Ирина Лобановская

Измайловский парк

Глава 1

Окна отчаянно таранил вконец охамевший ноябрьский ветер. Злобился, что его не пускают погреться. Выл и угрожал страшным террором.

— Как холодно в этом году! — вздыхала мать. — Хотелось еще побыть на даче… А тут уже заморозки по ночам.

Мать обожала дачу и готова была жить там не только с апреля до поздней осени, но вообще круглый год. Маленького Валерика она утаскивала туда рано, едва принимались стаивать высокие мягкие ласковые снега да начинали слабо проклевываться застенчивые почки на деревьях. И младшеклассника Валерку мать тоже увозила за город в мае, не обращая никакого внимания на предостережения вовсю распускающегося дуба и зацветающей черемухи. А делать это они испокон веков привыкли совместно, дружно, чтобы не растягивать всеобщее удовольствие от весенних минусов.

Тогда Валерке за городом нравилось все: велосипед, летние приятели, поля, леса, речка… А потом он подрос, и все сразу резко изменилось: какой-то скучной показалась эта дачная жизнь, и надоели поля и леса — унылое зеленое или желтое однообразие. Приятели куда-то разбрелись, девчонки тоже. И делать там стало нечего. Не смотреть ведь до одури телевизор, вывихнутый на сериалах!

Поэтому теперь Галина Викторовна ездила на дачу одна.

А сейчас Валерий готовился к первой в его жизни сессии. Заранее. Волновался, стараясь себя не выдать. И по школьной привычке бродил из угла в угол с учебником в руке, монотонно повторяя самые трудные и важные абзацы. Иногда он выходил из своей комнаты — почти машинально — и делал несколько шагов по темному узкому, чересчур тесному коридорчику от вешалки и шкафа, продолжая бубнить себе под нос.

Мать Валерку в эти минуты не окликала, не тревожила. Врач-хирург, она много лет работала в Ожоговом центре, а позже, когда уже стало не по силам выносить такую чудовищную нагрузку, перешла в больницу, в отделение гнойной хирургии, где в основном вскрывала фурункулы да удаляла липомы и атеромы.

Валерий споткнулся о большую коробку и выругался себе под нос. Вечно мать понаставит барахла, не повернешься! Нет, прав отец — им нужна совсем другая квартира. Светлая, большая, с высокими потолками. И разве не заслужили ее Валеркины родители, медики, вкалывающие в клиниках с утра до ночи? Но вот не заслужили…

Валерию стало в очередной раз больно и обидно за семью, и он хмуро уткнулся в учебник. Анатомия — лучшая защита от жизненных неурядиц. Средство испытанное и надежное.

Из-за плотно закрытой двери в комнату, гордо именуемую матерью гостиной, а на самом деле мрачноватую клетушку с пожелтевшими от старости обоями, доносились голоса матери и дяди.

Этот дядька… Валерий потер лоб с большой подозрительностью.

Дядя Виктор свалился на голову Паниных совершенно неожиданно. Более того — до сегодняшнего дня Валерий вообще слыхом не слыхивал ни о каком дядьке.

Часа два назад мать открыла дверь на звонок, растерянно произнесла: «Витька…» — и странно замолкла. Валерий отложил учебник. Надо бы одеться и посмотреть, кого там принесло. Обычно Валерий сидел у себя в комнате голый до пояса. Когда мать звала обедать, торжественно говорил:

— Ну, к столу надо надеть фрак, — и напяливал растянутую от стирок футболку.

Он и сегодня моментально ее натянул и с любопытством вышел в переднюю. Лысеющий высокий мужчина лет пятидесяти, обремененный солидным брюшком и одаренный плутовскими маленькими карими глазками, проворно зыркнул ими в сторону Валерки.

— Племянник, значит? Голубь ты мой! Ишь, какой вырос! Эх, Галка, Галка! Сколько мы с тобой ошибок понаделали! Сколько глупостей насовершали! А не видались сколько?

Мать нахмурилась:

— Раздевайся, Виктор, проходи… Не видались давно. Ты и не звонишь совсем. Я думала, выбросил меня из головы. Другим она у тебя занята. Познакомься, Валерик, это твой дядя Виктор. Мой младший брат.

— Нежданный гость! Прям как в кино! — насмешливо восхитился Валерий. — Только там чаще вот точно так же знакомят с отцом. «Познакомься, доченька, твой отец!» И дальше немая сцена… А почему я никогда не видел своего дядьку? Еще одного представителя старинного дворянского рода Паниных?

— Бойкий ты, выходит? — разулыбался дядька, снимая куртку. — Галка, если тапочек нет, не тревожься. Я люблю босиком или в носках.

Он тотчас сориентировался в крохотной квартирке и направился на кухню. Там дядька поставил на пол большую сумку, довольно удачно закрыв вытертые до белизны места на линолеуме, и стал выгружать из нее пакеты и бутылки.

Чем-то недовольная Галина Викторовна и заинтригованный Валерий двинулись за гостем. Валерка взял со стола одну из бутылок:

— Здорово живете, дядя Виктор! Коньяк дорогущий. И вино тоже по высшему разряду. Мам, дай штопор. Буду открывать.

Мрачная Галина Викторовна резко выдернула из рук сына бутылку:

— Ты бы лучше занимался! У тебя скоро экзамены.

— В институте, стало быть, учишься, племянничек? — Дядька сам каким-то удивительным чутьем нашел штопор, быстро открыв пару ящиков стола, и занялся вином.

Валерий стал подозревать, что его обманывают — этот таинственный дядька знает дом Паниных как свой собственный. Следовательно, бывал здесь не раз. Загадка на загадке…

— И в каком же? Небось пошел по твоим стопам, Галка? Тоже Гиппократом станет? Ты всегда умела чудненько на всех влиять. Даже и не говорила ничего и никого ни в чем особенно не убеждала. Просто бросала несколько слов, тихо, как кроткая голубица, и будто втолковывала что-то, ворожила… Очень впечатляло, я вам скажу. Ну и что? К чему путному разве это привело? Кому и что ценного ты сумела внушить? Все на деле оказалось фуфлом. Призрачные ценности… А нужны настоящие. Это обязательно.

Дядька весело вытащил грозно щелкнувшую пробку. Валерий насмешливо глянул на мать:

— Я и не подозревал, что ты у меня была такая необыкновенная. Колдовская и внушительная мама! Вот как полезно пообщаться с новыми людьми! Вы бы к нам почаще заходили, дядя Виктор. Я и вправду всегда намыливался в медицинский, а теперь там на первом курсе. А вы где живете и чем занимаетесь?

Дядька ловко, новым хлопком, открыл вторую бутылку.

— Витя, довольно! — взмолилась мать. — Нам вполне хватит и этого, разве мы столько выпьем?

— Ну, мы, может, и не выпьем, — согласился разумный дядька. — Но в расчете на твоего драгоценного мужа… — Он повернулся к Валерию и хитро ему подмигнул. — Живу я неподалеку, но редко бываю в град-столице. Больше разъезжаю по городам и весям. Менеджер я. По продаже кондиционеров. Очень выгодная профессия, я вам скажу. На гребне волны. А я люблю быть на самой ее верхушке. О своем дипломе инженера давно забыл.

Мать снова насупилась:

— Плохо все это, Виктор. Какая-то ерунда кругом… Люди отказались от своих профессий, от своих знаний ради наживы, ради денег. Разве такая замена правомерна? Разве логична? Это настоящее предательство самого себя.

Дядька расхохотался, отыскал в кухонном шкафчике бокалы и тарелки и начал проворно накрывать на стол.

— Ты всегда была идеалисткой и максималисткой. И жизнь, выходит, тебя ничему не научила. Осталась при своих иллюзиях… Сын, надеюсь, не в тебя пошел. Голубь ты мой! — Он пристально глянул на Валерия. — С медицинским образованием сейчас можно такие деньги делать, я вам скажу… — Дядька мечтательно прищурился и хлопнул дверцей холодильника. — Так что давай, племянничек, вперед и с песней!

— И с какой? — Валерий сел к столу. — Что петь прикажете? Из репертуара «Руки вверх» или «Ногу свело»? Я готов!

— Галка, не смотри на меня волчицей! Брат все-таки… Родной и единственный. Садись и давай выпьем! — радостно потер руки нежданный гость. — Насчет песен потом. Когда напьемся, тогда и разберемся. А лучшее средство от боли в горле, скажу я вам, доктора хорошие, — стакан водки с солью и перцем! Еще надежнее — два.

Валерка спросил тихонько и нарочито преспокойно, с тончайшим деловитым стебом:

— Это — чтобы не болела голова?

Дядька лукаво подмигнул ему:

— Языкастый ты, племянничек. Но первый тост мой! И вот что я вам скажу… — Он на минуту призадумался. — Так хорошо, что мы наконец вместе… Ты, Галка, я и мой племянник… Семья Паниных. Точнее, то, что от нее осталось. Пьем, стало быть, за нас! — Дядька мгновенно осушил бокал и бодро принялся за винегрет — излюбленное блюдо Галины Викторовны. — А где твой благоверный? Великий хирург Михаил Туманов?

Мать вздохнула и отвернулась к окну. Валерий постарался быстро сменить тему:

— Придется вам мне подсказать, можно одним словом, где и как люди с медицинским образованием делают большие деньги. Я не в курсе. Буду премного вам обязан.

Дядька важно кивнул:

— Напьемся и разберемся. Обязательно, племянничек. Тебе еще жить и жить. И жизнь свою нужно строить и ладить с толком, с чувством, с расстановкой. Без этого нынче никуда, голубь ты мой. Вот когда я был не то в Киеве, не то в Новосибирске…

Валерий захохотал:

— Ну-у! Так перепутать! Все равно что принять Сидней за Венецию!

Дядька тоже засмеялся:

— Понимаю твое удивление и признаю! Но ты соображай: у меня особая жизнь — спецкомандировки на самолетах аж по нескольку раз в год, туда-сюда-обратно. Тут все на свете перемешаешь. Все просто мелькает перед глазами, и тебе уже толком не до осмотра города или чего-то такого-эдакого. Но учиться надо, мать правильно говорит. Вот один пример приведу. Ты, голубь, поди, и не слышал, как юный Циолковский жил в провинции, увлекаясь наукой. И открыл некий закон. Описал его и послал свое открытие в Академию наук. Оттуда пришел ответ: вы молодец, молодой человек, вы очень способны, но только мы вынуждены вас разочаровать — открытый вами закон давным-давно открыт Ньютоном — это его первый закон.

Валерка засмеялся:

— Это правда?

— Не сомневайся, голубь, сие истина! И слушай дальше, — продолжал дядька, поглядывая хитро и довольно. — Циолковский не стал унывать, а только взбодрился. И вскоре открыл — снова сам! — еще один закон. И его тоже отправил в академию. И опять пришел ответ: все замечательно, юноша, вы большой умник, но это второй закон Ньютона. Точно так же произошло и с третьим законом Ньютона. Так что из этого выходит? С одной стороны — получил бы юный Циолковский с самого начала специальное образование — не стал бы время впустую тратить. А с другой стороны — кто знает, может, как раз эти «открытия» законов Ньютона и помогли ему стать в дальнейшем великим Циолковским. Но ты учись, племянничек, старайся.

Валерка скривился — опять нравоучения!

Потом разговор, к счастью, сдвинулся на бытовые и общеполитические проблемы, благополучно на время миновав все рифы и подводные течения семейства Паниных-Тумановых, и Валерий заскучал. Откланялся и отправился к своему оставленному без присмотра учебнику анатомии. Снова начал мерить шагами комнату и коридорчик, бубня одно и то же.

Мать и дядька теперь сидели в так называемой гостиной и болтали. Валерий не вслушивался — ему было не до того. И вдруг поймал обрывки фраз… Говорил дядька:

— Эти брюлики, Галка… они ведь наши, выходит… Твои и мои… И твоего сына…

Брюлики… Опять засветилось новенькое. День сюрпризов.

Валерий остановился и поставил уши топориком. Мать что-то ответила. Глухо и неразборчиво. Валерка на цыпочках подошел поближе к двери.

— Ценности там, я тебе скажу, большие, — убеждающе гудел дядька. — Фамильные, панинские! Дедовские еще. Ради чего от них отказываться, бросать их на произвол судьбы?

Мать вновь пробубнила нечто невразумительное. Валерий прилип ухом к щелке в двери.

— Искать их нужно, Галка, — прошипел дядька. — Искать… Это обязательно.

— Ты искал, — мрачно проронила мать. — Много нашел?

— Сие ничего не значит! — заявил дядька. — Надо пробовать дальше. Сына твоего подключать… У меня детей нет.

— Валерика не трогай! — озлобилась мать. — Мы с тобой сколько лет не виделись? И еще столько бы не встречаться! Я этих разговоров о деньгах не переношу!

— Эх, Галка! — горестно вздохнул дядька. — Какой ты была, такой и осталась… Давай разберемся… Чем тебя наше, кровное, родное добро не устраивает?

Мерзким комаром завизжал телефон, и Валерий торопливо отошел от двери.

Звонила бывшая одноклассница Женька. Спрашивала что-то об экзаменах, лепетала о новом фильме, о чем-то рассказывала… Валерий отвечал невпопад, не слушая ее. Вот не вовремя позвонила эта дура… Сколько важной информации пропадет… Больше не услышишь…

Он окинул взглядом убогую переднюю и коридорчик. Драгоценности… Фамильные… Возможность купить приличное жилье, поставить вместо трухлявой дачки новомодный коттедж, сменить отцовские жалкие «жигули» на «тойоту». Плюс поездки за рубеж — Италия, Франция, Майами… Валерий размечтался и хотел оборвать разговор, извиниться, сослаться на семейные сложности, но было уже поздно. В коридор вышли мать и дядька, который тотчас хитро подмигнул племяннику:

— Голубь ты мой! Стало быть, девицы покоя не дают?

— Дурью маются, — фыркнул Валерий и поспешно распрощался с назойливой Женькой.

Он давно отлично знал, что привлекает девиц точно так же, как духи или косметика. Породистый, высокий, с тонкими, длинными, аристократическими пальцами и глазами цвета темного пива — все как у матери, — выразительно и загадочно затененными ресницами-щетками, Валерий стал девичьей приманкой еще в младших классах. Вступил в силу и закон противоречивой женской души — на первый взгляд Панин абсолютно не интересовался девчонками, что повышало его акции с каждым днем все стремительнее.

Несколько ранних романов, позволивших Валерию легко осознать свое мужское преимущество и достоинство, подтвердили его раннее подозрение: все без исключения девицы легкомысленны, глупы и готовы ему отдаться через неделю знакомства. Ни одна из них всерьез Валерия не заинтересовала.

Он был импозантен и остроумен. Отличался еще одним немаловажным и редким качеством — носил любые, даже дешевые вещи с таким шиком и достоинством, что они выглядели на нем дорогими шмотками от кутюрье. Валерка никогда не стыдился дешевки, а превращал ее в нечто великосветское, придавал ей иное, новое содержание. Он умел безупречно подавать, преподносить самого себя — без всякого вызова и самомнения, без ложной скромности, довольно просто, но с полным осознанием своей цены — разумной, не завышенной, но и не заниженной в угоду окружающим.

Судьба казалась благосклонной: даровала Валерке здоровье, выносливость и способности. Учеба давалась ему без труда, точно так же, как занятия спортом. Он со смешливым любопытством наблюдал за похождениями приятелей, без конца грезивших дурацкими влюбленностями. А сам, если вдруг возникало настойчивое желание, брал любую девицу, дело нехитрое. Валерий даже не помнил, какая у него из них оказалась первой. Лица были похожи, все остальное — тоже. Поэтому и особой привязанности ни к кому не возникало.

О себе Валерка говорил приятелям:

— Я тоже влюблялся, даже хотел умереть, потом плюнул, забил на это, возвратился к самому себе и подумал: «А на фиг мне это нужно, все эти сопли-вопли?» Хотя вроде бы снова влюблялся. Для вида. Чтобы не нарушать общей картины мироздания. Я флегматик-слизняк по нраву. И немного циник. Смесь восхитительная. Хочешь быть циником — будь им.

Приятели хохотали.

А отец, вечерами часто приезжающий пьяным, попросту надравшимся, всегда старался выпендриться перед сыном и широким жестом протягивал ему портмоне:

— Бери, Валерка, сколько надо! Ты уже взрослый мужик, деньги нужны, я знаю. Не имел я в свое время нормального отца, чтобы помогал да заботился, зато тебе неплохой достался… Так что пользуйся, пока я живой и рядом.

Глава 2

У каждого своя звезда. Только не каждый знает, какая именно. И нередко выясняется, что дорожка твоей звезды по небосклону может вдруг очень круто поменять заданное направление.

Валерий с детства считал, что он человек необычный. Хотя на чем основывались эти соображения, он тогда еще толком не понимал. Но упрямо думал: «Будет и на нашей улице праздник! Вот только когда? Когда он наконец засверкает, этот долгожданный фейерверк в мою честь?!»

Когда-то в школе он ткнул пальцем в портрет Пифагора в кабинете математики и, хохоча, закричал:

— Этот Пифагор лысый и с приземистой головой! Он похож на пустую круглую бочку!

И приятель Арам устыдил его:

— Вот представь: ты прославишься как Пифагор, твой портрет будет висеть во всех школах мира, а какой-нибудь ученик так вот покажет на твой портрет и скажет: «Круглая бочка!» Представил? Приятно тебе?!

Арам всегда был очень серьезным парнем. И очевидно, тоже предполагал грядущую славу самого лучшего друга.

Слава… Как она выглядит? И так ли она нужна ему, Валерке Панину?

В последнее время он чувствовал, что отец работает на пределе. И живет на грани близкого срыва. Мать нервно стискивала губы, но молчала. Михаил Дмитриевич приезжал домой редко, только чтобы навестить сына. Где жил — оставалось загадкой, родственников у него в Москве не было. Но родительская жизнь сломалась и криво перестроилась довольно давно. Валерий старался в нее не вникать.

Он усвоил, и тоже давно, что самое главное и ценное в жизни. Ну конечно, деньги. Правда, с родителями он своими соображениями не делился. Но решил, что в далекой перспективе ему надо стать богатым. Это очень просто. И в то же время совсем не просто в стране, где он родился и вырос. Как здесь выжить и уцелеть при больших деньгах?.. Разборки, разборки…

Валерий прекрасно сознавал, что до поры до времени ему помогает отец, за счет своих связей. Великий хирург, он прооперировал многих власть имущих. И часто рассказывал, кому и что вырезал и кто как вел себя после операции. Многие властители ныли и капризничали на манер детей. Нетерпеливость — свойство всемогущих. Отец посмеивался. Когда требовалось, он просто поднимал трубку телефона. Так решались вопросы, которые в принципе можно решить.

Но потом, дальше?.. Отец не вечен, и Валерию уже пора задуматься о том, как он собирается жить. Ему почему-то упорно казалось, что надвигаются тучи, но прольются они дождем где-то далеко, не успев доплыть до Валерия и его личной судьбы.

— Окончишь мед, устрою тебя в шикарную фирму, — иногда обещал отец. — Поездки за рубеж, то да се…

Валерий слушал его со странным чувством недоверия и насмешки. Вспоминал мать…

Не раз лучший друг Арам пробовал пристать к Валерию с интеллектуальными разговорами о музыке, живописи, литературе. О любимой своей истории. Но увы… Едва он начинал говорить об этом, Валерка откровенно кривился, а однажды заявил:

— По-моему, это не предметы для дискуссий, сечешь? Я убежден, что говорить нужно лишь о том, что хорошо знаешь и в чем разбираешься. Иначе получаются рассуждения дилетантов, то бишь полная ахинея. Зачем проявлять свое невежество? О музыке пусть говорят музыканты, о живописи — художники. А ты на это забей. Ну, еще твоя история туда-сюда…

Арам сначала примолк, но быстро выдал ответный ход:

— Ладно, давай о другом. Вот ты собираешься стать психиатром. И тебе придется лечить духовные и душевные болезни. А как, ты подумал?

Валерий присвистнул:

— Умный не спросит, дурак не догадается!

Арам не обиделся:

— Не знаешь! Зачем тогда берешься? В этом деле без настоящей веры не обойтись, а ее не бывает без любви, которую ты всегда почему-то отвергаешь. Я тут как-то забрел в православную библиотеку, взял кое-что почитать. И тебе советую.

— А я читал когда-то про пионерку Валю, — стал дурачиться Валерка. — Была такая в поэме Багрицкого. Так вот она отпихнула мать с крестиком.

Арам пожал плечами:

— Пожалуйста, тебе другой пример — Базаров. Идейный атеист. Но, умирая, сказал отцу: разрешаю меня соборовать и причастить — просто из любви к тебе и маме. А Валя… Ну что Валя? Не снизошла до любви к родителям, маленькая еще была, глупая. Базаров старше и умнее.

Валерий потер лоб:

— Глубоко копаешь… А Тургенев, значит, умнее Багрицкого. Возможно, не знаю… И я вообще еще не разобрался, что собираюсь лечить — душу или разум. Здесь никакой ясности. Ни для кого.

— Почему? — удивился Арам. — Ведь говорят «душевнобольной».

— И «сошел с ума» тоже говорят. Что точнее, пока не понимаю. Это позже, наверное, дойдет. Или не дойдет никогда. Так вот к вопросу о разуме… У некоторых философов давно появилась одна соблазнительная мысль: если разум — дар Божий, а безумие — от дьявола, и если считать безумие высшей формой разума, то какой из всего этого вывод? Логически получается, что миром правит дьявол. Потому даже в Евангелии говорится, что дьявол — князь мира.

— Чушь собачья! — обозлился Арам. — Такую философскую софистику в свое время называли сатанизмом. Про экзистенциалистов слыхал? Кьеркегора, Сартра, Бердяева? У Сартра есть философский трактат «Дьявол и Бог», нам о нем профессор Бочкарев однажды рассказывал. Так вот Сартр умышленно в заглавии поставил дьявола на первое место. Но могут ли править миром сумасшедшие?

— Еще как! — кивнул Валерка. — Лев Толстой в дневнике признался, что убежден: миром управляют именно сумасшедшие. Другие или воздерживаются, или просто не в силах править. Очередной парадокс мироустройства. И еще Толстой был уверен, что сумасшедшие всегда лучше остальных добиваются своих целей. Отчего это происходит, неясно. Может, оттого, что у них нет никаких нравственных преград: ни стыда, ни правдивости, ни совести, ни даже страха.

Арам покачал головой:

— Так не бывает. Эти преграды есть у всех. Просто некоторые их отметают, как ненужные.

Валерий помолчал.

— Наверное… И правильнее сказать, что миром правят не сумасшедшие, а психопаты. Революционеры — это обычно как раз психопаты и невротики. Ими двигают вовсе не любовь, равенство и братство, о которых они кричат, а темные фрейдовские комплексы, где основная движущая сила — комплекс власти. А доверяли они гаданиям. Гитлер и Гиммлер, с одной стороны, загоняли всех оккультистов и астрологов в концлагеря, а с другой, сами верили этим астрологам и даже заводили личных, приближенных. Это типично для психопатов. При изучении всех тайных обществ выясняются привычные составляющие элементы таких секретов Полишинеля: психические болезни, половые извращения, наркотики, мания величия, комплекс власти, комплексы разрушения и саморазрушения, садизм и мазохизм. А основная задача — борьба за власть.

— Кучеряво! — Арам вздохнул. — И справедливо. Все революции в основе схожи. Не случайно в советское время любили восхвалять Марата и прочих французских повстанцев как ребят своих в доску. Французские революционеры вырезали дворян просто по сословному признаку, заодно закрывали, разрушали или использовали в других целях католические церкви. А чем все дело кончилось? Термидорианским переворотом, который всех этих буйных товарищей уничтожил на их же любимой гильотине. Все возвращается на круги своя… И революция в России… Первые два пункта — прямо один к одному. Да и конец, по сути, точно такой же: пришел товарищ Сталин и самих же большевиков порасстрелял или сгноил в лагерях. Так говорит наш профессор Бочкарев. Значит, ты собираешься лечить властителей мира?

— Именно! И еще гениев. Когда проверили тридцать пять самых величайших гениев в истории человечества, то они почти все — более девяноста процентов — оказались психопатами. Сечешь? Эта связь между умом и безумием столь же неразрешима, как поиски эликсира молодости, квадратура круга или перпетуум-мобиле. Но это полезно знать, чтобы разгадать многие загадки в жизни человечества — начиная с Христа и кончая антихристом в лице Гитлера.

Арам засмеялся:

— Да их никогда не разгадают! И насчет гениев… По-моему, это чушь собачья.

— Нет, вы ошибаетесь, друг дорогой! — пропел Валерка. — Французский ученый Лассег говорил, что гений — это нервное расстройство. Хотя никто не утверждает, что гений должен быть сумасшедшим, бывают вполне здоровые и уравновешенные таланты. Никто не заявлял, что всякий сумасшедший — обязательно гений. Но это научный факт — гениев, которые в порядке, намного меньше, чем остальных. Ты Ломброзо читал? Так вот, он выдвинул мнение, что психические болезни вовсе не означают полного сумасшествия, наоборот, иногда они наделяют психопата настоящей остротой и оригинальностью ума и огромной энергией. Даже порой трудно сразу понять, что перед нами психически больной. Я слышал, что слово «гений» произошло от арабского «джинн», то есть злой ДУХ.

Арам усмехнулся:

— Ну, это не доказано, я думаю. Все переводы достаточно условны. А что такое высшее искусство автора? Это вроде искусства наездника: так держать узду, чтобы управлять и движением лошадей, и повозкой, сдерживая их, но в то же время и давая свободу.

— А по-моему, это рационально, и так делает любой умелый человек, — возразил Панин. — Для гения нет таких слов, как «думать» и «управлять», а если уж его сравнивать с возницей, то он никаких вожжей вовсе не знает и их не держит, а его повозка просто несется куда несется — и все! Но несется она гениально и неповторимо!

— Ты вспомни печальный миф о Фаэтоне! — не сдавался Арам. — И «сорвавшаяся» «повозка» именно большого таланта как раз может сжечь сильно и серьезно все вокруг…

Валерий свистнул.

— Гений есть гений, его никто остановить все равно не может! Он не живет никаким «рацио», ни о каких последствиях не думает, для чего вообще и как что-то делает — сам не осознает и вопросов таких не ставит. Просто его творческий порыв работает, работает и несет, несет — сам собой, без всяких вопросов, границ и представления об управлении.

— Ну ладно, насчет гениев ты все выучил наизусть. А дегенераты? — хитро спросил Арам.

— Что дегенераты? Ты, конечно, думаешь, что это кретины, которые сидят в домах для сумасшедших? Здесь тоже все не так однозначно. Часто благодаря комплексу власти, который наблюдался еще у негритянских колдунов и сибирских шаманов, эти «ошибки природы» становятся великими, занимают кресла вождей, фюреров, президентов и премьер-министров. Правда, их родственники, чаще всего дети, попадают в психушки. Например, у Александра Македонского брат был идиотом, сын Мао Цзэдуна сидел в сумасшедшем доме, а сестра президента Кеннеди провела там вообще чуть ли не двадцать лет. И у начальника американской разведки Аллена Даллеса сын тоже лечился от нервного расстройства. Можешь поинтересоваться у своего профессора — он тебе подтвердит. Хотя допускаю, что это все слухи. Люди часто болтают попусту. Но нет дыма без огня. А ты слышал о признаках вырождения?

Арам смотрел с интересом.

— Их вообще немало, но один из них — отвращение ко всякой работе, ужас перед деятельностью, болезнь воли, ее коллапс. И вот такой безвольный, одержимый страхом перед работой, вырождающийся тип заявляет, что он презирает труд, что ему нравится безделье. А чтобы оправдать себя, лепит философскую теорию, выдумывает метафизические системы, пробует решить вековые тайны мироздания, разыскивает квадратуру круга и эликсир премудрости… Мечтает о всеобщем счастье и придумывает планы преобразования Вселенной, поражая мнимой любовью к ближним и страшным эгоцентризмом на самом деле. Конечная цель всех гениальных вырожденцев — пропасть или пустыня, но, конечно, не пустыня Христа.

— Значит, Обломов — вырожденец? — спросил Арам.

— А ты что, сомневался? Он такой и есть в романе. Зато у всех поэтов-вырожденцев — богатство рифм и стилистический блеск при полном отсутствии всякой мысли.

— Обломова Гончаров писал с себя! — возмутился Арам.

— Ну и что? Все писатели дарят героям свою душу, сечешь? Возьми того же Тургенева — мужчины у него вечно слабаки, а женщины — о-го-го! Литераторы переносили свои психические проблемы на окружающий мир, валили с больной головы на здоровую. И получалось кривое зеркало, карикатура. А потом они же обвиняли общество и требовали его исправить. Хотя проще исправить самих писателей… Нет, это тоже сложно. Но личные заморочки толкали литераторов на конфликты с правительством и цензурой. Ведь не один Достоевский писал про людей с отклонениями. Взять пьесы и рассказы Чехова: откровенный параноик Солёный, патологический фобик Беликов, Коврин, доктор из «Палаты № 6» — настоящая галерея людей с психиатрическими диагнозами. Врубель начал с росписи церквей, а кончил — демонами. Толстой говорил о Достоевском, что тот сам больной и все его герои тоже больные. А Достоевский отвечал: «Толстой совсем помешался». Привычный обмен любезностями между талантами. Они друг друга не переносят — это аксиома. Я слышал, что Достоевский не любил своих героев. Да и как любить этих психов, которые будят тревогу? Зато на Западе до сих пор по героям Достоевского судят обо всем русском народе.

Арам молчал, думал.

— А вот тебе, историк, вопрос на засыпку: откуда пошло слово «шизанутый»? И где его впервые употребили? — спросил Валерка.

Айрапетов пожал плечами.

— Не знаешь? А еще берешься меня учить! В «Слове о полку Игореве» написано «шизым орлом».

— Ну и что? Это чередование в том языке буквы «с» на «ш» в слове «сизый».

— Уверен? А может, имеется в виду, что орел был шизанутым, ненормальным?!

— А «галицы» в «Слове» — это точно имеются в виду галки? Может, это жители Галиции? — весело подхватил Арам.

— Нет, тогда были бы «галичане»! А Кобяк — бяка?

— Я что-то не помню, кто такой в «Слове» этот Кобяк.

— Объясняю, будущий историк. Тебе стыдно не знать. Это — половецкий…

— А-а! Раз половецкий — значит, бяка!

— А ты почему мне сегодня сразу не открыл? — вдруг спросил Валерка. — Я полчаса курсировал по улице.

— Думал, козлы какие-то наезжают — вот и не открыл. Пристают вечно: моя кавказская морда им не нравится… Ну и вид у тебя, Шарапов… Косая кожа, темные очки… Вырядился! Хорошо, что моих родителей дома нет. А то они бы тебя покусали. Опять с дядей Борей тусуешься?

На этот раз промолчал Валерий.

Арам подружился с Валеркой давно и очень быстро — начал меняться с ним марками. Правда, родители обоих утверждали, что это они сдружили сыновей, но такое заверение было полуправдой. Тогда Валерий, заядлый филателист, называл себя маркистом и все удивлялся, что Арам изучает сразу несколько иностранных языков с частными учителями.

Еще Валерка увлекался футболом. Но оставил свое увлечение, просто его уничтожил после одного случая. Валерий делал уроки перед финалом мира, и, естественно, в мыслях упорно и навязчиво крутился будущий матч…

Потом Валерка стал себя проверять и ахнул. У него в тетрадке было написано следующее: «Япония — страна Дальнего Востока, расположенная на группе островов. В команде ЦСКА играют Семак и Кулик. Всего островов Японии около трех тысяч. В полуфинал «Динамо» вышло со счетом 4:2…»

Все, приказал себе Валерка, приехали! С этим надо кончать. И забыл про футбол.

В младших классах у Валерки была угроза в ответ на любой выпад:

— Нос откушу-у-у!

Потом угроза видоизменилась:

— Уши отрежу!

Позже устрашилась окончательно:

— Да я тебя порежу!

И наконец, трансформировалась так:

— Искромсаю на куски!

— Парковое влияние! — вздыхала мать. — Это Измайлово…

И она обрадовалась, что сын подружился с Арамом, который проявлял «непомерные» знания. Хвастался Валерке:

— Вот спроси меня любое слово — я тебе переведу на английский!

Валерка глянул вокруг — увидел стенд, посвященный войне, и изображение русского солдата.

— Ну вот, например, «солдат» как будет по-английски?

Арам не смутился ни на секунду:

— А так и будет — «сольдат»!

Только Валерка никогда не считался логиком. Открыл дома большой русско-английский словарь, и понт легко раскрылся. Арам был разоблачен торжествующим приятелем.

Валерка оторопел, впервые попав в просторную квартиру Айрапетовых. Четыре большие комнаты плюс огромная кухня. А ванная… Шикарно! Показная роскошь била прожектором прямо в глаза. Арам заметил изумление приятеля и смутился.

Айрапетовы купили эту квартиру в Измайлове и переехали сюда, когда мальчики учились в третьем классе.

Валерий вздохнул, вновь оглядывая свою бедную квартиру. Кто он такой сейчас, Валерка Панин? Проходная пешка… В смысле, пройдет и забудется… Хотя иногда в шахматах проходная пешка превращается в самую сильную фигуру.

И Валерий должен стать королем положения, который не падает ни при каких обстоятельствах. Или уж в крайнем случае, при условии поражения, все равно добиться могущества. И умереть властелином жизни.

Он почти уверовал в свою ровную, гладкую, без сучка и задоринки, судьбу.

— Разве вы уже уходите? Так быстро? — прилип Валерий к дядьке. — Посидели бы еще… Чаю бы попили… Слово за слово…

— Нет, пора, — усмехнулся дядька. — Труба зовет. Служба то бишь.

— И когда вас ждать снова? От этой вашей трубы. — Валерий горел желанием вызнать побольше о таинственном наследстве. — Я бы не возражал пообщаться снова.

Дядька солидно и с удовольствием кивнул:

— Зайду… А на кой ляд тебе, племянничек, психиатрия? Мать рассказала, ты на этой самой науке собираешься специализироваться в будущем.

Валерий немного посерьезнел:

— Очень много белых пятен.

— И ты, конечно, намечаешь часть этих белых пятен сделать яркими, — добродушно ухмыльнулся дядька. — Похвально, похвально… Голубь ты мой! Когда, как не в молодости, мечтать?

— А вы считаете, что это только мечты?

— Да нет, почему же… И когда, как не в молодости, дерзать… А тебе, Галка, я вот что скажу… Неправильно ты живешь! И сына неверно вырастила.

Мать угрюмо молчала.

— Это как же неверно? — моментально встрял Валерий. — Хотелось бы знать… Объясните одним словом.

— Ладно! — весело махнул рукой дядька. — Как-нибудь в другой раз. Встретимся, напьемся и разберемся. Бывайте, Гиппократы! — И он вышел на площадку.

— Телефончик-то оставьте! — крикнул ему вслед Валерий.

— У матери возьми. — И дядька бодро зашагал вниз по лестнице, проигнорировав лифт.

Валерий покосился на мать, тотчас понял, что от нее ничего не добьешься, и отправился к себе долбить анатомию дальше.

Почему дядька, появившись однажды, случайно и странно, точно так же, случайно и странно, выпал в далеком далеке из жизни Валерия? Этот вопрос занимал его довольно часто, особенно когда Валерка внимательно оглядывал стены родного, но такого бедного, почти нищего дома или когда слышал сдержанные жалобы матери — опять нет денег… Надо отдать ей справедливость — роптала она редко. Вообще Галина Викторовна была человеком выдержанным, сохраняла спокойствие при любых обстоятельствах, иногда казалась даже холодной и почти равнодушной. Но иначе она не смогла бы работать в Ожоговом центре.

— А ты жалеешь своих больных? — спросил ее как-то Валерка.

Ему тогда было лет двенадцать.

Мать кивнула:

— Конечно. Только, понимаешь… Совсем не так, как ты это себе представляешь. Моя жалость — она отстраненная, далекая от больного. Ведь если подпустить ее к себе, начать плакать над каждым пострадавшим, пиши пропало! Лечить ты их уже не сможешь — все твои силы уйдут на эту жалость. Тут либо жалеть, либо помогать и спасать, третьего не дано. Но ты, Валерик, помни: если ты врач, то перед тобой больной человек, как бы он себя ни вел! Ему тяжело, плохо, он мучается, с трудом справляется с болью и тревогой… И ему приходится порой многое прощать. Через не хочу и через не могу. Потому что иначе нельзя.

Тогда он не очень понял мать, но запомнил ее слова. Позже дошло, как это трудно — прощать людей… Любых — и больных, и здоровых. И трудно всем без исключения.

Порой он задавал матери неожиданные вопросы:

— А зачем в морге сторож? Мертвецы ведь убежать не могут… И насколько я понял, человек не может жить без головы, так? Следовательно, если человек отвинтит себе голову — то он умрет, правильно я понимаю?

Галина Викторовна смеялась.

Валерка вырос в атмосфере медицинского дома. Здесь всегда говорили о почках, печени, тромбофлебитах, швах, скальпелях, анестезии… Отец Валерия Михаил Дмитриевич Туманов занимался пересадкой почек и защитился. Мать с уважением повторяла, что защитился блестяще.

— Когда кто-то пытается утверждать, например, что «язва неизлечима», я отвечаю так: «Батенька! Есть всего две неизлечимые на сто процентов болезни: бешенство и рак в четвертой стадии. Ну, может, еще рассеянный склероз…» И все! — говорил матери отец.

Валерка прислушивался.

Мать тоже нередко делилась «ожоговыми» впечатлениями.

— Девушку привезли… Так кричала, бедная! Схватилась за невыключенный кипятильник. Рука никуда…

А еще был сегодня мужчина. У него упал включенный паяльник, и этот бедолага тоже машинально взял свой инструмент. В больнице хвастал, что даже не орал. Не очень верится, думаю, немного приукрасил. Но должно быть, кричал все-таки меньше и короче, чем дама, — мы по-другому устроены. Но говорит, в воздухе почувствовал запах горелого мяса. Рука долго будет заживать…

Недавно отец рассказывал про экстремальную операцию для лечения позвоночника:

— Больному удаляют ребро. И из этого ребра вытачивают…

— Еву! — быстро вставил Валерий.

Родители дружно ласково засмеялись.

— …которую потом сажают тебе на шею.

Отец выразительно хмыкнул:

— Я имел в виду, что специальный разъем из кости вставляют в шею… Но мысль твоя развилась довольно удачно!

В глубине души Валерий гордился родителями, хотя эта глубина оказалась чересчур огромной. На поверхности души лежало совсем другое — постоянные разлады в семье, ссоры родителей, крики отца, тяжкое молчание матери… Валерий не очень вникал в суть их отношений. Не потому, что был равнодушным или открыто принимал сторону кого-то одного. Просто не хватало душевных сил на понимание, на проникновение в самые потаенные уголки… Это с одной стороны. С другой — и проникать туда не слишком хотелось. Валерий понимал, что вряд ли найдет там для себя что-то важное, скорее — обнаружатся довольно нехорошие подробности и постыдные детали. А вот этого он знать не желал. Пусть родители останутся для него до поры до времени светлыми и высокими, ничем не замутненными и не запачканными. Конечно, это все идеальные образы, в жизни так не бывает и быть не может. Но Валерий пытался сохранить семью именно в неком радужном ключе. Очевидно, сильно походил на мать, которую дядька считал идеалисткой.

Вот только вопрос о наследстве… В этом Валерий явно расходился с матерью, но выспрашивать ее не осмеливался. Осторожно попросил номер телефона дяди, и Галина Викторовна нехотя его дала.

Но пока там никто не отвечал. Очевидно, у дяди не было не только детей, но и жены.

Стоило, как всегда, посоветоваться с лучшим другом Арамом. И Валерий вызвонил его и вытянул вечером во двор.

Глава 3

Арам согласился неохотно, привычно не вырубив плеер. В наушниках пели Bad boys… Хорошо…

Соседка по площадке, крашеная вертихвостка Эльвира, все спрашивала кокетливо, чем ему нравится такая музыка. Утверждала, что обожает Бетховена. Почему люди так любят врать? Бетховен… Слышала где-то это имя… И игриво предлагала послушать какой-нибудь оркестр вместе в более подходящем месте и в более удачное время.

Дура! Могла бы сделать Араму предложение поинтереснее… Но она уже пожилая, ей, наверное, за тридцать. Если не больше. Не стоит, так сказать, благодарности. Хотя какая разница, сколько ей лет?.. При мысли о женщинах у Арама каждый раз болезненно напрягалось тело, все назойливее диктующее свои желания.

Он часто поглядывал на себя в зеркало. И всегда радостно убеждался, что морда у него вполне ничего. И фигура тоже. Широкие плечи и грудь. Мускулы… Не напрасно покупал гантели. При его внешних данных девки должны носиться за ним стройными колоннами. Чего ж тогда не носятся?.. Одноклассницы вели себя чопорно, надменно, близко к себе не подпускали… И бегать за ним в ближайшем будущем явно не собирались. Видно, надумали беречь свою честь не только смолоду, но и всю дальнейшую жизнь. Идиотки! Даже его довольно известная фамилия не сделала их покладистее. А почему?

Он даже как-то отважился и написал в Инет — нашел виртуальную консультацию психолога по вопросам отношений между полами.

«Извините, я использую некоторые грубые выражения, но просто иначе не передать сути. А мне нужно, чтобы вы меня поняли, — писал Арам. — Вот иду в свою институтскую тусовку и слышу от своих приятелей за водкой такие рассказы: «Ночью Кротов опять бабу трахал»; «Да на его член уже очередь девок стоит, он сначала одну трахает, потом вторую»; «Мне тут одна из магазина хотела дать, да у меня самого чего-то не вышло…», etc. И вот, слушая все это, я стал думать: как у них всех так легко получается? Что за женщины им так запросто дают? И почему тогда мне не дают? Объясните мне, в чем тут расклад и чего я недопонимаю».

Психолог спокойно и насмешливо написал в ответ:

«Молодой человек, вы можете не волноваться. Если ваши приятели именно в таких выражениях говорят об этом (а вы правильно сделали, что дословно мне написали буквально все), могу вас уверить: что такое женщина, они сами не знают. Скорее всего, у них ни одной женщины никогда в жизни не было, а если у кого-то одного и была, то это эпизод, случайный и нелепый, о котором и говорить не стоит. Как себя вести с женщинами, они понятия не имеют и более того — сами никому из женщин не нужны и никто им давать не собирается. Это я утверждаю как специалист-психолог по вопросам пола — такие разговоры и в подобных выражениях вашу тусовку выдают с головой. А вы удивляетесь и недоумеваете, просто поверив их выдуманной болтовне, порожденной их же комплексами. Не верьте, не надо!»

Арама этот мудрый дяденька успокоил, но он все равно часто терялся рядом с девушками, не знал, о чем с ними говорить, как их развлекать, куда лучше приглашать… Может, именно в этом его главная беда?.. Как научиться легкому и свободному перебрасыванию фразами? Как овладеть искусством сыпать пошловатыми и банальными комплиментами? Их девицы обожают. Им нравятся трещащие без остановки парни, запросто опускающие тяжелые руки на девичьи плечики. Слабые женщины, что с них взять, думал Арам. И потом… В школе его всегда затмевал Валерка Панин. Ему Арам не завидовал — просто любил, — а консультироваться с более опытным приятелем стыдился, хотя, вероятно, именно Валерка мог помочь дельными подсказками и практическими советами.

И эта Женька… Арам вспомнил ее словно запыленные серые глазищи («На морде не помещаются!» — хохотал Панин), вздрогнул и сразу попытался переключиться на другое. Женька… Больная, опасная, с некоторых пор запретная тема…

Но память проснулась и теперь диктовала свои условия, наплевав на юного хозяина. Она делала свое дело, доказывала, что жива, поскольку воспоминания — ее главная задача.

Случилось это в Измайловском парке. Родном, привычном, исхоженном ими до самых узких и кривых, спрятавшихся в глуши тропинок… Иногда Араму казалось, что не будь рядом, прямо под боком, этого могучего, задумчивого, местами безразлично-глуховатого леса, сбереженного городом по чистой случайности, и его жизнь, жизнь Арама Айрапетова, пошла бы какими-то совсем другими изгибами и поворотами.

Всем распоряжалась осень, первая его осень в университете, привычно сыроватая, с обессиливающими сине-желтыми полднями и тревожными, таинственными, шепчущими о чем-то своем ночами, пересыпанными тихими долгими дождями и укутанными белыми иезуитски-ласковыми туманами.

Вышло все неожиданно, хотя Арам давно этого добивался. Просто не знал, с какой стороны лучше подступиться.

Где-то высоко, над макушками деревьев, посвистывал продувной ветер. На скамейке было очень неудобно и жестко, а главное, Женька оказалась такой странно податливо-неподатливой… Тяни-толкай в юбке. То кокетничает, то отпихивает. А потом снова хихикает. Чушь собачья…

Все, абсолютно все ушло куда-то далеко-далеко, на задний план, все забылось: родители, друзья, учеба… Осталась одна лишь Женька… И смешивались два горячих торопливых дыхания, перепутывались волосы, сплетались пальцы…

— Женя, Женя, Женя… — повторял Арам, зарываясь носом в ее лохмушки. — Как хорошо тебя назвали: Женя…

— А если бы меня назвали иначе, я бы тебе не понравилась? — спросила она с любопытством.

— Нет, тебя не могли назвать иначе… Только Женя… Ты не понимаешь… Все равно… Знаешь, что я сейчас подумал? Теперь мне и умереть не страшно…

— Не глупи! — строго сказала Женя, поглаживая его по лбу. — Что за мысли такие — умереть?

Он раздевал ее торопливо, напряженно, весь потный от волнения. Женька помочь ему не хотела, но сильно не отбивалась, не кричала на него, не делала решительных попыток встать и уйти… И смеялась:

— Не торопись, а то успеешь…

Он даже не понял, получилось у них что-нибудь или нет. И очень боялся, что их кто-нибудь заметит, боялся самой Женьки и всего того, что задумал сделать. Это как в первый раз спрыгнуть в воду с вышки. Вода внизу переливается на солнце, ослепляя, приманивает, заигрывает с тобой, и в животе у тебя все замирает от сладкого ужаса и нестерпимого желания прыгнуть…

И Женька не стонала от боли. Было не похоже, что ей вообще больно. Хотя… Нехорошая мысль догнала Арама уже позже, когда он топал домой. А если он у нее не первый? Женька — девица лукавая и кокетливая. Темная лошадка.

Арам знал о ней маловато, несмотря на то что жили они в одном дворе, в соседних домах. В глаза бросалась ее необычная красота: тонкие длинные, небрежно причесанные волосы — она их всегда задумчиво поправляла, словно машинально, но наверняка продуманно, — глаза, словно присыпанные пылью, которым лицо действительно выделило неоправданно много места. Арама занимал постоянный нервный жест Женьки: заплетать-расплетать себе косы. Она уже навострилась делать это безупречно и моментально. Раз-два — и заплела обе косы. Посидит с ними немного — раз-два — и расплела снова. Потом опять заплела. И опять расплела. И так за вечер с дюжину раз — туда-обратно.

Одевалась Женька всегда модно, с претензией, и пахла какими-то немыслимо дорогими духами. Держалась особняком. Ходила горделиво, высоко подняв голову, словно знала о себе что-то такое, о чем окружающие не догадывались.

Отец Женьки стал крупным бизнесменом. Хотя лет десять назад Евгений Петрович Мягких жил как все, ничем особенно не выделяясь, обыкновенным человеком был. А потом, в середине девяностых, когда перестройка достигла глобализации, решил рискнуть. Жена отговаривала его, даже плакала. Боялась неизвестности. Зато теперь Серафима Гавриловна завела штат прислуги, разъезжала по магазинам в джипе с личным водителем и разговаривала через губу.

Женька про себя часто посмеивалась над изменившимися родителями, но эти изменения ее радовали. Полезные они оказались, эти изменения, выгодные.

Отец приезжал зачастую в шесть часов утра и валился спать — уж эти его рестораны! А потом домработница Тося кормила его чуть ли не с ложечки. Хотя отец вообще был далеко не ручным, но этой Тосе позволял все…

Мать молчала и почему-то Тосю не увольняла. Тося была отличной домоправительницей, мастерицей на все руки и тихой, спокойной. Однажды Женя случайно услышала разговор матери по телефону с одной из ее подруг.

— Я стольких домработниц повыгоняла, — горько жаловалась Серафима Гавриловна. — А как новая — так опять все снова-здорово… Пусть уж Тонька остается. Мы к ней привыкли. — И мать подавилась истерическим смешком.

Да, насчет Тони Женя все отлично поняла давно, но никогда не возникала, а к Тосе относилась ровно и спокойно, как асфальтовый каток к окружающему пространству.

Жене нравилось учить языки, валяться с учебником немецкого на диване или на теплой траве в парке, нравилось писать заметки и зарисовки, демонстрировать свое превосходство перед одноклассниками и сокурсниками. С помощью отца Женины пробы пера уже стали публиковать в газетах. Столичная штучка на все сто процентов, она считала, что для ее жизни должны быть обеспечены комфортные условия.

Арам ухлестывал за Женькой целых два с половиной месяца, как положено и принято, как у всех всегда начинается по заведенному стандарту. Они ходили в Измайловский парк, бродили там по змеистым дорожкам и с удовольствием лизали вкусное московское мороженое. Женька искоса поглядывала на кавалера, словно невзначай, но с каким-то непонятным ему выражением, будто чего-то от него все время ждала. Чего? Арам догадываться боялся, хотя примерный план развития их отношений в его голове, конечно, существовал. Но уж чересчур приблизительный, да и приступить к нему Арам жутко страшился. Странно, ведь и некоторый опыт у него уже был. Почему-то рядом с Женькой он не срабатывал…

— А воробьи, они космополиты, — задумчиво сказал Арам, глянув на суетливую взъерошенную стайку.

Женька фыркнула.

— В данном случае это термин, принятый в биологии. То бишь вид, который обитает одинаково по всей Земле на всех континентах. Воробей — он живет всюду, во всех частях света.

Об этом Араму рассказал Валерка.

— А-а! — пропела Женька. — Но все равно очень смешно: воробей — космополит… Маленькая серенькая птичка — и исповедует космополитизм!..

Под ногами хрустели ломкие осенние листья.

— Листья — бомжи… — пробормотал Арам. — Бездомные и бесприютные. Несчастные… Обреченные на гибель…

Женька снова засмеялась и взялась собирать «бомжей» в букет, лениво рассказывая о том, что, если листья клена погладить утюгом, они будут стоять долго-долго.

— Но вообще-то я больше люблю цветы, — заявила она и опять покосилась на своего спутника. Мимоходом поглаживала сырые, стылые стволы деревьев и звала белок. Кормила их с ладошек. — Да, цветы, Айрапетов, лучше, — повторила она. — Хотя так долго не стоят. Правда, сейчас эти торговцы научились что-то там подбавлять в воду… Ты не знаешь что?

Арам покраснел и помотал головой. Намек более чем прозрачный… Ну конечно, как же он сам недокумекал: девушкам всегда цветы подавай! А этой особенно… Но деньги… Свои карманные и немаленькие он моментально проматывал на пустяки, а матери правду про Женю не расскажешь. Да и не даст она даже сотни на такое баловство, каковым считала всякие цветочки и девиц. Кроме того, мать под влиянием отца стала в последнее время проявлять непонятную скупость и считать каждую десятку. При отцовских заработках это было смешно. Больные, мечтающие хорошо видеть, несли подношения — о-го-го! За глаза отдавали многое, а что там говорили за глаза… Отец, великий офтальмолог, на это плевал. Словно в награду за свою способность к наживе он шагал в гору и богател.

Но что Араму делать сейчас? Перехватить взаймы?

Поразмыслив, Арам обратился за деньгами к Валерию. Тот, ухмыляясь, тотчас вытащил из кармана стольник, вчера вечером выклянченный у отца, доброго и размякшего после удачно сделанной операции. Но не утерпел и справился:

— А тебе для чего? В казино намылился? Смотри, продуешься… Чем отдавать станешь? Хотя я, конечно, могу ждать долго. А могу даже тебе этот долг списать. Если тебе сейчас жизненно необходимы деньги.

Арам покраснел:

— Необходимы… Очень… Женя любит цветы…

Панин присвистнул:

— Мечтаешь завалить ее букетами в бумажных юбках? Но девицы не только цветочки любят. Как начнет она из тебя бабки мотать: то театры, то бары, то шоколады… А тряпки? Всякий там эксклюзив… Сечешь? Ты смотри!

— Я и смотрю! Не стоит, так сказать, благодарности, — буркнул Арам. — А ты откуда все это знаешь?

Валерий с загадочным видом посмотрел вверх. Приятель либо на самом деле был опытнее Арама, никогда ничего не рассказывая о своих похождениях, либо прикидывался таким. Но довольно умело и ловко.

— Да оттуда! Подумаешь, невидаль! Наука несложная. Скоро и ты будешь в курсе всех подробностей, я тебе обещаю. Просветишься запросто. Не так сложно…

От первого роскошного букета Женька просто растаяла, всю прогулку нюхала букет, не вынимая из него тонкого носа, словно ничем в жизни не дорожила больше, чем этим пышным красно-розовым даром в прозрачных оборочках. И снова искоса с любопытством посматривала на Арама. Все в порядке…

Потом они сели на скамейку, и Арам впервые отважился положить руку ей на плечо. Рука казалась деревянной, неживой, словно взятой на время напрокат от другого тела. Она плохо подчинялась, почти не слушаясь своего хозяина. Женькино плечо было горячим даже сквозь ткань куртки, и держать на нем руку Арам, наверное, мог бы до бесконечности.

— Не торопись, а то успеешь! — расхохоталась Женька, будто не замечая его протезной руки. — Слушай, Айрапетов, а что это за морды за нами все время шляются? Они тебе не надоели? Вон, опять по лужам шлепает…

Арам удивленно оглянулся. Непонятного, странного вида господин постарался неловко скрыться за дерево.

— Вот дурак! Даже прятаться толком не научился! — продолжала Женька. — Я его давно узнаю в лицо.

— Ты сказала: несколько… — удивленно пробормотал Арам. — А тут один…

— Так ты вообще ничего не замечал? Вот втрескался! Повезло мне! Они меняются, эти типы. Но таскаются за нами по пятам непрерывно, как приклеенные.

Араму стало холодно. Он неловко снял деревянную руку с плеча Жени. Он действительно не видел ничего вокруг, кроме нее, одной-единственной. А за ними следили… Почему? Что случилось? Странно, но Арам не сомневался, что это связано именно с ним, а не с Женей. Так настойчиво твердил его внутренний голос, которому стоило доверять. Но чем он привлек внимание этих загадочных сыщиков? Что натворил?!

Память заработала в бешеном темпе. Что, что, что он совершил?! Нет, ничего предосудительного не помнил за собой первокурсник Арам Айрапетов. Но чем же тогда вызван этот необъяснимый нехороший интерес именно к нему, Араму Айрапетову, безумно влюбленному в сероглазую модницу Женьку? Что от него нужно?!

Женька пристально наблюдала за ним, переплетая косы.

— Ты что так испугался, Айрапетов? — насмешливо спросила она и опять сунула нос в букет.

— Я?! — обиделся Арам и резко выпрямился. — Чего мне пугаться? Просто непонятно…

— Да ну! — безмятежно махнула рукой Женька. — Ерунда! По-моему, они нас просто с кем-то перепутали. У них бывает. Тем более у таких обалдуев. Ну и рожи! Ты к ним присмотрись.

Их ни с кем не перепутали. Только узнал об этом Арам значительно позже.

— Ты что, весь в волнениях страсти? — мрачно спросил он, усаживаясь на мокрую скамейку возле Валерия.

И опять передернулся от воспоминаний: проклятые скамейки… Все то же самое…

— Страсти… Провались они пропадом! Сбился с курса, — пробурчал Панин. — Ты как относишься к деньгам?

Арам хмыкнул:

— Замечательно, когда они есть, и плохо, когда их нет. Тебе это зачем?

— Слушай… — Валерка подвинулся поближе. — А ты в клады веришь?

— Во что? — прищурился Арам.

— В клады. Сечешь? Такие оставленные в земле драгоценности… В мать сыру землю зарытые брюлики. Алмазики там всякие, золотишко… Мистика, одним словом.

— Кучеряво… — протянул Арам, пристально осматривая друга. — Анекдот слыхал? «Ты где, дедушка, зарыл клад?» — «В земле». — «А точнее?» — «Это третья планета от Солнца».

Приятель злобно усмехнулся:

— А ты любишь своего отца?

Арам задумался:

— Да, люблю…

— Любишь… — задумчиво протянул Валерий. — Я так и думал…

— А почему ты спрашиваешь?

— Значит, ты полностью доверяешь родителям… — пробормотал Валерий, не отвечая на вопрос.

— Ну да, — кивнул Арам.

Что это вдруг Валерка заинтересовался его любовью к отцу? Приятель смотрел так недобро-выпытывающе, словно хотел вытащить на свет не только подноготную, но и что-то к ней добавить, что-то в ней исправить. Или Араму это лишь показалось?

— Ладно, оставим все глупости. Кому она нужна, эта правда… — пробурчал Валерий. — Сам знаешь, какие у меня отношения с моим папашкой…

— А правда, как ее ни скрывай, все равно всплывет, — объявил Арам. — В советских фильмах на тему царствования последнего русского царя, естественно, всеми силами стремились показать Николая Второго подлецом и извергом. А не вышло! Вот смотришь советские исторические фильмы — и видишь образ плохого политика, трусливого, слабого, недальновидного человека: Ленина и компанию просмотрел! Но вот образ подлеца не складывается ни в какую, как ни пытались советские сценаристы!

— Что все-таки скажешь насчет побрякушек? — вернулся к прежней теме Валерий.

— Поищи через Интернет, — вяло посоветовал Арам.

Его явно не увлекала тема фамильных драгоценностей. Что говорить, когда нечего говорить…

Панин махнул рукой:

— Пытался… Ни фига не нарыл! На сайтах есть кое-какая информейшн о старинном дворянском роде Паниных. Ее даже немало, но она повторяется, а сведений о наследстве нет как нет. Очевидно, эта тайна хранится лишь в нашей семье.

— Да зачем тебе понадобились ваши загадочные сокровища? — мрачно уставился на приятеля Арам. — Для чего нужны эти, скорее всего, мифические, призрачные, несуществующие брюлики? Чушь собачья!

Валерий сам задавал себе такой вопрос не раз и был не в состоянии на него ответить. Он жадный? Да вроде нет. У него не на что жить? И это неправда. Тогда что же? Что мучает его? Что заставляет отыскивать фамильные реликвии Паниных? Найти во что бы то ни стало…

— Из башки не выходят… — пробубнил он и потер лоб.

Валерий и ругал себя, и злился на себя, и пытался бросить никчемные, бесполезные поиски, но оказался бессильным перед самим собой. Сложнее всего сражаться с собственным характером, а уж победить его — вообще задача из задач… Но выиграть у противника может лишь тот, кто победил себя. И если Валерий не в силах сражаться с собой… На что он тогда годится? А люди… Они испокон веков стремились к богатству, как поток воды всегда несется вниз, а не в разные стороны.

— У меня мать привязалась к Вертинскому, — задумчиво сказал Валерий. — Целыми днями у нас теперь грустит в углу попугай Флобер и плачет по-французски… А я думаю: что, плакать по-русски или по-испански — это как-то иначе, чем по-французски? Мне кажется, что плач — это вытекание слезной жидкости из глаз, и какое отношение оно имеет к национальной принадлежности плачущего? И может ли приобрести какую-то национальную манеру? Наверное, имеется в виду, что попугай, плача, заодно произносит французские слова. Но все равно сказано шиворот-навыворот… По-моему, мысль выражена не адекватно.

— Ты никогда не понимал поэзию, — засмеялся Арам. — Знаешь, тебе нужно успокоиться. Скоро экзамены. Ну, когда тебе заниматься этими поисками? Сдашь сессию — тогда и попробуешь.

— Это еще не скоро… — пробормотал Валерий.

Приятель вгляделся в его лицо:

— Может, ты маньяк?

— Маньяк… — пробубнил Валерий. — Маниакальный синдром… Ты сечешь, что это такое? А опять рассуждаешь… Люди с чисто маниакальным синдромом встречаются реже, чем с депрессивным или маниакально-депрессивным. На первый взгляд парадоксально, но маниакальный синдром на поверку куда опаснее депрессивного. И вот почему. Человек с маниакальным синдромом побежит играть с «милым, забавным бычком», возьмет в руки «красивую змейку» и полезет целоваться с бандитом… Чем чревато — ясно. А депрессушный, по крайней мере, таких вещей не сделает.

Он вспомнил: Женьке полюбился мягкий мамонтенок, стоявший у Валерки на книжной полке. Ей нравилось держать игрушку в руках, она мамонтенка всего общупала, любовно-куражливо часто трепала за хвост и хобот, весело шлепала по попе. И обнаружила — Валерка и раньше это заметил, — у мамонтенка попа набита чем-то вроде песка или камешков.

Валерка рассказал ей случай из своего детства: у него тогда был слоник. И однажды мать дала ему слоника с собой, когда вела к зубному врачу, чтобы одному было в кресле не так страшно. Валерка попросил докторшу посмотреть и полечить зубы (бивни, очевидно) его слонику. Докторша охотно «въехала» в суть дела, посадила слоника на бормашину, покопалась у него под хоботом своим крючком, «посверлила» и даже под хобот ему прилепила ватку: мол, и ты с ваткой во рту посиди, и слоник твой. И так все здорово прошло, и совсем не страшно в такой слоновьей компании.

Женька посмеялась, опять взяла мамонтенка, снова потрепала за хобот и пошлепала по попе. И внезапно призналась:

— Если бы он был мой, я бы не смогла удержаться от соблазна — взяла бы ножик, распорола бы его сзади и посмотрела, что там у него внутри: песок или камушки…

Валерка хмыкнул:

— Именно поэтому дети — сечешь? — ломают игрушки. Хотят понять их устройство — такое вот непосредственное ребячье любопытство. И говорят, у маньяков тоже, по сути, детская психология, но только, увы, бесконтрольно «переезжающая»: маньяк хочет узнать, что внутри у человека, и его самодеятельно распатронивает.

Он наклонился и галантно поцеловал Женьке руку.

— «Ваши пальцы пахнут ладаном…» Поди, санитары в морге получили щедрые чаевые, если от трупа так хорошо пахнет.

Женька кричать и падать в обморок не стала, а, не тушуясь, не теряя своей обычной приветливости, отозвалась непосредственно-деловито:

— Нет, просто поэт ее видел во время отпевания в церкви, вот и все!

Валерий ответил в тон:

— Но сказано: «пальцы пахнут»! А она все-таки не святая… Запах в церкви — он не от пальцев.

— Ну, он просто ее очень горячо любил! Это посвящение Вере Холодной.

Валерка присвистнул:

— А-а! Он горячо любил Холодную. Его Вера была Холодная.

Женька расхохоталась.

Валерка вспомнил все это, встал, потянулся и сказал Араму, тоже спокойно и деловито:

— Хочу расслабиться. Дай я немножко тебя подушу.

Подошел и сцепил сильные пальцы на шее приятеля.

Айрапетов взбеленился, вскочил, резко оторвал от себя друга, отбросил подальше, а затем, точь-в-точь с его интонацией, сказал, строго погрозив пальцем:

— Сиди смирно, археолог! И не балуй!

Глава 4

Отцы Арама и Валерия дружили давно. Познакомились когда-то на конференции медиков в Питере. Виген Айрапетов прилетел туда из Еревана и три вечера подряд, после заседаний, бродил вместе со своими новыми знакомыми по сырым улицам.

Вспомнил, как дочь однажды рассказывала, что Достоевский написал в анкете: «Люблю тебя, Петра творенье… Извините, не люблю. Вода, дыры и монументы…»

Вигену тоже город не понравился: лишенный всякой гармонии, внестилевой и грязный. Очевидно, великий писатель не ошибся.

Айрапетов позвонил домой, узнал, как там жена и дочка. Он тосковал не столько без них, сколько без привычного окружения.

В то время Виген был довольно известным в Ереване офтальмологом. За консультациями к нему ездили издалека. Честолюбие его не мучило, но очень поддерживало на всех трудных жизненных переходах.

— Виген… — нежно иногда повторял он нараспев свое имя. — Вы гений… Вы гений, Виген… Ну да, что-то в этом есть… Имя — это судьба.

После конференции общительный Туманов предложил своему новому другу поехать в Москву.

— А что, батенька? Махнем прямо сейчас! Одна ночь на поезде. И столицу заодно поглядишь. Познакомишься с моими друзьями. Например, с Левкой Резником. Самая подходящая фамилия для хирурга. Он детский врач-травматолог. Я его когда-то давно спросил: «И много тебе, наверное, детских слез приходилось видеть-слышать, когда накладывал белый гипс?» А он ответил: «Да, но не меньше и веселого смеха…»

— Когда этот белый гипс снимал? — улыбнулся Виген.

— Да, но только к тому моменту он уже редко бывает белый! Он уже обычно — на все цвета радуги! Дети на нем, как правило, малюют фломастерами вовсю.

И Виген решился ехать — у него оставалось еще несколько свободных дней.

Но в Москве Михаил, поселив приятеля у какой-то своей знакомой, предоставил ему гулять по городу в одиночестве. Айрапетову стало еще неуютнее и совсем одиноко. Вокруг шумела жизнь, к которой он не имел ни малейшего отношения, а Виген этого не переносил. Он бродил банальными истоптанными маршрутами всех приезжих и командированных, грустный и нахохленный. Торжественно-колонный вход бывшего цветаевского музея, Исторический — того самого, исконно кровавого цвета, пряничное здание Третьяковки… Там внизу ереванец нечаянно толкнул светловолосую худенькую девушку. Неловко извинился… И она вдруг улыбнулась ему крупнозубой белой улыбкой.

Виген остановился:

— А… вы не взялись бы познакомить меня с городом? Я никогда здесь не был, через три дня улетаю и вряд ли скоро приеду сюда опять.

Девушка опять улыбнулась:

— С удовольствием. Я совершенно свободна. Стася…

— Как? — не понял Виген.

— Стася, — повторила она. — Полностью Станислава. Мама ждала мальчика…

Позже Виген понял, что эта мама вообще никого никогда не ждала, а три дня — не пять минут, хотя, согласно словам поэта, даже за пятиминутку можно сделать очень много.

Они бродили по улицам с утра и допоздна. И Виген неожиданно прикипел к Москве, такой суетливой и безалаберной на первый взгляд.

Стася недавно перенесла операцию на сердце, пока не работала, и Айрапетов сначала заботился о ней как медик, а потом… Потом уже все время думал, как и чем ей помочь, получая взамен эту необыкновенную улыбку, улыбку вознаграждения.

Стася рано поняла безусловность истины, что глупо молчать лучше, чем глупо говорить. И молчала. Довольно часто. Вопросов не задавала — ее ничего не интересует. И отвечала на них только улыбкой. Непонятной, неясной, как она сама. И каждый поневоле думал: о чем она молчит? Люди нередко чувствовали неловкость в общении с ней. Некоторые считали, что опасны те, кто улыбается, еще не начав говорить. Другие думали, что тот, кому редко выпадает случай посмеяться, радуется всякой ерунде. А серьезных людей вообще раздражает обязанность любезно улыбаться.

Ее жизненное кредо… Удачно она его выбрала или нет? Может, так жить спокойней? Она усердно вырабатывала в себе свое основное качество — уверенность в том, что мир должен, просто обязан вращаться вокруг нее. Улыбкой — отрешенной, безразличной, но приветливой — Стася словно игнорировала всех, всех отрицала. Но всех ли? И вообще, говорил ее отец, на свете есть лишь два сорта людей: одни дают, другие берут.

Стася скорчила милую гримаску, когда Виген спросил о ее семействе.

— Ну-у, у нас вечно какие-то загадки. Такие есть в каждой, даже самой благополучной семье, а у нас как раз неудачная. То есть я ее люблю, но она разладилась давно, когда я была еще совсем маленькая. Мама ушла, видела меня редко, меня растила бабушка, мама отца… И что там у родителей случилось, я не знаю. Папа несколько раз порывался жениться, но бабуля всякий раз строго спрашивала: «Владимир, а хорошо ли будет ребенку с мачехой?» И он передумывал. А однажды сказал: «Ей и с родной матерью плохо…» — «Тем более», — сурово отозвалась бабушка. Мама у меня такая важная, деловая, всегда в строгом костюме… Доктор наук. Я ее иногда по телевизору вижу на всяких пресс-конференциях. А со мной она не встречается…

Стасина мать была дама загадочная. Необычная. Из породы деловых леди. Для которых главное — работа, карьера. И к дочке эта мама всегда оставалась холодна и равнодушна. А таких бизнес-мадамок нынче развелось!.. Миновали те времена, когда женщины смирно сидели дома и растили детей. Но в те времена, которые действительно навсегда миновали, дамы могли безмятежно сидеть на шеях у муженьков, поскольку заработков мужей вполне хватало даже на большую семью. А что теперь? Оглядитесь вокруг! Муж работает, жена трудится, ребенок всего один, редко — двое, а перебиваются с картошки на хлеб и обратно. Тут не слишком разбежишься, и женщинам приходится думать о семье точно так же, как мужчинам. Кроме того, разводы…

Хотя любовь к детям все равно никто не отменял, ни при каких зарплатах, думала Стася. Бабушка говорила, что у ее бывшей невестки отсутствует какая-то важная деталь души, та, что отвечает за материнские чувства. Вот и все.

Больше всего Стасе запомнился школьный сентябрьский двор, изнывающий от гомона и толкотни школьников и бьющий в глаза красными и розовыми цветами. Стася стояла в неровной, колеблющейся от волнения шеренге первоклассников и, напряженно вытягивая шею, высматривала среди суетливых взрослых маму. Вот бабушка, вот отец, вот двоюродный брат, вот тетя… А мама? Где же мама?! Бабушка вчера сказала, что мама обязательно приедет помахать рукой Стасе, шагающей на свой первый в жизни урок.

Мама не приехала.

— Не смогла, — коротко объяснила она потом отцу. — Вызвали на кафедру.

— Она очень занятой человек, — сказал отец Стасе.

Стася кивала, делала вид, что все понимает, что ей вообще безразлично, была мама в то утро возле школы или нет, и чувствовала, что ей не нужны ни школа, ни папа, ни бабушка, которые ее так любят. Ей нужна мама. Но мамы нет и не будет… Мама очень занята. И с этой мыслью Стасе надо жить дальше. Как получится.

Виген ничего не сказал Стасе на прощание, только молча постоял рядом с ней в здании аэровокзала. В последний момент примчался Туманов и заорал:

— Милуешься тут без меня, батенька? Ишь какой резвый! В два счета себе нашел московскую любовь!

Стася улыбалась. У нее была очень забавная фамилия — Кувшинка.

В Ереван Виген прилетел с окончательно созревшим решением. Только Станислава…

Жена встретила его сообщение криком и воплями. А потом потянулись несколько месяцев скандалов, дрязг, выяснения отношений… Долгая эпопея развода, письма Стаей… Он ждал их, он их любил, они приносили ему радость, дыхание живой души и живого голоса. Даже когда ее письма переполняли боль и житейские мучения — все равно это были вести своего человека, подтверждение, что они слышали друг друга, что они друг у друга есть. Несмотря ни на что.

Виген уже начал с горечью думать, что такая жизнь — со скандалами и письмами — не кончится никогда, как вдруг все разом оборвалось: жена лишь потребовала, как отступное, прописать в Москве дочку и устроить ее куда-нибудь учиться петь.

Работу в Москве и квартиру на время Айрапетову нашел все тот же вездесущий Туманов. Он обожал любые романтические истории и часто посмеивался:

— Самая распространенная профессия в России — испытатель трудностей. Но и после неурожая, батенька, надо сеять. А с тех пор как я осознал, что жизнь — это просто непрерывное восхождение на Альпы, сделал для себя вывод: главное — поверить в то, что у тебя все замечательно, что ты обаятельный и привлекательный, и вести себя со всеми совершенно свободно. И все сразу увидят в тебе настоящего милашку-оптимиста. Хотя, возможно, посчитают шизанутым на всю голову или шутом гороховым.

Стася оказалась очень проблемной женщиной. Одной операции на сердце ей на долю не хватило. Ее отец, больной диабетом, остался без ноги, и Виген тотчас попросил Стасю их познакомить. И вообще пора…

— А как же вы дома обходитесь? — спросил Виген. — Ну, с отцом…

— Соседи помогают, они у нас хорошие, — отозвалась Стася. — И еще приезжает мой двоюродный брат.

Жили Кувшинки почти в центре. Их дом Виген знал хорошо — не раз провожал Стасю, — но в квартире у них он тогда был впервые. И нервничал, как мальчик, идущий на свое первое свидание, и посмеивался над собой, но поделать ничего не мог.

Бабушка Станиславы, полноватая и проворная, несмотря на годы, встретила Айрапетова как самого дорогого гостя.

— Виген Арамович! — запела она. — Сколько же мне о вас внучка рассказывала! Как вас нахваливала, и не передать! И вот наконец я вас увидела!

Стася стояла возле бабушки, улыбалась и согласно кивала.

Виген немного смутился.

— Я слышал о Владимире Николаевиче… — пробормотал он. — Как у него дела?

Стасина бабушка махнула рукой. Очевидно, ей была свойственна трезвость оценок и точность восприятия событий.

— Да как дела! Как сажа бела! Если бы Володя слушал меня да врачей! И дела были бы другие. А так… Да вы проходите к нему, он вас давно ждет.

— Мама, хватит тебе меня критиковать, — донесся веселый голос Кувшинки. — Зато досуга у меня теперь хоть отбавляй.

Он сразу стал обращаться с Айрапетовым, как с близким человеком, полноватый, в мать, такой же живой и веселый.

На тумбочке возле дивана Владимира Николаевича гордо красовалась бутылка дорогой водки, рядом приютились два стаканчика…

— Пьем? — утвердительно спросил Виген, сразу пришедший в себя. Теперь он был только врач — и никто больше. — Стыдно, Владимир Николаевич… Кому вы делаете плохо? Лишь себе самому! А ты… — Он сурово глянул на Станиславу. — Ты разве не знаешь, чем болен твой отец? И какая строгая у него диета? Да вся его жизнь зависит именно от нее! А тут… — Айрапетов мрачным взглядом окинул пиршественную тумбочку. — Еще и торт вдобавок! При таких обедах и ужинах никакие врачи не спасут!

Кувшинка криво ухмыльнулся. Он раскраснелся и выглядел вполне довольным собой и жизнью. Стася потерялась до слез, сделавших ее голубые глаза еще ярче.

— Это брат приезжал двоюродный… Отцу все равно нельзя ничего запретить… Он начинает ныть и капризничать, как ребенок. И обвиняет меня в жестокости. Выпрашивает все, что ему хочется…

— Ну, знаешь! — развел руками Айрапетов. — Выпрашивает! Просто смешно слышать! А ты что, не можешь сказать «нет»?

Стася совсем поникла.

— Не могу… У меня характер слабый…

— И вы пользуетесь слабостями дочки? — хмуро спросил Виген. — Ну-ну! Не ожидал ничего подобного. А о себе вы совсем не думаете?

Кувшинка прикрыл глаза.

— Виген Арамович, увольте от моралей! Наслушался за всю жизнь по самое не хочу! Все понимаю, а сделать с собой ничего не могу. Бесхарактерный. Но мои желания становятся для меня законом, увы… Так было и так будет. Стася вся в меня, вы это учтите… А что там ждет впереди, думать не хочу. Мне все равно теперь до конца на одной ноге прыгать. Жизнь — великая штука! Ценнейшая! Но мы редко задумываемся над ее значимостью, живем себе и живем, словно нам так положено. А нам, может, положено вовсе не так, а эдак!

Ладно, каждый волен распоряжаться свой судьбой, подумал Айрапетов. И запомнил насчет желаний-законов Стаей… Пригодится.

Будущее Кувшинки рисовалось ему в самом мрачном свете. Виген отлично понимал, что при таком сомнительном режиме диабетик долго не продержится. И даже странно, что он так долго тянет, хотя ногу потерял. Могло быть куда хуже. Диабетическая кома — а там решают минуты…

Он попытался растолковать все это Стасе, стараясь ее не напугать. Но она была настолько поглощена сейчас собой и своим чувством к Вигену, что плохо понимала его объяснения, касающиеся отца. Она просто восторженно смотрела на него и кивала. Видела она одного лишь Вигена.

А потом… Потом Виген учил Стасю готовить, стирать, гладить. Она ничего не умела. Стал обучать ее армянской кухне и подивился, с какой быстротой и рвением она все усваивала. И увлеченно кормила его этими новыми для нее и давно известными ему армянскими блюдами. Родился сын.

Стася медленно приходила в себя после родов, но при ней всегда был он: муж, отец, нянька и врач. Исполняющий все ее желания. Они не тяготили Айрапетова, а радовали.

— Моя Кувшинка, — ласково говорил он.

Иногда наведывалась дочка Вигена — посмотреть на маленького братца. Она училась в консерватории стараниями все того же Туманова и была даже благодарна отцу за его развод, послуживший ей на пользу.

Подружились жены врачей, а позже — сыновья. Галя, едва познакомившись со Стасей, тотчас стала ее опекать, во всем помогать и давать советы.

— Тебе вообще-то от твоей болезни нужно одно лекарство — полный покой и всякое отсутствие тревог и стрессов, — говорила Галя и вздыхала. — Но где такое достать? Боюсь, в современном мире, да еще в современной России, да плюс — в современном мегаполисе этого средства просто нету.

Стася улыбалась.

Глава 5

Галина Викторовна старалась не задумываться о своей жизни, поскольку эти размышления ничего хорошего ей бы не принесли. А любой человек всегда — сознательно или нет — пытается по возможности избежать лишних колючек. И так их предостаточно.

Однако думай не думай, вспоминай не вспоминай… Вспоминалось поневоле.

Галя Панина выросла в аристократической семье. Потомственные дворяне… Раньше этого и произносить вслух не рекомендовалось — живешь ты в государстве рабочих и крестьян, и живи себе дальше. Притворяйся пролетариатом и растворяйся в массах — так надежнее и спокойнее.

Мать и отец умалчивали о своих корнях. Прорывалось лишь случайно, ненароком. И четырнадцатилетняя Галя услышала, что ее прадед был дворянином, мировым судьей, а его брат — владельцем шоколадной фабрики. И Галина бабушка, тогда еще девочка, бегала к дяде есть горячий шоколад…

Галин дед, врач, бежал из России в первую волну эмиграции. Успел на один из последних пароходов, отплывающих в Стамбул. А беременная бабушка осталась в России…

Мать и отец переговаривались негромко, но Галя чутко ловила каждое слово. Из обрывков фраз составляла картинку-мозаику, цветную и яркую. Представляла себе бабушку — сначала маленькую сладкоежку, потом взрослую, ожидающую ребенка в страшный год смятения и неразберихи, когда разбивались судьбы, рвались привычные отношения, рушились семьи…

Почему бабушка не уехала? Не захотела или не смогла? А дед не сумел ее дождаться или подумал, что она отплыла другим пароходом?..

Правды Галя так никогда и не выяснила. Ей даже стало казаться, что и сам отец толком не знал таких подробностей — бабушка скрывала их от него.

Отец тоже был врачом, занимался кожными болезнями, мать получила образование стоматолога, но работала по специальности мало — растила двоих детей.

Галя не приносила много хлопот, а вот младший, Витенька, мамин любимец… Этот отличался буйным, задиристым нравом, непрерывно дрался — то во дворе, то в школе. Колотил и обижал младших. И матери постоянно приходилось выслушивать жалобы, улаживать конфликты и ходить в школу, откуда ей звонили с нехорошей регулярностью.

Галя пыталась помочь матери и поговорить с братцем по душам. Но тот даже слушать ее не стал.

— Ты ко мне не суйся, воспитательница! Выискалась на мою голову! Девчонкам незачем лезть в мои дела! — грубо отрезал Витя. — Без тебя разберусь!

Разбиралась, конечно, мать. Отец был занят и редко обращал внимание на детей.

— Успокойся, вырастут, — твердил он в ответ на жалобы матери. — И вырастут нормальными людьми. Дай ты Виктору перебеситься! Всему свое время.

— Да я не дождусь, пока он перебесится! — однажды закричала, не выдержав, мать. — Похороните!

— Не драматизируй! — прогудел отец. — К чему эти истерические развороты? Живи себе спокойно и размеренно. А дети, они должны быть активными.

— Уж эта мне активность… — простонала мать.

Однако отец оказался прав, и Витька, с трудом одолев переходный возраст и едва не вылетев из школы, в самом ее конце поутих, немного присмирел и даже начал учиться. Мать тайком плакала от счастья и молила Бога о милости. В церковь она не ходила — тогда это было довольно опасно, — но сохранила в себе, сберегла начатки веры, которая, к сожалению, детям не передалась. Воспитывать их стоило немного иначе.

И вот однажды Виктор, тогда уже первокурсник, завел с Галиной разговор об их семье. Они в тот день оказались дома одни. Отец, как всегда, работал, «пользовал сифилитиков», по образному заявлению Виктора, а мать ушла по магазинам.

Галя разогрела брату обед и присела напротив за кухонный стол. Виктор бодро, с аппетитом хлебал горячий борщ, ломал на куски черняшку и довольно покряхтывал. Он обожал вкусно и сытно есть.

— Галка, ты о своем дворянстве знаешь? — спросил брат в коротком промежутке между двумя ложками.

Галина кивнула:

— Слышала. Краем уха. Родители терпеть не могут об этом говорить.

— Угу. — Виктор проворно отправлял в рот ложку за ложкой. — Предки, выходит, здоровски держат языки за зубами. А знаешь почему?

— Почему?

— Да потому что хотят найти фамильные драгоценности!

Галя засмеялась:

— Ты бы читал поменьше фантастики! В жизни все не так.

— Все так! — заявил брат, по-деревенски подчищая тарелку куском хлеба. Прямо настоящий дворянский отпрыск! — Я нашел тут случайно один любопытный документик. Письмо нашего деда к нашей бабке. У отца оно хранится.

— Ты рылся в папином столе? — нахмурилась Галя. — Это низко!

Виктор пренебрежительно махнул рукой:

— Да ладно, нравственная ты наша! Я искал подтверждение нашего дворянства. Эх, как охота побыть настоящим барином!

— Ничего не делать, валяться на диване, слуг гонять туда-сюда! — подхватила Галя.

— Ну и что? — с вызовом отозвался брат. — Самое оно! Труба зовет! Я бы не возражал против такой житухи, но нам она, увы, не грозит и не светит, как ни обидно. Придется, стало быть, крутиться самим. Но вернемся к нашим баранам, то бишь к письму. В нем дед пишет, что оставил драгоценности — какие, не перечислил — в своем имении за городом.

— А ты уверен, что это письмо деда? — недоверчиво спросила Галя.

— Подпись, число, бумага старая, еле живая… Обращение к бабуле. Имя ее, понимаешь? Чернила расплывающиеся. И почерк.

— Витька, ты совсем сдурел! — возмутилась Галина. — Откуда тебе знать почерк деда?!

— А у отца сохранились рецепты, выписанные дедовой рукой, — пояснил Виктор. Все-то он знал! — Папаня в них иногда отыскивает полезное для своих сифилитиков. Я сам видел.

Грозивший затянуться разговор прервала мать, явившаяся из магазина не вовремя, как часто делают все матери на Земле.

Но Виктор продолжал гнуть свою линию и дальше. А поскольку понимания у сестры не находил, решил действовать в одиночку. И однажды поздним вечером отправился в дедово имение, о котором имел самое смутное представление…

Никому он о своей поездке не рассказывал.

После окончания медицинского Галя стала работать в Ожоговом центре. Терпение и выдержка у нее были редкостные, и потому она задержалась на этой работе на износ надолго. И вся ее жизнь оказалась узлом завязанной на таком тяжелом труде. Личная линия не рисовалась даже в мечтах, и мать нередко вздыхала, жалостно поглядывая на дочь.

— Галочка, что же ты никуда не сходишь, не погуляешь? Ни в кино, ни в театр… С подругами, друзьями…

— Да некогда, — лукавила Галина. — Работы много, больных все везут и везут.

— Это будет всегда, — логично отзывалась мать. — А жизнь, доченька, одна, и она очень быстро проходит, прямо-таки пролетает. Года проскальзывают между пальцами, — открывала дочери азбучные истины. — Тебе замуж пора. — И опять шумно вздыхала.

Галя делано улыбалась. Эти улыбки на родителей и на публику стоили ей немалого мужества и актерского мастерства.

— У всех своя пора. Тут нет никаких закономерностей и традиций.

Иногда поздними вечерами Галина с пристрастием следователя рассматривала себя в большом зеркале. Так… Фигура вполне ничего себе, хотя несколько полновата, на любителя. Но многие мужчины любят пышечек. Светло-коричневые глаза. Довольно красивые… И нос прямой, без загибонов. Чего ж им боле?.. Этим мужчинам…

На самом деле Галя догадывалась, в чем дело. Характер ей достался с выкрутасами. Причина в нем одном. Галина, как говаривал братец, выросла чересчур нравственной и на легкие отношения не соглашалась. Пыталась найти в людях десятиметровые глубины, интересные черты, настоящее содержание. А люди — как книги. В редкой отыщешь для себя подлинный смысл и понимание жизни.

Неудачный болезненный опыт любви у Гали уже был. И она не хотела обжигаться снова. Как врач Ожогового центра, отлично представляла, что такое ожоги, как долго и трудно они заживают и какие рубцы оставляют на телах и в душах.

Молодой врач Ваня Ляхов, тихий и скромный, часто застенчиво опускающий долу светлые ресницы, показался Галине именно таким, какого она искала. Они начали встречаться, целовались, бродили по парку… Ездили в квартирку, которую Ванин приятель давал другу напрокат. А потом Ваня вдруг спросил, оглядывая Галину:

— Что это на тебе за платье?

Платье было маминым, которое она сама перешила на Галю. В целях экономии в семье Паниных так делали часто.

Галина удивилась вопросу и пожала плечами:

— Платье как платье… Тебе делать нечего, как замечать мои одежки?

Иван смущенно потупил глаза.

— Видишь ли, Галя… Ты уж очень убого всегда одета… Как серенькая мышь. Приятели надо мной смеются. Мы ведь ходим с тобой в компании… У всех парней девушки яркие, нарядные, накрашенные… А ты даже губы никогда не подмажешь.

Дома Галина полночи проревела в подушку, стараясь, чтобы не услышали родители. С Ванечкой было покончено раз и навсегда. Будущее становилось все туманнее и мрачнее.

Хотелось разом наладить свою жизнь, сделать ее счастливой и радостной, найти доброго, заботливого мужа — такого, чтобы на всю жизнь, до конца… Родить детишек… Двоих, а может быть, троих…

Смутно, в глубине души Галя понимала, что ничего так просто не бывает, что за все нужно платить, все нужно заслужить и выстрадать. Но эти разумные мысли упрямо заталкивала поглубже и не давала им возможности даже шептать в тишине. Мало ли что кому думается на досуге!

Тогда за ее жизнь взялась мать. И вот в гости пришел жених — старый холостяк. Галя рассматривала его так внимательно, что даже сама смутилась — как-то неприлично. А с другой стороны… Это ведь типичное сватовство по старинке, и человека, впервые увиденного, как же не разглядеть?

Жених долго рылся в большом пакете, в нем оказался второй пакет, а там было что-то упаковано. Галя пыталась угадать: торт к чаю, рулет, конфеты? Наконец жених достал тапочки, которые никак не мог распаковать. Галина фыркнула.

Они посидели, попили чаю…

— Больше ты мне женихов не приводи! — категорически заявила после визита Галя матери.

Та обиделась.

Но самой ужасной оказалась последняя Галина попытка.

Он представлялся преподавателем Педагогического института, высокий, статный. Очень домашний. Галина даже немного похорошела. Мать радовалась и ждала свадьбы.

Так проскользнули два летних месяца, вернулись с гастролей театры, и они решили сходить в Большой. Во время второго действия он пожаловался на боль в животе и вышел в туалет. В антракте Галя его нигде не нашла. Подумала, что он вернется в зал, дослушала третий акт, хотя уже стала тревожиться. Но ее друг не появился. Дома Галине все стало ясно: он вывез из квартиры почти все мало-мальски ценные вещи. А она знала о нем только одно: его зовут Саша.

Мать после этого долго болела. Виктор привез деньги, бросил на стол, сказал:

— Эх, Галка…

И она уже печально готовилась разменять сорокалетие, когда в ее устоявшейся, размеренной жизни довольно уважаемого солидного медика возник Миша Туманов. Он был моложе Галины на восемь лет.

Однажды, явившись к отцу в клинику, Валерка случайно услышал разговор двух медсестер. Одна, высокая мужеподобная блондинка с зычным голосом, оглушающим всех вокруг, и вторая, маленькая, но тоже бойкая и языкастая. Болтали они в перевязочной.

— Резник наш давно знает этого Туманова, — громогласно вещала блондинка. — Очень давно… Когда наш Резник еще романы крутил в своей Кремлевке, вот тогда они и познакомились. Думаешь, как врачи? А вот и нет! — Она трубно расхохоталась. — У них дама там была, в которую они оба втрескались по уши. А у ей муж. Вот ее они и делили.

— Ни фига себе! — изумилась маленькая. — И как поделили? Это тебе не в цирке — пополам не распилишь.

Блондинка снова заржала.

Валерка, слушавший под дверью, начинал ее ненавидеть, всю, с ног до головы: с травленными перекисью лохмами, аршинными шагами, гигантской, могучей, по-мужицки плоской фигурой и этим издевающимся над чужим слухом басом. Она явно трудилась не медсестрой, а главным информатором больницы. Должность ответственная.

И об этом хирурге Резнике он слышал от отца часто, но никогда его не видел.

— А на самом деле это цирк и был. Они даже подрались один раз: наш Резник и этот Туманов. Мишка который. Сыночек-то носит фамилию матери, больше дворянская, им это важно. Не нам они чета! Ну, после эта дамочка вывернулась и осталась со своим благоверным. Который даже ни о чем не подозревал, так ловко эта бабенка его за нос водила. А Резник и Мишка этот потом помирились, посмеялись и опять стали приятелями. Прямо не разлей вода!

Валерка вспомнил: отец как-то упоминал о таком научном классифицирующем термине психологии, психотерапии и их прибамбасов, как синдром обесценивания. В обычной жизни мы называем это цинизмом.

— А взятки они берут! Ох и берут! — никак не могла угомониться медсестра. — Как ведь делают? Грозятся отправить из больницы кого-нибудь домой. А старику этому еще лечиться и лечиться… Вот его родственники идут в супермаркет и, не пожалев денег, покупают, к примеру, огромадную коробку конфет и литровый красивый оплетенный фигурный кувшин с высокосортным кавказским портвейном. Все это упаковывают в простую эдакую хозяйственную сумку. А потом к врачу, с сумками всякими, извиняясь, поставили их подальше у стены, а в самый дальний угол незаметно запихали ту самую сумку. Потом стали уходить, а врач твердит: «Не знаю, ничего не знаю, буду думать, но…» И родственники сумки берут и уходят. «Забыв» при этом одну в самом дальнем углу. Может, думают, как потом медсестра наконец увидит, скажет ему: «А те ребята-то у нас одну свою сумку оставили!» Невольно подойдут, невольно заглянут внутрь… И найдут там кувшин с вином и роскошные конфеты… А через день родственники звонят врачу. Он приветливо, не то что вчера, говорит: «Все нормально. Вашего больного я пока оставляю. Не беспокойтесь». И ни про какую сумку даже ни слова. Так хорошо они сыграли, так и он ответно искусно сыграл.

В конце коридора послышались чьи-то шаги. Валерий поспешно оглянулся, подумал, как будет стыдно, если его здесь застукают за подслушиванием, и поспешил к отцу.

Ненависть бурлила кипящим чайником.

Глава 6

Мысль о фамильных ценностях преследовала Валерия чересчур упорно. Настойчивой и дерзкой она оказалась, эта мысль, и отвязаться от нее он не мог, как ни пытался. А упорством в достижении своих задач Валерий обладал недюжинным, мать твердила: наследственным, панинским.

— В конце концов, — поделился он тем вечером с Арамом, — почему бы мне не найти дедовские драгоценности? Я имею на них полное право, как единственный наследник рода Паниных. Сечешь? У дяди детей нет, он сам говорил… Но куда он провалился? Никак не могу поймать…

Дядька выглядел чересчур загадочной и странной личностью. Валерий не раз набирал номер его телефона, но трубка неизменно нудно отвечала бесконечными хриплыми, словно прокуренными гудками, напоминающими мерзкий голос мужеподобной медсестрицы. Дядька явно дома бывал редко. Или мать дала неверный номер, обманула. Хотя очень на нее не похоже.

Валерий попробовал вновь пристать к ней с вопросами, но, конечно, толку не добился — Галина Викторовна опять нахмурилась, свела темные широкие брови в одну почти сплошную грозную линию и объявила, что с братом у нее давно отношения сложные и ей не хочется возвращаться к разговору о нем.

Круг замкнулся.

Галина Викторовна догадывалась о метаниях сына. И все чаще и пристальнее посматривала на него. Валерий бесился и еле сдерживался, чтобы не нахамить в ответ. Хотя на что ему было грубить? На взгляды? Да мало ли кто как на кого посмотрит… Тем более мать…

Вечерами они по-прежнему беседовали на медицинские темы. Галину Викторовну тоже удивляло, почему сын решил специализироваться на психиатрии, хотя до специализации еще довольно далеко. И он нехотя объяснил:

— Мне трудно спокойно видеть и слышать этих несчастных, у которых природа по злобному умыслу или просто по недомыслию перепутала что-то в мозгах. Этих странных, неадекватных людей, то бросающихся на окружающих, то вымаливающих себе взглядами сострадание… А общество не способно на жалость. В крайнем случае малость посочувствует безногому, но только не психопату. Эти всегда изгои. Я однажды задумался над ними да так и застрял на своей мысли навсегда. Потом я где-то вычитал рассуждение одного профессора неврологии из Штатов. Он утверждал интересную вещь. Якобы в большинстве всех наших заболеваний главный застрельщик — психика, и большинство из этих болезней могут пройти, если устранить психические расстройства. Понимаешь, как это серьезно?

Галина Викторовна кивнула.

— Я много читал о психозах, которые делятся на токсические и травматические. Считается, что токсические вызывают яды, например наркотики или водяра. Но ведь тяга к этим ядам, наркомания там или алкоголизм, чаще всего порождается первичными психозами, заложенными в человеке. Значит, опять все движется по тому же кругу. А перенапряжение и истощение не провоцируют психозы, что доказали войны. И еще… Я раньше думал, что чем умнее люди, тем у них меньше психических болезней. А на самом деле все наоборот. Чем интеллигентнее народ, тем больше у него отклонений в психике. Может, отсюда и пошло это определение — гнилая интеллигенция.

Валерий увлекся. Он не часто бывал так откровенен.

— И еще одна загадка: как все-таки ум связан с безумием? Иногда трудно понять, где кончается одно и начинается другое. Вообще говорят, что положительное качество нередко переходит в свою противоположность: безграничная свобода становится анархией, безрассудная любовь превращается в эгоизм, а гениальность переходит в безумие. Ну да, ведь устами блаженных, то есть помешанных, глаголет истина. Эту связь между гениальностью и безумием ученые замечали часто. А Фрейд, запрещенный не только католической церковью, но и коммунистической партией, уверял, что многие душевные болезни, вплоть до хронических головных болей, — результат подавления болезненных эмоций. И советовал выпустить этих бесов из души наружу, и изгонял их с помощью психоанализа.

— Но библейские апостолы знали жизнь намного лучше, чем «апостол» психоанализа Фрейд, — возразила Галина Викторовна. — Например, апостол Матфей говорил, что нечистый дух, выйдя из человека, ходит по безводным местам, ищет покоя и не может его найти. И тогда возвращается в дом, откуда вышел, да еще берет с собой семь других духов, намного злее него, и они, снова войдя в душу человека, делают его жизнь совершенно ужасной.

Валерка усмехнулся:

— Потому и говорят: гони черта в двери — он придет в окно?

Галина Викторовна опять кивнула.

Сын был прав: в медицине все определяется личным выбором. И не только в ней одной. К чему уж душа лежит…

Почему ее не слишком юная душа потянулась когда-то к Мишке Туманову?.. Почему?! Ответа не находилось.

Они встретились совершенно случайно, как всегда и бывает. Какой-то день рождения у коллеги, куда Галя пришла после работы, довольно уставшая, но привычно ровная и сдержанная. Все уже сели за стол, как вдруг раздался звонок.

— Это он! — весело оповестила виновница торжества.

— Кто — он? — дружно удивились гости.

Хозяйка торжественно подняла палец:

— Сейчас увидите! — и пошла открывать.

Вслед за ней, громко хохочущей, в комнату вошел высокий изящный остроносый молодой человек с таким огромным и лохматым букетом цветов, что Галя сразу подивилась размаху и некоторой безвкусности нового гостя. Букет поменьше и поскромнее был бы, на ее взгляд, уместнее.

— Это вам! — кокетливо и грациозно раскланялся опоздавший. — От всей души!

— Спасибо, спасибо! — воскликнула очень довольная виновница торжества, принимая букет. — Какая красота! Миша, вы очаровательны!

— Я знаю, — «скромно» отозвался Миша, потупил лукавый взор и выжидающе качнулся в сторону стола.

— Садитесь вон там! — указала хозяйка. — Возле нашей Галочки. И с вас тост, как с опоздавшего. Ах да, я вас не представила! Так увлеклась цветами… — Она быстро отыскала большую вазу и отправила мужа налить в нее воды. — Это Михаил Туманов, мой дальний родственник. Молодой хирург. Очень талантливый!

Миша вновь потупился, словно опять говорил: «Я знаю». Но теперь это знали все, и любопытные взгляды сошлись на хирурге сплошным прожекторным перекрестьем. Наконец, цветы водрузили в вазу с водой, поставили в самый центр стола, потеснив салаты и рыбу, и Михаил встал с бокалом в руке.

Галя взглянула на него. Импозантный товарищ… И держится с отполированным шиком, присущим как выдающимся людям, хорошо знающим о своей незаурядности, так и бездарям, отлично сознающим свою ординарность и успешно ее лакирующим.

— За нашу дорогую и любимую Нину Ивановну! — провозгласил Туманов. — За ее золотые руки, за ее красоту и ум, за ее жизнерадостность! Нина Ивановна — за вас! Будьте счастливы! И все тоже! И я! Я разве не буду счастлив?

Все дружно расхохотались.

— Да такого просто не может быть, чтобы вы, Мишенька, оказались несчастливы! — убежденно отозвалась Нина Ивановна.

Туманов одним махом картинно опрокинул в себя бокал, излишне красуясь.

Играет на публику, подумала Галя.

Точно так вел себя Михаил Дмитриевич и в клинике, и в операционной — красовался перед сестрами и врачами, всех подряд очаровывал, пленял, словно считал именно это своим основным занятием. Он даже хирургические перчатки натягивал, лукаво и требовательно посматривая по сторонам: а все ли видели, как красиво и пластично он делает это, как он прекрасен в любой, даже самой обычной обстановке?..

Медсестры его боготворили.

А тогда… Тогда он сразу разговорился с Галей, сначала о хирургии — Михаил ее действительно любил, как свою первую женщину, — потом о жизни вообще. Туманов приехал учиться из маленького украинского городка и до сих пор страдал, не в силах привыкнуть к московскому климату, столь непохожему на его родной и привычный.

— Знаете, Галочка, мне здесь так тяжело, — кокетливо пожаловался он, взмахивая длинными женскими ресницами, — атмосферное давление прыгает три раза в день, влажность, воздух грязный, пыльный… Как вы тут живете? Приспособились от рождения… А у нас почти всегда тепло, температура ровная, без заскоков.

Они стали встречаться. Подруга Нина очень поощряла эти встречи: ей хотелось и пристроить незамужнюю Галину, и своего родственника, который мечтал остаться в столице навсегда, получив прописку.

И все сладилось.

Зачем Галя вышла тогда замуж?.. Но она с такой тоской смотрела на детей, бегающих во дворах, с такой грустью прислушивалась к их звенящим на ветру голосам и так старательно таила от окружающих свою зависть — обычную зависть бесхозной, одинокой женщины к замужним приятельницам… И ее сердце не выдержало, сдалось. Оно понимало, что все это — пустая, опасная затея, и одновременно непрерывно твердило: когда же еще, если не теперь?..

Михаил поторопился сделать ей предложение, и они поженились. Только фамилию Галя оставила свою. На всякий случай.

Никакого счастья их женитьба не принесла.

Вечером после встречи со странным и подозрительным типом в парке Арам позвонил Валерию. Посоветоваться. Валерий выслушал друга внимательно, не перебивая, и сказал:

— А ты попробуй погулять с другой девицей. Там же, на аллейках. И посмотри, что будет.

— Ты думаешь… — задумчиво начал Арам.

— Попробуй! — перебил его приятель. — Я тебе кое-что обещаю.

Любил он раздавать обещания…

Араму не хотелось гулять ни с кем, кроме Женьки. Да и она, если узнает, психанет… Но совет опытного друга стоило принять во внимание. И Арам пригласил на прогулку курносенькую милую одноклассницу Леночку.

Леночка, к его удивлению, согласилась, видимо, он недооценивал себя, всю дорогу щебетала и не сводила с Арама глаз. А он мялся, чувствуя себя негодяем. Но что интересно — никакие шпионы по их следам не ходили…

— Ты почему все время оглядываешься? — наконец удивленно спросила Леночка. — Ищешь кого?

Она была недалека от истины.

Арам смутился:

— Нет, нет, что ты… Все в порядке.

Из дома он опять позвонил Валерию.

— Ну, вот видишь, как я тебе обещал, так и сбылось, — довольно заявил Панин. — Дело не в тебе, а в Женьке.

— Кучеряво… А она при чем? — изумился Арам. — С бандой, что ли, связалась?

— Уж не знаю, с кем она там связалась… — насмешливо протянул приятель. — С красивыми девушками это порой случается. Сечешь? Их как-то тянет на всякие гадости, как на сладкое.

С того вечера жизнь стала совсем загадочной. А потом была эта скамейка в парке…

Арам сам до конца не понимал, как он решился на такое. И забыл думать про тех типов, которые, по Жениным словам, таскались у них по пятам.

Когда Арам в тот вечер вернулся домой, его лихорадило. Он сразу врубил музыку. Запели Savage garden. Настроение заиграло, и почему-то страшно захотелось пить. В холодильнике нашлась большая бутылка пепси. Арам хватанул прямо из горлышка, а потом для чего-то запил пепси водкой. Стало еще веселее. Арам был не слишком охоч до этого напитка. Немного выпить — всегда готов, а пить запоем — это опасно. И мама всегда так говорила, делая при этом испуганные глаза.

Ее двоюродный брат был довольно известным музыкантом. Играл в популярной группе. Хорошо спелся, а потом спился. Избирался даже в Госдуму. На один срок.

— Второго срока ему уже не дали! — иногда однообразно шутила мать.

Арам сел за стол и задумался. Мать смотрела у себя телик и, по обыкновению, ничего не видела и не слышала, отец на работе. Все очень удачно…

Женька… Нет, с ней что-то явно не так. И не будет с ней у Арама толку. Хотя он уже довольно тренированный.

Арам вспомнил недавнее лето.

Тогда Москва угнетала, давила, Женька отбыла куда-то отдыхать, то ли на Багамы, то ли на Майорку, Валерий пригласил на дачу, и Арам решил поехать дней на несколько.

В электричке к приятелям подсел милый юноша, как быстро выяснилось, голубой, или, по-научному, нестандартной ориентации, и стал настырно приставать к Араму. Строил глазки, гладил по коленям… Арам растерялся. А Валерка — нет. Нахмурившись и хорошо импровизованно войдя в роль, он жестко и возмущенно сказал милому голубчику:

— В чем дело?! Ты давай отваливай! Это — мой парень! Сечешь? Или объяснить попонятнее?!

— А-а! Извините, ошибся… — пробормотал голубец, вполне поверив, и тут же смылся.

Глава 7

На следующий день Валерий отбыл куда-то по своим делам. Он часто напускал на себя непонятную таинственность. Арам от нечего делать торчал на речке в одиночку. Слушал плеер. Пела Шер… А потом решил переплыть эту речонку. Посмотреть, что там, на той стороне. За рекой среди небольших лесочков живописно разбросались небольшие поселковые дома. Бегали собаки — отсюда маленькие, как игрушечные. Кое-где паслись, натягивая до предела веревки, мечтающие о свободе козы в кудельках.

Арам встал, привязал на спину свой маленький рюкзак и вошел в воду. Наушники плеера привычно торчали в ушах. Все дачники в основном уже разбрелись по домам — время обеденное, да и припекало сильно. Но Арам есть не хотел.

Почти ручные волны, мирно нашептывающие что-то ласковое, сразу подхватили его и понесли. Арам поплыл им наперерез, туда, где на горушке толпились домики, окруженные садами. Соседний берег встретил его липкой грязью под ногами и высокой острой травой. Арам вышел из воды, натянул на мокрое тело джинсы и футболку, сунул ноги в сандалии и начал медленно подниматься на горку, куда взбегали дома.

Большой лохматый пес кинулся прямо под ноги, и Арам остановился. Потом присел на корточки и поманил тоже застывшего пса.

— Иди сюда, дуралей, иди! У меня сосиски есть.

Утром, собираясь на реку, он сунул их в рюкзак.

Две из них пес схватил прямо на лету.

— Не кормят тебя, что ли? — удивился Арам.

— Да на него не напасешься! Готов сутками жрать! — ответил вдруг звонкий девичий голос.

И возле пса Арам увидел босые девичьи ноги с запыленными пальцами. Они игриво пошевеливались, словно собирались здороваться с ним за руку. Арам изумился, рассматривая их и продолжая сидеть на корточках.

— Эй, ты так долго будешь сиднем сидеть? — певуче спросили ноги. — Вставай, брататься будем! — И ноги хихикнули.

Арам будто под гипнозом медленно поднялся во весь рост. Перед ним стояла улыбчивая девица в цветном сарафанчике. И эти ее босые ноги, которые он увидел сначала…

По-настоящему разглядеть женщин Арам до сих пор толком не успел и не сумел. И они никогда еще не стояли перед ним босиком. И вообще, незнакомые девушки редко обращались к нему сразу на «ты», что обещало быстрое продолжение, как он решил. Причем такие красивые девушки…

А эта оказалась красивая. Глаза запоминающиеся, слегка навыкате, болотно-зеленые. Аккуратные скулы. Волосы светлые, русалочьи. Но не совсем. Такие обычно называются русыми, но Араму сейчас мерещилось нечто необычное. Все какое-то водяное. Вроде бы прекрасная незнакомка пришла из моря. Или из той же реки…

И с фигурой у незнакомки все было не просто так. Ножки маленькие, а в бедрах полноватые, но это ничего, великодушно решил Арам, словно заправский герой-любовник. На девчонке явно не было лифчика, так вольготно колыхались под легкой тканью ее груди. Почему он обратил на это внимание?

Арам покраснел и поспешно отвел глаза.

— Тебя как зовут? — изо всех сил стараясь говорить небрежно, спросил он.

Все-таки у него отличная московская закалка! Он между прочим похвалил себя за то, что не растерялся.

— Светлана я. А ты кто, смелый пловец? Видела я твой заплыв…

Арам изобразил гримасу равнодушия и сквозь зубы пробормотал:

— Арам Айрапетов. Студент первого курса. Из Москвы. Будем знакомы.

— Ну конечно будем! — воскликнула Светлана. — А ты что слушаешь? — И она ткнула пальцем в наушники.

— A-ha, — ответил Арам и сразу подумал, что она вряд ли знает эту группу. И остальные тоже.

Но непонятные слова не вызвали у Светланы никакого недоумения. Она понимающе кивнула, наверное, сделала вид. И почему люди так любят врать?

— Погуляем? — предложила она. — Мне все равно сегодня нечего делать. — Она засмеялась неожиданно уже другим, глубоким голосом. — Я с теткой живу, она прямо настоящая баба Бабариха. Ругается целыми днями! Но она только на морду и на людях злая, а ко мне вполне ничего.

— А… твои родители? — неуверенно спросил Арам.

Он двинулся вслед за девушкой по узкой, заросшей высокой травой тропке к лесу, темнеющему на горке.

— Неведомо! — снова гортанно засмеялась Светлана. Явно придуривалась. — Тетка о них говорить не хочет, как спросишь — сразу начинает орать и матюгаться. Но как-то проговорилась, что отец торгует в Иванове. Я один раз к нему почти мотанула, да передумала. А соседи говорили, что мамка моя, теткина младшая сестра, родила меня от какого-то приезжего, а потом в город удрала. Я маленькая была, лет двух, ничего не помню…

Арам смущенно на нее покосился:

— Прости… Неловко вышло…

— Да ты что! — безмятежно махнула рукой Света. — Это уже вроде истории государства Российского — почти никого не колышет… Раньше тетка, когда ее спрашивали о моем отце, всегда объявляла: «Автор неизвестен!» А дай мне послушать! — Она указала на плеер. — Давно хочу себе купить, да тетка убьет! Она считает это все блажью.

Арам торопливо передал девушке плеер и пристроил наушники. Прикоснулся к ее волосам, непроизвольно вздрогнул, покраснел и едва не отдернул руку. Но Светина маленькая ладошка на мгновение задержала его пальцы, и она тотчас приблизилась к нему на расстояние вздоха. От нее пахло не то молоком, не то просто свежим телом. Запах молодости… Не какие-то там дорогие духи… Она бы не уступила своей природной красой первой любви Арама. Той самой Женьке…

Не случайным было это Светланино движение… С большим и ясным намеком. Арам никогда еще не сталкивался с такой стремительной раскованностью.

— Ладно, пошли, — низким голосом засмеялась Света и зашагала впереди.

В песке путались-заплетались ее маленькие загорелые босые ноги.

— А тетка меня любит. Жалеет… — продолжала она. — Я училище заканчиваю, парикмахером буду. У нас молодых мало осталось. И мужиков — полтора деда на всю округу. Поразъехались кто куда. А я пока думаю… Как надумаю, так тоже сделаю ноги… Хотя тетку жалко.

Девушка шла впереди, и Арам вдруг загадал: если сейчас обернется — быть у них настоящему, романтическому приключению на всю жизнь. Ее облепленные песком босые ноги завораживали. Светлана что-то говорила, говорила, взмахивая руками в такт музыке.

Значит, не судьба, с бессмысленной горечью подумал Арам. «Эх, молодость, глупость, — вздохнула бы сейчас мать. — То был ведь выбор твой…»

И тут Света обернулась. Показала белые зубки. Сорвала длинную травинку и покачала ей, словно поманила. И пошла дальше… Маленькие загорелые ноги…

Арам некоторое время стоял, прилепившись к песку, и только потом, залившись краской, бросился следом.

Слишком уж понравилась ему закаленная солнцем и ветрами девчонка с выгоревшими добела волосами…

С того дня Арам зачастил на другой берег. Валерка вопросов не задавал — у него были свои дела.

Лес встречал их равнодушной приветливостью. Так он относился ко всем, кто за долгие годы его жизни приходил сюда. И однажды на затененном повороте Света обернулась. Она всегда шла впереди так уверенно, словно почти каждый день ходила этой заросшей тропинкой. А может, так оно и было на самом деле.

— Иди сюда! — прошептала она.

Они долго целовались, сначала стоя, потом опустились на колени. Арам сбросил плеер. Маленькая Светина ладошка забралась ему под футболку. Потом они легли на песок…

Ниже колен кожа у Светланы была грубоватая, местами просто наждачная, а выше — нежная, ласковая.

— Почему у тебя ноги разные? — спросил Арам. — Сверху одни, снизу другие…

Светлана хмыкнула:

— Ты же с города, чего понимаешь? Я босиком хожу, сквозь травы, и вообще солнце жжет. Да ты москвич, не знаешь, какое у нас солнце злое! А платье у меня по колено. Выше все свое, натуральное.

Стыдно сказать, но он то ли не попал куда надо, то ли, еще позорнее, не понравился… Все произошло слишком быстро. А мужики во дворе говорили, что если бабу удовлетворишь, то навек будет твоя. Во всяком случае, никакого особого блаженства, о котором писали книги и болтали, посмеиваясь, парни во дворе, он не испытал.

На следующий день у них получилось гораздо лучше, и не один раз. И Арам стал просто сходить с ума, разрываясь между двумя возможностями: плыть на другой берег, на дачу к Валерке, или оставаться со Светланой. Она хохотала. И оставить ее теперь казалось невыносимо и даже преступно. Ведь они наговорили друг другу столько хорошего!

Прошло две недели, наполненные даже не любовью, а какой-то необъяснимой, неизведанной «песочной» страстью. Глянув на себя мельком в зеркало, Арам вдруг подумал, как в Москве: а что, он парень хоть куда! Смуглый воин с мягким и добродушным лицом. Кроткий боец. Вроде настоящего легендарного богатыря. Ну конечно, очень похож! Стройный, сильный, высокий и сдержанный. Во всяком случае, выглядит хладнокровным. Немудрено, что такой вскружил голову Светке.

Его приятно грели подобные мысли.

Она так дышала, так держала его за шею, что нельзя было не поверить — любит! Наивный Арам рассказал ей всю свою жизнь, не скрывая ничего. И про отца, и про больную мать, и про первую злосчастную неудавшуюся дворовую любовь Женьку.

Говорили они однажды со Светланой долго… Песок шептал вслед за ними, роняя желтые слова.

Наверное, Света ему тоже полностью доверяла. И они решили забыть о прошлой жизни, в которой любые обстоятельства могли им очень повредить. Попробовали забыть родителей и близких, свое прошлое. Словно припомнили примету: если рассказать дурной сон под текущую воду, то он исчезнет, будто его и не было. Точно так же и их воспоминания…

И пока надо наслаждаться этой «песочной» жизнью.

Время текло замедленно, как в сказке. До тех пор, пока однажды Светлана не толкнула задремавшего Арама локтем в бок. Вдалеке гомонили люди. Арам испугался.

— Идет сюда кто-то… Прикинься ветошью! Э, да ты уже и впрямь ветошь… Ну ладно, хоть встряхнись. Значит, я тебе за жену буду, если что. Как, сойду? — Она кокетливо уперла руки в бедра и приосанилась.

Арам задумался.

Женой? Кучеряво…

Да отец не позволит такой жены никогда в жизни! А мать начнет биться в истериках, едва услышит про какую-то безродную сироту Свету из Подмосковья.

Арам смотрел на Светлану и видел только ее… Только свою Светку. Точнее, которую считал своей, но которая ему не принадлежала. Он бы никогда не решился на продолжение. Будущее… Вот оно, во все своей красе! Почему Арам не задумывался о нем?

— Сойдешь, — пробормотал он.

Как будто это слово, брошенное без присмотра в разгар лета, могло что-то значить…

С того дня «песчаная» жизнь стала тяготить Арама. Он испугался того, что натворил. Вспомнил о доме. И захотел вернуться…

— Мне пора в Москву… — пробормотал он как-то вечером. И поежился. Вдруг что-то неприятно больно резануло его по лицу. То был взгляд Светы.

Глава 8

Однажды Стася рассказала сыну, что самый большой город на Земле — Мехико. Арам глянул на нее в замешательстве:

— Как Мехико?! А Москва?! Ведь она больше всех и лучше всех!

Стася виновато развела руками:

— Нет, сынок, Москва меньше.

Насчет «лучше» она промолчала.

Арам никак не мог выйти из шока. Он твердо усвоил на уровне аксиомы: его город — самый прекрасный на Земле. И самый-самый во всех отношениях. И вдруг — такое откровение… Или мать что-то перепутала?..

Это блеф? Шутка? Дезинформация? Какая-то там Мексика на далеком континенте…

— А можно я вычеркну Мехико на карте? — спросил Арам. — Просто замажу этот город черной краской, чтобы его не было в помине!

Решил стереть с лица Земли…

— Ну зачем портить карту? — отозвалась Стася. — И тогда не один Мехико надо зачеркивать, потому что Москва даже не на втором месте по размеру, а на пятом или шестом.

Арам расстроился окончательно.

Теперь у Стасиного ребенка сорок шестой, плавно перетекающий в сорок седьмой, размер обуви, свитера и брючки пятьдесят четвертого на рост метр восемьдесят восемь. В военкомате намерили метр девяносто два.

— Ребята, вы тут занимаетесь приписками! — вежливо и честно сообщила Стася военным.

— А вы, мамаша, не хамите! — ласково посоветовали они ей. — Иначе больше в военкомат на порог не пустим! Пусть ваш ребенок сюда ходит один, давно совершеннолетний.

— Меня сюда не пустить нельзя! — заявила Стася. — Это нарушение прав человека. А дети, даже совершеннолетние, должны ходить по улицам и в гости вместе с родителями, поскольку без присмотра они очень быстро и сильно распускаются!

Чепуха. Абсолютная чепуха. Пустота. Словоблудие и перекидывание никому не нужными словами и репликами. Дурацкое парирование. Идиотический юмор.

Главное — всеми правдами и неправдами отбить ребенка от армии, этой государственной и жесткой структуры. Именно так пишут газеты. И здесь не канцеляризмы, не штампы — обыкновенная правда.

Стася не хотела, чтобы ее ребенка убили. Не желала, чтобы его взяли в плен. Не мечтала, чтобы он плохо ел, плохо спал и маршировал с тяжелым, отвратительным ружьем в жару и в холод. Чтобы, при наилучшем раскладе, потерял, словно вычеркнул, из жизни два года, проведенные в казармах и под громовые команды «Нале!» и «Напра!». Не хотела — и все! Она должна остаться с ним. Навсегда. Стася не собиралась его никуда от себя отпускать. Ни под каким видом. Почему это желание называли несерьезным и бредовым? Даже Виген и тот посмеивался.

Чепуха. Абсолютная чепуха. Любое желание имеет полное право на осуществление. Конечно, кроме нацеленных против какой угодно жизни. Например, куста или бабочки. Армия нацелилась против жизни. Это когда-то, в неведомые Стасе сороковые, памятные ее бабушке, солдаты защищали. Хотя и о тех временах рассказывали много смутного и темного. Но землю-то спасли. Почему теперь не могут спасти молоденьких солдатиков, погибающих каждый день? Или не хотят?

Мы живем в воюющей стране, думала Стася. Мы привыкли к ней, потому что она идет не на нашей улице, не в нашем городе. Но к войне нельзя привыкать. И в этой по меньшей мере странной бойне мы воюем сами с собой: гражданская, наверное, значительно страшнее других. Только зачем сравнивать? Страшна любая. А Стася хочет самой малости: навсегда остаться со своим сыном.

Говорить с ним о том о сем. Бывать и там и сям. Смотреть всякую дребедень по телевизору и любимые фильмы по видаку. Обсуждать книги и клипы. Слушать музыку. Ходить в мокрень по ледяной окрошке. Видеть, как растет зеленый листик, как стекает с него капелька…

Ну, это перечисление может затянуться надолго, а у Стаей нет на него времени. Потому что ее ребенок вырос почти до метра девяносто и получил повестку из военкомата.

Зачем она ему, он представлял смутно. Он вообще не понимал, как любой его сверстник, почему, кроме родителей, кто-то еще может предъявить на него права, чего-то от него потребовать. Он не понимал сути этой связки «человек — государство» и правильно делал. Потому что там нечего понимать.

Чепуха. Абсолютная чепуха. Пустота. Ни законы, ни юристы, ни философы до сих пор не смогли объяснить смысла и содержания наших со страной взаимоотношений. Они туманны и размыты, лишены точных и логических основ, далеки от правильных определений. А пора бы, кажется, навести в этом деле порядок, давно пора. Почему никак никому не удавалось убедить Стасю в том, что в работе государственной машины все уже много лет назад ясно и понятно, что комментарии излишни и закон есть закон? Она не понимала и не принимала никаких толкований и объяснений, потому что ее ребенка могут в любой момент оторвать от нее и увезти в неизвестном направлении. Почему? По какому праву?

Наших прав и обязанностей тоже, кстати, четко и ясно не определили, думала Стася. Так, вязкие намеки, легкие штришки и неожиданно тяжелые плиты с начертаниями обязательной любви и служения родине.

Чепуха. Абсолютная чепуха. Пустота. Службы без любви быть не должно, это понятно, иначе начинается казенщина и казарма, как в данном конкретном случае. Что же касается любви… Родину нельзя любить, как женщину, нужны какие-то другие основания, хотя она очень похожа на даму, да и род один, а это говорит о многом. Капризна, своевольна, требовательна, истерична, склонна к приукрашиваниям, легкомыслию, кокетству… Но все-таки женщина отличается еще способностью к самоотдаче, а отчизна хочет брать, брать и брать… В школу, на целину, в армию… И в лагерь.

У Вигена был хороший знакомый, зубной техник, часто повторявший:

— Я всю жизнь провел в лагерях: сначала в пионерском, потом в немецком в Отечественную, затем на Соловках после освобождения из немецкого плена, а потом и до конца жизни — в социалистическом.

Над дверью у протезиста висел нацистский крест с дубовыми листьями. Сначала посетители не очень понимали, что это такое, говорили:

— Какой у вас крестик!

Затем подходили посмотреть ближе и изумлялись, увидев свастику в центре, и поворачивались к хозяину в немом вопросе.

А зубной техник, смеясь, объяснял:

— Это я из фашистской Германии привез, когда из плена вернулся. Все равно как трофей. Такая вот память…

Как-то раз Стася спросила его, какой лагерь страшнее. Он тотчас ответил:

— На Соловках.

Он немного ошибся насчет своего конца жизни — ему довелось увидеть нечто новое: вроде бы жизнь изменилась, и социализм куда-то делся, а до коммунизма так и не добрели… Новое ли?

Чепуха. Абсолютная чепуха. Изменилось слишком мало, поверхностный слой, раз Стасиного ребенка все равно хотят забрать в армию. Брать, брать, брать… Зачем, почему, с какой целью? Чтобы убить, замучить, довести до состояния тупого подчинения и крайнего истощения. Потому что ее ребенка с его пятьдесят четвертым размером и ростом под метр девяносто нужно хорошо и много кормить, потому что у него бывают головные боли, и тогда ему нужно полежать, выпить крепкого сладкого чая и таблетку… Потому что…

Как надоели эти бесконечные почему да потому… Не нужно ничего объяснять, когда и так все ясно. Объяснения хороши только в школе, да и то не всегда. Стася вообще отменила бы любые объяснения: дураку не помогут, а умный все сам поймет. Комментарии излишни. Они излишни всегда. Неужели непонятно? Понятно, но никто не хочет ничего понимать. Зачем прибавлять себе лишние заботы и никчемушнюю головную боль? И так всякого-перевсякого хватает. У каждого. У всех. Вокруг и рядом. И все околоживущие все понимают и ничего не хотят понимать. Правильно делают.

Потому что все чепуха. Абсолютная чепуха. Пустота. Кроме одного: Стася ни за что, ни под каким видом не отдаст своей стране своего ребенка. Взрослого и совершеннолетнего. Она хочет остаться с ним. Навсегда. И в случае необходимости сможет его защитить. От страны, которая по логике вещей сама должна защищать своих граждан. Ох, как звучит! Значит, Стасю и ее ребенка тоже? Защищать от боли, ненависти, злобы, смерти, болезней, страданий… И не защищает ни от чего и ни от кого. Наоборот, упорно подтаскивает, ежедневно подтягивает к смерти, болезням, ненависти, злобе, нищете… И защищаться приходится самим. Камень — излюбленное орудие пролетариата. Если вспомнить социалистическую историю. Можно взять в руки и топор — на Руси его тоже любили, еще до времен Достоевского. Можно многое. Стасе это позволено, поскольку на нее идут войной. Точнее, идет. Ее страна, мечтающая забрать ее ребенка и убить, бросив его под пули и снаряды. А Стася этого не хочет. Странно, не правда ли?

— Вы очень странная мамочка, — сказали ей в военкомате.

Не странная она! Обыкновенная. Готовая защищать свое дитя и сражаться за него до последнего. Пусть даже с топором в руке. Что здесь необычного? Неужели есть на Земле матери, приветствующие войну, кровь и смерть? Нету таких! И быть не может. Иначе Земля давно прекратила бы свое существование. Хотя, если честно, Стасе на нее наплевать.

— Ты не патриотка, — смеялся Виген. Он часто все сводил к шутке. Думал, так легче и проще жить. — Тебя не удалось воспитать правильно. Не волнуйся, тебе вредно. Если понадобится, положим Арама в больницу и сделаем справку.

Справку сделали. Но Стася в военкомат ходить упорно продолжала, пока сын не получил приписное с заветными строчками о его непригодности к строевой.

Когда Араму было пять лет, она впервые повела его в цветаевский музей изобразительных искусств. В предвкушении его огромных восторженных глаз, встретившихся с полотнами Дега и Моне.

В первом же зале сын застыл в каком-то странном, непонятном для Стаей недоумении возле микеланджеловского Давида и ни за что не хотел от него уходить. Арам стоял рядом с этим гигантом, задрав вверх голову, и молчал. То ли в растерянности перед исполинскими размерами, то ли перед красотой. Он не реагировал на вопросы и просьбы идти дальше — там наверху столько интересного! — маленький, в синей шерстяной курточке с капюшоном, привезенной из Таллина… И ему ничего больше не было нужно, кроме сразившей чем-то — чем, Стася не знает до сих пор — встречи с огромным красавцем, до колена которого ему было еще расти и расти… Тогда никто не мог предположить, что Арам вырастет под метр девяносто. Или это неотразимое впечатление далекого детства, давно смытое временем, заставило его неудержимо тянуться и тянуться вверх?

Все последующее хождение по музею в тот день было для сына совершенно неинтересным. Он думал, наверное, только о Давиде, скучно посматривал вокруг, вполуха слушал Стасины объяснения и обрадовался, когда они снова вышли в холодный августовский день. Но снова к Давиду не попросился и никогда о нем не заговаривал.

Хотя один раз вскользь бросил:

— А в музее Пушкина, оказывается, есть три Давида — от Микеланджело, от Вероккьо и от Донателло: Давид-мачо, Давид в юбочке и Давид без штанов, но в шляпе. Валерка как-то стал смеяться над одеждой античной статуи — смешной хитон! А ведь если бы античный человек увидел Валерку в джинсах, он обхохотался бы над этой нелепой одеждой!

Первый свой самостоятельный шаг, оторвавшись от Стаей, одиннадцатимесячный Арам сделал навстречу девочке Кате: пышной блондинке старше его на целый год. В детстве это заметная разница. Белокурая Катя не обращала на малолетку ни малейшего внимания. А Стася, глупая, обижалась на Катю…

В три года, гуляя с детсадовской группой, он спрятался за большое дерево и не отзывался на крики разыскивающих его детей и воспитательницы. Когда его наконец нашли, он о чем-то сосредоточенно думал и, вероятно, давно забыл, зачем и от кого спрятался за дерево.

— Зачем ты это сделал? — спросила Стася сына. — Все так переволновались, пока тебя отыскали. Представляешь, я бы пришла за тобой, а тебя нет?!

Арам посмотрел удивленно: такое невозможно — чтобы не оказалось его или мамы. Разве он был не прав?

А теперь, когда он вырос под метр девяносто, Стасе нравилось слышать постоянное изумление одного и того же вопроса:

— У вас уже такой взрослый сын?!

И неумно кокетничать в ответ:

— Так получилось!

И твердо знать: все чепуха. Абсолютная чепуха. Кроме одного: она хочет остаться со своим ребенком. Навсегда. До последнего ее вздоха на этой Земле. Разве есть в этом желании что-то предосудительное или противоестественное?..

Арам не возражал, когда мать ходила с ним в военкомат, когда без конца бегала в школу, звонила классной…

Мать боялась отпустить его от себя: все равно куда — в армию, в ресторан, в парк… Вечно приставала:

— Когда придешь? Хорошо бы пораньше… — и заискивающе заглядывала в глаза.

Как-то он пожаловался на мать приятелю. И Валерка, конечно, моментально стал излагать свою теорию.

— Причины дедовщины, — объявил он, — лежат в самой человеческой природе. Сечешь? Ссылаться на армейский уклад — значит «зауживать» проблему и искажать истину. Исток дедовщины примитивен — всего-навсего желание утвердиться и выделиться. Куда от него денешься — все равно оно в людях бьет. Только по-разному. Например, на чем делают деньги модельеры? Да все на том же! Молодые хотят выпендриться — надеть такие шмотки, которых нет у других, чтобы стать ни на кого не похожими. Для этого кутюрье извращаются и выдумывают модели повычурнее да позаковыристее. Чтобы желающие утвердиться с помощью тряпок — ума-то пока на большее не хватает! — платили им побольше. Хотя выделяться нужно совсем другим — умом, талантом, знаниями. Но вернемся к армии. До ума, таланта, знаний в восемнадцать лет кто еще дорос? Одежда там тоже не проходит — в армии все в одинаковой форме, и даже серьгу в ухо воткнуть запрещено уставом. И что остается? Как раз самое грубое, примитивное самоутверждение, которое казарменная обстановка обусловливает и раздувает, не давая возможности выделиться ничем другим. Вот где собака зарыта. Поэтому в армии стремятся выйти на первый план за счет других, утвердиться, подавляя других! Отсюда вся эта дедовщина. Психология…

— Кучеряво… — усмехнулся Арам. — Только, по-моему, с ней давно уже пора бороться, а не вести разговоры вокруг да около. И все будет в порядке.

Валерий потер лоб:

— Бороться… У многих есть такая укоренившаяся черта: если ты пожаловался вверх на кого-то, ты — «ябеда», «недостойный человек» и заслуживаешь презрения. Как бороться, когда «дедов» много, а ты не чемпион мира по карате? Да очень просто — писать в военную прокуратуру! Но солдаты не пишут, и все потому же: послал телегу — ты «гнусный жалобщик»», поэтому ситуация дурацкая — все терпят дедовщину, и никто не протестует.

— Думаешь, отправил письмецо в конверте — и поможет? — хмыкнул Арам.

— Да, если один напишет — еще неизвестно, рассмотрят ли вообще, при нашей-то ситуации. Так надо внесколькером писать, сечешь? Всем терпящим дедовщину в части сговариваться — и коллективно сочинять! Вот тогда рассмотрят, никуда не денутся! И «деды» уже так наглеть не будут, когда поймут, что дело реально может трибуналом запахнуть. И отправить письмо можно. Солдаты в самоволку бегают, они найдут почтовый ящик, сообразят! А на всякий случай, если главный «дед» части окажется родственником местного военного прокурора, делать копию письма и посылать ее и в Главную военную прокуратуру страны. Вот так надо делать!

— Тебе явно стоит пойти послужить, чтобы обучить там солдат уму-разуму, — ухмыльнулся Арам. — Мне рассказывали, как якобы в военкомате выявляют, действительно парень с прибабахом или притворяется. Дают тетрадь в клеточку и говорят: «Обводи ручкой все клеточки на листке! Просто обводи — и посмотрим, насколько тебя хватит». Вроде бы шизоид может так обвести аж целый лист — и ему нипочем. А у нормального человека голова такого не выдерживает. Он обведет от силы три строки и больше не в силах — бросает, даже если понимает, что его разоблачат. Я как-то попробовал так обводить. Ничего, обводил, обводил — никакого особого дискомфорта… Отсюда вывод: либо я — действительно с прибабахом, либо все эти клетки — просто миф, кем-то выдуманный, чушь собачья, и никто так не делает и ни фига на этом не выявишь. Хотя симулировать сумасшествие могут только полусумасшедшие. Отвечай, как будущий психиатр.

Валерка присвистнул:

— Ты только возле Женьки не в себе. А вообще вполне ничего. Хотя я иногда боюсь, что ты начнешь квасить. Водяра обиды не вылечивает, сечешь?

— Ну, это если на свежую рану, — пробубнил Арам. — А если рана уже поджила, то самое оно на нее — спиртику. Дезинфекция и затягивание! И все в порядке. По закону медицины, водку как раз хорошо принимать на душу, когда на последней рана чуть успокоилась, но все же есть. Надо попробовать…

— Не советую. Ходит маза, что «зашивки» делают плацебо. То есть зашивают абсолютно безопасную штучку. Но человек не знает — и не пьет. И проверять не станет — опасно для жизни! А если кто все-таки выпьет — то ничего ему не будет. Но врачи тоже не хотят никого ненароком угробить и зашивают пустышку. Кто знает, где тут правда, где нет… Проверить трудно… И на этом, может, все и построено. Но вернемся к Красной армии. Что она вам всем спать не дает? Военная служба тебе не светит в любом случае — наши папашки подсуетятся в случае чего. У них там все схвачено, где надо. И чего твоя мать психует, не понимаю. Приписку-то ты уже прошел, бравый белобилетник.

Арам тоже не понимал.

Первый конфликт с матерью начался тогда, когда он стал поздно возвращаться, и мать спросила о причине. Причина по имени Женька Станиславе Владимировне почему-то не понравилась.

— Очень неприятная семья, — сказала она. — Все такие надменные, самовлюбленные… Тебе нужна другая девушка.

Арам удивился:

— Откуда ты знаешь, какая девушка мне нужна? Это мое дело. И мой выбор.

— Как это твой? — запальчиво повысила голос Стася. — Ты должен прислушиваться к нашему мнению.

— А жить с ней тоже будете вы вместо меня? — взвился Арам. — Ты что говоришь? Чушь собачья… Я не вещь, которой можно распоряжаться по своему усмотрению! Никаких прав у тебя на меня нет!

— Как это нет?! Ты мой сын! И ты стал грубым! Просто хамом! На тебя кто-то плохо влияет! — объявила Станислава. — Наверняка твоя девица!

И пожаловалась Вигену. А потом Галине.

Стася не хотела отпускать сына от себя. Никуда. Никогда. И не задумывалась о том, насколько верное решение она приняла.

Глава 9

Валерий в очередной раз попытался дозвониться до дядьки. Тщетно… Нудные хрипло-протяжные гудки долго и мучительно разрезали тишину неизвестной Валерию квартиры. Куда подевался этот загадочный дядька?..

Валерий раздраженно бросил трубку. Вошла мать. Глянула задумчиво и проницательно:

— Ты кому так часто и бесполезно звонишь? У тебя неудачный роман? С этой Женей Мягких? Она часто тебе звонит.

Валерий с досадой покачал головой. Галина Викторовна пригляделась к сыну внимательнее.

— Я, кажется, догадываюсь… Послушай меня — брось эту затею! Выкинь ее из головы! Вечно этот Виктор… Приехал, взбаламутил… И что ему неймется?

— Да где он? Хотелось бы знать, — окончательно выдал себя Валерий. — И почему ты считаешь эту затею бесполезной? Все-таки наши семейные ценности… Сделали бы ремонт… — Он окинул выразительным взглядом стены. — Я тебя не понимаю.

— А я тебя, — сдержанно отозвалась мать. — Что это за цель жизни — фамильные бриллианты? Неужели тебе не о чем думать? У тебя будет нужная людям профессия, есть друзья, книги, театры, концерты… И сосредоточиться на каких-то побрякушках?! Кроме того, я убеждена, что это все блеф.

— Мой прадед был такой шутник? — усмехнулся Валерий. — А почему тогда и твой отец, и твой брат искали эти, как ты говоришь, побрякушки? Значит, верили?

— Да если они даже и были, — нахмурилась Галина Викторовна. — Столько лет прошло… Их давно уже нашли. «Двенадцать стульев» помнишь?

Валерий присвистнул:

— При чем тут «Двенадцать стульев»? Аналогии никакой. — Он обманывал самого себя. — Скажи лучше, где прячется дядька и почему вы с ним так редко видитесь? Хотелось бы знать, из-за чего у вас подпортились отношения. Прямо-таки сгнили на корню!

— Это случилось очень давно, — махнула мать рукой. — И не только из-за тех дурацких драгоценностей. Просто мы с ним уж очень разные — буквально на все противоположные взгляды. А таким очень трудно общаться.

— А как же говорят, что противоположности притягиваются? — хмыкнул Валерий.

— Мало ли что говорят, — логично возразила Галина Викторовна.

Ей не хотелось рассказывать сыну об истинной причине разрыва с братом, после чего они не виделись много лет, а Галя даже вешала трубку, когда звонил Виктор.

Причина звалась Мишей, Михаилом Дмитриевичем Тумановым. Он попросил шурина дать ему ключи от квартиры — Виктор все равно бывал в городе редко. И Виктор ключи дал. Квартира была нужна Мише для встреч с женщинами. И однажды Галя его там засекла. Конечно, тоже совершенно случайно…

Мать ни в чем переубедить Валерия не смогла. И он решил съездить туда, где когда-то стояло имение его прадеда.

Вообще родословная семьи Валерия интересовала мало, он никогда не вникал в эти ненужные, на его взгляд, подробности и даже не понимал, чем оно так важно для людей, это генеалогическое древо. Слова об Иванах, родства не помнящих, Валерий не принимал всерьез, хотя сознавал — помнить о своих предках, твоих предшественниках на Земле необходимо, вот только не надо возводить память в культ.

Однако сейчас его настойчиво грызло неуемное любопытство, и оно насмешливо царапало сердце до тех пор, пока Валерий не надумал поехать посмотреть на родные места.

Позвонила Женька.

— Поедешь в пятницу на пленэр?

— Ты прямо телепатнула… — удивился Валерий. — Собираюсь за город по делу — хочу увидеть дом прадеда, точнее, то, что от него осталось.

— Будете там строить вторую дачу?

— Сомнительно. Зачем нам вторая? И вообще, эта земля наверняка давно кем-то куплена. Хотя это далековато, все равно теперь на землю спрос высок. Да и денег на строительство нет.

— А вы постройте сами! — лукаво посоветовала Женька. — Топор вам в руки!

Валерий засмеялся:

— Топор топором… А время? Хотелось бы знать, где я его возьму, чтобы гвозди заколачивать. Тут сессия на носу… Сечешь? Мед — вообще вуз сложный. Какая может быть дача? Там надо провести немало месяцев, еще лучше туда переселиться, чтобы выстроить себе теремок. Не так все просто.

— Но проще, чем ты думаешь, — бодро заявила Женька.

Ей тоже хотелось за город — звенящая электричка, трава, мокрая и холодная от росы, истощенная дождями, полусонные поля и леса, белесые в утреннем тумане, потихоньку, с трудом привыкающие к своим голым черным веткам… Все это вдруг представилось Жене с точностью цифрового фотоаппарата, и сразу стало чуточку грустно, что она не увидит завтра всего этого.

— В понедельник расскажешь. И пожалуйста, поподробнее, — попросила она. — А то у тебя слова лишнего не выпросишь, уж извини за прямоту.

— Извиняю, — холодно отозвался Валерий.

Самым сложным было объяснение с матерью. Она сразу, без всяких вопросов, догадалась, куда и зачем едет Валерий на два дня.

— Тебе нечего делать? — с непривычной для нее резкостью спросила Галина Викторовна.

— Допустим, — согласился с ней Валерий, мечтавший все по возможности спустить на тормозах. — Прошвырнусь на природу. Может, поедешь со мной?

— Ни за что! — с негодованием отказалась Галина Викторовна. — У меня масса дел по дому. В выходные и постирать надо, и обед сварить, и на балконе разобраться. За лето там набралась куча барахла, а мне все некогда.

— Ну, как знаешь… — Валерий прикинул, что нужно взять с собой. — Ты мне на дорогу каких-нибудь бутербродов настрогаешь? И термос дай.

— А где ты собираешься ночевать? — Мать смотрела хмуро и печально.

— Там деревень полно! Найду себе избушку со старушкой.

— Откуда тебе известно про деревни? — удивилась Галина Викторовна. — Ты разве там уже был?

— Нет, ну и что? Рассуди логически. Это дачная местность, не совсем глухомань, посему вокруг должны стоять какие-то дома. Иначе просто не может быть.

Мать вздохнула и пошла на кухню готовить Валерия в дорогу.

Вышел из дому он рано. Едва начинало светать — серый пасмурный денек с рассветом не торопился. Валерий махнул на прощание рукой матери, стоявшей в дверях и опять смотревшей грустно и мрачновато.

Он старался не обращать внимания на ее настроение. Все равно человека не переделаешь, тем более в зрелом возрасте, а жить по материнским принципам, согласно ее взглядам Валерий не желал. У него есть свои.

До вокзала он добрался быстро — на работу так рано ехали не многие. И на вокзале тоже пассажиров было не густо, отчаянные энтузиасты загородной жизни еще не проснулись, что обрадовало Валерия: он терпеть не мог этой толпищи, в которой не только не протолкнуться, но даже не вздохнуть глубоко.

Купив без всякой очереди билет, Валерий глянул в расписание, вышел на перрон и пошел вдоль электрички, как заплатками облепленной осенней липкой грязью, пахнущей дождем и железом. Сложный аромат… Панин выбрал себе вагон, вошел и сел в самой середине. Кроме него, здесь были две бабульки, зорко охраняющие свои многочисленные, туго набитые сумищи, «благоухающий» вчерашним перегаром мужичок, дремавший в уголке, да шумная компания парней, играющих в карты.

— Беда! Вот беда! — часто причитал один, очевидно без конца проигрывающий.

Валерий глянул в залитое серыми слезами окно и задумался. Вспомнил об отце… Беда… Пока она у него была одна-единственная — родной отец. Хотя с возрастом Валерий притерпелся к своему несчастью. Только вот злая память детства… Она нередко поднимала упрямую голову. Хотя Валерка, конечно, не знал всего.

Слишком большая разница не просто в возрасте — с этим вполне можно примириться, — а в темпераментах, оценках, подходе к жизни высветилась почти сразу после свадьбы Галины и Михаила. Пролетело несколько месяцев милой влюбленности, веселых подшучиваний, добрых улыбок… Все это промчалось одним мгновением — ярким и волшебным, — и начались будни: сплошной привкус горечи и дрянной темный осадок.

Легкий и эмоциональный, Туманов не собирался жить по иным правилам, его моральные установки оставались непоколебимыми. Да и зачем ему перестраиваться и подлаживаться под жену? Галя не сумела долго прятаться от правды, — сколько можно иронизировать над собой, себя высмеивать, обвинять во множестве ошибок?.. Суть от этого не изменится, и жизнь тоже. Но Галя пошла на поводу у собственных желаний и у этого проклятого общественного мнения. Так надоело — да и больно было! — постоянно встречать сочувствующие печальные глаза матери и слышать то ядовитые, то жалостливые вопросы знакомых: «Галка, ну когда ты найдешь свою любовь?», «Галина, ты что, собираешься всю жизнь посвятить работе?».

Хотелось родить ребенка, носить его на руках, ощущая молочное детское тепло, родную тяжесть… И видеть карие глаза, как у Миши… Время убегало стремительно, отщелкивая Галкины годы, и чего ей еще ждать? Кого искать? Кроме того, женщина часто довольствуется любовью мужчины. Если таковая есть. Но у Галины получился прямо противоположный вариант.

Она пробовала ни в чем не перечить мужу, потому что боялась нарушить и без того неустойчивый покой. Семья не сложилась. Это было ясно почти с самого начала. Михаил не любил Галю и женился просто потому, что женился. Брак, каких много…

Ну хорошо, пусть любви нет, но бывают ведь привязанность, доброта, забота… Привычка, в конце концов. И это замена счастью. Еще Пушкин писал. Однако очень скоро в выводах и оценках великого русского писателя Галине пришлось разочароваться — счастье незаменимо.

Зато Михаил о незаменимости не задумывался вовсе. И Галина обнаружила сначала одну шаловливую записку от женщины в кармане рассеянного мужа, потом — вторую…

Галя внимательно их прочитала. Обе. Несколько раз. Сравнила почерки. Они оказались совершенно разные. А вот содержание примерно одно и то же. Обе дамы назначали Туманову вечерние свидания, где-то на квартирах, адреса которых Миша отлично знал, обе целовали и обнимали… Банальная история.

Галина сидела спокойно, опустив на колени руки с записками. Она была беременна, думала о ребенке и не хотела его или ее волновать напрасно.

Отец тогда уже умер, мать переехала к Виктору, который купил себе квартиру, но жену пока не нашел, и Галине никто не мешал налаживать свою жизнь. Наладишь ее, как же… Михаилу требовалась прописка, он мечтал остаться в городе и не скрывал этого. Галя тосковала без семьи. И каждый из них нашел то, что искал.

Галина язвительно усмехнулась. Да, они нашли друг друга… А потом Миша отыскал еще множество милых женщин, и будет отыскивать их и дальше… Никто и ничто не сможет помешать ему в этом. Разве что ребенок…

Галя сидела тихо и думала. Да, ребенок… Михаил действительно хотел его, ждал — нетерпеливо и с надеждой, — часто звонил, чтобы справиться, как там жена… Все-таки сорок лет для первых родов — не шутка. Таскал ее по каким-то своим знакомым врачам — классным, как он говорил. Галя втихомолку посмеивалась. У нее и своих врачей хоть отбавляй. И послушно исполняла требования мужа. Каждому нравится подчиняться, когда вокруг столько заботы и внимания. Ребенок родится — и все изменится, строго сказала себе Галя. Будто приказала. И все будет хорошо, станет на свое место — главное, что Миша займет именно свое, предназначенное ему отныне место отца и мужа. А все остальное… На это можно и нужно закрыть глаза.

И она закрыла. Но девочка родилась мертвая…

Почему так случилось, никто толком не понял — вроде бы беременность развивалась нормально, ничего патологического медики не отметили…

Туманов буквально почернел и осунулся. Его и без того узкое, вытянутое лицо стало совсем треугольным, глаза потеряли привычный игривый блеск, потускнели, сжались, спрятались за ресницами… Женщины исчезли, и Галя, тоже подавленная и исхудавшая, даже обрадовалась, увидев такое искреннее горе.

О работе она уже думала мало, теперь все ее мысли были поглощены другим — спасением семьи и рождением ребенка. Вторая беременность оказалась еще хуже первой — плод не развивался. На Михаила стало просто страшно смотреть.

В третий раз он уложил Галину в клинику с первого месяца беременности и продержал там до конца. «Зачем-то я постриглась, — думала Галя, — плохая примета. Опять ничего не получится…»

Конечно, делали кесарево. Родился Валерка…

— Твой муж сошел с ума! — сказал Галине Виктор, когда она через два дня позвонила ему и матери. — Он, я тебе скажу, пьет горькую, созывает шумные пирушки и знает только одно — орать тосты за здоровье сына и твое! И еще за свое авторство. Пьет за себя. Как за автора научных статей и книг, за автора множества операций и, наконец, автора сына! Заодно за настоящее и за дальнейшее авторство Михаила Туманова. Его скоро выгонят с работы. Это обязательно.

— Не выгонят! — засмеялась счастливая Галя. — Таких хирургов, как Туманов, по пальцам руки перечесть. А малыш похож на него.

Брат скептически хмыкнул:

— Хуже не придумаешь! По крайней мере, дай ему нашу фамилию.

Галина поразмышляла и пришла к выводу, что на сей раз ее резвый братец абсолютно прав. И Валерик стал Паниным, хотя Михаил бурно возражал, бил себя кулаком в грудь и визгливо доказывал, что его фамилия ничем не хуже.

Дальше начались ссоры и скандалы по поводу ребенка.

Если Галя считала, что нужно сделать прививку, Михаил неизменно возражал: надо переждать — малыш недавно кашлял. Если Галина собиралась с сыном гулять, Миша начинал неистовствовать и твердить, что она застудит ребенка и вообще в такую холодную и ветреную погоду с детьми гуляют только полоумные. Если Галя решала переезжать на дачу в мае, импульсивный Туманов выходил из себя и кричал, что это безумие, что нужно ждать тепла и настоящего лета.

И так было всегда и во всем. Сначала маленький Валерик пугался отцовских воплей, а потом привык. Да и мать научила его воспринимать эмоции отца по возможности равнодушно и близко к сердцу не брать ни при какой погоде.

— Папа — человек нервный, — говорила Галина сыну. — У него напряженная, сложная работа. Он отвечает за человеческие жизни, а такая нагрузка не каждому по силам. Он безумно устает. Поэтому давай с тобой смотреть на все его выходки сквозь пальцы и прощать его.

— Давай, — каждый раз соглашался Валерик.

И каждый раз возмущался, заслышав очередную отцовскую истерику. Научился их не слышать и не слушать только годам к шестнадцати.

Родители давно жили как соседи, по странному капризу судьбы соединенные под одной крышей. И Валерий по-своему привязался к отцу, ощущая его искренние любовь и заботу, хотя всегда сопровождающиеся криками. Один скандал Валерию запомнился особенно. Это случилось, когда его не взяли в английскую школу из-за плохой медицинской карты. В четыре года Валерка переболел менингитом, и грубая директриса заявила ошеломленной ее хамством Галине Викторовне, что брать в школу умственно отсталых детей она не хочет.

— Почему я умственно отсталый? — спросил Валерик понурую мать по дороге домой.

— Потому что она дура, — отозвалась Галина Викторовна, совершив далеко не первую педагогическую ошибку.

Вечером начался очередной семейный скандал. Михаил Дмитриевич кричал, что Галя абсолютно ничего не умеет, что она даже не способна отдать ребенка в школу, что ему, перегруженному операциями, приходится все делать самому. Галина отмалчивалась. Валерка тихо сидел в своей комнатенке.

На следующий день Туманов сходил в школу, и Валерия приняли.

Он рос в сложной обстановке, но отцом — известным хирургом — гордился. Туманов и дома казался всемогущим и оставался в глазах маленького Валерки замечательным человеком, несмотря на вспыльчивость и полное неумение владеть собой. Но в сложном подростковом возрасте, когда ломается все — характер, оценки, мнения, — Валерий вдруг задумался: а как же отец оперирует с такой истеричностью? Спросил мать, та сослалась на различия личностей и золотые руки отца. Валерий не поверил. Наверное, впервые в жизни.

Однажды в клинике он услышал, как отец бурно спорил с кем-то о научной работе.

— Батенька, вы разве работаете? Да, я понимаю, вы исследуете переломы шейки, но у вас ведь обязательно все вечера — уже не на науку, а на танцы и турпоходы!

— Михал Дмитрич, я был в отпуске, — вяло, лениво отозвался собеседник отца.

Туманов совсем сорвался на крик:

— А вот я никогда не был в отпуске! Практически никогда, понимаете?! Извините меня, что я вот так на вас кричу, но у меня уже с незапамятных времен отпуск в лучшем случае — это три и три дня в двух полугодиях — и все!

— Суров сёдня Дмитрич! — сказала, проходя мимо Валерия, та самая здоровенная белобрысая медсестрица. — Как там в этом мультике про волшебника Бахрама было? Тады ему положен отпуск в… э-э… двадцать лет!

Кто-то шел ей навстречу.

— А что случилось?

— Да Дмитрич Ваську опять отчитывал — что мы, мол, без отпусков работаем, а вы — в ночных клубах отрываетесь!

А потом…

Потом Валерий тоже случайно услышал в больнице, куда часто бегал к отцу, как много ошибок возле операционного стола делает «великий» Туманов, а еще через некоторое время встретил подвыпившего отца поздно вечером на улице… Случайно. Далеко от дома. С веселой девушкой в обнимку…

Глава 10

Еще многое долго сохранялось в Араме от пуритански воспитанного московского мальчика. И он проклинал себя за это. Надо быть холодным и суровым, нагловатым и развязным, иначе — каюк! По крайней мере, нужно так себя вести, таким казаться.

У них в Измайлове парни часто дрались и занимались всякой борьбой. И Арам много слышал о правильных приемах, о самообороне, о том, что противника надо всегда уметь встретить жестко и правильно.

Настоящую науку защиты преподал ему невозмутимый Валерка Панин, который тайком от матери давно бегал на какие-то частные курсы то ли карате, то ли дзюдо. Отцу Валерий бесстрастно объяснил, что ему нужны дополнительные занятия по французскому языку. И тот безропотно раскошелился.

На этих таинственных курсах Валерий сумел освоить и все приемы обращения с небольшим ножом. Тонкое стальное лезвие играло в его длиннопалых бледных руках стопроцентного интеллигента. Он почему-то всегда отвергал бокс, как таковой, заявляя, что лупить друг друга по физиономии — занятие для дураков. Иногда Арам приставал к Валерке: как там прошел его очередной каратистский турнир?

Панин всегда пожимал плечами и отвечал однотипно и безразлично:

— Да ничего особенного, все как обычно: я побил, меня побили…

— Иякали? — спросил как-то Арам.

Валерка свистнул.

— Не «иякали», друг историк, а «киякали». Каратисты, когда бьют, кричат не «Ия!», а именно «Кия!». Потому что у них крик — помощь удару, связанная с режимом дыхания. На букву «к» идет вдох, а на «ия-я» — выдох, и никак иначе, это веками отработанная техника. И буквосочетание подобрано оптимально, оно не меняется и может быть только таким с точки зрения техники.

Учиться обороняться ходили все в тот же Измайловский парк. Забивались на самые глухие, всегда сырые, даже в жару, опушки, и там устраивали целые побоища.

Валерий стоял напротив Арама, посмеиваясь и поигрывая мускулами. Ишь, накачался, завидовал Айрапетов, хотя и сам плохой фигурой не отличался.

Сначала был какой-то сплошной позор — Арам непрерывно летел на мокрую землю от одних лишь едва заметных движений Валерия, вставал с перекошенным от злости лицом, красный и напряженный, как перетянутая гитарная струна.

— Паразите! Гангстерито! — орал Валерка. — Как ты бьешь в рожу?! Что же ты без конца мажешь, идиото?! Ну, давай еще! — И что-то насвистывал. — Обещаю, через неделю ты начнешь меня бросать не хуже.

И оказался прав, как всегда. К концу первой недели Арам освоил основные приемы, немного осмелел и стал отвечать. Когда ему удалось впервые шумно опрокинуть приятеля в траву, Арам растерялся от неожиданности и застыл.

А Панин лежал на мокрой земле и хохотал.

— Одним словом, молоток! Я же говорил, что все выйдет. Давай еще! Теперь ты уже совсем не безобидный. И не позавидуешь тому гаврику, который заденет тебя словом или плечом. — Валерий сел и скрестил по-турецки ноги. — Но если так выйдет… Тогда ты для начала тихим замогильным голосом приказывай обидчику извиниться. Интонация должна быть соответствующая, сечешь? Но уж если тебе не внемлют… Тогда, гангстерито, разговор становится совершенно другим. С иными интонациями, чтобы никто не рассчитывал запросто пустить дохлого интеллигента под откос. Вообще, образованные люди — настоящие дураки.

— Кучеряво… — пробормотал Арам.

Валерий принялся растолковывать другу законы земной жизни:

— Чем отличается аристократ от простолюдина? Если простолюдин наступит на говно, то спокойно оботрет ботинок о траву и пойдет себе дальше. А если аристократ наступит на говно? Он не будет вытираться, но всеми силами станет показывать, что воняет якобы не от него. Увы, высоко одухотворенные люди сами по себе бионегативны в смысле искусства и воспроизведения потомства. Они никогда не могут посвятить семье и воспитанию детей столько внимания, сколько простые, приземленные люди. Одухотворенность требует внутренней свободы творчества, одиночества и концентрации, сечешь?

Арам засмеялся:

— Чушь собачья!

— Нет, ты ошибаешься, друг дорогой! Тебе необходимо уметь защищаться, а то заклюют. Учись протыкать людей — на всякий случай. Это важно. А то тебя самого лихие парни могут порезать на тряпки. Люди ведь намного хуже зверей, так же как и звери намного хуже растений. Чем больше разума, тем дряннее создание. И размножаются моментально лишь крысы да кролики. Еще кошки. А слониха сколько месяцев слоненка носит? И рожает всего одного. Сорняки пышно разрастаются за несколько дней, а дубы растут медленно. То же самое — люди. У самых паршивых по шестеро детей-бандитов, а какой-нибудь профессор — и вовсе бездетным умирает. Вот как твой Бочкарев.

В историка Бочкарева Арам влюбился, как в женщину, едва поступил на первый курс.

Сначала он почему-то никак не мог правильно запомнить профессорскую фамилию.

— Профессор… Вроде Бочаров… Или Бочарский?

— Да Бочкарев! — хохотали старшекурсники. — Запомни по ассоциации: «Бочкарев» — правильное пиво»! У тебя есть ассоциативное мышление?

И действительно, так Арам запомнил. И опять спросил:

— А профессор Бочкарев пьет пиво «Бочкарев»?

В ответ посмеялись:

— Вообще-то он непьющий — здоровье не позволяет. Но такая мысль действительно бродит, она популярна-навязчива. И на его день рождения, который мы все недавно праздновали, мы ему поставили пиво «Бочкарев» — по приколу в честь него. И он сто граммов этого пива выпил — не больше, но выпил. Так что да — Бочкарев пил «Бочкарева»!

Память цепко берегла образ самого профессора и детали его немного тягучих, но интересных лекций о Средних веках. На них ходили студенты всех курсов и даже аспиранты. Петр Александрович часто говорил о войнах. Он разворачивал платок, аккуратно промокал нос, который у него, видимо, постоянно давал течь, и развивал длинные, любопытные речи:

— Друзья! Именуемое мрачным Средневековье — это, по сути дела, изящный эвфемизм, то есть приятное оформление речи, за которым в данном случае стоит простое русское слово «безобразие». Синоним, в свою очередь, безудержного, не подчиняющегося никаким нормам поведения власть имущих как в древности, так и ныне. Но даже и в этом «беспределе» встречались эпизоды, выходящие за грань мыслимого и допустимого.

Нечто подобное случилось однажды с христианской церковью. Она вплоть до Халкидонского собора в девятнадцатом веке от Рождества Христова не разделялась на католическую и православную. И вот весьма важный в то время с политической точки зрения папский престол заняла женщина.

По аудитории пронесся сдержанный хохот. Бочкарев вытер нос и сунул платок в карман.

— И это в Риме, в центре тогдашней Вселенной! А папство — вожделенный инструмент правления, огромная власть. И ради всемогущества претенденты на папский трон не останавливались перед убийствами, пытками и другими грязными делами. Папа Стефен Седьмой, занявший престол в 896 году, выкопал тело своего предшественника Бонифация Шестого, осудил его за преступления и бросил труп в воды Тибра. Вскоре самого Стефена растерзала разгневанная толпа. Лев Пятый был брошен в тюрьму и казнен заговорщиками всего через тридцать дней правления. Главарь заговора занял опустевший трон, но продержался на нем лишь четыре месяца. Его убил Сергий Третий, пробывший на престоле с 904 по 911 год. А самое раннее упоминание о папе-женщине встречается в работе жившего в девятом веке просвещенного римлянина Анастасиуса. Он, хранитель Ватиканской библиотеки, был настолько посвящен в дела высших церковных иерархов, что после смерти понтифика Льва Четвертого в 855 году нашей эры даже входил в число претендентов на папский престол. Но его кандидатуру сочли неподходящей, и главой католиков стал папа Бенедикт Третий. Вероятно, короткое царствование папы-женщины произошло именно в то время.

Бочкарев выдержал значительную паузу. Он отлично умел держать в руках внимание аудитории.

— Особую известность эта история приобрела позже. Монах из Кельна Мартинус Скотус писал, что в году 854-м от Рождества Христова женщина унаследовала трон от папы Льва и царствовала два года пять месяцев и четыре дня. Стефен из Бурбона в своем труде «О семи дарах Святого Духа» подтвердил этот факт. По данным Стефена, настоящее имя таинственной папессы осталось неизвестным, причем она была уже на последнем месяце беременности, когда закончились все сложные процессуальные процедуры и ее окончательно утвердили на престоле.

Студенты вновь стали дружно хихикать и переглядываться, и Петр Александрович невозмутимо дождался тишины, протирая очочки.

— В действительности пребывание в Ватикане папессы оказалось чрезвычайно коротким, поскольку во время торжественной церемонии инаугурации она внезапно родила.

Аудитория содрогнулась от хохота. Профессор вновь помолчал.

— Разгневанные толпы верующих выволокли несчастную из города и забили камнями за святотатство. Некоторые средневековые источники называли ее Агнессой или Гильбертой, а один летописец даже высказал предположение, что она была женой папы Льва Четвертого и унаследовала папский престол после его смерти. Наиболее популярная версия изложена в «Хронике понтификов и императоров» монаха-доминиканца тринадцатого века Мартина из Троппау. Позднее именно на него ссылался итальянский историк Бартоломео Платина. Он писал в труде «Жизнеописания римских пап», что папа Иоанн Восьмой, женщина и англичанка по происхождению, родилась в Метце и проникла в папский дворец с помощью дьявольских козней. Сия особа выдавала себя за мужчину и в юности вместе с любовником приехала в Афины. Там она преуспела в обучении и затем, прибыв в Рим, почти не имела себе равных в знании Писаний. Своим искусным чтением и аргументированными доводами в дискуссиях она добилась столь великого уважения и влияния, что после смерти римского папы Льва ее возвели на престол при общем согласии.

— Баба-молоток! — выкрикнул кто-то.

Бочкарев словно не слышал.

— Во время очередной торжественной церемонии, когда папская процессия находилась между Колизеем и храмом Святого Климента, у нее вышел плод, и она скончалась на месте, пробыв на троне два года пять месяцев и четыре дня, и была похоронена без почестей. Различные источники сообщали, что место смерти папессы было отмечено огромной каменной плитой с классической надписью, но папа Пий Пятый распорядился уничтожить этот греховный памятник.

Студенты развлекались вовсю. Арам давно понял, почему на лекции Бочкарева охотно забредали и старшекурсники.

— Вплоть до царствования папы Льва Десятого действовало правило, согласно которому все кандидаты на папский престол были обязаны пройти проверку пола, чтобы исключить возможность повторения папессы. А поскольку дыма без огня не бывает, это косвенное подтверждение случившегося. В пятнадцатом веке Ватикан прилагал немалые усилия, чтобы данное событие нигде не упоминалось. Объяснялось это вовсе не стремлением скрыть правду. Просто в Европе набирало силу реформаторское движение, и протестантские памфлетисты перепевали эту скандальную историю на все лады. Протестанты, задавшись целью разоблачить разврат, укоренившийся в Римско-католической церкви, утверждали, что первым любовником Иоанны был монах-бенедиктинец, место которого впоследствии занял кардинал или даже сам сатана. И тут мы сталкиваемся, друзья, с любопытным парадоксом. То, что не удалось сделать высшей церковной иерархии — вычеркнуть из истории Ватикана позорный эпизод, — сделали ее противники-протестанты, поставив вопрос: а была ли женщина? Теперь попробуем сделать некоторые выводы из нашего расследования.

Петр Александрович повернулся и стал выписывать сложные фигуры, курсируя вокруг кафедры.

— С чего началась история о папессе? Возможно, причины уходят корнями в Смутные времена. Папский престол вовлекли в бесконечные политические раздоры между европейскими монархами, а постоянно сменявшие друг друга римские папы, казалось, стремились лишь превзойти предшественников в разврате, вовсе не заботясь о поддержании веры. Говорили, что Сергий Третий оказался во власти своей любовницы Теодоры, супруги влиятельного римского сенатора. После кончины Сергия сама Теодора и ее прекрасная дочь Марозия управляли его преемниками. Жестокость и разврат этих двух дам сделали бы честь самому Борджиа. В течение двадцати лет в Риме господствовал «женский режим», и даже самые набожные люди вынуждены были признать: «У нас роль папы исполняют женщины». Скорее всего, именно эти дошедшие из прошлого скандальные истории и сплетни подтолкнули Стефена из Бурбона сочинить легенду о римском папе в юбке…

Студенты слушали почти не шевелясь.

— Поверьте, именно разврат, бесчеловечность и жадность приводят ко всем войнам в Европе, во всяком случае в последние десять веков. Хотя все без исключения разлагающиеся общества сохраняют иллюзию благопристойности до конца. — Профессор помолчал. — А люди… Люди испокон веков гонятся за властью, славой и деньгами. Но в конце пути внезапно убеждаются, что гнались за ерундой, в погоне за которой отдали много на поверку более важного: здоровье, покой и домашний уют. Что такое власть? За нее, если она неимоверная, доставшаяся тебе не по праву, приходится расплачиваться сполна. Кто получает ни за что ни про что всемогущество, способное менять судьбы страны, тот становится марионеткой в руках у кого-то другого. Вот вам только два примера: Григорий Отрепьев, которому, чтобы стать царем, пришлось пойти на поводу у Польши и поклониться католическому Риму, и Ленин, который был в подчинении у кайзера и лидера немецких социал-демократов, во всяком случае, до тех пор, пока его эксперимент не вышел из-под контроля. Порой думаешь: почему, по сути, идиотические, взятые от фонаря идеи вдохновляют тысячи людей?! Здесь классический пример — выдвинутая Адольфом Гитлером идея арийской расы, якобы родившейся на земле Индии. И как не возникла простейшая мысль — немцы на индийцев совершенно не похожи, просто ничего общего!

Бочкарев снова вынул платок и промокнул нос. Походил вдоль доски. Студенты ждали в полной тишине.

— Власть… Где они нынче, все эти властелины прошлого? Развеялись под ветром серым пеплом над этой Землей почти без следа… Хотя на Земле ничто не исчезает бесследно… А люди живут дальше. Помнят о прошлом и верят в будущее. Рожают детей и растят их.

Преданно дружат и предают друг друга. Любят и обманывают. Радуются и страдают. И знают: их собственная жизнь тоже когда-нибудь развеется легким пеплом над безразличной Землей… Сколько ошибок им еще предстоит сделать перед этим?.. Имена забываются, но, пока глаза спящих равно закрыты, истории Земли, не знающие друг друга, продолжают сводить свои сюжеты и наполняются нашими голосами.

В аудитории стояла глухая тишина.

— Друзья мои, в основе всех катастроф на Земле — человеческая жестокость. Но если слабый и глупый человек жесток — это просто противно. А вот если жесток умный и смелый — это уже страшно. Такой человек обязан быть добрым. Но увы… Кроме того, у некоторых людей есть мерзкая привычка приписывать свое духовное убожество окружающим. То есть валить с больной головы на здоровую, как всегда. И следовать классической политике диктатора: сначала любить и награждать, а потом ненавидеть и репрессировать. Что мы и наблюдаем постоянно. История повторяется. В этом ее великий смысл и полнейшая бессмыслица…

За окнами стоял то ли закат империи, то ли ее рассвет.

Глава 11

Лекции Бочкарева Арам вспоминал очень часто. И часто с восторгом рассказывал о Петре Александровиче Валерию.

— Он знаешь что говорит нам после лекции? «Прощаюсь с вами, представители прекрасного пола — дорогие ребята! И с вами, представительницы не менее прекрасного пола — милые девушки!» А недавно сказал: «Проявить лишнее знание никогда не мешает — это льстит преподавателю. Вот я, например, когда сдавал в свое время экзамен — специально выучил на латыни Горация и прочитал на экзамене. Произвело впечатление». У нас один парень так простодушно спросил: «Всего Горация?!» А Бочкарев усмехнулся: «Нет, зачем всего! Избранное… Оду одну». А позавчера прошел слух, что вместо профессора будет выступать какой-то испанец, и тема его доклада — Борхес. По такому случаю в аудиторию набились студенты со всех курсов и заняли все места. Некоторые уже стояли. Наш куратор пошла проверять слух — позвонила Бочкареву. Он говорит: «Да вы что?! Кто там эти нехорошие разговорчики распускает?! Я еду уже, моя будет лекция! А испанца — в Испанию!» Он как-то раз не пускал опоздавших: брал стул и баррикадировал им дверь. А однажды сам здорово опоздал. И мы — в логичную отместку — забаррикадировали дверь стулом. Он пришел. Начал ломиться. В конце концов, своротил стул, вошел, был в некотором ступоре. Отошел от шока и сказал, усмехнувшись и все поняв: «Н-да… Гм-м… А я толкаю дверь и думаю: крыша у меня поехала, что ли? На миг как будто не пойму: это я или не я? Кто по какую сторону двери — студент или преподаватель и кто есть кто?!» Еще он иногда называет страны НАТО — страны на то и страны на это…

Валерий слушал и молча улыбался.

— А недавно Петр Александрович сказал: «Вот у Даля в словаре есть интересные примеры словоупотреблений. Например: «Пока пили-ели — кудрявчиком звали. Попили-поели — прощай, шелудяк!»

Валерий долго смеялся.

— Потом он читал из «Повести временных лет»: «У Рюрика было два мужа». Все ржут. Бочкарев качает головой: «Этого и следовало ожидать. Сейчас у всех сознание направлено на извращения. А тогда слово «муж» в подобном контексте означало другое: «муж» — в смысле дружинник, адъютант своего рода. Давайте попробуем сказать иначе: «У Рюрика было двое мужчин». Опять гогот. «Ну хорошо! Два мужика». Снова смех. «Тоже смешно? Тогда так — два крутых мужика»!

Валерий отхохотался и заметил:

— Теперь я понимаю, почему на его лекции у вас даже самые ленивцы приходят с великой радостью! Очень интересно… Я бы и сам наведался, да нет времени. А этот твой профессор наверняка маленький, лысенький и смешной. В старых очочках. И волочит свой драный портфельчик, набитый книгами и тетрадями, почти по полу. Угадал?

Арам растерянно кивнул:

— Ты что, видел его?

— Телепатнул… И семьи у него нет. Одинокий дедуля. Резвые ушлые студенточки когда-то пытались его охмурить, да промахнулись. Он их словно не видел в упор. Сечешь? А теперь уже его время вышло…

— Насчет студенточек я не в курсе, — засмеялся Арам. — А живет он и вправду один.

Валерий поднял голову, потер лоб и глянул в небо:

— Один… А хорошо одному… Мечтаю жить одиноким волком… Но тут ты меня не поймешь. У тебя одна Женька на уме. Забил бы ты на нее… У кого-то я прочитал, что женщину и арбуз узнаешь на вкус. Наверное, мне бы куда больше подошел какой-нибудь другой плод. Но какой? Объявление тут на днях видел: «Телефон доверия для женщин, терпящих насилие в семье».

Грех это — когда муж жену бьет. А почему не учат, что грех — когда наоборот?.. И почему нет на ту же тему телефона доверия — только для мужчин? В книге с перечнем грехов, о которых следует говорить на исповеди, по части жизни в браке стоит такой: «муж бьет жену». Ну, ясно-понятно, однако почему-то не вынесено в грех по-другому — а вот если наоборот жена, бьет мужа? Ведь если исходить из современной ситуации, то боюсь, что этот грех куда более актуален! Нет, я серьезно! Что ты ржешь? Скалка — это вещь серьезная, и бьет она чувствительно!

— Какие теперь скалки? — хохотал Арам. — Теперь у всех микроволновки.

— Ладно к слову-то придираться, паразите… И так ко мне полно придирок. Люди, когда узнают, что холостяк и жениться не мечтаю, сразу считают закомплексованным, декадентом или неудачником. Даже если всем своим поведением и отношением к жизни ты докажешь людям наглядно, что все это совсем не так, тогда и того хуже: начинают держать тебя за эгоиста, живущего только для себя одного. И куда деваться от этаких инсинуаций? У обывателя упорная точка зрения: холостяк — или неудачник, или эгоист.

— А помнишь, что ты мне однажды сказал в седьмом классе? — прищурился Арам. — Я хорошо запомнил. Ты заявил тогда, что планируешь завести семью, но кое-что в твоем плане будет зависеть от того, поступишь ты в институт или нет. Но не сильно зависеть. Если тебе придется пойти в армию — ты бы предпочел попасть на флот. Это три года службы. Возвращаешься ты уже в двадцать один год, устраиваешься на работу и невесту подбираешь себе из студенток. Пэтэушниц ты отметаешь сразу. Прости, но ты тогда выразился без обиняков, что все они — уличные шлюхи. Так что нужна студентка, желательно малость тебя помоложе — чтобы ей было не больше девятнадцати — двадцати. Брак с женщиной старше ты считал извращением и баловством. Детей на первое время много не планировал — одного или максимум двух. А дальше — как слюбится и как пойдет.

— За прошедшие годы, гангстерито, я сильно пересмотрел свои взгляды, — рассмеялся Валерка. — Кстати, ты мне тогда очень прикольно ответил, чуток стебаясь: «Ну что ж, дело твое, молодое!» Видимо, считал себя стариком… По логике. Ты вообще чувствовал себя солидным дядей. Увидел меня на фотографии, сделанной четыре года назад, и заметил: «А ты здесь не очень на себя теперешнего похож. Стареем, брат, стареем…» — Валерка посерьезнел. Вспомнил о синдроме обесценивания. — А вообще-то… У нормальных людей муж должен быть старше жены. Если же наоборот, то обычно это признак эдипова комплекса. Поскольку осуществить этот комплекс на практике довольно трудно, иногда пользуются психологической подстановкой: женятся на женщине старше себя и воображают, что это эрзац-мама.

Арам задумался.

— Кажется, ты прав… Единственная женщина, которую любил Наполеон, Жозефина, была на шесть лет старше его. Первая жена, Троцкого Александра Соколовская — на десять лет старше его. Жена Свердлова Клавдия Новогородцева — на девять лет старше его. Крупская на два года старше Ленина. Жена Карла Маркса на четыре года старше его. Некая закономерность… Бочкарев рассказывал.

Валерий присвистнул:

— И все это — в поисках счастья. А счастье — дело нелегкое. Его очень трудно найти в себе самом и невозможно ни в ком другом. А настоящее счастье невозможно без одиночества. Вот Пушкин любил повторять: «Хочешь быть умен — учись, хочешь быть в Раю — молись, хочешь быть в аду — женись!» А Толстой? Ты «Крейцерову сонату» читал? Прямо диву даешься! Про какое время написано?! Все то же самое, что сегодня. Поищите того, у кого невеста — первая женщина, причем не только среди господ офицеров поищите, но даже среди крестьян… А про контрацепцию, которой английских буржуев кормят, про аборты и все остальное?! Про эти «научные» теории о необходимости половой жизни для здоровья?! Нет ничего нового под луной!.. От себя добавлю: когда эту галиматью слышу из уст очередного современного врача — о том, что для сохранения здоровья полезно заниматься сексом, — начинаю упорно подумывать, что всех докторов, которые такое несут, надо просто отстреливать.

— А могила Льва Толстого стала местом поклонения, — задумчиво заметил Арам. — Обнаружила все признаки религиозного памятника. Петр Александрович рассказывал. И вскоре после смерти Толстого на его могилу приехал его верный ученик Бирюков с товарищами. Возложили цветы. Десятилетний сын Бирюкова нагнулся, чтобы поправить их, и вдруг закричал — его руку обвила гадюка, она укусила мальчика… Но самое загадочное — гадюки в тех местах не жили, это факт, и появление серой змеи в три четверти аршина длиной объяснить невозможно. Тогда и обнаружили змеиную нору в могиле писателя. Профессор говорит, что Толстой шел от Бога к дьяволу, а Достоевский наоборот — от дьявола к Богу. Поэтому умер счастливым и просветленным. А жизнь Толстого перед смертью напоминала кошмар, граф часто думал о самоубийстве. И главный застрельщик переворота в России — Ленин — называл Достоевского скверным, а Толстого — зеркалом революции. Это его учение о непротивлении злу насилием… С точки зрения религии все верно. Но ведь когда революционеры-террористы убивали людей по решению самосуда, граф безмолвствовал, а когда этих убийц ловили и вешали, кричал: «Не могу молчать!» И смерть Толстого очень похожа на смерть Вольтера — у обоих долгая и мучительная. Оба раскаивались и хотели перед смертью помириться с церковью. Оба просили привести священника. Но ученики отказались: пусть, мол, учителя до конца останутся верными самим себе! Толстой пил-гулял, занимался спортом, матерился, настрогал кучу законных и незаконных детей… Одним словом — был мачо, и этим все сказано.

Валерка ухмыльнулся:

— О мертвых — либо хорошо, либо ничего.

— А ты попробуй сказать хорошо о Гитлере! — парировал Арам. — Или не скажи вообще. За тебя это все равно сделают другие. И что касается счастья… Путь к нему, по графу Толстому, состоит в отрицании науки и знания, в возвращении к естественной жизни, то есть к земледелию: нужно покинуть города, распустить народ с фабрик, вернуться к земле. Кстати, то же самое проповедовали и некоторые наши диссиденты — возврат к лошадке. Толстой хотел осчастливить мир, а самого близкого человека, свою жену, доводил до грани самоубийства, говорил, что она у него «камень на шее».

Валерий потер лоб:

— Образовался ты, паразите… Но на фиг этого графа! Ясно, что твой профессор его не переваривает. И ты туда же! Вернемся к нашим девицам. Среди сленговых слов, обозначающих прекрасный пол, наряду с «чувихой», «телкой» и «герлой» есть еще «пила». «Вон пошли две симпатичные пилы!» Хорошо звучит! Сечешь, почему девиц так прозвали?.. Намек на будущее. Пока девица в девушках, многим искренне непонятно, почему она в то же время — «пила». Зато когда она становится женой, да ты еще с ее мамой близко познакомишься, то у тебя, идиото, вскоре уже не будет даже возникать вопроса по поводу «пилы». Да, жить нужно одиноким волком…

Арам улыбался.

В Измайловском парке пацаны часто дрались на ножах. И Арам много слышал от Валерия о правильных приемах, зависящих от того, какой нож и какой противник. И еще важно — лежишь ты в этот момент или стоишь.

Однажды по лестнице на выходе из метро перед Валерием неловко брел, раскачиваясь маятником, пьяный в дымину мужик. Он стал шарить по карманам, что-то выронил и сам не заметил толком свою потерю, и даже не попытался поднять. Валерий машинально наклонился и увидел специально заточенный напильник, заточку, которой можно нанести не только серьезную травму, но и зарезать.

Услышав об этой истории, Арам спросил со смешком:

— И что ты сделал? Поднял заточку, протянул ему и сказал: «Вот, гангстерито, это ваша, вы уронили»?

Валерий свистнул:

— Нет, вы ошибаетесь, друг дорогой! Не поднял и не вручил… Не рискнул. Тут уж неизвестно, на что можно нарваться в ответ.

Как ни странно, настоящую науку боя на ножах преподавал Валерке милейший дядя Боря-инвалид. Сосед по подъезду. Он плохо ходил, припадал на обе ноги, будто волок два здоровых чемодана с вокзала. Шептали, что дядя Боря отмотал срок за убийство жены. В тюряге сумел освоить все приемы обращения с небольшим коварным оружием — стилетом. Тонкое стальное лезвие он собственноручно выточил из подходящего обломка, чуть ли не из куска рельса. Или из какого-то другого инструмента, предназначенного не для разделывания людей, а для совершенно иных целей.

А после тюрьмы вдруг сделался степенным и правильным пролетарием, стал работать на Курской железной дороге обходчиком.

Маленький, щуплый, белесый, с часто моргающими блеклыми глазками, дядя Боря казался совершенно безобидным, пока кто-нибудь вдруг не задевал его. Дяди-Борины знакомые старались его не прогневать даже ненароком. Но случались и такие сорвиголовы, которые рассчитывали запросто пустить инвалида под откос. И тогда дядя Боря быстрым движением протягивал вперед руку в длинном рукаве, откуда вылетал тонкий стилет. Конфликт умирал сам собой.

— Что тебе в нем, в этом преступнике?! — часто в сердцах спрашивала мать. — Нашел с кем связаться!

Валерий отмалчивался. Непонятная дружба с дядей Борей приятно грела панинское тщеславие.

У Валерки на глазах дядя Боря моментально завалил громадного грузчика, который ни с того ни с сего по-хамски потребовал угостить его пивом.

Дядя Боря укатал грузчика слегка, чтобы только отключить. Для этого специально угодил в скулу рядом с ухом, но пониже виска, чтобы не брать грех на душу.

— Я вот тебе случай один расскажу, — как-то начал дядя Боря. — Ты на врача учиться хочешь, тебе это нужно… Человек шел вечером от гостей или еще откуда-то. Вдруг к нему подвалил пьяный и начал приставать с задиристостью или еще с какой дурью. Тот в ответ взял его двумя руками за шляпу и резко повернул в сторону: мол, отвянь и ступай прочь! Но тут произошло нечто… Что-то хрустнуло, алкаш обмяк, упал и больше не поднялся.

— Это еще почему? — заинтересовался Валерка.

— Ты слушай, не встревай… Был суд. Что выяснилось: у этого приставалы были от рождения слабые позвонки. Ну, бывает такое, говорят. И тот человек случайно, сам того не желая, свернул алкашу шею. В общем, аховая наметилась ситуация. Шок, конечно, прежде всего, для того убийцы. Он и впрямь искренне не хотел никого убивать, просто пытался отвязаться, и все, и сделал такой грубый резкий жест… Кто же мог знать насчет позвонков?! В общем, дали ему год-другой условно. За непреднамеренное убийство. Мне вот что еще интересно… Что чувствовал тот человек? Ведь хотеть он не хотел, а убил ненароком, никуда не денешься… Хотя и нечаянно. Как он это пережил? Мучился ли этим? Каялся ли в том? Какая тут его вина?

Валерка задумался. Дядя Боря глянул на него искоса, помаргивая бесцветными глазками.

— Вот еще чего я слыхал… Что когда человек падает, скажем, с двадцатого этажа, у него во время падения происходит какая-то обратная реакция, отчего он умирает не при ударе о землю, а в воздухе, примерно за несколько метров до земли — от этой самой обратной реакции.

Валерка кивнул:

— Да, знаю. Это как-то связано с ритмами коры головного мозга. Кажется… Только чтобы эта точка зрения могла претендовать на научность, нужно иметь возможность ее либо доказать, либо опровергнуть. Иначе — по законам точной науки — гипотеза не рассматривается вообще. Но каким образом и кто мог это проверить? И даже по-другому — каким образом те, кто это, увы, на себе проверили, могли кому-нибудь рассказать о том или ином результате?

Дядя Боря усмехнулся.

В округе все пацаны знали, что аристократ Панин приятельствует с дядей Борей, и старались не нарываться. А Валерка чувствовал себя храбрецом и хозяином положения.

Глава 12

Повизгивающая на поворотах и постанывающая от сырости электричка тащилась еле-еле. Вышли бабульки, нагруженные сумищами, компания громкоголосых парней сменилась другой, тоже шумной и обвешанной плеерами. Подвыпивший мужичонка все спал, уютно уткнувшись носом в воротник своей куртки.

Наконец, объявили нужную Валерию станцию, и он встал, прихватив свой рюкзак. Едва Панин ступил на влажный после недавнего дождя покривившийся перрон, как вслед за ним из вагона птицей вылетел поддатый мужик. Ишь ты, проснулся! Пьяница всегда найдет дорогу к дому.

Валерий усмехнулся и вдел руки в лямки рюкзака. Огляделся. Куда идти? Надо спросить у кого-нибудь… Но вокруг тишина и пустота. Электричка нехотя поплелась дальше, вяло громыхнув далеко за станцией. И Валерий остался один на один с пустынным перроном, щедро покрытым лужами, застоявшимися в бесчисленных вмятинах, и с полями, необъятно разбегающимися вокруг. За ними высился глухой лес, промокший и сумрачный.

Спрошу у кассира, решил Валерий и направился к кособокому домику кассы, плохо помнившему, что его когда-то, давным-давно, выкрасили в ярко-зеленый цвет.

— Эй, постой! Тебе куда надоть-то? — закричали сзади.

Панин остановился и оглянулся. Проспавшийся мужичонка нетвердым шагом догонял его.

— Ты к кому приехал-то? Тута в округе деревень не густо. — Мужичок подошел поближе.

— Это я вижу, что не густо. Мне нужна Берендеевка.

Так сказочно, почти волшебно называлась деревня, где когда-то жили прадеды и деды Валерия.

— Так нам по дороге! — обрадовался мужичонка. — Потопаем вместе. Автобус тута ходит два раза в день, да и то ежели повезет. Может и вовсе не прийтить. Тебя как звать-то? Я Николай.

— А я Валерий. — Панин присматривался к своему случайному попутчику.

Кого послала судьба ему в дорогу?

Николай оказался словоохотливым и проворным. Поступь его уже стала тверже, очевидно, на родной земле.

— Тута дорога все полями пойдет. Ты гляди, она скользкая, болотистая, асфальтов никаких тебе не предусмотрено. Чай, не город, — балагурил нежданный проводник, шагая впереди Валерия по узкой, змеистой тропке, местами почти исчезающей под глиной, размазанной мокрой кашей.

Вокруг тянулись бесконечные поля — пустые, нищенски-голые, жалобно-сиротливые. Валерка поежился. Стало как-то не по себе. Пощупал на всякий случай свое оружие в рукаве…

— Замерз, поди? — тотчас заметил его движение глазастый спутник. — Да ты не боись! У меня с собой! — И он радостно хлопнул себя по боку. — Всегда флягу при себе держу, чтобы в случае чего отхлебнуть… Вот дойдем до той опушки и выпьем. Для сугреву! Сразу теплее станет. А ты к кому едешь-то? Я в Берендеевке всех знаю, вырос тама. А ныне вот в город перебрался, бабу себе там нашел. Слесарем в РЭУ нанялся. Деньга нормальная есть, люди плотют, а живем мы с бабой плохо! — обреченно махнул он рукой. — Ругаемся, деремся… Она меня алкашом зовет. Ну какой я алкаш! — Николай обиженно выпятил нижнюю губу, показав гнилые обломки зубов. — Ежели выпью раз в день бутылку — это разе много?

Валерий улыбнулся, постаравшись скрыть усмешку. Похоже, его Иван Сусанин уже забыл, что интересовался, к кому едет Панин. И очень хорошо. Валерий не придумал никакой версии для случайных встречных, потому что не предусмотрел — и напрасно! — таких непредвиденных провожатых. Согласно своему излюбленному принципу: умный не спросит, дурак не догадается.

Однако мужичонка ничего не забыл, зато подсказал ответ.

— Ты, поди, к бабке Марье едешь? Она тута все ждала какого-то постояльца. Говорила, вроде охотник… — И Николай покосился на панинский рюкзак.

— Угу, — невнятно согласился с мужичком Валерий.

— Так у нас охота всем охотам охота! — обрадовался Николай. — Утки, куропатки, перепела… Зайцев полно, лисички бегают… Настреляешь полную суму. Обувка только тебе надобна другая. — Он презрительно глянул на ботинки Валерия. — Ничего, не боись! Я тебе свои сапоги дам. Кирзуха! Сносу им нет и не будет! Век потом благодарить станешь.

Возле обозначенной им опушки Николай остановился, вытащил из-за пазухи большую металлическую флягу и любовно подержал ее в руке, как великую драгоценность. Потом извлек из кармана два пластиковых стакана.

— Чистые, не боись! — сказал он, заметив подозрительный взгляд Валерия, и бережно поставил флягу на пенек. — На вокзале купил, да выпить ишшо не успел. Заснул в вагоне, разморило в тепле-то… — Он разлил водку в стаканы и протянул один Валерию. — Ну, будем здоровы!

Панин насмешливо, но с некоторой долей восхищения полюбовался, как Николай одним глотком выхлебал весь стакан. Потом вытер губы рукой и расплылся в блаженной улыбке.

— Эх, хорошо! А ты чего не пьешь? Ты пей, не робей! Водка проверенная, завод «Кристалл». Плохую не берем! Нам травиться ни к чему! — И Николай горделиво выпятил хилую грудь.

Валерка осторожно отпил — вроде ничего… По всему телу моментально разлилось нежное тепло, нашептывающее ласковые, утешающие, облегчающие слова.

Закусили бутербродами Валерия, которых Галина Викторовна наготовила в немалом количестве.

— Ну, ты ухарь-молодец! — одобрил Николай. — Кины смотришь? А в деревне зимой чего делать? Вот телевизор-то и глядим без роздыху. У меня маманя — пусть земля ей будет пухом! — он слезливо скривился, — больно любила глядеть. С утра корову подоит, курей накормит — и за телик! Ну, пошли! Рассиживаться недосуг, дорога неблизкая.

— А сколько нам идти? — спросил Валерий.

Он до сих пор даже не задумывался о том, как далеко от станции бывшее имение его прадеда.

— Да тута километров шесть будет, — «обрадовал» мужичонка. — Ничего, дотопаем! Вдвоем веселее.

Вскоре пошел дождь, сначала мелкий, крапающий, потом стал расходиться все сильнее и сильнее. Тропинка сделалась прямо-таки опасной, ноги постоянно скользили, под куртку забирался холодный ветер. Притих даже Николай. Валерий натянул на голову капюшон и мрачно подумал о том, что поездка сюда — очередная ошибка, что все это глупо, нелепо, по-детски легкомысленно… И кругом ни души. Одни только по-прежнему бескрайние поля, упирающиеся в далекий лес.

Неожиданно тропка резко свернула, и за реденьким перелеском блеснуло мокрое шоссе. Галлюцинации, что ли? — подумал Валерий. Не надо было пить…

— Ну, теперича скоро дома будем, — радостно возвестил Николай. — Вот шоссейку перейдем…

Панин изумился:

— Я не понимаю… Если можно идти по шоссе, зачем мы плелись по этой грязище? Глину зря топтали… — Он выразительно осмотрел свои облепленные желтой липкой кашей ботинки.

Николай кинул на него презрительный взгляд:

— Ну, ты соображай: тута по шоссейке крюк здоровый, лишних часа полтора ходу, а полем-то — напрямки. Мы все так испокон веков ходим. Ишшо маманя моя ходила… — Он опять слезливо покривился.

По черному от дождя шоссе изредка проносились машины, вяло прополз «КамАЗ». Прямо за шоссе начинались деревни.

— Наша вторая будет, — с прежним весельем сообщил Николай. Настроение у него менялось, как у ребенка. — Почти дотопали.

Низкие старые домушки смотрели на путников подслеповатыми грязными окнами. Нехотя передаивались осипшие от сырости ларингитные собаки, тоскующие по «Стрепсилу». В палисадниках и огородах никого не было — то ли все жители попрятались от непогоды, то ли осталось их здесь так мало, что и не сыскать.

Валерий шел опять задумавшись. Какая-то нелепая, пустая затея… К чему эта поездка за город?.. Дурацкая экскурсия, выдуманная им самим… Он все больше и больше жалел о напрасно потраченном времени, хотя пока ничего еще не выяснил точно.

— Слушай, — спросил Панин бодро шагающего впереди Николая, который на подходе к родной деревне приложился к фляге еще раз, — я слышал, что в твоей Берендеевке есть какое-то старое имение. Осталось от князей.

Попутчик пренебрежительно отмахнулся:

— Да какое тама имение! Так, одни развалины… Стенки торчат… Все травой давно заросло. Вот старый сад, он ишшо остался. Его никто не трогал, не вырубал.

— А что там было, в этом имении, после революции? Старики, наверное, рассказывали? — стараясь говорить по возможности равнодушнее, продолжал выспрашивать Валерий.

— Да ничего не было! — вновь махнул рукой Николай. — Как сбег этот князь, так тама никто и не жил. Но когда колхоз образовали, в энтот дом вселили вроде как контору, ну, или сельсовет, точно не упомню. Только чего-то недолго они тама пробыли, стали бабы болтать, будто привидение тама князево вечерами бродит… Ну, дурь всякую несли! Но сельсовет съехал в другое место, а дом энтот прокляли. А ты чего спрашиваешь? Эх, да мы уже притопали! — радостно завопил он.

Проводив сына, Галина Викторовна включила стиралку и стала резать овощи для борща, который обожал Валерий. И вдруг зазвонил телефон.

«Кто это в такую рань?» — удивилась Галина Викторовна и поспешила к телефону, на ходу вытирая руки о фартук.

Звонил беспутный брат Виктор.

— Ты, выходит, Галка, мне названивала? — весело справился он. — Приехал поздно ночью, глянул — а мой аппаратик верно сохранил твой номерок…

— Тебе звонил Валерий, — сухо объяснила Галина Викторовна.

— А-а, племянничек, стало быть? Молодец он, я тебе скажу! Не в тебя и не в твоего благоверного Туманова. Где он, голубь мой, обретается?

— Тебя кто интересует: Михаил или Валерий? — еще холоднее спросила Галина Викторовна.

— Оба! — захохотал Виктор. — Но племянничек намного больше. С твоим Мишенькой я давно неплохо знаком.

Галина Викторовна с трудом подавила в себе вспышку гнева. Сразу вспомнилось, как много лет назад, когда Валерик был еще дошкольником, она с ним вместе отправилась к брату, чтобы убрать квартиру. Галя часто так делала — после маминой смерти Виктор квартиру запустил да вдобавок часто разъезжал по своим загадочным и подозрительным для Галины командировкам. Обычно Галя предупреждала брата о своих запланированных визитах, но тогда не сумела дозвониться, махнула рукой и поехала наугад. Ключ у нее был.

Открыв дверь, Галина на минуту остолбенела и крепко сжала ладошку сына в своей руке. В квартире разговаривали…

— Мама, ты что? — встревоженно спросил Валерик. — Там воры? Давай звонить в милицию!

Вполне подкованный жизнью опытный городской ребенок.

Галя молчала. Если бы воры… Из комнаты доносился кокетливый довольный голос Михаила Туманова. И второй — женский, умиротворенный, ласковый…

Галина еще крепче стиснула ладонь удивленного сына и решительно шагнула в квартиру.

— Здравствуй, Миша! — сказала она ошеломленному, застывшему на месте мужу. — Давно не виделись… — И обвела комнату задумчивым взглядом.

Незастеленный диван, раскиданные вещи, брошенная как попало косметика…

— Папа! — радостно закричал Валерий и бросился к отцу.

Тот подавленно улыбнулся.

На женщину, сидевшую в кресле, Галина старалась даже не смотреть. Наверняка молодая и прекрасная. У Туманова безупречный вкус.

— Решила убрать Виктору квартиру, — невозмутимо продолжала Галина, — но, видно, придется отложить до другого раза. Вы тут хоть немного приберите за собой, а я заеду на следующей неделе. Теперь буду заранее ставить тебя в известность о своих планах. Прости, что так вышло. Пойдем, Валерик.

Ничего не понимающий сын послушно подошел к ней. Хорошо, что он тогда был еще мал и совершенно не запомнил этого случая.

— Что тебе надо, Виктор? — сурово спросила Галина Викторовна.

— Странная ты, Галка! — захохотал брат. — Что мне надо! Это племянничку что-то надо, раз он мне так упорно названивал! И я догадываюсь, что именно.

— А если догадываешься, то нам вообще не о чем говорить! — отрезала Галина Викторовна. — Я передам Валерию, что ты наконец вернулся и жаждешь с ним пообщаться. Он приедет в воскресенье вечером. — И повесила трубку.

Говорить с братом было тяжело. Никак не могла Галина забыть все происшедшее, никак не могла простить Виктора…

Хотя так ли уж он был виноват? Ну конечно, предал сестру, помог гуляке-шурину, облегчил ему жизнь… Но разве Мишенька не устроился бы и без помощи Виктора? Разве изменился бы, стал верным семьянином?.. Смешно даже думать об этом… Горбатого и могила не исправит…

Галина Викторовна вздохнула и подошла к окну. Дождь… И такой сильный… Хорошо бы местный. Иначе Валерию придется мокнуть там, в этой деревне. И зачем сын туда поехал?..

— Вот тута бабка Марья живет, — ткнул Николай пальцем в одну совсем разваливающуюся избенку.

Валерий присвистнул: как в таком домушке вообще можно находиться? Особенно осенью и зимой…

— Толкай дверь — не заперто. А я вон тама бытую! Видишь калитку с петушком? Приметный! Сам вырезал! — Он опять горделиво выпятил хилую грудь. — Заходи, выпьем!

— Ты один здесь живешь? — спросил Валерий на всякий случай.

Вдруг снова понадобится расспросить этого болтуна…

— Зачем один? — словно обиделся Николай. — Братан у меня. Старшой. Архипом зовут. Плотничает. Вдовеет давно. А девка его, дочка, в город подалась и сгинула. Два года нету вестей. Може, Архип тебе ишшо чего об энтом имении порасскажет. Слухов-то полно, да кто им верит? — Он пренебрежительно махнул рукой. — Ты бабке-то Марье кричи пошибче, глуховата она!

Николай зашагал по размытой, разъезжающейся под ногами дороге к своему дому с петушком на калитке, а Валерий постоял минуту в раздумье, а потом толкнул, как было велено, низкую покосившуюся дверь. Пахнуло печным теплом, кошками и молоком.

Валерий прошел через крохотные сенцы и вошел в избу.

— Здравствуйте! — громко сказал он. — Баба Марья, я из города приехал, на три дня. Можно у вас пожить? Я заплачу. Мне Николай вас рекомендовал. — И Панин запнулся, вспомнив, что не знает фамилии Николая. — Брат Архипа-плотника, — уточнил он.

Из-за печи осторожными неслышными шажками вышла крошечная сгорбленная старушка. Но когда она зорко глянула на Валерия, он растерялся. Такие оказались у этой древней замшелой деревенской бабульки глаза, что всем девкам на зависть — огромные, живые, будто подсвеченные волшебным фонарем, негасимым до самой смерти.

Валерий сразу вспомнил Женьку. Очень некстати.

— Я… — вновь забормотал он.

— Да я уж слыхала, — отозвалась бабка Марья. — Проходи, милок, садись. Сейчас чайку согрею тебе с дороги. Вымок небось?

Валерий с большим удовольствием разделся и сел к большому, грубовато, но прочно сколоченному столу. Огромная беленая печь дышала нежным теплом. С нее свешивались сразу три кошачьих хвоста.

— Ох, негодяйки! Ох, гулены! — заворчала хозяйка, поймав взгляд Валерия. — Мышей ловить ленятся, зато телевизор им подавай! Только и смотрят, только и смотрят! Все подряд. Особливо новости уважают, девушку эту темненькую, с гладкой головой… Как же ее… Запамятовала.

— Екатерина Андреева, — подсказал Валерка.

— Вот-вот, она самая, — мелко закивала бабулька. — Тебя как звать-то, милок? Недослышала я…

Валерий опять смешался:

— А я не представился. Простите… Валерий.

— Ага, ага… — вновь закивала бабушка, разливая чай в большие керамические чашки. — Вот хлеб, вот масло, вот мед… А ты зачем к нам, милок, пожаловал? По делу небось? Сюда без дела ни одна птица не полетит.

В который раз эта древняя бабулька смущала Панина… И опять острый, внимательный, цепляющий крючком взгляд…

— Хочу посмотреть на имение предков, — неожиданно для самого себя признался Валерий. — Разрушенное…

Бабулька не спускала с гостя глаз.

— Ты пей чай, пока горячий. И хлеб намазывай. Стало быть, потомок ты… панинского роду-племени… Хочешь дом построить?

Она повторила Женину идею.

— Нет, зачем? — Валерий с удовольствием прихлебнул чай. Крепкий и вкусный. Даже странно пить такой в этой глуши. — Дом мне ни к чему. Так просто…

— А так просто, милок, ничего не бывает. И ты мне голову не морочь. Не хочешь правду сказывать — не надо. И то верно: как это так сразу незнакомой бабке все выкладывать? — Хозяйка говорила, а сама все приносила какие-то миски и кастрюльки и увлеченно расставляла их на столе. — Обед я тебе собрала. А то сразу на часы не глянула, думала, чайку с тобой попьем. Да уж время не раннее. Небось долго добирались?

— Одним словом, пешком, — сказал Валерий. Он чувствовал себя неважно: бабулька явно что-то подозревала. — Полями шли. Грязищу месили. — Он вспомнил о своих перепачканных ботинках, оставленных в сенях. — Мне бы обувь помыть…

— Помоешь, помоешь, — опять мелко закивала бабка. — А в рюкзаке твоем чего?

Валерий хлопнул себя по лбу и вскочил:

— Забыл! Я сейчас!

Он вылетел в сени и приволок рюкзак в комнату, достал минералку и конфеты, которые мать уложила, несмотря на его возражения. Зато теперь все пригодится.

— Вы сладкое любите?

На стол вывалилось множество конфет в ярких фантиках.

Хозяйка разулыбалась беззубым ртом.

— Угодил ты мне, милок! Так угодил… — И стала перебирать гостинцы.

Выбрала «Коркунова» — вкус отменный! — развернула и надкусила.

— Вы одна живете?

Бабулька снова закивала:

— Мужа схоронила, дети уехали. Кто куда… И на лето не приезжают. Пишут, что в Турции лучше. — Она рассыпалась мелким смешком. — Знамо дело, лучше. Теплее. Вон, по телевизору показывают. Доживаю свой век. Вот пообедаем и пойдем с тобой на этот дом смотреть. Чего ты там забыл? — Она вновь глянула колючим хитрым взглядом.

Валерий слегка поежился:

— Память предков…

Бабка засмеялась:

— Память… Насмешил! А чего раньше не вспоминал?

— Не знал. Мать не рассказывала.

— А теперь, видно, узнал? И что же это ты такое услышал? — Бабка приблизила свои молодые огромные глаза к лицу Валерия.

Как похожа на Женьку…

И он почувствовал себя совсем плохо.

Глава 13

После неожиданной встречи в квартире брата Галина совсем замкнулась и ограничила свою жизнь подрастающим сыном. Когда он пошел в школу, Галя вернулась на работу в больницу, отдала Валерку на продленку, а летом всегда брала отпуск за свой счет — все равно больных немного, все отдыхают — и уезжала с сыном на дачу, предоставляя мужу полную свободу действий. Отныне их брак сохранялся лишь ради Валерика, они словно негласно обо всем договорились. И Галина, и Михаил думали, что поступают правильно, именно так и нужно для ребенка. Но Валерий подрос и объяснил матери, как она ошибалась.

Дети всегда понимают намного больше, чем думают взрослые. Это основное заблуждение старших: да он еще маленький, да что он соображает, да ему еще расти и расти! А малыш все слушает и слышит, все запоминает и делает свои, далеко идущие, но на редкость точные выводы.

Валерка рано постиг суть отношений в семье, все взвесил, увидел, как родители яростно, но, стараясь себя ничем не выдать, борются за него. Он стал некой разменной монетой в их руках, тем могучим языческим божком, которому поклоняются и приносят жертвы.

— Я живу ради тебя! — постоянно напоминала мать.

— Все сделаю для тебя, всем помогу! — твердил отец.

И Валерка рано осознал, что сделают они действительно все, но не ради него, а чтобы досадить друг другу, друг друга уязвить и оскорбить побольнее. Понял и стал пользоваться своим положением: матери жаловался на отца, отцу — на мать. Жалобы воспринимались замечательно, и Валерка прямо-таки купался в родительской любви, заботе и нежности, пока ему все это не надоело. И тогда он жестко спросил мать:

— А почему ты не разошлась с отцом? Зачем тебе такая жизнь? Ты разве любишь его?

Валерию было пятнадцать лет. Отец появлялся дома редко, эпизодически, только чтобы поговорить с сыном. Жил Туманов где-то на стороне, но не разводился с женой и из квартиры не выписывался. Подробностями его существования ни Галина, ни Валерий не интересовались.

Прямо в лоб поставленный вопрос смутил Галину Викторовну. Но она привычно быстро взяла себя в руки:

— Я предпочла ничего не менять. Не люблю перемен.

Валерий насмешливо присвистнул:

— Однако работу ты бросила.

В то время Галина Викторовна оставила больницу и занималась исключительно домом и сыном.

— Ты прекрасно знаешь, что мне тяжело! — постаралась она не возмутиться. — Мне немало лет, в моем возрасте работать хирургом непросто, даже при небольшой нагрузке.

Валерий и сам замечал, что мать начала полнеть, у нее болели и опухали к вечеру ноги… А отец… По-прежнему неугомонный, худой, быстрый, он успевал за день сделать множество дел. И завести несколько новых романчиков. Отец…

Валерий хмуро посмотрел на мать. Почему она всегда, вечно прощает все отцу? Ладно, это ее проблемы. Только эта непреходящая, постоянная боль, обида за себя, за свою семью — не сложившуюся, не получившуюся… Чья здесь вина?

Валерий рано ощутил себя брошенным, забытым, несмотря на то что внешне отец старался всегда и во всем ему помочь. Но у отца много лет назад появились более нужные ему, более любимые им люди, чем Валерий и мать. «Почему у нас дома так все сложно?» — мучительно думал мальчик, а потом подросток. Почему?! Ответа на вопрос не находилось. Да и кому она нужна, эта правда…

Валерий был благодарен отцу за многое — помог поступить в мед, никогда не отказывал в деньгах, — но эта боль… Она оставалась в душе Валерия — неизменная и верная. И он ненавидел ее за такую ненужную преданность.

Накормив гостя обедом и вымыв посуду, бабка Марья накинула большой теплый платок и, как обещала, повела Валерия к развалинам имения Паниных.

Опять его удивила безлюдность — совершенно пустые деревенские улицы. Только возле колодца встретилась женщина средних лет в красной куртке.

— Постоялец у тебя, Маня, объявился? — звонко закричала красная куртка и опустила на землю ведро. Прозрачная вода в нем качнулась и отразила серое насупленное небо, словно заразилась его настроением. — Колька сказывал… Охотник? — И женщина мазнула Валерия любопытным сальным взглядом.

— Балабол этот Колька, ровно баба, — заметила бабка Марья. — Только бы языком махать, как помелом! Не охотник мой гость, а странник. По свету бродит.

Валерий удивился. Почему бабулька дала ему такую неожиданную характеристику? И вспомнил, как Арам рассказывал, что у первобытных народов путешественник считался существом, достойным глубокого сожаления, потому что разлучился с самым дорогим в жизни: семейством, отеческим кровом, страной своих предков. А если странник покинул родину, чтобы выполнить какой-нибудь религиозный обет, то к состраданию примешивалось удивление. Люди не в силах понять, как кто-то решается переплывать моря ради земных целей. Политический изгнанник, жертва чьей-то суровости или страстей — это понятно, но все остальное…

И вообще, сказал тогда Арам, что такое различие языков перед языком всемирным? Который говорит выражением глаз, улыбкой, слезой на ресницах, интонацией, ощущениями, добрыми и высокими, как мелодии Брамса?

Это он у своего любимого профессора понахватался.

Красная куртка захохотала:

— Странник? А чего ему у нас надо? Куда идете-то?

— Прогуливаемся да деревню смотрим, — строго отозвалась бабулька и двинулась дальше.

Валерий неловко поклонился женщине с ведром и пошел следом за своей хозяйкой.

— Ну, ты и врать здорова, Маня! — закричала красная куртка им вдогонку. — Какой дурак гуляет в такую погоду?

Бабка Марья шла вперед, не отвечая. Валерий нехотя плелся за ней. Ему все это надоедало сильнее и сильнее. Недавно вымытые заботливой бабулькой ботинки снова облепила глина, ноги вязли, опять заморосил дождь… И ни души вокруг.

Они прошли мимо избенки Николая — приметный петух на калитке, — и дорога поползла в гору.

— Вон там, на юру, и дом этот стоял, — показала рукой бабка. — Видишь?

Впереди действительно показались развалины — торчали полуразвалившиеся, покрытые мохнатой плесенью каменные стены, почти рухнувшие, выщербленные, с вывалившимися кирпичами… Между стенами безмятежно разрослись деревья, шуршала высокая, чахлая по осени трава, высились груды земли, почему-то перекопанной, и, видимо, не так давно…

А ведь здесь, вот тут, были комнаты, ярко освещенные, чистые, теплые, подумал Валерий. Здесь жили люди, мечтали, любили друг друга, растили детей… Даже наброска этого дома не осталось, не говоря уж о фотографии. Здесь когда-то прадед Валерия… Как же его звали?.. Забыл… А мать ведь говорила…

Бабка снова быстро заглянула ему в глаза:

— О чем задумался, милок?

Валерию опять стало неуютно — будто все здесь что-то знали, о чем-то подозревали, что-то скрывали… Все что-то замышляли. Даже эта древняя бабулька и та была себе на уме. Панин начал раздражаться:

— Да ни о чем! Погода плохая!

— Так ведь осень у нас на дворе, милок! Не в Турции, — захихикала вредная бабка. — Неужто не привык?

Валерий внимательно разглядывал стены — какие-то грозные и мрачные.

— А почему здесь все перерыто? Вроде искали что-то…

— Ну уж это тебе лучше знать! — опять хихикнула бабка. — Чего искали да что… Ладно, ты тут погуляй, сколько тебе захочется, может, и погода понравится, а я домой пойду. Дел много. Избу ты мою найдешь. — И бабка Марья поковыляла назад по дороге не оглядываясь.

Валерий пристально посмотрел ей вслед. Побродил среди черных стен, потрогал рукой холодные, осклизлые камни…

Когда-то, много лет тому назад, в доме, стоявшем здесь, на этом самом месте, жили князья Панины… Наверное, жили счастливо и не думали о том, что ждет их в будущем. Не собирались уезжать из России навсегда, даже примерных планов таких не строили… Но пришлось. И, оставляя в России, скорее всего, не по своей воле, беременную жену, прадед Валерия оставил ей маленькую надежду — какие-то драгоценности, зарытые здесь, в этой земле… Но прабабка Валерия их не нашла или не захотела искать. Не отыскал их и дед Валерия, а потом и его дядька… Кто же их нашел? И существовали ли они на самом деле?

Проклятый блеск таинственных сокровищ… Он ослепляет, завораживает, манит за собой… Валерка окончательно сбился с курса.

— Привет охотнику! — услышал Панин. — А я так и подумал, что ты здеся будешь. Но тута уток не водится!

Он обернулся. Рядом стоял Николай и хохотал во всю ширь щербатого рта. Возле нового знакомого Панина переминался с ноги на ногу другой мужичонка, очень похожий на Николая. Плотник Архип, догадался Валерий.

Он пристально рассматривал братьев. Почти одинаковые, но у Архипа отчаянно плутовские, чересчур хитрые глаза. Николай намного проще. И почему братья ходят за Паниным?

— Я тебе про охоту не говорил, — сказал Валерий. — Эту идею ты навязал мне сам, а я просто от нее вовремя не отказался. Я приехал сюда по другим делам…

— А это по каким — другим? — тотчас спросил Архип.

— Думаю, это мое личное дело.

— Дело, може, и личное, — лукаво прищурился Архип. — Да только об нем ужо вся деревня знает. У нас тута новости долго на печках не залеживаются. Сразу разлетаются во все стороны, как птахи. А мы тебе подсобить могем…

— Это как же? Одним словом?

Валерий все яснее понимал, что буквально все жители Берендеевки давным-давно знают тайну о фамильных драгоценностях Паниных. И скрывать ее дальше смешно и нелепо.

— Да как… — плутовски подмигнул Архип. Николай топтался рядом, пытаясь раскурить сигарету, но она гасла на ветру. — Пойдем в избу, поболтаем… У нас есть! — И он, в точности повторив жест брата, хлопнул себя по боку.

— У вас всегда есть! — поневоле вырвалось у Валерия.

Братья довольно захохотали.

— Точно! — сказал Архип. — Так пошли?.. — И двинулся впереди.

Закуривший, наконец, Николай шагал рядом с Паниным и разглагольствовал:

— Ты, Валер, чего себе думашь? Шо мы тута совсем к чужим бедам глухие? Ан нет! Мы все здеся народ душевный. Помочь рады заезжему человеку. Тебе, скажем, или кому другому…

Валерий прятал лицо от дождя и ветра под капюшоном и молчал. В принципе картина вырисовывалась довольно ясная… А главное, ему не стоило сюда приезжать. Это Панин уныло повторил себе в который раз. Все дядька проклятый! Сбил его с курса.

В избе братьев царил беспорядок, настоящий кавардак. Валерий брезгливо осмотрелся и сразу вспомнил бабку Марью с ее пристрастием к чистоте и уюту — мучительно захотелось вернуться в ее избу, к кошкам — поклонницам телевидения.

На грязном полу валялись какие-то тряпки и грязные сапоги — очевидно, те самые, которые обещал Валерию Николай, стол был заставлен немытой посудой, окна вылупились заплеванными дождем стеклами без шторок…

— Садись! — бодро пригласил Архип. — А ты разливай! — обратился он к брату. — Стаканы там разовые возьми… На полке…

Николай проворно справился со своей задачей — не впервой.

— Ну, бывайте! — провозгласил Архип.

Выпили. Закусить было нечем, да Валерий и не стал бы ничего есть в этом доме — это просто опасно.

— Так вот, — солидно продолжил беседу Архип, — ты нам заплатишь, по уговору, а мы тебе твои сокровища отроем!

Валерий изумился:

— Это так легко сделать? Почему же никто до сих пор не отрыл? Вы сами, например?

Он догадывался, что мужики пытаются водить его за нос.

— Да прям легко! — сказал Архип, сообразив, что совершил грубый промах, и наклонился к Валерию, обдавая его запахом перегара и чеснока. — Было бы легко… Но мы тута место знаем… Тама ишо никто не копал, и вот тама и должно оно все быть…

Панину стало все безразлично. Водка горячей волной опять пробежала по всему телу и снова успокоила — ничего, держись, скоро домой!

— Мне надо немного подумать. А сколько просите?

Братья выразительно переглянулись. Похоже, их дело выгорит…

— Ну, сколько… — для вида призадумался Архип. Он явно был лидером в этом маленьком своеобразном семействе. — Копать надоть ночью, когда никто не видит… Лопаты тама, фонари, осторожности всякие… В общем, тыщи хватит! — заключил он и бодро хлопнул ладонью по столу, словно скрепляя сделку.

«Интересно, со скольких людей они вот так брали уже деньги? — подумал Валерий. — Ну, дядька явно здесь околачивался, и не один раз. А кто еще? Приезжал, конечно, и мой дед, мамин отец… Но это давно… Хотя этому Архипу лет шестьдесят, не меньше… Тогда он был молодым и вполне мог точно так же рыть землю для моего деда… Забавно…»

— Ответ дам завтра, — сказал Валерий и встал.

Хотелось спать, хотя до конца дня было далековато.

— Лады! — воскликнул Архип.

Глава 14

Бабка Марья встретила постояльца весело:

— Ну, погулял? А чем накормили тебя эти оглоеды?

В Берендеевке и впрямь все всё знали.

Валерий махнул рукой:

— Поеду домой. Когда у вас автобус до станции? — и вытащил сотню за постой и угощение. — Может, мало? Вы скажите…

Бабка Марья посуровела:

— Ты, милок, свои деньги спрячь. Пробросаешься! На миллионера не похож, так что заработанное беречь должен. Автобус в семь вечера пойдет, еще успеешь. Я тебе сейчас ужин соберу, а потом провожу до остановки. Чтобы не плутал зря. А ты летом приезжай ко мне со своей девушкой. У нас так хорошо — не передать! Отдохнете, в речке накупаетесь, рыбы наловите… Потом грибы пойдут… Я тебе сейчас связочку сушеных принесу. Мать суп сварит. Вкусный получится!

Валерий слушал бабульку и почему-то неожиданно вспомнил Женьку. Как она там? И любит ли она деревенское раздолье, неприхотливую жизнь в избе, леса, поля да тихие речки Черноземья?

— Не сомневайся, милок, ей понравится, — убежденно сказала проницательная бабка, проворно собирая на стол. — Уж мне можешь поверить… А может, заночуешь? Я тебе баньку затоплю. У меня банька хорошая, и пар знатный, еще муж строил…

— Спасибо, — сказал Валерий. Он уже был мыслями дома. — Как-нибудь в другой раз…

По стеклу стучал назойливый дождь.

Обратной дороги Валерка даже не заметил: в автобусе дремал, в электричке вообще заснул, на манер Николая.

Как удивятся братья, не застав поутру Панина у бабки Марьи… И как удивится и обрадуется мать, увидев Валерия…

Галина Викторовна уже легла спать, когда в двери защелкал замок. «Воры! — подумала она, вскакивая и хватаясь за мобильник. — Да что им у нас воровать — ни денег, ни бриллиантов… Разве что ошиблись квартирой…»

— Мама, не пугайся, это я! — крикнул из прихожей Валерий, и Галина Викторовна, просияв, торопливо набросила халат.

— Как хорошо, что ты так быстро вернулся! — сказала она, выходя из комнаты. — А я уже скучать начала…

— Суток не прошло! — присвистнул Валерий. — Ты не суетись, спи себе дальше. Я только вымоюсь и тоже лягу. Устал. Обо всем расскажу завтра.

Он сбросил мокрую грязную обувь и одежду и поспешил в ванную. Но на пороге задержался:

— Никто не звонил?

Галина Викторовна нахмурилась и отвела глаза:

— Звонил дядька. Он приехал. Об этом тоже завтра.

Валерий глянул на часы и засмеялся:

— Нет, мам, уже сегодня. Без пятнадцати час… Спокойной ночи!

Утром Валерий спал долго. Галина Викторовна ходила на цыпочках, боясь разбудить сына. Она была так счастлива его быстрым возвращением, а значит, и полным отказом от этой дикой, совершенно нелепой идеи, которую заронил братец Виктор в голову Валерия.

Ни к чему эти глупости, повторяла про себя Галина Викторовна, нарезая овощи. Ни к чему…

Валерий проснулся уже за полдень и лениво приплелся на кухню. Сел пить кофе.

Галина Викторовна не хотела начинать разговор первой. Лучше, если сын расскажет все сам. А если даже не расскажет… И так все ясно. Тревожил только звонок Виктора…

Валерий позавтракал, а потом улыбнулся матери:

— В общем, ты была права… Какая-то ерунда! И там все жители деревни в курсе этой истории с драгоценностями. Прямо смешно! Тайна, которая никогда ею не была… Зато я познакомился с одной симпатичной бабулькой. Вот, сушеные грибы от нее привез тебе в подарок. И она приглашала меня к себе на лето.

Это была серьезная ошибка. Галина Викторовна тотчас надулась, как ребенок.

— Что за фантазии? Зачем тебе какие-то деревни и бабки, когда у нас своя дача? Хорошая, благоустроенная… И недалеко.

Валерий поспешил исправить положение:

— Да это я так, к слову… Я ведь не говорил, что собираюсь туда. Хотя там, наверное, летом неплохо…

Галина Викторовна с недовольным видом собрала со стола. И тут зазвенел телефон.

«Виктор! — с отчаянием подумала Галина Викторовна. — Ну конечно, это он! И что ему неймется?! Ведь сказала же я ему, что Валерий вернется только в воскресенье вечером!»

Телефон заливался. Валерий удивленно взглянул на мать, встал и вышел в переднюю.

— Да! — бросил он в телефонную трубку.

Галина Викторовна глянула на сына. У него было слишком изумленное лицо.

— Не знаю… — пробормотал он. — Правда понятия не имею… Постараюсь… — Он задумчиво положил трубку.

— Что случилось? — встревоженно спросила Галина Викторовна.

Валерий потер лоб:

— Да ничего особенного. Арам пропал!

— А где он, ты не знаешь? У Стаей больное сердце… И на нее как раз вчера уже свалилось большое несчастье… Я провела у нее весь день.

Валерий отмахнулся, пропустив сообщение о матери Айрапетова мимо ушей. Он ее почему-то никогда не любил.

— Арам не ребенок. Что может произойти со взрослым парнем? Чай, не изнасилуют. А драться я его научил, сдачи дать сумеет. Но если гора не звонит Магомету, то Магомет позвонит горе.

Валерий закрыл за собой дверь в свою комнату и тотчас набрал номер мобильника приятеля. Блокирован… А правда, где шляется этот идиото? На него не похоже.

На всякий случай Панин отправил другу эсэмэску: «Рам! Ты куда провалился, паразите? Так что насчет завтрева? Мы собирались прошвырнуться. Валерио».

Потом на мобильник позвонила Женька и защебетала:

— Завтра пойдем в наш бар? Ребята собираются. У Леньки день варенья. Весело будет! Расскажешь про новую дачу. Съездил удачно?

Валерий с великим трудом припомнил этого длинноволосого Леньку, который собирался стать фотокорреспондентом и всюду таскал с собой фотоаппарат.

— Извини, я завтра не могу.

— Тогда давай увидимся в среду. Тут открыли новый ночной клуб…

— Нет, не получится, у меня много дел, — сухо отказался Валерий.

Женька начинала его раздражать. Но ведь Панин сам вызвал когда-то огонь на себя…

Она немного растерялась:

— Ну хорошо… А когда ты можешь?

Панин молчал. Когда он может… Да никогда!.. Отныне и навеки…

— Ладно… — прошептала Женька. — Мобила деньги кушает… А может, погуляем сегодня? Давай встретимся в полседьмого у входа в парк. Дождя нет…

Валерий задумался.

Галине Викторовне очень не хотелось говорить сыну, что снова названивал дядька. Но честность не позволила смолчать.

Ее радовало, что Валерий так отдавался учебе, так ее любил. Без преданности и беззаветности не бывает настоящего специалиста ни в одной области. Иногда Галина Викторовна мечтала о внуках — дождется ли? Валерий пока жениться не собирался, а лет ей немало… И очень хочется подержать в руках маленькое существо — родное и теплое… Но у сына даже постоянной девушки нет. Хотя без конца звонят разные… Женя, например…

Галина Викторовна тревожилась. Неужели Валерий пойдет дорогой отца?! Нет, нет, только не это! Но все-таки нехорошо, что он замыкается на одной учебе, не ходит ни в кино, ни в театры, редко бывает в компаниях… Вот разве что с этой Женей…

«Сама я не знаю, чего хочу», — ругала себя Галина Викторовна и внимательно присматривалась к сыну. Но ничего нового в его поведении не замечала.

Пока Валерий сильно отличался от отца. Галина Викторовна не знала, что сын отлично понимал: если девушка, пусть даже неосознанно и без твоего на это согласия и разрешения, пробует вручить тебе свою судьбу — это немалая ответственность. Именно мужская. Но готов ли к ней Валерий? Сумеет ли ее до конца осознать и взвесить? Да и способен ли он любить кого-нибудь? И нужна ли ему эта пресловутая любовь? Она ведь не ищет подлинных совершенств, больше того, она их словно побаивается: ей нужны лишь те идеалы, которые придумывает она сама для себя. И кроме того, если наслаждаться с постоянной оглядкой и осторожностью — какое это будет наслаждение?

Однажды Валерка спросил друга:

— Гангстерито, как думаешь, какая любовь самая большая?

— Последняя, — мгновенно отозвался Арам.

— Последняя? Это еще почему?

Приятель хмыкнул:

— Потому что всякая настоящая любовь кажется нам последней.

— Идиото… — пробурчал Валерий.

Вопросы громоздились один на другой, сыпались без счета и непрерывно. И деваться от них стало некуда…

Валерий тоже, как и Галина Викторовна, задумывался все сильнее и сильнее. Особенно о Женьке. Он не знал, что делать дальше.

И тут позвонил дядька.

— Племянничек, стало быть? — обрадовался он. — Наконец-то поймал! А то я уж думать начал, что Галка тебя подзывать не хочет. Читал я тут недавно, что доктор, который взялся отравить Распутина, в последний момент не смог этого сделать — этот ваш кодекс Гиппократа не позволил, и подложил в его пирожки безвредный порошок. Зато, чтобы доказать Пуришкевичу и компании, что он «не виноват», активнее и сильнее всех пинал лежащего Распутина ногами. А песню «Я хочу быть с тобой» слыхал? Про то, как один мальчишечка чокнулся и стал стаканы лопать. И при сем обращался почему-то сугубо к пьяным врачам… Твой будущий пациент. Как съездил?

— Куда это? — спросил Валерий.

Ему совершенно не хотелось делиться с дядькой впечатлениями от поездки в Берендеевку.

— Туда! — захохотал дядька. — На кудыкину гору! В наши родные панинские места! Думаешь, я ничего не знаю? Лучше сам расколись! Что нарыл? Ничего не разведал?

— Так если вы все знаете, к чему это море вопросов? — обозлился Валерий. Он устал, и никакого настроения разговаривать с дядькой у него не было. — Вы сами-то сколько раз там были?

— Бывал, бывал… — не стал лукавить дядька. — Да все ведь без толку! Берендеевские мужики плутоватые, себе на уме, я тебе скажу… И вообще та еще деревенька… Ты о ней теперь полное представление имеешь.

— Имею. Это одним словом. А что дальше? — Валерий говорил все резче и резче.

— Да что дальше, голубь ты мой… — Дядька помолчал. — Не дают мне покоя эти фамильные цацки…

— Вижу, что не дают.

— Ведь должны же они где-то быть. Обязательно должны, — не унимался дядька. — Лежат себе где-то и смеются… Не могли они сгинуть бесследно.

— А почему не могли? — искренне удивился Валерий. — Столько лет прошло… Дались они вам! Давно пора плюнуть и забыть!

— Э-э, не-ет! — протянул дядька. — Ты можешь плевать, если хочешь, а я так не желаю… Ну пока, племянничек! Еще увидимся!

Валерий злобно швырнул трубку. Надоело все это! Что, ему делать нечего, как заниматься этой ерундой? Прямо детективная история — пропавшие семейные драгоценности, их поиск, опасности на пути отважных княжеских потомков…

Валерий хмуро поглядел на себя в зеркало и стал собираться.

— Вернешься поздно? — спросила Галина Викторовна.

Валерий покачал головой:

— Не очень. Но ты не жди, ложись.

— У тебя появилась девушка? — снова осторожно спросила мать.

— Да вроде, — неохотно ответил сын.

— Что значит вроде? — удивилась Галина Викторовна. — Либо да, либо нет… Ты ведь куда-то с ней ходишь…

Валерий вздохнул:

— Это странная история… Ты лучше меня о ней не расспрашивай. Брожу с ней по каким-то молодежным, в основном студенческим тусовкам. Ей нравится…

— А тебе? — Галина Викторовна присела на табуретку напротив. Очень не нравились ей глаза сына… Все больше и больше. Таил что-то Валерий, и это «что-то» было смутно-нехорошим. — Ты встречаешься с ней из-под палки?

Валерий невесело усмехнулся и подумал: кому она нужна, эта правда?..

— Почти угадала. Но пока я тебе ничего рассказывать не буду, ладно? Ты только не обижайся. Просто мне нужно проверить одну версию… Вполне вероятно, что она окажется настоящей глупостью. И это будет отлично.

— Это она недавно звонила? Ты чай не допил… — Мать присмотрелась к его лицу и совсем расстроилась. — Что-то случилось? Плохие вести?

— Хорошие… — мрачно пробубнил Валерий. — Очень хорошие… Даже слишком… Знаешь, мам, как бывает в жизни? Иногда новости оказываются чересчур замечательными, им бы чуть-чуть похуже быть… У тебя такого никогда не случалось?

Мать призадумалась:

— Да вроде нет… Не припоминаю… Немного странно это у тебя звучит: о слишком хороших новостях. Хотя в жизни все бывает, и такое, наверное, тоже.

«Что-то странное, — думала Галина Викторовна. — У Валерика меняется настроение, как наша неустойчивая погода. Он прямо как барышня — то туда, то сюда. Еще так бывает у подростков. Но Валерий давно вырос…»

Спрашивать дальше она не отважилась. Да и нечего приставать к взрослому человеку! И так она частенько задает сыну совершенно ненужные вопросы…

Но знать о его делах очень хотелось. И глаза Валерия… Смятенные, отчаянные, о чем-то тоскующие… Или о ком-то…

Звонят разные девушки… Что там и как — не узнать… Вот уж правду говорят: маленькие детки — маленькие бедки… Тихо посапывала стиральная машина. Про эту печально знаменитую «Эврику» Валерий, включая отжим, всегда говорил:

— Включаем вибростенд! — а потом, задумчиво глядя на бодро прыгающую по кухне мощную стиралку, обязательно добавлял: — О, как бьется, припадочная! Аж пена на губах выступает! Эпилепсия налицо…

Сын может пойти дорожкой отца… Запросто… И для чего Галина рожала его, для чего так мучилась, для чего растила?! Чтобы он вот так же точно… Нет, ни за что!

Однажды Галина Викторовна обреченно сделала печальный вывод: их семья — вырождающаяся. Что обычно характеризует такие? Главное — полное отсутствие понятий о нравственности и правде. Вот как у Виктора и Михаила. Для них не существует законов, сомнений, стыда и раскаяния. Они живут с потрясающим спокойствием и самодовольством и совершают преступления, не отдавая себе отчета в своем поведении. Это нравственное помешательство, думала Галина Викторовна, и бывают различные степени подобной болезни, например, когда вырождающийся вроде бы и не делает ничего, что может его столкнуть с законом, но постоянно оправдывает любые проступки, упрямо доказывая себе и окружающим, что добро и зло, добродетель и порок — категории надуманные. Больше того, он даже старается пробудить участие и симпатии к диким, неуправляемым инстинктам. А истоки такого нравственного помешательства — в невероятном себялюбии. Это психология.

Но Валерий…

— У тебя неприятности? — опять осторожно спросила Галина Викторовна.

Валерий покачал головой:

— Ничего особенного. Обычная жизнь.

— Но ты сам как-то необычен…

— Дела, дела… — отстранение отозвался Валерий.

Он понимал, что обижает такими ответами мать, но поделать ничего не мог. Разве расскажешь обо всем, что его гнетет? Разве передашь все свои муки? Да и зачем?

Чтобы переложить их на материнские плечи? Ей и без того достаточно. Хотя так тоже плохо…

Мать помрачнела, отошла, задумавшись.

Валерий начал раздраженно перебирать галстуки, выбирая самый лучший и подходящий к новой рубашке. Почему-то хотелось выглядеть поэлегантнее. Или это Арам заразил его своим недавно появившимся стремлением к совершенству в одежде?

Панин с досадой швырнул галстуки на диван. Ничего ему не нужно! И никуда он не пойдет! Объяснит все Женьке, извинится перед ней… Объяснит?! Да разве можно это разумно объяснить?! Какую кашу он заварил…

Глава 15

Тот день у Стаей выдался необычно тяжким. Виген надумал сделать евроремонт, и было решено снять часть денег с книжки, с долларового счета. Он был заведен давно, еще при жизни отца, когда Виген начал зарабатывать в Москве, и довольно неплохо.

Правда, ходили упорные слухи, что при большинстве хирургических вмешательств в офтальмологической клинике, где оперировал Айрапетов, больным вносят инфекцию, и они потом долго с ней мучаются. Говорили, что операции на глазах — тончайшая работа, далеко не всем по силам, и ни о каком поточном методе здесь речи быть не должно.

Стася слухам не верила — она верила мужу. Все относила на счет людской зависти. И очень беспокоилась за сына.

— Кувшинка, у тебя гипертрофированные тревоги, — говорил Виген.

Но ничего не мог поделать с женой — успокаиваться она не желала и по-прежнему мечтала удержать сына при себе на всю оставшуюся жизнь. Смешное намерение…

Зато отправиться в банк за долларами Стася не боялась, хотя Виген просил ее дождаться вечера, чтобы сходить туда вместе.

— Тут рядом, в соседнем доме, — сказала Станислава. — Сниму баксы и вернусь. Что со мной может случиться?

Доллары она сняла, а когда вышла из банка, увидела двоих молодых мужчин, в отчаянии чуть ли не ползающих по грязному асфальту. Стася удивилась.

— Потеряли! — повернулся к ней один горестным, искаженным от муки лицом. — Сберкнижку потеряли! Мы ведь перед вами деньги брали, помните? Десять тысяч…

Станислава растерянно кивнула, хотя их не помнила — в банке змеилась большая очередь.

— Можно восстановить… — робко заметила она. — Если есть копия договора…

— Да нам нужно срочно опять снимать! — простонал незнакомец. — Так складывается… Мы не все сегодня получили, оставили на потом. Посмотрите, милая, вдруг вы нечаянно нашу книжку прихватили? И вы тоже! — обратился он в полном отчаянии к другой женщине, вышедшей из банка.

Женщина покачала головой, но на всякий случай глянула в сумку.

— Нет, вот только моя! — И она вытащила и показала сберкнижку. — Другой нет.

— Да это же случайно можно взять, ненароком, даже не заметить, — бормотал несчастный. — А у вас нет? Посмотрите, пожалуйста…

Стася тоже открыла свой маленький любимый баульчик, чтобы проверить. И в эту секунду мужчина птицей взлетел с асфальта, с потрясающей ловкостью выхватил у нее из сумки кошелек с долларами и метнулся к стоявшей неподалеку машине. Его напарник сидел уже там. Машина рванулась с места и исчезла.

Две женщины стояли, недоуменно глядя друг на друга.

— Что… это?.. — наконец заторможенно, еле-еле складывая слова, спросила Стася. — Мои деньги…

— Милиция! Ограбили! — заполошно заголосила очнувшаяся счастливица, которую не тронули. — Помогите!

Стасю довели домой сердобольные менты. Они же вызвали с работы Вигена и позвонили, по просьбе Станиславы, Галине Викторовне.

— Ладно, ничего, обойдется, — бормотала та, меряя Стасе давление. — Тебе нельзя волноваться, лежи и думай о солнышке. И вообще, из всех потерь потеря денег — самая незначительная и пустая. И жалеть надо не тех, у кого нет денег, а тех, у кого их слишком много.

Примчался Виген, и Стасе стало чуточку легче. Она лежала и плакала. И думала, как просто обвести ее вокруг пальца…

— Не одну тебя, — назидательно сказала Галина. — Мы все — лопухи и недоумки по сравнению с этими… не знаю, как и назвать их… нелюди они…

К вечеру боль и обида стали понемногу притихать, Стася к ним притиралась, но вечером не пришел домой Арам. Его сотовый не отвечал, и Стася поняла, что этот день, как испытательный круг, не кончится никогда. А точнее, кончится очень плохо.

Арам зашел после лекций подстричься. Что-то сразу царапнуло лицо. Он обернулся: то был взгляд Светы.

— Ты откуда взялась?

Светлана подошла поближе. Ее коллеги смотрели любопытно, аж глазки вылезали из орбит.

— Приехала… От тетки сбежала, достала она меня, прямо плешь проедать стала. Вот работаю… Уже больше месяца. В общаге живу. Хочу комнату снять. Денег только подзаработаю…

— Подстрижешь? — Арам шлепнулся в кресло.

Светлана задумчиво провела ладонью по его волосам.

— А ты как? Учишься?

Арам пожал плечами: что говорить, когда нечего говорить…

Светлана взяла ножницы:

— А как твоя любовь? По имени Женька? — Взгляд стал напряженным, неестественно-резиновым.

Женька… То был ведь выбор твой…

Она в последнее время упорно избегала Арама, ссылалась то на холод, то на дождь, то на привязавшийся к ней хронический насморк…

Недавно Арам в который раз спросил Женьку, когда наконец вечером он сможет ее увидеть. И она нарочито, по-дурацки завихлялась, вздернув голову:

— Вечером? Ха! А ты что, считаешь, у меня совсем нет личной жизни?!

Женька…

— Ты приехала, чтобы поразузнать именно о ней? — угрюмо спросил Арам Свету. — Кучеряво… С комнатой я могу тебе помочь: у меня есть один знакомец на курсе, у которого мамашка промышляет сдачей лишних метров. Правда, это не близко — в Ясеневе, зато метро рядом. И недорого. И тетка она хорошая, верующая, в церкви служит, к тебе приставать не будет. А потом, ее часто дома не бывает — то в храме, то сына проведывает. Он тоже славный малый.

Светлана просияла:

— У меня смена скоро кончится, давай поедем посмотрим?

Арам кивнул:

— Сейчас позвоню, — и вытащил мобильник.

Валерий начал встречаться с Женькой этой осенью.

Женя оказалась веселой, неугомонной, и неуемность, отличавшая ее всегда и во всем, быстро надоела Валерию. Он жил совсем в ином ритме, предпочитал во всем размеренность и спокойствие, и заданный Женькой высокий темп считал опасным и ненужным. Кроме того, он никогда не понимал всех этих танцулек до утра, терпеть не мог баров, кафе и прочих развлекательно-увеселительных заведений.

Но Женю влекло именно на эти танцульки, она тянула за собой Валерия и радовалась, что он рядом с ней. Дискотеки, ночные клубы… Родители ей ничего не запрещали. Свободное воспитание! Да и потом, они считали ее человеком взрослым и достаточно разумным. И за дочку не слишком волновались.

Довольно скоро завсегдатаи небольших кабачков, куда Женька бегала со своей студенческой компанией, привыкли к тому, что бойкая Евгения пляшет, отбивая каблуки, а ее новый мрачноватый солидный импозантный кавалер — и где оторвала себе этакого? — все вечера напролет сидит за столиком в углу, потягивая вино, и пристально следит за своей резвой дамой.

Сокурсницы Женьки прямо обзавидовались.

— А вы почему не танцуете? — без конца приставали они к Валерию вначале.

— Не умею, — флегматично отзывался он.

— Мы научим, — выражали девушки горячую готовность.

Но Панин учиться хмуро отказывался, и Женины сокурсницы, с огромным сожалением, потихоньку, одна за другой, отходили в сторонку ни с чем. Женька торжествовала. Она была уверена, что этот красивый высокий будущий врач влюблен именно в нее.

— Какие сегодня твои подруги красивые! — сказал ей Валерка. — Прямо как-то особенно… Хотя это, по сути, психоделический эффект — под воздействием спиртного мне все видятся особенно красивыми, как никогда не увидеть в трезвом состоянии. Вот ведь точно сказано: «Не бывает некрасивых женщин — бывает мало водки».

Женька выслушала это слегка шокированно, немного закатив глаза, а потом с усмешкой заметила:

— Ах, Валерка… До чего же ты нециничный.

Валерий прекрасно видел ее уверенность в нем, ее нескрываемое ликование, радость, и чувствовал себя негодяем, настоящим подлецом. Только это ничего не меняло. Иногда вдруг становилось жаль этой немного смешной, трогательной девушки — ведь Валерка обманывал ее, и делал это сознательно. Как потом он будет с ней объясняться, какие покаянные, оправдательные слова произносить? Но Панин всякий раз отгонял от себя эту мысль. Будет все это не скоро, и вообще неизвестно, что там впереди, что и как сложится, а посему зачем задумываться о будущем? Надо жить настоящим. И он жил в соответствии с этим принципом.

Женька была говорлива. Валерию даже не приходилось ее расспрашивать, она сама охотно и много рассказывала о себе: о своих родителях, подругах, о журналистике.

— Какой ты, Валерка… — Женька, иногда не находя нужных слов, смеялась. — Не могу тебе объяснить…

— Не можешь? — поддразнивал ее Валерий. — А ведь ты будущая журналистка. И должна быть специалистом по объяснениям и словам.

Женька опять смеялась:

— Должна. Но пока еще не стала.

— Трудный путь?

— Ага! — пропела Женька. — Вообще, я бы выбрала себе такую серьезную тему, как наука. Но как за нее взяться? Надо ведь много читать, разыскивать подходящие материалы…

— А разве сейчас это кому-нибудь интересно? — удивился Валерий. — По-моему, все читают только про отношения Пугачевой и Киркорова да про дрязги Волочковой с Большим театром. А информацию для газет твои коллеги берут в Интернете, извини, конечно, за прямоту.

Женька снова расхохоталась:

— В общем, ты прав… Я сама как задумаюсь иногда, о чем буду писать, так мурашки по спине… Одна желтуха! Но с другой стороны, в газете, где я уже публиковалась, есть постоянный научный раздел. И у него завелись свои преданные читатели. Не молодые, конечно, но главное, что появились. А вот твоя медицина… Она всегда интересует всех. Если ее оживить, сделать попроще и полегче… Всякие там рубрики «Будь здоров и не кашляй!» или «Термометр тебе в руки»… Народ обчитается! Болезни и их лечение — самые популярные вопросы, сам понимаешь. На гребне волны. И ты здесь можешь мне помочь.

Валерий помогать не собирался, но распространяться на эту тему не спешил.

— Я одно время ходила в школу юного журналиста, — рассказывала Женька. — Там собирают салаг, решивших поступать. Приходят какие-то юнцы и девицы с журфака и занимаются с нами кто во что горазд: кто сценки разыгрывать, кто стихи сочинять на заданную тему, кто репортажи писать… «Мой любимый город», например. И так из занятия в занятие. И почему-то они все, эти «преподаватели», постоянно сидят на столах. Традиция у них такая, что ли? Или они боятся, что под ними стулья обломятся? Ну и «юные журналисты», в подражание старшим, тоже начинают сидеть на столах, ноги поднимать и руками размахивать — дурной пример заразителен, а уж пример «учителя» — в квадрате… В общем, насмотревшись на этот дурдом, я плюнула на эту ненормальную ШЮЖ. А потом, поговорив уже с сокурсниками, выяснила, что многие из них тоже ходили в эту школку и тоже бросили. Видимо, это — общее место. Все, клюнув на агитки, бросаются туда, но, воочию посмотрев, что она собой представляет, бросают.

Женя преданно заглядывала Валерию в глаза, и ему становилось стыдно и жарко. Он играл этой доверчивой открытой девочкой, как куклой. Играл без зазрения совести. Да нет, он, конечно, мучился. Но разве это его оправдывало?

Совесть начинала исподволь потихоньку глодать и терзать Валерия. Чем дальше, тем больше. Это плохо, думал он. Так будет совсем невыносимо. С этаким мучительным грузом на душе… Совесть оказалась очень непослушным существом и беспредельно чувствительным — едва не по ней, взбрыкивала моментально.

Может, ее стоит укротить? — спрашивал себя Валерий. Чтобы не была столь изнеженной — пусть погрубеет. Это разумнее, и так больно не будет… Больно не поймешь из-за чего… Но совесть — дама с характером. Женского она пола, совесть, поэтому Панин, джентльмен, не умеющий поднимать руку на дам, не мог с ней совладать — вот в чем проблема.

Да и вообще — есть ли она, совесть? К большинству людей в настоящее время этот вопрос не имеет никакого отношения, а поэтому и Валерка специально над ним раньше не думал — не было повода. Теперь пришла пора поразмышлять на эту тему.

Что это такое — муки совести? Раньше он искренне не представлял этого, даже не мог припомнить, чтобы она донимала его хоть раз в жизни.

Очевидно, потому, что он раньше ничего необратимого не совершал. Пусть и делал какие-то пакости, но, значит, они на поверку не принесли настоящего, зримого отрицательного результата для людей. Иначе он бы давно узнал, что такое совесть. Оступившихся она мучает всегда, и от склада человека, от его воли ничего не зависит. Муки совести так же реальны, как муки человека с ампутированной ногой. По силе они не меньше, и от них так же не отвертишься. И как бы глубоко человек ни пал, каким бы себя ни изображал — эти муки будут. Их существование — такой же объективный духовный закон, как закон всемирного тяготения в физике.

Хотя однажды, довольно давно, отец в шутку заметил, что обдумал проблему совести на основе логики, с помощью трезвого и научно-реалистического взгляда. И пришел к такому выводу: девяносто процентов, даже, возможно, девяносто девять, что такого понятия объективно нет, но все-таки один процент за то, что она существует.

Существует… Ведь деваться от ее тяжести Валерке стало некуда, приходилось тянуть ее на себе дальше и иногда видеть во сне Женьку: красивую, гордую, но такую послушную ему и безвольную рядом с ним…

Снился порой и друг Арам — романтик и наивняк, не понимающий многих нюансов и подробностей жизни. Странным образом привязался Валерий к этому дурачку… Словно Арам притягивал к себе своей простотой и добродушием, бесхитростностью и открытостью.

Валерий мучился, отчаянно завидовал его наивности и терзался собственной неполноценностью. Ему требовалось любой ценой вырваться вперед и доказать свою силу и необычайность. Иначе жизнь теряла для него всякий смысл.

«А о чем ты думал тогда, в парке, друг дорогой? — спрашивал он себя. — Ты только и думал о своей шкуре! Испугался, выученик дяди Бори? Затрясся за свою жизнь, задрожал за нее… Ну и что? Все за нее трясутся и дрожат. Что в этом противоестественного? Но Женька и Арам…» До этого у Валерия не возникало ответственности за чьи-нибудь судьбы, разве что за свою собственную. А вот сейчас родилось чувство долга, незнакомое прежде. Друзья… Какое хорошее слово!.. Просто отличное… Зачем Валерка согласился на сомнительное предложение в парке? Его что, убили бы за отказ?

И почему бы этой дуре с ее разбогатевшим, высоко зарвавшимся папой не влюбиться в Айрапетова? Такой видный, обаятельный, умный парень… И ее обожал без памяти. Так нет, подавай ей Панина…

С той истории в парке все и началось… Валерий скрывал ее от всех.

И сам усердно старался очаровать Женьку, понравиться ей, пленить ее непостоянное сердце. И пленил.

Зато его просто бесили Женькины обязательно розовые или лиловые лифчики. Он ненавидел эти цвета и считал их чудовищной безвкусицей. Смешная Женька… Такая забавная и тихая в постели…

Он сидел во дворе, возле детских качелей. Опаздывал на очередное свидание с Евгенией. Ничего, подождет… Неслышно приковылял дядя Боря.

— С девками озоруешь, парень?

Валерий поднял голову:

— Привет! Давно не видались…

— Надобности не было… А я все о тебе знаю. Хороша! — Дядя Боря закурил, закрываясь от ветра. — Богатенькая девица… Наследница! Приданое получит о-го-го! А деньги нашел?

— Какие еще деньги? — не сразу понял Валерий.

Дядя Боря наклонился к нему. Бесцветные глазки заморгали быстро-быстро, как-то предостерегающе.

— Ты, парень, больше никуда не езди. Дело тебе говорю! Иначе напорешься на большие неприятности.

— Да я уже думать об этом забыл!

— Вот и славно, — пробормотал дядя Боря. — Ты знаешь, кто такой хороший человек? Это тот, о котором думать нечего, а которого надобно или слушаться, или ненавидеть. — И ушлепал в темноту.

Глава 16

Поскольку мать уходила довольно часто, Валерий ухитрялся нагло приводить девиц к себе. Однажды соседка встретила его с Женей возле дверей квартиры и игриво погрозила пальцем. Но матери наябедничала тотчас. Все вокруг — сплошные доносчики… Воспитанные еще великим вождем всех народов.

— С кем это видела тебя сегодня Анна Николаевна? Кто к тебе приходил? — поинтересовалась вечером Галина Викторовна, любопытная, как все женщины без исключения.

— Ты ее не знаешь, — уклонился от ответа Валерий.

— Но могла бы и узнать, — вполне логично заметила мать.

— Нет, это ни к чему, — хмуро заявил Валерий. — Девушки приходят и уходят! Со всеми не перезнакомишься.

— Смотри-ка, какой опытный! — восхитилась и удивилась мать.

Женька сначала жутко стеснялась приходить к Валерию. Тем более днем. Смущалась, робела… Совсем не похожая на обычную Женьку с надменно вздернутым носом. Валерий посмеивался втихомолку.

Когда он первый раз пригласил ее к себе, она ни о чем таком не подумала, пошла совершенно спокойно. Чай пить. Только вместо чая обнаружила в комнате роскошно сервированный стол с вином.

— Это… что? — изумленно пробормотала Женька. — Прямо дипломатический прием…

— Да ладно! — махнул рукой Валерий. — Какой там еще прием! Ты что, бывала на них?

Женя покачала головой.

— Ну а если нет, зачем тогда сравнивать? Все равно не знаешь!

Валерий преследовал одну тайную цель: напоить, обласкать и соблазнить. Чего и добился запросто, в два счета.

Женька не особенно сопротивлялась, лишь растерянно поправляла на себе непрерывно бретельки лифчика, не давая его снять.

— Нет, так не пойдет! — решительно заявил Панин. — Хочу видеть тебя всю! Всю твою красоту! И вообще, запомни для начала, необразованная: здесь у тебя одно из самых сладких местечек! — Он выразительно коснулся ее груди.

Женька покраснела.

— И даже не для меня! А для тебя самой. Сечешь? А у тебя вообще кто-нибудь уже был?

Она робко кивнула.

Видно, такой же, как она, дурачок, вроде Арама, иронично подумал Валерий. И приступил к решительным действиям… Дальше дело пошло легче. Только Женька очень боялась забеременеть.

— Меня папа тогда убьет! — шептала она.

— Да ладно, не убьет! — отмахивался Валерий. — Это все так говорят для красного словца. Не бойся, я буду очень осторожным.

И был. Он тоже не нуждался в лишних неприятностях и осложнениях в виде незаконнорожденных детей.

Ему мучительно хотелось рассказать кому-нибудь правду, и не ради совета, а чтобы излить душу. Она без слов иногда задыхается. А иногда и от слов тоже. Ему было бесконечно жалко Женьку. Она пострадала сильнее всех и вообще без вины виноватая. А может, признаться ей во всем? Выложить всю подноготную как на духу? Это тяжко, сложно, мучительно — признаваться в содеянном, но ложь еще ужаснее просто сама по себе. Страшнее лжи, наверное, лишь предательство, но они ведь двоюродные брат с сестрой. А Панин сейчас вконец запутался, и другого выхода, кроме раскаяния и откровенного признания, у него нет. Но кому она нужна, эта правда?..

«Чистосердечное признание смягчает меру наказания, — мрачно думал Валерий. — Определенную, вынесенную лично тобой меру наказания твоей собственной душе, которая вся истерзалась. Ты сейчас жалеешь себя самого, это естественно. А ты забудь о себе и жалей Женьку и Арама, вспомни о них, подумай… Ведь им приходится несладко, а будет — еще хуже. Хотя боль при операции и после нее сулит надежду на хорошую жизнь».

После поездки с плеч Панина словно свалился один тяжелый камень, но эта другая беда. Этот обман… Зачем Валерий на него отважился? Он точил душу Валерия, изматывал и требовал разрешения.

Иногда Валерий пробовал обдумать случившееся. От собственных мыслей становилось еще горше и тоскливее.

Он пытался оправдать себя тем, будто и понятия не имел, что у Арама все так серьезно. Валерий был уверен, что здесь рядовая дежурная влюбленность, каких множество. Они обычно следуют одна за другой, не оставляя в сердце глубоких отметин.

Но существовала еще одна, более серьезная причина, по которой Панин дерзнул совершить подлость и отважился на предательство. В этой причине Валерию не хотелось признаваться даже самому себе. Он пытался ее забыть и вычеркнуть, но ничего не получалось. Оказалось, что он на редкость тщеславен, амбициозен и готов воспользоваться любым поводом и предлогом, чтобы подчеркнуть свою силу и авторитет, лишний раз доказать свое преимущество перед другими. И Женька стала всего-навсего зацепкой, чтобы Валерий вновь сумел покрасоваться, важно выпятить грудь и горделиво заявить: «Видите, каков я? Ни одна девица не пройдет мимо! Так и липнут! А я тут ни при чем!»

На самом деле он отлично сознавал, что при чем, и еще как при чем. И вообще все выглядело куда грязнее и хуже, чем он пытался себе сейчас доказать. Существовала еще одна, третья подоплека вероломства Панина. Она и стала главной. Но рассказать о ней Валерий решился бы только под страхом смерти.

Панин чувствовал себя совсем отвратительно. Ну почему он так себя ведет? Почему не может жить спокойно, как мать? Почему он вечно лезет куда-то, куда-то вмешивается, чего-то ищет?

Валерий вздохнул и внезапно вздрогнул.

И с тоской вспомнил, как всегда элегантен отец в любых одеяниях, даже в мятом больничном халате.

Комната Светлане очень понравилась, тихая ласковая хозяйка — еще больше, и они сразу договорились, что Света переезжает.

— Я помогу, — пробурчал Арам.

Светлана не могла сдержаться и чмокнула его в щеку.

Как-то все слепилось и слилось в одну тягостную думу о Женьке… И Араму хотелось любыми способами сбросить с себя эту тяжесть, освободиться, легко выдохнуть и забыть… Если бы можно было забыть… И может быть, как раз Света…

Они приехали в общежитие. Света проворно собрала свои нехитрые вещички, отказавшись от помощи Айрапетова, который сидел на стуле, мрачно рассматривая жалкую комнатенку с бурыми стенами и промокающим потолком.

— Мужская помощь мне будет нужна позже, — объявила Светлана.

Появился комендант общежития — мужик лет пятидесяти, успевший к вечеру хорошо поддать. И заорал:

— Светка! Да ты чего, ёбнулась, что ли?!

Арам нахмурился еще больше. Светлана покраснела.

— Павел Иваныч, я уезжаю. Деньги заплачены.

Комендант продолжал кричать:

— Да я не о том, девка, что мне твои деньги?! Плевал я на них! Ты мужика где взяла?! Черномазого этого?! Тебе русских нету?! В России живем!

Арам сжал кулаки и вспомнил Валеркину науку. Светлана полыхала яркой помидоркой и смотрела испуганно то на одного, то на другого.

— Нет, девка, что же это такое?! Ну, ты хороша! А помнишь, что мне обещала?! Нет, Светка, это что же, в самом деле? Ты другого не могла притащить?!

Светлана попыталась его образумить:

— Павел Иваныч, мы потом с вами все обсудим, когда вы проспитесь, а сейчас идите и ложитесь, пожалуйста, спать!

Но тот хохотал и петушился:

— А чё? Я и сейчас прекрасно могу обсуждать, меня не надо раньше времени спать ложить! — И дальше посыпались фразы, в которых и печатных слов почти не было.

Светлана не выдержала:

— Павел Иваныч! Я с вами когда-нибудь матом ругалась?! Я ни разу ни с кем на матах не общалась, сколько у вас живу! И с нами попрошу не выражаться!

Арам хмыкнул:

— Милицию вызывать не придется?

Светлана торопливо обернулась:

— Да нет, ничего, мы сейчас разберемся!

— Девка, — заныл Павел Иванович, — а можно мне к тебе сесть на колени?

И Света ответила нарочито спокойно и деловито:

— Женские колени — очень хрупкая штука, так что давайте не будем рисковать!

Внезапно комендант устал, ослаб, присел на кровать и заснул, свесив голову набок.

— Вперед! — скомандовала обрадовавшаяся Светлана.

Они взяли по большой сумке, Арам еще нацепил на спину громадный рюкзак, за которым сзади его головы вообще не было видно. Из вещей осталось еще ведро с аудиокассетами и пластмассовый красный глубокий и широкий тазик типа бадейка.

— Куда его? — задумчиво спросил Арам и взял ведро.

Недолго думая Света нахлобучила таз себе на голову и пошла впереди, придерживая его рукой и сдвинув на затылок.

Прохожие провожали их взглядами. Кто удивлялся, кто смеялся, кто крутил пальцем у виска… А одна бабушка спросила, шуткуя, что-то насчет новой моды. И Света ей в тон ответила:

— Да-да, бабуля, мы — законодатели новой моды и внедряем ее в жизнь!

Потом один дядька заметил насчет Санчо Пансы с его тазом на голове… Светлана тоже в ответ, не тушуясь, покивала.

Затем к ней пристал какой-то парень, с совершенно испитой и ободранной мордой. Хихикал, кривлялся… И Светлана с ним пообщалась с эдакой снисходительно-куражливой интонацией: а как еще с таким говорить?

— Ты не ревнуешь, ничего? — спросил парень Арама. Зашатался и схватился за стену дома.

— Нет, нет, он не ревнует, — опередила Арама Света. — Это мой двоюродный брат и очень хороший человек. Помогает мне переехать.

Наконец поймали машину. Водитель усмехнулся и спросил:

— Вместо шлема, что ли? Рокеры?

— Угу, — отозвалась Света, усаживаясь.

На новом месте Арам помог женщинам переставить кое-какую мебель, передвинул диван и здоровенный допотопный шкаф. Светлана лезла в помощники, пыталась шкаф подтолкнуть и вдруг заорала:

— У-у, не могу больше, роняю!..

— Спокойно, спокойно! — сказал Арам. — И вообще стоп! Не нервничай ты так. И зачем тебе мешаться у меня под ногами и таскать тяжести? Сам справлюсь! Мне-то не рожать!

Светлана стеснительно захихикала:

— Вот тетя мне тоже часто говорит именно эту фразу!

Потом хозяйка ушла к вечерней, а они остались вдвоем…

И Арам совершенно забыл о родителях и даже о Женьке…

Валерий и Арам не один год вместе бегали в кино, бродили по любимому парку, давали друг другу понравившиеся книги… Помогали чем могли. Поклялись в верности на всю жизнь. Глупая и смешная клятва детства… Хотя иногда Арам начинал думать, что не такая уж она неразумная. Пусть в ней есть немалая доля романтики, все равно… Люди должны верить в доброту и хранить честь. По крайней мере, стараться.

Правда, друзья не рассказывали друг другу о том, что творилось у них дома, и даже не подозревали, насколько там все сложно.

В полуснах Женька часто приходила к Араму — нарядная и до смерти уставшая, как невеста поутру после свадьбы.

Почему она так странно вела себя теперь?

Однажды вечером Арам увидел ее во дворе и бросился следом. Но Женька моментально исчезла.

— Закурить дай! — сказали рядом.

Арам оглянулся — знакомый жиган из Измайлова, по кличке Мурзик. Арам вытащил пачку, глядя Женьке вслед. Жиган стрельнул курево чересчур нагло — не одну сигарету, а целых три. Две заложил за уши, а одну сразу присмолил. Но с Мурзиком все равно спорить не стоило, а то с необыкновенной легкостью схлопочешь кулаком метко в живот. И в затаившемся московском дворике никто не станет звать на помощь милицию.

Жиган поглядел куда-то вбок кинжально-стальными глазами и как бы в благодарность за курево уронил краем рта, словно сплюнул:

— Гляди, щегол, как лихо заблядовали твою маруху! К ней уже давно этот кентяра подбивался. Из тех, недорезанных. Твой же приятель-хероман. Понял меня?

— Понял… — пробормотал Арам, ничего толком не понимая.

Но Мурзика нельзя было открыто не понимать, если не хочешь потерять прямо на месте небольшую часть уха или носа.

— Твой кент колотит понты… Ну и ты покуражься… Девка тебя ждет…

— Никто меня не ждет… — пробурчал Арам, прекрасно понимая, что Мурзик просто ненавидит Панина.

Жиган оглядел его сбоку, пристально и оценивающе.

— Пургу гонишь! А так… — Он помолчал. — Девок много…

«Мудрец, — подумал Арам. — Прямо умудренный жизнью опытный горный старец, знающий все и вся!»

Жиган развернулся и пошел, размашисто двигая руками в растянутых карманах бархатного пиджака, словно плыл кролем по воздуху.

И Арам вдруг догадался: Мурзик говорил о Валерке Панине. Недорезанный — это он.

Но надо было убедиться во всем и все увидеть собственными глазами. Это сделать нетрудно. Все влюбленные пары обычно гуляли в Измайловском парке.

Так вот почему Женька давно стала упорно избегать Арама… После того нескладного свидания на твердой скамейке, которое Арам часто вспоминал, особенно по ночам, с тревогой и радостью, Женя старалась ничего подобного больше не допускать. То ли была раздосадована их дурацкой близостью и злилась на Арама, то ли неожиданно переключила свое гордое внимание на кого-то другого…

Как уверял Мурзик, этим другим оказался лучший дружок Арама Валерий Панин…

В парке по дорожкам, липким от глины и разъезжающимся под ногами, все равно бродили упрямые обалдевшие парочки. Кто в обнимку, кто под руку, кто плотно сцепившись пальцами… А кто просто рядом друг с другом, еще не осмеливаясь касаться плеча или ладони вышагивающей рядом подруги…

Арам мигом обежал все знакомые закоулки, проверил все скамейки… Женьки не было видно. Почти успокоенный — видно, сбрехнул Мурзик, хотя на него не похоже, — Арам решил отправиться домой. И уже совсем на выходе из парка столкнулся с ними…

Они шли рядом, тесно сомкнувшись руками и плечами, словно хотели слиться воедино. Валерий привычно что-то оживленно рассказывал, жестикулируя. Да, говорить он умел здорово. Всегда был остроумным, начитанным, памятливым. А Женька… Бойкая языкастая Женька смотрела ему прямо в рот не отрываясь, ловила каждое слово.

Арам врос в глину. В груди что-то застонало и жалобно заплакало…

Никогда в жизни Женька не глядела так на него, никогда не любовалась им так откровенно, никогда не восхищалась им… Значит, она ходила с ним и даже не возражала против близости просто так. Всего-навсего… От скуки, от нечего делать, оттого, что нет никого другого, более интересного и увлекательного. И вот наконец такой захватывающий Женькину загадочную, туманную душу человек явился… В виде лучшего друга Арама Валерки Панина…

Арам потемнел от злобы и ненависти. Ведь Валерий все прекрасно знал! Сам давал взаймы когда-то на цветы для Женьки! Значит… Значит, он сволочь, негодяй, подлец! И ничего больше!

Арам стиснул кулаки и шагнул вперед, прямо к этой никого вокруг не замечающей, влюбленной, поглощенной собой парочке. Внезапно возник у нее на пути, загородив дорогу, суровый и мрачный, как неотвратимое возмездие.

Совсем недавно Арам и Женька шли по дорожке Измайловского парка, держась за руки, словно дети на новогодней елке, чтобы не упасть, и в мутно-серой темноте не различая, куда идут. Женька… Лживые глаза и пушистые косы, которые она без конца заплетала и расплетала… Светлана… А как же она?

Арам вспомнил о ней и едва не застонал. Кажется, он забыл, где находится, но вовремя опомнился.

Женька громко ахнула и тотчас насупилась, спрятав глаза в землю. Стерва! Рано выучилась предавать! Далеко пойдет. Точно так же, как Валерий.

Тот растерялся лишь на одно мгновение, просто от неожиданности, и сразу невозмутимо присвистнул:

— Салют, гангстерито! Ты что тут делаешь?

— А то же, что и ты! Прогуливаюсь по случаю отличной погоды! Только ты вдвоем, а я один…

— Ну, тут уж кому как повезло, сечешь? — нагло отозвался Валерий. — Судьба — тетка с характером! И ты, я смотрю, тоже.

Польстил… Мерзавец! Сначала увел у Арама любовь, а теперь хочет подсластить пилюлю… И вообще всяко умаслить и успокоить приятеля. Дескать, что тут теперь делить? Все вышло так, как вышло. Ты, конечно, молодец, но девушка, уж извини, стала моей. Ничего не поделаешь! Она сама сделала выбор. Чай, не маленькая. Иди, дружок, откуда пришел! У нас отныне дороги разные.

Арам сжал кулаки еще крепче и пошире расставил ноги.

— Я с тобой ничьи характеры обсуждать не собираюсь! Хотя твой собственный, поганый и омерзительный, не мешало бы разобрать по косточкам! Ты паскуда! И за это сейчас ответишь!

Валерий перестал улыбаться и недобро прищурился. Женька по-прежнему тупо изучала грязь под ногами.

— Ух, как ты заговорил! Задело за живое? — Он кивнул на свою спутницу. — Да, такая может к себе приковать надолго! Но не забывай, идиото: у нее тоже есть свои желания.

— Хочешь сказать, что ты ни при чем? Она сама тебя нашла и полюбила? Кучеряво! Женя, почему ты молчишь?! — в отчаянии выкрикнул Арам. — Ты и впрямь любишь его?! А как же я?! Или ты так со мной развлекалась, проводила время, которое некуда девать?!

Женька молчала, не поднимая глаз. Арам понял, что попал в точку…

— Умный не спросит, дурак не догадается! — хмыкнул Валерка.

И Арам со всей силы съездил бывшему другу по физиономии. Очевидно, неплохо, потому что Валерий скривился от боли, а Женька завизжала. Арам заехал второй раз и третий — панинская школа! — но дальше сорвалось… Валерий пришел в себя, сориентировался и ответил ударом на удар. Боль согнула Арама пополам — дружок угодил прямиком в солнечное сплетение. Да, драться с парнем, умеющим неплохо защищаться, — опасно. Но сейчас Арам не помнил ни о чем. Он жаждал врезать бывшему приятелю как можно сильнее. Поэтому с трудом, через силу, едва восстановив дыхание, разогнулся и озверело бросился на Валерия.

Завязалась нешуточная драка под аккомпанемент Женькиного пронзительного визга. Через несколько минут Валерий довольно легко опрокинул Арама на землю и придавил мощными руками, не давая вырваться. Арам изловчился, воспользовавшись секундной рассеянностью противника, над ухом которого неистово непрерывно голосила Женька, и вломил ему коленом прямо в пах. Теперь у приятеля долго не получится близко общаться с Женькой.

Валерий опять сморщился от боли. И тут вмешалась уже собравшаяся толпа зрителей, а главное — подоспевший разнимать дерущихся милиционер. Но пока они пытались разорвать сцепившихся мертвой хваткой и покатившихся по земле претендентов на Женькины руку и сердце, осатаневший Арам — плевал он на каратистские пояса Панина! — измордовал приятеля до такой степени, что потом тот ходил с сине-зеленой мордой почти месяц.

Глава 17

Так закончился роман с Женькой. Сгорела и разлетелась дымом первая большая любовь… Оборвалась и дружба с Валерием. После драки бывшие приятели старательно обходили друг друга при встречах и делали вид, что незнакомы.

Туманов явился к декану факультета, где учился Арам, и потребовал немедленного отчисления Айрапетова, предъявив справку об избиении сына и письменные показания свидетелей. Все это, конечно, было настоящей липой, и декан тоже не слишком поверил этим бумаженциям, но Туманов угрожал обратиться в Министерство образования, если университет не примет никаких мер.

Одновременно отец Валерия прогулялся в милицию, но тут вмешался Айрапетов-старший. Дело тотчас замяли.

Помог Араму и историк Бочкарев. Чуть смущающийся в разговорах Айрапетов часто подходил с самыми разными вопросами, очень интересовался историей и слушал ответы профессора так, словно пытался запомнить их от слова до слова. Такой еще по-детски наивный, славный, интеллигентный паренек…

Петр Александрович защищал Арама с неожиданной решительностью и отвагой. Все так удивились преображению тихого историка, и декан прежде всего, что отступили перед его настойчивостью.

Арама только строго предупредили, припугнув, что если он еще раз позволит себе нечто подобное…

Он ходил благодарить доброго старикана. Но тот не стал слушать никаких слов и замахал руками:

— Да за что же, за что?

— За все! — объяснил Арам. — За любовь ко мне… За помощь… За беспокойство… За все!

— Человек должен тревожиться и переживать за других, — прошептал профессор, тяжело опускаясь на заскрипевший стул. — Садитесь, Арам… Иначе какой он человек? А я всегда был очень одинок… Мои студенты — все, что у меня есть, и все, что мне осталось на этом свете… Это мои дети…

— А… у вас никогда не было своих?.. — смущенно выговорил Арам и тотчас обругал себя за непрошеное любопытство.

— Это ничего, что вы спросили, — понял его Бочкарев. Неожиданная слеза заблудилась в его длинных морщинах. — Это ничего… Детей, да, не было… А любимая женщина была… Только она не дождалась меня с войны… Я вернулся, а она уже замужем, счастлива и не вспоминает обо мне… С тех пор я особенно ненавижу все войны… Хотя в вашем случае они, конечно, ни при чем. Просто такие обстоятельства… Но тоже почти военные. Драки, борьба, сражения за какие-то чаще всего призрачные ценности… А вы, Арам, должны окончить не только университет, но и аспирантуру. Я представляю вас в дальнейшем большим ученым.

— Да что вы, Петр Александрович, — отмахнулся смущенный Арам. — Какой из меня ученый… Просто я очень люблю историю.

Профессор улыбнулся:

— Так это самое главное! Основа основ. И вы меня отблагодарите по-настоящему, когда напишете интересную научную статью. А вы это обязательно сделаете в скором времени. Или я совершенно не разбираюсь в людях. Наука любит поглощенных одной мыслью и погруженных в себя, таких как вы, но при одном условии: если их основная мысль именно о науке. Ну, все это дело будущего, а сейчас подумаем о вашем настоящем… — Он искоса взглянул на лицо Айрапетова, все в синяках и кровоподтеках, и спросил ласково и хитро: — Вы читали знаменитое античное стихотворение о разных типах женщин? А-а, вижу, улыбаетесь — значит, читали. На мой взгляд, там довольно удачно и очень остроумно, весело и безбашенно, как говорят нынче, одни женщины сравниваются — вполне обоснованно — с лягушками, другие — с грызунами, третьи — еще с кем-то подобным… Это к вопросу о дамах. И запомните, Арам: у большой мужской дружбы всегда найдется враг в лице женщины. У славян была такая нечисть — албаста. Якобы заманивала людей и топила в болотах. С виду — огромная лохматая голая женщина с обвислыми грудями и животом. И не холодно ей было возле сырого болота голой гулять… Но образ довольно яркий, хотя и фантастический. А если вы опять захотите набить кому-нибудь физиономию, постарайтесь делать это в таком глухом и темном уголке, где бы вас никто не видел. Только потренируйтесь вначале.

— Уже… тренировался… — пробубнил немного развеселившийся Арам. — Этот самый Валерка, с которым мы дрались, меня и обучал… Приемам разным… Не стоит, так сказать, благодарности…

Бочкарев улыбнулся:

— Вот как… Интересно… Когда-то один мой приятель занимался ушу и хотел даже дать деньги на открытие школы ушу. А я ему сказал: «Да окстись ты с этим ушу! Помолись лучше вместо него!» И он ответил: «Петр, когда на тебя идут с кулаками — одна лишь молитва может и не помочь. А если задумал возводить храм, то позаботься о его безопасности, иначе неприятельская кавалерия может сделать из него конюшню». Он был абсолютно прав, хотя ушу изучал не в качестве самообороны и подходил к нему не как к способу развития силы и ловкости. Его манили всякие медитации, восточные философии. И он все толковал о выпадении в эту… как ее… в нирвану… Правильнее — в осадок, как говорят нынче. — И профессор усмехнулся.

Арам стал заходить к Бочкареву на кафедру поговорить. Одинокий человек, милый и добрый, Петр Александрович всегда радовался его визитам.

Заглянув к профессору во время зимней сессии, Арам застал его за рассматриванием какой-то гравюры. Петр Александрович увидел Айрапетова, заулыбался и протер очки.

— Садитесь, Арам… Вы очень вовремя зашли. Вот, видите, интереснейшая гравюра девятнадцатого века — это не новодел и не стилизация, а уникальная вещь. Наполеон в постельной сцене.

Арам смутился, но тотчас прилип любопытным взглядом к гравюре.

Да, изображение очень откровенное. Молодой Наполеон, абсолютно голый, лежит на спине, над ним нависла возлюбленная, а мужское достоинство Наполеона запечатлено так открыто и в состоянии крайней эрекции… Но самое прикольное другое: лица полководца и его дамы. Оба смотрели друг на друга, несколько скосив глаза, и почему-то с выражением какого-то изумленного ужаса. Будто увидели что-то неожиданное, невиданное доселе, мистически напугавшее… Хотя оба готовы, и вон как стоит!.. Но именно на это вытаращили глаза…

Интересная картинка. Во всех отношениях. И загадочная.

Арам неожиданно пожалел, что нельзя будет рассказать о ней другу Валерке. И нет у него больше этого самого друга…

Бочкарев опять протер очочки:

— Есть такой исторический анекдот. Якобы Наполеон сказал своему генералу: «Вы на целую голову меня выше, но помните: я легко могу вас лишить этого преимущества!»

Арам засмеялся. А профессор вдруг стал серьезным и задумчивым.

— Нет, тут не над чем смеяться… Это же зверюга!

— Национальный герой Франции, — заметил Арам. — Культовая личность.

— Допустим… И что же? Емельян Пугачев тоже считается национальным героем России. А кто разгромил Пугачева, поймал его и привез на казнь? Александр Суворов. Который тоже считается национальным героем России. Вот такой, казалось бы, исторический парадокс — оба герои!

— Типа да… — пробормотал Арам.

Бочкарев покачал головой:

— Ко многим так приклеились эти новомодные слова… Например, «артикль» «как бы». Доходит уже до абсурда или хохмы, как говорит молодежь. Мне недавно студент сдавал экзамен, я спрашиваю фамилию. И юноша отвечает: «Как бы Дьяченко». Я вынужден был переспросить: «Так Дьяченко все-таки или не Дьяченко?!» Или звонок в дверь. «Кто там?» Отвечают: «Типа я!» Спрашиваю недавно другого студента о его любимых поэтах. Говорит: «Мм… Ну Блок…» — «Так «ну Блок» или все-таки Блок?» Хотя признаюсь вам, сам стал заражаться этим стилем, и «ну» часто говорю, словечко-паразит, и другие новомодности. Стыдно… Но зараза очень прилипчива, тем более когда общаешься с молодыми. А вы любите Дали? В советское время Дали (он делал ударение на первом слоге) ругали, Дали топтали, на Дали плевали…

— А вы — страдали! — выпалил Арам.

Петр Александрович засмеялся:

— Да! Браво. Вы остроумны, молодой человек, я оцениваю.

В следующий раз Бочкарев внезапно заявил:

— Чтобы писать плохо, надо очень долго учиться. Если будешь писать просто по зову сердца, как вам Господь на душу положит, легко — то и выйдет прекрасно. А чтобы создать что-то непотребное, надо очень долго извращаться.

Тезис спорный, хотя Араму он показался достаточно правдивым. Но профессор тотчас добавил:

— Не надо учиться играть на пианино! Садись и играй, как душа повелит, — и прекрасно сыграешь без всяких нот! Просто у нас душа зашорена, потому мы сразу и не можем.

Арам смущенно возразил:

— Ну, Петр Александрович… А если я учусь на сантехника и не буду как следует ничего изучать, то могу затопить здание. Если я учусь на сварщика и не выучусь технике этого дела — могу взорвать баллон с ацетиленом.

Профессор, подумав, попытался выкрутиться все таким же добродушным и нежным тоном:

— Даже если вы затопите здание, то войдете в историю, как… как поэт текущего крана! И если взорвете баллон с ацетиленом, тоже этим случаем прославитесь, оставите память! Главное только — чтобы никто при этом не пострадал из людей.

Ничего себе память, подумал Арам. Кому такая нужна?..

Потом Бочкарев стал рассказывать, что собирается исследовать древнюю культуру, но для этого ему нужно немного подучить старославянский.

И тут Арам поймал его окончательно:

— Ага! Значит, все-таки учиться надо!

Профессор разулыбался:

— Конечно надо… И любая истина противоречива. Еще один парадокс…

Арам вспомнил, что бывший друг Валерка тоже любил рассуждать о парадоксах, и прикусил губу.

Бочкарев обладал сказочно мягким характером. Всегда с доброй улыбкой утверждал, что нет студента, который бы ничего не знал, — что-нибудь да любому человеку известно. Какая-нибудь малость.

Однажды к нему на экзамен явилась девица, приехавшая из какой-то дальней провинции и пытавшаяся поступить на заочный, и сразу объявила:

— Петр Александрович, я честно говорю: я ничего не знаю, но хочу учиться, у меня нет никакой подготовки, я просто взываю к вашей милости!

Бочкарев спокойно и мягко улыбнулся.

— Я не верю, что о Древнем Египте вы совсем ничего не читали.

— Совсем ничего!

— Не может быть! Вы наверняка помните, что строили древние египтяне! Ну? Что они строили? Они строили пи…

— …рамиды?!

— Вот видите! Вы это знаете! Значит, ваше положение совсем не безнадежно, вы молодчина! И вы можете учиться, и мы будем с вами работать!

Любимой шуткой Бочкарева был такая: наивысшая степень блата на экзамене по истории — спрашивать в виде тестов: «А не в 1812 ли году была война с Наполеоном?»

Исходя из чувства реальности — все равно мало кто из студентов читал все по программе, — профессор, рассказывая о той или иной книге, не говорил даже «прочитайте эту книгу», чтобы не сильно пугать аудиторию, а нежно просил:

— Подержите эту книгу в руках! Чтобы, по крайней мере, вы ознакомились с ней, хоть что-то там посмотрели, представляли, о чем она. Я не говорю — прочитайте, но хотя бы прикоснитесь к ее страницам!

У одной очень кокетливой студентки Бочкарев спросил на экзамене:

— Итак, Натали, что вы прочитали по программе?

Она, хихикая, опустила лукавые глазки:

— Я только Карамзина по диагонали пробежала…

Бочкарев усмехнулся:

— По диагонали? А это понятие может быть очень разное.

Он подошел к доске и начертил на ней две схемы. Одна — в виде вертикально стоящей «молнии», ломаной линии: горизонтальная черта, наклонная, горизонтальная, наклонная. И все они идут друг за другом вниз, соединяясь, но — редко, всего несколько подобных звеньев. И другую начертал — такая же «молния» такой же формы, но — со многими звеньями, «частая». И сказал:

— По диагонали вот так можно пройти, — показал на первую схему, — а можно вот этак, — показал на вторую. — И во втором случае еще «сжать» можно — получится уже «прохождение» по каждой странице!

Та же самая Натали попалась на вопросе о фламенко. Подумала и ответила:

— Это такой танец!

Бочкарев ахнул:

— То есть как это?!

Натали не смутилась:

— А вот так…

И начала сидя, на полном серьезе, делать перед профессором элементы танцевальных движений, пытаясь показать ему все наглядно.

Но самый смешной случай произошел с Петром Александровичем, когда он ненароком поинтересовался на экзамене на свою голову у одного студента, кто написал «Илиаду». Студент, не моргнув глазом, совершенно серьезно ответил:

— Одиссей.

— Гм… Что?.. Вы не оговорились? «Илиаду» написал Одиссей, вы сказали?

— Да-да! «Илиаду» написал Одиссей.

Этот случай вошел в историю факультета. Бочкарев осторожно и ласково взял студента за руку, повел по коридору и показывал коллегам:

— Господа, вот юноша, который всерьез утверждает, что «Илиаду» написал Одиссей! Это что-то необыкновенное, господа…

Араму Петр Александрович рассказал, как у него абитуриент, обозначая схему классового общества в Древнем мире, дал такое понятие «классов»: в Египте — фараоны, в Индии — раджи, а в Персии — цари. И это все классы. Петр Александрович долго смеялся:

— В Египте — класс фараонов, в Индии — класс раджей, в Азии — класс царей, в Европе — класс королей, в Америке — класс президентов, а у нас в СССР когда-то был класс генсеков…

Уже после зимних каникул Арам рассказал профессору о теории Валерия по поводу интеллигентской никчемности. Петр Александрович протер очочки:

— Интересно, интересно мыслит этот ваш соперник… Кстати о дуэлях. Некий юродствующий тип вызвал одного графа на дуэль на тортах. Причем оговорил условия по правилам, как полагается на дуэлях. У каждого — по торту, на столько-то шагов, право на два удара тортом у каждого, бить тортом в лицо и ниже, от барьера и до барьера. Граф отказался. Пусть, сказал он, в таком случае — по кодексу дуэли — я капитулировал, но предпочитаю капитуляцию, чем такую идиотскую и позорную дуэль, в которой мне будут в морду лепить тортом.

Арам захохотал.

Профессор невозмутимо кивнул:

— Достоевский писал, что настоящая правда всегда неправдоподобна. Так оно и есть. В истории множество примеров странного, неадекватного поведения людей. Вот, например, рыцарь Роланд — прямо дурак какой-то! Простите за грубость… Ему десять раз предлагали вызвать подкрепление, он гневно и крикливо отказывался. Дождался, пока уже всех почти уничтожили. И на грани полного истребления своих людей наконец произнес: «Пора» — и вызвал подкрепление. Оно пришло, но поздновато. И где тут логика? Всех своих положил, сам погиб, причем знал, что так кончится, — и тянул до самого критического момента — сознательно! Есть тут вообще хоть какое-то уважение к своим людям и хотя бы к самому себе? Прямо тотальный изощренный садомазохизм и откровенная суицидальность. А проще — идиотство чистейшей воды. Поэтому этот вопрос об интеллигенции… Скорее, он стоит о человеческой неадекватности. А она — распространенное явление. Именно в среде интеллигентов. Впрочем, бывает везде. Странности, выпадения из нормы… Только кто, где и когда определил, какой она должна быть, эта норма? Ведь четких критериев нет, и вряд ли они могут быть. Например, религия говорит о человеческой чистоте, и в монастырях ее соблюдают, и во время постов. А в миру человек, избегающий физиологической близости, считается ненормальным. Вспомним того же Блока… Где же истина? И вот ваш друг, с которым вы дрались… Он, вы рассказывали, будет психиатром. Вероятно, найдет ответы на некоторые философские вопросы. По крайней мере, попробует.

Арам хмыкнул. Даст он, как же… Панин способен лишь дать в морду — и то не каждому.

— Хотя философские вопросы — они как раз всегда остаются безответными, — продолжал Бочкарев. — На то они и философские. Вы читали Евангелие?

Арам кивнул:

— Но я мало что понял…

— Это естественно. Есть книги, которые надо читать постоянно. И вот что интересно: церковь, скажем иначе — Премудрость, зовет к себе безумных: «Кто неразумен, обратись сюда».

— Получается, умникам нет входа в церковь? — удивился Арам.

— Верно. Всякую умность надо забыть у входа в храм. С другой стороны, если мудрость лишь в церкви, то вне ее — только безумие, неведение и слепота. Да, все правильно. Кто-то писал об этом… Не помню, кто именно. Входя в церковь, оставь ум свой и станешь истинно умным, оставь свою самодеятельность и станешь истинным деятелем, откажись от самого себя и станешь настоящим владыкой над собою. Но эта истина открыта немногим. И безумные разумники продолжают жить в ослеплении… Господь, странствуя по Земле, призывал грешников, приветствовал умственную и нравственную немощь и гнал прочь силу ума и деловитости. Да-да, умствующим и деловым людям не место в храме… И как много скрыто от таких премудрых и разумных и как много открывается младенцам!

— Петр Александрович, а почему вы стали заниматься историей? — спросил Арам.

Бочкарев протер очочки:

— Видите ли, Арам… В основе поисков древних цивилизаций лежит чувство более глубокое, чем страсть к науке. В особенности если учесть, что эти цивилизации исчезли без всякого влияния не только на наше развитие, но и на какое бы то ни было. И что мы ищем под этими чуждыми нам формами? Наверное, все те же основные причины человеческих страстей, те же начала добродетели и порока, те же житейские драмы, которые столько раз наблюдали и в себе и в других. А в истории, я вам уже говорил, меня всегда интересовал один вопрос — вопрос власти… Он неизменно самый зловещий и страшный в развитии любого государства. И у всех политических противников были обычно две противоположные точки зрения. Одни считали, что папский «меч», в смысле папская власть, власть церкви, выше, чем «меч» короля, то есть светская власть короля. А другие…

— Считали, что наоборот — выше королевский «меч»?

Петр Александрович улыбнулся:

— Нет. Другие утверждали, что оба «меча» по «длине» — равны, одинаковы. Чтобы тогда, в Средние века, кто-нибудь осмелился заявить, что светская власть откровенно выше церковной — нет, это было невозможно! Верхом смелости считалось объявить об их равенстве, но — уж никак не более. А в России, в нашей великой и идиллической дореволюционной России, система государственного управления была поставлена предельно четко и деловито. А именно: высшее и самое культурное сословие — дворяне — били купцов ногами в живот и кнутами по лицам. Купцы, в свою очередь, пинали сапогами в лица крестьян. Крестьянам оставалось — на иное они права не имели — бить только своих лошадей, в чем они иногда и перегибали палку — поклон Федору Михайловичу Достоевскому! Ибо им не на ком больше было отыграться. Вот, собственно, и суть всей иерархии управления монархической России, по которой некоторые до сих пор плачутся. Зато уж российские лошади оттого сделались самыми безропотными и одновременно закаленными, крепкими и выносливыми существами. Вот потому и были столь долгое время основной тягловой силой, транспортом и вообще опорой любого хозяйства во всех смыслах. И оставалась дореволюционная Россия аграрно-патриархальной страной, когда уже в других странах лошадей вовсю заменяли техникой. Господа иностранцы, видимо, животных жалели больше, потому и ездить предпочитали на механизмах. Или на рикшах — тоже можно…

Арам вспомнил о панинском дворянстве. Неужели оно выбралось на свет и уцелело до сих пор в этом наглом потомке?.. Кто знает.

— Дворянство спокойно и беззаботно пользовалось чужим трудом с тех пор, как исправники, предводители и губернаторы охранили его покой от призраков пугачевщины, — продолжал Бочкарев. — Таким образом, дворянство осталось без серьезного дела: вот важный факт, признаки которого становятся заметны с половины восемнадцатого века. Это дворянское безделье, политическое и хозяйственное, — основание, на котором во второй половине все того же восемнадцатого столетия сложился любопытный конгломерат со своеобразными нравами, отношениями и вкусами. Когда люди отрываются от действительности, от жизни окружающих, они обычно создают себе искусственное существование — а что еще им остается делать? И заполняют его призрачными интересами, привыкая игнорировать реалии, как чужие сны, а собственные грезы принимая за истину. А среди властителей, конечно, попадались самые разные личности. Например, римский император Антонин Гелиогабал — явно человек без комплексов, склонный к чудовищному мотовству и разврату. Стремясь доказать свою демократию, он как-то устроил конгресс проституток Рима, надел женское платье и обратился к ним так: «Товарищи!» А затем стал обсуждать с ними различные позиции совокупления.

Арам хихикнул.

— Александр Македонский умер в тридцать три года. Есть версия, что от белой горячки. Во всяком случае, пил он запоями. И три недели до смерти как раз пил. Вообще это надо было постараться: в те времена пить запоями и умереть от так называемой белухи, когда самым крепким напитком тогда было крепленое вино. Водка и другие напитки такой крепости — изобретение уже Средних веков. Помните, как в «Преступлении и наказании» купец на поминках Мармеладова выпил десять рюмок водки и стал громко кричать и поднимать шум? Немного странно, вы не находите? Ведь в те времена водка была не такой крепкой, как сейчас. Сорока-градусовку изобрел Менделеев. Или вот еще любопытный тип — Карл Маркс. Отпрыск многих поколений раввинов, проповедовал братство рабочих, но женился на баронессе Женни фон Вестфален. И все равно ратовал за уничтожение этой самой аристократии. Жил на нетрудовые доходы и мог бы жить как настоящий буржуй, если бы он не спекулировал на бирже, где все проигрывал. Был на содержании у капиталиста Фридриха Энгельса. В стародавние времена такие люди, как Карл Маркс и Гитлер, просто попали бы на костер инквизиции. Жестоко? Но что лучше для человечества? При Сталине Карл Маркс, думаю, угодил бы в концлагерь как тунеядец. А в более поздние годы его посадили бы в дурдом или выбросили за границу. В советское время мы все обчитались: инквизиция, жестокая и мерзкая, жгла людей на кострах. Но теперь, когда нам, в прошлом атеистическим детям, на многое открыли глаза, когда мы наконец-то поняли, с какими темными и вполне реальными силами может иметь дело человек, сознательно или несознательно соединившийся с бесами, то невольно думаешь: а так ли уж не права была эта «жестокая и мракобесная» инквизиция? На Западе ведьм сжигали на кострах, а на Руси — пороли кнутом. Но не дала ли тут слабину именно наша извечная русская гуманность? Ведь если разобраться: пусть ведьмы превращают нас в свиней или лягушек, а мы, вместо того чтобы уничтожить их и спасти от них общество, всего-навсего побьем их кнутом?

Арам усмехнулся.

— И опять о дамах. Например, о Мессалине, жене римского гомо-императора Клавдия, который приказал убить ее в двадцать шесть лет. Вам кажется, что она прожила мало? Да, немного. Зато успела завести себе невероятное количество любовников, и если кто-то из них ей не угождал, то не церемонилась: моментально приказывала его убить. Кстати, на Западе Екатерину Великую называли русской Мессалиной. К этому же типу относится царица Тамара из поэмы Лермонтова. У мужчин Мессалине соответствует тип Дон Жуана. В медицине это называется сатириазис. Очевидно, ваш друг, будущий психиатр, знает о таком.

Нет у меня больше никакого друга, злобно подумал Арам. И этот Панин… Он сам напоминает похожего типа.

— Подобные донжуаны не способны любить женщину по-настоящему и охотятся за ними, только чтобы доказать окружающим и самим себе свою мужскую состоятельность, — продолжал профессор. — Это, конечно, сам Дон Жуан и Чайльд Гарольд лорда Байрона, тоже слывший ловеласом. У Лермонтова это герой нашего времени Печорин. И почти все из них одержимы синдромом власти. Печально… А как вы думаете, Арам, кто в действительности обладает настоящей властью в современном мире?

Арам пожал плечами. Его пока этот вопрос не тревожил.

— Во всяком случае, не тот, у кого под рукой «красная кнопка», и не тот, кто отдает приказы заводам и войскам, руководит экономикой или армией, — задумчиво сказал профессор. — А кто тогда? Очевидно, тот, кто способен формировать самосознание людей и государственное мировоззрение. Поэтому главное в этом мире — удержать контроль над общественным мнением, разрушить, сломать мешающие идеологические приоритеты и создать вместо них иные, удобные для себя. Вот за это идет настоящая борьба… И такая концептуальная власть над обществом, если она окажется в руках злобных людей, смертельно опасна для любого государства и народа — особенно для народа русского, доверчивого и доброжелательного. А в принципе в мире мало что меняется, поэтому учите историю, господа… Истории народов редко умещаются на клочках суши, переданных им прошлым, — и снова опрокидывается, клубится, медленно оседает пылью степь… Хотя во многих новомодных исторических романах присутствует не только вполне оправданный исторический домысел, но еще и исторический вымысел. Вам понятна разница между этими понятиями? — Бочкарев помолчал, словно задумался о чем-то очень своем. — Есть воспоминания, напечатанные еще в советское время и написанные каким-то соратником Ленина, который вместе с ним где-то купался. И этот единомышленник якобы наблюдал, как Ленин идет по длинной отмели, погружаясь в воду лишь до половины голени, и думал: «Ильич идет по водам, как Христос!» Вы представляете, Арам, настоящего антихриста сравнить с Христом!.. Те же самые ассоциации, библейские, незыблемые, но как использованные! Все повторяется… В Древнем Египте «рукоположенный» фараон выходил к народу в одной набедренной повязке и носился вокруг пирамиды, обгонял быков… Народ смотрел и восхищался. А ныне? Один президент бегает в трусах и майке с ракеткой на корте, другой скользит по льду с клюшкой… Народ смотрит и восхищается. Да, все повторяется с древнейших времен. Викинги стояли на стругах во фьордах и грабили проплывающих мимо, а сейчас точно так же действуют братки на БМВ. Мы все учились в институтах, жили среди одинаковых обоев, наливали в стаканы одинаково горькую воду… И тихий потомок Чингисхана пил чай в моей комнате… Зазвенел звонок на лекцию. Арам встал:

— Извините, я задержал вас…

— Нет-нет, что вы! — замахал руками Петр Александрович. — Я всегда рад вас видеть…

Глава 18

Разговоры с отцом после драки были намного сложнее и далеко не так интересны. Кроме того, после неожиданных исчезновений Арама — а он теперь довольно часто бывал у Светланы — родители словно затаили некую обиду. Особенно мать. Неужели она и впрямь верила, что сумеет удержать сына возле себя навсегда?..

Однажды Арам вернулся домой необычно рано, удивив этим обрадованную Станиславу Владимировну, наспех поужинал и уткнулся в телевизор.

— Ты не заболел? — с тревогой спросила Стася.

Арам покачал головой. Он не сумел бы ответить на вопрос, что показывают, хотя не отрывал глаз от экрана, поскольку был очень далек от телевизионных событий.

Отец тоже пришел не слишком поздно, повозился на кухне, поговорил с матерью и, осторожно постучав, вошел к Араму в комнату. Присел рядом на тахту.

— Ты как? — спросил он.

— Лучше всех! — отрезал сын, не повернувшись.

— Молодец! — похвалил Айрапетов-старший. — Что смотришь?

Арам пожал плечами:

— Понятия не имею. Кто-то мельтешится и что-то говорит.

— А зачем тогда тебе это нужно? Можно я выключу? — Отец заглядывал Араму в лицо заискивающе и ласково, и Арам устыдился:

— Конечно, выключай. Я просто размышлял под этот дурацкий аккомпанемент.

Отец встал, и экран наконец погас. Стало тихо. Где-то во дворе начали перелаиваться собаки.

— Сынок, — осторожно начал Айрапетов, опять присаживаясь на тахту рядом, — я что-то плохо тебя понимаю… Ты решил расстаться с Валерием?

Арам кивнул. Странно, а разве могло быть иначе? И его решение окончательное и обжалованию не подлежит.

— Но… — Отец помолчал. — Валерий, на мой взгляд, такой приличный парень… Заботливый, внимательный… Вы столько лет дружили…

И Арам взвился. Они, видите ли, дружили! Ну вот пусть отец и дружит дальше! С этим Тумановым!

Именно это он и посоветовал родителю, постаравшись немного смягчить формулировку и интонацию.

— Этот Туманов какой-то липкий, — определил Арам характер отцовского друга.

— Пожалуй, — согласился с ним Айрапетов-старший. — Наверное, ты прав… Мы с матерью его как-то не разглядели. Но он нам немало помогал, и совершенно бескорыстно.

Арам выслушал вполуха. Что говорить, когда нечего говорить… Но приходится.

— Этот Валерий… Скрытный он чересчур. Хотя мне раньше всегда было с ним спокойно… Возникало такое чувство, когда я сидел рядом с ним, что все у нас будет хорошо и даже отлично. И я ничем не мог объяснить это ощущение…

Айрапетов покосился на сына.

Мало ли кто дерется из-за девушки… Но Арам моментально сделал глобальные, далеко идущие выводы, прямо-таки забросал парня грязью и объявил, что он неприятен… Ладно, неприятен… Вечно улыбается… И ни слова в простоте…

Вигену тоже больше нравились открытые, легкие характеры, чем заковыристые.

Но когда-то, в прошлом, теперь уже ставшем далеким и реявшем в воспоминаниях, Айрапетов очень дружил с Тумановым. Был многим ему обязан. И характером сын в Михаила не пошел — тот всегда был игривым, легкомысленным, предельно контактным. Вечный неугомонный ловелас… Откровенный бабник. Только Валерий казался еще хуже, намного тягостнее и сложнее. С этаким придется всю жизнь мучиться да его проблемы разбирать. Хотя уж как жена мучилась с Тумановым…

Айрапетов понял, что зашел в тупик.

— На некоторые вещи ничем ответить нельзя — можно только дать в морду, — бросил Арам. — Так и Петр Александрович считает.

Сын вырос. Обзавелся новыми авторитетами. И его сложности — сложности уже взрослого человека — оказались куда тяжелее подростковых и юношеских. Тогда он вечерами неизменно терпеливо ждал возвращения отца из клиники, потом дожидался, пока тот поужинает, и садился возле него, прижимаясь щекой к отцовскому плечу. И начиналась задушевная беседа, рассказы обо всех сегодняшних событиях, вопросы, вопросы, вопросы без конца…

Виген всегда с нетерпением ждал этих вечерних часов. Сидели в полутемной комнате, не включая верхнего света. Смутный блик настольной лампы бросал на стены размытые пятна. Стася ходила на цыпочках…

Теперь Арам стал замкнутым, нервным, дергался по пустякам, искал чего-то запредельного… Романтическая натура… Наверное, в жену. Айрапетов никогда романтизмом не отличался. Может, кто-нибудь был в роду…

— Почему люди обожают смотреть на огонь? — задумчиво спросил Арам, уставившись в камин.

— От наших предков досталось по наследству, — устало откликнулся Виген, с наслаждением вытягивая ноги поближе к теплу. — Когда-то точно так же сидел возле пещеры первобытный человек, уставившись на костер. И пытался в его языках разглядеть свое будущее…

— Это войну, что ли? — хмыкнул Арам. — Да не одну, а великое множество… О них часто вспоминает наш профессор Бочкарев.

— И их в том числе. А еще наш далекий предок пробовал увидеть в огне свою любовь, своих друзей, своих врагов… Чтобы потом легко отличить их и найти на Земле.

— И увидел?

— Если бы… Тогда, сынок, может, и жизнь на Земле наступила бы совсем другая. А знаешь, самое ценное на Земле — это дружба.

— Это ты сейчас так подумал, — логично возразил Арам. — Судя по обстоятельствам. А когда-то, — он хитро прищурился, — ты был убежден, что нет ничего выше и сильнее на Земле, чем любовь.

Айрапетов-старший слегка покраснел:

— Ну, пусть так, ты прав… Человеку свойственно ошибаться.

— А почему ты думаешь, что ошибался тогда, а не сейчас? Ладно, не обращай на меня внимания. Я болтаю всякую чушь собачью.

— Не люблю ворошить старое… — пробормотал Виген. — Оно как осенние листья — давно ушло в землю… Да все помнится… Извини… Я хочу тебе рассказать о нас с мамой… — неловко продолжал Виген.

— И ты рвешься к мемуарам! — простонал Арам. — Нашел время для воспоминаний!

Айрапетов-старший нервно закурил:

— Душа человеческая, сынок, времени для исповеди не выбирает. Наболит у нее — вот и кричит она, исходит мукой и страданием… А насчет дружбы… Есть на Земле честность и верность. А пока они остались, и Земля будет. Друзей и родителей надо всегда почитать. Что это за люди такие, которые родителей не уважают и забывают?.. На Кавказе живут по-другому…

«Забубнил, — злобно подумал Арам. — Чуть что, сразу: «Сынок! Сынок!» Как в фильме «Золушка».

— Кучеряво… Но мы с тобой не на Кавказе, а в Москве! Здесь другие законы, не твои правильные законы гор. И почему я должен почитать, как ты говоришь, этого Панина?! Какой он мне теперь друг?! Он подлец, негодяй!

Отец смотрел как-то растерянно.

— Думать о предателях и помнить их всех, конечно, не надо, а вот лишний раз без толку душу себе бередить — совсем не обязательно. У воина, когда он идет в бой, сердце должно быть на месте. Это правило, даже закон. И не стоит тебе их отвергать. А человеческая доброта закончится вместе с родом человеческим. Или наоборот… Мне кажется, что Валерий добрый. Вы дружили много лет… Но только он почему-то свою доброту прячет поглубже, будто стесняется. А разве это плохое качество? Нет, конечно. Хорошее, очень хорошее… Боюсь, что с ним произошло какое-то недоразумение… И надо уметь прощать…

— Добрый, как же! — усмехнулся Арам.

Валерка всегда о себе говорил так:

— Я не добр, но надежен. У меня природный цинизм компенсируется огромным чувством долга. Почему же, несмотря на это, за цинизм мне в жизни все равно достается?

И Арам как-то ему ответил:

— Ну, ведь тебе не придет в голову, если у тебя болит горло, снизить себе дозу панадола на том основании, что у тебя не болит, скажем, еще и зуб!

Отец курил и смотрел в огонь.

— Вот Земфира пела: «Курить — значит, буду дольше жить!» — хмыкнул Арам. — Разделяешь девичье мнение?

Айрапетов-старший ответил предельно деловито, с тонким куражом, подстраиваясь под интонацию сына:

— Она не права.

— Говорят, что курение вредит организму, а никто ведь этого не доказал! Где доказательство, что болезни курящих связаны именно с их куревом? Непросто и доказать, что вредно злоупотреблять алкоголем.

— Чтобы это понять — достаточно просто посмотреть на алкоголиков. — Отец задумчиво дымил в потолок.

— И на Панина тоже достаточно посмотреть. Так что насчет недоразумения с ним… — продолжал Арам. — Пусть каждый из нас останется при своем мнении. Зато потом из множества разных суждений легко составить четкую характеристику. Хотя она мне совершенно не требуется. И так все ясно.

В отличие от него Виген запутался окончательно.

Он по-прежнему любил жену. И слишком хорошо понимал, какими сложностями обернулась для нее жизнь.

Оставшись без матери, Стася упорно пыталась сберечь для себя тех, кого могла: отца, бабушку, мужа, сына. Она словно забывала, упрямо не хотела помнить о том, что жизнь все равно сильнее, что она неизменно настаивает на своем и заявляет свои права, что уходят все и всегда… Просто в разное, обозначенное Небесами время.

Стася абстрагировалась от этой мысли — и мечтала все сделать по-своему. Она была очень несчастна, и Виген жалел ее, страдал вместе с ней и понимал, в какое тяжкое, почти невыносимое испытание может, в конце концов, превратиться жизнь Станиславы, если она не пересмотрит своих взглядов.

Однако ничего пересматривать Стася не собиралась, и Виген пробовал ее уберечь, но разве это в его силах…

Стася с его помощью выдержала смерть бабушки и отца, от которого в последний месяц его жизни Виген почти не отходил — взял отпуск. Но потом вырос Арам и заявил о своих правах… И Стася впала в ужас.

— Нет! — сказала она. — Я его никому не отдам: ни армии, ни девкам, ни науке! Это мой сын и только мой!

Сознавать настоящую глупость своего желания Станислава отказывалась. Она вообще не желала мыслить, когда дело касалось Арама, и лишь твердила свое:

— Это мой сын!

В ту ночь, когда Арам впервые не пришел домой и не позвонил, со Стасей случилась истерика. Да еще это ограбление в тот страшный день…

И Виген поклялся себе, в который раз, сделать все от него зависящее. Тогда рыдающая Стася попросила развести Арама с Женей. Она почему-то была убеждена, что все зло исходит именно от этой девицы.

Сидевшая рядом Галина кивала. Ей тоже не нравилась Женя.

И Виген сдался и пообещал исполнить желание своей Кувшинки, правда подумав при этом, со сколькими еще девушками ему придется так «разводить» сына.

И вспомнил, что еще в советские времена в «Пионерской правде» фигурировали в отдельной рубрике два веселых остроумных друга-выдумщика — Петя и Вася, которые делали всякие мысленные и реальные изобретения. Каждый по-своему. Например, один покрасил свою лодку во все цвета радуги, а другой — свою лодку ошкурил, покрыл пинотексом, и получилась эдакая «первобытная» лодка с полным «рисунком» сучков. Чья лодка лучше? Ставьте, дорогие читатели, свою оценку каждой и присылайте письма в редакцию. Мы сложим баллы всех ваших оценок и вынесем вердикт — по читательскому голосованию.

Редакция так и делала: публиковала, кто на этот раз победил — Петя или Вася.

Дочка обожала этих приятелей-изобретателей.

И еще в те времена Петя и Вася, читая про мамонтов, вдруг задумались: какое хорошее, милое животное этот мамонт. Вот бы нам его вернуть в наше советское сегодня! Но как? И один предложил взять хорошо сохранившуюся «мумию» мамонта из вечной мерзлоты и, вытянув оттуда несколько сохранившихся клеток, мамонта клонировать. А другой выдвинул идею создания электронного мамонта — мамонта-биоробота, внешне не отличимого от настоящего, который может даже жевать зеленую ветку и радоваться, что она такая вкусная.

Да, довольно давно кто-то уже мечтал о том, о чем сейчас мы говорим почти определенно, и умел предсказывать будущее на манер гадалки.

Однажды Арам со смехом рассказал отцу, что спросил Валерку, не хочет ли тот завести дома рыбок. А приятель деловито ответил:

— Уже есть! Только виртуальные, электронные рыбки. У них много плюсов и преимуществ перед настоящими. Они так же плавают в «воде» под переливчатым светом, так же приятно на них смотреть. Можно их кормить. Для собственного удовольствия. А не накормишь — ничего страшного, они точно так же будут плавать бодренько дальше, им все равно. И еще кактус у меня «растет» возле компьютера. Зеленый, глаз радует… А поливать — не надо! Сплетенный из ниток и украшенный блестками.

Иногда Вигену казалось, и очень настойчиво, что Станислава тоже постоянно пробует создать себе такой вот неживой, искусственный мир, что жить в настоящем она не может, не умеет, не хочет. Ее вполне устраивают люди-клоны и люди-роботы. И сын ей нужен лишь подвластный и покорный, почти неживой, без собственной воли и личных желаний.

Но Виген любил Станиславу… Свою Кувшинку.

Глава 19

Поздним февральским вечером Валерий встретил Женьку возле ее дома. Она стояла с каким-то фраером, конечно, удивительно дорого и хорошо одетым. Шикарная дубленка и блестящие сапоги Женькиного ухажера бросались в глаза даже в темноте двора, где все полуразбитые фонари искривились и согнулись под снегом, как замученные ревматизмом старики, оказавшиеся теперь никому не нужными.

Валерий хотел безмолвно и незаметно проскользнуть мимо — что же мешать влюбленным? — но Женька его неожиданно окликнула:

— Эй, Панин! Не торопись, а то успеешь… Ты совсем зазнался, отличник Первого меда! Даже не заходишь… Хоть бы поздоровался.

— Ты занята, зачем мешать? — буркнул Валерий, вспомнил ее отвратительные обязательно розовые или лиловые лифчики и содрогнулся. Неужели нельзя купить белые или черные?!

— Аркадий уже уходит. Он очень спешит. Мы просто никак не можем с ним проститься, — внезапно низким голосом хохотнула Женька и, встав на цыпочки, поцеловала своего длинного кавалера. — Ну, Аркаша, пока! Звони!

Тот весело кивнул, усмехнулся, сверкнув в темноте белыми зубами, и исчез.

— Как всегда, поклонники, — пробурчал Валерий. — Ты не изменилась…

— А ты думал, что я за это время снова превратилась в девушку? — фыркнула Женька. — Напрасно надеялся! Или мечтал, чтобы я стала кикиморой? Тоже зря!

Она выпрямилась, лениво изогнулась и картинно порисовалась перед Паниным своей безупречной фигурой.

— Ну, что смотришь? Хороша? — с вызовом спросила она.

— Д-да… Одним словом… — сквозь зубы нехотя согласился Валерий. — Девка видная…

Она всегда была как намек на что-то, таинственное и прекрасное… И нехорошее и темное одновременно.

«Возьми себя в руки, — приказал себе Валерий и вспомнил Арама. — Или опять драться будем?»

— То-то! — удовлетворенно сказала Женька. — А ты ведь подлец и сволочь, Панин! Совсем исчез, к телефону не подходишь, на мои письма не отвечаешь… А я ведь ждала, что ты вернешься…

— Ну да? — иронично справился Валерий. — Ждала меня вместе с этим шикарным типом? И очевидно, еще с парой-тройкой других. Ты ведь, Евгения, одним ухажером никогда не ограничивалась. Тем более теперь, когда приобрела вкус к настоящей жизни.

— А ты как думал?! — злобно прошипела Женька. — Что будешь на меня плевать, а я тут изойду слезами и высохну, как доска на солнце, от тоски и горя?! Нет, дорогой! Я, когда поняла, что тебе все равно, есть я или нет на белом свете, что ты на меня плевал и все забыл, решила жить иначе. Вот и живу! Как могу и умею!

— Можешь ты хорошо! — хмыкнул Валерий и повернулся, чтобы пойти дальше.

Но Женька вцепилась в его рукав.

— Слушай, Панин! Я давно догадалась, что служила тебе чем-то вроде игрушки, забавы, но зачем тебе понадобилось так ловко мной играть? Ты не такой уж негодяй и мерзавец, и так низко падать не любишь и не умеешь! Слишком гордый для этого! Объясни, в чем было дело?!

— Жень, не надо! — попросил Валерий. — Не стоит ворошить старое… Ты, в общем, догадалась правильно… Но говорить на эту тему я не хочу…

— А я хочу! — крикнула Женька, и Валерий догадался, что она немного пьяна. Видно, напоил тот длинный фраер. — Когда папа умер, сразу после Нового года, и мы с мамой остались одни, мне было так плохо, так тяжело… Я не знала, куда кинуться за помощью, к кому обратиться… Нас сразу бросили и забыли все папины друзья и коллеги. Вообще все! И я подумала: ничего, ты ко мне вернешься, и тогда у меня в жизни будет настоящая опора!

Евгений Петрович, став бизнесменом, моментально оттолкнул всех своей суровостью и недоступностью. Так же точно он расправился и с родственниками жены. Поэтому друзей у него не оказалось. Во всяком случае, после похорон никто из его знакомых и коллег в дом Мягких носа не казал.

Серафима Гавриловна целыми днями только плакала.

— Мама, — наконец раздраженно заметила ей Женя, — нельзя же теперь оплакивать отца вечно! Надо ведь что-то делать!

— Да что я могу? — снова залилась слезами мать. — Я ничего не умею…

Это была правда. Она не умела ни почистить картошку, ни зажарить яичницу, ни вымыть полы.

Домработницу Тосю пришлось уволить сразу, а потом Женя в изумлении и панике обнаружила, что никаких больших денежных запасов в семье не насчитывалось. Вероятно, они с матерью абсолютно бездумно тратили деньги на украшения и тряпки, мотали на курорты и престижных портних и парикмахеров, на дорогостоящую мебель, посуду, хрусталь… Глупые, неопытные, легкомысленные… И чересчур беззаботные.

Валерию стало стыдно и противно от самого себя. Хорошо, что Женька в темноте не могла разглядеть его расстроенное виноватое лицо. Когда на тебя надеются, ждут от тебя защиты, успокоения, это очень приятно. Но и трудно!

— Жень, ну какая из меня опора? — смущенно пробормотал он. — Ты ошиблась…

— Ошиблась… — горько повторила Женька. — Это уж точно, что ошиблась… Но я долго надеялась на тебя и продолжала тебе верить… А ты… Эх, ты… — Она горестно махнула рукой и побрела к своему подъезду. У дверей остановилась и оглянулась: — Я любила тебя, Панин… Может быть, так сильно я уже никого и никогда любить не буду… Не знаю… Я чем-то виновата перед тобой?

Валерий досадливо поморщился:

— Если ты держишь слона за заднюю ногу, а он вырывается, самое лучшее — отпустить его. Жень, ты ведь знаешь, я сумасшедший.

— Еще бы не знать! — крикнула она. — Именно поэтому собираешься их лечить. Как все психиатры! А процент дураков и безумных во всех профессиях примерно одинаков!

За Женькой гулко хлопнула дверь. Валерий стоял и глядел на этот хорошо знакомый подъезд, на его освещенные окна и чувствовал себя распоследним негодяем. Нет, он никогда не сможет рассказать Жене обо всем. Это выше его сил. И это совсем доконает Женьку, убьет ее. Кому она нужна, эта правда… Пусть все останется по-прежнему… Так будет лучше. Хотя на самом деле ничего хорошего в сложившейся ситуации и впереди себя Валерий сейчас не видел…

Домой Валерка приплелся, с великим трудом заставляя себя двигаться. Галина Викторовна не задала ни одного вопроса, погрустнела и моментально накрыла на стол. Валерий сел ужинать, и сразу позвонил телефон. Трубку сняла мать.

— А-а, это ты…

По ее тону Валерий тотчас догадался, кто звонит. Давненько не слышали…

— Да, все в порядке… Он ест. Недавно пришел. Устал. Ну хорошо…

Мать вошла в кухню.

— Дядя Витя просит тебя…

Валерий мрачно пробубнил вместо приветствия:

— Никак, драгоценности объявились?

Дядька захохотал:

— Голубь ты мой! А ведь и вправду объявились. Лежат себе и смеются… Матери только не говори. Значит, встречаемся завтра в семь вечера у центрального входа в парк. А вот ты мне пока объясни один случай, будущий доктор. Раньше, когда я начинал болеть, прекращал холодное обливание и разбаливался сильно, и невольно завязывал с холодной водой надолго, потом начинал все заново. А тут вот недавно, встав с насморком, все равно облился по всей форме. И что же? Насморк через час прошел. Странно, но сие — факт, упрямый и наглый. Как его истолкуешь?

— Ну, насморк просто испугался и убежал! Кто же не испугается четырех ведер ледяной воды, которые вы радикально на себя вылили? Если бы пять, он удрал бы еще быстрее.

Мать смотрела вопросительно, но спрашивать не осмелилась.

— Насморк он лечит… — пробормотал Валерий.

«Дурит меня дядька, за нос водит, — думал он. — Ничего там никогда и не было! Хотя зачем тогда он сам там искал?»

Фантазии, иллюзии… Дядька сам уже настолько привык им верить, что жизни без них не мыслит.

Около семи Валерий аккуратно появился на условленном месте. Дядьки не было видно.

Валерий вспомнил дядю Борю, его странные предостережения и оглянулся на парк. Деревья шумели глухо и настороженно. Но это ему казалось, дурацкие фантазии… Деревья всегда шумят одинаково. Просто люди воспринимают их шум по-разному.

Привык Валерка к этому парку…

В небе медленно кружилось заиндевевшее колесо, на аллейках кричал чем-то довольный или недовольный морозоустойчивый молодняк, день заканчивался. И парковая жизнь тоже. На сегодня. Завтра все будет по-прежнему: колесо, вопли, детишки на дорожках…

Осенью в Измайловском парке к Валерию подошел незнакомый тип с невыразительной, невзрачной внешностью. Такого даже если постараешься, запомнишь не слишком. И сказал:

— У меня к тебе, Валерий Панин, очень серьезный и абсолютно конфиденциальный разговор. О нем не должен знать никто: ни твои родители, ни соседи, ни друзья.

Валерка насторожился и на всякий случай приготовился к бою и нащупал стилет в рукаве. Откуда этот проходимец знает его имя и фамилию? Что все это значит? Он терпеть не мог никаких тайн и секретности, когда их требовали от него, хотя сам вел довольно скрытную личную жизнь.

— А вы кто? — спросил он мрачно.

— Отойдем, — предложил незнакомец.

В глухом закоулке темной пустой аллеи подозрительный тип показал удостоверение сотрудника агентства частного сыска. Это еще больше не понравилось Валерию. Он давно хорошо знал, чем пахнет дело, если к тебе подходят ни с того ни сего подобные дяди с бесстрастными физиономиями… И сильно забеспокоился.

Очевидно, дядька догадался о его тревоге. Это было неприятно. Валерка думал, что его не так легко раскусить.

— Не волнуйся! — криво и противно ухмыльнулся опасный тип. — Просто тебе тут надо выполнить одно задание…

— Какое еще задание? — сильнее нахмурился Валерий. — От кого?

Сотрудник ухмыльнулся:

— От тех, кто платит. Ну, не пугайся! Задание легкое, как таблица умножения. Девушек любишь? — И он вновь мерзко, сально ухмыльнулся.

Валерия передернуло.

— Допустим, а что? — осторожно вступил он в новую загадочную игру.

— Вот и хорошо, — ласково кивнул детектив. — Верю, что у тебя все получится. Нужно увлечь одну девушку. Красивую, модную, неглупую… Погулять с ней и вскружить ей голову. Тут, понимаешь, какое дело… — Дядька оглянулся, проверяя, нет ли кого поблизости. — Один человек хочет, чтобы его сын не встречался больше с этой девицей. Для этого нужно кое-что подстроить… И ты, парень дворянского происхождения, справишься с задачкой как нельзя лучше. Лучше других.

Сыщик весьма удачно и ловко капнул на чувствительную струнку в душе Панина. Тот был предельно самолюбив, и его гордость, заботливо политая водой из рук опытного детектива, тотчас стремительно рванулась вверх, словно та водичка оказалась живой.

Вот даже как… Его, простого в общем-то парня Валерия Панина, сына врачей, присмотрел некто, очевидно, высокий в стране! Ничего себе! Кому рассказать — не поверят.

— А что дальше? — спросил Валерка. — Одним словом…

Все-таки природная осторожность нашептывала ему о некой опасности.

— Дальше? Уже подумал про теплую приятную постельку? — развязно хмыкнул дядька. — Ты парень резвый, знаем, знаем… Но пока лишнего себе не позволяй, погуляй с ней вот тут, в парке, для начала. Там видно будет. А вообще, этому человеку все равно, что там будет дальше. Главное — развести его сына с девахой. Можешь ее продинамить, дело твое. Тут твоя полная инициатива и фантазия. Творческое дело!

— А жениться потом не придется? — выпалил Валерий.

Его ужаснула эта подневольная свадьба.

Детектив заржал:

— Ох и лихой малый! Прямо подметки на ходу рвешь! О женитьбе говорить рано. В общем, ты меня понял… Но смотри! — Он выразительно погрозил толстым корявым пальцем перед носом Панина. — Чтобы выполнил все на ять! Иначе… — Морда у него стала чересчур свирепая. — А вообще не тревожься, вот… — И он вытащил ласково прошуршавшую пачку долларов. — Это только задаток. Остальное получишь потом.

— Ладно, — буркнул Валерий, засовывая деньги в карман. — Давайте позывные!

— Чего? — не понял малость туповатый, несмотря на работу в органах, дядька.

— Ну, как там ее звать-величать, эту вашу деваху! И где живет. Я же не могу ее отыскать самостоятельно. Всех красивых в округе перебирать, что ли?

— А-а! — дошло наконец до сыщика. — Она живет в твоем дворе. Женя Мягких. Поди, знаешь такую?

— Женя?! — похолодел Валерий. — Нет, я не могу… Почему Женя?..

Дядька насупился:

— Ты чего, пацан, плохо соображаешь? Я же тебе все объяснил! И деньги выдал. Тут никакие не могу не допускаются! И вообще, что это еще за новости? Что за капризы? Почему ты вдруг не можешь? Не нравится она тебе разве? Да такие девушки нарасхват!

Валерий мялся, не зная, что сказать. Значит, отец Арама… Этот Айрапетов, приятель родителей Валерки… Ну и сволочь!

— Не в этом дело… — пробубнил он. — Нравится, не нравится…

— А в чем? — настаивал детектив. — Ты скажи, вдруг я все причины устраню одним махом.

— Ладно, договорились, — буркнул Панин. — Охмурю в два счета! Только потом не жалуйтесь, если она сама начнет таскаться за мной хвостом…

— Вот это, я понимаю, деловой разговор! — снова заржал дядька. — Молодец ты, парень! Не зря выбрали именно тебя. Но помни: наш разговор должен остаться строжайшей тайной!

— Да помню я, помню! Не совсем идиот! — пробормотал Валерий. — Чего уж тут не понять… Умный не спросит, дурак не догадается…

Так он стал ухаживать за Женей. И приударил настолько ловко, как умел лишь он один. Айрапетов сделал правильный выбор. Женька уже через неделю была без ума от своего нового кавалера и напрочь забыла обо всех остальных…

Сейчас Валерий вспомнил все это и совсем захмурел. Позже, после драки, он стал неаккуратно отделываться от Жени, что-то решать… И все это нескладно, нелепо, бездарно…

Внезапно подковылял дядя Боря.

— Гуляешь? А чего один? Где твоя краля мягковская?

Валерий потер лоб. Пошел снег — вялый, последний, тихое воспоминание о еще одной ускользающей зиме…

— Глаза бы мои ее не видели, эту кралю…

Дядя Боря хмыкнул:

— Чего так?

Валерка помолчал.

— Да так… Давно пройденный этап…

Сосед ухмыльнулся:

— Это как посмотреть… Ее ждешь?

Валерий покачал головой:

— Нет.

— А кого?

Вот привязался…

— Дядьку, — нехотя признался Панин. — Этого тоже бы сто лет не встречать…

Дядя Боря хмыкнул:

— А может, и не встретишь больше, кто знает… По твоему желанию.

— Как же, как же… — усмехнулся Валерий и осекся.

Слишком пристально смотрел дядя Боря, слишком тяжело…

— Ездил он не раз в эту вашу Берендеевку… Без толку мотался… Я ведь его еще в самый первый раз предупредил — сколько годов назад это было! — чтобы не лез не в свое дело! Там и без него охотников на сладкое предостаточно. Так нет! Не слушал!

Валерий удивился:

— А откуда вы его знали?

— Да как откуда? Брат он ведь твоей матери, соображай… В одном подъезде с Галиной живем…

Домой Валерий вернулся мрачным и сразу лег спать. Галина Викторовна, как всегда, никаких вопросов задавать не стала.

Глава 20

В первую мартовскую субботу Арам предложил Светлане поехать в Измайловский парк. Соскучился по его кривым и вечно грязным дорожкам, по его деревьям-долгожителям, по его глухим перелескам…

Света обрадовалась: она любила бывать где-то с Арамом — это давало ей определенное право на их общее будущее.

В метро в центре зала скакали два мужичка. По типажу — продавцы-челночники с рынка. Приняли боксерские стойки, пытаясь дать друг другу по морде, прыгали то туда, то сюда… И один вдруг завопил:

— Ты чё, брат?! Я чё-то не понял! Э-э!

Их уже окружили любопытные, но никто не решался подойти — все же два драчуна, хотя все чувствовали — стоит вмешаться. Один из пассажиров сделал первый шаг, другой — одновременно с первым — второй. Прибавился и третий — тоже надумал разнять разбушевавшихся.

— Ребята, кончайте! Ну что за фигня-то?

Их отвели друг от друга, и тут один из задир тотчас бросился бежать и смылся. А другой попытался бежать за ним, но его не пустили. И он заорал истерично, указывая вслед удравшему:

— Ну, он по уху мне дал! Нет, ну вот подошел и просто так дал по уху! Нет, ну понимаете: подошел вот тут ко мне и — по уху!

— Ладно, дал, и что теперь делать! Надо успокоиться! И простить, — сказал один из миротворцев.

Челночник махнул рукой, действительно немного пришел в себя и пробурчал:

— Ну конечно, вы правы, надо прощать, верно… — и спокойно ушел.

Арам и Света наблюдали сцену со стороны. С некоторых пор Айрапетов старался не ввязываться в конфликты — ему уже не раз указывали на место. Кавказец, дескать…

Уже на перроне метро Арама охватило блаженство — пахло родной, мокрой, еще не оттаявшей землей и еще чем-то таким, что не поддается никаким сравнениям и описаниям. Арам и Светлана, взявшись за руки, долго брели вглубь, не замечая ни времени, ни погоды, ни расстояния.

И вдруг Света испуганно вскрикнула — от дерева отделилась темная мужская фигура. Арам вгляделся:

— Мурзик, привет! Давно не встречались.

Жиган подошел, покуривая какую-то дрянь. Воняло непередаваемо.

— Ты ведь слинял. Слушай, чего скажу… Твой кент, что девку у тебя бляданул…

Светлана глянула вопросительно. Арам поморщился: как все это не к месту! Не стоит, так сказать, благодарности…

— Я тут лукал… Он по чужой воле. Забздел он малость… Ему твой отец велел тебя с ней развести. Башлей дал… Прилично…

— Пургу гонишь… — пробормотал Арам, пытаясь осмыслить сказанное.

— Мне беса гнать ни к чему, — сплюнул Мурзик. — Это по отцову приказу да по его приколу за вами следили. Твой отец — он много чего может. Особо если на дурняк. Так масть легла. Ну, бывай! — И жиган растворился среди стволов, темный и малозаметный, почти неслышный в мартовском лесу.

Светлана стояла, уставившись на Арама.

— Это кто? Это он… про Женю?

Что-то больно резануло Арама по лицу. То был взгляд Светы.

Он вскинул голову и ответил выстрелом на выстрел — взглядом на взгляд. А потом схватил ее за руку:

— Поедем!

До самого Ясенева они молчали.

Вечером Валерию на сотовый позвонила мать.

— Валерик, у нас большое горе…

— Какое на этот раз? — отозвался он без всякой интонации.

— А какое было? — насторожилась Галина Викторовна.

— Ладно, никакого… Что случилось?

— Дядя Виктор погиб…

Валерий понял не сразу.

— Погиб? Как это?.. Почему?

— Его нашли убитым в своей квартире… Со сломанными шейными позвонками… Ты поедешь на похороны? Это в четверг.

— Не могу, — холодно отказался Валерий. — Много дел.

— Ты знаешь, — расстроенно сказала мать, — там было еще ограбление… Следователь говорит, что из квартиры вынесли много ценного… Взломали сейф…

— Сейф? — присвистнул Валерий. — Нашел дядька таки ваши фамильные драгоценности… За то и поплатился. Классический синдром обесценивания жизни.

Мать вздохнула:

— Тебя тоже будут вызывать к следователю…

— Ладно… — пробормотал Валерий. — Будут так будут!

Почему-то вспомнились строки Окуджавы:

Совесть, Благородство и Достоинство —

Вот оно, святое наше воинство.

Протяни ему свою ладонь,

За него не страшно и в огонь.

Лик его высок и удивителен.

Посвяти ему свой краткий век.

Может, и не станешь победителем,

Но зато умрешь, как человек.

Валерка думал об Араме. И никто другой на всем белом свете сейчас не волновал Валерия.

Арам метался. Перед глазами стояла Светлана, такая храбрая и несчастная, и от этого становилось все хуже. Она пыталась быть смелой и мужественной… Та необыкновенная легкость между ними, нечаянно подаренная судьбой… Летние дни казались прохладным озерцом посреди жарко бушующего пламени ненависти окружающих… И эта встреча в парке… Будь он проклят, Мурзик! Кто его тянул за язык?!

Арам наливался отчаянием. Оно уже полилось через край. Он хотел быть со Светой, какая она есть, но… Оставалась одна тема, вечная, болезненная и нехорошая. Женя… То был ведь выбор твой…

И еще Валерий, которого вынудил так поступить Айрапетов-старший… Хотя можно ли заставить взрослого человека?..

Но что теперь делать Араму?.. Что?!

Солнце садилось, и тень Арама, медленно бредущего к метро из института, качалась под ногами, мельтешила.

Будто напоминала о прошлом. Тени прошлого — что-то из мировой литературы.

Что-то опять больно резало лицо. То был взгляд Светы.

Арам остановился, подумал и резко повернул назад. Профессор Бочкарев еще не ушел, сидел на кафедре, опять рассматривая какие-то гравюры.

— Садитесь, Арам, — обрадовался старик. — Вот к вопросу о пресловутом менталитете… Недавно, насмотревшись на японские гравюры, я вдруг понял: японские художники достигают замечательного совершенства в воспроизведении флоры и фауны и в то же время в сфере человеческой жизни рисуют образы, лишенные всякой реальности, создают вымышленные фигуры. Трудно отгадать основную причину некоторых мод в Японии, если только на моду вообще может быть какое-нибудь основание. Дамы вырывают себе брови, заменяя их двумя толстыми черными полосками, намазывая их на три или четыре пальца над глазами. Уж не чувствуют ли эти красавицы с выдающимися скулами, что овалам их лиц многого недостает, а потому и думают удлинить их с помощью женской хитрости, стараясь приподнять брови, которые природа поместила слишком низко? Точно так же мы порой стараемся отлакировать свои души… Не покаяться, а именно замазать все наши грехи, замалевать их толстым слоем самолюбия. Меня как-то соседский мальчонка лет двенадцати спросил, где живут туземцы. Я подумал, что в его представлении это люди, до сих пор не затронутые цивилизацией. И если на то пошло, то мы все — тоже туземцы. По изначальному определению этого слова. — Он внимательнее вгляделся в лицо Арама. — У вас опять что-то произошло?

— Да! — выпалил Арам. — Петр Александрович, я не понимаю… Как же так?.. Я узнал совершенно случайно…

Это отец… Его мать заставила, я думаю… Это они подкупили Валерку, чтобы он увел у меня Женьку… Понимаете?! И как мне теперь разобраться с родителями? И как с Валеркой? Он ведь не по своей воле…

Профессор протер очочки:

— А по чьей же? Воля у всех своя собственная… Конечно, можно человека путем долгих унижений, избиений и мытарств заставить забыть обо всем, и о воле в том числе. Такая практика имеется в арсенале любого государства, и нашего в том числе. Но здесь немного иной случай. Вашего друга не пытали, над ним не издевались… Его просто купили. И он легко позволил себе продаться. Знаете, Арам, таких продающихся и предающих людей на Земле не так уж мало. Многие даже не подозревают о своей продажности до поры до времени. Вот как ваш приятель… Это пренеприятное открытие. Для всех, и для самого купленного особенно.

— Вы думаете, он переживает?

Бочкарев серьезно кивнул:

— Я очень на это надеюсь…

— А мои родители? — Арам нервно дергал себя за рукав свитера, тянул его во все стороны. — Как они могли додуматься до такого?! Так опуститься… Почему люди так любят врать? И разве это любовь ко мне?!

Профессор вздохнул:

— Звучит на редкость банально, но семья — это та самая капля, в которой прозрачно отражаются все сложности и неровности любого государства. Если люди не могут построить свои собственные семьи, то они и не в силах преобразовать страну. А если берутся за это… Такая черта характеризует психопатов, о чем явно знает ваш друг. И власть проявляется прежде всего в семье, когда кто-то хочет и пробует управлять окружающими.

Если мы попробуем проверить комплекс власти на практике… Ведь природа создала женщину более доброй, мягкой и податливой, чем мужчина, и, значит, власть обычно не свойственна женской натуре, хотя связь между комплексом власти и садизмом заметнее именно у женщин. Возьмите любую даму, добившуюся какого-нибудь высокого кресла. Это не обязательно Екатерина Великая, а, например, начальница какого-нибудь отдела, ваша кураторша, например…

— Характер у нее не очень, — пробормотал Арам.

— Верно. Хотя женщины-руководители часто неплохие работники. И умеют заставлять трудиться других. Но на них нередко жалуются, с ними трудно, они порой словно нарочно издеваются над людьми. Это своего рода естественный отбор. Почти по Дарвину. Но если вы присмотритесь, то заметите одну странную закономерность: почти у всех этих деловых и энергичных женщин почему-то не клеится дело с мужчинами. Или они никак не могут выйти замуж, или у них несчастливый брак, или муж-размазня, или они разведены. А если у них есть дети, то позже с этими детьми тоже начинаются всякие неприятности. Словно какая-то роковая судьба, карма.

Арам слушал очень внимательно. А ведь его отец и правда подкаблучник.

— Любовь — удивительное чувство, даже не просто чувство, а состояние влюбленного человека, — продолжал профессор. — И она начинается тогда, когда один вдруг прозревает и видит глубины другого, его сущность. Словами это не выразить… Любовь — это когда один смотрит на другого без всякого желания им обладать, без желания над ним властвовать, без желания как-то использовать для себя чужие чувства и возможности. К сожалению, мы многое извратили, и у нас теперь любовь, как всякое чувство, не лишена эгоизма. Она должна быть другой, просто обязана, это закон Евангелия, но что людям законы… Все любят устанавливать их сами. И мы часто, не ведая, что творим, делаем зло, которое кажется нам прекрасным. Всем нам свойственно ошибаться. И порой мы защищаем кого-то и убиваем его обидчика, на самом деле — неплохого человека. В гармонии мира страшны даже не те казни и убийства, которые совершаются во имя злобы, во имя личной мести, во имя стихийного звериного чувства, а те, которые совершаются во имя любви к человечеству и человеку. Да, опять парадокс, но правда. Как часто мы пользуемся дьявольской силой… А в результате она пользуется нами. Гордость — источник всех зол. И гордый ум ради абстрактной справедливости готов разрушить все вокруг. Опаснее для нас дружба и соблазны развратного народа, чем вражда их и оружие. Святитель Феофан когда-то сказал просто прекрасно: «Кто к чему прилепляется, тот тем и наказывается».

— Значит, я наказал своих родителей? — усмехнулся Арам.

Бочкарев опять вздохнул:

— Их настоящее наказание еще впереди… Но, насколько я помню, у вашей матери больное сердце…

— Зато здоровая совесть, — пробурчал Арам. — Помните, Петр Александрович, вы как-то вывели жизненное правило: двери любого дома должны быть крепко закрыты для тех, для кого закрыто и сердце?.. И все в порядке.

Ярость клокотала в нем, перехлестывая через край.

Арам вышел из метро поздновато — сначала говорил с профессором, потом задержался у Светланы. Но откладывать разговор с родителями он тоже не мог — хотелось все-таки понять, как они додумались до такого… Или Мурзик наврал? Нет, вряд ли… Но это тоже надо выяснить.

Почти сразу, едва отойдя от вглядывающейся во мрак парка станции метро, Арам почувствовал смутную тревогу. Огляделся… От дерева отделились три темные фигуры. Бритоголовые парни…

У московской ночи тысячи глаз разного разреза. У русской земли десятки разноязыких имен.

Арам прошел мимо темных фигур и двинулся к дому. Но парни последовали за ним.

— Стой, черномазый, все равно не уйдешь! — крикнул один. — Опять морда нерусская! Обрыдли вы нам здесь, понятно?

Арам попытался бежать — с троими все равно не сладишь, и кругом ни души, лишь шумит черный парк да орут горластые вороны, птицы-завоевательницы.

Но они успели быстрее и подставили ногу — Арам с разбега полетел на землю и закрыл руками голову — спасти хотя бы ее… Первого удара он даже не почувствовал, но ботинки у парней были здоровенные… Все стало безразлично — и все ушло куда-то далеко-далеко: Женька, родители, профессор Бочкарев… Осталось одно-единственное желание — выжить… Жить любой ценой, чтобы любить, помнить, чувствовать… От асфальта нестерпимо разило бензином. Только бы жить…

— Эй, пацаны, вы чего-то больно увлеклись, мне кажется, — сказал вдруг кто-то очень знакомым голосом.

Арам с трудом оторвал лицо от земли — Валерий стоял напротив, красиво поигрывая кистями рук. Разминался перед битвой.

— Проваливай! — мрачно пробурчал самый здоровый из ревнителей национальной чистоты. — Пока не тронули.

— А чего же не тронуть? — Валерий подошел поближе. — Можно и слегка задеть… Это не возбраняется.

Парни бросили Арама и угрожающе надвинулись на Валерку. Арам сел и стер со щеки кровь.

— Эй, кореша, это дяди-Борин! — крикнул один из бритоголовых и отступил. — Лучше не связывайтесь!

Но два других отмахнулись.

— Напрасно нарываешься! — бросил здоровяк Панину. — Пожалеешь!

— Нет, не напрасно, — усмехнулся Валерка. — А кто там о чем пожалеет… Это выяснится позже. Вопрос крови становится чересчур кровавым. И никогда не надо бежать туда, куда можно просто дойти.

И Арам заметил, как в его узкой длиннопалой руке интеллигента опасно сверкнул тонкий стилет…

Глава 21

Нос они Араму все-таки разбили, пришлось составлять по кусочкам. Валерий сидел в коридоре больницы и терпеливо ждал, когда кончится операция.

Арам велел родителям не звонить — он с ними больше не общается.

— А жить где будешь? — спросил Валерка.

Арам пожал плечами.

Потом его, перебинтованного — бинты немилосердно кровили, — Валерий с великим трудом отвез на машине в Ясенево. Водители ехать отказывались — может, бандиты какие? Вон один уже весь в кровище…

Арама даже стала забавлять эта ситуация. Валерка влил в него приличную дозу коньяка в качестве обезволивающего и успокаивающего, и теперь Араму все было нипочем.

— Подраться с кем-то — еще не мачизм, — заявил он. — А вот сразу после драки небрежно отряхнуться и попросить: «Налейте-ка мне вина!», изящно это вино выпить и улыбнуться — вот это уже мачизм! И все в порядке.

Наконец Валерка психанул и ультимативно объявил очередному бомбиле:

— Мой друг только что из больницы. После операции. Плачу вдвое! Но нам надо домой!

Бомбила нехотя согласился и потом всю дорогу подозрительно поглядывал на пассажиров в зеркало. Арам посмеивался, Валерка злился.

В Ясеневе Светлана и ее хозяйка тотчас хором заголосили, увидев перевязанного Арама.

— Ему лечь надо, — командовал Валерий. — Ты есть хочешь? Тогда только чаю, крепкого… Тебя Светланой зовут? Давай, Света, шевелись!

На сотовый позвонила мать.

— Валерик, Арам опять пропал. Стасе плохо.

— Он со мной, — пробурчал Валерий.

Мать ахнула.

— Как с тобой?

— Да так, не паникуй… А дальше будет еще лучше. Начинается новая жизнь, как в сказке. С другими действующими лицами.

Галина Викторовна не поняла:

— Ты о чем?

— Да все о том же… Мам, скажи честно: ты знала о том, что придумал Виген Арамович? Ну, эта история с Женей и со мной… Чтобы отвадить Арама от Женьки…

Мать молчала.

— Значит, знала… Айрапетова уговорила пойти на это Станислава Владимировна, это ясно… Но ты… Как же ты могла?! Ничего мне не сказала…

— Я не знала, что это коснется именно тебя… — наконец пробормотала мать. — Думала, найдут кого-то другого… А потом… когда узнала… уже не могла…

— Родителей не выбирают, — хмыкнул Валерий. — К несчастью. Чего ж ты дядьку да отца всю жизнь судила? Ладно, дело прошлое… Я заеду за вещами. Ты там сложи мои шмотки. А Айрапетовы пусть сложат вещи Арама.

— Стася не выдержит… — прошептала Галина Викторовна. — Ей не перенести этого… Ты же знаешь, у нее сердце…

— А у нас с Арамом и Женей его, очевидно, нет? — холодно поинтересовался Валерий. — Это прямо научное открытие. Напиши статейку и опубликуй в медицинском журнале. Сразу схлопочешь докторскую. Марк Твен сказал, что кошка, присевшая однажды на горячую плиту, уже никогда больше не сядет на нее. И это хорошо! Но она уже никогда не сядет и на холодную. Тебе все ясно? Синдром обесценивания. Пока!

Сначала они ютились втроем в Ясеневе, пока хозяйка не подыскала им недорогую квартирку неподалеку. Вечерами Арам и Валерий подрабатывали грузчиками в магазине рядом с домом и упорно отказывались брать деньги от родителей.

Плюс к этому Валерка устроился санитаром, а профессор Бочкарев нашел Араму лаборантскую должность на своей кафедре и заставил писать статьи в научный журнал.

— В фашистской Германии проводился анализ крови на происхождение, — печально сказал Петр Александрович после происшествия в парке. — Выбирали только истинных арийцев. Строго по анализу крови! У всех.

— А сам Гитлер? — спросил Арам.

Бочкарев медленно протер очочки:

— Видите ли, фюрер был вне проверки. Непререкаем по определению. Определять национальность по крови — метод фашистов. И глубокую его порочность доказывает хотя бы тот факт, что сейчас у нас уйма людей по анализу крови — абсолютно русские, хотя на самом деле они уже давно не русские, только вот эта кровь… Но кроме нее есть еще душа! Люди когда-то придерживались абсолютно правильного принципа: если ты живешь в России и исповедуешь православие — ты русский. И все! Никакие анализы твоих кровей никого не интересуют.

— Спасибо вам за все… — тихо сказал Арам. — Никогда не думал, что мне так повезет и я встречу такого вот человека… Мне почему-то казалось, что у нас сейчас и людей-то почти не осталось… Вырождение страны… Бандит на бандите…

Профессор улыбнулся:

— Все всегда зависит от людей, а они везде одинаковы, в любых социальных условиях и обстоятельствах. Сволочь всюду сволочь, порядочный — везде такой. И куда он попадет — это детали, мелочи, нечто несущественное. Я в этом уверен. И вы в этом тоже скоро убедитесь. Хотя нельзя представить, что в гестапо мог быть хоть один добряк, но это крайний случай. Говорят о формировании человека средой. Правильно говорят… Однако это лишь составляющая его сути. Все равно каждый — в любой среде — остается индивидуальностью, проявляет свои собственные черты, открывает свои особенности. На какое-то время каждый может подчиниться чужому влиянию, сломаться под давлением ситуации. Но только на время. Если навсегда — значит, он не тот, за кого сначала себя выдавал, не тот, за которого его принимали. Жизнь — не такая уж сложная штука. Просто в ней надо всегда и в любых обстоятельствах оставаться человеком.

— Но это совсем не просто, — возразил Арам. — Если бы это было так легко, мы бы не знали ни войн, ни бед, ни страхов… Ни конфликтов. — Он вспомнил о родителях.

— Ничего, — сказал Бочкарев, словно отвечая мыслям Арама. — Все образуется. Жизнь — она как твой собственный дом, всегда складывается по кирпичикам, которые мы приносим в нее сами. Что уж добудешь… Поэтому следите внимательнее, в оба глаза, что у вас в руках.

— Ошибиться можно, — пробормотал Арам.

— Можно, — кивнул профессор. — И многие ошибаются. Практически все. Без этого не прожить. Только унывать и падать духом от своих промашек не нужно. Осознали, оценили, обдумали свои промахи и просчеты — и дальше… Сделали работу над ошибками, как в школе. Зато в следующий раз будете умнее, так не оплошаете. Помните, мы как-то говорили с вами об эгоизме любви? Существует одна японская легенда. На небе появилась невиданная дотоле звезда, и знаменитый астроном объявил, что ее появление предвещает великое бедствие для семьи одного из двоих главнокомандующих империи — Накаиры или Санегори. Услышав это, Санегори бросился со своим семейством возносить молитвы в храмах и молился непрерывно дни и ночи, а Накаира оставался дома. Священник отправился к нему и удивленно спросил, почему он не посещает храмы и не возносит молитв, как это делает Санегори, чтобы предотвратить бедствие. Накаира ответил: «Звезда предвещает несчастье одному из двух главнокомандующих. Но я уже стар и не могу так хорошо управлять войском, как молодой Санегори. Если я стану молиться о предотвращении несчастья и молитва моя будет услышана, то может погибнуть Санегори, а это — вред для империи. Я хочу сохранить его жизнь, а не свою». Священник был потрясен и сказал, что такой благородный образ мыслей вполне заменяет молитвы в храмах, и, если Будда будет милостив, бедствие не коснется ни Накаиры, ни его семьи.

— И не коснулось? — спросил Арам.

Петр Александрович вновь улыбнулся:

— Легенда об этом умалчивает… Ваш друг — теперь я правильно называю его вашим другом — верно говорит о том, что надо изучать психологию. Вся история народов — сплошная психология. Например, первое покушение на Столыпина сорвалось. Потому что сам Столыпин импровизированно поступил как неплохой психолог. Видя, что к нему бежит мужик с топором в руке, он быстро снял с себя шубу и, крикнув: «Эй, держи!!» — кинул ее мужику. Тот машинально поймал шубу, выронив таким образом топор. Дальше Столыпину оставалось только позвать охрану, и растерянного, не знающего, что теперь делать, и не успевшего опомниться покушавшегося, тупо стоящего с шубой в руках, легко повязали.

Арам засмеялся:

— Кучеряво!

Бочкарев снова протер очочки:

— Я очень люблю сказки Евгения Шварца. Помните, Арам, в его «Золушке» слова короля в финале: «Когда-нибудь спросят: а что ты можешь, так сказать, предъявить? И никакие связи не помогут тебе сделать ножку маленькой, душу — большой, а сердце — справедливым». Как хорошо сказано… И на века.

Вершины деревьев за окном трепал холодный ветер, в дуновении которого чудилась надежда…

Первая опубликованная статья — Арам писал о властителях Древнего Египта — потрясла его самого. Он сидел на диване, прижав к себе журнал, до тех пор, пока не явился Валерка и не выдернул журнал у него из рук.

— Покажи, что там такое. Ну ты и псих! Весь в своих родителей. Эти вообще маньяки. Ладно, я за тебя возьмусь. Быстро нормальным станешь, я тебе обещаю. Смотри-ка, а пишешь интересно… Насчет Египта… Мы, по-моему, до сих пор на его уровне: пирамида у нас — мавзолей, а мумия — Ленин. И деньги за это получишь? Даже если нет, все равно здорово! Свет, а у тебя, оказывается, очень умный прихехешник! Гордись!

Так они бытовали до мая.

Светлана ликовала, но однажды поздно вечером услышала разговор приятелей… Они не знали, что Света вернулась с работы пораньше и тихо проскользнула на кухню.

— Слушай, ты Женьку давно не видел? — спросил Арам у Валерия.

— Не видел! — недовольно буркнул тот. — Живем далековато. И вообще, она мне не нужна.

— Я и не говорю, что она тебе нужна, — миролюбиво заметил Арам. — Еще того недоставало! А просто так, вдруг случайно…

— Ну что ты как настоящий идиото?! — вконец обозлился Панин. — Адресок и телефончик продиктовать или ты их еще помнишь?

Арам подумал, что, в сущности, Валерий прав. Чего тянуть волынку, изображать из себя застенчивого страдальца и тосковать на расстоянии? Надо зайти к Жене и все выяснить. По крайней мере, увидеть…

— Все очень просто, — заявил Валерий.

— Это кому как… Хотя в целом ты, наверное, прав… Только ведь Женя любит тебя, а не меня…

— Любила! — закричал Валерий. — Время прошедшее! Сечешь? Любила, а не любит! Да она и сама так сказала. Мне кажется, лишь ты один в силах спасти Женьку!

— Спасти? От чего? — удивился Арам. — От ее бесчисленных кавалеров, что ли?

— Ну при чем тут кавалеры, при чем?! — заорал Панин. — Ты совсем соображение потерял?! От тоски, отчаяния, от безысходности и бессмысленности ее существования! От бесконечных ошибок! Человек — любой, без исключения! — устает их совершать, но часто не знает, как оборвать такую непрерывную цепочку. Это как заколдованный круг. Ты разве не понимаешь, о чем я говорю?!

— Но человек вообще-то должен хотеть, чтобы его спасали! — заявил Арам.

— Умный! Ну до чего ж ты умный, гангстерито! Так она и хочет! Просто жаждет всей душой, сечешь? Но из паршивой гордости никому не скажет об этом ни слова! И вообще, Женька слабая. В общем, план действий таков: ты завтра же идешь к ней!

— А дальше? — Арам был вконец ошарашен и смущен откровениями и натиском друга.

— А дальше — по обстоятельствам, — отозвался, немного успокаиваясь, Валерий. — Но она будет тебе рада, я в этом уверен и тебе это обещаю. Называется шоковая терапия. Вот у меня как-то мать радикулитом маялась. Лежала вечером в тишине, при свете ночника, и стонала. Вдруг в комнате за моей спиной раздается хлопок на манер выстрела и через полсекунды погас свет. Когда первый шок прошел, я зажег верхний свет и вижу: лопнула лампа в ночнике. А мать сразу вскочила с дивана.

И потом до нас синхронно дошло: спина у нее совершенно прошла! За секунду. Вот что такое — шоковая терапия. Кроме всяких шуток.

— Кучеряво… Не знаю, что я там увижу, — пробурчал Арам. — Ладно, я попробую… Только учти, Панин: за все непредвиденные осложнения с этой минуты будешь отвечать один ты! Бери всю ответственность на себя.

— А как же! Согласен! — захохотал очень довольный Валерий. — Поработаю свахой, даже интересно. Глядишь, и прирастет ко мне эта роль. Надо будет позже испробовать в качестве подработки. Девок на выданье полно.

— Испробуй. — Арам тоже улыбнулся, впервые завесь тяжелый разговор. — А деньги на цветы опять будешь давать мне ты?

— На сей раз цветы не потребуются, — авторитетно заявил Валерий. — Не те нынче времена. Ты ей нужен без всяких цветов! А впрочем, если понадобится, ссужу нужную сумму. На остальное — забей! — И тихо присвистнул.

— О'кей! — отозвался Арам.

На следующий день Светлана уехала, не оставив даже записки.

— Мы совершили подлость! — психанул Арам, не найдя Светланы и догадавшись о причине.

После вечернего разговора он обнаружил притихшую Свету на кухне. Светлана сидела вытянув перед собой руки и внимательно их разглядывала.

— Не первую, не последнюю, — философски заметил Валерий. — Но мне жалко Женьку.

— А Светлану тебе не жалко?! — заорал Арам.

— А тебе? — спокойно спросил Панин. — Не забудь, это ты начал разговор о Жене… Не надо водить человека за нос и без конца ему врать. Если знаешь, что ошибся, лучше признайся в этом, чем обманывать дальше. Жизнь без любви — не жизнь. И даже не напоминает таковую. Ты и сам все понимаешь не хуже меня. А Женя… Она давно горько пожалела, что рассталась с тобой. Это правда. — Он ухмыльнулся. — Будешь в роли царевича Елисея из сказки Пушкина о мертвой царевне, коя лежала в хрустальном, помнится, гробу. Как думаешь, чем влюбленный разбил хрусталь? По всей логике за неимением молотка верный рыцарь расколотил гроб собственной башкой. Видать, твердолобый был мужик… И, опять же по всей логике, это как раз тот случай, когда рядом с хрустальным ящичком, где лежала до поры невеста, должна была висеть табличка: «При пожаре/аврале/отключении энергии etc. разбей стекло». И после этого можешь пользоваться! И должен был там лежать, в специальной нише, предмет, огражденный от любопытных, до чрезвычайной ситуации.

Арам улыбнулся.

Лестница была шаткая. Точнее, она казалась такой Араму. В лифт он входить побоялся: а вдруг застрянет, а ему необходимо сегодня поговорить с Женькой… Просто потому, что в другой раз он не отважится.

Звонок как-то странно задребезжал, словно заикался.

— Кто? — сурово спросила Женькина мать.

— Айрапетов, — лаконично ответил Арам.

Дверь распахнулась. Серафима Гавриловна удивленно, подозрительно всматривалась в лицо Арама.

— Вы?.. То есть ты… Какой неожиданный визит… Входите…

— А Женя?.. — спросил Арам, неуверенно ступая в переднюю.

— Ох! — махнула рукой Серафима Гавриловна. — Женя… И не спрашивай! Все кавалеры ее с толку сбивают! Совсем ей голову заморочили!

— Их у нее всегда было много, — пробурчал Арам.

— Да ведь теперь… — начала Мягких, но оборвала сама себя. — Сейчас поесть тебе принесу. Посидим, поговорим… Вот неожиданность… — И заторопилась на кухню.

Арам продолжал осматриваться. В квартире царила глухая тишина, словно она была нежилая, давным-давно брошенная хозяевами. Здесь не ощущалось никакой жизни. И как здесь все изменилось за такой короткий срок…

Правда, Арам заходил сюда всего пару раз. Давно. Еще осенью. Как-то Женька затащила его к себе домой прихватить теплую кофту для прогулки. Тогда внезапно резко похолодало, а Женя заявилась на свидание в одной тонкой блузочке.

Женька вообще часто прокалывалась по части одежды: то напялит на себя куртку, а станет жарко, то наоборот…

Арам вспомнил, как она однажды спеклась в парке на солнце и приказала:

— Пожалуйста, подержи сумку и рубашку, я буду раздеваться!

Она носила топики или рубашечки навыпуск и часто просила их придержать. Потому что однажды случился курьез в метро.

Они ехали вдвоем, и Женька вдруг объявила:

— Духота безумная! Я буду раздеваться!

И стала стаскивать через голову свитерок, надетый поверх рубашечки с «ботвой». Арам покосился: вроде что-то не то… Вместо рубашки — какая-то на вид явно исподняя маечка, живот голый… Намекнул Женьке: а порядок ли это?

Она увидела происходящее, до нее наконец дошло, что это — почти стриптиз, а народ уже развлекается и потешается вовсю… И Женька завопила на весь вагон: «Ой-ой-ой!», поскорей одернула свитер и с тех пор всегда просила Арама придерживать ей рубашку, когда снимала с себя теплые вещи.

Он усмехнулся.

После первого визита в квартиру Мягких Арам запомнил дорогую темную мебель — какой-то импортный гарнитур, ковры на полу, картины на стенах…

Сейчас ковры исчезли, пропали и роскошный гарнитур, и картины… Обои выцвели и потускнели, полы пообтерлись… Даже тяжелые шторы висели как-то уныло и жалко, а не торжественно-триумфально, как осенью.

Пришла Серафима Гавриловна с тарелками и мисками. Посуда оказалась простая, почти убогая, не та, что видел Арам здесь раньше.

— А Женя когда придет? — спросил он, с удовольствием лопая горячую картошку.

Ему постоянно не хватало еды — приятели экономили на всем.

— Да кто знает когда? — тяжело вздохнула хозяйка. — Поздно она теперь приходит…

— Поздно? А почему? — делано удивился Арам. — В библиотеке сидит?

Мягких вздохнула еще тяжелее.

— Уж и не знаю толком, где она там время проводит… А только дома я ее вижу редко. Прилетит, кусочек хлеба схватит — и спать… И утром рано убегает. Чаю лишь попьет…

Серафима Гавриловна радовалась приходу Айрапетова. Панин дочке не пара, а определяться ей пора. Как с таким жить? С барином этим? Он высоко себя ставит и высоко держит. Будет женой всю жизнь помыкать, как собачкой. А она хорошо знала, каково это — когда тобой мужик командует. Нахлебалась в жизни по самые уши. Больше некуда! И дочь жалко — молодая, неопытная, ждет только хорошего…

Хотя кто его ждет, плохое? Все о замечательном мечтают, да не всем на долю достается…

Правда, Панин давно исчез, но кто его знает, вдруг объявится…

— Значит, ждать Женю не стоит? — разочарованно на всякий случай справился Арам. — Хотел ее увидеть…

— Посиди немного, вдруг тебе повезет. — Серафима Гавриловна подвинула ему миску с вермишелью. — Чем богаты, тем и рады…

Неожиданно хлопнула дверь, и Арам насторожился.

— Ну, прифартило тебе, милый! — искренне обрадовалась Мягких. — Прямо удивительно, как повезло! Судьба…

В комнату заглянула Женька. Пахнуло дорогими духами.

— Ты с кем беседуешь, мама? — И осеклась, увидев Арама. Не ожидала…

Будто припорошенные пылью глаза округлились и замерли, в каком-то непонятном ожидании остановившись на незваном госте…

— Здравствуй, Женя! — нарочито как можно безразличнее сказал Арам и встал. — Ты словно чувствовала, что я здесь… Пришла пораньше…

— Да… Нет… — пролепетала Женька. — Здравствуй…

Она тихо вошла и опустилась на диван. Прямая и строгая. Застыла неподвижно, как истуканчик… Быстро расплела и заплела косы…

Все молчали.

Серафима Гавриловна поднялась и стала суетливо собирать со стола.

— А… я тоже буду ужинать… — пробормотала Женька.

— Вот и хорошо! — обрадовалась Серафима Гавриловна. — Садись к столу! Сейчас еще салат подам и хлеба нарежу. — И она вновь поспешила на кухню.

— Ты… вернулся? — спросила Женька.

Трудно было задать вопрос глупее.

— Как видишь! — хмыкнул Арам.

— Да… — прошептала Женька. — А меня тут в очередной раз обманули… Два раза подряд… Трудно без папы…

— Обманули? Как? — Арам сел рядом с ней.

— А я попробовала писать для телевидения… Там нужны были короткие сценарии, для одной передачи-шоу про судебные дела. Мне сокурсница посоветовала. И сначала так все хорошо шло… Редактор одобрил два моих сценария, хвалил, обещал заплатить за каждый по пятьсот баксов… А потом исчез. Звоню ему на мобилу, у меня нет другого его телефона, а он не отвечает. Я так названивала недели три подряд, а потом догадалась… Он ведь знает мой номер. И позвонила ему с сотового подруги. Он сразу ответил. Удивился, что это я… Стал что-то лепетать, обещать, оправдываться… В общем, мои сценарии он украл… А потом еще одно издательство немецкое… То есть хозяева там немцы. Я им книгу написала, тоже так нахваливали… Взяли и не заплатили… Договора-то нет. Они сказали: оформим договор, если одобрим рукопись… И ее забрали… Без договора…

— Кучеряво, — хмыкнул Арам. — И как раз очень подходит для шоу о судебных делишках и для зарубежных издателей. Ничего, мы натравим на этих редакторов-воришек Валерку Панина. Он разберется, что к чему. И твои деньги выколотит. — Арам прикусил язык. К чему здесь Валерка…

Женя опустила пыльно-серые глаза.

— А… зачем ты пришел?

— На тебя посмотреть! И себя показать! — начал закипать Арам. — А главное — побольше сожрать у вас вермишели! Это основная цель моего визита!

Женька ничего не ответила, пристально рассматривая тарелку перед собой.

За прошедшие месяцы Женька превратилась в настоящую красавицу. Она повзрослела, похудела, но взгляд стал строже и печальнее, между бровей наметилась пока еле заметная морщинка. Женя быстро-быстро расплела и снова заплела косы.

— Но в общем, твой вопрос вполне закономерный, — продолжал Арам, пытаясь подавить раздражение и видя, что от нее толку не добьешься. — Конечно, моя задачка, с которой я сюда топал, куда посложнее… Или попроще. Это смотря с какой стороны подходить. Я пришел тебя сватать, Евгения. Давай выходи за меня замуж! Только долго не раздумывай! Хотя такие вопросы с кондачка не решают, я думаю, здесь все ясно. И что говорить, когда нечего говорить…

Еще пять минут назад он даже представить себе не мог, что внезапно выпалит эти безумные слова. Они родились будто независимо от него, сами по себе, свободные и вдохновенные…

Женька сидела ошеломленная и притихшая.

— Ну, сколько тебе дней дать на раздумье? Двух, я считаю, хватит? — Арам вспомнил ту скамейку в парке, усмехнулся и пробормотал: — Никого… никогда… кроме тебя… не любил… и любить не буду…

И вспомнил: а Света?.. Сволочь он все-таки… Светлана…

Что-то больно царапнуло лицо…

— Не клянись… — прошелестела в ответ Женька. — Это опасно…

— Мне опасно быть без тебя, а с тобой мне — ничего не опасно…

Женька подняла на него свои необыкновенные запыленные глаза. И Арам чуть не подавился хлебом. И прочитал в них невысказанную муку, раскаяние, вину… И готовый ответ…

— Не надо мне никаких дней… — с трудом прошептала Женька. — Я согласна…

«А прошлое — на то оно и прошлое, чтобы развеяться пеплом над этой Землей… — подумал Арам, вспомнив Петра Александровича. — Разлететься под ветром и исчезнуть почти без следа… Хотя на Земле ничего не исчезает бесследно…»

Пепел над Землей, который ветра развеют и разнесут во все стороны… Но люди будут жить дальше. Помнить о прошлом и верить в будущее. Рожать детей и растить их. Преданно дружить и предавать друг друга. Любить и обманывать. Радоваться и страдать. И знать: их собственная жизнь тоже когда-нибудь развеется легким пеплом над безразличной Землей… Сколько ошибок им еще предстоит сделать перед этим?..

Content

Ирина Лобановская
Измайловский парк

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21