца делая пометки на листке бумаги:

— Два литра молока, бутылку кефира, кило муки и яйца. Заеду. Да, надеюсь, как обычно. Отлично. Пока.

Я огляделся вокруг. Когда я был здесь в последний раз?

Наверное, года два-три назад, и контора совсем не изменилась. Все в ней по-старому. Комната, которую забываешь в ту же секунду, как только выходишь из нее. Безликие стены, выкрашенные краской неопределенного цвета, полки, заваленные папками и юридическими справочниками, все тот же вид из окна — старинное здание банка. Мне часто доводилось бывать в подобных помещениях, которые хочется как можно скорее покинуть.

Узел его галстука был слегка ослаблен, в остальном вид Якоба Е. Хамре казался все таким же безупречным. Его красивое лицо было спокойно, прядь темных, аккуратно подстриженных волос с продуманной небрежностью спадала на лоб с правой стороны. Элегантный облик Хамре свидетельствовал о том, что по духу он принадлежал той, банковской стороне улицы: эдакий исполненный любезности заведующий отделом кредитов, который со скорбной миной отказывает вам в ссуде.

— Ну как там Нюмарк?

— Он уже приходит в себя. Вероятно, у нас будет возможность поговорить с ним сегодня чуть позднее.

— А что, как там с угонщиками?

Он огорченно покачал головой.

— Ничего. Мы располагаем только обычными свидетельскими показаниями, но конкретного в них очень мало. Одной пожилой даме кажется, что она видела какой-то голубой продуктовый фургон, припаркованный у обочины тротуара, за рулем которого сидел шофер, но она его не разглядела и не в состоянии дать хоть какое-то описание. Изучение отпечатков пальцев не дало никаких результатов. Мы, конечно же, направили главные усилия на розыски самого фургона, но…

— Кому он принадлежит?

— Спортивному обществу. По вечерам им не пользовались.

— А как насчет тех фактов, о которых я упомянул?

Хамре откинулся на спинку стула, положил руки на край письменного стола и какое-то время их внимательно рассматривал, будто хотел убедиться, что ногти стричь еще не пора. После этого он задумчиво произнес:

— Я навел тут некоторые справки. Порасспросил людей, знавших Нюмарка. Выяснилось… что Ялмар Нюмарк был замечательным во многих отношениях полицейским. Но у него находили один существенный недостаток. Склонность чересчур уж эмоционально воспринимать некоторые дела, которые он вел. И ему не всегда удавалось успешно завершить их. Как раз в самом конце его пребывания в должности у него было два любимых конька. Один из них — пожар на «Павлине».

Он развел руками и печально посмотрел на меня.

— И кто же, скажите на милость, среди всей нашей текучки будет думать о промышленном пожаре двадцатилетней давности, когда наши возможности и для раскрытия очередных преступлений весьма ограниченны?

— А что представляло собой то, другое дело? Кто такой этот Юхан Верзила?

Он вздохнул.

— Это было последнее дело Ялмара Нюмарка перед выходом на пенсию. В отношении этого дела у него также была своя навязчивая идея.

— Навязчивая идея? — Хамре выглянул из окна. — Сколько подобных дел бывает у нас в году! Внезапно исчезает та или иная заблудшая овца. Кого-то мы находим в поезде, следующем в Осло. Других — в волнах моря после того, как они пробили там несколько месяцев, а то и целый год. Третьи умерли от пьянства и лежат где-нибудь в жалкой меблированной комнате, пока наконец кто-нибудь не спохватится о них. Бывает, дружки изобьют в драке до смерти; условия существования в этой среде суровые. Таких происшествий множество, и их редко относят к делам первостепенной важности. Во всяком случае, если дело не явно уголовное. Дело Юхана Верзилы было именно таким.

— Расскажи мне о нем.

Он достал одну папку из левой кипы на письменном столе и начал ее перелистывать:

— Юхан Ульсен родился в Бергене в 1916 году. Был моряком и докером. Во время войны участвовал в движении Сопротивления. Страдал алкоголизмом. Привлекался за тунеядство в 1960 году. Других правонарушений не имеет. Исчез в январе 1971 года, но впервые о его исчезновении было заявлено в феврале.

— Кто заявитель?

— Женщина. Некая Ольга Сервисен. Он с ней спал, как сейчас выражаются.

— А почему она не обратилась раньше?

Он пожал плечами.

— Она считала, что он просто где-то бродяжничает.

— А что показало расследование?

Листая страницы, он произнес небрежно, Скороговоркой:

— Его так и не нашли. Формально он все еще числится в розыске. Но, насколько нам известно, он пребывает в добром здравии на Канарских островах, где светит солнце и спиртные напитки гораздо более доступны, чем в пределах наших границ.

— Существует ли какая-нибудь его фотография или словесный портрет?

Он снова заглянул в папку. Вынул фото и протянул мне. Типичная фотография, сделанная в полицейском участке, человек на них всегда выглядит испуганным, при ярком свете его фотографируют в фас и в профиль. Такой же испуганный вид у большинства людей и на фотографии в паспорте. Единственная разница, что в первом случае человек уже фактически занял свое место в картотеке преступников.

Лицо Юхана Ульсена, которого звали также и Юханом Верзилой, было вытянутым, как у лошади, и чем-то очень напоминало лицо Харальда Ульвена. Только уши у него были не такие огромные и глаза находились на большом расстоянии друг от друга. Он был небрит, и его губы кривила горькая, презрительная усмешка.

— Вот описание, — сказал Хамре и протянул мне лист бумаги.

Я быстро пробежал его глазами. Рост Юхана Ульсена был 1 метр 76 сантиметров, глаза голубые, а волосы темно-русые. Никаких особых примет, кроме старой раны на колене, из-за которой он хромал.

Последнюю фразу я перечитал дважды. Потом пристально посмотрел ему в глаза, у меня беспокойно сосало под ложечкой.

— Теперь я очень хорошо понимаю, почему Ялмар Нюмарк заинтересовался этим делом, — сказал я.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве ты не читал это? Юхан Верзила так же, как и Харальд Ульвен, хромал на левую ногу. И Харальд Ульвен исчез, можно сказать, одновременно с Юханом Верзилой, в январе 1971 года.

9

— Вот материалы, касающиеся Харальда Ульвена, — сказал Хамре и извлек новую папку. Она была несколько более пухлой по сравнению с остальными. Правым указательным пальцем он постучал по третьей папке, которая по толщине превосходила две другие папки, вместе взятые.

— А здесь материалы, связанные с пожаром на «Павлине». Все, что мне удалось выяснить в этой связи.

На углу папки были видны следы паутины. Когда он дотронулся до папки, поднялось целое облачко пыли.

— Как ты понимаешь, мы предприняли основательное расследование.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Ладно. Вот…

Он раскрыл дело Харальда Ульвена. Быстро перелистал пожелтевшие документы, связанные с судебным процессом над коллаборационистом.

— Это все старые материалы, — пробормотал он. — А вот здесь… — Он открыл большой коричневый конверт и вытащил из него пачку фотографий. Равнодушно пересмотрел их и передал пачку мне. — Прямо скажем, зрелище не из приятных.

На одной Харальд Ульвен лежал на спине, и было видно, что буквально все его тело испещрено синяками и кровоподтеками. Совершенно очевидно, что он был зверски избит. Еще хуже обстояло дело с его головой. Лицо было буквально растоптано, кто-то превратил его в сплошное кровавое месиво.

Часть снимкой была сделана крупным планом, от них меня буквально чуть не вырвало. Один из кадров показывал кольцо, надетое на палец левой руки. Кольцо весьма характерное: со свастикой.

Я положил фотографии на письменный стол:

— Да уж, зрелище не для детишек из воскресной школы, — сказал я.

— Как же это им удалось опознать его? Хамре заглянул в бумаги:

— Это сделала женщина, с которой он жил. Гм, как ее, Элисе Блом.

Я уверенно кивнул.

— Она работала на «Павлине».

Он оторвал взгляд от бумаг.

— Да, ведь там же работал и Харальд Ульвен. Курьером? Так?

— Точно.

Он продолжал:

— Ну, Элисе Блом опознала его.

— Даже в таком виде?

Он снисходительно посмотрел на меня.

— Женщина, которая жила с ним на протяжении… — Снова заглянул в бумаги. — Двенадцати лет. Есть ведь и другие черты, кроме тех, которые видны на лице, Веум.

— Да-да. Я думаю даже, что… Возможно, на нее было оказано давление.

— А кольцо, оно-то явно принадлежало ему.

— Его могли надеть.

— Да, но ведь не было никаких причин сомневаться в показаниях Элисе Блом. Ее подвергли основательному допросу.

— Это она обратилась в полицию в связи с его исчезновением?

— Она не успела. Харальд Ульвен ушел в кино 13 января 1971 года. Он не пришел ночевать, но, как утверждает фру или фрекен Блом, в этом не было ничего необычного. Его поступки всегда было трудно предугадать. «Нервы никуда со времен войны, — сказал она. — Бывали периоды, когда он совершенно не мог спать, и тогда случалось, что всю ночь бродил по улицам». Но в ту ночь все было иначе.

— Да?

— В семь утра 14 января люди, спешащие на работу, наткнулись на труп. Это там, в переулке у рыбачьих хижин, на север от Нурднеса. На снегу были видны следы борьбы, но никто ничего не слышал. Тебе ведь известно, что это отнюдь не самый тихий район города.

— Я знаю. Там прошло мое детство.

— Во внутреннем кармане лежало удостоверение личности и записная книжка, в которую было вложено 180 крон. В ней мы нашли его адрес, а по адресу — Элисе Блом.

— Ялмар Нюмарк принимал участие в расследовании?

— Само собой.

— Он мог опознать Ульвена?

— Он-то как раз не так уж много сталкивался с Ульвеном и видел его в последний раз лет двадцать назад. Мы пытались найти кого-нибудь еще, кто бы мог подтвердить показания Элисе Блом, но это оказалось совершенно невозможным. Они вели чрезвычайно замкнутый образ жизни, у них совершенно не было ни друзей, ни родственников. Жили как изгнанники.

— Послушай, а когда исчез Юхан Верзила, неужели никто не предложил его подружке опознать труп Харальда Ульвена?

Он покачал головой.

— Для этого не было никаких оснований. Ведь Харальд Ульвен был найден в середине января, а об исчезновении Юхана Верзилы было заявлено не раньше чем через месяц, к тому же дела подобного рода всегда считаются второстепенными. Да и само дело об убийстве Харальда Ульвена к середине января уже было закрыто.

— Так скоро?

— Да.

Он снова перелистал пачку бумаг.

— Мы пытались составить картотеку всех, с кем он был знаком со времен войны, сделать это оказалось не просто. На месте преступления мы обнаружили несколько улик: чьи-то следы на снегу, следы шин автомобиля, который останавливался рядом со старым складом. Но расследование не дало никаких результатов. Кроме того…

— Да?

— Кому-то это, может быть, пришлось по душе, а кому-то и нет. Сам я, как уже говорил, не имел никакого отношения к этому расследованию. Меня тогда не было в городе.

— Что кому-то пришлось по душе, а кому-то нет?

— Это убийство. Оно довольно специфическое, не правда ли?

— Да? Что ты имеешь в виду? Зверскую жестокость?

Он кивнул.

— Все говорило о приступе ярости или о мести. Харальд Ульвен был известный предатель, как следует из различных свидетельств, он и был тем самым Призраком, которого ты упоминал вчера.

— Точно.

— Ну тогда естественно предположить, что один или двое из участников Сопротивления решили в конце концов сыграть роль Немезиды. Ясно, что многие, в том числе и сотрудники полиции, считали, что Харальд Ульвен получил по заслугам.

— И дело закрыли?

— Были использованы все возможности, но после усиленного и оказавшегося безрезультатным расследования мы пришли к выводу, что дело следует отложить. Такого рода дела никогда не закрывают, Веум. Во всяком случае, пока не истечет срок давности.

— Итак, оно значится среди нераскрытых убийств.

— Но об этом деле мало писали в прессе, не в пример другим аналогичным. Ведь в конце концов Харальд Ульвен — это не та жертва, которая вызывает сочувствие.

— А как к этому отнеслась Элисе Блом — близкий человек покойного?

Он пожал плечами.

— Ну-ну, всегда, конечно, есть кто-то, кто сочувствует жертве. Не так ли? По слухам, она знала о его поведении во время войны, ну что ж, не всегда выбор спутника жизни бывает идеальным.

— Где она была в тот вечер, когда убили Ульвена?

— Играла в бинго. — Он быстро добавил: — Заверяю тебя, что у них дома был проведен основательный обыск. В том доме, который они с Ульвеном занимали. Не было найдено никаких, даже косвенных свидетельств, что она имела какое-либо отношение к убийству.

— Ну-ну, — процедил я и развел руками.

— И вот, что я хочу сказать, Веум, я не считаю, что все, что мы знаем о Харальде Ульвене — пожар на «Павлине», исчезновение Юхана Верзилы, — имеет какое-либо отношение к тому, что вчера вечером был сбит фургоном Ялмар Нюмарк. Иными словами, мы считаем, что это обычное дорожное происшествие, какие, увы, то и дело случаются. Отягощает вину преступника то, что, совершив наезд, водитель не остановился, а помчался дальше. Возможно, он был навеселе или просто какой-то лихач.

— Но ведь фургон был угнан?

— Несомненно. Но мы, конечно же, тщательно проверили всех сотрудников спортивного общества. — Он вздохнул. — Да, светофоры вечно не в порядке, а этот переулок между двумя светофорами — особенно опасный участок дороги. Бывает так: водитель, проехав первый перекресток, видит зеленый свет на втором. Тогда он закрывает глаза, жмет на педали и надеется, что все обойдется. Бывает, что обходится, а бывает под колесами оказывается человек.

— И на этот раз им оказался Ялмар Нюмарк?

— Да.

— Есть тут у вас сегодня кто-нибудь, кто занимался расследованием пожара на «Павлине»?

— Только Данкерт. Но он тогда был зеленым юнцом.

— Данкерт Муус, — повторил я.

— Да, ты его знаешь?

Я встал. Хамре привел в порядок лежащие перед ним бумаги.

— Ну, Веум. Если появятся еще трупы…

— Трупы? — переспросил я.

Он обезоруживающе улыбнулся.

— Это всего-навсего такая острота. Извини, если она задела тебя.

Тут я припомнил эту шутку.

— Да нет. Чего уж там. Надеюсь, что счет продолжу не я.

Я кивнул и вышел, а он остался сидеть за письменным столом спиной к окну.

10

Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта. И я увидел сидящего за письменным столом Данкерта Мууса. Он углубился в чтение кипы бумаг, как в некую увертюру в бюрократической партитуре, если судить по толщине кипы. Но на музыканта он походил очень мало.

Данкерт Муус был в одной рубашке, его коричневая куртка висела на спинке стула, галстук был завязан так небрежно, что, казалось, вот-вот развяжется. Его внешность могла бы производить совсем неряшливое впечатление, если бы не серая довольно-таки бесформенная шляпа, которую, нахлобучив однажды, он, судя по всему, не снимал, даже принимая ванну. Она как будто приросла к нему. Мне, во всяком случае, не доводилось видеть его без шляпы.

Наверное, Муус почувствовал, что я смотрю на него, потому что я вдруг встретился с его взглядом из-под полей шляпы, пронзившим меня как луч прожектора, и пролаял:

— Чего же это ты, черт тебя возьми, стоишь и пялишься на меня?

Я распахнул дверь, демонстрируя свое намерение войти.

— Кажется, уже давно, как я… Он показал на пол передо мной:

— Ни сантиметра через порог, Веум! Предупреждаю. Я ведь однажды уже объявил во всеуслышание, что не хочу тебя видеть, не хочу тебя слышать, не хочу разговаривать с тобой. Я не скажу тебе ни единого слова. — Голос его стал елейным: — Не успеешь ты, мой голубчик, опомниться, как я тебя так обложу, что из твоей башки сразу выветрится вся та лапша, которую вешают на уши деткам в воскресной школе. Понял?

— Все понял, — сказал я и прислонился к дверному косяку.

Данкерт Муус продолжал неприязненно смотреть на меня. А я спросил:

— Ты помнишь что-нибудь относительно — пожара на «Павлине», Муус?

Я буквально видел, как вопрос канул в извилинах его мозга, как он с грохотом перекатывался там, отдаваясь эхом в пространстве его черепной коробки. Потом он опомнился:

— Я покажу тебе «Павлина», этого разряженного попугая и всяких Других ярких птичек. И не подумаю отвечать на вопросы всяких там второсортных дилетантов. Понял?

С угрожающим видом он встал из-за письменного стола. Я поспешил освободить дверной проем. У него было какое-то сизое лицо с бесцветными глазами, тяжелый подбородок, мышиного цвета волосы под бесформенной шляпой, внешность отнюдь не симпатичная. А когда он зашевелился и приблизился ко мне, то вид его отнюдь не стал доброжелательнее. Прежде, чем решительным пинком ноги захлопнуть дверь перед моим носом, он самодовольно хихикнул, этот его смешок был похож на хрюканье. Я стоял и вглядывался в надпись на его двери: «Служащий полиции Д. Муус». Белые буквы на сине-сером фоне. Вид у этой надписи был такой же гостеприимный, как у хозяина кабинета.

Следующая дверь, в которую я вошел, тоже была полуоткрыта. Как будто бы сегодня в полицейском управлении был день открытых дверей. Оставалось только устроить экскурсию по этому учреждению.

Вегард Вадхейм стоял у книжной полки и листал толстую красную книгу — кодекс законов. Это был худой сутулый человек с черными волосами и седыми завитками около ушей. Когда-то он входил в сборную страны по бегу на длинную дистанцию, а в 1956 году в Мельбурне вышел победителем в беге на 10 тысяч метров и прославился на весь мир. Через несколько лет он издал пару поэтических сборников. С ним у меня никогда не было никаких стычек, я мог говорить с ним как с человеком цивилизованным, во всяком случае, согласно тем нормам, которые были приняты в этом учреждении.

— Привет, — сказал я, и он поднял голову.

Его темные глаза задумчиво смотрели на меня. Вегард Вадхейм всегда казался задумчивым. И хотя он уже в течение двадцати лет ничего не печатал, меня не покидало чувство, что он обдумывает строфу, охотясь за нужными словами, чтобы правильно выразить свою поэтическую мысль. Но по опыту мне было также известно, что он при этом был способен мыслить вполне реалистически.

— Когда ты приехал в Берген, Вадхейм? — спросил я.

Он с удивлением взглянул на меня.

— Когда я приехал в Берген? Ты что же это, берешь у меня интервью, Веум?

— Пока нет. Речь идет о Ялмаре Нюмарке.

Он посерьезнел.

— Да, я слышал, что его сбила машина. Ужасно. Но он, кажется, выжил.

— Да. Послушай…

Он с любопытством взглянул на меня.

— Думаешь, что здесь что-то не так, Веум? Ты считаешь, что на него наехали намеренно?

Я пожал плечами.

— Трудно сказать, но Нюмарку слишком много было известно. Слишком много.

Вадхейм запустил пятерню в волосы.

— Присаживайся, Веум.

Он отложил книгу и присел сам на краешек письменного стола. Рукой указал мне на свободный стул, но я остался стоять, прислонившись к стене.

— Ты хорошо знаешь Ялмара Нюмарка? — спросил я.

— Еще бы. Работали вместе, пока он не вышел на пенсию. Потом я редко видел его. Пенсионеры нечасто заглядывают сюда, Веум. У нас тут всегда такая суматоха. И им это прекрасно известно.

— Вечная нехватка кадров?

— Да, — сказал он коротко. — Я приехал в Берген в начале 60-х годов. Ялмар Нюмарк в течение многих лет был моим ближайшим коллегой. Я у него многому научился.

— Другими словами, можно сказать, что ты… Скажи мне, Ялмар Нюмарк действительно был хорошим полицейским?

Вегард Вадхейм с горечью посмотрел на меня.

— Хороший полицейский? Смотря, что вкладывать в это понятие. На этот счет могут быть разные мнения. Даже у нас в конторе они расходятся, но я могу ответить. Да, по моему мнению, Ялмар Нюмарк, был очень хорошим полицейским. Я привык доверять его мнению. Он был прекрасным психологом и всегда защищал интересы простых людей, если ты понимаешь, что я имею в виду. Слишком многие из нас только следуют инструкциям, но главное ведь — это люди, с которыми мы сталкиваемся. Никто не может избежать ошибок. Даже полиция. И не все наши инструкции являют собой истину в конечной инстанции.

— Так ты хорошо знаешь Ялмара Нюмарка?

— Настолько, насколько можно знать своего коллегу, если не связан с ним личной дружбой. Он был всегда довольно-таки замкнутым человеком. Жил сам по себе, по-настоящему близких друзей у него было мало, никакой родни. Мне кажется, его жизнь была ужасно одинокой, но ведь он сам хотел этого. Несколько раз мы обедали вместе, я приглашал его к себе в дом, но… Мы ценили друг друга, были тесно связаны по работе. Но в другое время виделись редко.

— В период вашей совместной работы он занимался какими-нибудь старыми делами?

— Что ты имеешь в виду?

— Дела военного времени. Например, был такой осведомитель и убийца, которого прозвали Призраком. Пожар на фабрике красителей «Павлин» в 1953 году. Пятнадцать погибших. Дело о пропавшем без вести — это было позднее, в 1971 году. И убийство тоже в 1971 году.

— Мне кажется, ты смешиваешь разные вещи. Взять хотя бы первое дело. Нюмарк кое-что рассказывал мне о событиях военных лет. Кажется, он был одним из руководителей местного движения Сопротивления в наших краях. Это и само по себе интересно, но ты понимаешь, что у него были свои причины вспоминать это. О войне многие любят рассказывать. Постепенно перестаешь обращать внимание на подробности, но я помню это прозвище — Призрак. И то убийство, о котором ты говоришь, в 1971 году. Был убит человек, которого многие, в том числе и Ялмар Нюмарк, отождествляли с Призраком, не так ли?

Я кивнул.

— Дело так и не было раскрыто.

— Что ж, это правда. Это была жестокая акция, но во многих отношениях характерная. Это была казнь. Такое часто встречается в жизни людей дна. Однажды подобным образом разделались с одним доносчиком. А также и с торговцем наркотиками, не заплатившим деньги за полученную партию товара. Почему бы не расправиться подобным образом и со старым фашистом? В этом нет ничего неправдоподобного.

— А ты знаешь что-нибудь об этом парне, пропавшем без вести?

— О ком это?

— Был такой Юхан Верзила, он исчез приблизительно в то же самое время. Телосложение у него было почти такое же, как и у Харальда Ульвена, Призрака. И по сей день о нем ничего не известно.

— Этого дела я не помню…

— Оно, конечно же, не относится к числу особо важных. Верзилы приходят и уходят. Это не то, что, например, судовладельцы.

Он печально посмотрел на меня.

— Сожалею. Об этом деле ничего не могу сказать.

— Пожар в 1953 году. Ялмар Нюмарк подозревал, что этот самый Харальд Ульвен вполне мог быть причастным к нему. Он работал там курьером. Нюмарк считал, что пожар на «Павлине» мог быть не результатом трагического несчастного случая, а гораздо хуже — злым умыслом, преступным деянием. Это ему покоя не давало. Даже накануне того дня, когда его сбила машина, и даже в тот самый день мы говорили с ним об этом. Он постоянно думал обо всех этих делах. Хотя прошло уже тридцать лет после пожара на «Павлине» и ровно десять после исчезновения Верзилы и этого нераскрытого убийства… Не знаю, но у меня чувство, что он собственными силами проводил расследование. И вот его сбила машина. Он чудом остался в живых. Неужели ты не видишь связи между всеми этими событиями?

Вегард Вадхейм смерил меня долгим взглядом.

— Бесспорным это не выглядит, хотя взаимосвязь возможна. Но… — Он развел руками. — Почему со всем этим ты пришел именно ко мне? Это расследует Хамре, и, смею тебя уверить, Веум, он — парень в своем деле дока. Если есть здесь что-то, он непременно отыщет. Я…

Он протянул руку к телефонному аппарату.

— Я только что от него. Он не очень-то заинтересовался всем этим. Хорошо бы, конечно, если бы ты с ним поговорил. И…

Дверь открылась, и вошла женщина с кипой бумаг.

— Вот оно. Мне кажется, я его нашла, — увидев меня, она остановилась в дверях. — О, извините, я…

Ей было чуть больше тридцати, длинные светлые волосы, нос крупный, чуть с горбинкой, застенчивая улыбка, которая с удивительной быстротой переходила в радостную. Глаза ее сияли, и она протянула мне руку.

— Меня зовут Эва Енсен.

Вегард Вадхейм выскочил из-за письменного стола и так и остался стоять там, слегка улыбаясь.

— А ты тренируешься сейчас, Веум?

А Эве Енсен он пояснил:

— Мы с Веумом несколько раз наступали друг другу на пятки, когда он работал в комиссии по делам несовершеннолетних и бегал за команду ратуши.

— Сейчас я мало бегаю. Если только хорошая погода и душа на месте.

— Может быть, встретимся во время бергенского марафона осенью?

— Может быть, Веум. Может быть.

— Ладно, пока.

Я кивнул им обоим. Эва Енсен была одета во все голубое: голубая блузка и голубая бархатная юбка. Идя по улице, я все время вспоминал ее улыбку. Если бы я встретил ее несколько лет назад, то, вероятно, влюбился бы. Но не сейчас. Сейчас я — развалина, оставленная крепость, давно не вспаханное поле. Такое у меня состояние. Это началось со мной в прошлом ноябре.

Когда я встречаюсь по делу с полицейскими, вроде Хамре, Мууса и Вадхейма, меня всегда тянет на размышления об их личной жизни.

У Якоба Е. Хамре с личной жизнью ясное дело все в порядке. Наверняка симпатичная жена, которая печет полезный для здоровья хлеб из муки грубого помола, у него двое розовощеких детишек; после обеда он выводит младшего на детскую площадку, а по вечерам ходит на родительские собрания к старшему; за чашкой кофе он обсуждает с соседями футбол и политику; по воскресеньям совершает прогулку в близлежащие горы, раз или два в месяц ходит с женой в кино или театр, иногда водит ее в ресторан, чтобы угостить вкусным обедом. Любовью он занимается с женой регулярно, и нельзя сказать, чтобы при этом он не испытывал страсти, хотя я бы ничуть не удивился, если после этого он спокойно встает и начинает причесываться.

Данкерт Муус, напротив, принадлежит к тому типу отцов семейства, которые требуют, чтобы к их возвращению с работы все бы стояли по стойке «смирно», обед был подан на стол, а газета, аккуратно свернутая, лежала на папочкином любимом месте на диване, чтобы потом быть прочитанной за вечерним кофе. Я предполагаю, что вечера он проводит перед телевизором, положив ноги на стол; на расстоянии вытянутой руки стоит бутылочка пива; а он ворчливо комментирует телевизионные новости, прогноз погоды или вечерний спектакль в телевизионном театре.

Судя по выражению затаенной тоски в глазах Вегарда Вадхейма, он принадлежит к числу тех, у кого личная жизнь не складывается. Не знаю, почему, но я всегда представляю его в сумрачной кухне, за столом, накрытым на двоих. На столе две рюмки красного вина. Напротив сидит женщина с длинными светлыми волосами и чувственным лицом. Они сидят, склонившись друг к другу, и говорят о чем-то для них очень важном. Время от времени мне представляется другая картина: женщина встала, подошла к окну, вглядывается в осеннюю тьму, а он держит ее за запястье; иногда я вижу, как она идет к двери, а он возвращается за стол и печально смотрит ей вслед. Я представляю, как он стоит у своей кровати и собирает чемодан, аккуратно складывает одежду, экземпляры своих двух стихотворных сборников, швыряет туда несколько спортивных медалей, потом идет в детскую и, немного постояв у двери, гладит спящих детей по головкам. Мне кажется, я как наяву вижу его спускающимся по ступенькам узкой лестницы в темном подъезде, а светловолосой женщины уже и след простыл. Три мгновения из жизни мужчины.

Вероятно, на самом деле ничего подобного не происходило. Просто мои фантазии. Выходишь из полицейского управления, и в голову лезет всякая чепуха.

А Эва Енсен?

Она являет собой улыбку, которая так долго не гаснет.

11

Что прикажете делать человеку, если на дворе июнь, а дни стоят серые, в окно стучит дождь, и капли его похожи на какую-то грязную шелуху, а твой лучший друг лежит в больнице, местная футбольная команда снова скоро перейдет из первой лиги во вторую, бутылка со спиртным опустела, и не на что купить новую.

Я сидел у себя в конторе и пытался записать все то, что запомнил из рассказов Ялмара Нюмарка, и то, что мне удалось узнать в полицейском управлении. Попытался нарисовать некую хронологическую схему, начиная с 30-х годов. Записал все, что слышал о делах Харальда Ульвена в период 1943–1945 годов, как если бы он и в самом деле был тем самым Призраком. Обвел цифру 1953 и записал все имена, которые мне были известны в связи с пожаром на «Павлине»: Харальд Ульвен (еще раз), Элисе Блом, подчеркнул двумя чертами, ведь потом она стала любовницей Харальда Ульвена, Хагбарт Хелле (Хеллебюст), Хольгер Карлсен (умер в 1953-м) и Олаи Освольд (Головешка). На полях, немного наискось, я написал еще одно имя так, чтобы оно закрыло даты войны, Конрад Фанебюст. Потом пропустил несколько лет и подошел к 1971 году: Харальд Ульвен — умер? Юхан Верзила — пропал без вести? После чего изобразил большую жирную стрелку, направленную вниз. Здесь я написал: 1981 год — Ялмар Нюмарк сбит машиной.

Сидел и смотрел на этот лист бумаги. Схема мне ничего не говорила. Ничего нового. Если и была какая-то закономерность, я ее не видел, а все улики были по крайней мере десятилетней давности. Если они вообще существовали. И если мне пришлось бы искать иголку в стоге сена, у меня было, пожалуй, больше шансов, нежели распутать это дело.

Я выдвинул ящик письменного стола, взял в руки бутылку и убедился, что она пуста. Так и есть.

Сейчас я ничего не мог предпринять. Во всяком случае, до разговора с Ялмаром Нюмарком. А это, кажется, произойдет не скоро.

Меня пустили к нему только через неделю. До этого я несколько раз говорил по телефону с Хамре, чтобы получить подтверждение выводу, который я сделал из газет, — их молчание красноречиво свидетельствовало о том, что ничего нового не произошло.

В тот день, когда я собирался навестить Ялмара, я купил букетик ландышей, пакет винограда и книгу о нераскрытых преступлениях, которую я нашел в букинистическом магазине на Марквейен (чтобы был повод для разговора).

Идти в больницу в установленный для больных час посещений — это то же самое, что идти на похороны. Присоединяешься к процессии людей с одинаковыми приношениями — коробками конфет или букетами цветов — и чувствуешь себя членом большого тайного братства: братства здоровых. И, тем не менее, не найдется ни одного человека, который, придя в больницу с визитом, не ощутил бы боли в: животе, в сердце гили уж хотя бы в затылке. Обязательно где-то заноет. Ведь тут к вам может подойти врач и оттянуть веко, чтобы увидеть тот или иной симптом. А там, глядишь, уложат на каталку и повезут в операционную прямо с букетом цветов или коробкой конфет под мышкой.

Отделение, в котором лежал Ялмар Нюмарк, было на четвертом этаже. Пациенты лежали в ряд, один за другим, прямо в коридоре. Те, кому, повезло, лежали у окна, они могли смотреть на главный корпус, куда не дай бог было попасть: он был воплощением умения разумно и изощренно вкладывать капитал в нашей стране, которая согласно всем прогнозам в скором времени должна стать благодаря нефтяному буму одной из самых богатых в мире. В конце коридора я подошел к длинной узкой палате на шестерых, которая заканчивалась маленьким, напоминавшим жилую комнату закутком. Здесь подобно морскому туману струился сигаретный дым прямо над пациентами, которые возлежали на горах подушек, подложенных под спину, и смотрели все без исключения телевизионные передачи для детей: большинству из них было под девяносто.

Ялмар Нюмарк лежал где-то посредине левого ряда, с капельницей. Если судить по внешнему виду, он потерял килограммов десять, Кожа на лице была желтая, в капельках пота, в глазах — выражение такой безнадежности, которой я никогда не замечал раньше. Одна сторона лица — сплошь в синяках и кровоподтеках, а тело перебинтовано и заклеено пластырем. Он отрешенно смотрел в потолок. Обе ноги лежали на вытяжке, правая рука в гипсе, а левая рука с растопыренными пальцами напоминала мертвого краба.

Я боялся испугать его своим внезапным появлением и потому приближался к нему очень осторожно. Он никак не реагировал на мое появление.

Это был уже отнюдь не тот сильный, жизнелюбивый человек, который так уверенно рассуждал, стучал свернутой газетой по столу, чтобы подчеркнуть какую-то мысль, а потом, закончив, как громовержец вырастал над столом. Сейчас передо мной лежал как будто его дальний родственник из провинции, его бледная копия, мимолетное облачко на пасмурном небе.

— Привет, Ялмар! — произнес я, стараясь изо всех сил, чтобы голос мой звучал бодро.

Ялмар Нюмарк посмотрел на меня, открыл рот и снова закрыл его. Человек на соседней кровати глупо захихикал. Я взглянул на него. У него были невероятно толстые очки, беззубый рот, тело все в гипсе. Смеялся он наверняка не надо мной. Он несомненно считал, что жизнь — забавная штука, несмотря ни на что. Встреча с такими людьми всегда приносит утешение. На небесах им отведут место в партере в то время, как нам всем придется стоять на галерке.

— Ты меня узнаешь? — спросил я, тщательно выговаривая слова.

Он медленно кивнул.

— В-в-в, — произнес он.

— Я принес тебе…

Вид у меня был ужасно глупый, я стоял, держа в руке букетик пахучих ландышей, переполненных жизненными соками, с сильными темно-зелеными листьями и нежными тычинками, бесплодно сыплющими пыльцу на пропитанный дезинфицирующими средствами больничный пол. И было бы кощунством предложить эти блестящие виноградины этому слабому рту. Книгу я молча положил на тумбочку.

Я устроился на стуле у его кровати, он следил за мной взглядом, в глубине которого затаилось что-то живое, настороженное.

В этот вечер он был не в состоянии сказать мне что-либо, но, когда я пришел на следующий день, он уже слабо улыбнулся мне, а еще через день он уже смог произнести мое имя.

А еще через неделю мы уже смогли вести с ним осторожную беседу. Но как только я заговаривал с ним о том, что мы обсуждали перед тем, как его сбила машина, он замыкался, лицо становилось непроницаемым, но я не оставлял попыток, и на какое-то мгновение в нем пробудился прежний Ялмар Нюмарк. Он с такой силой сжал в кулак левую руку, что даже костяшки побелели, а его темные глаза вспыхнули.

— Забудь это, Веум, — прохрипел он. — Не будем больше говорить об этом! Понимаешь? Пусть мертвые волки покоятся в мире, понял?

В эту минуту он смотрел на меня совсем молодыми затуманенными, умоляющими глазами, как человек, от которого ушла любимая. Я взял руку Ялмара Нюмарка, крепко сжал ее и закивал. Я понял, чего он хотел, и сделал вид, что обещаю обо всем забыть.

Позднее мы уже ни о чем таком не говорили, и я чувствовал, что постепенно силы покидали Ялмара Нюмарка. Внешне казалось, что его состояние улучшалось. По мнению врачей, он невероятно быстро шел на поправку, но я этого не замечал.

Так прошел июнь, как мокрые следы на горячем асфальте, дни испарялись один за другим, и в свой черед наступил июль.

В этом году июль был серым и дождливым. Я провел пять недель в Сотре, в домике, в котором мне разрешил пожить мой дальний родственник: он подумал, что хорошо, если кто-то присмотрит за его хозяйством в то время, как он сам будет отдыхать под гораздо более солнечным небом, чем здешнее. Прежде чем отправиться туда, я посоветовался с Ялмаром Нюмарком, ведь, скорее всего ему будет не хватать моих посещений, но мне показалось, что он воспринял это даже с некоторым облегчением. Возможно, мое присутствие напоминало ему о том, что он хотел бы забыть. Во всяком случае, я упаковал акевит, рыболовные снасти, спортивные принадлежности и все прочее, чтобы пожить в свое удовольствие некоторое время на самом краю земли, где на серые скалы набегают океанские волны и стоит такой сильный залах прибрежных водорослей.

Домик приютился на вершине отвесной горы, поросшей кустарником. Крутой спуск вел к старому лодочному сараю и причалу, а за небольшим заливчиком виднелось несколько иссушенных ветром островков. Как последний рубеж на пути к океану.

Там, вдали, море сливается с небом, и где кончается одно и начинается другое, сказать невозможно. Эти летние дни были серыми, с мелким, моросящим дождем, солнце почти совсем не показывалось из-за облаков. А сам я, казалось, был завернут в большое серое влажное полотно, так же как и тот клочок земли, куда меня забросила судьба.

Дни проплывали мимо в спокойном однообразии. Вставал я когда вздумается, в течение двух часов сидел за завтраком, пил кофе, потом ехал в ближайший магазин за продуктами, потом плыл на своей лодочке к дальнему родственнику на один из островов, находил подходящее место, расставлял сеть и добывал себе обед как повезет.

Каждый вечер я совершал пробежки, с каждым разом все более и более длинные. Одновременно потребность в алкоголе становилась все меньше. Когда бутылка акевита опустела, мне и в голову не пришло ехать в город исключительно ради того, чтобы купить себе другую, а ящика пива мне хватило на целых четыре недели. Пиво здесь продавалось только ящиками. Считалось, что так люди выпьют меньше. Последнюю неделю я пил исключительно молоко, кофе, чай и воду. Я чувствовал, как постепенно крепнет и наливается силой мое тело. Год этот был такой утомительный и сумбурный, и у себя в конторе я часто заглядывал в рюмку.

Свой отпуск я проводил в одиночестве. Я дал согласие на поездку Томаса в США вместе с Беатой и ее новым мужем, получившим для путешествия в научных целях специальную стипендию, которая должна была покрыть расходы их двухмесячного пребывания там. Я все время называю его «новый муж Беаты», хотя, собственно говоря, теперь он уже женат на ней дольше, чем я. За время каникул Томас прислал мне две открытки. Одна была из Диснейленда, он писал, что еще никогда ему не было так весело. Другая представляла собой подлинную фотографию трупов Тима Эванса, Боба Далтона, Грата Далтона и Тексаса Джека после легендарной перестрелки в Коффевилле, в Канзасе 5 октября 1892 года[12], а на оборотной стороне я смог прочитать, что и эту поездку мой сын будет помнить всю жизнь.

Мой дальний родственник писал мне из солнечных краев, что выпивка там дешевая, а женщины доступные, и что все время светит солнце. Других вестей я не получал. Вечера я проводил у большого окна с бокалом пива и читал книги, такие толстые, что для того, чтобы дочитать их до конца, потребовалось бы несколько отпусков. Иногда я просто сидел и смотрел вдаль, взгляд блуждал среди островков и кажущегося бескрайним моря. Люди всегда смотрят в сторону горизонта в надежде, что там откроется что-то новое, какой-то другой, лучший мир. Порой я видел бороздящий морское пространство лайнер, а вдали, к югу, маяк посылал во все стороны свои регулярные сигналы, как будто бы хотел сказать: я тут, я тут, я тут…

В домике по соседству жила семья с двумя маленькими детьми. Глава семейства был массивный, носил подтяжки и очки. Его жена была из тех подвижных прозрачных блондинок, которые в бикини становятся совершенно невидимыми. По вечерам при свете керосиновой лампы я мог наблюдать их жизнь. Уложив детей спать, они садились рядышком и так же, как и я, любовались морем, изредка перебрасываясь словами. Они казались на редкость довольными жизнью. Днем они выходили в ярких шуршащих дождевиках и, встретившись со мной на тропинке, приветливо улыбались и кивали, а когда через несколько дней стало совсем скучно, пришли их дети, чтобы переброситься парой слов с одиноким человеком, живущим на холме.

Три дня светило солнце. Тогда они все время до самого заката проводили на террасе своего дома, и детям разрешалось долго не ложиться. Они наливали какие-то разбавленные напитки в бокалы, а когда становилось совсем холодно, натягивали на себя толстые вязаные свитера и теснее прижимались друг к другу. Я слышал звонкие голоса, сидя на плоских камнях перед домиком с чашкой горячего кофе, наблюдая за старой ловушкой для крабов, стоящей прямо у моих ног. Где бы я ни находился, повсюду было солнце, круглое и красное, как воздушный шар, оно медленно опускалось за горизонт и было так похоже на мячик, что, казалось, вот-вот подпрыгнет кверху, но оно садилось все ниже, куда-то вглубь, и морская мгла, как черная, чума, окутывала все вокруг.

Но таких солнечных вечеров было не так много.

Когда дождь тихо кропил спокойную водную гладь, я плавал на лодке и извлекал крабов из темных ловушек. А потом я поглощал блюда, приготовленные из них; предаваться таким нескончаемым неспешным — крабным трапезам можно только в полном одиночестве.

А там дни стали убывать. Вечера стали темнее, а утренний воздух холоднее. Я пробыл здесь несколько дольше, чем предполагал, и были уже первые дни августа, когда я навел в домике порядок, закрыл окна ставнями и запер его на ключ.

Я уже проехал мост, когда ощутил дуновение юго-западного ветра, на севере виднелся остров Лек, весь закутанный облаками, словно грязно-серой ватой, как будто бы специально для того, чтобы не столкнуться с каким-нибудь судном. По небу плыли рваные облака, которые, казалось, готовы поглотить последние остатки лета со склонов гор.

Я поставил автомобиль на Башенной площади и вошел в свою контору на набережной, Скопилось много почты, как будто бы кто-то нарочно постарался загрузить на летнее время почтальонов работой, рассылая груды рекламных проспектов. Ничего адресованного лично мне, кроме требования уплатить очередной взнос по страхованию жизни, а я эти взносы давно перестал платить, поняв всю бессмысленность данной затеи, я в почтовом ящике не обнаружил. Я подошел к своей конторе и отпер дверь. Здесь накопился густой слой пыли, под стать плотным тучам над норвежским побережьем. Все остальное было таким, как я и ожидал. Бутылка в ящике стола оказалась пустой, как предвыборное обещание, а единственным изменением в городском пейзаже за окном явился уже вырисовывающийся силуэт нового здания на Набережной, что придавало Вогену красивый и обновленный вид, подобно тому, когда гнилые зубы во рту бывают наконец заменены на искусственные.

А когда я позвонил в больницу и спросил о состоянии Ялмара Нюмарка, мне сообщили, что его выписали.

12

— Выписали? — переспросил я, возможно чересчур громко. — Вы имеете в виду перевели в санаторий или центр реабилитации?

— Минутку, — произнес голос и замолк, не договорив.

Послышался другой голос, гораздо более начальственный, и я сразу же представил себе одну из этих больших, сильных медицинских сестер, которые готовы осыпать вас материнскими упреками только потому, что вы осмелились перевернуться во сне, не вызвав предварительно кого-нибудь из медицинского персонала и не спросив на это разрешения.

— Педерсен у телефона, что вам угодно?

— Сейчас я вам все объясню. Моя фамилия Веум, и я хотел бы навестить моего доброго друга Ялмара Нюмарка, который…

— Он выписан. Сегодня.

— Но ведь он… Неужели его действительно выписали?

— Он уехал домой, если это вас интересует.

— Но разве он может ходить? Последний раз, когда я видел…

— Он шел на костылях, но вполне мог передвигаться.

— Вполне мог передвигаться? Но ведь он живет на четвертом этаже, в старом доме без лифта. Как вы считаете, каким образом…

— Извините, Веем…

— Веум.

— Это, конечно, нехорошо, но сейчас в период отпусков у нас катастрофическое положение с кадрами. Если состояние больных позволяет, буквально из операционной мы отправляем их на такси домой.

Я услышал, как она роется в бумагах.

— Кроме того, я могу успокоить вас, мы связались с социальной конторой и договорились о помощи на дому для него — ежедневно, так что… Есть люди, которые находятся гораздо в более худшем положении, чем он. Вы, вероятно, родственник, так что…

— Я навещу его немедленно.

— Вас что-нибудь еще интересует, Веум?

— Нет, это…

— Тогда до свидания.

— До свидания.

Я поспешно положил трубку, как будто бы для того, чтобы она не смогла перезвонить мне и наброситься на меня с какими-нибудь увещеваниями. И отправился в путь.

Неказистый серый дом с печной трубой, где жил Ялмар Нюмарк, выглядел не очень-то гостеприимно. Я ступал по темной лестнице. Как тяжело это, вероятно, было для семидесятилетнего человека подняться сюда на костылях. Если случится пожар, то, клянусь богом, от него останется только папка в полицейском архиве, которую полагается хранить в течение тридцати лет.

На третьем этаже не горела лампочка. Когда я поднялся на четвертый, то заметил, что там кто-то стоит. Я остановился, занеся ногу на следующую ступеньку. Взгляд, с которым я встретился, был враждебным и озабоченным одновременно.

Наверху на лестничной площадке стояла женщина. На вид ей было лет сорок, одна из тех дородных, почти квадратных особ, которые идут по жизни, проталкиваясь всюду своими широкими бедрами, у нее была короткая челка и внушительная нижняя челюсть. Чем-то она напоминала дзюдоиста, но ее приветствие отнюдь не походило на японские церемониальные поклоны.

Голос у нее был зычный, выговор бергенский.

— Что вам надо?

— Мне нужно к Ялмару Нюмарку, — ответил я, продолжая подниматься.

— Вы что же, родственник? — прогромыхала она. — Хорошенькое дело, мы договорились, что дверь будет открытой, чтобы я могла войти. Пациент должен был лежать в постели, ведь он очень плохо передвигается.

Наконец я поднялся и встал с ней рядом. Теперь эта дама не производила такого внушительного впечатления, она была на десять-пятнадцать сантиметров ниже меня, тонкие губы плотно сжаты, взгляд колючий. От нее исходил слабый запах мятных пастилок. На ней было пальто до колен какого-то бурого цвета с широкими клапанами на карманах. Ноги она держала, как неумелый вратарь, когда лучший нападающий команды соперника собирается бить штрафной. Ее сумка кроваво-красного цвета с длинными ручками представлялась прекрасным орудием нападения. Я решил не выпускать сумку из поля зрения.

— Вы сиделка? — спросил я осторожно.

— Да, и очень спешу. Мне еще к двоим нужно успеть.

— А какие у вас обязательства по отношению к Ялмару Нюмарку?

— Этот Ялмар Нюмарк только что выписался из больницы, и там, в конторе, мне сказали… — Она задумчиво смерила меня взглядом, — что у него совершенно нет никаких родственников и поэтому я должна навещать его каждый день, за исключением выходных.

— Ну а кто же ухаживает за больными в выходные дни?

— А никто. Если у них нет никаких родственников или кого-нибудь еще.

Ее взгляд скользнул в сторону двери. Дверь была коричневой, а сквозь узкое стеклянное окошко был виден свет, горевший в прихожей Ялмара Нюмарка. Посреди двери был старинный звонок, из тех, что еще сохранились в этом районе Бергена. Поворачиваешь ручку, и в квартире раздается звонок: хриплый звук, похожий на скрежет.

Сиделка произнесла:

— Ведь этот Нюмарк почти не может передвигаться. И в больнице посоветовали не запирать дверь его квартиры. Санитары должны были оставить дверь открытой, чтобы я могла войти. Но дверь заперта. А времени у меня нет. — Она сделала движение, чтобы посмотреть на наручные часы.

Я взглянул на дверь. Если действовать решительно, ее можно открыть за десять секунд.

— Вы пытались звонить?

— Конечно. Я даже стучала. Спускалась к соседям этажом ниже, но там никого нет дома.

Она растерянно посмотрела на меня.

— Если бы вы действительно были родственником, тогда…

Я пожал плечами.

— Что тогда? У нас единственный выход — выломать дверь.

Она сделала большие глаза.

— Но, может быть, дворник…

Я осторожно оттеснил ее в сторону и шагнул к двери. Правой ногой, с размаху ударил там, где была замочная скважина. Раздался хруст и посыпалась штукатурка. Сиделка испуганно схватилась за перила. Дверь не поддалась.

Я ударил еще раз. Снова посыпалась штукатурка. Теперь мы уже оба стояли, обсыпанные грязно-белой пылью, и настала моя очередь делать большие глаза. Если так пойдет дело и дальше, то вскоре мы окажемся под открытым небом. А дверь по-прежнему будет закрыта.

— Ну, — сказал я и сильным пинком разбил стекло дверного окошка. Затем носком ботинка удалил острые осколки, просунул руку внутрь, повернул замок, и с легким щелчком дверь открылась.

Я отошел в сторону, давая понять сиделке, что она должна войти первой, так как в данный момент она является официальным лицом. Она испуганно посмотрела на открытую дверь и сделала знак, чтобы первым вошел я.

Я вошел, слыша ее торопливые шаги у себя за спиной. Она не решилась войти первой, а сейчас боялась упустить что-нибудь интересное. В квартире стояла тишина, прихожая была немой и сумеречной. Я открыл дверь в гостиную. Там никого не было.

— Ялмар? — позвал я. Никто не ответил.

Я прошел через комнату к светло-зеленой двери, резко постучал и, не дождавшись ответа, распахнул ее.

Когда открываешь такие двери, почти всегда чувствуешь, что тебя ждет. Как будто у смерти есть какое-то свое особое излучение.

Ялмар Нюмарк лежал на кровати. Одеяло отброшено в сторону. Подушка — на полу. Одна рука бессильно свисает почти до пола. У ночного столика — новые костыли. На столике — стакан с водой. Наполовину пустой.

Лицо ничего не выражало; оно стало каким-то незнакомым и отчужденным, похожим на восковую маску. Комната пропитана тяжелым, сладковатым запахом, повсюду на мебели толстый слой пыли. Ялмар Нюмарк умер при обстоятельствах, которые вполне соответствовали его образу жизни, в полном одиночестве, без родных или друзей.

Я оглянулся. Встретился взглядом с сиделкой. Она уже больше не казалась испуганной. В ее облике появилось что-то рассудительное и трезвое, что даже как-то успокаивало. Я вернулся в гостиную.

— Надо звонить, — прозвучали в сумраке мои слова.

13

Я огляделся вокруг. Комната, покрытая слоем пыли, казалась безжизненной. А ведь здесь он прожил весь свой век. Теперь сюда въедут новые люди, перекрасят в яркий цвет стены, постелят на пол новый палас, на окна повесят цветастые шторы, украсят квартиру цветами и картинами, обставят неудобной современной мебелью.

Сиделка вышла из спальни. Бросила взгляд на часы.

— Мне, вероятно, здесь больше нечего делать? — произнесла она.

— Да, — сказал я тихо, — надо только позвонить в полицию.

Ее широкое лицо стало совершенно плоским. Кожа на скулах сморщилась, и я ощутил ее переживания по поводу того, что весь распорядок рабочего дня летит к чертям.

— В полицию? Но почему? Ведь не считаете же вы…

Она вопросительно посмотрела мне в лицо.

Я сказал:

— Ведь он служил раньше, в полиции. Месяца два назад с ним случилось несчастье: попал под машину. Я думаю, было бы странно не позвонить сейчас туда.

Она кивнула. Я торопливо закончил:

— Не были бы вы так добры позвонить сами? А я побуду пока здесь.

Она кивнула.

— Хорошо. Как вы считаете, мы должны будем давать какие-то показания?

— Это не займет много времени, — сказал я. — Вы никого не встретили, когда поднимались по лестнице?

Она удивленно посмотрела на меня.

— На лестнице? Нет.

— Совсем никого?

Она покачала головой и пошла к двери. Потом вроде бы остановилась в задумчивости.

— То есть…

— Да?

— На лестнице я никого не встретила. Но когда я шла по улице, я заметила, как от дома шел человек.

— Он вышел из этого дома?

— Да. Он пошел в противоположную сторону, поэтому я и не разглядела его хорошенько.

— Это был мужчина?

— Да. Он… — Она начала кусать губы, силясь что-то вспомнить. — Он был какой-то не такой.

— Какой?

Вдруг лицо ее прояснилось, и она произнесла:

— Ах, вот что, вспомнила! Он припадал на одну ногу, как будто бы он… да, он хромал.

Я ощутил леденящее чувство у себя в груди.

— Вы уверены, что он действительно хромал?

— Так же, как в том, что я вижу вас сейчас… Это имеет какое-то значение?

— Не знаю. Но, во всяком случае, не забудьте рассказать об этом полиции. Не забудьте.

— Не забуду. Скажу обязательно.

Она нерешительно взглянула в сторону спальни, крепко прижала к себе сумку и вышла из комнаты.

Я остался стоять, тщательно изучая комнату. Было ли тут что-то подозрительное? Кажется, дверцы шкафчика закрыты до конца, как если бы кто-то посторонний открывал их. Стопка газет рядом с печкой, кажется, стала менее аккуратной по сравнению с тем, как выглядела раньше, когда я был здесь в последний раз. А как обстоят дела в спальне?

И вдруг меня осенило.

Вошел в спальню, стараясь не смотреть на Ялмара Нюмарка. Присел на колени и заглянул под кровать. Поднялся, встал на цыпочки и заглянул на верхнюю полку, переложил несколько папок. Потом отодвинул в сторону пару костюмов, четыре сорочки, порылся внизу среди обуви. Пододвинул табуретку, взобрался на нее и осмотрел верх гардероба. У самой степы валялся старый вязаный свитер. И больше ничего, только пыль.

Я спустился на пол и замер. Обшарил взглядом всю комнату. Последняя надежда — ночной столик. Я открыл ящик. Там лежала старая Библия и газеты с текущей уголовной хроникой. Открыл дверцу. Внутри лежал несвежий носовой платок, обрывок старой газеты и выжатый тюбик из-под клея. Больше ничего.

Я выпрямился и взглянул прямо в лицо Ялмару Нюмарку. Глаза у него были неподвижные, остекленелые. Они ничего не выражали.

Я вышел из спальни и вновь обследовал все места в гостиной, где могло быть что-то спрятано.

Пошел в прихожую, осмотрел там шкаф, полочки и комодик. Ничего.

Последним помещением была кухня. Сначала я открыл холодильник. Там увидел молоко, коробку, в которой оставалось семь яиц, несколько тюбиков сыра, целлофановый пакет с помидорами. И это все. Обследование кухонных шкафов, полок и крохотного чулана было также безрезультатным.

Я стоял у окна кухни и смотрел на Пуддефьорд. Там, вдали, свинцового цвета нефтяной танкер причаливал к Лаксевогу, чтобы встать на ремонт. Ярко-красный цвет листьев на деревьях казался ослепительным на фоне строений вдоль горы Дамсгордсфьеллет, здесь осенние краски — символ увядания — еще не коснулись растительности. Над горой нависло небо, тяжелое, свинцовое. Это был один из тех августовских дней, которые напоминают нам об осени, зиме и смерти.

Я снова прошел в гостиную. Все ясно. Картонная коробка, в которой Ялмар Нюмарк хранил вырезки из газет и другие материалы, связанные с пожаром на «Павлине», исчезла из его квартиры.

14

Вернулась сиделка.

— Полиция уже едет, — сказала она.

Мы уселись каждый на свой стул и сидели молча, как дальние родственники, которые встретились впервые за много лет и им не о чем говорить друг с другом.

Когда мы услышали вошедших в квартиру полицейских, то оба встали, прежде чем они успели появиться в комнате. Это были Хамре, Исаксен и Андерсен. Они негромко поздоровались, так, как будто бы уже пришли на похороны, и тихо прошли в спальню. Когда они вышли оттуда, лица у них были скорбные. Хамре выглядел искренне опечаленным и посмотрел на меня пустым взглядом.

— Это всегда так грустно, — произнес он. Никто не возражал.

Сиделка тут же заявила им, что у нее мало времени, что ее ждут другие клиенты и что ей непременно нужно дать показания первой.

— Показания? — спросил Хамре и вопросительно взглянул на меня.

Я открыл рот, но она опередила меня.

— Разве это не так называется?

Исаксен и Андерсен осторожно передвигались по комнате, стараясь ни к чему не прикасаться. Бледные веснушки Исаксена почти совсем исчезли при этом плохом освещении. Андерсен тяжело дышал после подъема по лестнице. Его большой живот выпирал из-под пиджака, и, казалось, готов был лопнуть. У Исаксена было привычно кислое выражение лица, и он совершенно не обращал внимания на мое присутствие, Хамре смерил меня долгим взглядом.

— Есть признаки того, что смерть была насильственной?

Я выразительно посмотрел на него.

— Ты ведь знаешь предысторию. Послушай. С сиделкой был совершенно четкий уговор, что, когда она придет, дверь должна быть открытой. Но дверь оказалась закрытой, и мы были вынуждены ее взломать.

— Минутку, Веум. А почему, собственно говоря, ты появился здесь именно сегодня?

— Утром я вернулся из Сотры. Позвонил в больницу, мне сказали, что его выписали. Я пошел прямо сюда и встретил…

— Ли. Меня зовут Тора Ли, — произнесла сиделка, казалось, она хочет протянуть руку для рукопожатия.

— Так, — сказал Хамре. Все трое полицейских молча обернулись ко мне. Взгляд Исаксена был устремлен через окно на улицу, как будто бы мои слова не интересовали его, но по его напряженной позе я понял, что он весь внимание.

— Фру Ли рассказывает, что, когда она подходила к дому, она заметила, как из него выходил человек. Он хромал, — добавил я многозначительно.

— Так, — произнес Хамре нетерпеливо. — Но…

— И мы нашли Ялмара Нюмарка здесь. Подушка лежала на полу, как будто бы кто-то использовал ее для того, чтобы…, Я постараюсь выяснить причину его смерти, буду следить за расследованием. И если окажется, что смерть наступила в результате удушья, то для меня лично это будет крайне подозрительно.

Хамре терпеливо закрыл глаза, давая понять, что не стоит поучать его, ведь все это его обыденная, рутинная работа, потом он снова открыл глаза.

Я быстро проговорил:

— А когда я был здесь в последний раз, Ялмар Нюмарк показывал мне коробку со старыми материалами, касающимися пожара на «Павлине». Газетные вырезки, материалы дела, отчеты экспертов и тому подобное. И вот теперь эту коробку я нигде не могу найти.

— И ты рыскал тут повсюду? Пооставлял небось свои отпечатки пальцев по всей квартире, так что никаких других теперь уж не найдешь.

— Это не играет никакой роли, и тебе это известно не хуже, чем мне. Если чужие отпечатки существуют, то ты их все равно обнаружишь. К тому же тут и не требуется особых поисков. Когда в тот раз Ялмар Нюмарк показывал мне коробку, он приносил ее из спальни. Либо она стояла внизу, под кроватью, либо на самом верху гардероба, или в тумбочке у кровати. Но я могу биться об заклад, она была под кроватью. Тот, кто унес ее…

— Если кто-то действительно унес ее, — прервал меня Хамре. Выглядел он бледновато. Там, где он провел свой отпуск, было слишком мало солнца. Щеки обросли щетиной, было в его облике что-то такое потрепанное, отнюдь не предвещавшее хорошей погоды в этом деле. Он обратился к остальным: — Пусть доставят все необходимое, чтобы произвести надлежащий осмотр квартиры. Я забираю с собой Веума, мы выслушаем его показания.

Торе Ли он сказал доброжелательно:

— А вы можете заняться сейчас другими своими пациентами, если будете столь любезны и свяжетесь с полицией попозднее, сегодня же.

Сиделка благодарно кивнула. Хамре мотнул головой в сторону двери и строго посмотрел на меня.

— Пошли, Веум.

Я выйти вслед за Торой Ли. В двери я замешкался и оглянулся назад. Йон Андерсен с интересом изучал фотографии родителей Ялмара Нюмарка в то время, как Педер Исаксен молча рассматривал оконный переплет, как будто надеялся увидеть там неопровержимые улики. А в глубине квартиры лежал на смертном одре Ялмар Нюмарк, всеми покинутый, оставленный, как ставший ненужным предмет.

Я вышел из комнаты, миновал входную дверь с разбитым окошком. Спускаясь по ступенькам, услышал, как внизу Ли говорила что-то, Хамре отвечал ей тихо, но доброжелательно — это в его духе. А я с досадой подумал, что опять опоздал, и что это уж очень в моем духе.

15

Когда мы вошли в приемную полицейского управления, Хамре попросил меня подождать. Я занял один из стульев напротив барьера, за которым сидел согнувшись пожилой полицейский в очках и читал в газете свежие спортивные новости. Взгляд у него был рассеянный, что ничуть меня не удивило. Местная футбольная команда незадолго до этого крупно проиграла и теперь, перейдя во вторую лигу, снова начала проигрывать.

Проходная полицейского управления очень напоминает приемный покой. Большинство посетителей здесь хоть и не больны смертельно, но, как правило, выглядят именно так. Одни сидели и нервно ломали пальцы. Другие что-то бормотали про себя, как будто бы повторяя длинные устные уроки, наподобие толкования десяти заповедей, которые в прежние времена необходимо усвоить при подготовке к конфирмации. Эти разного рода заблудшие создания появлялись в приемной и вновь уходили, некоторые явно расстроенные, другие не без бравады. Целый парад представителей изнанки жизни. И в первом ряду партера — живучий парень Веум, воплощение никогда не меркнущей надежды. Чем-то это походило на очередь к зубному врачу. Приглашали то одного, то другого из сидящих рядом со мной, потом эти люди выходили обратно. А я все сидел и ждал, временами совершенно один.

Несколько раз в приемной появлялся Хамре, но на меня он не обращал никакого внимания. У него была быстрая походка: живой, энергичный молодой мужчина в зените своей карьеры. Я силился представить себя на его месте. Нет, я-то уж никогда не забирался так высоко. Возможно, я бы этого даже не вынес. Боюсь, голова закружилась бы.

Йон Андерсен позволил себе еще больше: он подошел ко мне и перебросился со мной парой слов:

— Дел у нас по горло, — пробормотал он.

— Каких? — переспросил я.

— Сам знаешь, — он бросил настороженный взгляд на дежурного и зашаркал дальше.

Прошла мимо Эва Енсен, не обратив на меня никакого внимания. Я посмотрел ей вслед. Двигалась она очень легко. Вполне возможно, что она играла в гандбол или бегала за команду полицейского управления. Вадхейма нигде не было.

Наконец снова вышел Хамре. Поискал меня взглядом и пальцем указал следовать за ним.

Я поднялся на четвертый этаж, прошел по коридору к его кабинету. Он закрыл за мной дверь и кивнул на стул. Я взглянул на часы. Прошло уже целых два часа. Я почувствовал, что голоден. Надеялся, что разговор не займет много времени.

Хамре сел за письменный стол и прямо приступил к делу.

— Мы поговорили с теми двумя санитарами, которые сопровождали Ялмара Нюмарка домой из больницы.

Я кивнул.

— Ну и?..

— Они ни в чем не уверены. Поднялись в квартиру вместе с Нюмарком. Вообще-то они не обязаны это делать, но сам бы он не справился.

Внутри у меня екнуло.

— Могу себе это представить. А они просто проводили его наверх и оставили одного. Как по утрам выставляют мусорное ведро за дверь.

Он развел руками.

— Мне тоже это не нравится, Веум. Но эти ребята не могли сделать для него ничего больше. Ведь так им было сказано, и администрация больницы ни в чем не виновата, она связана по рукам низкими окладами, трудовым законодательством, скудными ассигнованиями, нехваткой ставок. К тому же сейчас время летних отпусков. Они просто были вынуждены выписать его.

— Да, они были вынуждены, — я повторил с горечью. — Зажравшиеся администраторы, которые соглашаются на жалкие ассигнования, предоставляемые им зажравшимися политиками. Разве ты слышал когда-нибудь, чтобы какой-нибудь политик умер с голоду, или чтобы его навещала сиделка всего пару раз в неделю, или чтобы кто-нибудь из них лежал и разлагался в своей крохотной квартирке только потому, что никто не навещает его и не может вовремя обнаружить, что он уже умер? Ты когда-нибудь слышал, чтобы нечто подобное случалось с кем-то из политиков?

— Нет.

— Бедолаги, которые имели несчастье состариться в этом так называемом «обществе всеобщего благоденствия». Бедняги, они начинают считать, сколько денег из своего заработка они выплатили за все эти годы в качестве налогов, и что они с этого имеют теперь, когда им понадобилась забота общества.

— Сам знаешь, как обстоят дела, Веум. Каждый чего-то хочет. Знал бы ты, сколько мы работаем сверхурочно.

Я устало возразил:

— Знаю, знаю. Но есть люди, которым гораздо хуже вас. Например, пенсионеры. Или молодежь, которая стоит в очереди на получение работы в самый ответственный для них период жизни. Старики кончают с собой, видя в этом единственный выход. Молодые люди начинают пьянствовать или становятся наркоманами, слишком много таких. Нашей вины в этом нет, Хамре. Все наши с тобой проблемы связаны с личной жизнью или расписанием сверхурочных. А ведь это проблемы людей благополучных. Ведь иметь такие проблемы — роскошь, Хамре, ты меня понимаешь?

Он взглянул на меня мрачно и сказал:

— Вот и ты тоже отнимаешь у меня время, Веум. Мне придется остаться после работы. Давай-ка вернемся к тому, где мы с тобой остановились.

— Ну, извини, я…

— Ладно. Все в порядке.

— Понимаешь, Ялмар Нюмарк и я, мы…

— Ладно, Веум. Я могу продолжать?

Ну что мне оставалось? У людей нет времени слушать о дружеских чувствах, у них нет времени вникать. Иначе им придется работать сверхурочно.

Он продолжал:

— Итак, санитары проводили его наверх и помогли войти в квартиру, на что ушло довольно много времени. Предложили принести еды. Но он поблагодарил за все и сказал, что лучше полежит и подождет сиделку. Они помогли ему лечь в постель. А потом ушли.

— Ясно. И оставили дверь открытой, как им было сказано.

— В этом-то и все дело. Они не уверены. Ты ведь знаешь, как бывает, когда поручение дают двоим. Одному кажется, что это уже сделал другой, а другому кажется, что сделал первый. Они не могут утверждать наверняка, но одному из них кажется, что он поставил замок на предохранитель и потом просто прикрыл за собой дверь.

— Так, — вздохнул я и добавил: — Но мы в любом случае должны исходить из того, что дверь была открыта, а когда сиделка и я пришли, — была заперта на замок.

— Первой пришла она?

— Да, я встретил ее на лестничной площадке, она… Скажи, вы ведь ее не подозреваете?

— Мы никого не подозреваем, Веум.

— И она рассказала, как ты уже знаешь, что, подходя к дому Нюмарка, видела, как из подъезда вышел какой-то человек. Этот человек хромал.

Он поморщился.

— Честно говоря, Веум, давай не будем драматизировать. Я понимаю твое огорчение по поводу смерти старого друга, и могу тебя уверить, что нам тоже не нравится, что наши почтенные коллеги таким вот образом уходят из жизни.

— Дело не в этом. Вся цепь событий выглядит подозрительно. Сначала его сбивает машина, а в первый же день после выписки из больницы его находят в постели мертвым.

— В первую очередь мы должны выяснить причину смерти.

— Бьюсь об заклад, что его задушили. Он пожал плечами.

— Подушка. Она была на полу. С чего бы это ей быть там, а не у него под головой? — продолжал я. — Старый человек лежит в постели, а подушка на полу. Кто угодно мог лишить его жизни — ребенок, женщина.

Он потер лоб.

— Вскрытие покажет. А пока мы, само собой, займемся другим. Квартира будет тщательно осмотрена. Основательно допросим сиделку, не исключено, что составим словесный портрет этого хромого; тогда и объявим розыск. Уверяю тебя, сделаем все возможное. Будь покоен.

— А коробка с газетными вырезками? Он не мог никуда ее спрятать, помимо квартиры. Машина сбила его неожиданно. Если бы он перепрятал коробку, он бы мне сказал. Раз коробки в квартире нет, это и есть мотив преступления.

— Но, насколько я понимаю, ты единственный, кто знал о существовании этой коробки.

— Должны быть и другие. Расследуйте!

— Конечно, о чем говорить… Но ведь ты знаешь, как обстоят дела: устное заявление, не подкрепленное доказательствами, в папку не подошьешь.

Я рассеянно кивнул. Все это звучало не очень ободряюще. Надо было мне раньше думать. Как только Ялмара Нюмарка сбила машина, надо было тут же взять ключ от квартиры и спрятать коробку в надежное место. Материалы в ней были исключительные. Если она исчезла, то теперь афера с пожаром на «Павлине» навсегда останется покрытой мраком, личность Призрака никогда не сможет быть установлена. Последние крохи интереса к этому делу Ялмар Нюмарк унес в потусторонний мир, туда, где уже никто не роется в архивных папках, ибо там подводится последняя черта всему и срываются покровы со всех тайн.

— Тебе нечего больше добавить? — спросил я Якоба Е. Хамре.

— Нечего.

— Сообщишь, когда получишь протокол вскрытия?

— Да. Ради, старой… дружбы.

Я заметил, как он запнулся перед словом «дружба». Эта заминка сказала мне о многом.

16

После скоропостижной смерти Ялмара Нюмарка время как будто бы остановилось для меня. Я допоздна засиживался в своей конторе. Для большинства рабочий день закончился, и город должен был вот-вот опустеть. Каким-то чудом отдельные участки неба совсем очистились от облаков, только несколько крохотных пушистых барашков нависли над островом Аск, и на них падали отсветы заходящего солнца. Золотистый свет струился по городу, заполнял пространства между каменными фасадами, создавая неожиданную игру света и тени, заставлял оконные стекла переливаться и сверкать.

Я был не в состоянии сосредоточиться на чем-либо после разговора в полиции. Пообедал в кафетерии на втором этаже, перечитал в своей конторе дневные газеты. Теперь я сидел у открытого окна на четвертом этаже и погружался в звуки угасающего дня, которые доносились отовсюду. Вечерний отдых наступил еще не для всех, для некоторых рабочий день только начинался. Внизу, на Рыночной площади, проповедник готовился к проповеди.

Я помнил его столько, сколько помнил себя. У него все то же бледное лицо, те же растрепанные волосы, все те же восторженные интонации, когда он говорит об Иисусе. Он словно бы пришел из страны доверчивого детства, где все ясно и существуют только черные и белые краски. Бог — это человек с бородой, который сидит среди облаков в отблесках солнца, а смерть — это нечто далекое, неосязаемое, тебя лично не касающееся. Это то, что происходит с бандитами и индейцами в фантастической Америке. Или это случается с дедушками и бабушками, когда они уж очень состарятся.

Проповеднику было около пятидесяти, и я прикинул, что, когда я был мальчишкой, вряд ли я мог его видеть, но мне казалось, что он был здесь всегда. Другие проповедники приходили и уходили, офицеры армии спасения и лицемерные шведы с прической под Элвиса Пресли, рано познавшие грех; белокурые девочки в юбочках в складку до колен, распевавшие на два голоса о неземном блаженстве. Но теперь их никого нет. Остался только проповедник. Последний из могикан в наше время безверия. Он улыбается, но нет ли оттенка горечи в его улыбке? Разве за его религиозной восторженностью не скрывается некоторая доля разочарования, ведь к нему постоянно цепляются подвыпившие юнцы или старые алкоголики?

Он развесил повсюду свои громкоговорители, подключил электроаккордеон, взял несколько пробных аккордов и запел:

Он открыл мне врата рая,

Я сейчас войду туда…

Нет ни намека на разочарование, все та же восторженная интонация, поет с тем же пафосом, которому я всегда завидовал и который никогда не мог понять.

Он все пел и пел. Его голос доносился как будто издалека, и передо мной вставали картины.

Я увидел Ялмара Нюмарка, ковыляющего, к вратам рая в своем старом костюме, со свернутой газетой в руке, волосы у него слегка взлохмаченные и костюм слегка помятый, ведь он так поспешно отправился на небеса. Я видел перед собой врата рая такими, какими представлял их в пору наивного детства, когда слышал именно эту песню. Они стояли среди белых облаков, жемчужины на них в пронзительно ярких лучах солнца переливались и сияли так, что слепило глаза.

Я видел, как он стоит и ждет, тихо насвистывая что-то, оглядываясь по сторонам, в точности, как продавец лотерейных билетов, пока покупатель ищет деньги, чтобы купить билет. Требуется время, чтобы найти его в картотеке, если только у них уже не появилась компьютерная техника.

Перед Ялмаром Нюмарком открылись ворота, и он вошел.

Он открыл мне врата рая,

Я сейчас войду туда…

Я подошел к окну и посмотрел вниз. Он начал проповедь. Никто не останавливался, чтобы послушать его. Две молодые девушки прошли мимо, корчась от смеха. Внизу на набережной, у причала, как раз под моими окнами остановилась чета японских туристов и тут же навела на него объективы своих фотоаппаратов. Подлинная находка, фольклорный эпизод, запечатленный на пленке. На Рыночной площади в Бергене обнаружен живой могиканин.

В подобные мгновения я ощущаю свое родство с ним. Он там внизу ведет свою восторженную речь об Иисусе. Я, сидящий здесь, наверху, являюсь его единственным подлинным единомышленником. А он и не подозревает о моем существовании.

Закончив, он собрал свои вещи, загрузил их в автомобиль, перекинулся несколькими словами с какими-то проходящими мимо толстушками, и укатил домой. А я остался сидеть за своим письменным столом, в то время как тьма медленно наполняла город, мою контору, меня самого, так что мы стали единой субстанцией, единой мыслью…

Наверное, я задремал, а когда снова открыл глаза, то прямо мне в лицо светил холодный узор из красных и зеленых неоновых огней.

Я медленно натянул на себя пальто, закрыл контору и поехал домой. Ничего другого мне не оставалось.

17

Когда большинство людей вернулись из отпуска и должны были вот-вот начаться занятия в школе, неожиданно вернулось и лето, оно пришло, такое страстное и пламенное, какой бывает поздняя любовь. Волны тепла хлынули на город, именно волны, потому что порой они как бы откатывались, чтобы собраться с силами, и тогда в воздухе вновь ощущалось дыхание холода, лето как бы отступало, и начиналась осень.

Якоб Е. Хамре позвонил уже на следующий день.

— Хочу предупредить твой звонок.

— Так, — произнес я.

— Есть протокол вскрытия.

— Ну и что в нем?

Он помедлил. А потом произнес:

— Сердечная недостаточность.

— Что?

— Причина смерти — сердечная недостаточность. Все очень просто, и не так уж неестественно в его возрасте. Особенно после всех испытаний, которые ему довелось пережить. Он был в критическом состоянии. Врач сказал, что это могла быть запоздавшая реакция на несчастный случай, ну когда его сбили. Организм ослаблен. Так или иначе…

— Да?

— Так или иначе судьба обошлась с ним милосердно. Ялмар Нюмарк не смог бы вести тот образ жизни, на который был обречен после всех этих увечий. Хорошо, что все произошло быстро.

— Можно, конечно, и так на это посмотреть.

— Да.

— А как насчет основательного расследования?

— Идет своим чередом, — проговорил он. А потом добавил: — Особых результатов оно пока не дало. Нет никаких данных, указывающих на факт преступления.

— А тот хромой?

— Его видела только сиделка, а когда поговорили с ней еще раз, она уже не была уверена, что он действительно хромал, возможно, ей показалось.

— Показалось? — раздраженно переспросил я. — Ну а коробку вы нашли?

— Нет, Веум. Не нашли.

— И вы продолжаете расследование?

— Да, я подумал, что ты хотел узнать…

— Да. Я хотел узнать, Хамре. Спасибо, что позвонил. Там, за вратами рая, они это уже записали на твоей карточке. Пусть и дальше твой день будет удачным.

— Тебе того же, Веум.

Я положил трубку.

Через неделю в газете появилось сообщение о смерти. Оно было настолько кратким, насколько это только возможно:

Наш старый друг

Ялмар Нюмарк

Скоропостижно скончался в возрасте 70 лет.

Друзья и коллеги.

Похороны должны были состояться на следующий день.

Я вырвал объявление из газеты и положил его на середину письменного стола рядом с огромной грудой бумаг и документов, относящихся к тем делам, с которыми я работал. Оно лежало рядом с ними и в то же время совершенно отдельно.

В день похорон Нюмарка в очередной раз вернулось тепло. Небо натянуло на себя серое облачение, а в воздухе появилось какое-то скорбное ощущение бабьего лета. Погода вполне соответствовала предстоящему событию.

У меня под ногами скрипел гравий, которым были усыпаны дорожки между могилами. Старые могильные камни стояли, слегка отклонившись назад, словно старики, вынужденные ходить в корсетах.

Буквы, высеченные на них, посылают во Вселенную свои короткие послания: имя и две даты, между которыми целая жизнь. Все и ничего. Горсточка букв и восемь цифр. Все печали и все радости. Вся боль и все счастье. Любовь и разочарования. Нежность и одиночество. Обо всем этом ни слова. Все это скрывается где-то там, за именами, в земле под покосившимися камнями, ворохами цветов и заросшими тропками между могил.

У часовни стояла горстка людей. Среди них был и начальник уголовной полиции, но никто не подумал нас друг с другом познакомить. На вид это был типичный бюрократ в очках с толстыми стеклами. А рядом Вадхейм, его лицо выражало еще большую скорбь, нежели обычно. Я увидел и других служащих полиции, большей частью пенсионеров. Якоб Е. Хамре примчался запыхавшись в последнюю минуту, волосы у него были взлохмачены, ветер трепал полы его пальто. В часовне в белом гробу лежал Ялмар Нюмарк. В назначенное время мы все вошли в часовню: я насчитал одиннадцать человек, ни одной женщины и, за исключением Хамре и меня, ни одного человека моложе пятидесяти лет.

Сообщение о смерти Нюмарка лишь подтвердило, каким одиноким он был всю свою жизнь. Никакой родни, никаких имен, только безликие «друзья и коллеги». Гроб был украшен венком от полицейского ведомства и двумя букетиками. Один из них от меня.

Пастору было под шестьдесят, и речь он произнес безликую, как будто размноженную на ксероксе. И если кто-то из присутствующих расчувствовался, то уж никак не под ее влиянием.

Под конец он посыпал гроб землей: «Из земли ты вышел, в землю возвратишься…» Рабочие потянули за нужные веревки, и гроб с телом Ялмара Нюмарка исчез под полом потом его кремируют, прах пересыплют в урну и установят в каком-либо подобающем месте. Здесь он будет покоиться, пока это место не понадобится для кого-то еще, могила не будет сровнена с землей, и от него не останется уже ничего, только имя в списке. Его покой будет сторожить тяжелая отвесная кладбищенская стена; в течение четверти столетия или около того, на него будут падать дождь и снег, новые люди будут умирать и толпиться вокруг, как будто собираясь в общий небесный хор, быть может, и я сам присоединюсь к этим рядам, прежде чем могилу Нюмарка сровняют с землей. Нам ничего неведомо о смерти: когда она придет и откуда ее ждать. Автомобиль из-за угла, подушка на полу… И вот она уже здесь, таинственная и могущественная, неотвратимая, как осенний шторм, вечная, как смена времен года.

Как всегда бывает в подобных случаях, кто-то замешкался у часовни. Я поздоровался с некоторыми старыми коллегами Нюмарка. Многие из них давно не встречались с ним, но все равно ощутили грусть в связи с его смертью.

Я подошел к Хамре, он дал мне понять, что спешит. Окинул меня недовольным взглядом, словно я олицетворял его больную совесть.

Я спросил:

— Ну что, есть новости?

Когда он отвечал, я заметил бледную напряженную складку у его рта.

— Нет никаких оснований тратить драгоценные усилия наших сотрудников на расследование этого дела, Веум. Ничто не указывает на факт преступления, вероятно, злополучное стечение обстоятельств, только об этом может идти речь. Причина смерти действительно — сердечная недостаточность. Нет никаких следов удушения, которые должны быть, если бы в качестве орудия преступления была использована подушка. Те два санитара из больницы не могут ручаться, что они оставили тогда дверь квартиры открытой; напротив, они очень сомневаются в этом.

— А коробка с бумагами…

Он многозначительно пожал плечами.

— Нюмарк мог сам унести ее перед тем, как на него наехала машина. Ты сам говорил, что вид у него был подавленный, когда вы встретились с ним в кафе. В таком состоянии, стремясь избавиться от прошлого, он мог вполне выбросить ее на помойку или сжечь в печке.

— Ну а как вы расцениваете то, что он был сбит машиной?

— Ну это, естественно, уже нечто совершенно иное. Тут есть факт преступления. Даже если бы это был несчастный случай, мы обязаны заняться этим.

— То есть дело не закрыто? — спросил я и услышал саркастическую ноту в собственном голосе.

— Нет.

— Следовательно, вы работаете с ним на полную катушку?

Он посмотрел на меня как на несмышленыша.

— Честно говоря, Веум, ты ведь знаешь, в каких условиях мы работаем. Мы…

— Избавь меня от нравоучений, Хамре. Мне все это прекрасно известно.

Он сверкнул взглядом и запустил пятерню в свои взлохмаченные волосы.

— Черт побери, Веум! Если что-то всплывет новое, то, конечно же, мы будем всем этим заниматься. Но не можем же мы сами создавать улики теперь, когда прошло уже столько времени! По свежим следам мы сделали все, от нас зависящее. Через газеты и радио обратились к возможным очевидцам. Никто не откликнулся. А ведь фургон был угнан. Не обнаружено никаких отпечатков пальцев и никаких улик. Ни малейшего признака улик. Бог его знает, кто это был. Прямо какой-то невидимка.

— Невидимка? — переспросил я.

Приближался Вадхейм, он шел вместе с начальником уголовной полиции. Я встретился с ним взглядом. Его темные волосы были зачесаны назад, лоб высокий и задумчивый. Он протянул мне руку и назвал свое имя. Я сделал то же самое. Потом он добавил:

— Я слышал о вас, Веум. — При этом выражение его лица говорило о том, что слышанное не очень-то располагало его в мою пользу, и мы не стали распространяться на эту тему.

— Я был близким другом Ялмара Нюмарка, — сказал я.

— Правда? — доброжелательно переспросил начальник уголовной полиции.

— Я слышал, вы закрыли расследование?

— Ну, закрыть-то не закрыли. Вы ведь знаете, если есть подозрение на факт насильственной смерти, такие дела никогда не закрывают, Веум. Если возникает что-то новое, тогда…

— Новое? Что новое? Еще трупы? Его глаза насмешливо сверкнули.

«Друзья и коллеги» Ялмара Нюмарка, столпившиеся на маленькой площадке перед часовней, начали расходиться. Мне был неприятен разговор с этими тремя полицейскими чиновниками, я почувствовал себя прямо-таки бойскаутом на теологическом диспуте с тремя почтенными епископами. Мы все тронулись к выходу. Вдоль Ульрикен были видны столбы новой канатной дороги, которую наконец-то снова пустили после несчастного случая в 1974 году. Только вот досада, никто не хотел пользоваться ею, билеты стоят так же дорого, как билеты в цирк, и компания была на грани банкротства.

За воротами кладбища Вадхейм предложил подвезти меня до города. Я вежливо отказался, сказав, что лучше пройдусь пешком по свежему воздуху. Садясь в машину, Вадхейм и начальник уголовной полиции попрощались со мной вежливым кивком, в то время, как Хамре уже за рулем, пробормотал что-то невразумительное.

Подул ветер, начал сыпать мелкий моросящий дождь. Я шел по району больших уединенных вилл. Этот район был не чета тому, в котором прошла жизнь Ялмара Нюмарка. Он обитал на крохотном пространстве, ограниченном стенами с выцветшими обоями, на верхнем этаже дома с печным отоплением; там он жил всю свою жизнь, там он и умер.

Умер ли он естественной смертью?

Шагая по тротуару вдоль улицы Калведалсвеен, мимо пивоваренного завода, я решил для себя, что это дело так не оставлю. Я обязательно установлю истину.

Если Ялмар Нюмарк действительно умер не своей смертью, я должен это выяснить точно, а для этого следует отправиться в путешествие на двадцать-тридцать лет назад и отыскать виновного.

Когда я дошел до Стадспортена, начался дождь, как будто бы рассерженная прачка там, за облаками, опрокинула на всех мутную серую воду из своего корыта.

18

В буфете на вокзале я взял себе чашку кофе и половину булочки. Вокруг сидели люди, поставив на пол свои чемоданы и рюкзаки. Был август, бабье лето в горах. Еще не угомонились последние туристы. Вероятно, они надеялись найти в горах залитые солнцем пространства, или, быть может, стремились наверх как животные во время наводнений. Дождь нарисовал длинные прозрачные полоски на окнах и сделал все вокруг расплывчатым, как будто смотришь сквозь марево.

Я перешел на другую сторону улицы и подошел к зданию, как две капли воды похожему на здание вокзала: Бергенская публичная библиотека. Оба здания и вокзал, и библиотека были построены из одного и того же материала, больших темных гранитных блоков. Вероятно, это было сделано для того, чтобы две человеческие добродетели, неуемная тяга к перемене мест и жажда знаний, бок о бок пережили бы судный день, который, возможно, грядет в начале нового столетия. Так и стоят эти два сооружения в ожидании нейтронной бомбы. Когда исчезнут все люди, они по-прежнему будут стоять здесь: вокзал, с его вечным неуютом, сквозняками, холодом, несмотря на середину лета; и библиотека, где все полки заполнены знаниями, оказавшимися бесполезными для человечества. От железнодорожного вокзала по давно заржавевшим рельсам отправится незримый поезд, согласно расписанию, составленному вечностью, а сквозь пустую библиотеку будут двигаться призраки читателей; они будут переходить от полки к полке, не трогая ни единой книги, не читая ни единого слова.

Внутри библиотеки никаких сквозняков не было. Царил вечный сумрак, как будто расставленные здесь фолианты годами излучали таящийся в них туман прошлых времен, отблески пламени истории.

Я спросил, можно ли просмотреть «Бергенске Тиденде»[13] за апрель — май 1953 года, и любезная невысокая темноволосая женщина в зеленых вельветовых брюках и больших очках спустилась вниз в архив и вернулась оттуда, с трудом неся подшивку газет за второй квартал того года. Я мог бы пойти в университетскую библиотеку и посмотреть все эти материалы на микрофильмах, но это меня всегда обескураживает. Когда перелистываешь страницы газет на экране, теряется особое ощущение соприкосновения с пожелтевшей бумагой, мне не хватает едва различимого слабого запаха типографской краски, которая была свежей много лет назад; этих шрифтов, набранных в несуществующих ныне типографиях; фотографий, сделанных фотографами, которые теперь уже пенсионеры; репортажей, написанных журналистами, которые давно уже исписали свои последние карандаши.

На первых страницах мне сразу же попались на глаза заголовки, посвященные пожару на «Павлине». Многие сообщения были мне уже знакомы по вырезкам, имевшимся у Нюмарка. Я пометил имена, которые мне нужно было найти, и принялся читать все сообщения, касавшиеся произошедшей катастрофы. Через два дня после пожара был опубликован полный список погибших. Я переписал имена.

Потом перешел к сообщениям о смерти. Выписывал имена родственников, которых можно было бы найти сейчас. Долго сидел и перечитывал сообщение о смерти Хольгера Карлсена. Того самого бригадира, на ком лежала моральная ответственность за катастрофу, это он не заметил неполадки, связанные с утечкой газа.

Любимый супруг

Добрый, милый папа

Дорогой сын

Хольгер Карлсен

Покинул нас

35 лет от роду.

Сигрид.

Анита.

Юхан — Эльсе.

Родные.

Сигрид — в 1953 году у нее была фамилия Карлсен, можно ли найти ее теперь? Жива ли она, захочет ли разговаривать со мной?

Я просмотрел свои списки, до конца, подчеркнул те имена, которые представляли для меня особый интерес. Они были приблизительно те же, что я занес в аналогичный список в июне. Элисе Блом — потому что она была служащей на «Павлине» и потому, что позднее она сошлась с Харальдом Ульвеном. Олаи Освольд (по прозвищу Головешка), он остался в живых и мог бы, вероятно, рассказать мне что-то новое. Сигрид Карлсен, которая тоже, вероятно, могла бы рассказать кое-что, пока мне неизвестное. Конрад Фанебюст, возглавлявший комиссию по расследованию, он как никто другой мог бы пополнить сведения, полученные от Ялмара Нюмарка.

И, наконец, я добавил еще одно имя: Хагбарт Хелле (Хеллебюст). Рядом с его именем я записал дату — 1 сентября. Это был единственный день в году, когда он приезжал в Норвегию, и этот день я не должен пропустить.

Теперь у меня был эскиз, предварительный набросок к плану. Но я нуждался в более основательных материалах, связанных с событиями вокруг этого дела, и мне казалось, что я знаю, как их добыть.

Из гардероба я позвонил в редакцию газеты и спросил Уве Хаугланда. Он был на месте, и мы договорились, что я забегу к нему.

19

Редакция походила на растревоженный улей. Каждая крохотная комнатка, закуток, где сидит журналист, это ячейка, в которой рабочая пчела производит свой черно-белый мед, чтобы вечерком доставить удовольствие нашим досточтимым гражданам, лихорадочно перелистывающим газетные страницы в поисках скандала или сенсации.

Я нашел Уве Хаугланда, в его ячейке, на пятом этаже, над главной редакцией.

Очевидно, в основу устройства этих кабинетов был положен принцип — места здесь должно быть ровно столько, чтобы поместилась пишущая машинка. Поскольку помещение рассчитано на сосредоточенную работу, то если хоть один человек придет сюда давать интервью, оно оказывается неожиданно маленьким. Когда Женский фронт[14] присылает своих четырех представительниц заявить протест против последних шовинистических нападок мужчин-журналистов, то помещение начинает казаться настолько переполненным, что может произойти что угодно.

В последний раз, когда я увидел Уве Хаугланда, он напоминал Монтгомери Клифта[15] после автомобильной катастрофы. Он по-прежнему производил такое впечатление, только лицо стало еще более худым, появилась чуть заметная проседь в черных волосах.

Сидел он согнувшись, уставившись на последнюю напечатанную фразу и рассеянно листая какой-то толстый каталог, похожий на налоговый справочник.

Я постучал по дверному косяку, хотя дверь была открыта, встретился с его взглядом сквозь стекла очков. Лицо его заросло черной щетиной, на нем были темные териленовые брюки и рубашка в серо-белую клетку с расстегнутым воротом. На вешалке, за его спиной, висело синее пальто. Окно закутка выходило на задний двор. В окне здания напротив стоял тучный мужчина. Он смотрел невидящим взглядом и говорил в диктофон. Казалось, что он разговаривал с нами по испорченному телефону.

Уве Хаугланд неуклюже поднялся и произнес:

— Привет.

Я вошел, и комната сразу же уменьшилась. Стул, на который я сел, был свободен, но рядом с ним лежала кипа старых газет, которую он, вероятно, убрал оттуда перед моим приходом. На маленьком столике в углу стояла пластмассовая коробка грязно-серого цвета, вероятно, его картотека. Я увидел красные и зеленые каталожные карточки с едва различимыми, стершимися названиями рубрик, старые газетные вырезки с неровными краями, компьютерные тексты, фотокопии и тому подобное.

На книжной полке в ряд стояли толстые книги, каталоги предприятий, реестры судов, налоговые справочники и прочее, все то, что может помочь в работе тому, кто в газете является главным специалистом по экономическим проблемам. Два года назад я предоставил ему сведения, которые могли бы стать для него ходом конем — они давали ему возможность разразиться сенсационным материалом, но главный редактор слишком долго раздумывал, печатать его или Нет, пока эти сведения не опубликовали две другие городские газеты и половина прессы Осло. Эта история научила его кое-чему. Наверное, из-за этого у него появилась седина.

Его жену я тоже знаю. Видел ее как-то в городе. У нее такие мечтательные фиалкового цвета глаза, в глубину которых невозможно проникнуть до конца, и я никогда не уверен, что она меня замечает, вероятно, просто пытается вспомнить, откуда ей знакомо мое лицо.

В лице самого Хаугланда сквозило какое-то уныние или горечь. О жене, наверное, не стоит спрашивать. Лучше этой темы не касаться.

Я огляделся и сказал:

— У тебя здесь уютно. Еще бы пару квадратных метров, и я бы почувствовал себя здесь совсем как в своей конторе.

Он криво усмехнулся.

— У тебя есть вид из окна, Веум.

— Хм. Это единственное, что у меня есть.

Я выглянул из его окна. Человека с диктофоном уже не было.

— Что и говорить, вид из моего окна, пожалуй, больше развлекает.

Он, не глядя, кивнул головой.

— Да я уже давно и не смотрю в свое окно.

— Ну что ж, давай перейдем прямо к делу, — сказал я. — Оно, правда, относится ко времени, когда ты еще не работал здесь, но…

Он посмотрел на меня пытливо.

— Ну, так в чем же дело?

— Что ты знаешь о Хагбарте Хелле?

Он присвистнул.

— Хагбарт Хелле? Зачем он тебе? — он взглянул на часы.

— Я тебя задерживаю?

— Нет-нет. Я просто смотрю на число. Ты знаешь о 1 сентября?

— Знаю. Но не более того…

Он кивнул и посмотрел разочарованно.

— Значит, ты знаешь эту дату? Один раз в году он приезжает на родину отпраздновать день рождения своего брата, владельца трикотажной фабрики. В течение многих лет я пытался взять в этот день интервью у Хагбарта Хелле, но это невозможно. Он категорически отказывается и вообще пытается избежать какого бы то ни было общественного внимания. Например, тщательно избегает фоторепортеров.

Он повернулся на стуле и стал рыться в своей картотеке. Нашел сделанную, очевидно для газеты, фотографию и передал ее мне. Она была зернистая и расплывчатая, явно использовался длиннофокусный объектив. На заднем сиденье большого черного автомобиля сидел человек с худым лицом, крючковатым носом и белоснежными седыми волосами. Он сидел, слегка наклонившись вперед, то ли пытался разглядеть что-то вдали, то ли обращался к шоферу. Я вопросительно взглянул на Хаугланда.

Он кивнул.

— Единственная фотография последнего времени, которая у меня есть.

Он передал мне другую фотографию. Серьезный темноволосый молодой человек напряженно смотрел в объектив; он был в пиджаке по моде тридцатых годов, выражение лица неприятное, слизняк какой-то.

— Юношеский портрет.

Я переводил взгляд с одной фотографии на другую. Сходство было невелико, но ведь их отделяло почти полстолетия. Уве Хаугланд продолжал:

— Несколько лет назад я написал серию статей об этих наших зарубежных судовладельцах. Некоторые из них принадлежат к числу самых богатых людей в мире, правда, их благосостояние зависит от конъюнктуры и наличия военных конфликтов, но тем не менее Хагбарта Хелле тоже вполне можно отнести к их числу.

— Как оценивается его состояние?

Он развел руками.

— Как оценить стоимость Вселенной? Об этом, можно только гадать. Сотни миллионов, миллиард. Невозможно сказать. На составление описи его имущества с целью страхования ушло бы года два, не меньше. Надо было бы учесть количество принадлежащих ему акций во всевозможных компаниях, фирмах, кредитных обществах, верфях, разбросанных по всему миру, учесть всю его собственность во Многих странах. Думаю, что тебе даже не во всех из них довелось побывать.

— Да?

— Уверен.

— А я ведь был моряком.

— Уверен, что ты бывал не во всех морях, волны которых бороздят его суда.

— Неужели он такой могущественный человек?

— Если деньги означают могущество, тогда Хагбарт Хелле — могущественный человек, вот так, Веум.

— А деньги означают могущество. Как это ни печально. Он снова только развел руками.

— А каким образом он разбогател?

— Каким образом возникла Вселенная? Как…

— Вселенная меня не интересует. Меня интересует…

— Хагбарт Хелле.

— Именно.

— Но почему, Веум? — Он резко наклонился ко мне и посмотрел в лицо. — Почему ты интересуешься им?

Я отвел взгляд, посмотрел на улицу, на окна напротив. Прошла женщина, держа под мышкой папку с бумагами. Наверное, она отпечатала записанное на диктофон. Не хватало только подписи.

— У тебя, так сказать, свои интересы, у меня — свои. Первое сентября не за горами. Быть может, ты предоставишь возможность пышно отметить этот день?

Я кивнул:

— Всегда готов на сделку. Ты — мне, я — тебе.

— Скажи, Веум, почему ты интересуешься Хагбартом Хелле?

— У меня страсть к именам. Ты ведь знаешь, раньше его звали Хеллебюст.

Секунду или две он сидел в растерянности. Потом он вновь овладел собой.

— Расскажи мне, с чем это связано.

— Ну, это старая, запутанная история, о которой я узнал случайно. Речь идет о промышленном пожаре весной 1953 года на фабрике, которая называлась «Павлин», на Фьесангервеен. Погибло пятнадцать человек, а владелец получил солидную сумму по страховке. Оказалось, он выгодно поместил деньги…

— Я знаю эту историю. Я основательно изучил прошлое Хелле.

— Ну да, или Хеллебюста, как его тогда называли.

— И что же?

— Больше ничего. Один мой друг, полицейский…

— Интересные у тебя друзья.

— Пенсионер. Он занимался этим расследованием, впрочем, не он один — был там еще Конрад Фанебюст.

— Хеллебюст и Фанебюст. Теперь он, возможно, называет себя Конрад Фане, да?

— Нет. Только не говори мне, что ты не знаешь, кто такой Конрад Фанебюст. Мэр Бергена в…

Он протестующе поднял руку.

— Конрад Фанебюст — известный в Бергене общественный деятель и политик, предприниматель, мэр Бергена в 1955–1959 годах, возглавлял фирму «Фанебюст и Вигер», вместе с Вильгельмом Битером, который — обрати внимание — погиб во время пожара, случившегося в его доме; это произошло где-то в 1972–1973 годах, и с тех пор Фанебюст единолично возглавляет фирму.

— Ты забыл, что он герой войны.

Его лицо приняло скорбное выражение.

— Да, я забыл упомянуть о его военном прошлом, Конрад Фанебюст — известный бергенский герой войны, участник доблестных сражений у Серфьорда в апреле 1940 года.

— Спасибо. Достаточно.

— Ну ладно, вернемся к Хелле. Тебя интересует что-нибудь еще? Ты его в чем-то подозреваешь?

— С чего ты взял?

— Я исхожу из того, что, раз ты вникаешь во все это, значит, что-то унюхал. Если это касается пожара, то скоро истекает срок давности по этому делу, и, если у тебя есть доказательства, тебе нужно выложить их перед судебными органами так, чтобы они успели подготовиться к 1 сентября. Например, организовать ему торжественную встречу в аэропорту Флесланд. Я тоже с удовольствием присоединился бы к встречающим. Если ты уступишь эту новость мне — обещаешь? — я твой навеки, сделаю для тебя что угодно.

— Это ты серьезно?

Тень сомнения мелькнула на его лице. Потом он беспомощно улыбнулся и сказал:

— Да.

— Ну так вот, меня больше всего интересует… Скажу откровенно. У меня нет ничего против Хагбарта Хелле. Больше всего меня интересует его характер. Кто он такой? Эмигрант, скрывающийся от налогов, ловкий предприниматель, идеалист или нечто иное?

Его рот скривила издевательская усмешка.

— Это мы с тобой, Веум, идеалисты, мы. Посмотри на наши потрепанные пиджаки, поношенные ботинки, лоснящиеся брюки. Предприниматели мирового масштаба не идеалисты. Иногда меценаты, если это приносит прибыль. А благотворительность вообще выгодна. Но идеалисты — никогда. Они, эти люди, могут интересоваться наукой и культурой, так как в них можно вкладывать капитал, но никогда только из-за того, что их влечет красота или жажда знаний. Люди, подобные Хагбарту Хелле, целеустремленные и безжалостные авантюристы, иначе они никогда не оказались бы там, где находятся сейчас. Они никогда бы не взобрались на те вершины, где находятся столпы международной финансовой олигархии, не оставив за собой несколько трупов, в буквальном смысле этого слова.

— Пятнадцать трупов на Фьесангервеен, — произнес я задумчиво.

— К примеру. Но если именно это ты выясняешь, ты должен представить доказательства.

— Ясное дело. Больше тебе нечего рассказать мне?

— Увы, Веум. Я бы дал тебе любую информацию. Но этот тип — сфинкс, прямо-таки Грета Гарбо финансового мира, ты видел сейчас его фотографию. Этот человек не участвует в церемонии открытия музеев, которые он финансировал, не разбивает бутылок шампанского о борт супертанкеров, не выступает ни на каких конгрессах. Этот человек сидит за своим письменным столом и считает деньги, деньги, деньги.

Я вздохнул.

— Есть у меня, правда, и совсем другой вопрос. Не твоя епархия, в общем-то, хотя… Не мог бы ты посмотреть в своем фотоархиве, нет ли у тебя фотографии человека по имени Харальд Ульвен?

Он переспросил, тщательно произнося имя по буквам.

— Харальд Ульвен? Это что, его родственник?

— Всего-навсего только соотечественник. Он был коллаборационистом, а потом работал на этой фабрике, принадлежавшей Хагбарту Хелле, на той самой, которая потом сгорела.

Он посмотрел на меня испытующе.

— Есть какие-то улики, Веум?

Я продолжал свою мысль:

— А сам он умер в 1971 году.

Хаугланд бросил на меня огорченный взгляд.

— Ну-ну. Я посмотрю.

Он поднялся.

— Подожди секунду. Ульвен — с одним «Л», — сказал я.

— Неужели? А «Харальд» пишется с буквы X?

Я остался один, сидел и смотрел на дом напротив. За окнами уже никого не было видно. То ли все ушли обедать, то ли отправились по домам.

Уве Хаугланд вернулся с двумя фотографиями. Одна из них была аналогичной той самой, которую мне показывал Нюмарк, только большего формата. На другой Ульвен был один, на скамье свидетелей во время судебного заседания. Ракурс был почти тот же самый, но черты лица были видны гораздо отчетливее: длинное лошадиное лицо, мощный нос, большие уши и прядь волос, падающая на лоб, совсем как грива. Ему подошла бы фамилия Хестен[16], а не Ульвен.

— Можно мне взять их на время?

— Конечно. Ты первый, кому они понадобились. Но ты мне их верни, когда будут какие-нибудь новости, хорошо, Веум?

Я пообещал, поблагодарил и ушел.

20

Я поднялся на лифте в свою контору. Когда выходил из него, столкнулся с новой ассистенткой зубного врача. У нее были темные волосы, гладко зачесанные назад и собранные узлом на затылке. Она все время улыбалась и очень легко краснела. Во всяком случае, при встречах со мной.

Я придержал перед ней дверь лифта и сказал:

— Зайдите как-нибудь ко мне. Полюбуемся на вид из окна.

Она бросила взгляд в сторону моей конторы.

— Сюда?

— Да.

— Но вид из ваших окон, наверное, не так уж отличается от нашего?

— Из чужих окон всегда открывается новая перспектива, — произнес я с такой интонацией, будто цитировал «Старшую Эдду».

Она заулыбалась, покраснела и прошла мимо меня в лифт. Стрелка, указывающая местонахождение лифта, пошла по кругу. Я следил за ней, словно надеясь, что она остановится, а потом закрутится назад. Но так никогда не бывает.

Я прошел через приемную, как если бы был собственной тенью. Никто не вспорхнул испуганно со стула, никаких таких, скажем, блондинок с пропитанными слезами кружевными носовыми платочками.

Я запер за собой дверь, стер пыль с телефонной книги и стал искать фамилию Карлсен. Список носителей этой фамилии занял ни много ни мало целую страницу. К моему удивлению, среди всех этих Карлсенов я нашел женщину по имени Сигрид, причем только одну. Она жила в самом конце улицы Марквей. Это был не совсем тот район Нурдиеса, где прошло мое детство, по эти места я тоже хорошо знал.

Причин для колебаний не было. Я набрал номер и стал вслушиваться в знакомую мелодию телефонных гудков, но трубку никто не брал.

Передо мной все еще лежала телефонная книга, и я стал рыться в ней. Найти Конрада Фанебюста было легко: указаны служебные телефоны, адрес его конторы и номер домашнего телефона. Фирма располагалась на Улав Куррегсгате, а сам он жил на Старефоссвейен.

Потом настала очередь Элисе Блом. Людей с фамилией Блом было меньше, чем с фамилией Карлсен, но ни одной Элисе. Это меня не удивило. Если бы все было так просто, я бы остался без работы. Вместо того чтобы обращаться к частному детективу, люди бы обзаводились телефонными справочниками.

Моя острая на язык приятельница из статистического отдела муниципалитета очень бы могла помочь мне. Наверное, во время отпуска она как следует отдохнула, так как ей даже не понадобилось время на раздумье. Тут же сообщила мне постоянный адрес Элисе Блом с 1955 года. Ей принадлежал дом в тупике Весенберг.

— Это ее собственный дом?

— Так здесь написано. Она приобрела его в апреле 1955 года.

— А телефона у нее нет?

— Наверное, нет.

— Хм.

— Ты доволен?

— Что бы я без тебя делал! — воскликнул я совершенно искренне.

Таким образом, мне стало ясно: для успешной работы мало телефонного справочника. Надо еще иметь приятельницу в отделе статистики.

— Желаю тебе долгой и счастливой жизни в отделе статистики. Передавай привет, — сказал я ей.

— Кому?

— Отделу статистики.

— А я думала…

— Ну и как там она поживает? Твоя сестра?

Я буквально почувствовал, как она просияла.

— У нее все прекрасно, Варг. Совсем недавно родился малыш.

— Ну что же, желаю малышу долгой и счастливой жизни и блестящей карьеры в отделе статистики. Если ты захочешь уйти с этого места. Но лучше не надо. Всего тебе хорошего.

— И тебе всего доброго.

Да, видимо, она действительно хорошо отдохнула. А может быть, она радуется, что стала тетей. Я снова попытался набрать номер телефона Ситрид Карлсен. Кто-то взял трубку. Уже немолодой женский голос ответил:

— Алло, я слушаю.

Я откашлялся и произнес:

— Добрый день, меня зовут Веум. Я звоню в связи с тем… Мой вопрос, возможно, прозвучит странно, но скажите, были ли вы замужем за человеком по имени Хольгер Карлсен? — Я четко произнес это имя, чтобы исключить возможность недоразумения.

Ответ последовал не сразу:

— Да-а. А в чем дело?

— Послушайте. Я звоню в связи, — прошло, правда, уже столько времени… в связи с пожаром на «Павлине», помните? Есть некоторые обстоятельства, о которых мне бы хотелось поговорить с вами.

Интонация была по-прежнему неуверенной.

— Я не совсем понимаю. Как, вы сказали, ваше имя?

— Веум. Я, так сказать, занимаюсь расследованием, и тут всплыли некоторые факты. Понимаю, что воспоминания об этих событиях причиняют вам боль, но мне кажется, что у нас в чем-то общие интересы.

— Вы служите в полиции?

— Нет, у меня частная фирма. — Кажется, это прозвучало достаточно респектабельно. Я оглядел сконфуженно свою «частную фирму». Приглашать ее сюда на экскурсию я не собирался. — Скажите, пожалуйста, помните ли вы полицейского по фамилии Нюмарк?

— Помню.

— Он умер. И перед самой смертью он кое-что рассказал мне.

В ее голосе появились металлические нотки.

— То, что было известно полиции все это время?

Я быстро проговорил:

— Нет, нет. Скорее он поделился своими предположениями, основанными на некоторых подозрениях.

— Но что вы имеете в виду под общими интересами?

— Я считаю, что, наконец, есть возможность восстановить доброе имя вашего мужа.

— Если вы рассчитываете заработать, Веум, то смею вас уверить, что…

— Вовсе нет, фру Карлсен. Смею вас уверить. Меня интересует ваша точка зрения на вещи. Ваши соображения в связи со всем произошедшим, все, что вы можете рассказать. Я хотел бы услышать ваши свидетельские показания, если так можно выразиться. Вот и все. Если для вас не будет тяжело ворошить прошлое.

— Поверьте, Веум, дело совсем не в этом. Это прошлое всегда со мной. Последние двадцать восемь лет я только и делаю, что ворошу его, так что…

— Мог бы я зайти к вам?

Небольшое замешательство.

— Сегодня мне не совсем удобно. Но не могли бы вы прийти завтра утром, пораньше?

— Что вы называете «пораньше»?

— В половине десятого. Выпьем вместе кофе.

— Прекрасно. Итак, договорились?

— Договорились.

Попрощавшись, я положил трубку. Потом сидел, привычно глядя в окно. Вечерело. Серая гладь залива Воген, горный склон, покрытый осенним ковром листьев. И надо всем этим небо: свинцовое и непроницаемое.

В этот день Ялмар Нюмарк обратился в пепел, а я сделал первый шаг в своем самостоятельном расследовании.

21

Я проснулся, меня ждал еще один серый день. Август летел над городом, как взъерошенная морская птица. Облака, как темные водоросли, нависли над островом Аск, воздух был насыщен дождем.

Сигрид Карлсен жила в неказистом трехэтажном домике с островерхой крышей. Когда-то дом был выкрашен в белый цвет, но краска давно облупилась. Дверь на улицу была открыта. Темный коридор вел в квартиру на первом этаже, но на табличке была указана другая фамилия. На второй этаж вела лестница. Сигрид Карлсен жила здесь, за этой зеленой дверью, с узкими и длинными застекленными окошками. Я позвонил. В квартире раздались шаги, женщина небольшого роста открыла дверь, сдержанно улыбаясь.

— Вы к фру Карлсен? Веум? Заходите.

Мы оказались в маленькой обшарпанной прихожей, где смогли поместиться только комод и зеркало. На одном из углов комода была отчетливо видна царапина, а зеркало пересекала трещина.

Она протянула мне руку.

— Сигрид Карлсен.

— Варг Веум. Очень рад.

— Давайте я повешу ваше пальто.

— Спасибо.

— Пойдемте на кухню. Сюда.

Я покорно последовал за ней. Мы вошли в маленькую кухоньку с белыми стенами и синими клетчатыми занавесками на окнах, стол был покрыт светлой скатертью, с плиты доносился восхитительный запах кофе. У кухонных шкафчиков были белые дверцы, на стене, над холодильником, висел календарь с яркой картинкой, на которой я увидел мальчика и собаку, они радостно бежали по такой цветущей лужайке, какие существуют только в календарях. На кухонном столике стоял приемник, наполнявший комнату легкой, как воздушный пирог, музыкой, чередовавшейся с непринужденной болтовней о всякой всячине.

Окна кухни выходили на север, над крышами соседних домов возвышался шпиль Новой церкви. Сигрид Карлсен выдвинула табуретку, достала чашки с блюдцами и салфетки. На тарелочке лежало печенье, она спросила, не налить ли мне в кофе сливки. Я поблагодарил и отказался. Она разлила кофе по чашкам. Усаживаясь за стол напротив меня, произнесла:

— Я была несколько удивлена, когда вы мне позвонили.

— Я прекрасно это понимаю. Ведь столько времени прошло с тех пор.

— Да…

Она задумчиво смотрела в окно. Сквозь стекла больших, в металлической оправе очков были видны ее синие глаза, волосы у нее были светлые, с проседью. Черты лица правильные, какое-то юное выражение лица, и только мелкие морщинки вокруг глаз и у губ выдавали ее возраст, который я определил где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Она была небольшого роста, ладная, в синем хлопчатобумажном платье и тонкой вязаной кофточке бежевого цвета, накинутой на плечи. Если она и пользовалась косметикой, то очень искусно.

Она отвела взгляд от окна и снова посмотрела на меня слегка смущенным взглядом.

— Я хорошо знаю этот район, — сказал я, — я вырос в Нурднесе сам, правда, немного подальше отсюда.

— Так ты здесь вырос? Будем разговаривать на «ты»? Я тоже давно живу здесь, мы поселились здесь сразу же после войны, когда Хольгеру предоставили здесь квартиру. Квартплата была не очень высокой. Он был на хорошей должности, мы даже кое-что откладывали. Нам было хорошо здесь.

Я посмотрел в окно.

— И вы часто сидели здесь, на кухне, за этим столом и смотрели на эту улицу, а я был тогда еще мальчишкой бегал по ней. Меня сюда посылали за покупками. Здесь рядом был рыбный магазин, правда?

— Был.

Она слабо улыбнулась.

— Тогда здесь было несколько магазинов. Сейчас их почти не осталось.

— Да.

— Но ты хотел рассказать…

— Да. Но я думаю, лучше начать тебе, если ты не против.

— Хорошо. Что тебя интересует?

— Мне бы хотелось, чтобы ты рассказала подробно обо всем, что ты помнишь в связи с обстоятельствами до и после этого рокового пожара.

Она задумчиво кивнула головой.

— Я думаю, я…

Она встала и налила еще кофе, дотом произнесла;

— Сейчас я кое-что принесу.

Она прошла в комнату. Дверь за ней оставалась приоткрытой, и я заглянул в полумрак и увидел узор из листьев на старомодных обоях, старую мебель и телевизор, который показался мне здесь инородным телом.

Она вернулась, держа в руках фотографию в рамке. Передала ее мне, и я долго разглядывал старый снимок.

— Это в день свадьбы. В 1947 году.

Это был парадный снимок. Молодые напряженно смотрели в объектив, улыбки неестественные, как будто отретушированные. Она не так уж изменилась, а ведь прошло больше тридцати лет. На фотографии она была совсем юной, похожей на девочку. Мужчина, стоящий рядом, был намного выше ее, темноволосый, лицо худое, выразительное, с массивным подбородком. Красивое лицо, но ему удивительно не шел черный костюм, а белая гвоздика в петлице казалась нелепой. Он бы смотрелся куда лучше в рабочем комбинезоне. Черные волосы были зачесаны назад и коротко подстрижены над ушами.

Она начала рассказывать:

— Ему было двадцать восемь лет, а я на семь лет моложе. Новую церковь еще не восстановили после войны, так что мы венчались в соборе св. Марка. А свадьба происходила в помещении кулинарной школы. Это было в ноябре, в погожий ясный день.

Я кивнул.

— Он был бригадиром на «Павлине»?

— Да, он как раз стал тогда бригадиром, ему прибавили жалованье, так что мы решили, что теперь у нас есть средства, чтобы пожениться. Мы познакомились в 1942 году, на пасху.

Она держала чашку с кофе обеими руками.

— Это послевоенное время кажется теперь, таким далеким, как будто прошлый век. Трудные это были годы. Война, слава богу, закончилась. Мы с Хольгером были, так молоды и счастливы, так верили в будущее. В 1949 году у нас родилась Анита. Роды были тяжелые. Я была слишком хрупкой, но все обошлось прекрасно. Боже, когда я оглядываюсь назад, я вспоминаю, как рано утром, когда он собирался на работу, он сидел здесь, как раз на том месте, где сейчас сидишь ты. Он был, так мне кажется, на редкость красивым мужчиной. Я так любила его, — И она тихо добавила: — И сейчас люблю.

Он носил клетчатую рабочую рубашку и коричневые ботинки, конец ремня всегда болтался, ведь он, бедный, всегда был такой худой. Он пил кофе, ел бутерброд, а когда просыпалась Анита, брал ее к себе на колени, дурачился с ней. Он был хороший отец и много времени проводил с дочкой. Тогда это не было таким обычным делом, как теперь, и другие мужчины в нашем квартале долго смотрели ему вслед, когда он шел на вечернюю прогулку, катя перед собой коляску… — Она отставила чашку. — Потом он отправлялся на работу, иногда пешком, иногда на автобусе. Шестой маршрут из Хаугевеена. И приходил уже только к обеду, к пяти часам. Он очень уставал, ты знаешь, ведь фабрика выпускала красители, и тогда не было еще такого контроля за процессом производства, за тем, какие вещества используются, и у него часто болела голова. Но на прогулку с дочкой он ходил почти каждый вечер. Он был хороший человек, вырос в Викене, самый младший из восьми детей, и надо же было ему умереть таким молодым и оставить о себе такую ужасную память! Мне потом целый год звонили люди, Веум. Вдовы погибших. Они звонили и приходили ко мне с угрозами и говорили, что Хольгер будет мучиться в аду, ведь из-за него погибли их мужья. Одна из них в течение многих лет посылала мне цветы в годовщину пожара, в течение восьми или десяти лет. В первый раз я не поняла, в чем дело, и открыла конверт. На карточке было написано: «Примите поздравления! Привет от…» Потом я уже просто бросала цветы в мусорный ящик. Я позвонила в цветочный магазин и попросила больше не присылать мне от нее цветов, но она нашла другой магазин. Я позвонила в полицию, но они сказали, что ничего не могут с этим поделать. Наконец это прекратилось само собой. Бедняжка, она, конечно же, была не в себе. А потом настали трудные времена. Я осталась одна с Анитой, и прошло много времени, прежде чем страховая компания выплатила нам страховку. Они заявили, что доказать ничего невозможно: ни вину Хольгера, ни его невиновность. Ну а поскольку никаких доказательств не было, им в конце концов пришлось платить. Я была вынуждена обратиться к адвокату, и он помог мне. Но сколько сил на это ушло! Можешь мне поверить. Надеюсь, что мне никогда не доведется больше пережить что-либо подобное. И самое ужасное, что я-то ведь знала, что он невиновен. Я-то ведь слышала его слова, и я знала своего мужа лучше, чем кто-либо другой.

— Расскажи же, что он говорил.

Она смотрела мимо меня, целиком погрузившись в прошлое, в события тридцатилетней давности.

— Он редко жаловался. Несколько раз бригада выбирала его профуполномоченным, но он отнюдь не был бунтарем. По натуре он был социал-демократ.

— Как и большинство норвежцев.

— Да, наверное. Во всяком случае, он никогда не лез на рожон. Если можно было добиться чего-либо путем переговоров, он всегда старался избежать конфликта. Но, конечно, возникали и серьезные ситуации, например, во время переговоров насчет заработной платы. И тогда он становился непреклонным, стоял на своем. Но как раз в такие периоды он никогда не жаловался. На него просто находила какая-то тоска. На лбу у него появлялись длинные глубокие морщины, глаза темнели, у губ пролегала угрюмая, почти злобная складка. До чего он был красив! Казался похожим на какого-нибудь молодого поэта, быть может, на Рудольфа Нильсена[17], но не стихи он сочинял, а садился за стол переговоров и обсуждал какие-то цифры, продолжительность рабочего дня, размеры недельного заработка.

Она замолчала, снова наполнила наши чашки, села и стала прислушиваться к радио, там ансамбль аккордеонистов исполнял «Мечту об Элин». Их манера исполнения делала эту грустную мелодию прямо-таки душераздирающей.

Потом она произнесла:

— Последние дни перед пожаром Хольгер был именно таким.

— Расстроенным?

— Да. К тому же он плохо себя чувствовал. Он был бледен, у него пропал аппетит. Однажды, как-то ночью или рано утром, я слышала (он не знал, что я не сплю), как он пошел в туалет, и его вырвало, хотя он ничего не ел. Потом я намекнула ему, что не мешало бы сходить к врачу, но он только помотал головой. Я спросила, нет ли у него каких-нибудь неприятностей. Он посмотрел на меня грустным взглядом. Я видела, как ходят его желваки, но он ничего не сказал. Заговорил он только вечером, в тот же день, когда вернулся с работы. Когда мы выпили послеобеденный кофе, он вдруг проговорил: «Завтра иду в дирекцию».

Я помню его слова, как будто это было вчера. «Завтра пойду в дирекцию. Я уверен, что где-то утечка газа. Не только я плохо себя чувствую». Он рассказал, что многие из тех, кто работает в цехе, страдают головными болями, головокружениями и тошнотой в последнее время. И он не сомневался, что где-то наверняка есть утечка, — ее голос задрожал, когда она произнесла: «И может произойти взрыв».

Я кивнул.

— И на следующий день…

С внезапной запальчивостью она произнесла:

— И на следующий день он пошел в дирекцию и рассказал обо всем. — Потом немного успокоилась и продолжала: — Это был удивительный день. Я помню его, как будто это было… Стоял апрель, погода была обычная для этого времени года: то солнце светит, то дождик льет, как из ведра. Я вышла за покупками, когда прояснилось, решила пройтись немного по Нурднесу. Не знаю, помнишь ли ты, как все здесь тогда выглядело.

— Помню.

— Руины после бомбежек. Кирпичные развалины и первая молодая зелень. Я и сейчас помню тех желтых пушистых гусят, которых видела в тот день. Множество их разгуливало среди кустов. Грело солнце. Неожиданно налетал ветерок и ворошил волосы. Анита сидела в коляске, а я думала: «Какое счастье — весна! А впереди нас всех ждет чудесное лето, меня, нашу малышку и моего милого мужа». Я чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. И именно в этот день он не вернулся домой, как обычно, к обеду.

— Не вернулся?

— Да, такого никогда не бывало. Он никогда не опаздывал, он всегда… Я приготовила мясное рагу с картошкой и кашу из саго с ягодным киселем на сладкое. Позвонила на фабрику, и там мне сказали, что он ушел с работы, как всегда. Впервые он пришел домой в восемь часов. Он двигался какими-то странными зигзагами. Подойдя к двери, ухватился за косяк, в его глазах я прочла, что ему тяжело, что его мучают угрызения совести. Таким я его раньше никогда не видала. Я поняла, что он пьян, от него разило пивом. Единственно, что он произнес: «Они не захотели меня слушать». — «Кто?» — спросила я раздраженно, с тревогой. «Дирекция».

Позднее, когда мы уложили Аниту спать, я сварила крепкий кофе, и мы смогли посидеть в гостиной, чтобы спокойно поговорить обо всем… Тогда он и рассказал мне, что был в дирекции и сообщил о своих подозрениях. Но его и слушать не захотели, сказали, что сами всем займутся, но в общем-то и речи быть не может о том, чтобы прекратить выпуск продукции именно теперь.

— А он не говорил, к кому именно обращался?

— Поскольку он не назвал никаких имен, сказал просто: «дирекция», значит — имел в виду одного-единственного человека…

— Кого же?

— Хеллебгоста. Самого директора.

— Который позднее отрицал, что ваш муж сообщал ему что бы то ни было?

В ее глазах вспыхнул огонек.

— Да, именно так.

Ее кулачки судорожно сжимались и разжимались, и те кровавые годы снова застучали в ее висках.

— А на следующий день… — у нее перехватило дыхание — а на следующий день… все кончилось, оборвалась и моя жизнь, Веум.

Я молча кивнул.

— А ведь был прекрасный весенний день! На небе ни облачка. Ярко сияло солнце, но когда он ушел на работу, мне было не по себе из-за происшедшего накануне. Он ушел такой подавленный и огорченный, и я уже не сомневалась, мне стало так страшно, потому что я…

— Потому что ты…

— Мне всегда бывало так страшно, когда на фабрике назревал конфликт. А в тот день я была убеждена, что он решился на забастовку, что будет призывать людей прекратить работу, если дирекция не уступит.

— Но ты ведь знаешь…

— Нет, я не знаю, что произошло в тот день, ведь Хеллебюст был в Осло, поэтому Хольгер не смог переговорить с ним еще раз, и вот… А когда они позвонили мне и сказали… — она перевела дыхание, — я держала в руке телефонную трубку и меня как будто парализовало…

Она сидела, склонившись над чашкой с кофе. Указательный палец осторожно скользил по ее краю, будто лаская. Она произнесла тихим голосом:

— С тех пор я живу одна. — Она посмотрела на меня, как мне показалось, с вызовом. — Не правда ли, смешно, когда женщина, которой скоро шестьдесят, рассуждает о любви?

— Нет.

— Ты молод, и время сейчас иное. Все изменилось. Люди бросаются от одного брака к другому, не знают покоя… Но находят ли они время, чтобы любить по-настоящему? Или мне просто повезло быть в числе тех, кому довелось пережить настоящую, большую любовь. Немногим это дано. Я так любила Хольгера, а когда его не стало, я ощутила пустоту. Образовался вакуум, который уже ничто в жизни не могло заполнить. Понимаешь?

Я внимательно вгляделся в ее лицо. Ее никто не целовал с 1953 года, с тех пор ее не захватывали водовороты и омуты чувственных наслаждений, потому что ей это было уже не нужно. Потому что все это она уже испытала. Это звучит романтично и несколько старомодно, но каким-то удивительным образом я чувствовал, что понимаю ее, и что между нами есть родство душ, когда мы сидим вот так, напротив друг друга в этой маленькой кухоньке. Женщина, которой почти шестьдесят, давно не знавшая любви, и начинающий седеть мужчина с чувством безграничной тоски, недавно поселившейся в нем.

Я спросил:

— А чем занимается твоя дочь?

— Анита? Она работает в детском саду в Ладдефьорде. Она любит детей, но своих у нее нет. Она не замужем. Снимает здесь маленькую квартирку в мансарде, часто приходит ко мне обедать, как и раньше.

— Как она перенесла утрату?

— Трудно сказать. Она ведь была совсем маленькой, когда все случилось. Многого не понимала. Но начинала истерически рыдать, если я хотела уйти куда-то вечером. Наверное, боялась, что и я исчезну так же, как отец. Но я часто думаю, что тяжелее для нее было мое нервное расстройство и эта проволочка с выплатой по страховому полису и все это злословие, обвинения против Хольгера, расследования, бесконечные и безрезультатные встречи с страховыми агентами фирмы, адвокатами, полицейскими. Прошло пять или семь лет настоящего кошмара, и только тогда наконец все утихло, и мы снова смогли жить как все нормальные люди. То, что потом она стала такой неуравновешенной, наверное, связано с этим.

— А что с ней?

— Да нет, ничего особенного. Ведь в наше время у каждого свои проблемы. У нее тоже. Мне кажется, сейчас нет ни одного ребенка без душевной травмы.

— Возможно.

— Я, наверное, старомодная женщина.

Она замолчала. Уличный свет отражался в стеклах ее больших очков, и это как-то отдаляло нас, казалось, что она смотрит на меня с улицы сквозь оконное стекло.

— Скажи мне, — спросил я, — ты говорила с Хеллебюстом о случившемся?

Она кивнула.

— Я писала ему много раз. Умоляла рассказать, что же действительно произошло, признать, что Хольгер обращался к нему и сообщал об утечке. — В ее голосе послышалась горечь. — Он ни разу не удостоил меня ответом.

— Конечно. У всех директоров есть одна общая черта. Они никогда не признают своих ошибок.

— Я пыталась звонить ему, но мне так никогда и не удалось поговорить ни с кем, кроме его секретарши.

— Алвхильде Педерсен?

— Да, вероятно. Не запомнила ее имя. Как-то в порыве отчаяния я решила прийти к нему в приемную, сесть у двери, чтобы заставить его выслушать меня. Но они не нашли ничего лучшего, как вызвать полицию, и я была вынуждена разговаривать с полицейскими чиновниками. К тому же очень скоро фабрика была ликвидирована, и Хеллебюст уехал за границу.

— А с кем именно ты разговаривала в полиций?

— Со многими. Мне хорошо запомнился тот, которого ты назвал по телефону. Нюмарк, так, кажется? Он принадлежал к тем надежным, ответственным людям, к которым сразу начинаешь испытывать доверие. Мне кажется, он был на моей стороне, если так можно выразиться. Хотя, если сопоставить все факты, выходило, что прав Хеллебюст. По-другому вроде бы не получалось. Но ты сказал, что Нюмарк умер и что теперь появились какие-то новые сведения?

— Н-да, новые. Могу сказать, что Ялмар Нюмарк очень тщательно занимался этим делом вплоть до самой смерти. Он постоянно думал о нем. Смерть его была неожиданной, и я пытаюсь продолжить его дело. Я, собственно говоря, занимаюсь сейчас расследованием некоторых обстоятельств, связанных со смертью самого Нюмарка, потому что полиция не хочет заниматься этим. Я имею в виду пожар на «Павлине» в 1953 году, и еще одну загадочную смерть, имевшую место в 1971 году. Но разгадка всего этого погребена где-то на Пожарище «Павлина».

— А что это за загадочная смерть?

— Имя Харальд Ульвен говорит тебе что-нибудь?

Она покачала головой.

— Он работал курьером на «Павлине».

— У нас никогда не было никаких отношений со служащими конторы. Мне доводилось встречаться с некоторыми товарищами Хольгера, работавшими в цехе. И все.

— Ну, это длинная запутанная история и если я докопаюсь до истоков, то приду к тебе и расскажу все по порядку. И если для тебя не будет морально тяжело, то мы устроим пересмотр дела, я помогу восстановить доброе имя твоего мужа, раз и навсегда, хотя бы и с опозданием на целых двадцать восемь лет.

Она улыбнулась слабой, грустной улыбкой, как будто бы не доверяя полностью тому, что я говорил.

— В нескольких словах все это выглядит так: Харальда Ульвена судили как предателя и на него падало серьезное подозрение в том, что он виновен в смерти многих людей, погибших во время войны, при странных обстоятельствах. Нюмарк и я — предполагаю так же, что и Конрад Фанебюст, возглавлявший муниципальную комиссию по расследованию, — имели серьезное подозрение, что пожар на «Павлине» был результатом преступного замысла…

— Да. Я хорошо помню Конрада Фанебюста. Он был всегда такой доброжелательный, это он помог мне в моих делах со страховой компанией. Вероятно, он сможет что-то рассказать.

— Он почти единственный живой свидетель тех событий, кроме самого Хагбарта Хеллебюста, и я очень надеюсь, что он нам поможет. Я обязательно поговорю с ним.

— Ну, а что с этим Ульвеном?

— Он был убит в 1971 году. Во всяком случае, такова официальная версия.

— Официальная?

— Кто знает, может быть, это не он был убит тогда. Он мог и уцелеть, и, возможно, скрывается где-то поблизости. — Я заметил, что произнесенные мною слова невольно породили во мне чувство страха, и я ощутил, как внутри у меня что-то сжалось, а во рту пересохло. От этой мысли мне стало не по себе, и окружающий город в эту пасмурную погоду стал казаться еще более мрачным и опасным. Если Харальд Ульвен и вправду находится где-то здесь; бог знает, со сколькими убийствами на совести, то что для него еще одна или две жизни. Кажется, я и так сказал слишком много.

И снова в ее глазах недоверие, смутная улыбка.

— Но…

— Ты ведь не веришь в привидения?

— Не-ет.

— Ну вот, а когда скончался Ялмар Нюмарк при обстоятельствах, которые я назвал бы подозрительными, поблизости видели человека, который но всем внешним признакам напоминал Харальда Ульвена. А поскольку я тоже не верю в привидения, то напрашивается только одно объяснение, не так ли?

Я увидел, что мои слова сбили ее с толку, внушили ей чувство неуверенности. И я понял, что если буду продолжать в том же духе, рассказывать о преступлениях почти тридцатилетней давности, о таинственных смертях во время войны, о привидениях, то это вызовет в ответ только недоверие.

Я наклонился над чашкой кофе.

— По-твоему, все это невероятно?

Она взглянула сквозь свои большие очки.

— Не знаю. Ведь так трудно начинать все сначала. Быть может… Быть может, лучше оставить все как есть, а то, если начать в этом копаться, это может повлечь новые несчастья.

— Я понимаю твое скептическое отношение. Но… я чувствую обязательства по отношению к Ялмару Нюмарку. Я буду продолжать расследование сколько хватит сил. Но я постараюсь тебя больше не беспокоить.

— Ты меня не беспокоишь, я не это хотела сказать. Ведь мне… Мне пятьдесят восемь лет, и я осталась вдовой в тридцать один год. Вся моя жизнь уже в прошлом. Я люблю Хольгера, да, я говорю, люблю, в настоящем времени. Для меня он всегда — настоящее. Но это означает также, что в течение двадцати семи лет вокруг меня была пустота. Те годы, которые я должна была прожить вместе с ним, я прожила в одиночестве, без любви. Всю свою нежность я растратила на цветы на его могиле, у меня остались лишь воспоминания о прежней радости и Анита. Ты должен понять, что человек… устает… от всего этого.

Я проговорил тихо:

— Конечно. Я не буду, я… — и повернул голову, смущенно оглядываясь по сторонам, думая о том, как перевести разговор на другую тему. — Чем ты еще занимаешься? Работаешь?

Она сняла очки и положила их на стол перед собой. Взгляд у нее был рассеянный, ни на чем не сосредоточенный. Она с силой потерла глаза ладонями.

— Я работаю на полставки в административном управлении нашего фюльке, три дня в неделю.

— Значит, ты работаешь вот здесь, внизу?

Я взглянул из окна вниз на высокое темное здание нашего фюльке Хордаланд, и у меня мороз пробежал по коже. Здание, фасад которого отделан коричневыми металлическими пластинами, возвышалось на Набережной как бельмо на глазу; оно составляло резкий контраст по отношению к красивым деревянным домикам на улице Марквей. Когда начинались осенние шторма, или летние ливни, конечно же, все вокруг становилось темным, мрачным и негостеприимным, но не враждебным человеку, как это здание. Такого отвратительного сооружения жители фюльке явно не заслужили.

— Да.

Как будто бы читая мои мысли, она сказала:

— Я ведь помню… Когда мы въехали сюда, здесь был такой прекрасный вид на залив. Корабли приплывали и уплывали. Большие пассажирские лайнеры совершали рейсы из Сколтена в Америку…

— Да. Это было бог знает когда, как говорится, давным-давно. Как в сказке. Скоро уже никто в это не поверит.

Я встал и твердо решил больше не садиться.

— Ну что же, мне ничего не остается, как поблагодарить.

Она тоже поднялась.

— Ну что ж, и тебе спасибо.

Она проводила меня в прихожую, я надел пальто и открыл входную дверь.

— Ты мне позвонишь, если обнаружится что-нибудь новое?

— А ты этого хочешь?

Она молча кивнула, ничего больше не добавив. Я кивнул ей в ответ, беспомощно улыбнулся и вновь вышел на дневной свет.

22

Дневной свет обычно приносит облегчение, но иногда лучи солнца, как рентгеном, безжалостно пронзают человека насквозь. В то утро у меня не было настроения подвергать себя просвечиванию, и я вернулся в город по теневой стороне улицы. Настало время выяснить, захочет ли Конрад Фанебюст принять меня.

Наш город небогат героями, но этот человек был, несомненно, одним из них. В другие времена ему наверняка поставили бы памятник на центральной площади. В сороковых он воевал, в период оккупации был подпольщиком. О нем написано несколько книг. И мы, послевоенные мальчишки, говорили о Конраде Фанебюсте с таким же восторгом и уважением, как о Хопалонге Кассиди[18], Рое Роджерсе[19] и шетландском Ларсене[20]. В пятидесятые годы он заметно выдвинулся. Стать министром ему помешало только то, что он был членом не той партии. Выше мэра города ему было не подняться, но продержаться на этом посту он смог бы долго, если бы сам не решил покончить с политикой. Незаметно для всех он сошел со сцены, отступил за кулисы. Но время от времени в газетах мелькали сообщения, из которых следовало, что он успешно руководит пароходной компанией и даже процветает в не самые полноводные для судоходства времена. Его не забывали и приглашали на все юбилеи по случаю освобождения Норвегии, и каждый раз он использовал эту возможность, чтобы вспомнить своих товарищей по оружию, оставшихся безымянными борцов за свободу.

Контора Конрада Фанебюста, расположенная на третьем этаже, выходила окнами на городской парк. Шеф был надежно защищен от вторжений извне личным секретарем, занимавшим роскошную приемную с массивной темной мебелью, восточным ковром на полу и высокой пальмой в углу. Пробиться через приемную было делом непростым.

Секретарем оказалась молодая особа, хорошенькая, вежливая и непреклонная. Ей было, очевидно, немногим за тридцать; я заметил золотисто-каштановые прямые волосы, черный свитер и серую юбку. Но особенно мне запомнились ее белые руки, очень ухоженные, с блестящим лаком на коротко остриженных ноготках.

— Вы с ним договаривались о встрече? — вопрос прозвучал как правило, вызубренное из учебника.

— Нет, к сожалению. — Я грустно покачал головой.

— В таком случае, я боюсь…

— Не бойтесь. Просто передайте Фанебюсту, что речь пойдет о гибели нашего общего друга, Ялмара Нюмарка. Передайте, что это очень важно.

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Ну ладно. У вас есть время подождать?

— Если время — деньги, то я богач, — ответил я и сделал красивый, широкий жест.

— Одну минутку. — Она улыбнулась заученной улыбкой, постучала в дверь и, услышав ответ, вошла.

Такие помещения всегда кажутся темными. Старинные узкие окна, толстые стены, так что шум уличного движения сюда не проникает. С помощью центрального отопления все двенадцать месяцев поддерживается постоянная температура, и даже если на улице взорвется атомная бомба, внутри это не произведет никакого впечатления.

Она вернулась, оставив дверь за собой приоткрытой. Неплохой признак.

— Войдите. Господин Фанебюст примет вас.

Я поблагодарил и улыбнулся. Как и положено первоклассному секретарю, она берегла каждую минуту своего шефа.

Я вошел и поплотнее закрыл за собой дверь.

Конрад Фанебюст сидел за письменным столом и писал. Он бросил на меня короткий, изучающий взгляд. Свободной рукой указал на стул, продолжая писать. Этот человек любил порядок во всем и не стремился делать два дела одновременно.

Пока мы не приступили к разговору, мне была предоставлена возможность изучить и кабинет, и его владельца.

Кабинет был просторный, все стены уставлены застекленными книжными шкафами, узкие темно-зеленые бархатные шторы еще больше подчеркивали высоту окон. Толстый ковер поглощал звуки, и я, ступая неслышно, как кошка, прошел к свободному стулу, указанному мне. Это был старинный стул, с высокой и прямой спинкой, но, как ни странно, очень удобный.

Письменный стол Фанебюста, вероятно, показался бы маловат, если бы вздумалось танцевать на нем полонез. Но для сдержанного танго места хватило бы с лихвой, если не допускать небрежности в сложных па.

Конраду Фанебюсту было лет шестьдесят пять. Мне приходилось видеть его снимки в газетах, но в жизни седины оказалось намного больше, чем на фотографиях. Лицо сразу привлекало внимание — решительное и волевое. Из-под густых поседевших бровей сияли голубые глаза, загорелое лицо казалось особенно свежим рядом с белизной волос. На Фанебюсте был строгий темно-серый костюм и светло-голубая сорочка с жемчужно-серым галстуком.

Наконец Конрад отложил ручку, перечитал последние строки, беззвучно шевеля губами, затем сложил исписанные листы в папку и отодвинул ее в сторону. И только тогда снова посмотрел на меня. Прямо и открыто. Потер ладони одна о другую и задумчиво произнес:

— Ну вот.

После чего встал и протянул мне через стол руку, не, сделав при этом ни одного шага мне навстречу, от чего я сразу почувствовал себя как-то неловко. Отличный способ здороваться с посетителями, подумал, я, надо бы взять на вооружение. Тот, кто сидит за своим столом, тот и становится хозяином положения.

— Веум.

— Фанебюст.

Мы поздоровались как дуэлянты. Первым сел Фанебюст.

Он уверенно вел счет.

— Мне доложили, что вы пришли по поводу гибели моего старого друга Ялмара Нюмарка.

— Верно. Ялмар был и моим другом… Кстати, вы были на похоронах?

— Нет, к сожалению. Я тогда находился в Афинах и о смерти Ялмара узнал, лишь вернувшись домой, из газет. Я места себе не находил. Знаете, когда умирают старые друзья, вас начинает мучить совесть. Вдруг понимаешь, как невнимателен ты был, как редко вы встречались, а теперь вот слишком позднее раскаяние. Конечно, с той поры, как мы с Ялмаром ходили вместе на задания, много воды утекло. Но я старался, как мог, не терять связи с моими ребятами. С теми, кто остался в живых. — В этом месте я почувствовал, что он меня изучает. — Вот так обстоят дела. Теперь расскажите, что вас привело ко мне.

— У меня к вам два дела, а может быть, даже три. Прежде всего меня интересуют некоторые обстоятельства смерти Ялмара Нюмарка…

Брови Конрада Фанебюста изогнулись, как вопросительный знак.

— Затем — пожар на «Павлине» и человек по прозвищу Призрак.

Я не спешил, дал время моим словам как следует осесть в его сознании. Брови его опускались одновременно, а лицо оставалось таким же: лицо опытного политика и прирожденного бизнесмена. «Ах, вот как…» — было единственное, что он произнес.

Мне пришлось вкратце изложить ему то, что мне было известно о пожаре на «Павлине» от Ялмара Нюмарка, и то, что Ялмар рассказывал мне о расследовании и о своих подозрениях по поводу Харальда Ульвена. Монолог я закончил словами: «От вас мне хотелось бы или получить подтверждение тому, что рассказывал Ялмар, или услышать то, чего он, может быть, не знал или забыл». Еще одним красивым жестом я дал понять, что настала его очередь нести эстафетную палочку.

Конрад Фанебюст поглядывал на меня исподлобья.

— Но я хотел бы знать, чьи интересы вы представляете и какие обстоятельства смерти Ялмара вы имеете в виду. Вы журналист?

— Я частный сыщик, но к вам я пришел как друг Ялмара Нюмарка, можно сказать, его последний друг. Он был очень одинок в конце жизни.

— Частный сыщик?

— Да, но повторяю, меня никто к вам не посылал. Я пришел по собственной инициативе, а что касается странных обстоятельств… — Здесь я решил зайти с тыла. — Вы верите, что Призрак мертв?

— Призрак? — Он не скрывал удивления. — Хм-м… Ни ведь наши подозрения не подтвердились, и я сомневаюсь, чтобы это произошло в будущем. Я хорошо помню, как в газетах писали, что Ульвен мертв, это было много лет назад…

— Это было в семьдесят первом.

— Возможно.

— А ваши подозрения насчет Ульвена, насколько они были обоснованны?

Конрад Фанебюст откинулся в кресле поудобнее, засунул большие пальцы в кармашки жилета и уставился в одну точку где-то над моей головой. Его взгляд стал задумчивым. Нахлынули воспоминания:

— С тех пор прошло много лет, Веум, подумать только… — Взгляд переместился пониже. — И, как я ни старался забыть это время, не получается. Еще видны шрамы, и раны порой напоминают о себе, особенно по ночам.

Затем его взгляд опять уперся в потолок, как будто именно там, над моей головой, и скрывалось его прошлое.

— Те расследования, что мы проводили в пятьдесят третьем, хотите — называйте их допросами, — я помню во всех подробностях. Нам выделили пару кабинетов в старом полицейском участке на улице Всех святых. Мы засиживались допоздна, изучали технические отчеты, показания свидетелей, данные криминалистов. Вечерами все затихало, тогда ведь было все по-другому. Машин было еще мало, изредка проезжал автобус. А кабинет нам дали совсем крошечный, и когда мы собирались там втроем, он казался битком набитым. По одну сторону стола садился я, по другую — Ялмар, а тот, кого мы приглашали, оказывался зажатым между стеной и торцом нашего стола. И прямо над его головой красовалась единственная в этой клетушке картина — портрет нашего короля Хокона. А Харальд Ульвен был крепкий орешек.

Лицо Конрада Фанебюста вдруг стало жестким, но он продолжал:

— Харальд то и дело твердил, что его преследуют и тем самым попирают его права. Ведь в сорок пятом допрашивали его тоже мы. И поскольку он уже отбыл наказание за измену родине, в общем-то мы не должны были относиться к нему так, как мы относились. Но запреты нам были не помеха. За годы войны мы с Ялмаром кое-что пережили, такое не забывается. К тому же время великих адвокатов тогда еще не настало, это сейчас с фашистским отребьем носятся, как с любимым пуделем короля.

Он улыбнулся одними уголками губ:

— Как сейчас, я вижу Ялмара за тем столом. Большой и с виду добродушный, но твердый, как кремень. И в годы войны он был таким же. Усталости не знал. Под утро, часам к четырем, я зеленел, как заплесневелая макаронина, а он был все так же свеж и полон сил. Харальда Ульвена по потолку гонял, а сам внизу пританцовывал.

— А что конкретно вам удалось узнать?

Конрад Фанебюст с трудом вернулся в настоящее:

— Харальд Ульвен ни в чем не признался, И его не удалось сдвинуть ни на йоту. Но это, как ни странно, еще больше убеждало нас в нашей правоте. Если бы он сломался, пытался выгородить себя, молил 6 пощаде, возможно, тогда мы бы сомневались. Но он был только раздражен и отчаянно зол. И не выдал себя ничем, как ни изматывали его наши допросы. Таким, и только таким типом мог быть Призрак. Ловкий черт, всегда сухим из воды выйдет.

Его лицо опять напряглось:

— Многие из тех, кто во время войны стал его жертвой, были нашими близкими друзьями. Кто-то убирал их безжалостно, действуя незаметно, как призрак. Люди, которым прежде удавалось выйти целыми, невредимыми из сложнейших ситуаций, вдруг гибли от несчастного случая! Человек, который в жестокий шторм мог взобраться на стометровую скалу после высадки на берег из рыболовецкой шхуны, не упадет с лестницы, переломав позвоночник. Тот, кто однажды переплыл за два часа зимний Хардангерфьорд, не может нечаянно свалиться в бухту Воген и утонуть. Я хорошо помню, как-то под утро мы с Ялмаром всерьез обсуждали, не лучше ли нам посадить Ульвена в машину и завезти его куда-нибудь подальше, чтобы покончить с ним навсегда. Мы проделывали такие штучки во время войны, и для нас Харальд Ульвен оставался врагом, словно и не было этих нескольких послевоенных лет.

Пожав плечами, он словно сбросил с себя какой-то груз.

— Но, как видите, мы этого не сделали. Ялмар был против. Не захотел пятнать честь мундира. Ведь доказательств у нас не было. Так и пришлось отпустить Ульвена. Но поиски мы продолжали. Встречались с людьми, пытались найти улики.

— Именно тогда и случился пожар, вся ответственность за который была возложена на бригадира Хольгера Карлсена.

— Скандальная история. Ужасно, что мерзавец остался на свободе, а порядочного человека обвинили во всех грехах. Его жена приходила ко мне в страшном отчаянье.

— Да, я встречался с ней. И слышал, что вы ей помогли.

— Пустяки.

— По мнению Ялмара, Хольгер Карлсен был убит. Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Верно. У него были обнаружены серьезные повреждения черепа. В эпикризе говорилось, что вероятной причиной этого могли оказаться обрушившиеся балки. Но удар тяжелым предметом тоже не исключался. Мы с Ялмаром прямо кожей чувствовали, что именно здесь собака зарыта. Если бы нам только удалось найти… орудие смерти. Но его-то как раз не было. Впрочем… даже если бы нам повезло, мы ведь даже отпечатков пальцев не нашли бы. Все сгорело. Но позвольте, вы мне так и не рассказали, что случилось с Ялмаром потом?

— Ялмар Нюмарк был сбит в июне автомобилем, который разыскать не удалось. На прошлой неделе Ялмара выписали из больницы, с моей точки зрения, несколько преждевременно. Но у них всегда одна отговорка — медперсонала не хватает. Я отправился к нему домой. В больнице мне сказали, что дверь должна быть открыта, так как он ждет сиделку. Но дверь оказалась заперта. Сиделка подошла одновременно со мной. Вместе мы сломали замок и обнаружили его лежащим в постели. Он был мертв. А на полу валялась подушка. Мне пришло в голову, что его кто-то задушил, но вскрытие показало острую, сердечную недостаточность в результате перенапряжения и недавно перенесенного несчастного случая. Полиция не увидела оснований для возбуждения уголовного дела.

— А вы увидели?

— Сиделка, когда подходила к дому, заметила мужчину. Он выходил из подъезда, где жил Ялмар, и заметно хромал. А Харальд Ульвен был хромой. Это известно.

Мой собеседник взглянул на меня с недоверием и протянул:

— Мда-а…

— Но это не все, — продолжал я. — Накануне того несчастного случая Ялмар показал мне коробку со старыми газетными вырезками, копиями заключений экспертизы и прочими материалами, собранными в пятьдесят третьем. Когда Ялмара не стало, я перерыл всю его квартиру. Потом то же самое проделала полиция, но коробку найти не удалось. Кто-то украл ее. А кому, она могла понадобиться?

Кажется, он начинал мне верить.

— В этом что-то есть. Но ведь Харальд Ульвен умер в семьдесят первом?

— В семьдесят первом действительно был обнаружен чей-то труп. Но я вовсе не уверен, что это был Харальд Ульвен. Если это все же был он… Скажите, а вы можете допустить, что Призрак — это все-таки кто-то другой?

Он задумчиво поглядел на меня.

— Конечно. Все может быть. Но отыскать сейчас улики дело безнадежное.

— И все-таки улики должны быть!

— Трудно сказать. Из всех людей, живущих ныне в Норвегии, наверное, мы с Ялмаром знали о Призраке больше других. И мы оба могли биться об заклад, что под этой кличкой скрывался Харальд Ульвен.

— Значит, теперь вы — последний?

Воцарилась тишина. Ее посеяла последняя фраза. И опять мне почудилось, что у меня по спине: пробежал холодок. И мне показалось, что рядом с нами незримо присутствует кто-то третий. Может быть, Харальд Ульвен сидит с нами в комнате и дышит на нас холодом.

Конрад Фанебюст взглянул на часы, и это ощущение исчезло.

— К сожалению, у меня назначена встреча. Но если я вам понадоблюсь; позвоните. Я всецело на вашей стороне, и, если будете держать меня в курсе, я буду весьма признателен. И я бы хотел, то есть, вам следует иметь в виду, что за гонораром вы можете обратиться ко мне.

— Очень любезно с вашей стороны. — Я поднялся. — Но я занимаюсь этим делом бескорыстно — из дружбы к Ялмару.

Он тоже встал.

— Позвольте все же мне заплатить мой долг, долг дружбы с Ялмаром Нюмарком.

Не успел я и рта открыть, как он знаками заставил меня замолчать.

— Поговорим в другой раз, — сказал он.

Я пожал плечами и тихо поблагодарил.

— До свидания, — кивнул он.

Неслышно ступая по мягкому ковру, я направился к выходу. И уже коснулся двери, как он окликнул меня:

— Веум!

Я обернулся. Он успел обогнуть свой письменный стол.

— Послушайте, Веум, если ему и на этот раз удалось уйти, найдите его, Веум. Для меня найдите!

Этот седой худощавый человек с решительным лицом стоял передо мной, опираясь одной рукой о письменный стол, вытянув другую вдоль туловища. Он больше всего походил сейчас на американского шерифа, готового к последнему и решающему револьверному сражению.

Я молча кивнул, открыл дверь и пошел своей дорогой, пока он не поднял оружие и не нажал на курок.

23

Я пообедал в кафе, традиционное меню которого вызывает прилив умиления каждого истинного норвежца: разваренные картофелины, водянистые овощи и обязательная сосиска, задохнувшаяся в лужице растопленного масла. На красные крыши домов уже опустилась предвечерняя дымка, и цепочки автомобилей потянулись из города. Улицы пустели, словно подчиняясь неумолимой центробежной силе. Выхлопные газы смешивались с сероватым туманом, в эти сумеречные часы казалось, что где-то неподалеку горит бивачный костер, я просто задыхался от его дыма.

Тупик Весенберга отходит крючковатым аппендиксом от плотной застройки Верхней улицы, которая начинается сразу за Пристанью. Впервые за много лет некоторые фасады здесь удалось подновить, но и среди домовладельцев имеются решительные противники любых перемен, от чего облупившаяся краска скоро совсем облезет, а покосившиеся рамы вряд ли теперь когда-то выпрямятся. Именно так обстояло дело с домом, принадлежавшим Элисе Блом. Это двухэтажное здание было когда-то выкрашено белой краской. Минувшие годы оставили след на деревянной части конструкции, но то, что происходило внутри, надежно хранили от посторонних глаз посеревшие шторы. Лишь в окне на втором этаже горел торшер.

К коричневой крашеной двери вели две покосившиеся ступеньки, но не успел я ступить на нижнюю, как дверь отворилась. Женщина окинула меня жгучим взглядом темно-карих глаз, и этот взгляд трудно было назвать гостеприимным. У нас в школе была учительница с таким же взглядом, и никаких проблем с дисциплиной на уроках для нее не существовало.

— Вы сюда? — спросила она так, словно весь переулок был ее частной собственностью, а я был уличен в грубом нарушении ее границ.

— Вы Элисе Блом? — уточнил я, невольно поеживаясь.

Губы моей собеседницы вытянулись в ниточку, а подбородок взлетел к небу. У нее был выдающийся подбородок, сразу напомнивший мне о той Элисе Блом, которую я видел на снимках в газетах после пожара на «Павлине». Она тогда зачесывала волосы назад, что: очень гармонировало с правильными чертами ее выразительного лица, и даже на нечетких газетных снимках она была поразительно хороша. С тех пор прошло почти тридцать лет, и лицо ее как-то расплылось, утратило четкость линий. Прежним остался лишь подбородок, а во всем остальном словно изменились пропорции. Губы искривила злая ухмылка, теперь она говорила одним уголком рта, как бандит из вестерна.

Она была одета для вечерней прогулки — синее пальто, коричневые туфли и красная сумочка. Косметики она не пожалела, но ярко-красный рот все равно выделялся. Тщательно нарисованный контур несколько увеличивал ее тонкие, почти девичьи губы. Чтобы подчеркнуть, что ее планы неизменны, она с силой захлопнула за собой дверь. И, оставаясь на верхней ступеньке, спросила:

— А вы кто?

— Моя фамилия Веум. Я пришел к вам в связи с расследованием, которое сейчас провожу. Пожар на «Павлине», если вы помните.

В ее глазах промелькнула усмешка. Никогда раньше я не видел таких холодных карих глаз.

— Что это еще за расследование?

— Некоторые события последнего времени дают основания для проведения дополнительного расследования пожара 53-го года. — А семьдесят первый я нарочно не торопился упоминать.

— А вы кто такой? Из полиции? — Не дожидаясь ответа, она спустилась по ступенькам, решительно меня обогнула и широкими шагами направилась к Верхней улице.

Мне торопиться было некуда, и я поплелся за ней:

— Нет, я но полицейский, я вроде свободного художника.

Она метнула на, меня презрительный взгляд, фыркнула, по скорости не сбавила. Вокруг нее клубилось облако духов с запахом роз, слишком долго пролежавших в сточной канаве. Походка у нее была потрясающая. Верхняя половина туловища летела вперед, а все, что ниже, отставало, к тому же ступала она, как солдат, страдающий плоскостопием. Будь я неотесанным мужланом, я бы не удержался и назвал ее коровой. Но моя мама всегда учила меня сдержанности и деликатности.

— Дело в том, что умер один человек. — Я перешел к решительным действиям и зашел с тыла, когда мы оказались на просторах Верхней улицы, в том месте, где нашли себе пристанище два столь разных рода человеческой деятельности — торговля картофелем Асмервика и Западное отделение Союза писателей.

Элисе Блом не удостоила меня ответом и продолжала уверенно шагать в направлении церкви святого Николая.

— Погиб полицейский. Ялмар Нюмарк. Тот, что расследовал обстоятельства пожара…

Она резко затормозила и тряхнула головой. Ее все еще красивое лицо обрамляли теперь искусственные кудряшки. Пора гладко зачесанных волос прошла для нее навсегда.

— Послушай, как-тебя-там-называть…

— Веум.

— И что-бы-ты-там-не-представлял…

— Страховую компанию Немезида, мои акции вложены в вечность.

— Что-о? — Она потеряла пить и забыла роль.

На помощь подоспел суфлер:

— Но я защищаю также интересы Ялмара Нюмарка. Я мечтаю послать ему на тот свет прощальный привет от всех нас, кто еще обретает на этой грешной земле.

Она посмотрела на меня, как на прыщ, вскочивший у нее на языке, и голос ее прозвучал глухо, как из погреба.

— Объясняю тебе в последний раз. Вы мне все ужасно надоели — все вы, кто ходит за мной по пятам и копается в гнилье и все вынюхивает что-то о событиях столетней давности. С тех пор, как этот тип, Нюмарк, или как там ты его называешь, приходил ко мне полгода назад, ровным счетом ничего не изменилось. И прибавить мне нечего. Ясно тебе это?

Я поспешил продемонстрировать ей свою понятливость:

— Значит, Ялмар Нюмарк встречался с вами полгода назад? О чем вы говорили?

Она даже взглядом меня не удостоила и затопала дальше по узким старым тротуарам Верхней улицы. Мы прошли мимо парикмахерской, где отец и сын Вики состригали мои вихры в те редкие моменты, когда я располагал для этого лишними кронами. На колокольне Центральной церкви пробило шесть чуть слышных ударов. Настало то затишье, которое бывает лишь, когда рабочий день уже кончился, а вечер еще не начался, когда город словно переводит дыхание, а улицы вдруг сразу пустеют.

Элисе Блом свернула в переулок, я молча последовал за ней, как верный и хорошо выдрессированный супруг. Она делала вид, что не замечает меня.

У перекрестка она остановилась — красный свет. Я встал рядом.

— Если смерть Ялмара Нюмарка имела какое-то отношение к пожару на «Павлине», не могли бы вы великодушно ответить на несколько моих вопросов?

Глядя в одну точку прямо перед собой, она прошипела уголком рта:

— Не вижу связи между смертью старого мухомора и пожаром, случившимся тридцать лет назад.

Зажегся зеленый, и мы перешли улицу.

— Эту связь я и пытаюсь установить.

Ни слова не говоря, она резко метнулась в сторону и вошла в дверь под огромной сверкающей вывеской «БИНГО» и, все так же тяжело ступая, поднялась по крутой лестнице. Я по-прежнему плелся за ней.

Мы оказались в помещении, залитом светом бесчисленных неоновых трубок, расположившихся на потолке, на полу поблескивали грязноватые лужицы, в воздухе смешались запахи жидкого кофе, сигаретного дыма и чересчур тепло одетых людей. Высокий микрофонный голос бесстрастно, как магнитофонная лента, выкрикивал ряды каких-то цифр, словно номера псалмов на вечерней службе в миссионерском собрании, а быть может, во время тайной литургии масонской ложи. Источник голоса я обнаружил в этом же зале — на небольшом подиуме, за микрофоном. Сидевшей там женщине было не больше тридцати, но вытравленные белые волосы очень ее старили.

Элисе Блом кинулась к свободному месту в ближайшем ряду столиков, я поспешил занять место напротив.

— Если вы не отстанете от меня, я попрошу вызвать полицию, — зашипела она.

В ответ я только развел руками и посмотрел по сторонам. Все следившие за нами с первой секунды нашего появления тут же отвернулись. Мой взгляд выдержала лишь одна женщина — средних лет, полная, она не сводила глаз с моего лица, словно надеялась прочитать на нем выигрышный номер сегодняшнего Супер-Бинго.

Меж рядов проходили две женщины в лиловых передничках, с сумочками для фишек через плечо. Одна из них подошла ко мне и спросила:

— Сколько?

— А сколько можно? — смутился я.

— А сколько хотите, — ответила она. У нее было приятное лицо, и держалась она дружелюбно.

— Тогда я возьму две, — решил я.

— Только две?

— Ну тогда пять.

— Хорошо. С вас двадцать крон.

Я расплатился, получил пять фишек и коротенький карандашик с тщательно заточенным кончиком.

Потирая ладонью подбородок, я старался не выделяться среди членов этого клана. Залы для игры в бинго всегда вызывали у меня смешанное чувство любопытства и удивления. Около десяти утра у входа здесь всегда толпится очередь. Мне очень хотелось понять, что за люди сюда приходили, что влекло их. Эти молчаливые супружеские пары с охапками призовых пакетиков кофе, или эти строгие дамы, одетые в серое, в низко натянутых на лоб шляпах, словно из опасения, что их кто-нибудь сорвет. Или вот эти долговязые юноши с прыщавыми лицами, с вертлявой походочкой. Все эти люди, выходящие вечером из зала бинго, походили друг на друга, словно принадлежали к одному племени — племени одиноких и бездомных, с неутоленным голодом в душе, с нерастраченной лаской в ладонях. Среди постоянных посетителей было много немолодых женщин, таких, как Элисе Блом. Среди них попадались худые, с измученными лицами, словно они чудом остались в живых после на редкость неблагополучного двадцатилетнего замужества. Другие, напротив, с явно избыточным весом, яркие и цветущие, для которых супружеская жизнь, судя по всему, завершилась их полной победой. То, что здесь преобладали зрелые дамы и зеленые юнцы, только подтверждало мою догадку об эротической подоплеке всего происходящего. Может, здесь и находился тот самый перекресток нечаянных встреч?

Плавное течение моих мыслей нарушил сидевший через три ряда от меня причесанный на прямой пробор мужчина с заметной щелью между передними зубами. Он громко закричал: «Бинго!» — и засмеялся, как будто сообщил окружающим что-то очень приятное. Микрофонный голос замолчал, и одна из лиловеньких подошла к мужчине, чтобы проверить его доску. На столиках зазвенели чашки. Кофе пили из высоких бело-коричневых термосов, а проголодавшись, покупали венские булочки в целлофане, напоминавшие некоторые скульптуры, не выдержавшие конкурса для участия в традиционной осенней выставке. Щербатый действительно выиграл и в качестве приза выбрал себе пакет рафинада на два кило. Ценная вещь, когда меж зубов такая щель.

Из задней комнаты вышел коренастый мужчина в замшевой куртке и коричневых брюках, долгим, изучающим взглядом окинул собравшихся, обменялся парой слов с блондинкой за микрофоном и исчез. Блондинка снова включила микрофон, началась следующая игра.

Объявлялись новые цифры, их ловили с таким нетерпением, как стая тюленей в аквариуме ловит куски соленой рыбы. Вокруг скрипели карандашики и шариковые ручки. Элисе Блом не отставала — то и дело зачеркивала клеточки. В ее профиле еще можно было разглядеть остатки былой красоты, хотя переход от шеи к подбородку стал, пожалуй, излишне плавным. Талия оставалась все еще тонкой, что она не без успеха подчеркивала широким коричневым поясом и белым облегающим джемпером. Длинная коричневая юбка закрывала ноги до щиколоток.

Сколько же ей лет? Кажется, она родилась в тридцать втором. Значит, ей сорок девять. А в 1954-м ей был двадцать один, а Харальду Ульвену — тридцать Девять. Что связывало их — молодую красивую секретаршу и курьера того же учреждения, старше ее на восемнадцать лет, осужденного за измену родине, человека с дурной репутацией? Видимо, он обладал какими-то достоинствами, определить которые я не мог, сколько ни вглядывался в его фотографии. Может быть, он был обаятельный человек или хорош как мужчина?

В ее жизни, наверное, были тайны, и может быть, даже такие мрачные, что лучше их не ворошить. Лучше и для нее, и для всех остальных.

Так почему она здесь? Это и есть ее теперешняя жизнь? Неужто она стала истовой жрицей идола бинго? Или она случайно оказалась здесь? Впрочем, в последнем я усомнился, увидев, как уверенно бегает ее карандаш по игральной доске и как покрываются румянцем ее лицо и шея каждый раз, когда еще один ряд цифр у нее оказывается полностью закрыт.

Худосочная женщина из первого ряда тоненько пискнула: «Бинго!» В образовавшуюся паузу я встал и подошел к Элисе. Но ее взгляд не предвещал мне ничего хорошего.

— Я вовсе не хочу докучать вам, — сказал я. — Но давайте уйдем отсюда. Могу угостить вас кружкой пива или, если хотите, чем-нибудь покрепче. Нам необходимо поговорить. И потому я настаиваю.

В ответ она только фыркнула. И тут меня понесло.

— А впрочем, вызывайте полицию. Все свои вопросы я могу задать и там. Я уверен, им тоже будет интересно.

— Нет, я… подождите, — резко оборвала она.

Микрофонный голос объявлял следующую игру. А Элисе Блом повторила еще раз:

— Подождите.

Игра началась. Я дошел до кассы и заплатил за чашку кофе. Вернувшись на место, я почувствовал, что играть мне расхотелось, к великому огорчению пожилой дамы, сидящей за моей спиной. Время от времени она тыкала мне в спину карандашиком и недовольно ворчала:

— Играть надо! Записывать! А просто так здесь не сидят, молодой человек!

Небо за давно не мытыми окнами становилось все темнее. И вот уже серые шторы задвинул кто-то невидимый, и лишь четкие линии старых мачт «Министра Лемкулля» все еще вырисовываются на их полупрозрачном фоне. Остальное стерлось и рассыпалось в прах, как обветшавшие театральные кулисы.

Сыграв пять партий и ни разу не выиграв, Элисе Блом поднялась, застегнула пальто, строго взглянула на меня и направилась к выходу. Я поспешил за ней. Удивленно взглянув на неиспользованные фишки, лиловенькая прибрала на моем столе. Уже в дверях я услышал, как объявляют новую игру. Как будто блондинка за микрофоном была архангелом среди игроков, оттесненных на окраину мироздания, где время остановилось и только партии, сменяют друг друга в бесконечном кружении.

Выйдя на улицу рядом с Элисе Блом, я неожиданно для себя подумал, что случайным прохожим мы, вероятно, представляемся типичной парой, познакомившейся в бинго. Она — накрашенная чуть ярче, чем следовало бы, с подозрительно шаткой походкой, в синем пальто и не очень подходящих к нему коричневых туфлях. И я — в вельветовых штанах с пузырями на коленях, в довольно потертой куртке и давно нечищенных ботинках, шевелюру пора бы постричь покороче, а то седина стала слишком бросаться в глаза. Ничем не примечательная пара — мужчина и женщина, случайно оказавшиеся вместе однажды вечером в конце августа, когда осень уже заявляет о своих правах свирепыми порывами ветра, по тротуарам несутся пустые целлофановые пакеты, а фасады домов по ночам встают безмолвные и пугающие.

— Ну, что, пошли? — спросил я.

Она устало посмотрела на меня. И по ее глазам я понял, что она сдалась.

— Можем выпить по стакану пива, если тебе позарез необходимо терзать меня, — сказала она. И заметалась, словно выбирая направление.

— Куда бы вы хотели пойти? — поинтересовался я. Она пожала плечами и решительно зашагала.

Я поспешил за ней. Казалось, она знала, куда шла.

24

Выбранное ею заведение, похоже, пережило в недавнем прошлом ремонт и было модернизировано, но как-то уж очень безвкусно. Впрочем, и то, что находилось здесь раньше, вряд ли заслуживало похвалы. Теперь же это стало местом встреч людей, мягко говоря, не очень молодых. Средний возраст посетителей явно превышал полсотни, а за столиками можно было наблюдать широкий спектр настроений от бурного, взбодренного алкоголем веселья до глубочайшей меланхолии. Отдельные мужские особи демонстрировали собравшимся танцевальные стили, давно вышедшие из моды. Танцевать в одиночку доставляло им ни с чем не сравнимое удовольствие. Самовлюбленные полуулыбки на устах королей танцплощадок выдавали их незамутненную веру в собственную неотразимость. Красноречивые движения рук в области стратегических припухлостей их дам должны были свидетельствовать, об их многоопытности и светских привычках. Но весь этот лоск улетучится мгновенно, как в первый день осенней распродажи улетучиваются сбережения, в тот самый миг, когда какой-нибудь даме хитростью удастся заманить льва к себе — в спальню. На дансинге в ресторане они еще мнят себя донжуанами, но, ложась спать, надевают ночную сорочку и колпак. Да здравствуют вечные сумасбродства юности. А чем ближе финиш, тем меньше желаний.

Лица за столиками вокруг были выцветшими, в той или иной степени, и блестели в этот миг от возбуждения. За напряженными улыбками и запудренным отчаяньем угадывалось ощущение близкого конца. Стесненность в средствах мужчины маскировали показной щеголеватостью, что им не очень-то удавалось — то галстук сбивался набок, то платок торчал из нагрудного кармана, как ослиные уши. У женщин были свои способы камуфляжа — пышные сборки на груди или такие глубокие вырезы, что хоть на чикагские скотобойни отправляй товар. Звуковым оформлением этой сцены служила бессмысленная вариация на тему «Это было на Капри», исполненная дуэтом, но такая безрадостная по ритму и так механически аранжированная, что все это походило на молитвенный дом в канун страстной пятницы где-нибудь в провинции.

Но когда, пройдя через весь зал, мы наконец нашли свободный столик у окна, я вдруг с грустью понял, что опять Мы с Элисе не очень-то отличаемся от окружающей публики. Вот на дискотеке мы произвели бы фурор, примерно как два динозавра, случайно оказавшихся на кошачьей выставке. А здесь мы были среди своих.

Верхнюю одежду мы оставили в гардеробе. Облегающий свитер подчеркивал роскошные формы моей спутницы, но мягкий широкий пояс, в меру затянутый, сглаживал общее впечатление. Похоже на шарики мороженого, чуть подтаявшего.

Официантка в розовом пиджачке приняла наш скромный заказ — бутерброд с котлетой и пиво каждому.

Полумрак в помещениях нужен для того, чтобы люди расслабились и почувствовали себя спокойнее. На Элисе Блом полумрак оказал обратное действие. Слегка припухшее лицо мне показалось одутловатым, и без того недобрый взгляд зажегся непримиримым раздражением. Я обратился к ней с самым невинным вопросом:

— Вы часто здесь бываете?:

— Тебе-то что задело? — огрызнулась она.

— Никакого дела.

— Вот именно.

Я вздохнул и отвернулся. Рядом с нашим столиком очередной король дансингов с блестящей лысинкой чувственно застыл над своей партнершей в неподражаемом па, заимствованном, вероятно, у Рудольфа Валентино[21], и зачарованно впился ей в глаза, словно в надежде увидеть там свое отражение. Поверженная ниц дама, казалось, потеряла всякую надежду вернуться в вертикальное положение, а то, что с трудом скрывало ее декольте; должно было вот-вот вырваться наружу стремительной лавиной. Я закрыл глаза от греха подальше, но в этот момент очень кстати подоспела официантка с нашим пивом, и танцующая пара была вынуждена подняться и уступить ей дорогу.

Элисе Блом сделала глоток и с раздражением отставила бокал. На верхней ее губе повис клочок пены.

Я сунул палец за воротник рубашки и медленно провел им вокруг шеи. Вернуться к прерванному разговору я отважился не сразу.

— Когда вы работали на «Павлине»… сколько человек было в администрации?

Она холодно взглянула на меня.

— А зачем тебе это?

— Чтобы представить ситуацию.

— Какую?

— Производственную.

Она задумалась. И нехотя начала:

— Ну, был директор, Хагбарт Хеллебюст лично.

— Так, а еще кто?

— Коммерческий отдел. Сотрудников там было много, но большей частью все в разъездах. Начальника звали Ульсен, но этот тоже на месте не сидел.

— Ясно.

Похоже, лед тронулся.

— Еще была фру Бугге, главный бухгалтер. Она сидела в отдельном кабинете.

— Так.

— Ну и мы.

— Это кто?

— Ну общий отдел.

— Вы были секретарем Хеллебюста?

— Представьте себе, нет. Я была делопроизводителем и выполняла поручения как коммерческого директора, так и фру Бугге. А секретарем Хеллебюста была фрекен Педерсен, ее даже называли очень личным секретарем. — В этом месте она неожиданно просияла: — А фрекен Педерсен умерла несколько лет спустя, — и продолжала с торжествующей миной, — после пожара. Взяла все свои сбережения и переселилась в Испанию, но там на нее напала какая-то странная болезнь из тех, что встречаются только на юге, едва успела добраться домой, и здесь в Бергене скоропостижно скончалась. Я навещала ее в больнице, — она замолчала, словно испугалась, что так много выложила и так быстро.

Официантка принесла наш заказ. Кусок хлеба, на котором возлежала котлета, промок от жира и разваливался при первом же прикосновении, но мясо оказалось съедобным, а листья салата — даже свежими.

Проглотив первый кусок, я спросил:

— Кажется, у вас был еще один служащий?

Она злобно уставилась на меня:

— Кто это?

— Разве у вас не было курьера? Его звали… — я сделал вид, что пытаюсь вспомнить его имя, — Харальд Ульвен?

Ее глаза насмешливо сверкнули:

— Ах, этот. Совсем забыла. — Она опустила взгляд и продолжала есть молча.

Поверх ее плеча я увидел, что оркестр поднимается на перерыв. Короли танцплощадок устремились в туалет. Точно эпидемия на них напала.

Я покончил с едой и отодвинул тарелку.

— Постарайтесь вспомнить… Последние дни перед пожаром. Ведь бригадир Хольгер Карлсен приходил к вам в управление и сообщал об обнаруженной им утечке газа в производственном помещении?

Не поднимая глаз, она все резала и резала бутерброд на крошечные кусочки, словно нарочно затягивая с ответом. Но ответа я так и не дождался, она только упрямо покачала головой.

Я склонился над столом и попытался поймать ее взгляд.

— Вы говорите — нет?

Она выпрямилась. Кончиком языка провела по деснам, собирая крошки, и, глядя мне прямо в глаза, сказала:

— Я слышала этот вопрос уже раз сто. Но всегда отвечала одно и то же. Нет. Никаких жалоб по поводу утечки в управление не поступало, не сообщал ничего и Хольгер Карлсен.

Я жестом попытался ее урезонить.

— С тех пор прошло почти тридцать лет. Никому не придет в голову возбуждать дело, если ты… Если ты только скажешь правду.

Какое-то мгновение она колебалась, не зная, как отреагировать на мое предложение. Она вдруг стала похожа на бегуна, который пробежал длинную дистанцию, но на финише понял, что проиграл. Она резко отодвинула стул и встала.

— Я всегда говорила только правду. И я не позволю, чтобы меня допрашивал некий… — Она презрительно смерила меня взглядом, чтобы подчеркнуть мое полное ничтожество.

Я тоже встал и почувствовал, что закипаю. Сидящие поблизости начали обращать на нас внимание, один из сердцеедов за соседним столиком прибавил звук на своем слуховом аппарате, и лицо его приняло напряженно-сосредоточенное выражение. Тихим, не допускающим возражений голосом, я сказал:

— А ну-ка сядь. Мы еще не кончили. Тебе все-таки придется рассказать мне о Харальде Ульвене. Или ты предпочитаешь, чтобы эту историю услышали наши соседи? Поздоровайся с Петтером Смартом, вон он сидит с рацией за ухом.

Она побелела и тяжело осела. Это был жестокий удар, уважающие себя мужчины не бьют женщин, тем более ниже пояса. Но эта была исключительно неразговорчива, к тому же я слишком хорошо помнил, как Ялмар Нюмарк лежал мертвый в своей темной квартире, на полу валялась подушка, а картонка со старыми газетными вырезками бесследно исчезла.

Я тоже сел и покрутил пальцем в сторону подслушивающего агента за соседним столиком, якобы приказывая тому убавить громкость.

Теперь, когда я одержал небольшую, но явную победу, я наклонился к ней и сказал:

— Но ведь ты жила с Харальдом Ульвеном до самой его смерти. Или ты забыла?

— Нет, — прошептала она. Ее нижняя губа вздрогнула, она полезла в сумочку за носовым платком. Быстро вытащила платок и легонько коснулась им губ, словно желая скрыть свою слабость. Было темно, как в заброшенных катакомбах. Она осунулась, щеки ввалились.

Я спросил:

— Сколько лет вы прожили вместе? Пятнадцать? Шестнадцать?

— С пятьдесят девятого.

— И до самого конца?

Она кивнула.

— Расскажи мне, как это случилось.

Глаза ее расширились. Заговорила толчками, словно спотыкаясь на каждом слове.

— Я… не… никак. Лучше обратитесь в полицию. Я не хочу вспоминать. И я ничего не знаю. Он просто ушел. И не вернулся. Полиция. Рассказала мне. Они сами пришли ко мне. И рассказали, что произошло.

— А ты ни о чем не догадывалась? И он ни разу не проговорился?

Она только покачала головой.

— А как вы жили? На какие средства?

— Жили… как люди живут. Я работала. Он время от времени подрабатывал, курьером. В общем, он нашел свое место.

— Свое место — в обществе, которое он ненавидел и презирал?

— Это не совсем…

— После войны он остался верен своим политическим убеждениям?

В ее глазах опять вспыхнул огонь.

— Вы все сборище проклятых идиотов, вы все… И если человек однажды совершил ошибку, вы это забыть не можете. Вы даже мертвым не прощаете! Так и вьетесь вокруг, жалкие, тщедушные карлики, и все пережевываете одни и те же надоевшие вопросы. За совершенное преступление он отбыл наказание — задолго до того, как мы с ним познакомились. Этого недостаточно? Разве он не искупил свою вину? Вы всех готовы облить грязью!

— Извините. Но у людей моего поколения самые ранние воспоминания детства — мне было тогда два года — связаны с бомбежками Бергена. Все наше детство прошло в бомбоубежищах, долгие дни и ночи.

— Я это помню. Но ведь это были английские бомбы, Веум.

— Эту войну вели нацисты. И Харальд Ульвен был одним из них, до конца. Он сражался против своих соотечественников.

— Ну, что на это ответить? — Она как-то съежилась и заговорила совсем тихо. — За это он понес после войны суровое наказание. И кто знает, может быть, именно тогда я полюбила его еще больше.

Такому заявлению трудно что-либо противопоставить. Я предпочел промолчать. Оркестранты вернулись на свои места. Меня больно кольнуло, когда я услышал, что они исполняют «As Time Goes By[22]» как заурядную танцевальную — музыку. Вокруг нас танцевали — с ума сойти — наши соотечественники, кружились пары, нежно прильнув друг к другу. В годы войны большинство из них были молодыми. Кому-то из них наверняка пришлось повоевать. Теперь уж не угадаешь, сорок лет спустя, кто и на чьей стороне сражался. Хищники порой становятся ручными. Но в паноптикуме встречаются и те и другие.

Когда я опять заговорил, мой голос звучал совсем тихо.

— Надо думать, что о Харальде Ульвене вам известно все. И нет нужды перечислить те его преступления которые так и остались, безнаказанными, несмотря на достаточное количество улик. Нам известны его делишки и военного времени, и более поздние. Они все классифицировались как несчастные случаи. Но ведь это были убийства!

Вот тут-то у нее глаза на лоб полезли.

— Как вы смеете? О каких несчастных случаях вы говорите? Какие убийства имеете в виду?

— Вы разве не знаете, как это делалось? Случайно гибли люди. Во время войны это регулярно и планомерно совершалось одним и тем же человеком. Убийца бесчисленных жертв до сих пор не найден. Его прозвали Призрак — за эту его способность убивать незаметно, исподтишка.

— И вы хотите сказать, что этот человек… вы… подозреваете Харальда? — Она в ужасе посмотрела на меня.

— Да. Неужели он тебе ничего не рассказывал?

Она стиснула зубы. Но удержать поток слов она была не в состоянии. Слова вырывались, сдавленные и почти неслышные.

— Нет, он на такое не способен. Послушайте, я знала Харальда лучше, чем кто-либо, и я уверена, он был просто не в состоянии… — Элисе неожиданно расплакалась. Личико сморщилось и покраснело, она вскочила и с такой силой швырнула сумочку на стол, что опрокинула бокалы, пиво потекло по скатерти, а сидящие за соседними столиками замерли. Один из музыкантов совершенно сбился с такта, а к нам уже спешила пара официантов.

— Никогда больше не пытайтесь со мной заговорить, Веум, — Элисе Блом прошипела мне прямо в лицо. — И если вы хоть раз приблизитесь ко мне, я обращусь в полицию, так и знайте. И вам не поздоровится.

Подбежавших официантов она смерила взглядом, полным презрения:

— Весьма сожалею. Мне пора идти. Заплатит господин.

И, не повернув в мою сторону головы, она развернулась на каблуках и двинулась в гардероб. Официанты бросились наводить порядок, ко мне же решительно направился администратор с уже выписанным счетом. Пока я расплачивался, моей дамы и след простыл. С соседних столиков на меня бросали любопытствующие взгляды, и все те же два официанта проводили меня до самой двери, на этот раз, чтобы убедиться, что я действительно покидаю их славное заведение.

На мостовой у ресторана не было ни души. Элисе Блом ушла, и даже ни одной машины не было видно, только мелкий дождичек сочился из дырявого неба. Единственное, что мне оставалось, это вернуться домой.

25

Погода в Бергене капризна. С временами года полная неразбериха: неожиданно, как пинг-понговский шарик из рукава небесного фокусника, в марте вдруг удивит снегопад, а в мае могут ударить заморозки, зато в январе бывают прекрасные солнечные дни и пятнадцать градусов тепла. Как будто боги погоды затеяли гигантский футбол и солнце-мяч то и дело уходит за боковую линию.

В том году солнце вернулось к нам опять на рубеже между августом и сентябрем, и теплая погода стояла вот уже две недели. Но поднималось солнце все ниже и ниже, и хотя ртутный столбик изо всех держаться на уровне, это уже никого не могло обмануть.

На последние дни августа был намечен первый в истории города бергенский марафон. Мы договорились, что последнюю субботу и воскресенье каждого месяца Томас будет проводить со мной. В ту субботу он возник на пороге моей квартиры в несусветную рань, в джинсовой курточке и яркой майке с картинкой, с выгоревшими за лето волосами. Я открыл дверь, но какое-то время мы стояли и смотрели друг на друга, не в силах сделать ни одного шага. Он явно стеснялся меня, но, когда я наклонился и поцеловал его, он не отстранился. За лето он заметно вырос, и теперь зубы уже не казались такими огромными на его все еще детской мордашке.

Непросто сохранить контакт с ребенком, если так редко с ним видишься, но на этот раз у него накопилось много новостей, и он радостно ими делился. Поскольку я собирался принять участие в марафоне, то предложил отвезти его домой пораньше в воскресенье, но он сказал, что хочет побыть со мной, чем несколько меня озадачил.

— Придется долго ждать, — предупредил я. — Четыре, а то и пять часов.

— Тогда я возьму с собой книжку.

Книгу он взял. Я не спросил, какую. Вкусы и пристрастия моего сына могли отрицательно повлиять на результат моего забега.

В воскресенье утром испарились последние Облака, не сходившие с неба все лето, и, когда мы прибыли на стадион Фана, солнце уже распалилось не на шутку. День в долине Хаугландсдален обещал быть теплым.

На беговой дорожке самые серьезные спортсмены уже начали разминку. Мазали вазелином определенные точки, наиболее важные в стратегическом отношении, и проверяли в десятый раз, хорошо ли завязаны кроссовки. Атмосферу перед марафоном невозможно — описать. Неискушенному человеку может показаться, что по всей стране закрылись на выходной отделения «Скорой помощи» для того, чтобы прислать сюда своих пациентов. Мышечные и ревматические боли в коленях, ступнях и суставах, острые боли в животе, неврозы — все эти болезни пышным цветом распустились в районе старта, глубокий и искренний пессимизм охватил марафонцев. Не менее половины участников сомневались, что сумеют одолеть даже первый километр.

На внутренней дорожке я увидел Эву Енсен в джинсах и зеленой футболке. Мы поздоровались, и я спросил, не собирается ли она тоже принять участие. В ответ она заразительно рассмеялась и покачала головой.

— Но моральную поддержку я всегда готова оказать, — заверила она и окинула взглядом участок размеченной трассы.

Рыжее искусственное покрытие выглядело очень заманчиво в лучах утреннего солнца, и тысячи с трудом сдерживаемых кроссовок отбивали ритмы тамтамов вокруг зеленого озерца посреди стадиона. Я проследил за направлением ее взгляда и обнаружил Вегарда Вадхейма в желтой майке полиции и черных брюках, его темно-синяя кепочка была натянута плотно, по самые угли. Непревзойденный стайер, он показал, на что способен, уже во время разминки, вряд ли кому удастся обойти его и на этот раз.

— Ты не посмотришь за моим пареньком? — обратился я к Эве Енсен и похлопал Томаса по плечу.

Она улыбнулась.

— Разумеется. Пусть садится в машину, мы проедем за нами всю трассу.

— Отлично.

К нам подошел Вегард Вадхейм.

— А ты, Веум, тоже решил покрасоваться?

— Попытка не пытка, — уклончиво ответил я и, чтобы успокоиться, сделал несколько, наклонов.

Выпрямившись, я спросил:

— Как идет расследование?

— А никак не идет, — огрызнулся он.

— Это как же понять?

— Пришли к единодушному мнению, что между событиями тех лет и… этим последним фактом нет никакой связи. Если появится что-то новое, тогда… — он пожал плечами. — А если нет… — Лицо его приняло скорбное выражение. Даже седина стала заметнее. Кожа натянулась на его остром подбородке, и весь он показался мне худым и костистым. Он явно нервничал, наверное, в ожидании старта.

Ждать оставалось недолго. Томас и Эва Енсен подбадривали меня взглядами, а я постарался приладиться к Вадхейму в надежде, что это мне поможет. Впрочем, так оно и случилось на первых пятистах метрах. Затем постепенно, метр за метром, с каждой секундой, я начал от него отставать. На подступах к церкви Фана я еще видел его спину. Потом мы встретились с ним в долине Хаугландсдален, я все еще шел туда, а он уже возвращался.

В течение первых трех с половиной часов километр я пробегал за пять минут. И так, довольно сносно, я продержался тридцать километров, но потом, видимо, дорога пошла в гору. На тридцать шестом километре я хорошо понял разницу между марафоном и всеми другими видами бега. Последние шесть километров трасса пошла такая крутая, что пришлось перейти на шаг, во всяком случае, в самых тяжелых местах. Недалеко от финиша я почувствовал обращенный ко мне беспокойный взгляд Томаса и еще сестринский — Эвы Енсен. Она как будто прикидывала, когда же я все-таки свалюсь. Но я прошел всю дистанцию до конца, и если уж быть точным, то за 3 часа 50 минут и 10 секунд.

Совсем неплохо, если учесть, что мне уже тридцать девять а я никогда раньше не участвовал в марафоне. Вегард Вадхейм победил в своей подгруппе, показав время 2.55.16, и, когда я добрался до финиша, он уже выходил из душа. Эва Енсен предложила подвезти нас до города, но ведь я и сам был на машине. Через час я уже был в состоянии сесть за руль. Эва и Вегард уехали вместе, и я долго смотрел им вслед. Томас спросил, как я себя чувствую, но ответить ему я смог не сразу.

26

Последнее утро августа было окрашено в мягкие тона и окаймлено солнышком. Женщины отправились на работу в легких блузках, хотя мужчины не выпускали из рук зонтики, испытывая недоверие к объявленному прогнозу погоды. Над островом Аск не было видно ни облачка, а гладь Городского фиорда так и хотелось сравнить со сверкающим зеркалом. Воздух был тих и неподвижен, словно природа замерла на перепутье между летом и осенью. Как ни в чем не бывало, я отправился в контору. После вчерашнего марафона ноги побаливали, но совсем не так сильно, как я опасался. Сказались довольно напряженные летние тренировки, и умеренный темп был, видимо, мне по силам.

За окном моей конторы простирался город — с ясными, очерченными солнцем контурами. Очарованный утренней свежестью художник не поскупился на краски. Рыночную площадь заполонили торговцы фруктами, чего здесь только не было: золотистые апельсины, красные блестящие яблоки, зеленые груши, такие красивые, как будто выросли в райских садах. На рыбных прилавках сияла распластанная белая плоть, а торговцы, спрятав в карманы брюк свои огромные кулаки, провожали женщин вожделенными взглядами. Прямо под моими окнами разместились торговцы овощами. Пик сезона предстал во всей красе. Горы румяных луковиц, самодовольные и налитые соком кочаны, свежая зелень — запоздалая радость лета. Торговля шла бойко и прибыльно.

А у меня наверху стояла тишина. В понедельник утром у частных детективов не бывает посетителей. Клиенты, как правило, ждут вторника.

Из моего окна виден весь Берген. Центр отдан торговле, здесь расположен рынок в окружении магазинов, а дальше видна пристань, на которой строится сверхсовременный отель. Ближе к горам между улицей Верхней и районом Сандвикен, теснятся старые дома, где живут рабочие: покосившиеся деревянные курятники, то здесь, то там торчат высокие печные трубы. Вдоль Фьелльвейен разместились массивные, неподвластные времени особняки образца времен первой мировой войны, когда-то принадлежавшие богатым семьям, а ныне населяемые их обнищавшими наследниками и пенсионерами. К югу, в районе Ульрикен, поселились нувориши пятидесятых. Их дома белеют ослепительными фасадами, кое-где за деревьями даже скрываются собственные теннисные корты, и молодежь, вся в белом, предается воскресному моциону для избранных. Зато, поднявшись чуть выше, все без исключения члены нашего общества имеют право наслаждаться английским парком, где узкие тропинки, покрытые опавшей хвоей, вьются среди деревьев. Можно бродить по тропинкам и чувствовать, как покой наполняет душу, и любоваться неожиданно открывающимися видами — и так всю ночь напролет, теплую, светлую летнюю ночь, держась за руки с любимой девушкой, если таковая у вас имеется.

Но какой разительный контраст со всеми этими прелестными картинами являло собой сборище бездомных бродяг, которые уже с утра на торговом причале пускают по кругу бутылку пива. Именно с ними мне и предстояло встретиться. Отсюда вилась ниточка к 71-му году, а может быть, даже к 53-му.

Бродяги в Бергене обитают колониями, и большинство из них очень привязано к тем местам, где они живут как бы одной семьей.

Известным их пристанищем был Торговый причал, а в холодные дни — площадка за церковью Распятия. Если с утра зарядил дождь, их можно наверняка встретить под навесом склада № 12, крайнего на пирсе. К середине дня они переберутся в район Маркен или на улицу Короля Оскара. Ночуют они, как правило, в миссионерском приюте на Голландской улице, но иногда оказываются в вытрезвителе.

Красивых людей среди них не встретишь, и никакой романтики в их жизни нет. На лицах следы многочисленных попоек, неустроенности, передряг, из которых в общем-то и состоит их жизнь. Полиция их не трогает, поскольку правонарушения они совершают только в своей среде — то поссорятся из-за спиртного, то подерутся из-за невозвращенного вовремя долга. Мужчины здесь никогда не бреются, женщины не стесняются своих гнилых зубов. Похоже, они не причесываются годами, а одежда такая ветхая, как будто носят ее всю жизнь. Впрочем, тела их тоже давно износились и обветшали. Однажды летним утром, когда с портфельчиком в руке и в туго завязанном галстуке, вы нехотя плететесь к себе в контору, быть может, вас и кольнет как-то зависть при виде этих людей, беззаботно пускающих по кругу бутылку пива — одну на всех. Не надо им завидовать. Взгляните на них морозным ноябрьским утром, когда они просыпаются после ночи, проведенной на берегу под перевернутой лодкой, и согреваются последней каплей самогона, чудом уцелевшей на дне бутылки. Или загляните к ним после пасхи, когда все емкости оскудевают даже у спекулянтов, и как их бьет лихорадка без привычной капельной дозы. Посмотрите им в глаза, когда они клянчат у вас крону «на чашку кофе». Ни гордости, ни свободолюбия в этом взгляде, только страх, тоска и унижение. Отбросы общества, по-другому не назовешь. А рядом — прекрасные виллы на Городском шоссе, но их разделяет пропасть. Это два разных мира, и они никогда между собой не соприкасаются.

Все эти спившиеся обитатели Торгового причала были когда-то моряками, грузчиками, посыльными и ремесленниками. У кого-то сдали нервы, кто-то пристрастился к выпивке, вот и сбились они с пути. Токсикоманы среди них встречаются, но наркоманов все же единицы. Наркоманы, как правило, люди помоложе, и у них свои места обитания — площадь Уле Бюлля, дальние уголки Нюгордс-парка и вокруг озера. Эти люди не рискуют появляться днем, их жизнь протекает под покровом ночи. Пьянчужки же с причала непременно оживают к открытию магазинов и стараются не прибегать к услугам посредников…

Я пересек рынок и вразвалочку направился к расположившейся на причале компании. Заметив меня, они облизали еще влажные губы. Капельки пива блестели на бородах и щетинах. Кто-то из них мне кивнул. В этой среде я был человеком известным.

Компания состояла из шести джентльменов и одной дамы. Четверо мужчин были не моложе пятидесяти, а пятый хоть и не старше тридцати, но с такой же всклокоченной бородой, отросшими, давно не мытыми волосами, расчесанными на прямой пробор, и с лицом человека, давно утратившего иллюзии. Возраст дамы определить было невозможно — не моложе двадцати, но и не старше шестидесяти, что тоже характерно для этой среды. Говорят, что на выпивку эти женщины зарабатывают проституцией, но я в это не очень-то верю — нормальный мужчина может пойти с такими только в кромешной темноте. Эта дама была мощного сложения, но с удивительно худым лицом. Бледная, как смерть, с беззубым, ввалившимся ртом и с глазками, плавающими, как две рыбки кверху брюхом в отравленном озерце. Русоволосая, в уродливом мужском пальто, в толстом Шерстяном свитере и замызганных джинсах какого-то невероятного размера. На ногах красовались зеленые рыбацкие сапоги.

Одного из мужчин, бог его знает почему, звали Обод. В коричневой фетровой шляпе, не первой молодости, он походил на Адольфа Гитлера, изможденного малярией и отправленного на пенсию где-то в южноамериканских джунглях. В последнее время Обод заметно поседел, а на шее появился жуткий красноватый шрам. Когда-то он плавал на судне машинистом, но теперь вряд ли сумел бы просто спуститься по лестнице в машинное отделение.

Сложенной десяткой я поводил перед носом Обода, чем мгновенно вызвал у окружающих неподдельный интерес.

— Послушай, приятель, мне бы перекинуться парой слов с парнем по имени Головешка. Как мне его отыскать?

Он долго смотрел на мою десятку.

— Головешку, говоришь, — пробормотал он. И окинул взглядом всех присутствующих.

Кто-то сказал:

— Они с Профессором не разлей вода. За Песчаной бухтой живут. Попробуй поискать возле школы старшин.

Двое других согласно кивнули. Самый молодой из них, с прямым пробором, не отводил от десятки жадных глаз. С другой стороны окаменелого леса я почувствовал женский взгляд, но взгляд мертвый, как асфальт.

Обод, как будто и не, слыша этих слов, торжественно произнес:

— Я бы посоветовал поискать у школы унтер-офицеров. Ты помнишь Профессора?

Я кивнул.

— Они, можно сказать, не разлей вода.

Я сунул десятку ему в нагрудный карман и поблагодарил. Его опухшее лицо расплылось в нечто, похожее на улыбку, после чего он выудил десятку и упрятал ее понадежнее в правый карман брюк, прикрывая ладонью от завистливых глаз.

— Хотелось бы разыскать также Ольгу, — продолжал я. — Ту самую, что жила с Юханом Верзилой, помнишь его?

Обод задумался.

— А, Юхан, да… Кто же его не помнит? Про него тогда газеты писали, про Юхана…

Компания грустно закивала. Юхана Верзилу помнили все.

— А она жива еще?

— Ольга? Да… Тоже бывает за Песчаной бухтой. Но на одном месте она не сидит. Все бродит где-то. Не исключаю, что Головешка тебе мог бы помочь ее отыскать. Вообще-то у нее и жилье есть. Уж как она убивалась, когда с Юханом это случилось. По сей день не в себе.

Мне показалось, что настало время сделать следующий шаг:

— А что известно вам о той истории с Юханом? — спросил я и обвел взглядом компанию. — Что вам известно?

Лица разом замкнулись, вокруг меня словно расселись маленькие обезьянки в известных позах — «не вижу, не слышу, не говорю».

— Газеты же писали, — ответил за всех Обод. — Юхан получил по заслугам.

Я растерялся.

— Ну, да, получил по заслугам… Что ты имеешь в виду?

— А что тут непонятного? — удивился он. — Ведь он исчез. Сгинул.

— Это известно, но каким образом?

Обод отвернулся и уставился вдаль — там, на горизонте виднелась бухта.

— В море похоронено много тайн, Веум. Это мне точно известно.

Мне надоело ходить вокруг да около.

— Что именно тебе известно?

Он тяжело покачал головой.

— У каждого свое на уме. Но если у нас кто-то исчезает, значит, ищи на дне морском. А как иначе? Мы живем у моря. Стоит на шаг оступиться, особенно впотьмах, уже барахтаешься. А если перебрал, то много не надо, чтобы пойти ко дну. Такая жизнь, Веум. Се ля ви.

— Ну а другие что-нибудь могут сказать?

Они дружно покачали головами. Я полез еще за одной десяткой.

Наверное, какие-то воспоминания десятка пробудила. К тому же для них деньги пахли пивом. И кто-то проговорил заикаясь:

— Я слышал, рассказывали… Что Юхан сражался в Сопротивлении во время войны. И еще, это уже Ольга говорила, К ним кто-то приходил, незадолго до того, как Юхан исчез, какой-то руководитель группы, что ли… Они попросили Ольгу выйти, им надо было поговорить. Ольга решила, они что-то затеяли, но потом Юхан пропал, и все на этом кончилось.

Я разглядывал его крупное иссиня-красное лицо. Желтоватые волосы, светло-карие глаза, нос, как неправильной формы картофелина. И я сказал с напускным равнодушием:

— А этот руководитель группы… Как его звали? Вы случайно не слышали?

Парень медлил с ответом, не выпуская десятку из вида. Я понял, что она поможет вспомнить ему любое имя, но любое мне было не нужно. Я отдал ему десятку и спросил:

— Может быть, его звали Фанебюст? Конрад Фанебюст?

Он покачал головой.

— Не помню. Честное слово, не помню.

Обод пришел на помощь:

— Лучше спроси Ольгу. Она должна знать.

Я согласился:

— Да, она должна знать, — повторил я в задумчивости.

Я помахал им рукой, что означало «общий привет!», сунул кулаки в карманы пальто и зашагал вдоль пристани к Песчаной бухте.

27

Профессор сидел один на лужайке перед школой унтер-офицеров, как по-прежнему называется это место, несмотря на то, что само училище после войны было переведено в другое место. Перед невысокой каменной изгородью стояло несколько выкрашенных красной краской скамеек, с которых открывался прекрасный вид на Коровий лужок и бывший тренировочный плац, затем — на тыльную сторону отеля Орион и на фабрику электрооборудования и еще дальше, на залив Воген, на Северный мыс и приземистые строения на той стороне.

Несмотря на теплый день, Профессор был в наглухо застегнутом зимнем пальто. Округлые щеки, нос с горбинкой и пронзительный взгляд сквозь толстые очки в роговой оправе. Странная манера втягивать голову в плечи придавала ему сходство с совой. Но прозвище Профессор он получил не поэтому.

Пути господни неисповедимы. Когда-то Профессор учился на математическом факультете, самые серьезные выпускные испытания уже были позади, и оставался лишь один устный экзамен. Занимался он очень напряженно, в последние дни читал запоем, видно, оттого и перегорел у него в голове какой-то предохранитель. До экзамена дело так и не дошло, полгода он провел в психиатрической клинике, три года в специальном пансионате, откуда он вышел молчаливым роботом с дистанционным управлением. Искусные умельцы накачивали его пилюлями и заставляли двигаться. Однако вернуть его к прежней жизни им так и не удалось. С тех пор он плыл по течению среди прочих отбросов, как пустая бутылка, выброшенная за борт. И так прошло тридцать лет, но он по-прежнему сидел на лужке перед школой унтер-офицеров в потертых, отвисших на заднице штанах, в перемазанных глиной ботинках и пил пиво прямо из бутылки.

Но взгляд, обращенный ко мне, был не лишен интеллекта. В нем было столько настороженности и гамлетовской проницательности, что невольно начинало казаться, что вся его жизнь — спектакль и все эти годы он играл, как на сцене. Как будто дал обет на всю жизнь, и так состарился и крепко обветшал.

Я был настолько предусмотрителен, что захватил с собой несколько бутылок пива, деликатно замаскировав их в авоське свежей газетой. Несколько таких пузырьков способны пробить брешь в обществе отчуждения, где я собирался провести сегодняшний день.

Я поприветствовал Профессора и сел на скамеечку к нему поближе. Первую бутылку я откупорил в его честь. Чтобы произвести впечатление «своего парня», вначале я отхлебнул сам и только потом, не говоря ни слова, протянул бутылку ему.

Он молча схватил бутылку, поднес ее к губам и осушил всю одним глотком. В его глазах на какое-то мгновение мелькнула гамлетовская скорбь — и исчезла. Пустую бутылку он вернул мне.

— Как дела. Профессор? — спросил я его, как лучшего Друга.

— Дела идут своим чередом, — проскрипел он. Но произношение выдавало в нем образованного человека. — А как ваши дела?

Я кивнул, что должно было означать — все в порядке. Какое-то время мы сидели молча. Потом он покосился на мою авоську.

Я выудил еще одну бутылку, но открывать ее не спешил.

— Мне вообще-то Головешка нужен…

— Головешка! Зачем он тебе?

— Поговорить надо, о пожаре.

— А, опять о старых делах? Сколько же можно, о господи!

— И где Ольга, та, что жила с Юханом Верзилой?

— Ты хочешь поговорить о ней с Головешкой? — Он наконец-то проявлял любопытство.

— Нет-нет, она мне сама нужна.

— Вот как, — сказал он и, подумав, добавил: — Ольга здесь иногда появляется. Но со мной редко заговаривает. Она не нашего круга, если так можно выразиться.

— А какого она круга?

— Она и Юхан… держались как-то особняком. Когда он исчез, ее тоже не стало видно. Но Головешка…

— Да?

Он тяжело повел головой в сторону, словно хотел размять затекшую шею.

— В такой день, как сегодня, когда светит солнышко, я полагаю, его можно встретить в районе аэропорта. Попробуй там…

Я понял, что говорить ему мешали два обстоятельства: он не знал, кто я, и еще бутылка в моих руках. Бутылку я тут же открыл и протянул ему.

— Веум, — представился я.

Лицо его расплылось в лучезарной улыбке, но вряд ли от того, что он узнал наконец мое имя. Когда я уходил, он уже подносил бутылку к губам. В коричневом стекле сверкнуло солнце золотистой искоркой.

Я нашел Головешку в Песчаной бухте на солнечном склоне, обращенном к морю, на одном из пирсов старого гидроаэропорта. Он был в приятном обществе. На две парочки приходилось четыре бутылки, а полиэтиленовые пакеты свидетельствовали о наличии серьезных резервов. На этом каменистом склоне, покрытом щебенкой и редкими пучками травы, на солнышке было вполне уютно, если подстелить пальто, а под голову положить свернутый свитер. Разгоряченные выпивкой дамы уже расстегнули верхние пуговки, и по земле и по воде покатились волны томления. От солнечных бликов, разбегающихся вокруг торчащих из-под воды скал, рябило в глазах. Как и мои недавние знакомые из района Рыночной площади, обе дамы были неопределенного возраста, а мужчинам явно перевалило за пятьдесят. Одним из них оказался чернявенький горбун, похожий на татарчонка, с лукавым восточным лицом, какие нередко можно встретить на улочках Парижа. Он разгуливал с обнаженным торсом, в одних подтяжках. Грудь была белая, как мел, и совершенно как у женщин, что его не смущало. Впрочем, его не смущал и горб.

Головешка собственной персоной возлежал на спине, сунув под голову ладони, и щурился на солнце. На нем была серо-голубая ковбойка и коричневые брюки. Ботинки он снял и теперь любовался большими пальцами ног, торчащими из дырявых носков. Лицо пылало, как восходящее солнце на японском фарфоре. Подойдя поближе, я увидел, что кожа на лице была обгорелой и растрескавшейся, глаза слегка слезились, а голова была голая, как коленка. На сегодняшний день он был единственным живым свидетелем знаменитого пожара 1953 года. Достаточно было только взглянуть на его лицо, как становился ясен весь кошмар того пожара. Непонятно только, кому повезло больше — оставшимся в живых или погибшим.

Я начал спускаться к ним по склону и почувствовал настороженные взгляды, обращенные ко мне. Дамы на всякий случай кокетливо одернули подолы своих юбок, и, видимо приняв меня за полицейского, карлик набросил пиджак на непочатые бутылки.

— Извините за вторжение, — сказал я. — Не уверен, что вы знаете меня в лицо. Моя фамилия Веум, и я хотел бы как-то компенсировать причиненное вам беспокойство.

Я протянул им открытый пакет, его содержимое явно примирило их со мной, и карлик сказал: «Милости прошу к нашему шалашу, как бы вас там ни звали».

Я тоже расположился под солнышком. Какое-то время мы сидели молча. В таких компаниях не стоит торопиться. Эти люди спешат только в одном случае — если до закрытия винной монополии остается пять минут. Все остальное время они наслаждаются жизнью, особенно когда уже откупорена бутылка. Впрочем, пьют они немного, главное, чтобы было хоть что-то. Но, как у всех живых людей, день на день не приходится. Хорошее настроение — они обходятся бутылкой пива. А плохое — и двух бутылок самогона может не хватить.

Для этого времени суток здесь было на редкость тихо. Движение в сторону Осане не велико, а в Песчаной бухте суда не разгружаются уже несколько лет. За нашими спинами возвышались горные склоны, округлые и приветливые со стороны Флейен, крутые и мрачные — с другой стороны, где местная достопримечательность — флюгер в виде стрелы — упорно показывала нам направление ветра.

Я сидел, обхватив руками колени, и смотрел на море.

У крайней точки Северного мыса волны морщились серебристой рябью. Мимо промчался вестамаран в открытое море, вынырнув из воды, как огромное морское животное. Летнее небо, огласил его жуткий рев, после чего, неуверенно покачиваясь, как на ходулях, он направился на юг, к Суннхордланду и Ставангеру.

— Я вообще-то с тобой хотел поговорить, Головешка, — сказал я.

Сощурившись, он посмотрел на меня.

— Да что ты? О чем же?

— О событиях прошлых лет.

— Каких это — прошлых?

— Скажем, год пожара, 53-й.

Он резко поднялся и сел, лицо его исказила гримаса, и мне показалось, что его сухая кожа затрещала.

— О пожаре?

— Открываются новые факты. Я разговаривал с Сигрид Карлсен, вдовой Хольгера Карлсена. И еще кое с кем, — я наклонился к нему. — Ты единственный, кто остался в живых. Понимаешь?

Тут у него глаза буквально на лоб полезли.

— Уж я-то знаю, как-никак. Я каждое утро вижу в зеркале свое отражение. Вот уже тридцать лет. А ты что в этом понимаешь?

Я кивнул, не зная, что ответить.

— В тот день у меня отняли жизнь. До того я был обычным рабочим парнем, не хуже других. И что со мной стало? Потребовалось несколько лет, чтобы ожоги более или менее зарубцевались. В первые годы у меня на лице была незаживающая открытая рана, а неудачным пересадкам кожи я и счет потерял. Вся жизнь пошла под откос, и забыть я это не могу, Веум! — Он схватил бутылку не глядя и сделал большой глоток. Отхлебнув еще раз и немного успокоившись, он продолжал: — Так что тебя интересует?

Все остальные молчали. Только слушали. Низко над головой пролетела чайка и закричала жалобно и хрипло, словно вспоминая жестокое прошлое.

— Я бы очень хотел, чтобы ты рассказал мне о том пожаре, попытался восстановить в памяти все, как было.

— Все, как было, — повторил он тихо.

— В день пожара… Производственный цех так и стоит у меня перед глазами, как будто это было вчера. Краску готовили в огромных резервуарах, с множеством отсеков. На каждом этапе был свой контрольный пункт, со своими измерительными приборами…

Он задумался, и мы, слушавшие его, затихли.

— В самом низу располагались баки, где происходило окончательное смешивание, оттуда краска подавалась на разлив, по конвейеру двигались пустые канистры, их заполняли и паковали в картонки, которые отправляли в экспедицию.

Я разглядывал изуродованное лицо Олаи Освольда и пытался представить его в пятьдесят третьем. Ему было тогда лет тридцать. Не слишком могучий, скорее плотный и коренастый рабочий парень, на которого можно положиться. Бицепсы его и сейчас оставались крепкими. В общем, такие ребята могут достойно нести свою ношу. Но лицо… Каким он выглядел раньше? Какого цвета были волосы — светлые или темные, — понять это теперь было невозможно.

— У нас каждый отвечал за свой участок, но не так, как на конвейере, уж, во всяком случае, у нас, в производственном цеху, было по-другому. Здесь приходилось быть предельно внимательным, нужно контролировать качество и следить за составом и всевозможными добавками. На месте не посидишь. Каждый отвечал за весь производственный процесс на своем участке. Мы сами брали все замеры, а если вводили какой-то компонент, то сами и размешивали вручную — работенка не для слабосильных. Но это было не самое страшное. А самое страшное — это был воздух. Чистым его не назовешь. Всегда с какими-то испарениями. Разбавители, которыми мы пользовались, теперь запрещены. И правильно. К концу рабочего дня башка становилась чугунной. И постоянно болела.

— Но почему вы не сообщали этого руководству?

Он усмехнулся.

— Конечно, сообщали. Но не забывайте, ситуация на производстве тогда была иная. Администрацию не волновало мнение простых работяг. Да и Хольгер был слабоват и в самый ответственный момент отступал. Я не хочу обвинять во всем Хольгера, как это делали многие. Но согласитесь, если он действительно считал, что в производственном цеху утечка, он был просто обязан настоять на своем и добиться прекращения работы. Объявить забастовку до выявления причины.

— Ты хочешь сказать, что он сам был не уверен в этом?

— Я сказал то, что думаю. И повторяю: если существовали основания для, беспокойства, он был обязан предупредить людей и вывести их из цеха.

— Хольгер никогда не говорил с вами об этом?

Он покачал головой.

— Но я замечал, что его что-то волновало. Мой пост был предпоследний, за мной оставался только он — Хольгер, бригадир. Он сидел в своей маленькой кабинке, за стеклянным окошком, и вел табель рабочих часов и расхода различных материалов. Я много раз замечал, что он сидел там, задумавшись, ничего не видя перед собой. Однажды он поднялся ко мне, все очень внимательно оглядел и говорит как бы невзначай: «А ты ничего не чувствуешь в воздухе, Олаи?» Я повел носом и отвечаю ему: «В этом воздухе всегда что-то чувствуется. Чистым, как на улице, он не бывает никогда». Больше я ничего не сказал, только пожал плечами. А за день до пожара он опять ко мне поднялся и сказал: «Олаи, мне надо отлучиться. И пока меня не будет, не мог бы ты приглядеть за всем хозяйством?»

— Ну отчего же, конечно. — У нас считалось, что я следующий за ним по старшинству.

Вернувшись, он пошел прямо в свою каморку и там сидел какое-то время, как будто замер. Несколько раз он выходил и как будто принюхивался, потом опять уходил к себе. Потом я заметил, как он придвинул к себе телефон и набрал какой-то номер, затем, не дождавшись ответа, положил трубку. В тот день по дороге домой я спросил его, что случилось. Не сразу, словно что-то мучило его, он ответил: «Я точно не знаю, Олаи. То ли мне все это только кажется, то ли я нездоров». И больше мы об этом не говорили. А на следующий день случился взрыв.

Он замолчал. Приятели так и вытаращили на него глаза. Очевидно, им не приходилось слышать этого раньше. Я очень боялся спугнуть его, какой-то неловкостью прервать рассказ. Было странно слушать его, ведь это были свидетельства последнего очевидца, единственного оставшегося в живых из тех, кто был там, в производственном помещении «Павлина», когда начался пожар.

— Я хорошо помню тот день. Теплое, ясное утро — точь-в-точь, как сегодня — только тогда была весна. На работу я ездил на велосипеде и выехал пораньше, чтобы принять душ. Дома у нас не было удобств, а на работе и душ, и гардероб, все, как положено. В конце дня мы обязательно с себя все смывали.

— Вы были женаты? — Вопрос вырвался непроизвольно. Сказав это, я чуть не прикусил себе язык.

Я заметил, как он смутился.

— Э-э… Я жил с родителями. Была у меня девушка на примете, но, когда это случилось, ее как ветром сдуло. — Взгляд его стал задумчивым, и на лицо упала мрачная тень. Я затаил дыхание, боясь проронить слово.

Понадобилось какое-то время, чтобы он снова вернулся к событиям на «Павлине».

— В семь часов начался рабочий день, и первая половина дня прошла как обычно. Ничего особенного. И только когда раздался взрыв, все так быстро замелькало, как в кино.

— Значит, вначале был взрыв? Или что-то предшествовало ему?

Он покачал головой.

— Ничего не предшествовало. Только смутные ощущения Хольгера. А пожар я помню так ясно, как будто я сам горел. Впрочем, примерно так оно и было. Все вдруг стало белым вокруг.

— А вы что, и белила там делали? — вдруг, оживился карлик.

— Да нет, не в этом дело, — задумавшись, ответил Головешка. — Там был такой свет. Все огромное помещение цеха на какой-то миг озарилось белым светом. Наверху, в одном из верхних резервуаров, что-то разорвалось. Я увидел Хольгера, он привстал со своего места в кабинке, и мне показалось, что он этому взрыву не удивился. Возможно, оттуда, где он сидел, ему что-то открылось перед самым взрывом. Одного из парней, стоявших на площадке выше, меня, просто швырнуло вверх, и вот в тот самый белый миг я увидел, как он повис в воздухе, на высоте метров двенадцать над бетонным полом. А уже в следующий миг…

Он перевел дыхание.

— Все так быстро произошло. На море во время грозы случается явление, которое моряки называют Огни святого Эльмса, — огонь охватывает мгновенно все снасти сразу. Вот это и был наш случай. Где-то наверху краска превращалась в пламя и проливалась на нас дождем. Ее разбрасывало во все стороны, как будто огненный шторм пронесся. Послышались крики — боже, какие неистовые крики! Хольгер выскочил из кабинки, схватил огнетушитель и пытался гасить огонь. Но без толку. Все равно что в вулкан мочиться. Я слетел по лестнице вниз. Одежда на мне загорелась, и я почувствовал, что лицо что-то стянуло, как будто на мне загорелась новогодняя маска и схватилась, как бетон, не оторвать. Внизу я споткнулся о чье-то тело. Кто-то лежал ничком; раскинув руки. Я схватил его под мышки и потащил к выходу. Посмотрев однажды на дверь, я заметил, что Хольгер бросил огнетушитель. И увидел совершенно отчетливо в дверном проеме его силуэт, как он, пошатываясь, выходил, схватившись руками за лицо. А вокруг все пылало. Потом было еще несколько взрывов поменьше, все здание содрогалось, как от землетрясения. Я вдруг почувствовал, что колени подкашиваются. И тянуть того парня нет больше сил. В растерянности взглянул опять на дверь и увидел, что входит Харальд Ульвен, курьер. Он и помог мне выбраться наружу. Если бы не он, не знаю…

— А вы не помните?..

— Больше не помню ничего, в этот момент я потерял сознание, — оборвал он меня. — Последнее, что я видел, это лицо Ульвена. Он склонился надо мной, а потом все потемнело, и очнулся я уже в больнице, с головы до пят запеленатый в белое. И все тело так болело, как будто меня долго поджаривали на вертеле. Признаться, я подумал, что попал в ад.

— Боже, какой ужас, — произнесла одна дама из нашего небольшого общества, внимательно слушающего рассказ.

— Не позавидуешь, — отозвалась другая.

— Радуйся, что сам остался в живых, Олаи, дружище, — философски заметил карлик.

В ответ Головешка взглянул на него вовсе не дружелюбно.

— Именно об этом я и думал все эти годы. Уж так ли мне повезло, или было бы лучше, если бы я тоже погиб, вместе с другими.

— Но тогда мы никогда бы не встретились! — Карлику нельзя было отказать в догадливости.

— Пятнадцать человек погибло. Только я и еще двое остались в живых, да и тех через пару лет волной смыло. Я никогда не забуду Хольгера и других ребят, с кем мы работали вместе столько лет. Спрашивается, почему это именно мне выпало остаться в живых? У многих были семьи, дети оказались сиротами. Нет, было бы лучше, если бы кто-то из них, а не я… Меня до сих пор совесть мучает.

Одна из женщин положила пухлую руку ему на колено.

— Совесть не должна тебя мучить, Головешка, не должна.

— Не должна? — Глаза его были полны горечи. Он никак не мог вернуться из пятьдесят третьего года.

Не торопясь и совсем без нажима, я задал свой главный вопрос:

— Значит, сначала Хольгер Карлсен вышел, а потом Харальд Ульвен вошел?

— Да, да, и спас мне жизнь! Он спас меня, понимаешь! А тот, которого я тащил, он тоже выжил, и еще какое-то время…

— Конечно, тебя-то он спас. — Для Головешки только это имело значение, и у меня не было права с ним спорить. Но как же случилось, что Хольгер Карлсен погиб? Ведь он вышел из цеха. Конечно, еще продолжались взрывы, и можно допустить, что какая-то стальная балка прибила человека, находившегося снаружи, но насколько велика была вероятность? В общем-то, мы все попадаем в паутину случайностей, но анализировать происходящее обязаны.

Не спеша, я извлек на свет еще одну бутылку пива и протянул ее Головешке.

— Возьми. У тебя, наверное, в горле пересохло.

Не говоря ни слова, он взял бутылку, приложил ее к губам и отхлебнул.

— В горле у меня пересохло много лет назад, Веум.

29

Под косыми лучами солнца наша пятерка пересекла Сандвикский рынок, и я увидел собственное отражение в стеклах витрины. Процессию возглавляли дамы и карлик, которого, как мне объяснили, звали Громила Ульсен, дамам понадобилось в туалет, а Громила жил как раз неподалеку, в подвале, на Сандвикском шоссе. Замыкали процессию Головешка и я. Он обещал проводить меня на квартиру к Ольге Серенсен, если она все еще жила там, где и два года назад.

Когда я увидел в витрине отражение всей нашей компании, меня поразило, что среди этих людей я тоже ничем не выделяюсь. Способность частного детектива не бросаться в глаза обычно относят к его профессиональным достоинствам. Но когда я понял, что ни среди завсегдатаев бинго, ни в этой сомнительной компании, с увесистым пластиковым пакетом, болтающимся у меня на запястье, я не выглядел чужаком, у меня испортилось настроение. Свободной рукой я пригладил волосы и попытался поправить на себе одежду. Пожилая дама, проходившая тлимо, бросила в нашу сторону осуждающий взгляд. Я понял, что для нее я был одним из «этих».

— Вроде бы Ольга не имела отношения к пожару, — подал голос Головешка.

— Не имела. Речь о другом. — Мне не хотелось преждевременно открывать карты.

— Юхан Верзила? — осторожно поинтересовался Головешка.

Этого я от него не ожидал.

— А ты его знал? — спросил я.

— Да как тебе сказать. Вообще-то у нас здесь все друг друга знают, все кореша. — Он замолчал, словно что-то мешало ему, и потом, понизив голос, продолжал: — Пару лет назад я к Ольге сватался, но даже она меня отвергла. Так что, суди сам, на каком я здесь счету. И если кто-то любил меня за последние тридцать лет, то только за деньги. Или спьяну — им тогда все равно.

Ну что на это сказать? Я только кивнул и прикусил губу.

— Не желаете ли присоединиться? — К нам подошел Громила Ульсен. — Предлагаю скинуться на можжевеловую, а я сгоняю за ней на тачке. Так вы как?

— Мы заняты, дело у нас, — торжественно объявил Головешка. — К тому же в кармане ни шиша.

— А вы? — Громила Ульсен перевел на меня взгляд, не теряя надежды.

Я достал пять десяток из внутреннего кармана.

— Держи. Это за Головешку.

Деньги утонули в его громадной лапе, как шоколадная обертка в ковше экскаватора.

— Если надумаешь, ты тоже приходи. Головешка знает, куда.

Громила Ульсен и дамы свернули направо, а мы держали свой путь дальше — вверх по ступенькам улицы Южной общины. На каждой площадке Головешка останавливался, чтобы перевести дыхание, так что продвигались мы медленно.

Ольга Серенсен жила на Хиркегатен, на втором этаже серого старого дома с печной трубой. Эта улица тянулась от Сандвикской церкви, где когда-то крестились и венчались все жители этого района.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Несмотря на табличку на коричневой двери с надписью «Енсен», Головешка утверждал, что именно здесь и жила Ольга Серенсен. Убедиться в этом нам не пришлось, так как дверь не открыли.

С сомнением поглядывал я на табличку. За узким покосившимся окошечком в двери угадывалась цветастая штора, но света внутри не было.

— Она наверняка скоро вернется, — успокоил меня Головешка. — По крайней мере, теперь ты знаешь, где она живет. А пока давай заглянем к Громиле Ульсену.

Выходя из подъезда, я покосился на почтовый ящик. Как ни удивительно, но на одном из них действительно значилось имя Ольги Серенсен.

К дому Громилы Ульсена мы подошли как раз в тот момент, когда у подъезда остановилось такси и оттуда выпорхнула уже знакомая нам дамочка, держа в одной руке голубой пакет из винного магазина, а в другой — горшок с каким-то цветком.

— А меня за выпивкой отправили. Уж больно Ульсен до этого дела охоч. А я вот еще и цветок купила. Чтобы было красиво.

При свете дня ее лицо показалось мне открытым и даже, слегка наивным, с пухлым мягким ртом, неровно накрашенным расплывшейся губной помадой.

Спотыкаясь на каждой ступеньке, мы спустились в мрачный подвал. Сквозь трещины в стене вокруг одной из дверей пробивался свет. Мы открыли ее и чуть же упали в объятия Громилы Ульсена и его дамы. Судя по их костюмам, они принимали воздушные ванны. Комнатка была маленькая, и, когда в нее вошли еще трое, она стала очень похожа на наш стадион во время полуфинала. Ульсен натянул штаны, а его дама, как всегда кокетливо, поправила юбочку. Головешка занял единственное в этой комнате кресло, уцелевшее со времен тридцатилетней войны, а даме с цветком пришлось пройти на кухню — только там пространство позволяло ей развернуться. Кухня состояла из раковины и ведра под ней. Рядом с ведром разместились открытый пакет молока и десяток пустых бутылок из-под пива. Дама с цветком, несомненно, бывала здесь и раньше. Уж очень уверенно она захватила кухонную табуретку и уселась в дверном проеме. Итак, двое пристроились, а как быть еще троим?

— Располагайтесь, — гостеприимно предложил Громила Ульсен.

Я огляделся. Выбор был невелик: или обогреватель, опрокинутый хозяином и его дамой, перед нашим приходом выполнявшими на полу гимнастические упражнения, или перевернутый ящик для бутылок. Я выбрал ящик. Ульсену достался обогреватель.

— Накрывай на стол, Лисбет, — приказал он подружке.

Лисбет послушно отправилась на кухню и принесла пять мутных стаканов.

Засверкала можжевеловая, и мы сказали друг другу «скол». Голые стены украшала приколотая кнопками одна-единственная картинка из «Бергенске Тиденде». Это была сельскохозяйственная страница, и почему здесь висела именно она, понять я не мог. Комнату наполняли сумерки — то ли дело шло к осени, то ли наступал вечер.

— До чего же у нас уютно! — воскликнул Громила Ульсен и обвел присутствующих сияющим взглядом.

Подружка его по-прежнему стояла, и сесть ей оставалось разве что на пол. Я видел, что на это она не может решиться, и понимал — почему. В углу валялись дамские трусики, которые могли принадлежать только ей.

Она повернулась ко мне — лицо не молодое и не старое. Карие глаза, темные спутанные волосы и горестная складка у рта. Я был уверен, что знал эту женщину когда-то. Но понял это только теперь.

— Послушай, мы с тобой раньше случайно не встречались? — спросила она хриплым голосом и прищурила один глаз, чтобы получше меня разглядеть.

— Не исключено, — ответил я. — Я проезжаю мимо этих мест, когда еду в город.

— А где ты работаешь?

Отвечать правду на этот вопрос мне не хотелось.

— Когда-то я работал в комиссии по делам несовершеннолетних.

— А-а… — ее лицо исказила гримаса. — Они у меня ребенка забрали. Сначала в детский дом. Потом его кто-то усыновил. Теперь я и не знаю, где он.

— Вряд ли я имел к этому какое-то отношение.

— Я понимаю, но, может быть, поэтому мне твое лицо кажется знакомым. Я бывала в этой комиссии.

— Да, наверное, — ответил я без всякого выражения. Напомнить ей, что мы учились в параллельных классах средней школы, было выше моих сил. Ей наверняка не понравилось бы, что кто-то знал ее так давно. Девочка она была красивая, только взбалмошная. Это было лет тридцать назад, и примерно тогда же горел «Павлин».

— Ну до чего же славно мы сидим, — не унимался Громила Ульсен, опрокидывая в рот свой стакан и тут же наливая себе еще.

Головешка совсем затих в своем кресле. Ничего не слыша, ничего не видя, он уставился в одну точку. А та дамочка, что сидела в дверном проеме, по-прежнему держала на коленях цветочный горшок, словно отчаялась отыскать ему более подходящее место.

— До чего же мне всех жалко, — сказала она, обращаясь к Ульсену. И я вспомнил, что звали ее Лисбет. Еще в седьмом классе кое-кому удавалось развлечься с ней на стройке. Из уст в уста передавались подробнейшие рассказы о ее женских прелестях. Наконец она решила усесться на пол и, будь я посмелее, я, пожалуй, смог бы проверить свою догадку о ее трусиках.

Да, всех было жаль. Жаль таких девочек, как Лисбет, в которых мы были робко влюблены, поскольку в те молодые годы еще отличались скромностью. Мне было жаль всех этих девочек с их длинными угловатыми телами, в вязаных кофточках и ситцевых юбках, с их грубым, похожим на мужской, смехом… Жаль ту, что сидела сейчас в подвале на полу, и жалела всех, да и себя заодно.

А еще было жаль Головешку, которому и лицо и жизнь исковеркало безразличие других людей. И было жаль Громилу Ульсена, так и не приспособившегося к жизни мальчика с пальчика. И эту красотку с цветочным горшком на коленях мне тоже было очень жаль, — когда к другим пришла любовь, она оказалась лишней. И как знать, может быть, стоило пожалеть и меня, с этим стаканом в руке и с легким шумом в голове. А что впереди? Лишь цепь нераскрытых преступлений, которые смогу ли раскрыть, не знаю.

Прошло уже два часа с тех пор, как мы были у Ольги Серенсен. Мы мало говорили, да и выпили совсем немного. Все сидели в полумраке подвала и наблюдали, как прямоугольник дневного света постепенно передвигался по полу. Свет проникал через узкое оконце, затянутое дешевым тюлем, за которым виднелись ботинки прохожих.

Лисбет задремала в своем уголке. Рот приоткрылся, как у ребенка, она даже слегка посапывала. Свободной рукой Громила Ульсен обхватил ее за плечи, и я заметил промелькнувшую в его глазах нежность, но он быстро взял себя В руки и послал мне взгляд, полный иронии — дескать, ничего себе красотка!

Головешка бормотал себе что-то под нос. Женщина в проеме кухонной двери нежно гладила цветок, с которым она никак не хотела, расстаться.

С трудом выпрямляя затекшие ноги, я поднялся, поставил пустой стакан на освободившийся ящик и потянулся.

Головешка вздрогнул.

— Уходишь?

— Попробую снова заглянуть к Ольге.

Головешка кивнул.

— А я здесь останусь, — сообщил он.

Я отыскал клочок бумаги И написал свои координаты.

— Если что-нибудь вспомнишь еще, позвони мне.

— О чем?

— О пожаре.

— А, об этом… Больше нечего вспоминать.

— На всякий случай.

Он кивнул.

— Привет Ольге.

— Да, да, привет ей, — закивали остальные. Лисбет открыла глаза.

Я кивнул всем и вышел. Закрывая за собой дверь, я услышал голос Лисбет: «Не могу понять, где я его видела раньше. Но я знаю точно, что мы где-то встречались».

Солнечный свет ослепил меня. Словно я попал в другой мир, вымытый и сияющий, только что из стиральной машины, и вывешенный для просушки прямо перед глазами людей из подземелья. Смотреть можно, но трогать нельзя.

30

Но и на этот раз дверь с табличкой «Енсен» мне не открыли. Я изо всех сил жал на кнопку звонка, как какой-нибудь коммивояжер, которому удалось однажды продать в этой квартире пару дамских чулок, и с тех пор он никогда не терял надежды. Я трезвонил так, что даже и мертвые восстали бы из гроба, но дверь мне не открывали, и я в конце концов вынужден был сдаться.

Я медленно шел по ступеням вниз. Одна из дверей первого этажа чуть приоткрылась, из-за цепочки меня разглядывала пара бегающих глаз. Встретившись со мной взглядом, хозяйка поспешно захлопнула дверь.

— Подождите! — взмолился я. — Не закрывайте.

Дверь вновь чуть приоткрылась. Высунулся длинный острый нос, мелькнула старческая морщинистая кожа и черные хитрые глаза. Я подумал, что на первых этажах всегда живут именно такие старушонки. Постоянно дома и постоянно к вашим услугам. Я перешел к делу.

— Извините, вы не знаете, где бы я мог найти фрекен Сервисен, что живет этажом выше?

Она покачала головой, а в глазах вспыхнуло любопытство.

— Что вам, собственно, нужно? — спросила она.

— Меня просил передать ей привет один старый знакомый…

— Ах, вот оно что… — похоже, она мне не верила.

— А что, она часто подолгу отсутствует?

Не обращая внимания на мои вопрос, она довольно грубо сообщила мне:

— Вчера к ней кто-то уже заходил. Может, ей уже передали привет.

— Кто заходил?

— Откуда мне знать. Какой-то господин. Я его только сзади видела.

— Вы его видели раньше?

— Нет. Да и темно было. Он приходил сюда поздним вечером. Одет обыкновенно, в пальто и шляпе. Выглядел вполне прилично.

Я почувствовал беспокойство — покалывало между лопаток.

— А вы не заметили каких-нибудь особых примет?

— Не знаю…

Сделав над собой усилие, я спросил:

— А не показалась ли вам странной его манера ходить?

Она задумалась, и неожиданно лицо ее просияло.

— Ну конечно! Вы мне напомнили. У него вроде что-то не в порядке с ногой. Точно, он хромал!

Меня аж пот прошиб от этой новости, зато в следующую секунду уже била дрожь. Я похолодел. Губы едва ворочались, когда я задавал ей следующий вопрос:

— У вас случайно нет ключа от ее квартиры?

— Никаких ключей! — Она возмущенно затрясла головой. — А сторож назначен муниципалитетом, поэтому его никогда не застать на месте. Так что вам придется подождать ее возвращения. — И стала опять закрывать дверь.

Я сделал медленный выдох.

— А вы видели, как она уходила?

— Ничего я не видела!

— В таком случае… Будьте любезны, подняться со мной наверх. Боюсь, мне придется взломать дверь. Возможно, с Ольгой что-нибудь случилось.

— Взломать дверь? Вы с ума сошли, молодой человек! Я позвоню в полицию. — Дверь захлопнулась перед самым моим носом, но никаких звуков изнутри я не услышал. Она наверняка стояла под дверью и подслушивала.

— Звоните! — сказал я так, чтобы за дверью услышали. И пошел по лестнице вверх.

Время от времени, оказавшись в какой-то ситуации, нам кажется, что подобное с нами уже случалось.

Стоя перед дверью Ольги Серенсен, я вспоминал другую дверь — Ялмара Нюмарка, и все, что я пережил тогда — всего несколько недель тому назад.

Проблем с дверью не было и на этот раз. Я воспользовался тем же способом: выставил стекло, просунул руку вовнутрь и отодвинул щеколду.

Дверь открылась, и тут же распахнулась дверь соседней квартиры. На пороге стоял парень метра два ростом, в красных подтяжках.

— Что здесь происходит, черт побери? — спросил он.

— Немедленно позвоните в полицию, — сказал я.

— С полицией дел не имею, — ответил он и исчез, хлопнув дверью.

Я пожал плечами и вошел в квартиру. Прихожая была темной и довольно тесной. У одной стены стояли старые сапоги из грубой замши, у другой — рыбацкие сапоги. На каких-то крюках здесь же висели бурое пальто и старый передник.

Я осторожно потянул носом. В квартире пахло пивом. Был и другой запах — куда менее приятный.

Я открыл первую попавшуюся дверь. Это была кухня. Раковину переполняли грязные тарелки и стаканы. Пол был уставлен пустыми бутылками из-под пива. Посреди стола красовалась банка консервированного зеленого горошка. Жалкое зрелище — символ праздничного стола для бедных.

Я вернулся в прихожую, открыл другую дверь и попал в комнату. Здесь я нашел то, что искал.

Похоже, недавно здесь проходила вечеринка. Повсюду валялись пустые бутылки. Кресла были сдвинуты, а потертый журнальный столик вплотную прижат к видавшему виды дивану. Судя по неопрятному узору из пепла и смятых окурков на коричнево-грязном линолеуме, содержимое переполненной пепельницы вывалили прямо на пол.

Женщина с седыми, спутанными волосами и измученным лицом лежала на спине, слегка подпирая плечом черно-коричневый секретер. На одном из острых углов секретера расплылось темное пятно и повисло несколько длинных седых прядей. Скрюченные пальцы судорожно сжимали стеклянное горлышко. Женщина лежала в лужице вытекшего из бутылки пива. Немигающий взгляд был устремлен в потолок, словно там ей открылся вид на некий вечный супермаркет с длинными рядами полок, уставленных бутылками и банками пива, куда она стремилась всей душой.

Если это была Ольга Сервисен, то соседка снизу нрава: привет ей уже передали.

31

Я спустился на первый этаж и позвонил в дверь. Мне не открыли.

— Послушайте! — крикнул я. — Вы позвонили в полицию? Если еще нет, то звоните сейчас же!

Никакого ответа. Видно, старушка стояла под дверью и тряслась, воображая всякие злодеяния, которые могли мне прийти в голову.

Ближайший телефон находился в закусочной на Экренгате. Владелец был родом из Хаугесунда, но позвонить он мне все же разрешил. Дежурный уголовной полиции пообещал тут же выслать машину. Я дошел до Киркегатен и стал ждать на улице.

Подъехал автомобиль, сам Данкерт Муус ступил из него на землю. Увидев меня, он обернулся к машине и спросил:

— Кто принимал вызов? Почему не предупредили, что звонит Веум? Это же известный потрошитель трупов.

И без всякой симпатии посмотрел на меня. На нем было его неизменное пальто и шляпа столетней давности. Ну а взгляд, как у людоеда, долго просидевшего на строгой диете.

— Кого же ты лишил жизни на этот раз, Веум?

Я кивнул в сторону дома.

— Пойдем, увидишь.

По уже знакомой лестнице мы поднялись на второй этаж. Я услышал, как одна из дверей на первом этаже приоткрылась, но не обернулся.

Данкерт Муус был не один. Его сопровождал Педер Исаксен, мертвенно-бледный и, как всегда, надутый. Они замечательно ладили между собой. И оба терпеть не могли меня.

— Веум же некрофил, знаешь, что это такое? — услышал я за спиной шутку Мууса. А когда мы подошли к квартире, он взревел: — Кто сюда вломился?

— Не высадив стекло, я бы не смог найти труп, — объяснил я как можно спокойнее.

— А кто просил тебя его находить? — Он просто издевался надо мной. — Она случайно не из тех твоих птичек, что балуются наркотиками и вечно сидят на игле? — И, обращаясь к Исаксену, добавил: — У Веума слабость к малолеткам. Впрочем, к трупам тоже, у него широкий диапазон интересов.

— Это Ольга Серенсен, ей не меньше шестидесяти, и…

— Неужели тебе с годами стали нравиться старушки?

— Она жила с Юханом Верзилой, который исчез в семьдесят первом. Дело закрыли. А вчера к ней заходил какой-то хромой. Когда убили Ялмара Нюмарка, там тоже возникал хромой.

— Ты говоришь, убили?

— Конечно. Но ведь то дело тоже закрыли, не так ли? Ну что поделаешь, если у человека на глазах шоры?

— Так ты доведешь нас до места или мы так и будем стоять здесь и слушать твою болтовню? — И опять шутка, адресованная Исаксену: — Ты понял, как у него все продумано? Целый спектакль в декорациях.

Мы вошли. Хозяйка квартиры лежала на прежнем месте. Теперь я смог разглядеть ее как следует. Одета в широкие коричневые брюки и желтовато-коричневый свитер, в котором без труда поместились бы еще двое. Лицо избороздили сероватые морщины, щеки ввалились.

Муус положил свою большую тяжелую руку мне на плечо и шагнул в комнату.

— А ты подожди в коридоре, Веум.

На пороге он задержался. Обвел глазами комнату. Затем извлек из кармана пальто обгорелый окурок, вставил его в рот и чиркнул зажигалкой. Я не помню, чтобы он когда-нибудь закуривал новую сигарету. Хорошие сигареты вообще не вязались с его помятой физиономией.

Вид его сутулой спины напомнил мне эпизод из американского боевика 40-х годов. Мужчина в пальто и шляпе. По комнате плывут кольца дыма. Обстановка наибеднейшая. А на полу лежит труп женщины, отнюдь не голливудской красотки, но, когда съемки будут окончены, эта статистка могла бы по праву потребовать высшей ставки.

Плохо только, что дублей отснято много, а конца съемкам еще не видно. Появляются новые сцены, съемки продолжаются, и никто не знает, чем же все это кончится. Ясно одно, что женщина мертва, и кино тут ни при чем, и Данкерту Муусу далеко до Хэмфри Богарта, впрочем, как и до Эдварда Робинсона.

Муус медленно повернулся ко мне.

— Скажи мне, наконец, правду, Веум. Какое тебе дело до всего этого?

— Я только что сказал…

— Я же просил тебя — правду. Я не намерен терять с тобой время. К тому же ты знаешь, как я люблю трупы. В отличие от тебя.

— Что, неприятно, когда тебя обходят? — тихо спросил я.

— Еще один выпад, и ты до утра в предварилке, — ответил он. — Впрочем, если хочешь, можешь отправиться туда прямо сейчас.

Я поднял руки вверх, и он угомонился.

— Так вот, эта женщина была подружкой Юхана Верзилы, убитого в семьдесят первом. Тогда же убили Харальда Ульвена. Есть предположение, что печально знаменитый Призрак и Харальд Ульвен — одно лицо. Не исключено, что он был замешан и в пожаре на «Павлине» в пятьдесят третьем.

Муус пожевал губами.

— Послушай, Веум. Это все твои предположения и догадки. Но интересно, что ты делал здесь сегодня? А твои экскурсы в историю мне не нужны.

— Сегодня я здесь как раз потому, что занимаюсь расследованием тех дел — и пожара 53-го, и таинственных исчезновений 71-го. Именно поэтому я и хотел встретиться с Ольгой Серенсен.

— Ее зовут Ольга Серенсен?

— Во всяком случае, именно так звали жившую здесь женщину. Но вы должны поговорить с той, что обитает на первом этаже. Это она рассказала мне, что вчера к Серенсен кто-то приходил, и что этот человек хромал.

— Тебе нравятся трупы, ей нравились хромые. Что здесь странного?

— Послушай, Муус. И Харальд Ульвен и Юхан Верзила были хромыми. И тот, кто вчера приходил к Ольге Серенсен, тоже хромал. И когда Ялмара нашли мертвым, из его дома кто-то вышел, заметно прихрамывая. Эти совпадения тебе не кажутся подозрительными?

— Тебя послушать, так хромота — наша национальная черта. Конечно, у нас достаточно хромых, но есть и частные детективы. Лично я предпочитаю первых.

— Но…

— И раз уж вы заговорили об этом, Веум, так скажи — дела у тебя Совсем, что ли, плохи? Я имею в виду, раз ты взялся за такое старье? — И он слегка повернулся в сторону Исаксена, чтобы убедиться, что его шутка услышана. Исаксен вежливо, хотя и суховато, рассмеялся.

— Семьдесят первый год был не так уж давно, Муус.

— Нет, прошло всего каких-нибудь десять лет. Тебе, наверное, кажется, что это было совсем недавно. Ты ведь гонорары чаще и не получаешь?

— И все же я считаю, что на эти совпадения следует обратить внимание. И я бы посоветовал тебе заняться этим вплотную и для начала выяснить, что за человек был здесь вчера.

— Ну, разумеется, Веум, — тихо сказал он. — Не надо учить нас работать. Ты еще из пеленок не вырос, а я ужо этим занимался.

Он отвернулся и отошел немного в сторону. Носком ботинка отшвырнул пустую бутылку. Постоял, широко расставив ноги. И, окинув взглядом еще раз все вокруг, снова заговорил со мной:

— Вероятнее всего, здесь произошел несчастный случай. Дамочка перебрала пива, потеряла равновесие и стукнулась головой о край секретера. Вот здесь, — он показал мне расплывшееся пятно. — Удар оказался смертельным.

— Ну, конечно. Еще один несчастный случай. Это почерк Харальда Ульвена.

— Но ты же сам только что сказал, что Харальд Ульвен был убит все в том же знаменитом 71-м.

— Предположительно. Так это было объявлено.

— У тебя богатый словарный запас, Веум. То «может быть», то «вероятно», то «предположительно». Разве это не одно и то же?

Решив, что со мной покончено, он обратился к Исаксену:

— Они выехали? После вскрытия мы узнаем содержание алкоголя в крови и причину смерти. Поговорим с соседями, соберем на месте кое-какие улики и будем считать расследование законченным.

Исаксен кивнул.

— Но не забудьте, — не сдавался я, — что Ольга Сервисен была важным свидетелем по делу, к которому опять возник неожиданный интерес.

— Ты хочешь, чтобы я разгадывал твои загадки?

— Может быть, кому-то понадобилось убрать ее именно потому, что на самом дело она знала больше, чем рассказывала раньше?

— Даже если заинтересовался этим делом всего лишь наш старый друг Веум? Не преувеличивай своего значения. И предоставь нам позаботиться обо всем. Кстати, что ты делаешь на месте происшествия? Немедленно… — и вдруг совсем уж бесцеремонно: — Исчезни и не мешай людям работать! Чтоб духу твоего здесь не было!

— Ну хорошо. Я вам завтра не понадоблюсь?

— Ты нам вообще больше не понадобишься. А ты что, за границу уезжаешь?

— Нет, просто завтра я буду занят. По другому делу, — честно говоря, дело было то же самое, но больше касалось 53-го. Завтра было первое сентября — единственный день в году, который Хагбарт Хелле проводил в Бергене. И это событие я не мог пропустить.

— Послушай, Веум, занимайся чем хочешь, только не лезь в мой огород. Если ты мне понадобишься, я сам тебя найду. Или давай встретимся в зале суда? Только на разных скамьях. Догадайся сам, на какой скамье окажешься ты. Желаю творческих успехов. Так каким делом ты будешь завтра заниматься? Сорок седьмого года? — Он заржал так, что чуть не проглотил окурок. Педер Исаксен уныло поддержал его.

Значит, я и на этот раз опоздал. Второй раз за такое короткое время меня опередили. И опять хромой. К этому обстоятельству я не мог относиться так спокойно, как Муус. Но теперь, как никогда, я был уверен, что в этой истории встретится еще не один труп. Но раскапывать эти трупы будет все сложнее.

Я вернулся домой, приготовил обед и долго сидел над книгой. Но читать мне не хотелось. Да и было над чем подумать.

Мой дом казался мне пустым и мертвым. Таким мертвым и пустым может быть только дом, где когда-то жила женщина, которую ты очень любил.

Когда первый утренний самолет из Копенгагена приземлился в аэропорту Флесландн пассажиры направились в зал прибытия, я подошел к стойке с надписью «Информация» и спросил:

— Простите, вы не могли бы обратиться к пассажирам и пригласить сюда Хагбарта Хелле?

Если молодой человек не в состоянии похвалиться буйной растительностью на лице, то он непременно стремится обзавестись пушком над верхней губой — сомнительным доказательством его половой зрелости. Юноша за стойкой был как раз из таких, но даже он прожил достаточно на свете, чтобы неоднократно слышать подобные просьбы. Он смерил взглядом меня всего — от взъерошенных с утра волос до нечищеных ботинок и спросил:

— Вы из прессы?

Я не ответил, всем своим видом давая понять, что жду ответа, а не новых вопросов.

— Как бы там ни было, — продолжая он, — усмехаясь, — теперь это не имеет никакого значения. Хагбарт Хелле приземлился на своем личном самолете около часа назад и уже давно покинул аэропорт. — Улыбка мелькнула и исчезла, как акулий плавник на общественном пляже.

— Много шума из ничего, — пробормотал я и отвернулся, только бы он не догадался, в каком дурацком положении я оказался. А усики ничего, симпатичные, неплохо бы и мне такими обзавестись.

В кафетерии я выпил чашку кофе, дожидаясь часа, когда люди придут на работу и развернут первые утренние газеты. Деловые мужчины с черными «дипломатами» потянулись вереницей к первому самолету на Осло. Было тепло, свои светлые плащи они несли в руках. Домой они вернутся вечерним рейсом, так что брать с собой секретарш не было никакого резона.

В девять утра я позвонил на трикотажную фабрику, принадлежавшую брату Хагбарта Хелле, и спросил управляющего Хеллебюста. Мелодичный женский голос ответил, что застать управляющего сегодня, к сожалению, не удастся и что по всем вопросам я могу обращаться к главному экономисту. Мне было очень интересно, где находится управляющий, но мне удалось выпытать только, что «он очень занят в другом месте».

Возвращаясь в город, я любовался высоким и бескрайним небом. Равнинный ландшафт Фаны раскинулся как зеленое лоскутное одеяло, на горизонте синели горы, окружавшие Берген. С каждым километром они приближались. В ущельях стелился низкий туман, цепляясь за верхушки раскидистых крон. Примерно туда мне и надо было попасть.

«Рай» — так с присущей богачам скромностью назвали они этот район, расположенный недалеко от центра Бергена. Название это не лишено оснований. Этот район действительно красив, даже по меркам нашего города утопал в зелени, здесь расположились богатые виллы, переходящие но наследству от поколения к поколению. Многие улицы носят имена судовладельцев.

В тихом закоулке центральной части этого района жил родной брат Хагбарта Хелле. Я припарковал мой старенький серый «моррис» на теневой стороне улицы, и он почти слился с темной зеленью деревьев. Алые капли первых осенних барбарисов уже повисли в безлюдных садах, а темно-красные ветви буков на фоне синего сентябрьского неба почудились мне роковым предзнаменованием, как в древнегреческой трагедии.

Я вышел из машины и немного прошелся по улице.

Въезд на виллу Хеллебюста преграждали черные кованые ворота. Я заметил, что покрытая щебнем дорога дальше раздваивается, направо — к крашеному белому гаражу с двойной черной дверью, налево — мимо ветвистых яблонь и роскошных рододендронов к массивному дому, тоже белому, под блестящей темной черепицей. И дом можно было попасть со стороны широкой террасы, совершенно пустой. Сквош, распахнутые двери слышались голоса и позвякивание столовых приборов. В этом доме даже за завтраком пользовались разными ножичками, вилочками…

Надпись на воротах гласила: «Осторожно — злая собака!» Но никакой собаки я не заметил и преспокойно пошел по улице дальше. Для начала я хотел осмотреться. Довольно скоро я оказался в тупике и вернулся к машине.

Домов на улице было мало, зато участки огромные. Здесь жили люди с крупными капиталами и низким налоговым обложением, владельцы прогулочных яхт и причалов. Их жены проводили утренние часы в дискуссионных клубах, и днем устраивали благотворительные базары. Я невольно поправил галстук. У меня были серьезные опасения. Среди здешней публики я наверняка буду выделяться куда больше, чем среди посетителей бинго или в компании бездомных бродяг. И возможно, здесь спросят мои документы.

Я взглянул на часы. Было еще рано, но откладывать задуманное смысла не имело. Потревожить Хагбарта Хелле за завтраком или за обедом — разница невелика.

Тяжелые ворота слабо скрипнули, когда я их открывал, и белый мраморный щебень под ногами захрустел. Я шел по длинной садовой дорожке, мимо вылизанных клумб с первыми осенними цветами. Собака, которой мне следовало опасаться, все еще не показывалась.

Садовая дорожка уводила меня от террасы, а ходить по чужому газону — нот, я для этого слишком хорошо воспитан. И вот я стою у арочной двери главного входа в дом и жму кнопку звонка.

Дверь открыла девушка лет двадцати, с длинными светлыми волосами, в черном платье и белом переднике, с глазами, как две замерзшие фиалки. В голосе тоже я не почувствовал тепла, когда она спросила:

— Что вам угодно?

— Мне бы хотелось видеть Хагбарта Хелле, — ответил я бодро.

— Вы приглашены?

— Нет, мне не удалось с ним связаться, но…

Она хотела закрыть дверь, но я тут же подставил ногу, чтобы помешать ей, и продолжал переговоры:

— Я не сомневаюсь, что он захочет меня принять.

— Так все говорят, — парировала она. — Будьте любезны, уберите ногу. — И посмотрела, на мой ботинок, как на дохлую кошку.

— Что здесь происходит? — Прозвучал мощный, хорошо поставленный голос из-за ее спины.

В жемчужно-сером холле, отделанном натуральным камнем, показался молодой человек, моложе меня. Высокий, атлетического сложения блондин с короткой стрижкой и с цветом лица, выдававшим его любовь к занятию спортом на свежем воздухе. Загорелое лицо, белозубая улыбка. Голубые прозрачные глаза, как очень тонкий фарфор, были его единственным уязвимым местом. В остальном он состоял из натренированных мускулов и сильной воли, и я на всякий случай убрал ногу из дверного проема.

— Вы кто такой? — спросил он. — И чем могу быть полезен? — я услышал восточно-норвежский диалект, тот особый вариант нашего языка, который отличает детей из хороших семей западной части нашей столицы. Его еще называют традиционным риксмолом, но это всего лишь речь незначительной группы населения некоторых районов самого крупного города нашей страны.

Я продемонстрировал бергенский диалект того же языка, грассирующий, с изысканными модуляциями, свойственными людям образованным:

— Добрый день. Моя фамилия Веум, и мне непременно надо поговорить с Хагбартом Хелле.

— О чем?

— Простите, я не расслышал вашего имени.

— Карстен Вииг. — Он с трудом сдержался. — Я личный секретарь Хелле. Со мной вы можете быть откровенны. Вы ведь из прессы, или мне показалось?

— Ну что вы, — ответил я таким тоном, будто пачкать руки о типографскую краску считал делом ниже всякого человеческого достоинства. — Я частный предприниматель. — В какой-то степени я говорил правду, хотя банк, зная состояние моего счета, никогда не дал бы мне кредит.

— Ну, — сказал он и выжидающе посмотрел на меня из-под усталых век. Он был прекрасно одет, белоснежная рубашка выгодно оттеняла медный цвет его лица, серый шелковый платок на шее, темно-синий блейзер, серые отглаженные брюки и такие блестящие ботинки, что в них можно было смотреться.

— Я хотел бы поговорить с Хагбартом Хелле о фабрике, которой он когда-то руководил. О фабрике «Павлин». Лаки и краски.

— Ну и что? — Его лицо оставалось невозмутимым.

— Мне нужны кое-какие сведения.

— Боюсь, господин Хелле не занимается делами давно минувших дней.

— Но на этот раз, я уверен, — повторил я как можно настойчивее, — он был бы крайне заинтересован…

— Мне очень жаль, — прервал он меня, чуть повысив голос, — но лично я не стану беспокоить господина Хелле по таким пустякам. Господин Хелле прибыл в этот город исключительно по семейным делам. Это один из немногих выходных дней в году, которые он себе позволяет, и я в самом деле не считаю возможным сообщить ему о вашем визите. Вам все понятно?

— Нет.

— Что не ясно? — Его лицо еще больше посвежело. Он загородил собой дверной проем, чтобы я, не дай бог, не проскользнул внутрь. Девушка исчезла.

— Вообще-то слово «нет» понимают даже дети. Может быть, тот, чье детство прошло на Холменколлене, не привык слышать отказов. Но слово «нет» означает отказ, отрицание. Вы спрашиваете: «Понятно?» Я отвечаю: «Нет». Потому что мне совершенно необходимо поговорить с Хагбартом Хелле.

— Послушай, — он навис надо мной, как скала. — Здесь живут бизнесмены мирового масштаба, а не воспитатели детских садов. А ты не пытайся изображать из себя Богарта, у тебя для этого кишка тонка. Если захочу, я тебя в порошок сотру, в конверт засуну и отправлю в Южную Патагонию без обратного адреса. Так что ты, Веум, меня лучше не раздражай.

Я был тверд и смотрел ему прямо в глаза:

— Я могу заявить на Хелле в полицию, у меня есть компрометирующие материалы.

— Что ты говоришь? У нас полицейские продаются дюжинами, а у вас?

— В Бергене не продаются.

— Неужели? А я слышал другое. К тому же прошлое Хелле безупречно. Иначе он не приезжал бы сюда каждый год. Ну ладно, пора кончать, Веум. Благодарю за беседу. До свидания, — сказав это, он положил свою широкую руку мне на плечо и сильно толкнул.

Я отлетел на ступеньки и еле удержался на ногах. Тем временем он закрыл за собой дверь и, широко расставив ноги, встал на верхней площадке лестницы и сжал кулаки.

Разумеется, я мог бы продолжать свои попытки. Но с тем же успехом я мог бы пытаться соблазнить бетономешалку.

— Я еще вернусь, — пообещал я и зашагал по дорожке прочь.

— Не забудь прихватить своего брата-близнеца и дядюшку из Америки, — ухмыльнулся он за моей спиной. — Да, еще полицейского Бастиана не забудь.

Когда-то я слыл остроумным пареньком. Но тут что-то со мной случилось, я чувствовал себя жалким и побитым. «Осторожно — злая собака!» — вывеска опять бросилась мне в глаза. Теперь я знал, о ком идет речь.

33

Я сел в автомобиль. Посидел, тупо разглядывая черные кованые ворота. Затем вышел из машины, но долго не мог сделать и шага, так и стоял, опершись о кузов. Мне было плохо без видимых на то причин.

Такие безлюдные улицы в районах фешенебельных вилл навевают совершенно особое настроение.

Они манят своими зелеными садами, где так легко дышится, своими просторными домами, устланными мягкими коврами, открытыми мансардами, где можно наслаждаться ароматами яблок и осенних роз и слушать трели птиц. Это оазис, далекий от повседневной суеты.

Но, честно говоря, ощущение здесь такое, будто весь район погрузился в стоячую воду. Отдаленно слышится шум автомобилей, но стук парового молота по корабельной обшивке сюда не доносится, и никакие ядовитые испарения не раздражают обоняния. Раз в день появляется одетый в зеленое почтальон. И дважды в неделю проезжает большой серый автомобиль, чтобы собрать контейнеры с мусором, но это случается так рано, когда большинство жителей еще спит. Прочая обслуга показывается редко. А если здесь раздастся какой-то шум, значит, бездомная кошка попалась на глаза соседскому пуделю. Но все это длится недолго.

Неудивительно, что частные детективы, прогуливающиеся по этой улице, восторга здесь не вызывают. Из ворот отдаленного проулка вышла женщина. В сером меховом жакете, точно такого же цвета, как пушистая собачка, которую она вела на поводке, женщина сразу же увидела меня, едва выйдя за ворота. Я заметил, что идет она неуверенно, словно ступая по тонкому льду. Красивые ноги, черная юбка. Поравнявшись с ней, я понял, что она не молода, но хороша собой, светловолосая, с правильными чертами лица. Она замечательно гармонировала с этими ухоженными газонами и подстриженными зелеными изгородями. Она делала вид, что не замечает меня. Для нее я был растворен в воздухе вместе с моим мини-«моррисом», как дух из «Тысячи и одной ночи». Когда мы поравнялись, я заметил ее холодный, застывший взгляд. Я тихонько крякнул, и одна жилка у нее на шее дрогнула, но она прошла мимо, не останавливаясь.

Вот бы свистнуть ей вслед! Но я сдержался. Не то еще хлопнется в обморок.

Я вернулся к машине, сел и опустил стекло. Сентябрьский свет чем-то напоминает апрельский, и все же он другой. В апреле белый и прозрачный воздух струится сквозь обнаженные кроны, люди поднимают навстречу солнцу веселые и радостные лица, вдыхают первые ароматы лета. Сентябрьский свет окаймлен траурным золотом. Сквозь густую листву всех оттенков приближающейся осени солнечным лучам пробиться трудно. Сентябрь похож на богача, у которого карманы набиты золотом, но впереди только увядание и смерть. Сентябрь предъявляет визитную карточку с надписью прозрачными чернилами: «Господин Грусть».

Но сентябрь — это еще и запах бледно-красных роз. Как-то летним вечером бесконечно много лет назад я сидел на садовой скамейке с девочкой, моей ровесницей. Как зачарованный, я осыпал ее волосы лепестками роз. Я почти не помню ее лица, но запах этих роз помню так отчетливо, как будто это было вчера.

Любовь поражает человека и выбивает из привычной колеи. Время от времени она врывается в жизнь, обволакивает, окутывает и держит в плену столько, сколько сама захочет. Остается лишь подчиниться любви и добровольно положить голову на плаху. Как воздушное создание в светлых одеждах, любимая входит в твою жизнь, но довольно скоро ты замечаешь, что в комнате темно, любимая исчезла и закрыла за собой дверь, а ты остался один. В темноте.

Странные мысли приходят в голову ранним утром в сентябре, особенно в автомобиле с низкой посадкой. Будто нет у него дел поважнее. И будто не надо ему этими делами заниматься.

Хагбарт Хелле находился рядом. Любым способом мне надо было проникнуть в дом и поговорить с ним. Что я ему скажу — я представлял туманно. Но с чего начну, я знал точно.

Я заметил какое-то движение. В воротах показался Карстен Вииг. Положив оба кулака на верхнюю перекладину калитки, он стоял и щурился, глядя на меня, словно не верил глазам своим. Светлые волосы и белая рубашка так и сияли на солнце. Широкими шагами он направился ко мне, и цель его была ясна. Я поднял окно.

Мини-«моррис» — просто находка, если предстоит серьезный разговор, а ты по случайности оказался в одиночестве. Твоему собеседнику этот автомобильчик едва до пояса достает, и во время разговора он будет вынужден кланяться тебе, и, чтобы он почувствовал себя неловко, тебе потребуется совсем немного — воткнуть ему что-нибудь пониже пояса. Карстен Вииг, поняв эту ситуацию, вовсе не подобрел:

— Чего это ты здесь расселся? — прорычал он.

Я выдержал хорошую паузу, демонстративно пожал плечами и лениво окинул взором окрестности.

— Неплохой вид отсюда, в духе длинных итальянских фильмов периода неореализма. Похоже на Антониони 60-х.

— На кого похоже? — Кроме Джона Вейна, он, видимо, никого не знал.

— На одного итальянца. Вернее, на его фильмы. Они были хороши, хотя состояли в основном из проходов. Но первоклассных проходов, этого у него не отнимешь. И вот эта улица вполне подошла бы ему.

— Послушай, как тебя там…

— Веум моя фамилия.

— …или ты немедленно исчезнешь, или я вызову полицию.

— Немедленно? Вызовешь полицию? Вот здорово! Тогда мы всей компанией и побеседовали бы с Хагбартом Хелле.

— У меня есть и другие способы разделаться с тобой. — Лицо его вдруг окаменело.

Я одарил его самой обаятельной улыбкой, на которую был способен. Я взял ее напрокат у знакомого налогового агента.

— Будьте любезны, опишите хоть один из них!

Он слегка наклонился и попытался открыть дверцу. Резким движением я ему помог и ударил дверцей его по коленям. Он пошатнулся. Я вышел из машины и встал прямо перед ним.

Мы молча смотрели друг на друга. Он побагровел. Кулаки его сжимались.

— Что же ты медлишь? — спросил я. — Рассказывай!

Он оскалил зубы, по это мало напоминало улыбку.

— Я не хочу лишних осложнений для Хелле, иначе показал бы тебе один болевой приемчик. Но наш разговор не окончен, имей в виду. А также прими к сведению, что Хелле пробудет в этом доме до самого отъезда. И за ворота он не выйдет, и поговорить с ним тебе не удастся. Не теряй понапрасну времени и вообще займись чем-нибудь стоящим. Да и вид твой не украшает улицу.

— Не украшает? — Я с удивлением огляделся. — Из-за того, что на мне нет блейзера? И я не член Королевского общества автолюбителей? Мы живем в свободной стране, Вииг, так, по крайней мере, считается, и я могу находиться там, где мне заблагорассудится.

— Ну что ж. — Он разжал кулаки, но в глазах по-прежнему не было доброты. — Пеняй на себя. — Он развернулся и ушел своей целеустремленной походочкой.

Мне ничего не оставалось, как вернуться в автомобиль и продолжать наблюдение. Прошло еще полчаса, затем еще столько же. Чтобы как-то ускорить развитие событий, я завел мотор, несколько раз прокатился мимо ворот, нарочито газуя и привлекая к себе внимание. Затем поставил машину за углом, так, чтобы видеть ворота в зеркальце.

На этой улице я повстречался еще с одной женщиной. Она была брюнетка и лет на десять моложе первой. В серебристом спортивном автомобиле она промчалась мимо, почти неслышно. Я видел ее мельком, но это лицо напомнило мне другое. Все тем же летом, много лет тому назад, когда еще не успела поблекнуть и цвела сирень. Девушка носила библейское имя Ребекка. Вытянув шейку, посерьезневшая, она сидела на стуле со мной рядом. И вдруг мы остались одни, нам было по восемнадцать. Не говоря ни слова, и не в силах противиться судьбе, мы потянулись друг к другу и долго целовались. Только что отгремела гроза, улицы промокли, сады вдруг ожили и буйно зазеленели, кстати, они были очень похожи на те сады, что окружали меня сейчас. Я стукнул кулаком по рулю. Эти сады доведут меня до бешенства. Наверное, это и есть любовь: с годами образы стираются, раны зарубцовываются, и человек живет в ладу с самим собой, но наступает миг, и неожиданно все рушится, и опять открываются раны, и возвращается память, яснее и ярче, чем когда-либо. Маленькие обломки прошлого, которые навсегда остаются с тобой.

Конечно, были у меня воспоминания посильнее и болезненнее, чем девушка по имени Ребекка, но предаваться им сейчас я просто не имел права. Зелень садов вдруг стала раздражать меня, солнце нестерпимо резало глаза. С высоты синего неба слышался гул, и я вдруг почувствовал навалившуюся на меня усталость — силы мои иссякли. Бесполезно сидеть здесь и ждать неизвестно чего. Первый раунд я проиграл. Но бой продолжается, до вечера еще далеко, сказал я себе.

Я завел мотор, и машина сама нашла дорогу на главную транспортную магистраль, ведущую к Бергену. Поток подхватил и понес нас к центру. Шум все нарастал. На мысе Нюгордстанген навстречу мне поднимался Маленький. Манхэттен — уродливый образчик архитектуры, от которой сами американцы давно отказались. Свободное место для парковки я нашел на Фестплассен и к полицейскому участку отправился пешком. Там я спросил Хамре.

Раздраженный и усталый на вид, Хамре сразу дал мне понять, что дел у него по горло. Наверное, так оно и было, он сидел, стиснув зубы, и морщил лоб. На письменном столе высились кипы бумаг, из которых вываливались какие-то фотографии.

— Ты знаешь, какое сегодня число? — спросил я.

— …и у меня нет времени отгадывать загадки! — закончил он предложение, даже не начав его.

— Никаких загадок. Взгляни на календарь.

Он тяжело плюхнулся за свой письменный стол, торопливо пригладил волосы и внимательно посмотрел на меня.

— Так и быть, — сказал я. — Сегодня 1 сентября. В город приехал Хагбарт Хелле. Вот какое сегодня число.

Тут у него лицо совсем вытянулось.

— А, так ты опять за свое. Очень сожалею, Веум, но новых улик у нас нет, и в материалах дела ничего нового, что могло бы дать нам повод беспокоить такого человека, как Хагбарт Хелле. Не надо думать, что нас это не волнует. Больше всего на свете я бы хотел прояснить это дело до конца, — и понизив голос, добавил: — Хотя бы для того, чтобы ты к нам больше не совался, — и опять громко: — Но ты видишь, как нам тяжело приходится. Дело налезает на дело, и просто нет возможности заниматься всем этим так основательно, как хотелось бы. Ты же требуешь, чтобы мы все бросили, встали по стойке «смирно!» и отвечали бы на вопросы о произволе полиции. Словно кто-то сомневается, что такое действительно существует.

Он посмотрел на меня с осуждением и продолжал:

— Пойми, у нас полно других дел. Мы не только гоняем на машинах и раздаем синяки подвыпившим хулиганам. Хочешь верь, хочешь нет.

— Да не упрекаю я вас ни в чем.

— Нет, ты послушай. Служил бы ты у нас, ты бы тоже не удержался. Все через это проходят. А все потому, что мы постоянно видим изнанку жизни. Мы, избравшие это неблагодарное занятие своим хлебом насущным, живем в мире насилия и жестокости.

— Давай оставим эту тему, раз уж ты так занят. Что нового с Ялмаром Нюмарком?

— Я тебе уже говорил. Авария — дело неприятное, но не она послужила причиной смерти Нюмарка. Во всяком случае, он умер не от наезда, в суде такие вещи не проходят незамеченными. Ведь ты один настаиваешь на уголовном характере этого смертного случая, но нет ни одного доказательства, подтверждающего твою правоту.

— А как же оценивать вчерашнее происшествие?

— Какое? — искренне удивился он.

— Ольга Сервисен, которую я наглел мертвой у нее дома.

— А эта… Она же была пьяна, упала и разбилась. Несчастный случай, по неосторожности.

— Вот-вот, — язвительно заметил я. — Что-то много у вас несчастных случаев, и все по неосторожности. Разве ты забыл — Ольга Сервисен была подружкой Юхана Верзилы, того самого, что пропал в семьдесят первом, а тогда же, как считают, был убит Харальд Ульвен. От Харальда Ульвена тянутся ниточки к преступлениям военной поры, и к пожару на «Павлине», и к убийству Ялмара Нюмарка.

— Но ведь Харальд Ульвен мертв! Ты что, совсем спятил?

— Вот это меня и беспокоит. Мне иногда кажется, что он жив и находится среди нас. А вдруг тогда, в семьдесят первом, не он был убит? Скажем, вместо него отправили на тот свет Юхана Верзилу?

— Честно говоря, мне это тоже приходило в голову. Но куда же он мог исчезнуть? С тех пор никто не слышал ни про Юхана, ни про Харальда. Найден был один труп, а исчезли двое. Как ты это объясняешь, Веум?

— Не знаю, — сказал я и после короткой паузы, добавил: — Пока не знаю. Послушай, я виделся с Олаи Освольдом, его называют Головешкой. Он единственный, кто остался в живых после пожара. У тебя ведь был план фабрики?

— Где-то был. — Он растерянно поглядывал по сторонам, — только вот в какой папке? — Он подумал немного, затем поднялся. Я всегда знал, что Якоб Хамре настоящий профессионал. У него ни один вопрос не останется без ответа.

Он просмотрел одну стопку бумаг, другую, затем еще одну. И наконец нашел нужную папку. Вытащил ее из-под кипы других, свалив что-то на пол. Я наклонился и подобрал это, пока он открывал ту, что держал в руке. Поискав немного, он вытащил сделанный под копирку план фабрики «Павлин» и вручил его мне — большую развернутую «простыню». Я быстро нашел производственный цех. Выход из него был только один — через лестничную клетку. Иными словами, если Головешка видел, как Хольгер Карлсен выходил из производственного цеха и как Харальд Ульвен тут же вошел в цех, то эти двое просто не могли не встретиться на лестнице. Разница была только в том, что Хольгер Карлсен так и сгорел в цехе, а у Харальда Ульвена оказалось достаточно времени, чтобы войти в цех, обнаружить там Головешку и вытащить его наружу. Но в этом случае он должен был — иначе не получается — обогнать Хольгера на лестничной площадке.

Не выпуская из рук плана фабрики, я пересказал Хамре то, что услышал от Головешки.

— В том, что ты говоришь, Веум, нет ничего нового, — кивнул он. — Здесь об этом тоже написано. Головешка и тогда говорил то же самое. Но Харальд Ульвен дал другие показания. Вот запись. У них тогда коса нашла на камень. Но поскольку Освольд был сильно ранен, то цена его словам была куда ниже, чем показаниям Ульвена, который вышел из этой истории целым и невредимым. Именно поэтому и не было оснований для возбуждения дела. Ни тогда, ни теперь.

Я почувствовал в животе холодный комочек.

— Так здесь есть запись показаний Ульвена?

Он кивнул и, полистав бумаги, нашел их. С чувством некоторого почтения я развернул этот старый протокол и углубился в чтение записи тех событий, сделанной со слов Харальда Ульвена.

«В дверях производственного цеха я встретил Хольгера Карлсена, бригадира. Он был легко ранен. Он крикнул мне, чтобы я помог Освольду, лежавшему на полу. А сам он стал вытаскивать Мартинсена. Я кивнул в ответ и поспешил выполнить его приказ. Освольд был без сознания, и я с трудом тащил его. Когда я наконец открыл дверь и мы оказались снаружи, я увидел Хольгера Карлсена, входящего в помещение. В этом дыму было сложно что-либо разглядеть, и я заметил лишь его силуэт, мелькнувший темной тенью. Больше я его не видел. Впоследствии я узнал, что было найдено его тело, и что Мартинсена ему спасти не удалось. С тех пор я не знаю покоя, но сделать что-либо я не мог, так как спасал Освольда».

Я закрыл глаза. Мне показалось, что я слышу его голос, низкий и немного с хрипотцой, как это бывает у курильщиков, и с той особой интонацией, которая отличает диалект Хордаланна. «С тех пор я не знаю покоя…»

И то, что это свидетельское показание, хотя и принадлежало бывшему коллаборационисту, именно оно было принято на веру, — по-человечески понятно.

Я вспомнил слова Фанебюста, что, несмотря на сильнейший нажим, Ульвен не согласился изменить ни одной запятой. Видимо, его версия так и останется окончательной, пока некто в день страшного суда, просматривая рассыпающиеся в прах протоколы старых допросов, не укажет праведным перстом на какие-то погрешности в этой бумаге и, недовольно хмыкнув, не спуская глаз с Харальда Ульвена, призовет его к ответу.

Я вернул бумаги Хамре.

— Но посуди сам, это не могло быть простым совпадением. Я имею в виду то, что Ольга Серенсен упала и разбилась насмерть именно тогда, когда вновь возник интерес к этой старой истории. Это же шито белыми нитками! Неужели по-прежнему этим никто не занимается?

— Ну почему же, занимается.

— Муус?

— Так точно. — Он натянуто улыбнулся. — Обращайся к нему но всем вопросам.

— Бесполезно.

— Это я знаю. — И опять натянутая улыбка.

— А… ты в курсе, что соседка Ольги Сервисен, живущая этажом ниже, видела, что накануне к Ольге приходил какой-то мужчина и что он хромал?

— Нет, то есть да. Об этом говорили на утреннем совещании. Но я ведь сказал, что дело это ведет Муус…

— Да что с тобой, Хамре? Ведь, когда погиб Ялмар Нюмарк, там тоже возникал хромой. От хромого тянутся нити к Харальду Ульвену и Юхану Верзиле.

— Но…

— С точки зрения логики, это не что иное, как продолжение дела Нюмарка. А его ведь вел ты.

— Не я, а наш отдел. Право частной собственности не распространяется на порученные нам дела, Веум.

— Тогда займитесь этим всем отделом! Послушай, что скажут другие сотрудники, Вадхейм, например. Есть же у вас приличные люди, не то, что этот… Муус.

— Твое отношение к Муусу всем хорошо известно.

— Неужели после всего, что я сказал тебе, ты не займешься этим делом?

За письменным столом он смотрелся неплохо. Хорошо одетый молодой человек, похожий на руководителя отдела в промышленном банке, поэтому такой задерганный и, усталый. А может быть, он больше походил на консультанта в рекламном бюро, этих тоже рвут на части. Но ничего подобного. На самом деле он был старшим служащим уголовной полиции, весь стол которого завален текущими делами. Почти не слышно он сказал мне:

— Давай так договоримся, я переговорю с Вадхеймом, и, может быть, мы выйдем на шефа уголовной полиции. Я говорю «может быть», Веум. Договорились?

— Спасибо. — Я поднялся и направился к двери. — Извини, что отнял у тебя много времени.

— Не стоит. — Чуть заметно улыбнулся он.

Открыв дверь, я столкнулся лицом к лицу с Данкертом Муусом. Вид у него был такой, словно он вырвался из преисподней и все черти скопом гонятся за ним по пятам. Как только он меня увидел, взгляд его застыл и начал покрываться ледком, как невспаханное поле бесснежной зимой. Он взглянул на Хамре, но особого потепления я не заметил. Не разжимая губ, он изрек:

— Ты разговаривал с Веумом по делам следствия?

Интересно, какая будет реакция.

— Я разговаривал с Веумом о том, что произошло двадцать лет назад. Ты что-нибудь имеешь против?

— Я думал, ты занят более серьезными делами. — Муус одаривал нас свирепыми взглядами. Затем он развернулся и затопал по коридору. — Сопляки! — прошипел он так, чтобы и Хамре и я его услышали.

Хамре побледнел еще больше, его губы вытянулись в тоненькую ниточку. Он холодно кивнул мне и закрыл дверь.

Где-то в конце коридора хлопнула другая дверь. И вдруг я отчетливо ощутил свое одиночество. В одном из ближайших кабинетов кто-то печатал на машинке одним пальцем — не иначе какой-нибудь стажер сочинял любовное послание. Я вышел на улицу.

35

Полуденное солнце встретило меня в дверях теплом и лаской. Я стоял на ступеньках перед зданием полиции. Прямо передо мной высились старая и новая ратуши. Старая — с остроконечным фронтоном, похожая на дом лилипутов, втиснутая между почтамтом и многочисленными банковскими зданиями и новая — с ее шершавым бетонным фасадом, символ величия нашей нации, оплот демагогии и бюрократии. На тринадцать этажей вознеслась она над городом, словно нечто значительное, хотя с этим утверждением наверняка не согласилось бы большинство населения.

Я направился через Центр в сторону Северного мыса. В зелени аллей, тянущихся от монастыря, уже была заметна желтизна. Кое-где к асфальту прилипли первые опавшие листья, как чересчур поспешные поцелуи, которыми мы одариваем покойников. Прощаясь, солнце целовало нас. Холодное северное солнце.

Миновав Фредриксберг, я оказался в парке Северного мыса. И пошел дальше, мимо морских купален, пока не добрался до самого мыса. Стало прохладнее, солнце садилось. Днем оно еще поднималось достаточно высоко, но белая дымка над горизонтом предвещала дни короче и прохладнее. Я обогнул мыс и начал возвращаться в город. В самом конце парка, за складскими бараками, располагались старые сараи для лодок. Эти стены еще хранили запах сушеной рыбы, хотя последний раз этот товар хранился здесь много лет назад.

Именно на задворках этих строений в холодном январе 1971-го погиб человек. Я подошел к ограде и заглянул внутрь. Там стоял грузовик. Ворота были открыты, но сбоку висела тяжелая цепь с замком. На ночь ворота запирали. Интересно, висел ли замок тогда? У кого были ключи?

Я попытался представить, как все это было: избитый и растерзанный человек, кровавое месиво на затоптанном, грязном снегу. Потом в этом человеке опознали Харальда Ульвена. И получилось, что преступника настигло возмездие через двадцать шесть лет после войны.

А что было на самом деле? Вдруг здесь был убит кто-то другой? Еще одна невинная жертва? Но где же тогда Харальд Ульвен?

Десять лет прошло с той поры. Никаких следов давно не осталось. Десять лет ложился и таял снег, светило солнце, лил дождь. Ни одной улики не сохранилось на этом месте, и я направился обратно в город. Теперь солнце светило с другой стороны.

У Новой церкви я свернул направо. Мне хотелось встретиться с Сигрид Карлсен.

Подойдя к дому, я взглянул на ее окна, но света в них не было. Я посмотрел на часы. Странно — в это время она всегда дома.

Дверь подъезда была открыта, словно кто-то забыл запереть ее, и я вошел. Поднявшись на второй этаж, я увидел, что дверь в квартиру тоже приоткрыта.

Я вздрогнул. Все это мне не нравилось. Я нажал кнопку звонка и тут же отчаянно забарабанил в дверь. Она сама передо мной распахнулась.

Не прихожая, а бедлам. Комод опрокинут, ящики выдвинуты, тут же вывалено их содержимое. К стене прислонена разломанная на куски деревянная рама для зеркала. Осколки разбитого зеркала рассыпаны по всему полу, как потайные окошки в иной мир.

Осторожно я ступил в этот хаос. Холодея от ужаса, позвал тоненьким голоском: «Ау!»

Мне никто не ответил. Не было слышно ни звука.

36

Осторожно я приоткрыл дверь в кухню. Сердце билось так, что я задыхался. И там такой же бедлам. Сорванный со стены календарь брошен в раковину. На столе смятая фотография — ребенок играет с собакой. Транзистор с отлетевшей черной пластмассовой крышкой валяется на полу. Кухонный стул перевернут. Под скамейкой целлофановый пакет с мусором. Картофельные очистки и яичная скорлупа рассыпаны по всему полу. При этом сильно пахнет стиральным порошком, но откуда запах, понять невозможно.

Дверь в комнату полуоткрыта. Там тоже темно, но, насколько я могу разглядеть, беспорядок здесь поменьше. Правда, телевизор тоже опрокинут, штепсель болтается в воздухе. На полу черепки от разбитого цветочного горшка. Одна из занавесок оборвана и свисает до пола. Повсюду разбросаны книги. В одном из кресел, съежившись и закрыв лицо руками, сидит Сигрид Карлсен, застывшая, как изваяние. И лишь слабое подрагиванье плеч говорит о том, что она жива.

Застать человека, когда он переживает горе, оказывается, так же неловко, как в самый интимный момент любви. И не знаешь, что делать, как поступить.

Я поднял с пола радиоприемник, кухонную скамью решительно придвинул к стене, чтобы хотя бы шумом привлечь к себе внимание. Затем вернулся к двери, постоял там в нерешительности, поглядывая на женщину, на ее большие я беспомощные руки. Ее волосы отливали серебром. Одета она была в светло-серое платье с простым пояском из той же ткани.

— Фру Карлсен! — позвал я осторожно. — Это я, Веум.

Не отнимая рук от лица, она слегка выпрямила спину, и я понял, что она меня слышит. Я стоял и ждал.

Она постепенно разжимала пальцы, и сквозь ее длинные белые фаланги я увидел глаза, покрасневшие от слез. На щеках блеснули тоненькие влажные полоски. Ее очки куда-то задевались. Я скользнул взглядом по полу, но ничего, кроме того, что я уже заметил, не обнаружил.

— Что случилось? Кто это сделал? — спросил я и показал на царивший разгром, как будто иначе она бы не поняла меня.

Она покачала головой, губы бесшумно прошептали:

— Никто.

— Никто? — переспросил я, пожалуй, слишком спокойно. Господин Никто был всего лишь проездом? — злорадствовал внутри незнакомый мне голос. Господин Никто только перевернул вверх дном всю квартиру и удалился? Гость из прошлого — беглец в будущее? Так кто же? — услышал я свой собственный голос.

Она посмотрела на меня, не в силах вымолвить ни слова. Отняла от лица руки. И я увидел такое лицо, что меня невольно бросило в дрожь. Она как будто голая сидела, настолько не могла ничего скрыть. И я вспомнил две незначительные детали, которые я заприметил, когда был у нее в прошлый раз. На комоде в прихожей была сбоку царапина. И на зеркале — трещина.

— Это ведь не в первый раз происходит? — спросил я осторожно.

Она молча покачала головой. В руке показался белый платочек, она вытерла им под глазами, щеки, губы.

— Это ваш знакомый? Мужчина?

Она испуганно посмотрела на меня и покраснела. Покачала головой и тоненько выдавила из себя:

— Нет.

У нее был измученный голос, не такой, как прежде.

И вдруг я все понял, даже раньше, чем задал вопрос:

— Ваша дочь?

У нее выступили слезы на глазах, губы задрожали. Опять появился платочек.

Она заплакала. Я походил по комнате, ступая тихо, как по мягкому мху. Подошел к окну и выглянул на улицу. Плоский, стертый булыжник. Осунувшиеся фасады домов.

Домишки такие маленькие, а людей в них так много — и мы почти ничего не знаем о них.

— А она… часто бывает такой?

— Бывает… находит на нее. Редко. Она лечилась, и на работе у нее все хорошо. Но время от времени ей необходимо разрядиться. Врачи говорят, что это шизофрения. Она принимает лекарства, но… — ее руки беспомощно взлетели и запорхали, так бабочки умирают перед похолоданием. — Иногда она возвращается с работы, и я по глазам вижу, что сейчас начнется. И начинается. Она сильнее меня, мне ее не удержать… Ломает все подряд, бьет, крушит, а потом уходит из дома. Возвращается вечером как ни в чем не бывало. Когда ей совсем плохо, так она сама идет… в клинику. Там ей дают более сильные средства, и она возвращается ко мне — вновь добрая, милая Анита… Девочка моя.

Взгляды наши встретились. Известно, что дети вырастают, но для родителей навсегда остаются маленькими, особенно, если в их жизни не все гладко.

— А врачи когда-нибудь говорили, отчего это у нее происходит?

— Она рано потеряла отца, да еще при обстоятельствах, которые всем известны. Понимаете, чего ей только не пришлось наслышаться. И ведь это тянулось годами. Ну а сбросить накопившийся груз ей удавалось только одним способом, — слова ее звучали бесстрастно, она только констатировала факты. И все же в том, как она это сказала, я почувствовал сдержанную ярость. И я понял главное — Анита Карлсен, которой к моменту пожара исполнилось всего лишь четыре года, — еще одна жертва этой трагедии.

Сигрид Карлсен перестала плакать.

— Надо прибрать, — сказала она и поднялась.

— Я помогу вам, — поспешил я.

Она строго взглянула на меня.

— Я сама. — И, чтобы как-то сгладить неловкость, добавила: — Когда Анита вернется, мне лучше здесь быть одной. Когда все проходит, она всегда чувствует себя виноватой.

— Я понимаю.

— Вам было что-то нужно? — спросила она. — Вы зачем-то пришли?

— Должно быть. Но я, честно говоря, забыл. Никак не могу прийти в себя. — Мне все еще казалось, что здесь меня ждала та же картина, что накануне у Ольги Серенсен. — Я только хотел сказать, фру Карлсен, что я по-прежнему занимаюсь этим делом и убежден, что ваш муж не виновен. И я не остановлюсь, пока не выясню все обстоятельства этого дела до конца. Передайте это Аните, когда сочтете возможным. Скажите, что я уверен — ее отец ни в чем не виноват.

Ее глаза смотрели печально.

— Кому это теперь нужно? Но все равно, спасибо.

— Я вернусь, когда буду располагать неоспоримыми доказательствами. — Мой голос звучал уверенно, и я отметил, что я сказал «когда», а не «если», и я был убежден, что так и будет. Если понадобится, я доберусь до преисподней и вытащу оттуда Харальда Ульвена. Во что бы то ни стало мне надо докопаться до истины. Ради Аниты и ее матери. Хотя становилось все яснее, что отправляться в столь далекое путешествие, возможно, и не понадобится.

Развязка приближалась медленно, но неотвратимо. Спустя много лет, но приближалась….

Начало смеркаться. Предметы теряли очертания. По ночам на охоту выходят волки: и те, что охотятся стаями, и те, что поодиночке.

37

В это время года темнеет быстро, и вот уже в садах вокруг вилл зажигают фонари. Мощные кроны деревьев залиты светом, но сырая земля, покрытая пожелтевшей травой, остается в темноте. После заката быстро холодает.

На этот раз я оставил машину подальше от знакомого мне дома брата Хагбарта Хелле и отправился туда пешком. Я держался как можно ближе к зеленой изгороди, чтобы из дома меня не заметили.

Эта изгородь, отделявшая сад от дороги, была плотной и колючей. Кованые ворота держались на двух массивных колоннах из натурального камня, врытых вплотную к кустарнику.

Присев на корточки, я внимательно изучил эти ворота, но никакого сигнального устройства не обнаружил. Впрочем, полной уверенности в этом у меня не было.

Миновав ворота, я пошел дальше вдоль изгороди. Соседняя вилла за низким деревянным заборчиком, с розовыми кустами на участке выглядела более приветливо. Владение же Хеллебюста со всех сторон было обнесено колючей зеленой изгородью. Оглядевшись по сторонам, я перешагнул через деревянный заборчик соседней виллы, а дальше пошел вдоль изгороди, пока не оказался у задней стенки гаража, расположенного на участке. За домом участок постепенно шел под уклон, спускаясь к пролегавшему здесь когда-то железнодорожному полотну. В одном месте я увидел углубление — вероятно, русло пересохшего ручья. В этом месте под изгородью образовался небольшой лаз.

Опустившись на четвереньки, я пролез под изгородью.

Из дома, скрытого от меня фруктовыми деревьями и какой-то садовой мебелью, доносились тихие звуки. Соблюдая осторожность, я направился к дому по широкой дуге. Ни одна сторожевая собака так и не известила хозяев о моем приближении. Я подошел к дому с торца. Из трех окон, выходящих на эту сторону, два не светились, зато третье излучало теплый, мерцающий свет, как из камина.

Дорогу мне преграждал цветник. После секундного колебания я понял, что в общем-то меня мало волнует, помну я цветочки или нет. Только на камни я старался не наступать, чтобы не создавать лишнего шума.

На ступеньках террасы я немного постоял, стараясь не дышать. Я правильно все рассчитал. Бархатные гардины делали меня невидимым. Мое появление осталось незамеченным. Сквозь стекло доносились голоса, монотонные и приглушенные, слов не разобрать. Двойные термопановые стекла почти не пропускали звука — ни снаружи, ни изнутри.

Я подошел вплотную к оконной раме и осторожно протиснулся в свободное пространство между гардинами. Держался я так прямо, словно аршин проглотил, и старался не дышать, продвигаясь вперед буквально по сантиметру. Добравшись до края гардины, я смог сбоку заглянуть внутрь.

Живой мерцающий свет заливал комнату. Единственным источником электрического освещения была пара небольших бра. А на огромном обеденном столе возвышался канделябр с семью горящими свечами. Язычки пламени отражались и играли на высоких и узких спинках стульев. За столом никого не было.

Чтобы охватить взглядом оставшуюся часть комнаты, мне пришлось продвинуться чуть дальше и еще больше скосить глаза.

Та часть комнаты была освещена значительно ярче. Я увидел белую поверхность камина. Шероховатую, как выбеленные стены монастыря. Три кресла с высокими спинками и низкий диван, обитый бархатом цвета ржавчины. На низком столике — ведерко со льдом, бутылки искрящегося вина и дорогого коньяка. Вокруг столика сидели шестеро.

С одним из них я был знаком. Напряженно выпрямив спину, боком к камину восседал Каретой Вииг — мне был хорошо виден его классический профиль. Рядом с ним расположилась молодая женщина. В отблесках горящего камина любая показалась бы красавицей, и даже крупные очки и застывшая улыбка на нарисованных губах не слишком ее портили. Еще две женщины уединились в уголке и тихонько беседовали о чем-то своем, не обращая на остальных никакого внимания. Одной из них, седовласой, было, видимо, под семьдесят. Другая — загорелая, с умело подкрашенными волосами, была значительно моложе.

Один из пожилых джентльменов был полным и рыхлым человеком с красноватым лицом и редкими, зачесанными назад волосами. В другом я узнал Хагбарта Хелле.

Профиль Хагбарта Холле четко вырисовывался на фоне белой стены. Но если бы не та расплывчатая фотография, которую мне когда-то показал Уве Хаугланд, я бы его не узнал.

В этой худом, жилистом лице, в сверкающих глазах, в напряженной складке у губ и подбородка проглядывал злой и беспощадный хищник. Такие всегда настороже и первыми чувствуют приближающуюся опасность или возможную выгоду. Несмотря на свежий вид и загар, его возраст выдавали морщины. Он выглядел значительно старше, чем я предполагал. И наверное, только в этот момент я впервые осознал, что Хагбарт Хелле уже не молод. Ведь ему семьдесят три. Честолюбие и успех, безусловно, закалили его и помогали держаться в форме, но ушедшие годы ни за какие деньги не вернешь. Время ко всем безжалостно — и к богатым, и к бедным.

И тут я заметил еще одно живое, существо. Лежащий у камина черный доберман-пинчер; громадных размеров поднял голову и прислушался. Неужели услышал, как бьется мое сердце? Или чужой запах почуял?

И все же не эта жуткая собачья пасть удерживала меня на месте.

Хагбарта Хелле и меня разделяли лишь оконное стекло и раздвижная дверь. Но я вдруг понял, что моя попытка обречена. Стеклянная перегородка была скорее символом такой непреодолимой стены, как если бы она была из бетона.

Сидевшие здесь люди, в костюмах от лучших портных, привыкли к дорогим напиткам и бархатной обивке диванов из красного дерева. Они обедают при свечах в серебряных подсвечниках. Это им принадлежат океанские лайнеры, бороздящие моря от тропиков до Аляски. Это они владельцы крупных счетов в швейцарских банках, собственных вилл на Сейшельских островах и плантаций орхидей на побережье Карибского моря. Против этих людей я бессилен.

Люди второго сорта, такие, как Юхан Верзила, Головешка, Громила Ульсен, чего греха таить, могут стянуть бутылку-другую пива. Но когда их схватят за руку, то непременно посадят за решетку. А вот Хагбарт Хелле и ему подобные могут позволить себе уничтожить целые предприятия или совершить такую финансовую операцию, которую обычные люди назвали бы спекуляцией, если бы добрались до ее сути. Значительную долю своих доходов они вкладывают под чужими именами в вымышленные акционерные общества, разбросанные по всему миру. Отпущенные им всевышним годы они проводят в уютном уголке, у горящего камина, вдали от мирской суеты. Они располагают всей полнотой власти, которую только способны дать деньги, и для того, чтобы я действительно мог потревожить их, нужна самая малость — иное общественное устройство, иная общественная система.

У меня был один шанс — конкретные и неоспоримые доказательства. Но, увы, я этим но располагал. Была только версия, к тому же еще очень расплывчатая.

Я с тоской поглядывал на Хагбарта Хелле, а в голове у меня вертелось множество вопросов, которые я мог бы ему задать. И даже по его непосредственной реакции я понял бы многое. Я бросил бы ему в лицо обвинение, если бы успел, пока эта псина не перегрызла мне горло. Но в глубине души я понимал, что и этот мой поступок был бы бессмысленным. Уверенно маневрируя, Хагбарту Хелле не раз удавалось выплыть из мутной воды на океанские просторы. Он крепко держал в руках бразды правления различных организаций, деятельность которых затрагивала экономику не одной страны, и умело обходил конкурентов… Такого непросто вывести на чистую воду. Он прочно сидит в своем удобном кресле, попивая изысканные напитки, изображая подобие улыбки. Он достиг вершины. И теперь он в безопасности.

Врат на него не похож. Ингвар Хеллебюст был предпринимателем средней руки, он так и не вышел на мировой уровень и, кажется, но стремился к этому. С его данными он мог бы служить налоговым агентом, но случайно оказался владельцем трикотажной фабрики — небольшой, по, судя по его особняку, достаточно прибыльной. Разница между братьями была такая же, как между провинцией и метрополией, между молодежным клубом и мафией.

А может быть, все-таки я испугался псины? Вытягивая мощную черную шею, она поглядывала по сторонам. Я видел ее сильные челюсти и острые зубы. По своей природе эта собака была охотником и убийцей. И этим осенним вечером мне бы не хотелось устраивать с ней соревнование но бегу.

Я постарался удалиться так же незаметно, как и вошел.

Я бросил прощальный взгляд на Хагбарта Хелле, затем тихо двинулся в обратном направлении, к уже известному мне лазу.

Ночь была, как темный мешок, в котором я оказался. Как жить дальше, я не имел понятия.

38

В ту ночь я не пошел домой.

По Фьесангервеен я ехал в сторону центра. Определить теперь, где находилась когда-то фабрика «Павлин», было уже невозможно. Шрамы зарубцевались. Выросли новые дома.

Оставив машину на Башенной площади, я направился в контору пешком. На минутку задержался у кафе, которое так любил Ялмар Нюмарк, и прошел мимо.

Не зажигая в конторе света, я на ощупь пробрался к столу, выдвинул нижний ящик, где у меня хранилась непочатая бутылка, и налил себе стаканчик.

Я выпил немного — не больше обычного кухонного стакана, и пил долго. По вкусу напиток можно было, пожалуй, сравнить с лунным светом. Я смаковал его и наслаждался. Я пил за несбывшиеся надежды, за все утраченные иллюзии. Я пил за то, что никогда не вернется, за людей, которые когда-то были рядом, а потом навеки исчезли во мраке. Я пил за только что возведенные надгробья, и за старые пожарища, и за свое постыдное отступление. Ваше здоровье, отважные герои. Я пью за вас!

Уже ночью я вышел из конторы и укрылся в спящем городе. Полночь уже миновала, улицами владели тени, смутные тени, да еще быстрые, украдкой брошенные взгляды. Спешить мне было некуда, и я все подмечал.

Вдоль высоких бетонных фасадов Страндгатен я вышел к парку. И еще раз прошел мимо того места, где было совершено убийство в январе семьдесят первого года. Но я не задержался там. Со стороны мыса навстречу мне двигался человек в коричневом пальто, с седой бородкой и эрдельтерьером на поводке. И больше ни души.

Чернело пустынное море. Ни лодочки, ни кораблика.

Гулять по городу в это время суток — все равно, что смотреть фильмы, снятые в разные периоды вашей жизни. От Северного мыса моего детства по Нестегате и по белой искривленной спине моста через Пуддефиорд в сторону Гюльденприс, где на заре моей юности я знал девушку, глаза которой были полны поэзии, а сердце такое было отзывчивое, что она плохо кончила — повесилась в туалете психиатрической клиники.

Пройдя Верхнюю улицу, я оказался в Сандвикен. Перед подвалом Громилы Ульсена немного постоял, но внутри было темно, тихо, и ни один дружеский глас не призвал меня. Я дошел до Флюгехавнен и здесь остановился. Вселенная опрокинулась вверх дном. В воде сверкали упавшие с неба звезды, над городом простиралось море из черного бархата. Каменная набережная отделяла небо от моря серовато-белым барьером, а я стоял на валуне, показавшемся над водой во время отлива.

Я глубоко вдохнул холодный воздух, пахнущий водорослями и отработанными маслами. Пока я бродил, прошло несколько часов, вокруг погасли фонари, все стихло.

Возвращаясь по Шегатен, я мог бы спокойно ехать по встречной полосе, но, окажись я здесь утром, мне бы не вырваться из автомобильного потока. Неприятное ощущение — как будто я вернулся в город, где не осталось ни одной живой души. На атомную войну не похоже, а на чуму вполне. Единственным живым был я. Город принадлежал мне, мне одному.

Я опять спустился к набережной и вновь оказался у моря. В этом городе море повсюду. Самой подходящей формой для описания этой ночи мне показалось японское трехстишие, короткое и ясное:

В сентябре —

ведь наступает осень —

волны кажутся черными.

Над причалом торчали кнехты, как будто любопытные нерпы высунули из воды морды и вслушивались в эти удивительные стихи, которые я сочинил. На борту грузового судна, пришвартовавшегося у Крепостного причала, облезла краска, обнажив ржавчину. Я невольно провел по лицу рукой — пора бы побриться.

Теперь и центр как будто вымер. Стояла полная тишина, которая бывает здесь только с пяти до шести утра. Даже самые припозднившиеся ночные гуляки добираются к этому времени домой, а те, кто начинает работать в семь, еще досматривают последний сон. Перед статуей Холберга маячит одинокое такси и манит огоньком на крыше всех желающих. Оказывается, в этом городе есть еще один живой человек. Он сидит на ступеньках перед мясным базаром в грязном сером пальто и прячет лицо в коленях.

Я бродил по городу, не чувствуя усталости, и думал о том, что не давало мне покоя: о ходивших во время войны слухах о Призраке, о пожаре на «Павлине», об убийстве Харальда Ульвена, и таинственном исчезновении Юхана Верзилы в семьдесят первом, и о событиях последних месяцев.

Берген изменился за эти годы. В пятьдесят третьем город был намного меньше. В долине Фюллингдален еще не бурили скважин, вдоль извилистой проселочной дороги еще зеленели поля. Самолеты летели на восток с аэродрома в Сандвикен, а до Нестуна ходила электричка. В центре города, на улице Всех святых, возвышался старый почтамт под красной черепицей, а прямо напротив — грязно-зеленое здание полицейского управления. В дни футбольных матчей прилегающие к стадиону районы еще не были забиты автомобилями, зато по окончании игры болельщики возвращались в центр сплошной стеной, а трамваи напоминали колоссальные пчелиные рои, так были облеплены народом. В ту пору мой отец работал трамвайным кондуктором. На Северном мысе еще оставались следы пожарищ, мне было одиннадцать, и забот я не знал. Ялмару Нюмарку уже исполнилось сорок два, и он был в расцвете сил. Конрад Фанебюст поднялся на вершину своей карьеры, во всяком случае политической. Сияла красотой и молодостью Элисе Блом, ей шел 22-й год, и она еще была полна надежд. Хольгеру Карлсену стукнуло 35, он был счастливым отцом четырехлетней дочери, и жена его еще была счастлива. А Хагбарту Хелле — деятельному энергичному человеку — миновало 45. Мы тогда были другими. Для кого-то катастрофа разразилась уже в пятьдесят третьем, кого-то она настигла через двадцать восемь лет. И даже невинный одиннадцатилетний мальчишка с Северного мыса странным образом оказался втянутым в эту историю.

На Нестегатен есть маленькое кафе. Из тех, что по утрам открывается одним из первых. Когда забрезжил рассвет, я нашел там пристанище в компании себе подобных одиноких волков и присел, чтобы собраться с силами за чашкой кофе, обжигающего и черного, как деготь.

Я увидел значительные лица. Мы сидели, согнувшись над чашками, безмолвные, как прошедшая ночь, молчаливые, как обступившее нас утро. Большинство отправлялось на работу, но были и такие, кому идти было некуда. Но, в эти полчаса, с семи до полвосьмого, в безвоздушном Пространстве между бессонной ночью и началом рабочего дня все были равны.

Но эти сладостные минуты прошли, и чашки опустели. На дне осталась лишь черная лужица кофейной гущи. Мы поднялись и обреченно направились к выходу.

В городе нарастал гул. День снова настигал нас.

39

Я вернулся домой в мою тесную квартиру и украл пару часов у дня, распластавшись на диване. Затем долго стоял под душем и наконец ожил — ровно настолько, чтобы почувствовать себя совершенно обессиленным. Где же зарыта эта собака — улики, погребенные двадцать восемь лет назад, надежно сокрытые от посторонних глаз? А может, они и вовсе сгнили. Мало, что уцелело с тех пор.

По дороге в контору я купил газеты. Не успел я закрыть за собой дверь, как раздался телефонный звонок, но когда я снял трубку, то мог бесконечно наслаждаться голосом своего неизменного собеседника — длинными гудками отбоя.

Наугад развернув какую-то газету, я пробежал глазами первую страницу. В правом нижнем углу я нашел то, что искал: «Таинственная смерть в районе Сандвикен» — гласил заголовок. Из статьи следовало, что «по-прежнему остается много неясного» в связи с «трупом 58-летней женщины, обнаруженным в ее квартире». Есть основания полагать, что произошел несчастный случай, но «тем не менее» полиция разыскивала «мужчину лет примерно пятидесяти, в сером пальто и темной шляпе, хромого». Этого человека, а также всех, видевших его, просят сообщить обо всем, что известно, в полицию. Немного удалось выведать журналистам.

Я быстро пролистал остальные газеты. Ничего нового в них не было. В столичные газеты это сообщение еще не попало. Впрочем, выдумок там было бы больше, чем достоверной информации.

То, что заметка о расследовании вообще появилась в печати, было само по себе хорошим признаком. Это означало, что у Хамре или у Вадхейма, а может быть, и у самого шефа уголовной полиции отношение к Муусу изменилось. Такое скупое сообщение не означало, что полиция не располагала подробностями. Но что не удалось выведать прессе, вряд ли узнаю и я.

Отложив газеты, я позвонил Конраду Фанебюсту. Его секретарша мне сообщила, что он на совещании в Копенгагене и возвратится не раньше, чем сегодня поздно вечером, а может быть, и завтра — прилетит первым утренним рейсом.

За окнами новый день расправлял крылья, позолоченные сентябрьским солнцем перышки сверкали на солнце. Четкие контуры домов вырисовывались на пригорке, коричневые тени ложились на ветки деревьев, словно тонкая-тонкая кисея. Осень расставляла свои сети. Скоро мы все окажемся в них.

Опять зазвонил телефон, я взял трубку:

— Алло.

Молчание.

— Алло, Веум слушает.

Трубку положили. Я услышал щелчок и длинные гудки. Я посмотрел на трубку, как будто она могла мне что-то объяснить. Наверное, ошиблись номером или передумали со мной говорить.

Минут через пять я услышал, как кто-то вошел в мою приемную.

Я ждал, что постучат в дверь кабинета, но этого не случилось. То, что все люди разные, можно заметить даже в конторах частных детективов. Иногда ко мне приходят типы, которые считают возможным распахивать все двери разом, не думая, что за одной из них на коленях у хозяина — чем черт не шутит — сидит его любимая блондинка. Другие, наоборот, готовы веками торчать в приемной, постепенно сливаясь с обоями. Найти их там — что спрятанную фигуру в головоломке отыскать. Некоторые посетители с такой гордостью усаживаются в кресла и с таким достоинством углубляются в чтение потрепанного иллюстрированного журнала, что я готов платить им за это, так как моя скромная контора сразу приобретает респектабельный вид. Редко приходят такие, кто просто стучит в дверь.

Я встал, чтобы пригласить посетителя войти. Мне показалось, что на меня двинулся бульдозер.

Наконец он остановился, слегка расставив ноги, невероятно широкий в плечах, кряжистый. Все это выдавало в нем бывшего тяжелоатлета. Голубая вязаная шапочка была натянута низко на лоб, под ней я обнаружил бледное квадратное лицо, светло-голубые глаза и седоватую щетину. Одет он был по-спортивному — короткая куртка, синие джинсы и легкие коричневые сапожки. Выйти с ним на ринг и провести тренировочный бой мне сегодня не хотелось.

Не успел я подумать об атом, как почувствовал точный удар его мощного кулака мне в живот. Я начал приседать, как учительница танцев в глубоком книксене. Он же в ритме танго умудрился коленом заехать мне прямо в висок. Перед глазами у меня пошли круги. Следующий удар его кулака пришелся мне по затылку и заставил комнату сложиться в узенькую полоску, как китайский веер. И все померкло.

Но я успел заметить одну маленькую деталь. Этот парень пришел не один. Сквозь рифленое стекло в коридорной двери я успел увидеть чей-то силуэт. Но кто это был, я так и не понял.

40

Шаги приближаются, шаги стихают. Волны накатывают на меня, а я мертвецки пьяный лежу в полосе прибоя. Меня покачивает взад и вперед.

Взад и вперед покачивает меня волна.

— Веум?

Волна накрыла меня. Сентябрь темен. Солнца маловато.

— Веум! — Голос кажется знакомым, но не родным. Кто бы это мог быть?

Я открыл глаза и увидел потертый коричневый пол. Мой голос искажен до неузнаваемости, язык в металлических тисках. «Алло?» Во мне рождается эхо, мерзкое и уродливое. «Ал-ал-ал-л-ло-оо-о».

Меня тошнит. В животе словно огромный камень. И от этого больно. В виске будто пуля сидит, а затылок живет своей обособленной жизнью, не имеющей ко мне никакого отношения.

— Поднимайся! Да что с тобой? — Этот голос… Восточный диалект!

Где последний раз жизнь сталкивала тебя с кем-нибудь из восточных, Варг?

То есть нет, наоборот, это его она столкнула с тобой.

Сильные руки перевернули меня. Я застонал. Потолок оказался ужасно близко. Грязный потолок — мыть пора.

— Эй! Ну ты пришел в себя?

Голос надо мной куда-то удаляется, лицо уменьшается и притягивается к потолку. Комната растет вверх, но я теперь лежу на дне сверкающей стеклянной банки. А лицо это я где-то видел.

Я резко сел, затем перевернулся и встал на четвереньки. Голова болтается из стороны в сторону. В ней — раскаленные угли, но если держать голову прямо, то они не так жгут. Шаги удаляются, опутывают меня каким-то замысловатым узором. То проникают в голову, то звучат в коридоре.

Короткий недружелюбный смешок.

— А забавно ты выглядишь.

Я тоже рассмеялся. Ха-ха. Я чувствовал себя королем дураков, любимцев крысоловов.

Я пополз по направлению к стене, туда, где должна была находиться стена, и, держась за нее, медленно поднялся. О, о, о, миссис Робинсон, звучала во мне какая-то старая песенка.

Голоса ширились, как круги по воде, отвратительная какофония заполняла мою голову. Слова отзывались в ней эхом. Тем, кто молится, место на небесах, ах, ах; ах, ах. Колени, казалось, вот-вот должны были подкоситься, но пока еще держали. Я озирался по сторонам, словно видел эту комнату впервые: плинтуса тянулись на уровне пояса, выше — старые обои, стол с круглыми полированными ногами, и повсюду разбросаны журналы.

Засунув руки в карманы модных белых брюк, широковатых в бедрах и узких в щиколотках, в легком светлом пиджаке, белой рубашке и широком галстуке в красную клетку Карстен Вииг взирал на меня, слегка изогнув бровь и кривя тонкие губы. Поскольку я чувствовал себя немощным, как листок ясеня, и бледным, как простыня, он показался мне еще более загорелым и цветущим, чем прошлый раз. Все в нем сияло: и короткие блестящие волосы, и белозубая улыбка. Конечно, он был достоин первого приза в соревнованиях, участвовать в которых я не собирался. Сейчас состоится вручение диплома победителю.

— Алло! — сказал он и улыбнулся. — Можно к вам? Хозяин на месте? — И уже с другой интонацией: — Боже праведный, будто скорый поезд по тебе проехал, Веум!

В ответ я только посмотрел на него сквозь образовавшиеся отверстия в обволакивающем меня тумане.

— Должно быть, ты играл с огнем, Веум? — В его словах явно звучала угроза. Вот так и приоткрылась завеса. Я был не настолько невежествен, чтобы верить в случайности. Я сам видел силуэт за стеклянной дверью. В общем, сомнений у меня не было.

Он подошел поближе.

— Тебя кто-нибудь обидел, Веум?

Теперь он стоял вплотную ко мне. Я увидел покрасневшие от загара нос и скулы. Тихим ленивым голосом, словно ему самому это было безразлично, он проговорил:

— Понимаешь, такие люди, как Хелле, очень влиятельны. Я не знаю, что здесь произошло, но тебе все же над этим стоит подумать…

«Все же…» — Я приготовился презрительно произнести эти слова, но из меня не вышло ни звука.

— С тобой могут и хуже обойтись. Если не будешь осторожнее.

И пауза, как в плохой постановке Чехова.

— Ты все понял? В следующий раз, Веум… не уверен, что ты вообще сможешь подняться.

Он резко отвернулся, как будто его тошнило от одного моего вида. И пошел к выходу. В дверях он еще раз оглянулся.

— Желаю скорейшего выздоровления, Веум. И помни мой совет. Ничто в этой жизни не случайно. — Короткий взгляд на часы, ироничный поклон мне, и нет его.

Дверь за ним закрылась. Я увидел дверь из рифленого стекла с моим именем — его зеркальное отражение. Я и сам чувствовал себя зеркальным отражением.

Тихо-тихо я заполз в кабинет. Дверь в приемную оставил слегка приоткрытой, чтобы сразу видеть всех своих посетителей. Раз уж я добрался до этого стола, теперь никакая сила меня отсюда не поднимет.

Я снова на привычном месте. Но вид за окном уже не тот. Что-то случилось с пропорциями: дома на горе вдруг стали выше, чем на Брюггене, все предметы приобрели красноватый оттенок, как на закате или во время извержения вулкана. Внизу, на площади, машины харкали кровью.

Я долго сидел и смотрел в окно, пока дневной свет не набрал силы и не хлынул на меня потоком. Краснота исчезла, все побелело. Я положил голову на письменный стол и проснулся только от телефонного звонка.

Я сиял трубку и приложил ее к уху, не говоря ни слова. Слышалось отдаленное пощелкивание телефона-автомата.

Мы оба хранили молчание и на этом и на другом конце провода. И вдруг я услышал металлический голос — объявление через усилитель: «Рейс номер девяносто два…» Трубку тут же повесили.

Я все понял. Контрольный звонок Карстена Виига. Прибыв в аэропорт Флесланд, он проверял, не перегнули ли они палку. Еще один «несчастный случай» им был ни к чему.

Я понял, что мне хотели сказать. Если бы им была нужна моя жизнь, этого парня в вязаной шапочке прислали бы одного. Раньше мы с ним не встречались, но я мог бы поспорить, что этот паренек был делегирован сюда из столицы. Карстен Вииг осуществлял общее руководство. Теперь он звонит с аэродрома, чтобы со спокойной совестью доложить Хагбарту Хелле, что задание выполнено.

Но кое-что мне все еще было не ясно. Что означало сегодняшнее происшествие? Почему они так тщательно охраняли события двадцативосьмилетней давности? Или охрана эта относилась к тому, что произошло на Скоттегатен месяц назад? Чем испугала их моя последняя находка?

Прошло уже несколько часов. Сон за письменным столом пошел мне на пользу. Все окружающие меня предметы приобрели привычные очертания. Я достаточно пришел в себя, чтобы наклониться, достать из нижнего ящика бутылку акевита и налить себе рюмку.

Осторожно пригубил. Тепло растекалось во мне, как масло по воде.

Затылок еще ныл, и затекло предплечье. Стучало в висках, а в животе еще чувствовалась тупая боль. Но впервые за несколько часов я ощущал себя вполне сносно. И вновь мог думать.

День поплелся дальше, нетвердо передвигаясь на шатких костылях. Так недолго и в кювете очутиться. Почаще бы встречаться мне с блондинками, пореже с блондинами. Хорошо бы открыть, скажем, кружевную мастерскую и навсегда покончить с частным сыском.

В половине четвертого дверь в мою приемную отворилась. Послышались легкие женские шаги.

Прошло несколько секунд, прежде чем я вспомнил, кто это. Я отодвинул от себя рюмку, как будто этот предмет никогда не имел ко мне никакого отношения. «Вот это сюрприз!» — воскликнул я, из последних сил поднимаясь ей навстречу.

Она работала ассистенткой у зубного врача, моего соседа по этажу. В бирюзовом пальто, порозовевшая, как солнышко на закате, она от смущения не знала, куда девать руки. Совсем молоденькая. Вместе с ней ко мне вошли вечер и солнечный свет.

Я поднялся из-за стола, еще не очень твердо держась на ногах.

— Вы приглашали меня зайти, посмотреть вид из вашего окна, — говорила она, поглядывая на меня чуть искоса. Когда я оказался рядом, она отодвинулась и быстро подошла к окну. — А-а, — протянула она.

— Что означает «а-а»?

— Это означает, что вид точно такой, как у нас. — Она засмеялась.

— А ты ожидала чего-то другого?

— Но ведь вы говорили… — Она замолчала, увидев мою рюмку. — Что это?

— Это похоже на воду. — Я попытался улыбнуться.

Она удивленно посмотрела на меня. В лучах заходящего солнца ее лицо казалось еще мягче, и я невольно вспомнил другую женщину, которая тоже когда-то стояла у этого окна. С таким же несмываемым румянцем, темными глазами и черными бровями вразлет. Сколько ей было тогда — девятнадцать, может быть, двадцать?

Я приблизился к ней. Какая-то странная полуулыбка застыла на ее губах.

— Признайся: в тебя, наверное, все влюбляются. И все говорят тебе об этом, правда?

Она смотрела на меня огромными блестящими глазами.

— Вылитая Ингрид Бергман в «Касабланке», — продолжал я.

— Кто? — Она растерялась.

— Так, одна женщина, в нее тоже все…

— Ну, вот я и посмотрела, — перебила она меня, — вид из вашего окна, — и, ослепительно улыбнувшись, прошла мимо меня так близко, что я почувствовал запах ее сладковатых цветочных духов. — Спасибо.

У двери она задержалась и посмотрела на меня.

— Почему вы не зажигаете свет?

Но ответа не стала дожидаться. Дверь за ней захлопнулась, я услышал ее удаляющиеся шаги, затем они донеслись из коридора, хлопнула дверь лифта, и наступила тишина.

Из зеркала на меня поглядывало мое отражение. Я схватил рюмку и чокнулся со своим двойником. Осушив содержимое одним глотком, я включил свет.

41

В сентябре бывают дни золотистые, как мед. Эти дни начинаются с того, что за окном встает тяжелое солнце. Сентябрь похож на опытную любовницу, пышнотелую, словно вобравшую в себя весь жар лета. Солнце переливается всеми цветами, кроме холодных, их время придет только в октябре. В такие дни надо просыпаться медленно и никуда не спешить.

Свой скромный завтрак я вкушал у окна, помыть которое было просто необходимо — летние дожди оставили на стекле блеклые дорожки. За окном весело плескалось выстиранное белье. Из приемника доносилась легкая немецкая музыка. На крыше птахи держали совет: не настала ли пора отправиться к Средиземноморью или все же провести сентябрь в Норвегии? Как славно, когда есть возможность выбора и когда решение зависит от тебя самого.

Я вновь позвонил в контору Конрада Фанебюста. Да, господин Фанебюст вернулся. Нет, у него сейчас совещание. Она может записать мое имя, и, когда Фанебюст освободится, он позвонит мне.

В самых любезных выражениях, на которые я только был способен, я упросил ее передать ему незамедлительно несколько слов: «Привет от Веума», и сказать, что мне необходимо с ним переговорить. Это очень важно.

Через пару минут, слегка запыхавшись, она проговорила в трубку: «Если бы вы могли прийти к половине третьего, господин Фанебюст постарался бы выкроить для вас время».

— А вам не известны последние пророчества о приближении судного дня? — поинтересовался я. — Конец света может наступить раньше. Ведь нынешние выборы в Стортинг наверняка приблизят день страшного суда.

— А газет вы не читаете? — парировала она. — У нас конец света каждый, день. В общем, я вас записала на полтретьего. До свидания. — До свидания.

По дороге я внял ее совету и купил газеты. «Финансовый кризис торгового флота» — прочитал я на первой странице. «Экстренное совещание в Копенгагене» — сообщалось на второй. «В ожидании новых банкротств» — обещала третья. Журналисты изощрялись в броскости заголовков, но суть происходящего не вызывала сомнений: Конрада Фанебюста занимали дела поважней, чем пожар тридцатилетней давности или чья-то смерть какие-то десять лет назад.

Выборы в Стортинг действительно приближались. В тот год наши политические лидеры демонстрировали приемы предвыборной кампании, разработанные в Штатах. Левые кандидаты разъезжали на велосипедах зеленого цвета, представители партии Центра высаживали кустарник на чахлых газонах, а кандидат на пост премьер-министра, представитель от Рабочей партии, раздавал розы на Торгалменпинген. Кандидат от консерваторов дал телевидению разрешение на съемку. Его интервью должно было проходить в высшей степени демократично — на зеленном рынке в Ставангере. Улыбка кандидата перед камерой была, правда, несколько деланной, но была ведь. В тот год мы услышали обещаний больше, чем когда бы то ни было, но сбылось, как никогда, мало. Словом, мрачные прогнозы циников подтвердились. А оптимисты втянули головы в плечи.

Я позвонил Вегарду Вадхейму. Спросил, нет ли новостей в связи с начатым расследованием. Он ответил, что в общем-то не имеет права отвечать на этот вопрос, но новостей нет.

Утро выдалось тихое, как бедный родственник на похоронах. За стеной слышалось стрекотание бормашины. Я подумал про ассистентку, которая обвязывала салфетками шеи перепуганных пациентов, смешивала амальгаму, назначала время новым больным. Если я когда-нибудь получу приличный гонорар, обязательно обращусь к зубному врачу. И назначу свидание его ассистентке.

За пять минут до половины третьего я прибыл в контору Конрада Фанебюста. В коридоре я заметил двух хорошо одетых молодых людей, аккуратно подстриженных. Они неслышно о чем-то переговаривались. У одного в руках была пачка документов, у другого — кипа столичных газет. Я приблизился, и они замолчали. И заговорили вновь, когда я подошел к двери приемной.

Секретарша Фанебюста подняла на меня глаза. Посмотрела на свои золотые часики. Сегодня ее наряд был выдержан в зеленоватой гамме: зеленая юбка, болотного цвета трикотажная двойка и янтарное ожерелье.

— Вы — Веум, — констатировала она.

— У вас профессиональная память, — улыбнулся я.

— Я просто прочитала, — отрезала она;

— У меня на лбу написано?

— Вы у меня в списке. — И она показала на листок бумаги, лежащей перед ней на столе.

Потом набрала номер Фанебюста и сообщила о моем прибытии. Положив трубку, кивнула: «Проходите».

Я открыл дверь. Конрад Фанебюст сидел за письменным столом и писал, в точности, как прошлый раз. Он указал мне на тот же стул, а сам продолжал писать — все повторялось. Но не так, как в фильме, который помнишь приблизительно и каждый раз обнаруживаешь новые подробности. Здесь была или удивительно точная копия, или же невероятно убедительная имитация.

Выглядел он, пожалуй, похуже, чем в прошлый раз. То ли сказался кризис торгового флота, то ли ночные часы, проведенные в Копенгагене. Резче обозначились морщины, и улыбка показалась мне не такой искренней, когда он картинно отложил авторучку, а бумагу в ту самую папочку, что и прошлый раз, после чего сложил на столе ладони и произнес:

— Итак, Веум, вы хотели сообщить мне что-то важное. Означает ли это, что вы не нашли его?

— Не нашел. — Я внимательно наблюдал за моим собеседником. — А вы надеялись?

— Надеялся? Вы же сами сказали, что есть основания считать его живым.

— Да. Но я не знал тогда многих обстоятельств. Теперь я хотел бы выяснить, какие из них были известны вам?

Фанебюст слегка порозовел. Затем чуть повел плечами, словно призывая меня объясниться, потом положил руки прямо перед собой, твердо опираясь о стол локтями.

— Так почему вы скрыли от меня, что были знакомы с Юханом Верзилой? — спросил я. — Или Юханом Ульсеном, если вспомнить его настоящее имя.

— Юхан Ульсен? — переспросил он, словно слышал это имя впервые.

— Вы встречались с ним в январе 71-го. Незадолго до того, как он пропал. — Я наклонился к нему: — У меня есть свидетели, Фанебюст, так что нет смысла отпираться.

— Мне незачем отпираться. Юхан Ульсен достаточно распространенное имя, может быть, среди моих знакомых и был такой человек. Но какое все это имеет значение?

— Вначале расскажите мне все, что вы о нем знаете. Это ведь человек не вашего круга?

— Нет. Но Юхан был моим соратником. Он не был активистом, таким, как Ялмар. Но он был с нами. Надежный товарищ, на него можно было положиться. К сожалению, после войны его жизнь пошла под откос. Впрочем, не только у него. Многим пришлось не просто, у него нервы пошаливали, может быть, поэтому он и пристрастился к спиртному. Дела шли из рук вон плохо. Я помогал ему, чем мог, устроил на работу в порту, но он под конец совсем уже не владел собой и покатился вниз. Возможно, я встречался с ним и в январе 71-го. Как я могу это помнить, хотя я иногда у него и дома бывал.

— А зачем вы ходили к нему домой?

Он холодно посмотрел на меня:

— Мы были однополчанами. Люди, сражавшиеся бок о бок в таких условиях, как я и Юхан, стараются держаться вместе. Хотя порой это бывает весьма обременительно.

— И вот однажды он куда-то пропал?

— Да, я это прекрасно помню.

— Хорошо. А вы пытались найти его?

— Я? Это я предоставил полиции. А что, по вашему мнению, мне следовало делать? Обратиться к частному детективу?

— Мне трудно… Он перебил меня:

— Человеческие потери неизбежны, Веум. С годами сталкиваешься с этим все чаще. Люди умирают. Переезжают в другие города, в другие страны, а то и просто в другой район в вашем же городе, но вы перестаете встречаться. А бывает, что люди живут рядом, но все равно никогда не видятся. Дело случая, игра судьбы. Я иногда задумываюсь, вспоминая прошлое, скольких же друзей я потерял? И сколько осталось из них в живых? Нельзя сбрасывать со счетов, что жили мы в течение нескольких лет в тяжелейших условиях, а это не проходит бесследно. Многие из нас ушли из жизни, увы, слишком рано.

— Но согласитесь, то, что случилось с Юханом Ульсеном, совсем другая история.

— Да, — резко ответил он. И быстро добавил: — Может быть.

— Может быть, — повторил я, пытаясь проникнуть в истинный смысл сказанного.

Конрад Фанебюст сидел за своим рабочим столом прямой и тощий, как жердь. Скулы обтянуты кожей, волосы совсем белые. Больше всего в этот момент он походил на каркас незавершенной скульптуры, которую еще предстояло наделить плотью. Взгляд задумчивый и устремленный вдаль. В настоящее, в свой кабинет, он, правда, вернулся мгновенно, одним рывком.

— Интересно, а как же вписывается Юхан Ульсен в нарисованную вами картину?

— В понедельник вечером в Сандвикен погиб один человек. Вы, должно быть, читали об этом в газетах?

Он кивнул.

— Был найден труп Ольги Сервисен. Они жили с Юханом как муж и жена. В тот вечер, в тот последний для нее вечер, у ее квартиры видели мужчину. Он хромал.

Взгляд Фанебюста, обращенный на меня, был внимательным и напряженным.

— Не хотите ли вы сказать, что это означает…

Я ждал продолжения, но не дождался. И потому спросил:

— Так что же все-таки произошло с Юханом в 71-м?

— Он… — начал Фанебюст и вдруг словно язык прикусил.

— Так что же?

Глаза Конрада Фанебюста скользили по моей одежде, по моим карманам и пуговицам, осматривали ботинки. Затем он, наклонившись ко мне, проговорил завораживающим бархатным голосом:

— Юхан покинул страну. И я помог ему в этом.

— Вот как? — Я ждал продолжения.

— Мы и в самом деле виделись с ним тогда, в январе. А перед этим он приходил ко мне, доведенный до отчаянья той жизненной ситуацией, в которой оказался. Может, это и звучит высокопарно, но он насквозь пропитался алкоголем, запутался в отношениях с той ужасной женщиной, влачил жалкое существование, крайне нуждался и мечтал вырваться из этой среды. Юхан хотел, чтобы никто не знал, где он и что с ним. Он обратился ко мне за помощью. И я не мог ему отказать… старому другу.

— А что же произошло дальше?

— Ну, у меня ведь есть связи. В других странах тоже. В Испании, в Португалии, да мало ли где. С моей помощью он покинул Норвегию, а там, куда он прибыл, ему помогли устроиться. Я дал ему денег на первое время.

— Дали ему взаймы?

— Скорее вернул долг. Долг старой дружбы. Я крепко задолжал ему. Ведь после войны я нашел свое место под солнцем, а он жил в полнейшем мраке.

— Ну а потом?

— Что «потом»?

— Вы с ним поддерживаете связь?

— О нет, все связи оборвались. Такое он ставил условие.

— Как будто умер?

— Ну да. Люди так и подумали. Цель была достигнута.

— Вы сделали это бескорыстно?

— Разумеется. Да и что он мог предложить мне взамен?

Я смотрел на него, не отрываясь. Мне было необходимо встретиться с ним взглядом. И вот это произошло. Мы буквально уставились друг на друга. И вдруг в его лице что-то дрогнуло, и я почти физически ощутил, как сузились мои зрачки. Я первым нарушил молчание:

— У Верзилы Юхана были дружки среди докеров. Он мог попросить у них ключ от ворот, что на Северном мысу.

— Где на Северном мысу?

— Там, где был убит Харальд Ульвен, И, судя по следам на снегу, убийц было двое.

Его взгляд вдруг сразу стал колючим и напряженным, а рот превратился в узенькую щель, натянутую, как серая полоска трамплина. И тут же поскакали слова, как маленькие крепыши акробаты: «Ну и что из того? У нас не было другого выхода. Но то, что мы совершили, было справедливо».

42

Конрад Фанебюст не раз выигрывал баталии и посерьезнее. Ему ничего не стоило овладеть собой и на этот раз. Голос его был по-прежнему мягким и вкрадчивым:

— Ну что же, видимо, придется сознаться. Вдвоем с Юханом мы расправились с Призраком.

Он раскрыл портсигар, вынул сигарету, после чего с рассеянным видом предложил сигарету и мне. Я отказался, он закурил. Тяжело откинулся на высокую спинку кресла. Огонек сигареты отражался в стеклянных дверцах книжных шкафов. Закадычные друзья, если взглянуть со стороны. Вьется дымок, и один из нас готов сделать нешуточное признание. И, оказывается, мы уже перешли на «ты».

— Пожалуй, я расскажу тебе все с самого начала, — сказал мне Конрад Фанебюст, — все, как это было. Но только тебе, и никому другому, ни при каких обстоятельствах. Если тебе придет в голову возбуждать дело, ты же за это и поплатишься. Итак — исключительно для внутреннего пользования. Много времени это не займет.

— Я весь внимание, — сказал я.

— Как я тебе уже рассказывал, мы догадывались, что Харальд Ульвен — это и есть Призрак, но доказательств у нас не было. Шли годы, многих наших товарищей уже не было в живых, а Харальд Ульвен пребывал в добром здравии и в совершеннейшем ладу с собственной совестью. Мириться с этим становилось все мучительнее. Призрак был для нас чем-то вроде невыполненного задания. Еще во время войны мы решили уничтожить его. Война давно кончилась, а отомстить ему мы так и не собрались. В мирной жизни все вдруг стали такими добропорядочными, а Ялмар — тот и вовсе подался в служители закона. К тому же доказательств, повторяю, у нас не было никаких. И вот…

— Да?

— …я отправился к Юхану и выложил ему свою идею. Сказал, что мы обязаны восстановить справедливость, никто, кроме нас, этого не сделает. Словом, мы должны покончить с Призраком раз и навсегда. Оставалось только заманить его в безлюдное место. И Юхан согласился со мной. Он и предложил местечко на Северном мысу, недалеко от центра, совершенно безлюдное, к тому же… — короткий кивок в мою сторону, — он мог достать ключ.

— Ну а как же вам удалось заманить туда Ульвена?

Он криво усмехнулся.

— Мы сделали ему такое выгодное предложение, что он не мог не согласиться. Мы пообещали ему пятьдесят тысяч крон якобы за то, чтобы он еще раз продемонстрировал, как он может убрать свидетеля. Мы дали ему понять через знакомых Юхана, что обратиться к нему нам посоветовал один из его старых друзей. У меня были кое-какие данные о коллаборационистах, и он поверил во всю серьезность нашего предложения. К тому же я знал, что с деньгами у него плоховато — он работал тогда курьером.

— Что же было потом?

Он поморщился.

— Мы сделали то, что собирались. Война научила нас жестокости. Без этого было нельзя. И в тот раз, за пакгаузами, мы встретились лицом к лицу с нашим закоренелым врагом. Юхан зашел к нему сзади, а я вышел на свет, чтобы он увидел меня. Шел слабый снег, кружились снежинки, было холодно и промозгло. С моря дул колючий ветер. Я понял, что он узнал меня. Он хотел закричать, но я сделал знак Юхану, и тот сзади ударил его железным прутом.

— Потом вы превратили его в отбивную?

— Но мы не мучили его так, как фашисты мучили в застенках наших товарищей. Наверное, что-то давно копившееся в нас прорвалось, но мы убили его сразу. В отбивную мы превратили его уже потом.

— Не слишком симпатичная история.

— Война вообще ведь несимпатичная, Веум.

— Конечно, но еще хуже, если она продолжается спустя четверть века после победы.

— Мы слишком долго воевали, Веум. Война для нас не окончена и сегодня.

— Что ж, не мне тебя судить… Значит, Юхан Ульсен выехал из страны с твоей помощью?

— Да.

— И с тех пор ты не получил от него ни весточки?

— Ни строчки.

— Ты об этом рассказывал кому-нибудь еще?

— Я же сказал, что об этом знаем только мы с тобой, — в его голосе послышалась угроза.

— И еще Юхан Ульсен, — напомнил я.

— И Юхан Ульсен, — согласился он.

— Но какое все это имеет отношение к Ялмару Нюмарку? Концы не сходятся, Фанебюст. И как объяснить то, что случилось с Ольгой Серенсен? Может быть, скажешь, что Юхан Ульсен вернулся из своего заграничного турне? Ведь он-то точно хромал? Может быть, он и к тебе заглянет, как уже заглянул к Ольге Серенсен?

— Эту историю я рассказал тебе, Веум, только для того, чтобы ты не шел по ложному пути. К Ялмару это не имеет никакого отношения. Он об этом ничего не знал. Даже не догадывался. Я думаю, что тебе надо постараться взглянуть на дело с другой стороны.

— Но почему ты так настоятельно просил меня отыскать Харальда Ульвена? Зачем было врать, будто он жив?

— Пойми и ты меня, Веум. В это я играю уже много лет и теперь продолжаю играть уже автоматически, из соображений конспирации. Я ведь остался в живых только благодаря умелому камуфляжу. Что же касается Ялмара, он и правда умер при странных обстоятельствах. И если бы отыскался убийца, я бы с удовольствием заплатил тебе гонорар.

— Не уверен, что смог бы принять его.

— Почему же?

— Слишком походило бы на плату за молчание.

— Но ведь об этом знаем только ты и я.

— Вот именно. Вот это меня и настораживает.

Он ничего не ответил, только посмотрел на меня с обидой. Говорить нам больше было не о чем. А то, что я услышал, надо было обдумать.

— Ты когда-нибудь имел дело с Хагбартом Хелле? — спросил я.

— Что-то не припомню, — ответил он, не задумываясь. — Но в нашем деле… Впрочем, я кое-что знаю о нем. Некоторые из его компаний — фикция. Они существуют только на бумаге. В бизнесе не всегда идешь прямым путем. Ты видел сегодняшние газеты? В такой ситуации без подставных лиц долго не просуществуешь.

— А имя Карстен Вииг тебе что-нибудь говорит?

— Ничего. Кто это?

— Так, один парень. Обожает эпитафии и порой торопится их произносить.

— Ах, вот оно что… Прошу извинить меня, — он протянул руку к лежавшей на столе папке. — Мне еще нужно разобраться с бумагами. И помни…

— Да?

— Я тебе ничего не рассказывал, верно?

— Не сомневайся. До свидания.

— До свидания.

И не успел я закрыть за собой дверь, как уже услышал скрип его пера. Он не терял времени даром. Впрочем, и его секретарша не улыбалась кому попало. Они прекрасно дополняли друг друга.

43

Я пообедал в городе. В китайском ресторане с видом на Рыночную площадь за умеренную плату подавали внушительные порции, а тихая восточная музыка, звучавшая из динамика, не заглушала мыслей. Подумать было над чем. Кое-какие контуры уже становились различимы.

Пообедав, я быстро добрался до Весенбергского тупика и позвонил в дверь дома, где жила Элисе Блом. Мне не открыли. На этот счет у меня было две версии. О третьей я даже думать не хотел. Для начала я отправился в бинго.

Поднявшись по крутой лестнице, постоял у дверей и огляделся. С прошлого раза обстановка совсем не изменилась: сидящие здесь люди все так же сосредоточенно внимали и покорялись воле цифр, доносившихся из хриплого громкоговорителя. И я вновь подумал, что такие заведения могут быть заполнены народом только там, где религия не имеет никакой опоры в обществе. Весь ход этой игры и завораживающая магия чисел восполняют какие-то потребности человека. Может быть, яркая, бьющая в глаза реклама вытеснила из нашего сознания церковные витражи, а постоянно меняющиеся ряды цифр заменили нам латинскую литургию. Жрицы двадцатого столетия явились к нам в образах девушек, работающих в бинго.

Элисе Блом я там не нашел и опять оказался на улице.

Из ресторана, где мы когда-то были вместе, толстый швейцар выпроваживал крепко подвыпившую дамочку. Они уже были на середине лестницы, и я остановился, чтобы посмотреть на них.

Швейцар в своей грязно-зеленой униформе был похож на телохранителя какого-нибудь босса. На женщине было безобразное сиреневое платьице с замысловатой пелеринкой, которая болталась на ней, как на вешалке. Она не замечала, что парик съехал набок, а на затылке видны ее собственные волосы. Ярко-красная помада неровно покрывала ее рот. В общем, красотка. Но это никак не мешало, ей поливать отборными ругательствами невозмутимого швейцара. На нижней ступеньке женщина неожиданно вырвалась из объятий швейцара и устремилась наверх, к дверям. Тут подвернулся я и схватил ее.

В моих руках она обмякла, как мешок с картошкой, притом довольно подгнившей, таким рыхлым и бесформенным показалось мне ее тело. Немалых усилий ей стоило сосредоточить свой взгляд на мне. Пивом несло от нее ужасно, и узнала она меня не сразу. Да, это была Элисе Блом собственной персоной.

Швейцар тут же удалился, словно перепоручил ее моим заботам.

Когда я наконец оказался в поле ее зрения, она попыталась заговорить со мной. По некоторым признакам, появившимся на ее расплывшемся лице, я понял, что она, кажется, меня припоминает. Я почувствовал, как она старается обрести почву под ногами, чтобы оторваться от меня. Откуда-то из ее глубин донесся срывающийся голос: «Ве-ум?»

Я кивнул.

— Грязная свинья!

— Вот слова, идущие из самого сердца.

Она искривила губы:

— Из задницы они идут!

— Возможно. У некоторых это одно и то же.

Она неодобрительно поглядывала на меня.

— Что тебе надо? Мало ты пакостей натворил? Все что ты плел про Харальда, свинство. Он не такой.

— Ну хорошо, хорошо, — соглашался я. — Просто я хотел задать тебе несколько вопросов. Давай договоримся. Ты ведь одна не дойдешь до дома, если, конечно, ты туда собираешься. Я провожу тебя, а по дороге мы с тобой потолкуем.

Она посмотрела на меня с подозрением:

— А о чем? О чем ты собираешься со мной говорить?

— О деньгах.

— О деньгах? — Ей это совсем не понравилось. — Нет у меня денег.

— Теперь, конечно, нет, — быстро проговорил я и открыл дверь на улицу. — Но в пятьдесят пятом…

Она вцепилась в мою руку и зашлепала по тротуару со мной рядом.

— В пятьдесят пятом у тебя были деньги.

— Откуда ты знаешь?

— Ты же купила дом. А работала тогда скромной секретаршей. Как тебе это удалось?

— Как удалось, как удалось, — передразнила она меня, беря курс на ближайший угол. Ей пришлось опереться о стену. Не пройдя и двух шагов, она встала как вкопанная. Голова ее болталась из стороны в сторону, взгляд был безумный. Видно, ей совсем стало плохо. Я подошел к ней поближе и протянул руку, чтобы поддержать ее. Она схватила меня за локоть и потащила за собой.

— А коллега твоя, фрекен Педерсен? Откуда у нее взялись средства, чтобы поселиться в Испании? Ведь даже до пенсии не доработала.

Она могла теперь идти, прислонившись к моему плечу. Мы завернули за угол и медленно приближались к рынку. Взгляд ее немного прояснился. Свежий воздух пошел ей на пользу.

— Она накопила, — с вызовом ответила Элисе.

— Такую сумму?

Она ничего не ответила. Мы пересекли Страндгатен и, когда вышли на угол Страндкайен, почувствовали освежающее дыхание ветра. Моя шевелюра разлеталась во все стороны, но ее парик лежал, как шкура животного.

Тщательно вымытая Рыночная площадь еще не просохла окончательно. И кое-где в лужицах отражались наши нелепые перевернутые фигуры.

— Две дамы, — пустился я в рассуждения, — служили на предприятии, которое сгорело дотла. Некоторые считают, что произошло это потому, что администрация не прислушалась к сигналам, поступавшим от бригадира. Известно, что бригадир неоднократно обращался в контору — и к фрекен Педерсен, и к тебе. Но все безрезультатно. И оказывается, что во время пожара он-то и погиб, но потом никто из вас ничего не сказал о его предупреждениях. Для вас же обеих эта история обернулась заметной экономической выгодой. Я уж не говорю о самом Хеллебюсте. Она медленно повернулась ко мне:

— Хеллебюст только гарантировал ссуду, когда я покупала дом. Но еще я получила… наследство. Да, я получила.

Я пристально посмотрел на нее. И она не выдержала, отвела взгляд. Может быть, голова закружилась от выпитого. А может быть, лгала.

— А у Харальда Ульвена были деньги? — спросил я. — После войны осталось что-нибудь?

Она ничего не ответила. Мы молча продолжали путь. Вид у нее был наимрачнейший. Мы пересекли Брюгген, Розенкранцгатен и подошли к Верхней улице. И тут я заметил, что ее лицо приняло какое-то задумчивое выражение. Словно она собиралась сделать очень важный шаг, но никак не могла решиться.

Уже в переулке, стоя перед своим домом, она отказалась от моей поддержки и оперлась спиной о стену дома. Откинув голову назад, она вглядывалась в меня напряженно и чувственно, что не доставляло мне удовольствия. Если ей вздумалось соблазнять меня, ей бы следовало надеть другой парик. Или выбрать другой день. Но похоже, что ей просто требовалась чья-то поддержка.

— Пойдем со мной, я покажу тебе… документы, — сказала она. — Сам убедишься.

— Ладно. — Я не стал объяснять ей, что документы, свидетельствующие, что Хеллебюст гарантировал ей ссуду, вряд ли говорят в ее пользу. Но взглянуть на эти бумаги мне было крайне интересно.

Она открыла сумочку, которая болталась на запястье как бы отдельно от хозяйки, потом долго рылась в поисках ключа. Наконец извлекла его, но никак не могла установить местонахождение замочной скважины.

Я терпеливо ждал. В конце концов дверь ей подчинилась. Я поспешил войти — вдруг она передумает или вовсе забудет о моем существовании.

Мы оказались в темном мрачном подъезде. Поскольку найти выключатель ей не удалось, то мы так и шли в темноте. Лестница заканчивалась тесной площадкой. Открыв старинную дверь, мы очутились на втором этаже. Помещение это — темное, выкрашенное коричневой краской, — наверное, служило когда-то прихожей. Я заметил огромный шкаф, втиснутый в угол, а рядом на стене — запылившуюся вышивку с изображением сельского домика и развевающегося норвежского флага на флагштоке.

— Пройдемте в гостиную, — сказала Элисе Блом и открыла еще одну дверь, которую, вероятно, не смазывали несколько лет. Скрипела она ужасно, как старая мачта в сильный шторм.

Гостиная оказалась неказистой, спартанского вида. На окнах, задернутых серовато-белыми тюлевыми гардинами, стояло несколько цветочных горшков. Секретер украшая сувенир, который когда-то непременно привозили из Германии: керамическая пивная бочка с шестью кружками, болтающимися на крючках вдоль подставки. Если бы я увидел надпись «Привет из Германии», то не удивился бы. На стене над секретером висело несколько семейных фото.

Рядом с секретером стоял задвинутый в угол старый телевизор, а у противоположной стены старомодный диван с серо-зеленой обивкой — на нем лежало несколько подушек с местным хардангерским орнаментом. На низком столике перед диваном среди прочих газет я заметил и «Ланд ог Фольк».

Элисе Блом подошла к окну. В посторонней помощи она уже не нуждалась, но ее еще покачивало и взгляд блуждал по комнате, словно в поисках кого-то или чего-то.

Интересно, что же она ищет. И тут я увидел смежную комнату за широким дверным проемом. Посреди нее стоял обеденный стол в окружении шести стульев с высокими спинками. На одном из них, сверля меня взглядом, сидел мужчина. Опираясь локтями о стол, он обеими руками сжимал пистолет. Направлен пистолет был прямо в меня и, хотя я видел этого человека только на снимках тридцатипятилетней давности, узнать его мне не составило труда. Это был Харальд Ульвен.

44

Это было одно из тех мгновений в жизни, когда все вдруг начинает стремительно рушиться. При этом все остается на своих местах. Как в кошмарном сне.

Элисе Блом достала сигарету. Сунула в рот, закурила. Руки ее заметно дрожали. Ее силуэт с неестественно вздернутыми плечами вырисовывался на фоне окна, словно подвешенная за ниточки марионетка.

Лучше бы дрожали руки у Харальда Ульвена. А вот этого как раз не было. И пистолет он держал твердо. Я застыл, как соляной столб, и почти не дышал. Мы образовали замерший — и совершенно неправдоподобный — треугольник.

Мне стало до боли ясно, что в руках у него, судя по всему, «люгер» — недостающее звено в цепочке между человеком по имени Харальд Ульвен и неизвестным убийцей по прозвищу Призрак наконец-то появилось. Извлеченные из моего тела гильзы можно будет сложить в конверт с надписью «Неопровержимое доказательство». Но меня на свете уже не будет.

Харальд Ульвен не сводил с меня глаз. А когда прервал молчание, то обратился вовсе не ко мне.

— Кого это ты притащила сюда, Элисе? — проскрипел он хриплым старческим голосом, словно заговорил впервые за много лет.

Я пристально следил за ним. Я бы узнал его из тысячи. Это крупное лошадиное лицо и гладко зачесанные назад волосы, как на той фотографии, что и сейчас лежала у меня в кармане пиджака. Только очень поседел он за минувшие годы, совсем серый стал, как волк. Лицо избороздили морщины, и складка у рта пролегла заметнее, к тому же он показался мне очень бледным и опухшим, как будто вышел из тюрьмы. Впрочем, он и был в заключении последние десять лет. Сколько же ему сейчас? Я прикинул. Получилось 67. Уже достиг пенсионного возраста. Учитывая нынешнюю ситуацию, мне не грозит прожить так долго.

У Элисе Блом дрожали не только руки. Голос то и дело срывался, когда она, заикаясь, выдавила из себя:

— Этт-то т-тот с-са-амый ч-част-н-ный д-де-тек-ктив, о ко-ко-тором я р-рас-ска-ззы-вала т-те-ббе…

Его глаза сверкнули холодным блеском поверх третьего, черного глаза — дула пистолета, направленного прямо на меня.

— Частный детектив? — сплюнул он. И на секунду скосил глаза на Элисе, словно не поверил ей. Но его взгляд, обращенный на меня, стал еще более мрачным. В его глазах был страх, безумный страх, и я содрогнулся всем телом. Потому что нет ничего опаснее испугавшегося хищника.

— Я сделала это ради тебя, Харальд! — закричала Элисе Блом. — Тебе надо… — Я не поверил своим ушам, когда услышал ее следующие слова, сказанные едва слышно: — Пойти к врачу.

Темный страх ширился, заливал его лицо, бледные губы, сероватую кожу под глазами и сухие морщины на шее. Руки, обхватившие пистолет, уже слегка подрагивали, и я увидел, что от Харальда Ульвена осталась лишь тень того человека, которым он был когда-то.

И я увидел его мальчишкой на хуторе среди самых дремучих лесов, которые встречаются только вокруг Бергена, где ели вырастают такие высокие и мрачные, что надо родиться аскетом, чтобы любить их. Я представил его в широких серых штанах на подтяжках, с голым торсом и босиком, когда он с косой шагает по полю: вжи-иг, вжи-иг! Мощная спина и плечи блестят от пота, и не беда, что он прихрамывает на одну ногу, там, на лугу, это почти незаметно. Лоб прикрывает длинный всклокоченный чуб, но на затылке и над ушами, волосы коротко подстрижены. Изредка он останавливается и замирает, заглядевшись в светло-голубое небо, нависшее над потемневшей горной грядой, как добрая примета. И косит дальше.

Мне было нетрудно представить его и потом, когда он уже переехал в город и вырядился в коричневую рубашку, и у него появились новые розовощекие друзья, обожавшие горланить песни. У них была только одна цель в жизни: защитить страну от большевизма, преградить путь мировому коммунизму. Было что-то ущербное в этой фигуре, сидящей сейчас напротив. Я видел его буквально насквозь — и как во время войны он заключает сделки с представителями оккупационных властей, и как гестапо по его наущению совершает ночные облавы. Он стоит в темном переулке или в глубине арки, подняв воротник пальто. И я ни на мгновение не сомневался, что именно он, хитрый и коварный, мог устраивать все те «несчастные случаи».

Теперь он сидел, будто в пантеоне собственных идеалов. Прямо за его спиной, над комодом, висели две большие фотографии — Адольф Гитлер и Видкун Квислинг. Оба в военной форме. На комоде высились два канделябра с высокими свечами. И все это напоминало настоящий алтарь пред ликами героев, осветивших жизненный путь Харальда Ульвена, путь запутанный и долгий, и заканчивался он в этой полупустой комнате, где дрожала эта несчастная женщина и сам Харальд целился из пистолета в совершенно незнакомого ему человека.

Все в этой комнате было коричневым: старые, замызганные обои, вытертый ковер, обеденный стол с облезшей полировкой. Лицо Харальда Ульвена в этом интерьере тоже казалось неживым, как на фотографии.

— Чертова дура! Ты все испортила! — Он перешел на крик, не предвещавший ничего хорошего ни для меня, ни для Элисе.

Тогда я и заговорил, и сказал первое, что пришло в голову:

— Что у тебя болит, Ульвен?

— Откуда тебе известно мое имя? — Его глаза сверкали, и я понял, что мое дело плохо.

— Ему надо к врачу, — вмешалась Элисе. — Я ему все время говорю об этом, давно уже. Так нельзя, это очень… — по ее щекам потекли слезы, но она упрямо смотрела ему в глаза. — У него внутреннее кровотечение. Он истекает кровью. Это медленная смерть, и все из-за того, что… что когда-то… он решил… решил…

— Перейти на сторону врага? — спросил я.

Ульвен поджал губы.

— Да, — икнула она. — И вернуться обратно он уже не может.

— Этим проклятым бюрократам для того, чтобы лечить меня, понадобилось мое имя — для страховой кассы, видите ли. Нет у меня имени. Я мертв.

— И все-таки ты жив, — сказал я. — Пока жив.

И, только сказав это, я наконец осознал самое главное.

— Выходит, тебя не убили в семьдесят первом?

Откровенная насмешка показалась в его глазах и послышалась в его голосе:

— Нет, в семьдесят первом я остался жив.

Стало неожиданно тихо. Элисе Блом закрыла лицо руками и плакала, тихонько всхлипывая. Опять все карты спутались, мне предстояло раскладывать новый пасьянс. Прежде всего выяснить обстоятельства вокруг пятьдесят третьего.

— Меня сбили с толку эти неожиданно свалившиеся деньги.

— Какие деньги? — прорычал он.

— Те деньги, что она получила в 53-м и позднее. Те самые деньги, на которые и был куплен этот дом. А ее коллега, фрекен Педерсен смогла даже поселиться в Испании. И вот что получается: Хольгера Карлсена нет в живых, Хагбарт Хеллебюст не заинтересован в обсуждении этой темы; остаешься ты один из тех, кто там был и кто знал обо всем случившемся.

— О чем знал? — спросил Ульвен.

Элисе Блом перестала плакать. Ее ладони опустились к уголкам рта и прикрывали теперь дрожащие губы. Огромные заплаканные глаза, не отрываясь, смотрели на меня.

Я осторожно переминался с одной ноги на другую.

— О том, что Хольгер Карлсен сообщал об утечке газа в производственном цехе и требовал соблюдения правил.

Не говоря ни слова, они разглядывали меня. Теперь эта люди перестали быть призраками. Призраком скорее был я и вызванный мною дух Хольгера Карлсена, явившийся к ним в эту минуту.

— Разве это было не так? А через несколько дней произошел взрыв. Но ты был парень не промах и отлично понимал, что в случае удачи Хеллебюст будет у тебя в руках. И во время пожара ты провернул блестящую акцию — ведь это ты позаботился, чтобы Хольгер Карлсен живым оттуда не вышел. А потом, когда все было кончено и Хеллебюст вернулся из Осло, ты предъявил ему счет. С того момента тебе была обеспечена безбедная жизнь до конца дней. Но тебе были нужны сообщники. Одного ты нашел в Элисе Блом, а вторым стала фрекен Педерсен — ослепленная той преданностью, которую раньше секретари питали к своим шефам. Не исключено, что деньги способствовали ее слепоте. Единственное, что мне остается до конца непонятным, что связывало вас, молодую красивую женщину и мужчину весьма почтенного возраста, с сомнительной репутацией, осужденного за измену родине?

Облик Элисе Блом менялся на глазах. Только что пылавшие на лице красные пятна исчезли, уступив место матовой белизне и спокойствию. Она взглянула на Ульвена, и в голосе ее послышалась удивительная нежность:

— Я любила его. И ради него была готова на все, — и, немного помолчав, добавила: — А потом мы привыкли друг к другу. Так сроднились, как это бывает всегда, когда люди любят друг друга и долго живут вместе. К тому же тайна, известная нам обоим, связала нас прочными узами.

— Ничто не связывает людей прочнее, чем совершенные сообща преступления, — сказал я. — Промолчав вместе несколько лет, вы оказались связанными навечно. Тебя как цепью к нему приковали, и если бы тебе захотелось разорвать эту цепь, то не миновать бы тюрьмы. Хотя вряд ли тебе бы поверили спустя столько лет. Да и что, собственно, ты могла доказать?

Неожиданно Харальд Ульвен расплылся в улыбке — отвратительной широкой улыбке, обнажив длинные желтые зубы.

— Доказать вообще ничего невозможно. До этого дело не дойдет. За последние десять лет никто чужой не переступал порог нашего дома, только… Элисе и я. Я застрелю тебя, и твой труп будет гнить в сундуке на чердаке еще долгие годы. И никто ничего не сможет доказать.

— Но тогда ты тоже скоро умрешь! — воскликнул я. — Если у тебя кровотечение, ты от меня недалеко уйдешь. Тебе ведь нужна медицинская помощь. Ты сам не понимаешь этого? Лучше откройся и обратись к врачам. Учитывая твой возраст и болезнь… Никто не будет…

— Ха! Не смеши меня! Никто из моих единомышленников так легко не отделался. Нас преследуют до самой могилы. И даже после смерти нам еще долго перемывают кости. Вспомни фюрера — каких только гадостей о нем не говорили? А его последователи — чего только о них не писала пресса — да и обыватели так и спешат бросить в них камень. Тебя-то как зовут? — неожиданно прервал он свои рассуждения.

— Веум, — ответила Элисе Блом.

— Варг Веум, — ответил я, сделав ударение на имени.

Он небрежно кивнул. Имя ему ничего не говорило, но, может быть, ему было интересно знать, как зовут тех, кого он лишал жизни.

— А ты знаешь, как называли тебя во время войны?

Ответом мне был лишь холодный взгляд.

— Призрак, — сказал я.

Он опять оскалил зубы.

— Таким я и был для них всех.

— И для Хольгера Карлсена?

— Хольгер Карлсен был красный! — неожиданно зарычал он. — Этот проныра вечно обивал пороги и ругал условия труда только для того, чтобы выслужиться перед профсоюзами и потакать этим бездельникам — им лишь бы не работать. Ты вообще понимаешь, какие убытки понесло бы предприятие, закрыв производство до выяснения причин? Хеллебюст предложил дождаться коллективного отпуска, чтобы тогда этим заняться, и просил меня присмотреть за Карлсеном и доложить ему лично, если что не так.

— Значит, ты убил его с легким сердцем?

— Я не убивал его. Потолок обвалился.

Я шагнул вперед, но он тут же завопил: «Стой!» Пистолет качнулся и теперь был нацелен мне прямо в лицо.

— Не двигайся! Я пристрелю тебя, Веум!

Похоже, он совсем обезумел, и я больше не сомневался в искренности его слов.

Я поднял руки вверх и отступил на прежнее место. «Я не хотел…» Я стоял, опустив голову, как школьник перед строгим директором.

— Просто я разговаривал с одним человеком, который сам был в производственном цехе, когда произошла авария. Он сказал мне, что ты столкнулся с Хольгером Карлсеном за пределами цеха. А потом его не стало. Как это объяснить, Ульвен?

Он презрительно хмыкнул.

— С кем это ты говорил? С этим грязным пропойцей Освольдом? С Головешкой? И сколько ты, думаешь, он продержится в суде?

— Можно проверить…

— Не станем мы проверять. До этого дело не дойдет. Нечего в суде делать ни тебе, ни мне. У нас свой суд, Веум, и судья у нас есть… — кивком головы он показал на пистолет. Судья выглядел достаточно грозно, а осуществлять защиту мог только я сам.

Я перевел взгляд на Элисе Блом и спросил:

— Может быть, тебе удастся его уговорить? Что у него за болезнь? Рак?

Она в ответ только слабо кивнула.

— Сколько раз я пыталась… Заболел он восемь месяцев назад. Началось с расстройства желудка, потом появились боли, теперь вот кровотечение. Каждое утро, когда я убираю постель, я вижу размазанную по простыне кровь, МНОГО крови. Я не сомневаюсь, что он смертельно болен. Но я подумала, что, может быть, к тебе он прислушается теперь, когда нечего скрывать, и согласится лечь в больницу. Ему ведь ничего не грозит, как ты считаешь? Они ведь поймут, как тяжело он болен? — спрашивала она с мольбой в голосе.

Поскольку теперь мы говорили об Ульвене, я невольно перевел взгляд на него.

Что-то произошло с ним, теперь он сидел, согнувшись, как от резкой боли, вцепившись в краешек стола. На болезненно-желтой коже выступили капельки пота, и я увидел, что пальцы, обхватившие рукоятку тяжелого пистолета, побелели. От уголков рта вниз пролегли две горькие складки, а глаза заволокло дымкой, казалось, он вот-вот потеряет сознание.

Но дуло пистолета все так же точно было направлено в мою сторону, и все так же зияло черное отверстие.

Этот новый поворот судьбы, такой же неотвратимый, как и невероятный, поразил меня: неужели мне суждено завершить свой жизненный путь так бесславно, и, может быть, не только мне, но и нам обоим, а может быть, и всем троим. Но это были совсем не те люди, которым я хотел бы составить компанию, даже в смертный час. И не тот дом, все не то…

— Но ведь в семьдесят первом… — начал я.

— Заткнись, — отрезал он. — Надоела мне вся эта чушь. Не желаю… — его голос на секунду дрогнул, и вдруг: — Да расскажу я тебе о пожаре. Все было не так, как ты думаешь. Хеллебюсту и мне было наплевать на все эти предупреждения. Конечно, ему были нужны страховые суммы, но при условии, что в цехе никого не останется. За одним исключением…

— Хольгер Карлсен.

— Помню, когда раздался взрыв… Я был убежден, что все, кто оказался внутри, убиты, но войти внутрь и посмотреть, что там с Хольгером Карлсеном, я был просто обязан. Расчет был верный.

— Иначе могло случиться, что он остался бы жив?

— Иначе бы он… — он умолк и оскалил зубы, лицо его исказила гримаса, нет, на этот раз не насмешки, а боли. Он тихо застонал. — Черт побери!

— Ты что, не понимаешь, что тебе надо к врачу! — воскликнул я.

— Харальд! — закричала Элисе Блом и бросилась к нему. Он пригвоздил ее на месте страшным взглядом.

— Не двигайся! Я застрелю тебя, Элисе! — ствол пистолета теперь был направлен в нее, и я воспользовался этим лишь для того, чтобы переступить с одной ноги на другую, но ствол тут же уткнулся мне прямо в живот. Я замер. Элисе Блом опустилась на колени и закрыла лицо руками. Ее затылок так и маячил у меня перед глазами, и я отчетливо видел, где кончается парик и начинается ее собственная кожа. Пелерина слетела с плеч, и обнажилась шея, нежная и беззащитная. Но погладить ее было некому, некому успокоить.

Я наблюдал за Харальдом Ульвеном. Он сидел теперь, как натянутая струна от боли и отчаянья, держался из последних сил, в этом зыбком пространстве, где единственной реальностью, единственной точкой опоры был этот черный, блестящий от смазки пистолет.

У меня заныли ноги, и я не знал сам, как долго я смогу простоять. Я чувствовал напряжение во всем теле, но особенно дрожали ноги. Смертельный страх стучал в животе, как неумолимый барабан судьбы. Ничего больше не замечая вокруг, я кивнул в сторону двух портретов у него за спиной:

— Ты остался верен своим убеждениям после всех этих лет?

— Нас больше, чем ты думаешь, мы постепенно пробуждаемся к жизни, за нами пойдет молодежь. Газеты пытаются замолчать этот факт, но число моих единомышленников растет — в Германии, в Норвегии и даже в Англии.

— Бывшие заклятые враги? — спросил я, совершенно обессиленный, — оплот демократии?

— Мы истинные демократы! — взорвался он. — За нами будущее, ибо мы очистим человечество и возродим его. Посмотри вокруг — повсюду грязь и беспорядки, распустились, о чистоте крови никто не заботится. Расы, нации — все смешалось. Но люди будущего должны быть чистыми и безукоризненно белыми, возрожденными…

— Пройти очищение огнем и кровью?

— Путь к освобождению мы проложим стальным клинком. Мы вырежем под корень большевиков и уродов, евреев и черномазых. Им не будет места в будущем обществе, все нечистоплотное и уродливое сгинет прочь.

На мгновение его взгляд устремился в какие-то заоблачные высоты, и я опять улучил момент, чтобы немного размять ноги. Затем он вернулся обратно на землю, и в меня уставились сразу три глаза — один черный и холодный, и еще пара тоже черных, но лихорадочно-жгучих.

— А ты часом не еврей, Веум?

Я провел рукой по моим светлым волосам:

— А что, похоже?

— А может, ты большевик?

Это нас может далеко завести, подумал я и заставил себя вернуться к окружающей реальности.

— Но в семьдесят первом, что было…

— Заткнись, тебе говорят. — Пистолет дрогнул. — Я же сказал, что расскажу тебе о пожаре. Все случилось так, как я и наметил. Хеллебюст дал нам столько, сколько мы попросили. Но обо мне уже ходили разные слухи, и мы решили, что получать свою долю наличными мне, пожалуй, не стоит. Мы с Элисе уже жили вместе, и меня вполне устраивало, что деньги перевели ей. А сама она действительно ничего не знала. Ее и не было в конторе, когда туда приходил Хольгер Карлсен со своими жалобами. Там были только Хеллебюст, я и фрекен Педерсен. Что касается этой дамочки, то она была полностью в руках Хеллебюста. Элисе что-то заподозрила, но скоро успокоилась, зная, что у нас с Хеллебюстом были какие-то дела со времен войны. Она вообще-то понимала, кто я есть на самом деле, без этих ваших ярлыков — «предатель родины», она считала меня борцом за святое дело и за наше будущее.

— Борец за святое дело, — повторил я как-то чересчур безразлично.

— А как ты думаешь, зачем я рассказываю тебе все это, Веум? — Опять показались его желтые зубы. — Зачем?

Я пожал плечами и только развел руками в ответ. Он сжал пистолет еще крепче.

— Мне нравится смотреть, как умирают люди. — И после напряженной паузы, от которой у меня заныло под ложечкой, добавил: — Но больше всего я люблю видеть страх в их глазах, предсмертный страх. Ну ты как, подвел черту, Веум? Ты веришь в бога? Ты как думаешь, куда попадешь — в рай или в ад, смерть вот-вот настигнет тебя?

— Я-то знаю, куда я попаду, — ответил я.

— И куда же? — насмешливо поинтересовался он.

— Туда, где тебе уж не бывать, Ульвен. И больше того, когда вся кровь из тебя вытечет, я еще буду прогуливаться по улице под твоим окном. — И показал рукой на то самое окно. — Поскольку буду еще жив.

— Это ты так думаешь, — пролаял он.

— Я знаю это точно, — сказал я и бросился в сторону. Но до окна я так и не добрался. Я споткнулся о коврик на полу, влетел в стену, колени мои подкосились, и я услышал, как за моей спиной прогрохотал выстрел. Мощный снаряд ударился в стену, где я только что стоял, захрустела посыпавшаяся штукатурка. Затем раздался еще один выстрел, я свернулся калачиком, как будто эта поза — поза эмбриона — было единственное, что могло спасти меня сейчас от смерти — и был уже внутренне готов к следующему выстрелу, и последнему.

Но больше выстрелов не последовало. Я слышал только тихие жалобные всхлипывания Элисе Блом и оглушающую, всепоглощающую тишину, которая всегда наступает после такого ужасного грохота в маленьких комнатках.

Я поднялся и посмотрел вокруг новым, свежим взглядом, как будто восстал из мертвых.

Стреляя второй раз, Харальд Ульвен вложил дуло пистолета себе в рот и нажал спусковой крючок. От выстрела остался на стене след в виде серо-красной медузы из крови и мозга, как раз между портретами Адольфа Гитлера и Видкуна Квислинга.

45

Я предоставил самой Элисе Блом позвонить в полицию, а также в любое другое место, куда она только захотела бы позвонить. Сам же я ушел из этого дома, качаясь, как после похмелья. Эти два выстрела все еще звучали у меня в ушах, и я едва разбирал дорогу.

Харальда Ульвена уже нет в живых. Он не успел рассказать мне о Ялмаре Нюмарке и о многом другом. Но мне это было и не нужно. Все ответы мне были теперь известны.

На набережной Страндкайен, как и на всех набережных Западного побережья, полно выкрашенных красной краской телефонных будок, распахнутых всем ветрам. Едва сойдя на берег, можно набрать номер человека, который давно забыл о твоем существовании, и слушать гудки «занято», пока не замерзнешь на сквозняке.

Я зашел в автомат, опустил монету и набрал домашний телефон Конрада Фанебюста. Ответила женщина и сказала, что Фанебюста нет дома.

— Где его можно найти?

— На приеме в ратуше.

Спустя несколько минут я уже стоял у коробки, где размещалась ратуша, — эта крепость из стекла и бетона, воздвигнутая с целью увековечить в истории великих мужей 70-х. На первом этаже я узнал, где проходит прием.

Я поднялся на лифте на самый верх, на тринадцатый этаж, и направился на звук голосов в огромный зал приемов.

Вопреки моим ожиданиям гостей оказалось не так много; небольшими группками они были рассеяны вдоль длинного банкетного стола. Общество состояло из знаменитостей, более или менее крупных, более или менее забытых. Среди них я узнал по крайней мере двух обанкротившихся, но все еще опасавшихся расследования судовладельцев, были и другие представители торгового флота и промышленности. Два бывших мэра наслаждались обществом друг друга, их особенно радовало то, что конкурент давно не у дел и песенка его спета. Представитель социалистической левой партии, не теряя времени попусту, с наслаждением поглощал мясное ассорти. Одна известная всем дама из Рабочей партии заливалась, как колокольчик, бесконечным смехом, а член городского совета от Христианской партии, неизменно и последовательно отклонявший все ходатайства о продаже спиртных напитков, судя по блеску в глазах, пропустил уже не один стаканчик. В дальнем углу зала стоял теперешний мэр, такой загорелый и стройный, как будто у него в кабинете солярий. Он любезно согласился сфотографироваться рядом с группой низкорослых улыбающихся азиатов. Скорее всего это была та самая делегация, в честь которой и организовали прием.

Конрад Фанебюст стоял несколько в стороне, его внимание явно привлекало большое блюдо с закусками и длинная сервировочная вилка. Я направился прямо к нему, он удивленно поднял на меня глаза. Лицо выражало легкое удивление, сервировочная вилка с куском ростбифа, насаженным на ее два острых зубца, так и повисла в воздухе.

На дипломатические разговоры меня уже не хватило, и я выложил напрямик:

— Ты солгал мне, что Харальд Ульвен мертв.

— Что? — Он бледнел у меня на глазах. — Ты нашел его?

— Нашел. — Теперь я смотрел ему прямо в глаза не отрываясь, а его взгляд скользнул куда-то за мое плечо и потом выше, дальше. — Но в семьдесят первом Юхан Верзила, Юхан Ульсен был убит, а не Харальд Ульвен. И сделали это вы вдвоем с Ульвеном.

Он еще больше побледнел.

— Послушай, Веум, если ты пришел сюда…

— Конечно, я пришел сюда не для того, чтобы есть ростбиф. И пожар, кстати, не главное в этом во всем. Главное то, что произошло в семьдесят первом и семьдесят втором.

— В семьдесят втором?

— Что касается пожара на Фьесангервеен, то здесь все было ясно с самого начала, вот только доказательств не было. Но теперь, когда Харальд Ульвен признался, и…

— Он признался? — Мой собеседник не верил своим ушам.

Не удостоив его ответом, я продолжал:

— Прежде всего я должен был выяснить, кому смерть Ялмара Нюмарка была на руку. И что оказалось? Не Хагбарту Хелле, владельцу огромных капиталов за границей, где он всегда мог найти пристанище. И не Харальду Ульвену, окажись он в живых, — это был тертый калач, и он понимал, что улик против него нет. Таким человеком не мог быть и ты, хотя именно тебя назначили ответственным за расследование этого дела, и ведь если бы сейчас явился кто-то и доказал то, что не удалось тебе, это бы бросило некоторую тень на твой послужной список. Хотя кого волнуют дела тридцатилетней давности?

Конрад Фанебюст сдержанно поприветствовал какого-то деятеля, продефилировавшего мимо нас с тарелкой рыбного заливного. На его лице было написано: беседа интимная, просьба не мешать. В его позе было нечто возвышенное и незыблемое, и в этой величественной спине, и даже в этой застывшей с вилкой руке.

— Вы с Ялмаром были убеждены, что Харальд Ульвен и есть тот самый Призрак, — сказал я, — а после пожара на «Павлине» это убеждение только окрепло. Прошло семнадцать лет, и тебе самому понадобилась помощь Призрака.

— Но это же смешно, Веум. Я…

— Так вот, семнадцать лет спустя, примерно в семидесятом, дела фирмы, совладельцем которой ты был, пошла совсем плохо. То ли ты уже не контролировал ситуацию, то ли тебе что-то понадобилось скрыть. Во всяком случае, ты задумал избавиться от компаньона.

— При чем здесь Вигер? Ведь он…

— Он погиб при пожаре, не так ли? Еще один несчастный случай? Изучить это дело повнимательнее, наверное, нашлись бы желающие, если бы догадались о том, что между Конрадом Фанебюстом и Харальдом Ульвеном существовала определенная связь, которая прослеживается в семьдесят первом году.

— Никакой связи не существовало, — тоскливо проговорил он.

— Неужели? Но я получил доказательство сегодня вечером и еще одно сегодня утром. Через несколько часов после того, как ты рассказал мне, что Харальда Ульвена нет в живых, я столкнулся с ним лицом к лицу. А это значит, что в семьдесят первом ты убил не Ульвена, а Юхана Верзилу, своего товарища, бывшего соратника. Совершенно очевидно, что старая дружба не шла в счет, когда возникала необходимость сохранить свои позиции. Ты заметил сходство в телосложении, и у обоих были повреждения в ноге. Ты принес в жертву Юхана Верзилу, чтобы сохранить Харальда Ульвена, на всякий случай, до тех пор, пока он тебе не понадобится. А жизнь Юхана для тебя и гроша ломаного не стоила, так ведь?

Теперь он был бледен как полотно, и лишь на скулах пылали два пунцовых пятна.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Ты воспользовался услугой Призрака, чтобы избавиться от компаньона. Ты нанял его и тем самым перечеркнул все то, что вас когда-то разделяло, ты сам перешел на сторону врага!

— Но это уже клевета, Веум!

— Да? Давай-ка взглянем на протокол и того, другого пожара. И вместе с полицией. На основании известных нам теперь фактов.

— Послушай…

— Но зачем тебе понадобилось лгать, что ты вместе с Юханом убил Харальда Ульвена в семьдесят первом? Когда-то ты героически сражался с нацизмом, но похоже, что сражался ты напрасно. Нацизм жив. Но настоящую опасность представляют сегодня не мальчики, марширующие в формах штурмовиков, и не те, кто с восторгом вспоминает нацистские порядки. Самые страшные фашисты сегодня — это ты и тебе подобные, для которых жизнь человеческая ничего не значит. Ты убил Ялмара Нюмарка, и Юхана Верзилу, и Ольгу Серенсен.

— Я не понимаю… — И вдруг он словно передумал. — Сейчас мэр будет выступать с речью.

Я только немного понизил голос и продолжал свои обличения:

— Здесь я не для того, чтобы слушать речи мэра. Ялмар Нюмарк приходил к тебе, и ты понял, что он напал на след каких-то дел 71-го года, а именно, он уловил связь между мнимой гибелью Харальда Ульвена и исчезновением Юхана Верзилы, на что никто раньше не обращал внимания. Ты понимал, что это разоблачение может обернуться для тебя катастрофой. И ты перешел к действию. Вначале ты попытался его задавить на машине, не получилось. Твой следующий шаг оказался удачнее.

— Я не убивал его. Я только просил его… — он прикусил губу и замолчал.

— Ты просил его прекратить расследование, а он…

— Он поднялся в постели, он был очень возбужден, он сказал, что все понял, а потом схватился за сердце… Я не мог поверить… Но я очень надеялся, что ему поможет успокоительное.

— Своевременная медицинская помощь могла бы спасти его. Но ты же прихватил с собой коробку со всеми материалами. Это называется убийством, Фанебюст.

— Ты не юрист, Веум. К тому же я понятия не имел, где обитает Харальд Ульвен! Я о нем ничего не знал, я был готов предположить, что он уже мертв. Но если бы ты его нашел, я был бы рад заплатить тебе.

— Помнится, ты назвал это конспирацией? В тебе говорил страх, что я найду его раньше, чем это удастся сделать тебе. Потому что ты потерял его из поля зрения после той услуги, что он оказал тебе в 72-м.

Владеть собой ему становилось все труднее.

— Так он и в этом признался?

— Да, — солгал я и пошел блефовать дальше: — И на этот раз ты уже заплатил ему самому 50 тысяч, так ведь?

Сбитый совершенно с толку, он был похож на человека, пробежавшего длинную дистанцию. Он ждал только объявления результатов.

— Но и Ольга Сервисен была для тебя небезопасна, ведь она знала о ваших контактах с Юханом в 71-м, перед тем, как он исчез. Поэтому ты и убрал ее, не подозревая того, что она давно рассказала об этом другим людям. И мне это было известно, так что убийство ее тебе не принесло никакой пользы. И вот мы здесь, лицом к лицу.

Где-то в противоположном конце зала мэр продолжал свое выступление, с характерными бергенскими интонациями, но голосом бесцветным, как у робота. Впрочем, и у Конрада Фанебюста голос был ненамного выразительнее, когда он произнес:

— Что еще скажешь, Веум?

— Пока ничего, — поежился я. — Последнее слово скажет полиция. Сейчас мы туда отправимся.

— Может, вначале поешь?

Я отвернулся от него на какую-то секунду — лишь для того, чтобы окинуть взглядом стол с закусками. Он только и ждал этого — с нечеловеческой силой он вонзил мне в живот острую вилку. Я согнулся пополам и обеими руками схватился за круглую рукоятку. Боль была чудовищная. Я потерял равновесие и упал на колени. Я почувствовал, что пальцы мои намокли, поднес их к глазам и увидел кровь.

Потолок и стены куда-то поплыли, и последнее, что я видел, пока не потерял сознание, был Конрад Фанебюст, бегущий к балкону, куда мэр обычно приглашал своих гостей полюбоваться видом его родного города. И тут мне бросилось в глаза то, что я должен был понять давным-давно. Тяжелое ранение, которое Фанебюст получил во время войны, не прошло бесследно. Он заметно хромал на левую ногу.

Прохожие потом рассказывали, что, когда он падал вниз, он походил на огромную птицу. Мне же пришлось три недели проваляться в больнице, прежде чем мне разрешили вернуться домой.

Примечания

1

Имеются в виду призы, стоящие на нижней полке в тире.

2

Янус — древнее италийское божество, бог света и солнца, открывающий небесные ворота и выпускающий на землю день. Изображался с двумя лицами, одно — обращено в прошлое, другое — в будущее.

3

Облатка — лепешка для причащения, согласно протестантскому и католическому обряду.

4

Аксвит — норвежская водка.

5

День конституции, национальный праздник Норвегии.

6

Фенрисудввен — персонаж скандинавской мифологии, сын злого бога Локи. Является символом всепоглощающего неумолимого времени.

7

Область на юго-западе Норвегии.

8

Западная Норвегия.

9

Историю Хагбарта из Норвегии (англ.).

10

П. Фюрюботн — один из лидеров Коммунистической партии Норвегии в 20 — 40-е годы.

11

Ульвен — от норв. ulven — волк.

12

Имеются в виду события в небольшом городке Коффевилле, когда банда грабителей захватила здания двух местных банков. В перестрелке с полицией эти четверо бандитов были убиты.

13

Ежедневная газета, выходящая в Бергене.

14

Женский фронт — женская организация в Норвегии, существует с 1972 года.

15

Монтгомери Клифт — американский киноактер (1921–1966).

16

Hesten — лошадь (норв.).

17

Рудольф Нильсен — норвежский поэт (1901–1929).

18

Хопалонг Кассиди — герой «ковбойских» романов телевизионной серии и мультфильмов.

19

Рой Роджерс — популярный герой американской литературы.

20

Шетландский Ларсен — псевдоним, настоящее имя — Ларсен Лейф Андреас — морской офицер, герой норвежского Сопротивления в годы второй мировой войны.

21

Рудольф Валентино — американский киноактер итальянского происхождения, создатель популярного в 20-е годы образа романтического возлюбленного.

22

«Время уходит» (англ.).

Content

Гуннар Столесен
Ночью все волки серы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

29

30

31

33

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Примечания