Булганова Елена

Мамина дочка

Елена Булганова

Мамина дочка

Моя мама всегда была отчаянной экстремалкой. В гораздо большей степени, чем я, ее родная дочь.

Помню, когда мне было восемь лет, а маме соответственно тридцать три года, в наш маленький городок приехал луна-парк. В субботу мама разбудила меня на рассвете, наскоро покормила, и через час мы уже влились в толпу взрослых и детей, движущихся в сторону парка. Помню, как дети тащили за собой родителей, а те следовали за ними с недовольными и даже сердитыми лицами. А в нашей группке именно я отставала от мамы, шаркала сандалиями об асфальт и спотыкалась на ровном месте. Взор мой был прикован к возвышающемуся над деревьями страшному изгибу американской горки, в животе заранее холодело от криков тех, кто в хлипких тележках медленно подползал к роковой точке, чтобы затем сорваться в стремительное пике. Мама по дороге рассказывала мне о том, как когда-то со своими родителями ходила кататься на такой вот горке. Бабушка и дедушка быстро вышли из строя, добрые люди освободили им два места на скамеечке и принесли воды. А мама все каталась и каталась, ее подсаживали в тележку ко всем одиночкам, оказавшимся в очереди.

Пока она все это мне рассказывала, подошла наша очередь. К тому времени я уже просто изнемогала от страха, ноги подкашивались, в животе бурлило. Когда перед нами оставалась пара человек, я схватила маму за руку и взмолилась:

— Мамочка, может быть, ты покатаешься сама? Мне сегодня что-то не хочется…

Мама посмотрела на меня внимательно и сказала обычным голосом слова, поразившие меня в самое сердце:

— Боишься, что эта штука развалится? Но, Симочка, не лучше ли нам с тобой в любом случае оказаться вместе? Случись что со мной, с кем ты останешься на этом свете?

Я была поражена и уничтожена настолько, что машинально села в подъехавшую тележку и даже не пискнула, когда она с огромной скоростью понеслась с вершины вниз. Только за голову схватилась обеими руками: мочки ушей чуть не оторвались вместе с сережками. По комнате страха я путешествовала с закрытыми глазами, очередь за мороженым отстояла рядом с мамой без всякого интереса. Сердце мое разрывалось от страха и недоумения. Как могла мама сказать такое?

«Неужели моя мама совсем не любит меня? — терзалась я вопросом. — Ясно, что любая нормальная мать согласится пожертвовать жизнью ради своего ребенка. Об этом в книжках пишут и по телевизору показывают. А моя говорит, что лучше мне умереть вместе с ней…»

В душевной смуте я провела остаток дня. Мама, конечно, заметила, что со мной творится что-то странное, но ничего не спросила, только время от времени посматривала на меня с недоумением. Когда я легла в постель и мама зашла поцеловать меня на ночь, я дернулась от ее прикосновения, отползла к стене и разрыдалась.

Мама опустилась на край кровати, сложила ладони лодочкой и поднесла к моему лицу:

— Давай-ка соберем твои слезки для воробышков. Они как раз сели пить вечерний чай и очень хотят закусить чем-нибудь солененьким.

Негодуя, я рывком перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову и продолжила подвывать. Мама еще минуту сидела молча, потом поцеловала меня в макушку и тихонько вышла из комнаты. Конечно, после ее ухода мне стало еще хуже. К прежним горестям присоединились мысли о голодных воробышках и о том, что я огорчила маму. Я тут же стала составлять план, как вернуть маму обратно. Можно будто нечаянно пихнуть ногой прикроватную тумбочку, она опрокинется, и мама прибежит на шум. Но я знаю свой дурацкий характер: при маме опять буду дуться и молчать, и получится только хуже. Уж лучше страдать в одиночестве.

Минут через десять слезы сами собой перестали литься, а в голову полезли вполне разумные мысли.

Я вдруг подумала, что на всем белом свете у меня действительно нет никого, кроме мамы. Мои дедушка и бабушка умерли друг за дружкой прежде, чем я появилась на свет. Я видела их только на фотографиях: еще совсем не старые люди, но какие-то ненастоящие, словно и не жившие, а только отметившиеся на земле. О своем отце я не имела ни малейшего представления, даже имени не знала. Мама говорила о какой-то потерянной родне, даже пыталась отыскать ее через газету, но из этого ничего не вышло. Получалось, что, если с мамой случится что-нибудь ужасное, мне останется одна дорожка — в детский дом.

Конечно, в фильмах это заведение всегда показывали в самом лучшем виде. Только я в это не слишком верила, — детский дом был и в нашем городке, и я хорошо представляла его воспитанников, озлобленных, плохо одетых, ненавидящих всех детей, живущих в нормальных семьях. Но даже если будет такой детский дом, как в фильмах, жить все равно придется в общей комнате, и все мои книги и игрушки тоже окажутся общими. Тогда никто не придет вечером, чтобы почитать мне книжку, поболтать и поцеловать перед сном. Никто не станет гулять со мной вечерами вокруг дома, никто не поможет делать уроки, никто не станет шить мне из тряпок разноцветных кошек и птичек. Никто, никто… От этих ужасных мыслей я заревела так, что за стенкой содрогнулись соседи…

Через секунду в комнату вбежала мама в ночной рубашке и крикнула с порога:

— Что с тобой, Сима?

Я вскочила с кровати, бросилась к маме, обхватила ее крепко за шею и закричала:

— Мамочка, если с тобой что-нибудь случится, не оставляй меня одну! Пусть лучше я умру вместе с тобой, как ты сегодня в парке сказала! Я ни за что не стану жить в детском доме!

Мама обняла меня, похлопала по спине, потому что я просто задыхалась от плача и крика. А потом сказала очень спокойно, даже удивленно:

— Симочка, родная, да что со мной может случиться? С какой стати? Разве я не выгляжу лучше, чем мамы твоих одноклассников?

Это была чистая правда. Всем другим мамам в нашем классе было меньше тридцати, и все они рядом с моей мамой выглядели настоящими старухами, толстыми, некрасивыми, с больными ногами и морщинистыми лицами. Они то и дело болели и лежали в больницах. Моя мама не болела ничем и никогда. Других мам я вечно видела озабоченными, сердитыми, недовольными всем на свете, особенно собственными детьми. А моя мама смеялась, даже когда у нее в автобусе вытащили кошелек и мы целый месяц прожили на голодном пайке.

Вспомнив все это, я почти успокоилась, перестала икать и захлебываться и перешла к стадии сладких и счастливых слез. Мама не мешала мне плакать, она обнимала меня и над чем-то тихонько посмеивалась. В открытое окно свободно заглядывали ветки сирени, бесконтрольно разросшейся в садике у дома, пахло чем-то летним, хвойным, сладким. Потом мы вместе пошли на кухню пить наш любимый яблочный чай (в заварку добавляются свежие яблоки).

Я тогда и представить не могла, что всего через восемь лет произойдут события, чудом не разлучившие нас с мамой прежде, чем истекут отмеренные нам на земную жизнь сроки…

Мне исполнилось шестнадцать, я только что закончила девятый класс. Впереди было целое лето, а потом еще год в школе, потом выпускные экзамены, за ними экзамены вступительные, в общем, сплошная нервотрепка. Помню, мама очень хотела поехать со мной куда-нибудь в теплые края, но на работе ей никак не давали отпуск. Работала она в издательстве, которое выпускало с десяток журналов с одним названием, но с разной спецификой. Например, «Калейдоскоп-астрал» сообщал о пришельцах, барабашках и прочей нечести, «Калейдоскоп-интим» — об отношениях мужчин и женщин, «Калейдоскоп-жизнь» — о бандитах, кооператорах и политиках. Мама могла писать на любую тему, издательство считало ее чрезвычайно ценным кадром.

А я совсем не жалела о том, что застряла в городе. Еще в середине учебного года я записалась в секцию альпинизма и скалолазания. Горы увлекали меня не слишком, куда интересней оказалась новая компания. Летом мы тренировались каждый день, а после тренировок ходили в кино или в парк, а чаще всего к кому-нибудь в гости. На середину июля были запланированы выезды в Карелию. Ну чем плохое лето?

Лишь одно обстоятельство огорчало меня и беспокоило. С первых дней в секции на меня положил глаз один из старичков-разрядников. То есть, конечно, это был молодой парень лет двадцати пяти, но мне, школьнице, он казался взрослым, бывалым. Я гордилась его таким явным ко мне интересом и отдавала себе отчет в том, что без этого интереса так и осталась бы девчонкой-новичком, которая тренируется в группе начинающих. Андрей же ввел меня в костяк секции. Меня стали брать на выезды, где старички, собравшись у костра, пели бардовские песни и говорили о своих важных взрослых делах. Ко мне обращались как к равной, как ко взрослой.

Только вот в чем была проблема: когда Андрей брал меня за руку, меня начинало немного мутить. Ладони у него всегда были влажные и холодные, сжимал он мои бедные пальчики, словно тисками, песни и разговоры мгновенно теряли для меня всякую привлекательность. Я начинала крутиться, как уж на сковородке, пытаясь освободиться. А ближе к ночи вообще старалась убежать и спрятаться, потому что боялась, что ребята из лучших побуждений определят нас с Андрюхой в одну палатку.

В начале августа Андрей позвал всех старичков на свой день рождения. Из новеньких членов секции пригласили только меня и двух моих подружек. Девчонки были просто в восторге, я — так себе. Умом мне хотелось пойти, но тело ломало так, будто я заболела гриппом.

Моя мама всегда все замечала, но не спешила высказываться. На этот раз я так явно маялась, что мама наконец оторвалась от пишущей машинки и задала мне вопрос:

— Ну и чего ты страдаешь?

— Мама, — торжественно начала я. — Я хочу посоветоваться. За мной ухаживает один мальчик, то есть мужчина…

Лицо у мамы как-то затвердело, в глазах появилась тревога.

— …но он мне совсем не нравится. Можно даже сказать, что он мне немножечко противен.

Тонкие мамины брови скрылись под завитками на лбу. Но тревога из глаз не исчезла.

— Он пригласил меня на свой день рождения. И я просто не знаю, что…

— Не ходить, — отчеканила мама.

— Но это как-то неудобно, — заволновалась я. — Он пригласил Риту и Нинку только ради меня, и, если я не пойду, девочки тоже не решатся. А потом, он достал мне снаряжение, просто подарил, и все, а теперь вот я не пойду…

— Что-то я не понимаю, — перебила меня мама. — Неужели какое-то снаряжение или даже твои подружки для тебя важнее твоей собственной судьбы?

— А что моя судьба? — изумилась я и даже пожалела, что затеяла этот дурацкий разговор. — Что такого со мной может произойти? Он же ничего такого мне не сделает…

— Очень на это надеюсь, — усмехнулась мама. — Но не забывай, что на праздниках принято пить горячительные напитки. Я также надеюсь, что у тебя хватит ума себя контролировать. Но знаешь, как сказал Лермонтов: все решает первое прикосновение. Ты можешь ослабить контроль, а он подойдет, обнимет тебя, поцелует, и ты вообразишь, что это и есть твой прекрасный принц. Но через какое-то время страсть пройдет, а неприязнь никуда не денется. И ты возненавидишь тот день рождения, и своих подружек, и свою секцию. Но к тому времени ты окажешься замужем за этим человеком и вдобавок — станешь матерью его детей. Вот что я могу сказать тебе по этому вопросу.

Мама снова с головой ушла в работу. А я осталась сидеть на диване, меня даже трясло от возмущения. Да как такое может быть, чтобы от одного прикосновения я вдруг полюбила Андрюху с его унылым лицом и влажными руками?! Лучше умереть! Может, и есть такие амебные натуры, которые могут растаять от прикосновения того, кто им противен. Но я к таким, слава богу, никаким боком не отношусь!

Минут через пять я поймала себя на том, что на языке вертится вопрос, не имеющий к данной теме никакого отношения. Это был вопрос о моем отце. Может, потому мама не говорит о нем, что у нее все так и получилось? Был неприятен, потом вроде полюбила, а потом вообще возненавидела? Но ведь мама родила меня совсем не в юном возрасте, взрослые люди не совершают подобных ошибок. Или совершают?

Об отце я спросила один-единственный раз, когда мне было лет девять или десять. Я долго думала, как задать вопрос, и получилось у меня следующее:

— Мамочка, как ты думаешь, мой… отец, он сейчас живет в нашем городе?

Слово «отец» я произнесла с заминкой, таким непривычным оно для меня было. Кажется, до того случая я ни разу не сказала его вслух. Про себя же — миллионы раз.

Мама накрывала в тот момент на стол, она коротко глянула на меня и ответила еще короче:

— Я не знаю.

Но я уже осмелела и поспешила со следующим вопросом:

— А… кто он вообще?

— Тебе назвать фамилию? — ровным голосом осведомилась мама. — Она тебе ничего не скажет. Так что не забивай себе голову.

— Но, мамочка, — заныла я.

— И имей в виду на будущее: всякий раз, когда ты будешь спрашивать меня об отце, я стану подозревать тебя в предательстве, — невозмутимо закончила мама и опустила на стол кастрюлю с борщом.

Я просто обалдела от таких слов:

— Почему в предательстве?

— Я буду думать, что жизнь со мной перестала тебя устраивать и ты начинаешь поиск новых вариантов. Иначе как еще объяснить, что тебя волнует имя человека, которого ты никогда в жизни не видела.

Иногда мама бывала просто невыносима. Когда у нее делалось вот такое отстраненное лицо, мне хотелось рыдать. Хорошо хоть, она была отходчива, и стоило заговорить о чем-то другом, мама будто оттаивала и становилась родной и веселой. Снова можно было общаться с ней, как с самой близкой подружкой, дурачиться и хохотать до слез. Но в этом таилась и некоторая хитрость: никогда не удавалось поговорить с ней о том, о чем она говорить не хотела.

Больше я об отце не спрашивала. Но думала о нем каждый день. Я создавала его портрет из тех черт, которые были у меня, но отсутствовали у мамы. Мама была невысокого роста — а я росла как на дрожжах. Волосы у мамы были светлые и пушистые — мои темнее и гуще. Мама терпеть не могла сладкое — а у меня, если за день не съем десяток конфет, могла начаться истерика. Мама прекрасно пела — меня с первого класса определили в художественную школу. Я решила тогда, что мой отец наверняка какой-нибудь известный художник, и с тех пор не пропускала ни одной художественной выставки. В моей комнате над кроватью висел портрет отца, созданный мной методом вычитания маминой внешности из моей. Правда, портрет этот был как бы невидимкой: он прятался за фотографией двух играющих котят в металлической рамке.

Иногда, когда мы шли с мамой по улице, я представляла, что с другой стороны идет мой отец. Я сжимала свободную ладонь так, как будто держала его за руку. И воображала, что родители поссорились перед выходом из дома, и теперь, чтобы не огорчать меня, молчат или разговаривают со мной поочередно. Я отвечала на мамин вопрос, а потом поворачивалась к отцу, подмигивала, улыбалась и разговаривала с ним одними губами. Наверное, прохожие принимали меня за идиотку, потому что иногда я ловила их сочувственные взгляды.

И еще я ждала. Каждый день, когда подходили к концу уроки, я представляла, что сейчас спущусь в раздевалку, там ко мне подойдет мужчина с удивительно знакомым лицом и скажет: «Сима, я должен тебе кое-что сказать. Пойдем посидим на скамеечке в сквере».

В то время нам еще не так упорно внушали, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми. Да и маньяков, на мое счастье, было гораздо меньше. С годами, конечно, тоска по отцу перешла в другое качество. Я все чаще стала думать о нем с досадой. Ведь, как ни крути, он бросил меня и маму. И до сих пор так и не удосужился меня отыскать.

После обеда маму вызвали на работу. За ней в срочном порядке примчалась редакционная потрепанная «Нива». Уж не знаю, что такого произошло в стране — очередной путч или Ельцин отмочил какую-нибудь штуку. После ее ухода мне стало совсем тоскливо. В голову полезли мысли о том, что я, наверное, какая-то не совсем полноценная женщина. Например, моя подруга Нинка всегда говорила торжественно: «Я полюблю того, кто полюбит меня! И плевать на его внешность, главное, чтобы человек был хороший». Вот это мне казалось истинно женской позицией. А у меня что? Одни капризы. Еще через полчаса мне начали названивать подружки, взволнованные вопросом, пойду ли я на день рождения к Андрюхе. Особенно волновалась Нинка. Недаром я подозревала, что ей понравился какой-то парень из секции.

С Нинкой мы дружили с первого класса. Она была смешной девчонкой, немного похожей на бурундучка. Вроде и не толстая, но пухлые щечки торчали, будто за ними было что-то припрятано. Маленький носик совсем проваливался между ними, а большие темные глаза выглядывали из-за щек, как два солнышка из-за холмов. Из-за щек Нинку постоянно дразнили, и когда она сидела за партой или за столом, сильно сжимала щеки ладошками, будто хотела придать им более симпатичную форму.

Нинка была самой доброй девочкой на свете, к тому же отличница и гордость школы. Имея такую подружку, как она, можно было вообще не учить уроки. Но меня волновало Нинкино будущее. Я понимала, что ей не так просто будет встретить человека, который полюбит ее. За себя-то я не беспокоилась: знала, что мое счастье где-то на подходе. Но я поклялась себе, что, даже если рано выйду замуж, все равно не оставлю Нинку и постараюсь найти ей кавалера. Вот почему, услышав в трубке взволнованный Нинкин голосок, я решила пойти на день рождения.

Ох, лучше бы я отключила телефон и залезла с книгой в постель! Идти пришлось сначала через весь город, потом пересечь железнодорожные пути и топать еще минут двадцать по бездорожью. Конец лета выдался сухой и горячий, стоило сойти с асфальта — земля разлеталась под ногами облачками пыли. Пыль оседала везде, даже на языке. В мои новенькие туфли на вполне солидном каблучке очень скоро набились песок и камни, ступни саднило, будто с них содрали кожу. Рита свалилась в овраг и теперь оплакивала свое выходное платье с дыркой на бедре. И что самое удивительное, винила во всем меня, потому что в момент ее падения я как раз передавала слова о первом прикосновении, и подружки громогласно не соглашалась с Лермонтовым и моей мамой.

Наконец, мы вышли к дому Андрея. Подружки, оказывается, здесь прежде бывали, я же оказалась в гостях в первый раз. Я даже не подозревала, что Андрюха живет в собственном доме с забором и огородиком, аккуратно поделенном на участки и засеянном всякими неведомыми мне растениями. Нас вышли встречать его родители, совсем пожилые: худенькая мама в платочке и отец в тельняшке и болотных сапогах, многословный и суетливый. Проводили в дом, маленький, тесный, словно игрушечный. Андрюха на кухне жарил мясо, при виде меня он сильно покраснел, что вообще-то случалось с ним не часто.

И вот удивительная вещь: девчонок посадили в комнате и дали им альбомы с фотками, а меня сперва заставили чистить картошку, а потом накрывать на стол. Почти все время, пока я трудилась, Андрюхина мама не спускала с меня глаз, бродила за мной по пятам, что-то шептала себе под нос и часто протирала глаза кончиками платка. Может, они у нее слезились или мои неловкие телодвижения вгоняли ее в отчаяние. А отец — так просто крутился вокруг меня, неловко подшучивал и пару раз постучал мне по спине рукой, как будто обухом огрел. В общем, через полчаса меня трясло от злости, ложки и вилки так и валились из рук. Хорошо еще, стали собираться ребята. Когда сели за стол, Андрюха тут же оповестил:

— Это Симочка стол накрывала. И кое-что даже сама готовила. Не слишком уверенно справлялась, но мы работаем над этим.

Все посмотрели на меня такими понимающими глазами, что мне захотелось чего-нибудь разбить. Конечно, когда какое-то блюдо оказалось пересоленным, все тут же стали подшучивать надо мной и спрашивать со значением в голосе, в кого это я влюблена. Хотя к этому блюду я вообще не имела никакого касательства. Андрюхин отец притащил и водрузил в центр стола огромную бутыль с деревянной затычкой и узором из паутины. Сперва выпили за новорожденного единственную бутылку дефицитного шампанского, а потом навалились на эту бутыль. К счастью, там оказался не самогон, как я по неопытности подумала, а ягодная настойка, сладковатая, приятно пощипывающая язык. Я тут же забыла наставления мамы, что один бокал надо растягивать как можно дольше и ни в коем случае не пить до дна. Я лихо осушила один, потом другой и с удивлением отметила, что настроение стало если не праздничным, то хотя бы не таким мрачным.

— Надо закусывать, Сима, — подсказал чей-то голос у меня над ухом.

Я прищурилась на тарелку с вареной картошкой, которая расплывалась у меня в глазах. И вдруг — о ужас! — заметила, что одна из картофелин лежит на блюде наполовину в мундире. Как хорошо, что я заметила ее первая, иначе не избежать бы мне новой волны насмешек. Воровато оглянувшись, я нацелилась на картофелину вилкой, наколола и перетащила на свою тарелку. В следующий момент, чтобы окончательно скрыть следы преступления, я запихнула ее в рот целиком.

Глаза вылезли из орбит, щеки оросились слезами. Картофелина оказалась раскаленной изнутри, кроме того, мне стало ясно, что я не смогу разжевать ее, не выплюнув частично на тарелку. Вот будет стыдобища! Я судорожно сглотнула — и проклятая картофелина встала мне поперек горла. Воздух в легких закончился. Я вскочила и бросилась во двор.

В какой-то миг мне показалось, что я непременно задохнусь и умру посреди зеленых насаждений. Я согнулась пополам, зашлась в судорожном кашле — и гадская картофелина вылетела на дорожку. Из последних сил я поддала ей ногой, отсылая под ближайший кустик, и присела на ступеньку дома, стирая с лица и шеи испарину. Ноги дрожали так, что стукались коленки.

— Что случилось? — Кто-то склонился надо мной. Конечно, это был Андрей. — Плохо стало?

— Да, замутило что-то, — прохрипела я. — Немного посижу и вернусь.

— Я тебя не оставлю, — возразил Андрей с таким торжественным тоном, будто речь шла о всей оставшейся жизни. И уселся рядом со мной. Удивительно, как это некоторые люди не понимают, что в их внимании совсем не нуждаются. — Слабенькая ты у нас, — нежно вглядываясь в мое лицо, вздохнул Андрей. Хорошо хоть, не сказал «у меня». — Тебе надо побольше на воздухе бывать.

— Ну, я и бываю. В походах.

Андрей издал еще один затяжной вздох.

— Знаешь, я так счастлив, что ты сегодня пришла ко мне. Я все время думал о том, что, если тебя не будет, я напрасно затеял этот праздник.

— А почему меня могло не быть? — Я даже изобразила на лице некоторую обиду. Не совсем искренне, должно быть, получилось.

— Ну, ты городская девчонка, — сказал Андрей с таким выражением, будто не жил в двадцати минутах ходьбы от нашего городишки, не слишком-то и великого. — У тебя мама — известная личность, в газетах печатается. И вообще…

— Что — вообще? — жадно спросила я. Было безумно приятно услышать, что в глазах Андрея я выгляжу какой-то заметной величиной, малодоступной вершиной. Прежде такое не приходило мне в голову.

— И вообще ты — отличная девчонка, — печально закончил Андрюха.

— А зачем ты сказал своим родителям, что я чуть ли не твоя невеста? И они все время ходили за мной по пятам.

— Потому что мне очень нужно было в это поверить, — тихо произнес Андрей и положил руку мне на плечо.

Я хотела немедленно вскочить, но по необъяснимой причине не сделала этого. Мне вдруг стало до слез жалко Андрея. За то, что он такой нескладный и некрасивый, за то, что его мама ходит в старушечьем платочке, за то, что живет он в таком странном доме с удобствами во дворе. Жалость мешалась с тошнотой, и все это вместе создавало странное ощущение, кружившее мне голову. Я осторожно прислонила голову к острому плечу Андрея. В тот же миг он рывком посадил меня к себе на колени и прильнул к моим губам. Поцелуй продлился не слишком долго, — секунде на шестой я начала трепыхаться, а потом вскочила на ноги. От поцелуя губы и язык немедленно повязало, как от какой-то болотной ягоды. Мне ужасно хотелось вытереться рукавом, но было неудобно делать это на глазах у Андрюхи. И я шаткой походкой побрела к забору.

— Куда ты?! — крикнул он изумленным голосом.

— Мне нужно домой, — забормотала я, вдруг испугавшись, что так легко уйти мне не удастся. — Меня мама ждет, я ее не предупредила. В общем, я ухожу.

— Я провожу тебя, — произнес Андрей голосом, не допускающим отказа.

Одним прыжком он догнал меня, положил мне руки на плечи, не давая проскочить в калитку. Я осторожно вывернулась, обеими руками вцепилась в щеколду.

— Ладно, только мы очень быстро пойдем, почти побежим, хорошо?

— Подожди, ты так пришла, в одном платье? — снова остановил меня Андрей.

— Ну да, конечно.

— Нет, нельзя так идти, становится прохладно. Подожди, я принесу тебе что-нибудь теплое.

— Хорошо-хорошо, — закивала я. — Подожду.

Но едва Андрей скрылся в доме, я рванула к калитке, рывком распахнула ее и бросилась бежать. С обеих сторон сплошняком потянулись заборы, напрасно я высматривала, куда бы свернуть. Я испытывала в тот момент такой ужас, будто убегала от шайки преступников, а не от парня, который всего-навсего собирался проводить меня до дому. Если бы за спиной я услышала его шаги, наверное, начала бы кричать.

Наконец, через узкий прогал между двумя домишками удалось перебежать на соседнюю улицу, если вообще можно было назвать улицей раздолбанную колею, обильно орошенную помоями. Я шагала по ней не разбирая дороги, и лицо мое пылало так, что ломило в висках. Хотелось остановиться и немного порыдать. Меня угнетало, что первый взрослый поцелуй достался чужому и нелюбимому, и еще то, что теперь, наверное, придется покинуть секцию. Никогда больше я не желала видеть Андрея! Только минут через десять я заподозрила, что что-то не так: домишки не кончались, города не было видно. Я поняла, что бегу в неправильном направлении.

Ну, так и есть: впереди показалась кладбищенская ограда, и в этот самый миг за спиной откуда-то издалека тоскливо проныла электричка. Я повернулась и понеслась назад, опасаясь, что где-нибудь у железнодорожных путей меня дожидается Андрюха.

Нет, повезло, и до города я добралась, и на этого типа не напоролась. Но, боже, в каком я была виде и состоянии! Хмель, слава богу, выветрился под влиянием стресса, но остались свинцовая тяжесть в ногах и противный звон в голове. Ступни мои были разбиты до костей, у правой туфли оборвался ремешок, и теперь она падала с ноги, так что приходилось двигаться совсем меленькими шажками. А до дома было еще с полчаса ходьбы. Приду я туда к началу одиннадцатого, у подъезда будет снова сидеть компания с гитарами, мимо которой небезопасно ходить и днем…

— Девушка, вы что, ногу подвернули? — окликнул меня кто-то из-за угла дома.

Я оглянулась, но увидела только высокий темный силуэт, потому что в торце дома горел фонарь.

— Еще чего, нет, конечно, — ответила оскорбленно, и тут же правая ступня у меня подвернулась, я пребольно ударилась косточкой об асфальт. Взвизгнула от боли.

Незнакомец приблизился ко мне:

— Давайте я вас провожу. Опирайтесь на мою руку. Теперь я хорошо рассмотрела парня лет двадцати с небольшим, довольно высокого, в джинсовой куртке. И лицо его, узкое, бледное, с широкими планками бровей и очень черными, прямо-таки угольными глазами. Впрочем, так мне могло показаться в темноте. Незнакомец смотрел на меня и улыбался. Мне захотелось соврать что-нибудь этакое насчет своей хромоты, но в голову ничего не пришло, и я сказала правду:

— Ноги разбила, идти тяжело.

— Давайте посмотрим ваши ноги, — сказал парень, опустился на корточки и потянул меня за лодыжку.

Пришлось вытащить ступню из чертова испанского сапожка, который еще утром был очаровательной туфелькой. Незнакомец водрузил мою ногу себе на колено, вытащил откуда-то носовой платок и ловко разорвал его на две половины. Потом накрутил вокруг моей ступни что-то вроде портянки и аккуратно упаковал обратно в туфлю. То же самое он проделал с другой ногой и распорядился:

— Ну, теперь шагните!

Я неуверенно сделала пару миниатюрных шажков и пришла к выводу, что идти стало легче. По крайней мере, открытые раны не соприкасались с ремешками.

— Спасибо, лучше, — доложила я.

Парень поднялся на ноги, придирчиво поправил складочки на брюках.

— И все-таки я вас провожу, — решил он, — а то вы выглядите как какой-то подранок. К вам, пожалуй, любой захочет прицепиться.

Я хихикнула. Что ж, хоть один приятный комплимент за этот ужасный день. Когда подруги начнут долбать меня насчет Андрюхи, я расскажу им про прекрасного незнакомца. Можно будет даже приврать, что он какое-то время нес меня на руках.

Парень протянул мне руку, и мы пошли вдоль освещенного проспекта, насквозь прошивающего наш маленький городок.

— Как вас зовут? — через минуту спросил спутник.

— Сима, — поспешила ответить я, польщенная тем, что незнакомец не только оказал мне экстренную помощь, но еще и именем моим интересуется.

— А полное имя как — Симона?

— Откуда вы знаете? — поразилась я. — То есть, конечно, по паспорту я Серафима. Но мама всегда говорит, что на самом деле она хотела назвать меня Симона, только в ЗАГСе ее слушать не захотели.

— Ну, главное, как вы сами себя называете, — сказал парень. — А я — Марк. Тоже не самое распространенное имечко.

— Да уж, — согласилась я. — Впервые в жизни слышу. Мы еще немного прошли молча, потом Марк спросил, чем я занимаюсь. И тут меня понесло.

— Учусь в университете, — с независимым видом сообщила я. — На филологическом. А сюда приезжаю к маме.

Вообще-то я действительно собиралась через год поступать в университет. Даже записалась на подготовительные курсы. Наверное, причиной тому был высокий рост, но меня часто принимали за студентку. Сказать правду в тот момент мне показалось стыдно: мой новый знакомый и так был настроен в отношении меня довольно иронически.

— Ух ты! — искренне восхитился Марк. — Завидую.

— А вы где учитесь? Или уже работаете?

— В этом году закончил Герценовский, поступил в аспирантуру.

«Обалдеть, учитель!» — внутренне хихикнула я. Интересно, что преподает. В нашей школе учитель-мужчина был всего один, и тот физкультурник.

— У меня тут тоже родители. Правда, я с ними не живу, приезжаю на побывку. Когда время есть.

— А у меня мама работает в Питере. Ездит туда почти каждый день. Она работает в газете, — продолжала разливаться я. — Может, слышали — Фаменская?

— Слышал, конечно, — кивнул Марк. — Очень серьезные статьи пишет ваша мама. Заставляют задуматься.

Я только успела обрадоваться, как мой спутник замолчал, глянул рассеянно на часы. Может, ему уже наскучило со мной разговаривать?

— Ой, вы только не подумайте, что я в университет поступила по блату, — вдруг спохватилась я. — Мама мне нисколечко не помогала.

— Да что вы, Сима, я ничего такого и не думал.

Эта моя реплика тоже имела правдивую подоплеку. Мама предупреждала, что в первый год я буду поступать сама. Это будет, так сказать, проба сил. Вот если не получится, тогда в следующем году она подумает, как мне помочь. Но я, конечно, была уверена, что поступлю сама, с первого раза. Подумаешь, университет!

Впереди показалась темная громада нашего дома. И вдруг мне стало отчаянно жаль, что мы с Марком сейчас распрощаемся и вряд ли я когда-нибудь увижу его снова. Я стала лихорадочно соображать, как бы его задержать еще хоть на пару минуточек.

— А у нас там орава под домом сидит, очень агрессивная, — сообщила я. — Можете посмотреть, чтобы за мной никто не увязался в подъезд?

— Я вас даже до лифта провожу, — ободрил меня Марк.

Мы свернули во двор. Как назло, сегодня никто не бренчал под окнами, скамейка пустовала.

— Путь свободен, можете не провожать, — с тяжким вздохом рапортовала я.

— Все равно, давайте дойдем вместе.

Мы сделали еще пару шагов и остановились под навесом нашего подъезда. Меня, конечно, и прежде провожали домой молодые люди, и момент прощания у дверей всегда был самый мучительный. Ведь неприятно, когда человек от тебя чего-то ждет, заглядывает в глаза, берет за руку, а ты переминаешься, как дура, с ноги на ногу и думаешь, что бы такое соврать, лишь бы улизнуть поскорее домой. А сегодня я сама стояла столбом и никак не могла себя заставить шагнуть в подъезд. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы Марк меня поцеловал. Тогда бы этот поцелуй уничтожил воспоминание о предыдущем, таком отвратительном. Но Марк просто стоял и смотрел на меня с вежливой улыбкой. Тогда я сделала последнюю решительную попытку.

— Может, вы хотите чаю попить? — выпалила я. — А то мамы все равно сейчас нет дома.

— Спасибо, Сима, — ответил Марк. — Но меня дома уже ждут родители. Передайте вашей маме, что встретили поклонника ее таланта.

— Ну, до свидания. — Я схватилась за ручки двери и решила зарыдать сразу, как только окажусь в подъезде.

— Подождите, Сима, — вдруг окликнул Марк. — А вы не хотите завтра сходить со мной в парк?

— В па-арк? — протянула я. — Ну, не зна-аю. Если хотите, давайте завтра встретимся часов в пять. И я вам скажу, свободен ли у меня вечер.

— Договорились, — весело произнес Марк. — Спокойной ночи, Сима.

Уже не помню, как я влетела в квартиру. Остановилась у зеркала в прихожей, глянула на свое пылающее лицо, на волосы, почти стоящие дыбом, — и схватилась за голову. Боже, за один вечер я нарушила все мамины запреты! Целовалась с нелюбимым мужчиной, шла одна в темноте, пригласила в дом совершенно незнакомого человека. Который, заметим, совершенно этого не хотел. Марк, наверное, сейчас хохочет над моими дурацкими уловками. Ну и наплевать.

Я с трудом доковыляла до ванны, сунула под струю воды ноги вместе с ошметками носового платка, уже успевшего прилипнуть к ранам. Плеснула прохладной водой в лицо, — щеки, кажется, так и зашипели. Вот теперь, казалось бы, можно было поплакать. Я страдальчески искривила рот, но слезы почему-то не полились. Возможно, я просто слишком устала.

«А ведь все не так уж плохо, — промелькнула мысль. — Завтра я увижу Марка. Может, мне удастся выглядеть взрослой, умной и приличной девушкой».

С этой мыслью я добрела до своей комнаты, натянула ночнушку, рухнула в постель — и тут же провалилась в небытие.

Среди ночи меня разбудил привычный шум в прихожей. С трудом удерживаясь на шаткой границе между сном и явью, я слушала, как в прихожей мама скидывает босоножки (они так и стукнули об пол) и бросает на шкаф сумочку. Потом раздались торопливые шаги, легкий скрип отпираемой двери — и вот уже мама склоняется над моей кроватью, ощупывает ладонями одеяло, как будто желает убедиться, что я на месте.

— Что случилось, мама? — не открывая глаз, бормочу я.

— Ничего, солнышко, — шепотом отвечает мама. — Просто я по дороге домой вдруг очень испугалась, что ты все-таки пошла на праздник и с тобой там случилось что-то плохое.

— Ничего не случилось, мамочка. Все было просто замечательно, — успела сказать я и тут же заснула снова.

А на другой день с раннего утра начался «мильон терзаний». Во-первых, страшно болела голова. Во-вторых, я вдруг совершенно потерялась и не знала, что мне надеть на свидание, и, главное, как вести себя с Марком. Я даже пожалела, что он не назначил мне свидания, скажем, на завтра. Тогда сегодня у меня был бы день счастливого предвкушения, а так — одна маета. И волосы я пересушила, теперь они торчали во все стороны, как перезрелые колосья. И старая обувка никуда не годилась, а о новой после вчерашнего не могло быть и речи. В общем, к тому времени, когда нужно было выходить из дому, я уже была совершенно вымотана. К тому же у меня, кажется, начиналась простуда.

Но больше всего меня беспокоила собственная внешность. Вообще-то я была похожа на маму. Но мама была так красива, что мужчины на улице иногда бросались за нами вдогонку, чтобы еще раз заглянуть в ее лицо. А я особой популярностью среди одноклассников не пользовалась. Правда, иногда со мной заговаривали мужчины на улице, но подруга Нинка со знанием дела заявляла, что со всеми заговаривают, даже с самыми уродками. Андрей по большому счету был первый, кто всерьез обратил на меня внимание.

— Это потому, что у твоих одноклассников вкус еще не сформировался, — объясняла мама. — Их выбор падает на девочек, так скажем, однозначно хорошеньких, то есть стандартных. Да и то лишь один-двое из ребят делают выбор сознательно, остальные присоединяются за компанию. А ты у меня, слава богу, — штучная работа. Индивидуальный пошив.

Наверное, мама знала, о чем говорила: когда-то после школы она поступала в театральный институт, и ей там отказали с формулировкой: «Несоветское выражение лица». Честно говоря, я предпочла бы быть «однозначно хорошенькой», лишь бы каждый день ловить на себе восхищенные взгляды. Теперь меня терзала мысль: достаточно ли сформировался вкус у Марка? Проще говоря, понравлюсь ли я ему сегодня, умытая и при свете дня?

«Надеюсь, он просто не придет, — бормотала я себе под нос, отправляясь к месту встречи. — Тогда можно будет вернуться домой и забраться под одеяло».

Но Марк пришел. Я увидела его издалека. Он скромно стоял и держал в одной руке букет каких-то очень симпатичных цветочков, а в другой — раскрытую книгу. Я посмотрела на часы и обнаружила, что пришла слишком рано. Что ж, постою здесь, отдышусь немного. Тут Марк тоже глянул на часы, убрал книжку в карман плаща и стал смотреть по сторонам. Меня словно подтолкнули в спину, и я пошла к нему навстречу, пытаясь не расплыться в улыбке.

Марк улыбнулся мне так радостно, будто мы с ним были старыми приятелями. Протянул цветы:

— Ну что, Сима, располагаете временем?

Я кивнула.

— Так пойдемте в парк. В городе нечем дышать.

Мы пошли в парк и гуляли там часа четыре. Позднее я не могла вспомнить, о чем мы говорили. Кажется, обо всем и ни о чем одновременно. Я не знаю, из каких фраз, из каких взглядов родилась любовь. Но точно знаю, что влюбилась в Марка именно тогда, в парке, хотя в этот день он не жертвовал для меня своим платком и вообще не совершал ничего героического. Но когда я начинала думать о том, что и эта встреча закончится, я чувствовала грусть.

И вдруг начался дождь, первый дождь за несколько месяцев. Стало ясно, что пора расходиться по домам. Мне было наплевать на дождь, я могла бы бродить по парку еще сколько угодно. Но, уже обученная взрослым хитростям, я заставила себя ахать и буквально тащить Марка к выходу.

Зонта у нас конечно же не было. На выходе из парка Марк купил газету и держал ее над моей головой. Это не имело смысла, потому что я уже промокла насквозь, но было очень приятно.

— Хочешь, зайдем ко мне в гости, — вдруг предложил Марк. — До моего дома — пять минут быстрого хода. Познакомлю со своими родителями. Они милейшие люди, вы наверняка найдете общий язык. Заодно согреешься и попьешь чаю.

— А кто твои родители? — спросила я, разрываясь между желанием продлить наше общение и нежеланием появляться в чужом доме в образе мокрой курицы.

— Ну, отца моего ты, может быть, знаешь, — как-то загадочно ответил Марк.

— Откуда? — воскликнула я и махнула рукой, отметая возможное предположение. — Наверняка не знаю.

— Ты когда-нибудь лежала в больнице? — спросил Марк. — В нашей, городской?

Я немного подумала и вспомнила, что во втором классе меня прямо из школы отвезли в больницу с острым аппендицитом. Я пролежала в хирургическом отделении две недели. Тогда в больнице был карантин, но мама как-то ухитрялась пробираться ко мне в палату. Приходила она, нагруженная пакетами, потому что другие родители отдавали ей передачи для своих детей. И оттого, что моя мама носила передачи, в палате я пользовалась невиданным авторитетом…

Но говорить Марку о такой неромантической болезни мне показалось неудобным, и я просто кивнула.

— Главврача помнишь? Так вот, это и есть мой отец. Может, вы с ним даже неплохие знакомые.

Я, конечно, сразу вспомнила главврача, который меня и оперировал, а потом наблюдал после болезни. Мысленным взором я увидела высокого усталого человека с темными, как у Марка, волосами и круглыми очками на носу. Он заходил в нашу палату рано утром, будил нас вопросом: «Ну, девочки, чем сегодня меня обрадуете?»

И мы тут же начинали наперебой его радовать, потому что доктор нам всем очень нравился. Он был добрый, терпеливый, словом, такой, каким по нашему представлению и следовало быть доктору. И еще: он был похож на моего отца, на моего воображаемого отца. Глядя на него, я даже забывала про портрет, который прятался за котятами. Мне вдруг сделалось неудобно перед Марком, как будто я положила глаз на что-то, принадлежащее только ему. И я спросила поспешно, стараясь скрыть смущение:

— А кто твоя мама?

— Наша мама не работает, — ответил Марк, и удивительная нежность появилась в его голосе. — Она домохозяйка.

Тут я снова удивилась: все женщины, которых я знала, где-нибудь да работали. Нет, поистине семья Марка была полна сюрпризов.

— Так пойдешь? — спросил Марк и скомкал насквозь промокшую газету.

— Нет. — Я потрясла головой. — В другой раз, ладно?

На самом деле я просто струсила. А вдруг врач узнает меня и скажет, к примеру: «Ну-ка, Сима, покажи свой шовчик». И я тут же скончаюсь на месте от стыда. Или еще хуже: вдруг доктор помнит, сколько мне лет, и спросит при сыне: «И когда это ты успела окончить десять классов, деточка?»

Теперь я знаю: если бы я тогда зашла в гости к Марку, все бы в нашей жизни сложилось по-другому. Вот только не знаю, как именно.

Прощаясь с Марком на том же месте, под навесом нашего подъезда, я не знала, встретимся ли мы еще раз. Я просто дала ему свой телефон и предложила как можно более равнодушным голосом:

— Звони, когда захочешь, мы с мамой поздно ложимся спать.

Я знала одно: отныне я влюблена. С этой любовью я буду жить, с ней, возможно, и умру. Даже если Марк никогда мне не позвонит.

Но он позвонил на следующий вечер. Потом мы стали встречаться каждый день, потом еще созваниваться, едва Марк успевал дойти от моего дома до своей квартиры…

Приближался новый учебный год, и я все чаще с ужасом задумывалась, как сказать Марку, что я — всего лишь десятиклассница. Днем, встречаясь с ним, я об этом начисто забывала, а по ночам просыпалась в холодном поту. Зачем, зачем я его обманула при первой встрече?! Но разве могла я тогда подумать, что эта встреча окажется самой главной в моей жизни? А теперь, когда все между нами так трепетно, так воздушно (тут я начинала немного задыхаться), вдруг взять и признаться, что я уже целый месяц морочу ему голову? А вдруг Марк развернется и уйдет? Такого я просто не переживу!

Я начинала перебирать в уме возможные варианты дальнейшего обмана. А что, если вовсе не говорить Марку про школу? Я могла бы после уроков ездить в Питер. А потом сказать, например, что меня отчислили из универа. Нет, невозможно так завираться, да и как я буду ездить в Питер каждый день! Так я, пожалуй, вообще школу не окончу. И я назначила признание на первое сентября. В этот день мы с Марком договорились встретиться вечером, отметить начало учебного года. Я решила, что приду на свидание в школьной форме, а там будь что будет!

Утром первого сентября мама разбудила меня пораньше: за ней уже прибыла машина. Мама не без оснований опасалась, что я ухитрюсь проспать начало занятий. Она заставила меня сползти с кровати и умыться. Когда взгляд мой сделался осмысленным, мама поцеловала меня и напомнила, что с сегодняшнего дня у меня начинаются занятия на подготовительных курсах университета.

— Старайся, Сима, — сказала мама, надевая в прихожей плащ, потому что со дня нашего с Марком первого свидания дожди шли в нашем городе почти каждый день. — Ты уже вышла на стартовую прямую. Надеюсь на твое здравомыслие.

Я покивала, как болванчик, и рухнула обратно в постель, как только мама вышла за дверь. Проснулась через полчаса с ужасной мыслью, что сегодня решающее свидание с Марком. Вот тогда я действительно вскочила и принялась отпаривать плиссировку на своем видавшем виды школьном платье.

На школьный двор я примчалась к концу линейки. Классы с первого и до выпускного уже в организованном порядке двинулись в сторону школы. Наша директриса Раиса Григорьевна с незатейливым прозвищем Горгона стояла в дверях и улыбалась такой улыбкой, что слабонервные первоклашки тут же спотыкались. При этом она плотоядно шевелила губами, наверное, поздравляла учащихся с самым радостным днем в их жизни.

— Опять растрепанная, Фаменская, — сияя улыбкой, поприветствовала она меня. — Перепутала школу с пляжем? Если завтра не заплетешь косы, сниму с уроков и отправлю в парикмахерскую.

— Здравствуйте, Раиса Григорьевна, — бодро отозвалась я, а за спиной директрисы изобразила приступ гомерического хохота. В парикмахерскую она меня отправит, как же! Не старые времена!

Первые два урока пролетели незаметно. Учителя говорили что-то свое, а я в это время приветствовала своих одноклассников, особенно тех, кого не видала с начала каникул. Сама себе я казалась ужасно взрослой, как будто и впрямь отучилась год в институте, а теперь забежала навестить старую школу. На мальчишек наших я теперь вовсе не смотрела, только жалко их было до слез. Неужели этих раздолбаев когда-нибудь полюбит какая-нибудь девочка? Ведь они не идут ни в какое сравнение с Марком.

Третий урок был алгебра, и у меня заранее разболелся от страха живот. Ну хоть убейте, не была я создана для математической премудрости! Тащилась из класса в класс только благодаря Нинке. Особенно ужасно стало, когда алгебру и геометрию взялась вести сама директриса. Собственно, именно после этого между нами и установилась молчаливая ненависть. Вернее, только с моей стороны молчаливая. Сейчас войдет в класс Горгона, наставит на меня окуляры своих очков и завопит на всю школу:

— Попова (это Нинка) — на заднюю парту, Фаменская — на переднюю, рядом с моим столом! Место рядом с ней никому не занимать! Переложи книги — и живо к доске! Услышу хоть одну подсказку — двойка в журнал!

Со звонком дверь в класс действительно открылась — и вошел Марк. Я примерзла к стулу. Мелькнула невероятная мысль: Марк пришел, чтобы спасти меня от Горгоны. Ведь я столько раз рассказывала ему, какая она ужасная и как меня достает. Правда, рассказывала-то я в прошедшем времени… А может, Марк узнал, что я учусь в школе и пришел спросить, зачем я его целый месяц обманывала?

— Встань, Симка! — Нинка перегнулась через парту и дернула меня за рукав.

Я с удивлением заметила, что она стоит и все остальные ученики тоже стоят у своих парт, как будто в класс вошла сама Раиса Григорьевна. Сидела только я.

— Это новый учитель, — старательно шевеля губами, телеграфировала мне Нинка.

Не глядя на подругу, я повертела пальцем у виска. Потом встала и пошла навстречу Марку.

Да, но почему он так странно одет, не в футболку с джинсовой курткой, как обычно, а в строгий серый костюм с полосатым галстуком? И почему под мышкой сжимает наш классный журнал? Марк тоже заметил меня, но ничем не проявил своего изумления. Просто стоял и наблюдал за моими передвижениями. Что-то стало проясняться в моей голове. Опомнившись, я бросилась за свою парту. А Марк прошел к учительскому столу. Сделал знак рукой, и все сели. Меня силой усадила Нинка.

— Ребята, я ваш новый учитель, — откашлявшись, начал Марк. Голос его заметно подрагивал, хотя, возможно, я одна это заметила. — Раиса Григорьевна очень занята, поэтому представляю себя сам. Буду вести у вас алгебру и геометрию. Также возможен кружок с математической направленностью, если найдутся желающие. Я думаю, что они будут, потому что все олимпиады, в которых вы примете участие в этом году, пойдут в вашу копилку и пригодятся как во время выпускных, так и во время вступительных экзаменов. Кстати, зовут меня Марк Леонидович, прошу любить и жаловать. Вас я поднимать не стану, надеюсь запомнить ваши фамилии во время общения у доски.

Слава богу, хоть не стал читать фамилии по журналу! Я бы просто не смогла подняться и сказать это дурацкое «я».

— С ума сойти! — пихнула меня в бок Нинка. — Какой красавчик! Симка, ты от радости, что Горгона не явилась, разум потеряла.

Я прикинулась глухонемой и отодвинулась на край парты. Как вел Марк свой первый урок в нашем классе, кого вызывал к доске, — не помню, хоть убей. Все сорок пять минут я просидела, прикрыв глаза и зажимая кулаками трясущуюся челюсть. Наконец прозвенел звонок. Все бросились из класса, как будто объявили воздушную тревогу, только я осталась сидеть, как изваяние.

— Ну вот, теперь к стулу приросла, — потянула меня за рукав Нинка. — Да что с тобой такое, Симочка?

— Ты иди, пожалуйста, — сквозь зубы попросила я. — Встретимся на следующем уроке.

Нинка помрачнела и ушла. И тут я обнаружила еще одну малоприятную вещь: из класса выскочили в основном мальчишки, а девочки столпились вокруг нового преподавателя и наперебой о чем-то его расспрашивали. Я снова укрепилась за партой и стала ждать решения своей участи.

Наконец все вышли, мы с Марком остались одни. И вдруг он в мгновение ока превратился в того Марка, которого я так хорошо знала: улыбнулся, встряхнул волосами, расслабил плечи. И пошел ко мне. Я поднялась и осталась стоять около парты, опустив глаза. Марк на миг положил ладони мне на макушку, скользнул по волосам и обнял меня за плечи. Негромко спросил:

— Решила еще немного поучиться?

— А ты решил немного поработать? — в тон ему поинтересовалась я. Великая тяжесть свалилась с моих повинных плеч: я поняла, что Марк на меня не сердится.

— Так уж получилось, — развел руками Марк. — Подробности при встрече.

— А какое у нас сегодня время встречи?

— В шесть.

— Ну, это с учетом того, что мы оба должны приехать из Питера, — почти развеселилась я.

— Точно. А раз мы оба уже здесь, предлагаю встретиться после уроков на пустыре за школой. Оттуда сразу нырнем в лесопарк. Похоже, теперь нам придется соблюдать некоторую осторожность.

— Да, точно, — сообразила я и поежилась от пробежавшего по коже холодка. — Если Горгона узнает, вообразить невозможно, что будет!

— Ну, тогда шагом марш на следующий урок! — шутливо приказал Марк. — Мне еще надо собраться с мыслями. По твоей милости завалил первый в своей жизни урок.

Я послушно поплелась к двери. Мне очень хотелось, чтобы Марк поцеловал меня прямо здесь, сейчас, как делал это всегда, как только мы оставались наедине. Но он этого не сделал, и где-то в глубине души я его понимала и была с ним согласна. Поэтому я не стала тянуть время.

Вторая половина школьного дня прошла еще в большем тумане, чем первая. Что за уроки были, какие учителя — не вспомню под пыткой. Только Нинка то и дело доводила меня разговорами о том, что со мной творится и какой симпатичный этот новый математик. К концу дня я решила, что с Нинкой придется раздружиться.

Наконец уроки закончились. Я сказал Нинке, что зайду в туалет, потому что у меня ужасно разболелся живот. Этим я усыпила ее бдительность, а сама по черной лестнице спустилась в раздевалку, подождала немного, когда схлынет толпа, и побежала за школу. Там уже несколько лет пустовала заброшенная стройка. Школьные окна на эту сторону не выходили.

Но Марка на месте встречи не оказалось. В досаде я швырнула портфель на горку кирпича, успевшую зарасти травой, и начала нетерпеливо прохаживаться вдоль школьной стены. Ждать мне пришлось долго, даже ноги устали. Я уже вся извелась от нетерпения, когда увидела на тропинке Марка с букетом красных гладиолусов в руках и побежала к нему.

— Откуда цветы? — изумилась я, когда он вложил букет мне в руку.

— Глупенькая, — засмеялся Марк. — Я ведь теперь школьный учитель, а сегодня первое сентября. Вручили на линейке, остальные раздал коллегам. Кстати, извини, что задержался, знакомился с новым коллективом.

— Ты собирался объяснить, как оказался в нашей школе, — заторопилась я. Лишь бы он первый не спросил, как я сама там оказалась. Второй объясняться все же легче.

— Точно, — кивнул Марк и сразу сделался серьезным. — Сероглазик, некоторое время назад я имел беседу со своим отцом. Я спросил его, как он посмотрит на то, что в ближайшее время я вступлю в брак. Мой отец справедливо заметил, что не видит для меня возможности соединять учебу, семейную жизнь и быть в то же время материально независимым от родителей. А я к этому стремлюсь уже не первый год. Так вот, я выслушал его доводы и решил, что мне на самом деле пора становиться на ноги. И отправился искать работу.

— А… на ком ты собираешься жениться? — дрожащим голосом спросила я.

Марк глянул на меня с недоумением, потом весело расхохотался.

— Глупышка, на тебе, конечно. Впрочем, — добавил он тут же, критически осматривая мое школьное платьице, — сделать это мне, кажется, будет затруднительно.

И вдруг до меня дошел весь ужас ситуации.

— Господи, Марк! — застонала я. — Что же я натворила! Ведь ты мог спокойно учиться в своей аспирантуре, нас пока все равно никто не распишет.

— Ну, один год все равно ничего не решит, — легко отмахнулся Марк. — А учиться можно и заочно.

— А почему ты не спрашиваешь меня, почему я тебя обманула с университетом? — задала я осторожный вопрос. Теперь, после того как Марк фактически сделал мне предложение, мне все стало трын-трава.

— А чего тут спрашивать? — отмахнулся Марк. — И так все понятно. Встретила парня, решила немного посолидничать. Ты же не думала тогда, что влюбишься. А потом признаваться стало неудобно…

— Я бы призналась, — вздохнула я. — Прямо сегодня вечером, куда уж было дальше тянуть. Да только вот как получилось.

Слезы навернулись на глаза, и я этому была ужасно рада. Пусть Марк видит, что я раскаиваюсь! Я даже не стала вытирать их кулаком, только запрокинула голову, чтобы не шмыгать носом. Марк шагнул ко мне, обнял, и слезы впитались в его парадный галстук. Потом он сказал:

— Единственная проблема в том, что я собирался в эти выходные познакомить тебя с родителями. Ведь логично после предупреждения о грядущей свадьбе кого-то им предъявить? А теперь, честное слово, просто не представляю, как это сделать. Сказать им: это моя ученица и по совместительству будущая жена? Боюсь, они меня не поймут. Придется как-то протянуть еще годик.

Я судорожно вздохнула. Надо же, как нескладно все получилось!

— Симочка! — Марк запрокинул мою голову, заглянул в глаза. — Я вот что думаю: наверное, мне нужно срочно менять работу. Перейду в какую-нибудь другую школу. Тогда вся эта ситуация не будет такой… взрывоопасной.

Возможно, если бы я тогда согласилась с Марком, нам удалось бы избежать тех громов и молний, которые совсем скоро собирались разразиться над нашими головами. Но мы были слишком детьми, острота ситуации кружила нам голову. И я прошептала почти умоляющим голосом:

— Не надо, не уходи. Иначе я точно завалю алгебру с геометрией, и придется учиться в школе еще год.

— Ну, оценки натягивать я тебе не буду, — тут же предупредил Марк. — Но могу заниматься с тобой дополнительно. Причем каждый день.

— Я согласна, — прошептала я.

И все пошло как прежде. Мы так же встречались с Марком каждый день, а в школе старательно делали вид, что в упор не видим друг друга. Марк, например, боялся вызывать меня к доске; к концу сентября это заметила Нинка и очень разволновалась.

— Ох, Сима, ему точно Горгона нашептала, что ты в математике — не в зуб ногой. Он тебя даже спрашивать не желает, а потом как завалит сразу по всем темам! Надо что-то делать.

— Что? — внутренне потешаясь, спросила я.

— Ну хочешь, я с ним поговорю? Скажу, что ты очень одаренная, просто Горгона тебя подавляла. Он же еще довольно молодой, не должен верить всяким внушениям.

— Спасибо, Нинка, — ответила я торжественно и мрачно. — Только, боюсь, мне уже ничто не поможет.

На следующий день от самого Марка я узнала, что Нинка с ним все-таки поговорила.

— Хорошая у тебя подруга, — сказал он мне, когда после уроков мы бродили по аллеям старого парка. — Целый час доказывала мне, какая ты замечательная, и умная, и талантливая. Завтра вызову тебя к доске. И только посмей не решить задачу. Сейчас дойдем до скамейки и вместе ее разберем.

— Марк, не надо вызывать, — всерьез перепугалась я. — А вдруг я не справлюсь с собой и начну хохотать. Или ты по привычке скажешь мне что-то типа: «Сероглазик, неправильно мыслишь». Лучше дай мне письменное задание и поставь за него оценку в журнал.

Но на следующий день Марк меня все-таки пригласил к доске. Разобранную задачу я отбарабанила с закрытыми глазами, получила оценку и на негнущихся ногах проследовала до своей парты. А Нинка сказала на перемене, с удовольствием разглядывая жирную пятерку в моем дневнике:

— Вот видишь, очень хорошим человеком оказался новый учитель. И напрасно ты от него вечно шарахаешься.

Однажды нас чуть не застукали в городском парке. Мы шли, как обычно, крепко держась за руки, смеялись над чем-то, и я только в последний момент чудом заметила в другом конце аллеи двух учительниц из нашей школы. Это были две самые молодые представительницы педсостава, две подружки: учительница пения и учительница географии. Прежде они мне даже нравились: все-таки не такие скучные и замшелые, как прочие дамы. Но в этом году я с первых дней почувствовала в них соперниц. И не напрасно: и той и другой очень нравился Марк, и они вечно крутились вокруг его кабинета.

Одним прыжком я метнулась в кусты. А через секунду учительницы уже стояли рядом.

— Ой, Марк Леонидович! — воскликнула стриженная под мальчика учительница пения. — У вас что там, собачка?

— Да пока не обзавелся, — дружелюбно ответил Марк.

— А нам показалось, что-то в кустах копошится… Вы гуляете один?

— Совершенно.

— Ой, а пойдемте с нами! — закричала стройная миниатюрная географичка и цапнула Марка за рукав куртки. — Мы идем кормить уточек, а потом на карусели.

Под кустом я тихо изумилась: учительницы, обалдеть можно, ходят, как маленькие, на карусели. А потом услыхала безукоризненно вежливый голос Марка:

— Давайте поступим так, девочки. Как-нибудь я сам вас приглашу на прогулку, вот тогда сходим и к уточкам, и на карусели.

Кажется, они обиделись, потому что при прощании голоса их звучали довольно тускло. Но, слава богу, ушли.

— А что, — спросила я, выбираясь из-под куста, — ты их в самом деле собираешься куда-то приглашать?

— Не знаю, — развел руками Марк. — Раз уж пообещал… Может, на День учителя…

И мы продолжили нашу прогулку, непроизвольно выбирая еще более глухие места и тропинки.

Поздно вечером я на цыпочках вошла в квартиру, скинула облепленные парковой грязью сапоги и несколько минут сидела на тумбочке в прихожей, стараясь перенастроиться на обычную жизнь. Потом подошла к двери маминой комнаты, заглянула в щелочку: мама не любила, если я отрывала ее от работы. На этот раз мама сидела не за пишущей машинкой, а на диване, на коленях у нее лежала книжка, открытая где-то посередине. Но смотрела мама не в книгу, а в пространство.

Книжки мама тоже читала необыкновенно, не так, как все люди. Когда приносила в дом новую, сперва просматривала ее, читала выборочно некоторые места. Потом давала отлежаться несколько дней и только после этого начинала читать с первой страницы. Однажды я спросила ее, зачем она так делает. Какой в этом интерес? И мама мне ответила:

— Потому что так я не читаю книгу, а как будто вспоминаю что-то, давно случившееся.

Впрочем, часто после первого просмотра мама откладывала книжку в сторону. Говорила:

— Не моя история.

Но сегодня я сразу поняла: случилось что-то плохое. Такой взгляд у мамы просто так не появлялся.

— У тебя что-то случилось, мамочка? — пискнула я с порога.

Мама перевела взгляд на меня и ответила:

— Случилось, Сима. У тебя.

У меня задрожали коленки. Господи, что мама узнала?

— Звонили с подготовительных курсов, — не стала она томить меня. — Спросили, почему ты ни разу там не появилась.

Черт, я даже думать забыла об этих курсах. Хотя регулярно ссылалась на них, объясняя маме свои поздние приходы домой. Крыть было нечем, и я виновато опустила голову.

— Мне очень неприятно, Сима. Почему-то с этой стороны я не ожидала подвоха. Мне казалось, тебе действительно хочется учиться.

Ну почему мама никогда не ругается, как все нормальные матери? Рявкнула бы на меня или даже побила — все легче перенести.

— Ты с кем-то встречаешься? — спросила она.

Я робко кивнула.

— И эти встречи никак нельзя сочетать с занятиями на курсах?

Я молчала. Ну что тут можно ответить?

— Сима, я не собираюсь лезть в твою личную жизнь, — вполне миролюбиво заговорила мама. — Видишь, я даже не спрашиваю, кто твой молодой человек. Если бы ты хотела поговорить со мной о нем, то, наверное, сама бы завела этот разговор. Просто я много думаю о твоем будущем, девочка. Мне бы хотелось, чтобы твоя судьба сложилась лучше, чем у большинства женщин в России.

— А что, женщинам в России плохо живется? — встрепенулась я. До сих пор я была уверена, что всем в нашей стране живется одинаково, кроме правительства и тех, кто успел разбогатеть при перестройке.

— К сожалению, Сима, у многих русских мужчин средневековые представления о браке, — ровным голосом продолжала мама, словно лекцию читала. — Процент разводов очень велик, а женщине с ребенком на руках и без особого образования по нынешним временам выжить очень трудно. Поэтому мне бы хотелось, чтобы ты получила очень хорошее образование, сделала карьеру. И чтобы любовь у тебя была не на первом, а на каком-нибудь десятом месте.

Я посмотрела на маму изумленно. Как это любовь может быть не на первом месте?

— Так что, Сима, обдумай все хорошенько, по-взрослому. После окончания школы тебе не трудно будет выйти замуж, но велика возможность того, что через какое-то время этот брак распадется. Если ты на первое место поставишь карьеру и образование, тебе будет сложнее найти подходящего мужчину. Но на российских мужчинах свет клином не сошелся, сейчас появилась возможность ездить по всему миру, работать за границей. Своего принца ты сможешь встретить и там.

— Я не уеду из России, — запротестовала я. — Я люблю свою страну!

— Дурочка, можно любить свою страну, а жить и работать где угодно. Главное, нужно воспитывать в себе свободу, внутреннюю свободу, понимаешь? А для свободы необходим базис, иначе живо окажешься в кабале. Ты должна знать, что, если твой брак не заладится, ты всегда сможешь все переиграть, уйти, встретить другую любовь. А не жить и мучиться только потому, что идти некуда и страшно. Конечно, пока я жива, я всегда тебя поддержу. Но я ведь, Сима, тоже не вечна.

Тут я окончательно перестала что-либо понимать. То, что говорила сейчас мама, противоречило всем моим представлениям о жизни. Я, например, свято верила в то, что выходить замуж нужно только один раз, потому что и настоящая любовь случается только один раз. У мамы было полно подружек, и все они были замужем повторно. Я их жалела и считала глубоко несчастными людьми. Уж куда честнее, если первая любовь не удалась, остаться на всю жизнь одинокой, как моя мама. А еще лучше сгореть в одночасье от какой-нибудь болезни…

— Мама! — предприняла я последнюю попытку исправить ситуацию. — Ну что ты мне такое говоришь? Если женщина хорошая, то и брак у нее будет хороший! Просто надо вести себя по-умному…

— О, мой бог! — закатила глаза мама. — Тебя уже успели обучить этой чуши. Так вот, Сима: хороший брак бывает у плохих женщин куда чаще, чем у хороших, потому что с ними не забалуешь. Хотя большой вопрос, кого считать хорошим или плохим. Я понимаю, тебе сейчас трудно понять мои слова, сама была юной. Но попробуй хотя бы понемногу пропускать их в свое сознание. И очень хорошо подумай о том, стоит ли тебе получать хорошее образование.

— Клянусь, мама, я буду ездить на курсы! — закричала я. — И над словами твоими я буду думать.

Вот тут я соврала: я была так не согласна с мамой, что постаралась поскорее забыть ее слова. Вдруг у меня мелькнуло ужасное подозрение, что мама просто не хочет, чтобы я выходила замуж. Я слышала о таких случаях, когда одинокие женщины стремятся удержать рядом с собой своих детей. И эта мысль в то время здорово отдалила меня от мамы.

Но на курсы я действительно стала ездить — вместе с Марком. Он провожал меня до здания литфака университета и с удовольствием сидел со мной на лекциях. Во всяком случае, рассказывал мне потом массу интересных вещей, которые я, сидя рядом с любимым, просто пропускала мимо ушей.

Но был один день в неделю, когда Марк уезжал в Питер по своим делам, а возвращался поздно вечером. В этот день (понедельник) мы с ним не виделись даже в школе, потому что у него не было уроков. Только созванивались вечером. Поэтому по понедельникам я всегда хандрила и чувствовала себя больной. В школу идти не было ни малейшего стимула. Но если мама все же выпроваживала меня на уроки, после занятий я шла к Нинке и засиживалась у нее до вечера.

Однажды в такой день я с горя рассказала Нинке о своих отношениях с Марком. Моя бедная робкая подружка ужасно перепугалась, а потом накинулась на меня:

— Почему же Марк Леонидович сразу не уволился, как только понял, что ты учишься в этой школе?

— А зачем, Нинка? — блаженно улыбнулась я. — Зато мы можем гораздо больше времени проводить вместе. И заметь, оценки у меня по алгебре и геометрии стали лучше, хотя Марк их не натягивает. Просто его объяснения как-то лучше до меня доходят. Особенно внеклассные.

— Он бы мог и так тебе помогать, не работая в нашей школе, — резонно возразила Нинка. — Ты хоть представляешь, что начнется, если вас застукают вместе?

— Ну и что такого страшного случится? Из комсомола не исключат — нет больше комсомола. И вообще, сколько там осталось до конца года? А потом мы, наверное, сразу поженимся.

Но Нинка продолжала за нас переживать. Настолько, что, когда Марк вызывал ее к доске, бедняжка от смущения не могла выдавить из себя ни звука. Писать на доске Нинка тоже была не в силах, мел крошился в ее руке и покрывал платье белыми узорами. В результате оценки по алгебре и геометрии катились в пропасть, и руководство школы било тревогу: ведь прежде Нинка решительно шла на медаль. Я даже собиралась поговорить о ней с Марком, но немного опасалась: вдруг он станет ругать меня за то, что доверила свою тайну подруге?

В очередной печальный понедельник я возвращалась домой после посиделок у Нинки. Бежала бегом, потому что на улице вдруг стало ужасно холодно. Но я холоду была даже рада: быстрее бы зима! Отметим Новый год, а там и до конца учебного года останется всего ничего.

Я вошла в свой подъезд и сразу услышала чей-то тихий плач. Кто-то стоял у маленького окошка под лестницей. В тусклом свете единственной лампочки я разглядела чью-то высокую узкую фигурку в длинном пальто, медленно покачивающуюся из стороны в сторону. Я подскочила к женщине, дернула ее за рукав и торопливо заговорила:

— Что с вами случилось, а? Вас обидели те придурки, которые сидят у подъезда? Хотите, я поднимусь в свою квартиру и вызову милицию? Или, может, проводить вас куда-нибудь?

Женщина покачала головой и отняла от лица ладони. Я увидела, что она очень молодая, может, чуть постарше меня, и ужасно красивая. У девушки были невероятно пышные темные волосы, небрежно закрученные в пучок на затылке и завитками спадающие на лоб, смуглое лицо, резко сужающееся к подбородку, и огромные темные глаза с длинными мокрыми ресницами.

Девушка смотрела на меня в упор и судорожно пыталась побороть рыдания. Все ее узкое тело вздрагиваю, ходило ходуном.

— Да скажите наконец, что с вами случилось! — совсем перепугавшись, завопила я.

И вдруг девушка всем телом подалась ко мне и спросила скороговоркой:

— Скажите, вы ведь Сима, Серафима Фаменская, да?

— Что? — растерялась я. — Да…

— Сима, — еще пуще заторопилась девушка, — я пришла к вам, я хочу вас попросить… Только не отказывайте мне, ладно? Скажите Марку, чтобы он встретился со мной! Я бы зашла к нему домой, но не хочу беспокоить его родителей.

С того момента, как прозвучало имя Марка, я окончательно перестала что-либо понимать. Просто стояла и смотрела на девушку. А она продолжала меня о чем-то умолять. О какой-то встрече… Собравшись с духом, я вытащила из глубин памяти подходящий к случаю вопрос. Я спросила:

— Кто вы?

— Я Люба, — с готовностью ответила девушка. — Жена Марка.

Это было уже чересчур. Я развернулась и побрела к подъездной двери.

— Вы не верите? — Девушка побежала за мной следом. — Вот мой паспорт, посмотрите! Нет, давайте вернемся к окошку, здесь очень мало света!

Она нашла в полутьме мою руку и потащила обратно к лестнице. Ей ужасно хотелось, чтобы я увидела этот чертов штамп.

Когда мы очутились в полоске противного серого света, она поднесла паспорт к самому моему носу. Да, все было правильно. Хотя прежде я никогда не видела штампы о браке.

— Мы поженились три года назад, — деловито пряча документ, уже почти спокойным голосом сказала Люба. — Когда учились на втором курсе педагогического. Потом вместе поступили в аспирантуру. Я даже не сразу узнала, что он… отказался.

— А почему вы… не вместе… сейчас?.. — Мне почти удалось произнести это предложение.

Люба плотно сжала бледные губы, лицо ее снова задрожало.

— Понимаете, Сима, мы очень хотели ребенка…

— На втором курсе?

— Да, и что такого? Марк ведь из обеспеченной семьи, мои родители тоже бы помогли. А потом вдруг выяснилось, что я не могу иметь детей. То есть не то чтобы совсем не могу, но все очень проблематично, требуется долгое лечение. И Марк сразу предложил нам расстаться. Я не смогла его удержать.

Люба снова заплакала, негромко, безнадежно. Но у меня больше не было сил ее утешать. Я пробормотала:

— Извините, мне пора идти. Меня ждут.

— Ждут? — содрогнулась девушка.

— Да, домашние… мама. Я пойду, ладно?

— Идите, — кивнула Люба. — Только скажите Марку, что я уже приехала. Пусть он мне позвонит, хорошо?

— Хорошо, — кивнула я и поплелась вверх по лестнице.

— И скажите, если он не позвонит, и я нарушу слово! — крикнула мне вслед Люба.

Я заглянула в пролет и разглядела ее запрокинутое, очень бледное лицо и лихорадочно блестящие глаза.

Дома меня никто не ждал. Мама еще утром предупредила, что у них в редакции какое-то собрание и вернется она ближе к полуночи. Я была этому рада, ведь мама немедленно почувствовала бы, что со мной что-то неладно. Да что там, скажем прямо: со мной все было очень плохо. Я бродила по квартире, позабыв снять уличную одежду, и пыталась собраться с мыслями. Иногда мне казалось, что произошла ошибка и мы с Любой говорили о каком-то другом Марке. Но ведь фамилия тоже совпадала! Почему-то самой болезненной была мысль не о том, что Марк обманул меня, а о том, что он бросил свою жену только за то, что она не сумела родить ему ребенка. «Значит, — размышляла я, — если бы мы поженились и я оказалась бесплодна, он и меня бы бросил. Чего тогда стоили все его слова и поцелуи?»

«А не умереть ли мне?» — промелькнула вдруг мыслишка. Все равно невозможно пережить такое предательство. Я стала лихорадочно перебирать в уме способы самоубийства. Самым приемлемым способом ухода из жизни мне показалось вскрытие вен. Я даже заглянула в ванную комнату, критически ее обозрела, потом открыла навесной шкафчик и стала рыться в нем в поисках бритвы. Попутно вспомнила, что еще два дня назад мама просила меня зайти в галантерею как раз за бритвами, а я, как обычно, позабыла это сделать. Что ж, значит, на сегодня самоубийство отменялось, ведь галантерейный магазин давно уже был закрыт.

А что делать, если умереть не хватит мужества и придется жить дальше? Я решила, что ни за что не вернусь в школу и никогда больше не увижу Марка. Расскажу все маме, она, конечно, поймет меня. Может, мы уедем в другой город, я закончу другую школу, ради маминого спокойствия поступлю в университет. И буду ждать, когда какая-нибудь коварная болезнь сожрет во цвете лет мой сломленный предательством организм. Мысль о том, что я смогу забыть Марка и начать новую жизнь, просто не приходила мне в голову.

Телефон я отключила — боялась услышать в трубке его голос. Когда вернулась мама, я уже лежала в постели, погасив свет и натянув одеяло на голову. Я так долго разговаривала в тот вечер сама с собой, что на беседу с мамой у меня просто не осталось сил. И я решила, что обо всем расскажу ей завтра.

На следующий день я, конечно, не пошла в школу. На рассвете хлопнула дверь за мамой, я попыталась снова уснуть, чтобы хоть немного отдохнуть во сне от свалившегося на меня горя. Но сон не шел, зато от слез намокла подушка и стала неприятно холодить плечи. Я сползла с кровати и снова принялась бесцельно бродить по квартире. Потом принялась пересматривать школьные тетрадки, откладывать в кучку почти исписанные. Ведь теперь мне предстояло учиться в новой школе, там и тетрадки будут новые. В общей куче мне попалась тетрадь по геометрии, я заглянула в нее и завыла на всю квартиру. Как же старательно вела я эту тетрадку, каждое домашнее задание оформляла, словно любовное послание! И что я за это получила? Даже ни одной пятерки в тетрадке не было, Марк вечно старался «быть объективным»! Да просто потому, что нисколечко меня не любил!

Рыдая, я бросила взгляд на часы. Пошел уже третий час, обычно по вторникам Марк в три выходил из школы. Мне вдруг до безумия захотелось увидеть его еще один, прощальный раз. Я выбежала в прихожую, надела пальто прямо на домашний халат, а сапоги на голые ноги, и выскочила из дома.

Я стояла под деревом в десяти шагах от входа в школу, тряслась от холода и ждала. Учащиеся, которые шли из школы не по тропинке, а прямо по двору, оглядывались на меня, как на сумасшедшую. Еще бы, ведь у меня волосы стояли дыбом, а между полами пальто и сапогами видны были синие от холода ноги. Я неотрывно пялилась на деревянные двери, а Марк все не шел и не шел.

— Сима, что случилось? — вдруг услыхала я голос Марка за своей спиной.

Это как же я его просмотрела? Я вздрогнула и еще крепче прилипла к дереву.

— Да что с тобой? — Марк принялся отдирать меня от ствола. — Ты заболела?

— Нет, — прошептала я.

— Почему ты стоишь тут в таком виде? Я увидел тебя из окна учительской. Собираешься стоять здесь, пока не сбежится весь педсостав?

Да, насчет окон учительской я не учла. Вдруг Горгона сейчас рассматривает меня? Я судорожно запахнула пальто на груди.

— Пойдем, я отведу тебя домой, — напряженным голосом сказал Марк. — Я уже понял, что случилось что-то очень плохое. Надеюсь, не с твоей мамой.

— Нет…

— Тогда бегом к проспекту, быстро!

Я развернулась и машинально побрела по дорожке, а Марк шел за мной и слегка подталкивал в спину. Едва мы вышли за территорию школы, он остановил машину, запихал меня на заднее сиденье и назвал водителю мой адрес.

Когда мы вошли в подъезд, я вдруг уперлась обеими ногами, как барашек, осознавший, что его ведут в очень нехорошее место.

— Что такое? — спросил Марк. — У тебя мама дома? Ну, так я не буду заходить, просто сдам тебя с рук на руки. А вечером встретимся и поговорим.

— Мамы нет.

— Ну, тем более, согреешься и расскажешь, что произошло.

— Я не хочу, чтобы ты ко мне заходил, — проклацала я зубами.

— Это еще почему?

— Потому что у тебя есть жена.

— Что?! — завопил Марк, и мне вдруг показалось, что сейчас все как-то счастливо объяснится. Например, Марк скажет, что потерял паспорт, и выяснится, что это кто-то другой вступил в брак по его документам. Я недавно читала в газете о чем-то подобном.

— У тебя есть жена, Люба, — повторила я, с надеждой пялясь на Марка. И он вдруг как-то скис, побледнел и произнес тусклым голосом:

— А, понятно, значит, добралась она до тебя. Сильный был скандал?

— Скандала не было. Она просто показала мне свой паспорт. И попросила, чтобы ты встретился с ней.

— Пойдем в квартиру, — глядя в сторону, попросил меня Марк. — Я тебе все объясню, но сначала ты должна оказаться в тепле.

И я покорно стала подниматься по лестнице. Не потому, что поддалась его уговорам, а просто объяснения Марка почему-то пугали меня даже больше, чем все, что уже случилось.

Оказавшись в квартире, я сразу пошла в ванную и встала под душ. Волосы не мочила, — не хотелось объясняться с Марком мокрой курицей. Напротив, даже причесалась и вместо халата натянула вчерашние вещички, которые обнаружились тут же в ванной. У мамы, наверное, не нашлось сил их убрать.

Марк в мое отсутствие успел вскипятить чайник и разлить по чашкам заварку. Лицо у него было очень мрачное и решительное. Едва я вошла, он обернулся ко мне и сказал:

— Учти, Сима, я не намерен тебя терять.

— Уже потерял, — трагическим шепотом отозвалась я.

— Нет, не потерял, — возразил Марк. — Правда не так ужасна, как тебе могло показаться. А насчет того, почему я обманывал тебя… Знаешь, когда встречаешься с женщиной, сначала кажется, что нет смысла посвящать ее в тонкости своей жизни. А потом вдруг понимаешь, что надо было сделать это раньше… Да, Сима, я обманывал тебя, но я надеялся, что решу этот вопрос сам, и обман испарится сам собой. Потом я, конечно, обо всем тебе рассказал бы.

— Но ты врал мне, будто говорил своим родителям, что хочешь жениться, — прошептала я.

— Вот тут я не врал. Такой разговор действительно был.

— Но как это возможно? Ведь твои родители знают, что ты уже женат!

Марк энергично помотал головой:

— Нет, Сима, не знают.

— Но как же так?

— Я сейчас все расскажу. Просто выслушай спокойно, без эмоций, ладно?

Я выпрямилась на стуле и кивнула в знак того, что готова слушать.

— Люба — дочь ближайших друзей моих родителей, — начал рассказывать Марк. — Мой отец с ее отцом вместе учились, потом вместе распределились в этот городок, жили по соседству. Конечно, на свадьбах друг у друга свидетелями были. Потом, мы с Любой в один год родились. С самого нашего рождения слышали шуточки о том, что придется нас со временем поженить. Я всегда замечал, что ее родители как-то особенно приглядываются ко мне, а мои — к Любаше. Конечно, всегда приятно отдавать своего ребенка в проверенные руки… Но родители наши были людьми разумными, и я особо не беспокоился, знал, что под венец насильно не погонят. Мне Любка всегда нравилась только как товарищ по играм. Ведь и в детский сад вместе ходили, и в школу с первого и до десятого, и в институт вместе поступили.

Потом Любины родители уехали из страны, сначала в Израиль, потом в Америку. Люба осталась доучиваться. Мои родители ее очень в то время опекали, одно время она даже жила у нас. А я жил в Питере, на съемной квартире. Вот тут мои родители стали настойчивее. Все намекали, как Любке тяжело без родителей и какая она славная девушка. Но они, ясное дело, не столько о Любе, сколько обо мне беспокоились. Времена, сама помнишь, какие были. То путч, то расстрел Белого дома. Родители рассчитали, что, если в России начнется что-то ужасное, я успею вместе с Любой уехать за рубеж. Отец ведь не бросит больницу даже в случае атомной войны, а я по паспорту вообще русский, как и мама. В общем, Люба была по всем статьям подходящая невеста.

— А она тебя любила? — жадно спросила я.

— Любила, — вздохнул Марк с легкой ноткой самодовольства. — Родители бы меня не осилили. Но на втором курсе с Любкой случилось что-то вроде нервного срыва, она оказалась в Бехтеревке. Я, конечно, ее навещал. И там Люба мне заявила, что покончит с собой, если я на ней не женюсь. Она даже своему лечащему врачу сказала, что выпускать ее на волю нельзя, она немедленно с собой чего-нибудь сделает. Я таскался к ней в больницу почти месяц, а однажды представил, каково ей постоянно находиться за решеткой, посреди настоящих психов! И при следующей встрече сказал: пусть выздоравливает, поженимся. Ну, она быстренько пришла в норму. И мы поженились.

— А родители? — изумилась я.

— Нет, вот уж родителей я решил в это дело не впутывать! И Любу настоятельно об этом попросил. Сказал ей, что мои родители не одобрят студенческий брак.

А Любка, думаю, опасалась, как бы родители не узнали об ее отлежке в Бехтеревке. На учет ее не поставили, но, сама понимаешь, мои родители врачи, им бы не сильно понравилась невестка с психоневрологическим прошлым. Я бы им не сказал, но она опасалась. — Марк невесело улыбнулся.

Меня покоробила его улыбка, и я спросила:

— Ты на самом деле бросил ее, когда узнал, что она не может родить ребенка?

Тут Марк перестал улыбаться. Лицо у него сделалось злое и напряженное.

— Я рассматривал наш брак как временное явление, пока у Любы не окрепнут нервишки. Да, я понимал, что, если она родит ребенка, мне придется смириться и жить с ней до своей естественной кончины. И Люба это понимала, поэтому очень стремилась обзавестись потомством. Сразу стала бегать по врачам, проверяться. Кто-то ей сказал, что с детьми возможна проблема. Сперва Любка растерялась, а потом сообразила, что отсутствием детей можно шантажировать так же, как и их наличием. К тому времени я уже понял, что сотворил огромную глупость, и предложил ей расстаться. Вот тогда она придумала, что я бросаю ее, потому что она бесплодна. Дело опять покатилось к больнице. Я плюнул и перестал настаивать на разводе. А вместе мы к тому времени уже и не жили.

Марк замолчал, молчала и я. Друг на друга мы не смотрели.

— На что же ты рассчитывал? — первой нарушила я тишину.

— На что рассчитывал?! — вскинул голову Марк. — Знаешь, когда я был ребенком, я мечтал, чтобы в нашей квартире жил живой лев, как Кинг у Берберовых. А когда я был подростком, хотел обратиться в отдел образования, чтобы меня передали на воспитание в другую семью, потому что мои родители меня не понимают. И всякий раз в один прекрасный день я вдруг оглядывался на эти мечты и начинал хохотать над своей детской глупостью. Я очень рассчитывал, что вот так же и Люба однажды вдруг поймет, что наш брак с самого начала был утопией, посмеется над собой, и мы с ней дружно пойдем разводиться. Этим летом она очень долго гостила у родителей в Сан-Диего, и почему-то я был уверен, что она вернется оттуда совсем с иным настроем. Но видимо, я ошибался.

— Она сказала на прощание, что нарушит слово, если ты с ней не встретишься, — вспомнила я.

— Ну, ясно, предъявит документик моим родителям. Но я с ними и так сегодня же поговорю. Мне главное, чтобы ты была спокойна.

Марк заглянул мне в лицо. Я глубоко вздохнула, словно приходя в себя после тяжелого обморока. Была ли я спокойна? Наверное, нет, я знала, что прежний безмятежный покой уже никогда ко мне не вернется. Но я была счастлива, что все разъяснилось, и ни на миг не сомневалась в том, что Марк рассказал мне правду. Мне даже захотелось его как-то утешить, и я сказала:

— На самом деле мне наплевать на свадьбу. Можно и так жить… ну, если Люба не даст развода.

— Дурочка ты. — Марк ласково обнял меня за плечи.

Я прильнула к нему всем измученным телом и тихонечко заскулила. Наверное, так выходила из меня многочасовая боль.

— Ты что это? — Марк слегка встряхнул меня за плечо. — Говори, что еще случилось, ничего не скрывай.

— Больше ничего, — всхлипнула я. — Только мне все равно кажется, что нас с тобой разлучат.

— Ну что ты, Сима, мы ведь не дети, нас по разным городам не развезешь, — возразил Марк. — Сама подумай, как нас можно разлучить, если мы оба этого не хотим?

— Я не знаю-ю! Ну разлучили же Ромео и Джульетту.

— Вот ты куда хватила! — поразился Марк. — Но, роднуля, эту парочку мы с тобой уже переросли. А потом, у них просто не было современных средств связи. В наше время они бы просто созвонились и договорились о встрече. Вот и ты обещай мне, что в случае каких-то нерешенных вопросов ты не станешь себя истязать, а просто наберешь мой номер. А то я вчера три часа пытался тебе дозвониться.

— А что, — испугалась я, — будут еще какие-нибудь вопросы? Не-ет, больше я ничего такого не вынесу.

— Ничего такого больше не будет, — заверил Марк. — А жизнь, к твоему сведению, всегда подкидывает какие-нибудь вопросы.

Наконец я устала всхлипывать, уткнулась Марку лицом в плечо и наслаждалась покоем и теплом. Он гладил меня по спине и тоже молчал, возможно, что-то обдумывал. Потом его поглаживания вдруг стали более настойчивыми, и я сквозь рубаху почувствовала жар его тела. Перепугалась, вскочила.

— Мама может сейчас вернуться, — пробормотала я, клацая зубами. — Представляешь, если я вас познакомлю, а потом она увидит тебя на классном собрании!

— Уже ухожу, — рывком поднялся с кресла Марк. — Ты, Сима, отдыхай и ни о чем не беспокойся.

Едва он вышел в прихожую, мне захотелось вернуть его. Я стала лихорадочно соображать, когда на самом деле придет мама. Но Марк сам вернулся в комнату.

— Да, Сима, — сказал он деловито. — Не хочется тебя мучить, но все-таки запиши задание по моим предметам. А то завтра опять будешь на уроке хлопать глазками.

— Марк! — завопила я и замахала руками. — Как ты можешь?! Я всю ночь не спала!

Прошедший кошмар стремительно отступал, скрывался за поворотом, превращался почти в анекдот.

Следующий месяц я прожила почти спокойно. Почти — потому что после Любы прежний покой не возвращался. Я постоянно думала о ней, представляла ее рядом с Марком. Что и говорить, они были очень красивой парой, наверное, в институте ими все восторгались. Эта мысль мучила меня несказанно. Они мне даже снились — вдвоем. Но об этих мучениях я мужественно молчала. Не хотелось показывать Марку свою слабость.

Гроза разразилась в середине декабря. Свой последний урок я запомнила очень хорошо. Была литература. Учительница предложила нам написать мини-сочинение по Достоевскому. Мы с Нинкой, уткнувшись каждая в свою тетрадку, строчили со скоростью двух пулеметов. Щеки у нас одинаково пылали от напряженной работы мысли. В самый разгар нашего творчества тихонько приотворилась дверь, и в класс прошмыгнула наша классная, Римма Ивановна. Она подошла к русичке и что-то прошептала ей на ухо. Как раз в этот момент я на секунду оторвалась от тетрадки, рассеянно глянула на классную и заметила, что и она смотрит на меня. Смотрит как-то странно, даже сочувственно. Достоевский вылетел у меня из головы, сердце тревожно застучало. Русичка покачала головой и тоже во все глаза уставилась на меня.

— Фаменская, — ласково произнесла Римма Ивановна. — Сдай свою тетрадку, не важно сколько написала, и иди за мной. Тебя хочет видеть Раиса Григорьевна…

У Нинки отвисла челюсть. Я встала и спросила с какой-то обреченной бравадой:

— С вещами выходить?

— Что? — уже в дверях обернулась классная. — Нет, зачем, сумку оставь. Твои подружки отнесут ее на следующий урок.

Я положила тетрадку на учительский стол и пошла следом за классной. Пока мы спускались на второй этаж и шли по гулкому школьному коридору, она не сказала мне ни слова.

Директриса нервно прохаживалась по кабинету. Пропустив нас с классной, она тут же заперла кабинет на ключ. Сделала Римме знак подбородком в направлении стула. Я осталась стоять посреди кабинета.

— Ну что, Фаменская? — звенящим от бешенства голосом спросила Раиса Григорьевна. — Допрыгалась? Дотряслась патлами? Думаешь, если комсомольской организации больше нет, так и бояться нечего? Напрасно надеешься! Я тебя так ославлю, что в нашем городе тебя ни в какую школу не возьмут!

— Что я такого сделала? — без особого интереса спросила я.

— Ты еще спрашиваешь? — завопила директриса. — Да у тебя же связь с нашим бывшим учителем! — Слово «бывший» она особо выделила голосом, сделала свистящий вздох и продолжила: — Ты нарушила все неписаные святые — святые! — правила! Только потенциальная проститутка может так поступить!

— Раиса Григорьевна, пожалуйста! — сдавленно пискнула классная.

— А вы что, за нее заступаетесь! — налетела на нее Горгона. — Надо смотреть правде в глаза, осознавать, куда катятся все эти милашки! Мы их учим, воспитываем, а у них — один путь!

Классная в ужасе забилась за шкаф.

— Я звонила твоей матери, — развернулась ко мне директриса. — К сожалению, ее не оказалось дома. Но ей придется выслушать мое мнение в полном объеме, когда она явится забирать твои документы. Я с первого класса предупреждала эту женщину, что не стоит так либеральничать с ребенком. Впрочем, чего ожидать от женщины, которая…

Вот тут я встрепенулась:

— Только посмейте оскорбить мою мать!

— Раиса Григорьевна! — тревожно засвистала из-за шкафа классная. — И ты, Фаменская, лучше молчи!

— Она еще хвост на меня будет поднимать! — вопила директриса. — Ей законы не писаны! Дрянь малолетняя! Да ты видела бы эту несчастную, его жену, когда она рыдала в этом кабинете! Я представить не могла, что доживу до такого кошмара!

Я представила себе Любу с ее тонкими руками и прозрачными чертами лица. Да, все правильно, директрисе я должна казаться чудовищем. В этот миг я увидела, как дернулась дверь в кабинет, зазвякал вставленный в замок ключ. Я уставилось на дверь в безумной надежде на избавление.

— Ты слышала, что я тебе сказала? — рявкнула директриса. — Ты больше не станешь учиться в этой школе. И предупреди свою мать, пусть не рыдает в моем кабинете. В конце концов, я это делаю отчасти для тебя. Свою репутацию в этой школе ты надежно втоптала в грязь! На тебя первоклашки будут показывать пальцами!

«Будет моя мама рыдать, дожидайся», — внутренне усмехнулась я. Дверь снова дернулась, раз, другой, — и распахнулась. На пороге стоял Марк. Я бросилась к нему, позабыв обо всем на свете.

— Куда? — заорала директриса, сообразив, что добыча уходит из рук. — Стоять!

Но Марк уже обнимал меня за плечи, и мне на все было наплевать.

— Послушайте, Раиса Григорьевна, — очень спокойно обратился он к директрисе. — Вы меня уволили, ее исключили, кажется, вопрос закрыт? Разрешите откланяться. — И осторожно, как больную, повел меня прочь из кабинета.

Под дверями уже собралась порядочная толпа. Наверное, вопли Горгоны слышала вся школа. К тому же, пока меня терзали в кабинете, урок закончился. Я словно спотыкалась о чужие любопытствующие взгляды, Марк тащил меня почти волоком. Мое пальтишко и сменка уже были в его руках.

— Симочка! — Нинка пробкой вылетела из толпы и бросилась ко мне. — Я так за тебя испугалась. Что она тебе наговорила?

— Из школы выперла, — кратко ввела я подругу в суть дела.

Нинка схватилась руками за грудь:

— Да как же это? Всего полгода осталось!

— Не волнуйся так, Нина, — вмешался Марк. — Я не дам твоей подружке пропасть.

Нина тут же раскраснелась до слез и ошеломленно прошептала:

— И… куда же вы теперь?

Я лишь пожала плечами, а Марк весело ответил:

— Пойдем искать для нас новую школу.

И мы пошли к выходу. Нинка сопровождала меня до школьного порога. Она поглаживала тихонько мое плечо и смотрела на нас так растроганно, как будто мы отправлялись прямо под венец.

На улице шел мокрый снег, упоительно пахло свободой. Не сговариваясь, мы побрели в сторону парка. Капли падали на мое лицо и, казалось, испарялись, шипя, как на сковородке. Я вздохнула полной грудью, а потом спросила Марка голосом трагической героини, вырванной из лап разбойников:

— Почему ты так долго не приходил за мной?

— Провожал Любу, — коротко ответил Марк. — Ты уже в курсе, что она навестила школу?

— Да, я знаю. Но почему, Марк? Ты так и не стал с нею встречаться?

— Почему же, встречался. Но к консенсусу мы не пришли.

— А твои родители… Они уже знают про то, что вы женаты?

— Знают. Кстати, мне пришлось отвести Любу к нам домой.

— Зачем? — заледенела я.

— А куда же еще? Ей несколько раз становилось дурно, а я торопился вернуться за тобой в школу. Сдал ее на руки матери и побежал обратно.

Мы почти бежали. Овладевшее нами лихорадочное возбуждение требовало какого-нибудь выхода. Почему-то я никак не могла осознать до конца, что только что меня с позором выгнали из школы. А когда сообразила, что об этом факте придется как-то сказать маме, мне стало по-настоящему страшно. Я резко затормозила, стала столбом посреди раскисшей дорожки и спросила:

— Марк, а куда же мне теперь идти?

— Как куда? — даже удивился тот. — Ко мне домой, конечно.

— С ума сошел? Там же Люба и твои родители.

— Ну, правильно, и чего же ты вдруг испугалась? С Любой ты уже знакома, а с родителями моими тебе давно стоит познакомиться. Когда твоя мама вернется с работы, мы ей позвоним и тоже пригласим к нам.

— Будет такой семейный совет, да? — поежилась я. — Что с нами теперь делать?

— Вот именно. Дело ведь нешуточное, десятый класс тебе нужно кончать, а старая ведьма наверняка обзвонит все школы и навешает на тебя сорок бочек арестантов. Думаю, мне в нашем городишке тоже работы не найти, хотя это уже не так важно.

— А ты не можешь взять меня в жены без аттестата? — спросила я с робкой надеждой.

— Не возьму, — отрезал Марк. — Тебе еще в университет поступать, не забыла? А главное, мы должны определиться, понимаешь. Чтобы больше не было всяких дурацких тайн и недомолвок.

— А Люба?

— Любе придется смириться с очевидным, — жестко отрезал Марк.

Я тяжело вздохнула. Ох, сдается мне, Люба видела всю эту ситуацию совсем иначе, чем мы.

Так, за разговорами, мы пересекли парк, вышли в город и оказались рядом с кирпичной точечной девятиэтажкой. Мне Марк и раньше показывал дом своих родителей, но даже в подъезд я ни разу не заходила. Мама Марка не работала и редко выходила из дому, в гости меня Марк по понятной причине не приглашал. И вот теперь этой причины больше не существовало. Марк не был учителем, да и я, получается, на данный момент школьницей тоже не являлась. Только заходить в этот дом мне все равно было очень страшно.

И Марк это понял. В подъезде он обнял меня, прижал к себе так крепко, что я почувствовала плечом неровное биение его сердца.

— Чего ты боишься, роднуля, — спросил он так нежно, словно я была его ребенком. — Помнишь, мы же с тобой решили: ничто не сможет нас разлучить, пока мы оба этого не хотим. А мы ведь не хотим, верно?

Я замотала головой.

— Ну, представим, что мои родители и твоя мама нас дружно проклянут и выгонят из дома. Разве это нас с тобой разлучит? Ну, уедем в Питер, снимем комнату, решим вопрос с твоей учебой. А теперь давай вспомним, что наши родители, по счастью, разумные люди и разбрасываться единственными детьми не станут.

— А если Люба не даст развод? — коварно подняла я вопрос, которого Марк явно избегал.

— Ну, не даст, — буркнул он. — К твоему сведению, Симочка, если бы для развода требовалось согласие обеих сторон, мы бы жили, как католики, без разводов. Так что из-за этого ты можешь не беспокоиться.

Понемногу я перестала трястись, расслабилась и даже сама потянула Марка к лифту. Что ж, если сегодняшний день заготовил для меня еще парочку потрясений, лучше пройти через них поскорее. В лифте я нетерпеливо приплясывала на месте, мне казалось, что он ползет слишком медленно.

Марк позвонил. Немедленно задребезжал замок, дверь стремительно распахнулась. Я подготовилась увидеть на пороге маму Марка, на худой конец Любу. Но там стоял высокий худой мужчина с очень густыми и уже наполовину поседевшими волосами. Я сразу вспомнила главврача. Он не сильно изменился с тех пор, когда заходил каждое утро осматривать мой послеоперционный шовчик. Почему-то мне казалось, что и он припомнит свою бывшую пациентку. Но главврач глянул на меня как-то вскользь, слегка прищурился, словно не понимая, чего это я маячу на их пороге рядом с его сыном. Потом коротко кивнул:

— Здравствуй, девочка, — и тут же переключился на сына. Вернее, просто сказал ему отрывистой скороговоркой: — Марк, зайди ко мне в кабинет. Надо поговорить. Это срочно. А гостью пока усади в гостиной. — Тут же развернулся и почти понесся прочь от нас по коридору.

Марк стянул с меня пальто и проговорил как-то растерянно:

— Ты проходи, располагайся. Я только к отцу схожу, узнаю, что еще случилось.

Мелкими шажками, вытягивая шею, словно кошка, попавшая в новое жилище, я прошла вдоль коридора в противоположную от кабинета сторону и оказалась в гостиной. Жадно огляделась. Собственно, ничего примечательного тут не было. Мебель, почти такая же, как у нас, два книжных шкафа, забитых книгами, большую часть которых я издалека узнала по обложке. В общем, как говорит в таких случаях моя мама: «Если чувствуешь себя как дома, значит, ты в квартире людей нашего круга». Заинтересовали меня только фотографии. Они в квартире Марка висели на стенках в красивых рамочках. А вот мама вешать фотки на стенку не позволяла. Может, потому, что у нас не было таких вот рамочек.

На некоторых фотографиях был запечатлен сам доктор. Он позировал на фоне Эйфелевой башни и прочих заграничных диковинок. Но мне больше понравились те фотографии, на которых был Марк, подросток и даже совсем малыш, кудрявый и смеющийся. Один или с родителями. Я просто пожирала фотографии глазами. Особенно меня заинтересовала мама Марка, ведь я видела ее впервые. Она показалась мне ужасно красивой. Обычно я всех женщин сравнивала с мамой, и всегда не в их пользу. Но здесь было иное. Женщина на фотографии не была лучше или хуже мамы, она просто была другая. Очень хрупкая, с лицом спокойным и немного грустным. В маме всегда кипела жизнь, — эта женщина казалась от всего отрешенной, как русалка, обстоятельствами принужденная жить на земле.

Обойдя несколько раз по периметру гостиной и не обнаружив там следов Любы, я решила вернуться в прихожую и, как приличная девушка, наконец причесаться перед зеркалом. Вышла туда на цыпочках, ведь кабинет главы семейства находился совсем недалеко. И замерла, услышав голос.

Голос этот сильно походил на голос Марка, но был гуще, основательней, солидней, что ли. Ясно было, говорил человек, привыкший к повиновению окружающих. Говорил он так, словно сообщал больному об этапах борьбы за его жизнь.

— Я все понимаю, сын, — говорил Леонид Анатольевич. — Но обсуждать все это сейчас считаю делом несвоевременным и даже циничным. Полагаю, тебе нужно отвести эту девочку домой, а потом пойти в больницу и сменить там маму. А все остальные вопросы мы будем решать, когда состояние Любы улучшится и она сможет принять участие в нашей беседе. Ты со мной согласен?

Значит, Люба попала в больницу, сообразила я. Господи, что же такое с ней случилось? Неужели попыталась наложить на себя руки? От этой ужасной мысли я просто оцепенела. И в этот самый момент в коридор вышел Марк. Лицо его пылало, как будто отец надавал ему пощечин.

— Я все слышала, — пробормотала я, лихорадочно напяливая пальто. — Не нужно меня провожать, я сама дойду до дому!

Но Марк уже молча натягивал на себя куртку. Из квартиры мы вышли вместе. Честно говоря, больше всего на свете мне хотелось остаться одной. Нервы мои были измочалены, я чувствовала себя такой уставшей, а впереди меня еще ожидало объяснение с мамой. Кажется, Марк понял мое состояние. В лифте он попробовал меня обнять, но заглянул мне в лицо — и опустил руки.

— Не нужно меня провожать, — повторила я, яростно моргая, чтобы загнать назад проклюнувшиеся слезинки. — Честное слово.

— Ты разозлилась?

— Нет, ну что ты. Просто все так некстати, мой приход к тебе… — Тут я сообразила, что отец Марка даже не нашел нужным со мной познакомиться. Когда мы уходили, он закрывал за нами дверь и просто кивнул мне. — Ты должен бежать в больницу. Что Люба с собой сделала?

Марк посмотрел на меня ошарашенно, а потом заорал:

— Ты что, с ума сошла?! У Любы началась сердечная аритмия, отец настоял, чтобы она легла на небольшое обследование. Я только сбегаю туда, чтобы отпустить маму, а то ведь она у меня упорная, ни за что не оставит больную в одиночестве. А потом отец пообедает, вернется в клинику, и я сразу побегу к тебе. Надеюсь поспеть до прихода твоей мамы. Ты жди меня дома, ладно? Лучше будет, если без меня ты не начнешь разговора с мамой. Хотя, возможно, пока она доберется до дому, ее уже просветят какие-нибудь доброхоты.

— Маму на машине домой привозят, — пробормотала я.

— Хорошо, — обрадовался Марк. — Значит, решено, разговаривать будем с ней вместе.

Я кивнула и посмотрела в лицо Марка. И вдруг поняла, как он смертельно устал от всего происходящего. И повторила очень твердо:

— Увидимся вечером. А сейчас, прошу тебя, иди в больницу. Я хочу немного пройтись одна.

Марк глянул на меня как-то беспомощно, пожал плечами:

— Ну, Симочка, если ты так хочешь… Только, пожалуйста, сразу иди домой.

— Ну конечно.

И мы разошлись в разные стороны.

Вопреки ожиданиям, мама уже была дома. Еще из прихожей я услышала, как она на кухне что-то помешивала в кастрюльке и весело при этом напевала. Настроение мое совсем испортилось: нет ничего хуже, чем своими новостями портить человеку жизнь. Кое-как я разделась и поплелась на кухню.

— Пришла, Симочка? — радостно приветствовала меня мама. — А у нас в редакции батарею прорвано, получился сокращенный день. Сейчас угощу тебя чем-то очень вкусным.

Я села на табуретку, минуту-другую наблюдала, как мама носится по кухне, а потом начала потихонечку всхлипывать и шмыгать носом.

— Что случилось? — поразилась мама и замерла посреди кухни с половником на изготовку. — Неужели пару отхватила?

— Хуже, — простонала я. — Меня из школы исключили!

Тут уже и мама рухнула на табуретку.

— Надеюсь, эта такая шутка? — проговорила она тонким голосом. — Что нужно было натворить по нынешним временам, чтобы тебя выгнали из школы?

— Я тебе все расскажу, только ты меня не ругай! — прорыдала я. — Понимаешь, я летом познакомилась с парнем и сказала ему, что уже учусь в университете. А он сказал…

В общем, я рассказала маме всю историю, без купюр. И про Любу, и про скандал в школе, и про неудавшееся знакомство с родителями Марка. Мама меня ни разу не перебила. Она даже пододвинула свою табуретку впритык к моей и взяла меня за руку. А когда я закончила, сказала решительно:

— Ну, Симуль, больше не надо рыдать из-за этого. История, конечно, некрасивая, но в жизни и не такое случается.

— Но, мама, а как я теперь окончу школу? Горгона, то есть Раиса Григорьевна, сказала, что обзвонит все школы и расскажет, что я собой представляю! А завтра, когда пойдешь забирать мои документы, она тебе такого наговорит!

— Да твоя Раиса Григорьевна — просто глупая женщина, если не понимает, что любовь не спрашивает, кто учитель, а кто ученик, — в сердцах проговорила мама.

— Завтра я ей это выскажу в ее кабинете. А насчет учебы ты особенно не переживай. Мне еще летом мои редакционные начальники предложили перебраться в Питер, на служебную жилплощадь. А я подумала, что срывать тебя с выпускного класса не стоит, а вот в следующем году, когда поступишь в институт, это будет очень кстати. Ну что ж, значит, переберемся прямо сейчас.

Я начала понемногу успокаиваться. Чего рыдать, если все проблемы оказываются разрешимыми. Больше всего меня пугало, что завтра мама пойдет к директрисе, и та будет говорить обо мне всякие гадости. Но если мама так настроена, бояться надо не мне, а Горгоне. Мне на секундочку даже сделалось обидно: так тряслась, а оказалось, переживать не стоило. Нет, ну какая все-таки у меня мама! Да любая другая на ее месте просто втоптала бы меня в грязь!

— Мамулечка, — прошептала я, ластясь к матери. — Ты на меня совсем не сердишься? А ты пойдешь знакомиться к родителям Марка, когда… ну, будет такая возможность?

— Подожди. — Тут мама легонько меня отстранила. — На эту тему мы с тобой еще не разговаривали. И тут я вряд ли смогу тебя чем-нибудь порадовать. Думаю, Марка тебе придется забыть.

— Нет! — крикнула я, пораженная предательским ударом в самое сердце. — Я никогда не смогу его забыть! Зачем ты так говоришь, мама?

— Потому что он женат, и ты сама мне об этом сказала, — невозмутимо растолковала мама.

— Но, мама, как же ты ничего не поняла, ведь я все тебе объяснила! Любу он совершенно не любит и собирается с ней развестись! Он и женился на ней потому, что она собиралась покончить с собой. Она сумасшедшая и вообще… — Тут я споткнулась на слове, поймав на себе материнский взгляд, полный жалости. И завопила еще громче: — Нет, я вижу, ты ничего не хочешь понимать! Зачем, ну зачем я тебе все это рассказала!

Я вскочила с табуретки, приготовившись бежать куда глаза глядят. Но мама успела поймать меня за руку и притянуть к себе.

— Выслушай меня спокойно, без сердца, Симона, — жестко проговорила она. — Ты у меня очень юная, чистая и немного наивная девочка. Ты со всем этим столкнулась впервые. И мне придется кое-что тебе объяснить. Когда у мужчины есть в «анамнезе» жена, наличие которой невозможно скрыть, но которую можно не показывать, он объявляет ее умирающей от рака или от болезни сердца. Если жена ведет себя активно и вступает в контакт с новой подружкой, он объявляет ее сумасшедшей. Увы, это классика жанра.

— Я хочу уйти, — пробормотала я, выкручивая свое запястье из материнской ладони.

Но мама держала меня очень крепко. И говорила — громко, резко, будто гвозди вколачивала:

— Выслушай меня, Сима, иначе тебе придется постигать все это на собственной шкуре, а это куда больнее, чем просто слушать. Твой молодой человек обманул тебя в первый раз, когда скрыл, что у него есть жена. Потом обманул второй раз, когда сказал, что женился на ней ради ее спасения. Поверь мне, дочка, если мужчины не хотят вступать в брак, их не могут убедить и куда более серьезные вещи. Третьей ложью было то, что он назвал эту бедную девочку сумасшедшей. Но, Сима, ведь ты уже взрослая, тебе пора жить своим умом. Почему ты не спросила себя: а разве так ведут себя сумасшедшие? Разве она подожгла наш подъезд или набросилась на тебя с ножом? Нет, она повела себя более чем разумно, она ни в чем не стала тебя обвинять, напротив, попросила о помощи. И как же ты смогла не почувствовать, что дело тут нечисто?

Я без сил опустилась на пол кухни рядом с материнской табуреткой. Интересно, если я потеряю сознание перестанет она говорить эти гадкие вещи?

— Ну а сегодняшняя ситуация должна была тебя убедить в том, что в их доме ты совершенно лишняя, чужая, — припечатала мать. — Вот и думай после этого, стоит ли тебе культивировать в себе любовь вопреки рассудку или нужно успокоиться и жить дальше. Ты меня понимаешь, Симочка?

— Мама, — бестелесным голосом произнесла я. — Но разве так не бывает, что люди неудачно женятся, потом разводятся, потом вступают в новый брак — и в нем живут счастливо до самой смерти?

— Бывает, — быстро согласилась мама. — Очень часто именно так и бывает. Но, Сима, ты сама сказала: разводятся. Я не собираюсь отправлять тебя в монастырь. Если твой друг решит свои проблемы, он вполне сможет тебя отыскать.

— Господи, мама, ну неужели это так важно, женат он или в разводе?!

— А ты сама не поняла сегодня, важно это или нет? — с легкой усмешкой спросила мать. — Когда с тобой в том доме даже не стали разговаривать, ты разве не сделала выводов?

Мама выпустила мою руку. Я вскочила, снесла табуретку, отшвырнула ее ногой в угол кухни и помчалась в свою комнату. Бросилась на кровать и завыла в подушку. Страшные слова мамы стояли у меня в ушах, разрывали мне сердце железными крючьями. Впервые в своей жизни я умирала от ненависти к собственной маме!

— Уйду, — бубнила я в подушку. — Завтра же уйду из этого дома. Марк сказал, что мы вполне можем обойтись без родителей. Она ничего не понимает! Она просто злится на всех мужиков!

В гостиной зазвонил телефон. Я дернулась и уже хотела бежать туда: ведь это наверняка звонил Марк. Но мама сняла трубку, сказала несколько слов — звякнула кнопка отбоя. Я снова рухнула на покрывало. Все понятно, из этой квартиры мне с Марком больше не говорить. Ну ничего, мамочка, скоро этот телефон останется в полном твоем распоряжении, да и квартира тоже.

Вынашивая планы бегства, я лежала на кровати, закрывшись с головой покрывалом. Я думала, как поступить, если завтра мама вообще не выпустит меня на улицу. Тогда придется связывать простыни и спускаться вниз с пятого этажа. Иногда я засыпала, и тогда отчетливо видела себя, ползущую по кирпичной стене. Телефон звонил еще несколько раз, и всякий раз почти сразу следовал отбой. Раза три мама заходила в комнату, стояла на пороге, но со мной не заговаривала. Совсем поздно вечером, когда сквозь тонкое покрывало перестал просачиваться дневной свет, она подошла к кровати и накрыла меня сверху теплым одеялом.

На следующее утро я проснулась часов в одиннадцать, все в той же позе, от невыносимой духоты. Отбросила с лица одеяло и зажмурилась от яркого дневного света, заливающего комнату. Над кроватью стояла мама с папкой в руках.

— Вот, была в школе, забрала твои документы, — пристально вглядываясь в мое лицо, сказала она. — Я уезжаю на работу, обед на плите. Вчера тебе звонила твоя Нинка, очень жаждала с тобой поговорить, ты уж звякни ей после обеда.

— А больше, конечно, никто не звонил, — усмехнулась я.

— Почему же, звонил твой Марк, но уже очень поздно, почти ночью. Он сам попросил тебя не будить.

— Можно подумать, ты бы разбудила, — продолжала я источать злобу.

— Сима, ты не в тюрьме, — осадила меня мама. — И я не надсмотрщица. Тебе пора уже самой думать и отвечать за свои поступки.

Она вышла из комнаты, через пару минут захлопнулась входная дверь. Я тут же выскочила из постели и принялась лихорадочно носиться по квартире. А еще через пять минут позвонил Марк.

— Выспалась, роднуля? — Голос его звучал совсем невесело.

— Ага. Слушай, Марк, нам с тобой надо срочно встретиться, — скороговоркой выпалила я. — Ты из дома сейчас звонишь?

— Нет, из больницы. Но собираюсь домой.

— Ах да, как там Люба? — вспомнила я.

— Не очень хорошо, — также кисло ответил Марк. — Есть кое-какие проблемы с сердечным клапаном.

— Сможешь встретиться со мной прямо сейчас, не заходя домой?

— Конечно, Симочка.

Я положила трубку и бросилась одеваться. Почему я так торопилась? Да просто яд, впрыснутый в мою душу материнскими словами, с каждой минутой заползал все дальше и дальше. Я чувствовала его физически и даже старалась не делать резких движений, чтобы защитить от этой отравы хоть часть своего организма. Только Марк мог меня исцелить. То есть мне хотелось в это верить.

С Марком мы встретились у моего дома. Видно было, что он очень спешил, наверное, почувствован, что со мной творится что-то неладное. В мятой рубашке, с наспех причесанными волосами, он производил впечатление человека, проведшего ночь на ногах. Скорее всего, так это и было.

— Что с тобой случилось, Сима? — Марк с ходу обнял меня, погладил по голове. — С мамой поругалась?

— Нет. — Я покачала головой. — Она сегодня уже забрала документы и, кажется, устроила нашей директрисе головомойку. Но, Марк, она сказала мне одну вещь… — Я громко шмыгнула носом.

— Что? — спросил Марк.

— Она сказала, что мужчины ни на ком никогда не женятся, если не хотят этого делать, — на едином дыхании выпалила я. — И что ты обманул меня насчет Любы.

Я не смела поднять на Марка глаза, а он стоял напротив меня и молчал. Потом сказал совсем тихо и как будто виновато:

— Твоя мама критически относится к мужчинам…

— А чего ты хочешь? — вскинулась я. — Ведь мой отец со времен моего рождения даже не соизволил ни разу меня повидать!

— …и она очень умная женщина, — продолжил Марк. — Знаешь, незадолго до свадьбы с Любой я встречался с девушкой. Любил ее, как мне казалось. А потом она уехала куда-то с другим мужчиной, забыв поставить меня в известность. Конечно, я был уязвлен, обижен. А тут Люба с ее любовью. Мне и впрямь по дури казалось, что штамп в паспорте сразу переведет меня на новый уровень взрослости, что ли, заставит забыть тогдашние терзания. А потом я очень быстро понял, что совершил огромную ошибку. Я даже спросил у отца, конечно, в закамуфлированной форме: что делать, если женился на женщине, а потом осознал, что ты ее не любишь? Знаешь, что ответил мой отец?

— Что? — прошелестела я.

— Он сказал: «Это ведь твоя ошибка, не ее? Значит, сожми зубы и давай ей всю жизнь в два раза больше счастья, чем если бы ты ее на самом деле любил» Вот такая его позиция. И знаешь, я какое-то время и впрямь старался так поступать. Подготовил себя к тому, что любви в моей жизни не будет. И — не смог, понимаешь? А потом встретил тебя и понял, что мне просто необходим второй шанс. Хотя, кажется, веру в себя как в настоящего мужика утратил напрочь.

Марк стоял передо мной, опустив голову, как нашкодивший пацаненок. Я робко коснулась рукой его взлохмаченных волос.

— Не переживай. Знаешь, сегодня ночью я совершенно точно решила сбежать из дома. Вот видишь, даже документы взяла. — Я протянула Марку папку с моими школьными бумагами и паспортом. — Но теперь я понимаю, что так поступать нельзя. Ты не можешь сейчас бросить родителей и Любу, а я — маму. Нам нужно во многом разобраться. Но потом мы все равно будем вместе. Правда?

— Правда, — глухо проговорил Марк.

— А теперь пойдем ко мне пить чай. Мама уже на работе, — позвала я.

И мы пошли ко мне домой, оба измученные, измочаленные. Правда, чаепития у нас особого не получилось, потому что от волнения я не сумела отыскать в доме заварку. Впрочем, если мы и нуждались в чем-то, то совсем не в чае. Мы оба чувствовали себя потерянными детьми и старались все время видеть друг друга, даже по квартире перемещались, держась за руки.

В тот день мы с Марком стали близки. Наверное, для нас это была единственная возможность как-то преодолеть ту тяжесть, которая навалилась на наши плечи. Впрочем, я могу говорить только о себе. Мне ужасно хотелось тогда, чтобы Марк стал прежним, уверенным в себе, ироничным. Думаю, частично мне это удалось.

Когда появилась опасность, что вот-вот вернется мама, мы снова вышли на улицу и бродили по морозу еще пару часов. Говорили о нашем будущем, строили планы, смеялись. Жизнь снова казалась мне прекрасной. Потом Марк сказал мне виноватым голосом, что ему пора бежать. Я понимала — куда, и не задавала ненужных вопросов. Марк рвался проводить меня до дому, но тут я была тверда как камень, — совсем не нужно, чтобы нас увидела моя мама. Вдруг ее снова пораньше отпустили с работы? Я больше не хотела ни с кем ссориться. Про себя я решила, что к нашему союзу с Марком мы должны идти достойно и несуетливо. Только в таком случае все вокруг перестанут считать меня ребенком.

И все-таки Марк проводил меня до начала улицы. Впервые мы с ним поцеловались в губы на виду у поздних прохожих. Впрочем, наш поспешный поцелуй выглядел совсем как поцелуй двух давнишних супругов и никто не стал на нас таращиться. И все-таки до подъезда я неслась, боясь оглянуться.

У подъезда я закинула голову и поглядела на наши окна. Мама уже была дома. И, судя по тому, что свет горел в гостиной, даже успела поужинать. Значит, дома она уже около часа. Сердце у меня тревожно заныло. А вдруг я недостаточно хорошо прибралась в квартире и мама догадалась, что Марк был у нас дома и что между нами произошло? Вот кошмар получится! Я стала торопливо припоминать, в каком виде оставила свою комнату.

С тяжелым сердцем вошла в подъезд. Лифт работал, но блуждал где-то наверху. Я вдавила кнопку пальцем и принялась тревожно обтирать боком стенку.

Потом дверь лифта распахнулась, и оттуда на площадку ступила женщина. Я попятилась от неожиданности: это была мать Марка. Конечно, я сразу ее узнала, ведь я так долго всматривалась в ее лицо на старых фотографиях. Она немного изменилась, кажется, похудела, лицо сделалось еще более прозрачным. И кажется, она стала еще красивей. Женщина замерла, заметив меня на площадке. Видно, угадала, кто я такая. Поглядела на меня странно, будто виновато, бледные губы ее дрогнули, пытаясь произнести какое-то слово. Но я была слишком смущена и растеряна, чтобы вступать с ней в беседу. Я поступила как последняя трусиха: бросилась бежать вверх по лестнице. И бежала так до самой нашей квартиры.

Мама не вышла встречать меня в прихожую, и это, без сомнения, был очень плохой знак. Я быстренько скинула одежду и обувь, не нашла впопыхах тапочки и босиком побежала в гостиную. Уж лучше скандал, чем его ожидание.

Мама сидела на диване, закутав колени пледом. Как будто заболела или просто замерзла. На гостевом столике все еще стояли поднос с двумя чашками, вазочка с конфетами, заварочный чайник с посаженным на него тряпичном котом. Мама подняла на меня глаза, взгляд ее показался мне каким-то испуганным. Это было неожиданно.

— Что случилось, мамочка? — спросила я. — Эта женщина, мама Марка, зачем она приходила?

— Так ты ее встретила, — медленно проговорила мама. — Вы разве знакомы?

— Нет, но я видела ее на фотографиях, в тот раз, когда была в гостях…

— Почему ты не сказала мне, что встречаешься с сыном доктора Левитина? — странным, словно замороженным голосом спросила мама.

— Не знаю, — растерялась я. — А какая разница?

— Нужно было сказать…

— Да что случилось? — окончательно перепугалась я. — Вы что, поругались с ней? Что она тебе сказала? И как вообще она нас нашла?

— Сегодня я договорилась насчет новой школы, — словно не слыша моих вопросов, ровным голосом заговорила мама. — Завтра с утра придет машина, ты возьмешь свои документы, дневник, тетрадки — и мы с тобой вместе поедем в Питер. Учебники не бери, пока даже неизвестно, какое у тебя там будет расписание…

— Мама, почему ты мне не отвечаешь?! — закричала я. — Да мне наплевать на новую школу! И вообще на любую школу! Зачем приходила мать Марка?

— Я все сказала тебе вчера. О Марке придется забыть, — отчеканила мама.

— А я тебе ответила, что ни за что этого не сделаю! Я никогда его не забуду и никогда не откажусь от Марка! Вы не сможете нас разлучить! Особенно после сегодняшнего дня…

Я с вызовом уставилась на мать. Она поспешно отвела глаза, словно боялась узнать, что именно случилось между нами сегодня. Мы помолчали немного. Потом мама сказала так мягко и ласково, как разговаривала со мной в те дни, когда я болела и валялась в кровати в жару и в слезах:

— Помнишь, солнышко, ты спрашивала, кто твой отец?

— А это тут при чем? — взбеленилась я. — Теперь мне это больше не интересно. Сейчас ты скажешь, что у вас начиналось так же, как у нас с Марком, а потом ты осталась одна со мной на руках. Но ты же ничего не знаешь о том, как все происходит у нас с Марком! Как можно судить?!

— Сима, помолчи! — вскрикнула мать. — Я хочу сказать совсем о другом. Твой отец — Леонид Анатольевич Левитин.

— Что? — едва сумела выговорить я, прежде чем оцепенела и превратилась в камень.

— Тебе нужно было мне сказать, что ты встречаешься с его сыном, — обреченным голосом произнесла мать. — Да и мне стоило раньше ответить на твой вопрос. Тогда бы этого не произошло.

Потом мама встала, подошла ко мне, обхватила за плечи. Я не почувствовала ее прикосновений.

— Не горюй слишком сильно, Сима, — прибавила она. — Все равно у вас ничего бы не получилось. Мужчинам из рода Левитиных обычно нравятся женщины более однозначные, что ли.

Комната поплыла у меня перед глазами. Я потеряла сознание.

* * *

Однажды из той душной пустоты, в которой я прожила почти пять лет, меня вывела необыкновенно ясная и четкая мысль: «С мамой что-то происходит». Я попыталась встряхнуться и приглядеться к матери. Несколько вечеров подряд наблюдала за ней, пока мама печатала на компьютере или занималась хозяйством.

На первый взгляд ничего не изменилось. Мама была все так же красива, тщательно следила за собой и очень много работала. Но что-то было не так. Раньше мама была как бурлящий родник, щедро разбрасывающий свои брызги и струи. Теперь она стала как плотно закупоренный сосуд, зорко охраняющий каждую каплю животворящей влаги. Это было непривычно и очень тревожно.

И еще — мама стала курить. Никогда прежде я не видела ее с сигаретой. В шестом классе я сделала попытку выкурить папиросу в ванной комнате. Попытка окончилась неважнецки — меня стошнило за ужином. Мама сделала вид, что не поняла причины моего недомогания, а на следующий день сказала мимоходом, показывая на кого-то с сигаретой в зубах:

— Для меня курение — это публичное признание того, что жизнь не удалась.

Я не слишком ее поняла, но с тех пор сама поглядывала на курящих с легкой жалостью.

И вот мама изменила своим жизненным принципам. Для этого наверняка была какая-то причина.

Переезд из нашего городка в Питер я запомнила плохо. Для меня он свершился стремительно, чуть ли не за один час. Помню, как я билась в маминых руках и кричала на весь дом:

— Пожалуйста, увези меня отсюда, немедленно!

Бледная мама крепко держала меня одной рукой, другой крутила телефонный диск. Через полчаса за нами приехал мамин начальник дядя Саша и увез нас в свою холостяцкую квартиру в Купчино. В этой странной квартире, где я не сразу отыскала кухню, мне предстояло прожить около недели. Мама в это время приводила в порядок новое жилье и перевозила наши вещи. А дядя Саша работал на дому и приглядывал за мной по мере сил. Помню, он даже пытался делать со мной уроки и все время подсовывал мне какие-то статейки «на оценку». Если я выдавливала по поводу прочитанного хоть пару слов, дядя Саша громко восхищался и кричал:

— Ты будешь такой же великой журналисткой, как твоя мать!

Но журналисткой я не стала. Я даже не попробовала поступить в университет на журфак. Все мои детские мечты испарились после той страшной ночи. Я поступила в университет кино и телевидения, сама не знаю почему, и в этом году уже должна была его закончить. Готовилась к защите диплома. Все эти годы мы с мамой прожили на Петроградке, в двухкомнатной квартире, предоставленной нам издательством. В наш маленький городок, где стояла запертой наша прежняя квартира, я не ездила никогда. Возможно, мама бывала там изредка, должен же был кто-то платить за квартиру и хоть иногда проверять ее сохранность. Но об этом мы никогда не говорили.

Да и вообще, в последние годы мы не так уж много разговаривали с мамой. Она пропадала в своем издательстве, я по полдня проводила в институте, а после шла в библиотеку или просто гуляла по Питеру. Друзей ни в школе, ни в институте у меня не появилось, с молодыми людьми я не встречалась. Жизнь текла как-то серо и сыро и иногда напоминала мне мутный сон, который часто снился мне в детстве. Иногда я страстно желала, чтобы у меня были хоть какие-то воспоминания, которые я смогла бы перебирать по ночам, словно драгоценные блестящие камешки. Увы, все, что я могла вспомнить, причиняло мне боль или стыд.

В тот вечер я долго бродила по городу и вернулась домой часов в одиннадцать. В прихожей споткнулась о нашу полосатую дорожную сумку, с которой мама изредка ездила в командировку. Правда, ездить зимой мама не любила, а сейчас была именно зима, промозглая и стылая.

В своей комнате, которая служила по совместительству гостиной, у экрана компьютера неподвижно сидела мама. Вокруг, на столе, на клавиатуре, были разложены какие-то бумаги. Мама зябко обнимала себя руками за плечи и застывшим взглядом смотрела на экран. Кажется, моего появления она не заметила.

— Добрый вечер, мамуля, — вполголоса сказала я.

Мама вздрогнула, перевела на меня взгляд, кивнула. А потом торопливо сгребла бумаги и сунула их в свою сумочку, висевшую тут же, на спинке стула. Это меня поразило: мама никогда прежде ничего от меня не прятала и не скрывала. Да я особо и не лезла в ее дела. У меня мелькнула мысль, что мама занялась каким-то криминальным расследованием. Возможно, опасным, потому и выглядела она в последнее время какой-то напряженной.

— Ты куда-то уезжаешь?

Мама коротко кивнула:

— Да, Сима, вот послали меня в командировку. Меня не будет дня три или четыре. Я оставила борщ и жаркое. Готовить ты не желаешь, ну хоть питаться не забывай.

— Ну конечно. Мама, а у тебя все в порядке? — спросила я.

Мама как будто насторожилась, посмотрела на меня очень внимательно:

— Конечно, а почему ты спрашиваешь?

— Не знаю… Ты не болеешь?

— Еще чего придумала? — хмыкнула мама. — Ты же знаешь, меня даже сезонный грипп не берет. Ты иди ужинать, Сима, а мне надо еще немного поработать.

Когда на следующее утро я поднялась по звонку будильника, мама уже уехала. На кухонном столе она оставила мне подробную инструкцию, где что в холодильнике лежит и какой обработке должно подвергнуться перед употреблением. Первый день без мамы я прожила вполне сносно. А вот на следующий кое-что произошло.

В девять часов вечера в нашу дверь кто-то торопливо и нервно позвонил. Я открыла, в очередной раз забыв спросить, кто пришел. На пороге стоял мужчина — невысокий, щуплый, с густой веерообразной бородкой.

В полутьме подъезда он показался мне смутно знакомым, я даже постаралась ему улыбнуться.

— Здравствуй, Симочка, — ответно расплылся в улыбке мужчина. — Вот, значит, какая ты стала. Барышня. Невеста.

Я перестала улыбаться. Терпеть не могу этих разговоров в пользу бедных.

— А где мама, Симочка? — спросил мужчина и напряг шею, пытаясь заглянуть в комнату.

— В командировке, — ответила я.

— В командировке? — Лицо у мужчины вытянулось. — Очень интересно, кто ее туда послал?

Я пожала плечами:

— Начальство.

— Удивительно, — сказал мужчина и потыкал себя большим пальцем в грудь. — Так ведь это я — ее начальство.

Только тогда я узнала дядю Сашу. Последние пять лет я почему-то ни разу его не встречала. Это прежде, когда мы жили в нашем городишке, он почти каждый вечер привозил маму домой на машине. Иногда заходил к нам, пил на кухне чай, травил анекдоты и, на мой взгляд, всячески тянул время. Я догадывалась, что он влюблен в маму. Но вести правильно осаду начальник не умел, просто тупо просиживал у нас штаны, и я чувствовала, что маме его присутствие не то чтобы в тягость, но здорово утомляет. Уходил он за полночь, грустный и заторможенный, полный каких-то невысказанных фраз, наверное, куда более глубоких, чем его дурацкие анекдоты. От его прощального вздоха хотелось заплакать. Однажды я сердитым голосом спросила маму, созерцая оставшуюся за начальником груду окурков.

— Почему дядя Саша так глупо себя ведет? Просто слушать противно его шуточки!

— Потому что мы с тобой никак не помогаем ему вести себя умнее, — печально ответила мама.

— А почему мы не помогаем? Давай поможем. Мама только рукой махнула в ответ.

— Проходите в комнату, дядя Саша, — голосом радушной хозяйки предложила я. — Мамы нет, я, честно говоря, не очень представляю, где она. Думала, что в командировке, но раз вы ее не посылали…

— Женечка взяла несколько дней в счет отпуска, — торопливо забулькал главный редактор, освобождаясь от ботинок. — Я уж, грешным делом, подумал, не ты ли опять разболелась. Вот, решил зайти, хоть и незваным гостем, но разведать обстановку. Но вижу, ты здорова, а Женечка наша неизвестно где. Впрочем, не надо волноваться. Это ведь так легко объяснимо…

Я поняла, конечно, что он имел в виду. Намекал, что у мамы появился мужчина. Глаза у дяди Саши разом сделались несчастными, и я поняла, что он все еще страдает по ней. Вот ведь, примчался на ночь глядя. Я улыбнулась как можно теплее.

— Я скажу маме, что вы заходили.

— Не надо, ну что ты! — взволнованно замахал руками главный редактор. — А то получится, что я ей вздохнуть не даю. Позволим маме отдохнуть от нас, верно, Симочка?

Дядя Саша еще потоптался в прихожей, снова влез в ботинки, рассказал парочку бородатых анекдотов, а потом вдруг бросился к выходу так резко, будто кто-то дернул его за невидимые веревочки. По пути он бормотал себе под нос что-то вроде: «В жизни нашей Женечки грядут перемены». Я заперла дверь и растерянно села на «обувной» стульчик. Хорошо ему говорить, но что мне-то думать о мамином отсутствии? Ведь я совершенно уверена, что мужчиной тут и не пахнет. Ночью мне снились кошмары: я искала маму по всему городу, и каждый встретившийся мне человек старательно от меня что-то скрывал.

Но наступил новый день, и жизнь моя завертелась по обычному кругу. Я отсидела три пары в институте, поменяла книги в библиотеке. А потом вдруг четко поняла, где сейчас находится моя мама. Конечно, в нашей старой квартире… Я поехала на автобусную станцию.

Я готовилась к длинному и утомительному пути. Раньше автобусы в наш городок ходили редко, народу в них набивалось немыслимое количество, воздуху не хватало, ноги превращались в лед. Но за несколько прошедших лет все переменилось. Автобусы теперь не подъезжали по одному в час, а вдоль тротуара ждали своей очереди. В салоне было тепло и уютно. Я села к окошку, попыталась читать книгу, но быстро задремала.

Когда я приехала в наш городок, уже стемнело. Пошла к дому, озираясь, как чужестранка. Не то чтобы здесь многое переменилось, но как-то подзабылось, что ли. Вот и наш дом, возвышается в темноте на фоне лесопарка. Я зашла со стороны двора, закинула голову, посмотрела на наши окна. Так и есть, кухонное окошко освещалось привычным зеленоватым светом.

Подниматься наверх и звонить в квартиру я не собиралась. Просто хотела убедиться, что мама никуда не исчезла, не потерялась. Возможно, она захотела немного отдохнуть от всех и пожить в одиночестве. А может, и впрямь в ее жизни кто-то появился. Почему бы и нет? В любом случае я не собиралась ей мешать. Мне просто захотелось немного побродить вокруг дома. Вспомнить, как совсем недавно вот по этой тропинке я неслась по утрам в школу, а обратно шла не спеша, загребая сапогами снег.

Вот на этой скамейке в последний раз мы сидели с Нинкой и обсуждали чей-то день рождения. Это было всего за неделю до моего отъезда. Вот под этими окнами я всегда срезала путь к подъезду, рискуя нарваться на окрик хозяев, считавших, что я топчу их драгоценный палисадник. Зимой делала это потому, что дорога после первого снега на ближайшие пять месяцев превращалась в лед. В другое время года — по привычке. У соседей окна были темные, и я привычно перешагнула через хиленькую ограду.

Вот наш подъезд, всего в трех шагах от меня. Тускло мерцала лампочка под навесом. Нет, туда я не войду…

Кто-то прошел по дорожке вдоль дома, свернул к нашему подъезду и на секунду задержался под навесом. Я вздрогнула и прижала перчатку к губам: это был Марк. Он не слишком изменился за прошедшие пять лет, только лицо как-то подсохло, стало строже. Губы сложились в твердую линию. Он стал совсем чужим и… взрослым, что ли. Хотя и прежде он не казался мне мальчишкой. Но сейчас он едва ли вызвался бы проводить по вечернему городу растрепанную девчонку. На нем было длинное черное пальто, глухо застегнутое, с твердым воротником, упирающимся в подбородок. Я видела, как Марк крутит головой, словно пытаясь освободиться. Он отогнул край рукава и посмотрел на часы. А потом резко дернул на себя нашу непослушную тяжелую дверь и вошел в подъезд.

Минуты через две ко мне вернулась способность дышать. Я собрала снег с чужого подоконника и нырнула в него лицом. Потом отошла от дома и закинула голову. Я увидела, как зажегся свет в гостиной, а потом мамина тень несколько раз мелькнула на кухне. Наверное, мама собирала на стол.

Я ничего не понимала. С какой стати мама решила встретиться с Марком, да и были ли они вообще знакомы? Что заставило его прийти? Можно было подождать, когда он снова выйдет на улицу, но я не могла, просто не могла перенести еще одну такую встречу. Я развернулась к дому спиной и сперва медленно, а потом почти бегом припустила в сторону автобусной остановки.

— Симочка!

Кто-то, неразличимый в темноте, бросился мне наперерез, повис на шее. В первую секунду я едва не оттолкнула чужие руки. А потом узнала Нинку.

— Симочка, — все твердила она и смотрела на меня как на пришелицу с того света. — Куда же ты подевалась? Я везде искала тебя, всех расспрашивала, даже к нашей директрисе ходила. А она меня выгнала!

— Откуда ты, Нин? — спросила я, пытаясь настроиться на встречу. Получалось туго. В тот миг я хотела только одного — остаться в одиночестве.

— А я только что из автобуса вышла, — ответила бывшая подруга. — Я тебя еще из окна увидела и чуть не вышибла дверь, так боялась упустить. Я ведь учусь в Питере, общежитие нам не положено. Вот и катаюсь. А ты что ж, вернулась с мамой на прежнюю квартиру?

— Нет, я просто… заехала посмотреть, все ли в порядке. Мы теперь постоянно живем в Питере.

— А учишься где? Ведь не в университете?

— Откуда ты знаешь? — спросила я, тщетно борясь с раздражением.

— А я каждый год приходила в деканат и спрашивала, не поступала ли к ним студентка Фаменская, — с виноватой улыбкой призналась Нинка. — Хотя иногда думала: может быть, ты замуж вышла и фамилию сменила?

— Нет, Нинка, нет… Ты не знаешь, автобусы в Питер до какого часа катаются?

— Я тебя не отпущу! — правильно разгадала мои намерения Нинка. — Еще чего, столько лет не виделись! Я ведь, Симочка, каждую неделю звонила тебе по старому телефону все эти годы. Знаешь, как грустно мне было! Ведь мы с тобой даже не попрощались в тот день, когда случился этот скандал в школе…

Что-то вдруг дрогнуло в моей груди. Я поняла, как все эти годы мне не хватало близкой подружки, такой, как Нинка. Может, и не замкнулась бы я так в своей бесконечной беде, если бы Нинка была рядом. Я сказала не слишком уверенно:

— Нин, но твои родители дома, мне бы сейчас не очень хотелось…

— Я одна, одна живу, — встрепенулась Нинка. — Знаешь, бабушка умерла, осталась квартира. Поначалу она стояла пустой, я не собиралась жить отдельно. А потом измучилась: возвращаюсь из института иногда поздно ночью, то семинар у нас, то репетиция КВН, крадусь в квартиру буквально на цыпочках. Глядь, а папа с мамой стоят в прихожей. Ну, мы и решили, что в будни я лучше буду жить в бабушкиной квартире. Утром звоню, рапортую, что жива. На выходные воссоединяюсь с семейством.

И мы пошли к Нинке. Дом ее бабушки я, конечно, помнила с детства. С нашим его разделял всего квартал. Нинка постоянно отпрашивалась к бабушке, чтобы нам утром вместе идти в школу. Когда зашли в единственную комнату с эркером, Нинка подмигнула и спросила:

— Помнишь наши развлечения?

И я вспомнила, как в младших классах мы приходили в гости к Нинкиной бабушке и тренировались в прыжках с подоконника на высокую старомодную кровать. Бабушка в это время возилась на кухне, — к счастью для нас, она была глуховата.

Я бросила взгляд на высокую спинку с шарами-бомбочками и тихо охнула: господи, как нам только удалось не покалечиться! Нинка захихикала: — Вот и я каждый раз об этом думаю! И мы пошли на кухню пить чай, потому что ничего другого в Нинкином хозяйстве не имелось. Пока она расставляла чашки и обжаривала на чугунной сковородке куски хлеба, я потихоньку рассматривала подружку. Как же она переменилась! Детская припухлость почти исчезла, щеки, кошмар Нинкиного детства, втянулись, зато глаза стали просто огромными. Впервые в жизни Нинка показалась мне просто красавицей. Из ее рассказов было ясно, что подруга в восторге от студенческой жизни. В Электромеханическом институте, где Нинка училась, у нее было полно приятельниц, она участвовала во множестве общественных дел. И еще в институтском Клубе веселых и находчивых имелся парень, младше ее на год, который проявлял к Нинке огромный интерес. Но она еще не решила, стоит ли иметь с ним дело. Все-таки разница в возрасте… Было даже странно, что при такой насыщенной жизни Нинка еще сохранила интерес к моей персоне. Может, она ожидала, что жизнь моя сложится как-то необычно и замечательно и сейчас я расскажу ей массу интересных вещей, а она будет слушать, широко распахнув свои глазища, как это бывало в школе. Но вот я сидела и молчала, а Нинка явно боялась задавать мне вопросы. Поэтому без конца рассказывала о себе, и вид у нее с каждой минутой становился все более смущенным.

— Все-таки, почему вы так неожиданно уехали в Питер? — решилась спросить она.

Я пожала плечами:

— Ну, из школы меня выставили, а десятый класс нужно было как-то кончать. Мама нашла школу в Питере, редакция предоставила ей квартиру. А с Марком мы почти сразу расстались, не сложилось…

— Удивительно, — задумчиво произнесла Нинка. — Когда вы в тот день уходили со школьного двора и держали друг друга за руки, мне казалось, вас ничто не сможет разлучить.

— Ну, вот видишь…

— Я иногда встречаю Марка Леонидовича на улице. И всегда перехожу на другую сторону. Боюсь, что ему будет неловко видеть меня. Хотя он, кажется, вообще не смотрит по сторонам.

— Он все время жил в этом городе? — спросила я.

— Нет, они же уезжали, все вместе. То есть доктор оставался тут, а Марк с матерью и женой жили где-то за границей. Потом его мама умерла, они вернулись. Марк сейчас работает в гороно, кажется… Ну, бог с ним, ты-то как, Симочка?

— Никак, — сказала я честно. — Давай лучше о тебе, Нинка.

— Да ведь я о себе уже все рассказала…

— Тогда давай ложиться спать. Завтра с утра на учебу.

Утром мы вместе поехали на учебу, а вечером домой вернулась мама. Конечно, я не спросила, где она была, а мама ничего не стала рассказывать. Выглядела она немного бодрее, чем в последние недели. И весь вечер просидела за компьютером, даже отказалась пить со мной чай.

А на рассвете я услышала за стенкой ее торопливые шаги. И удивилась — жизнь в редакции не начиналась так рано. К тому же, по моим подсчетам, у мамы еще не закончился отпуск. Кутаясь в халат и непрерывно зевая, я выползла на кухню. Мама сидела за столом, перед ней стояла чашка с чаем и лежал единожды надкушенный бутерброд. И снова мне показалось, что при моем появлении мама что-то спрятала в карман пиджака.

— Ты куда, мам? — спросила я как можно более нейтральным тоном.

— На работу, лапка. — Мама тут же поднялась на ноги, очень бледная, почти не накрашенная. — Срочное дело.

— А почему не доедаешь, не допиваешь?

— Что-то не хочется. Вот ты и дожуй за завтраком.

Мама поцеловала меня и торопливо вышла из квартиры. Я видела, как она пошла к автобусной обстановке, на которой в этот ранний час люди стояли монолитной стеной. Обычно мама ездила в редакцию на метро. Меня словно что-то подтолкнуло в спину. За две минуты я сменила халат на свитер с джинсами, натянула куртку и выскочила из дому. Волосы расчесывала уже на ходу. Мне удалось поспеть к автобусу, в который садилась мама. Я висела, зажатая между сонными людьми, где-то на задней площадке и не спускала глаз с маминого аккуратно причесанного затылка.

В центре города мама вышла из автобуса и торопливо зашагала по Невскому. Прячась, как заправская шпионка, за спинами прохожих, я бежала за ней. На мое счастье, в эти утренние часы проспект просто бурлил людьми. Потом мы свернули в какую-то подворотню, там мама уверенно толкнула железную дверь, ведущую в полуподвальное помещение. Я замешкалась: ведь я представить не могла, что находится за этой дверью. Возможно, там я нос к носу столкнусь с мамой, и мне будет сложно объяснить ей эту слежку. Выждав минут пять, я все-таки открыла дверь.

Я увидела длинный коридор, запруженный людьми. Люди сидели и стояли вдоль ядовитых розовых стен. Здесь пахло потом, плесенью, медикаментами и еще чем-то тяжелым, возможно страхом. От главного коридора отходили другие коридоры, наполненные людьми, как стручки горохом. Под одним из кабинетов я увидела свою маму. Она стояла у стены, но к ней не прислонялась. Стояла, независимо вскинув голову и подчеркнуто держа спину. Она постояла минуты две, потом достала из сумки пачку сигарет и пошла куда-то вглубь. Наверное, там был туалет. Тогда я вышла из-за угла и посмотрела на табличку на дверях. В глазах у меня потемнело…

Я поспешила выйти из здания. Чего хорошего, — если мама вернется и обнаружит меня в полуобморочном состоянии? Но далеко я не ушла, затаилась в скверике. Проторчала там очень долго. Видела, как через несколько часов вышла и направилась к проспекту моя мама. Теперь я могла зайти внутрь и немного согреться. А еще через час из кабинета торопливым шагом вышел распаренный мужчина в белом халате. К нему сразу со всех сторон метнулись люди из очереди. Но доктор несколькими фразами осадил страждущих. И пошел к выходу, глядя сквозь толпу остановившимся взглядом.

Я шла за ним по пятам. Доктор вышел в сквер, как был, в одном халате, и тут же жадно припал к сигарете. Я дала ему сделать несколько затяжек. Потом подошла и стала рядом.

— Доктор, я хочу спросить…

— Что вам? — гневно глянул на меня мужчина. — Неужели нельзя подождать хотя бы немного?

— Я жду с раннего утра.

— Ну и где ваша очередь? Еще не подошла?

— Доктор, я не занимала очередь. Я хочу спросить вас о маме. Она была у вас сегодня.

— Девушка, передо мной сегодня прошли десятки людей!

Но меня не так просто было сбить. Я протянула ему амбулаторную карту, которую догадалась полулегально получить в регистратуре.

Мужчина нехотя глянул в нее, перелистал. Я стояла рядом и машинально придерживала его за рукав. Накрахмаленная материя хрустела под моими пальцами.

— Девушка, — сказал врач, меряя меня укоризненным взглядом. — Если ваша мама не хочет обсуждать с вами свое состояние, вам стоило бы уважать ее чувства.

— Я понимаю, — с готовностью закивала я. — Но ведь я все равно уже узнала… Я хочу поговорить с вами, как родственница, понимаете? Я хочу знать всю правду. Я не уверена, что эту правду расскажет мне мама.

Доктор выразительно вздохнул, потом произнес куда-то в сторону:

— Ничего обнадеживающего я вам сказать не могу.

— Скажите как есть.

— Ладно, пойдемте. — Врач потянул меня в сторону полуподвала.

Плечо к плечу мы дошли до другого кабинета в торце коридора, доктор открыл его своим ключом. В кабинете было тихо и свежо. Доктор показал мне рукой на диван, сам с тяжким покряхтыванием опустился на стул и начал говорить:

— К сожалению, ваша мама обратилась к нам слишком поздно. В таком состоянии уже почти ничего невозможно сделать.

Я тут же вцепилась в это «почти».

— А что можно? Можно сделать операцию, да?

Доктор сжал губы в нитку, потрусил головой, как собака после купания:

— Риск очень велик. Сразу вам скажу, что в нашем центре такая операция сделана не будет.

— Но почему?

— Я вам сказал. Надежда на положительный исход микроскопична. Никто не захочет брать на себя такую ответственность.

— Что же вы делаете с такими больными? — спросила я, изо всех сил загоняя назад слезы.

Врач развел руками:

— Мы их выписываем. Под присмотр по месту прописки.

— А если за границу?

— Утопия, — сказал как отрезал врач. — Да, года два назад я бы вам сказал: если есть деньги, дерзайте, пробуйте. А сейчас в наших клиниках все это есть: и оборудование, и лекарства. И все импортные возможности мы знаем не хуже, чем свои. Тамошние отличные хирурги могут и не захотеть связываться с заведомо безнадежным случаем, а другие возьмутся, но не факт, что помогут. В общем, у нас вы столкнетесь с тем же самым, так что не советую тратить время и деньги. Кто знает, может, вам и повезет…

Доктор скептически поморщился, всем видом показывая, что шанс минимален. Но я была ему благодарна даже за такое допущение.

Вторая половина дня слабо сохранилась в моей памяти. В институт я не ходила — значит, бродила где-то по городу. Теперь все стало на свои места, даже самые невероятные вещи сделались понятными. Так, мне было ясно, почему мама встречалась с Марком. Ведь он, как ни крути, мой родственник, а мама очень боялась, что я останусь на этом свете одна. Бедная моя, наивная мамочка, неужели не понимала, что я никогда не стану общаться с этой так называемой родней! К тому же я не собиралась сдаваться! Завтра же поговорю с дядей Сашей, может, он знает, где можно найти хорошего хирурга. Заодно прощупаю, можно ли попросить у него денег в долг, наверняка потребуются большие затраты.

Я пришла домой и сразу легла в постель. Мамы еще не было, а я не хотела, чтобы она видела мое лицо в этот вечер. Боялась, что не сдержусь, разрыдаюсь. Вот если появится хоть какая-то надежда, мне будет легче контролировать себя. Ведь самое страшное — это осознание собственной беспомощности.

Не помню, чтобы в ту ночь мне снились какие-то руководящие сны. Но, проснувшись, я четко знала, что мне делать. Как будто Господь в уши нашептал. Я дождалась, когда мама уйдет на работу, вытащила из-под подушки и засунула в сумку ее медицинскую карту, прихваченную вчера из диспансера. Потом вымыла волосы и поехала в свой родной город.

В полдень я уже входила в кабинет главврача. Все в этот день складывалось удачно: у Левитина был неприемный день, он в своем кабинете разбирал какие-то документы, а я даже не стала спрашивать разрешения. Просто открыла дверь и вошла в небольшой квадратный кабинет, заставленный стеллажами с книгами и просто бумагами. Леонид Анатольевич сидел за столом, тоже наполовину скрытый кипами бумаги. На незваную посетительницу посмотрел без раздражения, скорее, с любопытством.

— Здравствуйте, — сказала я.

Леонид Анатольевич прищурился близоруко, потом вдруг быстро-быстро моргнул пару раз — ресницы у него были как у Марка — и ответил:

— Здравствуйте, Сима.

Хоть на этот раз он не назвал меня «девочкой». Да и обращаться начал на «вы».

— Садитесь, — предложил доктор, а сам галантно привстал из-за стола. — Что-то случилось? Проблемы со здоровьем?

Я была рада и тому, что он сразу перешел к делу.

— Да, со здоровьем, Леонид Анатольевич. Только не у меня — у мамы.

— Что-то серьезное? — поспешил с вопросом главврач.

— Да. Очень. Питерские врачи от нее отказались. У меня теперь надежда только на вас.

Леонид Анатольевич собирался было присесть, но застыл на месте, услыхав мои рубленые фразы. И переспросил растерянно, собрав складками лоб:

— Женя больна? Что с ней?

Я стала доставать из сумки мамину карту, руки мои тряслись и комкали бумагу. Я положила тонкую стопку на стол доктора — и замерла в ожидании.

Леонид Анатольевич просматривал бумаги очень долго. Его лицо вроде бы ничего не выражало, губы плотно сжались, но по чему-то неуловимому в глазах я понимала — дело очень плохо. Когда каждая справка была просмотрена по два раза, он отложил карту в сторону и глухо произнес:

— Тут, полагаю, не все анализы, которые делают в подобных случаях. Да, Сима, я согласен, ситуация очень серьезная.

— Но что-нибудь еще можно сделать?!

— Симочка, поймите, если бы мы были всесильны… — завел главврач.

— Подождите, Леонид Анатольевич, я знаю, что вы сейчас скажете. Что вы не боги, да? Я знаю, что ваша жена тоже болела, вы лечили ее за границей, но даже это не помогло. Я ведь не требую от вас никаких гарантий. Но мамин врач сказал, что сделать операцию все-таки можно. Хотя бы попытаться. Но очень важно, чтобы ее сделал человек, которому не безразлично, что с ней будет, понимаете? Нужен врач, который верит в результат или хотя бы пытается верить! Поэтому я вас прошу, чтобы именно вы сделали эту операцию. Вы нам поможете?

Леонид Анатольевич молчал. Я просто проваливалась в пропасть отчаяния. Потом он все-таки сказал:

— Не знаю, Сима, что вам сказать. Операцию надо делать срочно, в ближайшие недели. Результат ее сложно предсказать. Пока ведь ваша мама работает и вполне неплохо себя чувствует? Так вот, в случае неудачи операция просто сократит ее жизнь.

— Но ведь ничего нет страшнее, чем бездействие! — не сумев сдержаться, закричала я. — Пусть так, но мы хотя бы попытаемся что-то сделать. Что толку доживать какие-то месяцы со смертельным страхом в душе? Я умоляю вас, Леонид Анатольевич, помогите! Сделайте это для нас с мамой и для себя тоже. Ведь вы этим все искупите!

Тут я увидела, как очки доктора поползли ему на лоб.

— Что именно искуплю, Сима? — спросил он.

— Я знаю, Леонид Анатольевич, что вы — мой отец, — ответила я и словно нырнула в пропасть.

На несколько секунд в кабинете установилась какая-то душная тишина, словно время вдруг остановилось. Леонид Анатольевич сдернул очки и разглядывал меня в упор. А я смотрела на него, стараясь не моргнуть и не отвести глаз. Потом он опустил взгляд на бумаги. И сказал:

— Оставьте документы, Сима. Через пару дней выйдет с больничного наш химиотерапевт, мы с ним все обсудим, и я немедленно с вами свяжусь.

— Я не могу, — смутилась я. — Я эти бумаги взяла потихоньку, понимаете? Нужно вернуть их в регистратуру. Мама скрывает от меня, что больна.

— Это не проблема, — поспешил перебить меня доктор. — Сейчас я сделаю ксерокопии. Посидите пока здесь, Сима.

И понесся к двери. Наверное, ему очень хотелось сменить обстановку. Вернулся он минуты через три. Сунул мне в руки бумаги, заложенные в пластиковый конвертик. Я встала и сделала шаг к двери.

— Подождите! — вдруг окликнул меня доктор. И торопливо приблизился ко мне. — Как вообще вы живете, Сима? Вам хватает денег?

Я смутилась и растерялась. Совершенно не ждала от него такого вопроса.

— Мама хорошо зарабатывает.

— Но это пока. Сима, вы же понимаете, она не сможет работать все время. На восстановление потребуется очень много денег. Если, конечно, все пойдет хорошо… Так вот, вы можете в любое время обращаться ко мне.

— Хорошо-хорошо, — закивала я. — Но пока я об этом даже не думаю.

Следующие несколько дней я прожила в каком-то лихорадочном состоянии. Дома каждое мгновение ждала звонка от Левитина, кидалась к телефону как безумная. Пряталась от мамы, боялась, что она начнет со мной разговор о своем состоянии, а я не смогу сказать ей ничего обнадеживающего. Впрочем, мама молчала, как партизанка. По-прежнему ходила на работу. Я тоже исправно просиживала по полдня на лекциях, хотя за все это время едва ли услышала из них хоть одно слово.

В понедельник с ночи зарядил дождь. Я сидела на лекции и почти засыпала под тихий перестук капель. Старалась руками фиксировать голову, чтобы в один прекрасный момент не стукнуться лбом о стол. Потом занятия закончились, и я на автомате побрела к выходу. В вестибюле вяло поругала себя за то, что снова забыла взять зонтик. А потом подумала: господи, какая разница. И вышла под дождь. До автобусной остановки пройти нужно было с десяток метров.

У дверей института стоял Марк. Я превратилась в изваяние.

Он стоял под большим черным зонтом, в какой-то дурацкой кепочке, а к длинному пальто теперь добавился зеленый шарф, почти скрывающий нижнюю часть лица. Каждая новая деталь делала его в моих глазах более чужим. Да, в первый момент я хотела убежать, пересидеть в институтской библиотеке. Но потом подумала: какого черта?! И пошла ему навстречу.

Марк ничего мне не сказал, даже не улыбнулся. Он просто протянул вперед руку с зонтом и укрыл меня от дождя. Мы стояли друг против друга — и молчали. Я думала о том, что, наверное, правы те, которые говорят, что время лечит. И чем сильнее любовный ожог — тем быстрее все перегорает. Чтобы осознать, что ты влюблен, необходимо хотя бы коротенькое расставание. Чтобы понять, что любовь прошла, нужна еще одна встреча. Вот раньше я думала, что умру, если когда-нибудь вновь увижу Марка. А теперь стояла рядом с ним — и ничего. Не знаю, о чем в ту секунду думал Марк. Возможно, нечто подобное приходило и в его голову.

— Мне рассказали про твою маму, — сказала я, чтобы вообще хоть что-нибудь сказать. — Прими мои соболезнования, Марк.

— Спасибо, Сима, — ответил он. — Пойдем, провожу тебя до дома.

— До автобуса. До моего дома далеко и… не нужно.

— Как скажешь.

Мы медленно пошли вперед под нарастающим дождем.

— Как ты живешь, Сима?

Я пожала плечами. Господи, какой дурацкий разговор! Ведь он прекрасно знает, что неважно я живу. Потому и пришел…

— Не стоит об этом, — выкрутилась я. — Расскажи лучше о себе.

— Нечего рассказывать.

— Вот замечательно! Стоило ради этого встречаться. Ну, скажи хотя бы, как Люба?

— Мы с ней разводимся, — коротко сказал Марк.

В это время мы уже дошли до остановки и остановились под навесом. Я стояла, втянув голову в плечи и засунув нос в воротник куртки. И молчала, потому что категорически не знала, что говорить. Я чувствовала, что Марк смотрит на меня и чего-то ожидает. Зонтик он позабыл закрыть.

Наконец, я собрала все возможное мужество и подняла на него глаза. Всего мгновения хватило, чтобы понять: Марк смотрел на меня по-прежнему. Значит, ничего про нас не знал. Его пощадили, ему ничего не сказали. Значит, вся ответственность лежала на мне.

— С чего вдруг? — выдавила я.

— Ни с чего. Просто надо исправлять ошибки, пока еще не совсем поздно.

— Но ведь это только твоя ошибка, Марк! — взорвалась я. — Люба-то ни в чем не ошибалась. Она с самого начала любила только тебя и хотела быть только с тобой! Получается, ты исправляешь свои ошибки за ее счет.

— Я делаю это в первую очередь для нее.

— Да вранье все это! — заорала я.

Стоящие на остановке люди как по команде обернулись в нашу сторону.

— Не вранье, — все тем же механическим голосом возразил Марк. — Ты полагаешь, что она счастлива? Тогда поставь себя на ее место.

Я поставила. И тут же поняла, что Люба должна быть ужасно несчастлива. Что может быть хуже, чем жить с любимым человеком и знать, что твоя любовь абсолютно ему не нужна. Потрясенная этим простым открытием, я словно потеряла дар речи.

— Ну, что ты молчишь? — через пару минут нервно спросил Марк. — Скажи мне что-нибудь, Симочка.

Тут меня словно током шандарахнуло. Я поняла, что время ни капельки меня не излечило, просто впрыснуло некоторую дозу обезболивающего. А теперь его действие закончилось.

— Марк, — сказала я громко и отошла подальше от его зонта. — Я прекрасно знаю, почему ты сюда пришел и кто тебя попросил встретиться со мной. Только это совершенно не нужно. Мама не все знает. В моей жизни, слава богу, есть кому меня поддержать. А ты только все портишь, понимаешь? Давай будем считать, что ты свой долг исполнил на отлично, но, умоляю, никогда больше не пытайся со мной встретиться.

Я развернулась и побежала обратно к институту. Пролетела мимо него, по улице, до угла. Там села в какой-то автобус и почти час добиралась до дома. Удивительно, что вообще добралась.

Больше Марк к институту не приходил. Еще через пару дней я вернулась домой в обеденное время. В квартире захлебывался телефон. Я сдернула трубку и спросила задыхающимся голосом:

— Кто?

— Сима, здравствуйте, — донесся до меня невозмутимый, чуточку отстраненный голос доктора Левитина. — Ваша мама у нас. Сможете сегодня подвезти вещи?

— Что? — Я вдруг перепугалась так, что перестала чувствовать свои ноги. Пришлось садиться на паркет. — Ее что, на «скорой» к вам привезли?

— Нет, что вы, — чуточку удивился Леонид Анатольевич. — Я лично с утра позвонил Жене и пригласил на прием. Сказал, что из Питера к нам переслали ее документы с рекомендацией срочно провести операцию. А когда она приехала, я тут же ее госпитализировал…

— Все так плохо?! — завопила я.

— Сима, перестаньте паниковать, — повысил голос главврач. — Ничего такого, чего я не знал прежде. А в больнице задержал, потому что побоялся, что Женя, пожалуй, больше не появится у нас. Что-то ваша мама скептически настроена… Так ждать вас сегодня, Сима?

— Да, конечно, буду! — крикнула я и заметалась по квартире, собирая мамины вещи, белье, полотенца. Надо же, все эти дни я представляла, как скажу маме, что Левитин берется сделать ей операцию. И что скажет мне мама, когда узнает про мою подпольную деятельность. Не ожидала, что главврач все сделает сам.

В наш городок я приехала уже в сумерках. Бабушка на вахте сделала попытку не пустить меня дальше вестибюля. Но на выручку пришел Леонид Анатольевич. Мне даже показалось, что он специально дожидался моего появления где-то неподалеку.

— Зайдите в мой кабинет, Сима, — распорядился он. — Господи, да не тряситесь вы так, я не скажу вам ничего более худого, чем то, что вы уже знаете.

Я покорно проследовала за ним. Левитин сел за стол, достал из ящика газетный сверток.

— Женю привез какой-то человек, очень бойкий, я бы сказал, — заговорил он, усмехаясь самым краешком рта. — Он потом ворвался ко мне в кабинет и просто вытряс из меня некоторые сведения о предстоящей операции. Потом уехал и через час появился вот с этим.

Доктор помахал в воздухе свертком.

— Что это? — спросила я.

— Не разворачивал, но догадываюсь, что там деньги. Этот человек распорядился, чтобы все для Жени было лучшим и одноразовым. Включая операционный стол.

Леонид Анатольевич положил сверток на стол и легонько подтолкнул ко мне.

— Что мне с этим делать? — растерялась я.

— Ну, отдайте хозяину, что ли. Ведь это, полагаю, ваш новый папа?

— Нет, это мамин начальник.

Левитин недоверчиво мне улыбнулся и пробормотан под нос, что хотел бы он на некоторых этапах жизни иметь таких начальников. Потом сказал:

— Ну, может, стоит оставить пока эти деньги у себя. После операции, если все пройдет благополучно, маму надо будет очень баловать. В общем, сами решайте. А теперь я хочу, чтобы вы пошли к Жене и очень серьезно с ней переговорили. Мне пока не нравится ее настрой.

— Она не хочет оперироваться? — снова перепугалась я.

Левитин сжал губы и медленно качнул головой, подтверждая мои слова.

— Но почему? Я всегда была уверена, что мама станет бороться до конца.

— Вот пойдите и постарайтесь настроить ее на такую борьбу. Может быть, прежние врачи внушили Жене мысль, что операция ей не поможет. Тогда я лично буду переубеждать и уговаривать. Но возможно, причина в чем-то другом. В общем, Сима, у вас очень серьезная миссия.

Я медленно встала со стула, заторможенно побрела к выходу.

— Сима!

Я замерла на месте. Главврач быстрым шагом приблизился ко мне.

— Вы ведь, наверное, в Питер сегодня уже не вернетесь? Поздно, холодно и все такое?

Я пожала плечами:

— Не знаю, наверное, останусь в городе.

— Знаю, Сима, что у вас есть квартира, да и друзья, наверное, со школьных лет остались. Но все равно — приглашаю вас вечером к себе, — скороговоркой сказал Левитин.

Я растерялась. Стояла и молчала. Что я могла ответить? Наверное, надо было использовать любой удобный случай, чтобы обсудить с доктором мамины перспективы. Вот только что будет, если он захочет говорить не только об этом? А разве я сейчас готова думать о чем-то еще? Снова оказаться в той квартире… Она столько раз снилась мне в кошмарах!

— Я понимаю, что вас беспокоит, — внимательно глядя на меня, сказал главврач. — Вас смущает возможная встреча с моим сыном… Но Марк давно живет отдельно, он не придет ко мне без предупреждения. К тому же, мне кажется, нам с вами есть о чем поговорить.

— Да, конечно, — прошептала я. — Не знаю, смогу ли я зайти к вам сегодня. Но я постараюсь…

— Идите, Сима, — разрешил Леонид Анатольевич.

И я побежала к маме.

Я нашла ее в палате на двоих, одну-одинешеньку. Мама в своей обычной уличной одежде сидела на краю больничной койки, чуть сгорбившись, словно ее знобило, зажав ладони между коленями. Рядом на шерстяном одеяле стопкой лежали какие-то неказистые больничные вещи, кажется, байковый халат и сероватое полотенце. Мама улыбнулась грустно и немножечко виновато. Я постаралась принять как можно более бодряцкий вид.

— Вот видишь, загребли меня, — сказала мама.

— И очень хорошо, что так сделали! — сразу перешла я в наступление. — Ты же знаешь, что Леонид Анатольевич — замечательный доктор.

Мама отвернулась к окну.

— Знаю… Но, Симочка, давай поговорим серьезно…

Мама показала мне на соседнюю кровать, я машинально опустилась на матрас. Сердце мое стучало с перебоями.

_ Тебе не следует слишком надеяться, Сима, — просто сказала мама. — Я думаю, эта операция мне не поможет.

— Но почему?! — взвыла я.

— Ты помнишь, ко мне приходила мать Марка? — неожиданно спросила мама. — Ты еще встретила ее у лифта. Так вот, у нее был точно такой же диагноз, как у меня сейчас. В тот вечер она рассказала мне об этом.

Я этого не знала. От такого известия стало еще страшней. От собственного страха я закричала еще громче:

— Господи, мама, но ты сама помнишь, ты сама писала об этом, что несколько лет назад творилось в наших больницах. Не было ни лекарств, ни оборудования. Мама Марка вынуждена была поехать за границу, и, наверное, ей попался хирург, которому было все равно. А тебя Левитин обязательно вытащит… Он сказал мне, что не может быть никаких сомнений!..

Но мама замахала на меня руками:

— Сима, не делай из меня идиотку, у меня ведь не в мозгах опухоль. Я все это понимаю, как и то, что болезнь у каждого протекает по-разному. Не в этом ведь дело. Я не потому сейчас вспомнила ту женщину.

— А почему?

Мама помолчала немного, а потом сказала:

— Кажется, в последнее время я становлюсь суеверной. Такое совпадение просто не может быть случайным. Наверное, это наказание.

— Да за что тебя наказывать?!

— За то, что я обманула тебя, Сима, — четко проговорила мама. — Леонид Анатольевич Левитин к твоему рождению не имеет ни малейшего касательства.

Я дернулась, вскочила. На миг голову словно заложило ватой, я подумала, что сейчас упаду в обморок. Но этого почему-то не случилось. Тогда я выбежала из палаты. Помчалась по коридору, грохоча сапогами и не разбирая дороги. Все вокруг словно заволокла сизоватая дымка. Потом из дымки вынырнул какой-то белый силуэт, схватил меня за плечи.

— Девушка, что случилось! Больной плохо? Позвать врача?

Это с ближайшего поста примчалась медсестра. Ее вопрос привел меня в чувство. Да, сейчас было плохо моей маме, и все мои чувства и переживания не шли с этим ни в какое сравнение. Я отстранила медсестру:

— Нет-нет, все нормально. Я сейчас вернусь в палату.

И я вернулась. Мама сидела все в той же позе. Она вздрогнула при моем появлении. Кажется, не ожидала, что я вообще вернусь. Я склонилась над ней и произнесла деревянным голосом:

— Мама, все это не имеет больше никакого значения. Главное, чтобы ты снова была здорова.

— Послушай меня, девочка, — тут же перебила мама. И поднялась на ноги, решительная, непреклонная. — Я должна объяснить, почему так с тобой поступила… В тот вечер ко мне пришла эта женщина, Вероника. Она ничего не требовала, просто рассказала о своей болезни. Может, она и не собиралась говорить об этом, я первая спросила, как она себя чувствует. Она была такая бледная… В общем, она мне сказала, что ее единственная надежда — на госпиталь в Штатах, в том городе, где живут ее родственники, родители жены Марка. Это был очень умный ход. Я поняла в тот момент, что скажу тебе что угодно, лишь бы ты отлепилась от этого мальчика.

— Но, мама, — не веря своим ушам, прошептала я. — Неужели те люди в Америке не помогли бы матери Марка, даже расстанься он с Любой? И почему для тебя эта женщина оказалась важнее, чем я, твоя дочь? Как случилось, что ради чужого человека ты пожертвовала моей любовью? Ведь у меня была одна любовь, мамочка. На всю жизнь одна.

— Я тоже защищала свою любовь, — вскинув голову, отчеканила мама. — А моя единственная любовь — это ты, Сима. Да и Вероника тоже — она ведь не о себе, о сыне в тот момент пеклась. Не хотела, чтобы он из-за тебя попал еще в какие-нибудь неприятности. Я очень хорошо представляла себе, что произойдет дальше. Она скажет Марку о своей болезни, и он, как хороший сын, сделает из ее рассказа правильные выводы. Он не расстанется с женой хотя бы до того момента, пока не разъяснится ситуация с матерью. Но и тебя он забыть не сможет, станет метаться между тобой и женой, мучить обеих. Попытается объяснить тебе ситуацию, ты, конечно, все поймешь, будешь ждать, надеяться, все это будет тянуться годами… Я поняла, что рвать нужно сразу, решительно. Это все, что я могла тогда для тебя сделать.

Мама опустилась рядом со мной на койку. Я хотела отодвинуться, но заметила, как она бледна, как искривлены мучительной гримасой ее губы. И крикнула испуганно:

— Мама, тебе плохо? Давай я позову доктора.

— Не надо. — Мама справилась со своим лицом и даже попыталась мне улыбнуться. — Ситуация под контролем.

— Но, мамочка, как же так, — после некоторых раздумий произнесла я растерянно, — ведь Левитин не отрицал, когда я сказала ему, что он мой отец. Он даже пригласил меня сегодня в гости, сказал, что нам о многом следует поговорить. И тебя он называл по имени, переживал из-за твоей болезни, как будто ты ему не чужая. Может, у него все-таки есть основания…

Мама хрипло рассмеялась:

— Леня — хороший человек. Не мог же он уличить меня во лжи, учитывая нынешнее мое положение. А насчет того, что называл по имени, так ведь мы все-таки из одного города, учились в одной школе. Он за мной в старших классах вовсю бегал. Только мне было не до того…

Тут я насторожилась:

— Это почему?

— Ну, я ведь была влюблена, — с кривоватой усмешкой протянула мама. — С девятого класса. Ничего и никого вокруг не замечала.

Я замерла. Неужели наконец я узнаю тайну своего рождения? Очень осторожно спросила:

— А… кто это был?

— Это был товарищ по работе моего отца, твоего дедушки. Тоже работал в военном архиве, вместе с моим папой. Однажды я зачем-то зашла к отцу на работу, увидела его — и все, взрыв! У него, конечно, был уже полный комплект: жена и двое детей. Да он и по возрасту был куда ближе к моим родителям, чем ко мне. Но я тогда почему-то не видела в этом проблемы. Он говорил, что обязательно разведется, только выйдет в отставку. Я ждала, я очень долго ждала. Мы даже сбежали с ним однажды. Сняли угол в Ленинграде. Потом он вернулся к семье, а меня в состоянии, близком к помешательству, привезли домой родители. Это тянулось еще много лет. Знаешь, позже я очень жалела, что моя мама не придумала чего-нибудь оригинального с самого начала. Например, не шепнула бы мне на ушко, что этот тип на самом деле — мой биологический отец. Это выглядело бы вполне правдоподобно.

— И ты бы потом ей это простила? — шепотом спросила я.

— Конечно! Ведь поумнела бы я когда-нибудь!

— И ты до сих пор любишь этого человека?

— Ну что ты, — усмехнулась мать. — Не верь ты этим сказкам, что первая любовь не забывается. Если я и вспоминаю о нем иногда, то думаю о том, что из-за него мои родители очень рано ушли из жизни, а я никогда не узнала, что такое замужняя жизнь. Первая любовь очень редко оказывается настоящей. Никогда не знаешь, ради чего губишь свою судьбу.

— Но он и есть мой настоящий отец? — продолжала допытываться я.

И мама снова рассмеялась:

— Что ты, дочка, разве ты не помнишь, что я родила далеко не в пору первой молодости. А насчет твоего отца — другая история, давай сейчас не будем ее касаться.

Но тут я заняла жесткую позицию:

— Нет уж, мама, думаю, на этот раз ты должна сказать!

— Ты права, Сима, — немного подумав, сказала мама. — Другого случая может и не быть. Только, боюсь, рассчитывать на твое уважение после этого разговора мне не придется. Сима, я не знаю, кто твой отец.

— Что! — крикнула я и вскочила с кровати. — Мама, что ты такое говоришь?!

— Мне очень жаль, Сима. Я начинала работать в газете, а для души играла в нашем городском народном театре. Любовью в то время я уже наелась досыта, но мне еще хотелось создать семью, стать мамой. Я встречалась с двумя парнями из нашего театра. Наверное, каждого из них я могла бы полюбить по-настоящему, если бы почувствовала в ком-то из них стремление двигаться вперед, что-то строить, чего-то добиваться. Но они хотели только тусоваться, собираться на сейшены, болтать о том, какие они замечательные актеры или поэты и какое у них грандиозное будущее. Потом я забеременела и решила, что это дело доведу до конца. Пусть одна, но на эту ступеньку я вскарабкаюсь. Вот такая история твоего рождения.

Я почувствовала, как по шее моей бегут капельки влаги, и очень удивилась: неужели я плачу?

— Мама, а ты потом ни разу не пожалела, что родила меня? — дрожащим голосом спросила я.

Мама рассмеялась, звонко, почти весело, и все мои страхи отступили перед ее смехом.

— Нет, солнышко. Правда, когда в пору беременности мне пророчили, что родится девочка, я начинала ругаться. Не хотела, чтобы на свет рождалась еще одна мученица. А когда и впрямь родилась ты, решила, что смогу тебя защитить, ведь я ученая. Ошиблась, разумеется.

— А ты знаешь, что стало с тем… с теми ребятами?

— Откуда мне знать? Думаю, давно уже сгинули, — жестко отрезала мама. — Новое время их едва ли пощадило. Надеюсь, дочь моя, ты не собираешься кого-то разыскивать, наводить справки?

Я решительно мотнула головой. И задала следующий, самый важный для меня вопрос:

— Мама, а зачем ты встречалась с Марком?

— Я хотела, чтобы он вернулся к тебе, — без промедления ответила мама. — Я наблюдала за тобой все эти годы и поняла, что у тебя это настоящее. А я так боюсь, что ты останешься одна на свете. Я сказала Марку, что это я заставила тебя отказаться от него. И что теперь сожалею об этом. А кстати, — тут у матери даже глаза заблестели, — он еще не предпринял никаких шагов?

— Предпринял, — мрачно сказала я. — Только, мама, напрасно ты это. С Марком все закончено.

— Нет, отчего же, — начала говорить мама, но я ее перебила:

— Мама, пойми, это все сейчас не имеет значения! Главное, чтобы ты справилась, чтобы Леонид Анатольевич тебе помог. И то, что ты заболела, как мама Марка, — это не наказание. Это испытание, понимаешь? Мы должны его преодолеть. Иначе все не имеет ни малейшего смысла.

…Из маминой палаты я вышла в одиннадцатом часу. Я оставила ее, заручившись обещанием, что мама будет бороться изо всех сил. На цыпочках прошла по темному коридору мимо спящей на посту медсестры, по лестнице мимо бабки-вахтерши, которая зыркнула на меня злобно, но сказать ничего не посмела. Уходя от больничного корпуса, оглянулась назад, отсчитала на третьем этаже кабинет главврача. Там горел свет. Мне стало не по себе: похоже, Леонид Анатольевич все еще ждал меня. Неужели хотел покаяться в своем ложном отцовстве?

Я пошла к Нинке. Только она могла, ни о чем меня не спрашивая, разогнать бесов, разрывающих мою душу на части. Впрочем, о болезни мамы я ей рассказала. Нинка до поздней ночи отпаивала меня чаем и носилась со мной, как курица с золотым яйцом.

Ни свет ни заря мы с Нинкой смотались на рынок, купили там домашнюю сметану, которую мама могла есть ложками, ее любимый сыр, ее любимый сорт яблок. Нинка проводила меня до больницы, уже стоя на крыльце, спросила взволнованно:

— Как ты думаешь, стоит мне зайти к тете Жене, навестить ее?

Я задумалась на минуту. Вспомнила, что, когда мама прежде изредка болела какой-нибудь ерундой вроде ангины, а многочисленные друзья рвались ее навесить, она всегда отвечала им по телефону одно и то же: «Приходите, когда я снова стану молодой и цветущей».

Мама не любила, когда ее заставали врасплох.

Я ответила Нинке:

— Знаешь, лучше тебе прийти, когда операция будет позади и мама пойдет на поправку.

А сама подумала тоскливо: будет ли такое? Но сегодня мама и впрямь была в порядке. От ее вчерашнего настроения не осталось и следа.

— Привези мне нашу старую пишущую машинку, — прежде всего распорядилась мама. — Не могу валяться без дела. После эмоциональной встряски столько замыслов появилось!

— Может, тебе книжек принести, ты жаловалась, что не успеваешь читать.

— Последнее дело читать чужое, когда можно написать что-то свое, — возразила мама.

К вчерашнему разговору мы больше не возвращались. На все прошлые темы был словно наложен безгласный запрет. Мама продиктовала мне список необходимых вещей (он был заранее составлен на обрывке газеты). Потом отругала, что я прогуливаю лекции, велела отправляться в Питер, постараться успеть хотя бы на последнюю пару и не забивать себе голову разными страхами, потому что ничего нет глупей, чем чего-либо бояться заранее. Настроенная должным образом, через час я покинула палату.

В коридоре столкнулась с Левитиным. На ходу он просматривал на свет какие-то снимки, листал бумаги, в общем, был очень занят. Я попыталась незаметно его обойти, но тут же услышала бодрое:

— Добрый день, Сима. Вот сегодня я вашей мамой доволен. Значит, со вчерашней задачей вы справились на отлично.

— Леонид Анатольевич, — пробормотала я, комкая слова. — Я вчера не стала заходить к вам вечером, потому что было очень поздно, и я решила, что вы ушли домой.

— Да-да, — ответил врач. — Я понимаю, Сима Скорее всего, я действительно уже был дома. — И снова уткнулся в бумаги.

Я хотела сказать еще, что теперь знаю правду. И что больше не считаю его моим отцом. Но какой-то трусливый голосок подсказал мне: не говори до операции. И я благоразумно закрыла рот.

Потянулись дни ожидания. На лекции я по-прежнему не ходила. Не до них мне было в те дни. Я почти все время обитала у Нинки. Она, правда, в институт ездила исправно. Я же не видела в этом смысла. Все равно ничего бы не сумела ни запомнить, ни записать.

Была еще одна причина, по которой мне не хотелось объявляться в институте. Я боялась, что стану ждать новой встречи с Марком. Теперь, когда он больше не был моим братом, мне приходилось прикладывать чудовищные усилия, чтобы выкинуть из головы сумасшедшие надежды. Но что-то подсказывало мне, что Марк больше не придет встречать меня у института. А я бы пришла, если бы думала, что могу помешать любимому человеку найти новое счастье?

Но в глубине души я все-таки надеялась на новую встречу. Может, не сейчас, позже, когда мама поправится, когда спадет страшный груз с моей души, мы встретимся с Марком на улице, и заговорим, и пойдем рядом, и я скажу ему, что в моей жизни нет и никогда не было другого мужчины. И все вернется. В те дни я жила этой надеждой.

Неделю спустя я шла по длиннющему больничному коридору, здоровалась на ходу с медсестричками. Я уже знала их всех по именам. В конце коридора, на фоне окна, я заметила силуэт какой-то женщины. Кажется, она что-то искала в своей сумочке. На ней не было халата. Захлопнув сумку, она пошла мне навстречу. Когда мы поравнялись, краем глаза я увидела ее гордо вскинутую голову, тонкую напряженную шею, короткую стрижку. Что-то в облике этой женщины показалось мне знакомым. Она уже прошла мимо, а потом вдруг остановилась и окликнула меня изумленным голосом:

— Сима, вы?

Конечно, по голосу я сразу узнала Любу. И пожалела, что не разминулась с ней хотя бы на минуту.

— У вас кто-то болеет? — приближаясь ко мне, сочувствующим голосом спросила она. Жена Марка изменилась за несколько лет, черты лица стали еще тоньше и изящнее. Она была очень красива.

— Да, — кивнула я. — Мама.

— Мне очень жаль! — воскликнула Люба. — Надеюсь, ничего серьезного?

— Я тоже надеюсь…

— А как вы вообще, Симочка?

Я пожала плечами. Говорить о себе мне совершенно не хотелось. И я поскорее спросила:

— А вы?

Прекрасное Любино лицо расцвело в счастливой улыбке.

— Ой, замечательно! Вы знаете, мы с Марком уезжаем за границу, на постоянное место жительства. Чего здесь высиживать? Вот, зашла отдать дяде Лене некоторые вещи.

Я собрала все мужество, на которое была способна, и сказала:

— Желаю вам счастья на чужбине.

— Спасибо, Симочка, — пропела Люба и крутанулась на каблучках. Короткие кудряшки красиво взметнулись. Она пошагала прочь, веселая, счастливая. Полная противоположность мне.

— Подождите! — вдруг не выдержала я — Скажите, Люба, как вы можете так жить?

Люба с готовностью повернулась ко мне, вскинула тонкие брови:

— Как — так?

Но я уже готова была уничтожить себя за этот завистливый выпад. Поэтому замотала головой:

— Нет, извините, это не имеет значения…

Люба не уходила, смотрела на меня в упор, а потом спросила с легкой усмешкой:

— Вы имеете в виду, без любви, да? Но я-то ведь люблю. А мне этого достаточно.

Я пожала плечами. Язык себе отгрызть, что ли?

— Вообще, знаете, Сима, взаимная любовь редка. Обычно любит кто-то один. Вот я бы не смогла жить с человеком, который бы меня обожал, а меня бы от него воротило. Я всегда хотела любить сама. И мне повезло.

Люба ушла, гордо вскинув голову. А я осталась стоять, униженная и раздавленная. Все было кончено.

— Сима! — окликнул меня с противоположного конца коридора Левитин. — Подойдите-ка ко мне!

Я поплелась ему навстречу.

— Операцию я назначил на пятницу, — сообщил главврач. — Женю уже предупредил. Думаю, начнем часиков в девять, а потом как Бог даст. В общем, готовьтесь.

— Спасибо, — пробормотала я.

И Леонид Анатольевич стал удаляться.

— Подождите! — вдруг не выдержала я. И вцепилась в рукав его белого халата. — Леонид Анатольевич, я должна перед вами извиниться. Теперь я знаю, что ошибалась и что вы — не мой отец!

Левитин поглядел на меня рассеянно, потом вдруг погладил по руке, которой я держала его за халат. Пальцы мои сами собой разжались.

— Ну что ж, значит, не отец, — произнес он совершенно невозмутимо. — Жаль, Симочка, любой мужчина гордился бы такой дочерью, как вы. — И пошел прочь по коридору. Как будто я извинилась перед ним за то, что случайно наступила на ногу.

В день операции с раннего утра я рвалась в больницу. Но меня туда не пустили, сначала Нинка, а потом на помощь ей пришел дядя Саша. Ума не приложу, когда они успели познакомиться. Хорошие люди быстро находят общий язык. Они на пару развлекали и отвлекали меня, пока не позвонил Леонид Анатольевич. Он сообщил, что операция прошла успешно и прогноз у него пока благополучный. Приходить не надо: мама до завтра пробудет в реанимации. Впервые за бесконечно долгий срок я почувствовала себя счастливой.

Я заглянула в мамину палату. Ее соседку уже успели перевести куда-то, а возможно, и выписать домой. После операции прошла неделя, мама прогуливалась по коридору и мечтала о скорой выписке. Я снова стала ходить в институт: всего ничего оставалось до диплома.

На этот раз в палате мама была не одна. Напротив, на соседней койке, сидел доктор Левитин. В этом не было бы ничего необычного, если бы не мамино лицо. Она сидела закусив губу, как в минуту крайней растерянности, взгляд ее нервно блуждал по облупленным стенам палаты. Заметив меня, мама улыбнулась натянуто и громко произнесла:

— Леонид Анатольевич, тут ко мне дочка пришла. Главврач тоже обернулся и посмотрел на меня. Сказал, исключив из своего голоса всякое выражение:

— Что ж, очень хорошо, что дочка, — и начал собирать с покрывала какие-то бумаги и диаграммы.

— Если вы разговариваете, могу подождать в коридоре. — Я сделала шаг назад.

Но они оба как-то очень бурно воспротивились этому. Левитин громко заверил меня и маму, что его давно ждут на консилиуме. Когда он проходил мимо, я ощутила на себе его внимательный, словно вопрошающий взгляд.

— Мама, у тебя все в порядке? — приступила я к матери.

— Конечно, — бодро объявила она. — С завтрашнего дня начну совершать пешие прогулки по больничному дворику.

— Леонид Анатольевич ничем тебя не огорчил? Может, результаты анализов не очень хорошие?

Мама погрозила мне пальцем:

— Не пугай меня, дочка. С моими анализами все в полном порядке.

Больше я вопросов не задавала. Но на сердце словно накинули железную удавку. С того самого момента я стала подозревать, что операция не принесла нужных результатов.

На следующий день мы с мамой гуляли по коридору. Сперва хотели выйти на улицу, но там разыгралась такая метель, что я с трудом добрела до больничного корпуса. Мама раздражалась, когда я время от времени пыталась поддержать ее под локоть, поэтому опережала меня шага на два. Она первая достигла больничного холла и вдруг резко повернулась на месте и приказала мне:

— Идем в обратную сторону.

Но я успела выглянуть в холл. Ничего особенно там не наблюдалось, только доктор Левитин о чем-то беседовал с сестрой-хозяйкой. Я лишний раз убедилась в том, что мама всячески препятствует нашим встречам. Как будто боится, что главврач скажет о чем-то, о чем мне лучше не знать.

Через пару дней мы с Нинкой сидели вечером на ее маленькой кухне. Вернее, сидела я, а Нинка металась между плитой и столом, что-то жарила, убирала, переставляла. Ее хозяйственные навыки за последнее время претерпели качественное изменение. Лицо ее сияло, и едва ли это радостное оживление было связано со мной: за последний час я не произнесла ни слова.

— Давай колись, Нинка, — не выдержала я. — Что у тебя хорошего?

— Я выхожу замуж, — не стала темнить Нинка. — Помнишь, я тебе рассказывала про парня с младшего курса? Так вот, в последнее время он ужасно активизировался. Наверное, испугался, что я закончу институт и исчезну в неизвестном направлении. А вчера мы с ним ездили в Пушкин, бродили, валялись в снегу, а потом он сделал мне предложение. Родители, конечно, в трауре. Но против не выступают, хотят сперва познакомиться с потенциальным зятем.

— Нинка! — ахнула я. — Вот надо же! А ты его любишь?

— Люблю, — твердо ответила Нинка. — Я ведь первая на него взгляд положила. Еще на втором курсе. И вот впервые у меня совпало.

— Это твоя первая любовь? — Я вспомнила, что никогда в прежние годы Нинка не рассказывала мне о своих симпатиях.

— Да что ты? — всплеснула руками Нинка. — То есть по ощущениям — первая. А де-факто — на третий десяток перевалило.

— Ты никогда мне в школе не говорила, чтобы тебе нравился какой-нибудь мальчик.

— Я стеснялась, — призналась подруга. — Они ведь на меня никакого внимания не обращали, никто и никогда. А то и хуже бывало. Вот, например, была я в школе влюблена в математика…

— В Марка?

— Да ты что?! — Нинкины щеки сделались свекольного цвета, она в ужасе замахала на меня руками. — Нет, после Марка Леонидовича у нас ведь тоже был математик-мужчина. Лет тридцати, но такой бледный, худой, сердечник. Даже наши учительницы на него не позарились. Если в классе случался какой-нибудь кипеж, он немедленно начинал глотать таблетки. Так вот, меня угораздило в него влюбиться.

— Наверное, ты его пожалела.

— Не знаю, но по ощущениям сильно походило на любовь. Так вот, каждый день после уроков я ходила провожать его до дома. Боялась, вдруг ему станет плохо по дороге. Но дома его никто не ждал, вот он и шел в наш лесопарк, бродил там, иногда даже обедал на скамеечке. А я пряталась в кустах.

— Ну так подошла бы.

— Я и подошла однажды. Как будто мы случайно пересеклись. Но ты не представляешь, как он испугался! Застыл на месте, стал задавать мне всякие вопросы: «Попова, что вы тут делаете? Как гуляете, когда ваш дом в другом конце города? Может, у вас проблемы с новой темой? Так подходите на перемене!» Я потом сообразила, что ему, наверное, в школе все уши прожужжали, что был прежде него математик, который связался с ученицей и был уволен. Так что тут ты мне, подруга, немного напортила. Пришлось в дальнейшем еще лучше прятаться в кустах.

— Нинка, я надеюсь, он не умер к концу учебного года? — вдруг заволновалась я.

— Нет, — успокоила меня Нинка. — Но куда-то перевелся. Я искала его почти целый год. Я вообще тогда только и делала, что кого-то искала.

— Ну, прости, Нинка, я уже признала, что виновата перед тобой.

— Главное, что ты все-таки нашлась, — заметила мудрая подруга. — Ты же не откажешься быть свидетельницей на моей свадьбе? Помнишь, мы об этом договаривались еще в третьем классе?

— Помню, — сказала я упавшим голосом, потому что сердце мое снова мучительно сжалось. — Только, Нинка, я сейчас не знаю, чего мне ждать от ближайшего будущего. У меня такое чувство, что с мамой все очень плохо.

— Ты что? — побелела Нинка. — Ведь операция прошла успешно.

— Дело не в этом. Меня с самого начала врач предупреждал, что операция может и не принести результата. Мне кажется, так и произошло. И теперь они тщательно скрывают это от меня. Маму я даже не спрашиваю — известный конспиратор.

— Так иди к Левитину! — почти приказала Нинка. — Немедленно иди, в больницу или к нему домой. Он же к тебе так относится! Он не станет тебя обманывать, Симочка.

— Не могу, Нинка, — призналась я, трясясь так, словно с меня содрали кожу. — Я очень боюсь. Раньше я боролась, добивалась, потому что была надежда. А если операция не помогла, это все, конец надежде, бороться больше не за что.

Нинка подошла ко мне, обняла за плечи, нежно, по-матерински заглянула в глаза:

— Все равно иди, Сима. Лучше знать правду, чем жить в постоянном страхе. А может, и нет там ничего ужасного, а ты так себя мучаешь.

Я безнадежно вздохнула:

— Ладно, Нин. Я зайду к нему завтра. Сегодня давай отметим перемены в твоей жизни. Я видела у тебя в холодильнике бутылку с каким-то пойлом.

Нинка сперва хотела отвертеться, но потом заглянула мне в лицо — и полезла в холодильник.

На следующее утро я вошла в кабинет Леонида Анатольевича. Ноги у меня подкашивались от ужаса, выпитый вечером стакан вина перекатывался от желудка к горлу и обратно. Но я знала, что не уйду отсюда, пока не узнаю всю правду.

— Что случилась, Сима? — спросил меня доктор, вскидывая на меня глаза. Он даже без очков уловил перемены в моей внешности. — Вы сегодня весьма бледны.

— Леонид Анатольевич, — пробормотала я. — Пожалуйста, скажите мне правду, как обстоят мамины дела.

Левитин отыскал на столе очки и изучал меня еще пару мгновений. Потом сказал:

— Разве это не достаточно наглядно? Ваша мама уже вовсю разгуливает по больнице.

— Но она и раньше не лежала пластом! Вы же знаете, я не об этом. Я хочу знать, дала ли операция нужный результат.

— Полагаю, так и есть.

— Но что тогда вы так старательно скрываете от меня?! — не выдержав, закричала я. — Все-таки есть что-то нехорошее, в анализах или в снимках, я не знаю!

Левитин долго и задумчиво смотрел на меня, под его взглядом я едва не лишилась чувств.

— Понимаю, — наконец произнес он. — Наши беседы с Женей вы восприняли как что-то, внушающее опасение. Уверяю вас, Симочка, это не так.

— А как?

— Помните, я сказал вам на днях, что любой мужчина хотел бы иметь такую дочь, как вы? Однако это не единственная причина, по которой я сделал вашей маме предложение.

Несколько секунд я ловила смысл его витиеватой фразы. Поймала — и вытаращила на доктора глаза.

— И это все?!

— Все, — лаконично подтвердил Левитин.

— О господи, вот оно что, а я так испугалась! — Я ощущала себя как человек, только что избавленный от смертной казни. — Я ведь думала только о ее здоровье, понимаете…

— Понимаю.

— Извините, я пойду. — Я попятилась к выходу.

Я уже почти закрыла за собой дверь, как вдруг сообразила, что забыла нечто важное. Снова заскочила в кабинет и спросила, идиотски улыбаясь:

— Простите, я не спросила: а что моя мама, согласилась?

— Нет, — все в той же телеграфной манере ответил Левитин.

Ну черт меня дернул возвращаться! Могла бы спросить и у мамы! Испытывая чрезвычайную неловкость, я стала медленно просачиваться в дверную щель, бормоча:

— Ну, это ничего, знаете, я с ней поговорю, я спрошу у нее…

В спину мне донеслось вежливое:

— Полагаю, этого делать не нужно.

Но я уже неслась прочь по коридору.

— Мама! — В палату я ворвалась злая, как волк-людоед. — Почему ты мне не сказала, что Леонид Анатольевич сделал тебе предложение?!

Мама читала книгу. И не лежала, а сидела на стуле у квадратного стола, поставленного в палату для хозяйственных нужд. Моему заявлению она в общем-то не очень удивилась, только произнесла вопрошающим голосом:

— Ну, это ведь, как мне кажется, не слишком тебя касается?

— Да, это уж точно, не касается! Но, мама, я ведь была уверена: раз вы темните, значит, с тобой что-то не в порядке.

Мама пробормотала что-то в том духе, что в моих глазах она выглядит старой рухлядью, у которой кроме плохого здоровья ничего личного быть не может.

— Кстати, а почему ты ему отказала? — спросила я, немного успокоившись. — Он тебе не нравится, да?

— Почему же, — проговорила мама. — Леня — замечательный человек, таких, наверное, единицы остались.

— Он тебе нравится, но как дядя Саша, верно? Жалко… Он бы присматривал за твоим состоянием…

Тут мама издала негодующий стон. Какое-то время мы сидели молча. Я наслаждалась покоем и почему-то думала о Нинкиной свадьбе. Кажется, мне все-таки удастся на ней погулять.

— А ты, Сима, меня удивила, — вдруг каким-то особенным голосом произнесла мама. — Я думала, что с тебя уже достаточно этой семейки. Что ты и слышать не захочешь о подобном союзе.

— Так ты поэтому отказала? — встрепенулась я. — Ерунда, мамочка, можешь срочно соглашаться! Леонид Анатольевич мне нравится, а Марк — Марк сейчас далеко, надеюсь, он даже не выберется на вашу свадьбу. Все остальное я переживу.

Мама вздохнула:

— Да нет, солнышко, не только в этом дело. Ну какая из меня сейчас невеста? Нужно продолжать лечение, и неизвестно, во что я превращусь через пару месяцев.

— Ну так вот, мама, будет лучше, если Леонид Анатольевич станет тебе всячески помогать, контролировать, — снова встряла я.

— Все, молчи! — Мама даже ногой топнула. — Умереть охота от таких речей. Не выхожу, и весь разговор!

И я поспешила заткнуться.

В тот вечер впервые за все эти тяжкие недели я направилась после больницы не к Нинке, а домой, в нашу старую квартиру. Вдруг мне захотелось увидеть ту обстановку, которая окружала меня во времена моего взросления. Наверное, это означало, что душа моя начала понемногу восставать из пепла. В тот день я впервые поверила в то, что впереди есть что-то хорошее, а не только болезни, горе и одиночество. И что жизнь не такая уж хрупкая штука, чтобы расколоться вдребезги при первом же испытании. Словом, я вместе с мамой пошла на поправку.

В квартиру я вошла на цыпочках, как будто боялась разбудить спящие в ней воспоминания. И поразилась: все здесь осталось по-прежнему, даже запах был прежний. Не тот, который поселяется в пустующих квартирах, — тяжелый и затхлый, — а запах свежих яблок, брошенных в заварку. Я скинула сапоги и побежала в свою комнату. Дверь в нее пронзительно заскрипела, словно спросила: где же ты была, юная хозяйка? На письменном столе возвышалась стопка книг. Я подошла, взяла в руки ту, которая лежала сверху, хмыкнула: книгу я так и не сдала в библиотеку прежней школы. Пыли особой не было, — наверное, мама прибралась, когда была здесь в последний раз. И вот еще удивительно: моя кровать была аккуратно застелена, и вряд ли это белье пролежало здесь пять лет. Видимо, мама думала о том, что в наш город меня могут привести печальные обстоятельства. И пыталась по мере сил облегчить мой быт. Как знать, может быть, и в холодильнике найдется какая-нибудь вкуснятина длительного хранения.

Я бросила взгляд на стену над кроватью. Там все так же висела порыжевшая картинка, котята в металлической рамке. А за ними — портрет моего гипотетического отца. Надо бы когда-нибудь посмотреть на него. И запрятать подальше — или совсем выбросить.

В дверь позвонили. Я вздрогнула, приросла к полу. Ну кто, скажите на милость, может звонить в квартиру, в которой уже много лет никто не живет? Может, это грабители пришли проверить давно присмотренный объект? Несколько секунд я колебалась: затаиться или открыть? За дверью была тишина. Когда через полминуты звонок повторился, я, уже не раздумывая, побежала в прихожую и распахнула дверь настежь.

На пороге стоял Марк. Я так растерялась, что спросила его почти сердито:

— Зачем пришел?

— Ты меня искала, — не то спросил, не то сообщил Марк.

— Ничего подобного! Я вообще с мамой в больнице все время провожу.

— Я знаю, — кивнул Марк. — Но твоя мама спросила обо мне моего отца. Ты сказала ей, что я где-то далеко. Отец передал мне. Я решил сам зайти и сообщить, что я на самом деле очень близко. И все время был неподалеку.

Я посмотрела на него недоуменным взглядом. Марк пытался улыбаться, но глаза были невеселые. Я пожала плечами:

— А Люба сказала мне, что вы уезжаете за границу, на постоянное место жительства. Я думала, это уже произошло.

Марк перестал улыбаться:

— Когда она тебе это сказала?

— Пару недель назад, в больнице.

Марк переступил с ноги на ногу, выразительно посмотрел на порог. Но я так и не сообразила пригласить его в квартиру.

— Да, — сказал он. — Люба действительно собирается уехать к родителям. Это произойдет, когда будут окончательно оформлены все документы, как выездные, так и… наши с ней.

Пресловутое слово «развод» Марк сумел обойти.

Вот тут я растерялась:

— Но почему же Люба мне сказала, что вы уезжаете вдвоем?

— Ну, такой уж у нее характер, — печально произнес Марк. — Увидела тебя и не смогла удержаться, понимаешь? Ты уж ее извини. И меня тоже. Если сможешь, конечно.

В самый разгар весны, когда окончательно отступили сырые холода, мама вышла из больницы. До ее окончательного восстановления мы решили жить в нашей квартире. На следующий день ошалевшая от свободы мама потащила меня в салон выбирать свадебное платье. Я удивилась, — раньше мама видеть не могла эти молочно-кружевные одежки.

Конечно, мы ничего не купили. Мама заставила меня примерить каждое платье, а потом удовлетворенно заметила, что я слишком хороша для этого варварского безобразия. Пока я в кабинке освобождалась от тысячи пуговок и застежек, мама куда-то исчезла и появилась снова — в великолепном красном платье со шлейфом. Платье ей очень шло.

— Не слишком ли для матери невесты? — спросила я. — На твоем фоне я буду выглядеть бледной молью.

— А может, мать невесты и сама хочет впервые в жизни побывать невестой? — сказала мама и очень выразительно на меня посмотрела.

— Опять твои шуточки?

Мама издала продолжительный вздох.

— Тяжело, когда тебя списывают со счетов.

— Да нет, мама, — поспешила исправиться я. — Просто интересно, кто счастливчик. Неужели тот санитар, который вечно пялился на тебя в коридоре?

— Бери выше.

— Ага, значит, все-таки Леонид Анатольевич? Интересно знать, почему ты его полтора месяца мариновала, а теперь вдруг согласилась?

Мама посмотрела на меня удивленно и произнесла с укором:

— Дурочка ты, Сима. Неужели думала, что я воспользуюсь счастьем, которое у тебя отобрала?

— Ох, мама, а мне это даже в голову не пришло. — Я даже поежилась от смущения.

Мама обняла меня и поцеловала, как в детстве, в макушку. Благо стояла она в этот момент на приступочке. И прошептала мне в ухо:

— Знаешь, Сима, Бог не так уж часто отваливает много счастья на одну семью. Хорошо, если на нас он вдруг расщедрится. Если же нет — пусть я буду тем грузом, который добровольно покинет корзину.

— Ну что ты говоришь! — возмутилась я. — Какое без тебя может быть счастье!

Но мама уже отпустила меня и заговорила деловито:

— Так, Сима, сейчас я переодеваюсь, и мы с тобой идем в магазин тканей. Уж парочку свадебных платьев, думаю, я сумею сварганить. И не думай, что свадьбы мы будем отмечать в один день. Я не хочу, чтобы работники ЗАГСа поумирали от смеха, а тебе этот, надеюсь, единственный день в твоей жизни запомнился бы как сплошная нелепость.

И все-таки свадьба у нас была одна на двоих. Просто наши мужчины намекнули нам, что хотя они и счастливы, но едва ли перенесут это счастье в растянутом виде. Мама сшила мне маленькое платье из кипенно-белых кружев и длинный шелковый плащ с капюшоном. Сама она была в брючном костюме ярко-красного цвета. Чтобы, по ее словам, всем было ясно, «кто здесь вожак стаи». Гостей мы до последнего момента хотели пригласить самый минимум, только самых близких. В результате их набралось за сотню. Пришли даже мои школьные приятельницы, возможно, их по доброте душевной пригласила Нинка. Сама она была на свадьбе с мужем, — Нинкину свадьбу мы отыграли на неделю раньше. Появился и дядя Саша со своей невестой, хорошенькой, но чересчур испуганной дамой. Моя мама была с ней особенно обходительна…

Недоразумений удалось избежать, но работники ЗАГСа и впрямь сбежались на нас посмотреть. Да и с бумагами вышла небольшая путаница: перепутали женихов. Впрочем, мне было все равно. Наверное, я уже переросла тот возраст, когда свадьба кажется самым главным событием в жизни. Я была уверена, что все самое главное в моей жизни только начинается.

Content

Булганова Елена Мамина дочка

Елена Булганова Мамина дочка