Антон Чиж

Опасная фамилия

1

– Однако как славно летит время. Не успеваешь оглянуться, как уже наступает нечто новое. Как это все-таки замечательно и чудесно: чувствовать бег времени, наблюдая за ним несколько философски, – говорил Степан Аркадьевич Облонский, более известный как Стива, в высшем свете двух столиц. Он устроился в плетеном кресле так, что ноги его в лакированных ботинках не касались мокрой от росы травы. Его холеное и немного располневшее тело, затянутое в модный этим летом цветастый жилет, возлежало на подушках, распространяя среди сада аромат бодрящего парфюма. – Сколько же лет прошло? Десять, нет, позволь, никак пятнадцать?

– Девятнадцать лет, одиннадцать месяцев и двадцать три дня, – отвечал Алексей Александрович. Не глядя на гостя, он сосредоточенно наблюдал за шевелением в кустах. Болтовня Стивы не мешала ему думать, хотя отвечал он всегда аккуратно, чтобы не обидеть невпопад сказанным словом. Повадки Стивы Алексей Александрович выучил так давно, что мог заранее угадать, что скажет его родственник.

Стива фыркнул, как упитанный мерин, и подправил узел галстука.

– Двадцать лет! Не может быть, – сказал он, впрочем, настолько мягко, чтобы показать удрученность и своей забывчивостью, и горестным воспоминанием заодно. – Как стремительно пролетели годы. Не проходило и дня, чтобы я не вспоминал нашу бедную Анну. Буквально каждую неделю. И Долли ее все вспоминает частенько.

Каренин не стал ставить в неловкое положение гостя. Он закрыл глаза, слушая, как ветки крыжовника потрескивают без ветра. Стива принял вежливое молчание за нахлынувшие воспоминания и смутился оттого, что испортил такое утро неловким словом. Надо было сменить тему, чтобы не бередить рану, но Стива не нашелся, как избежать болезненных воспоминаний.

– Моя бедная сестра! Она ничего не увидела, – продолжил он, понимая, что не следовало бы этого говорить, но уже не в силах остановиться. – Ничего! Как это печально. Как вырос и возмужал мой дорогой племянник. Однако у Сержа такая коммерческая жилка проявилась, что просто чудо. Ни Сережу-маленького… Позволь, кем же он мне приходится? Если Сережа-маленький сын моего родного племянника, то он мне кто?

– Двоюродный внук, – ответил Каренин, прислушиваясь к шуму в кустах.

– Вот видишь! – воскликнул Стива, смахивая пушинку с лацкана. – Анна ничего этого не узнала. Она была бы бабушкой. Впрочем, Долли тоже бабушка, у Маши и Лили такие внуки чудесные, и она этим в целом счастлива. Как и должна быть счастлива женщина ее лет. Погружается в мелкие хлопоты с детьми. Признаться, никогда из них толком и не выходила. А вот мне как-то дико, когда меня называют дедом. Не могу к этому привыкнуть. И скажу тебе, Алексей Александрович, не хочу. Чувствую еще достаточно сил, чтобы жить собственной жизнью, не растворяясь в детях и внуках. Но тебе-то дедом ощущать себя проще.

Алексей Александрович не считал тему достойной обсуждения. Естественный ход вещей тем и хорош, что от него невозможно избавиться, хочешь не хочешь…. Желание человека здесь имеет столь же мало значения, как и в любом проявлении судьбы. Он неторопливо кивнул, чтобы Стива мог продолжить беззаботную болтовню.

– Да, летит время! – повторил Стива, словно его об этом просили. – Как хорошо у вас теперь в семье: мир, покой и гармония. Серж счастлив в браке, ты пользуешься почетом и уважением, вполне заслуженными…чего я искренне понять не могу. Как можно быть счастливым с одной женщиной: жена стареет, а ты еще полон жизни. Так все это запутанно… Да, что же я. И ты весь в почете прошлых дней, заслуженно почиваешь на лаврах. Только Анна всего этого не видит. Но не будешь же ты уверять меня, что оттуда… – Стива ткнул пальцем с тяжелым перстнем в наползавшие тучи, – …она все видит и следит за нами. Надеюсь, ты не фанатик.

– Ты знаешь мое отношение к религии, и я просил бы тебя не касаться этой темы, – ответил Алексей Александрович, пошевелившись в кресле и щелкнув пальцами. – Тебе же могу напомнить старую истину: копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Надеюсь, ты меня понял.

– Очень рад это слышать! – воскликнул Стива веселым победителем. – А то знаешь, теперь только и разговоров, что о потусторонних силах. Столько развелось любителей поговорить с загробным миром, что уже скучно. Меня тут как-то затянули к одному спириту, так знаешь…

– У вас в министерстве позволяют приходить на службу, когда вздумается? – спросил Каренин.

Стива звонко хлопнул себя по лбу, обнаружив, что, заглянув по-соседски на утренний кофе, он не заметил, как опять пролетело два часа. Когда он доберется из дачного Петергофа, будет уже неприлично поздно.

– Все! Спешу немыслимым образом! – сказал он, лениво поднимаясь из кресла и с наслаждением потягиваясь, играя мышцами крепкого тела, тела мужчины, только-только шагнувшего за пятьдесят. – Расцелуй за меня Сережу-маленького. Он такой очаровашка. Чудесный ребенок и так похож на Анну. Поверишь ли, Серж, когда был чуть постарше Сережи, тоже походил на мать, а теперь вот совсем другой, взрослый мужчина. Но Сережа – копия Анны. Он мне ее живо напоминает. Ах, Анна, Анна, как много горя ты нам принесла… Надеюсь, что Господь помилует тебя и простит тебе грехи твои. Так прощай же, Алексей Александрович, заглядывай к нам, старушка Долли будет тебе рада. Развлеки ее разговором, она и за то будет тебе благодарна.

Помахав чистой ладошкой, Стива отправился по тропинке, неторопливо переставляя ноги в лакированных ботинках и насвистывая легкий мотивчик. Каренин не провожал его взглядом. Его внимание занимали кусты. Там происходило что-то чрезвычайно важное, судя по тому, как резво вздрагивали прутики, покрытие клейкими листками. То ли зверек размером с зайца боролся с капканом, то ли птица запуталась в ветвях. Алексей Александрович терпеливо ждал.

Куст распахнулся, как занавес, из него выскочил мальчик лет семи, перемазанный землей, в порванной рубашке. Он еще не вынырнул из отчаянного приключения, какое выпало ему в глухой чаще, лицо его раскраснелось, он тяжело дышал, но глаза светились озорным восторгом. Заметив взрослого, сидящего в кресле, он замер на полушаге, словно наткнулся на невидимую преграду, и так и стоял с раскрытым ртом и удивленным испугом на мордашке. Каренин поманил его к себе. Сережа потупился и стиснул драный край сорочки, что вывалился из панталончиков. Но подойти все же не посмел. Он знал, что такие шалости будут иметь печальные последствия.

– Молодой человек, разве вам нужно особое приглашение?

Голос деда был тонок, но суров. Такому нельзя противиться. Хочешь не хочешь, а берет он за шкирку и тащит, куда хочет. Сережа сделал шажок, как по льду, и заставил себя подойти. Из кустов выскочил его воспитатель, увидел, к чему привела его рассеянность, и предпочел остаться в стороне, не оправдывая недостойного поступка.

Сережа занял место в некотором позволительном отдалении, острые коленки деда смотрели ему в лицо строго и как будто с упреком. Так, что глаз поднять не было никакой возможности. Он знал, что заслужил суровый урок, и не было силы, которая спасла бы его. Деда Сережа видел редко, он всегда казался ему каким-то непостижимым существом, воплощением самой дисциплины, правил и порядка, перед которыми мальчик был бессилен, и только нечастое появление Алексея Александровича в жизни Сережи спасало от того, чтобы он стал хорошо воспитанным мальчиком. Дед был настолько непостижимым существом, из какого-то невообразимого мира, что Сережа не мог для себя решить: любит ли его безмерно или боится до ужаса. Он по-своему старался проникнуть в глубину этой молчаливой загадки, которая скрывалась за всегда чистыми стеклами круглых очков.

– Как понимать ваше поведение, милейший Сергей Сергеевич? – сказал Каренин, приподняв подбородок преступника холодными пальцами. Он хотел напомнить, что молодому человеку надо больше времени уделять урокам, а вовсе не путешествиям по кустам. Намерениям его не суждено было осуществиться.

Блестящие, казавшиеся темными от густых ресниц, серые глаза Сережи смотрели на него дружелюбно и внимательно. Чернокурчавая головка, взлохмаченная, с застрявшими веточками в волосах, запрокинулась. Алексей Александрович держал в ладонях это родное и такое знакомое лицо и не находил в себе сил читать нотацию. Какой в ней толк, когда чудо надо прощать уже за то, что оно есть. За то, что оно именно чудо.

Едва касаясь сухой ладонью, Каренин погладил непослушные завитки Сережи, с некоторым усилием нагнулся, троекратно расцеловал раскрасневшиеся щеки, пахнувшие соком листьев, и легонько подтолкнул внука в плечо, тем отменяя наказание. От неожиданности Сережа не шелохнулся, не в силах угадать, какое волшебство спасло его от неминуемой грозы. Он улыбался победительно и нежно, смотря на Алексея Александровича взглядом, бесконечно смутившим его.

– Идите и займитесь уроками, молодой человек, – сказал он достаточно громко, чтобы напомнить учителю о его обязанностях. Сережу немедленно подхватили за локоть и увели.

Оставшись в одиночестве, Каренин погрузился в размышления, привычно сцепив пальцы замком. Больше всего ему сейчас требовалось душевное спокойствие и ровность мыслей. Но мысли вертелись запутанным вихрем, увлекая в опасные водовороты, о душевном же спокойствии можно было только мечтать. Внешне Алексей Александрович казался спокойным, как всегда, но это кажущееся спокойствие давалось ему с трудом, хотя за долгие годы он приучил себя скрывать чувства. Мира не было ни в душе, ни в сердце его. Хуже всего, что Каренин стал сомневаться в себе: хватит ли сил пережить все, что неумолимо надвигалось на него.

2

Майская ночь, светлая и тихая, растянула белесые небеса над столицей, укрыв улицы и проспекты особенной летней тишиной, что бывает в самой спелости белых ночей, когда окна открыты, воздух почти недвижим, свет не зажигают, его и так достаточно, и за каждой одернутой шторой кто-то сумерничает, разглядывая небо, дома или лениво хлюпающую воду Невы, мечтая о чем-то невозможном, вдыхая волны дневной теплоты, уносимые от брусчатки легчайшим ветерком.

Большая Морская улица, известная особняками и строгими подъездами с фонарями на цепях и швейцарами в ливреях, утонула в белых сумерках. Газовые фонари не горели, тротуары были темны и пусты. Редкие городовые на углах топтались в ленивом оцепенении. Изредка стучала колесами поздняя карета, или пешеход нетвердой походкой двигался домой. И опять становилось тихо и сонно.

На углу с Невским проспектом остановилась пролетка. С нее сошел худощавый господин невысокого роста в темном костюме, наглухо застегнутом под воротник, – возраст его или черты лица было разобрать едва ли возможно. Он заметно прихрамывал, как от застарелой болезни, на которую махнули доктора, а страдалец свыкся, передвигался медленно, при этом держась поближе к фасадам, но при этом уверенно, явно знакомой дорогой. Миновав несколько домов и не замеченный городовым, впавшим в дремоту, он остановился у старинного дома с массивной резной дверью, темневшей стеклами теплого тамбура. Господин не притронулся к шнурку электрического звонка, а вынул ключ и провернул его на три оборота. Потянув за медную ручку, вытертую до блеска не усердием прислуги, а множеством рук, он вошел и плотно затворил за собой дверь. За тамбуром начиналась обширная прихожая с гардеробной направо и парадной лестницей. В левом углу еле виднелась приоткрытая дверь в швейцарскую, из которой доносилось раскатистое похрапывание.

В доме было темнее, чем на улице. Однако господин не кликнул швейцара и не зажег свечей в канделябре. Нащупав мраморные перила, он поднимался, занося вперед больную ногу. Ковер, натянутый на ступеньках, приглушал осторожные его шаги. Одолев два пролета, он оказался в бельэтаже, разделенном коридорами. Выбрав ближний, господин коснулся стены, чтобы не потерять ориентира, и двинулся, нащупывая путь. Он минул несколько дверных проемов и наконец добрался до нужных ему дверей. Они были не заперты. Зайдя и тщательно затворив створки, господин пошарил у портьеры и наткнулся на рычажок, которым легонько щелкнул. Комната залилась желтым электрическим светом.

Господин и не думал скрытничать, задергивая шторы на окнах. Свет их был приметен на всю улицу. Он тяжело опустился в ближайшее кресло и огляделся. Кабинет содержался в строжайшей аккуратности. Пыль тщательно вытерта, хрустальная пепельница вычищена, ряды книжных корешков выстроены как по линейке, на письменном столе нож для бумаг, пресс-папье, чернильница и стопка бумаги занимали строго отведенные для них места. Только широкий ящик стола нарушал порядок – он был немного выдвинут. Господин легким толчком задвинул ящик. Теперь все было как надо.

Бронзовые часы с бойкими амурами отзвенели полночь. Господин с усилием поднялся с кресла, сильно оттолкнувшись от подлокотников. Первый шаг дался ему с трудом, уставшая нога подвела. Он поморщился, но отмахнулся от боли, не позволяя себе слабость. Уловив равновесие, постоял, собираясь с силами, потер высокий лоб, встряхнул головой, как бы отгоняя лишние мысли, и шагнул куда уверенней. Упорство его как будто вдохновлялось девизом: «Без поспешности и без отдыха», что изрядно выручало сейчас.

Проковыляв к стене, на которой идеально прямыми рядами висели разнообразные снимки в золоченых рамках, он вынужденно оперся о стену рукой. Накатил приступ боли нестерпимой. Сжав губы, он не застонал, только поморщился.

– Ничего, ничего, бывали скачки и труднее, – сказал он вполголоса.

Ему потребовалось снять сюртук. Каждое движение отдавалось в ноге. Господин аккуратно повесил сюртук на спинку кресла и вернулся. Он еще расстегнул запонки, тщательно закатал рукава сорочки. Занятый своими хлопотами, он не обращал внимания на то, что делалось у него за спиной.

В кабинет вела еще одна дверь. Створка, затворенная неплотно, тихо вздрогнула и приоткрылась.

Господин этого не заметил. Он был занят трудным делом, на которое уходили все силы. Требовалась аккуратность, чтобы не испортить начатое. Он был так занят, что не услышал резкий щелчок, пробивший тишину комнаты. Только ощутив резкий удар, еще успел подумать: отчего это пол так стремительно летит прямиком в него. И как же такое возможно, чтобы ковер прыгал в глаза.

3

Чрево Царскосельского вокзала напоминало внутренности кокона гигантской бабочки. Ажурная сеть металлических балок, крашенных в грязно-зеленый цвет, сцепила несметное множество стекол-чешуек, сквозь которые падали столбы пыльного света, – казалось, крыша держится именно на них.

В этот час перроны пустовали. Редкие фигуры бродили между уступами арок, клепанных стальными заклепками наподобие переборок крейсера.

Кирилл Алексеевич зашел в вокзал не с главного входа, а сбоку, через багажное отделение, поднялся на третий этаж, прошел насквозь зал ожидания третьего класса и вышел из него в той части вокзала, где железнодорожные пути упирались в отбойники и начинались ряды перронов. Он вынул часы на крепкой цепочке и сверился с вокзальными. Часы шли точно. У него в запасе оставалось не менее получаса.

Оглядевшись, он поманил мальчишку-газетчика, лупившего чугунную тумбу каблуком. Раскрыв утренний выпуск «Листка», он, как обычно, начал с конца, просмотрел известия о бегах и результаты велосипедных заездов на велодроме в Стрельне, пробежал рецензии на последние спектакли, ознакомился с разделом городских происшествий и напоследок заглянул в официальные сообщения и депеши. Осведомленный в том, что творится в городе, он каждое утро начинал с газет, сравнивая известные факты с изложением репортеров. Порой это его развлекало.

Сунув в карман газету, ставшую бесполезным мусором, Кирилл Алексеевич повел плечами и ощутил приятное чувство силы молодости, что бывает до некоторых лет. Не так давно ему исполнилось двадцать три, он служил, службой был доволен, и им были в целом довольны, так что не было причин для уныния. Да и вообще, это чувство ему было решительно незнакомо.

Юный граф Вронский имел тот счастливый характер, что позволял ему с легкостью относиться и к невзгодам, и к радостям. Невзгоды его были незначительны, а радости разнообразны и нескончаемы. Он давно и сразу усвоил, что человеку его воспитания, положения в обществе, окруженному родней и связями, особенно не о чем беспокоиться. Достаточно оставаться милым, приятным, славным и немного легкомысленным юношей, то есть таким, каким он и был на самом деле, чтобы все в жизни устроилось само собой. Случись трудная ситуация – и тут нечего беспокоиться, ему помогут выбраться с такой легкостью, какая не снилась простому смертному. Вся его жизнь наглядно показывала: нет таких преград, какие он не смог бы преодолеть, – при желании. Перспективы карьеры, немного туманные вначале, теперь снова сияли чистым горизонтом. Обязательства жениться и заводить семью над ним не тяготели. Он пребывал в том счастливом периоде жизни, когда кажется, что все вокруг служит одной цели: поставлять развлечения или забавные приключения. Вронский имел множество друзей и знакомых, на которых щедро тратил свободное время, частенько урывая его у службы, ради изучения все новых и новых развлечений. Он изыскивал новые забавы, – в столице на этот счет было много предложений, особенно для единственного наследника значительного состояния. Вронский щедро делился всеми радостями с друзьями, не жалея, за что его любили и ценили. Начальство смотрело на его легкомысленный образ жизни с возможной снисходительностью, не столько надеясь на будущие его заслуги, сколько отдавая дань заслугам его отца и дяди, заслуженных генералов в отставке.

Мимо прошла барышня в светлом платье, стрельнула глазками и задержала взгляд чуть дольше, чем полагается в публичном месте. Барышня засмотрелась не случайно. Вронский приманивал женские взгляды, не стараясь и не делая для этого ничего особенного. Невысокий, плотно сложенный брюнет, с добродушно-красивым, чрезвычайно спокойным и твердым лицом, всегда вызывал интерес у дам. В его лице и фигуре, от коротко обстриженных черных волос и свежевыбритого подбородка до костюма с иголочки, все было просто и вместе изящно.

Кирилл Алексеевич в другой день непременно последовал бы за незнакомкой, – кажется, она была совсем не против, судя по манящей улыбке. Но сегодня это было невозможно. Он был связан обязательством, если не сказать долгом. А что такое долг, Вронский знал отлично, поэтому он только вздохнул и улыбнулся не случившемуся.

На ближней платформе началось движение. Рабочие притащили ковровую дорожку и под команды господина в железнодорожной фуражке стали раскладывать ее по платформе, путаясь и расстилая не туда, куда требовалось. Снова скатав, они наконец угадали место положения, которое господин в фуражке лично отмерял шагами, и растянули ее вдоль перрона. Тут же у красного ковра был поставлен невзрачный господин, которому было приказано отгонять кого не следует. Что он и принялся исполнять с полным равнодушием.

Кирилл Алексеевич был настолько заинтригован, что поманил к себе дежурного жандарма. Рослый унтер-офицер как-то сразу поверил, что неизвестный господин в летнем пальто и с бутоньеркой имеет на это право. Подойдя, он убедился, что не ошибся, и отдал честь. Вронский дружелюбно расспросил его, что значат эти приготовления. Ответ его вполне удовлетворил. Нечто подобное он предполагал. Для его дела это никак не могло стать помехой.

До прибытия поезда оставалось еще четверть часа. Стоять на одном месте наскучило. У него был выбор между прогулкой по платформе или визитом в буфет. Смотреть на перроне было нечего, а водку с утра Вронский не пил. Еще раз осматривая перрон, он заметил несколько странных личностей, на которых не обратил внимания. Где-то вагона за два от ковровой дорожки стоял одинокий встречающий. В фигуре и одежде его не было ничего запоминающегося, совершенно серый, неприметный тип. Странно было другое: человек этот не выглядел ни любящим супругом, ни слугой, ни отцом семейства. Даже букета нет. Ведет себя так, словно делать ему на перроне решительно нечего, забрел от скуки, да и только. Внимания не привлекает, для окружающих решительно незаметен.

Продолжая наблюдение, Вронский отметил еще одну невзрачную фигуру, застывшую в самом начале платформы. Что любопытно: третий незаметный субъект бродил мимо них тенью туда и обратно, при этом из всей тройки никто не делал малейшей попытки обменяться взглядами или оценить проходящего мимо. Что так естественно для скуки ожидания. Это было чрезвычайно интересно.

Вронский осмотрелся и сразу заметил еще двух господ, прятавшихся за зеленой аркой. Один из них был почти скрыт железной конструкцией, второй же выглядел откровенно нелепо: воротник пальто закрывает пол-лица, шляпа опущена до ушей, на носу черные очки. Лица его разобрать было невозможно, но это и не требовалось, – такой маскарад выдавал его с головой.

Все эти случайные господа, скорее всего, находились на вокзале по какому-то особому делу. В чем оно заключалось, Вронский и знать не хотел. У него и своих хлопот было предостаточно. Оставалось не обращать на них внимания и завершить то, зачем пришел. Однако если этот поступок станет известен, а подобная глупая мелочь всегда становиться известна, его не одобрят. В этом сомнений не было. Как ни жаль было оставлять поле боя, Вронский счел, что в данной ситуации лучше послушаться голоса рассудка, чем долга. И выбрать не самый приятный, зато наверняка правильный путь. Взглянув на вокзальные часы, он отправил газету в урну и неспешно пошел к залу ожидания третьего класса.

4

Госпожа Красовская, владевшая салоном модного и свадебного платья, изучила женский характер столь глубоко, что дала бы сто очков вперед любому профессору психологии. Ее салон был не самым дорогим в столице, но и не самым доступным, располагался не на помпезном Невском проспекте, а чуть подальше от него, на Кирочной улице, то есть предназначен был для клиенток особых.

Барышни и дамы, что заглядывали сюда, не имели безграничных возможностей для удовлетворения своих прихотей. Но и шить модные платья где попало уже не желали. Они хотели получить самое лучшее и модное, но за разумные деньги, и считали не зазорным поторговаться, радовались, если им уступали рублей шесть-семь, и могли заплатить не только помятыми банкнотами, но и мелочью. Чеков они не выписывали. Зато каждая клиентка, довольная ценой и обслуживанием, не только приходила еще, но и нередко рекомендовала салон подруге. Клиентки покидали Красовскую, только если мужья их неприлично быстро богатели на биржевых спекуляциях или получали место на государственной службе.

Но сегодня утром госпожа Красовская столкнулась с неожиданной загадкой. Такой клиентки у нее еще никогда не было. Барышне было никак не больше двадцати двух, лицо ухоженное и чистое, говорила с легким акцентом, даже немного равнодушно, как будто взрослая, опытная дама. Одета в строгое серое платье с воротничком под горло, какое среди барышень ее возраста считалось приличным для несчастных горничных. Особо занимал Красовскую резкий контраст между холодной бледностью лица и блестящими черными глазами, выдававшими, по ее мнению, страстную натуру. Вдобавок к таким страстным глазам барышня была черноброва и черноволоса и в целом удивительно хороша. И все же на красоту ее будто была наброшена вуаль, приглушавшая яркие черты. Кажется, сама она, представившаяся как Ани, не вполне осознавала, каким богатством владеет.

Красовская не могла взять в толк, откуда в Cеверной столице появился такой необычный цветок. Больше всего модистку смущало то, что Ани, не капризничая, сразу соглашалась на то, что ей предлагали. Впервые она видела невесту, которой было совершенно все равно, как выглядит ее подвенечное платье. Не какой-нибудь вечерний наряд, который и перешить можно, а платье, что одевается только раз и бережно хранится до старости, и, чего доброго, передается дочке или внучке. Разве можно быть равнодушной к свадебному платью?

Однако Ани не только не сообщила, о каком платье мечтает, не взглянула в модный журнал, но сразу же согласилась с первым нарядом, что вынесла Красовская. Модистка была так сражена поведением барышни, что посоветовала ей попробовать еще варианты. Ани согласилась. На второе и третье платье она была готова с такой же легкостью. Красовская не знала, что ей делать. С клиенткой не было ни матери, ни тетки, ни хоть какой-нибудь родственницы, с которой можно было посоветоваться, ни даже подружки. В угловом кресле сидел молодой человек, не иначе жених, который наблюдал за выбором платья с мрачным спокойствием. Он прекрасно владел лицом, но Красовская поняла, как нелегко это ему дается.

Чтобы выйти из затруднительного положения, Красовская решилась на чрезвычайный поступок: выбрать свадебное платье по своему усмотрению. Что и предложила в крайне деликатной форме. Ани и с этим была целиком согласна. Модистка разложила журналы парижских свадебных мод, но тут спутник Ани попросил оставить их на несколько минут. Что было очень кстати. Красовской требовалась передышка после стольких волнений.

Стоило модистке удалиться, плотно затворив дверь, Ани забыла про журналы и принялась смотреть в окно. Жених хотел было подойти и взять ее за руку, но руки ее лежали так спокойно, что трогать их он не решился. И только пересел на место, оставленное Красовской.

– Анна Алексеевна, быть может, вам здесь не нравится? – спросил он, стараясь заглянуть ей в глаза.

– Я просила не называть меня так, если вас это не очень обяжет, Андрей Викторович, – ответила она, не отрываясь от окна.

– Как вам угодно… Ани. Позвольте мне кое о чем переговорить с вами.

Ани была готова как слушать, так и молчать.

– Я допускаю, что у вас не было возможности ознакомиться с нашими обычаями. Вы привыкли к другим порядкам. Вы слишком долго были оторваны от родины. Жизнь в столице требует определенных условностей. Мы живем в обществе и не можем игнорировать мнения общества. С другой стороны, ваше поведение, разумеется, выше всяких похвал, я не могу не оценить этого, – Андрей Викторович никак не мог поймать нужную мысль, и это приводило его в раздражение так, что он отбросил журнал.

Ани перевела на него глаза, блестящие чернотой.

– Вы можете сказать совершенно прямо, что хотите от меня, – сказала она.

– Не хочу, обстоятельства вынуждают, – ответил он, тщательно подбирая слова. – Поймите… Анна… Ани, мое положение таково, что требуется определенная значимость. Свадьба – это не только соединение двух сердец, это еще и важная часть моего служебного положения. Приглашены влиятельные лица, от которых зависит моя будущность, и нельзя не замечать этого обстоятельства. По жене судят о муже. Как у нас говорят. Вы меня понимаете?

– Что я должна сделать? – спросила Ани так, как не всякий послушный ребенок способен.

– Как это трудно, однако… Не думал, что вот так придется. Ну, что ж, скажу вам напрямик. Я стерпел, что вы указали на первый салон, мимо которого мы проезжали, даже не пожелав заглянуть в достойное заведение. Я стерпел, что вы выбрали самые простые кольца и отказались от всех украшений. Но немыслимо, чтобы вы были совершенно равнодушны к платью невесты. Что обо мне подумают! Ани, прошу вас одуматься. У нас принято потакать любым капризам невесты. Это самое счастливое и радостное время в жизни девушки. Любые желания ее немедленно удовлетворяются. И я готов…

– Я совершенно счастлива, – сказала Ани и отвернулась.

– Вы ведете себя немыслимо, – продолжил Андрей Викторович, не в силах остановиться. – Мало того, что ничего не просите, ни подарков, ни украшений, ни конфет, ни развлечений, так еще это! Если сами не можете решиться, у вас есть свояченица. В конце концов, обратитесь за советом к моей сестре или матушке. Только не экономьте! Всему же есть свой резон. Издержите столько, чтобы всем были видны мои… наши возможности.

Ани взяла верхний журнал, развернула его на середине и указала на модель со шлейфом. Голову модели украшала лучистая коронка с крупными камнями.

– Будет достаточно дорого для вашей невесты?

Андрей Викторович скрипнул зубами, но улыбнулся. Ему пригодился долгий опыт чиновничьего восхождения, когда надо уметь подстроиться к любой человеческой слабости высшего начальника.

– Дорогая, если вам оно нравится, я буду счастлив…

– Вот и чудесно, – сказала Ани, бросив журнал. – Только прежде позвольте один вопрос. Или у вас не принято, чтоб невесты задавали вопросы?

Жених выразил покорность.

– Вот вы, господин Ярцев, упрекаете меня, что я равнодушна к украшениям и прочим радостям… Простите, но я не закончила… Благодарю вас. Вы упрекнули, что у меня нет желаний, приличных для невесты чиновника с такими перспективами, как у вас. Так вот, я желаю знать: вы меня любите, Андрей Викторович?

Ярцев оказался в положении человека, который ждал, что ему кинут мяч, а прилетел пудовый камень. Долгое молчание и поиск, что бы сказать, были самым худшим из ответов. Ярцев отчетливо понимал это, но на язык не шло ничего полагаемого в таком случае романтического или приятного для дамы.

– Разумеется, как же иначе, – быстро сказал он и сам почувствовал, насколько это должно выглядеть в ее глазах нелепо, и от того сильнее разозлился. – Как вы можете спрашивать меня об этом! – продолжил он с напором, каким старался стереть промашку. – Ежели я просил вашей руки, как может быть иначе…

– Вы не ответили на мой вопрос, – сказал она тихо.

– Анна! Ани! Анечка… Что же вы такое говорите! Если изволите… Да, я люблю вас, хотя мужчине в моем положении это не совсем прилично говорить в открытую, тем более в подобном месте. Вам этого достаточно?

– Андрей Викторович, вы умный человек, иначе не сделали бы карьеру на государственной службе. Прошу вас, подумайте и взвесьте еще раз: стоит ли то, что вам обещали, скучной и бесполезной жизни с нелюбимым человеком. Серой, лживой и, возможно, долгой.

– Кто вам сказал… – начал Ярцев, но вовремя сообразил, что любое продолжение будет хуже молчания. – Я буду самым счастливым человеком, когда вы станете моей женой, – сказал он. – У нас будет счастливая семья, которой все будут втайне завидовать. А вы станете чудесной супругой, я уверен.

– Стерпится – слюбится. Так у вас говорят? – спросила она.

Ярцев не нашелся, что ответить.

– Будем считать, что счастье – это привычка, – сказала Ани, вставая. – Выберите на свое усмотрение самое дорогое платье, здесь или в любом салоне. Я прибуду на примерки столько раз, сколько потребуется. Я действительно в этом ничего не понимаю. Сейчас мне надо идти. Пожалуйста, не провожайте, я возьму извозчика.

Она вышла так быстро, что Ярцев не успел даже встать перед дамой, а не то что раскрыть перед ней дверь.

Красовская, пребывая за стенкой, нашла ответ на свой вопрос, но решила не появляться до тех пор, пока колокольчик в руке жениха не лопнет от натуги. А лучше всего – пусть он уйдет без прощаний. Такого клиента она потеряла бы без всякого сожаления.

5

В это утро Сержа раздражала любая мелочь. Шум и крики вокзала отдавались эхом и врезались в затылок занозой. Смех носильщиков в белых фартуках и с ремнями, перекинутыми через плечо, казался издевкой. Встречающие мельтешили перед глазами. Ковровая дорожка, расстеленная в начале перрона, у которой собралась толпа генералов и полковников вперемежку с господами в штатском, казалась глупой и неуместной. Но особенно – военный оркестр, тихонько продувавший трубы. Вонь солярки и сырого металла омерзительно лезла в нос. Его несильно толкнули и не извинились. На перроне уже собралась толпа встречающих, глазевшая на торжественное собрание военных. Через нее предстояло пробираться. Все это было глупо, ненужно и чрезвычайно досадно. И особо глупо, что забыл портсигар, и теперь желание выкурить утреннюю сигару настигло и саднило занозой. Всегда спокойный и сдержанный, Серж был близок к тому, чтобы спустить раздражение на первого встречного. Ему настолько не хотелось тратить время на такую ерунду, что, всегда пунктуальный до секунды, он чуть было не опоздал и появился на вокзале за десять минут до прихода киевского поезда.

Стараясь никого не задеть, он брезгливо пробирался по перрону, держась самого края, тем рискуя оказаться на рельсах от сильного толчка. Цифры на перроне указывали остановку вагонов, до нужного оставалась дюжина шагов. Серж остановился, чтобы пропустить бесцеремонных господ, встречающих пассажиров второго и третьего класса, как всегда, крикливых и взволнованных, как будто их бесценные друзья и родственники потеряются или уедут обратно, если они опоздают хоть на пару мгновений. Он счел за лучшее оставаться, где стоял, поближе к официальной делегации, которой сторонились, дождаться прибытия поезда и уже тогда подойти.

Серж заложил руки за спину и стал бесцельно смотреть по сторонам, но везде натыкался на что-то грязное, глупое или ничтожное. Иного и быть не могло. Он машинально повернулся влево и заметил, что из суеты перрона за ним наблюдают. Господин, что ощупал его цепким взглядом, тут же отвернулся. Но Серж был отчего-то уверен, что объектом наблюдения был именно он. Господин, позволивший себе такой вызывающий, по его мнению, поступок, был ему не знаком. С первого взгляда он казался крепким, ладно сбитым и скорее подтянутым, чем полноватым. Одет в добротный черный костюм, правильно облегающий тело. Перчатки тонкой кожи, строгая заколка в галстуке и легкая шляпа модного фасона говорили о том, что незнакомец если не принадлежит к высшему обществу, то, во всяком случае, держит себя джентльменом. Словно ощутив интерес, он повернулся и посмотрел Сержу прямо в глаза. И хоть между ними было не менее десяти шагов, Серж смутился, отвел взгляд и окончательно разозлился. Было во взгляде незнакомца что-то такое странное, словно наставленный холодный клинок, который еще не коснулся горла, но при любом неловком движении вонзится без жалости. К тому же незнакомец был счастливым обладателем роскошных усов.

Серж упрямо смотрел на генералов и оркестр, но успел заметить рядом с усачом комический персонаж. Господин невысокого роста кутался в пальто до ушей, нацепил на нос черные очки и выглядел шпионом с газетных карикатур. Но нелепость его вида не отменяла тревожного чувства, что возбуждал его спутник. Серж ощущал затылком его взгляд, или так казалось. Посмотреть в глаза ему не хватило духу.

Паровоз устало свистнул и вкатился под крышу вокзала, кутаясь в клубы пара, как кокетка в меховом манто. Замедляя ход, состав шел вдоль перрона. Самые нетерпеливые из встречающих побежали за ним. Произошла обычная в таких случаях суматоха, – к счастью, вдалеке от вагонов первого класса. Стоило паровозу встать, обдав перрон салютом пара, как генералы выстроились полукругом у подножки вагона, а оркестр грянул марш «на встречу», фальшивя в меди и духовых. Только барабаны били в такт.

Увидев, что его вагон встал, где надо, Серж позволил себе немного полюбопытствовать. Со ступенек сбежал проводник, стремительно протер поручни и исчез. А на верхней ступеньке уже появился полный генерал, строгий до последней щетинки седых усов. Он оглядел воинство, застывшее в почетном карауле, остался доволен и, лениво вскинув руку к козырьку, тут же взялся за поручни и стал боязливо спускаться. Несколько рук подхватили его и мягко поставили на землю.

Военные церемонии всегда развлекали Сержа. Но даже этот маленький парад не рассеял его хандры. Оркестр играл уж больно громко и отчаянно. Он пошел к вагону, из которого показались первые пассажиры. Неприятный господин с фальшивым инкогнито куда-то исчезли. Встав напротив выхода, Серж желал только одного: поскорее убраться из этой вокзальной кутерьмы.

Дама задержалась на верхней ступеньке, осматривая толпу поверх голов. Серж помахал, чтобы она его заметила, и шагнул вперед. Надежда Васильевна, в своем обычном жесте, чуть склонила голову к плечу и наконец улыбнулась. Придерживая юбку, она с опаской поставила ботиночек на ступеньку. Проводник подхватил ее под локоть и помог спуститься.

– Как мило, что вы здесь, – сказала она, разглядывая его и улыбаясь.

– Разве могло быть иначе? – ответил Серж. – Вы прислали телеграмму, просили вас встретить, как я мог поступить иначе. Первым поездом из Петергофа сюда.

– Как Сережа?

– И вот награда за мою преданность, – сказал Серж.

– Преданность? Ах, извините, я так устала в дороге, – ответила Надежда Васильевна, подавая руку в тонкой кружевной перчатке для поцелуя.

Серж коснулся губами тонкого кружева и, еще не разогнувшись, увидел рядом того самого неприятного господина, который теперь нагло пялился на его встречу с женой. Инкогнито держался у него за спиной и тоже, кажется, шпионил. Следовало бы проучить его, но под грохот оркестра, провожавшего маленького генерала, это показалось невозможным.

– Послать за вашими вещами в багажный вагон? – спросил Серж.

– Все в купе, – ответила Надежда Васильева. – Пусть заберут из третьего.

Серж понял, что пытка, от которой никуда не деться, продлится еще, и поманил носильщика. Надежда Васильевна оправила шляпку и улыбнулась. Надо было что-то говорить, все-таки они не виделись больше недели, но подходящий случаю легкий разговор никак не ладился, слишком мешало раздражение. Серж только улыбнулся в ответ. И стал тщательно смотреть по сторонам, чтобы ненароком не попасть в усатого господина.

В проеме вагона показалась молодая женщина в строгом дорожном костюме, в маленькой шляпке, под густой вуалью. В руках у нее была черная сумочка, вышитая бисером. Она остановилась на первой ступеньке, изучая толпу в поисках того, кто ее встретит, но, не найдя, легко спустилась вниз. Проводник даже руки не успел подать. Стоило ей оказаться на перроне, произошло странное происшествие. Около нее объявились неприметные личности, словно возникли из воздуха, и схватили ее за руки так крепко, что она пошевелиться не смогла, хотя начала дергаться и вырываться.

– Пустите! – закричала дама. – Что вы себе позволяете! Господа, помогите!

Стоящие на перроне оборачивались. Несколько мужчин, кажется, готовы были вступиться. Но тут неприятный господин, так и державшийся около Сержа, выступил вперед.

– Господа, кто ехал с этой дамой в купе? – громко и требовательно спросил он.

Послышались возгласы: «а что такое», «в чем дело» и прочее, но никто не отозвался. Сама же пойманная все еще надеялась вырваться и боролась с двумя мужчинами, извиваясь и громко постанывая.

– Повторяю вопрос: кто ехал с этой дамой? – еще строже спросил господин и повернулся к Сержу, глядя мимо него.

Надежда Васильевна опустила глаза.

– Если вам так угодно, с этой милой дамой в купе ехала я, – ответила она.

– Прошу проверить: что у вас пропало из сумочки. В первую очередь драгоценности, деньги, украшения, – потребовал неизвестный господин. Мистер инкогнито следил за происходящим у него из-за плеча.

– Да помогите же! – закричала дама в вуали и повисла на крепких руках.

Публика не отозвалась на призыв о помощи. Все внимание было приковано к Надежде Васильевне. Совершенно смутившись от такого публичного скандала, она торопливо раскрыла сумочку, поискала и быстро захлопнула.

– У меня ничего не пропало, – заявила она. – Отпустите мою соседку. Это становится неприличным.

– Прошу вас проверить еще раз, – не унимался господин. – Особенно перстень с левой руки.

Надежда Васильевна схватилась за руку, словно хотела защитить ее. И тут Серж заметил, что под перчаткой действительно кое-чего не хватает.

– Надя… – только и мог сказать он.

– Это ложь! Я ничего не брала, – закричала пойманная дама.

– Проверьте у нее в левом кармашке, – сказал господин.

К ней подошла барышня, по виду ничем не примечательная, и быстрыми, ловкими движениями стала ощупывать одежду.

– Какой позор! Как вам не стыдно обыскивать честную женщину! – кричала та на весь перрон, стараясь привлечь на свою сторону кого-нибудь из собравшейся толпы пассажиров и встречающих, сразу позабывших о своих делах.

Из левого кармашка был извлечен батистовый платочек. А вот из правого цепкие пальцы вынули перстень с крупным камнем, сверкающим кровяными блестками.

– Прошу свидетелей запомнить для протокола, где был спрятан украденный перстень, – громко сказал господин.

Толпа стала редеть. Упоминание о протоколе явно умерило народное любопытство.

– Это ваш перстень? – спросил господин, протягивая его Надежде Васильевне, но не выпуская.

Она только кивнула и отвернулась, переживая такой скандал.

Серж поспешил исправить невежливость.

– Да, этот перстень принадлежит моей жене, – проговорил он, мучаясь на каждом слове. – Без всяких сомнений.

– Полагаю, вы с ним давно и хорошо знакомы, – сказал господин так, будто знал больше, чем говорил. – Фамильная драгоценность?

– Перстень моей матери, я подарил его супруге в день нашей помолвки. Его можно получить обратно?

– Непременно. Только перед этим вам, а лучше вашей супруге, заехать в сыскную полицию и подписать кое-какие бумаги, – ответил господин и дал знак подручным, державшим даму.

– Не виновата я, не резала перстенька! – закричала она, слабо отбиваясь. Что не помешало подхватить ее и увести с перрона.

Серж понял, что обязан как-то выйти из неловкой ситуации. Он попросил господина отойти на пару слов. Все равно Надежда Васильевна утирала глаза платочком, а носильщик топтался в нерешительности.

Они отошли к краю платформы. Инкогнито увязался следом.

– Моя фамилия Каренин. Я бы хотел знать, кому засвидетельствовать не только свою благодарность на словах, но и, так сказать, более существенным образом. Эта вещь слишком много для меня значит. Я вам признателен и глубоко обязан. И поверьте, умею быть благодарным.

Господин протянул руку, в которой Серж ощутил скрытую силу. Взгляд его, до тех пор колючий, стал мягким и удивительно простым, если не сказать добродушным, светящимся мальчишеским задором.

– Какие пустяки, – сказал он. – Вашей жене не повезло оказаться рядом с этой дамой в одном купе. Ах, да… Родион Георгиевич Ванзаров, чиновник для особых поручений при сыскной полиции.

Серж был уверен, что никогда не встречал этого чиновника, но фамилия ему была странно знакома. Он еще раз выразил свою благодарность.

– Мои заслуги не так велики, как вы о них говорите, – ответил Ванзаров. – Лучше поблагодарите моего напарника, который первым заметил эту даму.

Инкогнито сдвинул черные очки к кончику носа и хитро улыбнулся. Серж сразу понял, кто перед ним. В газетах сообщалось, что в столице гостит кронпринц одной маленькой, но дружественной державы, известный любитель путешествий, охоты, приключений и тому подобного. Наверняка это он. Будучи светским человеком, Серж знал, как себя вести с особами королевской крови. Он склонил голову, но в то же время поклонился чуть-чуть, выказывая уважение к секретному статусу высокого гостя.

– Для меня большая честь оказаться в чем-то полезным вашей светлости, – сказал он по-немецки.

Инкогнито погрозил пальцем.

– Вы меня с кем-то путаете, – ответил он, впрочем, таким довольным тоном, что сомнений не осталось.

– Было очень приятно, господин Каренин, с вами познакомиться, но мы с коллегой… – Ванзаров отдал легкий поклон инкогнито, – …должны спешить. Нас еще ждет незабываемое общение с дамой из поезда. Напомните вашей жене заглянуть к нам на Офицерскую[1], да хоть завтра до полудня.

– Только один вопрос! – попросил Серж, что ему тут же позволили. – Как вы узнали про перстень, господин Ванзаров?

– Ваша жена носит кружевные перчатки. Они так плотно облегают руку, что имеют свойство принимать форму руки и украшений, которые носят на пальцах. На левой руке перчатка была чуть вздута, но на пальце ничего не было. Простая наблюдательность.

– Поразительно, – честно признался Сергей Алексеевич.

– Я много чего замечаю, господин Каренин, – сказал Ванзаров и подмигнул. – Такая у меня странная привычка: наблюдать и делать выводы.

Он вежливо кивнул и пропустил инкогнито вперед. Чиновник полиции с кронпринцем бесследно затерялись в вокзальной толчее.

Носильщик уже вернулся из вагона и терпеливо дожидался с чемоданами на плече и шляпной коробкой, которую на всякий случай держал двумя пальцами.

Серж предложил руку, Надежда Васильевна взяла его под локоть, они пошли к выходу через главный зал вокзала.

– Поразительная история, – сказал он. – Мамин перстень…

– Это просто чудо, – ответила Надежда Васильевна. – Никогда не думала, что полиция умеет так ловко ловить преступников.

Серж посмотрел на нее, но от замечания воздержался. Он вдруг вспомнил, где слышал фамилию Ванзаров. Ему рассказывали, что в столице появился новый сыскной талант, на который в Департаменте полиции возлагают чрезвычайные надежды.

6

Митя Левин имел счастливую наружность, унаследовав обаяние матери, урожденной княгини Китти Щербацкой, и прямоту и упорство отца. В мать Митя вышел стройностью тела и тонкостью рук, а от Левина взял упрямство, доходящее до фанатизма, и особую нервность характера, выражавшуюся в том, что мог взорваться неистовым бешенством по любому пустяку. Он мог ходить мрачный, понурый, что-то обдумывая и рассуждая сам с собой, а потом в один миг развить бурную деятельность. Беда Мити была в том, что с детства ему внушили слишком высокое мнение о своих талантах, – что случается с долгожданными первенцами. Митя так искренно верил, что дело, за которое он возьмется, должно неминуемо разрешиться полным успехом, что брался за любой проект. Как только проект проваливался с треском, Митя обвинял в этом кого угодно, но только не самого себя. Он считал, что делает все правильно, и мешают ему только обстоятельства, козни врагов да счастье конкурентов. Особенно его возмущала удача, что всегда была на стороне тех, кто, по мнению Мити, палец о палец не ударил. Таких счастливчиков он люто ненавидел, говорил о них в презрительном тоне и никогда бы не признался, что постыдно завидует их счастью.

Все эти мелкие враги были для него лишь сором, мусором под ногами. Настоящий, закоренелый, жуткий, мерзкий и совершенно неуязвимый враг был у Мити один. Враг этот был столь успешен, что Мите оставалось только локти кусать, наблюдая, как враг его богатеет неимоверно, и все у него выходит, как будто родился в золотой сорочке. Враг этот повлиял на жизнь Мити, и потому с ним у Мити были давние счеты. Митя давно подумывал, как бы ловчее подобраться к тому источнику, что исправно кормит его врага. Для этого он предпринял нешуточные усилия. Он просил, умолял, унижался, и наконец ему помогли устроить приватную встречу с одним нужным чиновником.

С самого утра Митя не мог ни есть, ни пить, ожидая, когда наступит полдень. Около Министерства путей сообщения, где было назначено свидание, он прогуливался уже с час, не меньше. Когда до назначенного времени осталось каких-то пять минут, он счел, что может пойти в назначенное место. Поднявшись в отдел, ведавший строительством новых железных дорог, он спросил, где найти чиновника Михаила Вертенева. Ему указали на крохотную комнатку. Митя вежливо постучал, ему предложили войти.

Господин Вертенев оказался чрезвычайно приятным молодым человеком лет тридцати, гладкого вида, при исключительно мягких манерах. Он сразу вспомнил, что его попросили о встрече, и даже был польщен этим обстоятельством. Он разрешил называть себя по-простому Михаилом, на что Митя ответил взаимностью. Чиновник предложил чаю и вообще вел себя чрезвычайно дружелюбно. Теща Вертенева – Долли Облонская – приходилась родной сестрой матери Мити.

Семьи Левиных и Облонских находились в запутанных отношениях. Никакой ссоры не было, сестры любили друг друга, а Стива порой забегал к Левину по старой памяти. Но больших семейных встреч отчего-то не случалось. Возможно, виной тому был характер Константина Дмитриевича Левина, который говорил все, что думает, обо всех, без разбору. В результате Вертенев и Митя были лично не знакомы. В начале беседы они позволили себе несколько минут приятного общения, нащупывая родственные нити.

Злоупотреблять драгоценным временем чиновника Митя не рискнул и быстро перешел к делу. Проект его заключался в том, чтобы получать некоторую информацию, касающуюся железных дорог. Информация была столь ценная, что обладатель ее мог довольно быстро разбогатеть, имея определенную твердость характера и свободные деньги. Мите давно хотелось подобраться к лакомому пирогу, от которого враг его уже откусывал здоровенные куски. Мите же мало было собрать крошки с чужого стола, он рассчитывал проглотить сразу и много, обогатившись в один миг. Он искренне считал, что такое благородное желание Вертенев поддержит. Не без собственного интереса, само собой.

Выслушав Митю, чиновник печально улыбнулся.

– Это прекрасная мысль, Дмитрий, идея отличная, – сказал он. – Вот только одно есть препятствие к осуществлению вашего плана.

– Какое же? Назовите! – потребовал Митя.

– Я ничего не могу, я связан вот так… – Вертенев показал руки, сложенные накрест. – Мой тесть и благодетель, Стива Облонский, является моим начальником. Без его ведома и согласия пальцем пошевелить не смогу.

– Но почему же?! Тут же столько может быть для вас выгоды!

– Потому что эта честь принадлежит совсем другому лицу. Вам известному.

– И ничего невозможно сделать?

Вертенев признался в полном бессилии, пока ситуация не изменится.

– А ежели я переверну эту проклятую ситуацию? – спросил Митя.

– Вот тогда и поговорим. Искренне рад началу нашего знакомства… – сказал Вертенев, изобразив улыбкой полную покорность судьбе.

7

Взяв извозчика, Серж с тоской наблюдал, как мужик, кряхтя и сопя, пытается увязать багаж половчее. Борьба с вещами закончилась полной победой веревки, которая в три обхвата перетянула чемоданы, и все равно они кренились так, что при повороте могли выскользнуть.

Терпение Сержа было на исходе. Надежда Васильевна поставила шляпную коробку рядом с собой, заняв весь диванчик, и ему пришлось сесть на откидную скамеечку напротив. Пролетка тронулась, чемоданы жалобно скрипнули, готовые вырваться на свободу.

Каренин ждал, что Надежда Васильевна расскажет о поездке, о том, как поживают ее друзья, и о прочих мелочах, которые обычно мало его волновали, но сейчас отчего-то стали важными и даже нужными для успокоения странной дрожи, никак не отпускавшей его сердце.

– Как же это могло случиться? – вдруг спросил он, совершенно не желая начинать подобный разговор.

Надежда Васильевна гладила пальчиками по фанерной крышке коробки.

– Нет, я не могу объяснить тебе этого, Серж, – ответила она, переходя на «ты», как всегда, когда они оставались между собой.

– Ты не почувствовала, как у тебя с пальца стягивают перстень?

– Наверно, я заснула или отвлеклась. Не представляю, когда она так изловчилась. Она была такая милая, мы так славно болтали обо всем на свете. Я бы с нею объехала вокруг света и не соскучилась бы. Она одна из тех милых женщин, с которыми и поговорить, и помолчать приятно. Я и подумать не могла, что она воровка. Такое хорошенькое личико.

– Как же ее зовут?

– Кажется, Полина… Впрочем, она могла назваться выдуманным именем. А ведь показалась мне дамой самого лучшего воспитания.

– И все-таки не могу понять, – сказал Серж. – Как она могла тебя обмануть? Ума не приложу…

– Ты знаешь, как я дорожу этим перстнем, – ответила Надежда Васильевна. – Это не только память о нашей помолвке, но и память о твоей матушке, а это для меня священно…

– Да-да, конечно, спасибо Наденька. Когда ты надевала перчатку, разве не заметила, что перстня нет?

– Ах, боже мой! Серж, это было какое-то колдовство, не иначе. Я ничего не заметила, не обратила внимания, не мучь меня, пожалуйста, я страдаю не меньше тебя. – Надежда Васильевна отвернулась.

– Слышал, что ловкие мошенники умеют так пыль в глаза пустить, что и себя забываешь. Но не думал, что придется испытать это на себе, – сказал Серж. – Прости, забыл спросить: как твоя поездка.

– Алина собирается замуж. Только об этом и говорили.

– У нас тоже все благополучно. Сережа подрос, бегает по саду, гувернер еле за ним поспевает. В нем я невольно вижу черты матушки…

– Я по нему скучала. А кто в доме из прислуги остался?

– Только швейцар. Остальные в Петергофе.

– Это ужасно. Ни одной горничной. Придется пить чай в кофейне. Ладно, все равно сегодня вечером поедем в Петергоф.

– Господин Ванзаров ждет тебя завтра, – напомнил Серж.

– Ничего, если немного подождет. Я хочу увидеть сына. Кажется, вечность его не видела. Надо ему купить в городе подарков.

Пролетка подъехала к старинному особняку на Большой Морской улице. Извозчик взялся за борьбу с чемоданами. Каренин подал жене руку, чтобы сойти. Она сама подхватила шляпную коробку. Серж взялся за звонок и дергал так долго, что чуть не оторвал шнур, пока за стеклом не появилась заспанная физиономия Василия Лукича, бывшего гувернера, разжалованного в швейцары по возрасту и развившемуся пристрастию к спиртному.

Василий Лукич кланялся и бормотал что-то сумбурное, от него пахло застарелым потом и старым матрасом. Каренин дал извозчику чаевые, чемоданы внесли в дом, Надежда Васильевна отправилась привести себя в порядок.

– Хорошо, что все так счастливо кончилось, но это испытание отняло у меня все силы, – сказал она, уходя наверх.

Серж тоже пошел наверх. В этот час ему бы уже следовало быть на службе или хотя бы поторопиться туда. Но он не спешил, из головы не шло странное происшествие, так внезапно начавшееся и кончившееся, и это необыкновенное везение, пославшее Ванзарова. Давняя привычка Сержа доводить любое дело до конца, любой задаче находить решение, сколько бы ни потребовалось времени, заставляла его в который раз анализировать происшедшее в поисках причины. Никаких логичных или осмысленных доводов он не нашел. И все же сошелся на одном: если позарятся на драгоценность, украдут хоть у спящего, хоть бодрствующего. Такой хороший урок следовало запомнить накрепко, могло пригодиться.

Все еще в раздумьях, он вошел и не раздернул шторы, чтобы впустить солнечный свет, а зажег электрический. Что-то в знакомой обстановке было не так. И хоть последний раз он заходил сюда третьего дня, Серж не мог понять, что же его смущает. Разгадка нашлась сразу: на спинке кресла висел сюртук. Сюртук был не его: ни по фасону, ни по размеру – он был явно маловат для крепкого и рослого мужчины. Пока семья была на даче, в доме раз в неделю убиралась приходящая горничная. Она занималась пылью и паутиной, к вещам не прикасаясь. Неужели Василий Лукич совсем уже сбился с правил и повесил свой сюртук в кабинете хозяина? Серж потрогал ткань, – она была добротной и не дешевой. Он взял сюртук и принюхался. Запах был удивительно знаком. Что было совсем уж необъяснимо.

Захватив сюртук, Серж вошел в их общую с Надеждой Васильевной спальню. В нее можно было попасть еще из будуара супруги с противоположной стороны. Дверь в будуар была закрыта. Он и здесь включил свет. И оторопел, не веря своим глазам. Но беспомощность и слабость были глубоко чужды ему. С самого детства Серж воспитывал в себе силу и решительность в поступках. Еще не до конца понимая, что произошло, первым делом он бросился к двери будуара и тщательно запер ее на ключ.

– Серж, что ты делаешь?

Голос Надежды Васильевны звучал приглушенно. Он попросил ее не беспокоиться, отдыхать, переодеваться, но оставаться пока у себя. Ему требуется кое-чем заняться. Двигаясь вплотную к стене, он вернулся к открытому проему двери и заставил себя посмотреть. То, что находилось перед ним, было так ужасно и так невозможно, что Серж не отвернулся, а смотрел и смотрел.

Наконец, он встряхнул головой и плотно затворил дверь в кабинет. Теперь следовало что-то предпринять. Привычка оценивать ситуацию, а затем совершать поступки удержала от первого, импульсивного шага. Серж заставил себя сесть, не замечая, что все еще держит сюртук, и прикинуть варианты. Их было не так уж много. Каждый из них не сулил ничего хорошего. Это происшествие было куда неприятней кражи перстня. Не так легко из него будет выбраться.

Еще раз прикинув шансы, Каренин выбрал решение, которое ему казалось не столько правильным, сколько логичным. Правильного решения не было. В наличии имелось плохое, очень плохое и катастрофическое. Из трех он всего лишь выбрал первое. Бросив сюртук на кресло, Серж подошел к телефонному аппарату, недавно установленному в его доме, снял с рычага черный рожок и прокрутил ручку вызова станции.

8

Сыскная полиция делила полицейский дом с управлением полицеймейстера 2-го Отделения столицы и 3-м Казанским участком. За неимением своих помещений для допросов всех задержанных отправляли в участок, где для этого держали отдельную комнату позади приемного отделения. Даму в вуали посадили на табурет перед письменным столом. Она закинула ногу на ногу и нервно покачивала ботиночком. Из пары филеров, задержавших ее, в допросной остался только Афанасий Курочкин, ростом достававший чуть не до потолка, но при этом имевший странное свойство растворяться в окружающей обстановке не хуже хамелеона.

Ванзаров пропустил вперед инкогнито. Престижная должность няньки при бездельнике выпала ему по чистой случайности. Иные чиновники департамента полиции готовы были отдать многое, чтобы иметь счастье сопровождать особу королевской крови. Здесь виделись большие перспективы для карьеры и уважения начальства. Ванзарову эта обуза была ни к чему. Три дня назад его вызвали в Департамент, где сообщили радостную новость: он выбран в качестве сопровождающего высокопоставленного лица. Ванзаров спросил, нельзя ли отказаться от подобной чести. Ему пояснили: отказаться можно, дело добровольное, но на прежнюю свободу и возможность выбирать дела тогда рассчитывать не стоит. Или знакомить кронпринца с преступным миром Петербурга, или вся тяжесть службы чиновника сыскной полиции. Выбирать особенно было не из чего.

Кронпринц Леопольд оказался на редкость добродушным и компанейским малым. Он сразу обещал Ванзарову одну из высших наград своей небольшой страны и щедро раздавал золотые гинеи каждому, кто ему приглянулся. Первый день был посвящен визиту в ссыльную тюрьму на Захарьевской улице. В Петропавловскую крепость принца на всякий случай вести не рекомендовали. А то, чего доброго, увидит политических заключенных. На Захарьевской содержалась публика мирная: воры, убийцы, бездомные. Все как один получившие срок и ожидавшие отправки в ссылку или на каторгу.

Леопольд заходил в камеру, при помощи Ванзарова расспрашивал о деталях и подробностях, удивлялся зверской простоте российских преступлений, награждал золотым и даже протягивал руку. Каторжные ее пожимали с некоторым сомнением, а вот что делать с диковинной монетой, понять не могли. И быстро сбывали их конвоирам за отечественный рубль. В новой камере повторялось все сначала.

Другой день был отдан делам более приятным: Леопольд отправился изучать публичные дома в Песках. Зная о такой слабости будущего союзника России, в 1-й и 2-й участки Рождественской части были отправлены строгие депеши: вычистить и подготовиться для приема высокого гостя. Что и было сделано со всяческим старанием. Кронпринц остался в полной уверенности, что дело публичных женщин в России поставлено на невероятную для Европы высоту сервиса, заботы о простом клиенте и вообще санитарной гигиены.

Напоследок Леопольд пожелал участвовать в настоящем полицейском деле. Была организована внеплановая облава на бродяг, проведенная силами полиции и городовых трех рот полиции. Однако прогулка по мусорной свалке Горячего поля не произвела на кронпринца впечатления. Он зажимал нос и просил Ванзарова поскорее его увести. И уже в отеле, после ванны с ароматическими маслами, он печально признался, что поездка чудесная, но вот не удалось поучаствовать в настоящем задержании преступника. Чиновник от министерства иностранных дел, тоже игравший в няньку, грозно блеснул глазами. Ванзаров предложил задержать весьма интересного преступника. По сведениям, он, вернее – она, как раз должна прибыть в столицу на «гастроли». Леопольд несказанно оживился, заявил, что пойдет в гриме, и соорудил из себя настоящего сыщика. Ванзаров аккуратно намекнул, что так он привлечет всеобщее внимание. Однако кронпринц был уверен в обратном.

Войдя в допросную, он первым делом освободился от маскарада, представ перед дамой во всем европейском лоске. Она сразу поняла, что должна делать. Откинула вуаль и улыбнулась настолько невинной и беззащитной улыбкой, что Леопольд шутливо погрозил ей пальчиком. Дама печально потупилась, но так и посматривала за интересным молодым человеком с пушистыми бакенбардами в полщеки.

Ванзаров не стал утомлять кронпринца ведением протокола и прочими канцелярскими мелочами, а сразу приступил к представлению.

– Поздравляю вас, ваше… – начал он и был поправлен:

– Только Шмит.

– Разумеется, господин Шмит, – согласился Ванзаров, хотя они говорили по-немецки и понимать их было особенно некому. – Вам посчастливилось поймать звезду преступного мира России, большой талант, несравненную умницу и даже красавицу, аферистку и воровку Соньку-Брильянт, – сказал он и повторил по-русски: – Рады вас видеть, госпожа Брильянт.

Дама головы не повернула к полицейскому, что считала ниже своего достоинства, зато невинно и томно улыбнулась симпатичному иностранцу.

Леопольд был горд не меньше, чем в тот день, когда завалил в Африке слона.

– Ого! Сонька-Брильянт! Отличный выстрел! Мы будем ее пытать? – с надеждой спросил он.

– Пытать? – переспросил Ванзаров, не вполне уверенный в том, что правильно понял Его Высочество.

– Конечно, пытать! Я читал, что в русской полиции пытки – самое обычное дело. Так давайте же начнем! Подайте мне какую-нибудь плетку…

– Извините, господин Шмит, телесные наказания в России отменены лет сорок назад, – ответил Ванзаров. – В нашей полиции применяется словесный допрос, но никак не пытки.

Он хотел добавить, что даже политическая полиция позволяет себе распускать руки в исключительных случаях. Но вовремя сдержался. Такая информация для европейского сознания была излишней.

Леопольд откровенно погрустнел, как тюльпан на русском морозе.

– В таком случае пойдемте завтракать, – сказал он и слегка взбил бакенбарды. – От наших приключений у меня разгорелся аппетит. Куда поедем?

Ванзаров испросил разрешения закончить с дамой, все-таки протокол никто не отменял, а к господину Шмиту он присоединится чуть позже. Его светлость был не против. Подмигнув барышне, кронпринц отдал салют российской полиции и удалился, чрезвычайно довольный собой.

Ванзаров смог вздохнуть с откровенным облегчением. Даже филер Курочкин, по-прежнему незаметный, немного ослабил бдительность.

– Это кто же такой миленький? – спросила Сонька и невольно облизнулась.

– Обычный немецкий турист, – ответил Ванзаров. – Думать о нем не советую.

– Ой, да ты кто такой, мне советы давать? – Сонька оценила его взглядом от ботинок до усов. – Выглядишь, конечно, франтом, да усищи торчат. Этим уличных девок пугать. Я им не чета.

– Моя фамилия Ванзаров, если это вам что-то говорит.

Сонька несколько насторожилась и даже позу переменила, села ровно, без прежнего вызова. Эта фамилия была известна в воровском мире далеко за пределами столиц.

– Пугать меня будешь? – спросила она. – Так это зря.

– Зачем же это вы, госпожа Брильянт, или, если по паспорту, Матрена Федоровна Анучкина, мещанка Псковского уезда, в столицу пожаловали? Дело какое большое намечается? Так вы нам по секрету расскажите.

– Какой же капорник[2] о моем приезде насвистел? Узнать бы да потолковать…

– Мир не без добрых людей, желающих помочь закону и сыскной полиции, – ответил Ванзаров. – Зачем пожаловали?

– А ни за чем. Так, развеяться.

– Значит, не хотите по-дружески беседовать. Жаль. А мы бы с Филимоном про обруч, что вы так неудачно в купе сбондили[3], могли бы вдруг забыть. И, скажем, отвезти на Царскосельский вокзал, на поезд обратный посадить. Мое предложение остается в силе. Подумайте, что вам выгоднее: получить год каторги за воровство, которое вам славы не сделает, или…

Сонька презрительно фыркнула.

– Вот еще, глупости! Никакого перстня я не брала. Незачем на меня наговаривать, господин полицейский.

– Вот и мы с Филимоном удивляемся, – горячо согласился Ванзаров. – Что это вас на такую мелочь потянуло. Для вашего-то размаха – сущий пустяк. Вещичка глянулась?

– Говорю же: не резала я перстень. Незачем он мне. Да и не идут моему облику такие украшения.

Ванзаров не мог не согласиться: воровка все равно остается женщиной. А такое старомодное украшение ее молодости никак не подходило.

Пора было заканчивать душевные беседы и оформлять раскрытие кражи, записав в дело, что задержанная отказывается от содеянного. Но тут в допросную заглянул чиновник и попросил господина Ванзарова к телефонному аппарату.

– Госпожа Брильянт, наша приятная беседа еще не окончена, – сказал он. – Оставлю вас в обществе милейшего Афанасия. Не скучайте!

Его наградили таким взглядом, что был бы из стекла – порез вышел бы глубокий.

Из рук городового Ванзаров принял телефонный рожок, к которому не совсем еще привык, и сказал в черный тюльпан амбушюра: «У аппарата». На том конце раздалась долгая и бурная тирада, которая была выслушана, не перебивая.

– Вы уверены, что хотите видеть именно меня? – спросил Ванзаров и, получив веские заверения, что иначе невозможно, и ему будут чрезвычайно обязаны, и прочее, и прочее, ответил: – Хорошо, сейчас буду. Раз так близко, на Большой Морской.

9

Стива перебрался со всем семейством из Москвы в Петербург лет десять назад. И ни разу не пожалел об этом. Столица всегда освежала его после московской затхлости, здесь в нем просыпались энергия и жажда деятельности. Москва, несмотря на свои cafes chantants и омнибусы, была все-таки стоячее болото, а Петербург физически приятно действовал на Степана Аркадьевича. Он молодил его. В Москве он поглядывал иногда на седину, засыпал после обеда, потягивался, шагом, тяжело дыша, входил на лестницу, скучал с молодыми женщинами, не танцевал на балах. В Петербурге же он всегда чувствовал десять лет с костей. Светское общество приняло его благосклонно, перед ним открылись двери всех лучших домов.

Но важнее всего, что Стива получил место в Министерстве путей сообщения. Должность его была достаточно высока, чтобы не быть обременительной. Кроме солидного жалованья, она приносила такой легкий и значительный доход, что Стива мог наконец ни в чем себе не отказывать, щедрой пригоршней черпая удовольствия столицы.

Сойдя с поезда на Царскосельском вокзале, он подумал, что неплохо было бы прогуляться до службы. Погода стояла чудесная, он чувствовал себя молодым и полным сил, мир казался таким ярким и солнечным, что для скуки в нем не осталось места, а вот для развлечений и счастья – сколько угодно. Он не заметил, как ноги сами повели его по набережной реки Фонтанки не в правую сторону, где возвышалось здание министерства, а налево, к Вознесенскому. На проспекте, в одном из доходных домов, Стива содержал квартирку, в которой поселил юную балерину, очаровательную, свежую, отзывчивую и аппетитную, как московский калач. Балерина была столь благодарна за опеку своему благодетелю, что он имел право навещать ее в любой час. Даже не захватив вина и конфет.

Стива перешел мост и тайком улыбнулся. Он уже воображал маленькие шалости, до которых с годами стал большой любитель. Что же до службы, то Стива резонно предположил, что его зять и помощник, Миша Вертенев, все сделает, везде успеет, а ему останется после обеда подписать только бумаги. В самом деле, раньше обеда, а вернее, уж после него, и появляться незачем. И так все устроится. Что удивительно, относясь к службе как к досадной помехе жизни, полной развлечений, Стива умудрялся быть у высшего начальства на лучшем счету. К тому же со всеми начальниками пребывал на дружеской ноге и чуть ли не на «ты». Так что мог себе позволить приходить, когда ему вздумается.

Он уже видел дом, который манил куда больше, чем строительство железных дорог. Стива прибавил шаг. Он посматривал по сторонам, отмечая симпатичных барышень и прилично одетых господ, чтобы не пропустить какую-нибудь новую моду. Остановившись у перекрестка, чтобы перейти проспект, Стива оглянулся, сам не зная для чего, как это бывает порой на шумной улице. Что-то случилось с его зрением. Ему показалось, что ясный день почернел, звуки стихли и он оказался под стеклянным куполом, отделившим его от прочего мира. Увиденное было столь невероятно и невозможно, при том совершенно реально, что его пробрал озноб. Сердце бешено заколотилось, и в глазах у него потемнело.

Стива схватился за горло, боясь, что ему не хватает воздуха. Наваждение длилось только миг. Окружающий мир обрел привычные очертания. Только Стива не мог понять: действительно видел то, что так напугало его, или это подсознание выкинуло с ним фокус, и все ему только пригрезилось. Он старался разглядеть в толпе то лицо, но оно исчезло. Мелькали лица прохожих, ехали пролетки. И не было никакого повода верить своим глазам. Но Стива был уверен, что видел натуральный призрак средь бела дня.

Происшедшее столь сильно подействовало на него, что он забыл, куда шел, и повернул в другую сторону. Все еще находясь под воздействием страха, ощущая, как колотится сердце, Стива пытался договориться с собой, найдя хоть какое-то объяснение. Вот только все доводы, разумные и верные, бледнели, как только память возвращала ему увиденное. Нет, положительно это был призрак.

Вместо того чтобы успокоиться, Стива убедил себя в этом настолько, что не мог и подумать о возвращении на службу. Ему требовалось оказаться в каком-нибудь шумном, людном месте, где подают ранние, но обильные обеды. Сейчас ему особенно захотелось супа Мари-Луз с крошечными пирожками, что сами таяли во рту, каких в Петербурге отродясь не делали. Не было здесь московского заведения Дюссо, и этим столица сильно проигрывала Первопрестольной, по мнению Стивы. Но сейчас он готов был и на толстобокие финские пирожки с наваристым бульоном. Лишь бы забыть этот озноб.

10

Дожидаясь у парадных дверей, Каренин перебирал в голове множество вариантов: с чего начать и как получше объяснить то, что предстояло ему предъявить. Он слышал, что полиция бывает крайне подозрительна в подобных ситуациях. Начинать с оправданий, заранее доказывать свою невинность – только возбуждать еще худшие подозрения. Не зная человека, с которым ему предстояло войти в непростые отношения, Серж помнил цепкий взгляд, что поймал на вокзале. Такой характер нельзя настраивать против себя, но и нельзя показывать ему свою слабость. Они ведь едва знакомы. Чудо, что он вообще согласился приехать. Так и не найдя нужного подхода, Серж подумал, что будет ориентироваться по обстановке.

Ванзаров приехал на обычном извозчике, дал мелочь и спрыгнул легким, тигриным скоком. Он был все так же элегантен, от заколки для галстука до ботинок.

– В чем причина такого нетерпения, господин Каренин? – спросил он, приветственно приподняв шляпу.

Вопрос Сержу показался трудным. Начало явно не задалось.

– Прислуги в доме нет, все на даче в Петергофе с моим сыном, только что швейцар остался, – начал он и понял, что слишком торопится, слишком много говорит ненужного, а Ванзаров смотрит на него без всякого выражения, словно ждет, когда он выдохнется или сделает глупость. Неприятное и тревожное чувство.

– Благодарю, что не заставили рвать звонок, – только и ответил Ванзаров.

– Вот сегодня на вокзал приехал, прямо с дачи жену встречать, только вот с вокзала приехали…

Серж болтал еще что-то, и от этого ему становилось нестерпимо стыдно. Он видел, что ведет себя как нашкодивший гимназист, который перед учителем выгораживает проступок, сбиваясь на глупые объяснения. Такой растерянности он давненько не испытывал.

– Я уже понял, что вас не было дома, – сказал Ванзаров. – Так значит, говорите, прямиком с дачи на вокзал?

– Именно так, – согласился Серж. – Но только, видите ли, в чем дело…

– На вокзал вас жена телеграммой вызвала.

– Телеграммой, да… Но откуда вы знаете?

– Подслушал на перроне, – сказал Ванзаров, улыбнувшись чистой и невинной улыбкой. – Надеюсь, не в обиде?

– Нет, нисколько… Видите ли, я прежде должен кое-что пояснить…

– Может быть, пройдем в дом, и вы покажете мне, что случилось?

Серж заторопился, резко отворил дверь и сам же в нее вошел первым. С каждым шагом, приближавшим его к тому месту, он все менее владел собой. Как ни пытался держать себя в руках, выходило плохо. Ему все казалось, что Ванзаров его уже в чем-то подозревает и, чего доброго, – обвиняет. Ванзаров же шел по мраморной лестнице, заложив одну руку в карман брюк, вертя головой и, кажется, с интересом изучая дубовый потолок и массивные подсвечники по стенам.

Каренин почувствовал, как ладонь его вспотела, когда он взялся за дверную ручку кабинета, быстро дернул на себя, пропуская гостя, и постарался незаметно отереть о брючину.

Ванзаров встал посреди кабинета, разглядывая стену.

– Это и есть ваше чрезвычайное обстоятельство? – указал он на широкое пятно, вылезшее на обоях.

Серж поначалу не понял, о чем его спрашивают, но, увидев, что пропало, не сдержался и застонал.

– Еще и это! Да что же такое!

– Ценная картина? Рубенс? Рембрандт? Айвазовский?

– Простите, столько всего сразу… Немыслимо… Картина? Нет, картина ценная для меня. Это портрет моей матери в молодости. Писана в начале семидесятых годов тогда известным художником, а ныне почти забытым. Не в этом дело…

– Ваша матушка умерла примерно лет двадцать назад.

– Ох, полиция, уже успели о моей семье справки навести! – Отчего-то Сержу стало и противно, и мерзко, что посторонний человек взял и влез в то, что составляло и его боль, и его тайну.

Ванзаров повернулся, имея вид чрезвычайно серьезный.

– Уверяю вас, господин Каренин, что у меня не было ни времени, ни желания совать нос в ваши дела.

Сержу показалось, что прочли его мысли, словно раздели донага.

– Как это возможно? – только спросил он.

– Только наблюдения и выводы. Портрет написан лет двадцать пять назад. Вам около тридцати. Кольцо, которое вы, а не она подарили вашей жене, было подарено лет восемь-десять назад, когда вы вступили в брак. Значит, вашей матушки к тому времени уже не было в живых как минимум лет десять. Чтобы юноша сделал девушке такой подарок, он должен был вырасти без матери, но помнить ее, – то есть вы потеряли мать в возрасте семи-восьми лет. Получаем, что умерла она примерно двадцать лет назад.

– Извините, – сказал Серж, убедившись, что болтали о новом таланте сыска не напрасно. Господин этот как в воду глядит.

– Думаю, что смогу ее найти, – сказал Ванзаров. – Во всяком случае, раму от нее.

– Для меня это не так важно…

– Ну, отчего же, раз приехал. Вон, уголок торчит. Позвольте извлечь… – Не дождавшись разрешения, Ванзаров подошел к канапе, на котором хозяин кабинета частенько полеживал с сигарой, и вынул из-за спинки золоченую раму. – Что и следовало ожидать…

Посередине пустой рамы свисала веревка, на которой картина когда-то держалась на стене. От самого полотна остались пустое место и неровные обрывки. Ванзаров рассматривал их, чуть прищурившись, отчего кончики усов его настороженно приподнялись.

– Прошу вас, это не имеет значения, – попытался отвлечь его Серж.

– У вас украли более ценную картину?

Серж приоткрыл дверь в спальню и щелкнул электрическим выключателем.

– Загляните сюда…

Ванзаров повел носом не хуже гончей, бережно вернул раму туда, где она стояла, и зашел в проем. Пробыл он в спальне немного дольше, чем рассчитывал Серж. Когда же вернулся, затворив за собой дверь, по лицу его невозможно было понять, о чем он думает.

– Лучше бы у вас украли все картины, – только сказал он.

– Что мне делать? – от бессилия спросил Серж.

– Где ваша жена?

– Она еще не знает, я попросил ее не выходить из будуара. Из него можно попасть в спальню. Дверь ее закрыл на ключ… Это чудовищно, я просто не знаю…

– Возможно, – оборвал его Ванзаров. – Что там трогали?

– Даже близко не подходил. Только по стенке до той двери добежал…

– Как сюртук с тела оказался у вас на рабочем столе?

Серж машинально оглянулся. Действительно, забыл, что бросил сюртук на стол.

– Я ничего не трогал, – повторил он. – Когда вошел сюда, сюртук висел на спинке кресла. Я его снял, не понимая, откуда он взялся, и с ним вошел в спальню. Потом вернулся и, кажется, бросил на стол. Уже не помня себя.

– Однако вы хорошо и четко все помните. Даже то, что «не помнили себя».

– О чем вы? – насторожился Серж.

Ванзаров дружелюбно улыбнулся, что в подобной ситуации выглядело не столько странно, сколько раздражающе тревожно.

– Кто та девушка, что лежит рядом с вашим супружеским ложем?

– Я понятия не имею! – сказал Каренин, приложив руку к сердцу.

– Не знакомы?

– Никаким образом!

– Никогда ее не видели?

– Повторяю, господин Ванзаров, я малейшего понятия не имею, кто…

– Это я уже слышал. Пожилого господина не менее шестидесяти лет, что привалился к ней ничком, опознать можете?

Серж опустился в кресло. Если бы сейчас пол провалился, или потолок упал, или случилось что-нибудь, что усугубило нелепость его положения…

– Разве сами не видите? – тихо сказал он. – Вы же выводы на лету делаете.

– Вижу, но хочу от вас подтверждение иметь, – ответил Ванзаров.

– Это мой отец, как вы уже догадались. Каренин Алексей Александрович, член Государственного совета в отставке. Награжден за службу государю орденами, Александра Невского получил незадолго до отставки. От дел отошел давно. Живет… жил напряженной интеллектуальной и духовной жизнью. И вот такой конец…

– Господин Каренин проживал с вами?

– Хотите спросить: это его дом? Да, вы правы. После нашей свадьбы с Надеждой Васильевной он оставил его нам, сам же снимал квартиру поблизости, тут через три квартала, на Гороховой.

– Вот как? Интересно, – сказал Ванзаров.

– Что же такого интересного вы нашли в этой трагедии? – Серж знал, что не должен настраивать Ванзарова против себя, но не мог удержать нахлынувшего раздражения. – Разве такая нелепая смерть может быть интересной?

– Это с какой точки зрения на нее посмотреть. Например, интересно, что вы, курящий сигары, забыли про них. На вокзале не курили, пока ехали – тоже, а тут уж было не до сигар. Но ведь так успокаивает нервы. Почему же не закурили?

Серж и сам не мог ответить на этот вопрос. Действительно, про сигары забыл так, словно не курил никогда. Стоило о них напомнить, как ему нестерпимо захотелось затянуться. Он спросил разрешения, в ответ ему предложили потерпеть. Как изощренное издевательство.

– Что же теперь делать?

– Вызывать полицию, – последовал краткий ответ.

11

Лет двадцать назад княгиня Бетси Тверская блистала на небосклоне петербургского высшего общества. Не было мужчины, который бы не пал к ее ногам, помани она пальчиком. Она жила бурной жизнью, в которой позволяла себе все, что хотела. Бетси никогда не думала о старости и о том, что за все приходится расплачиваться. Счет был предъявлен ей внезапно. Бетси стремительно слепла, и ни один врач не смог ей помочь. Кончилось тем, что она погрузилась в полную темноту. В первые недели несчастья Бетси хотела покончить с собой. Но вдруг обнаружила, что, потеряв зрение, приобрела новые качества. Теперь она умела видеть характер человека так ясно, как будто он стоял перед ней на исповеди, и могла управлять им, как куклой. Ощущение было не менее острое, чем светский флирт. Она научилась определять, что чувствует и даже что думает пришедший к ней, направлять его мысли и желания туда, куда ей хотелось. Это позволяло устраивать необыкновенные игры, переплетая и сталкивая людей. Игры эти доставляли ей столько удовольствия, что стали смыслом ее жизни. Так что в своем доме на Малой Морской улице она жила веселой вдовой. Еще она научилась различать людей по шагам.

Бетси сидела в большом кресле в гостиной и уже знала, кто пришел. В прошлый раз эту барышню представил давний посетитель ее салона Серж Каренин, пояснив, что Ани Шер его дальняя родственница, провела всю юность в Швейцарии, вернулась на родину, и он взял над ней дружескую опеку. Услышав торопливые шаги барышни, Бетси улыбнулась, предчувствуя новую игру, где роли еще предстояло раздать. Но задумка была хороша. Она уже знала, сколько получит удовольствия.

Ани вошла, и Бетси встретила ее ласково, – попросила только подойти поближе. Взяв руки девушки в свои, она, не касаясь кожи, подушечками пальцев прошла около ее лба, глаз, подбородка, мимо груди и бедер. Ани не выказала нетерпения или стыдливости.

– Вы красивы, – задумчиво сказала Бетси, демонстрируя на лице задумчивость. – Вы напомнили мне одного человека из прошлого. Вы так странно похожи… Черные волосы, блестящие глаза…

– Разве вы можете знать, как я выгляжу? – спросила Ани излишне прямо и честно для светской барышни. Она не понимала, откуда эта дама могла знать цвет ее волос.

– Для того чтобы видеть настоящую красоту, глаза не нужны. А вы поистине прекрасны. Я предлагаю вам свою дружбу… – Бетси протянула к ней обе руки, Ани с благодарностью их коснулась.

– Мне не с кем здесь поговорить, – сказала она, садясь как можно ближе к хозяйке, словно та плохо слышала. – Я совершенно чужая…

– Как же ваш опекун? Или вы ему не доверяете?

– Серж? – спросила Ани, словно не сразу понимая, о ком речь. – Он лет десять меня не видел и не особо волновался о моем существовании. Пока я ему не понадобилась.

Такая откровенность была приятной неожиданностью. Бетси уже поняла все про этот характер. Хотя Ани и так ничего не скрывала.

– Ваш опекун всего лишь типичный Каренин, взял все дурное, что мог, у своего отца. Не стоит об этом переживать… Но скажите, дорогая, что именно тревожит вас?

– Мне предстоит выйти замуж, а я не люблю будущего мужа, – ответила она.

Бетси коснулась ее пальцев и погладила их, как бы утешая.

– Дорогая моя, нелюбимый муж – меньшее из зол, что может доставить вам жизнь. Уж поверьте старой слепой старухе… – проговорила Бетси, слегка усиливая каждую «с», и сделала паузу, чтобы барышня могла ей возразить. Она очень любила это выражение, которым пробовала гостей. Но Ани молчала, что тоже было необычно. Все прочие принимались убеждать, что княгиня вовсе не старая, стыдливо умалчивая про слепоту. И она продолжала: – Вы еще убедитесь, как удобно жить с нелюбимым человеком. Относитесь к нему как надежной финансовой основе ваших желаний, да и только. И ни в чем себе не отказывайте. Вот вам пример. Мой муж собирал гравюры и не видел дальше своего носа, пока не умер в полном счастье, уверенный в моей верности. А я веселилась, как могла. И знаете, что поняла, пожив в свете? Для того, чтоб узнать любовь, надо ошибиться и потом поправиться, обсыпав свое лицо пудрой.

– Я постараюсь это запомнить, – очень серьезно ответила Ани, так серьезно, что Бетси невольно подумала: уж не глупой ли вышла девочка из швейцарского пансиона. Но от этой мысли она отказалась сразу.

– Относитесь к вашему браку как к началу приключений. Я вам помогу, введу вас в свет. Такое сокровище не должно заточать в семейном кругу.

– Пока мне смертельно скучно…

Бетси чуть шевельнулась, слушая еще далекие шаги в прихожей. Она улыбнулась своей мысли, подумав, что судьба порой переплетает свои нити так ловко и замысловато, как и ей самой не выдумать: развлечение будет исключительным.

– Вашей скуке пришел конец, – сказала она, изображая губами загадочную улыбку.

– Поверю вам на слово, – ответила Ани.

– Верьте только своим глазам… – Бетси указала ей на вошедшего.

Вместе с молодым поручиком в мундире жандарма в комнату ворвался ветерок страсти и азарта. Бетси это умела чувствовать в движениях воздуха.

12

Вячеслав Иванович послужил в армейской пехоте и много чего повидал в жизни. Кругозор его несравненно расширился на службе в полиции. Для охраны порядка ему был вверен спокойный и аристократический 1-й Адмиралтейский участок, занимавший значительную территорию в самом центре столицы. Кажется, служба должна идти неспешно, происшествий мало, – разве что заезжий извозчик задавит торопливую кухарку. Однако в полицейские отчеты пристав Цихоцкий то и дело вписывал такие происшествия, от которых у его начальства приятно стыла кровь в жилах. Убийства, грабежи и прочие посягательства на жизнь и достаток честных граждан случались с печальной регулярностью. Грабили на улицах, убивали из ревности, или бурления страстей, или по причине пьянства ничуть не реже, чем на какой-нибудь рабочей окраине, хоть на Выборгской стороне. Особенно донимали пристава квартирные кражи. Участок как магнитом притягивал охотников за столовым серебром и дорогими украшениями. Дома были как на подбор, стоило постараться, чтобы набить карманы жемчугом и золотыми колечками. Сезон краж начинался вместе с дачным сезоном, когда господа разъезжались на природу, оставляя квартиры и особняки под присмотром скучающей прислуги, что открывало перед жуликами неограниченные возможности к обогащению. Справиться с этой напастью было невозможно. Не помогали ни городовые, которые гоняли подозрительных личностей, ни личные проверки пристава.

Получив вызов из известного ему дома по Большой Морской улице, Цихоцкий подумал, что стряслась обычная неприятность. Швейцар спал и не слышал, как забрались в форточку. Хозяева вернулись с дачи и обнаружили, что в вещах изрядно покопались. Тем более что хозяина пристав знал отлично и даже старался поддерживать с ним дружеские отношения, лично поздравляя с престольными праздниками. Понимая, что найти украденное будет непросто, Цихоцкий готовил оправдательную речь, но для солидности и успокоения господина Каренина поднял в ружье весь участок, то есть всех трех чиновников. Пристава немного смущало, что вызов пришел от сыскной полиции, которая каким-то образом оказалась на месте раньше него. Прикинув возможности господина Каренина, Цихоцкий счел, что на такое нарушение правил можно закрыть глаза.

Войдя в дом, он степенно поздоровался с хозяином, выразив ему сочувствие тяжкими вздохами и сопением. Видя бледность и несколько отсутствующий взгляд господина Каренина, пристав догадался, что украли нечто ценное. И заботливо спросил, что случилось. Ему указали – пройдите наверх. Поднимаясь по знакомой лестнице, Цихоцкий прикидывал варианты: украшения жены, ценные бумаги или что-то из фамильных драгоценностей. Войдя в кабинет, пристав встревожился. Нехорошее предчувствие возникло не от встречи с сыскной полицией. Этих господ Цихоцкий знал отлично. Он никак не ожидал столкнуться лицом к лицу с самим Ванзаровым.

Слава об этом господине разошлась по участкам. Одни его бранили, другие называли выскочкой, третьи – наглым и вздорным господином. Но никто не мог отрицать, что лучшего сыщика нынче в столице нет. К тому же особое его положение и близость к высшим сферам, о которой болтали всякую глупость, приподнимали господина Ванзарова над грешной землей, ставя на высоту, не достижимую для пристава. На всякий случай полковник отдал честь господину на два чина младше него. В ответ получил дружескую улыбку, неожиданно крепкое рукопожатие и предложение заняться осмотром места преступления, только не очень усердствовать, иначе господин Лебедев голову оторвет.

Пристав прекрасно знал: если ожидался приезд самого Лебедева, значит, все чрезвычайно серьезно. Дело принимало нехороший оборот. Чиновники, толпившиеся позади, пришли к такому же выводу, вели себя тихо и несколько скованно. Цихоцкий спросил, куда пройти. Ему указали на спальню.

Цихоцкий вошел и пожалел, что не подготовил нервы к такому сюрпризу. Зрелище, представшее ему и чиновникам, потерявшим способность дышать, было немыслимо и невообразимо. Не столько само по себе, сколько невозможное в этом доме и с его владельцем. Пристав готов был год искать все украденное имущество господина Каренина, лишь бы не смотреть на такое.

Середину спальни занимало широкое супружеское ложе, застеленное и не тронутое. Между ним и стеной оставалось достаточно места, чтобы поместиться креслу с туалетным столиком. Пол застелен толстым персидским ковром. На ковер этот и смотрел весь личный состав участка. Там лежала молоденькая барышня, выставив подошвы ботинок к приставу и слегка подвернув шею. Одета в легкое платье светлой материи, на которой коряво расползлось бурое пятно. Рядом с ней, будто прижавшись в поисках тепла, запрокинув подбородок и уставив в потолок остекленевшие глаза, лежал пожилой мужчина, которого пристав знал лично. На белой сорочке старшего Каренина виднелось такое же бурое «украшение».

Самое простое объяснение происшедшего Цихорский принять никак не мог: слишком он уважал эту семью. Толкнув чиновников, Цихоцкий вышел в кабинет, где Ванзаров занимался глупейшим делом: тщательно осматривал письменный стол и ящик.

– Что прикажете нам делать?

Ванзаров не счел нужным отвлечься от разглядывания ножа для резки бумаги.

– Все, что обычно, – ответил он. – Составляйте протокол осмотра места, снимайте показания со свидетелей. И так далее.

– Каких свидетелей? – усомнился пристав.

– Господин Каренин. Пока он свидетель. Его супругу не мешает опросить. Не стесняйтесь выяснять любые подробности. В наличии имеется также швейцар преклонного возраста. И вообще, пристав, следствие ведете вы.

– Благодарю вас, – сказал Цихоцкий, желавший оставить эту честь за сыскной знаменитостью. – А как же вы?

– Я здесь дожидаюсь господина Лебедева, – ответил Ванзаров. – Ну и так, наблюдаю.

Приставу показалось, что ему еле заметно подмигнули. Он не был уверен: случилось это на самом деле или нервы разыгрались. В любом случае Цихоцкий не понял: или его приглашали в соучастники, или просто издевались.

– А вот и наш долгожданный, – сказал Ванзаров, услышав шум, доносившийся снизу. – Пойду встречу, а вы пока начните потихоньку, только тела не трогайте и лучше в спальню не заходите.

Как это исполнить, пристав решительно не понял.

Ванзаров спустился как раз, когда господин Лебедев уже вынул из портсигара короткие, грязно-черные сигарильи, предлагая угоститься ими Каренину.

– Аполлон Григорьевич, в доме и так несчастье, – сказал он. – Пожалейте живых, здесь еще дама имеется.

– А что такое? – громогласно заявил Лебедев. – Вот этот милый господин мне разрешил. Вы же хозяин дома? Вот, отлично. Вижу, сами сигарки любите, а у меня отличные. Редкие. Никарагуанские. Угощайтесь!

Серж потянулся было за черной шапочкой, торчащей из серебряного футляра, но Ванзаров предупредил, что за последствия он не ручается. Особенно за запах, который может произвести на Надежду Васильевну неизгладимое впечатление.

– Кстати, она еще не выходила? – спросил он.

– К счастью, нет, – ответил Серж.

– Раз курить не дают, пойду туда, где мне никто не будет указывать, – сообщил Лебедев, пряча портсигар и подхватывая желтый чемоданчик потертой кожи. – Где у вас тут симпатичные трупы, господа?

Впечатление, которое он производил на неподготовленные души, было неотразимым. Серж уставился на него, не в силах что-то сказать. Ванзаров легонько подтолкнул криминалиста на лестницу, отчего тот еле удержал равновесие, и что-то прошептал на ухо.

– С кем не бывает! – гаркнул Лебедев, птицею взлетев наверх. Из кабинета послышались раскаты грома, павшие на головы участковых чиновников.

Серж уселся на мраморную ступеньку и уставился в мозаичный пол.

– Давно не припомню случая, чтобы я испытывал столь полную беспомощность и растерянность перед внешними обстоятельствами, – сказал он, словно разговаривая сам с собой.

Ванзаров сел рядом с ним на холодный камень.

– Что вас больше расстроило: смерть отца или потеря портрета вашей матери?

Серж оторвался от мозаики и заглянул в холодные голубые глаза чиновника для особых поручений.

– А вы как считаете? – спросил он излишне спокойно.

– Я не спрашиваю, как вы переживаете потерю близкого человека, это вполне очевидно, – ответил Ванзаров. – Меня интересует, какие у вас были отношения с отцом.

– Разве это имеет отношение к тому, что случилось?

– Возможно, имеет самое прямое.

– Каким образом?

– Обычно в таких ситуациях вопросы задаю я, – сказал Ванзаров и улыбнулся, что показалось Сержу наглым и бесчеловечным. – Однако, учитывая ваше душевное состояние и то, что вы уже столько часов не курили, кое-что поясню. Для вас двойное убийство является чудовищным и не помещающимся в рамки человеческого понимания. Но есть другая сторона. Если посмотреть с точки зрения полицейской статистики, в этом преступлении нет ничего исключительного, редкого или загадочного. Ну, или почти нет.

– Хотите сказать, в Петербурге часто убивают и бросают трупы в чужом доме? – Серж постарался, чтобы ирония его была отчетлива.

– Это бы стало большим сюрпризом для градоначальника. Двойные убийства встречаются не часто. Другое дело, как было совершено убийство. Варианты можно сосчитать по пальцам одной руки. Или это совершил кто-то третий. Или…

Сержу бросили мячик, ему предлагалось проявить немного сообразительности, но сегодня он не в силах был его отбить. Мячик пролетел мимо.

– Это очевидно: кто-то из них застрелил другого и покончил с собой, – закончил Ванзаров.

Смысл наконец проник в сознание и вспыхнул сырой петардой. Ко всему прочему, этот господин предлагал Сержу не только версию потери отца, но еще и позор.

– Изволите предположить, что мой отец, почетный и уважаемый человек, привел в мой дом девицу, застрелил ее и потом застрелился сам? Это вы мне хотите предложить? – спросил Серж с отменной выдержкой. – Благодарю за оказанную честь.

– Зря обижаетесь, Сергей Алексеевич, – ответил Ванзаров, вставая с холодной ступени. – Это предположение ничуть не хуже появления третьего стрелка. Или вы предпочли бы, чтобы вашего отца убила эта девица, а потом сама застрелилась от несчастной любви?

Серж щелкнул суставами пальцев, чтобы ненароком не сболтнуть лишнего.

– Вот вы приняли мои теоретические выкладки как личное оскорбление, – продолжил Ванзаров как ни в чем не бывало. – А ведь они всего лишь подтверждаются опытом. Появление третьей фигуры куда менее вероятно.

– Почему же? Что тут невозможного?

– Очень сложно. И малообъяснимо. В любом случае дождемся выводов господина Лебедева. Когда будут найдены улики, можно строить гипотезы. В этом преступлении я не вижу неразрешимых загадок, – сказал Ванзаров и добавил: – Ну, или почти не вижу. За исключением одной.

– Я не готов сегодня к интеллектуальным развлечениям, – признался Серж.

– Исчезновение картины. Никак не вписывается в двойное убийство. Тут есть над чем подумать.

– Вот и займитесь! – потребовал Серж.

– С удовольствием. Поэтому мне нужно знать о ваших отношениях с отцом.

– Хорошо, что вас интересует.

– Правда.

Нельзя было подумать, что в сказанном есть хоть что-то кроме интереса сыщика. И все же Каренину показалось, что в этом вопросе кроется что-то еще, ему не понятное.

– В детстве я его боялся, – сказал Серж то, что не рассказывал никому, сказал просто и без всякой подготовки, сидя на ступеньке лестницы собственного дома. Признание вышло слишком просто и легко. Возможно, этот человек незаметно на него подействовал, подействовал так, что захотелось исповедаться. – Отец мало уделял мне внимания, все был на службе. Он казался мне строгим, сухим, требовательным. В нем мало было человечного. Я привык, что отец был где-то далеко на вершине, до которой мне не дотянуться. Но после того, как… – он внезапно остановился и, собравшись, продолжил: —…умерла матушка, между нами произошло сближение. Отец вскоре ушел в отставку и занялся моим обучением. Я многое от него взял. Он стал мне и советчиком, и другом. Внешне он был все так же строг, я не помню, чтобы мы целовались, разве на Пасху. Но я всегда мог обратиться к нему за советом и помощью.

– А сочувствием?

– Что? Каким сочувствием? Сочувствие нужно слабым людям, которые не знают, как им жить. Я не такой человек. Отец научил меня добиваться своего и не допускать слабостей. В чем-то мы очень похожи, но в целом я совершенно другой человек. Отец дал мне главное – уверенность в своей силе.

– Кто же та девушка? – спросил Ванзаров.

– Намекаете, что это его любовница? – Серж неискренно усмехнулся. – Уверяю вас, что это невозможно. Скажем так: отец всегда был очень строгих правил. Он глубоко религиозный человек.

– Отчего же не женился?

– Этого вопроса я бы предпочел не касаться, – ответил Серж. – Он глубоко личного свойства. Прошу вас понять.

– Кому мог понадобиться портрет вашей матери?

Каренин опять щелкнул пальцами, что выдавало высшую степень его раздражения.

– Я не могу этого понять. Если бы Ани понадобился, я всегда бы сделал ей копию.

– Ани? – переспросил Ванзаров, повторяя ударение на «и».

– Моя младшая сестра. Она – Анна, но просит называть себя на итальянский манер. Она получила воспитание в Швейцарии, в пансионе. Отец счел, что без женской руки не сможет должным образом воспитать девочку, и отвез ее за границу. Она изредка приезжала, но теперь…

– Очень интересно, – поддержал Ванзаров.

– Ани приехала две недели назад, и вскоре она выходит замуж. Не знаю, как быть со свадьбой… Еще мое тридцатилетие… Как это все некстати.

– У вас с ней непростые отношения?

– Напротив. Ани выросла очень спокойным и цельным человеком. Тиха и послушна. Как и хотел отец. Мы сможем наверстывать упущенные годы. Они с мужем будут приезжать к нам в гости…

– Значит, ей пригодился бы портрет… Простите, как звали вашу матушку?

– Анна Аркадьевна… Да, Ани обожает мать до того, что часто видит ее во сне и мысленно с ней беседует. Если бы она попросила, я бы тут же сделал копию портрета.

– Барышни не всегда признаются в своих желаниях, – сказал Ванзаров. – Кстати, когда вы уехали с дачи?

Серж несколько задумался.

– Первый дачный поезд отходил, кажется, в семь ноль-ноль.

– Вы на нем приехали?

– Разумеется. Карета осталась в Петергофе.

– Вчера ваш отец был на даче? – спросил Ванзаров.

– Да, дача принадлежала ему.

– Я спросил несколько иное: господин Каренин вчера был в Петергофе?

– Насколько я помню, – ответил Серж, опять созерцая пол.

– В котором часу он уехал в Петербург?

– Целый день я занимался Сережей – это мой сын, за отцом не следил. У нас достаточно просторно. Он мог уехать когда угодно.

– У господина Каренина был ключ от дома?

– Наверное, – ответил Серж.

Ванзаров благодарно кивнул.

– Остается узнать, как в дом проникла эта милая и неизвестная барышня.

Серж чувствовал, как этот беспощадный человек тянет из него жилы и нет сил сопротивляться. А ведь мучения только начинались. Впереди предстояло еще много чего, о чем сейчас он и думать боялся.

– Возможно, эту загадку поможет нам разгадать господин Лебедев, – сказал Ванзаров, заходя на лестницу. – Слышу, что он уже заскучал. Позвольте маленький совет: никогда не угощайтесь его сигарками, если жизнь дорога вам.

13

Бетси позвонила в колокольчик. Вошла горничная и взяла ее под руку. Бетси старательно хромала, изображая согбенную годами старуху. Молодой человек подождал, пока она не вышла из гостиной, и хитро подмигнул.

– Как вы думаете, милая Бетси настолько слепа, как хочет казаться? – спросил он.

– Я мало ее знаю, граф, – ответила Ани.

– Прошу вас! – воскликнул граф Вронский. – Никаких этих глупых титулов. Мы с вами слишком молоды, чтобы думать о них. Для вас я только Кирилл. А ваше имя просто очаровательно. Позвольте так вас и называть: Ани.

– Хорошо, – согласилась она без жеманства. – Вы служите в кавалерии?

Вронский был очарован таким простодушием.

– Почему вы решили, что это кавалерийский мундир?

– Мне так кажется.

– Это великолепно! Сразу видно, что вы давно не жили в России… Хотя это прекрасная мысль… – Вронский даже хлопнул в ладоши.

– Я приглашаю вас завтра в Петергоф на конную прогулку. У меня есть прелестная лошадка, достаточно смирная даже для не слишком опытной наездницы.

– Благодарю вас. Но в пансионе мы брали уроки верховой езды.

– Вы совершенно очаровательны! – сказал Вронский, не веря, что в конце девятнадцатого века еще остались красивые, но честные барышни. – Так как насчет завтра?

Любая столичная особа тут же воспользовалась таким случаем: проявить слабость и позволить обучить ее езде. А эту так воспитали в Швейцарии, что лучше и придумать нельзя. Никакого кокетства.

– Я сам выберу для вас амазонку.

– Завтра мне будет удобно, – сказала Ани. – Мне как раз надо навестить кое-кого в Петергофе.

– Что? У меня уже появился соперник? – Вронский встал в позу шутливой угрозы. – Назовите его имя, и я вызову его на дуэль!

– Это всего лишь дальний родственник… Давно не виделись.

– В таком случае я решительно требую, чтобы родственник подождал еще немного. Мы будем кататься ровно столько, пока вам не надоест. А потом…

– А потом посмотрим, – сказала Ани, вставая. – Не знаю, что за лошади в России.

– Обещаю: останетесь довольны! – Вронский поцеловал ей руку, излишне долго задержав у губ. – Так, до завтра, милая Ани. Не знаю, как доживу до утра…

14

В кругах Министерства внутренних дел вообще и столичной полиции в частности Лебедев достиг таких высот авторитета, что приближаться к сияющим вершинам рисковали немногие. Неудержимый характер, огромный рост и крепкое телосложение позволяли Лебедеву безнаказанно и дураком обозвать, и по шее огреть, невзирая на чины. Ходила история, как он отколошматил одного пристава, посмевшего уничтожить улику. Не менее яркое впечатление производила история городового, поленившегося дойти по свежим следам и взять преступника с поличным. Городовой был запросто выброшен в реку Мойку, из которой его доставали всем участком. Начальство старалось Лебедева избегать, понимая, что польза от него неизмерима, а вред скорее психологического свойства. Бешеный характер, требовавший деятельности, как паровоз угля, заставлял его трудиться порой по двадцать часов в сутки, шефствовать над картотекой антропометрического бюро, куда заносились все преступники столицы, и лично выезжать на место преступления. Правда, для этого преступление должно было быть достойно высокого посещения.

Пристав Цихоцкий счел за лучшее увести чиновников от греха подальше, то есть в коридор перед кабинетом, где они, сбившись в кучку, обсуждали, что же такого необыкновенного можно найти на двух трупах. Всем страсть как хотелось хоть одним глазком взглянуть на работу знаменитости, но рисковать своей шеей желающих не нашлось. Из спальни не доносилось ни звука, можно было подумать, что криминалист трудится в полной тишине. Но тут раздался львиный рык, и громоподобный глас потребовал подать ему Ванзарова. К счастью пристава, бежать за ним не пришлось. Ванзаров уже закрывал за собой дверь кабинета, делая предостерегающий жест и незаметно подмигивая приставу. Цихоцкий понял его прекрасно и следом не пошел.

Аполлон Григорьевич возвышался посреди кабинета, его походный чемоданчик, с которым он не расставался, стоял в ногах верным псом. Криминалист сложил руки на груди и грозно взирал на вошедшего.

– Ванзаров! – провозгласил он с патетическим нажимом. – Отчего, если вы приглашаете меня поглядеть на хорошенькую женщину, так она обязательно мертва? Нельзя ли сменить привычку, да!

– Чем же вы недовольны, мой милый ворон? – отвечали ему. – Живых у вас и так предостаточно.

– По вашей милости, в самом деле, как ворон в падали копаюсь!

– Комплимент я сделал вашему новому и, в целом, роскошному костюму замечательно черного цвета, совсем не имея в виду издержки вашей профессии.

Лебедев обрадовался, как барышня, покрутился на месте, показывая, как хорошо проточена спинка, как нежно облегает жилетка и как точно сделаны рукава, чтоб пропускать вперед полоску сорочки.

– Неплохо, да! – сказал он. – Завелся у нас в столице английский портной, так я сразу к нему. Надоели все эти немцы…

– Может, и меня чем порадуете, – напомнил ему Ванзаров об его обязанностях.

Аполлон Григорьевич вальяжно устроился на канапе, за которым скрывалась рама, и пригласил Ванзарова сесть рядом. Тот предпочел постоять.

– Дело, надо сказать, скучное, – начал Лебедев. – Если бы не вы, ноги бы моей здесь не было. Самое примитивное убийство. Барышня получила две пули непосредственно в сердечную мышцу шагов с двух-трех, судя по следам пороха. Одной было достаточно, но вторая была, так сказать, для гарантии. Смерть наступила примерно двенадцать часов назад, то есть около десяти часов вчерашнего вечера. Ну и с пожилым господином практически никаких проблем. Все очень похоже.

– Нашли хоть какое-то подтверждение романтической версии?

– То есть он в нее выстрелил, а потом покончил с собой? – спросил Лебедев. – А сами как думаете?

– Ни малейшего шанса, – ответил Ванзаров.

– Это почему же?

– Во-первых, человек, который хочет совершить убийство из страсти, а барышню только ради этого и можно лишить жизни, не станет аккуратно вешать пиджак на кресло и закатывать рукава сорочки. На рубашке я не разглядел частичек пороха. Да и револьвера рядом с ним не было. Но это хоть как-то объяснимо. Например, оружие могли забрать. Для меня главное, что тело его перетащили отсюда в спальню. Разве не так?

– С чего взяли? – Лебедев был строг, если не сказать суров.

– Под ножкой диванчика, на котором вы сидите, лежат револьверные гильзы, скорее всего, их выронили, когда разряжали оружие. Само положение тела говорит о том, что его тащили. На ворсе ковра следы затоптались, но при желании разглядеть можно.

– Нет, не затоптались, а их затоптало стадо баранов! – вскричал криминалист и, тут же погаснув, тихо добавил: – Стоило меня дергать. Сами все знаете и справились бы.

– Нет, не справился, – сказал Ванзаров. – Мне нужен ваш исключительный глаз. Можно ли считать версию номер два доказанной?

– Это ту, где обоих перестреляли, а старика к девице подложили? Никаких сомнений. При всем желании он не смог бы засадить в себя две пули. Кстати, убийца имеет характерный подчерк. Вот это… – Лебедев продемонстрировал пару стреляных гильз, – …я нашел рядом с телом барышни. Ваша версия о небрежности отпадает. Наш пострел стреляет не только метко, аккуратно и тщательно, делая второй выстрел для гарантии, но и любит выбрасывать из барабана пустые гильзы. Такая чисто охотничья манера: выпалить из двустволки и сразу выбросить гильзы.

– Вот как? Интересно, – сказал Ванзаров. – На что ставите, где оружие? Приз: обед у Палкина.

– Я – на кровать, – крикнул Лебедев и выбежал в спальню, не дожидаясь контровой ставки. Вернулся он довольно скоро, отряхивая брюки и пиджак от пыли. – Нет. Странно, – сказал он.

– Тогда я попробую. – Ванзаров подошел к пузатой вазе, стоявшей на опасно тонкой консоли, засучил рукав и залез в нее по локоть. Раздался тихий металлический звон фарфора. Из вазы появился новенький наган с перламутровыми вставками на рукоятке. Он обнюхал ствол и отщелкнул барабан. Эжектор выбросил ему на ладонь четыре пустые гильзы и два снаряженных патрона.

– Опля! – только и сказал Лебедев.

– Парные вазы имеют привычку ставить зеркально друг другу. Трудно предположить, что в таком аккуратном кабинете одна из них окажется сдвинутой к окну.

Восторга Лебедев не выразил и сдаваться не собирался, отдавая призовой обед.

– Чистый обман, как и вся ваша логика! – заявил он. – Сунул нос раньше меня и делает вид, что сообразил. А вот я нашел кое-что стоящее… Личность пожилого господина, как я понимаю, установлена?

Ванзаров подтвердил и даже указал, что это бывший член Государственного совета в отставке, удостоенный множества наград.

– А про барышню тоже все знаете? – спросил Лебедев.

– Без вас не стал заглядывать в ее сумочку.

Открыв походный чемоданчик, криминалист достал бархатный мешочек, вышитый блестками, и кинул сыщику. Ванзаров поймал на лету, как заправский игрок в ручной мяч. Тесемки поддались ему с нежной покорностью. Содержимое мешочка было высыпано на ковер ровной кучкой. Дамские мелочи отодвинулись в сторону. Ванзарова заинтересовала зеленая книжечка.

– Некая Мария Остожская, балерина Императорского Мариинского театра, – сообщил Лебедев. – Балерины императорского балета – те же чиновники. А если к ней добавить мертвого члена Госсовета, интерес «охранки» обеспечен. Все-таки покушение на государственных личностей.

Из кучки бумажек, резинок, зеркальца и прочих нужных вещей появился неожиданный предмет.

– Вот как? Интересно, – сказал Ванзаров, разглядывая этот предмет. – Аполлон Григорьевич, хотите проиграть еще один обед?

– Полагаете, от наружной двери?

Ванзаров протянул ему найденный ключ.

– Что вам говорит опыт криминалиста?

– Тут и опыт не нужен: совсем новый, выточили недавно, еще блестит, царапин нет. При этом модель давнишняя.

– Я бы добавил: у бедной балерины не может быть такого дома, какой отпирается подобным ключом. Велик и тяжеловат. Разве что у мадам Кшесинской… Убитая, кажется, не звезда?

– Какая-то мелочь из третьей линии кордебалета, – ответил Лебедев, считавшийся знатоком театра, особенно в части симпатичных балерин. – Имя ее на афишах не припомню. Ну, что, друг мой, все очевидно. Считаем, дело раскрыто. Утерли нос охранке. Можно арестовывать?

– Не стоит спешить, – ответил Ванзаров, пряча ключ. – Есть неясные моменты.

– Что за моменты?

– Один у вас за спиной… Да, вот за диваном. Была украдена картина с портретом матери господина Каренина. Что не очень вписывается в преступление. Вы бы занялись, а я пока с хозяином дома побеседую…

За новую задачу Лебедев взялся с жаром. Жадно схватив раму, он стал изучать ее при помощи увеличительного стекла. Наслаждаться его творческим порывом можно было бесконечно, но Ванзаров вышел в коридор и попросил вызвать Каренина.

Серж ощущал в душе вселенскую пустоту. Он прошел мимо знакомого пристава, даже не взглянув на него, и наткнулся в кабинете на кучу мусора и криминалиста, терзавшего пустую раму. Все это было ужасным нарушением привычек и порядка. Но сегодня, после пережитого, он смотрел на беспорядок довольно равнодушно. Куда больше настораживало выражение лица Ванзарова. Серж уловил в нем скрытую опасность. И что-то такое недоброе, чего не было еще несколько минут назад, когда они сидели на ступеньках.

– Нашли какие-нибудь следы? – спросил он не слишком уверенно.

– Отчасти, – согласился Ванзаров. – Господин Каренин, какое оружие хранится у вас дома?

– На даче есть ружье для охоты, а здесь – револьвер.

Ванзаров попросил показать. Серж подошел к столу, отодвинул широкий ящик под столешницей.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он.

– Не можете найти? – спросил Ванзаров, как бы ненароком демонстрируя находку из вазы. – Случайно не этот?

Серж только молча кивнул.

– Благодарю вас. Трудно не узнать. Вещь приметная, перламутровые вставки, даже вензель имеется: «СК». Подарок?

– От сослуживцев на прошлый день рожденья, – ответил Каренин. – Где вы его нашли?

Ванзаров хотел уклониться от ответа, но передумал.

– Убийство – большое испытание для нервов, – сказал он. – Многие не рассчитывают своих сил. Это только кажется, что убить просто. Нажал на курок – и все. Неопытные люди на этом попадаются. Сразу после преступления у них наступает состояние, близкое к панике и эйфории одновременно. Они плохо понимают, что и зачем делают. Совершают поступки, какие в нормальном состоянии никогда бы не совершили. То есть глупости. Это касается всех. Умные люди чаще всего делают самые элементарные ошибки.

Отодвинув кресло, Серж сел, положив руки точно на подлокотники.

– Вы меня подозреваете, – печально сказал он. – Тогда остается перейти на понятный вам язык. Мне не было смысла убивать своего отца потому, что я значительно богаче его. Дома, и этот, и загородный, давно переписаны на меня. У меня нет никакого мотива и причины убивать Алексея Александровича. Тем более что этот случай может нанести серьезный урон моему делу..

– Чем же вы зарабатываете на безбедную жизнь?

– Имею касательство к строительству железных дорог.

– Похвально, – сказал Ванзаров. – Как же быть с госпожой Остожской?

– Повторяю вам: я не знаю ее, – ответил Серж.

Лебедев, хоть и занимался рамой, слушал внимательно и не мог упустить такую промашку подозреваемого. Он хмыкнул презрительно и громко.

Серж перевел взгляд на криминалиста и кашлянул, привлекая его внимание.

– Господин Лебедев, безусловно, радуется, что я попал в детскую ловушку. Но я понимаю, что с господином Ванзаровым не следует играть в игру «ах, про кого это вы упомянули?». Я понял, что он спрашивает о мертвой барышне. Внизу мы только о ней и говорили. Повторяю: я не знаю, кто она. И мне нет никакой выгоды, резона или желания убивать ее. Хуже объяснения с женой, как она оказалась в нашем доме и в нашей спальне, ничего быть не может.

Как нарочно, в коридоре послышался высокий голос хозяйки, которая отчитывала чиновников полиции, требуя ответа: по какому праву они явились в ее дом. Пристав Цихоцкий не решился пускаться в объяснения, а предоставил это право другим. Он лишь открыл перед дамой дверь. Надежда Васильевна вошла и, игнорируя присутствие Ванзарова и Лебедева, который терзал раму, сразу обратилась к мужу.

– Сергей Алексеевич, почему в доме полиция? – сказала она тоном, не требующим ответа. – И почему дверь в спальню закрыта. Что за странные шутки. Мне надо пройти.

Она вошла так быстро, что Ванзаров не успел ее удержать. А дальше последовало то, что должно было случиться. Раздался истошный женский визг. Надежда Васильевна выскочила, подобрав юбку и подпрыгивая на цыпочках, как будто увидела мышь. Серж попытался ее успокоить, она завизжала пуще, так, что пристав в коридоре зажал уши. С ней случилась истерика. Плохо понимая, что она говорит, Надежда Васильевна бросала обвинения в лицо мужу, что он привел в дом проститутку, что осквернил их ложе, что теперь ему не отмыться, и тому подобное. Двое мужчин пытались как-то урезонить ее, а третий даже полез в походный чемоданчик за каплями успокоительного. Лекарства не понадобились. Надежда Васильевна осеклась, тяжело отдышалась и посмотрела на мужа мутным, но вполне осмысленным взглядом.

– Ноги моей не будет в этом доме, – сказала она. – Я немедленно уезжаю в Петергоф. Извольте вызвать извозчика.

Она вышла, не слушая робких оправданий Сержа. Так и не догнав жену, он вернулся, снова сел в кресло и схватился за подлокотники.

– Видите, что стряслось… – говорил он, словно Ванзаров был причиной его несчастий. – Надеюсь, теперь понимаете? Боюсь вообразить, чем все это кончится для моей семьи. Только об одном прошу вас: постарайтесь избежать огласки, насколько это возможно.

Ванзаров ничего не мог и не стал обещать. Он вызвал пристава, разрешил ему заняться протоколом и потребовал вызвать фотографа. Снимки непременно нужны. Закрутилась обычная суета заведения дела. Лебедев, оставив раму, подошел к столу и стал что-то выискивать среди письменных принадлежностей, остановился на ноже для бумаг и отошел с ним к чемоданчику. Ванзаров, не вмешиваясь в дела участка, занялся изучением книжных корешков. О Каренине, кажется, забыли окончательно. Он покорно смотрел на чужих людей, хозяйничающих у него столь бесцеремонно. Ничего другого ему не оставалось.

15

До следующей встречи у Мити было времени достаточно, чтобы заехать в гостиницу «Англия», где проживала его сестра. Ольга встретила его заспанной, словно утро для нее начиналось после полудня. Но все же предложила брату чаю, Митя отказался и стал расспрашивать, что слышно о новой роли. По осени в императорском Мариинском театре, где она служила, ожидалась премьера нового балета композитора Глазунова. Ольга мечтала получить там главную партию. После этого можно рассчитывать на статус примы. А это совсем не то, что выходить в эпизодах и танцах. Беда была в том, что на эту партию было слишком много охотников. Но ее покровитель обещал все устроить.

Митя был не слепой, он знал, что за такой номер надо платить деньги, которых у сестры не было. Да и покровительство в балете не дешево обходится. Он только не хотел допускать до себя мысль, что его любимая сестра попросту содержанка. Если бы кто-то сказал ему такое, Митя полез бы в драку. Сам же знать не хотел, кто этот покровитель Ольги. Ни имени, ни фамилии, ни того факта, что он вообще существует. Его устраивал молчаливый договор с сестрой: об этом ни ползвука.

Выговорив тревоги и ожидания, Ольга спросила об отце. Константин Дмитриевич Левин, как только узнал, что дочь его поступила в балет, отказался знать ее, чуть не проклял. Как видно, Левин пребывал в неведении, на какие средства балерина позволяет себе номер в дорогой гостинице.

Митя честно признался, что отец пока не сдвинулся ни на шаг в своем упрямстве. Но он с ним попробует поговорить еще раз. Как, впрочем, и с нужными людьми, что помогут в назначении на роль. Ольга удивилась, что брат может быть полезен в таком тонком вопросе. Он клялся все устроить. Обняв сестру и обещав передать от нее привет матери, Митя вышел из номера. Спустившись в холл гостиницы, он задержался, чтобы взять свежую газету. Уже направляясь к дверям, он вдруг остановился, заметив девушку в строгом скромном платье. Она только чуть взглянула на него и прошла мимо. Но этого было достаточно: Митя остолбенел.

У девушки были черные волосы, спокойное, чуть бледное лицо и капельку полноватая фигура без других недостатков. Но не это так поразило его. Мите показалось, что это лицо он где-то видел, только не может вспомнить, где. Что-то такое в нем было, отчего его сердце вдруг забилось и не могло остановиться. Ему показалось, что он давно знает эту незнакомку и мечтал с ней встретиться. Митя тут же нафантазировал самое бурное продолжение мимолетной встречи. Но в одном он теперь был уверен: он найдет ее и познакомится во что бы то ни стало. Это так просто: он же знает, где она живет.

16

Аполлон Григорьевич любого мог задавить авторитетом, опытом и статистической достоверностью. Только с одним человеком он не мог справиться. Человек этот был столь упрям и несговорчив, что не соглашался верить предположениям, даже самым надежным, а требовал непременно фактов. Да таких, что можно потрогать руками. Эта вредная и беспокойная личность поселилась в нем так давно, что он смирился, лишний раз стараясь ее не дразнить. Хоть он знал заранее, что прав и проверять не имеет смысла, все равно шел на поводу у собственной слабости. И заставлял покоряться ей других.

Поманив Ванзарова, который занимался какой-то ерундой, он предложил спуститься в швейцарскую и убедиться, что ключ подходит к двери. Не встретив большого желания, он стал убеждать, что в такой важнейшей улике нельзя ошибиться. А вдруг ключ не тот? Тогда рушится стройная система доказательств. И не надо ссылаться на опыт. Мало ли что, даже гений может ошибиться. Оттого, что ключ новый, не значит, что он подходит к двери именно этого дома. Зная, что в такие моменты убеждать Лебедева бесполезно, Ванзаров предпочел согласиться.

Они вышли из кабинета, не беспокоя пристава, занятого составлением протокола, для чего тяжелая полковничья рука приспособлена была неважно. Каренин проводил их долгим взглядом, не понимая, куда это господа решили улизнуть с таким выражением на лицах, словно приближаются к важнейшей разгадке. Тревога, горячившая его сердце, разгоралась все сильней.

В швейцарской было темно и душно. Василий Лукич сидел на топчане, покрытом старым ковром, и вел долгую и обстоятельную беседу, конца которой не было видно. Он рассказывал свою жизнь тем, кого когда-то знал и кого уже давно нет, а он вот все живет и живет, и теперь должен давать отчет. Он жаловался, что набежало народу столько, что и дома уже мало, рассказывал, как ему тут одиноко, сами господа уехали на дачу, а старика тут оставили. О многом он говорил. С ними было хорошо поговорить. Они приходили и уходили, сменяя друг друга. Разные были лица, многих на своем веку повидал. Когда же заметил важных господ, занявших собой почти всю каморку, он обрадовался, решив, что это за ним послано, пришел, значит, его час. Оба такие важные, все в черном, как есть за ним. Ну, вот и дождался. Василий Лукич уже собрался прочесть молитву на дальнюю дорожку, когда разобрал, о чем его спрашивают.

– Какой ключ? – спросил он растерянно. Неужели и там с него ключи будут требовать? Там свои ключники имеются. Не могут же его на их место определить. Нет у него таких заслуг, грешен и недостоин.

– Где ключ от входной двери? – проговорил Ванзаров как можно мягче.

Василий Лукич разобрал, что маленько поспешил и это всего лишь посторонние незнакомцы. И как в дом пробрались?

– А вы кто такие будете? – спросил он, все-таки швейцару не пристало чужим без спросу ключи выдавать.

– За твоей душой посланы, старик! – прогрохотал Лебедев страшным образом. – Не ответишь всю правду, сволочем в геенну огненную! Отвечай, где ключ!

– Аполлон Григорьевич, вы бы полегче, – попросил Ванзаров. – Так где же ключ?

Василий Лукич кивнул на облезлый шкафчик.

– Вон висит, куда ему деться.

Почерневший от долгого употребления ключ Лебедев приложил к тому, что нашелся в мешочке балерины. Зубчики пришлись один в один. Криминалист был счастлив. И вредная личность внутри него совершенно успокоилась.

– Торжествуйте, коллега. Ключик к преступлению найден, да! – заявил он.

Ванзаров предоставил ему еще один, пользованный до черного налета.

– Сравните заодно и этот.

– Где нашли? – Аполлон Григорьевич собрался проверить зубчики лучшим из инструментов: своим глазомером.

– В кармане пиджака убитого Каренина. Там еще один был, но мне этот приглянулся.

– Ну, конечно. Зачем ждать эксперта, мы сами полезем в карманы жертвы, – приговаривал Лебедев, сощуривая глаза поочередно. – А я понять не могу: как это почтенный старик в дом пробрался. Неужто по водосточной трубе залез? Оказывается, все просто: мой юный друг запросто утащил улику… Забирайте, не хочу ее видеть. И так все ясно.

Глазомер указал без сомнений: все три ключа подходят к одному замку.

Ванзаров нагнулся к старику, чтобы тот лучше слышал.

– Вчера вечером кто в дом приходил?

– А никого и не было, один я тут сидел. Все уехали, меня оставили, – ответил Василий Лукич и добавил: – Спать лег. А когда утром Сергей Алексеевич прибыли с супругой, им открыл, как полагается. А чужих не было. Все тихо и спокойно, слава богу! Мы свою службу знаем, которой год в швейцарах.

Лебедев стал делать нетерпеливые знаки, дескать, и так все ясно, делать тут нечего. Возражать Ванзаров не стал. Они вышли в прихожую как раз вовремя, чтобы увидеть спину Надежды Васильевны, скрывающейся за парадной дверью. Дама была столь возбуждена, что сама несла портплед и шляпную коробку. Стремительный отъезд не оставлял сомнений в ее душевном состоянии. Кажется, Каренину предстоят тяжелые времена.

– Вы-то что задумчивы, коллега! – спросил Аполлон Григорьевич, легонько ткнув Ванзарова локтем в бок. – Дело-то пустяковое.

– Не готов согласиться прямо сейчас, – ответил Ванзаров, подергивая ус.

– А не желаете провести эксперимент? – спросил Лебедев, изображая пальцами стреляющий револьвер.

– Хотите засадить в Каренина оставшиеся два патрона и посмотреть, что с ним будет?

– Интересная мысль, но результат мне известен. А вот есть другая цель: установить, насколько в швейцарской слышны выстрелы. Сделаем так. Я сейчас пристава попрошу пальнуть раза два-три из его табельного оружия, а мы с вами в швейцарской и послушаем. Хозяин не будет против, ему не до того. Давайте, жутко интересно!

– Не вижу смысла. Если мы что-то услышим, это ничего не докажет. Швейцар спал, к тому же он туговат на ухо. Что с картиной?

– Наверняка скажу только после лаборатории, – ответил Лебедев. – Но думаю…

– Ее вырезали ножом для бумаг. Так?

Лебедев изобразил нечто вроде взмаха платком.

– Аполлон Григорьевич, вы случайно не забыли сообщить мне какую-нибудь несущественную мелочь?

Криминалист изобразил глубокое изумление и полную невинность.

– Ну, если желаете испортить уже раскрытое дело, – сказал он. – Тогда должен сообщить: между смертью балерины и пожилого господина прошло не меньше трех часов.

– Балерина Остожская убита около десяти вечера, – начал Ванзаров.

Лебедев подтвердил этот факт, хотя сделал это без всякого энтузиазма.

– В таком случае старый Каренин был убит глубоко за полночь?

– Или немного позже, – согласился Аполлон Григорьевич.

– А вы молчали? – спросил Ванзаров столь вежливо, что криминалист окончательно погрустнел.

– Ну, зачем вам осложнения, и так ведь все очевидно, – все же попытался оправдаться он.

– Это не осложнения. Это другая картина преступления. Совершенно другая. Аполлон Григорьевич, я не верю своим глазам. Как вы смогли? Зачем?

На этот вопрос Лебедев и сам ответить бы не мог. Какая-то невероятная глупость, – ему так захотелось Ванзарову с блеском, не сходя с места, раскрыть двойное убийство, что заставил себя не замечать очевидное.

– Надеюсь, больше не припасли сюрпризов? – спросил Ванзаров.

Лебедев печально крякнул, признавая собственную промашку и тем прося снисхождения.

В прихожую спустился Серж. Он был застегнут на все пуговицы и старался изо всех сил держаться с достоинством, при этом часто-часто сжимая и разжимая пальцы.

– Арестуете меня уже сейчас? – спросил он.

Ванзаров не видел в этом необходимости. Серж не поверил такому чуду, он готовил себя к тюремным казематам. Ничего иного от беспощадного чиновника полиции он и не ждал. Внезапное избавление лишило сил. Серж оперся о перила лестницы и попытался сохранить лицо. Выходило у него неважно.

– Надежда Васильевна только что уехала, – сообщил Ванзаров.

– Она не стала со мной разговаривать, – ответил Серж. – Что будет с нашей семьей…

– Вам следует привести себя в порядок и немного отдохнуть. Выкурите хоть сигару. О телах не волнуйтесь, пристав распорядится.

– Мне тяжело тут оставаться. Поеду к себе в контору, там хоть люди…

Ванзаров спросил адрес. Товарищество «Борей», которым владел Каренин, снимало этаж на Невском проспекте, недалеко от Гостиного двора. Серж извинился и ушел наверх.

– Надо бы дом осмотреть, – сказал Лебедев, намекая, что готов загладить вину таким нудным и бесполезным делом. Но от этой провинности его тут же освободили. Никакого смысла тратить время и силы на обыск во множестве комнат не было.

Торопливым шагом спустился пристав. Он доложил, что составление протокола закончено, фотограф прибудет вот-вот, также вызвана санитарная карета. Цихоцкий должен был добавить еще кое-что, но никак не решался и мялся. Ему стало немного стыдно перед Ванзаровым, что он должен исполнять служебные предписания. Стыд этот был не так чтобы силен, скорее придерживал пристава за язык. И все же он должен был.

– Господин Ванзаров, прошу прощения, я понимаю, что делом занимаетесь лично вы, – кое-как начал он. – И даже вот господин Лебедев приехал, тут, уж конечно, вам бы и карты в руки, но вы же понимаете, что такое дело…

– Пристав, убит государственный чиновник в отставке и балерина императорского театра. Вы обязаны как можно скорее известить об этом Охранное отделение и оказать им всяческую помощь, если потребуется, в раскрытии данного преступления. Исполняйте немедленно.

Ванзаров спас Цихоцкого от мучений, за что тот был душевно признателен. Хотя на душе у пристава неприятный осадок остался. И ведь ничего дурного не сделал. И все же…

17

Чтобы найти, где живет балерина кордебалета, не требовалось стучаться в императорский театр, просить, упрашивать, отвечать на ненужные вопросы, терять время на получение разрешения от театрального начальства и тому подобные прелести учреждения, имевшего слишком близкие отношения с высшей властью. Так что театральные чиновники обрели своеобразное мнение: им казалось, что они владеют неограниченными правами при полном их отсутствии у всех прочих. Для полиции исключения не делалось.

Куда проще достать сведения из адресного стола, где регистрировался каждый, проживающий в столице. Ванзаров имел полное право вернуться в сыскную, направить запрос и получить ответ дня эдак через три. Но для этого он слишком спешил. Не поленился съездить на извозчике и уже через четверть часа имел на руках выписку. Балерина проживала в Коломне, от которой было рукой подать до ее театра.

Соблюдая форму, Ванзаров потребовал у дворника дома вызвать околоточного[4], который прибежал со всех ног, узнав о сыскной полиции. Втроем они отправились на последний этаж доходного дома. Хозяйка, у которой Остожская снимала комнату, была напугана таким визитом, поэтому была очень любезна. Сразу нашелся запасной ключ от комнаты. Ванзаров отпер замок в присутствии дворника и околоточного. Попросив их подождать, он вошел один.

Балерина не особенно заботилась о порядке. Вещи и платья находились там, куда их бросили. Дверца шкафа безвольно распахнута, в глубинах его виднелся исключительный хаос. Постель не застелена, одеяло наполовину лежало на полу. На туалетном столике среди обрывков бумажек, неимоверного количества склянок, баночек и россыпи дешевых украшений можно было спрятать что угодно. Кресло тоже использовалось как вешалка и место хранения дамского гардероба. Судя по засохшим корочкам хлеба с сыром, питалась балерина как птичка. Стены украшали не картинки и фотографии, а полинялые афиши. Подоконники были уставлены цветочными горшками, из которых торчали давно засохшие прутики. Пахло в комнате смесью пудры, духов и чего-то особо женского, что нельзя объяснить, но каждый холостой мужчина сразу узнает. В квартиру Остожская возвращалась только для того, чтобы поспать и привести себя в порядок, надеясь в скором времени перебраться в апартаменты, достойные ее.

Хозяйка вспомнила, что вчера, около пяти вечера, к Остожской прибегал какой-то посыльный, который принес конверт обычного размера, без подписи, но запечатанный. Откуда он взялся и где его найти, она не знала. Вроде бы первый попавшийся на улице мальчишка заработал пятак или гривенник. Разговорчивая дама тут же сообщила, что Остожская письму чрезвычайно обрадовалась, – так, что даже пела у себя и в коридоре. Убежала она около шести, сказав, что на спектакль торопится. Еще предупредила, чтоб ее не ждали и дверь запирали. Вернется только под утро. До сих пор не вернулась, видно загуляла. С кем и где, хозяйка достоверных сведений не имела, что ее очень расстраивало. Остожская, хоть и была легкомысленной стрекозой, но о кавалерах и прочих романтических чувствах говорить не любила. Даже рта не раскрывала. Только посмеивалась, обещая, что вскоре съедет с этой неудобной квартирки и поселится в роскошном номере лучшей гостиницы. В этом она была совершенно уверена.

Ванзаров спросил: не известно ли, куда делось письмо? Хозяйка была уверена, что Остожская в мусор ничего не выбрасывала. И вообще такой привычки не имела. Одно слово – балерина. Только о воздушном и думает, да еще как кавалера богатого заполучить. Балеринам без богатого друга никак нельзя. Уж такая у них тонкая организация, к грешной жизни не приспособленная. Хозяйка готова была сообщить и прочие рассуждения, но Ванзаров предоставил слушать ее дворнику и околоточному.

Вернувшись в комнату, он собрался найти письмо. Сделать это было не так просто. Проще всего спрятать бумажку среди свалки вещей. И стараться особо не надо: положить сверху, и сразу станет невидимой. Ванзаров проверил среди остатков еды и грязных чашек, на кровати, на кресле и подошел к туалетному столику. Остожская имела привычку выдирать из газет и журналов мод понравившиеся заметки. Рецепты из аптеки и счета из лавки равномерным ковром разбросаны среди флакончиков. Только одна бумажка была воткнута в щель между зеркалом и деревянной рамой. Бумажка была сложена вдвое, помещалась на уровне глаз, если сидеть за столиком. Выдернув листок, Ванзаров развернул. Две строчки могли привести в восторг любую барышню. Записка была подписана инициалами, – ее автор не стремился сохранить инкогнито.

Ванзаров спрятал находку в карман пиджака, приказал хозяйке запереть комнату и не открывать до появления полиции. Впрочем, он оставил еще одно распоряжение, не столь строгое, но просил исполнить его со всем старанием. Хозяйка поклялась сыскную полицию не подвести.

18

Господин Ярцев не был столь влиятельным чиновником городской управы, чтобы просители выстраивались в очередь к нему. Однако некоторый вес он уже имел, что позволяло быть разборчивым и не соглашаться на любое предложение о частной встрече. Он и не стал бы тратить время на какого-то неизвестного ему Левина, но за того замолвили словечко, и в качестве дружеского одолжения он согласился.

Левин прибыл вовремя, но Андрею Викторовичу сразу не понравился. Молод слишком, нервный слишком, и вид всклокоченный. Все в этом человеке было слишком для спокойного и рассудительного Ярцева. Господин совершенно не его круга. Это ошибка, что согласился его принять. Как бы не сделать еще большей ошибки.

Ярцев слушал гостя невнимательно, думая о том, что откажет ему, о чем бы тот ни просил, и пойдет наконец отобедать. Как вдруг гость назвал одну фамилию…

– Что вы сказали? – переспросил Андрей Викторович.

– Говорю, хватит Каренину людей обманывать… – начал Митя, но его решительно оборвали.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – холодно заявил Ярцев. Визит из утомительного становился опасным лично для него. – Что вам угодно?

– Мне угодно… – начал Митя, – … мне угодно, чтобы вы мне кое в чем помогли, а я бы уж вас так отблагодарил…

Ярцев встал так резко, что ножки стула взвизгнули. Все ясно: откровенная провокация.

– Милостивый государь! Я не понимаю и не желаю понимать, о чем вы тут говорите, – заявил он. – Если у вас более нет, что сообщить, прошу закончить. У меня множество дел.

– Я бы желал вам сообщить… – промямлил Митя, сбитый с толку таким приемом. Ему ведь обещали совсем другое. – Что я хочу… Предлагаю вам дружбу и выгоду. Только подскажите, где… Чтобы уж планчик какой бы… А уж моя благодарность, сами понимаете… Не ограничится, так сказать… Не сомневайтесь…

– Прошу вас выйти вон, – проговорил Ярцев. – И более никогда, вы слышите, никогда не сметь появляться у меня на пороге.

Выскочив из кабинета, Митя выместил всю растерянность и досаду тем, что рубанул воздух шляпой, зажатой в кулаке. Такого оборота он никак не ожидал. Но не сомневался: во всем виноват самый главный его враг. Теперь будет над ним потешаться. Но недолго ему веселиться! Митя понял, что он абсолютно готов к самым решительным действиям.

19

Гриша Облонский взял от отца все, что в Стиве так нравилось его многочисленным друзьям. Гриша умел веселить, был легок на язык и щедр до неприличия, особенно когда дело касалось званых обедов. Он искренно верил, что все, с кем он встречается, – отличные, добрые и славные люди. Видя такое искреннее и слегка наивное добросердечие, люди отвечали ему тем же. Он давал в долг, не задумываясь и не записывая. Ему отдавали аккуратно. Он попадался на связях с замужними дамами. Их мужья прощали ему и даже пили с ним на мировую. Он высказывался неаккуратно о правительстве и даже почитывал запрещенную литературу. Его лишь журили и просили больше так не делать. Светлый образ, к которому не липла никакая грязь, окружающие оберегали от больших и малых бед.

Багаж, накопленный его отцом в светском обществе, достался Грише в наследство. Он с удовольствием ходил на приемы, на балы, на званые ужины, и уже многим стало казаться, что без него званый ужин будет не так и хорош. За Гришей прочно закрепилась репутация веселого, модного и очень дельного молодого человека. Хотя никто не мог сказать, каких взглядов придерживается Гриша и что такого умного он говорил. Все помнили, как он смешил, но никто не мог повторить ни одной его шутки.

Зато каждый знал, что в столице есть только одно перо, суждениям которого можно доверять во всем, что касается театра вообще, а балета в особенности. Перо это, конечно, принадлежало Жоржу, как его называли в свете. Гриша довольно скоро вырос из известного балетного критика в популярного, а оттуда сразу же прыгнул во влиятельного. И вот-вот готов был шагнуть на вершину, где обитал только один критик – Беспрекословная Величина. При этом Гриша был так простодушен, что не обращал внимания на такие мелочи, как популярность. Он и так знал, что его все любят. И только посмеивался, когда ему пытались угождать, чтобы он похвалил нужную персону. На сделки с искусством Гриша не пошел бы ни за какие деньги. До сих пор он не мог поверить, что от одной его статьи могла зависеть судьба начинающей балерины. Потому что никогда и в мыслях не держал этим воспользоваться. Он искренно верил, что женщины, особенно балерины, любят его не за статьи, а потому что он такой славный и не любить его просто невозможно. К тридцати годам у Гриши была прочная репутация и полное отсутствие семьи, несмотря на все усилия, которые прилагали его матушка и сестры. Гриша не мог отдать такое богатство, как он, в одни женские руки. Нет, он должен принадлежать всем.

В этот день у Гриши было дежурно прекрасное настроение. На ланч, как он называл на английский манер второй завтрак, он отправился в «Вену». Здесь он был должен больше, чем в «Кюба», и потому по странной логике считал делом чести наведываться именно сюда. Гришина добросердечность развилась так далеко, что он частенько ходил без денег, в полной уверенности, что ему везде поверят в долг. Что удивительно: ему верили. К тому же в «Вене» было весело. Здесь собирались люди творческие, богема: художники, писатели, поэты и даже композиторы, все начинающие, все молодые и бесконечно гениальные. Среди них Гриша чувствовал себя как рыба в воде. В сигаретном дыму ему дышалось легко и привольно, а улыбающиеся ему лица, которые он знал поименно, создавали нужный антураж.

Гриша прошел за свой столик у окна на Малую Морскую улицу, раскланиваясь направо и налево и вежливо отклоняя приглашения. Среди публики Гриша хотел немного побыть в одиночестве.

Знакомый официант, который тоже любил Гришу, а Гриша его, спросил, изволит ли месью Облонский, как обычно. Гриша, разумеется, изволил. Он тут же получил пепельницу и ароматные папиросы на серебряной тарелочке, а вскоре подоспел и ланч из блинов с икрой и прочими закусками. Гриша с удовольствием пропустил полуденную рюмку водки, за окном ярко горел летний день, на душе у него было светло и чисто.

Как вдруг прямо за его стол бесцеремонно уселся молодой человек строгого вида и с выдающейся красоты усами. Гриша придерживался самых демократичных взглядов, но всему же есть предел. Он постарался посмотреть на господина таким вежливым взглядом, чтобы тот сразу понял неуместность своего поступка. Но господин ничего не понял.

– Мы с вами лично не знакомы, но, к сожалению, у меня нет времени, чтобы искать кого-то, кто меня представит вам, – сказал он и представился сам.

Гриша сразу изменил свое мнение относительно манер нового знакомого, сердечно пожал руку, показал официанту, чтобы появилась еще рюмка, и вообще изъявил желание помочь сыскной полиции чем только сможет. Это же так интересно.

– Вы один из лучших знатоков балета в столице, – начал Ванзаров.

– Ну, что вы, не стоит преувеличивать, – ответил Гриша, хотя ему было немного приятно, что даже в полиции о нем известно с лучшей стороны.

– Следовательно, хорошо знаете закулисный мир и все, что там происходит.

– О, это так интересно! – сказал Гриша. – Этот мир можно изучать и изучать без конца. Никогда не надоест.

– Наверняка вы знакомы не только с примами, но и с кордебалетом.

– Вы мне льстите, нельзя знать всего на свете, – ответил Гриша, хотя мог бы много чего рассказать о пристрастии кордебалетных барышень к газетным критикам.

– Мне нужна информация конкретно о Марии Остожской.

– Мушка? – словно переспросил Гриша. – Милая, хорошенькая фигура, но совершенно лишена таланта. Такая жалость. Там и говорить не о чем.

– Меня интересуют не ее таланты, а любовники, – сказал Ванзаров, глядя прямо в веселые глаза Облонского.

Гриша смутился настолько, что выпил лишнюю рюмку и принялся старательно жевать блин. Как раз этой темы ему касаться не хотелось.

– Иногда молчание значительно красноречивей ответа. Знаете, Григорий Степанович….

– Называйте меня Жорж, – ответил Гриша с набитым ртом.

– Чудесно, Жорж. Так вот, я могу поспорить, что Мушка не является вашей любовницей, во всяком случае, в последнее время. Но вы прекрасно знаете, кто оказывает ей поддержку. Однако говорить об этом вам бы не хотелось… Из чего я делаю вывод… Кем вам приходится господин Каренин?

Закашлявшись блином, Гриша долго и тщательно вытирал губы, пил холодную воду и вообще кое-как приходил в себя. Не каждый день разговор с незнакомым человеком становился столь резвым, словно скачешь с бутылкой шампанского на лихаче.

– Мой двоюродный брат, – наконец ответил он. – Но это не имеет…

– Следовательно, его матушка Анна Аркадьевна была родной сестрой…

– Моего отца, – закончил Гриша без всякого желания.

– О близком родственнике вам и говорить легче.

Парадоксальная мысль была для Гриши новостью. Он хотел возразить, но не успел.

– Давно Сергей Алексеевич Каренин содержит Мушку? – спросил Ванзаров.

Гриша совсем откинул салфетку и отодвинул недоеденные блины.

– Понимаете, Родион Георгиевич, мир балета – это такая тонкая материя, здесь завязано столько интересов разных персон, о которых даже я не смею говорить вслух.

– Понимаю, – согласился Ванзаров. – Как давно длится у них роман?

Жорж взглянул в голубые глаза ретивого молодого человека, и хотя он верил в изначальную доброту человека, понял, что этот господин кишки вынет вместе с душой и сердцем. И, чего доброго, заставит съесть. При этом сделает это не по злобе, а по велению какой-то высшей необходимости, которая обдала Гришу неприятным холодком. Ему и в самом деле стало отчего-то зябко. Прикинув, он решил, что никаких больших секретов, о которых не шептались бы за каждой кулисой, не раскроет, а потому нечего и скрытничать.

– Роман у них кончился уже с месяц как, – доверительно сообщил он.

– Вот как? Интересно. Мне необходимы подробности.

– Я могу рассчитывать, что…

Ванзаров пообещал, что все сказанное останется только между ними и недоеденными блинами.

– Тут вот в чем коллизия, – начал Гриша, вдруг ощутив, как ему хочется подробно и в деталях посмаковать театральные сплетни. – На осень назначена премьера нового балета «Раймонда» на музыку господина Глазунова. Я видел партитуру – это будет шедевр. Та балерина, кто будет танцевать главную партию, наутро проснется знаменитой. Уж поверьте моему слову…

– Верю, – согласился Ванзаров.

– За партию Раймонды разгорелась нешуточная борьба. Многие очень влиятельные лица, о которых мы поминать не будем, желают видеть своих протеже. И надо было случиться, что Серж тоже ввязался в эту борьбу.

– Хотите сказать, что господин Каренин пытается пропихнуть на главную роль в новом балете заурядную танцовщицу из кордебалета? Ни за что не поверю. Он слишком умен.

– И вы совершенно правы! – обрадовался Гриша такой прозорливости. – Серж хочет, чтобы роль досталась… – и тут запнулся, словно наткнулся на стену тайны.

– Не стесняйтесь, Жорж, вы так хорошо начали, – подбодрил Ванзаров. – Я же дал слово, что все останется между нами.

– Ну, хорошо, только для вас, – согласился Гриша, вздохнул и сказал почти шепотом: – Он протежирует Ольгу Левину!

Нельзя сказать, что это открытие повергло Ванзарова в трепет. Скорее наоборот: он ждал, что ему растолкуют, в чем тут коллизия.

– Госпожа Левина, конечно, имеет определенные таланты, о чем я не раз писал, – простодушно сообщил Гриша. – Но ей еще рано получать такую партию. Это объективный взгляд. Серж ничего и слушать не желает. Прет, как таран на ворота замка. Понимаете, как это неразумно?

– Не понимаю иного: откуда у него такие средства.

– У Сержа? – Гриша присвистнул, что у другого, более скрытного человека можно было принять за проявление зависти. – У Сержа хватит на двух Раймонд. Только в этом случае деньги решают далеко не все. Я бы сказал: ничего не решают. В ход пошли такие силы… – Гришин палец указал на низкий потолок ресторана. – Вот туда ему лезть совсем не следовало.

– Великие князья и члены императорской фамилии? – спросил Ванзаров.

Гриша замахал на него, словно боялся, что и среди шума богемного ресторана их могут подслушать. Ему стало противно это проявление внезапной трусости. И чего бояться? Ну, болтают по-приятельски. Всем и так известны вкусы и пристрастия некоторых из высочайших особ. Ради чего иначе содержать на государственный счет помпезный театр.

– Обещаю, что о ваших словах ни жандармы, ни охранка не узнают. Во всяком случае, от меня, – Ванзаров приятно улыбнулся. – Как же господин Каренин заработал такие средства?

– Серж очень богат. И скоро будет еще богаче, уж поверьте мне, – сообщил Гриша, все-таки пережив небольшое потрясение. – У него великий ум, светлая голова, и он умеет правильно вкладывать деньги.

– Это в железные дороги? Интересно…

– Об этом спросите лучше его. Тут уж совсем не моего ума дела, – сказал Гриша и только сейчас вдруг осознал, что понятия не имеет, зачем все рассказал первому встречному чиновнику полиции. – Господин Ванзаров, а в чем, собственно, дело? И при чем тут Мушка?

– Дело в том, Жорж, что в императорском театре нынче освободилось место, – ответил Ванзаров и бросил в рот кусочек соленого огурца. – Если у вас на примете есть хорошая кандидатура – поторопитесь. Кордебалет не должен пустовать. Даже в третьем ряду.

20

Начальник Охранного отделения полковник Секерский получил телефонограмму от пристава 1-го Адмиралтейского участка. В ней сообщалось, что сегодня утром обнаружены тела балерины Мариинского императорского театра и члена Государственного совета в отставке. Такие преступления требовали самого тщательного дознания. Убийство могли совершить революционеры, и тогда преступления приобретали совершенно иное значение. Секерский прекрасно знал, какое особое значение имел балет для самых влиятельных персон империи. Тут мог быть такой клубок интриг, что лучше бы в него не соваться. Однако отмахнуться он не мог. Решение следовало принимать осмотрительно.

Прикинув среди своих офицеров возможную жертву, то есть того, кого ему не жалко будет потерять в случае провала розыска или иных непредвиденных обстоятельств, Секерский остановил свой выбор на поручике Вронском. Со всех сторон этот выбор был хорош. Сам поручик пока еще мало проявил себя в деле, в основном от него только еще ожидали свершений. С другой стороны, имея за плечами таких отца и дядю, Вронскому был не страшен ничей гнев. Кто мог потребовать головы отпрыска столь знатного и уважаемого рода? Если он наделает глупостей или копнет не там, где следует, его мягко пожурят и оставят в покое. Не то что других жандармов. Этому точно ничего не грозит: раскроет убийство или нет, все равно выйдет сухим из воды. Вот пусть и покажет себя во всей красе. Давно пора ему доказать, что не зря носит такую фамилию.

Взвесив все «за» и «против», Секерский окончательно убедился, что выбор сделан правильно. Он вызвал адъютанта и приказал немедленно найти Вронского для поручения ему важнейшего задания.

Не прошло и пяти минут, как жандармский поручик уже стоял навытяжку перед своим начальником. Секерский кратко ввел его в курс дела, а от себя добавил, чтобы розыском занимался с умом. Тут важнее найти того, кто пристрелил балерину. А если уж заодно найдется убийца члена Госсовета, тоже будет не плохо. Но с ним стараться не надо. Старика уже никто не помнит при дворе. А вот с балериной надо сильно постараться. Тонко и деликатно. Сообщать любую мелочь, чтобы не сделать непоправимой ошибки.

Вронский щелкнул каблуками и ответил, что примется со всем старанием. На него можно целиком положиться. Убийца будет найден во что бы то ни стало. Вот именно такой юношеской прыти Секерский опасался больше всего. Отменять приказ было поздно. Оставалось надеяться, что пронесет. Полковник невольно подумал: оказывается, балет – страшное оружие. Порой и для тайной полиции.

21

Среди вывесок, облепивших все этажи здания, были замечены: магазин канцелярских принадлежностей, салон мужского платья, юридическая контора и уроки игры на фортепьяно. Только вывеска товарищества «Борей» скромно умалчивала, чем же занимаются товарищи, составившие это общество. Ванзаров поднялся на третий этаж и позвонил в дверь, украшенную такой же скромной бронзовой табличкой. Клерк, подтянутый, но ничем не примечательный, проводил к управляющему обществом, занимавшему угловой кабинет. Судя по столам, вся канцелярия предприятия состояла из двух служащих.

Серж выпустил густой столб дыма. Из него выросли усы и глаза, смотревшие с внимательным интересом.

– Вовсю пользуетесь моим советом. – Ванзаров помахал ладонью и слегка прокашлялся. – Так изголодались, что третью сигару приканчиваете. О, отличный сорт, старый добрый Old Crown. У вас хороший и не дешевый вкус. Вам бы сюда господина Лебедева, он бы вас поддержал. Не то что ваш покорный слуга. Открыли бы окно, а то, чего доброго, у вас найдут мой труп…

Серж затушил сигару, отдернул шторы и распахнул створки. В помещение ворвался шум улицы и солнечный свет, наполнив жизнью эту комнату с серыми обоями, стеллажами, полными папок, и протертыми стульями для посетителей. Обстановка богатого товарищества выглядела на редкость скромно.

– Не думал так скоро вас увидеть, – сказал Серж, тяжело опускаясь в кресло. Последние часы он пребывал в состоянии между сном и бодрствованием, ныряя в вязкую дрему наяву, возвращаясь обратно и с трудом вспоминая, где он и что произошло.

– А я вот всегда опережаю желания, – ответил Ванзаров, стараясь реже дышать, дым убывал плавно и тягуче. – Например, сейчас у любого прокурора или судебного следователя возникло бы неудержимое желание взять вас под стражу.

– Не стоило тянуть время, могли бы сразу, – ответил Серж.

– Не нашлось веских оснований.

– Что же теперь изменилось?

– Теперь я знаю точно, что вы мне врали, господин Каренин. Причем врали дважды. Не очень умно и не расчетливо. Я бы сказал: наудачу. Готов списать это на ваши нервы или другие обстоятельства.

– Что вы хотите? – тихо спросил Серж.

– Расскажите мне то, что я и так уже знаю.

– Не понимаю, о чем вы…

– Постараюсь наглядно, – Ванзаров вынул ключ и записку. – Вот этот предмет от вашей входной двери был обнаружен в мешочке мадам Остожской, более известной, как Мушка, вашей любовницы и содержанки. А вот это… – он развернул записку, – … ваш призыв к любящему сердцу: «Непременно приходи сегодня вечером после спектакля. Буду у себя. Твой нежный С.К.».

Нацепив очки в тонкой круглой оправе, Серж глянул на записку, даже не попытавшись ее взять.

– Я этого не писал и писать не мог, – сказал он.

– Иными словами, вы не отрицаете, что Остожская была вашей любовницей и что подчерк удивительно похож на ваш.

Серж потянулся за новой сигарой.

– Вы ошибаетесь.

– Мы разобрали только малую ложь, – сказал Ванзаров, забирая со стола коробок спичек. – Большая ложь в том, что на вокзал вы приехали вовсе не с дачи. Во-первых, я видел, когда вы появились на перроне. Это было минут за десять до прихода поезда. Мы с филерами старались засечь тех, кто мог встречать Соньку-Брильянт, потому в зону внимания попадал каждый солидный господин. Могли бы заявить, что находились в зале ожидания. Но, к сожалению, есть улика, опровергающая это.

– Какая еще улика?

– Она у вас на ногах: ваши ботинки.

Все-таки Серж предпринял попытку насильно улыбнуться.

– Неужели криминалистика продвинулась так далеко, что по ботинкам вы можете определить, где я был?

– Криминалистика не может, – ответил Ванзаров. – Зато я могу сказать, что ботинки ваши были начищены половым одной из гостиниц. Они ленивы, начищают только нос, а про задник вечно забывают. Так в какой гостинице вы провели ночь?

– Это вас совершенно не касается.

– Полагаю, там и забыли свой портсигар. Вот и сейчас из коробки берете.

Серж, который потянулся было к резному ящичку с затейливым орнаментом, нарочно убрал руку. Ему было трудно привыкнуть, что этот человек, моложе его лет на пять, умеет угадывать его желания и слишком настырно лезет к нему в душу. Что-то там выискивает и все старается дергать за струны. И не знает, что на нем играть нельзя.

– Не имею привычки следить за всякой мелочью, – ответил он.

– Скорее, не хотите вмешивать госпожу Левину.

Всегда сдержанный Серж все-таки сдержался и теперь, но ему нестерпимо захотелось запустить пепельницей в окно или в голову сидящего напротив него господина. Он только скинул невидимый сор со стола.

– Жоржу следовало бы придержать язык.

– Не понимаю, о чем вы, – сказал Ванзаров. – Мы же сыскная полиция, у нас везде глаза и уши.

– Прошу вас, ради всего, что еще для вас есть святого, уж не знаю даже что это, не впутывайте Ольгу во все это. Она здесь совершенно ни при чем.

– У вас есть кто-то, кто может подтвердить ваше ночное алиби?

Подумав, Серж предпочел сдаться.

– Меня видела сестра, – сказал он. – Я поселил Ани в «Англии», так мне казалось удобнее. И не учел всех факторов. Она случайно видела, как я шел по коридору к номеру Ольги.

– Вот как? Интересно.

– Только вы обещали не впутывать Ольгу…

– Я вам ничего не обещал, – сказал Ванзаров. – И не готов давать такие обещания. Раскройте тайну: чем же занимается общество «Борей»? Почему у вас карта на стене закрыта занавеской?

– Мы изыскиваем места под строительство железных дорог, – ответил Каренин слишком уклончиво.

Этого было достаточно. Ванзаров понял, в чем состояло богатство Каренина. О таких дельцах много судачили, про них писали язвительные фельетоны, впрочем, никогда не называя имен. Потому что само существование бойких господ вызывало у многих сомнение. Уж больно рискованным делом они занимались. А дело их было в том, что, когда прокладывалась новая ветка железной дороги, у владельцев их земли выкупало государство. Если знать, где именно лягут рельсы, можно из ничего не стоящего куска земли сделать золотую жилу. Только для этого надо иметь прочные связи и регулярно подкреплять их вовсе не дружескими обедами. Дело столь тонкое, что мало кому под силу. В таком предприятии требуется точный расчет, крепкие нервы и стальной характер. Без них и соваться нечего. Удивительно, что Каренин, не отличавшийся купеческой мощью, занимается подобными махинациями. И, судя по всему, занимается давно и успешно.

Ванзаров кивнул на скрытую карту.

– Через Петербург тоже железные дороги решено провести?

– Как вы узнали, что это карта города? – В голосе Сержа появилась напряженность.

– По размеру. Обычная карта для государственных учреждений. У начальника сыскной полиции такая же висит. Почему это вас так встревожило?

– Вы будете арестовывать меня наконец или нет?!

Серж сорвался на крик, высокий и писклявый, сломал сигару и швырнул ошметки на пол.

– В конце концов, лучше в тюрьму, чем терпеть все это…

– Не терпится в камеру? Кого-то боитесь?

– Господин Ванзаров, что вы из меня жилы тянете? Делайте то, за чем пришли.

– Уговаривать меня не надо. Арестовать вас я всегда успею. Только разберусь с одной мелочью…

– Что еще?

– Не могу понять, зачем украли вашу картину, – ответил Ванзаров. – Кстати, у кого может быть портрет госпожи Карениной? Очень нужно взглянуть.

Серж встал и засунул руки в карманы пиджака.

– Если у вас есть время, можем отправиться прямо сейчас, – сказал он.

Ванзаров был готов в ту же минуту хоть на край света и за его край тоже.

– Куда едем?

– Недалеко, в Петергоф. Там снимает дачу семья моего дяди Стивы… Простите, Степана Аркадьевича Облонского. Так или иначе, им надо сообщить о смерти отца. Мне будет легче в вашем присутствии. Не возражаете?

– Я бы предпочел вначале повидать вашу сестру Ани.

– Там и увидите, – пообещал Каренин. – Наши дачи поблизости. Ани как раз сегодня собиралась приехать.

22

Петергофские дачи располагались поблизости от императорского загородного дворца, и в Петергоф традиционно стекалось все светское общество Петербурга. Дачный сезон открывали в мае, как и любой чиновник, снимавший деревянный домик где-нибудь под Сестрорецком, и завершали в первых числах августа. В отличие от простых смертных, элита империи не ходила за молоком, не покупала у местных продукты и не занималась стиркой белья. Для всего этого была прислуга. Петергоф принадлежал слугам, быть может, в большей степени, чем господам. Другим владельцем дачной местности были военные. Здесь же, в Петергофе, располагались казармы лейб-гвардии конно-гренадерского полка, уланского полка, саперный батальон и находилось учебное поле Военно-учебных заведений со стрельбищем.

Все-таки дачная жизнь, какой бы светской ни была, имеет много схожих черт. В Петергофе любили прогулки не меньше, чем в Шувалове, хотя гуляли не по диковатому лесу, а по ухоженным дорожкам среди статуй и ротонд. Оркестр играл все те же вальсы для увеселения публики, только раза в два больший, чем музыкальный коллектив какой-нибудь пожарной команды. И, конечно, чаепитие в саду на свежем воздухе.

Стива не был большим любителем домашних посиделок. Его хватало только на то, чтобы выпить чашку и тут же сорваться с места, чтобы бежать в гости к многочисленным друзьям, которые поблизости снимали дачи на сезон. Но сегодня он не выходил из-за стола. Приехал чрезвычайно рано, чем поразил Долли, был молчалив, задумчив и даже поцеловал жену в лоб, чего не случалось с ее именин. Чудеса продолжались. Стива переоделся в домашний серый халат на голубой шелковой подкладке, сел за чайный столик в саду, молча выпил чашку, затем вторую и не делал ни малейшей попытки улизнуть. Долли давно воспринимала мужа как нескончаемый праздник для других. Она смирилась со всеми его бесконечными романами, как смиряются с неизбежной сменой времен года и с наступающей старостью, воспринимала его как неизбежное, но безопасное зло, вроде тараканов.

Странное поведение мужа встревожило Долли. Она подсела за столик и сделала то, чего давно между ними не бывало: стала расспрашивать его о делах. Сердце ее, из которого, как она думала, ушли все чувства к Стиве, ощутив что-то тревожное и нехорошее, случившееся с мужем, откликнулось сразу и сильно. Что и для нее было неожиданно. Долли не предполагала, что может переживать за беды Стивы. А то, что с ним случилось что-то дурное, она видела ясно.

Проигрыш или служебные неприятности мужа были для Долли не страшнее раннего снега. Она давно привыкла, что Стива со своим открытым характером найдет деньги где угодно, а неприятности в министерстве уладит сам или при помощи покровителей. Любовные же интрижки и вовсе не могли быть причиной для расстройства. Стива, как это ни странно, до сих пор был верен семье как идее стабильности. Меняя одну любовницу на другую, он старался, чтобы Долли и дети об этом не узнали, по заведенному между ними молчаливому уговору: делай, что хочешь, только семья должна быть в стороне. Стива честно исполнял обет, любя и скрывая. Он никогда не влюблялся так, чтобы семья могла пострадать. За что Долли была ему даже благодарна. Болезней Стива по-прежнему не знал, перепрыгнув пятидесятилетний рубеж бодрым козленком. Выглядел он так, как и чувствовал себя: крепкий, розовощекий мужчина, полный сил. Так что причина его нынешней хандры была столь же непонятна, как и тревожна.

Но Долли ничего не добилась. Только невнимательные, короткие реплики и блуждающий взгляд были ей ответом. Стива смотрел в одну точку, будто видел что-то, недоступное Долли.

– Ты веришь в призраки? – вдруг спросил он.

Это было настолько на него не похоже, что Долли обеспокоилась всерьез и еще настойчивее приступила к мужу с расспросами. Стива по-прежнему отвечал невразумительно, словно не решаясь произнести вслух что-то очень важно.

– Долли… – сказал он так, будто предваряя исповедь. – Долли… – повторил он и опять замолчал. Она терпеливо ждала, не смея даже шелохнуться, и наконец услышала: – У меня очень дурные предчувствия…

Услышать такое от Стивы было равносильно признанию, что он уходит в монахи. Долли не нашлась, что сказать. Ей стало страшно, словно она оказалась в холодном сыром туннеле, из которого нет выхода. Долли почувствовала, как сердце ее бешено заколотилось. Наперекор всему она погладила руку мужа.

– Ничего, обойдется. Господь милостив. Хочешь, завтра сходим вместе к заутрене?

– Ах, оставь! – раздраженно сказал Стива, сбрасывая ее руку. – При чем здесь это? Если бы я вздумал молиться, не стал бы тебя о том спрашивать. Это другое. Я чувствую… Я сам боюсь того, что чувствую.

– Ну, так скажи мне, – просила Долли, проглотив новую обиду. – И сразу будет легче.

– Легче? – Стива фыркнул. – Как ты не понимаешь. Это так странно, что невозможно выразить словами.

Долли видела, что он вот-вот выплеснет все, как переполненный бокал. Но тут в саду появился Серж. У Долли опять сжалось сердце. Племянник выглядел так, словно с утра занимался тяжким физическим трудом. За ним следовал незнакомый господин. Долли сохранила способность угадывать незнакомого человека, чувствуя его по-своему, и то, что она увидела в незнакомце, ее напугало. Долли не смогла бы выразить, что такого пугающего было в прилично одетом молодом человеке. Уж точно не роскошные усы. Стива кисло поздоровался с племянником. Каренин сел и без всяких предисловий рассказал, с чем приехал. При этом забыл представить своего спутника, не предложив ему даже сесть. Молодой человек мирно стоял у него за спиной и посматривал на Стиву. Взглянул он и на Долли. Она почувствовала, будто цепкий луч прощупал ее снизу доверху, как будто раздел донага. Долли стало мерзко и противно, захотелось вымыть руки, но сил подняться не было. Известие о том, что случилось с Алексеем Александровичем, поразило ее. Но как Стива мог предугадать, что такое случится? Но какая-то скрытая часть души ее говорила, что это вовсе не то и то еще только ждет впереди. И к этому надо готовиться, противиться бесполезно.

– Как это ужасно, бедный Алексей Александрович, – сказал Стива столь равнодушно, словно дело шло о гибели дворовой собаки. – Серж, мы глубоко тебе соболезнуем. Можешь располагать мной в эти трудные дни. Это господин из похоронной конторы? – сказал он, кивая на незнакомца.

Серж представил гостя, пояснив, что господин Ванзаров занимается изучением причин смерти отца. Он честно выдержал условие не говорить, что на самом деле произошло и кто приехал с ним.

– А, так вы не похоронных дел мастер, – сказал Стива без всякого интереса. – А из каких будете?

– Из разнообразных, – ответил Ванзаров.

– Значит, врач.

– В некотором смысле.

– Установите причину смерти Алексея Александровича и непременно нам расскажите, – попросил Стива, как просил бы прислать пару новых перчаток. – Все-таки мой шурин…

– Для этого мне нужно взглянуть на портрет Анны Аркадьевны Карениной. Мне сказали, что у вас имеется.

Стива оживился и неожиданно согласился, что на портрет надо взглянуть, и как ему это в голову не пришло. Он попросил Долли принести дагеротип: лежит у него в рамке в ящике стола. Долли послушно встала из-за стола и вошла в дом.

Серж незаметно глянул на чиновника полиции, которому так и не предложил сесть. Ему показалось, что Ванзаров имел самое радушное и безоблачное настроение. И неловкость ситуации вовсе не беспокоила его.

Долли вернулась с пустыми руками. Она сказала, что портрета нет ни в столе, ни на столе. Стива возмутился, вскочил и побежал в дом.

– Господин Ванзаров, что же вы стоите? – сказала Долли, стараясь не смотреть на неприятного господина.

– Благодарю, мне так сподручнее, – ответил он.

За столом повисло молчание. Долли не знала, что должна говорить, и только взяла руки племянника в свои, стала поглаживать его твердые, сухие пальцы, – так она утешала и своих взрослых детей, стараясь только взглядом выразить всю нежность и сочувствие, на которое было способно ее сердце. Серж принял ее заботу с благодарностью, чуть пожав тонкие, как бумажные, пальцы тетушки, выразив в этом пожатии, что ценит и понимает всю ее деликатность и невозможность изъявления чувств при постороннем.

Стива вышел из дома и сел, слегка обескураженный.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Куда могло деться? Долли, ты не брала карточку сестры? Ах, да… Тебе-то зачем… Просто исчезла из запертого ящика.

– Вот как? Интересно, – сказал Ванзаров.

– Полагаете, как врач, что это старость наступает, и у меня развился склероз? – спросил Стива.

– Я полагаю, что тут кое-что другое.

– Благодарю вас, доктор, не хватало еще с ума сойти. – Стива резко вскинул руки. – Все! Хватит! Долой хандру! Серж, дорогой, я требую и не принимаю возражений, что завтра рано поутру мы с тобой едем стрелять уток. Я тут невдалеке за Бабьим Гоном отличное болотце присмотрел. Понимаю, как тебе тяжело, но Алексея Александровича не воротишь, а тебе, да и мне, нужны теперь силы. Ничто не дает столько сил и энергии, как охота.

Серж вопросительно взглянул на Ванзарова и получил одобрительный кивок.

– Хорошо, дядя Стива, поедем, – согласился он без всякой радости.

– Отлично! – Стива вскочил. – И Костю Левина возьмем! Он, конечно, старый хрыч, все ноет, но он же мой друг. И большой любитель охоты! Доктор, а давайте и вы с нами? Стрелять умеете?

Сергей Алексеевич подавил невольную улыбку. Наивность дядюшки была даже очаровательна.

Из кустов вышел старичок в грязном зипуне, шатающийся, будто на шарнирах. Он что-то вертел в руках, копошился и отчетливо бормотал, приговаривая по-французски, скоро-скоро, и немного грассируя: «Il faut le battre le fer, le broyer, le petrir…»[5] Ни на кого не глядя, он исчез в других кустах, и ветки сомкнулись за ним. Никто и бровью не повел, словно вовсе ничего не случилось.

– Предпочитаю иную охоту, – ответил Ванзаров.

В Стиве проснулся интерес заядлого охотника.

– На волка ходите?

– Бывает, и на волков, – ответили ему.

Долли видела, что муж снова стал прежним Стивой, готовым на любое приключение. Все его страхи и предчувствия вмиг исчезли, как только произнесено было волшебное слово «охота». Даже барышни так не могли исцелить его хандру. Невольно радуясь за мужа, Долли не могла сказать того же о себе. Все, что взволновал в ней странный разговор о предчувствиях, расходилось волнами по душе и сердцу, и не было им конца. Больше всего Долли беспокоила мысль, что смерть старшего Каренина вовсе не то, чего ей следует опасаться. Она встала, шепнула Сержу, что ждет его для беседы, и ушла в дом.

До всего этого Стиве дела не было. Он жадно вцепился в брата-охотника:

– Где последнего волка взяли?

– Последнего? – Ванзаров что-то прикинул. – Последнего взял на Литейном проспекте.

– Откуда же волки взялись в Петербурге? – спросил обескураженный Стива. – Как же они добежали до центра города и городовые их не пристрелили?

– Сергей Алексеевич, вы позволите поговорить с вашим дядей? – спросил Ванзаров. – Я зайду к вам на дачу позднее.

Серж ушел в дом. Что сделают со Стивой, как из него вытрясут душу, ему было глубоко безразлично.

– Ничего об этом не слышал! – не унимался Стива. – И в газетах ничего не писали! О чем же вы хотели со мной побеседовать, доктор? С Сержем что-то? Ему угрожает что-то наследственное?

– Степан Аркадьевич, вы не совсем правильно поняли, – сказал ему Ванзаров. – Господин Каренин был убит в доме своего сына вчера поздно ночью.

Стива никак не мог постичь смысла сказанного: само понятие убийства было чуждо его здоровому, жизнерадостному духу.

– Как убит? – в растерянности спросил он.

– Застрелен прямо в сердце из револьвера, если вас интересуют детали.

До Стивы наконец что-то начало доходить.

– Кто вы? – спросил он Ванзарова.

Ванзаров представился официально, чем поверг Стиву в глубокие сомнения. Иметь дело с полицией, а тем более – сыскной, было для светского человека так же неприлично, как брать сдачу в мелкой лавке. Однако фамилию эту Стива слышал и, по давней привычке запоминать все обо всех, вспомнил, что об этом молодом человеке говорили в салоне княгини Егорьевской как о большой надежде отечественного сыска. Сказано это было в узком кружке, причем о его успехах рассказывал сам товарищ директора Департамента полиции[6], милейший человек. Стива решил держаться с ним по-приятельски, как с равным.

– Чем же я могу вам помочь в этом страшном деле? – спросил он.

– Расскажите, что случилось с вашей сестрой и матерью господина Каренина.

Стива не был готов к такому повороту. Но отступать было некуда.

– Конечно, это давнишняя история, двадцать лет прошло, вы не могли про нее слышать, – сказал он, и только тут сообразил, что Ванзаров не слышал о ней не только в силу возраста, но и своего неаристократического происхождения. – Что именно вас интересует?

– Подробности, детали, факты. Ничего особенного.

Невольно Стива отметил, как жестко стал говорить молодой человек. И Стива сдался окончательно.

Он рассказал, что его любимая сестра, которой он обязан семейным счастьем, впуталась в роман. На легкую связь замужней дамы с молодым офицером общество готово было смотреть снисходительно. Кто не имеет любовников! Только Анна пошла дальше. Она захотела развода. Ее муж, Алексей Каренин, повел себя в высшей степени правильно: до последнего хотел сохранить семью. Анна настаивала и ушла из дома, уехав со своим любовником в Италию. Тут Стива добавил, что от этой связи родилась девочка, которую она тоже назвала Анна.

– Где она сейчас? – спросил Ванзаров.

– Алексей Александрович отправил ее в Швейцарию, в какой-то женский пансион. Не видел ее лет десять или пятнадцать, – ответил Стива. Он спешил рассказать историю дальше. – После возвращения Анна стала жить в открытую с любовником в его подмосковном имении. Общество от нее отвернулось. Ее не принимали ни в одном доме Москвы и Петербурга. Но дело, кажется, шло к разводу, Каренин согласился взять всю вину на себя, чтобы Анна могла выйти замуж[7]. Однако в последний момент что-то пошло не так. Каренин задерживал документы на развод. Анна, не выдержав ожидания, бросилась под поезд.

– Где это произошло?

Стива постарался вспомнить название станции.

– То ли Обираловка, то ли Обдираловка, название такое забавное, – сказал он. – По Нижегородской дороге из Москвы.

– У нее была причина совершить самоубийство?

– В том-то и дело! – подхватил Стива. – С Алексеем они жили счастливо…

– С каким Алексеем? – спросил Ванзаров.

– Ах, да, – Стива хлопнул себя по колену. – Он тоже Алексей. Граф Вронский, ее безграничная любовь. Все было замечательно. Я сам их навещал примерно за неделю до того. Да и Китти, которая видела ее последней, говорила, что подумать было нельзя, что Анна собирается броситься под поезд.

– Вынужден спросить, кто такая Китти.

– Младшая сестра моей жены, урожденная княжна Щербацкая. Китти вышла замуж за моего друга Костю Левина, родила ему замечательного сына Митю и дочь Ольгу…

– Вы с ним завтра на охоту? – уточнил Ванзаров.

– С ним, конечно! Так вот, Анна заехала к Китти. Хотела повидать Долли, но не застала ее, они вообще были большие подруги. Ну, неважно. И после того – вдруг под поезд. Здоровая, красивая молодая женщина. Оставила двоих детей. Немыслимо! Мы так переживали ее смерть. Каренин, мой шурин, так и не женился во второй раз. Хотя имел полное право.

– Кто проводил расследование?

– Какие-то местные жандармы. Помилуйте, какие могут быть расследования на станции Обдираловка! Записали самоубийством, и дело с концом.

– А вы так не думаете.

С ответом Стива помедлил. Уж больно не хотелось ему ворошить прошлое, от которого не осталось и пыли. К тому же любое слово бросало тень на близких или друзей. Что было недопустимо. Каким бы талантом ни был Ванзаров, тут имелись некоторые причины, которые полицейскому понять не дано.

– Мне показалось странным, с какой необъяснимой быстротой все произошло, – ответил он. – Костя рассказывал, что на тело Анны невозможно было смотреть, от лица ничего не осталось.

– Господин Левин опознавал тело? – спросил Ванзаров.

Стива поздно понял, что сболтнул лишнее. Он только пояснил, что станция, где все случилось, располагалась как раз между имением Левина и имением Вронского.

– Кто еще опознавал тело?

– Вот уж не знаю и знать не хочу. Наверное, Каренин. Его вызвали телеграммой, он приехал на следующий день. Лучше обо всем этом забыть.

Ванзаров вежливо кивнул ему.

– Господин Левин, как я понимаю, снимает дачу где-то неподалеку. А где теперь господин Вронский?

– О! Генерал в отставке, герой последней войны с турками, снарядил за свой счет в Болгарию эскадрон. После войны Алексей Кириллович вернулся с тяжелым ранением. Через год он женился, жена умерла при родах. Так и живет один.

– Благодарю, что посвятили в биографию генерала Вронского. Только я спросил, где он проживает.

– Да здесь же, в Петергофе на лето дачу держит, – нехотя ответил Стива. Слишком много наболтал он этому молодому человеку и уже об этом жалел.

– Степан Аркадьевич, мне нужна ваша помощь, – начал Ванзаров и осекся.

Из-за деревьев появилась дама в светлом платье, с корзиной полевых цветов. Ванзаров взглянул на нее и забыл, что хотел от Стивы. Она не была совершенной красавицей, но под пушистыми ресницами скрывались два огонька, смеющихся и задорных, будто дразнящих и при этом притягивающих к себе. Ванзаров смотрел на даму, которая вошла в счастливый возраст полного женского цветения, какой бывает, по его мнению, у рубежа тридцати лет, понимал, что молчание становится неприличным, но ничего не мог с собой сделать: и оторвать глаз не мог, и говорить не мог. Выручил Стива, поманив барышню к себе.

– Знакомьтесь, моя старшая дочь Татьяна Степановна, моя любимица, говорю без стеснения, просто чудо. Замужем за перспективным чиновником нашего министерства господином Вертеневым, – для чего-то добавил он и тут же представил молодого человека витиевато, не забыв упомянуть про таланты.

Татьяна протянула руку. Ванзаров прикоснулся к длинным, тонким пальцам, вдыхая аромат свежих трав, земли, молока, солнца, всего петергофского лета и чего-то необыкновенно сладкого, от чего сжимается сердце, словно окунулся в абсолютное счастье. Нельзя было касаться губами дольше. Он оторвался и добавил поклон. Ему кивнули и улыбнулись. Рыжий локон выпал из-за ушка и повис огненным язычком.

– Я собираю таланты, – сказала она, глядя Ванзарову в глаза..

– Прости, Танечка, мы с господином Ванзаровым спешим, – сказал Стива, легонько подталкивая ее в плечо.

– Надеюсь увидеть вас, – сказала Татьяна. – Приезжайте как-нибудь в гости.

– И я надеюсь, – ответил Ванзаров.

Татьяна Степановна удалилась. Стива, заметив, каким взглядом провожает ее Ванзаров, взял его под локоть.

– Да, брат, женщины – это винт, на котором все вертится, – сказал он, подмигивая, словно заговорщик. – Я уж понял, что не отстанете. Пойдемте, провожу. Стану вашим Вергилием, чтоб проводить по кругам ада прошлого! Хо-хо! Не так ли, мой юный Данте!

– Кто живет ближе? – спросил Ванзаров, понимая, что несет чушь, пока еще не до конца овладев собой и языком своим.

– Не ближе, а пойдем к Левиным. Заодно с Костей про охоту договорюсь.

Ванзарову хотелось сейчас совсем иного. Только он отлично понимал, что не имеет на это никакого права.

23

Дворник Колька, служивший в доходном доме третий год, с тех пор как помер его дядька и благодетель, оставивший в наследство бесценное место, не припомнил такого трудного дня. Даже в метель и сугробы не бывало так худо. А тут одна напасть за другой. Только утром побывала сыскная полиция, и вот опять стой навытяжку. Заявилась, откуда не ждали, охранка. Господин с погонами жандармского поручика был хоть невысок, но страху нагнал предостаточно. Приказал за околоточным сбегать. Это Колька выполнил с большим удовольствием. Околоточный прибежал впереди дворника, вытянулся перед жандармом в струну и отдал честь, ожидая дальнейших указаний. Поручик желал знать, в какой квартире проживает некая Остожская. Колька под строжайшим взглядом околоточного взялся проводить.

В квартире таким гостям тоже не обрадовались. Хозяйка, как увидела жандарма, не разобрав, что к чему, решила, что за ней пришли, и схватилась за сердце. Видно, было от чего испугаться. Поручик усмехнулся только и приказал открыть дверь квартирантки. У хозяйки руки тряслись, пока ключ в замок вставляла. Открыла кое-как. Поручик во всю ширь дверь распахнул и вошел, – дескать, чтобы все видели, как он обыск производит. Кольке тоже было интересно нос сунуть, но он за спиной околоточного держался, только выглядывал чуток.

Увидев свалку, в которую превратила свое жилище юная балерина, Вронский поморщился. Он не выносил этот мещанский дух. Ему было жаль перчаток, которые придется выбросить, если только коснется хоть чего-то из этой дряни. Чувствуя любопытные взгляды, он небрежно прошелся по комнате, стараясь ни к чему не притрагиваться и усердно делая вид, как старательно разыскивает нечто. Наконец, решив, что достаточно натерпелся, Вронский вышел, брезгливо держа руки за спиной.

– Ваша квартирантка получала за последние дни какие-то письма? – спросил он.

Хозяйка тут же донесла, что вот как раз вчера была получена записка с посыльным в конверте и без подписи. Посыльного она не знает, видать, уличный мальчишка.

Вронский был приятно удивлен столь подробным ответом: население столицы становится сознательным не по дням, а по часам. Не зря работает охранное отделение. Благонадежность растет на глазах.

– Где это письмо?

– Так ведь забрали уже, – ответила хозяйка как о деле само собой разумеющемся.

– Кто забрал? – спросил Вронский, вместо того чтобы сказать «кто посмел».

– Из сыскной полиции, господин Ванзаров. Еще велел вам передать, что, ежели вам записка понадобится, к нему обращайтесь.

– Это он велел передать лично мне? – еще больше удивился Вронский.

Хозяйка улыбнулась: такой важный, в погонах, а еще совсем мальчишка молоденький, не понимает простых вещей.

– Никак нет, ваше благородие. Он вашей фамилии не поминал. А велел так: как придут из охранного с обыском, так и передай. Чего-нибудь еще желаете, господин офицер?

24

Не так давно Китти вдруг поняла, что превратилась в окончательную сорокалетнюю старуху. У нее нет никакого будущего и прошлого никакого нет. Все ее мечты о счастливой семейной жизни, о доме, полном детей, о любящем муже обернулись бесконечными заботами, бессонными ночами над колыбелью и нескончаемыми трудами по дому. Хуже всего, что у нее не осталось главного, ради чего и стоит жить: любящего мужа. Костя Левин, тот милый, смешной, нелепый Костя, что добивался ее, дважды делая предложение, а второй раз не смог даже выговорить слова и писал заглавные буквы мелом на ломберном столике, тот Костя, в которого она верила, который был смыслом ее жизни, превратился в вечно брюзжащего, недовольного и сварливого старика, эгоистичного до последней степени. Свой эгоизм он оправдывал самими высокими целями, при этом ничего не прощая ни ей, ни детям. Китти знала, что муж ее давно питается ее жизнью, как паук, что высасывает муху, попавшую к нему в паутину, по капельке, смакуя и считая, что за это ему должны быть благодарны.

Винить себя в этом Китти не могла. Все стало рушиться после того, как Левин продал фамильное имение Покровское и они всей семьей переехали в Петербург, чтобы Митенька мог делать карьеру, находясь под родительской опекой. Этот холодный, равнодушный и гранитный Петербург отнял у Китти ее доброго Костю. Потеряв имение с сенокосами, мужиками, летними заботами, Левин всю нерастраченную энергию обратил на поиск смысла семейной жизни и устройства ее в самом правильном виде. И так в этом преуспел, что Китти порой завидовала выбору Анны Карениной, не раз подумывая наложить на себя руки.

Левин изводил ее мелочными придирками, напоминая, какой идеал видел в ней и чем она оказалась на самом деле. Сначала Китти плакала, надеясь, что Костя одумается, потом ей стало безразлично. Только было жалко детей, которых Левин не щадил с таким же упорством. Китти знала, что, если бы не обстоятельства, заставившие продать Покровское, они были бы счастливы. Во всем виноват этот жуткий Петербург. Он настолько бесчеловечен, что даже дачные предместья его выглядят как каменные надгробия. Этот город испортил жизнь ее мужу и теперь взялся за сына. Китти обожала Митю, но с ужасом думала, что ее первенец превратится в такое же механическое чудовище, как и все чиновники, которых ей доводилось видеть. Даже дачу эту они сняли для того, чтобы Митя выглядел достойно. Как бы ей хотелось вернуться в милую, теплую, уютную Москву. Но возвращаться было некуда. Их дом на Покровке давно продан, отец и мать, князь и княгиня Щербацкие, давно умерли. У сестры своих бед хватает. Им не до нее. Китти опять подумала, что лучше уж быстрая смерть, чем вот такая жизнь.

На этом размышления ее прервались: она увидела, что к ним идет Стива с каким-то молодым человеком. Деверя своего Китти любила, не могла устоять под его победительным обаянием, хотя отлично знала, сколько слез и горя доставил он Долли. Вместе со Стивой в их дом приходило немного шумной радости, взрывавшей серую паутину, которую изо дня в день плел Левин.

Стива радостно приветствовал Китти:.

– Ты очаровательна, как всегда! – и расцеловал в обе щеки.

Китти знала, что это ложь. Но ложь была нужна ей, как лекарство, от которого розовеют щеки. Только рук своих она не могла показать. Ей становилось страшно от одной мысли, что Стива может прикоснуться своими сочными губам к ее венам. Этого нельзя было допустить. Она так и прятала их за фартуком.

– Позволь представить тебе юное дарование, – Стива сделал широкий жест в сторону гостя. – Ванзаров, чиновник для особых, ты только представь, Китти – для особых… – подчеркнул он, произнеся слово по буквам, – … поручений. Нам бы хоть одного такого особого в министерство. А он – пожалуйста. Большой талант, рекомендую.

Она вежливо кивнула молодому человеку, который был совсем не в ее вкусе. Слишком официален и слишком гордится собой. Таких, исключительно петербургских личностей Китти на дух не переносила. И усы у него невозможно какие.

– Где Константин Дмитриевич? – спросил Стива, оглядываясь, словно ожидал увидеть Левина, скрывающегося среди деревьев.

– Как обычно, в кабинете, – ответила Китти, невольно ощущая, как изучает ее молодой человек.

– Китти, окажи милость, прикажи послать за ним. Кстати, завтра я забираю его на охоту, так и знай.

– Очень тебе благодарна за это, – ответила она. – Только попробуй сам Костю вытащить. Может быть, у тебя получится.

Стива исчез в проеме двери. Китти думала, что уговоры затянутся, и не знала, как вести себя с гостем, который не выказывал светских манер, чтобы занять хозяйку легким разговором, и вообще никак себя не выказывал. А только стоял молча, упрямо осматривая сад. Но расчеты ее не оправдались. Левин появился исключительно быстро.

На крыльцо вышел человек огромного роста и могучего сложения, который заставил себя стать скрюченным и почти горбатым. Одет он был в простую холщовую рубаху, подпоясанную веревкой. Борода, давно не стриженная, торчала клочьями, как у старого дворового пса. Взгляд его, мутный и тяжелый, уставился на Ванзарова из-под разросшихся седых бровей.

– Очень хорошо! – крикнул он, сжав высушенные кулаки. – Поделом ему досталось! Очень рад! Давно пора!

– Что случилось, Костя? – мягко спросила Китти.

– Господин Каренин умер! Справедливость свершилась. Сдох, сдох, подлая, мерзкая тварь! Туда ему и дорога!

Терпение кончилось. Китти прикусила губу, закрыла уши ладошками и выбежала.

– Ишь, какие мы нежные! – прокричал ей вслед Левин. – Убежала. А от Божьего гнева не убежишь. Не скрыться. За все ответишь. За каждую слезинку, за каждую подлость ответишь. Сказано: И Аз воздам!

Палец с отросшим ногтем нацелился на Ванзарова, словно отправляя на его голову все проклятья. Стива совершенно не ожидал такого. Он смущенно хмыкнул и попытался успокоить приятеля. Но Левин отбросил его руку.

– Думаете, никто не видит и не знает о ваших делишках? Он все видит и знает. Грядет час расплаты. Уже пылают жаром печи, в которых все гореть будете, и не будет вам ни прохлады, ни снисхождения. Кайтесь, грешники великие!

– Костя, ты бы успокоился, – сказал Стива мирно и даже покорно. – У господина Ванзарова к тебе дело.

Левин сощурился, будто только заметил незнакомца на пороге своего дома.

– Кто такой? – рявкнул он.

– Сыскная полиция, – ответил Ванзаров. – Извольте держать себя в рамках приличия, Константин Дмитриевич. Иначе я вызову вас официально для дачи показаний. А ваши гневные тирады оставьте для домашних. Меня они не трогают.

Стива уже приготовился к тому, что случится страшный скандал, в котором и ему будет отведено место. Придется оттаскивать Левина, привыкшего выражать свое недовольство не только криком. Однако вышло все по-иному. Пророческий дар вмиг покинул Левина, он выпрямился и пригладил бороду пятерней, старательно копируя простонародную манеру.

– Что вам угодно? – спросил он исключительно спокойным и даже уважительным тоном.

– Мне угодно, чтобы вы ответили на мои вопросы касательно смерти Анны Аркадьевны Карениной.

Стива не верил своим глазам. Левин, тише мышки, пригласил гостя к чайному столику, сам же сел, сдвинув колени и ровно положив на них ладони. Мальчишка на глазах у Стивы покорил разъяренного быка, не шевельнув пальцем. Какой такой невиданной силой это ему удалось? Стива не знал и пристроился в сторонке наблюдать за допросом, – так он про себя назвал этот мирный разговор.

Ванзаров выдержал паузу, дождавшись, чтобы под его взглядом Левин потупился.

– Я хочу знать, что случилось двадцать лет назад на станции, находившейся недалеко от вашего имения, – сказал он, четко отбивая слова.

– Меня позвали поздно, я ничего не видел, – ответил Левин.

– Кто именно вас позвал?

– Прибежал какой-то мальчишка, сказал, что Каренина бросилась под поезд, меня просят прийти на опознание. Я запряг телегу, приехал. Она лежала на столе, в комнате жандармов при станции. Это было страшное зрелище. Ее протащило под колесами. Вместо лица кровавая каша.

Стива только представил это себе и закрыл глаза ладошкой.

– Как же вы ее опознали? – спросил Ванзаров, ничуть не тронутый кровавыми ужасами.

– Что же не опознать, если это была она. И сумочка ее, красный мешочек. Тем более там уже был… этот человек. Он рыдал, ему давали успокоительное.

– Вы говорите о господине Вронском?

– Да, граф Алексей Вронский. Рыдал, как баба, хотя он был главный, если не единственный виновник ее смерти.

– Благодарю вас, достаточно, – сказал Ванзаров.

Стива обратил внимание, что он ничего не записывает. Неужели запоминает и схватывает на лету? Редкое качество в столь юном возрасте.

– Константин Дмитриевич, как думаете, кому была выгодна смерть старшего Каренина?

Левин презрительно хмыкнул и посмотрел на Стиву. Стива тут же занялся ногтями.

– Да хоть его сын, наш милый Серж. Яблоко от яблони недалеко падает.

– Серж мог убить своего отца, я правильно понял? – спросил Ванзаров.

– Что же тут непонятного? Вижу, вы подпали под его обаяние. А знаете ли вы, что милый Серж устроил так, что мое имение теперь уничтожено и на этом месте проложена железная дорога? По живому зарезал. Это человек без души, одна выгода на уме. Ради выгоды не пощадит никого. Стало нужно, вот и порешил отца родного.

– Ты преувеличиваешь, – попытался вступиться Стива. Он не мог допустить, чтобы его милого племянника записали в злодеи вот так вот, сидя за чайным столиком. Но его мнение стоило немного.

– У вас есть факты, которые могут это подтвердить? – спросил Ванзаров.

Левин стал сжимать и разжимать кулаки.

– Были бы факты, уж я бы ждать не стал…

– У меня к вам небольшая просьба, Константин Дмитриевич. Не затруднит?

– Что уж там, просите…

– Не имеется ли у вас портрета Анны Карениной? Мне бы только взглянуть.

Раскрытая пятерня жирно шлепнула по колену, как видно, еще крепкому и жилистому. Левин приподнялся и снова сел.

– С Анной у меня ничего не было такого, что заставило бы хранить ее портрет. Она была милой, доброй, но пропащей женщиной. К тому же Китти считала ее… падшей, прости, Стива. И не потерпела бы ее портрета в нашем доме. Думаю, причины вам понятны.

– А вот ходят слухи, что Серж отказал старой любовнице и завел новую, – резко перевел разговор Ванзаров. – Что-нибудь слышали об этом?

– Не слышал и слышать не желаю, – отвечал Левин, окончательно вставая. – Слава богу, мы в свет не выезжаем, в театры не ходим. И никаких светских новостей знать не желаем. Это вы к Стиве обратитесь. Он у нас по этой части большой мастер.

Услышав о себе, позабытый Стива воспрял духом. Он стал уговаривать Левина поехать завтра на любимую ими охоту. Константин Дмитриевич поначалу отнекивался не хуже барышни. Но соблазн был столь велик, что праведник согласился. Они сговорились выехать в пять утра в коляске Каренина, – при этом Стива умудрился как-то мягко обойти вопрос, что его племянник тоже поедет. Левин не возражал, позабыв о своих угрозах. Очевидно, ожидание охоты смягчало его праведный гнев.

Стива сходил в дом попрощаться с Китти и готов был идти в новые гости. Как настоящий светский человек, он умел обойти за вечер два-три салона, везде побывав и все узнав, так что обойти ближние дачи было для него сущим пустяком. Идя с Ванзаровым по дорожке, он болтал, не умолкая, оправдывая тяжелый характер Левина тем, что любой мужчина сойдет с ума, если заключит себя в семейную клетку.

– Да и Китти тоже хороша, – говорил он. – В религии спасение ищет. Только подумать! И это Костя Левин, в котором жизнь так и била ключом. Все это их порода щербацкая виновата, словно создана, чтобы из мужчин веревки вить. Вот взять мою Долли… Ну, не будем, вы еще слишком молоды для подобных тем. Женщина, видите ли, это такой предмет, что, сколько ты ни изучай ее, все будет совершенно новое.

– Интересное у вас семейство, – сказал Ванзаров, как бы сочувствуя, за что Стива был ему искренно благодарен. Он и сам об этом частенько подумывал, только не мог решить окончательно: хорошо это, или надо бежать без оглядки.

– Откуда у вас взялся старичок, так чисто говорящий по-французски?

– Старичок? – переспросил Стива, чего сам не любил в других. – Какой старичок?

– Низенький, – Ванзаров показал рукой от земли, что не доходит ему до плеча. – В старинном армяке и лаптях. Довольно запоминающийся тип. Я бы сказал: живописный. Кто-то из прислуги, тихо доживающий свой век?

Стива честно старался вспомнить своих слуг, но, кроме милого его сердцу камердинера Матвея, который помер лет десять назад, так никого и не припомнил. Хорошеньких гувернанток в их доме давно не водилось, а прочих Стива благодушно не замечал.

– Спросите у Долли, – ответил он. – Это она обожает нанять кого-то и тут же дать расчет. Такой, знаете, вздорный характер. Вся в покойную княгиню.

25

Граф Вронский сидел в кресле-качалке, наблюдая, как методично уничтожают его сад. Откровенным разбоем занимался садовник, нанятый по рекомендации одной милой баронессы и стоивший немалых денег. Садовник был модной новинкой этого сезона. Кто-то вывез его из Италии и остался так доволен результатом, что стал предлагать кому попало. В обществе мода распространяется быстро. Вскоре Вронскому предложили удивительного маэстро садовых ножниц. Отказаться от предложения милой дамы он не мог и был вынужден вызвать синьора к себе на дачу.

Алексей Кириллович видел, что это не садовник, а натуральная мина, подложенная с тонким расчетом мести. Возмездие предназначалось не ему конкретно, а обществу в целом. Очевидно, тот, кто первым напал на это чудо, не желал стать объектом насмешек и вовремя сообразил: если все сады в Петергофе станут уродливыми, его сад не будет так выделяться. Ничем иным, как уродством, Вронский не мог назвать то, что творилось с мирными, пусть не совсем аккуратными кустиками. Итальянский злодей, наверняка тайный бунтовщик и революционер, он пытался придать кустам геометрическую форму, лезвия кромсали ветки безжалостно, листья сыпались дождем, превращение подходило к концу. Вскоре от нормального куста должен был остаться огрызок, напоминающий сердце, пронзенное лирой или подобной ерундой. А все потому, что итальянец поинтересовался у графа, чем его светлость любит «услаждать часы досуга». Вронский, не думая, к чему все это приведет, сказал, что любит бывать в опере. Садовник чуть не лопнул от восторга, изогнулся в поклоне и заверил, что его светлость будет исключительно доволен своим садом. Надо было сразу понять по этой хитрой тосканской роже, что случится полная катастрофа. Теперь Вронскому оставалось сделать вид, что сад стал великолепен. Настолько великолепен, что он тут же порекомендует садовника какому-нибудь малоприятному человеку.

Вронский переносил это изощренное издевательство с отменным спокойствием. В его теперешнем распорядке подобная неприятность была хоть каким-то развлечением. Он вел уединенный образ жизни, редко выезжал в свет, редко виделся с полковыми товарищами, лето проводил на своей даче в Петергофе, а в зимний сезон предпочитал петербургским метелям теплый ветер Ниццы. Имение свое Воздвиженское он давно и очень выгодно продал, сумев выдержать цену и проявив крепость характера, состояние не проиграл, не растратил, но аккуратно приумножил. Как и прежде, в делах хозяйства он держался самых простых, нерискованных приемов и был в высшей степени бережлив и расчетлив на хозяйственные мелочи. В прочих жизненных обстоятельствах Вронский также придерживался простых и ясных правил, которые помогли ему сохранить себя, и ненавидел любой беспорядок.

Он старался жить так, чтобы избегать больших и малых потрясений, часто проводил время в размышлениях, но книги считал пустой тратой времени. Ни в одной книге нельзя было описать его жизнь, и ни в одной книге не нашел бы он предупреждения тех ошибок, что натворил в молодости. Вронский старался о них забыть так крепко, что не проходило и недели, как он снова вспоминал о них. Воспоминания эти давно перестали болеть, покрывшись слоем лет, как давно немытое зеркало пылью. Вронский заглядывал в них порой, чтобы проверить, неужели это было с ним, и до сих пор не мог найти ответ: что это было, то ли самая великая любовь в истории, то ли грязная интрижка, которой поддался по молодости. Подобные мысли Вронский держал при себе. Да и делиться особо было не с кем. Друзей не осталось. С братом Александром он поддерживал ровные отношения, но близки они не были. А рассказывать Бетси, к которой заезжал по старой памяти, – все равно что в газете напечатать, об этом узнает целый свет.

Садовник как раз принялся за последний куст, когда у калитки показался Стива с каким-то человеком. Вронский не считал его ни другом, ни даже светским приятелем, но сохранил к нему что-то вроде благодарности, в память о том времени, когда он единственный не отказался от Анны и частенько заезжал к ним. Стива тоже чувствовал неловкость в присутствии Вронского, хотя не мог понять, что именно его удерживает от дружеских объятий.

Легко и пружинисто встав с кресла, Вронский спустился к гостям чуть прихрамывающей походкой.

– Рад тебя видеть, Стива, – сказал он, подавая маленькую руку. – Как поживаешь, что нового в свете. Я совсем не выезжаю.

При графе Стива был непривычно скован. Он слишком громко и ненатурально стал выражать восторг от встречи.

– Ох, что же я! – наконец опомнился Стива. – Позволь, Алексей Кириллович, представить тебе господина Ванзарова. У него к тебе дело.

Вронский вежливо улыбнулся, предлагая рукопожатие, но в глазах его читалось: «Кто же такой этот господин, что посмел иметь ко мне какое-то глупое дело?» Он был свободен и прост в обращении с равными и был презрительно-добродушен с низшими, что не хотел и не считал нужным скрывать.

– Степан Аркадьевич, вы не оставите меня с генералом наедине? – спросил Ванзаров, чем привел Стиву в окончательное замешательство. Он стал что-то бормотать и даже попятился к воротам.

Вронский взглянул на молодого человека, словно открыл в нем нечто интересное.

– Стива, у меня новый садовник-итальянец, – сказал он. – В саду творит чудеса. Рекомендую. Завтра могу отправить его к тебе.

Стива был глубоко признателен, о чем прокричал уже с улицы, и быстро удалился.

Ванзарову предложили пройти на веранду.

– Что вы сделали со Стивой? – спросил Вронский, устраиваясь в качалке. – Обычно он так безропотно повинуется только хорошеньким женщинам.

– У меня есть простые способы убеждения, – ответил Ванзаров. – Граф, я вынужден задать вам несколько вопросов, на которые вы можете не отвечать, разумеется.

– Разумеется, могу, – Вронский обозначил легкий поклон. – Позвольте узнать, кто вы.

– Чиновник для особых поручений от сыскной полиции. Расследую убийство Алексея Александровича Каренина.

Если новость и произвела на Вронского впечатление, то он ничем этого не выдал.

– Как печально, – сказал он, не кривя душой. С Карениным он не встречался так давно, что не представлял, как выглядит нынче его давний соперник. Несмотря на все, что между ними случилось, он относился к Каренину с большим уважением.

– Мне необходимо получить от вас кое-какие сведения, граф.

– Это зависит, что именно вас интересует, господин Ванзаров.

– Расскажите, что вы делали в день, когда погибла Анна Аркадьевна Каренина.

Вронский удивился: то ли это беспредельная наглость, то ли юноша не так прост, как кажется, и имеет право задавать подобные вопросы.

– Почему я должен вам отвечать?

– Потому, что, кроме господина Каренина, может пострадать еще кто-то.

– Кому именно угрожает опасность?

– У меня только предположения, не хватает фактов, – ответил Ванзаров.

– Я, пожалуй, соглашусь, – сказал Вронский, качнувшись в кресле, чтобы увидеть спину садовника, издевавшегося над растением. – Только при одном условии. Докажите, что вы прозорливый сыщик, – прежде чем вежливо отказать, ему захотелось немного развлечься, и он подумал, что лучшего способа нет.

– Извините, граф, я не сыщик, а чиновник полиции. Как бы вам хотелось меня проверить?

Вронский изобразил жестом любую фантазию, какая может прийти на ум.

– Извольте, – сказал Ванзаров, окидывая Вронского цепким взглядом. – Могу сказать, что когда-то вы совершили попытку самоубийства.

– Молодой человек, это не тема для шуток. – Голос Вронского стал колюч и напряжен. – Если вам Стива разболтал…

– Даю вам слово чести, граф, что Степан Аркадьевич ничего мне о вас не рассказывал.

Молодой человек смотрел так прямо и открыто, что Вронский невольно поверил.

– Как же тогда… – спросил он.

– Немного наблюдательности, – ответил Ванзаров. – Ваше правое плечо чуть выдвинуто вперед, как бывает от долго не заживавшей раны. При этом на лице у вас старый шрам от сабельного удара. Вы доблестно сражались на Балканах, но война длилась недолго. Получить два таких тяжелых ранения вы просто не успели бы. Точнее: одно не успело бы зажить, чтобы вы могли вернуться в строй и получить второе. Следовательно, плечо вы ранили до войны. Судя по месту ранения, это так называемая рана чести. Молодые офицеры предпочитали стрелять в сердце, хотя выстрел в голову – это наверняка. Оправдывает такой выстрел только желание убить сразу двух зайцев: себя и любовь в своем сердце. Хотя никто не доказал еще, что любовь живет в сердце. Извините, граф…

Вронский получил искреннее удовольствие. Молодой человек был не только наблюдателен, но и крайне умен, сумев сделать тонкий комплимент. Вронский понимал, что ему льстят, и льстят грубо, но поделать уже ничего не мог. Чиновник полиции ему понравился.

– Грехи надо искупать, а слово держать, – сказал он. – Что вы желаете узнать?

– Все, что сочтете нужным рассказать.

– Как погляжу, от вас тайны не скроешь… Анна тогда была раздражена, и мы ссорились. Она ревновала меня отчаянно, хоть и совершенно беспричинно. К этому добавилось известие, что она больше не сможет иметь детей. У Анны часто бывали нервические припадки, она даже принимала морфий. В тот день у меня были дела с моей матушкой и ее подругой, у которой была дочь на выданье. Анна не хотела, чтобы я ехал, но я не мог отказать матери. Перед отъездом мы опять поссорились. Я уехал, не простившись с ней, о чем жалею до сих пор. Она послала мне записку, прося прощения и умоляя вернуться. Я ответил, что не могу бросить дела. Тогда она решила сама приехать из Москвы в Воздвиженское, села на поезд и сошла на станции Обдираловка. Что произошло там, мне неизвестно. Очевидно, у нее случился нервический припадок, и она бросилась под поезд.

– Как вы узнали о случившемся? – спросил Ванзаров.

– В имение прибежал какой-то мальчишка, сказал, что Анна бросилась под поезд, меня просят опознать тело.

– Просят опознать именно вас?

– Да, меня вызвали в жандармский участок на станцию.

– Жандарм знал вас лично?

– Я не имел такой популярности среди жандармов, – ответил Вронский с улыбкой. – Да и теперь не имею. Правда, мой сын пошел служить в жандармский корпус, чем удивил меня.

– Что происходило при опознании? – напомнил Ванзаров.

Эти воспоминания были куда тяжелей всего, что он повидал на балканском фронте. Вронский собрался с силами.

– Она лежала на столе, совершенно изуродованная, вместо лица – кровавое месиво. Но я сразу узнал ее. Сомнений не было.

– По каким же приметам?

– Когда ты живешь с женщиной почти два года, узнаешь мельчайшие детали. К тому же при ней была ее любимая сумочка красного бархата.

– Граф, вы хорошо помните тот день? Что вы делали после опознания?

– Что я мог делать? – спросил Вронский. – Я был в таком состоянии, что сам готов был броситься под колеса. Помню, что мне дали подписать какие-то бумаги. Потом в той же комнате оказался некий Константин Левин. Как увидел тело Анны, стал рыдать, чуть в обморок не упал. Но и я вел себя не лучше. Со станции меня забрала матушка. Я был в отставке, но пошел на войну, чтобы забыть весь этот ужас. Чувствовал себя полной развалиной. Хотел умереть, получив пулю. В атаке получил удар турецкой саблей. И он меня исцелил. Снова захотелось жить. Вот вам вся история.

– Благодарю за искренность, – сказал Ванзаров. – Вам никогда не хотелось узнать, что же произошло на самом деле?

– Not in my line[8], – отвечал Вронский, любивший это выражение. – Что случилось, то случилось. Об этом деле уже все давно забыли. Сплетня живет в свете не дольше сезона, и наша история с Анной давно никого не интересует. Чему я искренно рад. Забвение – это лучшее, что может пожелать себе человек в моем положении.

– А как же ваша дочь? – решился спросить Ванзаров.

– Ани я не видел с двухлетнего возраста. Она считается дочерью господина Каренина. Алексей Александрович от нее не отказался. Воспитывал до пяти лет, кажется. А потом отправил в пансион в Швейцарии. Я не имею о ней никаких известий. Что, может быть, к лучшему. Незачем ребенку знать о грехах родителей. Не утомил вас своей болтовней? После сорока уже чувствуешь себя стариком.

– Нисколько, граф, вы редкий собеседник.

Странно, но похвала этого юноши была Вронскому приятна. Он слишком хорошо знал цену светским комплиментам, чтобы не понимать, как искренно это было сказано.

– Чем же я могу быть вам полезен в поиске убийцы Каренина? – спросил он.

– Позвольте взглянуть на портрет госпожи Карениной…

Вронский не позвонил в колокольчик, лежавший под рукой, а пошел сам. Он вынес ящичек красного дерева, в каких хранили переписку или ценные бумаги, поставил его на колено, откинул серебряный крючок и открыл створку так бережно, словно это была святыня. Ему было любопытно: насколько глубокое впечатление произведет картина, которую он писал сам. Вронскому было интересно, что поймет этот юноша. Портрет, который он писал во время итальянского путешествия, представлял Анну в итальянском костюме. Портрет этот казался ему и всем, кто его видел, очень удачным.

– Граф, как давно вы осматривали картину? – спросил Ванзаров.

Такого равнодушия Вронский решительно не принял. Он повернул ящик к себе, – то, что он увидел, было невозможно. Вместо живой прелестной женщины с черными вьющимися волосами, обнаженными плечами и руками и задумчивою полуулыбкой на холсте осталась мазня из разноцветных пятен, как на мольберте художника.

– Что это такое? – сказал Вронский растерянно, обращаясь к гостю, будто за помощью. – Как же такое возможно? Неужели время и наш климат сыграли с красками такую злую шутку?

– Я передам картину в руки лучшего криминалиста столицы и предоставлю вам ответ. Если изволите, граф, – добавил Ванзаров.

Вронский сунул ему ящичек, словно не хотел больше к нему прикасаться. Он стал задумчив, откинулся в кресле и уже не обращал внимания на гостя, целиком уйдя в размышления.

Ванзаров подхватил ящичек под мышку, поклонился и тихо вышел.

26

Ванзаров шел по ухоженной дорожке к даче Каренина. Старинный особняк с дорическими колоннами уже выглядывал из-за зелени, когда он чуть не столкнулся нос к носу с господином невысокого роста, в мундире поручика корпуса жандармов. Извинившись, Ванзаров хотел пройти мимо. Но его остановили.

– Где я мог вас видеть? – спросил юный поручик.

– Сегодня утром на Царскосельском вокзале, – ответил Ванзаров. – Если не считать рождественского приема в нашем с вами Министерстве внутренних дел.

– Ах, точно! – обрадовался он, вытянулся, щелкнув каблуками, и резко отдал честь. – Позвольте представиться: Вронский Кирилл Алексеевич.

– Очень рад с вами познакомиться, граф, – сказал Ванзаров, представляясь не менее пышно, что соответствовало служебной субординации.

– Ой, прошу вас без этих формальностей и титулов, мы с вами коллеги, и мне вас по заслугам величать, а не вам меня, – сказал Вронский. – Это такая удача, что я на вас наткнулся. Мне поручили следствие по делу об убийстве балерины Остожской. Прихожу к ней на квартиру, а мне сообщают, что ее корреспонденция у вас.

– Не у меня, а у господина Лебедева на экспертизе по определению почерка.

– Чудесно! Надеюсь, результатами поделитесь?

– От охранного отделения у нас нет тайн, – ответил Ванзаров исключительно любезно. – Можете рассчитывать, что любая информация сразу попадет к вам.

– Ох, просто гора с плеч! А то не знал, как к этому делу подступиться… Кстати, Родион Георгиевич, а у вас уже есть соображения, кто ее?..

– Тот же, кто и старика Каренина. В этом можно не сомневаться.

– Думаете, что… – Вронский остановился на полуслове, но и так было понятно, на что он намекает.

– Это вполне вероятно, – согласился Ванзаров не менее таинственно. – Только арестовать его пока невозможно. У него есть алиби. Пока оно не разрушено, он в безопасности.

– Скажете тоже: алиби! Не проще ли вызвать его к нам и произвести допрос со всеми, так сказать, приемами.

– Это как вам будет угодно. Только не думаю, что многого добьетесь.

– Ну и ладно, – с легкостью согласился Вронский и подмигнул. – А что это вы делали с отрядом филеров на вокзале?

– Брали с поличным известную воровку Соньку-Брильянт. Она даже в поезде умудрилась ограбить свою соседку, госпожу Каренину.

– Так это случайно не…

– Да, вы правы, супруга нашего подозреваемого. Такое стечение обстоятельств.

Юный Вронский только руками развел: такое совпадение!

– И кронпринц заезжий с вами был?

– Куда же без него, – согласился Ванзаров и сам спросил: – А вы, поручик, что на вокзале делали в столь ранний час?

– Послали меня наблюдать за тем же Брильянтом, – ответил Вронский. – Она теперь и по нашему ведомству проходит. Есть сведения, что занялась прибыльным делом: литературку запрещенную перевозит.

– Что же не остались?

– Вы прекрасно знаете, почему.

Поручик надеялся, что Ванзаров осведомлен в правилах подковерных игр. И не ошибся. Ему было известно, что, если сыск взялся за дело, охранка и жандармы дожидались в сторонке. Как и в обратном случае. Нарушать порядок не следовало, чтобы не портить и так натянутые отношения между разными ведомствами исполинского Министерства внутренних дел.

Вронский заторопился, пояснив, что отец не любит, когда опаздывают к обеду, и даже предложил зайти в гости, но Ванзаров с благодарностью отклонил приглашение. Он сам спешил. Поручик отдал ему честь, напомнил, с какой надеждой ждет результатов сыска, и побежал домой. Сыскная полиция и охранное отделение разошлись совершенными друзьями.

27

В доме Карениных царила редкая идиллия. Надежда Васильевна призвала мужа на диванчик, взяла его руку в свои ладони, поцеловала, от чего у Сержа перехватило дыхание, и от всего сердца попросила у него прощения. Она виновата, что позволила себе такое недостойное поведение. И целиком это признает. Когда в семье такое горе, она не должна вести себя столь эгоистично. То, что она испугалась за мужа, сына и их дом, вовсе ее не извиняет. В ответ Серж захотел пожертвовать завтрашней охотой, – пускай дядя Стива хоть на крик изойдет, – но его жертвы не приняли. Оказалось, что после пережитого потрясения у них еще нашлось немного взаимного тепла. И даже хватило сил посмеяться над какой-то шуткой.

Вошел слуга и доложил, что пришел какой-то чиновник полиции. Серж приказал провести гостя в гостиную. Ванзаров вошел и сразу ощутил, что в семье снова воцарился мир. Перехватив ящичек, он поклонился даме.

– Прошу принять мои извинения за то, что сегодня случилось, – сказала Надежда Васильевна, склонив голову.

Не принять такую жертву было нельзя. Ванзаров изящно выразился, что и не помнит уже ничего, а если что и было, то в подобных обстоятельствах испытание для нервов женщины было непосильным.

– Сергей Алексеевич, я пойду к Сереже, вы не против?

Супруг горячо поцеловал ей руку. Как только Надежда Васильевна удалилась, Серж обратил внимание на ящичек красного дерева.

– Никак, и вы сигарами занялись? – спросил он.

– Скорее живописью, – ответил Ванзаров. – Могу ли я видеть вашу сестру?

Каренин щелкнул суставами крепко сцепленных меж собой пальцев.

– Она уехала, не захотела вас подождать. Я упрашивал, но она не слушала.

– Как жаль. Какие-то спешные дела?

– Ей было нужно переговорить с женихом, что делать со свадьбой в сложившихся обстоятельствах.

– Разумно, – согласился Ванзаров. – Как она приняла известие о смерти господина Каренина?

Серж, наученный горьким опытом, скрывать не стал.

– Я во многом не понимаю Ани. Все-таки она выросла вдалеке от семьи. У нее обо всем свои понятия, – ответил он.

– Иными словами, смерть отца нимало ее не тронула, – сказал Ванзаров.

– Ее интересовало, когда будет оглашено завещание.

– Когда же это произойдет?

– Завтра, разумеется, – сказал Серж. – У отца все дела были в полном порядке.

– Известно, что кому достанется?

– Не имею малейшего понятия. Да и наследовать особо нечего. Так, тысяч десять – двадцать. Думаю, Ани интересует содержание, которое оставить ей отец.

– Зачем ей об этом думать? Она же замуж выходит. Кстати, приданое вы даете?

Серж кивнул.

– В таком случае, желаю вам завтра удачно поохотиться, а сразу после прошу в город. Мне необходимо побывать на квартире вашего отца.

– А вы нашли портрет матери? – спросил Серж.

– Пока нет. Что крайне интересно.

– Ну, ничего, у отца точно был. Кажется, кисти Михайлова, лет двадцать назад популярный был художник, теперь уже забыт. Жил в Италии и там делал портрет матери. Давно у отца висел. Сколько себя помню.

– Будет очень интересно ознакомиться. А если вдруг и он пропадет?

– Ну, тогда остается только одно… – Серж выдержал загадочную паузу. – Посмотреть на живой оригинал. Ани – практически копия мамы в молодости.

Ванзаров выразил жалость, что ему не удалось познакомиться со столь интересной молодой девушкой. Он поинтересовался, что за запах странный ощущается в саду. Но оказалось, что это всего лишь хозяйственные мелочи: дворовый работник жег мусор, вот и воняет на всю дачу. Серж предложил коляску, и она была с благодарностью принята. Ванзаров попросил отвезти его к станции Новый Петергоф. Мягкие рессоры и упругий диванчик доставляли телу тот уютный покой, какого лишен человек, все время трясущийся на извозчиках или полицейских пролетках. Ванзаров даже слегка разомлел после бурного дня.

– А что, любезный, – обратился он к кучеру нежно-ласково, как к родному. – Барин-то ваш каждый вечер в столицу убегал, пока хозяйки не было?

Кучер поворотился к веселому пассажиру и подмигнул.

– Такое дело, прям грех. Не сидится нашему Сергею Лексейчу на одном месте. Нет той степенности, что в батюшке его.

– И ведь все норовит поздно так, к последнему поезду, – продолжил Ванзаров.

– Куда там! Не усидит до вечеру. Вчера, вот, к пятичасовому отвез, так-то оно…

Кучер оказался словоохотливый и рассказал славному барину о том, как идет у них на отцовской даче жизнь и как молодой Сергей Сергеевич всем жару дает. Только одного деда слушается. А кто теперь его в узде держать будет – непонятно. Такой у ребенка шальной характер. Ванзаров уже не слушал и только вовремя поддакивал. Перед вокзалом он сошел и по привычке собрался дать мелочь, но вовремя спохватился и помахал кучеру. Ему в ответ степенно приподняли картуз.

В этот час на перроне было пустынно. Сейчас Ванзарову требовалось одиночество. Он так погрузился в размышления, что не заметил, когда на платформе появилась дама с зонтиком. Дама смотрела на него до тех пор, пока он не почувствовал этот взгляд.

– Рад видеть вас, – сказал он с поклоном. – Тоже возвращаетесь в столицу?

– Нет, мужа встречаю, – ответила Татьяна. Она была в новом платье с жемчужным ожерельем вокруг шеи.

– Встречать надо на той платформе, – сказал Ванзаров, опять чувствуя расползающееся бессилие перед карими глазами, что смотрели на него, не отрываясь.

– Я предпочитаю на этой.

– Не слишком ли сейчас поздно, чтобы ходить одной?

– Вы полагаете, господин Ванзаров, что со мной может что-то случиться в Петергофе? Это самое скучное и безопасное место во всей империи. Здесь ничего не случается. Уж вам-то это известно…

Ванзаров знал, что должен поддержать разговор, но на ум ничего не приходило. Он невольно заслонился красным ящичком.

– Подарок для дамы сердца? – заметила Татьяна.

– Всего лишь улики, – ответил он. – У меня есть сердце, но вот дамы нет.

Татьяна раскрыла зонтик.

– Какая досада, что у такого милого юноши, простите, что так говорю, я вас несколько старше, и не стыжусь этого, – как жаль, что у вас сердце не занято.

– Что поделать, – сказал Ванзаров.

– С этим непременно надо что-то поделать… – Она сложила зонтик хлопком и пошла с платформы, словно забыв, зачем здесь оказалась.

Подошел поезд. Ванзаров зашел в вагон. Пока состав не тронулся, он все смотрел туда, где в наступавших сумерках растаяла дама с ее непокорным зонтиком.

28

Столичная жизнь предполагает множество обязанностей. Кроме службы, надо исполнять дружеские и официальные визиты, присутствовать на различных заседаниях, нельзя было пропустить премьеру, и всегда находилась причина, которая отодвигала охоту на потом. Живя в Петербурге уже десятый год, Стива не мог с уверенностью сказать, а побывал ли он хоть разок на охоте. Порой уже под вечер, когда весь дом спал, он снимал любимое английское ружье, висевшее на почетном месте в кабинете, гладил его, натирал приклад воском, чистил и без того сверкавшее дуло и давал себе слово: непременно через неделю пострелять птицу. Но на следующей неделе находились неотложные дела. И после нее. И потом. Мечты оставались мечтами, и с каждым годом охота становилась таким желанным и недостижимым призом, ради которого Стива готов был отказаться от чего угодно, да хоть от знакомства с хорошенькой балериной. Сейчас ему было немного страшно оттого, что долгожданное событие произойдет вот так просто и буднично.

Стива уже с вечера не находил себе места. Исходив весь дом вдоль и поперек, он подсел к Долли и стал обсуждать с ней трагическое происшествие. Долли отвыкла от таких семейных разговоров и отвечала невпопад, чем вконец его разозлила. Он забыл расспросить ее о пропаже портрета сестры, впрочем, забыл и о собственном страхе и пошел прогуливаться по саду. Среди полутемных деревьев, отдающих ночи запахи солнца и летней зелени, ожидание стало еще невыносимей. Стива не знал, как дожить до утра, хоть сейчас беги. Оставался последний способ. Он сходил в буфет, нашел графинчик со своей какой-то особенной водкой, выпил рюмку, послушал, как она мягко и нежно размягчала напряженные мышцы, и для надежности пропустил еще одну. Стива отправился в кабинет, разложил все свои драгоценные охотничьи принадлежности, старые, но надежные, и стал неторопливо собираться. Это были волшебные минуты. Одна мысль, что не пройдет считаных часов, как он окажется у болотного тростника, и там… Стива боялся представить, еще до конца не веря, что все случится, и торопил ночь. Он так волновался, так извел себя, поглядывая на часы, что незаметно устал. Ему захотелось чуть-чуть вздремнуть. Стива отказался идти в постель, чтобы не связываться рано утром с халатом и прочим, пристроил голову на руках, опершись о письменный стол, и прикрыл глаза. Ему показалось, что заснул он буквально на пять минут. На часах было уже пять. Он проспал на час дольше, уже пора было быть на месте. Стива вскочил, проклиная себя и клянясь, что эту охоту он не пропустит ни за что, и выбежал на крыльцо дачи.

Небо покрылось серыми толстыми тучами, висевшими мокрым бельем. Накрапывал резкий, мелкий дождик. Хуже погоды и придумать было нельзя. Про охоту можно было забыть. Стива выругался последними словами, что бывало с ним только в отчаянных ситуациях, решил, что охота все равно будет, и побежал к даче Карениных.

Серж не спал, но встретил дядю с кислым видом и предложением остаться дома. Погода отвратительная, зачем мокнуть, лучше перенести на другой раз. Стива проявил характер и потребовал, чтобы племянник был готов через пять минут. Неожиданному напору Серж противостоять не мог. Накинув на плечи английский плащ из непромокаемой ткани и подхватив ружье, он был согласен на мучения.

Стива проявил такую решимость, что отказался от кучера, еле продравшего глаза, и заявил, что сам будет править. Серж не возражал. Они выехали, когда дождик припустил сильнее, и вскоре стояли напротив дачи Левиных. По одному виду приятеля Стива понял, что Константин Дмитриевич не в духе и ему предстоит быть громоотводом. Ради сегодняшней охоты он готов был на все. Левин мрачно кивнул Сержу, забился в угол коляски и стал бурчать. Ему не нравилось все: погода, холод, дождь. Ему не нравилась глупая затея ехать на уток. Так не нравилась, что собаку свою он оставил дома. Левин жаловался на боли в колене и предлагал повернуть обратно. Он жаловался, что уже замерзли руки и что ружье его старое и ненадежное, наверняка даст осечку. Серж терпеливо покуривал сигару, за что Стива был ему признателен. Сам же он разыгрывал веселого балагура, чтобы болтовней отвлечь Левина и не дать ему рассориться с Сержем. Надо было дотерпеть до болота: в свое время Константин Дмитриевич охотник был заядлый, в нем проснется азарт.

Левин визгливым голосом ругал петербургские окрестности, которые ни в какое сравнение не шли с его милым Покровским, и все здесь было не так. Трава не такая, деревья дурацкие, утки наверняка не утки, а меньше подмосковных воробьев. Стива терпел героически, обращая в шутку очередной стон Левина. Наконец, Константин Дмитриевич в своих жалобах дошел до того, что его одежда уже сырая, а когда вернется после глупейшей охоты, промокнет насквозь, подхватит простуду, сляжет и уже не встанет на радость всем. Серж выбросил сигару, снял себя английскую накидку и предложил воспользоваться: надежней защиты от сырости не придумать. Левин отнекивался, но все же заставил себя уговорить, при этом рассуждая, как тяжело честному человеку живется на этом свете, и вот он, делая в своей жизни только добро, не смог скопить на дурацкую накидку и теперь вынужден одалживать с чужого плеча. Серж добавил к накидке длинный красный шарф, который защищал от холода. Повязав его, Левин утихомирился и согрелся.

Проехав Бабий Гон, Стива свернул на траву и правил, пока кони не встали около лесочка, за которым начиналось небольшое озеро. Ноздри Стивы раздувались как у гончей. Было зябко, все вокруг казалось липким и серым, но он был совершенно счастлив. Скомандовав подъем, первым спрыгнул в траву и стал объяснять, как лучше пройти к болотцу. Его не слушали. Левин кутался в накидку, да и Серж не выказывал ни малейшего желания вылезать из коляски, взяв новую сигару. Стива сказал себе, что эти двое бездельников ни за что не испортят ему охоты. Он приказал племяннику следовать за собой, зная, что Левин ни за что не останется в одиночестве. Так и случилось. Стоило Сержу направиться к болотцу, Левин, замешкавшись, все-таки изволил покинуть коляску.

Кричать было нельзя. Сдавленным шепотом Стива раздавал команды. Себе он выбрал крайний левый участок, племяннику указал идти справа от него, а Левина отправил как можно дальше от себя. Можно было расходиться. Серж подхватил ружье и, не глядя, отправился к камышам, всем видом показывая, что ему совершенно безразлично, где стрелять. Можно было вообще не сходить с коляски. Левин, напротив, оживился, забил патроны, но высказался, что без собаки глупее охоты не придумаешь, ни одной утки они не достанут. Стиве было уже совершенно безразлично. Пожелав Левину «ни пуха, ни пера», он пошел к большим зарослям осоки, что заприметил, когда нашел это озерцо.

Капли дождя стали крупными и частыми, поднялся ветер, утки прятались в камышах, но на душе Стивы было светло и ясно. Он ждал, когда начнут стрелять его спутники, чтобы вспугнуть дичь, но было тихо. Он дунул в деревянную трещотку, изображавшую утиное кряканье. Из кустов ответил голос селезня. Стива изготовился и стал подманивать на голос. Селезень шел к нему. Справа грохнуло подряд два выстрела, и сразу за ними еще дуплет. Стало тихо. Стива крякнул, но селезень затаился. Надо было выжидать, пока не уляжется. В той стороне, как назло, били подряд из обоих стволов. Наверняка Левин. Это было в его манере. Стоило ему промахнуться, он начинал нервничать и уже палил без разбору. Стива решил набраться терпения, ничего другого на таком маленьком болоте не оставалось. Он сидел в полной готовности, изредка подавая голос. Наконец, селезень осмелел, ответил и показался из камышей. Стива так долго ждал и пребывал в таком напряжении, что спустил оба крючка, забыв прицелиться. Оба заряда ушли в сторону. Отчаянно завопив, селезень встал на крыло и пошел в сторону Сержа и Левина. Стива провожал его жадным взглядом, ожидая, что приятели вот-вот его достанут. Но охотники упустили верный шанс. Селезень счастливо скрылся за дальними камышами.

Стива посидел еще немного и почувствовал, что вода попала за воротник. Надо было признаться, что от охоты он отвык: продрог, пальцы совсем застыли. Он выстрелил поверху, надеясь, что поднимет хоть одну глупую утку, а другим стволом сможет ее завалить. Камыш шумел, по воде ходила рябь, утки попрятались. Он выстрелил просто от досады. Надо было сменить позицию, заодно проверить, чем занимаются его спутники. Стива забил новые заряды и пошел вдоль кромки болотца. Пройдя не меньше пятидесяти шагов, он так и не нашел Сержа. Не иначе, улизнул в карету. Стива понял, что настроение его, такое звенящее и яркое, затухает. Виноваты в этом не только плохая погода и глупые утки, но не менее вредные компаньоны.

Охота стала не в радость. Надо было возвращаться, мыться, греться и ехать в министерство. Все, о чем он так мечтал, кончилось пшиком. Стива с досады ударил по корню, торчащему среди травы, и пошел искать Левина.

Новых выстрелов не слышалось. Наверное, надо возвращаться к коляске, где приятели ждут его и, наверное, ругают. Назло им Стива решил задержаться, все еще надеясь на чудо, вдруг хоть одна утка вздумает пролететь над озерцом. Он шел, посматривая на воду, не глядя под ноги, и, когда запнулся обо что-то, даже сразу не сообразил, что это такое, краем глаза взглянул и пошел дальше.

Уже пройдя несколько шагов, Стива наконец сообразил, что это, и тут же вернулся и стал смотреть, все еще не веря, что это происходит на самом деле, происходит с ним, на этом маленьком озере, куда он приехал пострелять уток. Стива не мог оторваться и не мог шелохнуться, так поразило его увиденное. Он знал, что должен позвать на помощь, но язык его не слушался. Чем дольше он смотрел на свою находку, тем более ощущал слабость в ногах и легкий туман в голове – вот-вот упадет в обморок. Тонкие струйки холодного дождя текли по спине. Стива очнулся и затравленно огляделся.

– Помогите! – закричал он, понимая, каким отчаянно жалким выходит его крик.

29

Тучи ушли от Петергофа к заливу, повиснув серым полотном над низкими волнами. Небо прояснилось, но еще не окрасилось голубизной. Зелень садов, свежая от дождя, блестела, похорошев, взбодрившись после жарких дней. Снова теплело. Ветер затих, уступая еле заметному туману, в котором мешался сок листьев, сырость земли и соль близкого моря. Тишина и покой, что случаются после летнего дождя, обещали тихую и пронзительную радость, какая бывает в редкие минуты предчувствия полного счастья.

Кирилл Алексеевич Вронский был одет для верховой езды и придерживал за уздцы двух коней. Для себя из отцовской конюшни он выбрал черного, молодого жеребца, которого сам объезжал. Мальчик Фунт был резвый, нетерпеливый, бил копытом, но слушался руки. Для спутницы Вронский взял спокойную сестричку Фунта, скромную Лу-Лу, которая не годилась для скачек из-за тонкости костей, но для дамы лучшей лошадки не придумать. Он сам проследил, чтобы амазонку на ней закрепили надежно.

К его удивлению, Ани не опоздала, что для столичных барышень было совершенно невозможно. Вронский снял кепи и поклонился.

– Мадемуазель Шер, – сказал он, прикасаясь к ее гладкой руке.

– Граф Вронский, – ответила она, не отнимая руки.

Она чуть-чуть грассировала, и это у нее выходило удивительно мило. Он предложил помощь, но Ани довольно легко запрыгнула в седло, выказывая большую сноровку и опыт.

– В вашем пансионе обучали верховой езде? – спросил он, наслаждаясь видом барышни, уверенно сидевшей на амазонке, как бы составляя с лошадью одно целое.

– Там много чему обучали, – ответила Ани, тронув поводья и выйдя вперед. Лу-Лу послушалась ее сразу, что немного задело Вронского. В который раз он убедился, что лошади, как и женщины, не имеют привязанности, а идут за сильной рукой.

Лошади шли рядом по широким дорожкам большого парка, пустым и чистым. Фунт, всегда задиристый, вел себя на удивление смирно, не стремился обогнать Лу-Лу и даже не рвал поводья, словно и он попал под обаяние Ани.

– Развлекайте меня, – приказала она.

– Чем же вас развлечь? – спросил Вронский, которому хотелось только одного: ехать вот так по сырому парку и думать, что ничего нет, кроме этого короткого счастья.

– Ну, расскажите, как вы служите.

– Служба моя скучна, но необходима, – ответил он. – Приходится иметь дело с такой грязью, о которой я бы предпочитал забыть.

– Зачем же не смените ее?

– Проще сказать, чем сделать. Я сам выбрал и не жалею. Вот если бы не надо было столько времени жертвовать на всякие глупые бумаги!

– У вас есть оружие? – спросила Ани, оглянувшись.

Он не стал скрывать, что у него, как и у каждого офицера, есть свой револьвер.

– Как бы я хотела научиться стрелять из него, – сказала она так твердо, что нельзя было и подумать, что в этом есть хоть капля кокетства.

– Зачем вам? – удивился Вронский.

– Чтобы уметь выстрелить так, чтобы убить сразу, с одной пули. В голову или в сердце, куда там надо стрелять, чтобы сразу? Вы меня научите? Это так волнующе, знать, что держишь в своей руке жизнь человека и полностью ею владеешь, пусть и на один миг. Навести ствол, прицелиться и уже знать, что ты сейчас управляешь его жизнью, он целиком в твоей власти, и уже ничто ему не поможет, и только ты можешь решить его судьбу: обрубить нить или позволить жить дальше. Как это приятно, должно быть, щекочет нервы. Вы испытывали такие чувства?

Вронский не знал, что ответить. Разговоры его с барышнями шли о милых пустяках, светских знакомых или людях, над которыми можно подшутить. Он умел развлекать и смешить, но все это не имело к Ани никакого отношения. Она была совершенно другая, необычная. Вронский ощутил, словно на него наехала телега и придавила руку, – больно, и не вырваться.

– Так вы желаете кого-то убить? – спросил он, чтобы хоть что-то сказать и не молчать дураком.

– А разве вы не желаете? Это такое естественное чувство: желать смерти другому. На этом и держится общество, чтобы обуздать естественные желания. Граф, так кого бы вы мечтали убить?

– Я… Я не знаю… Это так странно. – Вронский настолько растерялся, что не смог подобрать приличных слов. – Зачем же убивать?

– Только затем, что мне так хочется. Разве этого не достаточно, чтобы отнять чью-то жизнь? Я полагаю, что надо убивать не врагов, а тех, кто тебе немного не нравится. Враги забавны, без них скучно. А вот серые люди, которые вызывают зевоту, – их следует убивать ради развлечения. Я думаю, что каждый приличный человек должен кого-нибудь убить, чтобы испытать эти чувства. И потом жить спокойно, вспоминая. Вы убивали, граф?

– К счастью, не доводилось…

– Как жаль. Я так надеялась, что вы расскажете мне, каково это, когда жертва смотрит тебе в глаза и ты наблюдаешь в них угасающую жизнь, которую ты отнял, и жертва знает, что это именно ты отнял ее. Как это, должно быть, развлекает. Почему же вы не стреляли ни в кого?

– Это дозволяется в исключительном случае, – сказал Вронский, совершенно оглушенный признанием барышни.

– Как странно: для чего же носить оружие? Им надо пользоваться всегда, при первом же желании. Иначе бояться не будут.

– Это вас в пансионе таким мыслям обучили? – невольно спросил он.

Ани придержала Лу-Лу, чтобы они поравнялись.

– Швейцария – свободная страна. Там все ходят с оружием, хотя убийства крайне редки, – ответила она, спокойно улыбаясь. – Такие мысли стали посещать меня на моей родине. Даже сама не знаю, с чего вдруг. Так вы научите меня стрелять, граф?

– Ни за что! Вы натрудите свои милые ручки, я этого себе никогда не прощу, – ответил Вронский, поймав свое обычное легкое вдохновение. – Да и зачем вам стрелять? Оружие женщины – нож и яд. Но есть куда более страшное оружие.

– Что же это? – спросила Ани.

– Ваши глаза. Я бы отдал все состояние, чтобы погибнуть ради таких глаз.

Она взглянула на него прямо и смотрела, не отводя взгляд, чего не позволила бы себе ни одна воспитанная барышня столицы. Но в этом и была прелесть, особая прелесть, дразнящая и влекущая.

– Вы в этом уверены, граф?

– Полагаете, такими вещами шутят? – в ответ спросил он. – Ваши глаза куда опаснее, чем мой револьвер. Я никогда не думал из него застрелиться. А ваши глаза так и подталкивают к чему-то страшному. Я даже немного боюсь этого…

– Вы, но не я, – сказала она, отворачиваясь от него.

– Желаете проверить?

– Поговорим об этом завтра. Мне надо возвращаться в Петербург по важному делу, – она дернула повод, Лу-Лу покорно пошла в обратную сторону. Франт без всякого разрешения пошел следом, Вронскому не пришлось даже приказывать. Сейчас он чувствовал себя, как его лошадь: взяли под уздцы и повели. И, кажется, он готов идти, куда прикажут. Эта хрупкая барышня взяла над ним необъяснимую власть. Вронский понял, что этому только рад. Чем все это может кончиться, думать он не желал, но знал наверняка: он должен быть рядом с Ани. Чего бы это ему ни стоило.

30

Становой пристав Ильичев был сам не свой от переживаний. С одной стороны, порядок требовал, чтобы он приступил к исполнению своих обязанностей, осмотрел место происшествия и составил протокол. Но, с другой, не мог он просто так игнорировать просьбу. Вернее, не просьбу, а настоящее указание. Ему было объявлено, чтобы ни он, ни его люди не смели даже шагу ступить, а дожидались, пока прибудет из столицы чиновник для особых поручений, которому уже отправлена телеграмма. Конечно, для Ильичева столичная полиция была не указ, у него свое начальство имелось. Но уж больно интересно было проверить: неужели за столько верст, да еще с утра пораньше, к ним прилетит сам господин Ванзаров. И обещанный как приложение к нему господин Лебедев. Пристав помнил великого криминалиста с тех пор, как на курсах приставов слушал его лекцию про обнаружение первичных улик на месте преступления. С тех пор яркая личность настолько запала в душу Ильичеву, что ради новой встречи он готов был и потерпеть. Только выставил имевшихся у него четырех городовых вокруг леска, чтобы в самом деле не затоптали.

Не прошло и полутора часов, как пристав убедился, что не зря проявил терпение. Из пролетки, взятой у станции, сошел Ванзаров собственной персоной, а с ним слегка недовольный и немного заспанный, но от того не менее драгоценный Лебедев. Ильичев бросился выражать приветствия. Их приняли сухо. Ванзаров был немногословен и сосредоточен. Лебедев же не обратил на пристава внимания, – подхватив чемоданчик, он направился по сырой траве к берегу озерца, не жалея лаковых ботинок и чисто отутюженных брюк.

Подозвав Стиву, затолкавшего себя в угол диванчика, Ванзаров отошел с ним в сторону. О чем они там шептались, пристав сказать не мог. Было заметно, что Стива растерянно отвечает на вопросы, часто прикладывает руку к сердцу, как будто убеждает в своей правоте. Верит ли ему Ванзаров, Ильичев понять не мог. Оставив Стиву, Ванзаров подошел к коляске. Серж сидел с отсутствующим видом, словно все происходящее его никак не касалось.

– Прошу простить за причиненное беспокойство и благодарю, что откликнулись, – сказал он.

– Зачем вы меня вызвали? – спросил Ванзаров, разглядывая его.

– А что я должен был делать, по-вашему?

– Совершенно ничего. Местный становой пристав запросто оформил бы несчастный случай на охоте.

– Я отказываюсь понимать ваш намек, – ответил Серж. – Разве вы не видите, что произошло?

– Нет, пока я не осмотрел место преступления… то есть происшествия. Там господин Лебедев работает.

– Родион Георгиевич, прошу вас… – сказал Серж устало и безвольно. – Разве не видите, что происходит какое-то… Какой-то немыслимый кошмар. И опять все свалится на меня. А вы говорите: зачем вас вызвал.

– Значит, вы не утверждаете, что это несчастный случай? – спросил Ванзаров.

– Нет, не утверждаю. Совсем наоборот. И вы это прекрасно знаете…

– Откуда такая уверенность? Вы же только издалека видели, насколько я понял из сбивчивых объяснений вашего дядюшки. И сразу подняли тревогу.

– Потому что поблизости от Левина был только я, – ответил Серж. – Вот что хотите, то и делайте.

– Стреляли из своего ружья?

– Да, сделал один залп.

Ванзаров попросил ружье – осмотреть. Ружье было немецким, новенький «зауэр», стволы довольно чистые, если рассматривать на просвет. Судя по запаху, стреляли из него действительно недавно.

– Сколько у вас с собой патронов?

Каренин кинул патронташ. В кожаном кармане оказались только две дырки. Прочие заряды стояли в своих гнездах. Один патрон Ванзаров вынул и оставил у себя.

– Никуда не уходите, я скоро вернусь, – сказал он с чрезвычайной серьезностью и пошел к озеру мимо разросшихся осинок.

Аполлон Григорьевич присел на корточки и, ни к чему не прикасаясь, разглядывал то, что находилось перед ним. Смяв прибрежную траву, тело лежало на берегу, только голова оказалась в озере, капюшон окончательно промок и лип к затылку, хвостик яркого шарфа колыхался на воде. Из-под накидки высовывались ноги, обутые в старые сапоги. Ружье валялось рядом с телом. Зеленая поверхность накидки была в мелких каплях, которые падали на спину, собирались в крупные лужицы и скатывались на траву.

Ванзаров осторожно обошел тело, что-то подобрал в траве и присел рядом с Лебедевым.

– Идеальное место и время преступления, – сказал он. – Сырая трава следов не оставляет, а те, что были, уже смыл дождь.

– Надо было полицейскую собаку захватить, – задумчиво сообщил Лебедев. – Треф наш хоть и молод, но показывает исключительный нюх.

– И что бы он тут нашел?

– Может, вывел бы куда-нибудь.

– Тут нужен не собачий, а нюх куда более тонкий, то есть ваш, – сказал Ванзаров, к чему-то присматриваясь в воде. – Можете рассказать, что здесь произошло?

– Вы и сами уже все видите, – ответил Аполлон Григорьевич, тронув медицинским пинцетом обрывок ткани, чтобы подхватить стальную горошину.

Ванзаров не стал отказываться от подобной чести, но ему было важно услышать мнение криминалиста.

– Проще не придумаешь, – начал Лебедев. – Господин этот…

– Некто Левин.

– …стоял лицом к озерку. К нему подошли и в упор засадили заряд крупной дроби. Вот такой… – он показал бусину, зажатую пинцетом. – Жертва тут же упала. Одного выстрела показалось недостаточно, последовал второй, в лежачего.

– Так сказать, для гарантии?

– Именно для гарантии. Наверняка. У него не было ни единого шанса. Первый вынес почки и задел сердце. Вторым добивали почти мертвого. Выстрел расчетливый и хладнокровный: били прицельно в рану, приставив к ней дуло.

– Разве дробью можно убить?

– Номер крупный, сами видите, а потом, когда дуло упирают в спину и спускают курок, зона поражения становится столь обширной по площади и глубокой по проникновению, что не надо пули.

Ванзаров положил на ладонь две гильзы, отсыревшие от дождя.

– Что скажете?

Для начала Лебедев принюхался к черной горловине, изнутри поскреб пинцетом и, зажмурив глаз, прикинул количество дроби.

– Скорее всего, добыча нашей охоты.

– Близнецы? – Ванзаров протянул снаряженный патрон.

Сковырнув пыж, Лебедев высыпал дробинки и сравнил с той, что осталась в теле.

– За идентичность ручаться не могу, сидя вот здесь в траве, но размер один в один, – сказал он. – Чье ружье?

– Меня куда больше интересуют два выстрела в спину. Опять же гильзы на виду. Сложно выдать за несчастный случай.

– При желании все возможно… Куда это вы все время смотрите?

Ванзаров попросил вынуть из воды предмет, похожий на крупную пиявку. Засучив рукав, криминалист полез в тину и двумя пальцами выудил продолговатую и размокшую сигару, которую не успели прикурить, кончик был цел. На другом конце сигары еле заметно виднелся след зубов.

– Old Crown! – узнал он марку, как свое дитя. – Те, что господин Каренин пользует?

– Именно такой сорт предпочитает.

– Какой он все-таки затейник, – сказал Лебедев, поднялся и отряхнул руки, что означало: его миссия закончена.

– Вот как? Интересно, – ответил Ванзаров, думая о чем-то своем. – Что ж, коллега, не будем мешать становому приставу заводить дело. Не забудьте передать ему находку.

– И это все? – в столь глубоком недоумении спросил Аполлон Григорьевич, словно ему только что сообщили, что луна состоит из сыра. Но ответа не дождался. В некоторые моменты Ванзаров становился чрезвычайно глухим.

Выйдя из леска, Ванзаров пригласил Ильичева заняться протоколом, чем привел пристава в некоторую растерянность. Он все-таки ожидал, что знаменитости всю работу сделают за него. За разочарованием последовала награда. Сам господин Лебедев сообщил ему результат осмотра, передал улику и даже обещал остаться для подписания протокола. Но копаться в трупе отказался наотрез. Там и так все очевидно.

– Где ваши сигары? – спросил Ванзаров, подходя к коляске.

Серж показал портсигар, который держал во внутреннем кармане.

– Не могу без них, – добавил он.

Ванзаров нагнулся к колесам, поднял толстый окурок и осмотрел.

– Это ваш?

– Чей же еще? – удивился Серж. – Дядя Стива папиросы предпочитает.

– У вас сегодня оглашение завещания?

– Именно так, в полдень собираемся…

– Сразу после него встречаемся у дома, где ваш отец снимал квартиру, – приказал Ванзаров. – Без меня не заходить. Вам все ясно?

Оставалось только молча стерпеть: давно уже с Сержем никто не разговаривал подобным образом.

Держась в сторонке, Стива проклинал себя последними словами за то, что устроил эту охоту и потянул на нее Костю. И вот чем кончилось. Кажется, он один не до конца понял, что произошло. Он настолько был выбит из колеи, что забыл даже про дурные предчувствия, что одолевали его весь вчерашний день. Жизнерадостный характер отказывался принять правду. Смерть Левина повергла Стиву в полную растерянность. Ему хотелось убежать как можно скорее из этого сырого леска и спрятаться у себя в министерстве, в уютном кабинете, где все так правильно и просто. Но такое везение ему не выпало. Его поманил Ванзаров.

31

Путь к даче Левиных стал сущим адом. Ванзаров требовал еще и еще раз повторять каждую мелочь. Стива настолько утомился, что стал сомневаться в умственных способностях молодого человека. В конце концов, если не можешь с одного раза запомнить, так запиши. Все чиновники так поступают. Однако пытка продолжалась. Стива снова объяснял, что это именно он выбрал, где кому стоять на озере. Что истратил всего четыре заряда, да и то без толку, а вот выстрелов в стороне Левина и Сержа было много. Не то восемь, не то десять. Канонада стояла, всех уток распугали. Никак не меньше шести. И вообще, он больше на охоту ни ногой. И не собирался искать Левина, просто хотел сменить позицию, а если бы охота была удачной, Костю хватились бы часа через два. Никого постороннего не было и быть не могло. Серж до последнего не хотел ехать и предлагал остаться дома, – из-за дождя. Казалось бы, любой другой уже удовлетворил свое любопытство. Но только не Ванзаров.

– Степан Аркадьевич, вы ничего не забыли рассказать мне? – спросил он.

Стива уже не знал, что же такого можно забыть, в чем и признался окончательно.

– Почему Левин так странно был одет?

Ничего странного в дождевой накидке Стива не видел.

– Выглядит новой, но явно не по росту Левину, рукава коротки, и до колен не достает, – сказал Ванзаров и добавил: – Как с чужого плеча.

– Так это ему Серж дал, – ответил Стива, понимая, что сейчас его разделают под орех. Все-таки забыл мелочь.

– Господин Каренин сам дал ему накидку?

– Нет, конечно. Он вышел в ней, шарф повязал яркий такой. А как сели в коляску, Костя начал хныкать, что идет дождь, он весь промокнет. Серж и отдал накидку. А Костя даже не поблагодарил его.

– Вот как? Интересно, – сказал Ванзаров и, к большому облегчению Стивы, больше его не донимал. Только у самой дачи он предоставил ему сообщить горестную весть домашним.

Китти сидела на веранде и смотрела на дорогу. Когда она увидела идущих пешком Стиву и молодого человека, что был у них вчера, сразу ощутила, что случилось что-то непоправимое. Это была не столько интуиция, сколько обостренное чувство привычного порядка жизни, при котором любая новость не сулит ничего хорошего. Левин давно должен был вернуться, но его не было, а тут эти двое – и без него. Все это сложив, даже не понимая, что делает, Китти неосознанно сделала правильный вывод.

Неуклюже забравшись на веранду, Стива снял шляпу и, запинаясь, сообщил ей о смерти мужа. Китти не вздрогнула и не зарыдала. Она не могла сказать, чего было больше: горя оттого, что пришел конец ее двадцатилетней жизни с этим трудным человеком и его не будет больше никогда, или чувства облегчения от того, что мучениям ее пришел конец и теперь она свободна, как может быть свободна женщина почти преклонных лет, у которой только и осталось в жизни, что ждать внуков.

– Как это случилось? – спросила она, хотя и на этот вопрос знала ответ.

Стива, не зная, что сказать, обернулся за помощью.

– Случайный выстрел на охоте, – ответил Ванзаров.

– Митя, выйди сюда, – крикнула она в комнаты.

Из дома вышел ее сын, по-домашнему в жилетке. Он кивнул Стиве и уставился на незнакомца.

– Что случилось? – спросил он.

– Константин Дмитриевич погиб на охоте, Стива пришел сообщить…

Митя вытер о жилетку руки, не совсем понимая, что делает.

– Это правда? – строго спросил он у Стивы.

Степан Аркадьевич не выдержал, слезы побежали у него из глаз сами собой, и он рухнул в плетеное кресло. Китти обняла его за плечи и прижала к себе, как ребенка. Только сама плакать она не могла. Ей бы очень хотелось, но ни одной слезинки не нашлось. Все за двадцать лет высохли.

– А вы кто такой?

Ванзаров представился.

– Как вы в Петергофе оказались? – спросил Митя подозрительно. – Разве сыскная полиция столицы имеет касательство к уездным делам?

Пришлось пояснить, что идет расследование смерти старшего Каренина.

– Ах, вот в чем дело: Серж был на этой охоте, – сказал Митя, нервно застегивая рукава рубашки. – Ну, так мне все ясно. Господин Ванзаров, могу я с вами поговорить наедине?

Они спустились в сад.

– Значит, вот что я скажу вам, господин полицейский. Раз Серж вас вызвал, значит, он и убил. Можете не сомневаться. Это его почерк. Сначала затаиться, а потом нанести удар. Так что и следов нет. Думаю, своего отца он тоже убил. Можете не сомневаться.

– Зачем? – спросил Ванзаров.

– Что зачем? – Митя его не понял.

– Зачем Сергею Алексеевичу убивать Алексея Александровича Каренина? Мотивы? Назовите, если знаете. Факты. Хоть один.

Митя только отчаянно махнул рукой.

– Не собираюсь факты искать. Только знайте: он и своего отца убил, и моего.

– А вашего за что?

– За то, что я его – самый злейший и страшный враг. Вот и отыгрался на старике, подлец! – закричал Митя и уже не мог остановиться. – Это холодная, расчетливая жаба без сердца и жалости. Знаете, что он уговорил моего отца продать имение, чтобы его присоединить к соседним, а сам взял и пустил под строительство железной дороги?

– Вас обманули, и вы понесли убытки?

– Не в деньгах дело! – кричал Митя. – Он угробил мое фамильное имение, понимаете вы это?! Это как дом сжечь. Мало того: он везде у меня поперек дороги стоит. Ни один проект нельзя сделать, чтобы в него Серж не влез со своим неуемным аппетитом.

– Скупаете участки земли под будущие рельсы? – спросил Ванзаров.

– Это вас не касается! – заявил Митя, покраснев и тяжело дыша, как в тяжком припадке. – Это мое дело, и точка. Не покрывайте убийцу, а возьмите его в оборот. Он это, он, можете не сомневаться. А если и вас купит, ну, так я с ним сам разделаюсь. Знаю, полиция не дорого стоит. Мне теперь ничего надо, только бы ему отомстить! Каков негодяй!

И тут Митя совершил большую ошибку. В сердцах он замахнулся на Ванзарова, не столько желая ударить, сколько не умея сдерживать порыв.

– Рекомендую вам быть аккуратней в словах, – сказал Ванзаров, перехватив его руку и выворачивая ключом так, что Митя согнулся, задыхаясь от боли. – Прежде чем обвинять кого-то, подумайте, что за ложь можно ответить. Не сходя с этого места…

– Пустите… – еле выдавил Митя, зажмурившись и немного ослепнув.

– Только ваше состояние вас извиняет, – сказал Ванзаров, отпуская захват. – И в другой раз помните об этом. Что же касается ваших обвинений, то я отнесусь к ним со всей серьезностью, можете не сомневаться. Только не смейте даже думать о возмездии. Во-первых, вы можете ошибаться. И закон у нас пока еще никто не отменял… – Не прощаясь, он вернулся на веранду, оставив Митю растирать пострадавшую руку.

Стива уже утер слезы и тихонько вздыхал. Китти была спокойна. И глаза совершенно сухие. Ванзаров спросил разрешения поговорить с ней. Она вежливо, но твердо отправила Стиву домой. Он ушел, забыв любимую двустволку у кресла. Китти предложила сесть.

– Екатерина Александровна, я понимаю, как вам тяжело… – начал он, на что Китти невольно улыбнулась: разве мог это мальчик понимать, как именно ей тяжело, – … но мне необходимо знать: кто мог желать смерти вашему мужу?

– У моего мужа не было врагов, – ответила она. – От друзей же он сам отказался. Только Стива по старой памяти иногда его навещал. Да и то его хватало не надолго. С каждым годом характер Константина Дмитриевича становился все тяжелее. Вы и сами видели…

– У Сержа Каренина были с вашим мужем какие-то дела?

Китти улыбнулась.

– Это вам Митя наговорил? Он был еще маленьким, когда мы продали Покровское. Доходы от имения падали, расходы росли. Это была первая деловая операция Сержа, поэтому он заплатил значительно больше, чем тогда имение стоило. Митя себе в голову вбил всякие глупости и не может пережить, что Серж пока успешнее его…

– В таком случае… – Ванзаров запнулся, собираясь с духом. – У меня не будет другой возможности спросить вас. И заранее прошу простить… В день смерти Анны Аркадьевны Карениной вы были последней, кто ее видел?

Китти удивленно посмотрела на него.

– Почему вас это интересует? Все это давно забыто.

– Это может иметь отношение к смерти старшего Каренина. И вашего мужа.

– Неужели? – спросила Китти и не нашла причин, почему бы ей не ответить. – В таком случае… Анна пришла в наш московский дом повидать Долли. Я жила там, потому что была беременна Митей, а Левин готовил имение к нашему приезду. Но Долли не было. Ее приняла я. Мне казалось, она была весела, полна жизни и всяких надежд на скорый развод. Когда мы узнали, что она покончила с собой, это было полной неожиданностью.

– За что вы ее не любите? – спросил Ванзаров.

Молодой человек оказался слишком догадливым. Китти простила ему эту оплошность за молодость и прекрасные усы.

– Это несколько другое, – ответила она. – Во-первых, Анна Аркадьевна увела у меня Алексея Вронского, который тогда был блестящим флигель-адъютантом, а я по девичьей глупости считала его своим женихом. Ну, а чуть позже, когда они с Вронским переехали в Москву и жили вместе, невзирая на всеобщее осуждение, мой милый молодой муж Левин взял и влюбился в нее. Только у него хватило сил справиться с этой любовью. Так что мне любить ее не за что. Я жалею Анну Аркадьевну, она так страшно расплатилась за все, но она была пропащей женщиной. Я достаточно была с вами откровенна, господин Ванзаров?

Китти встала, давая понять, что время исповеди кончилось.

– А сейчас извините, меня ждут неотложные дела. Мне пора переодеться в траурное платье и примерить на себя роль безутешной вдовы, – сказала она, подавая руку.

– Ваша дочь Ольга, возможно, скоро станет знаменитой балериной, – сказал Ванзаров, тоже поднявшись.

– Я рада, что Левин этого не увидит, – отвечала Китти. – Он бы ее проклял.

32

Пригородный поезд тащился с печальной основательностью. Лебедев сидел у окна и старательно разглядывал проплывающие окрестности. Он не высказывал желания отравить воздух сигарками, что говорило о крайней степени его раздражения. Аполлон Григорьевич казался раздраженным настолько, насколько ему хватало сил это скрывать.

– Вот вы, бесценный мой коллега-ворон, обижаетесь и правильно делаете, – сказал Ванзаров. – Я бы на вашем месте вел себя точно так же. Могу даже описать картину, что сложилась в вашем воображении: Каренин, никем не замеченный, уходит со своей позиции, заходит Левину в тыл, подкрадывается и безжалостно стреляет в спину. После чего брезгливо выбрасывает сигару, что держал во рту не раскуренной.

Лебедев не ответил.

– Так бы поступил на моем месте любой следователь или пристав, – продолжил Ванзаров. – Вот только один факт мешает быстрому аресту подозреваемого: у него нет ни единого, во всяком случае, нам известного, повода убивать Левина.

– Он вас с толку сбил тем, что вызвал! – наконец не выдержал Лебедев. – Ловкий и точный прием.

– Мне об этом говорили только что.

– И что же? Все кругом дураки, кроме вас? А между тем, истинно умный Каренин уже дважды воспользовался таким приемом. И пока безотказно.

– Я не сбрасываю со счетов эту возможность, однако…

– Однако! – передразнил Лебедев, что вышло у него желчно и язвительно. – Да с такими уликами господин Каренин еще вчера должен был сидеть в камере. И сегодня Левин пил бы чай у себя на веранде и спорил с женой.

– Однако, – упрямо повторил Ванзаров, – я бы так и поступил, если бы не картина. Каренину не было никакого смысла таким образом избавляться от нее.

Криминалист по-прежнему был сумрачен.

– Вы смеете утверждать это даже после того, как найдены по две гильзы около трупа балерины и благородного старика? И обе – из оружия Каренина, которое он спрятал по глупости в вазу?

Ванзаров кивнул.

– Вы смеете утверждать, что еще две гильзы, уже от охотничьего ружья той же марки, что у Каренина, не указывают прямо на него?

Последовал еще один кивок.

– И вы смеете утверждать… – уже возвысил голос Лебедев, – после того, как на ноже для бумаг со стола Каренина я обнаружил остатки засохшей краски и волосок холста?

– Даже после этого, – согласился Ванзаров.

– Но почему?! – воскликнул криминалист. – Какой выверт собачьей логики вашей мешает вам ясно увидеть простые вещи такими, какие они есть на самом деле! Сигара его рядом с трупом Левина – этого вам мало?

– Просто потому, что Каренину не было никакого смысла оставлять гильзы. Тем более никак нельзя объяснить, зачем он подложил тело отца к балерине.

– Сколько угодно объясню! Например, на него помутнение нашло. Все-таки отца убить – не жене изменить.

– А картину кисти Алексея Вронского он тоже в помутнении уничтожил, ночью пробравшись к нему в дом. Вы же не будете отрицать, что Каренин уничтожил? Кстати, чем он ее?

Лебедев рассказал про серную кислоту, подчеркнув, что ее не только вылили, но и размазали по кругу, чтобы убить портрет наверняка. Причем случилось это не вчера, а не менее недели назад. Краски засохли в корку.

– Наверное, нанял кого-то, чтобы в дом заслуженного генерала проникнуть, – закончил он уже не так уверенно.

– Простой вопрос: зачем ему убивать портреты своей матери?

На это Лебедев ответить ничего не смог и опять отвернулся к окну.

– Я бы согласился, что Каренин устроил столь умную ловушку Левину, если бы идея эта не пришла в голову Стиве Облонскому прямо в моем присутствии. Как импровизация. Чего Каренин подстроить никак не мог. Следовательно, он не мог подготовить убийство.

– Да что там готовить? – взорвался Аполлон Григорьевич. – Взять ружье и выстрелить в спину? Вся его сила – в откровенной наглости. И сигара – его?

– Его, – согласился Ванзаров. – Вот только прикус не его. Как криминалист это вы обязаны были мне указать. У Сержа очень характерный прикус. А у той, что вы из воды выудили, совсем другой надкус, неумелый. Левин выпросил у него сигару и вертел в зубах, пока не получил дробь в спину.

– Ну, тогда я не знаю! – только и мог ответить Лебедев и сам полез за сигарками, будто ему напомнили. – Проще надо версии придумывать.

– Предлагаю вам целых три, – сказал Ванзаров. – На выбор. Первая: балет. Серж ввязался в драку за то, чтобы его любовнице, заметим – дочери убитого Левина, дали главную партию в новом балете композитора Глазунова. Кому-то это сильно не понравилось. Ну, как?

– О, да! Ну, конечно! В балете у барышень принято таким способом устранять конкуренток, это давно известно.

– Зря иронизируете. Театральные страсти кипят так, что держись: убьют и бантик не повяжут.

– Так и быть… – согласился Лебедев. – Что еще можете предложить?

– Деловой интерес. Серж нацелился на какой-то выгодный проект, что-то связанное со столицей. Наверняка и кроме него есть охотники до такого пирога.

– Это хоть что-то… Есть конкретные кандидатуры?

– Ни одной, – признался Ванзаров. – Проект столь секретный, что Каренин даже занавеску перед моим носом задернул. Но зато есть третья версия… Ну-ка, друг мой, огласите ее поскорей…

– Кто-то, не иначе сумасшедший, уничтожает все, что связано с его матерью. Это вы хотели от меня услышать? – Лебедев возмущенно фыркнул.

– Только тут убийцей может двигать не ненависть, а любовь.

– Неужели? А зачем было ждать двадцать лет?

– Например, чтобы выросла Ани и собралась удачно выйти замуж.

– Вы что, знаете, кто это? – спросил Аполлон Григорьевич.

– На этот счет есть кое-какие мысли, но время для них пока не пришло, – сказал Ванзаров. – Вставайте, приехали.

33

Ровно в полдень в конторе стряпчего, занимавшегося всеми делами покойного Алексея Александровича Каренина, собрались возможные наследники для оглашения завещания. Сергей Каренин, затянутый в строжайший черный костюм, с крахмально-белым воротничком сорочки, был внешне спокоен. Он успел привести себя в порядок, только под глазами залегли тени. Надежда Васильевна не столько держалась за его руку, сколько поддерживала его и шептала что-то ласковое. Они казались одним целым, как и полагается семье.

Ани прибыла вовремя и села в кресло по другую сторону от них.

Стряпчий проверил по карманным часам, что положенный срок настал, и распечатал конверт. Он показал большой лист гербовой бумаги, на котором колючим почерком Алексея Александровича было написано завещание. Сев и нацепив крохотные очки, он начал чтение ровным, монотонным голосом.

Содержание завещания не стало неожиданностью. Свое состояние, а именно денежный счет в Первом коммерческом банке и ценные бумаги, Каренин завещал своему сыну с тем условием, чтобы половина из них с накопленными за предстоящие годы процентами была передана его внуку Сергею по достижении им совершеннолетия. Ани же получала лишь отцовское благословение. Стряпчий огласил дату составления завещания, из которой следовало, что свою волю Каренин изъявил пять лет назад, и попросил родственников поставить свои подписи.

Ани с совершенным безразличием подошла первой и быстро черкнула пером. Серж расписался, как обычно на всех деловых бумагах, аккуратно и кратко, с тем и вошел во владение наследством. По причине отсутствия кого-то, кто мог оспорить завещание. Да и делать это было бесполезно. Оформленное через стряпчего, духовное считалось незыблемым.

Надежда Васильевна не отходила от мужа и только выпустила его руку, чтобы он мог расписаться. Ани заторопилась и попросила брата на два слова. Извинившись перед женой, он отошел с ней в коридор.

– Что ж, братец, поздравляю, – сказала она. – Теперь всем видно, что ты истинный сын своего отца.

– Аня, ты знаешь, что я тебя не оставлю, – ответил он. – Ты моя сестра, моя родня.

– Благодарю, ты так добр, но называй меня Ани, пожалуйста. Позволь спросить?

– Что угодно!

– Тебе очень важно, чтобы я вышла замуж за Ярцева? Это сделает тебя значительно богаче? Тебе удастся вернуть деньги, вложенные в мое приданое? Твоя жена и сын станут от этого более счастливы? Ваша семья будет крепка и нерушима, если я пожертвую своим счастьем?

– Ани, что ты такое говоришь?!

– Я говорю то, что думаю, – ответила она. – Так нас приучили в пансионе. Глупая привычка, надо от нее избавляться, если живешь в России. И все же, пока я еще не научилась врать по-русски, ответь мне, братец, так же честно, как я с тобой болтаю: ты можешь себе представить, что моя свадьба не состоится не по какому-то глупому происшествию, вроде убийства нашего отца, а, скажем, потому, что я не захочу выходить замуж за Ярцева?

Серж давно научился правильно вести себя в трудных ситуациях, из которых другой бы не знал, как выпутаться. Он не стал кричать и рвать на себе волосы, а, взяв сестру под руку, по-отечески поцеловал в лоб.

– Глупенькая и славная моя, это делается исключительно ради твоего счастья. Господин Ярцев очень любит тебя. Вы будете счастливы.

– Он сам тебе об этом сказал, о своей любви ко мне?

– Ани, зачем ты так? Ты же понимаешь, что для этого не нужны слова, все и так очевидно.

– Как мило, – сказала она, освобождая свою руку из-под опеки брата. – Так все-таки у меня есть право отказаться? Или Ярцев уже решил, куда потратить мое приданое?

– Как твой старший брат, я не могу допустить, чтобы ты по неопытности совершила ошибки, о которых будешь жалеть. Как твой опекун…

– По завещанию ты мне не опекун, – перебила Ани, как будто не успела сдержать язык. – Но все равно, спасибо за такую заботу, – она вдруг ласково похлопала его по щеке. – Ты такой милый, братик, со своей заботой о моем счастье. Я тебя поняла. Значит, придется становиться госпожой Ярцевой ради всеобщего счастья.

Ани выбежала из конторы так стремительно, что чуть не сбила с ног какую-то даму на тротуаре, оказавшуюся у нее на пути.

Подойдя к мужу, Надежда Васильевна прижалась к его плечу.

– Что такое с твоей сестрой? – спросила ласково.

– Что и со всеми девушками накануне свадьбы, – ответил Каренин. – Помнишь себя в эти счастливые дни?

Надежда Васильевна закрыла глаза, чтобы ничто не мешало ей вернуться к тем сладким воспоминаниям. Губы ее тихонько вздрагивали, она невольно облизнула их кончиком острого язычка.

34

Алексей Александрович Каренин снимал на редкость скромную квартиру. Занимала она угловое помещение на третьем этаже, выходя окнами на Гороховую улицу. Трудно было предположить, что здесь обитал когда-то влиятельный член Государственного совета. В гостиной, служившей и кабинетом, не было украшений или памятных фотографий. Узкое кресло для чтения и небольшая конторка для письма составляли обстановку этой комнаты. Книг было мало, хватило лишь, чтобы занять крохотную этажерку, приткнувшуюся в углу. В другой комнате, служившей Каренину спальней, стояли простая железная кровать и шкаф для одежды. Так живут, когда готовятся уйти от мира в монастырь, постепенно отказываясь от всего мирского. Здесь Каренин никого не принимал. Даже Серж осматривался, как будто оказался тут впервые.

– Где же портрет вашей матушки? – спросил Ванзаров, между тем подходя к конторке и пробуя ящики. Замки были заперты.

Серж прошелся по гостиной, словно картина могла спрятаться.

– Ничего не понимаю, – говорил он, глядя на обои. – Не мог же отец с ней расстаться. Он никогда с ней не расставался…

– По размеру она была как это… – Ванзаров указал на темное пятно, заметное на обоях рядом с конторкой.

– Вполне возможно, – ответил Серж, разглядывая пятно. – Я давно ее не видел. Но куда же она делась?

Ему стало неприятно находиться в этой квартире. Словно он подсматривает за отцом и видит нечто такое, чего ребенку видеть нельзя. К нему вернулись детские ощущения, от которых он старательно и долго избавлялся. Снова отец подтрунивал над ним за мелкие ошибки так, что остается только кусать губы, снова заставляет наизусть учить Священное Писание, спрашивая ту главу, которую, как назло, он не помнил, хотя стихов из Евангелия Сережа знал достаточно. Опять звучал его высокий голос, обращавшийся к нему с легкой насмешкой: «А! молодой человек!» Он вспомнил, что отец всегда говорил с ним, как будто обращался к какому-то воображаемому им мальчику, одному из таких, какие бывают в книжках, но совсем не похожему на него. И Сережа всегда с отцом старался притвориться этим самым книжным мальчиком. Все это было ненужным грузом, от которого он избавился хоть и с трудом, но зато окончательно. Возвращаться к этому не следовало. Он был бы рад как можно скорее уйти из этой квартиры и решил ничего отсюда не брать. Пусть все это исчезнет из его жизни.

Однако Ванзаров не спешил. Он спросил разрешения открыть конторку. Серж не знал, где хранится ключ. Это не стало препятствием. Ванзаров дергал ящики до тех пор, пока не открылась крохотная ячейка, в которой только перья хранить. Засунув пальцы и пошарив внутри, он вынул связку крохотных ключиков. Сержу показалось, что этот человек умеет видеть сквозь стены.

– Обычное дело, – пояснил Ванзаров. – Люди тщательно запирают ящики, но ключи прячут так, чтобы им удобно было их отпирать.

Вспомнив, что и сам он поступает таким же образом, Серж не стал признаваться в этом. Он не возражал, чтобы чиновник полиции осмотрел бумаги отца. В них все равно ничего важного быть не могло.

– Отчего ваш отец не женился во второй раз? – спросил Ванзаров, внимательно перелистывая пачку листков.

– Как-то раз я заговорил с ним об этом, – ответил Серж, чувствуя, что сейчас самое время вернуться к воспоминаниям. – Отец ответил так резко и столь неопределенно, что я не смел больше беспокоить его. Могу только сказать, что не я один этому удивлялся. Его большой друг и советчик княгиня Лидия Ивановна, которая имела на него огромное влияние, рассказывала мне, что умоляла Алексея Александровича не губить свою жизнь. Она готова была найти ему лучшую партию, она говорила, что мне нужна мать, а ему спутница жизни. Но отец не соглашался ни в какую. Лидия Ивановна, как ни билась, так и не смогла сломать его упрямство. Кажется, только в этом вопросе. Быть может, чувствуя себя обязанным, отец настоял, чтобы я женился на Надежде Васильевне.

– Она родственница княгини?

– Племянница и воспитанница. Мы росли вместе. Я никогда не думал, что она станет моей женой. До некоторых пор я воспринимал ее как товарища по детским играм. Впрочем, тут совпало много факторов…

– Лидия Ивановна дала за племянницей неплохое приданое? – спросил Ванзаров.

Серж не стал этого скрывать.

– В чем-то я повторил судьбу отца, – добавил он. – Алексей Александрович сделал предложение моей матери не по собственной воле. Его поставили в такие условия, что он не смог отказаться. Да и приданое сыграло свою роль. Не вижу в этом ничего предосудительного. Отец, как и я, не растратил его, а приумножил.

– Успешно вложили деньги. – Ванзаров по-прежнему изучал записки и счета, словно разговор его мало занимал.

Сказано это было столь утвердительно, что спорить не было никакого смысла.

– Мое первое успешное дело, – ответил Серж. – Я получил верные сведения, где будут прокладывать новую дорогу в южном направлении. Оставалось только набраться смелости и купить нужные участки. Я вложил все. Это был риск. В случае ошибки мы бы стали нищими. Но все закончилось успешно.

– Неужели дядя Стива допустил бы, чтобы его племянник разорился? Наверняка он снабдил вас важной информацией, – сказал Ванзаров, как о мелком пустяке. – И так удачно сложилось, что дорога должна была пройти через имение Левина. После чего ваша дружба с Министерством путей сообщения стала крепка, как никогда. Особенно после того, как ваша двоюродная сестра Татьяна Облонская вышла замуж за чиновника Вертенева.

Было неприятно узнать, что этот человек залез в семейные дела столь глубоко и основательно. Серж не стал отрицать, но счел за лучшее сделать вид, что все это самые простые и естественные обстоятельства. Обращать на них пристальное внимание незачем.

– Наше деловое предприятие ничем не хуже других, – только и сказал он.

– А в ближайшее время ему предстоит стать чрезвычайно выгодным. Что за проект вы готовите?

Серж постарался улыбнуться, пояснив, что это является коммерческой тайной и обсуждать это он не имеет права даже с чиновником полиции.

– Да какая тут тайна, – ответил Ванзаров, берясь за новую пачку бумажек. – Все и так ясно.

– Позвольте вам не поверить.

– Исключительно так. Вся секретность связана с тем, что вы готовитесь купить места под… станции петербургского метро. А это такие барыши, о которых и говорить страшно.

Прекрасно владея собой, Серж тем не менее чуть было не бросился на Ванзарова с кулаками. Страшнее этого он ничего не мог представить. Информация об этом проекте хранилась не просто в тайне, но в строжайшей тайне. Столько было желающих ею полакомиться, столько врагов протягивали к ней лапы. А тут вдруг посторонний человек узнает все. Это практически катастрофа… Ему потребовалась сигара.

– Как вы узнали? – спросил он, выплюнув на пол откусанную шапочку и чиркая спичками, не в силах их зажечь.

– Сумма наблюдений. Карта столицы, которую вы так поспешно спрятали от меня. Ваша любовь к местам, по которым будут прокладывать железные дороги. Разговоры в газетах, что и нам после Лондона, Парижа и Будапешта пора бы иметь метро. Плюс давки на улицах и наглость извозчиков. Вот и получается, что ничем иным, кроме проекта метро, вы не могли бы интересоваться. Рискну предположить, что вам известен проект, находящийся на высочайшем утверждении, под который вы уже скупили пару-тройку домиков.

Сигара не желала загораться, огонь только зря жег табак. Серж с силой смял ее в пепельнице, почти раскрошив, после чего сумел кое-как взять себя в руки. Он уже сильно пожалел, что позволил себе подобную вспышку.

– Я надеюсь, что все сказанное останется между нами, – сказал он. – Дело касается таких сумм, что, если проект отменят, я буду разорен.

Ванзаров заверил, что сыскная полиция не имеет привычки влезать в деловые проекты. Но Серж окончательно потерял спокойствие.

– Все, что произошло, ужасно еще и тем, что может бросить на меня тень, – сказал он. – Люди, которые готовы были мне помогать, узнав об обстоятельствах смерти отца, а еще и Левина, могут отвернуться. Меньше всего им нужен скандал…

– Что вы думаете о графе Вронском? – вдруг спросил Ванзаров.

– Я… Что… – начал Серж, стараясь выиграть время, чтобы справиться с мыслями. Но это не потребовалось.

– Сергей Алексеевич, я достаточно осведомлен в том, что случилось с вашей матерью, – сказали ему.

– Стива разболтал?

– Степан Аркадьевич Облонский лишь ввел меня в курс дела, – вежливо ответил Ванзаров. – Так какие у вас отношения с графом Алексеем Кирилловичем?

– Никаких отношений с этим человеком и быть не может, – слишком резко ответил Серж. – Он был причиной того, что случилось с матерью. Это только его вина. Он виноват в том, что отец вынужден был подать в отставку. Я давно его простил, но знать не желаю.

– Граф Вронский не пытался входить в общение с вашим отцом?

– Не знаю и знать не хочу! – крикнул Серж, доведенный до высшей степени раздражения.

– А с молодым графом Вронским вы в каких отношениях?

– У нас нет и не может быть отношений! Я не знаю и знать не желаю эту семью и все, что с ней связано. Разве не понятно?

Ванзаров, словно не замечая, продолжал шуршать листками.

– Как же граф Вронский смог расстаться с дочерью, вашей единоутробной сестрой?

– Это не его дочь! Ани считается дочерью моего отца. Она Каренина, и точка!

– Вы пригласите его на свадьбу Ани?

– Вы издеваетесь?! – взревел Серж. – Еще немного, и я применю силу, не посмотрев, что вы представитель закона.

– Не советую пробовать, – сказал Ванзаров. – Мы в разных весовых категориях. В свободные от ловли убийц минуты я люблю размяться борьбой. Желаете проверить?

Серж только сжал кулаки и медленно выдохнул. Его самообладанию можно было позавидовать. Сказывался большой опыт рискованных операций.

– Простите, – сказал он, еле заметно кланяясь. – Это слишком болезненный вопрос.

Извинения Ванзаров принял, но все же предпочел вернуться к Ани.

– Для чего вы скрыли от родных ее приезд? – спросил он.

– Разве вы не догадываетесь, что случится, стоит рассказать об этом дяде Стиве?

– Не хотите, чтобы знали о вашем родстве? Наверное, она выходит замуж за кого-то, кто имеет отношение к делу, о котором и говорить нельзя? – Ванзаров подмигнул. – Ну конечно. Если узнают раньше времени, что сам Сергей Алексеевич Каренин выдает свою сестру за какого-то чиновника из городской управы, то крепко призадумаются. С чего бы вдруг? Человек наверняка молодой и достойный, но все же не министр финансов. Начнут копать, рыть, искать и найдут причину. А как найдут, накинутся гурьбой. Зачем вам конкуренты раньше времени? Резонно.

В этот раз Серж был готов к неожиданности и принял ее достойно.

– Как вам это удается? – только спросил он, очевидно, желая освоить столь полезное для деловых операций умение.

– Годы тренировок.

– Но как вы поняли ситуацию с женитьбой… Это откуда?

– Только трезвый и холодный расчет мог заставить вас испортить жизнь сестре. Ради чего? Ради очень, очень большой выгоды. Но это не мое дело… Ани знает, кто ее настоящий отец?

– Я ждал этого вопроса. Отъезд ее в Швейцарию обусловлен тем, что мой отец, признав ее своей дочерью, хотел оградить Аню от сплетен. Дядя Стива наверняка бы проболтался. Отец любил и жалел Ани. И сделал все, чтобы она выросла, не чувствуя себя чужой в нашей семье. Теперь, когда прошло столько лет, об этом все забыли. Я на это очень надеюсь.

– На свадьбу приедет кто-то из дальних родственников?

– Некому приезжать. Папиной родни не осталось…

Закончив перебирать бумаги, Ванзаров закрыл ящики и вернул ключ.

– Сергей Алексеевич, ваш отец занимался благотворительностью? – спросил он.

– Вполне возможно. У него были свои средства. Он никогда мне не рассказывал.

– Как у него было со здоровьем? Жаловался на что-либо?

– Ничем, кроме насморка, отец не болел, – ответил Серж. – Его здоровью можно было позавидовать.

– К врачам не обращался?

– Считал их всех шарлатанами и глупцами.

– В таком случае… – начал Ванзаров, но не договорил и сразу перешел к другому: – Мне необходимо поговорить с кем-то из друзей вашей матери. Кто бы помнил давние годы. Найдутся такие?

Серж согласен был отвести к ним хоть прямо сейчас.

– Так что же мне делать, господин Ванзаров? – спросил он, тяжко вздохнув.

– Чуть не забыл! Свадьба отменяется по причине траура по отцу?

– Ани поговорила с женихом, и они решили, что не следует откладывать свадьбу. Послезавтра прием для родственников.

– В таком случае я бы рекомендовал вам не выезжать из столицы на дачу, а лучше всего находиться дома, – ответил Ванзаров.

– Под домашним арестом?

– Почему же арестом. Считайте это небольшим отпуском. Проведите его за книгами и сигарами в своем кабинете. Так будет лучше.

– Как угодно, но завтра я обязан присутствовать на тренировке нашего велосипедного клуба.

– О, да вы спортсмен! – обрадовался Ванзаров. – А как же любовь к сигарам?

– Спорт сигарам не помеха, – ответил Серж. – Так вы позволите?

Выяснив, где и когда будет тренировка, Ванзаров милостиво разрешил, забыв уточнить, что собирается понаблюдать за ней лично.

– Так мы едем с визитом к лицу, которое вспомнит все о давних годах?

Отказаться Серж не мог, хотя и сомневался, стоило ли пускать столь проницательного господина в закоулки прошлого. Вдруг он раскопает еще что-то, чего знать не следует.

35

Господину Ярцеву сообщили, что внизу его ожидает дама. Дама отказалась подняться в присутствие и назвать себя. Но непременно требовала, чтобы чиновник спустился к ней. Андрей Викторович не был любителем интригующих барышень и предпочитал иметь дело с людьми, предсказуемыми для него. Чтобы не возбуждать ненужный интерес, он сошел вниз.

Увидев его, Ани развернулась и пошла на улицу. Отойдя от здания городской управы, где имел честь служить ее жених, она остановилась и обернулась, словно издалека изучая фигуру и походку Ярцева.

Андрей Викторович догнал ее не спеша, поклонился и попросил у невесты ручку для поцелуя. Она резко ее одернула.

– Не ожидали? – спросила Ани, и в самом вопросе, и в интонации будто слышался вызов.

– Рад такой приятной неожиданности, – ответил Ярцев, держась степенно, как и полагается на людях. – Вы очень вовремя. Как раз наступает час обеденного перерыва, могу пригласить вас в кафе…

– Мне дела нет до пирожных, – ответила она. – Я пришла, чтобы задать вам вопрос. Это надо сделать именно сейчас, не откладывая.

Ярцеву вовсе не хотелось разбираться с какими-то вопросами невесты, наверняка глупейшими, да еще стоя посреди улицы. Он предложил пройти хоть в ближайший сад, но ему было категорически отказано. Ани желала выяснить отношения, не сходя с этого места.

– Вопрос совершенно пустячный, – сказала она. – Как вы отнесетесь к тому, что у вашей жены будет любовник? Ах, я поспешила, не с того начала… Хотела предложить вам уговор: мы женимся, но сохраняем за собой свободу отношений. Вы вольны иметь романы, сколько угодно, но и мои чувства вас не касаются. Мы вольны заниматься чем хотим и с кем хотим на том условии, что другая половина об этом не узнает и ей не будет нанесено никакого вреда. Вы согласны?

В ровной и устроенной жизни чиновника редко случаются неожиданности, а тем более катастрофы. Если чиновник соблюдает все условности, на хорошем счету у начальства и знает кое-какие законы государственной службы, опасаться ему нечего. Он всегда может рассчитывать на дружескую поддержку. Андрей Викторович испытал чувство не только глубочайшей растерянности, а как будто ему на голову упал цветочный горшок, и цветок так и торчит на темечке. Ему показалось, что он совершенно один и некому за него заступиться или замолвить словечко. Все его связи и дружба с вышестоящими лицами оказались бесполезны и даже глупы, рассеявшись в пыль от одного только вопроса его невесты. Вопрос этот настолько не умещался в его сознании, что Ярцев отказался его понимать. Он постарался взять Ани под руку, но она не далась.

– Прошу вас не устраивать скандал на людях, – сквозь зубы проговорил он. – Нас могут увидеть.

– Мне нужен ответ! – почти крикнула Ани ему в лицо. – Неужели вам не хватит смелости сказать определенно: да или нет? Это ведь так просто…

Ярцев попробовал ее утихомирить.

– Поговорим об этом позже, прошу вас…

– Нет, позже не будет. Я требую ответа сейчас!

Ему обещали, что барышня, обучавшаяся в Швейцарии, – образец спокойствия и послушания. Идеальная жена: тихая, покорная, молчаливая. Будет прощать все шалости мужа и заниматься только домом и детьми. В первые встречи, когда Ярцев лично познакомился с невестой и сделал формальное предложение, она такой и предстала. Ему понравилась ее спокойная бледная красота, ровный характер с капелькой сонливости. Нельзя сказать, что он по-настоящему влюбился в невесту, но убедился, что брак по расчету бывает самым лучшим. Ярцев был по-своему счастлив правильным выбором и уже представлял, как устроит семейный дом. В нем все должно быть как в лучших домах, где он уже бывал. И в отдаленных мечтах он допускал, что будет любить свою жену достаточно честно.

Но теперь перед ним была совсем другая женщина. Мало того, что она задавала невозможные, неприемлемые вопросы, в ней проснулся характер, который тщательно прятался. Ярцев понял, что с таким характером ему не совладать. Того гляди, его возьмут в оборот. Не сделал ли он ошибки? Не подсунули ему, случаем, подпорченный товарец?

От этих размышлений Андрей Викторович впал в состояние глубочайшей апатии. Он размышлял, что будет с приемом, на который приглашены влиятельные лица. Большего позора и придумать невозможно, если все отменить. Но и сделать вид, что ничего не произошло, он не мог. Ярцев запутался настолько, что ему захотелось только одно: убежать.

– У меня срочные дела, меня ждут, – пробормотал он, быстро поклонился и скрылся за дверями, как будто они могли его защитить.

Ани стояла, не решаясь пойти до конца и догнать его.

– Какая убийственно прекрасная мысль! – сказала она себе и поправила шляпку.

36

В управление сыскной полиции прибыл жандармский поручик с предписанием от Охранного отделения произвести досмотр задержанной. Ему указали, что Сонька-Брильянт содержится во 3-м Казанском, куда и следует обратиться. Поручик спустился на первый этаж в участок и потребовал арестованную. Соньку привели в допросную. Увидев хорошенького молодого человека, она решила, что он станет легкой добычей. Но все оказалось иначе. Соньку допрашивали с таким холодным спокойствием, что она немного испугалась. Иметь дело с охранкой ей вовсе не хотелось.

Поручик, между тем, желал получить от нее признания в делах, о которых она понятия не имела.

– Кто дал вам поручения? Кому следовало отдать товар? Фамилии, адреса, – повторял он, угрожающе постукивая по столу.

Сонька пробовала огрызаться, потом кокетничать, даже слезу пустила, но все это не действовало на жандарма. Добилась она только того, что он приказал доставить ее вещи. Городовой принес два чемодана, что хранились в кладовке участка, и положил на стол. Открыв чемодан, жандарм стал методично выбрасывать содержимое на пол. На каменные плиты упали интимные вещи дамского туалета. Сонька давно забыла, что такое застенчивость, но ей стало мерзко и обидно, что вот так потрошат честь и славу воровского мира. Она уже подумывала, не вцепиться ли когтями в лицо этому господину, когда в допросную ворвался запах дорогих мужских духов, а за ним ветер принес того самого немца, что так славно ей подмигивал.

Сонька тут же приняла самую жалкую и трогательную позу, закрыла лицо руками и отчаянно застонала.

Увидев произвол, кронпринц Леопольд сверкнул брильянтом в галстуке и сделал самое грозное выражение лица.

– Что здесь происходит? – спросил он по-немецки, резонно полагая, что уж в России каждый офицер понимает его родной язык.

Поручик не встал перед лицом королевской крови по стойке «смирно» и даже каблуками не щелкнул, а лишь кивнул.

– Произвожу досмотр подозреваемой, – ответил он с грубым акцентом.

Принц был оскорблен подобным обращением, с каким столкнулся в гостеприимной России впервые.

– В чем подозревают эту невинную барышню?

– Она занимается ввозом незаконной литературы, которая подрывает основы законной монархии, ваше сиятельство.

Молодой офицер выглядел столь юным и коротко стриженным, что кронпринц никак не ожидал от него подобной твердости. Особо задело Леопольда женское белье, лежащее около его сапог, что показалось ярким символом невинности, растоптанной безмозглым служакой.

Не зная языка, Сонька отлично поняла, что славный немец вступился за нее, и принялась вздыхать пуще прежнего, стараясь выжать из глаз хоть одну слезинку. Как назло, ей было так весело оттого, что жандарм попал в переплет, что слезы не шли.

– Извольте прекратить! – приказал кронпринц, чего, по его мнению, было вполне достаточно.

Юный жандарм и ухом не повел. У ног его выросла куча женского белья, которую он поддал носком. Тряпочки жалобно взлетели и пали. Отбросив пустой чемодан, он взялся за другой.

– Как вы смеете вести себя подобным образом! – вскричал Леопольд. – Эта дама находится под моей защитой! Немедленно прекратите!

– На этот счет у меня нет никаких распоряжений, – ответил жандарм, отправляя на пол очередную блузку.

Это было немыслимо. Леопольд хотел немедленно вызвать его на дуэль, но спохватился, что драться с полицейским было ниже его достоинства. Оставалось применить оружие куда более разрушительное для карьеры молодого человека. Он потребовал назвать имя и фамилию наглеца.

– Граф Кирилл Вронский, поручик тайной полиции империи, – ответил юноша, глядя в глаза кронпринцу, что было недопустимо по протоколу и просто неприятно.

Не разбираясь в русской форме, Леопольд понял, что ошибся и взял на себя слишком много даже для гостеприимной империи. Он знал, что русская тайная полиция не подчиняется никому, делает что хочет и ради защиты трона может пойти на любое злодеяние. В душе Леопольд сам бы не отказался от такой тайной полиции, хотя его трону ничего не угрожало. Да и троном он, по сути, еще не владел. Но сейчас иметь дело с тайной полицией ему совсем расхотелось. При этом нельзя было потерять лицо, показав, что мальчишка в погонах может быть сильнее кронпринца.

– Я это так не оставлю! – заявил он, грозно вздернув брови. – О вашем поведении я доложу вашему начальству!

– Как будет угодно вашему сиятельству, – ответил Вронский с поклоном.

Леопольд фыркнул и вышел в полном расстройстве чувств. Сонька не поняла, что такого сказал этому немцу жандарм, что он вылетел как ужаленный. Зато хорошо поняла, что дело ее плохо. Утерев сухие глаза, она сжалась, став похожей на промокшую птичку, похлопала ресницами и постаралась улыбнуться.

– Не пойму, ваше благородие, в чем меня подозреваете.

– Разве не поймешь? – спросил Вронский, отдавая ей улыбку.

– Совсем не пойму. Я закон знаю, ни в чем против него не иду. А вы взяли и барахлишко мое все перетрусили. Такой стыд, что и глаз девать некуда.

– Так тебе стыдно?

– Как не стыдно, когда меня, честную воровку, не пойми в чем подозревают.

– Вот и расскажи, чтоб стыдно не было.

– О чем же рассказать? – когда было надо, Сонька умела показать свою испуганную и глубоко невинную душу.

Вронский брезгливо оттолкнул чемодан и сел на край стола.

– Где запрещенная литературка, милая? – спросил он. – Куда дела? Или в поезде успела передать? Может, соседке по купе отдала? Это твой связник? Отвечать!

Сонька поняла, что дело ее совсем плохо. И спасительные слезы хлынули сами собой. Так что не пришлось притворяться.

37

Слепой, пребывающий в вечной темноте, умеет определять других не только по шагам, но и по неуловимым для зрячих особым движениям воздуха. Бетси учуяла приближение гостей, когда они еще поднимались по лестнице. Она уловила знакомые уверенные шаги Сержа, а рядом с ним ощутила новое, еще не изученное движение. Серж вел новенького. Бетси любила новых людей, которых она собирала, как коллекционер, что накалывает бабочек и вывешивает на стену.

Серж принес с собой запах свежего одеколона, еле уловимый дух леса или чего-то, что мог подцепить на даче, и еще мелкие водовороты воздуха, похожие на белокурые кудряшки ребенка. Он коснулся ее руки привычным расчетливым прикосновением, которое лишь обозначало движение губ к старческой коже. Бетси сжала его пальцы, удержав, и выразила глубокое соболезнование по поводу кончины Алексея Александровича, которого так хорошо знала. Это такая утрата для всего общества и столицы. Она не стеснялась, что слова ее ничего не значат: общество давно забыло старого Каренина, как и он забыл общество. Церемония сожалений была ей необходима и в чем-то приятна. Бетси собиралась жить долго, и каждый уход кого-то из знакомых был еще одним очком в ее пользу.

Пробормотав благодарность, Серж представил того, кто более всего занимал чувства Бетси. Услышав, какой неожиданный гость к ней пожаловал, она поманила его пальчиком, тем самым движением, оставшимся с той поры, когда на зов этого пальчика бежали со всех ног мужчины, и протянула руку. Как только Ванзаров коснулся ее, она уже знала, какой непростой характер вошел в ее орбиту.

– Как мило, – сказала она, поворачивая к нему ухо, чтобы уловить дыхание и токи, исходящие от его тела. – Какой редкий экземпляр.

– Заурядный чиновник полиции, – ответил Ванзаров, бережно освобождая пальцы.

– О нет! – Бетси кокетливо усмехнулась, хотя помнила, что в ее возрасте лучше и не пытаться кокетничать. – Преимущество слепой старухи в том, что я научилась видеть души людей. От вашей души веет… сталью, солнцем и смертью. Да, да, именно так.

– Профессиональный запах, – ответил Ванзаров. – Смерть кормит жизнь.

– Неужели? Я всегда думала, что наоборот.

– Чем бы мы занимались в полиции, если бы в столице время от времени не случались убийства.

– Быстрый ум для юноши важнее, чем красота для девушки, – ответила она.

– А подлинной красоте не страшны ни годы, ни зависть подруг.

Бетси ощутила легкое движение, как если бы ей кланялись.

– Умница, вы далеко пойдете, если вам в этом помогут, – сказала она, незаметно водя ноздрями, чтобы определить еще что-то неуловимо исходящее от молодого человека.

– Вот как? Интересно…

– О, да, я поняла! – Она даже хлопнула в ладоши. – Вот оно что… Я чувствую неукротимую гордость и честолюбие редкого накала. Как жаль, что вы из среднего сословия. Будь вы аристократического происхождения, достигли бы самых высот. Как жаль, что юноша с такими способностями стоит на ступеньку ниже, чем должен был… Впрочем, ничего нет невозможного. Хотите, я стану вашим советником и другом? Хоть я слепа, но умею видеть дальше многих. Нынешние это ценят. Согласны пойти под мое крыло?

– Благодарю, я подумаю.

Серж, о котором, кажется, забыли, заторопился и попросил разрешения удалиться. Бетси его не удерживала. Ее занимал новенький.

– Зачем же вам понадобилась такая старуха, как я, юный гордец? – спросила она, словно предлагая ему невидимый, но понятный обоим поединок, в котором каждый укол доставляет удовольствие обоим, и не было в нем победителя. Условия поединка были понятны и приняты, хоть об этом не было сказано ни звука.

– Я занимаюсь расследованием смерти господина Каренина, – начал Ванзаров. Первый выпад вышел неудачным.

– Это такая трагедия. Уходит целое поколение. Сначала Алексей Александрович, а вот сегодня Константин Левин, тоже, в сущности, славный человек.

– Вы прекрасно осведомлены.

– Хотите спросить: откуда я об этом знаю? – спросила Бетси, перехватывая у него шпагу. – За час до вас прибегал Стива. Он плакал, доложил о смерти Каренина и кончине Левина на охоте. При том нес какую-то ерунду, что якобы он подозревает, кто убийца.

– Случайно не сказал, кто именно?

Это был плохой выпад. Бетси поморщилась.

– Стива пустой человек. Добрый, но пустой. Я бы не дала за него и ломаного гроша. Только такая дура, как Долли, могла пожертвовать ему свою жизнь. Но, кажется, вы и сами о нем такого же мнения.

– Для меня куда важнее понять, что произошло двадцать лет назад с его сестрой, Анной Аркадьевной Карениной.

Бетси обрадовалась, что в ее жизни наконец случилось что-то необычное. Чтобы приготовиться к новым ощущениям, она взяла паузу, оправив складки юбки.

– Что же могло случиться? – спросила она. – Анна покончила счеты с жизнью, потому что у нее кончились силы сопротивляться злу этого мира.

– У меня есть основания полагать, что смерть ее не была самоубийством, – ответил Ванзаров.

– Как странно, что вы об этом говорите… Буквально вчера я вспоминала Анну и тоже об этом подумала. Все так внезапно произошло. Все так необъяснимо… Ее обвинили во всех грехах, но ведь и мужчины, что были вокруг нее, виноваты не меньше. Взять хотя бы моего дражайшего кузена Алексея Вронского. Он добивался ее чуть не год, а когда добился, она ему наскучила. Повез ее в Италию, там жизнь их стала еще хуже. Тогда они поехали в Москву, но и там их не приняли. А когда Анна бросилась под поезд, он ушел на войну, чтобы его там убили, у самого во второй раз духу не хватило стреляться. И что бы вы думали? Вернулся героем, с ранением, Анна была забыта. Он женился вновь. А сам Каренин?

– Что же Каренин?

– Прошу вас, только между нами, – Бетси приложили старческий пальчик к накрашенным губам. – Мне жаль Сержа, он не должен знать всего. Скажу вам откровенно: Каренин был больше всего заинтересован в смерти Анны. Ее связь мешала его государственной карьере. Он ее люто возненавидел. С его возможностями ничего не стоит нанять любого, кто толкнул бы ее под поезд. Вы знаете, что он похоронил ее где-то там, на той станции? Говорят, не разрешил хоронить на кладбище, закопали как самоубийцу, за оградой. Вы можете это представить! И с тех пор ни разу не навещал могилу. Ни одной панихиды не отслужил. И это человек, помешанный на религии! Хотите сказать, что он не причастен к смерти Анны? Никогда не поверю.

– Кто же мог желать смерти самому Каренину? – спросил Ванзаров.

– Это вопрос, к ответу на который подобраться не так просто. Но у вас, возможно, это получится.

– А ваш кузен, граф Алексей Кириллович Вронский, часто вспоминал Анну?

Бетси кивнула, словно благодарила за хороший выпад.

– Спросите у него сами. Мы давно не общаемся. Быть может, потому, что на все вопросы мы заранее знаем ответы, – она легонько повернула голову. – Кажется, идет один человек, который вам будет интересен. Вы знаете, что я умею делать судьбы?

Слух у пожилой дамы был отменный. Ванзаров ничего не слышал до тех пор, пока дверь в гостиную не распахнулась и на пороге не появилась Татьяна.

– Бетси, я не знаю… – сказала она громко и тут же заметила Ванзарова. Они обменялись взглядами. Но этого было достаточно. Словно учуяв, Бетси призвала ее к себе решительным жестом.

– Дорогая, позволь представить тебе человека с большими талантами и большим будущим, – сказала она с таким значением, словно перед ней находился Наполеон в юности. – Родион Ванзаров…

Он тщательно поклонился, зная, что старуха отмечает каждое движение. Ему представили госпожу Вертеневу, не забыв упомянуть, что она дочь Стивы.

– К сожалению, вынужден вас покинуть. Дела, – сказал он Бетси. – Но я прошу разрешения посетить вас еще раз. Это может понадобиться.

Бетси была рада видеть его в любой день. Она принимала в любой час. Тем более что первый поединок остался за ней. Они вложили шпаги в ножны, но расстались в предвкушении, что новый бой не заставит себя ждать. Сильные противники тянутся друг к другу.

Ванзаров вышел на шумную Малую Морскую улицу, по которой с треском катили пролетки. Он подумал, что дом Карениных был поблизости, на соседней улице. Давно пора было зайти на Офицерскую, чтобы дать срочные распоряжения, но вместо этого он стоял на тротуаре и чего-то ждал. Ждать пришлось недолго.

Она вышла и подошла к нему.

– Слишком часто мы с вами случайно встречаемся, – сказал Ванзаров, не зная, куда девать руки.

– Вы недовольны? – спросила Татьяна.

– Напротив, очень рад. Не желаете чашку кофе?

Татьяна чуть подвинулась и оказалась слишком близко к нему. Так, чтобы смотреть ему в глаза.

– Я приехала за покупками, впереди целый день. А еще впереди целая скучная жизнь. Мы, конечно, можем пить кофе и стараться оттянуть ненужными разговорами то, что так внезапно случилось и от чего уже не спрятаться. Разве вам это надо?

Ванзаров не нашелся, что ответить, стало так жарко, что воротник впился в шею.

– Случилось счастье, настала весна, моя весна, и мне все равно, что будет потом, – сказала она. – Не будем тратить время. Вези меня, куда хочешь…

38

Митя с утра метался по городу и не мог найти себе успокоения. Он выдумывал срочные дела, несся на встречи, которых не было, заезжал туда, где его совсем не ждали, и везде, где только ему смели возражать, устраивал страшный скандал. Он кричал и топал ногами, не разбирая того, что говорит, и так же стремительно, как взрывался, убегал, оставляя друзей в полном недоумении. Он вел себя столь дико, так был не похож на обычного умного Митю, что ему прощали безумства, полагая, что недавние чрезвычайные обстоятельства заставили помутиться его рассудок. Потом Мите становилось стыдно, и он уже хотел вернуться, чтоб принести извинения, но тут новая мысль приходила на ум, и он отправлялся дальше.

Все круги, по которым он кружил, имели один невидимый, но притягательный центр. Митя старался как можно дальше оттянуть момент, когда окажется рядом с гостиницей «Англия» и будет вынужден подняться на третий этаж, где сестра снимала номер. Чем дольше он оттягивал неизбежное, стараясь оказаться в стороне от Вознесенского проспекта, тем ближе подходил к нему, отчетливо понимая, что бежать от самого себя так же невозможно, как от тени. Наконец он смирился, бросил извозчика на полпути и дошел до гостиницы сам.

Войдя в холл, Митя остановился, привлеченный неожиданным обстоятельством. В любой другой день он, конечно, не посмел бы так поступить, но сегодня вожжи, что сдерживали его так долго, порвались окончательно. Сорвав шляпу таким движением, словно намеревался бросить ее в пропасть и сам отправиться следом, Митя подошел к даме, изучавшей городской справочник, и догадался вежливо кашлянуть, а не схватить ее за плечо.

На сдавленный хрип, вышедший у Мити вместо кашля, дама обернулась. Она смерила его взглядом с ног до головы, но не прогнала. Под этим спокойно-невозмутимым взглядом Митя окончательно забыл, что хотел сказать, и только смотрел в ответ, не в силах ни языком пошевелить, ни поклон отвесить. Дама, впрочем, не рассердилась, а продолжила игру в «гляделки», замечая в молодом человеке кроме явных признаков нервного возбуждения много симпатичных черт.

– Кажется, вы хотели мне что-то сообщить, – сказала она, словно подбадривая Митю.

Митя опомнился, что давно вышел за рамки самых вольных столичных приличий, отвесил поклон до земли, как это принято у купцов, только бы иметь миг на передышку, и сжал в кулаке шляпу.

– Я не знаю, как вас зовут… И вообще, я бы не позволил себе ничего подобного, если бы не сегодняшний день, простите, у меня слова путаются. Так вот, я хотел сказать вам, что, если бы я имел надежду видеть вас и найти кого-нибудь, кто меня вам представит, но как же мне это сделать, если я не знаю, кто вы… В общем… – он окончательно запутался и прикусил губу.

– Можете называть меня Ани, – сказала дама.

Митя мотнул головой, словно отгоняя муху, еще не веря, что дама не дала ему пощечину за все его художества, а даже улыбнулась.

– Какое волшебное имя, – наконец выговорил он жалкий комплимент. – Как же ваша фамилия, мадемуазель Ани?

Дама назвала фамилию Шер, пояснив, что недавно приехала в столицу из Швейцарии и еще не до конца освоилась.

– А кто ваши родители? – совершенно обнаглев, спросил Митя.

– Мой отец недавно скончался, – ответила Ани.

– Не может быть! – воскликнул Митя, от волнения засовывая шляпу в карман пиджака. – Этого не может быть… Но ведь мой отец… Тоже того… Правда, его убили… О, простите, я соболезную вашему горю…

– А я вашему.

– Как у нас много общего сразу вот так нашлось… Да, о чем же это я… Вы позволите пригласить вас, конечно, когда это будет возможно в связи с вашими обстоятельствами, да и моим тоже, увидеть вас…

Мадемуазель Шер сказала, что будет этому очень рада. Она проживает в этой гостинице, и ей всегда можно оставить сообщение или прислать телеграмму. Она слегка наклонила голову и попрощалась. Митя смотрел ей вслед, и сердце его разрывалось окончательно между горем и неописуемым восторгом. Кажется, еще немного, и он съел бы собственную шляпу. Вспомнив, зачем пришел, он взбежал на третий этаж.

Дверь номера была приоткрыта, – очевидно, забыли повернуть ключ. Оттуда доносились чьи-то приглушенные голоса. Митя ни за что бы не стал подслушивать. Никогда в жизни он не опустился бы до такой мерзости. Но сегодня все было несколько иначе. Он сразу узнал голос.

– Ольга, дорогая, я обещаю, что премьеру будешь танцевать ты.

– Если бы я могла тебе верить. От этого вся жизнь моя зависит, понимаешь, что этим нельзя играть? – отвечала сестра.

Послышался шорох тихого поцелуя.

– Я все для тебя сделаю, чего бы мне это ни стоило. Верь мне, я же тебя никогда не обманывал.

– Серж, мое доверие может мне очень дорого стоить… Отец меня видеть не хочет, мать ничего не может сделать против его воли, а брат… Он добрый, но такой нерешительный и слабый по сравнению с тобой. На тебя вся моя надежда. Только тебя люблю и не представляю иной жизни…

Дойдя до стадии окончательного бешенства, когда уже не существует ничего, кроме ярости, слепой и неудержимой, Митя дернул на себя дверь. Видимо, вид его был по-настоящему страшен. Ольга вскрикнула и спряталась за спину мужчины.

– Вот, значит, как… – тихо проговорил он и топнул ногой. – Вот кто твой тайный благодетель. Что ж, Ольга, поздравляю, ты нашла достойного героя…

– Дмитрий, мне, право, жаль…

– Молчать! – рявкнул Митя. – Вам слова не давали. Это дело семейное! Ты вот сейчас этому человеку в любви клялась, поцелуями его ласкала, на шею ему вешалась, а не знаешь, что несколько часов назад этот человек хладнокровно расстрелял твоего отца! Он убил отца! Этот негодяй папу убил сегодня! А ты… Ты с ним…

Лицо Мити скрутила судорога, он тяжело дышал, не замечая, как густая слюна капнула на лацкан.

– Серж, нет… – еле слышно сказала Ольга.

– Я клянусь тебе, что не имею к смерти господина Левина никакого отношения, – сказал Каренин. Ольга замерла, не в силах шевельнуться.

– Не трогай своими грязными лапами мою сестру, убийца!

– Господин Левин, я бы попросил вас…

– Вон отсюда! – закричал Митя так, что в коридоре стали открываться двери. – Вон! Или я вызову полицию!

Серж хотел было что-то сказать, объяснить, убедить, но Ольга смотрела на него, не готовая ни понимать, ни слышать. Он протянул ей ладонь, она отшатнулась и вжалась в стену. Митя зарычал, кажется, готовый броситься с кулаками. Серж вышел мимо него.

– Ты еще пожалеешь, – бросил он на ходу.

Но Митя только рукой на него махнул.

– Значит, премьеру танцевать будешь? – сказал он, сжимая кусок гардины, что закрывала дверь. – Значит, брат твой слабее и хуже этого убийцы. И это благодарность за то, что я для тебя сделал, за то, что я заступался за тебя перед отцом… Спасибо, сестра, – он опять поклонился до земли. – Так вот я тебе так скажу, Ольга Константиновна. Нет у вас больше брата, живите, как вам совесть подскажет. Ноги моей здесь больше не будет. Видеть тебя у нас на даче или в доме не хочу. Не смей появляться при мне. Пусть тебе убийца моего отца заменит и брата, и мать…

Он пробормотал грязное слово, плюнул на порог и выбежал вон.

39

Николя Гривцов перешел из участка в сыскную полицию чуть меньше года назад. В участке жизнь его напоминала нескончаемый скучный кошмар, из которого юноше было не выбраться. Занимая самый нижний чин, он был мальчиком на побегушках для каждого. Кому-то он бегал за папиросами, пристав посылал его в трактир за обедом, а чиновники сваливали все бумаги. Вместо романтики полицейской жизни, о которой он мечтал, начитавшись пятикопеечных криминальных романов, Николя получил реальность, столь серую и безысходную, что веселее было полезть в петлю. Спас его Ванзаров, взяв под опеку и не позволяя глупейшим идеям о «великом сыщике Николя Гривцове» пустить корни в душе юноши. Вытащив Николя из общей полиции, Ванзаров поручал ему любую работу, которая нужна была сыску. Николя старался изо всех сил, часто путал и делал невпопад, но горячее желание служить искупало все его промахи и безудержный мальчишеский задор. Уголовный мир, с которым Николя начал знакомиться, порешил, что из кадета[9] толк будет, правда, до Ванзарова никогда ему не дорасти. Но и такое уважение дорогого стоило.

Не желая подниматься в Управление сыска, Николя сидел в участке, зная, что мимо все равно пройти невозможно. И сидел он так уже добрый час. Вернее, на час опаздывал Ванзаров, что было равносильно восходу солнца на западе. Николя поглядывал на часы и уже решил, что это он очередной раз что-то перепутал, велено ему было прийти в другой час или даже день. Но сомнения его вскоре рассеялись.

Ванзаров появился с улицы, наверняка пешком пришел, но вид имел несколько необычный. Всегда ровно завязанный галстук съехал набок, шляпа еле держалась на затылке, а во взгляде Ванзарова бродили смутные огоньки, как искры фейерверка в глухом тумане. Могло показаться, что он пьян. Ничем иным Николя не мог объяснить столь бравый облик. Он незаметно принюхался, но и намека на алкоголь не учуял. Как можно быть навеселе, но при этом не выпить ни грамма, было для Гривцова полнейшей загадкой. Одной из тех, что Ванзаров ему частенько загадывал.

Он указал Николя на допросную, которая счастливо пустовала. Там Гривцов смог еще раз убедиться, что его начальник трезвее некуда. Только слегка ошалевший. Не зная, как себя вести, Николя сидел и старательно разглядывал серые стены.

Побродив возбужденным гусаком, Ванзаров выпил полграфина воды, подумал и прикончил другую половину. После чего осмотрел себя, нашел множество изъянов в одежде и, ничуть не стесняясь помощника, навел порядок. Не прошло и пяти минут, как перед Николя стоял его прежний Ванзаров. Только искорки в глазах еле заметно тлели.

Ванзаров потребовал отчет, чем несказанно удивил Николя. Гривцов только что сделал все, что от него требовалось по последнему делу, а нового задания не получал.

– Бездельничаем, значит, – сказал Ванзаров, пытаясь пригладить взлохмаченные волосы. – Занимаемся неизвестно чем в драгоценное служебное время.

– Никак нет, Родион Георгиевич, ни минуты передышки. – Николя не стал уточнять, что чиновники сыска стали подсовывать ему свои дела на оформление. Жаловаться на коллег он счел ниже своего достоинства.

Ванзаров хотел было устроить показательный урок, но что-то ему показалось забавным в напряженном лице Николя, и он рассмеялся, звонко и чисто. Вместо того чтобы обидеться, Гривцов засмеялся вместе с ним, без всякой причины, а просто потому, что эти два человека очень хорошо поняли, как глупо выглядели друг перед другом. И не стеснялись смехом признаться в этом.

Наконец, Ванзаров глубоко вздохнул и успокоился.

– Простите меня, коллега, – сказал он. – День выдался странный. Не обращайте внимания. У меня для вас важное поручение.

Николя готов был в огонь и в воду. Но от него подвигов не потребовалось. Ванзаров лишь попросил поднять дело по самоубийству, случившемуся двадцать лет назад на какой-то заштатной станции Московско-Нижегородской железной дороги. Требовалось само дело и все сохранившиеся показания свидетелей.

Не такого ожидал Николя. Опять, вместо пуль и ножей разбойников и грабителей, ему предстояло сдувать пыль с архивных дел. А то, что сдувать придется основательно, он не сомневался. Шутка ли: разыскать в архиве Министерства внутренних дел отчет двадцатилетней давности.

Гривцов откровенно приуныл. Дух его взбодрили заверением, что находка этого дела, а лучше свидетельских показаний, может стать решающим фактором в раскрытии сразу двух свежих убийств. Вот только детали этих происшествий Ванзаров сообщить отказался. Чтобы не сбивать направление поиска, пояснил он, но Николя прекрасно видел, что дело тут в чем-то совсем ином.

40

Серж честно хотел выполнить совет и остаться дома хотя бы до последнего поезда на Петергоф. Но у входа его поджидала карета с зарешеченными окнами. Вежливый жандарм попросил сесть и, не слушая никаких аргументов и просьб, закрыл за ним дверцу. В тесном помещении пахло грязными сапогами и мочой. Серж ехал стоя, держась за прутья решетки.

Тюремная карета свернула на Мойку и встала около известного дома. Вежливый жандарм открыл узилище и помог сойти. И был так вежлив, что проводил в кабинет, где предложил устраиваться как будет удобно. Кабинет был строгий, ничего лишнего, только два стула и письменный стол. Серж не счел нужным показывать, что собирается задерживаться здесь надолго. Он остался стоять и даже скрестил руки на груди для собственной уверенности, которой он не чувствовал.

Немного погодя в кабинет вошел другой жандарм, такой же моложавый, коротко стриженный. Он представился поручиком графом Вронским и просил садиться. Знакомая фамилия произвела на Сержа магическое впечатление. Он не стал открывать, что знает отца поручика. За этим последовали бы объяснения, по каким причинам он знает его отца и что их незримо связывает.

Но Вронский, словно учуяв особое отношение подозреваемого к себе, проявил добродушие. Он сообщил, что господин Каренин вовсе не арестован, об этом и речи не идет, а приглашен в Охранное отделение в качестве свидетеля по делу об убийстве его отца и госпожи Остожской. Серж повторил в общих чертах, как, встретив жену, приехал и обнаружил два трупа. Жандарма интересовало, где он провел ночь. Серж признался, что был у любовницы.

Это еще больше растопило обстановку. Вронский заулыбался, даже подмигнул и стал расспрашивать о его отношениях с балериной Остожской, о том, как отец мог оказаться в его доме, и прочих деталях, какими уже интересовалась сыскная полиция. Вопросы были похожими, но Сержу показалось, что выводы из них здесь делают совсем не такие, какие ему бы хотелось. Вронский медленно, но верно подводил к тому, что проникнуть ночью в дом Остожской не удалось бы без посторонней помощи. Не было ли у нее какого-то помощника? На это Серж мог ответить, что разорвал с ней всяческие отношения. Тогда, закрыв папку, в которой вел протокол, Вронский спросил: как же, в таком случае, Остожская получила от господина Каренина приглашение на свидание у него дома?

Ответ жандармский поручик выслушал внимательно, кивнул и сообщил, что свидетель может быть свободен. Только столицу не покидать, но на завтрашнюю велосипедную тренировку выехать можно. Вронский на прощание пожал Каренину руку, и Серж по его глазам понял, что ни единому его слову граф не верит и отпускает его только на время, как кошка отпускает мышку пред тем, как схватить зубами намертво.

41

Ани вошла в холл отеля в прекрасном расположении духа. Вечерний воздух освежил разгоряченные мысли, она окончательно решила, что будет делать. От этого ей было легко и весело, как от предвкушения опасности. Она вспомнила свой детский страх перед первой прогулкой на водопад, когда издалека услышала надвигающийся гул, от которого задрожали колени и ей захотелось бежать без оглядки, но тогда она справилась. Знакомое и забытое ощущение вернулось. Она встретила его с радостью и настолько занялась им, что не заметила, как дорогу ей преградил незнакомец. Ани взглянула, – первой ее мыслью было, что объявился еще один воздыхатель, что для одного дня многовато. Но молодой человек с усами, которые нельзя было не заметить, желания упасть на колени или рассыпаться в комплиментах не выказывал. Напротив, смотрел как бы изучая, если не сказать: дерзко смотрел.

– Госпожа Каренина Анна Алексеевна? – спросил он, потом назвал себя и добавил: – Меня прислал ваш брат.

– Серж хочет сообщить, что дарит мне свободу при помощи чиновника полиции. Это шутка в его стиле.

– О вашей свободе мне ничего неизвестно. Зато он указал, что у вас имеется изображение вашей матери.

– У меня нет и никогда не было ее портрета, – ответила Ани. – Ее образ хранится у меня в сердце с детскими воспоминаниями. Как и любовь к ней.

– Говорят, вы – копия Анны Аркадьевны Карениной, – сказал Ванзаров довольно ласково. Вышло это у него само собой, без стараний. Не потому, что она была очень красива, не по тому изяществу и скромной грации, которые видны были во всей ее фигуре, но потому, что в выражении миловидного лица было что-то особенно ласковое и нежное. Ани не мешала ему разглядывать себя.

– Вам достаточно? – спросила она.

– Значит, отец вам не так дорог, как мать.

Такой вопрос заставил ее только чуть-чуть приподнять бровь.

– Не понимаю, о чем вы. Меня выкармливала итальянка, я привыкала с детства к солнцу и воздуху Европы. Здесь я задыхалась. Отец отвез меня в Швейцарию. Он спас меня от болезни легких. Я его практически не знала. Он навещал меня раз, а то и два раза в год. Письма же от него приходили только на Рождество.

– Вам известно, как умерла ваша мать?

Бестактный вопрос, заданный в холле гостиницы, где на них уже косились, а сальные взгляды оценивали, насколько хороша эта бланкетка, что подцепила представительного мужчину, оставил Ани исключительно равнодушной. Она словно не замечала ничего из того, что не интересовало ее.

– Отец рассказывал, что она упала под поезд, – все же ответила она.

– Если бы вы узнали, что это не совсем так и в ее смерти виновны люди, вам близкие, ваши родственники?

– Я бы их убила, – просто и буднично сказала Ани.

Ванзаров был благодарен за прямоту.

– Отчего вы не знакомитесь с дядей, кузенами и кузинами? – спросил он.

– Зачем? Возможно, скоро у меня будет новая семья, – последовал ответ. – Со старой меня ничего не связывает.

– Вы странно говорите для молодой невесты.

– Это не моя свадьба. Брату нужно и выгодно это родство. У него деловые отношения с моим женихом, чиновником городской управы.

Такому спокойствию противопоставить было нечего.

– Вчера вечером ваш брат приходил сюда… по одному делу, – сказал Ванзаров, чувствуя, что она прекрасно поняла, о чем речь, и улыбнулась ему краешком губ. – Он признался, что вы его видели. Вас не затруднит подтвердить этот маленький факт.

Ани так задумалась, что даже по-детски приложила пальчик ко лбу.

– Неужели видела? – спросила она саму себя.

– У вас есть сомнения?

– Ну, раз брат говорит… – Ани вздохнула. – Значит, так и есть. Он ведь теперь старший в семье. Вроде отца для меня, под венец поведет. Потому что от отца я получила только благословение. И это немало.

– Так видели вы Каренина или нет? – настаивал Ванзаров.

– Зачем вам это?

– Мне нужна от вас всего лишь правда.

– Вы первый в России, кто от меня это требует, – сказала Ани. – В награду за это вы ее получите. Вот вам мой ответ: нет, я не видела брата в отеле ни вчера вечером, ни прежде. Скажу вам по секрету, что решительно не знаю его секретов. Неужели при живой жене у него есть повод бывать здесь так часто? Не могу в это поверить…

Ванзаров не был уверен вполне, но, кажется, она кокетливо подмигнула.

42

Велосипедное общество давно присмотрело учебное поле, что располагалось в большом треугольнике, ограниченном лагерем военно-учебных заведений, Колонистской слободой и частью Петергофа, именуемой Заячий Ремиз. Место было удобное во всех отношениях. Практически все члены общества имели дачи, от которых до поля было минут пять неспешной езды. Плату за аренду взимали чисто символическую, по причине любви начальника лагеря к велосипедам вообще и пикникам общества в частности. Но больше всего устраивала земля. В столице было не так много мест, где можно было тренироваться на спортивных велосипедах, не боясь проколоть тонкие шины.

Чтобы подготовиться к заездам на велодроме в Стрельне и получить шанс на победу в знаменитых заездах на две и три мили, надо было где-то крутить педали. В Петербурге между извозчиками, конками, ломовыми телегами, уличным мусором и городовыми много не наездишь. А за городом асфальт покрывал считаные версты. Хорошее покрытие имела дорога из столицы в Царское Село и еще небольшая ее часть, доходившая до Петергофа, чтобы члены царской фамилии, да и сам император, не узнали на себе, что такое русские дороги. Ездить по этим отрезкам, гордо именуемым шоссе, было затруднительно. Местные жители относились к велосипедистам с веселым панибратством, мальчишки с криками бежали за ними, размахивая шапками и улюлюкая, а кто повзрослее – показывали пальцем, трясясь от смеха. Для солидных господ из общества такие развлечения были не по чину. Для них учебное поле было сущим раем. Никаких мальчишек, циничных крестьян, посторонних глаз и дорожной пыли. Но самое главное: земля была вытоптана армейскими сапогами до плотности бетона. После прохождения маршевым шагом нескольких батальонов велосипедисты могли рассчитывать на относительно ровную трассу. Оставалось пройти по ней метелками и граблями, удаляя опасные камешки, и путь к победам был открыт.

Тренировка становилась важным событием в жизни общества. Устраивался буфет с холодными и горячими закусками – для удобства сопровождающих дам и приятелей расставлялись столики, между которыми бегали официанты, разнося чай и прохладительное. Спортсмены могли оставить мелкие вещи и переодеться в спортивные бриджи и пиджаки в специально отведенном месте: между четырьмя шестами на веревках растягивали белое полотно, и этот импровизированный походный тент укрывал мужскую скромность от любопытных глаз. Не хватало только оркестра и выступления артистов, чтобы окончательно перепутать тренировку и светский пикник. Во всяком случае, дамы относились к этому мероприятию соответственным образом. Не задумываясь, какое важное спортивное значение имеет тренировка для развития велосипедного спорта в России, они веселились от души: демонстрировали новинки моды, обменивались сплетнями, заказывали шампанское. Куда больше рекордов их интересовали фасоны и модели, что в таком разнообразии можно было наблюдать за каждым столиком. Дамы любезничали, не забывая оценивать наряды друг друга. Особо интересовали всех шляпки.

Кое-кто из членов клуба в сердцах заявлял, но только среди своих, что из тренировки устроили какой-то модный показ. Но такое недовольство высказывалось сугубо в мужском обществе. На поле царила легкая и непринужденная атмосфера, никак не разжигающая азарт спортивного состязания. Участники тренировки все не могли начать заезды, разбившись на маленькие группки и смеясь каким-то глупейшим шуткам. На линии старта печально ожидал только Серж, который не разделял общего веселья.

Достаточно изучив спортсменов, болельщиков и присутствующих дам, Ванзаров отметил много приметных лиц. Лично он не был с ними знаком, но встречал на официальных приемах. Здесь были высокие чиновники Министерства финансов, Министерства двора и важное лицо Министерства внутренних дел. Любви к велосипедному спорту оказались подвластны все министерства. Наверняка здесь были чиновники Министерства путей сообщения, но их Ванзаров в лицо не знал. Для себя он отметил, что любовь к спорту требовала немалых средств. Кроме обязательного костюма с кепи, спортсмены тренировались на лучших английских и немецких моделях велосипедов, которые стоили месячной зарплаты скромного чиновника сыскной полиции.

Каренин выглядел чужим на этом празднике. Оперевшись о седло новенького «Витворта», он рассматривал сухую землю и, оттягивая пальцы, щелкал суставами. В таком состоянии было трудно рассчитывать на хороший результат. Ванзарову он еле заметно кивнул.

– У нас не принято торопиться, – словно оправдываясь, сказал он. – Угоститесь пока чем-нибудь.

– Понимаю, зачем вам понадобилась эта тренировка, – ответил Ванзаров, невольно ощущая запахи закусок.

– Надо же как-то развеяться…

– Куда важнее поддерживать дружеские отношения с нужными людьми. И умело им проиграть.

– Надо сильно постараться, чтобы проиграть достойно, – отвечал Серж, не скрывая, что в целом догадка верна. – Меня вчера вызвали в охранку, если это можно так назвать.

– Этого следовало ожидать, – убиты чиновник высокого ранга и актриса императорской сцены. А что вы хотели?

– Я бы хотел, чтобы все это поскорее кончилось. Никак не могу прийти в себя после вчерашнего общения с жандармом.

– Это они умеют, – согласился Ванзаров. – А что, граф Вронский проявил с вами излишнюю твердость?

Серж посмотрел так отчаянно жалостливо, что пояснения не требовались.

– Кстати, нужно ваше мнение, – продолжил Ванзаров, не замечая призыва к состраданию. – Как вы думаете, Кирилл Алексеевич Вронский знает, что связывает вашу и его семью?

– Я об этот думал, – ответил Серж, ловя руль, который норовил выскользнуть. – Мне показалось, что он просто выполнял служебный долг. Никакого намека на то, что он осведомлен о… знает ту историю, я не заметил.

– А вы не пробовали это узнать?

– Поверьте, господин Ванзаров, мне было не до того… О, кажется, сдвинулось с мертвой точки.

В обществе произошло какое-то движение. Велосипедисты с явной неохотой покидали столики, оставляя бокалы с шампанским и милых дам, направляясь к линии старта. Чтобы не мешать, Ванзаров отошел к зрителям. Его дружески хлопнули по плечу.

Стива улыбался и салютовал бокалом, в котором лимонным блеском играло шампанское. Как будто вчера ничего и не было. Он весь светился, – казалось, солнечные брызги так и разлетаются вокруг него.

– Чудесный день! Чудесная погода! И чудесное общество! И ура всему миру! – провозгласил он. – Что вы такой скучный, Ванзаров? Смотрите, сколько очаровательных дам! Сколько соблазнов и приключений! А вы кукситесь. Вы такой же, как и все нынешние, все разговоры только о деньгах и делах. Разве так надо жить? Мы любили кутнуть, но у вашего поколения все пресно. Я вот по своим детям сужу. Вы мне показались не таким…

– Исключительно другой. Буйное веселье и безрассудные поступки. Включая романы с замужними дамами. У меня на кабинете табличка имеется.

– Неужели? – простодушно поразился Стива.

Ванзаров предпочел свернуть с опасной темы.

– Говорят, вчера вы заявили княгине Бетси, что знаете, кто убил Каренина и Левина, – сказал Ванзаров, следя за тем, как исчезает веселость с лица Стивы. – Так прямо и заявили. Меня очень интересует ваше мнение.

Сделав большой глоток, Стива поставил бокал на поднос возникшего официанта.

– Извольте видеть преступника: вот, бросил все дела в министерстве… – сказал он, высматривая кого-то в толпе дам, – …вернее, оставил их на помощника Мишеньку Вертенева, это зять мой, муж Танечки, очень надежный человек, и сюда. Так жалко стало терять такой день, зарываясь в бумаги. Бумаги от нас никуда не денутся. Верно? Какая жалость, что вы не курите…

Стива принялся хлопать себя по карманам, приговаривая, что стал растяпой, и как только мог забыть свой портсигар. Он извинился и побежал к тенту.

На старте велосипедисты выстроились в две шеренги, опираясь о землю одной ногой. Серж занял место во втором ряду, из которого выбраться было невозможно, но зато оно позволяло достойно проиграть нужным чиновникам. Ничто так не скрепляет дружбу с нужным человеком, как его уверенность в спортивном превосходстве.

Зрители, привлеченные началом заезда, обратили свое внимание на спортсменов. Среди шляпок, перьев и вуалей мелькнуло лицо Надежды Васильевны. Она оживленно беседовала с кем-то, смеясь и пробуя шампанское. Могло показаться, что она владела собой, чтобы в этот трудный период быть опорой мужу, давая ему силы и вселяя оптимизм. Издалека нельзя было разобрать, о чем шла беседа. А по губам Ванзаров еще читать не умел, о чем изрядно сожалел.

Судья в мундире пехотного полковника, раскрасневшийся и веселый, потребовал всеобщего внимания, объявил, что первый тренировочный заезд начинается, и поднял револьвер, чтобы дать старт. Публика затихла, даже официанты замерли в любопытстве.

В полотняном шатре что-то хлопнуло, долетел странный звук, словно из бочки выбило вино. Через секунду раздался грохот, как будто падал шкаф с посудой. Спортсмены и зрители стали оглядываться.

До шатра было шагов десять. Рванувшись напрямик, Ванзаров задел какого-то официанта, в три прыжка оказался у полотняного входа и заскочил внутрь. Полковник, не зная, что ему делать, так и стоял, задрав руку с револьвером. Дамские головки, как по команде, повернулись к раздевалке, ожидая, чем кончится такое неожиданное происшествие. Только ветерок играл перышками шляп. На поле стояла полнейшая тишина. Случайный звон бокала показался неприлично громким. Все внимание было приковано к шатру.

Придерживая край полотна за спиной, чтобы он не распахнулся, Ванзаров выскочил наружу.

– Срочно доктора! – крикнул он полковнику, уставившемуся на него отупевшим взглядом.

По рядам зрителей пронесся тихий шорох. Официанты переглядывались, словно кто-то из них должен был знать, что случилось.

– Господа! – еще громче выкрикнул Ванзаров, чтобы на него посмотрели все. – Прошу оставаться на местах!

Началась полная неразбериха. Спортсмены слезали с велосипедов, путаясь в педалях и при этом обсуждая, кто это там командует. Некоторым дамам стало плохо, кто-то вскрикнул, кто-то зарыдал, потребовалась вода и свежий воздух. Официанты вспомнили о своих обязанностях. Зазвенела битая посуда. В довершение всего полковник от волнения нажал на курок. Стоило звуку выстрела прокатиться над полем, как дамы, более не сдерживая себя, стали визжать что есть мочи. И даже немножко падать в обморок, чтобы в этот страшный час на них наконец обратили внимание. Велосипеды были забыты и брошены на землю, спортсмены снова превратились в заботливых мужей.

Среди всеобщей суматохи только Серж остался у своего велосипеда. Надежда Васильевна махала ему, взывая о помощи, но он вцепился в руль и, кажется, не замечал, что происходит.

Ванзаров не подпускал никого к шатру, отогнав самых любознательных, и следил за тем, чтобы никто не улизнул. Публика, хоть и переживала, оставалась на месте, желая узнать развязку: зачем было послано не только за доктором, но и за полицией.

43

Кирилл Вронский встретил Ани на станции Новый Петергоф. Взяв ее под руку, он предложил сесть в коляску, что ждала на площади. Она захотела прогуляться после тесного и неудобного поезда. Они шли медленно. Скромное платье рядом с голубым мундиром казалось излишне простым, но Вронский не обратил на это внимания. Ему было удивительно хорошо просто идти рядом с ней, поддерживая невесомую ручку, заглядывать в ее лицо, спокойное и чистое, смешить, болтать о пустяках и чувствовать, что не было ничего более прекрасного в его жизни, чем эта прогулка.

Они вошли в петергофский парк, но он не взглянул на беседки, фонтаны и статуи, белевшие наготой мрамора среди зелени и солнечных бликов. Ани поглядывала на Вронского, чуть скашивая глаза, улыбалась его шуткам и поддерживала разговор, но ей все время хотелось кое-что сказать. Некоторое напряжение выдавало ее.

– Вас что-то беспокоит? – спросил Вронский, бережно прикоснувшись к ее пальцам, которые оказались неожиданно холодными, как мраморными. – В такой день надо гнать все плохие мысли. В такой день должно обязательно случиться что-то очень хорошее. Верьте мне.

– Я должна вам кое в чем признаться, – наконец сказала она.

– О, надеюсь, вы знаменитая преступница! – обрадовался он. – Тогда я вас непременно арестую и уже не выпущу, как бы меня ни просили. Признавайтесь, маска, под каким именем вы известны: Королева Воров? Или Анна-Брильянт? Или все-таки Безжалостная Эльза?

– Моя фамилия не Шер, – сказала Ани и посмотрела ему прямо в глаза. На Вронского эта новость не произвела ровно никакого впечатления.

– Всего-то? – легкомысленно заявил он. – Это пустяки.

– Поверьте, я не хотела вас обманывать, меня просили до некоторого события представляться именно так.

– Дорогая Ани, я давно знаю, что вы никакая не Шер, а Каренина, сестра Сергея Алексеевича.

Ани проверила, не шутят ли над ней.

– Откуда вы узнали? – спросила она. – Вам брат сказал?

– С Сержем мы имели приятную беседу несколько по иному поводу. А знать мне полагается по роду службы. Стоило навести справки, как выяснилось: никакая мадемуазель Шер из Швейцарии в столице не числится. Зато в гостинице «Англия» записана госпожа Каренина. Чему я ужасно рад.

– Благодарю вас, что не осуждаете, мне не хотелось вас обманывать…

– Милая Ани… Даже если бы вы были безжалостной убийцей, в моем сердце вы бы нашли полную защиту и прощение. Меня тревожит совсем иное… Ваша свадьба с неким господином Ярцевым. Вот это беспокоит меня исключительно. Судьбе или тетушке Бетси было угодно, чтобы мы встретились так поздно, а я вовсе не желаю оказаться опоздавшим.

– Что же делать? – спросила она тихо и отвернулась, словно разглядывая какую-то статую. – Свадьба назначена через два дня. Завтра мой жених устраивает прием. Его не остановило даже то, что моего отца убили. Впрочем, и моего брата это тоже не остановило. Исключительно деловые господа…

Вронский поднес ее руку к своим губам.

– Нет безвыходных ситуаций, если есть желание найти выход, – сказал он. – И сила.

– Это не тот случай…

– А знаете что, прекрасная Ани, у меня возникла внезапная идея! Приглашаю вас к нам на дачу. Хочу, чтобы вы познакомились с моим отцом. Он старый вояка, прошел Балканскую войну, теперь в отставке, все лето сидит в саду. Познакомиться с ним будет очень важно…

Любая столичная барышня на ее месте испугалась бы и стала отказываться, хотя бы потому, что платье, прическа и шляпка не соответствовали важности визита. Но Ани не думала о таких пустяках и согласилась сразу. Как будто чувствуя, что это знакомство будет действительно важно.

Граф Алексей Кириллович, ожидая гостью, которую обещал сын с утра, чувствовал себя неловко. Он не знал, какую роль должен сыграть. Кирилл отказался признать эту девушку своей невестой и желал, чтобы отец пока лишь взглянул на нее и составил свое мнение. Такое желание сына было для старшего Вронского несколько неожиданным.

Нельзя сказать, что они были далеки. Кирилл вырос без матери, почти что на руках графини Веры, жены брата Александра. Женское воспитание казалось Вронскому неправильным и глупым, портящим мальчика, но иного он предложить не мог. Алексей Кириллович, оставшись без жены, не знал, как и взяться за ребенка. А потому доверился свояченице, которая уже воспитала своих детей. В результате Кирилл вырос веселым, легким, открытым, но совершенно не поддающимся никаким ограничениям. Он всегда делал только то, что ему хотелось, не считаясь с чужим мнением. И к отцу он тоже не прислушивался. Так было, когда Кирилл отказался поступить в гвардию, как полагалось потомку рода Вронских, в котором все мужчины были военными, и самовольно сдал экзамены в училище корпуса жандармов. Так было, когда он отказался от брака с молодой графиней Надсон. И так было, когда Кирилл решил служить в Охранном отделении, с чем Вронский не смог смириться. Он считал, что защищать трон и отечество благородному человеку полагается на поле боя. Но не в застенках же охранки! Граф испытывал к этим господам, которых сын иногда привозил на дачу, некоторую брезгливость, уходил на долгую прогулку, чтобы не жать им рук, но и не скомпрометировать сына излишней гордостью.

Для чего понадобилось Кириллу мнение отца по поводу какой-то барышни, приехавшей из Швейцарии, Вронский понять не мог. Он решил быть вежливым с ней, как он был вежлив с любым, ниже его по положению, не избавившись от привычки смотреть на людей как на вещи. Наверняка барышня не имеет к высшему свету никакого отношения. Обычная милая простушка.

Вронский заметил из-за ограды мундир сына и девушку, которую он вел под руку. Правила этикета требовали, чтобы хозяин вышел к гостям. Граф спустился с веранды и стал ждать, ничем не выказывая раздражения, овладевшего им. Он видел, как Кирилл пропустил барышню в калитку. Барышня была среднего роста, хорошо сложена, хотя и чуть полновата. Лицо скрыто под широкополой шляпой. Что же касается платья, то Вронский невольно отметил, что она и понятия не имеет о моде. Увиденного было вполне достаточно. Ему захотелось как можно скорее избавиться от этой обязанности, ставшей обременительной.

Сын зашел на шаг вперед и для чего-то отдал честь.

– Отец! – торжественно произнес он. – Позволь представить тебе Анну Алексеевну, прибывшую в столицу из Швейцарии. Хотя она предпочитает, чтобы ее называли Ани.

Барышня подняла лицо.

Алексей Кириллович обладал крепким характером, закаленным войной и тяжелым ранением. Он только задержал дыхание, все еще не веря, что такое чудо возможно.

Это была она. Сдержанная оживленность играла в ее лице и порхала между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшей ее румяные губы. Как будто избыток чего-то так переполнял ее существо, что мимо ее воли выражался то в блеске взгляда, то в улыбке. Она потушила умышленно свет в глазах, но он светился против ее воли в чуть заметной улыбке. Она была прелестна в своем простом платье, прелестны были ее руки, прелестна твердая шея, прелестны вьющиеся волосы, прелестны грациозные легкие движения рук, прелестно это красивое лицо в своем оживлении; но было что-то ужасное и жестокое в ее прелести. Вронский увидел Анну. Она стояла перед ним живая и молодая, такая, какой он запомнил ее и какой она осталась на его портрете. И это было по-настоящему страшно. Интерес сына открылся для него с неожиданной стороны и нашел столь необычное объяснение, и Вронский подумал, что, быть может, случилось то, чего он так долго ждал и боялся. Хотя поверить в это было совершенно невозможно.

Кирилл с интересом наблюдал, какую внутреннюю борьбу преодолевает отец. Он слишком хорошо изучил его манеру, чтобы не заметить, что Вронский растерян до крайней степени.

– Как вас зовут, мадемуазель? – спросил он не своим, напряженным голосом.

– Анна Алексеевна Каренина, – ответила Ани.

Кирилл должен был признать, что она не испытывает и тени робости, какую прилично иметь девушке, а, напротив, смотрит на его отца открыто и прямо.

– Вы дочь покойного Алексея Александровича Каренина? – тихо спросил Вронский.

Ани только кивнула ему в ответ.

– Прошу простить мою дерзость, но сколько вам лет?

– Двадцать один, – ответила Ани.

– Господин поручик, – вдруг обратился Вронский к сыну, – не могли бы вы оставить нас с Анной Алексеевной наедине?

Против ожидания, Кирилл не изумился столь необычной просьбе, только щелкнул каблуками и вышел в калитку. Ему было чрезвычайно интересно, о чем таком отец хотел поговорить с Ани. И, наверное, он бы нашел причину, чтобы остаться. Только особое, одному ему известное выражение стальной решимости, какая возникала у отца в исключительных случаях, заставило Кирилла безропотно повиноваться.

Вронский пригласил гостью в гостиную, но Ани предпочла остаться в саду. Они сели друг напротив друга в плетеные кресла. В каждом мельчайшем движении, в каждой черточке, в манере держать голову, в особом блеске глаз, в том, как она отвечала и улыбалась ему, Вронский узнавал Анну. Его дочь была слишком точной копией матери. Ани вела себя удивительно естественно, не кокетничала и не проявляла глупое жеманство, что свойственно молодым девушкам. Она была проста и непосредственна. Вронский не заметил, как они заговорили о европейской политике, затем обсудили новейшую литературу, перешли к воззрениям на религию графа Льва Толстого, коснулись свобод и избирательного права женщин и даже обсудили музыкальные новинки, среди которых обменялись замечаниями о композиторе Глазунове, премьеру нового балета которого ожидали осенью.

Во время беседы Ани выказала не только хорошее образование, но и умение мыслить. Она не повторяла чужие глупости, но умела отстаивать свое мнение, доказывая аргументами, а не светскими глупостями. Вронский видел в ней не только отличное образование, широкий кругозор, но и глубокий, живой ум. Что радовало и пугало графа одновременно. Это была его дочь, и он мог гордиться ею, хотя сам не приложил усилий к тому, чтобы она выросла такой. Он запомнил ее в колыбели крохотным существом с шафранно-красным, пушистым и сморщенным личиком, с пухлыми ручонками. А теперь перед ним сидела красивая и гордая женщина.

Она взяла от родителей все самое лучшее. Вронский это видел отлично. Чувство глубокого, полного и бесконечного счастья, какое он испытал в их первый раз с Анной, вернулось к нему. Это было столь невозможное счастье, – то, что эта умница и красавица была его дочь. Но она носила фамилию совершенно чужого для нее человека. Вронский все собирался сказать главное, но так и не решился. Он еще подумал, что предстоит объяснение с Кириллом, который не знал, что у него есть сестра. Но тут Вронский сложностей не предполагал: после упреков и обид Кирилл, разумеется, смирится и примет неизбежное. Ничего иного ему все равно не оставалось. Не зря же он привел ее сам.

Кирилл Алексеевич вернулся через полтора часа. Вронский приказал немедленно подать обед. Он не хотел расставаться с Ани, ему хотелось говорить с ней еще и еще. Но она вдруг поднялась, сказав, что у нее есть срочные дела. Вронский поцеловал ей руку с такой нежностью, что сам испугался.

– Как вам эти насаждения? – спросил он, указывая на шедевры итальянского садовника, не столько из интереса, но чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

– Они уродливы, – просто ответила Ани, чем вызвала в душе Вронского бурную радость.

– Вот не знаю, что с ними и делать, – только заметил он.

– Прикажите на их место посадить молодые деревца.

– Да, пришло время сажать молодые деревца, – согласился он.

Чтобы как-то войти в разговор, Кирилл вызвался проводить гостью на станцию. Ани отказалась, пояснив, что ей надо навестить брата. Тогда Кирилл заявил, что непременно проводит, хоть до перекрестка.

– Прошу бывать у нас непременно в любой день, да хоть завтра заглядывайте, – сказал Вронский. – Нам еще многое надо обсудить.

Таким мягким Кирилл еще никогда не видел отца. Перемена была столько необъяснима, что даже в чем-то тревожна.

Они вышли на дорогу, утопавшую в зелени. Кирилл сам взял Ани под руку.

– Кажется, я начну ревновать вас к отцу, – сказал он, стараясь придать обиде шутливый тон.

Ани повернула к нему голову.

– Не стоит.

– Отчего же?

– Вы ему не соперник.

Понимать столь дерзкое высказывание предоставлялось, как ему будет угодно. Ани была задумчива, отвечала невпопад и, кажется, не слушала его болтовню. Это сильно задело Кирилла. Он не мог хоть в чем-то проиграть отцу. Привыкнув действовать решительно, идя напролом, особенно в отношениях с отцом, он не нашел иного выхода, как сорвать первую попавшуюся ветку.

– Вы не оставляете мне выбора, – сказал он, преграждая Ани дорогу. – Чтобы не получить в вашем лице прекрасную мачеху, буду вынужден сегодня же вечером просить вашей руки… У кого же ее просить? Ах, да, конечно, у вашего брата, – он протянул ей ветку. – Анна Алексеевна, вы примете мое предложение?

Ани взяла у него ветку, покрутила и словно нечаянно выронила.

– Вы полагаете, это единственный выход? – спросила она.

– Я неплохо знаю отца. Он, как и я, всегда добивается того, чем желает обладать. И уступать ему я не намерен.

– Вы, но не я, – сказала она, оборачиваясь к нему. – К чему все эти водевильные страсти? Вы знаете, что я обязана выйти замуж.

– Неужели стать графиней Вронской хуже, чем женой чиновника?

– Я подумаю о вашем предложении, – ответила Ани и быстро пошла прочь. Вронский не стал ее догонять, но долго смотрел вслед.

44

Дамы начали выражать возмущение, устав сидеть на шатких стульях, да и закуски с напитками закончились. Их мужья были крайне недовольны тем, что им не позволяют пройти в шатер и переодеться или хоть одним глазком взглянуть, что там произошло. Официанты устали торчать без дела. Даже полковник, хозяин учебного поля, притомился и сел прямо в траву. Только господину, назвавшемуся чиновником сыскной полиции, до этого дела не было. Он не позволял расходиться, не обращал внимания на жалобы и протесты. Страдания велосипедного общества ему были глубоко безразличны. В шатер он пропустил только уездного доктора, обменявшись с ним тихими замечаниями, когда тот вышел наружу.

Публика уже давно бы улизнула, но неприятный господин успел окружить место происшествия городовыми, которые прибыли вместе с приставом. В этот раз Ильичев вел себя все так же мирно, не желая показывать власть и мешать сыску. А более всего желая свалить на сыскную полицию второе подряд происшествие. Петергоф находился под особым присмотром, близость к царствующим лицам обязывала к порядку, даже на кражи начальство смотрело косо. Не говоря уже о несчастном случае на охоте. Нынешнее событие грозило приставу и вовсе тяжкими объяснениями. Ильичев свято надеялся, что столичная знаменитость снимет у него с шеи тяжкий груз.

Дамы не заметили, откуда появился высокий брюнет с желтым чемоданчиком и легкой проседью на висках. Зато все ощутили странный, если не сказать невыносимый запах, который тянулся от сигары, что победно торчала в зубах брюнета. Прошествовав мимо дам с изумительно надменным видом, он запустил сигару над их головами, дальним и точным броском попав в чей-то велосипед, оставленный на поле. Сигара взорвалась искрами, а хозяин велосипеда недовольным окриком. Господин и усом не повел. Чуть нагнувшись, он вошел в шатер.

– Неплохо и в некотором роде даже живописно, – сказал Аполлон Григорьевич, рассматривая пространство, отделенное белой тканью.

На траве широким ковром были разбросаны мелкие предметы мужского обихода, словно охранное отделение провело обыск. Вперемежку валялись портмоне, расчески, ключи, брелоки, записные книжки и просто книжки, футляры для очков и прочие мелочи. Столы были опрокинуты, стулья раскиданы в разные стороны. Верхняя одежда лежала кучей. Виновник беспорядка был поблизости. Он лежал на спине, запрокинув голову и упираясь затылком в белую материю так, что она натянулась, словно фата невесты под сильнейшим ветром. Лебедев подошел к телу.

– А, старый знакомый, – сказал он. – Только вчера на охоте виделись. И вот опять такая приятная встреча. И такая интересная…

Присев над Стивой, он занялся изучением тела. Ранений или следов от пуль не было заметно. Костюм был не тронут и даже аккуратен, несмотря на падение.

– Коллега, вас интересует причина смерти?

– Зачем бы я вызывал вас в такой спешке, – ответил Ванзаров.

– С вас станется… Но раз уж вас интересует мое мнение, хотя не пойму, зачем оно вам сдалось, заявляю официально: причина смерти очевидна.

– Что вы о ней думаете?

– То же, что и вы. Из глазницы, в которой находился глаз, а теперь совсем вытек, торчит металлический предмет с винтовой нарезкой. Размер видимой части – не больше дюйма. Скорее всего, длина предмета такова, что при проникновении через глаз он вошел в лобную долю мозга. Наш весельчак умер на месте без мучений. Только мебель разнес, когда боролся с болью и хватался за что попало. Это официально говоря. От себя скажу: не представляю, как могли ему в глаз эту штуку засадить…

– Можете достать у него из глаза…

– Так сказать, соринку? Отчего же не достать, ему хуже не будет.

Хирургическими щипцами, более похожими на орудие пыток, Лебедев крепко взялся за металлический хвостик, торчавший из глазницы, и дернул. Вынырнуло тонкое лезвие в бурых следах. Аполлон Григорьевич смахнул налипшие сгустки и издал радостный возглас.

– Да тут монограмма имеется, – он показал на основание лезвия.

Ванзаров наклонился и увидел отчетливую гравировку на металле: «СК».

– Где-то я уже видел подобное, – сказал Лебедев.

– Что за оружие?

– Я бы не назвал это оружием. Скорее ножик для очинки перьев, каким гимназисты вырезают умные мысли на партах. Только у него для чего-то рукоятка свинчена. Честно говоря, не представляю, какую надо иметь силу, чтобы с таким крошечным захватом умудриться так точно воткнуть нож в глаз. Если только между пальцев зажать, да и то… – криминалист пребывал в раздумьях. – Нет, я честно вам говорю, коллега, что у меня нет ни одной мысли на этот счет. Разве он сам себе воткнул.

– Думаю, ответ найдем прямо сейчас…

Ванзаров сделал шаг в сторону и, сильно нагнувшись, принялся осматривать лежащие предметы, перемещаясь вбок широкими шагами и ставя ботинок так, чтобы не раздавить чьи-то любимые очки. Лебедев наблюдал за ним с нескрываемым интересом. Обойдя почти по кругу, Ванзаров выдернул из беспорядка сигарную коробку.

– Вот то, что надо, – сказал он.

– Наш старый добрый Partagas, – обрадовался Лебедев. – Коробка совсем новая, только открыта. Жаль, сигары на землю упали. Это уже, считай, пропало, совсем другой вкус, нельзя и пробовать. А то бы я не отказался…

– Стива пошел в раздевалку за сигаретами, свои он забыл дома, – начал Ванзаров медленно, словно разматывая клубок. – Спросить не у кого, все господа уже на линии старта. В буфете сигар не держат, там только закуски… У каждого велосипедиста свои папиросы или сигары… Стиве хочется курить… Он заходит в шатер и понимает, что портсигары держат в карманах пиджаков. Пиджаки – вот они, висят… Но Стива и подумать не может, чтобы залезть в чей-то карман и одолжить папиросу… Однако курить хочется. И тут он видит новую коробку сигар на столике… Чей столик? Ну, конечно… Он узнает висящий на стуле пиджак племянника. Это совсем другое дело… Стива берет коробку, сдергивает ленточку и приоткрывает крышку…

Протянув найденную коробку, Ванзаров попросил примерить к ней размер лезвия. Приставив ножик к краям, Лебедев сообщил, что подходит как раз.

– Только не понимаю, что вы этим хотите сказать, – добавил он.

Вместо ответа Ванзаров стал методично поднимать и отбрасывать в сторону предметы, не заботясь о том, что скажут их хозяева. Пока не поднял невзрачную железку, скрученную буквой «М», с широкими лапками. Издав победный звук, Ванзаров что-то прикинул, осматривая кучу, и сразу переместился в другой конец, где опять стал беззастенчиво хозяйничать. Угомонился он, когда вытащил из-под чьего-то кошелька парочку крепких пружин.

– Вот! – сказал он. – Не нужна крепость рук. Вообще никто не нужен рядом. Жертва сама все сделает. Понимаете, что произошло?

Лебедев смог только печально вздохнуть.

– За мной аплодисменты. Не устаю вам удивляться… Как? Как? Как? – повторял он.

– По-другому невозможно. Простая мысль: мышеловка, поставленная наоборот. Чтобы не прихлопнуть мышь, а выбросить лезвие. По принципу арбалета. Или катапульты. Крышка коробки – это спусковой крючок всего лишь. Открыл – выстрелило. Расчет простой: человек садится за столик, коробка оказывается на уровне груди, лезвие должно попасть в область сердца или легких. Стива получил удар в глаз потому, что воровато заглянул «одним глазком», как шаловливый мальчик, каким он и был. И попался. Такая простая конструкция. Изогнутая железка, две пружины, небольшие отверстия в самой коробке, видите, вон они… После броска вся конструкция по инерции вылетает из коробки, становясь просто случайным мусором, в траве всякое валяется. Да, мышеловка, и ничего более, – сказал Ванзаров.

Держать на весу щипцы Лебедеву надоело, он достал из чемоданчика склянку, опустил в нее лезвие и закрыл крышкой.

– Но как убийца мог знать, что Стива забудет папиросы, – сказал он с недоверием. – Это же невозможно подстроить. Если только не выкрасть у него прямо из кармана.

– Все возможно, если не вмешается случай. Один недостаток этой конструкции: нельзя сделать второй выстрел для гарантии. Большой инженерный талант виден.

– Вы знаете, кто? – спросил Аполлон Григорьевич, понизив голос. Ему показалось, что кто-то стоит у шатра.

– Обратите внимание, коллега, что здесь вовсе не один вход. Простыни всего лишь примыкают друг к другу. Можно войти с любой стороны.

– Это так важно?

– Очень важно, – сказал Ванзаров и вышел из шатра. Он захлопал в ладоши, привлекая внимание. Чего и добился немедленно.

– Господа! Не пройдет и часа, как вы все будете отпущены. Прошу еще немного терпения.

Раздались возмущенные возгласы. Ванзаров помахал Каренину, подзывая именно его. Серж подкатил велосипед, словно боялся оторваться от руля.

– Кто в этот раз? – обреченно спросил он.

– Отчего вы так уверены, что кого-то опять убили? – ответил вопросом Ванзаров.

– Нет, я полагаю, что все это было устроено потому, что украли чье-то брильянтовое колье.

– К сожалению, вы правы. Ваш дядя Стива убит.

Велосипед постоял, борясь за равновесие, и грохнулся на траву. Серж зажмурился, словно в лицо ему било нестерпимое солнце, и закрылся ладонями. Самообладание покинуло его. Ему было окончательно наплевать на приличия, на влиятельных друзей и даже на то, что члены клуба, и особенно их жены, смотрят на него с интересом, сразу же пустив меж собой змеиный шепоток. Надежда Васильевна бросилась было к нему, но ей строго указали оставаться на месте.

– Это конец, – пробормотал он. – Дядя Стива… Бедный дядя Стива… Что я скажу тете Долли… И что теперь будет с проектом… – он осекся. Совсем не вовремя Сержа посетила мысль, что с этого часа влияние его в Министерстве путей сообщения стремительно растает.

– Господин Каренин, слезами горю не поможешь, а вот правдивыми ответами – вполне, – сказал Ванзаров, наблюдая за ним.

– Какие ответы? Зачем? Разве вы не видите, что рушится моя жизнь…

– Еще есть шанс. Портсигар при вас?

Серж настолько не понял вопроса, что вынужден был переспросить. Ванзаров терпеливо повторил. Ему предъявили серебряный футляр.

– Это подарок отца, всегда ношу его с собой, – сказал Серж и тут же поправился: – Вчера забрал там… Ну, где забыл.

– Напомните, что вы теперь курите…

– Old Crown. Желаете…

– Решили всех угостить новой маркой сигар? – спросил Ванзаров.

– Какой маркой?

– Скажем, Partagas. Захватили на тренировку коробку. Не иначе для угощений.

– Господин Ванзаров, я не понимаю, о чем вы говорите. Если вы шутите, то сейчас не время, а если…

– Значит, коробку сигар из дома не захватывали.

– Нет, конечно! Мне портсигара хватает…

– А если бы вдруг на своем столике в раздевалке нашли коробку Partagas?

– Хорошая марка, часто ее курю.

– Значит, увидев такой подарок… – начал Ванзаров, как вдруг Аполлон Григорьевич выхватил склянку с лезвием.

– Это ваш ножичек! – заявил он крайне подозрительным тоном.

– Откуда вы его взяли? – спросил Серж, крайне озадаченный.

– Господин Лебедев! – сквозь зубы проговорил Ванзаров, опережая неизбежные подробности. Криминалист осекся и забурчал чайником. – Так вам известно это лезвие?

– Мой ножик, – ответил Серж. – Мой детский ножик, я им стол резал, никак не мог избавиться от этой привычки.

– Хранился у вас дома?

– Нет, здесь, на даче. Откуда вы его взяли?

Ответа Серж не получил. Ему предложили отправиться к Надежде Васильевне, которая от волнения буквально не находила себе места. Как только Каренин отошел, Ванзаров шепнул кое-что Аполлону Григорьевичу. Криминалист сделал ему страшные глаза и полез обратно в шатер.

– Господа! – крикнул Ванзаров на все общество. – Прошу подходить по одному. Дамы, разумеется, в первую очередь…

Ни одна из женщин не могла позволить себе оказаться второй. Все, как одна, не сговариваясь, бросились, словно за автографом оперной дивы. Только Надежда Васильевна осталась с мужем, утешая молчаливого Сержа. Велосипед его так и лежал позабытый. В спешке об него то и дело кто-то спотыкался и поминал недобрым словом.

45

Ярцев сидел за казенным столом и с трудом вникал в бумаги, какие ему приносили из канцелярии. Андрей Викторович пребывал в непривычном состоянии, не зная, что ему делать. Приняв предложение Каренина, он искренно полагал, что материальные выгоды, которые он получит сразу и которые непременно увеличатся в ближайшем будущем, заменят непонятное и пугающее его понятие «любовь». Он считал, что обязанность мужа в том, чтобы обеспечить жене и детям достойное существование. Обязанность жены – обеспечить продолжение его рода, а все прочее не столь существенно. Ярцев видел, как были счастливы другие чиновники, которые составили себе выгодные партии. Как хорошо устроены их дома и какие, в сущности, приятные отношения между ними и их женами. Во всяком случае, когда его друзья устраивали званые вчера или приемы. Именно такого ровного и правильного счастья желал Ярцев. Выгоды, обещанные Карениным, были столь заманчивы, что брак по расчету становился очень успешным предприятием.

Но со вчерашнего дня Андрей Викторович потерял покой. Все слова, брошенные ему в лицо Ани, поначалу слетели с него, как мелкий дождик. Но, ложась спать, он вдруг вернулся мыслями к их разговору, и он обнаружил себя в чрезвычайной опасности. Если не сказать беде. По его мнению, муж имел право заводить маленькие интрижки или посещать «веселые» дома. Ярцев полагал, что с появлением семьи в его порядках ничего не должно поменяться. Но, когда Ани заявила ему со всей прямотой, что тоже хочет и будет вести свободную жизнь, это стало для него неприятным сюрпризом. Особенно теперь. Ярцев ясно видел, что она повторила его же мысли, но произнесла их вслух, чем сделала не просто оскорбительными, но вызывающими. Он не мог допустить, что жена его будет так же свободна, как и он, – что же это за семья будет? Больше всего его возмущало, что Ани позволила взять себе его священное право на измену.

Чем дольше он мучился от размышлений, тем больше открывалась ему чудовищность ситуации, в которую он попал. Жить с нелюбимой, но покорной женой совершенно нормально. Но жить с женой, которая будет гулять, как ей вздумается, а в этом Ярцев почему-то ни секунды не сомневался – было немыслимо. Как можно в его положении, когда впереди открывались такие карьерные перспективы, оказаться заложником женских страстей? А если о романах его жены узнает начальство? А если друзья-чиновники или подчиненные? Что ему тогда делать?

Андрей Викторович был отчего-то уверен, что Ани непременно выполнит свою угрозу. Даже не угрозу, а обещание. Она будет его женой, но на следующий день после свадьбы, – Ярцев даже представил, как именно это произойдет, – побежит к другому. А может, у нее уже роман?

Это было столь просто, что выглядело правдоподобно. Он понял, что в хлопотах по устройству свадьбы и приема упустил главное: его обманывают открыто и нагло, причем не желают даже скрывать этого. Никаких приличий! Но ведь завтра прием! На него приглашены столь важные для карьеры Ярцева лица, что отменить прием – это все равно что объявить себя законченным неудачником.

Андрей Викторович вдруг понял, что его заманили в мышеловку. Показали кусочек сыра и захлопнули ловушку. Деваться ему совершенно некуда. Отменить свадьбу? Об этом и думать нечего. Жениться на своевольной фурии и нести это наказание всю жизнь? Нет, его нагло и решительно обманули. И он прекрасно знал, кого должен за это благодарить.

Кто-то подошел – Ярцев сейчас плохо мог различать лица, – доложили, что на прием просится посетитель. Андрею Викторовичу было настолько не до посетителей, что он безвольно махнул рукой. Жест его был понят как согласие. Не желая того, он увидел, как посетитель кланяется и садится у его стола. Ярцев узнал все того же странного молодого человека. Опять будет приставать с какими-то глупостями. Надо было сразу выгнать. Даже на это сил нет.

– Что вам угодно? – спросил Ярцев устало, стараясь закрыться бумагами.

– Андрей Викторович, я бы желал обсудить с вами мое предложение.

– Какое предложение? – механически повторил он.

– Я не в том состоянии, чтобы говорить дипломатично, прошу меня простить, у меня отца убили…

Ярцев кивнул, подразумевая, что у него самого состояние не лучше.

– Потому говорю напрямик: я знаю, что господин Каренин обещал вам двадцать процентов от тех прибылей, что получит благодаря вашим стараниям. Это его обычная такса.

Посетитель говорил нарочно тихо, нагнувшись к столу. Ярцев невольно огляделся. К счастью, настал обеденный час, о котором он вовсе забыл, соседние столы пустовали. Вести подобные разговоры в стенах присутствия все равно не следовало, у стен могли быть уши, но сегодня ему было все безразлично.

– …но у меня для вас есть совершенно особое предложение.

– В чем оно заключается? – спросил Ярцев, чтобы отвлечься от свербящих мыслей.

– Я готов предложить вам сорок, нет – пятьдесят процентов от моего барыша, если мы с вами заключим дружеский союз. Но только при соблюдении одного маленького условия…

Молодой человек говорил столь открыто, что в любой другой день Ярцев непременно прогнал бы его в шею. Подобные предложения не принимаются от первого встречного. Нельзя вот так предлагать деньги чиновнику городской управы, для этого имеется соответствующее обхождение. Но сегодня Ярцев был настроен крайне легкомысленно.

– Что за условие? – спросил он, вместо того чтобы вызвать швейцара. Вид молодого человека, слегка возбужденный, говорил, что он вполне искренен.

– Проект метро Каренину уже известен. Я прав? Так вот, сообщите ему, что проект этот отменен, он ошибочный, и вы ничего не можете сделать.

– А вам какая корысть?

– Каренин начнет в панике распродавать скупленные места за бесценок, я их и скуплю. Когда обнаружится, что план был настоящий, мы с вами уже поделим прибыль.

Ярцев выслушал и вдруг понял, что для него засветился лучик надежды. Это было столь невероятно, что походило на правду. В самом деле, какая интересная мысль. Как же он сам не додумался до такого простого решения.

– Простите, как вас…

– Левин Дмитрий Константинович… В моем слове можете не сомневаться. Кроме выгоды, у меня личные счеты…

– Полагаете, у вас хватит средств на такой проект? – спросил Ярцев, окончательно забыв об осторожности.

– Хватит. Ради этого дела я ничего не пожалею. В конце концов, дачу в Петергофе заложу.

Решимость Мити была столь велика, что Ярцев буквально ощутил ее физически. Этот молодой человек имел такое желание, что не помочь ему было просто грех. Тем более что выгода выходила немалая.

– А что же получит господин Каренин? – спросил Ярцев.

– А господин Каренин получит возмездие, которое заслужил, – ответил Митя и стукнул кулаком по стулу. – Он еще пойдет у меня по миру…

Мысль эта показалась Андрею Викторовичу блестящей. Именно так: возмездие. Он возьмет приданое, женится на его сестре, сделав ее жизнь адом, а милому Сержу преподнесет сюрприз. Дорогой сюрприз. Как вовремя нашелся этот решительный Дмитрий Константинович.

– Пойдемте куда-нибудь пообедаем, – сказал Ярцев, протягивая ему руку.

46

С самого утра у Долли все падало из рук. Она разбила любимую чашку, пролила молоко и разбила зеркало на туалетном столике, – не совсем разбила, но на нем появилась заметная трещинка. Долли накричала на горничную, вышла в сад, там отчитала садовника, а потом зашла на кухню и наговорила кухарке столько, что деревенская девка, служившая у нее вместо повара, уселась на лавку и зарыдала в голос, размазывая слезы по румяным щекам. Долли понимала, что кругом неправа и что прислуга совершенно не виновата в ее настроении. Долли решила, что это уже окончательно наступила старость, того и гляди, усядется в кресле, будет шамкать беззубым ртом, ругаться без повода, засыпать, когда придется, ее накроют шалью, как ветхость, требующую заботы, и вскоре забудут навсегда. Она никому не нужна, из нее выжали все соки и выбросили, как пустой лимон. Долли сидела на веранде и оплакивала себя и свою жизнь, сгоревшую, как старое письмо.

Увидев молодого человека с противными усами, она решила, что не обязана принимать друзей Стивы и быть с ними вежливой. Она быстро утерла глаза и приняла строгий вид. Какой бывает у старух, еще подумала она, ощущая каждую морщинку на лице, которую, как ей казалось, рассматривает этот неприятный человек. Ну и пусть. Она не обязана украшаться. Нет ничего противнее старух, красящихся под молодых. Пусть смотрит на нее, как есть, и уходит.

– Что вам угодно? – спросила она. – Степана Аркадьевича нет дома…

Ванзаров снял шляпу и поклонился.

– Как раз о нем я должен вам сообщить… – сказал он.

Долли слушала и никак не могла взять в толк, о чем это он. Она не могла поверить, что со Стивой может произойти что-то дурное. Ее муж был настолько светлым человеком, кажется, излучавшим удивительное дружелюбие, что его не могло коснуться ничто дурное.

– Извините, я не пойму, о чем вы, – только сказала Долли, и в этот самый миг она поняла сразу и окончательно, что произошло. Жизнь ее теперь, с этой минуты, остановилась, как старые часы. Она стала не только старухой, но и старухой-вдовой, что куда жалостней, а значит, смешнее. Нет, такому происшествию можно посмеяться: был Стива, еще с утра был, и вот теперь нет его, весь вышел куда-то, спасибо этому молодому человеку. Она теперь часто будет смеяться. У нее теперь и дел никаких нет, как смеяться. Она ведь получила свободу, о которой так давно мечтала. Заслужила эту свободу. Пускай превратилась в мерзкую старуху, но зато никто не будет ею помыкать и обманывать. Кончились все подозрения, когда в каждой девице Долли видела любовницу мужа, кончились его телеграммы, которые он рассылал после отменных обедов, кончились горничные и балерины, – как же звали ту, в Москве еще, ах, да – Маша Чибисова. Он ведь скрывал, наивно думал, что Долли ничего не знает, а она все знала. Кончились его фленсбургские устрицы, суп прентаньер, тюрбо сос Бомарше, пулард а лестрагон, маседуан де фрюи и все прочие и прочие, бесконечные и нескончаемые радости и удовольствия, на которые Стива потратил их состояние. Ничего не будет. Ни его миндальной улыбки, ни его измен. Только свобода и покой. Старуха Долли это заслужила.

Ванзаров терпеливо начал повторять. Долли остановила его резким жестом.

– Я все поняла… – сказала она, думая почему-то о фленсбургских устрицах, которые вертелись у нее перед глазами, никак не хотели отвязаться и шевелили усами, прямо как этот…. – Что вы желаете от меня, милостивый государь? – нарочно сказала она это выражение, чтобы он понял: перед ним выживающая из ума старуха.

– Тело господина Облонского будет в участке, вы сможете его забрать…

– Как вы смешно назвали Стиву: господин Облонский, – Долли хихикнула, как хитрая старуха. – Он же Стива, всеобщий любимец Стива, любвеобильный Стива, который так давно любил меня и от которого я родила шесть детей… Да, кажется шесть… Не беспокойтесь, господин Ванзаров, этим займутся слуги и дети. Они сделают все, что потребуется… На меня уже не стоит рассчитывать, милостивый государь, я свое отжила. Старухе полагается покой… Не смотрите на меня так!

– Прошу меня простить, но позвольте задать всего один вопрос…

Долли ужасно мешали устрицы фленсбургские, они так и смеялись над ней, надо было их как-то отогнать, она замахнулась и отдернула руку, чтобы этот гость черный не испугался.

– Это я не вам, – сказала она в свое оправдание. – Не обращайте на меня внимания, такой день смешной выдался с самого утра. Весь день смеюсь. И сама не знаю над чем…

– Степан Аркадьевич вчера случайно не говорил, кого подозревает в убийстве Каренина и Левина?

– С чего вы взяли, что он будет подозревать? – Долли хихикнула. – Стива не такой человек, чтобы подозревать. Он веселый и добрый ко всем, кроме меня…

– Княгине Бетси он говорил, что знает убийцу.

– Ах, эта Бетси! – закричала Долли и погрозила устрицам кулачком. – Она старая интриганка. Ей нельзя верить. Она возненавидела весь свет, когда лишилась света… Это я такой каламбур прямо сейчас придумала, жестокий. Вам нравится? Она кого угодно уморит… Постойте! – Долли приподнялась и тут же села. – Стива, правда, вчера что-то такое говорил за ужином. Я не обратила внимания, думала, он просто болтает. Ах, если бы я знала, что это важно…

– Что именно он говорил?

– Кажется, что-то такое, что Каренин и Левин расплатились за чужие грехи, именно так он сказал. И еще добавил, что никогда не ожидал, что может поступить с ними так жестоко…

– Кто с ними поступил так жестоко? Он назвал имя?

– Не думаю, Стива не упоминал имен… Кто-то знакомый, как призрак из прошлого…

– Призрак? – переспросил Ванзаров.

Долли заметила, что устрицы куда-то делись, ей стало легко и даже весело. И этот юноша не такой уж неприятный. Только страшный и жестокий немного. Но это у него пройдет к старости.

– Второго дня Стива вернулся домой мрачный, да вы его застали в том настроении… Вчера он признался, что его так напугало. Представьте, Ванзаров, он видел призрак своей давно умершей сестры Анны. Среди дня. Она на него посмотрела и исчезла.

– Этот призрак он случайно видел не на Вознесенском проспекте?

Ужасно смешна была серьезность этого человека. Долли не удержалась и засмеялась в голос. Слезы сами собой брызнули у нее из глаз. Ванзаров стоял, не зная, чем помочь.

Китти только вошла на дачу сестры и сразу поняла, что случилось что-то дурное. Она обладала особым чутьем и угадывала заранее, что случится с ее семьей и родными. Долли заходилась от смеха, и это было ужасно. Китти бросилась к ней, сжала в объятиях, стала гладить, успокаивая. Сестру била мелкая дрожь, смех заклокотал слезами, она прижалась к груди Китти, больше не сдерживаясь. Китти посмотрела на Ванзарова, давая понять, как неприлично его присутствие.

– Стива! Стива! – захлебываясь, причитала Долли. Исчезли фленсбургские устрицы, исчез хоровод любовниц, званые ужины, их венчание, долгие вечера ожиданий, болезни детей, безденежье и фраки Стивы, исчезло все, что вертелось у нее перед глазами, оставив ее одну, совершенно одну с невозможной и невыносимой болью. – Стива… Мой милый Стива…

– Ничего… Ничего, все будет хорошо… – говорила Китти, сама себе не веря. Ей хотелось только одного: чтобы ушел этот человек, приносящий в их дом одни несчастья. Но он не уходил.

Китти отвела сестру в гостиную и вернулась к ненавистному гостю, крепко взяв себя в руки. Китти понимала, что на ней теперь еще и этот дом, слабость для нее – непозволительная роскошь.

– Что вам угодно?

– Когда вы видели Анну Аркадьевну Каренину в последний раз, вспомните, в каком платье она была.

Если бы молодой человек не выглядел столь суровым, Китти решила бы, что над ней издеваются. Как она может помнить, что было двадцать лет назад? Но внезапно перед глазами ее встала та самая минута, когда Анна вошла в их московский дом. Потом она часто вспоминала эту встречу.

– Я не могу описать вам платье, – ответила она. – Анна всегда любила очень яркие наряды. Только один раз я видела ее в черном. Это было на балу, когда она впервые танцевала с графом Вронским. А в тот день, кажется, на ней было платье в больших ярких цветах. Она держала мешочек красного бархата для всяких мелочей. Хотя не понимаю, какое это сейчас может иметь значение… Стива погиб?

Ванзаров не стал скрывать обстоятельств.

– И конечно, где-то рядом находился наш милый Серж Каренин. И конечно, он опять оказался ни при чем, – улыбка Китти вышла слишком злой.

– Я понимаю ваши чувства… – начал Ванзаров и осекся. – Хорошо, спрошу напрямик: зачем Каренину убивать вашего мужа и своего дядю Стиву? В чем его выгода?

Китти, того не желая, приняла позу властной хозяйки.

– Серж не ищет выгоды. Он до сих пор обожает свою развратную мать. Не прошло и дня, чтобы он не думал о ее смерти. Он ненавидит всех нас, и только ждал все эти годы удобного случая, чтобы отомстить за нее. Серж винил в смерти Анны каждого, кто был с ней рядом. Разве вам это не понятно? Вы просто не хотите замечать очевидного… Даже Митя это понял лучше вас, господин сыщик. Вы слепец. Прошу простить, мне надо оказать помощь сестре…

– Прошу вас удержать вашего сына от возможных глупостей, – сказал Ванзаров и пошел к калитке.

У большого куста, закрывавшего дачу, стояла Татьяна. Он остановился, не зная, что должен сделать.

– Я все слышала, – сказала она, маня его к себе. – Тебе ничего не надо говорить.

Не боясь, что ее могут увидеть, она прикоснулась к его щеке.

– Мой бедный, от тебя исходит напряжение, как от электрической банки… Мать и тетка замучили тебя. Не обращай внимания. Это скоро пройдет. Слезы кончатся, и для мамы наступит облегчение. Хочешь знать правду о моей семье?

Ванзаров постарался не отвечать.

– Ты умный, все видишь и понимаешь, – говорила Татьяна, прижавшись к нему. – Тетя Китти зря обидела тебя… Так вот знай, дорогой мой сыщик, что отец проигрывал все жалованье и все, что получал сверх того. По сути, он жил за счет Сержа. И это должно было кончиться. Папа знал слишком много. О многих. Но особенно обо всех делах Сержа. Он покрывал его связь с Ольгой Левиной. Тут замешаны очень большие деньги. И амбиции. Папа даже просил Гришу писать хвалебные статьи об Ольге. Кто-то решил, что всего этого достаточно. И знаешь, мне теперь легко. Хоть тебе это кажется странным. Стива был добрым для всех, он испортил только наше детство и жизнь единственной женщины, которая любила его по-настоящему – моей матери. Это хороший урок, не правда ли? Но теперь все кончилось. И я этому рада. Я приеду к тебе сегодня.

Она оттолкнула его и пошла в дом, смахивая что-то с глаз.

47

Граф Вронский встретил его как старинного друга. Распахнул объятия и даже обнял, похлопав по плечу.

– Как я рад вас видеть, друг мой! – провозгласил он.

Ванзаров не был готов к столь бурному приему. На этой даче все бурлило и кипело. Работники с кирками и лопатами безжалостно выковыривали из земли стриженые кусты. Многие уже валялись, беспомощно выставив корни. Между мужиками носился итальянец, причитая на своем птичьем языке, заламывая руки и призывая на головы этих варваров все молнии римских божков. Вронский взирал на трагедию садовника с хищной радостью.

– Вот, полюбуйтесь, – предложил он широким жестом обозреть сад, в котором добивали последние кусты. – Пришло время избавиться от старого и сажать молодые деревца. Они будут прекрасны… Предлагаю в их честь салют!

Из-за кресел появилось охотничье ружье. Вронский высоко поднял его и спустил оба курка. Грохнуло на весь сад. Итальянец пригнулся, словно в него метили молнии, которые он вызвал на нечестивцев, и тонко заверещал. Мужики с лопатами одобрительно заулыбались. Барин чудил, но потеха над садовником того стоила.

Между работниками пробежал низенький старичок в драном армяке, бороденка его кудрявилась. Он что-то бормотал и опять приговаривал: «Il faut le battre le fer, le broyer, le petrir…» Старичок исчез так быстро, словно его и не было. Ванзаров не успел заметить, куда он делся.

Рука Вронского до сих пор обладала изрядной силой. Тяжелая двустволка только чуть вздрогнула от залпа. Опустив стволы, он отщелкнул бойки и выбросил в траву стреляные гильзы. От них еще шел дымок. Ванзарова так и подмывало подобрать одну.

– Привычка охотника? – вместо этого спросил он.

– Люблю во всем аккуратность, – ответил Вронский. – С чем пожаловали в такой славный день?

– Степан Аркадьевич Облонский погиб…

– Стива? Какая жалость… – Вронский дал отмашку, чтобы валили последний куст, над которым причитал итальянец. – Он был славный, но пустой человек. Откровенно говоря, шут. Хотя я благодарен ему за поддержку, когда от Анны отказался весь свет. Но уж если по совести: он ведь никогда не приезжал к ней. Только болтал, и, кроме болтовни, ни на что не был способен. Друзья и родственники его поддерживали и устраивали на теплые местечки. Так бы уже давно просил милостыню. И ведь он забыл, что Анна спасла его брак с Долли, когда он, как мальчишка, попался на любовной связи с горничной. Может быть, кто-то о нем вспомнит добрым словом, но только не я. Not in my line…

– Разве вы не видите, что следует из его гибели? – спросил Ванзаров.

– Я вижу, что жизнь прекрасна, – последовал ответ.

– В таком случае, граф, развейте мои сомнения.

Вронский готов был сегодня развеять даже облака, если бы они посмели появиться в голубом небе над его дачей.

– Построим логическую цепочку, – сказал Ванзаров. – От смерти старшего Каренина – к Константину Левину, и от него к Стиве Облонскому. Куда она должна привести, на ваш взгляд?

– О, эти игры сыщиков! – Вронский шутливо погрозил ему пальцем. – Откуда мне знать? Вы еще спросите у моей кузины, старушки Бетси. Она обожает изображать парку, что плетет нити судьбы. Так каков ваш ответ?

– Есть простое объяснение. Все эти господа тесным образом были связаны с Анной Аркадьевной Карениной. Так или иначе, они могли быть виновны в ее смерти. Такая мысль могла прийти в голову не только мне. А раз так, то вы, граф, следующий.

Вронский задумался на какое-то мгновение и рассмеялся.

– Я понял: вы меня разыгрываете.

– Не имел такого намерения, – сухо ответил Ванзаров. – Иногда старые преступления оставляют долгий след. Позвольте спросить: вам кто-нибудь угрожал?

– Каким образом можно угрожать мне? Тот, кто побывал на турецкой войне, забывает, что такое страх. Поверьте, молодой человек… Но если бы кто-то пожелал вызвать меня на дуэль, я всегда готов. Только вот желающих не нашлось. Покойный Алексей Александрович Каренин все хотел, да силы духа не хватило. Так и не вызвал. А нынешние тем более слабоваты будут.

– Вы или ваш сын поддерживали отношения с Сергеем Карениным?

– Похоже на допрос, – без улыбки заметил Вронский. – Нет, в этом не было необходимости. Мы давно и обо всем договорились с его отцом. Незачем было знакомить Кирилла с Сержем.

– Но ведь они в некотором смысле братья, – заметил Ванзаров.

Такой вывод явно не понравился графу. Лицо его приобрело знакомое холодно-равнодушное выражение.

– Я бы предпочел не касаться этой темы, – сказал он. – Могу помочь еще чем-либо?

– Только одним, граф. Вспомните, в каком платье была Анна Аркадьевна Каренина в последний день.

Вронский задумался.

– Как странно, – сказал он. – Я помню ее в черном платье на балу, когда мы первый раз танцевали, а потом… Их было столько, и они так часто менялись, что я не успевал следить. Но нет, пожалуй, я запомнил ее… Да, она была в белом с голубыми лентами, Анна привезла его из Италии и очень любила.

– Не смею более портить вам прекрасный день, – сказал Ванзаров, отвешивая поклон. – Так приятно видеть вас в приподнятом настроении. Вы радостны, как может радоваться отец, который обрел ребенка, давно потерянного.

Вронский ничего не ответил, а по его непроницаемому лицу трудно было понять, приятен ли ему комплимент.

Ванзаров уже пошел к калитке, но вернулся.

– Простите, граф, у вас есть забавный низенький старичок, который говорит по-французски.

– И хорошо говорит? – спросил Вронский. – С правильным произношением?

– В целом очень хорошо, немного грассирует…

– Что же он говорит?

– Какую-то ерунду про железо, которое надо мять и толочь.

– Такого работника у меня нет, – холодно ответил Вронский и ушел в дом, словно разговор все-таки вывел его из себя.

48

Бросив помятый велосипед у забора, Каренин вошел в дом.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он без тени раздражения.

Ани приветливо помахала ему ручкой.

– Как видишь, жду тебя, – ответила она.

– Разве ты не должна примерять свадебное платье? Андрей Викторович, кажется, все устроил…

– Свадебное платье подождет. У меня к тебе, братец, есть разговор, от которого нельзя отказаться.

Серж предпочел снять велосипедный пиджак и даже расстегнуть жилетку. Важные разговоры утомили его до последней степени.

– Изволь, – сказал он, заранее зная, что придется долго убеждать и опять уговаривать. Все это нервы невесты накануне свадьбы.

– Отнесись к тому, что я скажу, как к неизбежному, – сказала Ани.

– Разумеется. Я всегда относился к тебе с должным уважением.

– На это я очень рассчитываю… – Она собралась с духом и наконец сказала, медленно произнося каждое слово, как будто хотела заколдовать брата: – Свадьбу с господином Ярцевым я отменяю… Я выхожу замуж за графа Вронского… Не пытайся меня отговаривать…

Серж знал, что рано или поздно этот момент наступит. Он предпочел бы, чтобы правду ей рассказал не он, а отец. Но выбора не осталось. Он всегда думал, как это случится, страшился и про себя разыгрывал тяжкое признание, репетируя свою роль. Но когда это случилось, когда настал этот момент, ему не потребовались придуманные слова. Наступило облегчение, стало как будто легче дышать.

Ани ожидала, что брат устроит страшный скандал, будет кричать и требовать, ей придется дать бой, в котором она решилась идти до конца. Вместо этого Серж молчал, и по выражению его лица казалось, что он посмеивается над ней. Это противное выражение мужского превосходства было особо ненавистно. Ани возмутилась и уже хотела устроить ему взбучку, но вовремя поняла, что такой скандал нельзя начинать первой. Следовало проявить терпение и выдержку. Серж лениво зевнул, она поняла, что все это нарочно.

– За какого именно Вронского: за старого графа или жандармского поручика?

– Еще не решила окончательно, – ответила Ани. – Один сделал мне предложение, но другой нравится не меньше. Что же ты молчишь?

Выразив нетерпение, Ани поняла, что сделала ошибку, но вот в чем, еще не знала.

– Родство с Вронскими, конечно, полезно… – неторопливо ответил Серж. – Только зачем оно тебе?

Ани не была готова к такому вопросу.

– Я не думаю о выгодах, как ты, – сказала она, ощущая, что теряет ниточку, за которую так верно держалась. – Да и что это значит? Когда возникает любовь, нельзя рассуждать… И что все это значит?

– Дорогая сестра, я ничуть не сомневаюсь, что ты испытываешь чувства привязанности к поручику Вронскому и особо теплые чувства к его отцу. Так и должно быть. Это вполне естественно.

Тон, каким было сделано это заявление, чуть ленивый и даже отеческий, заставил Ани насторожиться. Что-то было не так, совсем не так, как она себе представляла трудный разговор с братом.

– Я не понимаю тебя, – ответила она, внутренне сжавшись.

– Просто ты не все знаешь. Вернее, тебя оберегали от правды, – сказал Серж. – Я предупреждал отца, но он меня не послушался…

– О чем ты? – вскрикнула Ани, еле сдерживая нахлынувшую панику.

– Я бы никогда этого не сказал, но ты не оставила мне выбора, сестра… Наша матушка Анна Аркадьевна имела длительный роман с графом Алексеем Вронским, от которого и родила тебя. Твои смутные воспоминания об Италии верны только в той части, что там ты была еще крохой с мамой и Вронским. Он твой настоящий отец. А мы с тобой – единоутробные. Как ты с поручиком Вронским. Понимаю, как тебе тяжело, но ничего не поделать. Мой отец договорился с Вронским, что оставит тебя в нашей семье. По закону ты Каренина. Чтобы тебе все стало окончательно ясно, в Швейцарию тебя отправили после того, как Алексей Вронский женился и у него родился сын. Так всем было удобнее. Не видя тебя, общество забыло, кто кому родня. Думаю, сейчас граф Вронский рассказывает Кириллу Алексеевичу свою часть правды… Прости меня, Анна Алексеевна. Заметь, как твое отчество подходит обоим отцам.

Ани сидела неподвижно и только часто моргала. Серж не стал ее утешать. Он считал, что сильный человек должен сам справляться с трудностями. А в том, что сестра сильная, он не сомневался. Только не мог не почувствовать, что между ними оборвалась какая-то невидимая жилочка родства. Не зря он обратился к ней так, как никогда прежде – по имени и отчеству.

Нечто подобное разрыву тонкой жилки испытала и Ани. Она не знала, что ей следует делать, рыдать или радоваться. Все ее смутные подозрения, непонятные сны и какие-то плохо объяснимые предчувствия вдруг и сразу обрели зримую форму и стали неотъемлемой частью ее жизни. Как с этим жить, ей предстояло еще разобраться. Только все это будет позже.

– Что ж, Сергей Алексеевич, похоже, ваша взяла, – сказала она бесцветным голосом.

– Ани, я всегда искренно желал тебе только добра…

– Предпочитаю, чтобы вы обращались ко мне Анна Алексеевна, если вас не затруднит. В любом случае, свадьба с господином Ярцевым состоится. Придется обойтись без графини. Ничего, жизнь супруги перспективного чиновника тоже имеет положительные стороны…

Она встала и быстро пошла из дома, почти выбежала. Серж пытался удержать ее, но Ани вырвалась из его рук. Остановить ее было уже невозможно.

49

В Управлении сыскной полиции за чиновником особых поручений держали стол. Помещался он в самом дальнем от входа углу, с боку отгорожен большим шкафом, в котором хранились справочники.

В этот час немногочисленные чиновники сыска уже завязали тесемочки дел и отправились кто домой, кто на поиски развлечений.

Аполлон Григорьевич, пользуясь полной безнаказанностью, поставил чемоданчик прямо на стол и чадил сигаркой, от которой не спасали открытые окна. Угадать, кто в гостях, Ванзаров смог еще на Офицерской улице, ощутив мерзкий запашок. Лебедев блаженно потянулся всем телом.

– Ну, что, коллега, помогло вам ваше велосипедное общество? – спросил он, коварно подмигивая.

Пришлось признать, что толку было мало. Из трех десятков велосипедистов с их женами, да еще с десяток официантов и буфетчика никто толком ничего не видел. Чтобы поставить коробку на стол Каренина, достаточно было, проходя, засунуть руку в промежуток между простынями.

– Вот! – внушительно заметил Лебедев. – Не слушаете меня, почтенного старика, и не желаете видеть очевидное. Каренин с вами в игры играет, в кошки-мышки. Дошел до такой наглости, что мышеловки с катапультами подкладывает, а вы и в ус свой роскошный не дуете. Не дуете ведь?

– Знаете, что я заметил… – сказал Ванзаров, подергивая ус, привлекавший столько внимания.

– Сгораю от любопытства.

– Господина Каренина ненавидит все больше людей. Каждый из них мечтает, чтобы его расстреляли, повесили и сожгли, желательно на площади.

– Ох уж эти мне холодные сердца, – сказал Лебедев с некоторой досадой. – Все справедливость ищете. А она у вас под носом. Зачем вы Каренина защищаете?

– Вовсе не защищаю. Но обвинять по первому подозрению считаю излишним.

– Первое подозрение! – вскричал Аполлон Григорьевич. – В его доме найден его же револьвер, из которого он застрелил двоих и неумело спрятал орудие убийства. Дробь из его охотничьего патрона в точности того же номера, что вынесла внутренности Левину… А мы упорно делаем вид, что все это – «первое подозрение». Да он уже на пожизненную каторгу накопил подозрений. Вот вам мое мнение…

– Того же номера или та же самая? – уточнил Ванзаров.

– Ну, пусть одной марки, – нехотя согласился Лебедев. – Так ведь еще какая наглость: Каренин берет коробку сигар, втыкает туда пружину, и от полной безнаказанности вставляет свой же ножик, да еще с монограммой! Ах, как это трогательно: мой любимый детский ножик пропал, которым словечки на парте вырезал. Не знаете, господа, куда он делся? Ах, вы нашли его в глазу моего дядюшки Стивы? Как это мило, благодарю вас!

Разойдясь не на шутку, Аполлон Григорьевич схватил карандаш со стола и вогнал его в чернильницу. Спасло, что чернила в ней давно высохли.

Ванзаров смахнул крошки грифеля и сел на краешек стола.

– Даю вам слово, что мы немедленно поедем арестовывать Каренина, если вы четко, внятно и с фактами ответите мне хотя бы на один из трех вопросов. Готовы сыграть в полицейскую рулетку?

Лебедев раздраженно хмыкнул, но вызов принял.

– Вопрос первый: для чего Каренин перетащил и аккуратно положил рядом с балериной тело своего отца?

– Нервы разошлись, застыдился содеянного, подальше с глаз убрать захотел…

– Следовательно, у вас одни предположения, основанные только на вашей личной неприязни к Сержу Каренину.

Спорить Лебедев не стал, но потребовал второй вопрос.

– Уже спрашивал, но для вас не жалко повторить: зачем Каренин избавляется от портретов своей матери? Ваши аргументы…

В этот раз Аполлон Григорьевич решил подготовиться. Он долго морщил лоб, дергал себя за ус и всячески хмурился.

– Это давний детский страх перед матерью. Его месть за то, что она оставила его, – глубокомысленно заявил он.

– Надеюсь, вы услышали, что сказали, – заметил Ванзаров, хотя на языке у него вертелось совсем другое словечко. – У вас остается один шанс на арест Каренина. Что с его запиской мадемуазель Остожской?

Лебедев плотоядно ухмыльнулся.

– Помните: вы обещали брать немедленно! – сказал он, потирая руки. – Сравнивая эту любовную весточку с письмом, которое вы лично утянули с его стола, скажу следующее: написано очень чисто, старательно и чрезвычайно похоже на оригинал. Тонко и аккуратно выведено, как на гравюре. Буквально художественная работа.

– Так написал бы фальшивомонетчик, который привык подделывать подписи на казначейских билетах?

– Очень может быть, – согласился Лебедев. – Завиток к завитку.

– Так за что же Каренина арестовывать?

Вопрос этот поставил Лебедева в тупик. Он никак не мог согласиться, что из трех попыток проиграл все. Его неспокойной натуре срочно требовался хоть какой-то реванш.

– Можно подумать, вы знаете ответы! – воскликнул он.

– Знаю, – твердо ответил Ванзаров.

– Тогда почему же убийца на свободе гуляет?

– У меня косвенные улики и выводы из наблюдений. Логику присяжные не примут.

Лебедев окончательно возмутился.

– И сколько же злодею гулять на свободе?

Ванзаров хотел ответить, что от него мало что зависит. Что надо подождать, пока убийца сам не попадет в свою же ловушку. Все эти доводы показались ему столь неубедительными, а гнев Аполлона Григорьевича столь возможным и разрушительным, что и пробовать не стоило.

– Еще совсем немного, – ответил он. – А пока пусть господин Каренин погуляет на свободе. Прошу простить, мне нужно исчезнуть по срочному делу…

Глядя в спину Ванзарова, исчезнувшую за дверью приемного отделения сыска, Аполлон Григорьевич боролся с сомнениями: то ли его виртуозно разыграли, то ли он чего-то не понял. В конце концов, сомнения победили. И он раскурил новую сигарку.

50

Ольга Левина бродила по номеру, не находя себе места. Она страдала оттого, что не могла решиться хоть на что-то. Ей давно пора было уехать в Петергоф, чтобы помочь матери, но она боялась проклятий брата. Ей нужна была помощь или хоть мужское плечо, на котором можно выплакаться, но она не посмела послать записку Каренину. Обвинение в убийстве, брошенное Митей, пугало ее и лишало воли. К тому же ей давно пора было ехать на репетицию, но она боялась переступить порог театра из какого-то суеверного чувства. С чего-то она вбила в голову, что, если приедет, никогда не получит роль. Все должно было решиться завтра, когда состоится заседание художественного совета, на котором и будет решена ее судьба. Ольга наверняка знала, что от партии Раймонды зависит ее судьба. Или все: успех, известность, слава, или ничего. Не получит роль, так и жить ей больше незачем. Серж обещал, что со всеми нужными людьми в совете он переговорил лично. Оставался буквально один голос, но и он уже склонялся в пользу Ольги. Пока же была неизвестность, страх и сомнения.

В дверь постучали. Обрадовавшись, что приехал Серж, она бросилась открывать, не спрашивая, кто там. На пороге стоял незнакомый ей молодой человек.

– Госпожа Левина? – спросил он таким тоном, каким в театре говорили жандармы, когда просили публику проходить быстрее мимо царской ложи.

Она отступила, не зная, что и подумать.

– Что вам угодно? Кто вы? Зачем? – торопливо спрашивала она.

Ванзаров представился официально и пояснил, что цель его визита связана с расследованием смерти ее отца.

Ольга невольно загораживала собой комнату. Чиновник полиции не настаивал, чтобы пройти. Кажется, его вполне устраивал разговор на пороге.

– Я ничего не знаю, – сказала она. – Летом они живут в Петергофе, я здесь… Это все так ужасно… Отец не желал со мной общаться после того, как я поступила в балет… И все это так кажется глупым теперь… Я до сих пор не видела маму… Теперь, кажется, и брат меня проклял.

– Проклял? – спросил Ванзаров с таким интересом, будто речь шла о новом фокусе. – За что же так осерчал?

– Митя узнал кое-что, глубоко неприятное ему.

– Про ваш роман с Сержем Карениным.

Ей показалось, что молодой человек насмехается над ней. Ольга снесла это оскорбление, только щеки коснулась, – кажется, совсем раскраснелась от волнения…

– Ольга Константиновна, я долго не задержу вас. Ответьте мне, но не спешите, а хорошо подумайте: кто мог желать смерти вашему отцу?

Вопрос показался наивным. Надо было совсем не знать ее отца, чтобы такое спросить. Для Ольги отец был настолько непонятным существом, словно она была вовсе не его дочь. Она запомнила его нервным и неприятным, вечно поучающим ее, Митю и маму, но при этом беспомощным и беззащитным, когда дело касалось простейших жизненных мелочей. Левин мог дойти до крика, стоять перед Китти в хорошо знакомой позе с кулаками перед грудью, а уже через час плакать у нее на плече. Ольга не могла представить, что у отца вообще были враги.

– Нет, нет, это невозможно, – наконец ответила она.

– Он когда-нибудь упоминал про Алексея Вронского?

Такого имени она никогда не слышала в доме, будто его не было вовсе.

– Ваш отец говорил что-нибудь об Анне Аркадьевне Карениной? Это мать Сержа.

И на этот вопрос Ольга ничего не могла ответить. Она вдруг поняла, что от нее вообще много скрывали. Быть может, в семье хранятся еще какие-то тайны…

– Дмитрий Константинович никогда не говорил с вами о графе Вронском?

– Митя только злобой исходил на Сержа, – ответила она. – Ненавидит его со всей силой неудачника… Ах, я не должна была этого говорить…

– Вы знаете, кто протежирует вашу соперницу на роль Раймонды?

Ольга обхватила себя руками, будто оказалась нагая перед чужим мужчиной.

– Я ничего не знаю, – сказала она раздраженно.

– В таком случае, у меня остался последний вопрос… Вчерашней ночью господин Каренин оставил в этом номере портсигар. Вы готовы это подтвердить?

Она вспомнила обвинения брата. А если Митя прав, и действительно Серж совершил ужасное преступление? Вдруг именно он убил своего отца? А если это так, то и ее отца он тоже мог убить. Хотя бы для того, чтобы доставить ей извращенное удовольствие: вот тебе на блюде голова отца, который от тебя отказался. Мог он пойти на такое? Спросив себя, Ольга с ужасом поняла, что Серж и не на такое способен… Как же ей теперь вырваться из этой западни? Где правда?

– Пусть говорит что угодно! – закричала Ольга. – Его здесь не было!

– Ольга Константиновна, это очень серьезный вопрос. – Ванзаров постарался быть мягким. – Он ссылался на вас, как на алиби. Мне надо знать точно: он провел здесь ночь?

– Нет! И еще раз нет! Оставьте меня, прошу вас! – кричала она в голос, пока Ванзаров не закрыл за собой дверь.

51

В архиве Министерства внутренних дел Николя Гривцов наглотался пыли на несколько лет вперед. Дело искали сразу два архивариуса, похожие на добродушных леших, так давно поступивших на государеву службу, что о них попросту забыли. Копались они долго, Николя даже успел случайно заснуть. Но когда проснулся, перед ним лежала тонюсенькая папка того самого дела.

Ничего примечательного или полезного в ней не было. Он нарочно заглянул. Все было кристально ясно. Дама двадцати восьми лет от роду спустилась с платформы и бросилась под товарный поезд. При ней нашли красную сумочку-мешочек с дамскими мелочами. Приглашенные для опознания господа граф Вронский и помещик Левин тело опознали, в чем собственноручно расписались. Также к делу было пришито опознание мужа, господина Каренина, но подписанное другим числом. В деле имелось описание места трагедии и жертвы. Ввиду очевидности смерти, заключение медицинского эксперта не требовалось. Более в папке не содержалось никаких документов. Стоило ради этого тратить силы. Ожидая Ванзарова, Николя готовился к благодарностям и настоящим поручениям.

Ванзаров появился в участке, где Николя сидел как на часах, с часовым опозданием. Сегодня Ванзаров имел вид куда более аккуратный. Но мельчайшие признаки, находить которые он сам научил Гривцова, указывали, что одевался патрон в большой спешке. Это стало трудной загадкой: для чего ему понадобилось менять одежду в конце дня. Сомнения свои Николя оставил при себе, а дело протянул.

Ванзаров быстро пролистнул страницы, вернулся к листу, где описывалась жертва, – это Николя смог заметить, – во что-то там уткнул палец, еле слышно сказал: «вот оно», и тут же вернул папку. И это все? За все старания и мучения? Николя уже совсем собрался было обидеться, но ему не позволили. Ванзаров приказал вытащить записную книжку, которую сам подарил Гривцову, и записывать новое срочное задание. Он быстро и четко продиктовал, что нужно найти, приказав, чтобы информация у него была не позже, чем через сутки. Значит, впереди новый счастливый день в пыли и паутине министерского архива. Гривцов спрятал драгоценную книжку, горестно вздохнул и отправился в ближайшую кофейню на Офицерской улице заливать горе кофием и заедать эклерами. Карьера великого сыщика опять откладывалась.

Не успел еще Николя добрести до кофейни, а в участке уже появился старший филер Афанасий Курочкин.

Метким глазом Афанасий отметил слегка растрепанный вид Ванзарова, но и только. Задание, которое он получил, было самым заурядным для филера такого класса и сноровки. Надо было найти слесарную мастерскую, где могли изготовить дубликат ключа. Ванзаров выдал ему копию с оригиналом. За этим последовало кое-что поинтересней. Курочкину была показана коробка из-под сигар и набор хитрых железок.

Стоило простую конструкцию вставить в деревянное дно, как она превращалась в отличную катапульту, метавшую скомканную бумажку на другой конец участка. Игрушка Курочкину понравилась. Только его предупредили: мастерская, где сделали ключ, скорее всего, изготовила и игрушечную катапульту. Мастер сознается, что сделал ключ, а вот про этот механизм, вероятнее всего, говорить не захочет. К нему надо будет найти подход.

Афанасий внимательно выслушал, собрал все улики и просил не беспокоиться. Уж кто-кто, а филер найдет подход к слесарному народу. Не зря столько времени на улицах проводит да с разными людьми общается. Даже срок «завтра к вечеру» его не испугал. Он уже прикинул, где искать мастера. На Сенной площади и вокруг нее, где же еще. Самое место слесарным мастерским. Что хочешь вытачают: хоть блоху подкуют, хоть из утюга револьвер сделают. Такой народ работящий, только держись.

Раздав все задания, Ванзаров наконец смог передохнуть и поразмыслить. Как граммофонная пластинка, крутилась у него в голове одна и та же фраза. Татьяна прошептала ее на ухо, задыхаясь и тяжело дыша.

«Я убийца, я чувствую себя убийцей, – говорила она. – Ну и пусть, мне уже все равно. Я хочу быть убийцей. Будем убивать. Да, как прекрасно быть убийцей…»

52

С улицы дом Каренина казался пустым и покинутым хозяевами до лучших времен или хоть до осени. Ванзаров дернул ручку звонка, надеясь добудиться швейцара Василия Лукича. Открыл сам Серж. Причем так скоро, словно дежурил в прихожей. Он был в уличной одежде, а не в домашнем халате. За последние часы Серж сильно изменился. Куда девался его спокойный, чуть презрительный взгляд? Теперь он смотрел затравленно, как напуганный зверек, который дрожит от каждого шороха, а белки глаз налились кроличье-красным.

Серж всматривался в гостя с явной тревогой.

– Что, что вы молчите… Неужели опять… Нет, увольте… Ну, не молчите же… – говорил он, сжимая пальцы.

– Кого предполагаете следующим? – спросил Ванзаров, ощущая, что воздух в опустевшем доме несколько прокис. Пахло пылью, немытыми полами и чем-то нафталинным, как если бы Василий Лукич распространил свой дух безгранично.

– И хватает у вас сил шутить. – Серж вытащил портсигар, предложил угоститься, откусил сигаре голову и безжалостно выплюнул на пол, не хуже Лебедева. Как видно, курильщики сигар становились похожими в своих привычках.

– А вас силы покинули? Надо сносить удары судьбы. Крепче держитесь за руль, спортсмен.

– Куда там… – Серж махнул с досады. Огонек сигары мелькнул молнией.

– Древние греки, как вы помните, мужественно относились к коварству Рока. Они считали, что против его воли бессильны даже олимпийские боги. И в чем-то были правы. Уж если Рок за вас взялся, то не отпустит.

– За меня Рок взялся? – спросил Серж и поперхнулся дымом. – Все-таки что-то случилось…

– Так, мелочь, – согласился Ванзаров. – У вас теперь нет алиби на ночь убийства вашего отца и балерины Остожской.

– То есть как это? Позвольте…

– Не могу позволить, господин Каренин, чего вы сами себе не позволите. Ваша сестра сообщила мне, что не видела вас в коридоре. Но это было бы полбеды. Другая ее часть в том, что госпожа Левина не помнит, чтобы вы пребывали в ее номере и оставили там портсигар. Все это было сообщено мне без протокола, но если жандармский поручик Вронский до этого докопается, я вам не завидую…

Серж затягивался сигарой как легкой папироской, не замечая крепости табака.

– Все еще можно объяснить, – сказал он, тяжело дыша. – Ани злится на меня из-за свадьбы, вот и решила показать характер. Я уверен, она одумается и скажет правду. А Ольга… Я понимаю, в чем тут дело… Сумасшедший брат ее Митя обвинил меня в смерти ее отца… Она же не дура, неужели не понимает, что этим сажает меня за решетку. И тогда Раймонды не видать ей никогда… Неужели она настолько глупа?

– Балерины – страшные создания, – сказал Ванзаров. – Ножками машут, как саблей рубят. Я бы к ним не приближался…

Каренин не заметил, как из пальцев выскользнула сигара. Он посмотрел на Ванзарова спокойно, словно отрешенно.

– Родион Георгиевич, так ведь это все, конец мне… – проговорил он. – Я в мышеловке… Спасения нет…

– Многие советуют мне арестовать вас. Они давали советы, не зная, что у вас уже нет алиби. В этом случае они бы пошли на вас с кольями и топорами. Как на волка.

– Что вы будете делать? – спросил Серж.

– Что мне остается? – ответил Ванзаров. – Бежать вам некуда, да и незачем. Постарайтесь за оставшиеся сутки доказать мне, что они ошибаются.

– Но как? Что я могу?

– Во-первых, никому не рассказывать о том, что узнали. Ни Ольге, ни вашей сестре, ни даже супруге. Как будто ничего не было. Ну и пригласите меня на завтрашний прием по случаю бракосочетания вашей сестры.

– Зачем? – спросил Серж, опять доставая портсигар.

– Хочу последить за вами и быть уверенным, что вы никого не убьете…

– Господин Ванзаров…

– Имею право быть в гостях. Мы же теперь с вами в некотором роде родственники.

– В каком смысле? – пытался понять Серж.

– В том смысле, что убийца и полицейский, ведущий на него охоту, становятся родными людьми. Не могут друг без друга, – сказал Ванзаров, очень довольный произведенным эффектом. – Не падайте в обморок, господин Каренин, у вас пол грязный, заплеван сигарами. Как только Надежда Васильевна это терпит. Кстати, где она?

Обретя дар речи, Серж смог кое-как пояснить. Жена осталась с сыном, чему он искренне рад. Ей и так досталось сверх всякой меры. Но завтра на приеме обещала быть непременно. Нельзя уронить честь дома Карениных, какие бы испытания ни приготовил им Рок.

53

Доктор Крауз так давно лечил семьи петербургских аристократов, что для него не существовало тайн. Он знал столько, что, если бы когда-нибудь решился опубликовать мемуары, это нанесло непоправимый урон многим кристально чистым репутациям. Он помнил, у кого и когда принимал незаконнорожденных младенцев, кого лечил от сифилиса, а потом лечил повторно. И даже знал такие особенности пристрастий своих пациентов, о которых не принято говорить вслух. Все эти тайны он хранил куда надежнее швейцарского банка. Его популярность и гонорары держались на полной уверенности больных, что об их бедах никто и никогда не узнает. Ну, разве только о простуде или инфлюэнце.

Когда к нему в кабинет вошел неизвестный господин, который еще и не был записан на прием, доктор хотел было выставить его вон. Но молодой человек назвался чиновником для особых поручений и даже предъявил книжечку Министерства внутренних дел. Все это на Крауза не произвело ровно никакого впечатления. У него лечились особы, которые обладали властью куда весомей зеленой книжечки. Он только сообщил, что у него совершенно нет времени. Ванзаров обещал быть кратким. Он спросил о господине Каренине, – ему ведь был назначен прием через три дня? По какому поводу?

Такой беспримерной наглости Крауз только улыбнулся. Он сообщил, что врачебную тайну никогда и никому не раскроет. Она умрет вместе с ним и пациентом. На что ему было указано: случай как раз подходящий. Его клиент мертв, приема не будет, и от полиции можно ничего не скрывать. После таких веских аргументов Краузе попросил молодого человека выйти вон и больше его не беспокоить. Или заплатить пятьдесят рублей за прием.

Ванзаров денег платить не стал, но предложил сыграть в азартную игру. Он сам расскажет, зачем старый Каренин был записан на прием. И доктору останется всего лишь выбрать из двух слов: «да» или «нет». Наглый молодой человек чем-то показался занимателен, если не сказать: забавен. И Крауз милостиво согласился. Ванзаров тут же сел без приглашения и рассказал то, что мог знать только покойный Каренин и сам доктор. Откуда он раздобыл сведения, было решительно непонятно. Доктору напомнили, что от него ожидают один из ответов. На что он опять предложил молодому человеку выйти вон. Ванзаров не обиделся.

– Благодарю за все, что вы мне рассказали, – заявил он и покинул кабинет.

Крауз полез в свои записи. И обнаружил, что этот неизвестный господин знал все, за исключением совсем уж медицинских подробностей.

54

Загородное заведение с пряным именем «Альгамбра» прославилось на всю столицу. Каждый знал, что там случаются истории, быть замешанным в которых – мечта любого приказчика, чиновника или младшего офицера. Рассказывали, что в этом ресторане, расположенном сразу за чертой города, где уже деревья и простор, творилось нечто неописуемое. Закатывались такие банкеты и устраивались столь откровенные фокусы, что мужское сердце замирало в сладостном томлении. Хозяева позволяли гостям вытворять все, что душе угодно. Благо соседей никаких, а полицейский участок расположен за Черной речкой.

Фейерверки здесь считались детской забавой, цыгане – не лучше сельских музыкантов, а оркестр пожарной команды, услаждавший слух гостям «Палкина», и на порог бы не пустили. Чтобы по-настоящему отдохнуть в «Альгамбре», требовалась неограниченная фантазия в сочетании с такими же возможностями. Если условия эти счастливо совпадали, случались праздники, навсегда входившие в историю столичного веселья. Некоторые особо щепетильные господа возмущались, что в столице империи, под боком у священной императорской фамилии, разврат свил уютное гнездо, и требовали искоренить порок полицейскими средствами. Порой им удавалось добиться своего. Но гостеприимные двери распахивались снова, а торжество отмечалось с оглушительным размахом. Для всего мужского населения столицы праздник в «Альгамбре» означал настоящий праздник и был заветной мечтой.

Однако в этот день ресторан был разукрашен символами чистоты и невинности так, что от белого рябило в глазах. Ярцев был крайне доволен счастливой мыслью провести прием именно здесь. Гости с большей охотой, хотя бы из любопытства, прибудут в легендарное место. Причем повод совершенно невинный, так что влиятельные лица могут не опасаться за свою репутацию и даже прихватить жен. Которым не меньше, чем мужьям, было интересно. Программа приема была невинна и скучна, как сон младенца. Но Ярцева это не смущало. Ему было важно, что он, чуть ли не первым, вводит европейский обычай приема перед свадьбой. Быть может, его начинание найдет одобрение в верхах и он станет законодателем моды, которая давно стала обычаем в лучших домах Парижа, Лондона и Нью-Йорка.

Сияя манишкой и отлично вымытыми щеками, Ярцев встречал гостей. Ани в новом платье, шитом с картинки нового журнала, стояла там, где ей указали. Она механически улыбалась гостям, которых ей представлял жених, механически подавала руку для поцелуя и не находила двух вежливых слов, глядя куда-то мимо. Гости говорили ей комплименты, полагая, что невеста слишком волнуется в ожидании самого важного события в ее жизни. Ани не скрывала полного равнодушия к тому, что происходило. Она кивнула Ванзарову и его спутнику, кажется, не узнав или сделав вид, что не узнает. Только один раз она оживилась, когда граф Вронский низко склонился над ее рукой, а наследник его титула Кирилл Алексеевич, идущий вслед за ним, крепко сжал ее ледяную ручку и чуть заметно кивнул, показывая, как поддерживает и переживает за нее.

Ярцев был особенно счастлив, что прием его почтили своим присутствием титулованные особы из высшего общества. Счастье переполняло его. Все влиятельные лица, на которых он рассчитывал, изволили прибыть. Правда, они не столько общались с женихом, порхавшим, как ему казалось, между ними в лучшей светской манере, сколько оглядывались по сторонам. Возможно, влиятельные лица лелеяли тайную надежду увидеть нечто такое особо незабываемое. Но вокруг них были только ленты, цветы и чрезвычайно почтительные официанты, на лицах которых блуждало хитрое выражение: «эх, господа, заехали бы к нам на прошлой неделе, так не скучали бы с бокалом шампанского…» Из необычного был отмечен гость могучего сложения, одетый светским щеголем, но почему-то не расстававшийся с желтым чемоданчиком.

Серж, затянутый в смокинг, был бледен, тяжело дышал и вертел в пальцах сигару.

– Как вам? – спросил он, кивая на толпу гостей.

– Миленько и пышненько, – ответил Ванзаров. Он стоял у колонны, чтобы держать в поле зрения весь зал. – Вронские тоже здесь?

– Ани отвезла им вчера приглашение. Я тут ни при чем.

– Значит, маленькая семейная тайна окончательно раскрыта…

– У меня не было другого выхода, – сказал Серж, сломав сигару.

Ванзаров проявил интерес.

– У вашей сестры случился роман с юным Вронским, который грозил перерасти в нечто большее?

– Еще как грозил, – согласился Каренин. – Он просил ее руки. Впрочем, и старый граф был, кажется, в шаге от этого…

– Вот как? Интересно…

– Шутка старой карги, – сказал Серж. – Догадалась все-таки… Не надо было Ани ей представлять, да еще под выдуманной фамилией Шер. Отомстила тетушка Бетси…

– Сергей Алексеевич, а вам не приходила в голову мысль, что у вашей жены может быть любовник?

Вопрос казался настолько невероятным, что Серж поначалу решил, что это очередная шутка чиновника для особых поручений. Ванзаров ничем не показал, что намерен шутить. Напротив, ожидал ответа с большим интересом. Серж поискал в толпе Надежду Васильевну. Она держалась отлично. Белое платье с глубоким декольте удивительно ей шло. Нитка жемчуга подчеркивала стройную белизну шеи. Она была весела, улыбалась и беседовала с кем-то, порой склоняя голову. На мгновение, словно почувствовав, она нашла его глазами. Серж заглянул в них и подумал, что знает ее, как никто другой, знает ее привычки, слабости, интересы и даже капризы. С детских лет они вместе. Он знает, когда она сердится, когда устала или когда недовольна. Впрочем, и радости ее тоже знает. Она вся как открытая книга. Да и как может быть по-другому после восьми лет брака. У них такой чудесный сын, которого она так любит. Они привыкли друг к другу, как ветви, выросшие из одного корня. Их нельзя разделить или разрезать. Серж окончательно привык к своей жене, считая ее необходимой частью своей жизни. И сейчас лишний раз убедился в этом. Утром, заехав за ней на дачу, он нашел Надежду Васильевну в глубоком расстройстве. Она отказывалась ехать, говоря, что останется с сыном и пусть все пройдет без нее. Серж стал уговаривать, упрашивая и объясняя, что без ее помощи ему не справиться. Тогда Надежда Васильевна нашла в себе силы и поехала с ним. И вот теперь выглядела так, будто ничего и не было. Он был искренно благодарен ей за то, что она сейчас здесь.

– Нет, – ответил он. – Наша семья совершенно счастлива.

– Вот как? Интересно… Ничего, что я захватил с собой господина Лебедева? Аполлон Григорьевич как узнал, что я на прием еду, вцепился и рыдал, чтобы его взяли. Жить не может без светских развлечений, такой шалун…

– Ярцев столько шампанского запас, что купаться можно.

– Недешево скромному чиновнику обходятся свадьба. А впереди еще венчание…

– Недешево, – согласился Серж. – Только не ему, а мне.

– Тогда я совершенно спокоен, – сказал Ванзаров.

Серж извинился и отошел.

Прием плавно катился по намеченному пути. Все гости приехали, официанты разносили шампанское. Господа и дамы разбились на группки, беседуя о чем-то легком и непринужденном. Аполлон Григорьевич выбрал симпатичную особу и откровенно приударил за ней, осыпая остротами и комплиментами, чем вызывал ее восторг и легкое удивление ее мужа, влиятельного лица. Прочие не менее влиятельные лица фланировали по залу. Ванзаров старался не упускать из виду Каренина, при этом подмечая, что происходит вокруг. Следить за всем сразу было трудно, деталей и мелочей слишком много. Он не мог найти Ани, которая была так скромна, что затерялась где-то в толпе или вовсе отошла. И графа Вронского что-то не было видно. Зато он заметил, как через толпу, сверкая погонами, пробирался Кирилл Вронский. Поручик подошел к группке, где стояла Надежда Васильевна, и поздоровался. Кажется, она представила его своим новым знакомым. Вронский был чрезвычайно оживлен, рассказывал что-то смешное и, не стесняясь, размахивал руками, забрав на себя все внимание. Как видно, умел стать душой компании. Оглянувшись, Вронский заметил Ванзарова, помахал ему, делая знаки, что подойдет чуть позже.

В той части зала, где была установлена цветочная арка, Ярцев отдавал указания перед началом официальной части, руководил официантами, не замечая ничего вокруг. Серж тронул его за плечо.

– А, дорогой шурин! – обрадовался Ярцев. – Столько хлопот. Скажешь тост?

– Ты всем доволен, дорогой зять? – спросил Каренин. – Все, как ты и хотел.

– О да, все счастливы! И я, и маменька, вон она нам машет, и сестра.

– Ани тебя не разочаровала?

– Что ты! Она держится молодцом, правда, я что-то потерял ее из виду, стольким надо хоть слово сказать… Ну, ничего, она где-то здесь.

– Она будет хорошей женой. Просто еще не привыкла к нашим порядкам.

– Не сомневаюсь! – просиял Ярцев. – Кстати, дорогой шурин, хочу сообщить тебе последнюю новость: известный тебе проект отменен. Представь себе, как это забавно: столько стараний, столько шуму, и вдруг – все, пшик.

– Как отменен? – чрезвычайно спокойно спросил Серж. – Ты же заверял, что это дело решенное и верное…

– Что поделать… Там… – Ярцев указал на потолок ресторана, – решили по-иному. Нам остается только смириться.

– Но ведь это невозможно! Я же вложил по твоему совету…

– Мы в России, дорогой шурин! У нас все возможно. Мой тебе совет, как родственнику… – Ярцев поманил его к себе. – Продавай все как можно скорее, продавай за любую цену. Иначе останешься ни с чем… Ну, с тебя тост, – он отвернулся к официантам, почтительно ожидавшим распоряжений, и принялся указывать, кому куда встать с подносами.

Серж слился с толпой черных фраков. Ванзаров никак не мог заметить его. Серебряный колокольчик возвестил о начале торжества. Говор затих, все обратись к цветочной арке. Ярцев вышел под руку с Ани и попросил всех наполнить бокалы. Официанты тут же возникли с подносами в разных местах зала. Жених поднял свой бокал и произнес благодарственную речь. Он благодарил Бога, свою матушку и начальство за счастье, ставшее причиной сегодняшнего торжества. Ярцев сообщил всем, что его сердце теперь целиком принадлежит несравненной Анне Алексеевне и он надеется, что сможет подарить ей все прочие земные блага. Ярцев особо отметил, что имеет особое счастье служить на благо своему Отечеству и Государю Императору под мудрой опекой влиятельных лиц. И вообще мечтает, чтобы сегодняшний день запечатлелся во всех сердцах как самый светлый и радостный во всех отношениях. Боясь окончательно запутаться в словах, Ярцев провозгласил здравие всем присутствующим. Ани, кажется, не поняла ни слова из речи жениха. Она мирно стояла, не пригубив шампанское.

– А теперь, дамы и господа, имею честь предоставить слово его сиятельству графу Вронскому, генералу и герою Балканской войны! – провозгласил Ярцев и согнулся в почтительном поклоне. Раздались аплодисменты. Даже влиятельные лица не сочли за труд выразить свой восторг.

Вронский прошел мимо жениха и встал рядом с Ани. С печалью посмотрела она на него. Вронский ответил еле заметным движением глаз.

– Господа… – начал он так тихо, что в зале воцарилась полная тишина. – Сегодняшний день для меня имеет особый смысл. Еще вчера я не подозревал, что буду так счастлив. Признаюсь вам без капли лицемерия: я действительно счастлив. Это трудное счастье, но я уверен, что заслужил его. Я прожил сложную жизнь, в ней случилось много всего. Я был жесток, несправедлив к ближним, воевал и убивал на войне, и, хуже всего, я мало ценил любовь. Любовь – это единственное, за что имеет смысл отдать жизнь. Я делал ошибки, но никогда не лгал и не совершал подлостей. Самая большая ошибка, которую я совершил, это то, что я не сберег самую большую любовь моей жизни… Но случилось чудо, и провидением Господа этот грех был отпущен мне. Сегодня мне остается только искупить его до конца. Я прошу вас, господа, помнить всегда: любовь, которая рядом с вами – это самое большое богатство, которое вы имеете. Берегите его, не растрачивайте по пустякам. Я хочу выпить за любовь, за которую не жалко умереть. Я пью за то, чтобы над нашими могилами выросли молодые деревца. Чтобы эти деревца росли свободными и счастливыми. А наградой нам была их любовь!

В полной тишине Вронский высоко поднял бокал, медленно выпил, обернулся к Ани и коснулся губами ее руки. Она сделала движение, чтобы спрятать лицо в его седых волосах, но не позволила себе такой слабости. Мнение окружающих меньше всего заботило ее.

Гости переглядывались, не зная, что делать. То ли аплодировать, то ли возмущаться. Тост оглушил и лишил дара речи, особенно дам. В воздухе запахло скандалом. Ярцев, багровый от стыда, сообразил, что пора принимать срочные меры. Он яростно захлопал, оглушая тишину, и стал громко благодарить его светлость. Вронский скрылся в толпе.

– Господа! – с натужной радостью выкрикнул Ярцев. – Хочу предоставить слово брату моей очаровательной невесты, Сергею Алексеевичу Каренину.

Публика, не вполне пережившая первый тост, ответила жидкими хлопками. Серж вышел, совершенно прямой и спокойный, как идут на эшафот. Он развернулся и посмотрел на Ани. Сестра ему не ответила.

– Я хочу… – сказал он, замолчал и обвел собравшихся мутным взглядом. – Я хочу выпить за такое счастье молодых, которого они достойны.

Он запрокинул бокал, осушил одним глотком и саданул об пол. Мелкие брызги стекла полетели в Ярцева. Жених подпрыгнул и взвизгнул.

Аполлон Григорьевич пробрался сквозь гостей, как медведь через валежник, кому-то отдавил ногу, а кого-то задел чемоданчиком.

– Что происходит? – громким шепотом спросил он.

Ванзаров предпочел отмолчаться. Через головы он следил за странной суетой, возникшей в дальнем конце зала. К Ярцеву подбежал официант и что-то доложил. Забыв о гостях, жених последовал за ним. Гости, не скрывая возмущения, принялись обсуждать, что все это значит.

Ярцев вернулся быстро. От веселья не осталось и следа. Выглядел он крайне растерянным.

– Господа! – крикнул он в затихший зал. – Есть среди вас доктор? Нужна срочная помощь… За доктором уже послали, но все-таки…

– Есть! – отозвался Лебедев, помахивая чемоданчиком. – Он отлично разбирается в трупах!

Ванзаров беззастенчиво толкнул его в спину.

– Скорее! – приказал он. – Кажется, прозевали…

И сам побежал напрямик, разрезая толпу гостей. Напуганные официанты указывали, куда следовать. Аполлон Григорьевич громко сопел у него за спиной.

55

Осмотрев ланч, Гриша Облонский нашел, что это хорошо. За холодными закусками уже поджидали горячие закуски, а за ними ожидался супчик и главное блюдо. Гриша налил пузатую рюмку и пожелал себе приятного аппетита. По заведенному обычаю, он изволил кушать в середине дня в публичном одиночестве. В «Вене» все знали его привычки и не лезли с разговорами. Все равно отошьет. Как бы ни был Гриша добр и мягок, были вещи священные. Тем более сегодня он считал день трудным. Еще утром пришла телеграмма от матери, в которой сообщалось о смерти Стивы.

Гриша взгрустнул, даже расстроился, но большего выжать из себя не мог. Нельзя сказать, что со Стивой у него были трудные отношения. С самого детства Гриша запомнил, что отец – как комета: пролетел, и нет его. Ничего не изменилось, когда они переехали в Петербург и Гриша стал знаменитым критиком. С отцом чаще всего он встречался в театре, они целовались, Стива спрашивал, как дела, и тут же исчезал с друзьями. Он был еще одним из светских знакомых, причем не из самых близких. Разве можно всерьез переживать, что одним знакомым стало меньше? Гриша и не переживал. Со смертью Стивы у него ничего не убавилось и не прибавилось. Дача в Петергофе давно была поделена между сестрами. Квартиру Гриша снимал собственную, а на наследство можно было не рассчитывать. После дележки с матерью и сестрами тех крох, что не успел спустить его щедрый отец, как раз хватит на хороший ужин. Сочтя на этом горестном размышлении сыновний долг исполненным, Гриша хотел было поднять вторую рюмку в память отца, но как-то передумал. Ни к чему за ланчем грустные мысли.

Он приступил к фаршированным яйцам, когда за его столик стремительно пал какой-то человек. От неожиданности Гриша не сразу узнал того, кто позволил себе подобную бестактность. А разглядев, не сильно обрадовался. Двоюродного брата Митю Левина он считал непутевым человеком, который берется за разные прожекты, но никогда не доводит их до конца.

– А, кузен… – заметил он довольно кисло. – Отобедаешь?

К счастью, Митя решительно отказался. Он имел вид слегка взбалмошный, чем, впрочем, походил на своего отца. Гриша давно решил, что вся эта левинская порода слегка не в себе, и только жалел милую тетушку Китти, которая вышла замуж за такого ненормального.

– Я по срочнейшему и наиважнейшему делу, – сразу же заявил Митя, чем укрепил и без того твердое мнение о себе. – Тебе будет интересно, слово даю.

– В чем же твое дело? – спросил Гриша, жуя замечательное яичко с паштетом и не чувствуя вкуса.

– Ты ведь в балетном мире о-го-го какую власть имеешь, все тебя слушают, и только и ждут твоего окончательного мнения.

– Ты преувеличиваешь, – скромно ответил Гриша, но ему было приятно, что даже среди сумасшедших его имя чего-то стоит.

– Тогда просьба у меня к тебе нижайшая, – сказал Митя и поклонился, сидя на стуле. – Сделай милость, братец, сделай так, чтобы сестрица наша, твоя кузина Ольга Константиновна, не получила главную партию в этом треклятом балете.

– Хотел сказать: чтобы получила, – поправил сумасшедшего кузена Гриша.

– Нет, брат, я сказал то, что хотел: сделай все, что ты можешь, а ведь ты все можешь, чтобы Ольге эта роль не досталась.

– С чего вдруг такая перемена? Ты же просил за нее…

– Да, просил! – крикнул Митя на весь ресторан. – А теперь прошу обратно. Не дай ей эту роль, не дай, все, что хочешь, для тебя сделаю…

Гриша даже возмутился:

– Да я ведь ролей не распределяю! Этим Художественный совет занимается… Тем более что сегодня у них заседание, решение будет вынесено. Нет у меня никакого влияния.

– Значит, дать ей роль у тебя влияния достанет! – Митя хватил кулаком об стол. – А как наоборот, так и кишка тонка?

– Прошу вести себя прилично… Здесь не трактир… Ладно, она моя кузина, но ведь тебе же она родная сестра. Как же ты хочешь ей судьбу сломать? Для балерины потерять такую премьеру хуже смерти.

– А может, я хочу ей судьбу сломать? А может, это она мне душу вывернула и ноги об нее вытерла?

Гриша понял, что начались левинские страсти, которые могут длиться бесконечно.

– Что же тебя задело? – спросил он, чтобы потушить разгоравшийся пожар.

Митя вдруг состроил хитрую гримасу.

– Так ведь не одного меня. Знаешь ли, что господин Каренин везде похваляется, что всех купил, все у него в кулаке, а ты – так и вовсе у него с руки ешь. Так что он уже за всех решил, кому премьера достанется.

Это было совершенно недопустимо. Один раз, дав слабину, Гриша действительно обещал Каренину замолвить словечко. И вот как он отплатил за его доброту? Митя настолько глуп, что врать не будет. Значит, Каренин действительно позволил себе лишнее. Что ж, надо бы его примерно наказать. И Гриша обещал Мите подумать, что еще можно сделать.

Вечером он пришел в театр раньше обычного и сразу направился в кабинет председателя Художественного совета. Расцеловавшись и выпив коньяку, Гриша принял самый непринужденный вид и стал расспрашивать, каково будет решение о партии Раймонды. Председатель намекнул, что решение его обрадует. На что Гриша сделал большие глаза.

– Неужели вы хотите отдать премьеру этой Левиной? – с глубоким изумлением спросил он.

Председатель намекнул, что это не столько его желание, сколько критика Облонского. Театр хоть императорский, но восторженные рецензии и ему не помешают.

Гриша с негодованием отверг все подозрения. Он никогда не занимался тем, чтобы протежировать балеринам, и председатель не мог с этим не согласиться.

– Так каково ваше окончательное мнение о госпоже Левиной? – спросил он.

– Все же очевидно! – заявил Гриша. – Нога у нее тяжеловата, прыжок низковат, да и фигурой на приму не тянет. Я уже не говорю о чрезвычайно посредственном таланте. Если вас интересует мое мнение: ни в коем случае. Загубите премьеру. В искусстве нет места компромиссам.

Поразившись такой беспримерной честности, которая даже кузину не пощадила ради искусства, председатель порадовался. Не надо теперь принимать трудное решение, конец всем сомнениям и сплетням. И там, наверху, несомненно, будут довольны его выбором. Да и положительные рецензии самого Облонского, можно считать, в кармане. Что же касается обещаний, данных господину Каренину… О них председатель сразу и навсегда забыл.

56

Он сидел в кресле, склонив голову набок. Лицо его казалось безмятежным. Застывшие глаза смотрели куда-то за кадку с пальмой. Подбородок упирался в грудь, отчего рот был приоткрыт лишь немного, словно хотел он что-то сказать, но так и не смог. Пустой бокал лежал на полу, к нему тянулись пальцы висящей руки. Во всем теле его ощущалось спокойствие. Словно он присел отдохнуть.

Лебедев отогнал официантов, собравшихся кружком, и присел перед ним на корточки. Первым делом пощупал пульс, тронул левую руку, что мирно лежала на колене, и, заглянув в зрачок, резким и коротким движением щелкнул по нему. Официанты охнули. Не обращая внимания, Лебедев отодвинул нижнюю челюсть ланцетом и заглянул в рот, чтобы рассмотреть язык. После чего осмотрел белки глаз. Только после этого осторожно поднял бокал, выставил к свету, изучив со всех сторон.

– Присоединяйтесь, коллега, – обратился он к Ванзарову, ожидавшему поблизости. – Пояснения требуются?

– Какой яд?

– Кристаллики, вот эти, что на дне виднеются, я, конечно, исследую, но по внешним признакам на теле: самый обычный цианид калия. Только одно замечание: всыпали от души. Учли, что в шампанском есть сахар, который несколько нейтрализует цианид. Что для бедняги было к лучшему. Долго не мучился. Будете допрашивать невинных официантов?

Ванзаров еще не решил, чем заняться в первую очередь. Рядом с телом ему делать было нечего, а живые требовали его помощи. Ани сидела на стуле и не реагировала на толпившихся вокруг нее людей. Ярцев что-то говорил ей, она не слышала. Попросив жениха посторониться, Ванзаров встал перед ней на одно колено.

– Анна Алексеевна, я могу вам чем-то помочь? – спросил он.

Ани подняла на него глаза.

– Чем вы можете помочь теперь… Поздно помогать теперь, все кончено…

Слух о том, что произошло, уже пронесся по гостям, всем хотелось посмотреть. Люди напирали плотной толпой. Ванзарову пришлось применить власть, чтобы любопытные немного отошли. Расталкивая гостей, пробился Серж. Он подошел к сестре.

– Аня… – только успел сказать он.

Она размахнулась и залепила ему хлесткую пощечину.

– Теперь ты доволен? – спросила она. – Ты добился своего? Будь ты проклят… – и она зарыдала, спрятав лицо в ладонях.

Серж держался за щеку, на которой выступал розовый след, и беспомощно озирался. На него уже смотрели с осуждением и интересом. Не каждый день в «Альгамбре» давали аттракцион с настоящим убийцей. Кажется, он так бы и стоял на виду у всех, если бы Ванзаров крепко не дернул его, приказав уйти с глаз. Серж поплелся в зал, перед ним расступались, как перед зачумленным. Навстречу бежал Кирилл Вронский. Ванзаров задержал его.

– Что с отцом? – спросил поручик, тяжело дыша.

– Граф умер, – сказал Ванзаров.

– Это невозможно!.. Как? Сердечный приступ?

– В его бокале была огромная доза цианида, он умер практически сразу…

Вронский опустил голову и вдруг резко расстегнул кобуру.

– Убью эту сволочь… – сказал он, уже схватив рукоятку револьвера. – Теперь мне все равно…

Ванзаров не отпускал захват, пока не заставил вернуть оружие на место. Вронский попробовал бороться с ним, но только раскраснелся.

– Да пустите наконец! – в отчаянии закричал он. – Защищаете убийцу моего отца!

– Поручик, смирно! – рявкнул Ванзаров прямо ему в лицо.

Вронский отшатнулся, но, кажется, пришел в себя. Он зажмурился и отчаянно, как последний извозчик, выругался долго и сложно.

– Все? Теперь вы в состоянии слушать? – спросил Ванзаров.

– Простите, Родион Георгиевич. Я не имел права так себя вести.

– Рад, что вы это поняли, поручик. Понимаю ваши чувства и соболезную. Но стрельбой делу не поможешь. Только себя погубите. Тут надо хитрее. Обещаю вам, что убийца вашего отца от нас никуда не денется.

– Благодарю вас, – Вронский отдал поклон военного. – Только я сам…

– Кирилл Алексеевич, граф, прошу вас дать мне слово, что ничего не будете предпринимать в отношении известного вам лица. Позвольте мне закончить, а потом делайте с ним что хотите…

Поколебавшись, Вронский дал слово и даже застегнул кобуру.

– Как ему удалось? – спросил он. – Кругом столько людей.

– На это и был весь расчет, – ответил Ванзаров. – Когда столько народа, никто ничего не замечает. Легче подложить яд в бокал. Нужно немного дерзости и присутствия духа.

– Зачем только вышел в сад покурить? Надо было здесь находиться…

– И что бы вы сделали?

– Не позволил бы убийце…

– Каким образом? Разве знали, что графу что-то угрожает? Разве вы страж своему отцу? Как бы вы уследили за всеми бокалами?

Вронский вынужден был согласиться.

– Во всем этом меня печалит другое…

– Что же?

– Я предупреждал вашего отца, что над ним нависла опасность. Но граф был совершенно уверен, что возмездие ему не угрожает…

– Возмездие? – повторил Вронский. – О каком возмездии вы говорите?

– О том, что приходит из прошлого… Впрочем, не будем об этом. Займитесь лучше сестрой, поручик, ей требуется ваша поддержка. Нелегко найти и потерять отца за одни сутки.

Поблагодарив, Вронский подошел к Ани, обнял ее и увел подальше от любопытных глаз и жениха, который зачем-то отчитывал официанта. Ярцев не знал, как еще показать влиятельным лицам, что в этом безобразном скандале он решительно не повинен.

Приехал пристав и чиновники Лесного участка. Ванзаров предоставил им Лебедева в полное распоряжение и отправился на поиски Каренина. Он нашел его в саду ресторана. Серж привалился плечом к каменной вазе, ничуть не беспокоясь, что на тонком материале остался след от известки. Он курил сигару и казался безмятежным.

– Надежда Васильевна уехала, – сказал он, словно извиняясь.

– Навсегда?

– Возможно, навсегда. Кажется, терпению ее пришел конец. Она наговорила мне ужасных вещей. Но я не сержусь. Не знаю, как бы я повел себя на ее месте…

– Вам и своего достаточно, – сказал Ванзаров.

– Родион Георгиевич, вы же считаете меня убийцей, я это прекрасно вижу…

– Не я один в этом не сомневаюсь.

– Так чего вы тянете… Может, так будет лучше.

– Остались невыясненные моменты, которые мешают отдать вас под арест.

– Не могу сказать, что это меня радует. Лучше бы я выпил этот бокал…

Ванзаров схватил его за лацкан и крепко встряхнул.

– А теперь, господин Каренин, отвечайте так, как если бы уже стояли у врат рая и сам святой Петр вопрошал о грехах ваших… – говорил он, глядя ему в глаза. – Вронский взял бокал, невежливо опередив вас?

– Не совсем так… – пробормотал Серж, которого душила бабочка. – Граф забрал у меня из рук этот бокал… Вы меня сейчас задушите…

Разжав пальцы, Ванзаров держал руки наготове.

– Кто дал вам этот бокал? Быстро!

– Я… Я не помню… Взял с подноса у официанта…

– Какого именно официанта, указать можете?

– Не смотрел я на него, зачем мне…

– Надежда Васильевна могла заметить? Она была рядом с вами?

– Нет, – сказал твердо Серж. – Ее не было. И это большое счастье. Не дай бог, еще бы ей бокал достался…

– Это действительно большая удача, – сказал Ванзаров так равнодушно, словно секунду назад не собирался придушить Каренина своими руками. – Знаете, чего боялся сам Рок древних греков?

– Как-то мне сейчас не до древних греков… Наверно, случайности?

– Нет, он и есть случайность. Так вот, Рок, перед которым слабели бессмертные олимпийские боги, отступал перед несгибаемым мужеством простого смертного, – отвечал Ванзаров. – Запомните это на всю жизнь, господин Каренин. Может пригодиться.

Серж оставил сигару.

– Что вы этим хотите сказать?

– Только то, что следует идти до конца. Как бы страшно ни было. Всегда. Лично я придерживаюсь этого принципа.

– И куда же вы пойдете? – спросил Серж.

– Необходимо получать консультации у влиятельных лиц, – сказал Ванзаров и подмигнул.

57

Загнав извозчика, Каренин так и не нашел места, где бы ему хотелось остановиться. Наконец он приказал ехать на Фонтанку к Министерству путей сообщения.

Присутственный день подходил к концу. Чиновники дописывали бумаги, закрывали папки, готовясь к блаженной минуте, когда можно уйти со службы.

Поднявшись на третий этаж, где располагался отдел строительства новых дорог, Серж без приглашения, как свой, зашел в кабинет к Вертеневу.

– Здравствуй, Миша, – сказал он, протягивая руку. Однако чиновник от рукопожатия уклонился.

– Не ожидал тебя увидеть, – довольно холодно сказал он.

– Что же не заглянуть к доброму другу и мужу моей кузины, – отвечал Серж, все еще улыбаясь.

– У нас, видишь ли, большое горе: мой драгоценный тесть и начальник, Степан Аркадьевич Облонский, вчера скончался…

– Не могу не разделить с тобой печали. Горе действительно большое. Стива погиб так нелепо. Захотел посмотреть тренировочные заезды нашего велосипедного клуба… И вот… Глупая случайность.

– Так ты был там? – спросил Михаил, пряча в стол какую-то записку.

– Меня полиция допрашивала по этому делу.

– И что ты ответил?

– Что я мог ответить, Миша? Это было для меня не меньшим ударом, чем для других. К тому же я был в седле, когда это все произошло. Говорю тебе: нелепая случайность. Давай поедем куда-нибудь, я тебя ужином угощу. Заодно помянем моего доброго дядю Стиву.

– Значит, нелепая случайность, говорите… Действительно, так…

Серж не мог понять, что такого изменилось в вежливом и всегда обходительном приятеле. Как будто между ними встала тонкая, но прочная стена.

– Миша, если тебя что смущает, так ты скажи напрямик, – попросил он. – Мы же не чужие люди, с Татьяной вместе выросли, можно сказать… Она мне как родная сестра.

– Да, да, конечно, – торопливо проговорил Вертенев и поднялся, не отходя от кресла, словно боясь потерять опору. – Прошу меня простить, господин Каренин, но обстоятельства изменились. Сегодня мне сообщили важную новость. Меня назначают на место моего покойного тестя, которому я всем обязан…

– Ну и отлично…

– Прошу не перебивать! – огрызнулся Вертенев. – С этого момента все меняется. Я не потерплю тех вольностей, что допускал мой тесть. Я буду строго и неуклонно следовать букве закона и стараться как можно лучше исполнять службу на столь высоком и ответственном посту. Что же касается тех вольностей, которые вы позволяли себе в министерстве, господин Каренин, о них можете забыть. Мы, безусловно, будем рады с Татьяной видеть вас с супругой в гостях, однако по предварительному приглашению. Все прочие отношения с этого момента прекращаются. Надеюсь, я ясно выразился?

– Миша, а как же Ростовский проект… – только спросил Серж.

– Не понимаю, о чем вы говорите! – повысил голос Вертенев как будто нарочно, чтобы слышали, кому полагается. – Никакого Ростовского проекта не существует. А если он и есть, то это сугубо служебная информация, она не подлежит разглашению. Попрошу вас покинуть мой кабинет. Иначе буду вынужден кликнуть швейцара, чтоб вас выставили вон…

Серж вышел очень быстро, чтобы не полезть в драку и не наделать глупостей куда худших. О букве закона ему говорил человек, который был жаден сверх всякой меры до подношений и подарков. И вот теперь, став полновластным хозяином, он знать не хочет своего благодетеля. С чьей же руки он будет кормиться? Кто же это так постарался?

За поворотом коридора кто-то мелькнул. Быть может, показалось. Человек скрылся так быстро, что разглядеть его не было возможности. Серж почему-то был уверен, что успел разобрать довольную физиономию Мити Левина.

58

Эти шаги Бетси запомнила: крадущиеся и твердые, осторожные, но быстрые. Казалось, что опасный зверь, выйдя на охоту, обходит свои владения. От него пахло чем-то таким особенно мужским, в чем смешан запах простого одеколона, чистой сорочки и расчесанных волос, и запах этот шел впереди него. Бетси с наслаждением втянула тонкий аромат, подумав, что ни за что бы не пропустила его «в свое время». От одной только этой мысли ей стало жарко, она глубоко задышала, чтобы унять сердце, и постаралась показать в улыбке легкий краешек зубов, тщательно отмеренный по пальцу и заученный мышцами рта, – сколько нужно, чтобы было «пристойно». Бетси запомнила, как давным-давно на бале увидела какую-то старую графиню, как видно, слепую, которая улыбалась во весь беззубый рот, и все отворачивались от нее в брезгливом недоумении. Еще тогда Бетси дала себе слово, что никогда не будет такой. И теперь держала его изо всех сил, заново обучившись без зеркала понимать движения своего лица.

– Подходите-подходите, мой горделивый рыцарь, – сказала она, протягивая руку и поворачивая лицо на его шаги. Руку она еще утром ощупала. Кожа была мягкой, бородавок не появилось. Почему не позволить себе маленькую шалость.

Ванзаров коснулся ее руки, отмечая, что княгиня Бетси держит себя в отличной форме, будто еще надеется на что-то.

– За какими тайнами опять пожаловали? Что вам разыскать в бездонных глубинах моей памяти? – спросила она, оправляя на ощупь кружева лифа.

– Тайн больше нет, – сказал Ванзаров. – Граф Вронский несколько часов назад был отравлен на приеме по случаю свадьбы своей дочери.

– Мой милый кузен! Какая жалость… – Бетси поймала на рукаве нить, выдернула и разорвала ее пополам. – Вот и он получил по заслугам…

– Как вам удается, сидя дома, узнавать самые последние новости?

Ей снова предлагали поединок. И Бетси его приняла.

– А вы догадайтесь, милый мальчик.

– Выбор невелик. Надежда Васильевна, должно быть, приехала к вам вся в слезах, проклиная мужа…

– До чего проворный ум. С вами опасно иметь дело даже бедной слепой старухе, что уж говорить о бедных девушках, – она улыбнулась, будто давая понять, что ей известно значительно больше, чем он может представить.

– Мой ум даже близко не сравнится с вашим. Вам не было равных в искусстве интриг, не так ли?

Мальчик перешел в атаку, и это Бетси порадовало. Так не хватало ей в домашней скуке по-настоящему острых ощущений.

– Это должно быть в крови настоящей женщины, – сказала она.

– Ничуть не сомневаюсь! Надо уметь так ловко свести Кирилла Вронского с его сестрой, при этом ничего не сказав им обоим.

– А глупый Серж хотел меня обмануть, – подхватила Бетси. – Представил Ани под фамилией Шер, думал, я не догадаюсь, кто она на самом деле. При этом он так громко шептал ей на ухо, что любой слепой услышал бы.

– Интересно следить, как разгорается роман между братом и сестрой?

– О да! Это было великолепно! Каждый из них приходил к доброй тетушке Бетси, чтобы излить душу.

– Чем роман должен был кончиться? В чем задумка? – спросил Ванзаров.

От таких мелочей Бетси легкомысленно отмахнулась.

– Какая разница. Ани оказалась куда примитивней, чем ее мать. В ней нет той настоящей страсти, что сметает все на своем пути, все условности и запреты. Она скучна и рассудительна, как овца. Фу!

– А роман между Кириллом Вронским и Надеждой Васильевной зачем вам понадобился?

Не ожидая такого коварства, Бетси пропустила выпад. Укол попал в цель.

– Как вы узнали? – спросила она. – Надежда не могла вам такое рассказать, а Кирилл тем более.

– По некоторым признакам, – ответил Ванзаров уклончиво. – А Митя Левин вам понадобился как слепое орудие.

– Он глуп и доверчив, копия своего отца. До сих пор не понимаю, что Китти Щербацкая нашла в этом деревенском чурбане и почему стала его женой. Митя настолько завистлив, что и труда не составило направить его на того, кто должен был стать причиной всех его несчастий. Он похож на маленького волкодава, что вцепляется и душит, пока не перегрызет горло. Серж скоро ощутит силу его маленьких зубок.

– Жаль, что ценой ваших игр может стать семейное счастье Карениных и Вронских.

Лицо Бетси исказила гримаса.

– Счастье? – повторила она ядовито. – Счастье для них невозможно. Над ними висит проклятье: дети должны повторить судьбу родителей. А семьи эти должны быть изведены под корень! Чтобы и следа от них не осталось.

– Кто же наложил на них столь страшное проклятие? Неужто вы, княгиня? Не могу в это поверить…

Бетси улыбнулась ему, отражая обманный удар.

– Вас выдает голос, мой милый, – сказала она. – Вы вовсе не так равнодушны, как хотите казаться. Вас мучает болезнь справедливости. Для карьеры на государственной службе это опасный недостаток. Вот и сейчас вам хочется свернуть мне шею, а затем защитить всех униженных и оскорбленных. Зря стараетесь и тратите свой молодой задор. Наплюйте на этих людишек, вы человек иного масштаба, я это чувствую. Трудитесь только ради собственного блага, и вы добьетесь всего, чего пожелаете… Но в одном вы правы: да, это я прокляла род Каренина и Вронского. Без этого было не обойтись.

– Чем же это они так досадили вам, вершительница судеб?

– О, вам со мной не совладать в этой игре! Думаете, какая-то давняя обида? Вы ошибаетесь… Алексей Александрович был мерзким червяком, ничего не замечающим вокруг себя. Как, впрочем, и другой – Алексей Кириллович, мой кузен Вронский. Они не стоили моего проклятья.

– Каренин не дал развод Анне Аркадьевне. А граф Вронский все же…

– Нет! – вскричала Бетси. – Все мужчины любили ее только на словах! И ваше холодное чудовище Каренин, и мой кузен, милейшая змея Вронский, все они не дали ей свободы! Они отняли у нее право любить и быть счастливой! Этой чистой, милой и роскошной женщине, которую любила только я! Я одна любила ее, обожала и понимала, как никто другой! Они сгубили ее! Они довели ее до того, что Анне снились кошмары, какие-то бородатые мужики, лопотавшие по-французски, и она стала принимать морфий. Это их вина, что Анна покончила с собой. Так вот пусть теперь расплачиваются… Под корень эти поганые семьи! Под корень!

Придя в такое волнение, Бетси поняла, что несколько перестаралась. Попалась на ложный выпад и сама налетела на острие шпаги. Она задышала ровнее, лицо разгладилось, на нем появилось невинное выражение: чего не сболтнет глупая старуха. Что с нее взять? К ней надо быть милосердным.

Ванзаров нагнулся, ощутив сильный запах пудры от ее уха, что выдавало возраст.

– Даже если вы не так слепы, как хотите казаться, – сказал он чуть слышно, – то вам не обмануть меня. Я ведь не развлекаюсь тем, что по своей прихоти ломаю чужие судьбы. У меня задача куда прозаичней: мне убийцу поймать надо. Ради этого не побоюсь ничьих проклятий. Даже вашего, княгиня…

Бетси была немного напугана такой резкостью, но должна была признаться: давно она не испытывала такого чистого наслаждения близкой опасности, как с этим гордым и таким, в сущности, добрым юношей. Как жаль, что он родился так поздно…

59

Вронский решился оставить Ани в номере гостиницы только после того, как она несколько раз его об этом попросила. Он спешил, но никак не мог уйти. И все просил: при первой же необходимости дать знать ему, телефонировать в охранное или послать телеграмму в Петергоф. Он настаивал, чтобы она переехала к нему на дачу. Пока все не уляжется, она сможет чувствовать себя в полной безопасности. В таких обстоятельствах свадьбу придется отложить. Кирилл зашел так далеко в благородстве, что предложил свои услуги в переговорах с Карениным по этому вопросу. Ани даже имени этого слышать не хотела.

– Ненавижу, ненавижу… – повторяла она все одно. – И не называй его братом. Он для меня никто, хуже, чем никто. Даже не чужой, а какая-то грязь… Ты у меня остался единственный родной человек… – она протянула к нему руки, которые Кирилл поцеловал с нежностью.

– Лучше тебе никуда не выходить, сестренка, – сказал он, прислоняясь своей щекой к ее щеке и ощутив волнующую, шелковую мягкость кожи. – Люблю тебя теперь искренне братской любовью. Ни о чем не беспокойся. Я смогу защитить тебя от… этого человека.

Наконец они простились.

Ани так устала, что не стала переодевать платье с приема. Только хотела прилечь, как в дверь постучали.

– Открыто! – крикнула она, невольно думая, что, если это Каренин, бросит в него первое, что попадет под руку. Появления жениха представить было невозможно. Ему теперь не до нее. Столько извинений надо принести влиятельным лицам, чтобы скандальный прием не отразился на карьере.

Дверь неуверенно раскрылась, и на пороге она увидела Митю. Волосы его были всклокочены, и выглядел он слегка нездоровым.

– Я теперь к вам решил заглянуть без всякого приглашения, – сказал он, топчась на месте. – Не прогоните?

– Отчего же, проходите, – Ани опустила ноги с диванчика.

Митя просеменил боком, словно ему было тесно или пиджак жал в подмышках, но сесть не посмел. Он мял в руках шляпу, отчего она потеряла всякую форму.

– Мне поговорить с вами надо, Анна Алексеевна, позволите? – спросил он. И хоть он походил на несчастную собачонку, что из жалости не гонят со двора, но отказать ему было невозможно.

– Только недолго, у меня день нелегкий выдался, – ответила Ани, опираясь на подушку, вовсе не желая выглядеть кокетливо и соблазнительно.

– А у меня редкий день! – заявил он. – Просто один такой на всю жизнь бывает. За что бы ни взялся, кругом удача выходит. Значит, дело мое правое, раз такая удача идет.

– В чем же вы преуспели?

– Наказал одного плохого человека так, что ему теперь туго придется. И еще кое-кого…

– Тоже наказали? – спросила Ани. – Да вы просто вершитель справедливости.

Митя смутился, отчего несчастной шляпе досталось пуще прежнего.

– Нет, это я так, к слову пришлось… Не подумайте, что хвастаюсь… У меня совсем не о том разговор припасен. Вот что… – он будто бы собрался с силами. – Не выходите вы за своего чиновника, не делайте этого, не губите свою жизнь.

– Вы так полагаете? Что же вы можете мне предложить?

– Много чего смогу, – разгорячился Митя. – Я только в самом начале. Скоро таких высот достигну, что мало невозможного будет для того, кого люблю. Тогда уж все к вашим ногам брошу. Все, что пожелаете, иметь будете. Любой ваш каприз исполню… Только потерпите маленько…

– Сколько же вы предлагаете мне ждать?

– Годик, много – два. Это же такой пустяк. А жить пока у нас можно, летом у нас дача в Петергофе имеется, маменька моя, Екатерина Александровна, вам рада будет… Мы теперь с ней одни остались…

Ани вдруг подумала, что все ее приглашают пожить в Петергофе. Прямо медом там намазано. Она представила, как в самом деле весь Петергоф намазали медом, и ей стало так смешно, что она не удержалась и прыснула.

Митя не обиделся, а только вздохнул.

– Вот вы надо мной потешаться изволите, Анна Алексеевна, а ведь я от чистого сердца… Я вам прямо сейчас предложения не делаю только оттого, что это дело ответственное. Нельзя сломя голову…

– Какой вы, Митя, основательный человек, – сказала она мягко. – Лучше мужа просто и не придумать. Только ведь у меня ничего нет, кроме вот этого платья, да и то, наверно, придется отдать.

– Это ничего! Мне приданого от вас не нужно, мне бы только вам счастье доставить. И маменька вас полюбит, вот увидите…

– Вы еще и благородный человек. Прежде чем отказаться от свадьбы с господином Ярцевым и дожидаться вашего предложения, еще один вопрос надо решить, – Ани встала. – Мы, бедные девушки, народ подневольный. Куда скажут, туда и идем. Хотите получить меня в жены, спросите разрешения у моего брата. Уж если он позволит, я не стану возражать…

– Кто ваш брат? – настолько решительно спросил Митя, что можно было не сомневаться: ни перед чем не остановится, будет надо, так и в Швейцарию поедет, и на гору влезет.

– Откровенно говоря, у меня теперь два брата, – сказала Ани, опять чему-то улыбаясь. – Один – граф Вронский, но он не будет возражать, ему не жалко. А вот с другим братцем придется крепко постараться.

– Говорите, кто он! – потребовал Митя.

– Каренин Сергей Алексеевич… Может, знаете?

Ани не могла понять, что такого страшного она сказала, что глаза Мити чуть не полезли из орбит. Он зарычал раненым зверем, бросил шляпу об пол и стал топтать, вбивая ее каблуками в ковер. Ярость его была столь дикой, что Ани испугалась и прижалась к стене. Рванув ворот сорочки, словно задыхался, Митя посмотрел на нее слезящимися глазами.

– Будь что будет! – прокричал он. – Пусть он! Я на все согласен! Даже примириться с ним! Хотите, поцелую его как брата! Все ради вас, несравненная!

– Уходите, немедленно уходите, – потребовала Ани. Ей действительно стало страшно. Неизвестно, что такому придет на ум.

Отчаянно замахнувшись, Митя замер и тут же выскочил вон. Стенания его, быстро затихая, все еще доносились из коридора. Растоптанная шляпа так и осталась на ковре. Ани подцепила ее носком туфли, вытолкала за порог и закрылась на ключ.

Ей захотелось оказаться далеко-далеко от этого страшного города, где живут люди, которых она не понимала и не желала понимать. Ей настолько все опостылело, что она подумала: а не собрать ли чемодан и не сбежать ли первым поездом. Денег хватит на дорогу, а там как придется. Пойдет в горничные, найдет место. Будет зарабатывать на жизнь собственным трудом и никогда больше не вернется сюда.

От соблазна удерживали только слова ее отца. Вронский успел шепнуть на приеме: «Дорогая, ты можешь ни о чем не беспокоиться. У тебя все будет хорошо». Ани понимала, что глупо верить обещаниям того, кого уже нет. Но ничего другого ей не осталось.

60

Сержу казалось, что он лишь коснулся подушки, как сразу и вскочил. В распахнутую дверь светило солнце, зелень играла лепестками, свежий ветер коснулся его лица. Он приехал на дачу поздно вечером, Надежда Васильевна передала через гувернантку, чтобы ее не беспокоили. Не чувствуя никаких желаний, даже голода, Серж присел на диване и, кажется, только пристроил голову поудобней. И вот, ночи как не бывало. Он огляделся, будто пытаясь узнать, где оказался. Из сада раздавался звонкий голосок Сережи, который о чем-то спорил с учителем, в кухне гремели посудой, доносился запах кипяченого молока, в спальне стукнул платяной шкаф, значит, жена уже встала. Дом жил и радовался новому летнему дню. Только до него никому не было дела. Словно он призрак или пустое место.

Из спальни вышла Надежда Васильевна, одетая по-дорожному. Чемоданов при ней не было. Она сказала, что ее вызывают на допрос в охранное отделение, утром пришла телеграмма. И хоть изо всех сил старалась не выдать волнения, Серж видел, чего это ей стоило. Он заявил, что одну ее не отпустит, даже если его прямо там арестуют. Надежда Васильевна пыталась слабо возражать, но Серж и слушать не стал. Только сменил вчерашнюю сорочку и пригладил волосы.

Карета их уж ждала. Каренины приехали на станцию Новый Петергоф и успели как раз на десятичасовой поезд. В дороге Надежда Васильевна смотрела в окно, а Серж не нашел в себе сил, чтобы развлекать ее шутками. Так было привычнее. Чаще всего, когда они оставались вдвоем, они молчали или обменивались короткими фразами о здоровье сына или каких-то домашних мелочах. Других тем для разговора у супругов не находилось. Серж этого не замечал, как не замечают собственных привычек. И только оказавшись запертым с ней в купе, он ясно ощутил, как мало осталось между ними общего, кроме привычек и необходимости воспитывать сына. Почувствовав это так остро, он испугался сделанного открытия, оттолкнул его, не желая верить, и постарался списать все на нервные потрясения, выпавшие на долю их семьи.

Офицер, дежуривший на входе в охранное отделение, отказался впустить Сержа. На него не заказан пропуск, никаких распоряжений о его визите не имелось. Настаивать было бесполезно. Надежда Васильевна попросила не волноваться и даже не ждать ее. Ничего плохого с ней не случится, ответит на вопросы, и только. Она даже вымученно улыбнулась. У Сержа сжалось сердце. Выдав какую-то розовую бумажку, офицер позволил ей пройти. Надежда Васильевна поднялась по темной лестнице, и вскоре ее фигура, такая знакомая и беззащитная, растаяла окончательно. Сержу было указано, что находиться здесь посторонним не дозволяется.

Он вышел на Мойку и ходил взад и вперед по узкой набережной. Ему казалось, что за каждым окном дома, нависавшего пузатой громадой, происходит что-то ужасное, Надежду Васильевну подвергают пыткам, кричат на нее и, может быть, бьют по лицу. От этих мыслей Серж пришел в такое возбуждение, что готов был идти на штурм. Ему казалось, что прошло ужасно много времени и что так долго невозможно допрашивать невиновного человека, если не хотят взвалить на него чужие грехи.

Он проверил часы. Оказалось, что не прошло и четверти часа. Вид его привлекал внимание прохожих. На него оглядывались и долго смотрели, сворачивая шею. Особое любопытство проявляли кухарки, идущие с корзинами на Круглый рынок, располагавшийся поблизости. Им страсть как хотелось узнать, для чего это прилично одетый господин ведет себя как гимназист перед экзаменом: то за перила набережной схватится и начнет их трясти, то побежит от каменной тумбы до ворот охранного, то вдруг кулаком по ладони ударит.

Следующие четверть часа Серж извелся окончательно. Когда дверь открылась и из нее вышла Надежда Васильевна, целая и невредимая, только несколько бледная, он даже не поверил. Серж подбежал и принялся торопливо расспрашивать, что с ней сделали, не позволили ли какой-нибудь грубости. Надежда Васильевна отвечала односложно. Можно было понять, что допрос дался ей нелегко. Серж предложил немедленно куда-нибудь отправиться, чтобы позавтракать, развеяться и забыть обо всех страхах. Он готов весь день кататься и развлекать супругу, даже в контору не пойдет.

Надежда Васильевна выслушала его бурные объяснения и ничего не ответила. Серж принял ее молчание за согласие и просил обождать буквально минутку, пока он сбегает за извозчиком. Поблизости, как нарочно, ни одного не имелось. Надежда Васильевна его остановила.

– Мне сказали там… – он кивнула на ворота охранки, – … что тебя подозревают в отравлении графа Вронского… Не перебивай, это еще не все. Следователь уверен, что именно ты убил своего отца и ту девицу… А еще дядю Стиву и несчастного Левина… Они просили, чтобы я дала на тебя показания… Молчи! – вскрикнула она. – Я не хочу слышать твоих объяснений! Я знаю, как ты умеешь убеждать. Я всего лишь слабая глупая женщина… Оставь меня. Мне надо побыть одной… Возможно, будет лучше на некоторое время мне уехать… Мне тяжело находиться рядом с тобой и думать, что ты…

Она не договорила и, зажав рот ладошкой, торопливо пошла от него прочь. Серж остался на месте. Ему показалось, что вокруг стало удивительно тихо, как будто он лишился слуха. Опомнившись, он обнаружил, что у дверей стоит жандармский поручик и внимательно на него смотрит.

– Господин Каренин, – сказал поручик Вронский официальным тоном. – Имею честь сообщить вам, что я отказался вести дело о смерти балерины Остожской по причине личной ненависти к вам и невозможности объективно вести расследование. Начальство мое ходатайство удовлетворило. Также хочу сообщить: я знаю, что это вы отравили моего отца, графа Вронского, и сделаю все, чтобы вы не остались безнаказанным. Я готов вызвать вас на дуэль, но знаю вашу фамильную трусость и не считаю нужным пачкаться вашим отказом. Но если вы только соизволите, я всегда к вашим услугам. Честь имею…

Вронский прикоснулся к фуражке, круто развернулся, как на армейском плацу, и скрылся за дверью.

Серж подумал, куда бы ему теперь деваться. Так, чтобы спрятаться и зарыться, чтобы его не нашли и не трогали хотя бы до вечера. Только одно место у него осталось. Он нашел извозчика и приказал ехать на Вознесенский проспект, к «Англии».

Ольга долго не открывала, хотя в такой час должна быть у себя. Актрисы рано не просыпаются. Наконец за дверью послышался ее усталый голос. Она спрашивала, кто там еще. Что само по себе было довольно странным. Иных гостей, кроме брата и Каренина, у нее быть не могло. Серж попросил открыть. И только сейчас вспомнил, что явился с пустыми руками, даже коробку конфет не прихватил. Бежать же в лавку поздно.

Дверь никак не открывалась. Он еще раз требовательно попросил впустить его.

Замок щелкнул. Ольга открыла, но загораживала рукой проем.

– Оленька, дорогая, мне очень надо тебя видеть, – сказал Серж как мог ласково. – Мне плохо, мне очень плохо, и надо побыть с тобой, мое золотце…

Ольга не шелохнулась, только крепче вцепилась в дверной косяк.

– Ах, вот как? Значит, вам плохо, господин Каренин? – спросила она с улыбкой и вдруг закричала на него, как кричат базарные бабы, отчаянно, с визгом, брызгая слюной: – Ничтожество! Слизняк! Лгун! Ты погубил мою жизнь! Я не буду танцевать Раймонду! Это конец! Мне от тебя ничего больше не надо! Ты убил моего отца и меня убил! Так вот же тебе моя ласка и вся твоя любовь! Забери ее обратно… – Она размахнулась и бросила ему в лицо пригоршню украшений, которые он ей дарил. Кольцо задело глаз, а жемчужное колье ударило по носу. Это было унизительно и больно. Но Серж уже не замечал таких мелочей.

61

Николя примчался на Офицерскую с утра пораньше, чтобы подловить своего драгоценного патрона. Его распирало от любопытства: что же такое происходило с Ванзаровым, когда два дня подряд он являлся как будто не в себе. Николя надеялся разгадать эту загадку.

Ванзаров был уже на месте. Судя по виду, он не спал ночь, что случалось, когда он занимался исключительно трудным делом, обдумывая и строя логические цепочки. Взгляд его приобретал тогда особое выражение, которым Николя восхищался и которого побаивался. Когда все заканчивалось, Ванзаров становился привычным, но это выражение оставалось в памяти. Николя тренировал перед зеркалом такой взгляд, но дело у него не шло.

Ванзаров нетерпеливо потребовал отчет. К таким резкостям Николя привык, считая их необходимыми в сыскной службе. Не до сантиментов, когда преступника надо за хвост поймать. Он предъявил папку нового дела, не менее тонкую, чем прежде, подтвердив, что это единственное, что удалось найти за тот период времени. Быстро пролистнув считаные страницы, Ванзаров остановился на описании жертвы, Николя помнил, каким по счету был тот лист. Ничего примечательного там не сообщалось: обычное описание во всех подробностях.

– Значит, так и не нашли?

Николя подтвердил: из дела это следует со всей очевидностью. За сроком давности оно было закрыто.

– Как фамилия?

Эту фамилию он запомнил, даже заглядывать в дело не надо: Зарайская Марфа Васильевна по мужу. Девичья фамилия ее в деле не указывалась, по причине полной ненужности. Женщина, выйдя замуж, навсегда расставалась с ней. Словно рождалась заново.

Ванзаров попросил достать справочник «Монастыри России». Николя вытащил толстый пыльный том, который редко кто брал в руки.

– Поищите, есть Успенский монастырь в Ергушевском уезде?

Николя полистал оглавление и нашел. Монастырь был столь мал и находился в таком глухом углу, что не имелось даже его изображения. А все описание занимало с десяток строчек. Но это чрезвычайно порадовало Ванзарова. Он отчаянно потянулся, сгоняя сонную усталость, и подмигнул.

– Николя, друг мой, не желаете размяться классической борьбой? Я вас легонько покидаю. А можете и вы меня попробовать. Надо вам тренироваться уже.

Ради патрона Гривцов был готов на все, что угодно. Но только не служить чучелом для тренировок. Однажды согласившись, он потом неделю не мог ни шею повернуть, ни рукой двинуть, так славно приложил его к ковру драгоценный Родион Георгиевич. Одного раза было вполне достаточно. Николя вежливо, но твердо отказался, сославшись на насморк. К прочим испытаниям он готов был хоть сейчас.

– Тогда ожидайте указаний, к вечеру понадобитесь, – сказал Ванзаров.

Николя испросил разрешения вернуть дело в архив, а заодно сбегать в кофейню, получил согласие и столкнулся в дверях с Афанасием Курочкиным. Филер был так высок, что Гривцов не доходил ему до груди.

Афанасий степенно повесил шляпу, сел и принял самую почтительную позу. Но от него ждали не почтительности, а сведений. За вчерашний день он обошел все мастерские, что работали по металлу, и везде получал один и тот же ответ: никто не признавался, что изготовил дубликат ключа. Мастера в один голос заявляли, что такой ключ запомнили бы: старинный, требует особого подхода, таких уже не делают. Да и не всякий за такую работу возьмется. Болванку надо подходящую иметь. Курочкин выяснял, у кого такие болванки могли остаться. Ему назвали два адреса, где еще трудились очень старые слесари. Но и они, осмотрев ключ, задумчиво цокали и не признавались в своей работе. Выходило, что ключ был сделан не в столице. Или в таком месте, о каком даже филер не знает. Что-то вроде тайной мастерской, где фальшивомонетчики режут клише новых червонцев. Чтобы такое место найти, сил одного Курочкина не хватит. Весь отряд филеров на ноги поднимать надо. Да и какой толк: старые мастера фальшивых ассигнаций пилили гранит на каторге, а про новую поросль что-то не было слышно.

Курочкину было совестно, но у него ничего не вышло. Он взялся оправдываться, но Ванзаров эти мучения прекратил.

– Если вы, Афанасий, не нашли, значит, этого на самом деле нет, – заключил он. – Катапульту из сигарной коробки тоже никто не делал?

Афанасий только руками развел. Но эта новость не расстроила Ванзарова. Выразив благодарность, он просил быть наготове. Курочкин и его филеры могли вскоре понадобиться.

62

В полдень Вронские собрались в адвокатской конторе. Адвокат был маленький коренастый плешивый человек с черно-рыжеватою бородой, светлыми длинными бровями и покатым лбом. Лицо было умное, мужицкое, а наряд франтовской и дурного вкуса. Он заявил, что оглашение завещания требует присутствия всех родственников покойного. Ему объяснили, что прибыли все: сын Кирилл, брат Александр и его жена Вера. Были еще их дети, но они жили в Москве и, скорее всего, не упомянуты вовсе. Граф мало интересовался судьбой племянников. Адвокат объяснения не принял и потребовал, чтобы присутствовала дочь Вронского Анна Алексеевна. За Ани было послано, благо контора находилась в двух шагах от «Англии».

Ани приехала в своем обычном скромном платье, была тиха и спокойна. Вера улыбнулась и кивнула ей, вспоминая маленький сморщенный комочек, который показывала ей Анна Аркадьевна. Вера нашла, что девочка очень похорошела и чрезвычайно похожа на свою мать. Впрочем, черты Вронского она тоже подметила. Порода была видна во всем. Она даже решила пригласить ее погостить, чтобы завязать дружбу. Вера считала, что дети невиновны в грехах отцов.

Адвокат объявил начало оглашения. Прежде всего он сообщил, что старое завещание, которое граф составил лет десять назад, отменено. Вчера утром его сиятельство изволили лично прибыть в контору, чтобы собственноручно составить новое завещание. Оно было заверено по всей форме, оплачено гербовым сбором и вступило в законную силу. Адвокат спросил: есть ли какие-то вопросы и все ли понятно из сказанного? Наследники не нашли в его словах неясности. Тогда адвокат раскрыл большую кожаную папку, показал, что завещание скреплено его личной печатью, и сломал сургуч. Развернув лист, он зачитал последнюю волю графа Вронского. Она была достаточно краткой и не содержала двусмысленных толкований. Так что адвокат закончил чтение, нарочно медленное и обстоятельное, за какие-нибудь две минуты. Оглядев родственников и предчувствуя, что может произойти дальше, он спросил: всем ли понятно содержание.

– Это невозможно, это какая-то ошибка, – сказал Кирилл, обратившийся к дяде за поддержкой. Александр Кириллович не смотрел на племянника, сохраняя спокойствие.

– Тетя Вера, да хоть вы скажите! – потребовал Кирилл. Она только опустила глаза. – Да что же это! – не мог успокоиться он.

– Завещание точно указывает, что полагается сделать. Такова воля графа Вронского, и она не может быть оспорена, – обратился к нему адвокат.

Вронский не мог согласиться.

– Как можно за один день все изменить!

– Завещание может быть изменено и считается законным даже за час, что там, за минуту до смерти лица, если оно оформлено с соблюдением всех правил. В данном случае воля заверена адвокатом, то есть мною, а не двумя свидетелями, как в случае духовного, так что оспорить его не представляется возможным. Сожалею.

– Чудесно! Это просто великолепно! – вскрикнул Кирилл.

– Веди себя подобающим образом, – сказал Александр Кириллович, строго взглянув на племянника. – Это воля твоего отца. Мы обязаны ее принять, как есть.

– Принять, что меня оставили нищим?

– Поручик Вронский, держите себя в руках!

– Еще одно замечание, – вставил адвокат, наблюдая за бурей эмоций, что прорывалась на лицах этих господ, и получая от этого своеобразное удовольствие. – При моей помощи граф Вронский составил прошение на высочайшее имя о том, чтобы его дочь могла носить его фамилию и титул. Учитывая заслуги графа и его трагическую смерть, полагаю, что прошение будет удовлетворено в кратчайшие сроки.

– Благодарю вас, – сказал Александр Кириллович, вставая и одергивая мундир. – Нам здесь больше делать нечего. Кирилл, прошу тебя, закончим эту историю… Вера, пойдем, – он взял жену под руку и вывел ее, не взглянув на Ани.

Подойдя к ней, Кирилл исполнил шутовской поклон:

– Позволь поздравить тебя, сестрица. Ты теперь наследница титула и всего состояния моего отца. Самая богатая невеста столицы. Завидная партия. А мне от батюшки досталось благословение и скромный пансион в две тысячи рублей годовых. Чего и так достаточно для скромного жандармского поручика. Позвольте ручку, графиня Вронская…

Она спрятала руку и посмотрела ему в глаза.

– Жалеешь, что у тебя появилась сестра?

– Что вы, Анна Алексеевна, иметь богатую сестру – это редкая удача. Надо будет отблагодарить тетю Бетси, что так вовремя нас познакомила.

– Я не знала, что так будет, – сказала Ани.

– Кто же мог знать, что отец выкинет подобную шутку! – Кирилл даже похлопал. – Никогда не думал, что так буду смеяться. Прошу тебя, не стесняйся, вступай во владение. С дачи съеду немедленно, только заберу кое-какие вещи. Мой совет: прислугу не гони сразу, они были вымуштрованы отцом. Еще тебе пригодятся.

Ани поманила его пальчиком.

– Хочешь часть состояния? – спросила она так тихо, чтобы адвокат, усиленно занятый бумагами на столе, не мог услышать, как бы ему ни хотелось.

– Чем вам для этого услужить? – ответил Кирилл совершенно заговорщицким шепотом.

– Сделай так, чтобы Каренин долго и мучительно страдал. А лучше всего сгнил в тюрьме или на каторге.

– Приложу для этого все силы, сестрица…

Кирилл чмокнул ее в щеку и быстро вышел.

Адвокат проводил богатую наследницу совсем не так, как встречал никому не известную девушку. Он выразил свое восхищение ее красотой и готов был служить, тем более что следовало еще переоформлять дом в столице, дачу в Петергофе, счета в банках и ценные бумаги на новую владелицу. Богатым девушкам часто требуются мудрые советы. Ани обещала принять его услуги. Она вышла на широкую улицу и глубоко вдохнула. Воздух столицы пьянил и казался удивительно сладостным. Теперь этот город принадлежал ей, и она может делать, что захочет. Ани еще не до конца осознала, какой поворот случился в ее жизни и что она стала другим человеком. Эту другую Ани, еще не известную, ей предстояло изучить, но она заранее знала, что будет восхищаться ей. И все прочие будут восхищаться и наконец узнают, какая она на самом деле. Быть может, кому-то это не понравится, но какое дело графине Вронской до чьих-то мнений.

Ани была так переполнена новыми чувствами, что не могла сидеть в пролетке, а пошла пешком. У подъезда гостиницы ждал Митя. Шляпа у него была новая, но мял он ее все так же нещадно.

– Я за прощением пришел, – сказал он, кланяясь низко, по-мужичьи. – Не сдержался, такое на меня нашло. Но от слов своих не отказываюсь.

– Ах, милый Митя, уже слишком поздно, – сказала она, ласково коснувшись его щеки. – Нельзя откладывать на потом любовь и предложение девушке, которую любите. Вам надо было вчера просить моей руки. Может быть, с горя я и согласилась бы. Но сегодня уже все по-другому.

– Что же, жених новый нашелся? – спросил он мрачно.

– Нет, не жених. Отец оставил мне наследство. Вчера бедная бесприданница Анна Каренина сочла бы за счастье стать вашей женой, чтобы хоть так спастись. А нынче…

– Что же нынче?

– Нынче графиня Вронская на вас даже и не посмотрит, бедный, славный Митя. Вовремя надо было предложение делать.

– Я готов заслужить чем угодно вашу любовь, – сказал он, опустив подбородок. – Не нужно мне ваше наследство, оставьте его себе…

Она подняла пальчиком Митину тяжелую голову, чтобы увидеть его глаза.

– Неужели вы меня вправду так любите? Любите бескорыстно?

– Не умею такими вещами шутить, – пробормотал он.

– И все, что захочу, для меня сделаете?

– Жизни не пожалею…

– В таком случае… – Она поднесла пальчик к губам с откуда-то взявшимся кокетством. Митя жадно ждал от нее хоть слова. – Что бы вам такое приказать? Какое испытание на верность придумать? Ах, вот, кстати: убейте Каренина.

Митя не поверил, что такое может быть.

– Прошу простить, порою на ухо туг… – пробормотал он.

– Все вы прекрасно услышали, Митя, – сказала она. – Таково мое желание. Убейте Сержа, и можете просить моей руки. Обещаю, что тогда подумаю над вашим предложением.

– Значит, убить… – проговорил он.

– Любым удобным для вас способом. Я в этом не привередлива. Только чтобы его уже не было на этом свете. Нам вместе с ним тесно. Так что же, беретесь?

Митя махнул привычным яростным жестом и пошел по проспекту не оглядываясь.

Ани засмеялась чисто и свободно. Так хорошо было у нее на душе.

63

День Ванзаров посвятил тому, чтобы добиться аудиенции важных лиц в министерстве. Он телефонировал, отправляя курьеров с письмами, и даже отбил телеграмму. Упорство было вознаграждено. Ему назначили явиться в здание на Фонтанке к шести вечера. Хоть час был подчеркнуто не приемный, но делу это никак не мешало. Все-таки известность его была крайне полезной штукой. На то, на что у другого чиновника ушло бы не меньше месяца, да и успех казался сомнительным, чиновнику для особых поручений хватило нескольких часов. Оставалось переодеться для такого важного события.

Ванзаров уже собрался отправиться к себе на квартиру, которую снимал невдалеке, на Садовой улице, как раз напротив дворца князя Юсупова, когда в приемном отделении сыска появился Каренин. Вид его был ужасен. Ванзаров предложил стул, на который Серж почти что упал. Портсигар его оказался пуст, он спросил любую папиросу. У чиновника Ильина нашлись только крепкие. Сержу было все равно. Он затянулся жадно и глубоко, не хуже каторжника.

– Пришли давать признательные показания? – спросил Ванзаров, устраиваясь на крае стола.

Серж разогнал дым ладонью.

– Как догадались…

– Это несложно, зная некоторые обстоятельства последних дней вашей жизни.

– Да, хочу во всем сознаться…

– Каторга пойдет вам на пользу. Вы и курите как арестант. Так в чем будете признаваться?

– А в чем хотите, – ответил Серж, давя папиросу о ножку стула. – Хотите, всех на себя возьму. Пишите протокол: это я всех убил. И отца, и дядю, и Левина, и эту, как ее…

– Мушку… – подсказал Ванзаров.

– Да, Мушка. Признаюсь: обманывал вас, а на самом деле это я был.

– Забыли графа Вронского…

– Ах, да, благодарю. И его отравил, чего уж там скрывать.

– Что же вас подвигло на признание? Не верю, что совесть проснулась. У дельцов ее нет по природе.

Серж попросил еще папиросу и закурил.

– День такой выдался, – сказал он. – С утра Надежду Васильевну вызвали на допрос в охранку…

– Вот как? Интересно. Что же от нее хотели?

– Показаний на меня. Надя теперь уверена, что я убийца. Не удивлюсь, если сейчас собирает на даче чемоданы. Потом Вронский вышел и заявил, что отказывается расследовать дело Мушки, считает меня убийцей своего отца и готов вызвать на дуэль. Потом любовница бросила мне в лицо все подарки, обвинив, что я убийца ее отца. Потому что ей не дали роль. А потом я пришел к Ани, чтобы помириться, а она назвала меня убийцей своего отца. Правда, не понял, какого из двух. Когда столько людей говорят, что ты убийца, невольно в это поверишь.

– Трудно устоять, – согласился Ванзаров. – А последняя капля?

– Еще вчера капнула, – ответил Серж. – Проект метро, о котором вы догадались, лопнул. Наверняка Ярцев, подлец, кому-то подыграл. Так что половины моего состояния как не бывало. При этом шурин мой, Миша Вертенев, занял место дяди Стивы и знать меня не хочет. Перекупили подлеца. И ведь продал сразу, не задумываясь. Конец товариществу «Борей».

– У вас осталась вторая половина состояния.

– Осталась. Будет на что воспитать Сережу, пока отец на каторге.

– Наверняка о нем позаботится Надежда Васильевна…

– Очень надеюсь. Хуже меня только Кириллу Вронскому. Что называется, не повезло. Представьте: граф оставил все свое огромное состояние Ани. О чем она сообщила мне, плохо скрывая злорадство. Наша скромная Ани стала графиня Вронская, самая богатая невеста столицы. А жандармский поручик Вронский и без денег остался, и не может жениться на сестре.

Серж закашлялся, подавившись смехом или дымом. Он оперся рукой о стол и пристроил на ней тяжелую голову.

– Заканчивайте со мной, Родион Георгиевич…

Перегнувшись через стол, Ванзаров выхватил чистый лист и положил перед Карениным. Серж покорно взял ручку и макнул в чернильницу.

– На чье имя писать признание?

– Не признание, а предсмертную записку, – сказал Ванзаров.

Серж решил, что над ним измываются в полицейском духе, но принял это как должное. Для себя он решил, что не в силах бороться с Роком. Что бы там древние греки по этому поводу ни думали.

– Как писать? – только спросил он.

– Пишите так, как если бы собрались наложить на себя руки и никого в этом не вините. Вот еще! Обучать убийцу писать предсмертные послания…

Серж покорно заскрипел пером.

64

Дежурный чиновник 3-го Казанского участка не поверил своим глазам. Прямо перед его столом, защищенным от просителей деревянными перилами, возникло лицо из Департамента полиции, столь влиятельное, что заикнуться о нем было страшно. Хуже того. По правую руку от него виднелся строгий господин в длиннополом сюртуке с шитыми золотом лацканами, означавшими Министерство иностранных дел. А с другой стороны нетерпеливо топтался чрезвычайно рассерженный господин иностранного вида, у которого в галстуке блестел брильянт. Чиновник побежал за приставом.

Пристав Минюхин прибежал сломя голову. И не зря спешил. Лицо из Департамента полиции было рассержено сверх всякой меры. С пристава спросили, что у него в участке творится? Минюхин честно доложил, что творится то же, что и всегда. Не хуже и не лучше. Тогда его потребовали к ответу: каким образом может быть задержана совершенно невинная барышня, которой устраивают омерзительные допросы и обыски? Как такое возможно в российской полиции? Что о нас подумает Европа? Столь грандиозные мысли в голову приставу не приходили. Зато он смекнул, что Европа в лице господина с брильянтом, который к ним захаживал, должна быть немедленно порадована. Минюхин не посмел напомнить, что барышня – знаменитая воровка. Начальству виднее.

Сонька вышла из камеры с гордо поднятой головой. Увидев милого немца, она взвизгнула и бросилась к нему на шею, целуя в самые усы. От такой русской непосредственности кронпринц Леопольд окончательно растаял, а крепкое тело, что так и льнуло к нему, было лучше всяких слов. Не зря он поднял на уши весь двор. Милая и невинная барышня обрела свободу, что обещало много радостных минут. Чтобы не мешать его светлости, сопровождавшие его лица деликатно отвернулись.

Пристав не вовремя спросил, как поступить с делом о краже перстня. На что лицо из Департамента потребовало сдать его немедленно. Чтобы духу его не было.

Кронпринц уже готов был бросить к ногам спасенной все развлечения столицы такой милой и дружественной империи, но она попросила перо и бумагу. Пристроившись на столе дежурного чиновника, Сонька быстро набросала записку, сложила ее и велела передать Ванзарову. Она просила, чтоб передали лично ему и никому иному.

Ванзаров выглянул в окно, чтобы посмотреть, что за шум на Офицерской. Сонька распевала на всю улицу, дирижируя из кареты кронпринца, на радость официальных лиц. Ему принесли записку. Прочитав, Ванзаров улыбнулся и спрятал записку в карман. У воровки был удивительно ровный почерк, чистый слог и доброе сердце. Словом, все, что нужно для настоящей принцессы.

65

– Как приятно ощущать вас снова. Не ожидала, что это произойдет так скоро, – говорила Бетси, протягивая руку для поцелуя. – Что-то невероятное могло заставить вас вернуться, мой маленький гордец.

Ванзаров скрипнул стулом на изогнутых ножках и шаркнул каблуком, чтобы обозначить себя.

– Вы правы, княгиня, – сокрушенно сказал он. – Кажется, я не рассчитал свои силы.

– Неужели? – Бетси не скрывала торжества. – Так чем же я вас победила? Неужели Серж Каренин убит?

– А вы бы этого хотели?

– Очень! Не могу скрыть этот факт. Пора ему ощутить силу моего проклятия.

– Уж не знаю, какой силой вы обладаете, но вы почти погубили Каренина.

Бетси надула морщинистые губы, не зная, как это выглядит со стороны.

– Почти? Вы меня расстроили. Надо наверняка. Так что с ним случилось… почти?

– Вынули из петли, – сказал Ванзаров. – Еще бы немного, и не успели. Просто чудо, что я зашел к нему в дом. Вот, записку написал… – он вложил в ее руку мятый клочок.

Потрогав бумагу кончиками пальцев, Бетси выразила недовольство.

– Никак не научусь различать буквы… – она протянула назад. – Прочтите, что там.

– Извольте… «Я больше не могу и не хочу продолжать эту бесполезную жизнь. Мне стало мучительно больно, что из-за моей прихоти погибло столько людей. Я взываю о прощении и прошу никого не винить. Все, что я делаю, я делаю по собственной воле и в здравом рассудке. Молитесь за мою несчастную душу. Прощайте. С.А. Каренин». Число не проставлено.

– Какая мещанская пошлость, – сказала Бетси. – Даже не мог уйти, как светский человек, легко и достойно, без этих раздирающих душу слов.

– Княгиня, как человек и полицейский взываю к вашей помощи! Смените гнев на милость. Пожалейте его хотя бы ради маленького Сережи. Все уже убедились в силе вашего проклятия…

– Так что вы от меня хотите? – спросила несколько удивленная Бетси.

– Отмените проклятие! – потребовал Ванзаров.

– Как я могу? Это происходит помимо моей воли. Я могу только выпустить джинна, но он мне не подчиняется.

– Ну, тогда хотя бы заставьте Надежду Васильевну вернуться к Сержу. Ему сейчас так нужна ее поддержка. В конце концов, покажите ей эту записку… – он сунул бумагу обратно, но Бетси отказалась ее взять.

– Уже ничего нельзя изменить, – сказала она. – Прощайте, мой гордый рыцарь. Мне будет вас не хватать. Впрочем, мой дом всегда открыт для вас. Помните: я многое могу в этом мире…

Не желая продолжать, Бетси откинулась на спинку кресла, сделав вид, что заснула. Ресницы ее вздрагивали, она слишком крепко сжимала веки. Ванзаров не стал тревожить пожилую даму и вышел.

Он спустился в прихожую и столкнулся с Татьяной. Она ждала как будто именно его.

– Господин Ванзаров, прошу уделить мне минуту внимания, – сказала она.

– Извольте, Татьяна Степановна, – сказал он.

– В свете произошедших событий, а также в связи с тем, что муж мой получил новое высокое назначение, заняв важный пост в министерстве, я не могу более рисковать его карьерой и нашей семьей.

– Рисковать карьерой не стоит, – согласился Ванзаров.

– Прошу не перебивать… Хочу напомнить, что между нами ничего не было и быть не могло. Надеюсь, вы это достаточно осознаете. Прошу более никогда не искать со мной встречи. А если где-нибудь мы окажемся в публичном месте, прошу не показывать, что вы меня знаете. Прощайте…

Татьяна пошла по лестнице, гордо неся спину, как и полагается супруге влиятельного чиновника.

– Мы с вами даже не знакомы, госпожа Вертенева, – ответил Ванзаров ей вслед. И это была чистая правда. С этой женщиной он был решительно не знаком.

66

Дверь открыла Надежда Васильевна.

– Вот как! – воскликнул Ванзаров. – Какая приятная неожиданность. А где новоиспеченная графиня Вронская?

– Поехала выбирать платья.

– Ну, конечно! – Ванзаров щелкнул пальцами. – Чем же еще заняться девушке, превратившись в графиню. В таком случае я к вам. Вы позволите?

Надежда Васильевна отступила в комнату. В номере появился накрытый столик, на котором возвышалась фарфоровая триоль с фруктами, ваза с конфетами, холодные закуски, розетки с черной и красной икрой и ведерко с шампанским, – новоиспеченная графиня желала наверстать все, чего так долго была лишена.

– Надо прощать маленькие слабости, – словно извиняясь, сказала Надежда Васильевна.

Ванзаров выразил полное согласие.

– Как раз о прощении хотел бы с вами поговорить, – сказал он.

– Кого же мне прощать?

– Вашего мужа. Сергей Алексеевич находится в том состоянии, когда нуждается в вашей помощи.

– Неужели? – спросила Надежда Васильевна. – Тогда я расскажу вам кое-что. Сегодня утром меня вызвали в охранное отделение. Меня спрашивали, что я думаю о смертях, что случаются вокруг моего мужа. Я защищала его. Потом мне показали его записку к какой-то певичке. Он назначал ей встречу в нашем доме. Потом Ани рассказала мне, что в этой гостинице, чуть ли не на этом этаже, проживает некая особа из императорского театра, которая является официальной содержанкой и любовницей моего мужа. И об этом, оказывается, знают все мои родственники. Полагаете, все это можно простить? Ради чего?

– Хотя бы ради вашего сына, – ответил Ванзаров. – Ради вашей семьи.

– Нет никакой семьи. Давно уже нет ничего. Каренина интересует только прибыль его предприятия и, как оказалось, балерины. Он копия своего отца: безжалостный и бессердечный.

– Сегодня Каренин совершил попытку самоубийства. Его чудом спасли. Вернее, я спас. Зашел к вам на Большую Морскую… В общем, все закончилось благополучно. Ваш швейцар Василий Лукич и ухом не повел. Нашли бы холодный труп, висящий в кабинете.

Надежда Васильевна задумалась, словно не вполне веря в то, что услышала.

– Этого не может быть, – наконец сказала она. – Он вас разыграл. Серж всегда осуждал мать за то, что она решила свести счеты с жизнью. Это невозможно…

Ванзаров протянул ей записку.

– Вот это он оставил на столе. Прочитайте.

Она взяла листок, недоверчиво присмотрелась и прочла, кажется, несколько раз.

– Прошу вернуть, мне в дело подшить надо, – попросил Ванзаров. – Такими вещами не шутят.

– Что вы хотите от меня? – тихо спросила Надежда Васильевна.

– Чтобы вы простили и вернулись к нему. И, может быть, спасли его. Если человек с таким характером, как у Каренина, надумает покончить с собой, он это сделает. Рано или поздно. Скорее рано. Быть может, уже завтра. Я не могу упрятать его в камеру и не могу быть все время рядом. А вы – можете. Простите и спасите его.

Надежда Васильевна встала. Пальцы ее были сцеплены замком.

– Благодарю, господин Ванзаров, за вашу помощь, я для себя все решила, – сказала она ровным голосом. – Я слишком много пережила, вытерпела и передумала за эти дни. Завтра утром я забираю Сережу и уезжаю. Меня больше не интересует жизнь и судьба этого человека.

Ванзаров казался глубоко опечаленным.

– Это ваше право, – сказал он. – Перстень можете забрать у нас на Офицерской, когда вам будет угодно. Он будет вас дожидаться.

– Мне он больше не нужен, – ответила Надежда Васильевна. – Не хочу даже прикасаться к вещи, принадлежавшей этому человеку.

67

Ночь была тиха и доверчива. Она прильнула к городу, уснув в его объятьях. Сон ее не тревожили. Фонари шуршали газовыми язычками, ворота поскрипывали, впуская позднего постояльца, чтобы укрыть его шаги в глубинах двора. Вода в реках и каналах стояла недвижно, отражая дома черным зеркалом. В редких окнах горел свет. Редкий дворник сиживал на каменной тумбе, поглядывая в звездное небо и что-то бормоча. Редкий городовой шаркал по мостовой, мечтая об утренней смене. Самые опытные постовые убрались в ближайшие дворницкие, где сиживали за неспешным чаем или тревожно дремали, пристроившись на стуле. В такую ночь нельзя и думать, что случится неприятность. Кажется, весь мир предается покою, и ничто его не потревожит. Каждый звук в ночной час разносился далеко по улице и казался невозможной грубостью.

Афанасий Курочкин посмотрел на часы и не смог совладать с беспокойством. И было от чего занервничать. Филеры его скрывались так ловко, что самый опытный глаз не сумел бы различить в темных углах подворотен незаметные фигуры. Они слились с уличными тенями, став нераздельным целым. Ни вздохом, ни движением, ни огоньком папиросы не выдали себя. Дом держался под наблюдением со всех подходов. Если кому-то вздумалось изобразить случайного прохожего, прогулявшись туда и обратно, его бы сразу взяли под наблюдение. Филеры четко знали, что и когда должны делать. Афанасий лично проверил с каждым его задание. Хотя в отряд подобрал самых проворных. Дело предстояло уж больно трудное и необычное. Допустить оплошность – нельзя и подумать. Цена ошибки была столь велика, что последствия могли оказаться трагическими. Ванзаров шел на огромный риск, который мог стоить ему служебной карьеры. Хотя вслух он этого не сказал, Афанасий прекрасно понял, какую ставку сделал чиновник для особых поручений. В случае провала не помогут ему ни объяснения, ни высокие покровители. Турнут из Департамента полиции и пенсию не назначат.

Да и самому Курочкину последствия грозили не меньшим. В лучшем случае переведут в младшие филеры. Да и то, если сильно повезет. Только безграничная вера Афанасия в правоту Ванзарова сподвигла его на эту авантюру. Никто другой, даже под угрозой увольнения, не заставил бы старшего филера брать на себя такую ответственность. И ведь из-за чего было рисковать головой? Благодарность не объявят, премию не выпишут, орден не повесят. Так для чего собственную шею подставлять? Никто бы не смог этого объяснить, включая самого Афанасия. Быть может, странное чувство, что иначе нельзя ему поступить. А еще глубокая вера, что Ванзаров не спрячется за его спину, не свалит вину на него, а примет, в случае чего, на себя удар целиком. Курочкин знал, что должен помочь Ванзарову любой ценой. Другого такого человека во всей полиции не найти. Не то чтобы добрый или щедрый, но вот умел поставить себя с людьми так, что за него готовы были идти в огонь и воду. Все, кому Афанасий предложил, согласились беспрекословно, узнав, что будут с Ванзаровым. Даже о надбавке за ночную смену не заикнулись. Опытные, сообразили, на какое дело идут. Афанасию не требовалось правду говорить, что будет, если не выгорит. Его и так прекрасно поняли. Филер филера по глазам понимает, да и нечего лишнее болтать, везде уши имеются.

Все, что зависело от него, Афанасий сделал. Привел все аргументы, вспомнил самые крупные поражения отряда филеров, когда хотели как лучше, все силы собирали в один кулак, в результате чего утирали кровавые слезы. Да и вообще намекнул, что такого риска ни одно дело не стоит. Ванзаров не возражал. Риск огромный, результат непредсказуем. Шанс на победу минимальный. Вот только иного выхода нет. Искренно и без коварства Афанасию предложил отказаться. После чего отказаться стало никак невозможно. Он только постарался предусмотреть любую мелочь, какую в таком деле предусмотреть невозможно. Перекрестившись, Афанасий начал игру.

Четверо наружных филеров заняли позиции, когда еще было светло. Внутри особняка, в каморке швейцара, засел «племянник», контролируя вход. Через крышу на чердак пробралось еще двое, держа под наблюдением верхний этаж, чтобы по первому сигналу оказаться на месте раньше всех. Весь эффект был рассчитан на то, чтобы никто не узнал или случайно не обнаружил, какие силы затаились поблизости. Это Ванзаров подчеркнул особо. Захват начинался с той секунды, когда в особняке должно было появиться определенное лицо. Или любое другое, невзирая на пол и возраст. Филерам следовало пропустить объект наблюдения в дом и сразу со всех сторон взять в клещи так, чтобы, доведя до последней черты, когда все будет висеть на тончайшей ниточке, захлопнуть ловушку. Важно было подпустить так близко, когда уже деваться будет некуда. И тогда взять с поличным. Никакого общего сигнала не требовалось. Все начинали действовать одновременно, как только открывалась дверь особняка. Филеры могли рассчитывать только на свою сноровку, нюх и, честно говоря, удачу. Если в дом случайно забредет лицо глубоко невинное, а его скрутят, операция будет провалена. Нельзя исключить, что случайного гостя пошлют, как пробный шар. Определить настоящий объект филерам предстояло самостоятельно. И Ванзарова рядом не будет. Мастерством маскировки на улице он не обладал, а попасться на глаза ему было категорически нельзя. Честь задержать убийцу он целиком предоставил Афанасию. Сам же, набравшись безграничного терпения, ожидал на соседней улице в ресторане «Вена».

Примерное время визита было определено между десятью и полночью, когда будет уже достаточно темно, что человека опознать трудно, но не так поздно, чтобы не успеть обеспечить себе алиби на всю ночь вдалеке от места преступления. На часах было без пяти час. Афанасий не столько верил в расчеты Ванзарова, сколько выучил на собственном опыте: если операция затягивается, она проваливается. Люди, изнуренные ожиданием, теряют бдительность и быстроту. С каждым часом, даже с каждой минутой у преступника становилось все больше шансов на успех. А шансы Афанасия таяли на глазах. Не надо было проверять посты, чтобы знать: и так все в порядке. Его люди пока еще полны сил и желания. Но пройдет час, а того хуже – два, они будут уже не те. Бесцельное ожидание выматывает даже обученного филера. Хорошо, что лето, тепло, нет дождя и ветра. Но время сейчас хуже холода и слякоти. Афанасий стал нервничать, что совершил какую-то ошибку. Из возможных вариантов на ум ему приходили только самые простые: или преступник был столь хитер, что заранее, когда еще мелькали прохожие, каким-то чудом обнаружил филеров, или попросту не пришел.

Второй вариант был куда хуже. Означал, что Ванзаров в чем-то просчитался и совершил ошибку. Он всего лишь человек и может ошибиться. Но только не в этот раз. В этот раз такого права у него нет. Если логика его дала осечку, значит, в ней была ошибка. А при таких ставках крохотная ошибка равносильна оглушительному поражению. Ошибка могла быть в том, что убийца вовсе не собирался приходить в рассчитанный час. Он мог прийти под утро или завтра. Вот только силы филерского отряда на это не рассчитаны. Люди не могут быть на посту круглосуточно. И заменить их невозможно. Хуже всего, если убийца, перехитрив логику, явится, когда филеры уйдут на отдых. Афанасий о себе не думал, он готов был дежурить сутками, но один филер в таком деле без поддержки не стоил ничего. Даже если рядом будет Ванзаров.

Но ведь Ванзаров точно объяснил, почему все должно случиться именно в эти часы. И вот, пожалуйста, ничего не происходит. Остается выбирать между терпением или изменением плана. Привередничать было некогда. Афанасий свернул на Гороховую и, когда его точно не могли видеть, побежал к «Вене».

Из окон ресторана доносились звуки догорающего веселья. Ванзаров вышел на улицу. Он был спокоен, только усы дергались секундными стрелками, что выдавало наивысший градус нетерпения. Афанасий не знал, что тут сказать: и так все было ясно. Он только развел руками. Пробило час.

– Ждать больше нельзя, – сказал он и быстро направился по Гороховой.

Филеры тоже понимали, что происходит какая-то смута. Заметив у дверей Курочкина и Ванзарова, они стали действовать единственным образом, как будто операция началась.

Курочкин только открыл дверь, как Ванзаров вошел первым. Недолго думая, он запустил стулом в мраморную лестницу, отчего случился страшный грохот. Когда обломки мебели скатились к его ногам, он во все горло прокричал имя. Ответа не было.

– Обыскать весь дом! – приказал он и сам побежал наверх.

Филеры разделились. Они осмотрели все комнаты, проверили все окна, заглянули во все шкафы и даже под кровати. В доме, кроме них, никого не было. Афанасий боялся взглянуть на Ванзарова. В таком состоянии плохо скрытого бешенства он его не видал. А между тем Ванзаров всего лишь раскачивался на каблуках. Все, кто был в доме, собрались в прихожей. Филеры старались прятать глаза друг от друга и от Ванзарова. Тишина была нехорошей.

Ванзаров вдруг резко метнулся в швейцарскую.

– Черный ход куда ведет?

Василий Лукич, разморенный чайком, сонно улыбнулся.

– Так ведь во дворы и далее на Гороховую.

Афанасий вдруг ясно увидел ту самую мелкую ошибку, что могла сгубить, и, кажется, уже погубила все: он забыл про черный ход. Совершенно не учел, что в особняке, как и в доходном доме, есть проход для кухарок и прислуги. И там засады не было. Человек, ничего не зная о филерах и не думая скрытничать, мог пройти и выйти. Только ключ надо иметь…

– Где ключ от черного хода? – спросил Ванзаров, словно услышав его мысли.

– Так ведь хозяин изволил его забрать, – блаженно улыбаясь, ответил швейцар.

– Когда забрал? Сегодня?

– Кто же его знает, может, и сегодня…

Ванзаров отошел к филерам. Люди собрались вокруг него кружком. Все молчали. Афанасий даже пикнуть не смел.

– Вы видели, как Каренин вошел в дом, – будто самому себе сказал Ванзаров. – Из дома не выходил. В дом к нему никто не приходил. Во всяком случае, через парадный ход. Следов борьбы, сопротивления или крови нет. Тела нет, и выстрелов никто не слышал. Все так?

Ему закивали.

– Ошибки придется исправлять любой ценой. Бегом, господа…

68

Горничная как раз успела собрать остатки того, что оставили постояльцы. Набралось с целую наволочку. Бережливая девушка не могла выбросить три бутылки дорогущего вина, бутылку шампанского, только початую, да закусок всяческих столько, что неделю кормиться можно. Ей и самой хотелось полакомиться от господских щедрот, и дружка угостить. Она принялась за крошки и мусор, что усеивал покрывало диванчика. Только взялась за край расписного одеяла, как дверь вылетела с таким грохотом, будто в нее въехал поезд. Вместо паровоза в комнату влетел молодой человек с отчаянно спокойным лицом. За ним ввалилось человек десять, как показалось горничной, каких-то субъектов откровенно разбойного вида. От такой неожиданности она даже вскрикнуть не смогла, как приличная девушка, а только вцепилась зубами в покрывало, решив, что вот и настал конец ее короткой девичьей жизни.

– Госпожа Каренина когда съехала?

Горничная ответить не смогла, а только головой помотала.

– В котором часу она съехала, милая? Не бойтесь, мы не бандиты. Мы из полиции. Очень прошу вас оставить одеяло, так вы его до дырок съедите.

Спокойный голос подействовал. Горничная разжала зубы, издав при этом неприличный звук, словно икнула.

– Я уж как часа два убираю… Так еще до того…

– Куда уехала, неизвестно?.. Ах, да, конечно… – Ванзаров легонько поклонился горничной и подошел к своим. – Отдышались от бега?

Филеры скромно заулыбались: это разве бег. Так, легкая разминка. Странно, что вроде бы не спортивный Ванзаров носится так, что не догнать. Говорят, борьбой занимается, наверняка ноги натренировал.

– Придется побегать еще. Вот вопрос, Афанасий: куда может переехать девушка, желающая тратить деньги не считая?

– В «Европейскую», куда же еще, – ответил Курочкин, и филеры его поддержали.

– Значит, на Михайловскую улицу… – в раздумьях проговорил Ванзаров и встрепенулся: – Нет! Прежде ног надо использовать голову. А мы про нее совсем позабыли.

Афанасий чуть со стыда не провалился, хорошо, в отеле «Англия» полы крепкие. Так ему стало муторно. Его ведь ошибка, кому, как не ему, такую ерунду проверить…

– Задержимся буквально на миг еще… – продолжал Ванзаров, ничего не замечая, – … чтобы бежать в правильном направлении… А это… Так, конечно!.. Путь сокращается вдвое… Господа, последний спринт: на Малую Морскую… Аллюром!

Все произошло так быстро, что горничная опомниться не успела. По лестнице скатился грохот десятка крепких ног.

Второй этаж особняка горел окнами, как на балу. Только вихря танцующих пар, что тенями мелькали на занавесках под звуки оркестра, не было. Ванзаров дернул за медную ручку. Тяжелая дверь отворилась в прихожую, освещенную и пустую. Он приказал соблюдать полную тишину. К этому филерам было не привыкать. Мягко ступая на носки, отряд поднялся по лестнице. Дверь в гостиную осталась чуть приоткрытой. Заглянув в проем, Ванзаров подал знак: прижаться к стенам и звука не подавать. Афанасий дернулся за ним, но ему воспретили. И чтобы пикнуть никто не смел.

«Когда?» – одними губами спросил Курочкин.

«Услышишь», – ответил ему так же Ванзаров. Оправив жилетку, сбившуюся от бега, и пригладив волосы, он медленно и широко распахнул дверь.

– Какая компания! – удивленно воскликнул он. – Позволите войти?

Ани стояла за конторкой, на которой был приготовлен чистый лист, чернильница и перо. Она только глянула на вошедшего и уткнулась в бумагу. Серж лежал на полу и ничего не мог сказать, даже если бы хотел. Рот его был плотно запечатан кляпом, которым служила его же шляпа. Он лежал на боку, неудобно заведя за спину связанные руки. Таращил глаза и часто моргал. Лицо его побагровело от натуги, волосы слиплись сырыми перьями, как будто он вынырнул из колодца. На лбу заметно краснела свежая шишка. Впрочем, выглядел он целым и невредимым.

Сапог, что прижимал его к полу, надавил, Серж захрипел и перевернулся на спину. Ствол револьвера, нависающего над ним, теперь целился в лоб.

– Неужели! Ванзаров! Кто ходит в гости в такой час? Только отъявленный шутник! Как я рад вас видеть!

– И я вас не меньше, – ответил Ванзаров, делая ленивый шаг. – Наконец встретились.

– Оставаться на месте! – Боек револьвера щелчком перевели в боевую готовность. – Простите, что вынужден быть грубым. С вами так приятно иметь дело. Вы устраиваете столь наивные ловушки, что сердце радуется.

– Неужели поняли, что ловушка?

– Вы меня обижаете! Полагали, что поверю записке, которую сунули милой старушке Бетси? Ах, какой сюрприз: наш милый Серж написал предсмертную записку. И только чудо в вашем лице вытащило его из петли. И он прямо-таки ждет, чтобы повторить самоубийство. Всего-то и надо, чтобы заглянуть к нему. Вот я и заглянул. Мы даже подружились, правда, Серж? – Каблук надавил в солнечное сплетение. Серж завертелся, как червяк, но его утихомирили тычком. – А где свора филеров?

– Я их отпустил. Чего людей зря мучить, когда все кончилось оглушительным провалом, – ответил Ванзаров. – Никак не ожидал вас здесь найти. Подумал заглянуть к Бетси, чтобы подала мне мысль, как вас поймать и избежать полного поражения.

– О! Вы мне льстите. Жаль, но Бетси уже никому не сможет помочь советом. Представьте историю: этот негодяй решил не только свести счеты с жизнью, но совсем лишился ума. Ворвался сюда и убил невинную Бетси. Так ведь еще пристрелил швейцара, прибежавшего к ней на помощь.

У дальних дверей лежало тело в черном смокинге. На зеркальном полу уже натекла лужица. Бетси сидела в своем кресле, глаза ее были широко раскрыты, а на домашнем платье расползлась густая клякса.

– Как обычно: один – наверняка, второй – для гарантии, – заметил Ванзаров.

– Именно так. Серж, подлец, стреляет отменно. Ванзаров, друг мой, почему вы не спрашиваете, чем мы тут заняты.

– Это очевидно, – ответил он.

– Неужели? Очень интересно. Только стойте на месте и не пытайтесь двигаться вперед подленькими мелкими шажками.

– Ни в коем случае… – Ванзаров широко отступил и оперся о спинку стула. – У вас здесь важное представление. Анна Алексеевна пишет отказ от наследства в вашу пользу, граф Вронский, чтобы сохранить жизнь ненавистному брату.

– Не угадали! – радостно закричал поручик. – Как раз наоборот: я готов исполнить ее просьбу. Она так мне и сказала: убьешь брата – верну половину наследства. Так вот, на всякий случай жду, когда эта бумага будет у меня на руках. А то графиня такая переменчивая: пообещает и забудет. Нам с господином Карениным нельзя ошибиться. У него только один шанс совершить самоубийство.

– Он поехал с вами, чтобы уговорить Ани вернуть вам часть наследства?

– В точку! Даже силу применять не пришлось.

– Сказали, что Ванзаров хочет заманить его в ловушку, и в качестве доказательства указали на филеров, что прятались на другой стороне улицы. Вышли, как и вошли: через черный вход. У вас же свой ключ имелся.

– Вы прямо прозорливец какой-то! – обрадовался Вронский. – Анна Алексеевна, поспеши. Палец на курке затек, как бы не раскроить твоему братцу череп бесплатно.

Ани макнула перо и стала что-то выводить на листе.

– Вот умница… Ненависть, как и любовь, стоит дорого… Пока моя сестрица графиня занята писанием, не развлечете ли меня, Родион Георгиевич, разговором. Серж вынужден молчать.

– Хотите узнать, как и когда я вас разоблачил?

– Не только хочу. Это важный урок. Так где я маху дал? Двойной выстрел?

– Это лишь мелкая улика, – ответил Ванзаров. – Самая большая ошибка – сложить тело старого Каренина с балериной. Смысл этого так прост, что кажется необъяснимым. Такое мог сделать только человек, который хотел отомстить чистюле Каренину за его жену. Дескать, вот вам: старикашка, который разглагольствовал о нравственности, закончил свои дни рядом с актриской. Выпачкали Каренина напоследок. Ошибка была не в том, что вместе их сложили, а в том, что нарушили четкий план.

– А какой был план?

– Серж должен был оказаться на его месте. Но вмешался случай: он провел ночь с другой балериной. И еще случай: старый Каренин пробрался в дом, чтобы вырезать картину. Для надобности, о которой здесь говорить не стоит. Сидя три часа с трупом балерины, вы так соскучились, что решили сымпровизировать: старика вместо сына. И картину прихватили с собой.

– Но что же на меня указывает?

– Портрет Анны Карениной, что хранился у вашего отца, только вы могли так уничтожить серной кислотой. Отсюда вывод.

– Вы меня искренно поразили, – сказал Вронский, перекладывая пистолет в другую руку. – Не думал, что такое возможно. И только на этом?

– Не только. Убийство Левина. Его мог застрелить только тот, кто не знал его в лицо и стрелял по примете: в непромокаемую накидку. Было утро, пасмурно, моросил дождь, вы торопились и не заметили, что накидка Левину мала. А когда разглядели, было поздно.

– Жаль, нескладно вышло. Случайная жертва…

– Как и Стива Облонский. Как вы могли знать, что он забудет папиросы и захочет полакомиться сигарами со стола племянника.

– Вот именно, – согласился Вронский. – Все это случай. Но почему вы заподозрили меня?

– Катапульта, что вы в коробку из-под сигар засунули, это способ революционного террора. Кажется, называется «лягушка», – ответил Ванзаров. – Вместо ножа – бомба с ампулой нитроглицерина. Взрыв большой разрушительной силы. Такими знаниями обладает узкий круг лиц, посвященных в методы революционеров. Причем это же лицо может заказать дубликат ключа не в слесарной мастерской, а в особой, вашему отделению принадлежащей. Там и мастера подделывать документы имеются. Они же и записку вам по почерку приготовили. Очень, очень качественная работа. Редкое мастерство. Оно вас и выдало. Что же касается отравления вашего отца, то тут можно вам посочувствовать. Граф Вронский сам забрал бокал у Сержа. Видимо, заметил, как вы порошок всыпаете…

– Да, такая досада, – согласился Вронский со вздохом. – Впрочем, если бы знал, как он завещание перепишет, уже давно бы вопрос решил… Ладно, поговорили, и будет. Это мне урок на всю жизнь: подчищать мелочи. Сестра, дорогая, ты уже написала? Я могу исполнить твою просьбу?

Ани молча водила пером по листу. Ванзаров усмехнулся.

– Поражаюсь я вашей наивности, поручик. Думаете, она отказ пишет? Она записку, кто ее убил, пишет. Понимает, что после брата ее черед придет. Зачем вам свидетель? К тому же простая логика: нет наследницы – нет у вас проблемы.

Вронский потребовал показать. Он даже прикрикнул, но Ани как будто не слышала. Вырвал лист, но глянул, скомкал и бросил на пол.

– Что я вам говорил? – грустно сказал Ванзаров. – Упрямая и глупая, какая из нее графиня? Ладно, Вронский, я помогу вам выкрутиться из этой ситуации…

– Неужели? – поручик славно улыбнулся. – С чего вдруг такая щедрость?

– Как раз наоборот. Надоело это нищенское жалованье. Я вам помогу, но в уплату хочу треть, нет – половину всего, что получите назад. Всякие глупости, вроде дачи или особняка, не предлагать. Меня интересуют только наличные.

Вронский взглянул на него с интересом, как будто открыл нечто новое.

– И это образец чести? Как все просто в этом мире. Так что вы хотите?

– Мы договорились?

– Слово! – сказал Вронский, поднимая два пальца. – Руки жать не будем, пока между нами не возникнет окончательное доверие. С чего начнем?

– Во-первых, записка Каренина, – Ванзаров показал смятый клочок. – Ее только Бетси видела и Надежда Васильевна. Одна мертва, вторую мы в расчет не берем?

Вронский только рукой махнул: чего мелочиться.

– Записку положим ему в карман, – сказал Ванзаров. – Для полной натуральности. С ним все просто будет. Да вы и сами все сделаете. Я же покажу, как правильно устроить, чтобы никто не подкопался, и выступлю вашим свидетелем. Дескать, вместе разоблачили маньяка-убийцу. Остальное на Каренина свалим. Все только рады будут.

– И что же мне сделать?

– Сначала сестру пристрелить, потом Каренина. Только надо правильно, чтобы вышло похожим на убийство помешанного. Вам наследство, мне – процент.

Вронский подмигнул.

– А ведь чиновник дело говорит, сестра. После тебя никого нет: братец твой себя же вслед за тобой убьет. Так что наследство Вронских, прокатившись по кругу, вернется к законному владельцу. Что за мысль!

– Правильно устроить надо, – напомнил Ванзаров. – Стреляйте ей прямо в лицо с близкого расстояния. Только одна пуля, поручик. Не забывайте, что Каренин не смог перед самоубийством перезарядить барабан.

Вронский отметил эту поправку с благодарностью. Он выставил руку и приказал подойти. Ани смотрела на него, не шевелясь.

– Ко мне! – рявкнул он. – Ближе!

Ани вышла из-за конторки и остановилась.

– Еще ближе, графиня! Умрите храбро, как королева!

Она послушно приблизилась на шаг, сложив руки и шевеля губами.

– Да не так! – закричал Ванзаров. – Лоб ей расшибете, а надо, чтобы пуля вошла ближе к носу, снизу вверх. На рост Каренина посмотрите! Натурально надо!

– А как правильно? – спросил Вронский не лучше гимназиста.

Ванзаров стал им руководить:

– Первым делом: чуть присесть и согнуть ноги в коленях… Хорошо… Теперь цельтесь наверняка… Руку прямее… Чуть выше… Еще точнее… Как в монетку бить…

От старания Вронский прищурил левый глаз. На какой-то миг он выпустил из поля зрения Ванзарова, зная, что расстояние между ними слишком велико. Даже если чиновник вздумал его провести, все равно ему не успеть. Вронский был начеку: стоит ему дернуться – стреляет тут же. Потом разберется. От старания он чуть-чуть высунул язык.

Ухватив изгиб спинки, Ванзаров без замаха, одним движением метнул стул. Как в детстве бросал биту для игры в городки. Стул был тяжелым и неловким, не то что палка. Он взлетел тяжело, в воздухе лениво кувыркнулся и толкнул днищем руку, откидывая ее в сторону. Вронский все же успел нажать на курок. Грохнул выстрел, зазвенело лопнувшее зеркало. По привычке быстрого стрелка он нажал в другой раз. Последняя из остававшихся в барабане пуля с визгом впилась в стену, застряв в известке помятой каплей.

В гостиную бросились филеры, но Ванзаров успел первым. Вронский еще пытался замахнуться рукояткой. Руку его подхватил захват, тело поручика само собой потянулось вперед, перелетело через невидимый барьер и пребольно шлепнулось плечом о паркет. Что-то хрустнуло. Вронский охнул тяжко и глубоко. Прием был проведен чисто и мастерски. Противник был повержен с одного броска.

– Туше! – закричал Ванзаров, придавив его шею коленом и заламывая руку так, что поручик тонко завыл. – Взял, господа!

Ани страшно закричала, подскочила к лежавшему и принялась бить его по лицу носком туфли, не щадя и не выбирая, куда бьет. Филеры еле оттащили ее.

Вронский хрипел от боли в ключице, но ругался последними словами. Двое филеров приняли его, стоять прямо он не мог, заваливаясь на раненую руку.

– Вы не имеете права меня арестовывать, – заявил он. – Я офицер корпуса жандармов и вам не подчиняюсь. Мое начальство…

– Ваше начальство заранее поставлено в известность, – сказал Ванзаров, отряхивая ладони. – И не возражает против ареста человека, запятнавшего честь голубого мундира. Им только нужны веские доказательства. Теперь их предостаточно. Как думаете, поручик? Я же обещал вам, что убийца вашего отца от нас никуда не денется… Ведите себя смирно, у вас плечо сломано… Прошу извинить, я не нарочно.

Вронский что-то пробормотал и плюнул на пол.

Сержа уже развязали. Он сидел на паркете, вытянув ноги, сипло дышал, не до конца понимая, что случилось и откуда взялись все эти люди. Он только видел, что руки его свободны, а над ним больше не маячит отверстие ствола, которое он рассмотрел так тщательно, словно в нем пряталась его жизнь.

Ванзаров помог ему подняться.

– Я же говорил вам: Рок отступает перед теми, кто идет до конца, – сказал он, обняв Сержа за плечо. – А вы сомневались. Вронскому вот поверили, когда он перед вами возник как привидение…

– Я не знаю, как отблагодарить вас, – еле слышно произнес Серж. – Все, что услышал… Это…

– Не будем мелочиться. Полночь минула, наступил ваш день рождения. Сигар у меня нет, не успел захватить, но подарок за мной. Скоро получите.

– Это я вам подарки до конца своих дней обязан преподносить…

– Не спорить! – сказал Ванзаров, улыбаясь так, что усы взлетели крылышками. – От такого подарка, как мой, не отказываются. А сестра ваша, что бы там ни говорили, поступила благородно. Знаете, что писала, пока вы под дулом лежали? Свидетельские показания на Вронского. Умная девушка. Берегите ее.

Ани вдруг беззвучно стала оседать на пол. Ее успели подхватить. На руках филеров она повисла в глубоком обмороке.

69

Оставив Курочкину инструкции, что делать, когда прибудет весь участок с приставом, чтобы разгребать последствия стрельбы в доме княгини Бетси, Ванзаров повез Сержа на Фонтанку, в Департамент полиции, где располагался кабинет Лебедева.

Аполлон Григорьевич корпел над катапультой из сигарной коробки, определяя силу удара и возможные траектории броска. Встретив неурочных гостей и узнав, что случилось, он обиделся глубоко и безнадежно, как ребенок. Пропустить такие события было для него худшим из наказаний. Ванзаров оправдывался тем, что все произошло так быстро и случайно, что вызвать криминалиста не было никакой возможности. Он кривил душой – он же сам приложил все усилия, чтобы Лебедев ничего не пронюхал об операции. В таком тонком деле его нетерпеливый характер мог крепко навредить: или филерами принялся бы руководить, или полез бы под пули поручика. В любом случае победителя не судят, ему люто завидуют.

Выразив все, что думает по поводу гадкого поступка товарища и коллеги, Лебедев занялся Карениным. Серж как-то сдал, словно из него весь дух вышел, сидел с понурым видом, сильно напоминая стопку нестираного белья. Его надо было приводить в тонус. Для чего в ход пошла знаменитая сигарка. Серж только чуть затянулся, как на лбу у него выступил пот, он подпрыгнул и стал кашлять, как мальчишка, впервые отведавший табака. Пережив шок, докурил с удовольствием и даже выразился в том смысле, что ничего лучше не пробовал, совершенно отменный сорт. Лебедев просиял, найдя редкого единомышленника. И уже хотел разливать коньяк, подняв тост за победу сыска, но Ванзаров показал ему, что надо делать. Аполлон Григорьевич возражать не стал. Капнув желтоватую микстуру, он предложил рюмку для укрепления сил. Серж выпил одним глотком, горестно вздохнул, глаза его стали сами собой слипаться, Ванзаров подхватил его под мышки, отвел к кушетке и уложил. Подтянув ноги, Серж подложил ладошку под щеку, сладко чмокнул и заснул так глубоко, как засыпает человек, переживший самые трудные испытания в жизни. Ему снилось что-то дурное, он стонал, вздрагивал, кажется, бежал от кого-то, но потом совершенно затих.

Серж открыл глаза и резко вскочил. Будто что-то привиделось. Вместо кошмара он увидел улыбку Ванзарова, который ему пожелал доброго утра. Сержу стало стыдно, что он вот так заснул, но его извинения и слушать не стали. Лебедев предложил для бодрости разделить сигару, от чего нельзя было отказаться. Терпеливо дождавшись, когда от сигар остались вонючие огрызки, Ванзаров взглянул на часы и сообщил, что они очень торопятся. На дорожку Аполлон Григорьевич презентовал еще парочку, пригласив заглядывать к нему просто так, покурить по-приятельски.

Ванзаров приказал извозчику поторапливаться к Московскому вокзалу. Серж не понимал, что ему там делать, но ему обещали все открыть на месте.

Они вышли на перрон, к которому только-только подошел поезд из Москвы. Сновали носильщики, заспанные пассажиры спускались со ступенек, кто-то обнимался с родными, кто-то размахивал букетом перед окном. Ванзаров шел через радостную толчею у вагонов первого и второго класса, словно ему ни до кого и дела не было. Серж только успевал за ним. Он остановился у вагона третьего класса. Здесь не было цветов и радостных объятий, пассажиры с мешками и баулами вылезали серой толпой, тянуло самогоном и нечищеными сапогами.

Сержа пробрал утренний озноб. Он зевнул и легонько потряс плечами, разгоняя сырой холодок. Зачем он здесь, он так и не понял. Давно уже следовало вернуться на Большую Морскую, привести себя в порядок и, быть может, успеть в Петергоф, чтобы все объяснить Надежде Васильевне. Он думал только о том, сколько еще ему предстоит бесполезно потратить времени ради какой-то странной прихоти своего спасителя и как ему лучше добраться до дачи. Может, поехать так, как есть, со следами бурной ночи, чтобы она увидела, через что ему пришлось пройти, и поверила в его полную невиновность. И конечно, надо Ванзарова прихватить, он будет его свидетелем и поручителем. Без него никак теперь нельзя. Уж его-то Надежда Васильевна не посмеет ослушаться. Хорошо, что он догадался ему сразу телефонировать. А то, чего доброго, доказывал бы перед судом присяжных свою невиновность.

За этими размышлениями Серж не заметил, что Ванзаров придирчиво высматривает кого-то в толпе пассажиров. Он оглянулся, приказав Сержу оставаться на месте, и шагнул навстречу двигавшемуся потоку.

У последнего вагона стояла невысокая, чуть полноватая женщина, одетая в черное монашеское одеяние. Черный платок облегал ее лицо, делая его немного округлым и невольно подчеркивая чистую бледность кожи. По возрасту ей можно было дать значительно больше сорока лет, но морщинки ее не портили, она как будто сияла изнутри теплым, прозрачным светом. Она присела на крохотный потертый чемоданчик и ждала кого-то, не решаясь сойти, как будто могла потеряться в большом вокзале. В руках ее была котомка из такой же черной материи, как платок и платье.

Шагнув к ней, Ванзаров поклонился.

– Госпожа Зарайская? – спросил он с подчеркнутой вежливостью.

Женщина подняла на него лицо, светлое особым выражением ласки и нежности к этому незнакомому мужчине.

– Меня, сударь, матушкой Марфой зовут, – ответила она с тихой улыбкой.

– Именно так, Марфа Васильевна, – отвечал он, снова отдавая поклон. – Позвольте проводить, вас ожидают.

Она встала и без страха позволила взять чемодан. Он был легкий, как будто совсем пустой. Чтобы не утруждать монахиню, Ванзаров старался держаться чуть позади, старательно отводя пролетающие мешки и локти здоровых мужиков, не замечавших, кто там у них под ногами болтается.

Серж стоял, где его оставили, являя чудеса послушания. Он маленько позевывал и чесал подбородок, поросший свежей щетиной.

– Господин Каренин, это к вам, – сказал Ванзаров, отступая за спутницу, чтобы ее ненароком не задели лихие пассажиры.

Серж только взглянул на незнакомую женщину, и пропало все. Больше не было времени, не было прошедших лет, снова утро, и снова он просыпается и видит мать, которую не видел больше года. Она склоняется над ним, улыбается своей волшебной улыбкой, гладит по волосам и поздравляет с днем рождения. А он еще сонный, не понимая, что это не сон вовсе, говорит с ней. И лишь совсем проснувшись, вскакивает и бросается к ней в объятия. Он ни за что не хотел ее отпускать, она утешала его, привезла целую гору игрушек, ему ничего не надо было, лишь бы не выпускать ее, лишь бы она не уходила никогда. Он так запомнил то утро потому, что видел мать в последний раз. Потом ему сказали, что ее больше нет. В числе любимых занятий Сережи стало отыскивание своей матери во время гулянья. Он не верил в смерть вообще, и в особенности в ее смерть, несмотря на то, что Лидия Ивановна сказала ему и отец подтвердил это. На прогулках он все высматривал ее, и всякая полная, грациозная, с темными волосами дама была его мать. Сережа мечтал, как она снова придет, улыбнется, обнимет его, он услышит ее запах, почувствует нежность ее руки и заплачет счастливо. Но этого так и не случилось. Постепенно он привык к мысли, что мать его умерла. И даже сердился, когда дядя Стива, в котором он узнавал с неприятностью ее черты, спрашивал: помнит ли он мать. Он зло кричал: «Оставьте меня!» и уходил от удивленного Стивы. Потом, с годами, это острое чувство ушло. Только одно не мог он забыть: то самое утро, тайно веря, что когда-нибудь увидит ее снова.

Серж шагнул к ней, рухнул перед ней на колени, уцепился за ее одежду, спрятал лицо в складках юбки и изо всех сил прижал ее к себе дрожащими от напряжения руками.

– Мамочка… – проговорил он, – я знал, я знал, что ты придешь… Я всегда знал это… Я никогда не верил… Нынче мое рождение, и ты вернулась… Как долго я тебя ждал… – говорить больше он не мог и зарыдал беззвучно, не проронив ни единого вздоха, только тело его, тело молодого мужчины, шагнувшего в самый расцвет, сотрясалось, как молодое деревце на ветру.

Она прижимала его к себе, держа его лицо в своих ладонях, улыбалась и осторожно гладила по растрепанным волосам.

– Милый, милый Кутик мой, – говорила она, светло улыбаясь. – Как ты возмужал, милый мой мальчик.

Пассажиры уставились на вокзальную сцену, желая разузнать, какой скандал ожидается. Но, наткнувшись на строгий взгляд усатого господина, словно прикрывавшего собой этих двоих, отворачивались и спешили по своим важнейшим делам.

– Сергей Алексеевич, у вас еще будет время, – сказал Ванзаров, наклонившись.

Серж отер совершенно сырые глаза, поднялся и стал сразу выше матери на целую голову. Он сильнее прижал ее к себе и расцеловал в щеки. Она только покорно улыбалась в его объятиях, хотя еле могла вздохнуть.

– Да, пойдемте, – сказал он и вдруг порывисто рванулся к Ванзарову, обнял его за шею и совершенно неприлично поцеловал в щеку мимо усов. – Спасибо… – еле слышно проговорил он, – … вы теперь как брат мне, куда больше, чем брат. Вы меня к жизни вернули…

Ванзаров был смущен настолько, что вынужден был дернуть себя за ус. Он поставил легкий чемоданчик и обратился к монашенке.

– Прошу вас, Анна Аркадьевна… – попросил он.

– Да за что вы мне руку целовать хотите, – немного растерянно спросила она, заглядывая на сына, словно он знал разгадку.

– За ваше беспримерное мужество. Двадцать лет не каждый выдержит. Даже каторги столько не дают…

Она нехотя, сомневаясь и борясь со стыдом, протянула руку. Ванзаров только коснулся мягкой теплой кожи и что-то такое ощутил и понял, отчего двадцать лет назад могли сходить с ума мужчины. Только теперь это стало совсем иным. Совсем-совсем иным.

– А где Анечка? Она что же не пришла?

– Несколько приболела, – ответил Ванзаров, чтобы выручить Сержа. – Но с ней все в полном порядке. Очень вас ждет…

По перрону несся дежурный жандарм, люди сторонились его, подхватывая чемоданы. Подбежав к Ванзарову, он козырнул и протянул листок телефонограммы. Там было всего два слова: «первый пятый».

– Господа, вынужден вас оставить, срочное дело, – сказал Ванзаров, пряча записку. – Мы непременно увидимся.

Поклонившись монашке, он быстрей жандарма побежал к выходу с перрона.

70

От нетерпения Николя стал грызть ногти, чего не делал лет с десяти, когда впервые решил стать великим сыщиком. Он топтался на пятой платформе Царскосельского вокзала, построенного первым в столице, и тревожно поглядывал на часы. Минутная стрелка неумолимо приближалась к той черте, за которой киевский поезд выпустит пар и тронется от платформы. И никакая сила его не остановит. Даже согласие вокзальных жандармов придержать отправление минут на пять. Николя пытался придумать, что ему предпринять в крайнем случае, если Ванзаров опоздает, но вместо умных или хотя бы смелых мыслей в голову ничего не лезло. Он не представлял, как сможет в одиночку сделать то, что требуется от любого чиновника сыска, то есть арестовать объект наблюдений, за которым следил с прошлого вечера.

Николя тронул кобуру, что болталась у него за полой пиджака. Жесткая и гладкая кожа придала уверенность. Он представил, как врывается с пистолетом на изготовку, а дальше… А дальше как придется. Быть может, случится отчаянная перестрелка. И он будет стрелять до последнего патрона, и в него будут стрелять, а пули так и свистят над ухом, разбивая окна. Крик, конечно, подымется, суматоха. Но что поделать! Такого преступника нелегко брать. Или вдруг объект испугается и поднимет руки. Тогда Николя так и поведет его под прицелом, как военнопленного, до ближайшего жандарма. А там уже выручат. В таких размышлениях Николя нашел утешение и уже мечтал, чтобы так все и случилось.

Мечты разбились вдребезги, когда Ванзаров влетел на перрон за десять минут до отхода поезда. Николя, конечно, обрадовался, но и огорчился немного. Слава опять откладывалась на потом. Ему было приказано оставаться на перроне и в случае чего свистеть жандармам. Николя стало стыдно, что он забыл такой простой способ: дать двойной свисток тревоги, на который сразу примчится помощь. Он с тоской проследил, как легко и проворно Ванзаров забрался на ступеньки вагона первого класса, а сам встал ждать у нижней подножки.

Ванзаров вошел в салон и резко захлопнул за собой дверь. Его встретили удивленным взглядом.

– Если вас прислали, чтобы уговорить меня вернуться, напрасно теряете время. Своих решений я не меняю.

– Охотно верю, – сказал Ванзаров, усаживаясь на мягкий плюш дивана, чтобы прикрыть за собой дверь. – Отчего же не взяли с собой сына?

– Заберу его позже, когда устроюсь, – последовал ответ.

Поправив усы, что слегка разошлись от скоростного перемещения, Ванзаров улыбнулся.

– Вашему самообладанию можно позавидовать.

Дама только пожала плечиками, на которых изящно сидел дорожный жакет.

– Не понимаю, о чем вы…

– Когда сегодня рано утром вы заехали в особняк на Большой Морской, вас не удивило, что там не нашлось тела Сержа Каренина, покончившего жизнь самоубийством?

– Я знать не хочу, что будет делать этот человек. Я уже говорила вам.

– А вот господин Вронский оказался все-таки осторожней вас, – сказал Ванзаров. – Не умнее, нет. Но осторожнее. Чутье подсказало, что такой удобный и легкий повод разделаться с Карениным – ловушка. Он чуть было не переиграл меня. Подвела его тяга к импровизации.

– Решительно не понимаю, о чем вы, – дама отвернулась к окну. – Кажется, поезд уже отправляется. Вам пора.

– Великолепно, Надежда Васильевна! Так и надо: держаться до последнего. Только этот миг уже наступил. Мне все известно.

Она обнажила в улыбке ряд аккуратных зубок.

– Что же такое вам известно?

– Мне известно, что вы пять раз организовывали покушения на Сержа Каренина, вашего мужа, и все эти пять раз жертвами становились, в общем, невинные люди.

– Что вы такое говорите? – отвечала Надежда Васильевна, ничуть не смущаясь.

– Вронский арестован и даст признательные показания, в которых укажет, кто был организатором всех убийств. Он, безусловно, предпочтет скромную роль исполнителя. А честь зачинщика предоставит вам. Но и без этого я знаю, как все было.

Надежда Васильевна была мила и спокойна, как на светском приеме.

– Сделайте одолжение, – попросила она.

– Извольте. Вы придумали простую комбинацию: прислать мужу записку от балерины Остожской, а ей – записку от него. Чтобы они в нужный час встретились в особняке на Большой Морской, где бы их поджидал Вронский. Вы знали, где Каренин хранит свой револьвер. Что было важно: балерину надо было убить из этого оружия, а затем убить и самого Сержа, разыграв убийство по страсти с последующим самоубийством. Все должно было сложиться идеально. Вы уехали, обеспечив себе полное алиби. Вронскому передали ключ от дома, с которого он сделал копию для себя и Остожской. И ключ от черного хода. Его мастера изготовили фальшивое письмо к Каренину и его письмо к балерине. Остожская получает записку с ключом, чтобы беспрепятственно проникнуть в особняк. Она с радостью бежит на встречу. Заходит в спальню и получает две пули в сердце. План почти выполнен. Но случается неожиданность: вместо сына приходит отец. Ваш подручный, недолго думая, меняет план. И убивает старшего Каренина, полагая, что ему хватит сил взвалить вину на Сержа. Планы менять нельзя. Вы сделали только одну малюсенькую ошибку: зная о любовнице мужа, не знали, что с Остожской он расстался. Ради новой балерины.

– Я же вам говорила, что прощать его измены стало невозможно, – сказала Надежда Васильевна.

– Прощать не надо, но зачем же убивать?

– Вам этого не понять…

– Зато я понял, как вы торопились. Надо было сменить тактику и стать для Сержа в столь тяжкий момент самым близким другом. Чтобы быть в курсе его планов. Так вы узнали про охоту. Вронский просил какой-то ориентир, чтобы не перепутать объект в лесу, да еще в утренней тьме. Вы описали непромокаемую накидку. К несчастью, ее выпросил Левин. Похоже вышло и с бедным Стивой. Мастера Вронского изготовили катапульту, а вы, проходя мимо палатки, быстро подложили ее. Кстати, хочу оценить тонкость психологического расчета: новая марка Partagas. Вы сделали ставку на любопытство. Коробку Old Crown Серж, чего доброго, отложил бы на потом. У него целый портсигар таких был. А в эти обязательно бы заглянул. И опять все испортил случай: не могли знать, что Стива забудет папиросы. Ну, а с графом Вронским грубовато вышло. Серж наверняка бокал из ваших рук взял. Ему и в голову не могло прийти, что его жена может быть отравительницей. Но граф видел, как его сын что-то сыпет в бокал. Потом этот бокал оказался у вас. А когда он дошел до рук Каренина, граф Вронский встал у вас на пути. Так что оставалось только воспользоваться самоубийством Сержа. Иного способа у вас не осталось, чтобы получить свободу и молодого мужа Кирилла Алексеевича Вронского.

– И это было бы так прекрасно, – Надежда Васильевна даже вздохнула. – А вы все испортили. Недаром вы мне сразу не понравились, Ванзаров. И усы у вас глупейшие. Только раскройте мне, как же вы узнали, что у нас с Вронским роман. Да и все остальное…

– Цепочка мелких наблюдений, – ответил он. – Началось все с перстня.

– С перстня? – не понимая, переспросила Надежда Васильевна.

– Дама, способная обмануть саму Соньку-Брильянт, на многое способна. Она заслуживает уважения и самой крепкой камеры.

– Благодарю за комплимент.

– Не за что. Вы его заслужили. Перстень Сонька у вас не резала, вы ей сами его в кармашек жакета подложили. О чем Сонька мне в записке прощальной честно и сообщила. За что ей надо благодарность объявить. Честность воровки дорогого стоит. Но и без этого было очевидно, что Сонька его не крала: при обыске у нее кольцо должны были из правого кармашка достать… – Ванзаров показал, как правой рукой прячет что-то. – А кольцо оказалось в левом. Почему? Да потому что вы его туда своей правой рукой и подложили. Вы были так уверены, что Каренин мертв, что хотели избавиться от ненавистного вам перстня его матери…

– Вы правы: ненавижу от всего сердца. Ненавижу ее. И все, что с ней связано. Серж ее боготворил, а я готова была вырыть Анну Аркадьевну из могилы и станцевать на ее костях. Это из-за нее моя милая тетушка княгиня Лидия Ивановна выдала меня замуж за Сержа, раз не удалось старшего Каренина на себе женить. Такое приданое отвалила, что Серж сразу в гору пошел. И все про свою мать сопливые истории рассказывал. А я готова была разорвать ее портрет…

– Вронский его и преподнес в качестве сувенира, – согласился Ванзаров. – Два трупа на муже и портрет ненавистной Анны Аркадьевны в придачу. Сожгли на даче в мусорной куче?

Надежда Васильевна выглядела крайне довольной.

– А как же! Чтоб ей так же в аду гореть! Так неужели перстень меня и выдал?

– Было и другое. Вы не вышли сразу, как в доме оказалась полиция. Разве такое возможно? Дом полон народа, а вы сидите тихо, как мышка. Почему? Да потому, что знали, что лежит в спальне. Про балерину были уверены. Ну, а с каждым случайно убитым родственником компас логики неумолимо указывал на вас.

– Одни случайности, – сказала она с глубоким сожалением.

– Случайность только в том, что я оказался на перроне, куда прибыл ваш поезд. И видел, с каким удивлением вы смотрели на мужа. Как призрак разглядывали. Чему же удивляться, если вы вызвали его телеграммой? Вот был вопрос. А ответ проще некуда: вы подстраховались. Если бы Каренина не оказалось на перроне, на что вы и рассчитывали, значит, затея удалась. И тогда появляется Вронский, который готовит вас к приезду в дом и обнаружению трупа вашего мужа. Вызвать на всякий случай обоих: убийцу и жертву – мысль редкой красоты.

– Но позвольте… – Надежда Васильевна взглянула на него с подозрением. – Вы не ответили, как угадали, что у нас роман с Кириллом.

– Это было предположение, – ответил Ванзаров. – На вокзале он был в штатском. А жандармы не имеют права снимать мундир, даже когда идут на встречу с агентом. Голубой мундир у них вместо кожи. Почему же здесь маскарад? Потому что Вронский не хотел, чтобы его золотые погоны увидели рядом с вами. Когда же он заметил моих филеров, и вовсе решил не показываться. Только я его раньше заметил. Он же пояснил, что хотел задержать вашу спутницу, Соньку-Брильянт. Что было большой ошибкой. Ради Соньки он бы мундир ни за что не снял. Ну и глупейшие его попытки устроить обыск Соньки, да и ваше приглашение на допрос в охранку было шито белыми нитками.

– Но ведь это только домыслы! Ни одного факта!

– Факт вы сами мне вчера дали. Несомненный и окончательный.

– Это какой же? Не припомню…

– Когда рассказали про записку Остожской, которую видеть не могли ни вы, ни Вронский. Она ведь до сих пор у господина Лебедева хранится. Надеюсь, выводы ясны.

– Ой, а ведь точно! – только сказала она. – Прямо с языка сорвалось.

– Как мне ни приятно с вами беседовать… – сказал Ванзаров вставая, – … но нам пора выходить. Поезд отправляется…

Надежда Васильевна только глубже пристроилась на диване.

– Ну, это все пустые слова, – сказала она, поправляя ажурную перчатку. – Ничего не докажете. А хотите, так присылайте за мной в Киев. Арестовывать меня не за что.

– В таком случае, госпожа Каренина, я арестую вас за кражу ценных бумаг, что наверняка найдутся в этом чемоданчике, – Ванзаров указал на саквояж, который прятался у нее под мышкой. – Ради чего вы заезжали в особняк утром? Вещи ваши на даче. Дом пустой. Только для того, чтобы прихватить себе кое-что для свободной жизни от щедрот мужа. То есть украсть. Годится для ареста?

Она старательно искала, за что бы зацепиться, но соскальзывала все дальше. И не было спасения.

Дверь распахнулась. Гривцов, напряженный до самой макушки, стоял с револьвером на изготовку. Все-таки не выдержал ожидания.

– Господин Ванзаров, поезд вот-вот отправится, третий колокол уж прозвонил… – с отменно мрачным видом сообщил он, разглядывая даму, что полулежала на диванчике. – Помощь не требуется?

– Без вашей помощи, Николя, нам не обойтись… Надежда Васильевна, вам будет приятно, если вас арестует такой молодой и подающий надежды чиновник полиции, в недалеком будущем – великий сыщик? Ну как, согласны на мое предложение, госпожа Каренина?

– Я думала, что ненавижу эту фамилию, ненавижу сына, которого родила от этого человека, ненавижу его проклятую мать… – ответила она ровным голосом. – Но теперь я знаю, кого буду ненавидеть больше всего, пока живу на этом свете…

Ванзаров благодарно ей поклонился. А Николя никак не мог разжать руку. Револьвер словно прилип к ней.

71

Прошло два дня.

Ани медленно поправлялась на петергофской даче. Серж ходил за ней, как за ребенком, словно хотел заслужить полное прощение. Единственным развлечением его стало отправлять по три-четыре телеграммы за день, умоляя Ванзарова приехать в гости, обещая прислать за ним в Петербург карету по первому зову, и вообще располагать его дачей по собственному усмотрению, хоть поселиться там.

И Ванзаров приехал. Серж набросился на него, предлагая и угощения, и сигару, и прогулку по парку, и все, что ему вздумается. Но Ванзаров вежливо отказался от всего. Он только сел в саду, где был сервирован чайный столик, и с интересом наблюдал за тем, что происходило неподалеку. Сережа играл с деревенскими мальчишками в «паровозик», заставляя их вставать гуськом, держась за пояса, и топать между насаждениями, которые были у него вместо швейцарских гор. Он был и машинистом, и гудком, и паровозом, заправляя в игре. Серж смотрел на сына и не мог скрыть тихой гордости. Сережа совершенно не вспоминал о матери и был доволен жизнью. Если бы его не заставляли учиться и прогнали учителя, он был бы совсем счастлив. Но тут отец проявил строгость. Однако сейчас учеба была забыта ради отчаянной возни.

Засмотревшись, Серж опомнился, что гость скучает. Он стал извиняться и расспрашивать. Ванзаров отвечал без всякой утайки. Вронский сделал признательные показания, в которых указал главную виновницу ради смягчения своей участи. Надежда Васильевна все отрицает, запирается и отказывается признать свою вину, сваливая все грехи на Вронского. Таким поведением она рискует навлечь на себя немилость присяжных. Собранных доказательств достаточно, чтобы изобличить ее. Вронский предъявил ее письма и телеграммы, из которых следовало, что она давно замышляла убить мужа, чтобы освободиться, получить наследство и выйти за него замуж.

– Не могу предсказать вердикт суда, но меньше пяти лет каторги она не получит, – сказал Ванзаров. – Фактов более чем достаточно, чтобы вам начать бракоразводный процесс. На вашей стороне все козыри. Можете начать новую жизнь. И, быть может, еще раз жениться. Вот, к примеру, Ольга Левина не захочет ли променять балетную сцену на роль хозяйки вашего дома?

Серж только усмехнулся.

– Она и видеть меня не захочет. Не я ей был нужен, а роль в «Раймонде». Найдет себе другого, более влиятельного. Хорошо, хоть родственники меня простили. Кстати, Танечка Вертенева передавала вам привет.

– Не имею чести ее знать, – ответил Ванзаров.

– Вот странность. Она так горячо вам велела кланяться… Ну, да ладно. Родион Георгиевич, меня мучает любопытство…

– Что-то не вижу Анну Аркадьевну…

– Она не может отказаться от привычки быть одной. Или у постели Ани сидит, или уходит в дальние уголки сада. И ничего мне не рассказывает! Только вздыхает.

– Мне кажется, она не простила себе один грех…

– Так объясните, как она уцелела? – взмолился Серж. – Как вы нашли ее?

– Это очень простая история, – начал Ванзаров. – В тот день и час на станции Обдираловка оказалась некая госпожа Зарайская. Марфа Васильевна убежала от мужа с непременным желанием броситься под поезд от несчастной любви. Что и проделала, опередив Анну Аркадьевну на какую-то минуту. Когда Каренина подбежала к ней, то увидела на рельсах женщину одних с ней лет, схожей фигуры, цвета волос, и даже обручальное кольцо на пальце. Лицо ее было совершенно изуродовано колесами поезда. У вашей матушки мелькнула мысль: а ведь это шанс, чтобы ей исчезнуть навсегда. Стоило лишь оставить на теле свой красный мешочек и забрать ее сумочку. Никто на глухой станции не стал бы разбираться. А чтобы ошибки не случилось, она послала мальчишку в имение к Вронскому и Левину, чтобы тот сообщил о ее «смерти». Первым прибежал граф, увидел растерзанное тело, знакомую бархатную сумочку, и уже не мог ничего ясно видеть. Впрочем, как и Левин. Они рыдали и подписывали бумаги, что им подсовывал станционный жандарм. И никто из них не заметил, что на «погибшей» Анне было чужое платье. Мужчины в этих мелочах так невнимательны. А ведь в протоколе написано: черное платье с красной сумочкой. Дама, привыкшая к высокой светской моде, себе такого никогда бы не позволила…

– Но как вы узнали, когда и откуда она приезжает? – не унимался Серж.

– Это было в бумагах вашего отца, – ответил Ванзаров. – Она прислала телеграмму без подписи с датой приезда. Оставалось только узнать, откуда прибудет поезд. Тут помогла простая логика. Где может скрыться дама с чужими документами, да так, что ее не будут искать? Только в женском монастыре. У Анны Аркадьевны не было сил и возможности уезжать куда-то далеко. Она и отправилась в ближайший монастырь: Успенский Ергушевского уезда. Следовательно, в указанную дату надо было встречать поезд из Москвы.

– Неужели наблюдательность может так точно предсказать поведение человека?

– Может. Особенно если изучить целую пачку денежных переводов. Ваш отец регулярно отправлял пожертвования только в Успенский монастырь. С чего бы такая щедрость к обители в глухом углу, если в том не было его личного интереса?

Серж задумался, не замечая, как быстро и громко стучит пальцами по столу.

– Выходит, отец все знал… – наконец сказал он.

Ванзаров полностью согласился.

– Это самое простое объяснение, почему Алексей Александрович решительно отказался жениться: ему нельзя быть двоеженцем, – добавил он. – Но и фальшивую могилу не считал нужным посещать. Скорее всего, он заметил нелепость в одежде и все понял. Не беру на себя смелость утверждать, как именно он нашел монастырь. Но общение его с Анной Аркадьевной началось не вчера. Если поискать в его квартире более тщательно, уверен: обнаружатся ее письма. Она ведь ехала, чтобы украдкой посмотреть, как ее дочь выйдет замуж. Как ваша матушка пережила известие, что Алексея Александровича больше нет?

– С монашеским смирением, – ответил Серж. – А зачем отцу понадобилось вырезать ее портрет? Чтобы ее не узнали?

– Полагаю, что господин Каренин хотел пощадить ее чувства, чтобы она не вспомнила, какой была в молодости. Думаю, он собирался приютить ее у себя на квартире, потому и убрал портрет кисти Михайлова. Он предполагал, что Анна Аркадьевна захочет посмотреть и ваш дом. На всякий случай решил избавиться от картины, что была там. Попросить у вас снять портрет он не мог: вы бы стали задавать вопросы, на которые трудно было отвечать. Думаю, что Долли сама отдала ему портреты Анны Аркадьевны.

– А граф Вронский и не заметил, как у него под носом облили картину кислотой…

– Я бы не стал относиться к генералу снисходительно, – сказал Ванзаров. – Его смелости надо отдать честь. Он, не раздумывая, пошел на смерть, забрав бокал из ваших рук. Этим он как бы отдавал долг памяти Анны, сохраняя вам жизнь. Вронский помнил, как она вас любила. При этом вручил вашей сестре свое фамильное богатство, искупая свою вину перед ней. Хотя, конечно, в Анне Алексеевне он видел другую Анну и свою любовь к ней.

– Простите… – сказал Серж. – Я как-то не подумал об этом. У меня из головы не идет, как Надежда Васильевна могла так поступить со мной, с нашей семьей…

– Тут мои наблюдения бессильны. Если вам будет от этого легче, могу сослаться на блаженного Августина, который говаривал: «Если под бездной мы разумеем великую глубину, то разве сердце человеческое не есть бездна». А женское сердце – куда глубже бездны… Но хватит об этом. Мой долг кое-что пояснить вам. Господин Каренин был записан на прием к доктору Краузу, как я полагаю, для того, чтобы показать…

Договорить Ванзаров не успел. Прямо из кустов вышел Митя, пряча что-то за спиной. Задев кого-то из детей, он не обратил на это внимания. Вид его был столь странен, будто ночи напролет он проводил без сна. При этом одет он был в теплое пальто, как будто его мучил озноб болезни. Взгляд его сосредоточился на одной точке. Он шагнул вперед и выбросил вперед руку.

– Отмщение моё! – закричал он.

Прыгнув, Ванзаров повалил Сержа на траву, закрывая своим телом.

Митя зажмурился и стал жать на курок, пока не раздались сухие щелчки металла. Хлопки выстрелов стихли. Ванзаров напряг мышцы и не ощутил раны или боли. Все шесть пуль прошли мимо. Но было еще что-то. Позади раздался тихий стон.

Увидев, что натворил, Митя выронил револьвер и, пошатываясь, побрел к кустам, из которых разбежались мальчишки, а Сережа, оставшись один, во все глаза разглядывал странного человека в сером пальто. Митя прошел мимо него, ничего не замечая, упал под кустом и натянул на голову воротник пальто, чтобы не видеть ничего.

Серж постарался освободиться, но Ванзаров держал его, не решаясь выпустить.

– Родион Георгиевич, вы меня задушите!

Надо было что-то делать. Ванзаров рывком поднял его и повернул спиной. Серж почувствовал, что что-то неладно. И оглянулся.

Анна Аркадьевна еще пыталась встать, но силы ее убывали с каждым вздохом. Она держалась за живот, только локтем упиралась о землю. На черном крови незаметно. Тело ее вздрагивало, отпуская жизнь.

Серж бросил руки Ванзарова и побежал, спотыкаясь. Он еще надеялся на чудо. Опустившись перед ней, подхватил тело и приподнял на руках. Анна Аркадьевна смотрела на него с любовью.

– Прости меня, Сережа, – прошептала она.

– Мама, нет, это невозможно, так нельзя, я только нашел тебя… – говорил он и вдруг закричал на Ванзарова: – Доктора! Скорее доктора! Умоляю!

– Не надо, Сережа… Не надо доктора… Уж поздно… Все равно мне недолго оставалось… Одно прошу… – ей стало трудно говорить, но она пересилила, – … не надо никому мстить… Достаточно зла в мире… За свои грехи я расплачивалась, как смогла… Прости меня… Кутик мой милый…

Из дома выбежали люди, окружили его, на веранду вышла Ани, держась за стену, сына подхватили и унесли, но Серж ничего не видел вокруг. Он только прижимал голову Анны к груди, покачиваясь вместе с ней. Никто не смел отнять у него мать.

Ванзаров отвернулся и пошел в глубину сада, подальше от лежащего в траве человека, чтобы не наделать еще больших глупостей. И только сжимал кулаки.

Из кустов выглянул старичок с клочковатой бородкой. Нахмурился, погрозил пальцем и пробормотал, сильно грассируя: «Все мы созданы затем, чтобы мучиться, и мы все знаем это, и все придумываем средства, как бы обмануть себя. А когда видишь правду, что же делать?» Слушать его Ванзаров не собирался. Замахнулся палкой, метнул, но не попал. А старичок и сгинул без следа.

Следовало хоть чем-то помочь. Приглядевшись сквозь ветки, Ванзаров обнаружил, что там и без него было кому помогать. Утешать и вытирать слезы он не умел. Зато как исполнить свой долг, знал отлично. Сейчас надо было предоставить Мите шанс дожить до суда. Чиновник для особых поручений просто обязан был дать ему такой шанс.

Он только подумал, прежде чем вернуться, как это странно выходит в жизни: все несчастные семьи несчастны по-своему, а каждая счастливая – не знает об этом.

Примечания

1

На Офицерской улице, д. 28, размещалось Управление сыскной полиции Санкт-Петербурга.

2

Капорник – предатель на воровском жаргоне.

3

Обруч – перстень, сбондить – украсть.

4

Околоточный надзиратель – нижний чин участка полиции, отвечал за околоток, т. е. несколько домов.

5

Надо ковать железо, толочь его, мять.

6

Товарищ Директора департамента полиции – его заместитель.

7

По российским законам сторона, признанная или уличенная в измене, теряла право выходить замуж или жениться.

8

Не по моей части.

9

Кадет (здесь) – молодой сыщик на воровском жаргоне.

Content

Антон Чиж
Опасная фамилия

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

Примечания