Ирина Лобановская

Неземная девочка

Памяти моих родных и близких

Глава 1

Хоронили Борьку Акселевича.

Тридцатитрехлетний корреспондент центральной газеты, занимающийся криминалом, вечно влезающий в чужие преступления и разборки, переживший уже два инфаркта, умер в командировке, в калужской гостинице.

Думали, третий инфаркт, но вскрытие его не подтвердило, и следствие быстро зашло в тупик. Стали предполагать отравление. В номере Акселевича перед его смертью двое неизвестных долго и шумно спорили о чем-то с Борькой. Вот только следов отравления патологоанатомы тоже не нашли.

Привезти мертвого Борьку в Москву оказалось сложно и дорого, пока не вмешалась державшаяся из последних сил Нина, врач, единственная из всех женщин Акселевича признанная в его доме. И то лишь потому, что свой медик — находка.

Принимали здесь всегда плохо. Даже Борькину жену Зиночку, с которой он познакомился в Симферополе и которая из-за сложных отношений с семьей мужа так там и осталась, в дом не впустили. Зину беспричинно не хотели видеть и знать.

Акселевич и Зиночка вместе только отдыхали, а когда она приезжала в Москву, всегда останавливалась у Борькиных приятелей. У него их было много, может быть, даже чересчур: одноклассники, однокурсники, коллеги… Не счесть. Он словно протестовал этой многочисленностью против замкнутости и узости своего дома. Родительского дома, ставшего для Бориса единственным.

Борька столкнулся с Зиной на мокрой улице, показавшейся ему какой-то простуженной. Там чихали уставшие от жизни дома и кашляли кособокие и сутулые фонари. Девушка закрывалась зонтом и почему-то непрерывно наступала на лужи. Акселевич внимательно присмотрелся к ее оплеванным грязью ногам, — было ясно, что, если во всем городе останется хоть одна крошечная лужица, эта крымчаночка в нее обязательно попадет. И задумчиво поднялся взглядом повыше. Кофточка с какими-то зигзагами, похожими на разряды полыхающей холодным, яростным огнем молнии…

— Вопрос можно? — спросил Борис и не стал дожидаться ненужного ему ответа. — Носите на себе графики кривых весенних гроз? И понимать их, думаю, следует эдак: «Не подходи — убьет!» Да? А ишшо нередко встречаются дамы, олицетворяющие собой надпись: «Вход воспрещен».

Некрасивая и нелепая мешанина просторечий и стилистических изысков…

Незнакомка удивилась, осторожно отвела низко нависший надо лбом зонт, взглянула на приставалу и неожиданно смутилась. Зонтик тотчас же зацепился за ветки дерева. Нервно отцепляя его, девушка постаралась на ходу сориентироваться и привести себя в норму. И в соответствие своему внезапному, изрядно вымокшему кавалеру.

— Вопрос оцениваю как удачный. Что дальше? Будут какие-нибудь другие версии?

— Между прочим, осторожнее с зонтиком: он сейчас у вас может сломаться! — посоветовал заботливый Борис и нежно взял крымчаночку за локоть.

Локоть вырывать не стала — хороший признак.

— Ну, даже если сломается, ничего страшного: он китайский, — отозвалась забрызганная.

— А куда вас проводить? — спросил нетерпеливый Борька.

Он всегда спешил, словно предполагал, предчувствовал, что именно так ему и нужно. Продиктованная свыше, нашептанная ему бессонными ночами мысль бродила в тайниках сознания назойливо и неизменно. «Сколько, сколько, — думал Борис, — сколько мне еще осталось, сколько?…»

Ответа на этот вечный вопрос дать ему никто не мог.

Незнакомка растерянно ткнула пальцем в сторону остановки:

— Вот сюда…

Они стояли совсем рядом с потемневшим от дождя, готовым рухнуть на голову пассажиров козырьком.

Дождь превратился в сплошной ливень. И вдруг под ним на улице появилась поливальная машина. И самое умилительное — стала поливать.

— Трогательно… Им воду девать некуда. И это в безводном Крыму, — пробормотал Акселевич. — Да-а… Крым… Сентябрь… Бархатный сезон, — лениво задумался вслух Борис. — Я приезжаю сюда исключительно в расчете на все эти волшебные составляющие. И что нахожу? Ха! Сырость, грязь и мерзкий ветер откуда-то с моря… Вот тебе и вот!

— А ветер, он всегда с моря… — прошептала крымчаночка, все-таки безуспешно попытавшись освободить локоть.

Борька глянул на нее с новым интересом. Симпатичная лапочка. И до крайности похожая на главную героиню известной новеллы Мопассана.

— Ишь ты подишь ты… Вопрос можно? У вас есть какая-нибудь комбинация букв, по которой вас можно было бы узнать?

Девушка вновь озадаченно и недоуменно уставилась на Акселевича. Он опять глянул на нее искоса. Удивительно нежная и свежая полнота, на редкость милая… На каждое слово Бориса крымчаночка расцветала непонятными, но приятными ему испугом и улыбкой. Такую обнимать — придется руки пошире разводить. Но это тоже приятно.

Дождь нудно долбил по зонту, по защитному армейскому плащу Борьки, по меланхолично-покорному судьбе асфальту…

— Ну, говоря попроще… Я имею в виду: как вас зовут?

«Парень с вывертами, — подумала Зиночка. — Откуда такой свалился на мою голову?»

— Зинаида, — сказала она. — А вы отдыхать приехали? Тогда вам действительно не повезло. У нас осень не кавказская, раз на раз не приходится. В этом году дождей море.

— В командировку, — сообщил Акселевич и потянул Зину к подплывающему троллейбусу, преисполненному утомленной важностью и сознанием своего нелегкого долга.

Народа внутри было мало. Курортники дружно сбежали от дождей, рабочий люд трудился — день будний, а пенсионеры выжидали почти у моря погоды, чтобы, наконец, добрести до ближайшего магазина.

— Вы ходите без зонта. — Зиночка щелкнула своим китайским, закрывая его и быстро взбегая по ступенькам троллейбуса. Она мельком окинула одобрительным взглядом густую, торчавшую вверх жестким серым гребнем шевелюру неожиданного поклонника. Зине не нравились лысеющие и лысоватые мужчины. — Не боитесь простудиться?

— Я в этой жизни уже ничего не боюсь, — снисходительно отозвался Акселевич.

— А в той?

— В той… — Борька пробил два билета. — В той… Ха! Стараюсь об этом не думать. Это особь статья. Да, я ведь не представился… Пардон… Борис. Ваш покорный слуга. А в остальном не был, не имею, не привлекался!.. Между прочим, Зиночка, если бы меня в свое время спросили, хочу ли я появиться на этот свет, я бы ответил отрицательно. А вы? Стой мене или нет?

Зина снова растерялась. Среди ее крымских знакомых такого загадочного и необычного, странно философствующего типа до сих пор не попадалось.

— Я никогда об этом не думала, — призналась она. — Живу себе и живу… А вы чем занимаетесь?

Акселевич тотчас напустил на себя безмерно значительный вид.

— «Однако жизнь всегда прекрасна, уж потому, что смерть страшна». Пер Гюнт. А приехал я сюда по заданию газеты «Красная звезда». Собирать материал.

— Вы корреспондент? Военный? — Зина с большим уважением вновь окинула взглядом его жесткий армейский плащ, царапающий ее своим краем.

Колготки, подумала Зиночка и украдкой глянула вниз, на свои забрызганные до колен ноги. А, плевать! И на колготки, и на ноги!

— Это все потому, что ты не косолапая! — часто издевался младший брат Валерка. — Косолапые никогда не брызгаются. Была у меня одна такая знакомая… — И он мечтательно суживал глаза.

Легкомысленный Валерка без конца шатался по прожженным пляжам, мгновенно знакомился и дружился и так же стремительно оставлял новых краткосрочных приятельниц. Зине не нравилась его жизнь.

В промежутках, отдыхая от романов, Валерка кое-как учился в университете, собираясь стать, конечно, великим экономистом.

— Финансист! — в свою очередь насмехалась над братом Зина. — Титан! Ты всерьез рассчитываешь пробиться и выделиться среди этого бесконечного потока новых экономистов? Да их уже давно перепроизводство! Девать скоро будет некуда!

— Куда-нибудь денусь, — безмятежно отзывался Валерий.

— Мне цыганка предсказала необычную любовь, которую я встречу на юге, — сообщил Борис и опять ласково завладел Зининым безропотным локтем.

Борькины методы общения с прекрасным полом отличались хорошо отработанной, опытной вкрадчивостью и великолепной убежденностью, что ни одна дама на свете ему не в силах отказать. Почему-то все без исключения этому верили.

— А-а, — понимающе пропела Зиночка. — А мне цыганка предсказала важнейшее открытие в области квантовой механики касательно притяжения элементарных частиц и кварков.

Пришла очередь растеряться ее новому густоволосому знакомому. Зина Крупченко была тоже не простая плюшка.

— Так вы, оказывается, физик? — уважительно поинтересовался он. — Ишь ты подишь ты…

— Да нет! — отказалась Зина. — Это папа. А я филолог, изучаю американскую культуру.

— Вот тебе и вот! — хмыкнул Борис. — Американскую культуру? Интересное заявление. Своеобычное. Это все равно что изучать банановые плантации Чукотского округа.

Он провел рукой по мокрому жесткому серому гребню волос. Вновь внимательно осмотрел Зину. На все про все у Акселевича оставалась неделя в Крыму — неплохой запас времени.

Несмотря на все выверты семьи, Борька любил родителей и старших брата и сестру. И его протест против их давления казался совсем безотчетным, почти незаметным, скрытым до поры до времени. Неловкая, слабая попытка утверждения в той жизни, которой у него оказалось так мало. Ничего не позволяя себе дома, Борис в своем самоутверждении доходил до крайностей за его порогом. Особенно увлекался он женщинами. Они легко привязывались к нему: высокому, некрасивому, спокойному и уверенному.

Старшие Акселевичи, изрядно помотавшись по стране — Алексей Демьянович был военным, — осели в Москве уже с тремя детьми: Аллой, Алексеем и Борькой. Жили в коммуналке, где получили две комнаты. А когда в квартире освободилась еще одна — умерла одинокая соседка — и эту комнату тоже дали Акселевичам, нежданно-негаданно в столице объявился давний однополчанин Алексея и слезно попросил, прямо-таки взмолился пустить его временно пожить в эту девятиметровую комнатенку.

Акселевичи, так долго ждавшие улучшения и планировавшие переселить в третью комнату Аллу, которой стало совсем негоже жить вместе с братьями, стушевались. Они были добрыми людьми.

— Что делать будем, Оля? — спросил жену Алексей Демьянович. — Жалко Петьку-то…

— Жалко… — тихим эхом послушно откликнулась Оля.

И вечером того же дня безмерно благодарный и сияющий Петр Земцов вместе с семейством занял пустующую комнатенку.

Жили дружно — в ванную по записи, в туалет очередь. Кто вставал раньше, тому и везло вытереться еще сухим полотенцем.

Старшие Акселевичи любили друг друга. И упорно таили от всех — и, прежде всего, от детей — историю своего знакомства. В молодости почти на каждого обрушиваются события, о которых потом, значительно позже, не очень хочется рассказывать всем и каждому.

Молодой еще тогда Алексей, старший лейтенант, явился на день рождения к другу. Четверть века как-никак… Надо отметить.

Настроение у него в то время сложилось препаршивое. Очень хотелось напиться по полной программе. Тем более что подвернулся повод — юбилей школьного приятеля. Алексей приехал в отпуск, решил навестить давнюю подругу — что-то она писать перестала. А та оказалась уже на сносях…

Рядом с ним заботливый хозяин усадил какую-то щебетуху, но Алексей не знал, о чем и как с ней говорить. И думал: «Вот если бы мне в соседки ту, что напротив, я бы сразу нашел, о чем потрепаться…»

— Алеша, какая у вас осанка отличная! — тоненько ворковала соседка.

Как же ее зовут?… Да это все равно…

— Ну, я же военный все-таки. Меня научили ровно держаться — палкой били по спине, если сутулился.

Девушка вытаращила глаза.

— Это что же, у вас такие кошмарные прапорщики?!

— У нас не прапорщики, а старшины, — спокойно поправил ее Алексей.

— И что, они правда ходят с палками?! Или вы шутите?

— Да шучу, конечно, — так же невозмутимо, скрывая досаду, ответил Алексей, не отрывая глаз от женщины напротив. — А юбиляр тоже когда-то служил, но недолго. Что-то не видно его брата… У него было такое интеллигентное лицо.

— У кого — у брата или у самого хозяина?

— Ну я же сказал — хозяин был военным! — твердо отчеканил Алексей. — А у них интеллигентных лиц не бывает.

Соседка в недоумении уставилась на его погоны. Подобная критичность к себе казалась ей невероятной.

Напротив Алексея за столом сидели двое: слишком умненький на вид, деловитый, малость носатый парень по имени Костя и его молодая жена, почти девочка. Красивенькая, высокая, строго причесанная на прямой пробор. Но за весь день рождения она почему-то ни разу не улыбнулась, даже почти не разговаривала, едва отвечала на вопросы и вообще без конца дулась да хмурилась. И чего она так? — думал Алексей. Симпатичная, фигуристая, рядом муж молодой… Жить бы да радоваться.

Он вышел на лестницу покурить и спросил приятеля об этой видной серьезной девке. Она что, по натуре такая?

— Да нет, — отозвался хозяин. — Просто она с Костей поссорилась, потому и расстроенная всю дорогу. Девчонка у них маленькая, полтора года, а ругаются они непрерывно. Прямо как заведенные. Разойдутся, поди… В состоянии полураспада.

— А как же «милые бранятся — только тешатся»? — спросил Алексей.

— Это не про них, — махнул рукой приятель.

Не про них?… Алексей задумался. А потом, воспользовавшись случаем — молодой муж тоже вышел покурить, — сел рядом с неулыбой.

— Тебя как зовут?

Он решил идти напролом. В любви как на войне — либо геройски погибнешь, либо станешь героем-победителем.

— Оля… — тихо ответила несмеяна.

— Оля… Вот что, Оля… Бросай ты своего урода носатого и поехали со мной. Девчонку твою удочерю, папой меня звать будет. И улыбаться ты начнешь. Это обязательно.

Чужая жена изумленно глянула на него:

— Вы… что? Вы вообще кто?… Я вас первый раз вижу…

— Но не последний! — нагло пообещал Алексей. Его нахальства сейчас хватило бы на десятерых. — Думай проворнее! Сейчас твой вернется!

— Я… Я ничего не понимаю… — пролепетала ошеломленная Ольга.

— Я тоже, — признался Алексей. — Я как тебя увидел, со мной сразу что-то такое сделалось… Объяснить не могу. Но ты моя — и привет!

— Т-твоя?! — задохнулась от возмущения Оля. Возвратился носатый Костя и мрачно уставился на жену и ее нового прихехешника.

— Нам пора! — угрюмо сказал он. — Ребенок ждет.

— Ребенок давно спит! — логично возразил Алексей и вновь повернулся к неулыбе. — Так что?

— Что-о?! — взревел носатый. — Еще один на мою голову?! Ты, сука, просто слюни на мужиков пускаешь, как собака на мясо! Немедленно домой!

Он рванул жену за руку из-за стола и с размаху отвесил ей звонкую пощечину. В комнате наступила тишина. Хозяин кинулся на помощь.

— Константин, уймись! Руки-то зачем распускать? Прибери свою ревность в карман! Она тут явно лишняя.

— Лишняя?! — опять проревел носатый. — Это моя жена мне лишняя!

Ольга стояла белая, опустив глаза. Щека, запятнанная тяжелой ладонью мужа, заливалась багрянцем.

— Лишняя? — обрадовался Алексей. — А слово-то уже вырвалось, не поймаешь…

И он сильно рванул Ольгу за другую руку к себе. Ошарашенные гости притихли окончательно.

— Вот мне она как раз пригодится! Прости, что мы тебя делим, как вещь, — бросил он Ольге. — Бегом! Это обязательно.

И Алексей вылетел из квартиры, волоча за собой совершенно обезумевшую Ольгу и оставив позади не менее шокированных гостей. Безрассудный закон любви…

Такси Алексей поймал быстро, втолкнул туда Ольгу и сел рядом.

— Прости… — повторил он. — Ребенка отсудим, развод я беру на себя! Это обязательно. Жить пока будем под Красноярском, у меня туда предписание. Дальше посмотрим. — Алексей прижал к себе Ольгу. — Я тебя больше никогда от себя не отпущу! И привет!

Несмеяна пристально всмотрелась в его лицо.

— А как тебя зовут, герой? — спросила она.

Алексей долго водил Ольгу за собой буквально за руку. Очень боялся, что отпусти он ее — и она исчезнет.

— На земле давно устроена для нас вполне приличная жизнь, но лучше доустроить ее до совершенства, — повторял он.

Он взвалил на свои плечи все: Ольгин муторный развод, объяснения с уродом Костей (Алексей был искренне убежден в его безобразии, хотя другие ничего такого в нем не замечали), беседы с тещей, оказавшейся довольно занудливой, хотя и еще молодой дамой…

— Подумаешь, преступление! — пробубнил Алексей в ответ на упреки приятеля, в доме которого все произошло. — Побег с чужой женой законом не карается, это тебе не чужая машина! Вот там дело пахнет керосином.

Когда они втроем с Аллочкой, наконец, уехали из Москвы, словно вырвались и скрылись от всех, Алексей вздохнул облегченно. Хотя еще один постоянный тайный страх жил в его сердце: Алексей панически боялся будущего и не знал, как его жена перенесет трудности армейского быта после столичной обеспеченности и удобств. Уже достаточно избалованная ими, так и не работавшая после окончания педвуза, Ольга могла тотчас сломаться в гарнизоне под Красноярском и сразу метнуться назад, к мамочке и к своему бывшему носатому Косте, который, несмотря на все свои скандалы, жену отпускать ни за что не желал. Страх преследовал Алексея долго, лет пять или шесть. Но Ольга, вопреки всему, не сломалась и никуда не уехала.

Акселевичи прожили в мире и согласии не один десяток лет. Алла — дочка Ольги — так никогда и не узнала, что Алексей не ее отец. Тайну берегли свято. Алла Константиновна стала Аллой Алексеевной. Как и обещал, Алексей стал для маленькой Аллочки настоящим отцом. Даже сама Ольга не смогла бы упрекнуть его в пристрастии к сыновьям и в разном отношении к детям. Муж никогда не выделял никого из них. Хотя Борьку, младшего, все в семье особенно любили. Старшие Алешки — Алла плюс два Алексея, как их называли в семье, — носились с самым маленьким, баловали его и лелеяли. Борька служил им живой игрушкой.

В Москве Алексей дослужился до звания генерала. И старший сын, тоже Алешка, пошел по стопам отца — окончил военную академию.

Вот тогда семью и настигла первая настоящая беда: друг, закадычный друг, милый, улыбчивый Петька Земцов какими-то хитрыми окольными путями прописался в квартире.

Возмущенный Акселевич-старший обратился за помощью к родному государству, которое он столько лет охранял верой и правдой. Нет, он не требовал выселить Петьку-предателя. Пусть живет… Алексей Демьянович просил предоставить семье генерала отдельную квартиру. Разве он ее не заслужил?

И ему ее дали. Когда младший, Борька, уже перешел в десятый класс.

Глава 2

Комната была узкая. Размахивая форточкой и устремляясь к одному-единственному окну, рассматривающему переулочек, она вечно мечтала о чем-то, особенно вечерами, когда ей приходилось усиленно отбиваться от темноты.

Нинину кровать загораживал большой шкаф, служивший чем-то вроде перегородки или ширмы. Заодно он давал хотя бы иллюзию большего пространства и позволял бабушке, живущей вместе с Ниной, чувствовать себя обитательницей своей собственной комнаты. Родители занимали вторую комнату. Они словно отделились от Нины стеной, высокой и давящей. Нина часто думала, что стены в квартире стоило бы снести.

Однажды она взяла карандаш и старательно попыталась проткнуть им стену.

— Что ты делаешь? — возмутилась бабушка.

Нина продолжала сосредоточенно долбить стенку карандашом. На монотонный стук явился отец. Выяснил, в чем дело, и уселся на диван, нога на ногу.

— Нет, ну, есть такая теория, что мир, в соответствии со своими изначальными законами, меняется, он вовсе не статичен, — начал он философствовать. — Якобы даже когда-то, в каком-то очень далеком будущем, молекулы перестроятся и расположатся по-другому. Правда, по этой теории подобное может случиться через какой-нибудь миллиард лет, но произойдет это непременно. Вот представим сегодняшнюю ситуацию: человек тычет в стенку карандашом, уверяя, что выжидает момента, когда сумеет добиться своего, и этот карандаш пройдет сквозь стену. Сторонники теории статичности мира скажут ему, то есть тебе, Нина Львовна: «Девочка, ты глупа». И со своей точки зрения будут совершенно правы! А вот сторонники теории, согласно которой в мире могут перестроиться молекулы, скажут иначе. Примерно так: «Конечно, то, что ты делаешь, смешно, наивно и, по сути, нелепо, но теоретически ты совершенно права. Потому что если ты еще так потычешь где-то лет с миллиард, то твой карандаш действительно пройдет через эту стену!» — И отец расхохотался, очень собой довольный.

Он не понимал шуток, если они были не его собственными. А когда шутил сам, то его юмор обычно не доходил до окружающих. Зато уж отец смеялся за всех сразу, оглушительно и долго, пока не уставал.

— Есть люди, не понимающие юмора. Что уж тут делать, — часто вздыхала бабушка. — Для таких и существуют юмористические телепередачи…

Нина отца ненавидела. И ничего не могла с собой поделать. Она часто косилась на него, боясь, как бы он ненароком не узнал ее мысли. Они казались Нине чересчур громкими.

Нина с трудом переносила его зычный самодовольный голос, его домашние треники, постоянно болтающиеся на коленях, — в странной уверенности, что штаны эти никогда не стираются, хотя мать такого бы никогда не допустила. Седина властно уже расположилась в его жидких, умирающих волосах. Мать говорила, что седовласость ему очень идет. Пренебрежение, этакая гримаса презрения к окружающему миру никогда не сходила с его лица.

Нина с отвращением смотрела на солидный, слегка пришлепнутый внизу нос отца, торчавший на его физиономии довольно нелепо, словно взятый с чужого лица, на его мохнатые жесткие брови, почти сросшиеся в одну жирную графитную линию. Смотрела и переживала: «Почему, ну почему он такой? Мне такого не надо… Лучше другого…» И задумывалась всерьез. Какого отца ей бы хотелось, она не знала. Пока не пошла в первый класс.

Она еще не умела рассуждать, и научилась делать это поздно, зато всегда чутко прислушивалась ко всему, что говорили люди.

Почему-то у Нины непрерывно, без конца находили черты сходства с родственниками: лоб от папы, губы от мамы, волосы и локти от бабушки… И Нина, наконец, возмутилась: а что же у нее свое, личное, только ей принадлежащее?! Неужели ничего нет?!

Она внимательно присматривалась к своему телу. И оно все больше ей не нравилось. Это тело… Ей казались постыдными его ежедневные потребности: например еда, да еще неукоснительно три раза в день, плюс полдник, как настаивала бабушка. А грязь на ногах? А пот? А этот мерзкий живот?! Его не только надо кормить, но еще и бегать по его настойчивым требованиям в туалет! Нет, это совершенно невыносимо, отвратительно! Почему нужно подчиняться именно его желаниям?!

И Нина старалась по возможности оттягивать каждый раз свои походы в туалет: откладывала их, пока уже терпеть становилось невмочь, и неслась туда стремглав, сбивая все на своем пути.

— Нет, ну что ты все бегаешь, Нина Львовна? — сердился отец. — Носишься как обезьяна! Все нервы мне истрепала!

Он всегда звал ее по имени-отчеству.

На самом деле Нина росла девочкой довольно тихой, незаметной, родителям никогда не докучала. Она целыми днями играла на большом бабушкином диване, застывшем недалеко от окна. А бабушка рядом днями напролет стучала на пишущей машинке. Это называлось «подрабатывать».

Нина машинки почти не слышала, так к ней привыкла, и разговаривала со своими куклами и зверюшками. Она жила в своем игрушечном мире, и он ее полностью устраивал. Никакого другого ей не требовалось. Лишь бы ее не трогали.

Любила она и телевизор и просто влипала в экран, когда шли мультфильмы и фильмы для детей, тоже не видя и не слыша ничего вокруг.

— Закрой рот, Нина Львовна, кишки застудишь! — насмехался отец, в очередной раз застав дочь в оцепенении перед экраном.

«Почему он такой? — тоскливо думала Нина. — Ну почему? И разговаривает он как-то не так, как все, и слова у него какие-то не такие…»

У отца давно сложился мучительно терзавший его и не дававший ни минуты покоя культ собственной личности. Так утверждала бабушка. Она говорила, что Фрейд бы ему поставил диагноз ярко выраженного нарциссизма. Нина уже знала от нее, что Фрейд — известный психолог.

Отец тоже был известной шишкой: он занимал немалый пост в Госплане СССР.

— А иначе зачем бы Тамара вышла за него замуж? — вздыхала бабушка.

В коридоре висел портрет маслом — отец во весь рост в казацком прикиде. Черные, длинные, опущенные вниз накладные усы и большой лоб, плавно переходящий в лысину, создавали хороший фон для всего остального: папаха, шаровары с лампасами, нагайка, сапоги.

— С волосами у него не густо, — насмешничала бабушка.

В комнате родителей тоже красовался портрет маслом, только по грудь: отец в темном костюме с правительственными наградами. Рядом был устроен целый стенд, увешанный вырезанными и заключенными в рамочки газетными фотографиями. Да не абы какими, а именно такими: «Лев Шурупов и министр», «Лев Шурупов беседует с послом Марокко», «Льву Шурупову пожимает руку советник американского посольства»… А на письменном столе отца красовалось большое яйцо под Фаберже, на котором по эксклюзивному заказу художник написал маленький портрет — а чей, уже и так понятно…

Отец всегда откровенно скучал, если говорили не о нем или он не говорил о себе.

У него была еще одна очень раздражавшая Нину особенность: если ему приходилось мыть посуду, то он ее мыл исключительно после себя. Рядом могла стоять тарелка матери или Нины — он не прикасался к ним, словно брезговал.

Отец обожал щекотать Нину. И она стала его бояться, но за нее никто из семьи не вступился, даже бабушка, и никто не попросил отца прекратить это. Все думали: раз Нина смеется — значит, ей весело и хорошо! Какие тут страдания? А смеялась она просто от щекотки, хотя ей это вовсе не нравилось, только доставляло мучения. Почему-то родные ничего не понимали, будто отупели.

Отец настаивал на обязательном чтении и требовал, чтобы бабушка приучала Нину к книгам.

— А вот я читала, — сказала ему как-то бабушка, — что один из европейских просветителей восемнадцатого века выстроил от и до целую систему воспитания детей. С точки зрения просветительства она апеллировала к идеалу «природы», «первородности». Просветитель утверждал, что раннее чтение — бич малышей. И считал, что детям нужно давать только одну-единственную книгу для их правильного развития. Всего одну! Как вы думаете, какую?

Мать и отец недоуменно переглянулись. И мать неуверенно спросила:

— Библию?

— Нет! «Робинзона Крузо». И я лично согласна с этим просветителем. Раннее чтение действительно ни к чему. Ну зачем ребенку нужны книги? Ему хочется поиграть, поскакать, по деревьям полазить! Однако взрослые пихают ему книги и назойливо твердят: читай, читай, а не то тупицей вырастешь! А почему, собственно? Всему свое время — налагается по деревьям малыш, набегается по дворам, подрастет маленько — и сам попросит книгу. Я на своей шкуре все это испытала. Тебе совсем не хочется ничего читать, а тянет бегать-прыгать, разведывать тайны кошек и колодцев, но родители торжественно вручают книгу, а если ты ее не читаешь, начинается дикий крик. Я часто с этим сталкивалась в своей жизни, потому и понимаю… И что характерно — сейчас я библиоманка, причем стала ею сама по себе. Просто начала читать в подростковом возрасте. Поэтому так ли уж не прав был тот утопист?

Отец возмущенно развел руками. «Съел?» — со злобным удовлетворением подумала Нина, хотя далеко не все поняла.

Читала бабушка действительно очень много. С годами чтение стало ее насущной потребностью, почти сутью. Юлии Ивановне нравилось отыскивать в книгах общее на первый взгляд в несоединимых людях. Книги пришли к ней как единственные верные умные собеседники (Нина была еще мала), часто очень интересные, с которыми можно молча спорить, не соглашаться или соглашаться, верить им или не верить.

— Без царя в голове! — часто говорил о Нине отец.

Его тонкие губы-ниточки становились еще тоньше от иронической усмешки.

И когда Нина, наконец, увидела портрет Николая Второго, потом Ивана Грозного и узнала, что это — цари, то очень заинтересовалась. Долго их рассматривала, а потом сказала:

— Вот кого, оказывается, у меня нет в голове!

Бабушка долго смеялась, а потом заявила:

— Можно предсказать прекрасную будущность лишь тому народу, среди которого живет естественное уважение к ребенку. Как, например, в Финляндии и Японии.

Она была очень спокойным человеком, жила размеренно и несуетливо.

— Что бы ты ни делала, никогда не волнуйся. Ни по какому поводу, — учила она Нину.

Однажды отец, не вынимая изо рта сигарету, случайно разлил в ванной ацетон, которым мать смывала лак с ногтей. Уронил столбик горячего пепла — и полыхнуло…

Нина, уже неплохо натасканная бабушкой и матерью, метнулась к телефону, набрала ноль-один и заорала оглушительным фальцетом, объятая ужасом:

— Пожар, горим!

На том конце провода решили, что ребенок хулиганит, и начали читать нотации.

— Девочка, такими вещами не шутят! — строго сказали ей. — Положи трубку. В это время, возможно, до нас дозванивается тот, у кого и вправду пожар.

Нина совсем распсиховалась:

— Да у нас тоже пожар! В ванной! Мы правда горим! Я не вру!

Тогда трубку взяла бабушка, Отец тем временем пытался залить пламя водой.

— Вы понимаете, мы и в самом деле, в некотором роде… э-э… так сказать, горим, — сказала бабушка.

Потом, когда огонь совместными усилиями отца и приехавших пожарных потушили, отец страшно ругался:

— Нет, ну, Юлия Ивановна! Вы уж прямо совсем! Надо же умудриться произнести: «Мы в некотором роде, так сказать, горим»! Это вроде «я немножко беременна»…

Бабушка отмалчивалась.

Когда Нина пошла в первый класс, умерла тетя Римма.

Нина считала ее второй по красоте в этом мире после матери. И не ошибалась. Нежное лицо тети, всегда слабо окрашенное по-утреннему робким, едва разгорающимся, но так и не способным разгореться до конца румянцем, было необычно тонким. Если бы тетя улыбалась хоть изредка, она стала бы настоящей красавицей, но она почему-то никогда не улыбалась. Даже когда возилась со своей маленькой Женькой. Тетя Римма была вдова.

— А что эта такое? — спросила Нина бабушку, услышав впервые это слово.

— Это женщина, у которой умер муж, — нехотя объяснила бабушка.

Нина ахнула, потрясенная, и больше спрашивать ничего не стала. Что такое «умер», она уже знала, но утешала себя мыслью, что и с ее родителями, и с бабушкой, и, конечно, с ней самой это случится не скоро. До этого еще пока очень далеко.

Позже бабушка рассказала Нине, что муж тети Риммы поехал с ней вместе в выходной к друзьям за город кататься на лыжах — Женьке только полгода было, — выпил, помчался на лыжах с горы и на всем ходу врезался в дерево. Сломал позвоночник. Умер сразу… На лыжах он катался прекрасно, даже участвовал в каких-то там лыжных гонках.

— Две дочки у меня, и у обеих жизнь не задалась, — горько вздохнула бабушка. — А ведь как в тот злополучный день Римма не хотела ехать за город, как не хотела… И Сашу своего отговаривала… Словно чуяло ее сердце.

И Нина опять ни о чем не спросила. Почему не задалась жизнь матери, было понятно без лишних слов.

Иногда бабушка принималась просить дочь и зятя отвезти ее в Германию.

— Ладно, мама, как-нибудь потом, — привычно отговаривалась Нинина мать.

Отец всякий раз возмущался:

— Нет, ну, Юлия Ивановна, ну как вы себе это все представляете? Что, вас там ждут с распростертыми объятиями? Это еще в ГДР можно съездить через «Спутник», а в ФРГ? Да и зачем вам это? Неужели вы верите, что там кого-то найдете?

Бабушка грустнела, садилась у окна и долго-долго смотрела на темнеющее вечернее небо. Нина в эти минуты молча подходила к ней и утыкалась носом в ее колени. Бабушка гладила ее по голове. Рука у нее подрагивала.

— Вот возьму тебя, звездочка моя ясная, да и уеду с тобой в Германию, — мечтала бабушка, беспомощная, как ребенок. Нина в эти минуты ее очень жалела. — Возьму и уеду… Что мне тут делать, с этим… — Она грозно смотрела в сторону двери, имея в виду зятя.

Нина согласно, с удовольствием кивала, тычась носом в бабушкины ноги. И думала: почему мама, такая красивая, хорошая, добрая мама выбрала себе такого… И не находила ответа.

— Сколько ни возражай — он тебя будто не слышит. Бесполезно говорить с людьми, которые не умеют слушать. Такие люди всегда твердят о своем, почти не слушая друг друга. И помощи от таких никогда не дождешься. Заболею если… У некоторых людей сердце из камня. Кто тут виноват? Никто и каждый. А может, наше время, не знаю… Я не утверждаю, что он плохой человек. Я говорю только, что он постоянно не прав. Он в высшем классе по своему положению в обществе, зато в низшем — по своему умственному развитию. Ты поедешь со мной в Германию, Ниночка? — спрашивала бабушка.

— Поеду, — бормотала Нина, хотя ей было бы страшно расстаться с матерью. Но все равно…

И эта таинственная Германия, по которой так тосковала бабушка…

— Бабушка, — каждый раз просила Нина, когда видела, что бабушка вновь запечалилась, особенно после очередного спора с отцом, — расскажи мне опять по Валечку. Как вы с ней решали задачки… Как к ней приезжал мальчик…

— Про Валечку? — улыбалась бабушка. — Тебе не надоело? Звездочка ты моя ясная…

Нина старательно мотала головой:

— Нет, не надоело. Расскажи, бабушка! И про моего деда Диму. Как он пел свою песню…

Бабушка вставала и плотно закрывала дверь в комнату. И начинала свой рассказ, который Нина давно знала наизусть…

Глава 3

Первое свидание Зиночке Борис назначил в самом центре. Просто ничего другого в Симферополе он пока не знал. Кругом гомонила вечерняя суетливая толпа, напоминая кипящий овощной суп. Люди куда-то спешили, хотя куда уж так торопиться вечером? Но все они были на взводе, как старые механические часы. Их пружины, опасно заведенные до отказа, почти перекручивались и заставляли всех мчаться, словно удирая от погони, отчаянно нестись, теряя чувство времени и гармонии с миром.

Борька вырос в Москве, но привыкнуть к городской суете и бешеному ритму, к несоразмерной ни с чем скорости, непонятной и ничем не оправданной, никак не мог. Да и не старался привыкнуть. Он все равно жил по-своему, отчужденно, в стороне от мегаполисного галдежа, по возможности всячески избегая его.

Но сейчас так уж получилось: ресторан, центр, круговерть… Да и Зиночка, видно, совершенно не замечала городского безумия и вечной спешки, поэтому Акселевич решил потерпеть. И не пожалел об этом. Неожиданно выяснилось, что он просто сейчас не видит, не замечает окружающего, абсолютно ничего вокруг не слышит, кроме одной лишь Зиночки. Крымский город словно исчез, растворился в своих собственных размытых влагой огнях, скрылся в вечернем сыром сумраке — его не было. Может быть, он вообще перестал существовать? А все вокруг — призраки, иллюзии, привидения? Была и оставалась одна только Зиночка, улыбнувшаяся Борьке неуверенно, доверчиво и приветливо.

Она оказалась так наивна и простодушна, что даже не потрудилась умышленно припоздниться, не додумалась специально опоздать на свидание, чем всегда развлекаются прожженные опытные кокетки. Борис вспомнил своих многочисленных девок и усмехнулся. Им очень нравилось заставлять себя ждать. Вечно опаздывающие, притворно сокрушающиеся по этому поводу, ненатурально себя ругающие: «Ах, опять я опоздала! Прости меня! Никогда не могу правильно рассчитать время. А ведь вышла сегодня заранее!» Лгуньи и лицемерки! Все как одна. Кроме Нины…

— А почему вы не опоздали? — спросил он. Зиночка подняла на него удивленные глаза.

— Но пробок сегодня нигде не было. Я доехала на редкость удачно.

— Пробок не было, — задумчиво и почти радостно повторил за ней Борис. — Ишь ты подишь ты… Как это хорошо, что их не было… А то у некоторых дам они бывают постоянно, даже там, где их никогда не бывает. Девушки всегда опаздывают. Даже если такая мадам — твоя шефиня. Нарвался я на одну… Встречались исключительно по редакционным делам — так она все равно неизменно опаздывала, ни разу не пришла вовремя! Вперед? — И он уверенно подхватил Зину под локоть.

Но перед самым входом в ресторан Зиночка неожиданно спасовала.

— Давайте туда не пойдем, — сказала она. — Там нет ничего хорошего.

— А куда? — спросил Акселевич. — И где же вам нравится?

Ему нравилось коверкать слова на свой лад.

— Погуляем, побродим… — неопределенно предложила Зиночка.

— Жаль, что у вас нет моря, — отозвался Борис, закуривая и заслоняясь от ветра. — Человек всегда, с самого начала своего существования, любил и продолжает любит смотреть на воду и огонь. Они несут с собой жизнь. И между прочим, они же ее нередко и отбирают. Но это значительно позже.

— А я не понимаю и никогда не понимала, почему люди любят смотреть на воду. Реки, моря и озера не успокаивают, — возразила Зиночка. — Они, наоборот, будят тихо дремлющую до поры до времени печаль. Или люди так нуждаются именно в этой безмятежно текущей и плывущей мимо грусти? И луну я тоже не люблю. Она чересчур безрадостна. Когда я ее вижу, мне хочется уныло завыть, как собаке. И светит она не настоящим светом, потому что мертва. Она — пустое место в небесах…

Борис вновь посмотрел на свою спутницу с возрастающим интересом и выдвинул альтернативный вариант — кино. Болтаться по сырым симферопольским улицам ему не улыбалось. Зиночка согласилась.

В фойе кинотеатра Борис разглядел ее повнимательнее. На этот раз колготки с какими-то замысловатыми рисунками… Борька осторожно коснулся ее икры и спросил:

— Вопрос можно? А что тут у вас нарисовано?

Пока смущенная Зиночка раздумывала над ответом, он провел ладонью по коленке:

— А вот тут что?

Зина неловко засмеялась:

— Борис, не валяйте дурака! Неудобно, люди смотрят…

— Пардон… — пробормотал Акселевич.

Кроме загадочно разрисованных колготок на Зине красовались крохотная юбчонка и, разумеется, топик — суперхит молодежной женской моды последних лет. Иногда казалось, что, кроме топиков, девушки уже ничего больше не признавали — и зимой и летом.

Борька весело указал на Зинин животик:

— Пузечко голое! Как не холодно?! И зачем вам тогда плащ?

Зина пришла именно в нем.

— Нет, без плаща я мерзну. Очень сыро и ветрено…

Акселевич хмыкнул:

— Ишь ты подишь ты… Без плаща никуда, а ходить в холодрыгу с голым животом — пожалста!

Зиночка смущенно одернула топик (жест бессмысленный, топик не одернешь) и еще растеряннее отозвалась:

— Я привыкла, и именно живот у меня не мерзнет…

Давно поднаторевший в общении с молодыми дамами, весьма опытный Борька сразу припомнил всех своих подруг: Марьяшку, Маргаритку, Нину, Дусю, Веронику, etc… И произнес несколько высокопарным и саркастическим тоном:

— Между прочим, мадам, из-за ношения топиков в зимнее время, по моим наблюдениям, наши девушки пребывают в состоянии хронического насморка. Вечная течка из носа. Пардон… Но что делать, что делать — мода обязывает! И приходится мучиться, зато выдерживать стиль. Кстати, осмелюсь вам скромно заметить: раньше мужики остро, стой мене, прямо-таки болезненно, с повышенным любопытством реагировали на раздетых по-летнему дам в метро. Но теперь они мужикам опротивели, глаза намозолили, и реакции — ноль. Смотрят только на одетых. Эти возбуждают. Опять пардон…

Зиночка вновь смутилась. А Борька разговорился не на шутку:

— Вот из области «есть многое на свете, друг Горацио…». Во времена моего тинейджерства девочки, конечно, мне встречались разные. Даже такие, что на учете в милиции состояли. Но чтобы даже такая девочка тогда надела топик! Да ни в жисть! Это было немыслимо, и подобное даже самым отъявленным оторвам в голову не приходило. Сейчас же в топиках ходят и великие скромницы. — Он кинул хитрый взгляд на совершенно растерявшуюся спутницу. — А вот вам ишшо для примера некая маза из истории Франции позапрошлого века или раньше. Привилась там мода на женскую одежду псевдоантичного стиля. Причем это распространялось и на зимние одеяния. То бишь зимой француженки носили какие-то легонькие балахончики на манер туник, слегка мехом отороченные. Но не учли модницы главный момент — в Греции тепло круглый год, а во Франции откель этакая погода? Там и ниже нуля бывает, и снег даже выпадает. Но — мода… Это особь статья. — Акселевич хмыкнул. — В результате, как показала статистика, смертность среди женщин от осложнений после простуд и переохлаждения во Франции понеслась вперед прыжками кенгуру. Мне сей факт недвусмысленно напоминает нечто похожее — всесезонную моду на топики. Да, глупости повторяются по всему миру и во все времена… Ха! Признаюсь, у моей одной старой подружки Марианны до сих пор нет детей. И видимо, из-за этого постоянного проклятого топика даже зимой. Мадам себе отморозила все детородное женское хозяйство. Пардон… Хотя зачем тут стесняться правды? Не надо ее бояться, ведь ложь на земле тоже бесконечна. Мода на топики вредна для генофонда. Я как-то сказал Марьяшке: «Дура ты неотесанная! Тебе же детей рожать!» А она бодро ответила: «Будем рожать!» Так по сей день и рожает… Была у нас в школе училка Надежда Сергеевна. Эта вообще заявляла в декабре: «Буду проверять собственноручно! И если обнаружу, что у кого-нибудь кроме трусов под брюками ничего не надето — выставлю на мороз и отправлю домой!» И отправляла. Все радовались и нарочно не надевали ничего теплого. Наконец мадам осознала свою ошибку…

Зиночка дала Борьке наболтаться вволю и отлично излить душу. Ее интересовала биография нового знакомого, а кто еще может преподнести и выложить ее лучше, чем сам виновник событий? И имя Марианны Зина сразу запомнила и взяла на заметку.

В свое время — давнее, школьное, мирное — мать тоже тщетно пыталась заставить одеться Зину хотя бы зимой. Закрывала собой дверь, бросалась на нее, прямо как Матросов на амбразуру, думала Зина, и не пускала дочь в школу.

— Пока не наденешь рейтузы, не выпущу из дома! — кричала мать. — Кто их там на тебе увидит?!

Зина кривилась и морщилась при одном только мерзком слове «рейтузы». Какая гадость…

— Ну и не надо! — меланхолично говорила она. — Могу и вовсе не ходить в школу, пока не потеплеет!

Мать поневоле сдавалась. Родители слишком часто переоценивают свои силы и возможности. И закрывать дверь наглухо можно лишь тогда, когда есть абсолютная уверенность, что ее не придется совсем скоро открыть.

Наконец начался фильм. Что-то про авиацию. Название не запомнили оба. Когда самолеты на экране стали на бешеных скоростях бросаться прямо на зрителей, Зиночка вдруг попросила:

— Борис, можно я буду за вас держаться? А то я по жизни боюсь скоростей!

Акселевич с готовностью протянул руку.

— Об что речь, — удовлетворенно пробормотал он.

Всякий раз, когда на экране вновь и вновь происходило нечто подобное, ужасающее, — а в фильме бесконечно падали и взлетали, — Зиночка с трогательной доверчивостью вцеплялась в кисть Бориса.

Акселевич упоенно предвкушал кульминацию. И не ошибся. В результате герой едва не погиб заодно со своим самолетом. Жив, правда, остался, но долго лежал в больнице весь переломанный. А Зина, переехав нервными раскаленными пальцами чуть повыше, все крепче впивалась в запястье Акселевича, потом вообще держалась уже за него двумя руками, а потом — когда режиссер-натуралист показал несчастного героя всего в крови — стиснула пальцы почти железной хваткой, а другой ладошкой плотно закрыла себе глаза.

Борька про себя иронизировал и наслаждался. Темнота помогала ему скрыть неподдельный восторг. Давно не попадались Акселевичу на жизненном пути столь инфантильные и наивно-милые девушки. Очевидно, их заботливо выращивала провинция. На счастье Борьке.

Потом вновь в фильме начались скоростные полеты, и Борис уже привычно деловито подал чрезмерно впечатлительной соседке вторую руку ладонью вверх. Запасной вариант.

— Я так дико в вас вцепляюсь, что вообще боюсь сломать вам руку! — посетовала Зиночка.

— Ха! Не волновайтесь, у меня что-то сломать трудно, я парень крепкий!

— Ну ладно. — Она снова уцепилась за его запястье.

К немалому огорчению Борьки, фильм все-таки кончился, и пришлось выйти из зала. Зина тотчас начала сострадать:

— Вы не очень устали со мной? Руку я вам всю, наверное, отжала!

— Об что речь? Никакой боли я даже не почувствовал, — честно ответил Борис и прикинул про себя: кокетничает его дама, просто нуждаясь в мужской поддержке и желая твердой руки. Или же и впрямь она столь чувствительная и пугливая? — Вопрос можно? — спросил он, закуривая.

Зина кивнула.

— Вы игде живете?

Борьке нравилось говорить так, на простецкий манер.

Наверное, если бы Зиночка, вопреки желанию Борькиных родителей и запрету мужа, обменяла все-таки свою симферопольскую квартиру на московскую, не случились бы его бессонницы, два инфаркта и вызовы «скорых». Женские руки могут спасти от высокого давления, вредной еды и бесконечного курения. Так давно думала Нина. Хотя Борька часто смеялся:

— Судьба моего сердца, Шурупыч, исключительно в твоих руках!

Но слабохарактерная Зиночка без всяких видимых мучений смирилась со своим странным положением. И казалось, нисколько не терзаясь, приняла его навсегда. Или она так умело скрывала правду? Зину никто не понимал.

Красота, ум, глупость — все эти слова никак не подходили к ней и никак ее не определяли. Единственное, что к ней шло, — это бессловесность. И еще полная подчиненность и зависимость от своей любви. Так думала Нина.

Сам Борька женщинам никогда не подчинялся.

Твердая и настойчивая Марианна Дороднова, в обиходе Марьяшка, когда-то попыталась его захомутать, но ее неженская воля быстро обломалась о кажущуюся Борькину бесхребетность. В его мнимой мягкости, вполне осознанной, четко продуманной и отточенной до несгибаемости, утонула не одна женская душа. Очень того желающая. Странным образом расположенная к никому не нужной жертвенности, а потому живущая на земле с неиссякаемой жаждой все отдать и полностью отдаться. Выложиться до конца. Почему-то уверенная в своей необходимости и бесконечной глубине собственных чувств, чаще всего остающихся невостребованными.

Здание морга, поставленное на задворках больницы, выглядело каким-то домашним и вполне мирным. Нина стояла в стороне от всех, хотя издали ей кивали и Марианна, и Рита Комарова, и Филипп Беляникин — все бывшие одноклассники. Один только Ленька Одинцов словно не видел Нину. Но она предпочитала стоять в одиночку. И думать, думать, думать…

Борьку угораздило умереть в начале декабря. Было уже очень холодно. Резкий ветер по-хозяйски носился над территорией больницы. Нина медленно, нехотя подошла к машине, на которой приехали старенькая, спотыкающаяся Борькина мать, его брат и сестра, но неожиданно наткнулась на их недобрые взгляды и поспешила отойти к Марианне. Поняла: что-то случилось. Но не сейчас ведь разбираться… И потом… Сегодня Нине не выжить без Марьяшкиной поддержки, без ее блестящей способности, непреложного умения всегда, при любых обстоятельствах, вознести себя на пьедестал. Сомнительное лидерство давно стало основой неудачной жизни Марианны. Ее одиночества при живом муже.

Зиночке Нина отправила телеграмму тайком от Борькиной сестры Аллы, устраивавшей просто неприличные истерики при одном упоминании имени невестки. Но сделала Нина это слишком поздно, не учитывая железнодорожных особенностей и авианастроений теперь уже чужой державы, и приехать Зинаида не успела. Транспорт — дело тонкое…

Пока в Москве над гробом выясняли сложные семейные отношения и сводили счеты, слегка подзабыв о мертвом, наступил день похорон.

Нина задумчиво оглядывалась вокруг: похоже, здесь собрались в основном женщины… Они приходили поодиночке и тоже, вроде Нины, начинали озираться с недоумевающим видом. Разом овдовевшие и искренне пытающиеся осознать, что Борьки больше нет. В морг они даже не заходили, заглядывали в дверь и прятались за стены с виду совсем нестрашного маленького домика.

Нину охватила настоящая растерянность, почти паника. Она перестала обращать внимание на окружающих, в сущности, чужих ей, совершенно ненужных, и едва не упала. Марианна куда-то исчезла. Ленька, лучший Борькин друг, поспешил Нине на помощь. Она с облегчением поблагодарила Леньку, выпрямилась, для устойчивости потопала по снегу и тотчас спряталась от всех за толстое дерево.

Очень высокая, мрачная, за последние дни превратившаяся в шнурок, Нина пристально наблюдала за происходящим со стороны. Как долго и как спокойно Борька водил своих приятельниц за нос… Как прекрасно морочил им голову…

Нина, Нина! — сурово одернула она себя.

Место для осуждения было выбрано не слишком удачно.

Сначала все стояли со скорбными лицами, но постепенно у собравшихся начали мерзнуть ноги. Многочисленные вдовушки, понемногу привыкая и примеривая к себе свое новое положение, стали потихоньку прогуливаться, осторожно, незаметно подпрыгивая. Все мечтали о той минуте, когда можно будет, наконец, сесть в теплые машины и автобусы и долго-долго ехать на кладбище.

Мужчины вытащили сигареты, закурили и пустились в долгие разговоры. Вначале заговорили о смерти, но быстро ушли в сторону. Начали проблескивать слабые, короткие улыбки, унылые выражения сменились обыкновенными. Все устали беречь нарисованную грусть и о ней помнить — не случайно уныние издревле считается смертным грехом. Но на похоронах все всегда испытывают неловкость оттого, что не знают, как себя вести: делать скорбное лицо — тривиально, а болтать и шутить — как-то не принято.

Официальное прощание странно задерживалось и вышло скомканным и пустым. Тянулись по одному, словно нехотя. Женщины смотрели бессмысленными, вопрошающими глазами. Борька лежал, засыпанный цветами, и словно иронически улыбался.

Нервно оглядывающаяся в поисках Зиночки Нина, посмотрев на бледного Борьку, внезапно подумала: а вот если бы он сейчас встал, то наверняка сначала пожаловался бы на промерзшее помещение — настоящий ледник.

— Вопрос можно? — спросил бы их всех Борька. — Игде это я оказался ненароком? Ну и удружили вы мне, заразы! А холодюга! Вот тебе и вот…

Нина, Нина! — снова остановила она себя.

Ей действительно хотелось видеть Зиночку, которую она давно знала и даже по-своему любила. Борька не постеснялся их познакомить, и, что странно, конфликта при этом не возникло. Наверное, он умел выбирать правильные характеры. Обтекаемые. Как у его симферопольской жены: на редкость тихого, незаметного и неслышного человечка. Сплошной штиль… У характера Нины были более сложные составляющие, но и с ней Акселевич не промахнулся. У него оказался талант на женщин. Профессионал.

Зиночка смотрела Борьке в рот, никогда не дискутируя с ним и редко поддерживая разговор. Не потому, что не могла, а потому, что не хотела. Она видела в нем божество, нежданно-негаданно явившееся в ее родной, безнадежно провинциальный, несмотря на все громкие эпитеты, город. Сверхчеловека, дарованного ей то ли философией Ницше, то ли собственной фантазией и непохожего на все без исключения мужское симферопольское население. И хотя богом, как известно, быть трудно, Борька замечательно справлялся с порученной ему Зинаидой и ею же определенной ролью, не прилагая к этому больших усилий. Ему вообще ничего изображать из себя не приходилось: Зина с искренней любовью и детским старанием живо и усердно рисовала чудесный и единственный образ так, как ей самой того хотелось. «Я его слепила из того, что было…»

Она была чересчур рассеянна. Могла утром, торопясь на работу в институт, схватить вместо сумочки магнитолу и отправиться с ней в путь. Никто на улице внимания не обращал, а что особенного? Женщина несет спозаранку в ремонт забарахлившую технику. Зина спохватывалась лишь на троллейбусной остановке, обнаружив, что из «сумочки» нельзя достать кошелек.

Зинина сумка вечно болталась где-то в весьма далекой от хозяйки стороне, проездные постоянно терялись, а мелкие деньги… Те вообще запросто пролетали у нее между пальцев.

Сосредоточивалась Зиночка единственно на Борьке, совершая извечную, самую большую и страшную, но неизбежную женскую ошибку: делала мужика смыслом жизни.

Нина вспомнила, как она впервые увидела Зинаиду. Сразу в качестве жены…

Какую выбрал! — подумала она тогда в страхе. Толстуха! Брюхо торчит! Нос здоровый! На голове воронье гнездо! Гарна дивчина… Или любит?… И не искал, и не выбирал вовсе… Любит… Любит — и все!

Позже Нина поняла, что ошиблась: о любви не стоило даже задумываться. Зато безропотная и безответная Зиночка оказалась заодно и премудрой, умеющей свободно и легко подчиняться. На что способны только самые умные женщины.

До свадьбы Борька как-то вскользь упомянул о какой-то своей новой знакомой из Симферополя. Поскольку Нина была уже давно в курсе безмерной широты Борькиной души и неограниченности увлечений, она не удивилась, но поинтересовалась:

— А как она выглядит?

Акселевич непонятно замялся, пытаясь что-то выразить, обрисовать словами облик Зиночки, но никак не мог — не вспоминалось ему никаких особых примет: прямые русые волосы средней длины, нормальный рост, хорошая комплекция… Ничего особенного и из ряда вон выдающегося. И выпалил наконец:

— Ха!.. Зиночка Крупченко ее зовут. Попросту Крупка.

Нина догадливо хмыкнула и вполне серьезно сказала:

— Ясно, Боб… Стало быть — вся из себя она — Зиночка Крупченко!..

Нина не знала, почему до сих пор нет Зинаиды. Унижаться до расспросов она не желала и молча злилась, справедливо считая, что этой рассеянной тихоне не приехать было нельзя. Не умерла же она скоропостижно от неожиданного горя!

Нина даже не слишком тосковала. С одной стороны, не позволяла себе, с другой — была готова к раннему расставанию навсегда, оно не сразило ее своей резкой неожиданностью. Знала — Борькин век давно измерен. И ранний уход — извечное клеймо избранника Небес. Как концлагерный номер. Борьке выдали номерок с небольшой цифрой. Нина разглядела его очень давно. Увидела и испугалась.

Глава 4

Девушка со стаканом…

Так прозвал Юльку незнакомый человек в поезде. Немолодой. Правда, ей тогда все люди старше тридцати казались немолодыми. Небритый — где там бриться в товарняке, куда людей затолкали так, что всю дорогу они стояли плечом к плечу. Грязь, духота, смрад… Вонь немытых человеческих тел… Казалось, что они действительно превратились просто в тела, загадочным, необъяснимым образом продолжающие двигаться, говорить и думать. Но только на время. И не на долгое.

Юлька начинала понимать, как оно отвратительно — человеческое тело. Как грязно, мерзко, противно… И никуда теперь от него не деться… А если ей захочется в туалет? Что тогда?! Сколько еще их будут везти в этом глухом вагоне? Нет, она не могла представить, что можно вот так, прямо на виду у всех, присесть и… Лучше сразу умереть!.. Но почему-то никто не умирал, а все справляли свои дела прямо в вагоне, часто стоя — пошевелиться нельзя, — отчего вонь все усиливалась, делаясь невыносимой.

Голова кружилась, начинали ныть виски. Небритому удалось в этой тесноте присесть на корточки. Или он очень плохо себя чувствовал? Снизу он долго рассматривал Юльку, а потом тихо произнес:

— Девушка со стаканом… Откуда взялась ты, вот такая? И почему не выпускаешь его из рук?

Юлька обозлилась: чего задавать глупые вопросы? Она вообще была оторва, никогда ничего не боялась, смело дралась с соседскими мальчишками, хотя росла под надежной защитой двух двоюродных братьев, готовых дать в морду любому, кто полез бы к их младшей обожаемой сестренке.

— По-моему, здесь все взялись из одного места: из Ростова! — резко заявила Юлька. — Облава шла по всему городу! Меня схватили на рынке. А вы разве не ростовчанин?

Небритый медленно покачал головой. И снова внимательно посмотрел на стакан в ее руке. Дался ему этот стакан!

Сентябрь в Ростове всегда теплый. Но в сорок втором он выдался по-настоящему жарким. Делать ничего не хотелось, мысли постоянно тянулись к Дону, к воде, куда можно окунуться с головой, заплыть как можно дальше от берега и забыть обо всем…

Но в тот день не отпускала от себя книга. Юля читала на террасе «Овода». Ну конечно, на самом интересном месте, когда так хотелось узнать о любви Джеммы и главного героя, мать попросила Юлю сходить на рынок за постным маслом. Спорить с матерью никто не осмеливался: она была резковата, жестка и приказов своих никогда не отменяла.

Юля с тяжелым вздохом отложила книгу в сторону, взяла граненый стакан и рубль и пошла. В сарафанчике и маминых шлепанцах, как была — базар-то рядом, только улицу перейти.

Торговки кричали, переругиваясь, словно и не существовало никакой войны. Да, впрочем, и сама Юля иногда о ней напрочь забывала. Немцы уже приходили один раз, ну, пришли во второй… Их скоро выгонят. Стоит ли задумываться над этим? Пока война никак не влияла на ее жизнь.

Юля придирчиво и капризно, изображая опытную хозяйку, перепробовала множество ложек масла и наконец выбрала. Ей налили полный стакан. На выходе из рынка ее куда-то вдруг потеснили, оттолкнули, начали кричать полицаи… Юля даже толком не поняла о чем. И ни о чем, конечно, не догадалась. Она дерзко и нахально оттолкнула плечом полицая, пытаясь вырваться. Тот усмехнулся, оглядев ладную дивчину, и крепко взял ее за локоть. Вырваться не удалось. Ладно, обойдется… Какая-нибудь очередная дурацкая проверка. Может, снова ищут бежавших военнопленных, не раз уже исчезавших с железной дороги.

Юлю вместе с гомонящей толпой довели до вокзала, втолкнули в вагон, предназначенный для коров, и повезли. Куда? Зачем? Она ничего не понимала.

Небритый пристально смотрел на нее. Открытый пестрый сарафанчик, разношенные мамины шлепки, две толстенных косы за плечами… И стакан с подсолнечным маслом в руке…

Потом он неожиданно вдруг завел какую-то заунывную, никому не знакомую песню. Может, сам ее выдумал? Пел он о родине, которую покидал навсегда, о том, как ему хочется жить, как хочется назад, в Россию, на берег Дона, под жаркое родное солнце…

В вагоне начали подпевать, потому что слова повторялись, были очень простыми, легко запоминающимися. Вокруг безмолвно плакали, слезы текли по щекам почти у всех, и все пели: заунывно, тяжело, безнадежно… Неужели все сказанное в песне — правда и никто из них не вернется домой?! Нет, этого не может быть! Небритый и все остальные просто слишком старые, им уже все равно скоро умирать, а Юльке только жить и жить, ей всего четырнадцать…

Юлька почему-то вспомнила свою любимую учительницу литературы. Весной ей исполнилось тридцать лет, она праздновала день рождения шумно, радостно, вся школа поздравляла, ученики несли самодельные незамысловатые подарки и цветы… И вместе со всеми учительница пела. А Юлька смотрела на нее и думала: «Что же тут распевать? Ведь тридцать стукнуло! Это же старость! О смерти думать пора, а у нее песни на уме!»

Поезд шел во Львов, до которого тащились почти четверо суток. Ехали все так же стоя. Плечом к плечу. Без еды и воды. У некоторых оказались с собой вещи: многих взяли из домов, поэтому удалось кое-что наспех прихватить. А в руках у Юли — все тот же стакан. Масло она давно выпила — хотелось есть, — а его берегла и берегла с маниакальным упорством, как единственный предмет, оставшийся на память о доме. Писать пришлось прямо в трусики, а кишечник от страха все-таки, на ее счастье, парализовало. Юлька ненавидела себя и всех остальных, ни в чем не виноватых и страдающих не меньше, а скорее всего, куда больше, чем она. Но простить ни им, ни себе этого омерзительного запаха не могла.

Девушка со стаканом… Прозвище привязалось, прилипло к ней. Ее долго так и звали. Тот стакан отобрали у Юли уже во Франкфурте-на-Майне, в тюрьме. Значительно позже.

Сначала был лагерь во Львове. Никто тогда даже не поверил, что они наконец добрались до места. Все стояли и молчали, хотя немцы, надсаживаясь и срывая голоса, орали, что пора выходить, теснили людей к выходу.

Юлька вырвалась из вагона первая, растолкав толпу. И застыла. Не может быть…

Ее ослепило львовское, вяло закатывающееся, разгоряченное за день солнце. Вокруг нежной зеленью покачивалась высокая, такая мирная трава, в задумчивом небе замерли, словно обклеванные птицами по краям, кусочки мягких облаков… Юлька бросилась куда-то в сторону от поезда, но немец преградил ей дорогу и указал, куда идти. Наконец-то разрешили сходить в настоящий туалет… Какое это было счастье! И никто не заметил, как он грязен. Потом всех раздели догола и отправили на дезинфекцию. На самом деле гогочущие немцы попросту обливали привезенных пленных холодной водой из шлангов. Небритый куда-то пропал, и очень хорошо. Почему-то Юле вовсе не хотелось, чтобы он увидел ее голой. А позже самых красивых девчонок начали утаскивать в кусты…

Юля забеспокоилась и в тревоге подошла к какой-то немолодой женщине, с которой ехала в одном вагоне, с неудовольствием искоса посмотрев на ее обрюзгшее рыхлое тело. Неужели и Юлька тоже когда-нибудь станет такая же? Ни за что на свете! Лучше действительно умереть молодой!

Увидев испуганные, отчаянные Юлькины глаза, женщина все поняла без слов.

— Поскорее ищи свои вещи! — шепнула она. — У тебя там что было-то, кроме твоего стакана? Ты чего все его в руке держишь?

— Сарафанчик, — пролепетала потерянная Юля.

— Господи, сарафанчик! — всплеснула руками женщина. — Ладно, не убивайся ты так! Что-нибудь придумаем…

Вместе они начали разыскивать Юлькины вещи, но сарафанчик после «дезинфекции» пропал. Тогда пожилая женщина выдала ей юбку и платок из своих запасов, уговорила какого-то парня подарить Юльке пиджак, кто-то отдал чулки и подвязки… Именно платок — большой, темный, старушечий — и спас Юлю с ее роскошными длинными косами от большой беды. Она постоянно наглухо куталась в него. А мамины шлепанцы отыскались.

Потом Юля никак не могла вспомнить, куда делись те красивые девчонки, которых уволокли, несмотря на их отчаянное сопротивление, в кусты. Ни одна из красавиц не вернулась обратно: то ли их убили, то ли увезли куда-то.

Но в лагере — снова неслыханное счастье! — стали давать есть. Здесь Юля провела около месяца. Зачем их столько здесь держали? Мучили нехорошие мысли, терзали воспоминания о маме, о доме… Вновь появился небритый и опять посмотрел на Юлю странными глазами. Она очень обрадовалась его появлению: значит, он жив, с ним ничего не случилось, и, может быть, ему все же удастся вернуться в Ростов, вопреки пророчеству его унылой песни. Не расставалась теперь Юля и с пожилой женщиной по имени Ульяна Петровна, даже назвала ее про себя «моя мама».

Через месяц Юлю отправили в немецкий город Зост. Вместе со стаканом. Здесь русские пленные расстались. Ульяна Петровна и небритый остались в лагере. Наверное, их собирались отправить с другой партией в другой город. Никто ничего не знал и даже не мог вчерне предположить свою судьбу. Это было самым страшным.

Юля попала в деревушку недалеко от Арнсберга, на военный завод, выпускающий багажники для велосипедов. Начала там работать. Здесь оказалось немало русских девушек, попавших почти так же, как Юля, в облавы или выхваченных из родных домов на Украине, в Белоруссии и России. Хозяин никого не обижал, хорошо кормил, довольно прилично устроил пленных. Выдавал чистое белье, полотенца, одежду, ношеную, но на редкость аккуратную и чистую, даже отглаженную. Может, потому, что у него самого была любимая дочка Вальтраут? Шестиклассница, она отставала по математике…

Юля не раз видела красные, заплаканные глаза немочки. Девочку было жаль. Но когда Юлька узнала причину этих слез, то стала смеяться: ей бы такое горе!

— Тише ты, уймись, ненормальная! Никак со своим стаканом расстаться не можешь! Совсем голову потеряла! — шикнули на нее подруги. — Хозяин дознается, обозлится. Разве можно смеяться над его любимой дочкой? Он ее просто обожает.

И любящему отцу — настоящая любовь всегда догадлива! — пришла в голову неожиданная, на первый взгляд нелепая и необычная мысль.

— Пойди к русским, — посоветовал он дочери. — А вдруг кто-нибудь из них разбирается в теоремах! Я-то ведь тебе ничем помочь не могу: всю жизнь занимаюсь простыми железками. Мать вообще домохозяйка…

Девушки начали помогать Вальтраут. Только ни у одной ничего не получалось — немочка продолжала рыдать над задачами. И тогда вызвалась Юля. То ли она оказалась смелее других, настойчивее, то ли лучше помнила математику, то ли была педагогом от природы… Но она быстро добилась понимания, общаясь с девочкой на пальцах. Два месяца Юля не работала на заводе — хозяин освободил, — а занималась с хозяйской дочкой. Научилась болтать по-немецки с помощью Вальтраут. Подружились с ней, такой милой и простой, чем-то напоминавшей Юле девчонок с берегов Дона. И стала называть ее Валечкой.

Возможно, Юля оставалась бы с Вальтраут до освобождения: на хозяев жаловаться не приходилось. Чисто, подарки русским на Рождество — полотенца, праздничный стол… На воскресенья давали «увольнительные». Хозяин кормил неплохо. Только вот повариха решила на пленных девочках сэкономить. И как-то раз Юля обнаружила в фасолевом супе странную «шелуху». Присмотрелась и ахнула. Ростовские девчонки небрезгливые, но в супе плавали черви. Этого Юлька вынести не смогла.

— Ты лучше молчи, — советовали подруги. — Ничего страшного, никто из нас не отравился! Даже животы ни разу не болели. А то влипнешь в историю, на свою же голову беду накличешь! Живем ведь хорошо. Когда вот только ты свой дурацкий стакан выкинешь?

Но Юлька заупрямилась, закапризничала — она, в конце концов, не свинья, чтобы жрать помои! — и решила пожаловаться хозяину на червивый суп. Но прежде нужно было узнать у Валечки, как по-немецки «червь». Услышав о червях, не по-немецки экспансивная подруга закричала:

— Не может быть! — и метнулась к поварихе: — Ты чем кормишь русских девочек?!

Глянула — а мясо все покрыто червями. В ужасе Вальтраут опрокинула на землю всю большую кастрюлю и бросилась к отцу.

Больше этого не повторялось. Но вот работать на заводе после того, как Валечка подтянулась по математике и занятия прекратились, оказалось совсем не просто. Вмешалась любовь.

В то время в Германии шла тотальная мобилизация: в армию брали с шестнадцати лет. И как-то Валечка пожаловалась на занятиях русской подруге, что родители ее запирают на ключ, не разрешая встречаться с мальчиком, который ей нравится. А он — солдат и только что приехал на несколько дней с фронта. И Юля отважно предложила:

— Напиши записку, я передам.

Так Юлька стала наперсницей хозяйской дочери: относила письма и устраивала влюбленным свидания. Отчаянная ростовская девчонка, она ничего не боялась. Девушки хорошо понимали друг друга: ровесницы, еще не знающие ни вражды, ни ненависти. Их не смогла разделить даже война. Позже, в Вартбурге, история повторилась с удивительной точностью.

Но хозяин быстро узнал обо всем и запретил дочери видеться с Юлей. Она слышала, как хозяин спросил у дочери:

— Почему ты так часто бегаешь к русским? Что тебя там так интересует? Это непонятно…

Вальтраут ничего не ответила, но забегать стала все реже и реже. А запирали ее все чаще и чаще… Тогда «учительнице» пришлось вернуться на завод. И тут на нее сразу начали обрушиваться несчастья, одно за другим.

Одна из девушек, работавших на прессе, по неосторожности осталась без двух пальцев. Поэтому бесстрашная Юлька категорически отказалась заменять подругу, попавшую в больницу. Обозлившись на Юлю, мастер поставил ее на электросварку. Обучал русскую он всего один день.

— Разве этого достаточно? — возмутилась Юлька.

Но хитрый немец заявил, что русская очень сообразительная, хорошо знает математику, может сама учить, раз так быстро помогла хозяйской дочери, а значит, один день учебы даст такой девушке очень много.

Все детали, впервые сваренные Юлей самостоятельно, оказались бракованными — четыре ящика. В ответ на ругань мастера Юля ему моментально надерзила. Она не умела сдерживаться и за словом в карман никогда не лезла. Заодно она заявила, что получает слишком мало: двадцать марок в месяц. На других заводах платят больше. И тогда разъяренный мастер несколько раз сильно ударил ее по рукам металлическим прутом. Как потом болели пальцы! Очевидно, они были сломаны. Но теперь было очень непросто обратиться за помощью к Вальтраут… А Валечка наверняка выручила бы из беды, придумала бы что-нибудь.

В довершение всех несчастий Юлю подкараулил у лестницы надзиратель и начал тискать. Перестал выручать спасительный раньше платок… Да и осмелевшая Юля надевала его теперь довольно редко, лишь когда уходила на воскресенья. Она ответила по-русски — звонкой пощечиной. После этого пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы не закричать от боли. Оставался один выход — бежать. Валечка сидела, запертая на ключ.

Юлька быстро договорилась с другой русской девчонкой, Марией, — вдвоем не так страшно. Сбежали они запросто, на рассвете. За ними никто особенно не следил: очевидно, хозяин считал, что бежать им некуда и незачем. Слишком уж это рискованно: в дороге погибнуть — легче легкого.

Но безрассудная Юля никогда никому обид не прощала и не терпела никаких несправедливостей. Знаменитым русским терпением она была обделена. И скрылась, не забыв прихватить с собой пресловутый стакан. Она берегла и лелеяла его и ухитрилась до сих пор не разбить. Жалко было одну только Валечку…

Сначала они с Машей шли вдвоем, потом к ним присоединились еще три русские девушки. Попрошайничали. Ночами мучил холод, от голода болели животы, невыносимо хотелось вымыться хотя бы раз… Свои роскошные косы Юле удавалось расчесывать так редко, что волосы превратились в подобие войлока. Случайные спутницы где-то отстали. Юля не обратила на это никакого внимания. Она сосредоточилась на одной мысли: выжить, попасть домой, увидеть маму…

Именно тогда Юля стала называть себя Нэлой, а Марию — Эммой. Так было проще и понятнее. И не стесняясь, несмотря на хорошее знание немецкого, объявляла со свойственной ей смелостью всегда обязательно по-русски, с вызовом:

— Я русская! Хочу домой! А есть нечего…

Немцы подавали охотно. Они жалели пленных и врагов в них не видели. Зачем простым людям война? Это Юлька уже отлично усвоила.

Один случай ей запомнился особенно хорошо. Она зашла в магазин, куда однажды уже наведывалась и хозяйка которого прекрасно накормила девушку. И вдруг сегодня с грубым криком выгнала, ничего не дав. Юля шла по улице и плакала от обиды. Неожиданно девушку догнал мальчик, сын хозяйки:

— Эй, рус, на, ешь, только уходи отсюда! Следят! — и сунул булочку…

Наступал сорок третий год.

К середине января, непривычно теплого для России, две маленькие отчаянные беглянки добрались до Вартбурга, где устроились работать. Маша осталась у владелицы булочной. Юлька нанялась к достаточно богатым людям: у них были маленький ресторан, гостиница, колбасный магазинчик. Она мыла там свиней. В четырехэтажном подвале. Опять аккуратно, чисто, можно мыться, свежее белье… И снова, как и прежде, подружилась с хозяйской дочкой Каролиной.

Но снова этот рок, преследующий Юлю на пути по Германии! Объявилась непрошеная любовь. Бесхитростная, искренняя Каролина, моментально доверившаяся Нэле, открыла ей все свои секреты. Да и секрет-то был всего лишь один — Ганс! Какой еще может быть секрет у пятнадцатилетней девушки? Нэле-Юльке хотелось помочь Каролине, влюбленной в Ганса. Он не нравился хозяйке, и та категорически запретила дочери видеться с ним, когда Ганс ненадолго возвращался с фронта. Нэла с Каролиной разработали целую систему условных знаков: например, отсутствие в доме хозяйки символизировал кувшин на окне.

Позже, конечно, мать Каролины обо всем догадалась, расколотила ни в чем не повинный кувшин и избила Нэлу. Это был единственный случай, когда хозяйка набросилась на прислугу с кулаками. Украдкой от матери Каролина на следующий день пришла к Нэле, принесла батон колбасы и виновато объяснила:

— Мама очень переживает сейчас, прости ее… От брата с фронта уже пять месяцев нет писем…

Там, в Вартбурге, Юлька неожиданно снова встретила небритого: он подошел к ней на улице, когда она мыла из шланга асфальт возле дома. Улыбнулся, приветственно махнул рукой… Постоял, помолчал, спросил:

— А где же стакан? По-прежнему его бережешь?

Он исчез так же таинственно, как и появился. Юля недоумевала: почему он спросил только о стакане, почему не рассказал, чем занимается, как сюда попал?…

Небритый появлялся еще пару раз, молча стоял рядом, улыбаясь, и снова пропадал. Он был такой же, как и год назад, но одет довольно чисто и не выглядел голодающим. Он приходил и позже, но не нашел Юльки на привычном месте: ее вскоре арестовали вместе с Марией. Причиной ареста Юля сначала считала взрыв на вокзале.

Знакомые поляки дали ей какую-то коробочку и попросили «забыть» на рельсах. Так, случайно… Она ни о чем не спрашивала… Чуть позже на воздух взлетело четыре состава. Но немцы, как выяснилось, не подозревали о том, чьих рук это дело: иначе в живых Юльке бы не остаться. Все оказалось куда проще и страшнее: донесли двое русских мужчин, стоявших в очереди за хлебом вместе с Нэлой и Эммой. Девушки зачем-то рассказали соотечественникам выдуманную ими на всякий случай версию: якобы их угнали из Винницы, а они сбежали из эшелона. Хорошо еще, что не поведали всей правды…

Мать Каролины сопротивлялась аресту русских пленных, кричала на гестаповцев, не стесняясь в выражениях, но сделать ничего не могла.

Из тюрьмы во Франкфурте-на-Майне Юлька написала Каролине. Подруга прислала ей посылку и одно коротенькое письмо с сообщением: и Ганс, и брат Каролины погибли на русском фронте… Больше писем не было, хотя Нэла их очень ждала.

Она настойчиво уверяла, что доносчики соврали, что она приехала в Германию добровольно, потому что немцы — хорошие люди. В гестапо им выбили все зубы: и Юле, и Марии. И, с удивлением осмотрев стакан, зачем-то отобрали его. Вероятно, решили, что вещь опасная, осколками можно запросто порезать надзирателя.

Суд вынес решение — четыре месяца штраф-лагеря. Работали под Франкфуртом-на-Майне: обрезали ветки на стволах срубленных деревьев и готовили маскировку из связанных вместе бревен. Только связывали девушки стволы плохо, небрежно, чтобы маскировка потом рассыпалась. Потом был военный завод, где Юле особенно запомнился один немолодой немец, похожий на того, небритого. Немец постоянно, незаметно для других, подкармливал русских девушек: то конфетку сунет, то кусочек хлеба…

В феврале сорок пятого, когда начались сильные бомбежки, пленных погнали в Баден-Баден. По дороге Юлька с подружками снова убежала — ей не привыкать. Попала в американский лагерь, откуда пленных после победы передали русским. Фильтровочные комиссии — одна, другая… Воинская часть под Берлином, где Юля провела несколько месяцев, — шила в мастерской для советской армии.

Жили словно в тюрьме, под строгой охраной. Девчонок точно так же, как немцы во Львове, насиловали, но уже свои. Помогал и прятал девчат от пьяных офицеров добрый закройщик дядя Гриша. Он спас один раз и Юлю, которая плохо прострочила брюки какому-то капитану. Капитан вскочил на лошадь, и брюки на нем разорвались… С криком ворвавшись в мастерскую, разъяренный капитан требовал привести девчонку, но дядя Гриша сказал, что ее сегодня не будет. Тогда капитан стал бить дядю Гришу хлыстом по лицу… Юлька сидела в крохотной каморке в самом дальнем углу мастерской и плакала навзрыд.

Понимание слова «враги» размывалось, становилось нечетким, словно пряталось в глубокой норе, до которой не добраться.

— Люди, Юлечка, все разные… — бормотал дядя Гриша, смывая со лба и щек кровь. — Ничего… Так оно и должно быть.

Возвращение в Ростов тоже радости не принесло. Отец, заместитель главного бухгалтера завода «Ростсельмаш», умер, мать после исчезновения Юли сошла с ума… За младшими братом и сестрой следить было некому. Мальчик пропал без вести… Учиться Юле, как бывшей пленной, не разрешили. И выгнали вместе с сестрой из квартиры. Поселились в сарае. Юля работала на стройке, потом на заводе. Шила на продажу. И как-то — тоже на рынке — встретила небритого…

Увидев Юлю, он остановился и привычно заулыбался. Жизнь брала свое.

— А где же стакан? — спросил он. — Неужели тоже вернулся к себе на родину?

И Юлька неожиданно заплакала, вспомнив сразу все: умерших отца и мать, пропавшего брата, Валечку и Каролину, дороги Германии, тюрьму и лагерь… Небритый смущенно топтался рядом.

— Прости, — виновато сказал он. — Я не думал, что это так больно… Шутить, видно, тоже надо уметь. Я не умею…

Юлька привязалась к нему, как к последней своей надежде, к единственному родному человеку, желающему ей добра. К единственному свидетелю ее счастья — ведь она была счастлива просто потому, что человек в шестнадцать лет счастлив всегда, хотя бы оттого, что ему шестнадцать. Она не спрашивала, сколько ему лет, где он работает, как провел годы в плену…

Она вышла за него замуж, родились две дочери. Только вот ни нормального жилья, ни хорошей работы получить семья не могла: несмываемым клеймом лежал на них плен. Поэтому постоянно приходилось кочевать с места на место, из города в город. С маленькими детьми и с младшей сестрой Юли.

Наконец та вышла замуж и осталась на Волге. А Юлия долгие годы мечтала еще хоть раз побывать в Германии, увидеть знакомые города и села. И найти подруг юности Каролину и Валечку… И еще стакан, беззлобно посмеивался муж. Он умер, когда младшая дочь, Римма, окончила школу. Но тогда уже у Юлии Ивановны была работа. И жизнь стала другая, другие пришли времена. Выжили…

А позже старшая, Тамара, выскочила замуж за высокопоставленного чиновника Льва Шурупова и перетащила мать с сестрой в Москву. Хотя ее муж всячески этому сопротивлялся.

Юлия Ивановна иногда говорила дочкам, что любит Германию даже больше, чем Россию. И это понятно: лучшие свои годы, годы юности, она провела там. А что может быть лучше молодости?…

Дочки ей не верили: как можно стремиться туда, где ты сидела в тюрьме? Они еще мало что понимали. И съездить в Германию бывшей Нэле так и не удалось. Да и разве найдешь там теперь тех, кто по сей день живет в твоей памяти…

Глава 5

Когда умерла тетя Римма и маленькая Женька осталась одна, мать заявила отцу, что возьмет племянницу к себе. За дверью родительской комнаты сразу разгорелся скандал. Нина с бабушкой напряженно прислушивались к нему из-за стенки.

— Нет, ну ты все-таки дура! — сердито выговаривал отец. — Зачем тебе еще одна гиря на шею? Нам и одной Нинки хватает с лихвой. Женя еще маленькая, хлопот не оберешься!

— Это мое дело, — неожиданно жестко сказала мать.

— Молодец, — прошептала бабушка. — Молодец, Тамарочка! Так держать! Но пасаран!

Нина удивилась:

— А что это такое — но па…?

— Это значит — они не пройдут! — торжественно объяснила бабушка.

— Кто они?

— Подлецы! Нина задумалась.

В детстве у каждого вначале бесконечно рождаются вопросы — почему да отчего. Хотя самые главные в жизни совсем другие — что такое хорошо и что такое плохо. К сожалению, люди их задают себе очень поздно, а часто вообще не задают.

А в комнате родителей все горячее шумел спор.

— Это моя единственная племянница! — резко и возбужденно говорила мать. — И не взять ее… Да как я потом буду смотреть самой себе в глаза?!

— А ты не смотри! — нагло посоветовал отец. — Смотри только в чужие. Ну, Тома, учти: если ты возьмешь Женьку, я уйду! Мне и так надоело без конца выслушивать нотации твоей выжившей из ума мамаши, обожающей Германию, так еще и малый ребенок на мою зарплату! Она у меня не так уж велика, не рассчитывай. Я уйду! Предупреждаю сразу и честно.

Нина с тревогой посмотрела на бабушку. На ее застывшее белое лицо, похожее на сметанную маску, которую иногда делала себе мать.

— Честный… — прошептала Юлия Ивановна.

— Уходи! — сказала за стеной мать.

— Муж… Отведала и плюнула!.. Тьфу! Молодец, Тамарочка, — прошептала бабушка и заплакала.

Так они остались одни — четыре женщины. И стали жить без отца.

Он платил алименты на Нину — она вызнала у бабушки, что это такое.

— А на Женю разве не надо? — деловито справилась она.

— Женя не его дочь, — пояснила бабушка. — Так что по закону он не обязан.

— Папа живет по закону? — задумчиво спросила Нина.

Бабушка тихо засмеялась.

Нина сразу взяла на себя основную заботу о маленькой сестре. Не потому, что уже тогда осознала, как трудно придется матери — одной тянуть на себе дом, а потому, что ей было интересно. И тотчас занялась двухлетней Женей. Возвращаясь из школы, Нина торопливо обедала и бросалась к сестре.

— Ешь по-человечески! Не глотай, как крокодил! — сердилась бабушка.

Малышка уже нетерпеливо ждала Нину. И начиналась любимая игра.

— Ты сегодня будешь белочкой, хочешь? — предлагала Нина.

Женька преданно кивала, глядя сестре в лицо.

— А я сегодня буду медвежонком, — фантазировала Нина дальше. — Вот идет себе медвежонок по лесу… — И она становилась на четвереньки. — А навстречу ему белочка. Жень, ну давай, иди! И говорит ему…

Так играть девчонки могли часами, никому не мешая. Бабушка посматривала на Нину с благодарностью.

— Звездочки вы мои ясные, — часто говорила бабушка и прижимала к себе Нинину голову с такими же двумя тяжелыми темными косами, какие были когда-то у нее, ростовской девчонки Юльки.

По воскресеньям бабушка обычно пекла любимый всеми пирог-пай. Маленькая Женька, попробовав его впервые, спросила:

— Бабуля, а я — пай? Нина ответила за бабушку:

— Ты не пай, а прямо вай-вай-вай! Опять суп в обед не доела! — и укоризненно покачала головой. Ей очень нравилось быть старшей.

— Я буду все доедать, — сказала Женька и преданно поглядела на сестру.

Тот год вообще стал суровым испытанием для Нины. Она пошла в первый класс. И вдруг испугалась, смутилась, спасовала перед новой, неведомой доселе жизнью.

Во дворе школы Нину оторвали от мамы, бабушки и Женьки, пришедших проводить ее на первый в жизни урок, и поставили за какой-то очень худенькой, дерганой девочкой, которая все порывалась выскочить из шеренги первоклассников и прижаться к матери. Нине хотелось того же, поэтому она очень понимала незнакомую девочку, но стояла смирно. «Значит, так надо, — думала она. — Так положено… И я буду здесь стоять…»

Прямо в нос ей больно упирался огромный букет гладиолусов этой суетливой девочки, без конца крутившейся на месте. Гомонили мальчишки. Спину непривычно оттягивал ранец. Но Нина словно приросла к своему месту в колонне.

— Марьяшка, стой спокойно! — увещевала вертлявую девочку мать. — Смотри, какая у вас милая учительница! Прямо лучше всех!

Нина тоже посмотрела в ту сторону, куда указывала мама девочки, и поняла, что ей снова повезло. Такой учительницы нет ни у кого на свете! Она такая же красивая, как мама и как была тетя Римма…

Нина искоса взглянула на маленькую Женьку. Та изо всех сил вытягивала шейку, чтобы не потерять сестру из виду. Тетя Римма… Как похожа на нее эта молодая учительница! С таким же нежным, робким румянцем, с отлетающими за плечи завивающимися на концах волосами… «Я буду любить ее всегда!» — вдруг поклялась себе Нина, не отрывая от учительницы восторженных глаз.

Позже она узнала от матери, что Надежде Сергеевне, первой Нининой учительнице, было в ту пору всего-навсего девятнадцать. Она только окончила педучилище и взяла первый в своей жизни класс. Так что они начинали вместе — первачки и их учительница.

Мать была недовольна, что дочку записали в первый «Б». И даже ходила из-за этого к директору школы. Ей почему-то казалось, что вторая буква алфавита не так престижна, как первая.

— Не волнуйтесь, — успокоила ее директор. — Ваша дочка попадет к замечательному педагогу. Хоть она и молодая, но искренне любит детей и отдает им всю себя. Поверьте моему опыту!

Мать поверила. И не ошиблась.

Наконец зазвенел звонок, и классы отправились в здание школы. Первыми шли «ашки», а потом — «бэшки», как их традиционно и банально называют.

В залитом солнцем классе Надежда Сергеевна (она еще во дворе школы сказала, как ее зовут, и Нина повторила за ней, чтобы не забыть) стала рассаживать всех за парты.

Рядом с Ниной учительница посадила довольно высокого мальчика с жесткими, торчащими вверх волосами. Он моментально дернул Нину за толстенную косу и крикнул:

— Эврика!

— Что значит «эврика»? — спросила озадаченная Нина.

— Значит, открыл. И забыл закрыть…

— А что открыл?

— Как называть классы! Не «ашки» и «бэшки», это уже всем надоело, а намного лучше — «алкоголики» и «бандиты»! Классное деление! — И он снова радостно дернул Нину за косу. Нашел себе развлечение!

— Ты, умник! — сурово сказала ему Нина. — Оставь в покое мои волосы! Больно ведь!

Но мальчик ее в покое оставлять явно не собирался. Наоборот, стал дергать с удвоенной энергией.

Нина терпела долго, но через месяц пожаловалась дома бабушке:

— Этот Борька, который со мной сидит… Он без конца тянет меня за косы.

— А ты дай сдачи, — посоветовала бабушка, бывшая ростовская девчонка-оторва Юлька.

— Сдачи? А как? — удивилась Нина.

Выросшая возле бабушки, ревниво и чрезмерно опекающей внучку, она мало общалась со сверстниками во дворе.

— Да потяни его разок тоже за волосы! — усмехнулась бабушка. — Да посильнее.

Послушная Нина так и сделала. На следующий день, когда Борька резво кинулся к ней на перемене, рассчитывая вдосталь подергать за косы, Нина внезапно резко повернулась и вцепилась всей пятерней в жесткий гребень его волос. Борька растерялся от неожиданности. А Нина старательно и серьезно пригибала его голову к полу, повторяя:

— Будешь еще приставать? Будешь ко мне лезть?

— Отпусти! — не выдержал и заорал красный от злобы и боли Борька.

Но Нина еще не насладилась своей долгожданной местью. Она дотянула Борькину голову до пола и несколько раз злорадно стукнула ею об пол. «Бандиты» молча стояли вокруг, с уважением глядя, как на их глазах растет авторитет Нины и падает Борькин. Особенно торжествовали девочки.

— Так ему и надо! Так и надо! — пронзительно визжала и подпрыгивала Марьяна Дороднова. — Нинка, дай ему еще! Чтобы знал! Чтобы помнил, как к нам приставать!

— Шурупова, пусти! — вновь завопил униженный Борька. — В жисть к тебе больше не притронусь! Отпусти, Шурупыч!

Подошла изумленная Надежда Сергеевна.

— Ниночка, что с тобой?

Багровый Борька пыхтел от боли и стыда.

— Это не со мной, это с ним, — солидно объяснила Нина и выпустила наконец несчастного Борьку. — У него нет уважения к людям. А теперь, может быть, появится… — И она отряхнула руки о платье, словно брезговала Борькиными выдранными волосами.

С того дня они подружились. На всю оставшуюся Борьке жизнь, до того самого кладбища…

— Ты далеко живешь? — спросил он ее после уроков. И увязался провожать.

Алексей никогда не задумывался о том, должны или нет его дети заводить свои семьи. Это их личное дело. Но Ольга почему-то начала рано диктовать и дочери, и сыновьям свои условия. Она постоянно пыталась их привязать, даже приковать к родительскому дому, без которого они якобы даже жить не смогут, усердно внушала им эту мысль. На самом деле это сама Ольга не желала оставаться без детей и не представляла себе такой страшной жизни. Бездумная родительская любовь, нередко превращающаяся в тяжелые оковы для детей…

Время от времени она заводила довольно странные, по мнению Алексея, беседы с дочерью.

— Как хорошо у нас дома! Все дружно, все спокойно, все мирно… А муж? Еще совершенно неизвестно, какой тебе попадется! — Очевидно, Ольга вспоминала при этом своего носатого Костю, родного Аллочкиного отца. — Ты не должна бояться пресловутого женского одиночества — это ничего. Главное — не тратить его, это тихое одиночество, на скверные вещи: гулянки, выпивки, ссоры… А потратить на хорошее — на любимое дело, на своих родных, на помощь им. Ведь мы с отцом стареем…

Алла слушала внимательно, но никогда своего мнения не высказывала — ни за, ни против. Хотя, наверное, у нее нашлись бы кое-какие возражения…

Алексей озадаченно посматривал на жену, но в ее дела не встревал. И в то, что подобная агитация принесет хоть какие-нибудь реальные плоды и серьезные результаты, он не верил. Дочка все равно рано или поздно выскочит замуж, парни женятся… Это обязательно. И привет!

В последнее время жена стала все чаще и чаще удивлять Алексея. Сколько лет прожили рядом, а оказывается, и этого мало, чтобы узнать человека! Правда, Ольга и раньше обнаруживала необъяснимый и непонятный снобизм. Откуда он в ней взялся-то? К тому же в семье строго воздерживались от проявления каких бы то ни было чувств. Ольге почему-то казалось совершенно невозможным просто так подойти и обнять дочь или сына. И дети тоже быстро к этому привыкли. Но родительскую большую любовь ощущали постоянно.

Наконец Алексей догадался, что каждый ребенок для Ольги — прежде всего возможность им руководить, управлять. Это вообще всегда огромный соблазн для властных натур, пусть даже четко сознающих свою ответственность. Жена проявляла невиданный авторитаризм, постоянно жестко внушая детям, что они обязаны любить прежде всего родителей. В сущности, ничего плохого в этой мысли не было, но методы, которыми действовала, добиваясь своих целей, Ольга… Они все больше смущали и настораживали Алексея, но он предпочитал помалкивать и не вмешиваться.

Однажды, увидев в дневнике дочери, отличавшейся плохим почерком, запись «Бедные дети», Ольга — а кто ей вообще давал право читать чужой дневник? — устроила жуткий скандал. Выяснилось, что Алла просто записывала свое мнение о фильме «Дети как дети».

— Да там еще Калягин играет! — кричала Алла. — Что тебе все мерещится, будто я пишу только про нашу семью?

Слишком часто люди видят только то, что желают видеть…

Алешки росли и дружно лелеяли младшего Борьку, который из-за этого непрерывного семейного баловства стал требовательным, капризным и чересчур своевольным. И однажды в школе, куда Акселевича-старшего частенько таскали по поводу безобразий озорного и распущенного младшего сына, на лестнице к Алексею Демьяновичу подошла девочка с необыкновенными косами.

— Здравствуйте! Вы Борин папа? — спросила она. — А я вас жду…

— Меня? — удивился Акселевич-старший и опустился на корточки возле незнакомой девочки. — Да у вас ведь уроки кончились давным-давно!

Она солидно кивнула. Какие серьезные, недетские глаза…

— И зачем я тебе понадобился?

— Я хотела вам сказать… — девочка потеребила тяжелую темную косу, — хотела вам сказать… что Боря… он очень хороший… Хотя всегда со всеми дерется. Вы его не ругайте сильно, пожалуйста… Он исправится.

Как же, исправится он, жди…

Девочка повернулась и пошла к лестнице.

— Подожди. — Алексей Демьянович шагнул за ней. — Ты кто такая? Тебя как зовут?

Она остановилась, повернулась и вновь глянула сосредоточенными взрослыми глазами.

— Я Нина Шурупова. — И двинулась дальше. Две толстенных косы старательно отмечали каждый ее шаг, равномерно постукивая по ранцу за спиной.

Вечером Алексей Демьянович спросил младшего сына:

— Борис, а кто такая Нина Шурупова?

— А-а, это Шурупыч! — не отворачиваясь от телевизора, отозвался сын. — Мы вместе сидим с первого класса. Про нее еще песня есть.

— Какая песня? — удивился Алексей Демьянович.

— А такая: «Хороший ты парень, Шурупыч…»

— Вообще там, по-моему, говорится «Наташка», — усмехнулся Алексей Демьянович.

— Какая разница! — отмахнулся сын.

Глава 6

Гроб занесли в автобус, и все расселись по машинам. Наконец стало тепло, и кто-то даже попробовал сострить, назвав Леонида, распоряжающегося похоронами, командором автопробега.

Как быстро все проходит на земле… Как легко все забывают люди…

Нина смотрела в окно, на беспощадно посыпанные всякой химической дрянью грязные улицы, и думала, что напрасно не родила от Борьки ребенка. Не потому, что ей сильно хотелось его иметь, а потому, что никто из Борькиных подруг на такое не решился или просто не догадался это сделать. И теперь на земле от Борьки ничего не останется. Равно как от всех Акселевичей: брат и сестра Бориса так и не решились завести себе семьи и детей. А Борьку необходимо было повторить. И много раз…

Хотя Борька на вопросы о потомстве всегда отвечал одинаково, с хитрой ухмылкой:

— Не знаю. Все может быть… И дети тоже…

Потом Нина вдруг подумала, что не знает, зачем его нужно повторять. Больше того, даже не представляет себе характер Бориса в действительности. Жили-жили рядом столько лет, любили-любили друг друга, говорили-говорили, а сейчас она не в состоянии четко и определенно сказать, кто такой Борька. Каким он был. Выходили одни общие, бесцветные, пустые слова, получались затасканные характеристики и надоевшие эпитеты…

«Нина, Нина! — опять придирчиво и строго сказала она себе. — Почему ты не можешь его объяснить? Что ты запомнила и поняла? Неужели совсем ничего? Ужасно, но ты тупица! Это наверняка! Нина! — дала она себе команду, как собачке. — Нина, искать! Ну, вспомни, немедленно вспомни!.. Его слова, его манеры и движения, его улыбку… Ищи, ищи, Нинка!.. Давай, Шурупыч!.. Вспоминай…»

За окном начал падать редкий медленный снег. Наверное, немного потеплело…

А что ей дадут эти воспоминания? Слова, манеры, движения… Когда Нина не знает, что он за человек, тот Борька, с которым они провели столько времени вместе… А знает ли это хоть кто-нибудь?

Нина осторожно оглянулась. Скорее всего, это должна знать тихая Зиночка, но она почему-то не приехала. Тогда кто же? Нина внимательно и недобро осматривала всех сидящих в автобусе: конечно, здесь никто не имеет ни малейшего понятия о Борькиной душе, которая теперь уже далеко, за пределами их досягаемости. Впрочем, она всегда существовала где-то за пределом. Да им и дела до нее в общем-то нет и никогда не было. Похоронить бы тело… У них вполне земные заботы и других просто не может быть. Нина, Нина!..

Долгая дорога до кладбища, встретившего похоронный автобус таинственной тишиной, свойственной лишь зиме, да нетронутыми сугробами, казалась бесконечной. По пути одна машина пропала: Олег Митрошин, тоже школьный Борькин приятель, вместе с четырьмя бывшими однокашниками, поехал в неизвестном направлении и сгинул вместе со своими «жигулями» без следа.

Могильщики двигались проворно, и все здесь подчинялось им одним. Нина сразу вновь отошла на задний план, стушевалась, затихла, продолжая по-прежнему озираться в поисках Зинаиды. Она ничего не понимала и устала. Быть главной, как недавно, когда все произошло, ей очень надоело.

Гроб снова открыли, и Борька опять иронически ухмыльнулся.

«А что вы теперь будете произносить? Об что речь? — казалось, было написано на его белом лице. — Говорить-то вам, дорогие друзья и подруги, совершенно нечего! А врать… Это особь статья. Врать плохо, а плохо врать — ишшо хуже. И уж если вешаешь людям лапшу на уши, но мечтаешь, чтобы тебе поверили — по крайней мере, не волновайся в этот момент, ври спокойно».

Он оказался абсолютно прав. Сестра стояла у гроба, мелко-мелко кивала Борьке и держалась за деревянный край подрагивающими пальцами.

— Ну вот, ну вот! — шептала она.

Мать на кладбище поехать не смогла. Бывший классный руководитель срывающимся голосом пробормотал, что все будут стареть, а Борька навсегда останется в памяти молодым, красивым и грустным, дошел до Борькиного возраста Христа, попытался сыграть на прямой и банальной ассоциации и споткнулся. Что следует дальше, он не знал. Бог и Акселевич — это тема, принадлежащая только Зиночке из Симферополя. Но ее здесь нет.

Борька вновь скептически ухмыльнулся. Как трогательно… И здесь ложь! Он никогда не был ни красивым, ни грустным. Скорее резковатым, острым на язык, самоуверенным… Ласковым с женщинами, щедрым на комплименты, умеющим пленять… Такие данные и подробности к нынешнему моменту никак не подходили. Но кто ведает, как нужно их произносить, эти надгробные речи!..

Женщины снова усердно заливались слезами. Не плакала одна Нина. Она пряталась в стороне и неотрывно, прилипнув взглядом, смотрела в могилу, приготовленную для Борьки. Почему-то вспомнился ненавистный еще со школы Некрасов со сказочно-придурочным Морозом Красным Носом и оцепеневшей в зачарованном сне, помешавшейся после похорон мужа Дарьей. Эта картинка на практике оказалась безупречно точной и психологически выверенной. Скованной холодом и безысходностью Нине не хотелось ни двигаться, ни думать. Ей вообще больше ничего не хотелось.

Могила была готова. Сестру осторожно отвели от гроба, и Борьку закрыли крышкой. От стука молотка женщины дружно отвернулись, хотя следовало затыкать уши.

— На плечики подняли, на плечики! — бодро командовал могильщик. — А с веночками вперед, пожалуйста!

Странность происходящего завораживала, зачаровывала присутствующих, застывших не от ледяного ветра, а от невозможности поправить случившееся и все переиграть. Бывает ли что-либо страшнее безысходности, одного-единственного варианта?… Очевидно, Борька понимал это лучше других. Вон сколько вокруг «вариантиков»…

Нина вздохнула и тоже отвернулась, спрятав злые, совсем «непохоронные» глаза. Она давно знала, что «альтернативок» много, но столько…

— Сволочь Митрошин! Москвы, что ли, не знает?! — вдруг бешено заорал, сорвавшись, Ленька, вспомнив о приятелях в «жигулях» Олега. — Какие все сволочи! А в морге без очереди бизнесмена пришлось пропускать, поэтому столько ждали! И на тот свет умудряются поскорее пролезть по особому праву! Им некогда, кто посильнее! На Небеса очень торопятся!

— Монетки достали, лучше медные! — командовал могильщик. — Монетки бросаем и каждый по горсточке земли! Каждый по горсточке!

Где теперь найдешь эти медные… Тут и появились пропавшие. Они неслись к свежей могиле по снегу, не разбирая дороги, проваливаясь в заносы, на ходу срывая шапки.

— Сволочи! — опять взорвался Ленькин крик. — Ну какие же вы сволочи!

— Тихо, тихо! — полуосознанно, равнодушно зашептала Нина, с трудом шагнув вперед. — Тихо, Леня! Вспомни про вчерашний день…

Вчера эти самые сволочи, с восьми утра до позднего вечера, мотались как проклятые вместе с Леней по похоронным делам, забыв обо всем остальном. Они тоже сегодня держались из последних сил.

Минуту все постояли молча. Нина почему-то решила, что Зиночка специально не поехала вместе с ними, а придет немного позже, когда они разойдутся, чтобы остаться с Борькой наедине. Нине хотелось задержаться и увидеть Зиночку, но это невозможно: как она объяснит свое странное желание? Да и кто ей позволит отстать?…

К автобусам шли разрозненно, отчужденно, тянулись неохотно, словно боясь друг друга, плелись между могил по утоптанным снеговым дорожкам, автоматически спотыкаясь взглядами о фамилии оставшихся здесь навсегда. «И не остановиться, и не сменить ноги…» А когда добрели наконец и собирались уже рассаживаться, молоденькая блондиночка с простеньким лицом зарыдала неожиданно бурно, истерически, точно внезапно осознав происходящее. Она плакала, покачиваясь, и стала вдруг падать, но Леня успел подхватить ее в самый последний момент.

— Кто это? — шепотом спрашивали друг у друга.

Блондиночку в дешевенькой шубке абсолютно никто не знал. Она пришла позже других, держалась особняком и только невидяще таращилась на всех.

Леня пожал плечами, нехорошо блеснув за толстыми стеклами очков черными глазами, готовыми в любой момент к слезам.

— Знаю, что звать ее Алена, больше ничего не известно…

— Ей домой надо, Алене, ее нельзя везти на поминки в таком состоянии, — заговорили обревевшиеся вдовушки.

Они явно обрадовались, что нужно о ком-то заботиться и хоть что-то делать. Из сумочек тут же появились валидол, валокордин, нашатырный спирт. Нина смотрела на их суету с равнодушным презрением, забыв, что она все-таки врач и должна проявлять сострадание и оказывать помощь. Вместо этого Нина машинально пыталась подсчитать, сколько здесь женщин. И прибавляла к ним примерное количество отсутствующих по различным причинам, Зиночку в том числе. Цифра выходила чудовищная. Видимо, Нина все-таки преувеличивала.

Алена таблетки и капли не брала и упорно валилась с ног. Ей явно нравилось страдать. Леня, обняв ее покрепче, повел с помощью Олега к автобусу и усадил рядом с собой. Скорбная вереница двинулась в обратный путь…

На следующий день после знакомства Зиночка пригласила Бориса к себе. Он нисколько не удивился, потому что ждал этого и на это рассчитывал. В передней, когда Зиночка открыла ему дверь, Акселевича встретила крошечная девчушка лет двух в шляпке и сарафанчике.

— Вот тебе и вот! — задумчиво пробормотал Борька.

— Да! — с некоторым вызовом отозвалась Зина. — Познакомься: моя дочка! Зовут Лялькой.

На «ты» они перешли вчера во время провожания.

Крошка, важно заложив руки за спину, сосредоточенно изучала нового человека. Она была на редкость забавна в своей модной шляпке, из-под которой кудрявились светлые волосы. Такая смешная! Борька скрыл улыбку и наклонился к девчушке:

— Привет! Меня зовут Борис. Ваш покорный слуга…

Он протянул ей ладонь, и кроха серьезно вложила в нее свою малюсенькую ручонку.

— Ляля, — сказала она. — Ты ужинать будешь?

Акселевич поневоле засмеялся. У него почти не было опыта общения с детьми, и в их присутствии он обычно терялся, чувствовал себя возле них неуютно, будто не на своем месте.

— Об что речь… Если ты угостишь.

И кроха отправилась впереди него в комнату, где всех уже ожидал накрытый стол.

— Садись, — сказала она, взбираясь на стул. — Мама, ты тоже. А ты музыку любишь? — И девчушка вновь уставилась на гостя.

— Да как тебе сказать, — замялся Борис. — Это особь статья… В моем далеком детстве, когда мне было шесть лет, мать отдала меня в музыкальную школу. У меня, к несчастью, обнаружили абсолютный слух и приняли в класс скрипки. Музыкалку я окончил. А после этого навсегда забросил на антресоли свою скрипочку, на которой пропиликал всю свою юную жисть, не решаясь обидеть мать.

— Так ты играешь на скрипке? — живо заинтересовалась Зина, подвигая свой стул поближе к Борькиному. — Надо же…

— Играл, — уточнил он. — Больше не притрагиваюсь. Родительские амбиции и ихнее тщеславие не совпали с моими настроениями и желаниями. Оно часто так бывает. Расскажу тебе одну историю. Она подтверждает версию о том, насколько силен бренд и как давно его изобрели. Это отнюдь не порождение нашего века. К молодому Страдивари, ученику великого Амати, предшественнику Страдивари в деле создания эксклюзивных скрипок, пришел человек и предложил за его скрипку две золотые монеты. Страдивари, изумившись, сказал: «Но за скрипки Николо Амати платят тысячу золотых!.. Или вы считаете, что мои скрипки хуже?» Покупатель ответил: «Если честно — ваши скрипки лучше! Но вы просто не столь знамениты, как Амати. А он известен всем и каждому. На его скрипках красуется его имя. Поэтому ему и платят по тысяче. Я бы и за вашу скрипку дал тысячу — она того стоит, — если бы на ней стояла надпись «Амати». Зиночка улыбнулась:

— Да, это интересно…

— Вот шел к вам в первый раз, когда тебя провожал, и приметил рядом старый дом, на нем табличка: «Охраняется государством». Сегодня опять иду к вам и вижу: этот дом снесли. Вот тебе и вот… Больше уже, стало быть, не охраняется… И так все в нашей жизни, скоротечной и бездарной!

Борис задумался, озадаченно рассматривая Ляльку. Она с чувством собственного достоинства уплетала салат, довольно умело для своих лет пользуясь ножом и вилкой.

— Как ты относишься к картошке? — спросила Зиночка.

— Положительно! Поэтому положи. Наверное, каждый из нас проявляется яснее всего во время еды, — задумался вслух Борис. — А ты не боишься давать ей нож? Пардон, конечно…

Зиночка безмятежно махнула рукой:

— Я даже вино ей давать не боюсь! Акселевич изумился:

— Вино?! Ишь ты подишь ты… А зачем? Такой малявке…

— Пусть приучается.

— Ха! К чему? К пьянству? — Борис удивлялся все сильнее.

— Не преувеличивай, — поморщилась Зина. — Чуть про вино — и сразу пьянство!

Она налила на самое донышко рюмки красного вина, развела его водой и дала пососать дочке. Та выпила свою капельку с удовольствием.

— Крупка, сие есть непродуманность действий и женское легкомыслие, — заметил Борис и принялся за ужин. — Точно так же, как в увлечении топиками. В веке пятнадцатом или шестнадцатом в Европе появилась загадочная мода на карликов при дворе королей. Этих карликов даже выращивали специально. А ты думаешь как? Отобранных для этой цели детей с малых лет заставляли пить как можно больше бренди и других крепких напитков, а окромя этого, ежедневно купали в ваннах с вином. Большинство детей от таких процедур просто загибалось, а выжившие не вырастали, оставаясь карликами.

Зина опять поморщилась:

— Глупости! У нас тут хорошие крымские вина. От них вреда никакого даже ребенку. Натуральное красное сухое вино!

— Я, можно сказать, взращен на пиве, — продолжал Борис. — По маленькой рюмочке пил его лет, наверное, с десяти. Брат наливал. Так постепенно привык и пиво полюбил.

— Я понимаю, что ты, конечно, не девственник и не трезвенник, но надеюсь, что ты все-таки не развратник и не алкоголик… А Ляльку приучать к пиву не буду, — заявила Зина.

— Так, может, я потому и вырос такой большой и сильный, что пиво пил?

— Ну, мы с Лялькой вроде тоже довольно крупные и сильные.

Борис покосился на нее. Пышнотелая барышня…

— Об что речь… Но я все же сильнее!

— А теперь я буду вам танцевать! — вдруг объявила Лялька.

— Конечно, — хмыкнул негромко Акселевич. — Вина она уже напилась…

Девчушка его не услышала, важно и деловито вышла на середину комнаты и махнула рукой матери. Зиночка тотчас встала и включила музыку. И Лялька закружилась, то поднимая над головой руки, то приседая, четко улавливая ритм и ловко ухитряясь не уронить свою шляпку.

— Ты придумала для нее эту шляпку? — шепотом спросил Борька, с трудом удерживаясь от смеха. — Трогательно…

Нет, не годился Акселевич для домашних идиллий. Они его потешали.

Умилявшаяся Зиночка кивнула, не отрывая умиротворенных глаз от дочки.

Натанцевавшись, Лялька благосклонно и немного свысока выслушала похвалы и аплодисменты, которых ждала, церемонно раскланялась доброжелательно настроенной публике и удалилась в другую комнату — играть.

Борис и Зина остались вдвоем, и теперь, наконец, он мог вновь рассмотреть ее всю. Опять все тот же голый животик… Только на сей раз нависающий над легкими тонкими брючками.

Борька тотчас наклонился и хотел поцеловать Зиночку прямо в пупок, но она не позволила, старательно и проворно обеими руками натянув топик на голое пузо.

— Вот тебе и вот… — протянул Акселевич. — Меня ты стесняешься, а перед всеми разгуливать с голым животом — совсем нет.

— Все не лезут целоваться, — объяснила смущенная Зина.

Борька решил, что пришла пора обидеться.

— Ха! Я тоже не лезу! Что это за глагол такой, Крупка, «лезу»? Откуда ты его взяла по отношению ко мне? Поцеловать — это не лезть!

Заодно он моментально потрогал ее за бедрышко. И проверил сразу две вещи: каков там слой жирка и есть ли на ней трусики. Зиночка смутилась окончательно.

— Традиционно привлекательность ног и попы считается женским делом, — вновь пустился философствовать Борис. — Но так ли это? Не случайно гусары, привлекая женский пол, носили облегающие рейтузы, подчеркивая именно ноги и задницы. Пардон… И другой пример. В седьмом классе меня однажды очень смутили две лихие девицы. Они целый урок без конца заглядывали мне под стол, а на мои удивленные вопросы отвечали, что у меня очень красивые ноги и они ими любуются. Так что для женщин в мужчинах эти части тела тоже порой соблазнительны!

— Одна из тех лихих девиц, конечно, была Марианна, — пробормотала Зиночка, уже немало наслышанная об этой юной леди.

С трудным моментом, напоминающим нерешенную задачу, справился Валерий, появившийся как нельзя кстати. Хотя Борька тотчас проклял его в глубине души. Люди всегда жестоки к влюбленным: вечно торчат рядом, когда двоим больше всего хочется остаться наедине.

Но Зиночка почему-то обрадовалась. Очевидно, она не разделяла настроений Акселевича.

— Это мой брат, познакомься!

— А больше сегодня никаких других родственников не предвидится? — хмуро справился Борис.

— Борь, да ты не сердись… — залепетала Зиночка. — Просто мы знакомы всего ничего, поэтому и получаются сплошные сюрпризы да экспромты.

Мужчины солидно пожали друг другу руки. «Новый кандидат в мужья?» — скептически подумал Валерка, оценивающе осматривая гостя. Валерий был невысокого мнения о способностях сестры, особенно когда дело касалось выбора спутников жизни.

Лялька родилась в коротком промежутке между двумя Зиниными ненормальными романами. Ненормальными потому, что она, как справедливо считал Валерка, бросалась в любовь, забыв обо всем, и прежде всего о самой себе.

Однако вечер нуждался в продолжении. И они втроем дружно наелись и напились. Действительно хорошие крымские вина, отметил про себя Борис. Надо бы прихватить несколько бутылок в Москву.

А потом Валерий предложил поиграть в забавные игры с психологическим уклоном. И все трое — веселые, хмельные — с радостью согласились. Воспитанная Лялька никого своим присутствием не обременяла.

Начали с такой игры — надо было по кругу поцеловать у соседа то, что тебе у него понравилось больше всего. Валерке у Бориса приглянулась кружка с чаем в его руке. Поцеловал кружку. Зиночка особо выделила позванивающий Валеркин поясок. Поцеловала поясок. Наконец дошла очередь до Бориса.

— Тебе что в Зинаиде нравится? — строго спросил Валерий.

Как человек нестеснительный и откровенный, Борька честно брякнул:

— Фигура.

— А что конкретно? — Валерка отличался беспредельной дотошностью.

Борис посмотрел на отлично видное, выпуклое и мягкое пузечко.

— Живот!

Зина опустила глаза в тарелку.

— А про женский живот говорят «животик»! — объявил знаток всех языковых деталей Валерка.

Борис охотно исправился:

— Именно! Животик!

Но поцеловать голое пузо Зина вновь не дала — опять натянула топик и разрешила целовать только через маечку.

— Ну-у! Так нечестно! Не придуривайся! — закричал изменник Валерка. Все-таки великое это дело — мужская солидарность. — Ведь Борис не говорил «майка понравилась», а сказал «животик понравился»! И по-настоящему интересный поцелуй получился как раз у Бориса. У нас с тобой — кружки какие-то, пояса… Чепуха!

Зина не ответила. И пришлось начать новую игру в угадывание слов. Требовалось загадать слово или понятие и его изобразить. Остальные угадывали.

Валерка загадал «кенгуру». Но сестра как-то узнала об этом, шепнула Борису, и они решили приколоться: говорить все, что угодно, кроме «кенгуру». Потешить самолюбие Крупченки.

Валерка изобразил качание на руках кенгуриного «ребенка», затем убрал его в «карман» на животе, а потом, поджав руки, резво запрыгал по комнате.

— Малыш! — крикнула Зина.

— Нет, наверное, что-то туристическое! — деловито возразил Борис.

Валерка посмеялся — дурачки! — и показал все заново.

— Папа играет с ребенком!

— Или гуляет!

Валерка начал удивляться:

— Да вы чего? Совсем не то… Я вроде понятно показываю! — И снова продемонстрировал то же самое, и опять попрыгал.

— Ну точно, папа играет с сыном или дочкой!

— А-а-а! Ты вездеход показал!

С Валеркой случилась смеховая истерика. Аж глаза закатил. Вскочил и давай опять неистово и сосредоточенно прыгать по комнате, поджав руки в виде кенгуриных лапок.

— А-а, это прогулка! — обрадованно завопила Зина.

— Да что с вами такое, бестолковые?!

Он схватил сестру и дополнил ею показ. Посадил ее на корточки и попрыгал с ней вдвоем, будто — вот оно! — дитя из кармана и тоже прыгает.

— Ха! Морской конек! — заявил Борис. — Или… или похищение детей.

У Крупченки уже глаза перекосились от смеха. Он то хохотал, то кричал.

— Ну, еще показываю! Последний выход!

И в пятый раз заскакал по паркету. Зина и Борис, весело переглянувшись, грянули хором:

— Кен-гу-ру!

— Мы знали, только тебя разыгрывали! — добавила Зина.

Валерка облегченно выдохнул:

— А я подозревал… Потому что, думаю, не можете вы оба быть такими тупыми! Или пьяными. — И тотчас затеял новую игру. Он оказался просто неистощим на выдумки и развлечения.

Борис по жребию вышел из комнаты. А когда вошел — ух ты! На диване возлежит Зинаида, а над ней, протянув к ней руки, стоит, припав на колено, Валерий. И оба хохочут.

— Ишь ты подишь ты… Вы изобразили статую любви! — хмыкнул Борис. — Но тут кое-что не мешало бы изменить… На руки надо! Валерий! Бери ее на руки!

Один Крупченко поднял вторую Крупченку… А ведь не случайно Борис все это предложил. Он замыслил проверить братца на могущество: не сдрейфит ли он, поднимет ли такую? Дама-Круп — ченко — ничего себе пышка, кило на восемьдесят самое малое!

Валерка поднял. И застыл с сестрой на руках.

— А теперь, по правилам игры… — И он передал Зинаиду на руки Борису, раз уж тот придумал такой вариант.

А что? Борька был бессознательно готов к этому. И охотно бережно взял у него из рук старшую Крупченку. Ух и тяжела… Аж спина начала трещать. Но ничего — удержал…

Валерка щелкнул их фотиком.

— А я потом твоему бывшему мужу, Зинаида, фотографии покажу, — стал куражиться Валерка. — Чем ты тут занимаешься — у каких-то незнакомых мужиков на руках катаешься!.. Борь, что ты ее носишь?! Да швырни ты ее! В окошко выкинь!

Борис словно призадумался и медленно двинулся со своей тяжелой ношей к окну.

— В окошко!

— Ой, не надо-о-о! — состроив испуганный вид, закричала Зиночка.

На пороге возникла Лялька в ночной рубашке до пят.

— Спокойной ночи! — серьезно сказала она, не обратив никакого внимания на шум и на мать на руках у гостя.

Повернулась и вышла. Борис смущенно осторожно поставил Зиночку на ноги.

— Она всегда сама ложится, — виновато сказала Зина. — Но без спокойной ночи не может.

Вечер у Крупченков подходил к концу. Очень весело… Борис съел кучу закусок и выпил бутылку хорошего крымского вина. Все нормально, он не пьян, лишь в состоянии психоделического кайфа.

На прощание Борька поцеловал Зиночке руку. Увидев это, Валерка нарочито истово и громко причмокнул дважды губами, добродушно его поддразнивая. Мол, ах ты, какие нежности! Борис демонстративно поцеловал другую руку. После этого Валерка нарочито несколько раз четко поаплодировал. Мол, как шикарен этот высокопарный жест! И отправился вместе с Борисом на троллейбусную остановку.

Красивый психоделический вечер… Никто не шатается, все в полном порядке, только — в психоделическом состоянии.

Глава 7

Как подумала в первый день на школьном дворе Нина, так и получилось. Стала Надежда Сергеевна ее любимой, ненаглядной учительницей. У Нины редко мысли расходились с делом.

Хотя в младших классах все поголовно были влюблены в Надежду Сергеевну: и Борька, и Филипп, и Леня, и Марьяшка, и Маргаритка Комарова, которую Борька быстро прозвал Комарихой. Но когда начальная школа подошла к концу, Нина заволновалась и бросилась к матери:

— Мама, что же мне делать? В пятом классе у нас будут другие учителя! А Надежда Сергеевна опять возьмет первачков! Но я без нее не останусь…

Тамара Дмитриевна улыбнулась:

— Снова пойдешь в первый класс? Уже не получится. А Надежда Сергеевна окончила вечернее отделение филфака и теперь будет с вами и дальше. Станет вести у вас русский и литературу.

— Ой, мама!.. — в восторге прошептала Нина.

Чем поражала детское воображение Надежда Сергеевна, Нина тогда не задумывалась. Да и не сумела бы в то время определить. А немного позже поняла — самоотдачей. Настоящей любовью к своей работе и детям. А в школе — что там скрывать! — чаще всего работают холодные, равнодушные к детям люди. И зачем они туда приходят, понять невозможно.

Когда Надежда Сергеевна вела урок, когда она рассказывала — а говорить она тоже умела прекрасно! — класс замирал, внимая каждому ее слову. У нее прекрасно получалось собрать детское внимание, сконцентрировать его, сосредоточить на себе. Педагог по призванию, совсем еще юная женщина с разлетающимися над высоким лбом нежными волосами стояла, вытянувшись столбиком, возле учительского стола, и двадцать пять пар больших, округлившихся от внимания, напряжения и восхищения детских глаз смотрели на нее неотрывно и обожающе.

Дома Нина увлеченно без конца рассказывала Женьке и бабушке про Надежду Сергеевну. Юлия Ивановна улыбалась, вздыхала и вспоминала Ростов и свою милую, незабываемую школьную литераторшу.

— Я пойду учиться только к ней! — наконец закричала сестра и помчалась к тетке. — Мама Тома! Я хочу учиться у Надежды Сергеевны!

— Ты и будешь у нее учиться! — улыбнулась Тамара Дмитриевна.

Женщина практичная и любящая своих детей, она сумела легко подружиться с любимой учительницей дочки, завоевать расположение молодой женщины, которая даже стала делиться с Тамарой Дмитриевной своими проблемами и тайнами.

На нервной почве у нее началась экзема, все лицо обметало красными пятнами и прыщами, и Тамара Дмитриевна узнала, в чем дело: муж Надежды Сергеевны, режиссер-неудачник, стал вовсю погуливать, несмотря на юность и красоту жены. Тамара Дмитриевна вздохнула:

— Я давно живу одна, с двумя девчонками и мамой. Распространенная женская судьба… И распространили ее наши мужчины. С огромным успехом и немалым удовольствием.

Вскоре Надежда Сергеевна с мужем разошлась. И перенесла все свои душевные силы и любовь на детей из своих классов.

За Ниной после уроков приходили бабушка с Женькой. Надежда Сергеевна всегда вылетала вниз, в раздевалку, или во двор и подхватывала Женьку на руки. Женька смеялась.

Нина смотрела на учительницу и начинала смутно догадываться, что этой юной красивой женщине многого недостает в жизни. Прежде всего — своего ребенка.

Надежда Сергеевна прижимала к себе хохочущую и болтающую ногами Женьку и шептала ей на ухо что-то ласковое.

— А что тебе говорит Надежда Сергеевна? — как-то спросила Нина у сестры.

Она нисколько не ревновала, даже наоборот, гордилась и радовалась, что учительница так любит ее сестру. Просто ей хотелось знать.

— Детка маленькая, такая детка маленькая, — сообщила Женька.

— И все? — разочарованно протянула Нина.

Она не подозревала о том, что Тамара Дмитриевна еще в самом начале учебы дочери была озадачена и расстроена ее оценками. Вроде бы девочка старательная, читать начала еще в пять лет, а приносит одни тройки. И сама очень от этого переживает. Тамара Дмитриевна поделилась своими огорчениями с бабушкой Олега Митрошина, тоже постоянно приходившей за внуком в школу.

— А вы подарки Надежде Сергеевне делаете? — спросила бабушка.

Наивная Тамара Дмитриевна растерялась:

— Нет…

Бабушка Олега засмеялась:

— А вы делайте! Можно даже не слишком дорогие. Главное — внимание к учителю!

Переломив себя, Тамара Дмитриевна стала покупать конфеты, духи, сувениры… И неумело, неловко вручать их учительнице. Научила делать то же самое и свою мать. Юлия Ивановна тоже неприятно удивилась, но на что не пойдешь ради любимой внучки!

И гордая собой, радостная Нина начала приносить из школы пятерки и четверки.

Когда она освоилась с дорогой и начала сама бегать в школу и из школы, за ней тотчас стал таскаться Борька. Сначала он шагал рядом молча, а потом вдруг однажды попросил у Нины ее ранец.

— Зачем это? — подозрительно спросила она.

— А затем… — пробурчал Борька. — Неотесанная ты! Мужчина должен носить тяжести, а не женщина.

Нина осмотрела его с великим сомнением:

— Мужчина? Ну ладно… Держи! Сам напросился! — и бросила ему свой ранец.

Потом Борька начал часто наведываться во двор, где Нина гуляла с сестрой.

— Привет, Шурупыч! — орал он. — Дай мне побегать с Женькой!

И Женька, уже хорошо его знающая, сразу с пронзительным смехом и визгом бросалась от него. А он несся вдогонку.

Нина смотрела на них и думала, что почему-то многим нужна именно ее сестра…

На уроках Борька, по-прежнему сидящий рядом, слишком часто брался расплетать и заплетать Нинины косы. Она не обращала внимания. В глубине души, едва просыпающейся и до конца еще себя не осознающей, оживали приятные ощущения от прикосновений Борькиных рук. Иногда он, дурачась, опутывал косами свою шею, шутовски вытаращивал глаза и стонал:

— Задыхаюсь… Спасите!..

— Борис, тебе здесь не парикмахерская, а класс! — строго замечала Надежда Сергеевна.

— Пардон, — рассеянно бросал он и продолжал свое увлекательное занятие.

В старших классах Надежда Сергеевна заворожила подрастающих детей полностью. Она была смела в оценках и не стеснялась обратить их внимание на некоторые скользкие детали.

— А как вы думаете, почему Фамусов так точно знает, когда должна родить вдова? Не причастен ли он к этим родам?

И класс, догадываясь о причине, одновременно смущался и взирал восторженно и благодарно. Подобные намеки и сальности всегда подкупают и пленяют неопытные сердца, и учительница это очень хорошо знала. Она играла подобными откровениями, превратив их в метод влияния на классы. Физиология с ее сомнительными тайнами была и остается грязным, но могучим орудием власти в руках изворотливых людей.

Нину Надежда Сергеевна обожала, потому что та всегда писала хорошие сочинения и вообще любила литературу.

— Неземная девочка, — часто повторяла она, глядя на Нину и ласково прикасаясь к ее косам.

И ее прикосновения сильно отличались от Борькиных, хотя у обоих казались добрыми. В чем их разница, Нина пока объяснить себе не умела.

Звать ее неземной девочкой Надежда Сергеевна стала после одного случая.

Толстенькая Маргаритка Комарова за одно лето так раздобрела, что ее даже с трудом узнали в сентябре. Это было в пятом классе. Мальчишки, потешаясь, издевательски вытаращили глаза. Девочки презрительно повели плечиками, особенно проворная Марьяшка-худоба постаралась ярко выразить и всем показать свой непередаваемый, неподдельный, прямо-таки фантастический ужас.

Бедная Маргаритка покраснела, пугливо заморгала, стушевалась и робко стала пробираться к своему столу.

— Комариха! — заорал на весь класс Борька. — Ты что, у нас Е, да?

Он сказал одну только букву «Е», но весь класс все понял и дружно загоготал. И тогда Нина подошла к нему и снова, как когда-то в первом классе, вцепилась в его роскошные вихры. И больно потянула к полу. Борис перекосился от боли.

— Шурупыч, отпусти!

Руками он пытался отбиться от нее, но боль мешала сделать это по-настоящему, в полную силу. Закадычный Борькин друг Ленька метнулся на выручку, но Филипп Беляникин и Олег Митрошин разом мгновенно перегородили ему путь-дорогу. Нина знала, что они в нее влюблены.

Маргаритка смотрела на Нину преданными благодарными глазами. И тут вошла Надежда Сергеевна.

— Что у вас здесь происходит? — строго спросила она. — Нина, отпусти его!

— А он! — исступленно закричала Рита и подлетела к учительнице. — А он, знаете, он меня одной буквой обозвал!

— Буквой обозвал?! — закричал Ленька. — Но ведь человека нельзя обозвать одной буквой! Дура ты! Надо, как минимум, три.

Надежда Сергеевна вздохнула:

— Нина, да отпусти же его!

— Ни за что! — пыхтя от усердия, сказала Нина. — Пусть сначала извинится! Он назвал ее еврейкой! Он антисемит! Это позор!

И весь класс дружно застыл от изумления. Борька имел в виду совсем другое, матерное слово. И все всё поняли, кроме Нины.

— Комариха, прости! — провыл Борька. — А ты, Шурупыч, по жизни дура неотесанная! Вечно ты со своими шурупами! Я совсем не то имел в виду… Другое слово на «е»…

— Борис, какая гадость! — поморщилась Надежда Сергеевна и погладила Нину по голове. — Отпусти его, неземная ты девочка…

Так и повелось.

Насчет слова Нина выяснила все позже. Точнее, ее моментально просветила все та же ушлая и пронырливая Марьяшка. Со временем история с буквой почти забылась, а прозвище осталось.

— Ты мата не знаешь! — хохотал Борька.

Увидев на заборе английское слово fuck, Нина тоже очень удивилась:

— Что это за «фук»?

Шагающий рядом Борис опять расхохотался:

— Неотесанная!

— У вас изумительная дочка! — говорила учительница Тамаре Дмитриевне и вздыхала. Своих детей у нее все еще не было.

Борька продолжал на уроках задумчиво переплетать Нинины косы.

— Борис! — сердилась Надежда Сергеевна.

— Пардон… — отрешенно отзывался он, целиком погруженный в свое занятие.

На литературе в старших классах Борис начал все чаще и чаще устраивать небольшие провокации. Нина удивлялась.

Как-то Надежда Сергеевна, обожавшая Пушкина, сказала, что ориентироваться надо на золотой век русской поэзии — вот тогда никто ляпов и ошибок в версификации не допускал, все было строго выверено. Вершина, классика!

— Но тогда писал не только Пушкин, но и, скажем, Барков, — лениво заметил Борька.

— Ну да… И что же из этого? — тотчас нахмурилась Надежда. — Барков — непрограммный материал!

— Боб, расскажи о не программе! — тотчас влез Ленька.

Борис ухмыльнулся:

— К столу не выйти? Я лучше с места. Ну да, непрограммный Барков… Ха! Отметим: у него есть неточности в рифме? Нет! Да, писал он матерщиной и про вещи соответствующие, но при этом хоть раз ошибся по части ритма и рифмы? Ни разу! Вот тебе и вот… Значит, в точности подходит и соответствует вашему определению золотого века русской поэзии. И вы, как литератор, должны были ответить нам, а не шугаться от ужаса в кусты!

Нина усиленно задергала Бориса за рукав. Надежда Сергеевна стояла вся красная и кусала губы.

В другой раз она предложила классу подготовить обозрения по литературным журналам.

— Выберите каждый что хочет: «Новый мир», «Юность», «Наш современник», «Октябрь»…

— А можно «Колобок»? — спросил Борис. Естественно, поднялся хохот. Нина вновь сердито потянула Борьку за рукав.

— Надежда Сергеевна, а пусть Борис возьмет что хочет! Ну, к примеру, тот же «Колобок», «Мурзилку» и «Веселые картинки», и подготовит обозрение «Современные журналы для детей»!

— Опять ты со своими шурупами… — проворчал Борис.

Ему нравилось всячески дразнить и раздражать учительницу. Он стал упорно заявляться в класс в куртке, а Надежда Сергеевна его каждый раз за это ругала. В ответ он тотчас послушно сбрасывал куртку. И опять на следующий день являлся в ней.

Когда он в очередной раз вызывающе вплыл в класс в верхней одежде, Надежда озверела:

— Борис, сколько можно повторять одно и то же! Ты опять в куртке!

Он встал у дверей класса и начал молча деловито снимать куртку.

— Ну вот, так постоянно! И мы все изо дня в день любуемся, как Акселевич раздевается! Прямо-таки стриптиз в классе!

Борис хмыкнул.

— Стриптиз? А музыки нет! — Он подмигнул приятелям.

И те сразу, охотно и дружно, загудели, замурлыкали, запели свадебный марш Мендельсона. Марианна злобно захохотала, Маргаритка потупила глазки, неподвижная Дуся смотрела в упор. Нина ничего не поняла. Но Надежда Сергеевна почему-то залилась отчаянным румянцем и стала не в меру злобной…

Первая неясность в отношениях с любимой учительницей у Нины возникла в девятом классе, когда проходили лирику Лермонтова.

Нина прочитала стихотворение «Благодарность» и задумалась.

За все, за все тебя благодарю я:

За тайные мучения страстей,

За горечь слез, отраву поцелуя,

За месть врагов и клевету друзей,

За жар души, растраченный в пустыне,

За все, чем я обманут в жизни был…

Устрой лишь так, чтобы тебя отныне

Недолго я еще благодарил.

— А кому посвящено стихотворение? — спросила она на уроке. — Кого поэт благодарит?

Надежда Сергеевна чуточку смутилась:

— А как ты сама думаешь?

— Ну… Любимой женщине, наверное, — пробормотала Нина.

— Вот тебе и вот! — хмыкнул Борька и потянулся к ее косам. — Неотесанная!

— Отстань! — отмахнулась Нина. — После девятилетки в парикмахерский техникум пойдешь?

— Тебя не спрошу! — огрызнулся Борис и испытующе, иезуитски уставился на литераторшу. — Так как же, Надежда Сергеевна? Вопрос можно? Насчет посвящения? А то ведь Нинка не отстанет от вас со своими шурупами…

Нина смутно давно чувствовала, что Акселевич пережил в себе, переварил раннее чувство благоговения и признательности к первой учительнице. Оно у него растворилось, бесследно растаяло по каким-то причинам, неизвестным Нине, но весомым, серьезным. Это она тоже чувствовала. Точно так же начали посмеиваться над Надеждой Сергеевной вслед за Борисом Филипп, Ленька и Олег. А Марьяшка, так та в открытую заявляла:

— У меня эта пафосность и выспренность Надеждиных речей прямо вот здесь сидит! А все потому, что ложь нельзя сказать просто: она всегда требует громких слов. — И Марианна выразительно упирала палец в свои ребра справа, очевидно намекая на печень.

Дети выросли, стали другими, перестали реагировать на эмоциональность, вдохновение и фривольности. Они их больше не подкупали. Детям хотелось чего-то иного, но четко сформулировать и выразить свои желания они пока не умели.

Только Нина никакого внимания на изменения не обращала. Она по-прежнему любила свою учительницу.

Однако от ее вопроса Надежда Сергеевна явно замялась и ответила довольно неохотно:

— К женщине это как-то не подходит… Тебе не кажется?

— Не знаю… Ну да, наверное… А к кому подходит?

Мальчишки наблюдали за Надеждой Сергеевной откровенно насмешливо.

— Видишь ли… — мялась та. — Это благодарность жизни…

— Жизни? — удивилась Нина. — За обманы и предательство? Я не понимаю…

— И не поймешь никогда после таких объяснений! Даже не волновайся! Врать плохо, а плохо врать — ишшо хуже! — издевательски произнес Борька. — Что вы все крутитесь вокруг да около, Надежда Сергеевна? Скажите хоть один раз в жизни правду!

— Акселевич! — в гневе крикнула покрасневшая учительница и ударила ладонью о стол.

— Борис! — умоляюще прошептала Нина и, волнуясь, больно дернула себя за косу. — Перестань! Замолчи! Не надо!

— Ха! Ни слова в простоте не скажет! — юродствовал Борька. — Или вы так боитесь этого слова «Бог»? А впрочем, вам ли его не бояться… Не можете произнести Его имя всуе? А ведь именно Его одного и нужно благодарить за все! И бояться тоже.

За Борисом уже давно установилась прочная слава парня опасного, дерзкого, языкастого, способного на любую неожиданную выходку. Зато незаурядного.

Мальчишки дружно заржали. Надежда Сергеевна, с растекающимися по всему лицу багровыми пятнами, вихрем вылетела из класса.

— Да что с тобой?! — крикнула Нина Борису. — Что ты как с цепи сорвался?! Хочешь всеми силами утвердить свое лидерство?! Чтобы всегда только твое слово было последним?! Ты бы попридержал характер!

Марьяшка хихикнула. Маргаритка пугливо заморгала и потупила глазки. Борька взялся задумчиво переплетать Нинину косу.

— Ишь ты подишь ты… — прошептал он. — Ты у нас, Шурупыч, по жизни такой человек: никогда ничего не знаешь… И вечно всех идеализируешь. Хорошо это или плохо?

Тотчас за его философским вопросом зазвенел звонок.

Глава 8

Для поминок Борькины приятели сняли маленькое, уютное кафе вдали от центра. Родители устраивать ничего не хотели — сил на это не осталось, но брат и сестра поехали вместе со всеми.

«Почему нет Алексея Демьяновича? — думала Нина, раскуривая очередную сигарету. — Я так хотела его видеть… И Надежда Сергеевна не приехала. Видно, не смогла».

С той памятной встречи на лестнице, когда второклассница Нина впервые увидела старшего Акселевича, она вдруг осознала, какого бы отца ей хотелось иметь. Вот такого… Как у Борьки…

После развода Нинин отец больше не появлялся, о дочери не спрашивал и не заговаривал, алименты переводил по почте. Он попросил Тамару не подавать на исполнительный лист — в Госплане неудобно, перед сослуживцами неловко.

— Нет, ну ты ведь веришь мне, Тома? — спросил он. — Я буду платить на ребенка.

Тамара грустно кивнула. На ребенка… Даже пола у бедной Нинки словно нет. Почему не на дочь?

Нина быстро забыла отца с его трениками, мохнатыми жесткими бровями и губами-ниточками. Она вообще вздохнула с облегчением, когда отец навсегда исчез из ее жизни.

Шурупов деньги переводил исправно, но вот хватало их на самую малость. Хорошо еще, что Юлия Ивановна получала пенсию, а потом ей дали льготы, как малолетней узнице фашизма. И все равно приходилось четверым женщинам очень нелегко.

Бабушкина старая пишущая машинка стала тарахтеть все чаще. Приходили солидные, очень деликатные, расшаркивающиеся на каждому шагу ученые мужи, которых Нина очень стеснялась, приносили на перепечатку диссертации и статьи.

Один доктор наук ходил всегда с обычным туристическим рюкзаком за спиной, второй почти всю зиму бегал в коротком обтрепанном плащике, третий почтительно говорил «вы» не только Нине, но и маленькой Женьке, чем страшно смущал ее.

— Чудаковатые, — с великим уважением говорила мать.

И Нине в этом определении мерещилось что-то от чуда. И хотелось самой хотя бы немного походить на них.

Зимними вечерами, выстирав свои единственные теплые колготки, Нина тщательно обматывала ими полотенцесушитель, чтобы они успели высохнуть к утру, а потом стирала вещички сестренки. Весной и летом становилось проще — белье развешивали на балконе.

В старших классах, когда уже и Женька пошла в школу, Нина стала замечать, как бедно, почти нищенски одета мать, и начала, к своему ужасу, даже стыдиться ее. Особенно в школе, куда мать часто наведывалась узнать про дочку и племянницу.

— Мама, — несмело говорила Нина, — ты купи себе что-нибудь… Пальто новое…

— Куплю, — рассеянно улыбалась мать. И донашивала старое.

Правда, любимая Надежда Сергеевна тоже вечно ходила в каких-то обносках, насчет ее отрепьев постоянно злобно проезжались мальчишки, и Нина кое-как, неохотно примирилась с нищенски-убогими одеяниями двух своих любимых женщин.

Женька тоже училась теперь у Надежды Сергеевны, но почему-то таких восторгов по поводу учительницы, как старшая сестра, не выражала. И на Нинины вопросы отвечала пространно и обтекаемо:

— Да ничего… Рассказывает хорошо. Только слюной иногда брызжет. — И сестра иронически-брезгливо кривилась. — А еще она на днях сказала, что нужны цветы для оформления класса и можно приносить из дома цветы в горшках. Но заявила: «Только учтите, мне не нужны ни кактусы, ни маргаритки!» Почему именно они ей не нужны — не объяснила, хотя сказано было очень резко. Наверное, считает, что цветы такого рода — кактусы, маргаритки — дешевка. И формулировка ничего себе — «мне не нужны!». Кому вообще-то цветы приносятся — ей или все-таки классу?

— Я дам тебе красивый цветок, — сказала расстроенная Нина и дернула себя за косу.

Потом Надежда Сергеевна совершенно уронила себя в глазах Женьки и всего ее дерзкого класса, написав ей в дневник пару замечаний. Женька со смешками охотно демонстрировала всем желающим эти «шедевры», как она их называла.

Первый: «Участвовала в срыве урока». И второй: «По-хамски ведет себя на уроке русского языка».

— И это учитель-словесник! — издевалась Женька. — Вдумалась бы — фраза-то безграмотная! Правильно либо «по-хамски вела себя на уроке русского языка», либо — «по-хамски ведет себя на уроках русского языка». А так получается смешение времен!

«Умная пошла молодежь, языкастая!» — вздыхала про себя Нина.

Женька явно относилась к Надежде Сергеевне иначе, чем старшая сестра.

И вообще Женя ждала от школы гораздо большего, чем та могла ей дать. Даже в мелочах. Когда она шла в первый класс, то всерьез думала, что в школе, как в театре или кино, три звонка. Но сестра ее разочаровала, объяснив:

— Ну что ты! Откуда там три звонка? Всего один, а если ты не успела — то опоздала!

Наслушавшись восторженных речей Надежды о Пушкине, Женька сочинила письмо в редакцию журнала, ведущего переписку с читателями. Нина безуспешно убеждала сестру, что теперь редакции на письма читателей не отвечают, но упрямая Женька задала все-таки умиляющий детской непосредственностью вопрос: «Скажите, а кто выше — Пушкин или Высоцкий?» И ей даже ответили дяди из журнала. Да еще как! Они написали коротко и со вкусом: «Оба важные!»

Борька обхохотался.

Женька тотчас с торжеством доложила об этом ответе Надежде Сергеевне — вот вам ваш драгоценный Пушкин, съели?! И та не нашла возражений, хотя ей явно хотелось поспорить.

Как-то Надежда попросила на уроке:

— Назовите мне абсолютно положительного героя! Не сложного, не меняющегося, а изначально и до конца положительного! Вот в русской литературе, во всей — ну кто от и до совершенно положительный?

Воцарилось глубокое молчание. А потом Женька выпалила:

— Дед Мазай!

Надежда Сергеевна обиделась и пожаловалась Нине.

Вообще Женька нередко донимала непростыми вопросами и сестру.

— Ты помнишь, известная песня Высоцкого начинается так: «Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…» А потом там поется: «Чуть помедленнее, кони!» Это как понимать? Одно с другим не увязывается!

— Парадокс! — сказала Нина. — Но гениальный!

— А зачем нужны разные слова — «всадник» и «конник»?

Нина с трудом нашла что ответить:

— «Конник» — слово, показывающее, что человек едет именно на коне. А всадник может и на свинье ехать.

Борька потом опять долго хохотал.

— Ты, Шурупыч, у нас прямо готовый педагог! Куда лучше своей хваленой Надежды!

Нина привычно отмолчалась.

— А где сейчас в мире живут дикари? — снова пристала к ней Женька.

— Дикари? А что ты подразумеваешь под этим словом? Кто голышом ходит? Но ведь есть племена, которые до сих пор не признают никакой одежды, но умеют стрелять из автоматов — раздобыли их себе как вооружение.

— А почему первобытные питекантропы ели сырое мясо?

— У них не было сковородок, — вздохнула Нина.

— Бедные… — искренне пожалела их добрая Женька.

Зато Тамару Дмитриевну забавляли и радовали вопросы племянницы. Очень развлекали они и Борьку, который любил слушать Нинины рассказы о Женьке.

Посмотрев старый любимый фильм бабушки «Голубая чашка», Женька снова вскинулась:

— Вот они там из дома ушли… А почему мама не пыталась их искать? Хоть бы на пейджер им сообщение кинула!

Ей вообще многое было непонятно в прошлом. Женя выросла в новом, совсем другом мире.

Она объявила как-то, шокировав бабушку, что отец Онуфрий в известной байке откусил огурец, отбросил и околел оттого, что насмерть отравился нитратами.

И спросила однажды Борьку:

— А есть неформальное общество… ну… голиков?

Борис хмыкнул:

— Вообще-то есть! Только они называются «нудисты».

В тот день они втроем гуляли по парку культуры, и Женька, выклянчив у Нины деньги, купила семь билетов в пещеру ужасов в парке культуры и семь раз по ней проехалась.

— Вопрос можно? — заинтересовался Борька. — И что же там такое внутри, если ты аж семь раз захотела туда снова и снова?

— А я понятия не имею, что там! — заявила Женька.

— Как так?! — изумилась Нина.

— Да так… Я каждый раз зажмуривала от страха глаза и ни разу их не открывала.

Борис веселился.

Наглость и фамильярность Женьки по отношению к Надежде Сергеевне порой переходили все границы.

— Боб, это ты ее, что ли, учишь? — злилась Нина.

Борька только хохотал, очень собой довольный.

Однажды Надежда положила рядом с собой на учительский стол конфету, чтобы съесть ее со вкусом на перемене. Одиннадцатилетняя Женька ничтоже сумняшеся по-хозяйски преспокойно и твердо подошла, взяла конфету, как свою собственность, развернула на глазах у потрясенной учительницы, положила в рот и съела. После чего посмотрела на Надежду ясными глазами.

— H-да… Ну ты даешь, — едва сумела та выдавить из себя.

Нина старалась не обращать на выходки сестры внимания. Все равно Женьку уже не переделать. А идеалы… Они у всех очень разные. И все желают жить собственным умом.

— Как можно жить тем, чего нет? — посмеивался Борька.

Однажды Надежда Сергеевна зазвала Нину в учительскую. Был конец десятого класса. За окнами цвел вечерний, уже по-летнему парфюмно-душный май, в нежных и предательских объятиях которого с готовностью погибали юные души.

В школе в тот день проходил очередной традиционный поэтический вечер. Надежда Сергеевна обожала их устраивать и сделала основной приметой и главной отличительной чертой школы. Она сама прекрасно, эмоционально читала стихи, и некоторые старшеклассники, склонные к подражанию, особенно из параллельного класса, «алкоголики», тоже научились вслед за ней.

Нина обычно в вечерах участия не принимала. Она стеснялась выходить на сцену под прицелы множества глаз. Сидела в зрительском зале и слушала, слушала, слушала…

В слегка темнеющей, наполненной тишиной и серым сумраком, загадочно-пустой учительской Надежда Сергеевна свет включать не стала, усадила Нину и села напротив, спиной к окну.

— Неземная девочка, — привычно сказала она и ласково коснулась Нининых кос. — Скажи мне начистоту… Борис за тобой ухаживает?

Нина застенчиво улыбнулась. Странный вопрос… Кому, как не Надежде Сергеевне, знать об этом? Она давно завела оригинальное правило: все желающие могли приезжать к ней домой без звонка. Если нужно посоветоваться, или просто поговорить, или некуда пойти… Двери ее небольшой квартирки всегда были гостеприимно распахнуты для всех. Особенно часто бывала здесь Нина, вызывая ревность матери, и нередко — именно с Борисом, хотя он туда ездить не любил.

— Исключительно ради тебя, Шурупыч, — недовольно бурчал он.

В то время Надежда Сергеевна снова вышла замуж за какого-то беспредельно тихого, невидного дядечку, который никогда не мешал делам жены.

— Да за мной многие ухаживают, — вдруг невольно сорвалось у Нины. И она сразу покраснела от своего дурацкого хвастовства.

Надежда Сергеевна кивнула:

— Я знаю. И Филипп, и Олег тоже влюблены в тебя. А ты сама?

Она смотрела испытующе, строго, и что-то в ее ясном взоре, чересчур внимательном, каком-то допрашивающем, не понравилось Нине.

— Мне трудно ответить на этот вопрос, — ушла она от ответа.

Ответ был ей ясен очень давно.

Смущало одно — очевидно агрессивное отношение Бориса и других мальчишек к Надежде.

Выросшая в атеистической семье, Нина недолго задумывалась над конфликтом, связанным со стихотворением Лермонтова. Однако неприязнь к учительнице просто-таки реяла в классе, пропитывая собой все вокруг, разрастаясь с каждым днем, и Нина старалась не думать об этом. Она оставалась верной своей любви.

В десятом классе Надежда Сергеевна превзошла саму себя, эмоционально и вдохновенно повествуя о Наташе Ростовой и ее необычном бескорыстии — все свое приданое сбросила с подвод ради раненых! — о ее чистоте, несмотря на роман с Курагиным.

Класс поневоле заслушался, а когда торжествующая учительница покинула десятиклассников на перемене, Борька лениво произнес:

— Ишь ты подишь ты… Оченно трогательно! Как наша Надюша явно напрашивается на ассоциации… Ведь всегда поет не о героях и героинях, а исключительно о себе, любимой!

Ленька и Филипп охотно засмеялись. Марьяшка изобразила полное презрение к Надежде.

— Да почему?! — возмутилась Нина и гневно дернула себя за косу. — Что ты все ее без конца поливаешь? У нас отличная литераторша! Таких еще поискать!

— Это таких дур, как ты, поискать, — так же лениво отозвался Борис. — Вечно ты со своими шурупами… А она… Твоя Надежда живет на этом свете только ради себя. Так что и не надейся… И ее литература — способ себя проявить и добиться восхищения у детей. Потому что у взрослых ей этого не добиться. И она сие прекрасно понимает. А без восхищения собой она не может. Это ее основа основ, неотесанная!

Нина не очень прислушивалась к Борьке, но кое-что начинала понимать и сама. И прежде всего, она неприятно удивилась, внезапно открыв для себя, что Надежда Сергеевна действительно терпеть не может вопросов и диалогов, словно боится их, хотя всегда внимательно всех выслушивает, не прерывая. Но ей нравится исключительно свой собственный монолог. И тогда она царит в классе.

Восхищалась Нина и смелостью учительницы. Она не боялась еще в те времена — а времена были еще те! — заявить в классе, что поэма Маяковского «Хорошо» написана плохо и проблема плагиата Шолохова стоит до сих пор.

Борька, обожавший Шолохова, просто взвился и готов был придушить Надежду на месте. А потом пробурчал сквозь зубы:

— Вот что бывает, если дать полуграмотному и злому человеку пользоваться свободой слова! От свободы люди запросто могут сдохнуть! Отчего дети порой вырастают хуже отцов? От этой самой пресловутой вашей свободы! Оттого и пьют и развратничают. У нас слишком часто путают свободу с вседозволенностью, а жесткость — с жестокостью.

Борис любил ниспровергать все авторитеты, в отличие от Нины, хотя обычно большинство рассуждает лишь по авторитету. Любил читать. Мог цитировать Гоголя целыми страницами. Увлекся Фолкнером, потом Прустом и Бёллем. Ленька и Олег как-то решили его позлить.

— Как думаешь, можно Акселевича чем-нибудь шокировать? — спросил Ленька.

— Фига! Если его Джойс не шокирует, то его не шокируешь ничем!

Борис всегда очень нежно и трогательно рассказывал про Джойса.

— А если ему сказать, что я считаю, будто «Старик и море» Хемингуэя написано лучше, нежели «Медведь» Фолкнера?

— Это его не шокирует, а просто разозлит. Так что лучше не надо. И вообще, ты ведь знаешь, старика Хема Боб тоже обожает. Только немного иначе.

Борька рано записался в районную библиотеку. Рыхлая тетка-библиотекарша, сидевшая между двумя слегка давящими ее, высокими и пыльными книжными полками, увидев нового читателя, сначала всегда сурово оглядывала его через очки. А потом деловито и коротко вопрошала:

— Что любишь читать? Любовные романы или детективы?

Если новый читатель публично заявлял о своем пристрастии к любовному чтиву, тетка тотчас брала первую попавшуюся книгу с полки справа. Если же тяготел к остросюжетному жанру, то библиотекарша с готовностью снимала книгу с левой полки.

Когда Борька пришел в библиотеку впервые, то на вопрос о личном вкусе ответил так:

— Мне бы чего-нибудь про воинов Российской армии. У меня папа военный.

Его ответ был явно не предусмотрен библиотечной программой, и тетка на нем моментально зависла, как уставший компьютер. А после полуминутного шока попыталась задать тот же привычный вопрос с более настойчивой интонацией:

— Что любишь читать? Любовные романы или детективы?

— Мне про воинов! — ответил Борька тоже намного упрямее.

Он принял предложенную ему игру.

Тетка снова обалдела, на этот еще сильнее. Запрос ее явно сбил с толку. Еще полминуты подумав, она выкрутилась по-своему — сунула руку на детективную полку и дала Борьке книжку оттуда.

Так повторялось и дальше. Борька упорно требовал про русских солдат, а библиотекарша столь же упрямо выдавала ему одну за другой книги с полки, считавшейся детективной. Таким образом, Борька прочитал «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона», «Лунный камень» Коллинза, «Похитителей бриллиантов» Буссенара и даже почему-то «Черную вуаль» Амфитеатрова.

Позже он притащил в библиотеку лучшего друга Леньку Одинцова. И совершенно напрасно. Тот получил книгу Ивана Ефремова и моментально потерял ее. Объясняться с библиотекаршей по поводу пропажи Ленька отправил Бориса — сам он боялся. Юный Акселевич провел беседу неплохо, но библиотекарша все равно сказала:

— Купите книгу для достойной замены. Или точно такую же книгу того же Ефремова, или другой его роман. Или просто что-нибудь из нормальной, приличной фантастики. Брэдбери, Лема, можно Льюиса…

Борька солидно кивнул.

Но лучший друг продолжал свою подрывную деятельность. Он взял в библиотеке Куприна.

— Я давно хотел, чтобы у меня Куприн был дома. Теперь будет!

— Вот тебе и вот! — возмутился Борис. — А книги что, возвращать разве уже не надо?

— Ну, как тебе сказать… — промямлил Ленька. — Теоретически надо. Но, признаюсь тебе, у меня дома накопилась уже целая полка книг, взятых из школьной библиотеки.

Кончилось дело тем, что очкастая библиотекарша вдруг отобрала у Леонида только что им выбранные книги и так же молча и непреклонно указала ему на дверь.

— Чего она так? — пробурчал Ленька в коридоре и жалобно посмотрел на приятеля. — Ничего даже не объяснила, а я вел себя тихо. Может, правда у них уже кончилось терпение, что я книги не отдаю?

Борька захохотал.

— Вопрос можно? У Юрия Олеши ты что читал? — начал он допрашивать приятеля.

— «Три толстяка».

— А у Льва Толстого?

— «Три медведя».

— «Войну и мир», следовательно, не открывал?

— Почему это? — оскорбился Одинцов. — Я честно пролистал почти целый первый том!

— Трогательно, — хмыкнул Борис. — А «Обломова»?

— Как обычно — первую и последнюю главу, так что представление имею, — гордо отвечал Ленька.

— А есть что-нибудь, что ты читал целиком?

Ленька поразмыслил:

— Есть! «Ревизора» прочел от и до!

— Одного его?

— Да.

— При таком отношении к чтению сомнительно, что ты и «Ревизора» понял до конца, даже если действительно прочел его полностью, — скептически заметил Борис.

Леонид твердо придерживался своей политики и дальше.

— Скоро у нас сочинение по «Мертвым душам», а я их еще не читал. Но я не унываю! Я абсолютно твердо уже знаю фразу, с которой начну сочинение: «Жил-был Чичиков». Правда, что буду писать дальше, представляю весьма смутно…

Заглянув как-то к Акселевичам, Ленька попросил:

— Дай мне какую книжку почитать. Есть у тебя «Робинзон Крузо»?

Борька нашел книгу и протянул другу. Ленька глянул на обложку:

— Ну, Боб, ты чего, с винта съехал? Тут же написано «Даниель Дефо», а мне нужен «Робинзон Крузо»!

Дружили они с Леонидом с первого класса.

В старших Борька стал пересказывать приятелю во всех подробностях по телефону свои сексуальные фантазии на тему какой-нибудь девицы из класса — «что бы я сделал, если бы она мне отдалась».

Леонид терпеливо и молча выслушивал Акселевича до конца. Однажды, все изложив, Борис поинтересовался:

— Ну и что ты думаешь по этому поводу?

И Ленька ответил нарочито спокойно, с легким пафосом:

— Что ты — пошлый и похотливый развратник!

Борька удовлетворенно хмыкнул:

— В музей завтра идешь?

Надежда Сергеевна обожала водить своих учеников в музеи. И сама проводила экскурсии, не доверяя весьма сомнительным, на ее взгляд, экскурсоводам.

Когда Нина училась в третьем классе, Надежда Сергеевна поручила ей описать, а потом пересказать всем свои впечатления о картине Левитана «Осень в Сокольниках», а Леониду и Олегу велела точно так же рассказать о полотнах Саврасова и Серова.

Рассказывали прямо в Третьяковке. Она чем-то пугала и настораживала Нину — строгие и холодные залы, где коченели ноги и руки, а шаги раздавались необычно гулко, излишне привлекая к себе в этой странно-напряженной тишине. Бледная Нина непрерывно дергала себя за косу, но осталась безумно довольна и горда собой — слушать ее собрался не только класс, но и посетители галереи. Подошла даже старенькая смотрительница.

— Какие хорошие у вас детки! — сказала она Надежде Сергеевне.

Та молча сияла.

Позже эти номера проходить перестали. Показывала, например, Надежда девятиклассникам античную статую «Дискобол».

— Обратите внимание: момент движения в «Дискоболе» есть, но в то же время спортсмен запечатлен в минуту остановки, именно перед тем, как метнуть диск со всего размаха. И зрители словно не знают — сейчас он метнет диск или через год…

Борька хмыкнул:

— Ишь ты подишь ты… Неужели зритель — такой наивный дурак? И не подозревает, что этот придурок вообще никогда не метнет свой диск?! Трогательно…

Надежда притворилась оглохшей. И вдохновенно рассказывала дальше:

— К Микеланджело придрались, что у его Давида вроде бы толстоват нос. Но скульптор не хотел ничего менять. Он набрал в горсть песок и сделал вид, что слегка стер нос, а на самом деле просто тихонечко ссыпал песок мимо.

Борька откомментировал, как всегда лениво и деловито:

— Вот тебе и вот! Так и остался Давид вот с таким носом! — и показал жестом огромную картошку.

Почему он не терпел Надежду?…

Глава 9

Однажды Борис заявил во всеуслышание с привычной ленцой:

— Между прочим, в этом мире нет ничего постоянного. Только мы сами по глупости своей, по нашему общему неразумию все время пытаемся создать на земле нетленки: восхваляем якобы великих, ставим идиотские памятники, лепим всюду мемориальные доски… А музеи? Я про Третьяковку не говорю. А вот эти самые: музей Толстого, Чехова, Горького… Ну что изменится в наших душах, если мы туда сходим? Да ровным счетом ничего! Увижу я стол Антона Павловича и нэцкэ Алексея Максимовича… Это меня как-то обогатит? Даст мне что-то? Этот ложно-благоговейный вид экскурсантов, входящих в музеи… Эта приторная фальшивая восторженность… Прям как у нашей Надежды.

Его рассуждения имели в классе немалый успех. И постепенно все «бандиты» дружно объявили Надежде обструкцию и отказалась ходить на экскурсии. Учительница беспомощно и гневно кусала губы. Нина ее жалела. Вслед за «бандитами» отказались и некоторые «алкоголики». Они легко шли на поводу у параллельного класса, где лидировала непререкаемая сила воли Акселевича.

Нередко Борис принимался рассуждать на литературные темы:

— Вот все говорят о том, какой благородный был Дон Кихот, а я выскажу другую мысль. Дон Кихот от рождения круглый идиот! Ну, давайте рассуждать трезво: он набрасывался на мельницы! А мельница, между прочим, дает людям хлеб! И что — не идиот и не вредитель он натуральный после такого?! Хотя с другой стороны… Идиот — главная по величию фигура в мире. У Достоевского, например. Правда, это особь статья… Ну и наш Дон Кихот в энтом плане туда же.

— Скажите, Надежда Сергеевна, чего хочет литература? — как-то протянул он насмешливо.

Учительница ненадолго задумалась, вновь совершив очередную ошибку. Акселевичу нельзя было давать ни малейшей форы. Он и так прекрасно умел использовать любой шанс в свою пользу.

— Лучше я отвечу сам. Цель литературы — помочь человеку понимать себя, развивать в нем стремление к истине, бороться с пошлостью в людях, уметь найти в них хорошее, пробуждать в их душах стыд, гнев, мужество, делать все, чтобы люди стали благороднее и сильнее. А почему люди ненавидят пошлость больше, чем агрессию? От агрессии можно психологически отгородиться, от пошлости — не загородишься, она напрямую оскорбляет души человеческие. А вы вот слишком долго думаете…

Класс смотрел на Бориса с огромным любопытством, хотя все давно привыкли к его почти ежедневным протестным выступлениям. Каждое новое оказывалось неожиданностью, непредсказуемостью — уж очень был оригинален Акселевич во всем. А самобытность — дар редчайший. Равно как и настоящий разум, и подлинная человечность.

— Я вот читал в одной газете статью, — лениво продолжал Борис. — Ее автор серьезно заявлял примерно такой тезис: «Прежде всего, учитель в любом случае должен знать больше, чем ученик!» Гениально, верно? Это же надо додуматься до такой великой, своеобразной, свеженькой мысли!

По классу вновь побежали дружные нехорошие ухмылки. Нина уже хотела вмешаться, но вдруг поняла, что ей это надоело, она устала бороться с очевидностью, измучилась бесполезностью своих призывов… И отвернулась к окну, рассматривая серый, плаксивый денек. В конце концов, Борис уже взрослый человек, со своими сложившимися убеждениями. И если у него есть причина спорить и возражать… А в том, что она у него есть, Нина не сомневалась. Ну и пусть его… Сколько можно путаться в нитях чужих отношений?

Борис хитро и одобрительно на нее покосился.

— Ты растешь прямо на моих глазах, Шурупыч. Пообтесалась! — шепнул он.

Расцветающая алыми пятнами Надежда кусала губы.

Борис явно издевался над Надеждой.

— Твой Надёныш, — ласково говорил он Нине.

Она отмалчивалась. Ей все эти дискуссии казались нелепостью, надуманностью. Да и многим в классе они казались такими. Но все без исключения все равно принимали сторону Акселевича. Потому что все явно знали куда больше, чем Нина. Но она и не хотела ничего знать. Ей было неинтересно…

Как-то Надежда прочитала в классе вслух стихотворение Брюсова «На даче»:

Затеплились окна под крышей,

В садах освещенные пятна.

И словно летучие мыши,

Шныряют кругом самокаты.

И Борька, конечно, тотчас спокойно вылез снова, громко и деловито заявив:

— Все понятно! Допились до самокатиков, — и начал серьезно уверять, что с ним самим такое случалось не раз.

Затем он оповестил класс, что герой стихотворения «Рыбак» Ахматовой — фашист. Как оно начинается? «Руки голы выше локтя, а глаза синей, чем лед». Рукава до плеч закатывали эсэсовцы и плюс к этому — глаза истинного арийца!

Позже признался, что ему жутко нравится тургеневская Евдокия Кукшина. Класс хохотал. Надежда злилась.

— Да-да! Эта шлюшка! А что такого? Шлюшки бывают очень милые… Я таких много встречал. — И выразительно искоса посмотрел на учительницу.

«Что происходит?» — устало и равнодушно думала Нина.

А потом начали изучать «Преступление и наказание». И выяснилось, что Раскольников, сорвав испачканный в крови носок и мечтая надеть чистый, вспомнил: сменных носков у него нет вообще — есть лишь одна грязная пара. Борис моментально ликующе завопил:

— Вот тебе и вот! Как же они у него воняли, должно быть!.. Бедная служанка Настасья!

Для всего класса, и Нины в том числе, было ясно, что Борис откровенно не переносит Надежду и словно за что-то ей мстит, сводит с ней счеты. И она тоже давно его ненавидит, не может чего-то ему простить. И речь идет не о прощении его дерзких выходок. Они — следствие чего-то другого, тайного, нехорошего… Но чего же именно?…

За самый блестящий ответ Надежда упрямо ставила Акселевичу четверку. А когда класс дружно возмущался, мотивировала свою оценку, например, так:

— Борис недостаточно эмоционально рассказал о Пушкине.

— Интересненькое обвиненьице, не правда ли? — хмыкал Борька. — И почему это я обязан быть эмоциональным? Может, я вообще натура не эмоциональная? Разве за это ставится оценка или все же за то, правильно я рассказал или нет?!

Эти непростые, вконец запутанные отношения продолжались.

— Эта Надёныш-гадёныш меня гоняла-гоняла и поставила в результате четверку!

— Она, дура, еще утверждает, что Блока любит, Блоком, видите ли, восторгается! — охотно подключился Ленька. — А Боба при этом обижала! А ведь он тоже, по сути, Блок — Блок писал стихи, и Боб тоже их пишет.

Борька действительно немного сочинял, но довольно быстро понял, что пишет плохо, и бросил. Хотя многие девушки протестовали: очень приятно было читать строки, посвященные именно им. Они, бедные, и не догадывались, что плутоватый Акселевич читает всем своим пассиям одно и то же стихотворение.

Нина очень спокойно возразила Леониду:

— Ну, в таком случае Боб — то же самое, что Хулио Кортасар.

Ленька удивился. Акселевич тоже.

— Ишь ты подишь ты… Вопрос можно? Почему?

— А как же? Ведь Хулио Кортасар носил штаны, и ты тоже их носишь. Значит, ты — Хулио Кортасар. По вашей же логике выходит.

Борька хмыкнул:

— Логика… При принятии важного решения стоит доверяться чувству больше, чем ей, любимой. Логика — это же проститутка! Хорошо умея владеть ею, можно доказать и опровергнуть все, что угодно, именно так, как тебе выгоднее, и сделать это совершенно правдоподобно. Как ты и сделала, Шурупыч. Прямо растешь на моих глазах…

Нина в очередной раз вспомнила все это, сидя напротив своей обожаемой Надежды Сергеевны. Почему Борис и многие другие не переносили ее? Почему часто злословили, проезжались на ее счет?…

Нина стала приглядываться к ней и заметила, что природа, оказывается, обделила любимую учительницу способностью смеяться. Она просто иногда обнажала превосходные зубы. И тогда Марьяшка язвительно говорила, что предпочитает не иметь Надежду среди своих врагов.

— Но я все-таки про Бориса, — настойчиво повторила учительница. — Он в тебя влюблен?

Нина смущенно кивнула. Неужели это не ясно и еще нужно что-то объяснять?

— А ты в него? — Надежда Сергеевна была странно навязчива.

«Что она ко мне привязалась?» — подумала Нина. И вдруг почему-то решила слукавить, что было ей совсем несвойственно. Врать она не умела и не любила. И Борька не раз ей справедливо замечал:

— Ты врать не умеешь. Тебя лицо выдает. Так что лучше и не пытайся, — и посмеивался: — Врать плохо, а плохо врать — ишшо хуже.

— Тебе Борис не нужен, — твердо заговорила Надежда Сергеевна, не дождавшись ответа. — Вы очень разные, совершенно далекие друг от друга люди. Ты добрая. — Она выразительно помолчала. Подразумевалось, что Акселевич злой. — Тебе нужен совсем другой человек. А Борис… Он еще не успел ничего хлебнуть на своем веку, не видел никаких бед. Это приучило его рассуждать больше, чем следует. Для своих лет он, конечно, знает много, но у него пока ветер из ушей! А его мысли! Это как переезд на новую квартиру: перевезли уже почти все вещи, но все они стоят не на своем месте. И философствовать ему еще очень рано — в его годы не умом живут, а чувствами! И он… он недостоин даже развязать шнурки от твоих башмаков!

Прозвучало чересчур выспренно, непомерно пафосно и очень неестественно. Нина чутко уловила фальшь и сразу озлобилась. По какому праву Надежда опять лезет в ее жизнь?!

— У меня есть некоторые основания считать себя хорошим человеком, — нередко посмеивался Борька. — Я не богат, не глуп и умею работать.

И Нина впервые в разговоре с любимой учительницей неожиданно взвилась:

— По-моему, я сама знаю, кто мне нужен!

— Это тебе только кажется, — мягко заметила Надежда Сергеевна, словно не услышав дерзости и вызова, хотя явно удивилась, даже слегка отпрянула.

— Я во всем разберусь сама! — отрубила Нина, поднимаясь со стула.

Дома она передала весь разговор матери. Тамара Дмитриевна покачала головой:

— Надежда Сергеевна хорошо знает своих учеников. И не стоит с ней спорить. А тебе она желает одного лишь добра. Она тебя очень любит.

Только Нина, признавая справедливость слов матери, с того самого дня стала посматривать на любимую учительницу подозрительно. Правда, никаких реальных основ у этой подозрительности не было.

Брат произнес прочувствованную речь о вине Акселевичей-старших перед Борькиными приятелями и признался, что у него никогда столько друзей не водилось и он даже не подозревал, как много их — верных и преданных — у Бориса. В общем, толок воду в ступе. О Борькиных подругах не вспоминал. И непонятно почему: тоже очень верные и преданные. Самые, самые, самые…

Слушали Алексея нехотя, вполуха, создавая видимость и прекрасную иллюзию дружного, хоть и довольно случайного коллектива.

— Я и Бориса знал плохо, — продолжал каяться брат, — все служил, ездил по стране… Домой приезжал редко, ненадолго. А теперь… — Он махнул рукой и сел.

Сестра, судорожно вцепившись в стол дрожащими пальцами, твердила без конца:

— Ну вот… Ну вот…

Нина посмотрела на нее с жалостью. Эта женщина тоже была когда-то молода… Даже странно. Аллу Алексеевну жестоко обделила судьба, почему-то отказавшая ей в праве иметь семью. И конечно, рожденная для семьи, как большинство женщин, Алла Алексеевна весь немалый запас любви, долго и тщательно сберегаемый ее сердцем для детей и мужа, излила на младшего брата. А теперь…

От холода все яростно набросились на коньяк и еду. В этой жадности сквозило что-то постыдное, низкое, даже неприличное, но совладать с собой не мог никто. Борькины приятели, согревшись и выпив, тоже начали пересчитывать собравшихся женщин. И смеяться все веселее и откровеннее.

Никому не известная Алена быстро напилась, ее развезло от тепла и отчаяния. Она все плакала и плакала, а измученный, безмерно уставший, озверевший Ленька, один из всех счетом не увлекающийся, вяло, безразлично ее утешал, автоматически повторяя одно и то же:

— Перестань, девочка, перестань! Поешь, и давай мы тебя отвезем домой! Тебе домой надо.

Он тоже сейчас, как недавно Нина, не мог ни думать, ни двигаться.

— Я не хочу домой! — закричала Алена и взмахнула тоненькой рукой с обручальным кольцом. — Я не могу, не могу, мне плохо!..

И этой ничего не хотелось.

— Немедленно прекрати! — с ненавистью крикнула в ответ сидящая напротив Нина, злобно и некрасиво растягивая губы. И сама себе удивилась. Что это с ней? Но ее несло все дальше и дальше, ниже и ниже, как на опасном ледяном склоне. — Мы все здесь такие, поняла?! Все! И тоже, как ты, можем рыдать и закатывать истерики! Но не рыдаем! Или ты думаешь, что только одна имеешь право его оплакивать?

«Идиотка!» — мысленно добавила ко всему сказанному Нина и резко вздохнула.

Ее раздражало сегодня буквально все, а особенно эта маленькая дуреха, неизвестно откуда взявшаяся и столь нелепо заявляющая о себе. Почему все собравшиеся — только о себе, когда надо — о Борьке?… Почему все жалеют лишь свои души и тела?…

Нина, Нина! — строго снова остановила она сама себя.

Алена растерялась от грубого окрика. Она пьянела сильнее и сильнее.

— Но я больше всех его любила! — пролепетала она, отстаивая свои сомнительные маленькие привилегии.

Счеты сводились по-прежнему. Они пытались делить даже мертвого Борьку.

— Ты в этом так уверена? — язвительно спросила Нина, выпрямляясь за столом во весь свой немаленький рост, и достала сигарету. — Оглянись вокруг, дурочка: видишь, бабья сколько? И все его одного! На десятерых хватит и еще останется. И тебя посчитали! Да еще кое-кто не приехал… Балаган хоть куда! Разве тут можно трепаться о любви?

«Какая ты сегодня ругачая!» — усмехнулся бы Борька, если бы оказался сейчас рядом.

— Нина, посмотри, с кем ты связалась! — вмешалась Маргаритка, пугливо моргая. — Это ребенок! Пойдем!

И, поднявшись, она заботливо, бережно повела Алену в туалет. Марьяша презрительно покривилась им вслед. Она вытянула тощую куриную шейку, и Нине вдруг стало почему-то очень жалко Марьяшку. Этот ее странный скоропалительный брак… Выскочила замуж за Олега Митрошина, словно чего-то боялась, будто торопилась куда-то не успеть.

— Она разумно и правильно решила сменить свою фамилию, — посмеивался Борька. — Какая из нее Дороднова?

Алену рвало, она стонала, отплевывалась, топала, пила воду из-под крана и без конца твердила свое:

— Я больше всех его любила! Я больше всех! Больше всех, больше, больше… Я…

— Ты воды лучше больше пей! — советовала практичная Маргаритка.

Ее глаза, как недавно у Лени, тоже начали неестественно блестеть от приближающегося приступа истерического смеха. Похороны превращались в скверный водевиль, просто в фарс. Трагедия понемногу преображалась в гротеск, стремясь к неразрывному и вечному единству слез и смеха, которое сопровождает многих на земле. Нет четкой границы у смеха со слезами. При тяжелом нервном потрясении человек иногда вдруг начинает хохотать. И наоборот — от очень долгого веселого смеха на глазах невольно выступают слезы.

Может быть, Борька так все и планировал, заранее предвкушая и прогнозируя нестандартную ситуацию? Он и умер лишь для того, чтобы посмеяться над ними… И доказать им, собрав наконец всех вместе, насколько они глупы, беспомощны и подвластны ему. И насколько он силен и независим. Последний аккорд… Подведение итогов.

Нина судорожно курила, пытаясь как-то привести себя в порядок. Нина, Нина! — безуспешно успокаивала она себя.

Все-таки у нее неправильный характер. Иначе ей бы не казалось, что смерть и похороны просто-напросто входили в расписание, были заранее Борькой предусмотрены; что все происходящее — хорошо продуманная до мелочей картина. И Борька хитро и насмешливо улыбается сейчас, глядя на них со стороны. Профессионал, отлично понимающий: наступил очень, ну очень подходящий, программный момент для продажи всех и вся. Пришла пора доказать мужскую преданность и подчеркнуть вечную искренность и неизменную честность. Ценой жизни. У кого какая политика… И бесполезно себе твердить: одумайся, идиот! Затормози! Поскольку «не остановиться и не сменить ноги…». Лучше умереть ради простейшего доказательства — он профессионал. Значит, может все. И ничего не боится.

Он устал без конца обманывать и обманываться. Ему опротивело смотреть в родные лживые глаза. Надоели любовь и любимые, которых оказалось слишком много. Он задохнулся от тягостной и чересчур властной родительской и братско-сестринской любви… Запутался. И решил отомстить…

Нина споткнулась на этой странной мысли. Нина, Нина!.. Спокойно! Почему — отомстить? За что? И кому?…

Да за все! И всем сразу. За неудавшуюся судьбу. За бессмысленные связи. За болезни и мучения. За себя. Вот, это главное! Отомстить… А на жизнь — плевать! Подумаешь, подарок! Утвердить себя последним броском в никуда… Спокойно. Уверенно. Обреченно. Ни о чем не жалея. Когда осталось — несколько шагов до смерти. Четыре там или больше, не все ли равно… У каждого своя дорога.

Он понимал, что осталось мало. И торопился утвердиться любой ценой. Для этого стоило умереть в тридцать три. Вполне разумно. И подняться вверх, к облакам. Куда вообще-то ему не подняться… Но он профессионал. Хорошо знающий, что прощать ничего нельзя. Ни себе, ни другим. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ничего нельзя забывать. Хотя ты далеко не Бог — единственный, кто имеет право карать и судить на земле и на Небе. Единственный, кто умеет прощать. А ты, отомстив, должен умереть. Для профессионала — обычное дело…

— Дай зеркало, — попросила Нина Марьяшку. — Я видела у тебя такое маленькое… А румян нету? И кстати, где Дуся?

…Над Николо-Архангельским метался сырой, холодный ветер.

Глава 10

Телефон заверещал, едва все расселись за свои рабочие столы. Трубку снял Одинцов. Звонил его закадычный друг Акселевич.

— Привет, Леонид! — сказал Борис. — Давно не трепались. Вопрос можно? Ты в полной норме?

— Да где там! Опять дома зажимают! — привычно, с разбега, пожаловался Одинцов. — То жена, то теща… Маньки ради маней мужиков дурманят! Поэтическая экономика! Или экономика в стихах. Модель нашего настоящего. Я, по их мнению, маловато в дом приношу. Плешь переели! Сколько ни заработай, им все мало! Слыхал? А ты как? — И Леонид осекся. Зажатая в ладони трубка мгновенно стала удивительно тяжелой, превратившись в пудовую гантельку. — Ты… откуда? — прошептал он в смятении, с трудом ориентируясь в родном русском языке. — Боб, ведь ты же… неделю назад… Я сам…

Одинцов проглотил слова «умер» и «гроб нес», не в силах их выговорить. Действительность становилась слишком действительной.

— Вот тебе и вот! — неожиданно обиделся Акселевич. — Значит, теперь и позвонить тебе нельзя? Я и так сколько времени был занят!

— Занят?! — растерянно повторил Леонид. — Чем это?… Ты вообще… где сейчас находишься, Борька?

— Игде хочу, там и нахожусь! — нагрубил в ответ приятель. — Ты за меня не волновайся!

Он всегда был невыдержанным.

— Счастье, что не торчу в вашей богадельне, где никто ни хрена не делает, зато все изображают из себя важных и избранных: каждый похож на надутый воздушный шар. Достаточно ткнуть иголкой, чтобы понять — а внутри-то пусто! Ха! И какие могут быть дела в вашем болоте? Квакаете себе помаленьку, на манер лягушек. Значит, с Марусей у тебя плохо…

— Плохо, — тупо повторил Одинцов. Трубка в руке стала чуточку полегче.

— Я же говорю, ест меня поедом… С утра до ночи.

— Дороги, которые мы выбираем, — философски отозвался Акселевич. — Ишь ты подишь ты… Мы выбираем или выбирают за нас? Без нашего участия и при нашем полном безучастном согласии… Не любит она тебя, Ленька.

— Не любит, — без обиды согласился Одинцов. — И замуж вышла не за меня, а за Москву. Сам знаешь.

— Ты и не требуй с нее любви, — продолжал развивать свою мысль Борис. — Между прочим, твоя Маруся вообще не умеет никого любить, а требовать с людей того, чего они не умеют, — грех. И готовки с нее вкусной не спрашивай — тоже не умеет.

— Интересное кино… А вообще чего-нибудь спрашивать можно? — поинтересовался уже потерявший первую робость Одинцов. — Советовать мы все мастера!

— А я не советую, я хочу, чтобы ты жил иначе! — сказал Акселевич. — Но не знаю, как это сделать. Требовать ничего нельзя! Ни от кого! Хотя получается с трудом. Попробуй ни к кому не предъявлять никаких претензий. Единственно правильный вариант. Если сейчас не понял, позже дойдет. А может, и не дойдет… Но в это стоит верить. Верить всегда хорошо, но не в лучшее…

— В худшее? — спросил Леонид. — Подумать только, до чего необычная мысль!

— Не остри! У тебя с остроумием с детства были серьезные нелады! Сплошное ослоумие! — снова вспылил Борис. — Верь во что-то свое, близкое тебе, родное…

— Ты здорово изменился, — язвительно заметил Одинцов. — За то время, пока я тебя не слышал… Или нашелся прекрасный учитель.

— Это особь статья! — отрезал Акселевич. — Ты просто раньше никогда меня не слушал, потому и не слышал. Я позвонил, чтобы ты меня хоть один раз услышал… Ты часто киснешь, Ленька. Я тоже всегда скисал от всякой ерунды, думал, что жизнь — трагедия или драма. Пустые слова! Понял это лишь теперь.

— Не трагедия и не драма? — поинтересовался Одинцов. — А что же тогда? — Он начинал раздражаться от менторского тона приятеля.

— Схема, — сказал Борис. — Непритязательная и глупая. Как в метро. Нужно только вовремя сделать пересадку на другую линию. На нужную именно тебе. По Кольцу не наездишься.

— Примитивист, ты додумался до великих открытий! — сообщил Леонид. — Завидую!

— А ты вообще ни до чего не додумался! — отпарировал Акселевич. — Ты думай, товарищ, мысли! И почаще. Между прочим, не так уж сложно. «Я мыслю, следовательно, я существую!» И Марусю тебе лучше всего отпустить. Отпусти и забудь… Что новенького в твоей богадельне?

— Все то же, будто не знаешь! — скривился Одинцов. — Глаза б мои не глядели! Живу как жилетка, все вокруг с утра до ночи плачутся. Тебе хорошо!

— Да, мне хорошо, — легко согласился Борис. — Спокойно и тихо… Самое главное все-таки — когда спокойно и тихо. Но вот тебя немного не хватает и рыбок. Вопрос можно? Ты не спрашивал, как там они без меня в родном доме поживают? Им хоть воду поменяли разок за это время?

— Не спрашивал, — снова растерялся Леонид. — Я несколько дней не звонил Алле…

— Ха! Не сострадаешь, значит, ее неутешному сестринскому горю! — фыркнул Акселевич. — Я думаю, ей тоже сейчас без меня неплохо, слезы давно высохли. Но ты справься на досуге про рыбок. Мне домой звонить неохота — начнутся сопли и вопли: что, да почему, да где, да с кем! С кем — это главное! А я ни с кем, Леонид. И это так здорово, так прекрасно, ты даже представить себе не можешь!

— Почему же не могу, очень даже себе могу, — мрачно пробубнил Одинцов. — Как все странно и неожиданно получилось… Мы ведь с тобой весной в Крым собирались смотаться… К Зинаиде. Боб, ты помнишь Крым в мае? Как там бывает тепло и тоже очень тихо…

Акселевич помолчал.

— Да, жаль, Ленька, я ведь не хотел… Но с кем не бывает… Повидаться бы неплохо! Может, зайдешь? Мне это сделать сложнее.

Одинцов увидел, что предметы в комнате стали резко уменьшаться в размерах и закачались, словно при давнем московском землетрясении.

— Как-нибудь, при случае… — просипел он из последних сил. — А ты звони, звони почаще… Или это… там у вас… сложно?

— Да нет, ничего! — засмеялся Борис. — Проще, чем ты думаешь. Вот и радио мне тут постоянно напоминает «Позвони мне, позвони!».

— Радио?… — прошептал Одинцов. — А… какая программа?

— Программа? Да фиг ее знает! Кажется, «Ностальжи». А может, «Серебряный дождь». Зачем тебе это? — удивился Акселевич. — Главное, ты там тоже позвони и насчет рыбок не забудь, очень тебя прошу! И Алке про меня много не рассказывай. Обойдется! Просто скажи, что все в порядке. Привет!

Одинцов осторожно положил трубку на рычаг. К нему, неслышно ступая, подошел шеф и, наклонившись, тихо сказал:

— Леонид Ефимович, что-то случилось? Мы боялись вас беспокоить… Вы говорили по телефону весь рабочий день, посмотрите… И потом…

Одинцов вздрогнул и глянул на часы: стрелки показывали без пяти шесть.

В комнате стояла неестественная тишина. Женщины торопливо, не глядя на Леонида, собирали помаду и румяна и на цыпочках, одна за другой, выбегали за дверь. Шеф стоял, опустив голову.

Одинцов встал, засунул руки в рукава дубленки и взял «дипломат». Все ощущения исчезли. Он вышел на улицу. Куда-то пропали автобусы, троллейбусы и такси, сгинула даже бесконечная толпа прохожих, вечно несущихся по черным грязным тротуарам. Только холодные редкие капли снега, больно обжигающие щеки…

«А что, если Борька больше никогда не позвонит?…» — в ужасе подумал вдруг Леонид и с отчаянной надеждой вскинул лицо к темнеющему низкому небу.

Мать рано отдала Женьку учиться плавать. Она постоянно простужалась, и бассейн стал решением этой трудной проблемы. Женька плавание полюбила, а когда уже оставила спортивную секцию, потому что в спортсменки не годилась, попросила маму Тому купить ей абонемент в бассейн «Москва».

Женя давно знала, что ее родители умерли, от нее никто этого не скрывал. Но их ранний уход не стал для Женьки трагедией и даже памятью — вся ее жизнь прошла в доме тетки и бабушки.

В тот год Нина была счастлива. Она поступила в медицинский, куда так рвалась, и поехала в августе с Борисом, тоже ставшим студентом МИЭМа, в Крым.

Выпускной класс, абсолютно ненормальный из-за выпускных и вступительных экзаменов, просто отчаянный — все вдруг поняли, что они оказались на каком-то краю, и бросились самоопределяться — промчался сумасшедшим галопом.

— У одних пропасть вызывает страшную безнадежную мысль о черной бездне и провале, а у других — об изящном мосте с перилами. Вот тебе и вот! — задумчиво резюмировал Борис. — А школы — это особь статья. Они всегда обычно всех выпускают, только вузы впускают далеко не всех. — Он потрогал Нинины косы. — Эн Зе…

— Ты ошибся, — засмеялась Нина. — Я не Эн Зе, а Эн Ша.

— Ты — это особь статья, — пробурчал Борька. — Наш неприкосновенный запас… К которому мечтают прикоснуться все и каждый. И Филька, и Олег… Ну и ваш покорный слуга…

Нина смутилась.

— Есть удивительное и слишком редкое качество — откровенность. Видимо, поэтому иногда оная некоторых людей шокирует и отпугивает, — лениво продолжал Борис. — Вот сдадим экзамены и поедем с тобой в Крым… В Коктебель. Шурупыч, ты была в Коктебеле?

Нина покачала головой.

— Ну, вот и побываешь… А что читают хорошенькие девушки? — спросил он, увидев на столе раскрытую книгу.

Хорошенькие девушки читали Марселя Пруста.

— Ишь ты подишь ты! Мой любимый писатель! — с удивлением протянул Борька. — Не верю своим глазам! Ты не только красива, но и умна. Редчайшее сочетание…

Нина так и не призналась никогда потом Борьке, что книга была не ее: притащила Маргаритка, деятельно постигавшая вкусы и склонности любимого человека. И забыла на столе у Нины. Та лишь едва пробежалась по странице и загрустила: этот писатель был явно не для нее. Впрочем, честная Маргаритка печально призналась в том же самом. Ей очень хотелось соответствовать своему идеалу, но никак не получалось.

После успешно сданных экзаменов ликующая Нина объявила матери, что едет с Борькой в Крым на две недели. Им надо отдохнуть перед институтом. Тамара Дмитриевна ахнула.

— Ты соображаешь, что несешь?! Какой Крым?! Какой Борька?!

— Акселевич, конечно! Какой же еще? Будто ты с ним незнакома… А что тут такого особенного?

— Нина! — закричала мать. — Ты собираешься за него замуж?

— Я — да. Но не уверена, что он собирается жениться на мне, — не стала врать Нина.

— Ты любишь его? — спросила Тамара Дмитриевна.

Нина дернула себя за косу.

— Мне кажется, что этот глагол неправильный. Как бы тебе поточнее объяснить… Нельзя его применять и по отношению к людям, и по отношению к вещам, еде, природе… Я люблю маму, люблю апельсины и люблю море — это ведь совершенно три разных понятия. А глагол — один и тот же…

Мать махнула рукой. И они уехали. Безрассудный закон любви…

В семье Акселевичей тоже было немало дебатов и волнений по этому поводу. Алексей-младший служил на Дальнем Востоке, а посему в спорах не участвовал. Его отъезд из Москвы многим показался странным, противоестественным, но Алексей Демьянович принадлежал к тому редчайшему типу отцов, которые не склонны водить взрослых детей за руку до старости, помогать им и всячески опекать. Правда, Ольга сначала долго донимала Акселевича-старшего отчаянным нытьем по поводу старшего сына: «Помоги мальчику да помоги мальчику!» Но, нарвавшись на жесткий отпор мужа, притихла, канючить перестала и принялась терпеливо ждать, когда сын дослужится до приличного чина и можно будет все-таки перетащить его в Москву.

— Оля, твои дети будут числиться малолетними до пенсии! — насмешничал Алексей Демьянович.

Алла уже окончила педвуз, как и ее мать в свое время, и пошла работать в школу. Только долго она там не задержалась, быстро замучилась и устроилась на полставки в университет. Ее особенно возмущали похождения младшего брата.

— Котовать ты быстро научился! — жестко выговаривала Борьке Алла. — Научись теперь семью содержать!

— Семью?! — однажды не выдержала и взорвалась мать. — Какую еще семью?! Ему рано даже думать об этом! Пусть сначала выучится!

— Так и я о том же! — отозвалась Алла. — И имею в виду нашу семью! Отец стареет…

Акселевич-старший действительно стал как-то очень быстро сдавать в последние годы. Все реже и неохотнее выходил он из дома, пристрастился подолгу спать днем, все меньше интересовался домашними делами… Но больше всего жалел младшего, Борьку. Почему-то ему казалось, что младшего сына, на которого вся семья возлагала огромные надежды, ждет трудная судьба… У каждого своя дорога.

Борька еще в детстве проявил себя необычным мальчиком.

Как-то поздно вечером мать вела его из детского сада мимо парка, и Борька вдруг заорал.

— Ты что? — испугалась Ольга.

— А там… из большого дупла в дереве вылезло что-то жуткое и странное! — объяснил Борька, прижавшийся к матери. — Как будто с телом змеи, но с большими желтыми горящими глазами.

— Может, кошка? — предположила Ольга. — В темноте ведь можно и куст с человеком спутать.

Дома в тот вечер Борька всем уши прожужжал о своем видении. А значительно позже Алексей Демьянович прочитал, что славяне считали дупла одним из любимых мест обитания бесов. И шаманы, оказывается, в трансе представляют себя ввинчивающимися в дупла. «Бес, принимающий телесную форму?» — задумался Акселевич-старший. Иногда нечто подобное видят именно дети — как будто откровение, для чего-то нужное Небу. И кто знает, что тогда привиделось сыну?…

Немного позже Борька от страха перестал говорить. Ольга была в ужасе, думала, что навсегда…

В тот день она пошла на рынок вместе с трехлетним Борькой. И некий подвыпивший господин решил пошутить: вдруг схватил ребенка, поднял над головой, перенес и поставил на другое место, метрах в трех от Ольги. После чего пошел дальше, весело улыбаясь. У Борьки был шок с временной потерей речи. И Ольга страшно перепугалась вначале, когда оглянулась и увидела, что сын внезапно исчез, и потом — когда его понес какой-то мужик, даже стала кричать. А позже Борька онемел… К счастью, на время.

Алексей Демьянович часто, уже проснувшись, лежал без сна, глядя на все отчетливее просвечивающее сквозь шторы окно. Судьба Борьки почему-то очень беспокоила Акселевича-старшего.

Скандалы по поводу Крыма он попросил прекратить.

— Нина — эта та самая серьезная девочка с косами? — спросил он сына.

— Та самая, — хмыкнул Борька. — Не забывайте тут без меня моих рыбок…

Он любил вечерами сидеть возле аквариума, за стеклом которого плавно двигались его хвостатые любимицы. Человек любит смотреть на воду…

Борису нравилась немота, молчаливость рыб. Золотая рыбка говорила. В этом ее отличие от всех остальных, когда молчание вовсе не золото или золото наоборот. Человек нуждается в безмолвии куда больше, чем думает сам.

В Коктебеле они провели вместе всего три дня. «Три счастливых дня было у меня…»

А потом неожиданно прилетел Нинин отец.

После звонка Акселевича Леонид заметался. И начал обзванивать бывших одноклассников в поисках ответа. Никто из них не хотел принимать его всерьез.

— Я не могу даже слышать о Борьке! — закричала Маргаритка и зарыдала в трубку. — Как тебе не стыдно?!

Леонид и впрямь почувствовал себя скотиной.

— Давно с мозгами не созванивался? — холодно поинтересовался Филипп. — Или там все время занято?

— А у тебя вполне приличный начальник! Прямо отец родной! — восхитился Олег. — И чего ты все жалуешься на свою контору? Это неблагодарность!

— Почему это он тебе позвонил, а не мне?! — завопила Марьяшка. — И вообще ты врешь! Чтобы меня снова мордой об стол! — И швырнула трубку.

— Я не хочу жить, — привычно отозвалась Дуся. — Жить — это скучно и страшно… До свидания.

Нине Леонид звонить не мог. Отныне и навсегда. После Борькиных похорон. Потому что эта дура Нинка опять вылезла со своими шурупами, как говаривал Борис.

Глава 11

— А почему нет Дуси? — спросила Нина Марьяшку, возвращая зеркальце.

Та скривилась:

— Сама не понимаешь? Видать, траванулась. Или утопилась в собственной ванне. Давно мечтала.

Нина вздохнула.

Новая девочка появилась у них в десятом классе. Пришла Надежда Сергеевна и весело сказала:

— Вот вам новая подруга! Не обижайте ее.

Двадцать пять пар глаз уставились на новенькую. Она была мертвенно-бледная, с костлявым узким лицом, очень маленькая, прямо-таки крошечная.

— Интересное кино… — пробормотал Ленька.

— Такой вид, будто сейчас потекут слезы и сопли, — прошептал Борис. — Ишь ты подишь ты… Девочка лунит.

— Что она делает? — не поняла Нина.

— У нее просто сегодня такое фиговое настроение, — тотчас влезла Маргаритка.

— Нет, Комариха, у нее не фиговое настроение, — лениво возразил Борька. — Она исключительно сама в себе. Понимаешь, лунит. Это особь статья. Как лунатик. Вроде для окружающих она спит, двигается в этом же сне и что-то видит сугубо про себя. Называется — быть в себе, или лунить.

— Но я тоже человек в себе, но не луню! — заявила Марианна. — Я тоже думаю про себя о многом и вот сижу сейчас одна-одинешенька, в своем любимом уголке сзади, но у меня ведь морда не такая фиговая, я смеюсь и улыбаюсь!

— Ха! Ну, ежели в нашем классе появятся сразу два лунатика — это ужо будет серьезный перебор! — хмыкнул Борька.

— Да, я представляю себе — два лунатика в нашем классе, — охотно подхватил Ленька. — Они тогда встанут и пойдут с закрытыми глазами, протянув обе руки вперед — навстречу друг другу.

— Нет, они пойдут в одном направлении — к окну, — поправил его Борис.

Новая девочка внимания ни на кого не обращала. Смотрела перед собой застывшими глазами, какая-то замороженная и равнодушная. Марьяшка подскочила к ней и завопила:

— Садись со мной! Будут два скелетика рядом! Тебя как зовут? Меня Марихуана!

Так величал ее Борис.

— Инстинкт объединяет женщин намного быстрее, чем разум — мужчин, — тотчас прокомментировал он. — Извечная женская солидарность…

Новенькая все так же смотрела ничего не выражающими глазами.

— Лена, — вяло произнесла она.

Только по имени ее никто никогда не называл. Фамилия у нее оказалась необычная — Дуськрядченко. Звучала очень странно, словно нарочно придуманная. Но была настоящей. И девочку моментально прозвали Дусей. А потом, когда познакомились с ней поближе, — Дуся Суицид.

Дуся никогда в жизни не смеялась и не улыбалась. Вся жизнь у нее протекала так: она сидела в стороне от всех, в углу, с лицом, двадцать четыре часа в сутки выражающим мировую скорбь, и на любой вопрос отвечала короткими фразами с глубоким вздохом, ясно показывающим, что девушка желает как можно меньше общаться с людьми. Еще она любила повторять, словно абсолютно не ужасаясь такой мыслью и воспринимая ее как неминуемую и привычную данность:

— Да со мной все понятно — я закончу свою жизнь в дурдоме.

Потом она начала утверждать, что якобы когда-то пила по три бутылки водки в день.

— Но это же безобразие, блевота и головная боль! — ужаснулась простодушная Марьяшка.

— Да врет она! — засмеялся Олег. — Иначе по всем законам физиологии у нее бы давно началась белая горячка.

Марьяшка удивительно прилепилась к новой подружке. И всячески пыталась ее наставить на путь истинный.

— С нашими фигурами, — поучала Марианна, — нельзя носить платья. Они нам не подходят. — И она окидывала выразительно-осуждающим взором безмолвную Дусю. — Такую фигуру нужно разделять поясом, а лучше всего носить костюмы, пышные юбки с кофтами, широкие брюки…

Дуся меланхолично и безмолвно слушала новую приятельницу, но продолжала ходить в черном длинном платье, превращавшем ее в подобие обгорелой спички. Возможно, потому, что Марьяшка поучала нудно, скучно, слишком часто говорила о нарядах, танцах и поклонниках, но без всякого воодушевления, как о надоевшей обязанности.

Лишь однажды Дуся вскользь бросила:

— А по-моему, ценить человека за то, что он элегантно одевается, — нелепо. Хорошо сидеть тряпки могут и на манекене.

Марианна взглянула на подругу с уважением и ненадолго притихла. Дуся оказалась не простая пробка.

Дуся Суицид чем-то очень заинтересовала Борьку. Похоже, в нем именно тогда проснулся азарт коллекционера, собирающего женские образы и характеры, как некоторые собирают марки. Не добрые и не злые, не умные и не дурочки, не красавицы и не уродки — все они пленяли Борьку простым очарованием, называющимся «шестнадцать лет». Он напоминал человека, которому в общем-то безразлично, какое вино пить, поскольку он хмелеет уже от одного его вида и запаха.

— Ей самое оно работать массовиком-затейником! — сострил как-то Олег.

— Смотря игде. В клубе самоубийц — вернее всего! — отозвался Борька.

Однажды он шел с Дусей по улице, и нестандартная парочка наткнулась на какой-то очередной опрос. Полоумные телевизионщики выспрашивали на улицах у случайных прохожих, что у них ассоциируется со словом «отдых». Ответы в основном были обычные, человеческие, разнообразные, но все — по-своему понятные:

— Курорт.

— Компания друзей.

— Лес, костер и речка.

— Сладкий сон.

— Дача и свой огород.

— Хобби.

— Спорт.

— Семья.

— Чтение интересной книги.

— Хорошая выпивка.

— Музыка и танцы.

— Ничегонеделание.

— Работа.

А потом спросили Дусю. И она спокойно и деловито ответила, вызвав некоторый шок у резвых тружеников экрана:

— Смерть.

— Вот тебе и вот! — усмехнулся Борька. — А что, ведь тоже интересный ответ… Хотя и жутковатый.

— Так почему же нет Дуси? — тревожно повторила Нина и вытащила мобильник.

Дуся подключилась сразу.

— Я не хочу жить, — привычно пролепетала она.

— А попрощаться с Борькой ты тоже не захотела? — спросила Нина.

Сидящая рядом Марианна злобно перекривилась. Ее школьная дружба с Дусей давно осталась в прошлом. И сколько уже всего там не оставалось…

— Придурочная, — прошептала Марьяшка. — Вечно ломается, как бледный пряник! Если все так плохо, пойди и ляг под трамвай! А если ты этого не делаешь, то все не так уж плохо! И если ей мир кажется непроглядно черным, то неплохо бы проверить, наконец, а не темно ли у нее самой в глазах.

В ее грубых словах звучали печаль, тревога и откровенная зависть.

— Я ничего не хочу, — монотонно повторила Дуся.

— Она просто готка, ты ведь знаешь, — объяснила Нина Марьяшке, стараясь не раздражаться. — Вы же с ней когда-то так дружили! — и снова заговорила в трубку: — Дуся, мы тебя ждем! Приезжай к Борису домой. Мы потом все поедем туда.

Это неожиданное решение принял брат Бориса, вдруг надумавший продолжить поминки уже на квартире.

Про готическую субкультуру Нине когда-то подробно растолковал Борис.

Дуся Суицид со школьных лет носила длинное угольно-черное платье, черные высокие сапоги с серебром. Свои длинные редкие волосы она безжалостно красила под вороново крыло, смолью подводила глаза и добела пудрила лицо, изображая заодно отрешенный и суровый взор. Все это выглядело довольно нарочито и глупо и вызывало насмешливые и снисходительные улыбки у многих. Юность часто забавляет своей дерзкой несмышленостью.

Как-то Борька сказал Дусе уверенно и спокойно:

— Вот сейчас ты вся из себя такая молодая максималистка… Но это все преходяще. Пройдет лет десять — и ты будешь нянчить троих детей и удивленно вспоминать, какой была когда-то.

— Не дай бог дожить! — воскликнула Дуся.

Борька усмехнулся. Другого ответа от подобной девицы он и не ожидал — закон жанра. И отозвался так же невозмутимо:

— Ха! Вот посмотрим. Все будет хорошо!

— Она приедет к Акселевичам, — сказала Нина Марьяшке, откладывая мобильник.

— Значит, пока еще жива, — злобно скривилась Марихуана.

В последний школьный год Борька совершенно закрутился. Он влюблялся в тысячи юных дев подряд. В молодости, смеялся Алексей Демьянович, можно потерять голову даже от коровы в юбке.

Телефон звонил почти непрерывно, и нежные девичьи голоса вежливо просили Бориса. Сестра не переставая ехидничала:

— Ну до чего же их у тебя много! Сегодня ты влюблен в Маргариту, завтра — в Марианну, послезавтра — в Нину…

— Вот что за народ эти женщины! — куражился Борька. — Прямо особь статья! Сижу где-нибудь с девицей. Ежели веду себя почтительно и деликатно, так она мне сразу: «Чего ты комплексуешь?» Я, конечно, сразу раскуюсь и дам волю рукам. Так она на это: «Ах ты, грязная свинья!» Вот и найди к ним подход!

Алла смеялась. Она хорошо понимала, что много — значит, ни одной, и, следовательно, женитьба, которой так опасается мать, брату не грозит.

На следующий день после разговора с Надеждой они стояли у школы после уроков вчетвером: Марьяшка, Маргаритка, Дуся и Нина. Борька подошел к ним как Ванька с Пресни: руки в карманах, сигарета в зубах.

— Что же вы за подругами так плохо смотрите? — обратился он к Нине и Маргаритке. — Как же вы допустили, что они у вас такие худые, прямо тощие?! А?! Не заботитесь вы о них!

Дуся не прореагировала, а Марианна, гневно скривив рот, тотчас завопила:

— Ты любишь людей прямо мордой об стол!

— Тебе удивительно подходит твоя фамилия Дороднова, — лениво отметил Борька. — Девки, в кино пойдем? Есть такая маза.

— А ты кого индивидуально приглашаешь? — залюбопытствовала Марьяшка.

Подлетела Женька и повисла на Борьке.

— Я тоже хочу пойти с тобой! Акселевич ласково разорвал ее объятия.

— Ты у меня — особь статья! Без тебя никуда…

— Ну и сестра у тебя! — скривилась Марьяшка в сторону Нины.

Несмотря на свою непомерную худобу, Марианна всегда отличалась миловидностью, и толстая Маргаритка ей страшно завидовала. Иногда она даже принималась плакать. Марианна мстительно хохотала, а Нина спешила успокоить подругу.

— Ты понимаешь, — рыдала Маргаритка, — я ведь почти ничего не ем, одни только яблоки, а все равно толстею…

— Еще одно свидетельство закона подлости, — посмеивался Борька. — Редкий человек доволен собственной комплекцией. И всегда выходит парадокс: тощий тяготится худобой, все мечтает поправиться. Пытается, но никак не получается. А толстый, в свою очередь, мучается оттого, что хочет похудеть, да тоже не может. И вообще хохма: часто худой смотрит на толстяка и ему жутко завидует: «Ну почему ему так везет, а я вот никак не могу вес набрать?!» А этот же самый пухлый смотрит на этого же самого худого и думает… Ну, все в точности то же самое, только наоборот. И они оба прямо погибают в завидках, и каждый, глядя на другого, невероятно терзается. И ведь нет, чтобы поменять их настроение: пусть худой не мучается своей костлявостью, а полный не страдает от круглого живота и толстых щек! Или сменить им комплекцию до наоборот — и оба будут рады, перестанут волноваться по пустякам. Так нет, в природе почему-то все иначе, словно назло.

В кино часто ходили большой шумной компанией, да еще и Женька за ними увязывалась. Она явно начинала увлекаться Борисом. Но Нину это не слишком тревожило. Она очень многого не принимала всерьез, словно проходила мимо. Совершенно напрасно…

— Неземная девочка… — повторяла Надежда Сергеевна.

Нина жила, даже гордясь своей некоторой избранностью перед другими учениками. Ведь не случайно именно ее всегда выделяла любимая учительница, не случайно нежно гладила по голове. Ее все любили, у нее все складывалось хорошо, даже отлично. А то, что дома вечно не хватало денег — так с этим Нина давно и легко примирилась: ходила круглый год в одних и тех же юбке и свитере. Летом на смену свитеру приходила единственная блузочка. Нина никогда и ни на что не жаловалась.

Зато очень бывало стыдно, когда домой приходили одноклассники, — а они нередко наведывались к Нине, — а бабушка не могла всех накормить, в семье была на счету каждая ложка супа, и усаживала за стол только Нину и Женьку.

Нина краснела, терялась, отказывалась от еды… Бабушка сердилась.

Но вот в тот безмятежный день, после разговора с Надеждой… Нина впервые задумалась, искоса поглядывая на Борьку, чувствующего себя центром Вселенной в окружении сразу пяти девиц. Что-то лепетала Маргаритка, насмешничала Марианна, безмолвно шествовала Дуся… И вертелась флюгерочком на ветру Женька…

И Нине впервые почудилось что-то неестественное в этой идиллической картинке. Она постаралась мгновенно отбросить ненужную и досадную, саднившую, как порезанный палец, мысль.

— Марихуана — стерва, но красотка, и за это ей невольно прощаешь ее стервозность, — как-то взялся анализировать Борька. Они с приятелями стояли за школой, по очереди прикладываясь к бутылке коньяка. — Дуся иногда тоже ведет себя вызывающе, но и на нее не обижаешься в силу того, что в ней пусть не красота, но сексуальный драйв есть. А вот Комариха пробует вести себя как стерва, подражая Марихуане, а в ней при этом — ни красоты, ни драйва. Вот это уже совершенно непереносимо, полный ужас!..

За Маргариткой он ухлестывал точно так же, как за остальными. И там ему перепало гораздо раньше, чем у других, о чем Нина даже не подозревала. Влюбленная Ритка сразу согласилась на все. Безрассудный закон любви…

Ленька старательно разлил коньяк в бумажные стаканчики. И тут из-за угла школы вынырнула ушлая и проворная Марихуана.

— Алкашня! — крикнула она и презрительно скривилась.

— Воображала стервозная! — не остался в долгу Ленька. — А сама ты что пьешь?

— Кровь! — выпалила она не задумавшись и захохотала, изгибаясь всем телом.

— Интересное кино… — пробормотал Ленька.

Когда она исчезла, Филипп начал задумчиво загибать пальцы.

— Марихуана худая?

— О да! — закивал Ленька.

— Нервная?

— Пожалуй…

— Красивая?

— Не-е… — И Ленька хитро покосился на Акселевича.

— Мерзкая?

— Да, что-то такое в ней есть определенно… Дама — шок и трепет. И пронырлива до крайности.

— Лахудроватая?

— Немного… — Филипп аккуратно причесался. — Такое впечатление, что на свете есть две Марианны Дородновы. Двойники. Одну неделю она — откровенный вампир. Другую — нормальная приветливая девушка, даже простодушная и наивная. И фишка в том, что это регулярно и четко чередуется: неделя так — неделя этак. Будто под влиянием какого-то цикла.

— Все просто! — хмыкнул Олег. — Цикл этот — просто месячный!

— А, ну видишь, все равно — у вампирши Марианны все на крови завязано! — подытожил Ленька. — И когда Марианна накрашенная — она смотрится стервой, а когда не накрашенная — гопницей.

— Ценители… — лениво проворчал Борька.

— Она вообще истеричка! — заявил Олег. — Как начала тут недавно биться на уроке о стул, да выгибаться дугой, да хохотать и визжать… Надежда перепугалась до смерти. А ты, Боб, конечно, в это время гулял с очередной своей девкой.

Акселевич частенько прогуливал литературу.

— Одно из двух: она либо перепила, либо недопила свою обычную дозу крови, — деловито подвел итог Филипп и вытащил сигару.

— Вопрос можно? Сколько она стоит? — лениво спросил Борис.

— Полтинник.

— Имя?

— Чье — мое?!

— При чем тут твое, неотесанный! — хмыкнул Борька. — Назови имя сигары, как там ее у тебя зовут…

Глава 12

В тот выпускной, последний школьный год, памятный всем, совершенно потерявший всякие тормоза и сорвавшийся с катушек Борька ухлестывал за всеми подряд.

Маргаритка Комарова стала его первой жертвой. Это из одноклассниц. О романах Акселевича на стороне не знали даже его приятели.

Был начальный период, когда толстая Маргаритка откровенно заигрывала с Борисом и обижалась почти до слез, что он к ее чарам оставался холоден и равнодушен. Ленька, Филя и Олег потешались.

Но однажды на очередном поэтическом вечере Борька, возле которого, конечно, пристроилась верная Маргаритка, лениво провел ладонью по ее брюкам.

— Бархат?

— Да. — Маргаритка затихла. — И ты… ты мог бы еще погладить. Мне вообще-то приятно…

— Так, опять началось! — ткнул в бок Филиппа Олег. — Смотри, как наша Комариха выкомаривает! Вроде Марихуаны готова пить чужую кровь.

— Гладить бесплатно? — лениво спросил Борька.

Маргаритка насупилась, покраснела, демонстративно достала кошелек, извлекла из него двадцать рублей и с вызовом протянула Борьке.

— Этого хватит?

Он задумчиво посмотрел на десятки.

— Не терячая девочка. Но неотесанная. Я ведь не о деньгах. Ты бы мне цветочек какой подарила!

Маргаритка вздохнула и деньги убрала. Сидящая с другой стороны Нина вспомнила, как Женька когда-то писала сочинение на деревенскую тему. И насочиняла там от души… Корова у Женьки, отвязавшись, побежала к лесу, а дядя Антон, косивший траву рядом, бросил косу и моментально упал на траву без чувств. Но тут из дома выбежала тетя Поля, тут же догнала корову и привела ее домой.

Тогда бабушка пошутила:

— Женя очень точно почувствовала феминистическую ситуацию и правильно отметила поведение современных мужчин и женщин.

А Борис после Нининого рассказа привычно хмыкнул:

— Вот тебе и вот! Устами младенца… Ежели раньше мужчина в противовес женщине был носителем разумного и рационального начала, то сейчас во многом все стало в точности до наоборот. Нынче женщины получают такое же образование, как мужчины, отлично развивают свои весьма средние умишки, зато мужчины под влиянием современной западной «культуры» начинают уподобляться первобытным самцам — дерутся за самок и кичатся своей лихостью и агрессивностью. Посему в наши дни куда легче встретить рассудительную, спокойную и уверенную в себе женщину, нежели подобного мужика. Мужик ныне пошел нерешительный, во мнениях нетвердый, эмоциональный, как наседка, и стал намного психованнее и неразумнее, чем баба.

— Это ты о себе? — съязвил Ленька. Борис показал ему кулак.

— Вообще во всех мифологиях, начиная с древнеегипетской, Запад — страна смерти. Солнце уходит на запад — от жизни в смерть, закатываясь. Спрашивается: почему ни до кого по нонешний день сие не дошло? Почему никто не вспомнил об этом, когда нас всех упорно звали смотреть на Запад и идти по пути Запада? Ежели по определению всех древних протокультур Запад — царство смерти, то, следовательно, путь Запада — стремительный и целенаправленный путь к концу. Шагать за Западом — значит топать прямиком за смертью! Но почему-то это люди в упор не помнят…

Нина не ревновала Бориса. Она отлично умела довольствоваться тем, что предлагала ей жизнь.

Однажды утром перед уроками Борька поделился с ней своей новой бедой:

— Шурупыч, а мы вчера отца потеряли!

Нина перепугалась, вспомнив Алексея Демьяновича, избранного ею для себя в идеалы отца, и больно дернула себя за косу.

— Как это?…

— Да вот… Сидели вечером с матерью и сестрой и смотрели по телику «Десять негритят». Досмотрели. Уже везде темно. Ночь. И вдруг… Обнаруживаем пропажу отца! В комнате родителей его нет. У сестры — нет. У меня — нету! В ванной и туалете — темно. Открыли — везде пусто. Зовем его. Не отзывается. Представляешь наше состояние? Только что смотрели «Десять негритят»…

Нина в ужасе затаила дыхание.

— Мы в кухню… Там совершенно темно и вроде тоже пусто. Однако бросились туда и сразу врубили свет, уже испуганные не на шутку. Мать почти в истерике бьется, готова рыдать… Алка на пределе. И тут видим: в дальнем углу стола у холодильника сидит отец в пижаме и спит. Мы его разбудили: «Да ты что?!» Оказалось, он забрел на кухню поесть, потом сел на стул и задремал. А мать, думая, что он давно в кровати, погасила позже свет в кухне, туда особо не заглядывая. Отец не отреагировал — продолжал спать на стуле. Но как он нас напугал! После такого фильма — и вдруг в реале таинственно исчезает человек!

Нину всегда радовали откровенные рассказы Бориса. Он многим делился с ней, как с лучшим другом. И бормотал:

— Хороший ты парень, Шурупыч…

После поэтического вечера неугомонная Маргаритка вдруг подкралась к Борьке сзади и дала ему надувным шариком по уху. Акселевич обернулся:

— Рита! Твои бархатные сейчас сниму и наизнанку выверну! Пардон…

Маргаритка от смущения забилась куда-то в угол на манер Дуси. Борис поболтал с приятелями и отправился искать Комариху. Совершенно спокойно. Но она с неестественным испугом бросилась от него прочь, крича:

— Помогите, убивают!

— Интересное кино! — заметил Ленька. — До чего же все девицы манерны и жеманны!

— Все лезет и лезет, пристает и пристает! — злобно скривилась Марианна, резко повернулась и двинулась к выходу.

Нина и Дуся тоже безмолвно и покорно разбрелись по домам.

Борис молча резко взял Маргаритку за рукав и повел за собой. Она для вида повырывалась, но за порогом школы тотчас успокоилась и зашагала рядом, довольная, даже почти ликующая. Борька держал Ритку за локоть и рассуждал вслух:

— «Мы выбираем, нас выбирают…» Я вот к Дусе всей душой тянусь, а она на меня — ноль внимания!

Таким был его беспроигрышный способ ухаживания — рассказывать девушке о другой. Борька отлично понимал, что в присутствии одной женщины крайне рискованно хвалить другую, но делал это умышленно, от противного, наперекор чужому опыту, и преуспел — результат превосходил все его ожидания.

Маргаритка раздраженно вспыхнула:

— Мечтаешь соблазнить эту скелетину?!

— Да! Есть такая маза, — ответил честный Акселевич и краем глаза хитро покосился на свою мило раскрасневшуюся пухленькую спутницу, по-детски запыхтевшую кипящим чайником от возмущения и ревности.

— А я Леньке все скажу, и он тебе врежет!

Борис вроде бы ненадолго призадумался. Он прекрасно знал, что Леонид влюблен в крошечную Дусю.

— Ишь ты подишь ты… Пусть попробует! Ты думаешь, я ему сдачи не дам, что ли? Ленька… Дохлый интеллигентишка, который железо регулярно не качает!

Маргаритка молчала, потому что ответить ей было нечего. А потом вдруг вырвалась и пошла в другую сторону.

— Вот тебе и вот! — пропел Борька. — Рит, ты куда?

— Я одна хочу пройтись до метро, и другим путем!

— Ха! Ты обиделась? Не надо!

— Нет, я не обиделась! Но я правда хочу сейчас остаться одна! — твердо заявила Маргаритка.

Она поплелась дальше на свет огромной буквы «М», горящей неизменной красной приманкой для уставших и замерзших людей. Борис задумчиво посмотрел вслед Маргаритке.

А на следующий день на стол Комаровой на уроке физики упала записка: «Я хотел бы найти девушку, на которую бы мог надевать утром колготки. И это были бы словно наши интимные отношения».

Маргаритка покраснела и запыхтела. Ленька толкнул в бок Филиппа, еле удерживаясь от смеха.

— Комариха потеряла последние мозги! Интересное кино! И стала кровососущим насекомым!

— Скажи, очконавт, а собственное тело может возбуждать? — лениво спросил Борька.

— Теоретически — да.

— Вот я сейчас смотрю на собственные ноги, — и Борька подтянул вверх брюки, — и представляю вместо них дебелые, пышные, сексапильные ноги Комарихи. И зажигаюсь, и думаю: какая она, соленая, как море, или нет?

Ленька фыркнул. Физик истошно заорал:

— Все разговоры прекратить!

— Псих, — пробурчал Ленька.

Через несколько минут на стол Акселевича тоже прилетела записочка: «Приезжай по адресу: улица Строителей, дом 6, корпус 1, квартира 16. Там найдешь двух девушек, на которых сможешь надевать утром колготки».

«Кто эти девушки?» — написал в ответ Борис.

«Одна из них — моя соседка, вторая — я сама. Можешь выбрать любую, какая тебе больше понравится. Только касательно первой — надо уточнить, носит ли она колготки».

Борька изумился и черкнул в послашке: «Носит только чулки?!»

«Я ее только в джинсах и вижу».

Нина наблюдала за бурной перепиской спокойно. Марианна кривилась, извивалась на все лады, дергалась на стуле и вертелась, как обожженная, стараясь из последних сил любыми способами подсмотреть, что там строчат друг другу Борис и Маргаритка.

— Подлая Комариха! — яростно шипела Марьяшка.

Дуся смотрела в одну точку.

— Надоел ты мне! Совсем достал своими записками, ты, Дубровский! — больно ткнул Борьку локтем в бок Ленька. — Забодай тебя комар!

Борис засмеялся. Вспомнил, как сам когда-то, прочитав «Дубровского», задал примерно такой же вопрос, что родился позже в голове у Женьки.

— Ну чего это Владимир писал свои дурацкие письма, которые можно запросто стырить? Разве он не мог просто позвонить Маше? Безопаснее ведь! Нет письменных свидетельств!

Ленька как-то удивленно примолк, посмотрел на приятеля, ухмыльнулся… И изменил формулировку:

— То есть забодай тебя комариха!

— Молодец, очконавт! — похвалил Борис и настрочил новое откровение: «А я вот, например, еще никогда не видел нашу Дусю в брюках».

Маргаритка вновь мгновенно взбрыкнула: «А я тебя, например, никогда не видела без трусов — ну и что?!»

«Неостроумно. Конец связи», — написал Борис.

«Разве у нас связь?…» — нервно начеркала Маргаритка.

«Ваш покорный слуга…» — ответил Борька.

После осенней встречи в Симферополе Борис пригласил Зиночку в Москву. Она приехала под Новый год вместе с Лялькой. Остановилась у каких-то своих знакомых, где немолодая бездетная хозяйка пришла от Ляльки в полный восторг и целиком занялась ею, предоставив Зиночку заботам Акселевича. Они вдвоем с утра до ночи бродили по Москве. Рассеянная Зина, как всегда, теряла проездные билеты, носовые платки и перчатки, путалась среди улиц и перекрестков и даже сделала пару довольно удачных попыток угодить под машину, но Борис оба раза вовремя хватал ее за локоть.

— Море удовольствий и развлечений… — бормотала Зиночка. — Море рекламы… И море рынков…

Она бывала в Москве и раньше, но предновогодняя, судорожная, припадочная столица, охваченная предпраздничным ажиотажем, Зину совершенно подавила. Зато оплывающие от ветра тучи над городом щедро сыпали лохматыми, крупными, старательно узорчатыми снежинками, каждая — эксклюзивная, нежно и невесомо таявшими на носу и щеках. На бульварах ноги утопали в невысоких сугробах, возле станций метро — вязли в густой каше, а Борис… Борис был все таким же удивительным и говорливым.

— Нынче у представителя каждой профессии на шее висит атрибут, символизирующий его специальность, — рассказывал он, шагая рядом и бережно придерживая Зину за локоть. — Начнем от священника с крестом и журналиста с ручкой.

— А у меня один знакомый — хакер. И у него на шее висит… — со смехом прервала его Зина.

— …Компьютер?!

— Нет, не угадал! Транзистор от компьютера! А интересно это себе представить — компьютер на шее… Только системный блок или вместе с монитором? Или еще и с принтером?

Оба дружно захохотали.

Они шли по Выставочному центру, ранее именовавшемуся ВДНХ, зычно гудящему многоголосьем покупателей, дружно клюнувших на новогодние скидки. Вдруг к ним приблизился улыбающийся молодой человек.

— Судя по тому, как вы оба мило и ласково улыбаетесь друг другу, шагая рядом, я пришел к выводу, что вы — молодожены. Я прав? Тогда вот вам наш спецпроект для молодоженов… — И он уже протянул листовку, готовясь объяснять дальнейшее.

Зина смутилась.

— Мне придется вас разочаровать, — лениво отозвался Борис. — Догадливость вас все-таки подвела…

Они пошли дальше, постаравшись забыть о предположении незнакомого ловца свежеиспеченных супругов. Чем только теперь не занимаются люди…

— Очень датный месяц у нас стал январь, — задумчиво пробубнил Борис. — Чересчур. Сплошные каникулы… И вообще январь и май — месяцы непрерывных праздников.

— А эту книгу, которую везде рекламируют… Как же она называется? А-а, вспомнила: «Байки кремлевского диггера»! Ты читал? — торопливо сменила тему Зина.

— Я читал Гиляровского, — проворчал Борька. — И он тоже в каком-то смысле был диггер. Значительно интереснее…

— А что сейчас в Манеже? — спросила Зина.

— Раньше там лошадки скакали — цок-цок-цок! А теперь картинки висят — вис-вис-вис! Какие — не интересуюсь. Я абсолютно холоден к современному искусству.

— Почему? — удивилась Зиночка. — Всякий там постмодерн… Это ведь интересно.

— Попрошу, мадам, в моем присутствии бранными словами не выражаться! Чего брякнула, сама не понимаешь. Придешь на выставку современного авангарда — ишь ты подишь ты… Ну вот смотрю я, просто и непосредственно, как бы не зная, что это и как следует сие понимать. И что вижу? Честно и без обиняков — вижу в прямом смысле рисунки Остапа Бендера. И тогда недоуменно пожимаю плечами — как требуется к этому относиться? А висит название крупными буквами: «Современное авангардное искусство». У меня сын одного приятеля, Фильки Беляникина, у которого мы с тобой будем встречать нынче Новый год, ходил с отцом возле ЦДХ по парку, где были представлены скульптуры модернистов. Всякие продырявленные тела, тощие руки-ноги и раздутые головы, сплетенные из проволочных каркасов и труб. Оченно впечатляло. Десятилетний пацан смотрел-смотрел на все это да и говорит: «Такие скульптуры только в кошмарном сне увидеть можно!» И не глаголет ли вновь истина устами младенца? Это мы, взрослые с уже замутненным духовным зрением, увидим нечто подобное — и обязательно начнем плести околесицу: мол, это типа художник так видит мир, плюрализм взглядов… А ребенок говорит непредвзято, ляпает, как все воспринял. Первородно. Естественно! Четко и ясно. Да разве его чувство — не самое правильное в отношении искусства?! Слишком много на земле голых королей. Чересчур. На них детей не напасешься. — Борис остановился зажечь новую сигарету. — И возможно, когда встречаются два художника, кои выставляются как авангардисты, то между собой они ведут примерно такой разговор: «Ну, ты ведь знаешь: мы с тобой не смогли тогда освоить классическую школу живописи — не потянули…» Зин, вопрос можно? Ты рыбок любишь?

— На тарелке? — спросила Зиночка.

— На тарелке… Ха! Грубо. Я спросил недавно одного заядлейшего рыболова, как он относится к охоте. Заявляет, что крайне отрицательно. Спрашиваю, почему. А он в ответ: «Жалко зверьков! Убивать их жалко! У них мордочки милые, у лисы иногда такая мордаха славная, и ее убивать?!» Да, думаю, ты дал — «мордочки»! И говорю: «А ты интересный человек! Значит, рыбок, которых ты обожаешь ловить и есть, тебе не жалко?!» Этот тип жутко изумился, прямо вошел в ступор, и наконец изрек: «Так рыбки же — хладнокровные!» Вот тебе и вот! Не знаю как для кого, а по-моему, уж очень ломаная логика. Просто воняет двойными стандартами. Или я не прав?

— Прав, — охотно согласилась Зиночка. Борька хитро покосился на нее краем глаза:

— Хотя для меня те же гринписовцы — полные придурки. Пардон… И вот почему. На земле войны идут, люди гибнут. Люди! Это особь статья! А они — плачут и устраивают митинги из-за убийства одного дельфинчика! Прав я или нет?

— Не валяй дурака! — рассердилась Зина. — Опять взялся за свое!

— Так я никогда и не прекращал! — ухмыльнулся Борис, классический образец вечного провокатора. И перешел на другую, но тоже животрепещущую и крайне злободневную тему. — Как-то мы с одной девушкой валялись на травке. И ели чипсы.

— С Марианной? — прохладно справилась Зиночка.

— Ха! Допустим… Съели. Я свой пакетик сохранил до урны, а она, ничтоже сумняшеся, бросила свой тут же на траву. И нахально смотрела, как я несу пакет до урны. А я ей говорю: «Это твое дело, но я не мусорю. Вполне сознательно. Я люблю природу, свой город и не хочу его портить — хотя бы в рамках личных возможностей». А она скривилась: «Понимаю. Но я, видишь, в этом плане несознательная».

— Ты хорошо выразился — «мы с ней валялись на травке»! — отметила Зина. — Тут многое в голову приходит. Ты циник, женщину опорочил одной своей двусмысленной фразой!

— Боюсь, мадам, что ее уже хрен опорочишь…

Зиночка сбилась с ноги.

— А-а! Вот ты о чем… Но я говорю о душе. Ее и нужно сохранять чистой. А так… Бывает девственница, но уже порочная. И вообще все когда-то были девственниками. Даже самые отпетые развратники. Ведь верно?

— А наш завуч в школе звался Чингиз Абильфазович, — похвастался Борис. — Ни у кого такого не было.

— Ну конечно, — пробурчала Зиночка. — Нашего вообще звали Хаднадаш Горджевич.

Борис посмотрел на нее с уважением. Зина была не простая плюшка.

— Ха! А у твоей Ляльки, я смотрю, новая шляпка.

— Болван, та просто была летняя! — объяснила Зиночка.

Она приезжала потом в Москву часто, перезнакомилась со всеми друзьями Бориса. А потом… Потом он предложил ей выйти за него замуж.

Все выглядело очень просто: Зиночка казалась ему самой удобной из всех его женщин для жизни. На самом деле он уже неплохо изучил ее, хорошо понял, прочитал всю до последней страницы, просчитал все плюсы и минусы. Да, на редкость удобная жена. Простенькая… С ней ему будет уютно жить. Зиночка никогда бы не осмелилась спросить, любит ли он ее. Ей было вполне достаточно того, что любила она. А родители и сестра… Ну что ж, родители и сестра… Пусть женитьба Бориса станет их первым нелегким испытанием.

Глава 13

Накануне выпускных Нине позвонила Марианна. И сказала глухим трагическим голосом, явно подражая подруге Дусе:

— Я ненавижу Комариху!

— Ты?! Маргариту?! За что?! — изумилась Нина.

Риту Комарову никто не назвал бы умной. Однако она обладала некоторой практической сметкой и рано постигла, что жить нужно осмотрительно, по возможности ни с кем не испортив отношений. Маргаритка давно пришла к единственно разумному и тщательно обдуманному решению: надо существовать так, как все, спокойно подчиняясь обстоятельствам, можно даже лгать, если опасно говорить правду. Но порой она становилась откровенна до идиотизма, почти до неприличия. Правда, если ее ни о чем не спрашивать, Ритка умела молчать часами, вроде Дуси, хотя болтать начинала всегда охотно, с забавной наивностью, выкладывая все о себе прямо-таки безжалостно. Она со всеми умела соглашаться, когда это считала необходимым, но, если требовалось, могла переметнуться и на другую сторону. Осторожная и одновременно искренняя, слабохарактерная, она хотела всем нравиться и старалась со всеми поладить и ко всему приспособиться.

— Как обычно, ты ничего не знаешь, — сострадательно и снисходительно вздохнула Марьяшка. — У этой подлой толстухи роман с Акселевичем!

Нина помолчала.

— Ну и что? У него много романов… Он любит запараллеливаться.

— Ты дура! — презрительно бросила Марианна.

И Нина взорвалась:

— Запомни, умная: за поступками других обычно особенно зорко и ревниво следят те, кого эти поступки касаются меньше всего! И следят просто из порочного желания все узнать, все раскопать и все тотчас растрепать! Эти любознательные даже не задумываются над тем, что могут разбить чью-то жизнь!

— А я как раз и хочу разбить Комарихину жизнь! — откровенно заявила Марианна. — Это моя основная задача на сегодняшний день! — И швырнула трубку. У каждого своя дорога…

Расстроенная Нина побродила по квартире, а потом решительно набрала номер Акселевичей.

— Лежу с Мопассаном, — лениво поделился Борис. — У всех моих друзей одна и та же история: родители говорили — ох, этот Мопассан был такой озорник! Заинтригованный подросток берет и открывает трясущимися от возбуждения и любопытства руками заветный томик и — ха! Никаких эротических сцен! А взрослые вон чего говорили…

— А знаешь почему? — сказала Нина. — Подросток, мало что знающий, ищет только прямых откровенных описаний. А человек с опытом все понимает намного тоньше. Он видит не просто текст, но и то, что подразумевается, что стоит за страницами. Потому и осознает озорство Мопассана. В юности многое еще не понимают и не анализируют, отыскивая лишь озорное.

— Пообтесалась ты, Шурупыч! — с удовольствием заметил Борька. — Растешь на глазах!

— Стараюсь, — пробубнила Нина. — А ты?

Очевидно, ее вопрос прозвучал с неожиданной для Акселевича интонацией, и он насторожился. Как всякому философу, Борьке порой недоставало самого обычного благоразумия. Только Нина этого не замечала. Для нее Борис был умен вдвойне: своим собственным умом и умом, который ему Нина и все остальные влюбленные девушки дружно приписывали. В их представлении он знал даже то, чего никогда не знал.

Стремясь к деланой учтивости, он порой достигал удивительной изысканности.

— Материал плебейский, — иронически говорил Борька о себе, — зато покрой аристократический.

В нем не было высокомерия, и, казалось, к себе он относится с большой долей иронии. Впрочем, как и во всем остальным.

— Вот тебе и вот… — тревожно пробормотал он. — Ты о чем, Шурупыч?

— Да все о том же! Придумываю, что тебе подарить на свадьбу.

— В-вопрос можно? Н-на какую свадьбу? — споткнулся Борька.

— Ну, ведь ты когда-нибудь женишься…

— Ха! А если нет?

— Такое все-таки может случиться. — Нина была странно настойчива.

Борис сел на диване.

— Не волновайся… Обожаете вы, девки, любые истории размазывать! Только терзаете себя и других. Про такие дела забывать надо! Где начало того конца, которым оканчивается начало?

— Это не ответ, — отозвалась Нина.

— Да, но зато мудро! И вообще каждый сам знает тяжесть и меру своих грехов. Окружающие о них часто даже не подозревают.

— А это откуда?

— Из личного опыта. Особь статья! Шурупыч, спи безмятежно. Что тебе неймется?

— Зато ты чересчур уж спокоен. — Нина сдерживалась с трудом.

— Ха! Иногда мне говорят как комплимент: «Ты такой спокойный!» Но полный покой — только в гробу. Соответственно человек, достигающий в жизни полного покоя, тем самым противостоит самой жизни. И это — тоже истина, другая ее сторона. Крайности опасны с обоих концов.

— Послушай, Боб… — начала Нина и замолчала.

Акселевич казался ей неуязвимым, как воздух.

— Ваш покорный слуга, — отозвался он. — Всех людей можно разделить на две категории. На тех, кто спрашивает, и на тех, кто отвечает. Большинство людей считает неразрешимыми проблемы, решение которых их мало устраивает. И они непрерывно задают вопросы, хотя правдивые ответы им совершенно не требуются. Я жду…

— Нет, ничего. — И Нина повесила трубку.

Может быть, зря она тогда не поговорила с Борькой начистоту?…

Утро было прозрачным. Настоящий умиротворенный летний крымский рассвет, в своем оптимизме никогда не предполагающий ничего плохого. Нина и Борис встали рано, чтобы идти на пляж, где после восьми уже начинались жестокие битвы за место под солнцем.

И вдруг в калитку вошел Шурупов. «Он мне снится?» — подумала Нина.

— Закрой рот, Нина Львовна, кишки застудишь! — привычно пошутил отец.

Борька невозмутимо вытер белые усы — на завтрак пили кефир — и вежливо раскланялся.

— Как ты нас нашел? — недоуменно спросила Нина.

— Ты давала матери телеграмму с адресом, — снисходительно объяснил отец. — Я всегда говорил, что ты без царя в голове.

Он стал совсем лысый, отметила про себя Нина. И головы уже теперь вовсе не видно: один живот торчит.

— Вопрос можно? Что случилось? — спросил Борис.

— Нужно срочно лететь в Москву, — объявил отец. — Мать просила тебя привезти. Там… — он слегка замялся, — плохо с Женей…

— Женька заболела?! — Нина стремительно сорвалась с места. — Я сейчас! — И метнулась в дом.

Борис вошел вслед за ней. Некоторое время он безмятежно наблюдал, как Нина бросает в открытый баул свои немногочисленные вещи: сарафанчик, два платья, шлепанцы… А потом присел на стул и закурил.

— Шурупыч, не суетись. Давай сначала выясним, что там случилось с Женей. Может, твое присутствие в Москве пока не обязательно. Мы ведь только что приехали…

— Обязательно! — сказала Нина, не глядя на него. — Раз мама прислала отца, значит, там плохо! Они не виделись сколько лет… Она бы ни за что к нему не обратилась, если бы не беда.

— Насчет стольких лет ты можешь и не знать, — проворчал Борька. — Неужели ты думаешь, что родители тебе все рассказывают?

Нина в замешательстве села на пол:

— Да нет… Ерунда… Мама отца не переносит…

— Как и ты, — буркнул Борис.

Нина никогда ему ничего об отце не рассказывала.

— Это правда. — Она покраснела. — Как ты догадался?

Борис выразительно хмыкнул:

— Сие нетрудно. Я всегда говорил, что у тебя все написано на лице. Я поеду с тобой.

— Зачем? Оставайся… Вдруг я через неделю вернусь…

— Сомнительно, — протянул Борька и тоже стал собираться.

В симферопольском аэропорту Нину смутило то, как быстро отцу продали в самый сезон три билета на ближайший рейс. Отец показал какую-то бумагу, и Борис, мельком глянув на документ, странно отвел глаза, но ничего не объяснил по-прежнему недоумевающей Нине. В самолете он взял ее за руку.

— Где начало того конца, которым оканчивается начало… — пробормотал Борька.

Нина не отозвалась. Она думала о Женьке.

— Ну, едем! — поторапливал всех брат Бориса. — Едем к нам! Отец с матерью ждут. Напрасно мы устроили в кафе… Надо было сразу дома.

Сестра что-то продолжала бормотать. Помешалась, с жалостью подумала Нина. К ней подошел Леонид, старательно пряча глаза.

— Тебе не нужно туда ехать… Нельзя…

Нина не поняла.

— Как это — не нужно? Почему нельзя?

Ленька принялся с еще большим упорством разглядывать пол.

— Нинка, вечно ты со своими шурупами, как говорил Борис… Ну зачем ты дала телеграмму Зинаиде? Кто тебя просил? Алла слышать о ней не хочет… Она и попросила меня тебя не привозить. Запретила… Ольга Викторовна тоже Зину не переносит.

— Да они ведь ее ни разу даже не видели! — не выдержала Нина. — Как же так можно?! И Зина — жена! То есть вдова… Какое у них есть право не сообщать ей о Борькиной смерти?! Это бесчеловечно!

Леонид виновато потоптался на месте.

— Ты прости… Но ты к Акселевичам не поедешь…

— Значит, они теперь и меня не переносят?!

Нина схватила в охапку свое пальтишко и вылетела на улицу. По щекам рванулись слезы. Она так хотела видеть Алексея Демьяновича, так хотела посидеть с ним рядом, поговорить…

«Вот тебе и вот!» — сказал бы сейчас Борис.

— Борька, Боренька! — заревела Нина и бросилась к автобусной остановке.

Метнувшаяся следом Маргаритка не успела поймать подругу.

Какой-то подвыпивший мужик уступил зареванной Нине место.

— Эх, дамочка! — грустно сказал он. — Всех слез все равно не выплакать… Приберегите на будущее. Я читал: плакать полезно.

Нина смотрела в заплеванное грязью ночное окно. Короткий декабрьский день уже давно сгорел, оплавился тонкой свечой в красном закате солнца. Нина всегда любила темень долгих декабрьских вечеров; все эти коротенькие, мимолетные декабрьские дни с их темноватой недосказанностью, загадочностью, призрачностью и серенькие утра, когда в комнату медленно, словно нехотя вползают ленивые, заспанные рассветы. И окончательно разбудить их некому.

Она вспомнила, как ее когда-то в детстве учила бабушка: «Если вдруг захочешь плакать, сразу скажи слезам, что они тебе не нужны, что ты их не звала, что они пришли сами, без твоего разрешения. Они растеряются и уйдут».

«Борька, ты меня слышишь? — спрашивала про себя Нина. — Ты только не покидай меня навсегда, Боренька… Ты слушай, что я тебе буду говорить и рассказывать… Хорошо?…»

«Ваш покорный слуга», — ответил ей Борька и усмехнулся.

Когда появилась Зинаида и о ней стало известно в доме Акселевичей — проболтался лучший друг Леонид, — скандалы вспыхнули с удвоенной силой.

— Ну в кого он такой? В кого?! — кричала Ольга. — Это в твою породу, Алеша, больше не в кого!

Ольга продолжала гнуть свою прежнюю излюбленную линию, не отпуская от себя взрослых детей и разжигая пламень вражды.

Алексей пожал плечами:

— В мою? А что в моей породе такого особенного? — и задумался…

«Тридцатое сентября — у нас лучший день в году», — часто повторяла когда-то мать Алексея. Другого такого нет. Даже Новый год и день рождения с ним сравниться не могут. Да и вообще в семье Акселевичей, рассказывала мать, всегда к женским дням рождения относились равнодушно, даже порой забывали о них, потому что у всех женщин был лишь один большой праздник — тридцатое сентября. Сестры Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья. И день этот обычно выдавался ясным, мирным, солнечно-тихим. Под Киевом в конце сентября всегда еще тепло. И вся деревня Димиевка праздновала это день. А потом часто ходили в Голосеевский лес, что напротив, почти рядом с домами.

Отец умер неожиданно от сердечного приступа. Еще молодой и веселый, очень привязанный к жене и детям, любящий их, он осиротил дом по-настоящему. Мать дети побаивались — была она слишком сурова, со сдвинутыми к переносью густыми угольно-черными бровями. И от ее строгости они часто искали защиты у отца, деревенского судьи, человека всеми уважаемого.

Мать ненамного пережила отца и тоже ушла как-то незаметно, быстро, словно случайно, под гром революционных маршей. Дети тотчас разбрелись по свету.

Старшая Вера, нежная красавица, на которую все оборачивались, созданная улыбкой и гладкой головкой на прямой пробор, вышла замуж за офицера-белогвардейца и бежала с ним вместе от революции — уплыла на пароходе в Стамбул. Их обоих мгновенно, еще в дороге, скосил тиф.

Старший брат Алексей ушел служить в армию, только непонятно в какую. Говорили, что в казачью. И его там вскоре застрелили.

Средняя сестра Надя была тоже красавица, но другого типа, чем Вера. Полная, с темными, мохнатыми, как гусеницы, бровями, почти сросшимися на переносице, она выросла одновременно и совсем непохожей на сестру, и чем-то удивительно ее напоминала. Надя уехала делать революцию — сначала в Тамбов, а потом в Москву. И не присылала о себе ни одной весточки. Ходили слухи, что красавица Надя вышла замуж за замполита армии Блюхера. Род свой замполит вел из какой-то глухой деревеньки под Каховкой.

Взрослые дети не вспоминали о родной Димиевке: каждый из них по-своему искал счастья на земле.

Остались четырнадцатилетняя Люба и десятилетний Миша. И снова подошло тридцатое сентября…

Люба встала пораньше: она хотела испечь хоть самый маленький пирожок. Печь дымила, не слушалась. Люба заранее готовилась к этому дню. Жили брат с сестрой давно подаянием, и она стала оставлять немного муки и приберегать кусочки масла и яйца. В деревне подавали неохотно, часто грубо гнали от окон, выставляли прочь. Бедствуют они, думала Люба, сами живут впроголодь, где еще на чужих детей взять? И отправляла Мишу в соседние деревни, подальше. Может, там жизнь посытнее…

Потом из деревни выгнали батюшку, а злые люди объявили Любе, что их отец был дворянин, и мать тоже дворянка, тетка владела шоколадной фабрикой, а власть теперь принадлежит крестьянам, поэтому жизни хорошей пусть дворянское отродье не ждет. Мол, радуйтесь тому, что живете пока в своем доме.

Люба и не ждала. Она сначала надеялась, что их заберет к себе Вера, потом — Надя, потом — что вернется, наконец, Алексей… Теперь она не знала, что делать и как жить. Они с Мишей не могли даже пахать землю, потому что ее у них давно отобрали. А если бы и не отобрали, пахать было нечем, все порастащили, да и сил у детей вряд ли хватило бы.

Миша послушно пошел сегодня куда-то далеко, думая, что на Любины именины надо расстараться особенно. Пока он ходил, Люба с трудом справилась с печкой, которую давно пришла пора перекладывать, и испекла все-таки маленький пирожок. На двоих как раз хватит.

Она ждала брата, а тот никак не шел. Наверное, задержался в дороге или устал и присел где-нибудь отдохнуть… Чтобы пирог не остыл, Люба оставила его в печке, заботливо укутав.

Как всегда было весело в доме в этот день! Как громко, басисто смеялся отец, радуя жену и дочек забавными сюрпризами! Как звонко хохотал старший брат! Даже мать оттаивала и смотрела ласково, с улыбкой. В один из таких дней отец повез их всех в Киев фотографироваться. Сейчас они смотрели на Любу, такие разные и родные: отец, строго сдвинувшая черные брови мать, нежная красавица Вера, круглолицая Надя, смеющийся Алексей… Люба и Миша были тогда совсем маленькими, но и их тоже сфотографировали. Почему так долго нет Миши? Ему давно пора вернуться…

Люба осторожно раскутала пирог и отщипнула кусочек. Все время хочется есть… А раньше в саду было полно яблок, и дети бегали за шоколадом к маминой тете Шуре… Она умерла, и дядя тоже… Еще были дяди и тети в Киеве, но Люба не знала, что там с ними случилось сейчас, когда победила революция, и боялась ехать туда с Мишей, бросив дом на произвол соседей, которые пока еще не решались выгнать на улицу двоих сирот. Почему так долго нет Миши?

В окно постучала соседка:

— Люба, выйди!

Люба торопливо выскочила за дверь. Подумала, что ее пришли поздравить, совсем как раньше, несколько лет назад…

— Чоловик мий гутарит, — сказала соседка, отводя глаза, — що Миша бросився в Днипр. Утоп, гутарит… Може, брешет…

Та Люба стала бабушкой Алексея Демьяновича. Единственная выжившая из всей когда-то большой семьи. Упорно передававшая детям свою фамилию, а не мужа. Словно таким образом пытающаяся возродить свой род. А дед… С ним тоже была связана интересная история.

Дед Алексея дважды опоздал на работу — в те годы, когда за третье опоздание отправляли в Сибирь. И вот пришел третий… Дед ехал на трамвае и понял: все, уже точно не успеет. Значит — Сибирь…

Он соображал быстро. Своей тростью разбил окно. Свисток, милиция, трамвай остановился, деда забрали в отделение… А там он такого наплел! «Пассажир хулиганил, мне так показалось, вот я и замахнулся, пытался остановить, но попал в окно… Простите, если можете». Взяли с него деньги за разбитое стекло и написали на работу про ЧП. Но в лагерь не отправили — расписка из милиции была — значит, опоздание не в счет. Так и выкрутился.

Но при чем тут Борька?…

— А при том! — жестко отчеканила Ольга. — Они у тебя все были вывихнутые, дворяне эти недобитые! И Борис точно такой же!

Алексей отмалчивался.

Иногда ему очень хотелось вернуться в то время, которого он не застал, раскрутить колесо истории назад и увидеть бабушку Любу, ее сестер и братьев. И своего тезку Алексея. Где, в какой армии служил ты, бравый офицер? Где сложил свою буйную головушку? Игде, как спросил бы Борька…

Днепр, церковь на холме, деревня Димиевка… Теперь это район Киева. Голосеевский лес… Другая страна… И Зина, Борькина жена, тоже оттуда. Как из другого мира…

Вот хороший порядок у птиц. Оперился птенец — и летит себе на все четыре стороны. Никакой муштровки от отца с матерью. Но те же птицы вьют гнезда после того, как выучатся летать, никак не раньше. А Борька не желал этого понимать.

Алексею Демьяновичу очень хотелось увидеть жену сына. Но он боялся даже заикаться об этом. В его душе было тихо-тихо, словно все исчезло, — нет ни дум, ни желаний, только одна невыносимая усталость… Он давным-давно понял, что родственники часто относятся друг к другу хуже чужих. Больше зная друг о друге плохого и смешного, они злее сплетничают, чаще ссорятся.

«Эх вы, Алешки!» — думал он печально о старших детях.

Глава 14

Маргаритка быстро надоела Борису. Она была чересчур влюблена, слишком податлива и абсолютно безропотна.

— В характере весь цимес человека, — заявил Борька как-то Леониду. — Баба без характера — что день рождения без вина. Можешь ты сыграть на скрипке, у которой струн нет?

— Насчет скрипки тебе виднее, — ехидно отозвался Ленька. — А вообще Комариха — хорошая девка! Хорошая телка! Хорошая бабка!

— Ха! Чего? — фыркнул Борис.

Ленька спохватился, что ляпнул машинально не совсем то.

— Ну, будущая бабка! Выкрутился…

— А ты, Боб, какого типа девочек любишь?

— Я? Вот таких! — И Акселевич неплохо изобразил жесты бьющего боксера.

— Бой-девок, значит! — резюмировал Леонид. — Интересное кино… А я тяготею к пышечкам. К очаровательным пышечкам. Смысл не в том, что пышечки, а именно — очаровательные пышечки!

Борис расхохотался:

— Вот тебе и вот! А как же Дуся? Ей до пышечки как тебе до министра иностранных дел.

Ленька всегда отличался выдающейся тупостью в изучении английского. Одинцов насупился:

— Это особь статья, как ты говоришь.

Весь класс давно знал, что Леонид влюблен в Дусю. Что думала по этому поводу сама Дуся, не знал никто. Марианна старалась помочь Одинцову, преследуя свои шкурные интересы, — еще одна соперница ей была ни к чему. Но сделать она ничего не могла. Дуся только упрямо твердила своим замогильным голосом, что мечтает умереть, и этим моментально вывела раздражительную Марьяшку из себя.

— Придурочная! — заявила та без обиняков. — Посмотри, как солнце светит!

— Ага! — с готовностью подхватила болтавшаяся рядом Маргаритка. — Я тоже его так люблю!

Марианна презрительно скривилась:

— А посему в готы мы с тобой явно не годимся, — и язвительно хихикнула.

Но Дуся не прореагировала, словно оглохла. Суицид, он и есть суицид.

А Ленька начал ходить за Дусей кругами. И наконец добился своего — влюбленные порой невероятно назойливы, как октябрьские дожди, — уговорил Дусю пойти с ним погулять.

Отправились почему-то в Коломенское, хотя стоял премерзкий продувенный ноябрь. Брели по скользкому, предательски ломающемуся под ногами насту.

Дуся начала с расспросов. Спросила, как Ленька относится к мужчинам, красящим волосы. Леонид пожал плечами:

— Ну, если пожилой человек седину закрашивает — это я где-то могу понять.

— Нет, я не о том. Если у парня волосы выкрашены, скажем, в зеленое… Вот к такой, скажем, окраске как ты относишься?

Леонид замялся. Девка абсолютно вывихнутая… Лицо донельзя перепудрено, глаза подведены черным. Выражение на морде — своеобразная смесь вызова с застенчивостью.

— Честно ответить?

— Да, если можно.

— По-моему, он просто педик, — брякнул Ленька.

И сразу почувствовал: Дуся сделала по этому ответу какой-то вывод о своем кавалере, и причем вывод не в его пользу. Одинцов — не ихний. В общем, разочаровал ее Ленька таким ответом. А каков ихний — Леонид тогда еще не мог понять. Сюда бы Бориса… Этот знал все.

— Старайся по возможности не ляпать, чего не надо, в сердцах, — поучал Борька. — Но уж если ляпнул — ну так ляпнул! И тогда не надо этим казниться и мучиться.

— А кожаные штаны ты любишь? — монотонно спросила Дуся.

— Не-а.

— А как ты отнесешься к поступку женщины, сделавшей стильную татуировку?

— Ну, это ее личное дело.

Ленька, с одной стороны, начал раздражаться от девичьего допроса, с другой — было любопытно, что там еще последует.

— А как ты относишься к ногтям, крашенным в черное, накладным клыкам, готическим перстням?

— Если это по приколу, то пусть где-то так будет, ладно. Просто интересное кино, — сказал Леонид. — А если человек к этому относится серьезно, то он меня настораживает.

— То есть люди, которые это носят, и явно не в шутку, тебя настораживают, и ты бы не хотел с ними дружить? — уточнила Дуся.

— Если честно, да, — признался Ленька. — С помощью подобных вывертов можно втянуться в нехорошие вещи.

Дуся вдруг оживилась:

— Ты говоришь таким тоном, словно уже сталкивался с похожим.

Ленька вздохнул:

— Угадала. У меня было там кое-что в прошлом, но я, к счастью, выбрался.

— В секту, что ли, попал?

— Я не такой парень, чтобы в секту попадать! — отрезал Леонид. — И вообще о глупостях не хочу рассказывать.

Когда-то Ленька действительно носил дурацкий перстень. Дурной знак… А потом на него напала свора гопников, избила, сломала нос и сорвала перстень.

Дуся поняла, что трогать эту тему дальше небезопасно. А Леонид догадался, что она делала о нем дальнейшие заключения и все они одинаковы — он не тот, кто ей нужен…

— А вообще, знаешь, даже Гамлет был гот. Самый настоящий гот! Ты сообрази. Носил черное. Пребывал в депрессии. Постоянно думал о смерти, разгуливал по кладбищам и разговаривал с черепами. Нарочно обострял отношения с родственниками и уединялся. И юмор у него был чисто готический.

Ленька вздохнул. Он ощущал, что ему рядом с Дусей трудно, неприятно. Да и она уже потеряла всякое желание гулять — сутулилась от ветра, запахивала плотнее длинное черное пальто, посматривала все чаще на свои замызганные грязью стильные черные сапоги…

— Ты проявляешь ко мне слишком большое эмоциональное внимание и смотришь на меня как на женщину! — внезапно заявила Дуся. — А мне это очень тяжело, я этого не выдерживаю.

— Интересное кино, — проворчал Ленька. — А как мне на тебя смотреть — как на телеграфный столб, что ли?! И если ты такие вещи выдаешь на полном серьезе…

Он не договорил. Даже и думать о продолжении не стоит…

Взаимопонимания, к которому стремился Ленька, не появилось. Но он все тянул, пытаясь подольше не расставаться с Дусей. Она брела рядом, как автомат.

Однако позже и постепенно Ленькина настойчивость и его очевидная влюбленность стали делать свое дело. Дуся начала понемногу оттаивать, легче шла на разговоры, охотнее соглашалась на прогулки…

Пока в дело не вмешался Борис.

Женька утонула в бассейне «Москва».

— Ниночка! — закричала мать, бросаясь к дверям. — Как хорошо, что папа тебя привез!.. Ниночка…

Отец и Борис молча стояли в углу передней.

Потом рассказывали, что был какой-то маньяк, который в бассейне «Москва» подныривал под девушек и женщин и хватал их снизу. Видимо, тринадцатилетняя Женя просто испугалась от неожиданности и не сумела отбиться и позвать на помощь.

Кстати, окончилась жизнь того маньяка в том же самом бассейне, где он убивал других. Ему попалась женщина не робкого десятка. И когда убийца схватил ее, она, вместо того чтобы лишиться чувств и речи от ужаса, не видя, кто это, машинально сильно ударила туда, куда сумела, свободной ногой. Угодила маньяку прямо в челюсть, вывихнула ее или сломала. Отчего тот сам потерял сознание и утонул.

— Женечка… — шептала бабушка. — Звездочка моя ясная… Лучше бы я умерла вместо тебя… Что мне, старой, делать на этом свете? Я покончу с собой…

— А как же мы с мамой? — спросила Нина.

И бабушка чуточку успокоилась и пришла в себя.

— Даже поцеловаться ни с кем не успела… — твердил о Жене Борька.

Почему-то именно это казалось ему самым страшным.

После Жениных похорон, в которых принимали участие почти все Нинины бывшие одноклассники, за что она была им безмерно благодарна, вдруг появился отец.

Нина пыталась заниматься в своей комнате, но поневоле прислушивалась к происходящему за стеной. Бабушка уже спала. Она разом сдала после Жениной смерти.

— Тома, я хочу вернуться, — говорил отец. — Новой семьи у меня нет, Нина — единственная дочь.

— А если бы Женя осталась жива? — без всякой интонации спросила мать.

— Нет, ну ты соображай, что говоришь! Зачем обсуждать то, чего все равно не существует?

— Мы вообще ничего с тобой не будем делать, — чересчур ровным голосом сказала мать. — Ты не вспоминал все эти годы даже про Нину. Единственную дочь… Забыл про нее. Не интересовался, как она живет, как я…

Нина не выдержала, вскочила и ворвалась в комнату к матери. И сразу споткнулась взглядом о темноватый кусок паркета в углу… Темнее всего остального пола. Там стояла Женькина тахта, которую Борис, Ленька, Филипп и Олег вытащили из дома еще до похорон.

— Ты зачем сюда пришел? — спросила Нина. — Тебе что здесь нужно?

— А ты вообще молчи, докторша засраная! — заорал отец. — Иди зубри свою латынь!

Нина сжалась.

— Вон! — сказала мать отцу и встала.

И Нина вдруг вспомнила, как Борька объяснял ей, почему богиню мудрости Афину Палладу изображают с копьем в руках. Она вооружена — и это понятно: если мудрость приходит в наш мир без оружия, ее быстро сживают со света.

— Послушай, Боб… — Нина мялась, жалась, чувствовала себя очень неловко. — Зачем ты увел Дусю у Леньки?

Они встретились ненадолго, возле его института.

— Затем, зачем тебя у меня увела судьба, — холодно отозвался Акселевич. — Жизнь, полная ошибок… Это я про свою.

Нина нередко задумывалась, почему Борька так результативен с девушками. Особой красоты у него нет. Да, он умный, начитанный, общаться с ним интересно, но неужели выигрывают в любовных делах всегда умные? И Нина наконец догадалась: тот, кто уверен в своей победе — победит обязательно. А Борька ни на секунду не сомневался в своих успехах. Вот быть уверенным в поражении нельзя — тем самым ты его программируешь.

После возвращения в Москву и Жениных похорон они действительно уже почти не виделись.

Бабушка постоянно болела, стала все путать, Нину звала Тамарой и наоборот, а потом вдруг обеих называла Женями. Мать выбивалась из последних сил, чтобы только Нина смогла окончить медицинский. Жили почти впроголодь.

Совсем сломанная горем Юлия Ивановна, всегда любившая сладкое, стала часто плакать и просить есть. Всю свою стипендию Нина тратила на джемы, варенья и шоколад для бабушки. Сладкому та радовалась, как ребенок.

Возвращаясь из института поздно, Нина усаживалась возле бабушки, лежавшей целыми днями в одиночестве, кормила ее и расспрашивала о самочувствии. «Скорее бы мне выучиться, — думала Нина, — чтобы самой лечить бабушку».

В квартире Шуруповых теперь пахло старостью. Это был стойкий, невыветривающийся запах, как запах воды, которым всегда пропитывается долго сохнувшее белье.

Как-то Нина спросила бабушку, что она любит. Юлия Ивановна подумала и вполне деловито ответила:

— Твоего дедушку. Нина слегка растерялась:

— А еще кого?

Бабушка еще с минуту подумала и так же коротко и деловито сказала:

— Еще шоколадку.

— И все?

— Ну, пожалуй, все. А что еще надо?

— Нет, нет, ничего, — поспешно отозвалась Нина.

Вечерами она часто рассказывала о своей учебе матери, и Тамара Дмитриевна, по профессии инженер-электрик, слушала с большим удовольствием. Однажды Нина поделилась с матерью историей одной любопытной операции.

— И больной выздоровел? — спросила, выслушав все с огромным интересом, Тамара Дмитриевна.

— По-моему, нет.

— Как нет?!

— Он, кажется, умер, если я не ошибаюсь… Да какая разница! Я тебе рассказываю, какая была уникальная операция, какие оказались замечательные врачи, а ты спрашиваешь, что там с больным произошло!

Мать посмотрела на Нину с нехорошим вниманием:

— Ты — будущий врач и говоришь такое?! Стыдно даже слушать! При чем тут операция, когда речь должна идти прежде всего о жизни человека! Это и есть главное, а не уникальность ваших методов! Неужели ты не понимаешь столь простых вещей?!

Нина смутилась. Мать была совершенно права.

Однажды она спросила, вновь пристально разглядывая Нину:

— Ты меня извини… Но разве за тобой в институте никто не ухаживает? А ты замкнулась на школе, на этих юношеских воспоминаниях… Может, тебе стоит уже от них отказаться? Забыть все?

Нина вздрогнула:

— Да, ухаживали. Но школа… Не знаю, как тебе объяснить… Почему-то мне кажется, что она для меня стала самой главной. Словно это она — моя жизнь, а все остальное — лишнее, всякие мелочи, чепуха, прикладное…

Мать помолчала.

— Борис… — тихо сказала она. — И Надежда… Это все они… Это они вдвоем тебя присушили. — И неожиданно вышла из себя: — Какое-то проклятье на твою голову! Тебе нужно жить дальше, выходить замуж, детей рожать, а ты все вспоминаешь да вспоминаешь! Когда это кончится, наконец?!

Никогда, подумала Нина. Но отвечать ничего не стала.

О Дусе и Борисе Нине доложила вездесущая Марианна, поторопившись сообщить свежую новость.

— Леня так старался, так бился… Очень долго. Ты ведь знаешь, — не сдавалась Нина, глядя Борьке прямо в глаза. — И потом, Боб… Еще одна немаловажная деталь. Рост…

Она выдала самое сокровенное, тайну, которую все скрывали друг от друга. Леонид был очень маленького роста, ему подходили далеко не все девушки. И вот как раз крохотная Дуся…

— Трагическая история отношений Черномора и Головы — еще одно подтверждение пагубности далеко зашедшего комплекса Наполеона, — лениво изрек Борис.

— Перестань! — крикнула Нина. — Так нельзя! Прибери к рукам свой характер!

— Вопрос можно? Ты знаешь, как льзя? И вот, главное, все суются, лезут, спрашивают… Все учат — ты не так живешь, надобно вот так! А кому известно, как надо жить именно мне для моего счастья? Пускай каждый живет как хочет, без принуждения. И кстати, Шурупыч, почему это твоя любимая Надежда не приехала на Женькины похороны? Прости, что лезу в душу, но это взаимно.

Нина смутилась. Она сама позвонила Надежде Сергеевне и все рассказала. Та заохала, но сразу сказала:

— Ниночка, ты прости, не смогу. Иначе у меня не будет потом сил жить, вести уроки, растить Люсю…

— Да, я понимаю, — прошептала Нина, но впервые в жизни она любимую учительницу не поняла. И даже в глубине души осудила.

Надежда Сергеевна не так давно родила, и Люське было всего около двух лет. Правда, сильно ее дочка не обременяла: чаще всего с малышкой сидели девочки из школы, которым нравилось возиться с ней.

Учительница не стеснялась просить о помощи и Нину, и других своих выпускников.

— Надо помочь, — всегда говорила мать. — Бабушка полежит одна.

И Нина ехала сидеть с Люсей, тревожась за бабушку, пока Надежда Сергеевна проводила в школе свои излюбленные поэтические вечера.

Незаметный дядечка, муж Надежды Сергеевны, постоянно работал и, видимо, стал уже довольно заметен, потому что купил машину и всюду теперь возил жену. Правда, одеваться она продолжала в жуткое старье, и Борька всегда зло иронизировал по этому поводу.

— Пускает пыль в глаза, — говорил он. — Чтобы не подумали ничего лишнего. Тартюф в юбке.

После Женькиных похорон мать, которая по сей день сохранила с Надеждой хорошие отношения — они часто перезванивались, — позвонила и со слезами рассказала, какая Женька была красивая в гробу.

— Она лежала прямо прекрасная, волосы распущенные, ресницы длинные-длинные, — плача, говорила Тамара Дмитриевна. — И такое лицо…

— Ну что ты, Тамара?! — с каким-то озлоблением воскликнула Надежда Сергеевна. — Разве могут быть красивыми мертвецы?! Ты сама подумай!

Мать осеклась…

— Жизнь, полная ошибок, — повторила Нина Борису. — Это я о своей…

Он хмыкнул:

— Шурупыч, не надо больше о Дусе…

Больше она в его жизнь не вмешивалась. Зато потом, когда начались выборы в Мосгордуму и любимая учительница решила попытаться поиграть в политику…

Глава 15

В очередной раз поселив жену в квартире Шуруповых, Борис привычно сразу исчез. И Нине пришлось, как обычно, занимать крымчаночку.

В то время они уже окончили институты. Нина работала в районке и мечтала куда-нибудь перейти, чтобы получать хоть немного больше. Борис после МИЭМа почти сразу начал писать в городскую газету, увлекся и вскоре устроился туда в штат. Он привычно посмеивался:

— Раньше я работал инженером на оборонном предприятии. А теперь — тружусь в газете. Ха! Сменил, так сказать, штык на перо.

Борька был постоянно занят.

— Кругосветка! — лениво и важно говорил он. — Постоянная работа… Это особь статья.

Нина отлично понимала, что дел у него полно, но как же Зинаида? А та тихо, скромно, безмолвно сидела на диване, ожидая, когда, наконец, позвонит любимый Борька. И помогала Нине кормить бабушку.

В конце концов Нина стала звереть.

— Только люди, не имеющие никаких занятий, кажутся по горло занятыми! — ляпнула она Борьке, когда тот возник через два дня. И то лишь по телефону. — Тебя жена ждет, грустит и скучает! Ты что, Боб, совсем охамел?

— Какое у тебя нынче ругачее настроение… Мне нужно привезти своим с рынка картошку, — сказал Акселевич. — А уже потом я смогу подъехать.

— Картошку?! — возмутилась Нина. — Больше некому?

— Шурупыч, ты ведь прекрасно знаешь, что некому. Отец болеет, мать не в силах. Алку заставлять? Сейчас возьму БМВ и поеду…

— Ты купил машину? — изумилась Нина.

— Об что речь? Это моя сумка на колесах так зовется в просторечии. А вообще, мне приятно думать, что у моей матери не появилось ни одной морщинки по моей вине, не прибавилось ни одного седого волоса из-за меня.

— Ну и думай! — раздраженно крикнула Нина.

Зиночка безмолвно и тихо сидела в комнате, словно ничего не слышала.

«Борис ненадежен, — думала Нина, глядя на нее. — Ненадежен во всем, хотя мне всегда казалось наоборот. Я ему доверяла… Но кто раз обманул, обманет снова. А среди всех нас одни — обидчики, другие — обиженные. Иначе не может быть. Зачем эта Зинаида вышла за него замуж? Любит, наверное…»

О себе Нина предпочитала не размышлять. И никогда не забывала о том последнем звонке Маргаритки…

Прошло два месяца после Женькиных похорон. И Маргаритка, тоже в те страшные дни безотказно и безмолвно помогавшая Шуруповым, вдруг позвонила Нине.

— Ты как там? — безразлично спросила она.

— Спасибо, ничего, — отозвалась Нина. — Я тебе очень благодарна за все… Помнишь, как мы с тобой ходили в церковь?… А ты как?

— Я тебе тоже очень благодарна, — так же делано равнодушно ответила Маргаритка. — За все… Нина, зачем ты поехала с Борькой в Крым? Разве ты не знала обо мне?

Нина растерялась. Не знала?… Марьяшка ей все уши прожужжала. Только Нина почему-то не поверила тогда Марианне. Решила, что роман этот с Маргариткой — лишь на словах, и ничего серьезного, то есть постельного (хотя и это может быть несерьезным), там нет. Каждый понимает все так, как ему удобнее и выгоднее, так, как он хочет понимать.

— Я… — запнулась Нина. — Я…

— Да, ты! — закричала, не выдержав, Маргаритка. — Ты! Человек, который никогда ничего не знает! Но ведь ты все знала! Прекрасно знала! И это не помешало тебе поехать с ним! Это стыдно, позорно! Кто уж точно не может предать — так это глухонемой и к тому же еще инвалид без рук и ног! На всех остальных полагаться невозможно! Я тебе всегда верила, во всем доверяла! Ты была такая… такая… — Маргаритка не нашла нужного слова. — А стала совсем другая! Правильно Борька говорит: «Бабы всегда дружат только до первого мужика!» Я тебя ненавижу! — И она швырнула трубку.

Женитьба Акселевича была и оставалась загадкой и неожиданностью. Этого не никто не мог предвидеть.

На всех вечерах он неизменно охотно садился на углу стола и посмеивался:

— Мне все равно! Я убежденный холостяк, поэтому и могу сесть спокойно на уголок. Жениться не собираюсь. Возможно, судьба уготовила мне вечное безбрачие. Вот тебе и вот… Я и родился, видимо, с какими-то особенными задатками старого холостяка. И это вовсе не несчастье, как думают некоторые товарищи. На мой взгляд, ежели человек женился, больше ему надеяться не на что. Песенка женатика спета, ему крышка! Вы попробуйте только впустить женщину в свою жизнь! И сразу увидите, что ей всегда нужно одно, а тебе — совсем другое. И потом… Да вы представьте себе, мне — и жену! Это же для нее будет кошмар!

Но вот впустил все-таки… Почему, зачем?…

Однажды Марианна поведала друзьям:

— Я собираюсь сниматься в одной телепередаче. Но конечно, не в «Окнах» Нагиева. Если бы я это сделала, мама бы мне этого никогда не простила!

— А вот у меня мать образцовая — она мне все прощает, — сказал Борис.

— H-да?… — Марьяшка стала очень заинтересованной и вкрадчивой. — А может, она далеко не все про тебя знает, Боб?

— Ну, как сказать… Если я прихожу домой в подпитии и в одежде заваливаюсь на постель — она сама меня раздевает и гасит свет.

— О-о! Да, это — действительно образцовая мама, тут нечего возразить!

— Вот посему я и не женюсь. Поскольку вряд ли найду такую жену, как моя мать.

— Это верно, — нехотя признала Марианна. — В данном случае твое решение не жениться логично.

Нине казалось: Борис никогда не забывает, что любим. И этим живет. А те, кто его полюбил… Они не слишком его занимали. Влюбились, не размышляя, всем существом… Вот тебе и вот!

Однажды Борис явился к ней на прием. Совершенно неожиданно.

— Следующий! — крикнула замученная Нина, уныло разглядывая груду карточек пациентов.

В основном поликлинику осаждали старики.

В последнее время старушки — а их осталось куда больше, чем стариков, — приходили в поликлинику тусоваться. Они вели возле кабинетов долгие беседы, не скучали и расходиться не хотели. Дома им было тоскливо, тяжко, а тут — подружки и собеседницы. Говорили о болезнях, детях, внуках и политике. В промежутках между беседами заглядывали заодно то к одному, то к другому врачу — получить рецепты или направления на обследования. Сочетали приятное с полезным.

И вот в такую, довольно доброжелательно настроенную очередь угодил Борька.

Он терпеливо сидел и ждал своей очереди войти в кабинет к Нине. И никуда не ломился, как к знакомому и даже близкому человеку. Под мерное воркование старушек Борька стал скучать и подремывать. Он собрался прогнать свою сонную одурь чтением, достал книгу — был уверен, что поможет, как всегда в таких случаях. Но не тут-то было! Состояние сонной одури с каждой страницей только усиливалось. В данном случае Акселевич чувствовал бы себя бодрее, не читая. Он загрустил. Книга-то — его любимый Фолкнер. Ишь ты подишь ты…

— А ты, внучек, с чем пришел? — наконец не выдержала одна из самых любопытных бабулек.

Все взоры тотчас обратились к Борьке.

— Да вот… — нехотя сказал он. — Давление высокое. И сердце барахлит…

— Куришь? — строго спросила бабулька.

— Без перерыва, — признался Борис.

— Бросай! — сурово приказала бабулька. — А что, жена за тобой плохо смотрит?

— Жены у меня нет, — соврал Борис, подумав, что это правда, если жена так далеко.

— Ну, это дело наживное, — бодро и деловито сказала бабулька. — А от давления что принимаешь?

Но ответить Борис не успел. К кабинету приковылял дедушка с палкой.

— Пропустите без очереди к врачу — я хромаю, плохо хожу и почти ничего не вижу! — громко оповестил дедок. — И прийти мне из-за этого пришлось очень рано, я далеко живу.

Борька удивился: дедок пришел один, без сопровождающих, да еще по такой страшной, опасной улице. Интересно, сможет хоть кто-нибудь поверить, что он хромает и почти не видит?!

За окнами гомонил и плавился, вытаивая на солнце, ростепельный и непостоянный март, то депрессивно-хмурый, то вызывающе веселый. Гололед на тротуарах, изувеченных колдобинами, склизкие лужи и отчаянный ветер. Плюс ко всему по утрам пока еще за окнами колдовала непроглядная темень.

В этот день, прилично намучившись по подобной погоде и дороге, Борька сам с великим трудом приплелся в поликлинику. Голова кружилась и болела, ноги не слушались. Но ему всего тридцать!

Только очередь из бабулек дедку поверила довольно охотно, хотя и насупилась.

— Ладно, иди! — наконец, посовещавшись, дружно решили старушки.

Одного на всех мужичонку стоило пожалеть.

И Борька затосковал окончательно, полуприкрыв глаза. Но тут, на его счастье, из кабинета вышла Нина.

— Красавица наша! — дружно заголосили бабульки.

Они обожали своего участкового врача. Нина смутилась и вдруг выхватила взглядом из старушечьих рядов Акселевича.

— А ты что тут делаешь?! — закричала она. — С твоим давлением нужно дома сидеть! А ну, пошли!

И она втянула Борьку за рукав в кабинет.

— Боб, я ничего не понимаю… Тебя положили в больницу с гипертоническим кризом. Я сама позавчера разговаривала с твоим палатным врачом. Мне звонил Алексей Демьянович. У тебя уже был микроинфаркт. Ты чего хочешь? Чего добиваешься?!

— А меня родители не спросили, хочу ли я рождаться, когда затевали это дело, — завел свою обычную волынку Акселевич.

— Уподобляешься Дусе?! — возмутилась Нина. — Недаром ты провел с ней столько времени!

— Считала все наши общие часы и минуты? — мрачно спросил Борис. — Шурупыч, плохо мне… — и поднял на Нину нехорошие, хмурые глаза. — А из больницы я сбежал… Что мне там делать? Я больше туда ни ногой…

— Курить надо бросать! — Нина повторяла слова бабули из очереди.

— Люди уже тщательно исследовали: есть ли что полезное в табакокурении. И одно-таки достоинство нашли. Конечно, звучит как полнейшая хохма, но тем не менее доказанный факт! Курильщики не болеют болезнью Паркинсона! Рак и все прочее — да, безусловно, зато болезни Паркинсона у них никогда не будет. Вот тебе и вот…

Нина торопливо схватила тонометр. Давление оказалось более-менее приличным.

— А что плохо? — осторожно спросила она.

— Почему мы с тобой разошлись? — задумчиво поинтересовался Борька.

— Ты пришел сюда выяснять этот вопрос? — зашипела на него Нина. — А очередь у кабинета видел?

— Плевать мне на очередь! — объявил Борис. — Она вся симулянтская, стой мене. Так почему? Ты была вся такая нежная, трепетная, напрашивающаяся на поцелуи…

— Спроси сам себя! — отрезала немного смутившаяся Нина. — И вообще… С любым произнесенным, а тем паче написанным словом надо быть осторожнее. Тем более когда речь идет о таких словах, как «смерть». Я серьезно. Ты ведь когда-то сам меня просвещал в этом вопросе, а теперь напрашиваешься на большую беду. Вот тебе один реальный случай. Один десятиклассник — умный, талантливый — написал в школьном сочинении так: «Мне нравится этот автор — почитав его, мы не чувствуем себя мертвыми!» На что учительница ему сказала: «Я вам вообще не поставлю никакой оценки. Простите, но как я могу ставить оценку покойнику?» Потом этот парень странным образом попал в армию. Он поступил в институт с военной кафедрой, откуда в армию не брали. Но именно ему почему-то пришла повестка. Он попал в очень хорошую часть, где почти не встречалось никакой дедовщины. И его там убили. Его, загадочным образом призванного в армию из института с военной кафедрой, убили в одной из самых образцовых частей! Это уже не случайно. Ты задумайся над этим и имей в виду, что нельзя так просто играть словами.

— Любимая Надежда рассказала? — вздохнул Борька.

Нина покачала головой:

— Нет, мы с ней не видимся. Акселевич недоверчиво хмыкнул:

— С чего бы это? Ну ладно… А насчет наших просьб… С одной стороны, ежели ты оченно чего-то хочешь и страстно просишь о том Бога — это должно осуществиться, невозможного для Господа нет. Но с другой стороны — ежели ты, например, желаешь стать президентом страны, а у тебя — незаконченное среднее образование и хроническая фобия публичных выступлений — то, согласись, твои шансы все равно стремятся к нулю. Как ни хоти и ни проси… Ладно, пошел я. Пардон…

Нина схватила его за рукав. И Борис вдруг прижал ее к стене и начал целовать…

— Очередь подождет, — проворчал он. — Да, я знаю, что ты знаешь… И я люблю тебя за то, что ты все знаешь, но молчишь…

— Мне уезжать пора, — тихо сказала Зиночка. — Спасибо вам за все…

— Да нет! — в отчаянии закричала Нина. — Нет, этого не может быть! Он придет! Куда вам торопиться?

— У меня выпускной бал, — грустно сообщила Зинаида.

— Что?! — изумилась Нина и подозрительно оглядела жену Акселевича.

— Выпускной бал, — без всякого выражения повторила Зиночка. — Лялька у меня детский сад заканчивает, выпускается… Наряд ей надо новый сшить…

И Нина не выдержала. Она пошла на предательство.

— Зина, — сказала она, — у Бориса новый роман… На этот раз с Марианной, вы о ней слышали…

Зиночка тихо заплакала.

Меньше всего стоит полагаться на человеческую порядочность, подумала Нина, со стыдом и раскаянием вспоминая свою поездку в Крым. А выбрать друзей и любимых так сложно… И мы от своего незнания и неопытности часто делаем своими спутниками жизни первых встречных, попавшихся нам на пути, хватаем просто так, наспех, рассматривая куда небрежнее, чем новые туфли.

— Человек без друзей и без любимых — больше человек, — однажды обронил Борис.

Через два дня, когда Зина уже уехала — ее все-таки проводил Борис, — он позвонил Нине.

— Шурупыч, вопрос можно? Зачем ты это сделала? — невозмутимо поинтересовался он. — Ты меня прямо потрясла.

— Я и саму себя потрясла, — призналась Нина. Борис нередко говаривал, поглаживая ее косы:

— На мой взгляд, ты, Шурупыч, не способна прощать.

Нина отмахивалась, смеясь:

— А за что мне тебя прощать?

Борька был близок к истине, но не учел одного, самого главного: подобные Нине люди действительно никогда не прощают предательства, но только по отношению к другим. На себя им обычно наплевать.

После Борькиных похорон позвонила Зиночка. Она так плакала, что Нина с трудом сумела разобрать всего несколько слов: «не успела», «Боренька» и «убили».

Нина и сама уже задумывалась над этим, а Алексей, брат Бориса, на поминках так прямо и объявил, что он этого дела не оставит и будет обращаться в прокуратуру. Дальнейшее Нине осталось неизвестным.

— Ты пиши мне, — сказала она Зинаиде. — И звони. И приезжай… Сходим к Борьке…

Зиночка не приехала. Ни тогда, ни позже.

Нина иногда задумывалась о том, известны ли Зинаиде все подробности отношений своего мужа и «хорошего парня Шурупыча». Очевидно, нет. Хотя кто знает… Могли что-то сболтнуть трепливый Ленька или легкомысленный Олег и даже Филипп, довольно сдержанный, но всегда умилявший Нину повышенной заботой о своей внешности. Он никогда не расставался с расческой. Нину это очень смешило и забавляло. С Маргариткой, Марианной и Дусей Зина знакома не была.

После похорон Борьки прошел очередной Новый год, отгремели петарды, отсверкали бенгальские огни, осыпались елки… Шуруповы встретили праздник печально. Одна только бабушка не замечала уныния дочери и внучки и с удовольствием ела конфеты. А Нина потихоньку подкладывала ей на тарелку халву и тосковала, глядя на иссушенную долгими годами бабушкину кожу.

— Да что такое это первое января? — всегда смеялся Борис. — Самый обычный день, следующий за тридцать первым декабря, тоже ничем не выделяющимся днем.

Резко зазвонил телефон. Нина вздрогнула от неожиданности. Мать посмотрела на нее с жалостью:

— Подойдешь? Наверное, тебя…

Но бабушка их опередила: встала, поспешила на кухню, сняла с чайника крышку, приложила ее к уху…

— Алло! Алло! — говорила бабушка. — Вас не слышно! Перезвоните! Ниночка, у нас не работает телефон.

— Да-да, мы починим, — рассеянно отозвалась Нина.

Она колебалась, стоя над аппаратом. И тот умолк…

Утром вдруг позвонила Маргаритка. Поздравляла.

— Я возмущена поступком Леньки! — заявила она. — И высказала ему все прямо в глаза! Так не делают!

— Ладно, пусть, — пробормотала Нина. — Останется на их совести…

А сколько останется на ее собственной?…

Маргаритка уже давно вышла замуж, родила двух девчонок, внезапно похудела и теперь вынашивала планы отъезда за рубеж. Ее жизнь выстроилась по лучшему образцу, а не как у Нины, у которой события всегда развивались от плохого к худшему.

— Ты скверно умеешь охранять свои границы, — говаривал Борька.

Но Нина не хотела учиться этому. Вероятно, зря.

Накануне с Новым годом поздравили Олег и Филипп. И Марианна вспомнила.

Вяло отбормотав положенные банальные слова поздравления, она взялась рассказывать уже с немалым энтузиазмом:

— Каждый домовой, наверное, имеет пол. У нас, видимо, завелась баба-домовушка: у меня пропадают перстни, кольца и бусы. А у свекрови, видимо, появился домовой-читатель. Там исчезают книги.

— По-моему, вам стоит обратиться в милицию, — порекомендовала Нина. — Поиск любых домовых — ее излюбленное занятие.

Марьяшка засмеялась, но как-то напряженно, натянуто.

— Знаешь, я всегда удивлялась, как он сумел так легко быть со столькими женщинами? И они все шли к нему, просто бежали, как весенние ручейки к реке…

— Красиво говоришь! — усмехнулась Нина. — Боб многое придумывал, понтовал. И вообще, все, что рассказывает о себе мужчина по части отношений с женщинами, как и всю горделивую информацию женщин о победах над мужскими сердцами, всегда нужно мысленно делить на два. Даже лучше на три — уж точно не ошибешься.

Она знала, что Борису с приятелями порой становилось скучно, с ними он был не так разговорчив, иногда даже холоден, но с женщинами он всегда чувствовал себя свободно, знал, о чем говорить. Молчать с ними ему и то казалось легко.

— На три?! — мгновенно психанула Марианна. — А ты себя так не утешай! Там умножать на десять нужно, а не делить! Ты что, сама, своими глазами не видела, сколько их тогда привалило на кладбище?! Еще не все пришли! Да, а почему все-таки Зинаида не приехала? Я ее так никогда и не видела…

— Теперь уже и не увидишь, — пробурчала Нина. — Да и зачем она тебе? Это всего-навсего прекрасные параллели.

— Шурупыч!.. — вдруг снова закричала Марьяшка и внезапно заплакала. — Шурупыч, скажи, а Бог есть? Я почему-то в Него не верю. Я честно говорю — да, к сожалению, не верю. Иногда я твержу про себя: «Господи, если Ты на самом деле есть, тогда прости мне мое неверие!» Но все равно поверить в Него никак пока не могу…

— Как врач тебе говорю: Бог есть, — отозвалась Нина. — Да и само Евангелие, если разобраться, — доказательство того, что Христос, несомненно, существовал. Допустим, Его не было. Но тогда, значит, кто-то придумал Его и все Его учение, изложенное в Евангелии. Прочти Евангелие внимательно, а потом спроси себя: можно ли представить человека, который все это придумал, который смог выдумать такой образ? Не укладывается в голове… Вот и ответ — значит, был Христос, и Он и создал это учение, а попытки выстроить все иначе наталкиваются на абсурд.

— Тогда… — Марианна запнулась, — тогда… А дальше я ничего не понимаю…

— А дальше тебе, значит, и не нужно, — отрезала Нина. — Захочешь — когда-нибудь поймешь. Просто не пришло еще твое время. И вообще сначала нужно стать достойной Господня попечения. А Дуся приехала к Акселевичам?

— Да приехала, приехала твоя Дуся ненаглядная! Никуда не делась! По дороге не потерялась! — опять завопила Марьяшка. — Носишься ты с ней, как с дитем малым!

— А она и есть дите малое. Так и не выросла. Теперь совсем неприкаянная… И без Леньки, и без Бориса…

— Обойдется! — заорала Марианна. — Все обходятся, и она тоже!

— Она слабая, — возразила Нина. — Беспомощная. Не такая, как все.

— Ах, вот как?! Она слабая?! — истерически взвизгнула Марьяшка. — А мы нет?! Сволочь ты после этого, Шурупова! Когда человеку лежать на одном боку неудобно, он переворачивается на другой, а когда ему в жизни плохо — он только жалуется, вроде этой Дуси! А всего и нужно-то сделать усилие и перевернуться! Зато твоя ненаглядная Надежда так и не явилась! Да я в этом и не сомневалась! Нужен ей Борис! И вообще ей никто из нас не нужен!

Нина смутилась.

Она позвонила Надежде Сергеевне, глухо сообщила о Борькиной смерти и объяснила, куда и когда ехать.

— Если не сможете в морг, приезжайте домой к Акселевичам. Они живут возле станции метро «Битцевский парк».

— А разве есть такая станция? — удивилась любимая учительница. — Ты ничего не путаешь?

Незаметный дядечка под названием «муж» много лет возил ее по Москве на машине.

— Не путаю, — сказала Нина. — Это, конечно, на огородах, но мы будем вас ждать.

Конечно, Надежда не приехала.

— А ты надеялась, ждала? — продолжала ехидничать Марьяшка. — Просто удивительно, до чего ты наивна и идеалистична! А ведь твой Надёныш… Ты про нее мало что знаешь! Она сволочь! — И Марианна в бешенстве швырнула трубку.

«И что только находил Борька в этой Дородновой?» — устало подумала Нина.

Глава 16

О Боге Нина задумалась после того случая на уроке, когда спросила о стихотворении Лермонтова.

— Поэт попросил сам Господа о смерти, — разъяснил ей после уроков Борька. — За год до гибели. И Он все устроил. С такими просьбами обращаться к Небесам нельзя — опасно.

После смерти Женьки Нину вдруг что-то толкнуло: она взяла с собой Маргаритку — для смелости — и пошла в храм у Никитских ворот. Выбрала тот, где венчался любимый поэт Надежды — Пушкин.

Служба уже закончилась, в большом холодном храме было пусто. Стояли потушенные свечи, слабо горели лампадки, пахло чем-то необыкновенным… Девушки вошли, огляделись и растерялись. Они не знали, что делать дальше. Шаги разносились отчаянным эхом. И тотчас подошла старушка, видимо служительница церкви. Нина обрадовалась — сейчас им помогут и расскажут, как себя вести.

— Православные? — строго спросила старушка.

Маргаритка пугливо заморгала, не зная, что отвечать, и в растерянности уставилась на Нину.

— Да, — сказала та.

— Значит, крещеные? — еще строже спросила старушка.

— Да, — торопливо повторила Нина. Ритка глядела на нее в замешательстве.

— Меня бабушка крестила, — объяснила Нина. — Тайком от родителей…

Юлия Ивановна действительно сделала это, но на том все православное образование Нины и закончилось. Бабушка сама не знала, что делать дальше, и в церковь никогда не ходила.

— Крест носишь? — сурово допрашивала старушка.

— Не-ет… — растерянно протянула Нина.

— У-у, нехристи! — злобно сказала старушка и сильно, болезненно наклонила голову Нины. — А туда же, в храм Божий! Голову-то здесь не задирай! Преклони пред Господом-то главу! И крест найди свой, при крещении даденный. Или купи.

Маргаритка испуганно схватила Нину за руку и потащила к выходу.

— Пойдем, — шептала она. — Я не хочу здесь… Здесь плохо. Пойдем…

Расстроенная Нина шла не сопротивляясь. Вечером она позвонила Борьке и все рассказала.

— Сие часто бывает, — спокойно сказал он. — Эти бабки почти во всех церквях специально расставлены, чтобы людей от Господа отводить и к Нему не пускать.

— Кем расставлены? — удивилась Нина.

— Ха! Неотесанная! Вечным Его противником — сатаной. Но ему поддаваться нельзя. Идешь себе в храм — и иди! Ты не к бабкам этим пришла, а к Господу. «На души без верных догадок дьявол как раз особенно падок». Пер Гюнт. Сходи в Сретенский монастырь. Там какая-то аура особая. И цветов весной и летом полно… Игде ишшо такое найдешь? Только нищих у ворот не балуй, а то оставишь им там все свои последние деньги, я тебя знаю.

Нина пошла уже одна и, постояв в уголке, немного научилась, что и как надо делать. Чуточку осмелев, она подошла к женщине, продающей свечи, достала кошелек и замешкалась, думая, сколько свечей купить. Надо бы подешевле, за два рубля…

— Давайте скорее! — вдруг грубо закричала женщина. — Меня люди ждут!

Нина вновь растерялась. Хотела объяснить этой женщине, что и она, Нина, тоже человек, раз уж та не понимала простейшей истины, но решила не заводить свару в Божьем храме, повернулась и вышла. И опять вечером позвонила Борьке.

— Неотесанная! — проворчал он. — Человек, который никогда ничего не знает… Ладно, в следующий раз пойдем вместе. Я тебя научу, как не замечать таких вещей. Запомни одно: ты к Господу пришла! И все остальное тебя волновать и заботить не должно! «Сладко мне сознавать, что Господень взор персонально за мной наблюдать стремится». Пер Гюнт. Читал я тут днями Флобера. «Мадам Бовари». Он со свойственной ему насмешливостью пишет там про атеиста-фармацевта: сутана у него ассоциировалась с саваном, а савана он боялся, потому и не переносил сутану. Но ведь на самом деле… Помню себя в раннем детстве. Я не любил тогда церковь и ее боялся. И не только потому, что воспитывался в духе атеизма. Ишшо вот почему: крест у меня ассоциировался с кладбищем. А на церкви — тоже крест. Вот в чем было дело — это я очень хорошо помню.

Борька вошел в храм, как в себе домой.

— Матушка! — обратился он к продавщице свечей. — С праздником!

И та благодушно кивнула ему в ответ. Борис хитро покосился на Нину. Он обожал изумлять.

— А какой сегодня праздник? — недоуменно прошептала Нина Борьке.

— Воскресенье, неотесанная! — хмыкнул он и стал покупать свечи. — Пойдем…

— Откуда ты все знаешь?

— Все знает только Господь Бог. А Он отправляет людей на землю глупыми детьми, чтобы мы сделались умными стариками, потому — надо учиться. Вопрос можно? Исповедаться не хочешь? — И вновь хитро глянул на Нину.

— Нет, — испугалась она. — Как-нибудь потом, в другой раз…

Борис многое объяснил Нине. И потом она стала ходить в церковь уже одна…

Только очень долго не могла отважиться на исповедь. Почти год. Но наконец созрела, хотя перед тем воскресным утром почти не спала всю ночь. И вновь ее шаги звучали тревожно и растерянно… И все вокруг опять казалось чужим и незнакомым…

Но молодой русоголовый батюшка в очках оказался таким деликатным, таким добрым, таким располагающим к себе, что почти все Нинины страхи тотчас рассеялись, расплылись и исчезли. Батюшка так искренне сострадал Нине, так сопереживал, так горько вздыхал о ее грехах, совершенных вольно и невольно, ведением и неведением, что не раскаяться и не поверить ему было невозможно.

— Вот теперь ваш счетчик обнулен, — спокойно сказал он Нине. — И надо стараться, чтобы он так и держался на нуле.

И с того дня Нина стала ходить лишь к этому батюшке. И уже ничего не боялась.

Когда у Бориса начался настоящий роман с Марианной, этот новый изгиб, Нина не заметила. Она еще училась, сидела с бабушкой, подрабатывала в клинике медсестрой… Да и отслеживать, высматривать, вынюхивать увлечения Акселевича, которые постоянно перепутывались, завязывались и развязывались, повторялись и возвращались…

Как-то поздно вечером позвонил Борис.

— Шурупыч, тебя вечно нет дома. Не поймаешь…

— Заведи мобильник, — мрачно посоветовала Нина.

Борис выразительно хмыкнул:

— Мобильник, ха! Что я тебе, браток, что ли, или новый русский?

В те годы сотовый действительно стойко ассоциировался у большинства именно с этими категориями. Борис купил его совсем недавно, когда мобильники появились даже у бабок и перестали быть знаком причастности к особой касте.

— Вопрос можно? Почему именно женщины бывают стервами и ведут себя соответствующим образом?

— Тебе виднее, — сухо отказалась от дискуссии Нина.

Она очень устала после работы, и Акселевич с его непрерывными интрижками начинал понемногу раздражать.

— Мне? Вот тебе и вот… Хотя… Когда женщина начинает подтрунивать и язвить, не дашь ведь ей в морду и не пошлешь матом. Это уж совсем недостойно мужчины. Да, отгадка кроется тут… Посему женщины смело себе позволяют с нами то, чего не стали бы так свободно делать мужики. Женщина знает о своем особом положении в отношениях с мужчинами — и этим пользуется, становясь стервой.

— Опять нарвался, бедный? — безразлично спросила Нина. — Тогда начни все сначала. Ты это обожаешь.

— Об что речь… Где начало того конца, которым оканчивается начало? — пробурчал Борис.

— Пессимистом заделался?

— Просто все козлы, а я — не пессимист, — хмуро пробубнил Борька.

— Козлы? Да что это сегодня с тобой? — удивилась Нина. — По-моему, тебе все-таки стоит жениться. Зря ты разошелся с Маргариткой. Она тебе очень подходила по всем параметрам.

— Ишь ты подишь ты… Откель у тебя нынче такие мыслишки? Фолкнер давно заметил: на что ни пожалуешься, мужчина сразу посоветует сходить к зубному, а женщина порекомендует жениться. Причем у них самих все всегда из рук валится, но они тотчас с удовольствием станут поучать, как надо жить и себя вести. Какой-нибудь профессоришка из университета — приличного костюма в шкафу нет, но примется учить, как за год сделаться миллионером, а баба, не сумевшая подцепить ни единого мужика, будет охотно читать лекции по семейным вопросам.

— Камешек в мой огород? — холодно справилась Нина.

— Пардон… — буркнул Борис. — Не хотел… Хотя в принципе тебя обидеть нельзя — ты плохого словно не видишь, не замечаешь, злому не веришь. Игде ты такая воспиталась? Но только вот что, Шурупыч: на земле хорошим всегда хуже, чем плохим. И наши добрые качества нередко больше вредят нам в жизни, чем дурные. А дураки часто не на своем месте находятся, а намного выше, чем им положено по разуму. Посему нельзя сказать, что все на земле разумно.

— Я этого и не утверждала. А ты, Боб, чего ты сам хочешь? — поинтересовалась в ответ Нина. Она была до предела замотана, оттого держалась замкнуто и сдержанно. — Что тебе в этой жизни нужно? Вот ты пишешь свои заметки, ухлестываешь за дамами… И это все? Прежде всего, нужно понимать то, что хочешь делать, и в начале дела представлять себе его возможный конец.

— А-а, опять тебя занесло… И что же останется к концу, если все будет известно с самого начала? — проворчал Борька. — Смысл жизни… Да это самое нелегкое дело — его найти! «Я не мечтал о новой славе, не угодить бы только в ад». Пер Гюнт. Каждый на земле всегда живет для чего-то, и хорошо, если он не умеет жить для себя. Стой мене… Никто не учил тебя этой мудрости. Ты у нас — свет в конце тоннеля! Нина смутилась:

— Не болтай!

— Ишшо чего! У нас в стране свобода слова! И нужно ко всему относиться равнодушно, не портя себе бытия философией и не задаваясь никакими лишними вопросами. Между прочим, жизнь, в сущности, проста и груба. И зачем осложнять ее поисками какого-то особенного смысла? Нужно только научиться смягчать ее грубость. А большего ты все равно никогда не достигнешь. Так вот опять насчет женатиков… Моя любимая тема. Почему-то всегда принято смеяться над тем, кто недавно женился. И женатого сразу узнаешь — у него такой сытый, женатый вид. Но тем не менее… Я твержу себе одно и то же: не женись — потом пожалеешь. А женишься — потом горько пожалеет она. И ее даже жалко заранее. Ну какой из меня муж? Ты сама поразмысли, какой?

Он всегда говорил о серьезном, но никогда не говорил серьезно.

— Из тебя может выйти только Дон Жуан, — съязвила Нина.

— Ха! Но Дон Жуан — не просто распутник, а искатель неведомых, неиспытанных ощущений! Особь статья.

— А бабник — это любопытный, который хочет понять, что такое секс! — насмешливо подхватила Нина. — И между женой и любовницей нет физиологической разницы, а лишь одна юридическая. Кстати, как твое поведение увязывается с твоими религиозными убеждениями?

— Да, сильно тебя занесло. — Борька помолчал. — Свет в конце тоннеля… Но со своими шурупами… Какая ты всегда была нежная, трепетная, напрашивающаяся на поцелуи… Подожди, закурю, сигарета сдохла.

Нина переложила трубку из руки в руку, прикусила губу, но ничего не ответила. Ее отношения с собственным телом осложнились давно и проще не становились. Теперь Нина уже перестала его так ненавидеть, однако и полюбить не могла. Оно по-прежнему казалось ей предательским.

— Насчет убеждений, — пробурчал Борис. — Не сильно они у меня есть. Я просто изучаю вопросы религии и атеизма. Читаю. Одно жизненное наблюдение: если человек настроен яро антиклерикально, откровенно выступает против церкви и спорит с верующими — то существует очень большая вероятность, что именно такой скорее потом сам станет верующим и придет в церковь, нежели тот, который не имеет к вере никакой ненависти, но просто к ней спокойно равнодушен. Такие не придут к вере никогда.

— А почему? — спросила Нина.

— Да потому… Безразличие — это непрошибаемая стенка. А идеи… Ежели разобраться — в каждой из них есть что-то подлинное. То, что зажигает людей на деяния, на борьбу. И в то же время — в любой идее налицо относительность и ложь. Полно и курьезов. Некая ультрапатриотическая молодежная группировка развернула агитацию: якобы книги Толкиена не нужны православным христианам, потому что они проповедуют язычество и оккультизм. Успехов не добились, поскольку все передернули и притянули за уши, но факт остался фактом. А курьез в том, что в советское время Толкиен тоже был не в чести и переводился мало. Опять же: почему? Отгадка проста. Тогдашние боссы уверяли, что эти книги не нужны советским детям, так как проповедуют христианство. Ишшо в том же духе. Недавно видел книжку «Православие Пушкина». В советское же время издавалась такая же книжица «Атеизм Пушкина». Это к вопросу о лицемерии, которого даже не замечают.

— На то оно и лицемерие, чтобы его не замечать, — пробурчала Нина.

Борис засмеялся:

— Растешь на глазах… Нынче зачастую на одном и том же застолье одни и те же люди спокойно, и не думая ссориться, поют сначала «Там вдали, за рекой», а потом — «Вся Россия истерзана». И ведь обе песни — настоящие, подлинные, вышибают слезу в прямом смысле слова. И это осознаешь, когда для нас уже и красные, и белые превратились в историю. Казалось бы, в двадцатом веке у людей куда меньше оснований становиться атеистами, чем у Монтескье какого-нибудь. Ну, посуди сама: Монтескье не видел и не мог даже себе представить подобного — как человеку ставят искусственное сердце, работающее вместо настоящего, как парню зашивают разорванную трахею, что люди могут спокойно заявить: «Это было уже после моей клинической смерти». Но вот тебе другой курьез — при всем при этом двадцатый век оказался куда безбожнее восемнадцатого.

— Двадцатый век… — пробормотала Нина. — Кот у Лукоморья для нас — сказка, а работающий магнитофон — бытовая повседневная реальность. Однако если судить понятиями первородными, убеждениями человека прошлого времени, то говорящий ящик с кнопками — сказка куда почище, чем беседующее животное.

Борька вновь хмыкнул:

— Согласен, мадам. И впрямь, если вдуматься — нас окружает как раз то, что еще лет двадцать назад противоречило бы всякому здравому смыслу, казалось немыслимым, чего нельзя было тогда себе даже предположить. Двадцать лет назад Ленина, без преувеличения, обожествляли. Не все, конечно, но мои родители несомненно. Теперь он — персонаж ерническо-юморных шоу. Мог ли двадцать лет назад кто-нибудь представить, чтобы на улицах висели фотографии полуголых дам?! Чтобы ими пестрели журналы и газеты? Всякие там «Жизни»… Этого бы в кошмарном сне не приснилось! Стишата, за чтение которых дома двадцать лет назад детишки в прямом смысле получали от родителей по ушам, теперь читаются с эстрады по телевизору на всю страну. Блатная песня про Мурку исполняется по телевизору на Новый год! На сцене Дворца съездов пидор в бабьем прикиде дает сольный концерт! Сегодня это — наша реальность…

— Прошло почти четверть века, — заметила Нина.

— Для вечности это ничто. А в любой неистинной вере, так или иначе, проступает момент ее ложности. В этом плане интересно сравнить веру языческую и веру советскую, то есть по сути тоже языческую, когда Бога заменяли Лениным, партией, коммунизмом… Наши предки до принятия христианства почитали богов. И одновременно боялись их. Считалось, что, если ходить возле капища — можно болезнь подцепить. Почитали, но боялись. Точно так же советские товарищи обожали Сталина, искренне любили, но и очень боялись. Еще пример. Шаман просит исцеления от болезней у божка, но если божок исцеления не дает, шаман способен невозмутимо вымазать обманщика сажей. А советские граждане? Верили в социализм, сие безусловно, но это никому не мешало называть рубль с изображением Ленина — «лысый». И советский школьник вполне мог, озоруя, пририсовать дедушке Ильичу очки или кошачьи усы. Парень диссидентствовал? Нет, конечно, просто смешно…

— Вот ты у нас крутой диссидент во всех вопросах, — съязвила Нина.

— Допустим… На земле есть артефакт, ныне воспринимающийся настоящей хохмой. Каменная стела, поставленная римским императором Диоклетианом в знак «полного уничтожения христианства навсегда». Когда он ее ставил, то был уверен, что уничтожил последнего христианина и новых уже больше не появится. Вот тебе и вот… Стела стоит. Над ней сейчас посмеется любой. Все в мире повторяется. Хрущев, кроме заявлений, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме, обещал нам показать последнего попа. Сегодня его заверения еще смешнее стелы Диоклетиана. В советское время выпускались детские кубики в красочной коробке, оформленной в духе правильного воспитания юного гражданина. На той коробке было крупно написано: «Мы строим коммунизм!» Теперь перейдем от политики к чувствам. Есть такая маза, что намного честнее поступает женщина, свободно отдающаяся своему желанию, чем та, что с закрытыми глазами обманывает мужа в его же объятиях, как это нередко принято. Все равно неизбежное произойдет. И ты не смотри, кто плох, кто хорош — это непрочно! Вчера он казался тебе милым, а сегодня стал отвратительным… И наоборот. И вообще нет плохих и хороших людей, так их делить нельзя. Кто-то мой злейший враг, но он твой верный друг, и наоборот.

— Это ты о ком? — ехидно поинтересовалась Нина.

— Шурупыч, не цепляйся к слову! А жизнь… Смотри на нее проще. Что тебе до нее? И что тебе до всех других людей? Об что речь? Разве ты сама — не такая же жизнь? Другие живут без тебя, и прекрасно живут. Пардон… Ты думаешь, что кому-то нужна? Нужна питьевая вода… А порядочность поступка почти всегда противоречит его выгодности. Что ценнее? Человеческая благодарность встречается крайне редко. И жизнь нам дана просто для жизни. Значит, живи и давай жить другим. Недостатки есть у всех, но они страшны тогда, когда приносят зло именно тебе, как раз тебе вредны и опасны. На остальное можно закрыть глаза. И быть может, то, что печалит тебя, меня вдруг утешит, а то, что утишит твою боль, расстроит меня. Мои наблюдения показали, что почти всем моим знакомым лучше было бы не жениться. Ленька и Филипп тому живые и далеко не единственные примеры. Это раз. Второе: за всю свою жизнь я не сделал ничего хорошего, но всегда стремился не делать ничего дурного. По-видимому, только на это я и способен, а более ни на что.

— Знать больше, чем нужно, так же вредно для человека, как и не знать того, что необходимо! — выпалила Нина.

— Предположим… И все-таки я не отношусь — упрямо тешу себя этой мыслью! — к категории невежд, которые, не догадываясь промолчать о том, чего не знают, утверждают, что знают буквально все, и таким образом дают право на жизнь множеству небылиц. Но вернемся к идеям. В Индии во время массового голода обнаруживались полностью вымершие села, по которым бродили стада коров. Индусы предпочитали умереть от голода, но съесть корову и тем самым спасти себе жизнь позволить себе не могли.

— Как твое давление? — сменила тему Нина.

Глава 17

Зачем Борьке понадобилась Дуся? Он и сам бы не сумел ответить на этот вопрос. Очевидно, заинтересовался ею, чересчур колоритной, потому, что слишком многого не понимал в ее душе. Дуся казалась ему книгой за семью печатями, нарочно написанной так путано и заумно. А вот для чего?…

А Леонид… Ну что Леонид… Друг до первой женщины, которую не поделили. Да и вообще дружбе мешает слишком многое: не только бабы, но и деньги, сходство или различие характеров, заботы и мелочи семейной жизни, зависть, злоба. Да мало ли что еще…

В десятом классе Борька приволок домой совершенно пьяного Леньку и с великим трудом усадил на табуретку в прихожей. Приятель упорно валился с табуретки и абсолютно ничего не соображал.

— Сидеть! — грозно приказал ему Борька и объяснил ошеломленной матери: — Ему домой в таком виде никак нельзя! У него родители строгие.

Ольга сначала хихикнула, потом ужаснулась, а затем начала сострадать. Она живо заставила Леньку, только слабо отмахивающегося от нее, выпить несколько чашек крепкого чая, намочила ему волосы холодной водой и хотела уложить, но Ленька вдруг вырвался и, шатаясь, побрел в туалет. Там он сел на пол, обхватив унитаз руками. Его долго рвало. Ольга причитала над ним, поддерживая его голову. Ленька бормотал:

— Думать мне не о чем, я ничего не хочу, не задаю никаких вопросов… Молчит умиротворенное тело, притих довольный разум… Жизнь проста, время остановилось… И я пью душистое холодное пиво…

Борька пренебрежительно и осуждающе хмыкал.

— Вот урод! Ну прям урод из уродов! Надо же было так наклюкаться! Игде это его угораздило? Я его уже возле школы нашел, пьяного вусмерть! Видно, пиво оказалось неправильным.

— Бо-об, а как среди пу-ублики вычислить го-опницу? — поинтересовался пьяный Одинцов.

— Присмотрись получше. Если не интеллигентка, не богемщица, не мажорка и не неформалка, следовательно — гопница, — весело порекомендовал Борис.

Ольга соболезнующе качала головой.

Потом Ленька отсыпался на полу, на старом матрасе, заблевал всю наволочку. Часа через четыре Борис проводил его, уже малость пришедшего в себя, домой.

— Твоя мать — святая женщина! — торжественно сказал Одинцов приятелю на следующий день.

И продолжал это часто повторять.

После того как Дуся сделала свой выбор, маленький Ленька-очконавт вдруг проявил себя совсем другим человеком, чем представлял его Борис и все остальные. Он лишь однажды сухо справился у Акселевича:

— Ты уверен, что поступил правильно?

— У меня есть предложение: давай набьем друг другу морды! И на том успокоимся, — пробубнил в ответ Борис.

— Успокоимся? Ты уверен?

— Убежден! Но предупреждаю: я джентльмен. А потому бью сильно, зато аккуратно. Так что лучше разойдемся полюбовно, пока не обагрилася рука… Есть ишшо альтернатива — не распрощаться ли нам навсегда, пока дух дружбы не иссяк? — И Борька, по обыкновению, полез в философские дебри: — Знаешь, очконавт, что такое правда? Это всего-навсего искусный ракурс. С его помощью можно создать какое хошь впечатление. Вот войди с кинокамерой в аудиторию института. Сними на первой парте «бота-на», уставившегося в рот преподавателю. И покажи этот кадр крупно. Он будет красноречиво свидетельствовать: «Какой прекрасный институт и какие сознательные тут студенты!» И все в это поверят. А затем сними в той же самой аудитории того же института двоечника, дремлющего на заднем ряду. И покажи так же крупно. Всего лишь один сей кадр. И он точно так же красноречиво скажет: «Какой бардак в этом институте!» И все тоже искренне в это поверят. А между тем снималась одна и та же аудитория. Правд много, и все они — правды!

— Правда только одна, — нехотя уронил Леонид.

— Оченно примитивно мыслишь. А сила внушения? Вот у меня был случай. Поставил пломбу. Поехал в редакцию. Приехал — зуб начал ныть. У меня уже был горький опыт, когда слишком поспешно поставили пломбу, воспалились каналы и вздулся флюс. Сейчас, думаю, видимо, начинается то же самое. Надо срочно обратно в поликлинику. Бегу к коллеге, передаю ему ключ от комнаты. Говорю: «Кажется, каналы воспаляются! Может флюс вырасти — надо бежать к врачу!» Он посмотрел на меня: «О да! Знаю. С этим шутить не надо — беги! По-моему, у тебя уже щека припухла». Я испугался. «Неужели?» Он посмотрел повнимательнее: «Ну, пока еще совсем немного. Лети пулей!» Побежал я по лестнице. Навстречу девица из отдела культуры. Я ей: «Флюс растет!» Она заахала, заохала, посоветовала укутать щеку. Иду по улице. Навстречу еще двое наших. «А ты куда?» — «Да вот, — объясняю, — флюс!» Они оба посмотрели, сразу посерьезнели, хором говорят: «Слушай, да! Припухло! Так что давай мчись, в другой раз увидимся, раз такое дело!» Добежал наконец до врачихи. Она никакой припухлости в упор не видит. Оказалось — это вообще ныл не тот зуб, а соседний. Рассверлили — нерв обнажился под сгнившей пломбой, а флюса и в зародыше не было. Но вот тебе красноречивый пример человеческой внушаемости, причем массовой. Люди совершенно серьезно, искренне увидели припухлость, которой, как выяснилось, даже не намечалось. Так устроен человек: видит то, что желает увидеть. Простая психология… Может, этим и объясняется то, что девушки на полном серьезе видели нечто в зеркалах, когда гадали в банях и их за голые попы действительно трогал лапкой домовой. Поверь — и что угодно увидишь! А когда-то провели такой опыт. Взяли одну и ту же фотографию обыкновенного человека и показали ее двум разным группам студентов. Одним сказали — это опасный преступник. А другим — это доктор наук. И попросили каждую группу найти в лице незнакомца черты, подтверждающие сказанное. Студенты легко нашли — и очень правдоподобно — в обоих случаях. Стало ясно: они сами вполне верят полученной информации — и те и другие.

— Ты циник, — хмуро пробурчал Ленька. — Всегда все выворачиваешь наизнанку. А зачем? Все и без тебя неплохо наслышаны о другой стороне жизни.

— Зачем? Объясняю тебе, как циник цинику: цинизм — единственное орудие самозащиты, и он, конечно, страшен, поскольку знаменует собой отчаяние и безнадежность. Это тоже правда. А между циником в шутку и циником всерьез такая же разница, как между профессором и очковой змеей. Общее — только очки. Цинизм в шутку — это юродство, а значит, отнюдь не взгляд на жизнь отморозков, а одна из самых трудных ролей, одно из самых больших подвижничеств, свойство некоторых святых. Да, иногда кисейным барышням цинизмом кажется правда, сказанная грубо. Но юродивые именно так и делали — выдавали правду в довольно грубой, ничем не прикрытой и экзотично-шокирующей форме — даже царям. Пользуясь случаем…

— А ты им лучше не пользуйся, — буркнул Леонид.

И продолжать дискуссию не пожелал. Его всегда возмущало множество противоречий и титаническое упорство, с которым его приятель защищал свою правоту.

Еще пара таких друзей — и врагов уже не надо, подумал Ленька.

Чего Нина не умела еще прощать — так это лжи. И очень стыдилась вранья, всегда идущего, на ее взгляд, от трусости и слабости. Понимала: маленькие сделки со своей совестью имеют свойство моментально становиться большими. А Борису как раз наоборот — органически трудно было говорить правдиво, как сложно заике произнести фразу не запнувшись. Акселевич редко изъяснялся вполне откровенно, на вопросы всегда отвечал уклончиво, из всего делал тайну, скрытничал, что просто бесило Нину. Она была не способна ответить на обиду обидой, но затаивала ее. А Борис даже не помышлял выяснять душевные склонности своих многочисленных подруг. В его моральном кодексе такой статьи явно не значилось. Он жил словно по упрощенной схеме, без дополнительных душевных капиталовложений.

Борька врал легко и быстро и уверял, что самый легкий характер — у циников, самый невыносимый — у идеалистов, а порок очень часто — всего лишь доведенная до крайности добродетель.

Его первый инфаркт стал неожиданностью для всех, кроме Нины. Она давно приготовилась к чему-то подобному. И когда ей позвонил Алексей Демьянович, тотчас бросилась в Битцу. Хорошо, что ее вызовы в тот день уже закончились.

Нина влетела в квартиру Акселевичей собранная и сосредоточенная. Ворвалась в комнату Бориса. Он посмотрел на нее насмешливо:

— Шурупыч, а ты, оказывается, умеешь оченно быстро бегать!

— Заткнись! — посоветовала ему Нина. Остальные Акселевичи топтались в дверях, подавленные и растерянные, не сводя с Нины испуганных глаз.

Через несколько минут Нина вызвала «скорую», договорилась с приехавшим врачом и повезла Бориса в больницу, откуда он благополучно вскоре сбежал. Но второй инфаркт, сразивший Бориса через полгода после первого, испугал даже его самого.

Нина дежурила тогда в больнице почти неделю, пока не миновала серьезная опасность. Звонила Зиночка и, плача в трубку, выспрашивала обо всем Тамару Дмитриевну. Обрывали телефон Марьяшка, Маргаритка и Дуся. Трезвонили и приятели.

— Позже! — всем сурово отвечала Нина. — Немного позже! Через два-три дня. Еще говорить сложно…

Старшие Акселевичи сидели внизу. Все трое. Потерянные, жалкие, сгорбившиеся… Порывался приехать Алексей, но служба не позволила. Наконец Борису стало получше.

— Шурупыч, а вот что я тебе расскажу… — пробормотал он белыми губами. — Лежу я тут вчера без тебя… Ты игде обреталась-то ввечеру? Вокруг все бормочут: «Микроинфаркт да микроинфаркт…» И вдруг приходит ко мне девчушка лет шестнадцати — тонкая, трепетная, в белом халатике — из медучилища, наверное, подосланная. И показывает мне зарядку — руку поднять, ногу поднять. Так приятно… Ишь ты подишь ты… Я даже выписываться пока повременю, решил тут ишшо поваляться под ее нежным руководством. Пошляк Ленька успел даже шуткануть по сему поводу: «Она тебе показывает, как руки-ноги поднимать, а у тебя кое-что другое поднимается!» Он вчерась звонил.

— Замолчи, Боб, — прошептала Нина. — Микроинфаркт — это тоже инфаркт… А у тебя уже второй…

— Нынче один миллионер, больной раком в четвертой стадии, ищет через Интернет благотворительные организации, в том числе и в России, — продолжал Борька. — Какие-то уже нашел, но продолжает искать. Спешит: жить ему, по прогнозам врачей, осталось меньше года, спасти его нельзя. Но по интонации его обращений видно: человек спокоен, готов к встрече с Богом, а свои миллионы хочет отдать детским домам и приютам. Вот пример — понял наконец человек правду о земных богатствах! Правда, только тогда, когда ему поставили страшный диагноз, от которого никакие миллионы не спасут. У меня нет миллионов, и мне нечего искать. — Он хмыкнул. — Так что мой пример неудачен, хотя последовать бы хотелось. Вот тебе и вот… Скажи, Шурупыч, а ты действительно уверена, что я… что мне… ну, в общем, пора готовиться к этой встрече на Небесах?…

— Я не говорила ничего подобного! — возмутилась Нина.

— Врать плохо, а плохо врать — ишшо хуже, — пробормотал Борис. — У тебя все всегда на лице написано… Знаешь, какой главный недостаток мужчин? Рационализм! Есть такая маза. Женщина больше доверяет интуиции, а мужчина везде сперва ищет разумное объяснение. А возможно, было бы лучше, ежели бы он с самого начала пуще доверял чувству, а не логике — в жизни это нередко оказывается правильнее. Давление, сердце, сосуды… Ха! Я не врач, но и вы ничего не знаете наверняка. Пардон… Вот взять вас, докторов… Да ведь дальше хирургии вы никуда не идете! Да и там… Разрежете — тогда и увидите! Выдумываете новые лекарства, но совершенно забываете, что из тысячи организмов нет двух сколько-нибудь похожих по составу крови, работе сердца, наследственности и другим разностям. И давно всем известно, что ежели человеку дать чистой воды да уверить его хорошенько, будто он выпил сильное лекарство, то он выздоровеет.

— Не каждый, — сказала Нина. — Какое у тебя утром было давление?

Она устала, говорить ей не хотелось, сейчас бы лечь и уснуть, можно прямо на полу, но оставлять Борьку надолго Нина боялась. В поликлинике она с великим трудом договорилась о внеочередном отпуске, пригрозив уволиться, если не дадут. Угроза помогла.

Борис хмыкнул:

— Почти каждый… Между прочим, сила воли часто помогает лучше всех лекарств. И любой человек — он новый, иной, совершенно отличный от рядом живущего. Посему от одной и той же болезни Ивана следует лечить иначе, чем Петра. А вы как думаете и лечите? У вас Иван и Петр, страдающие одной и той же болезнью, сливаются в одно собирательное лицо пациента — одни и те же таблетки, одни и те же микстуры… А ежели не помогло… Я не Бог, наконец, говорите вы себе и тем себя успокаиваете. Я принял все меры. Но что сделаешь против природы? И все люди смертны… У вас все всегда четко и ясно: при переломах — гипс, при гриппе — теплые носки и горчичники. А там — как гипс ляжет…

— Угу, — согласилась Нина. — А от гипертонии — анальгин. Ты не ответил на мой вопрос.

— Плевать мне на давление! Не волновайся! — проворчал Борис. — Все равно вы, медики, всегда и всюду опаздываете. Рекорд опоздания врача известен: пока он доехал, больной уже выздоровел. Сие оптимистическая точка зрения. Пессимистическая — больной уже умер. У тебя голова, и у меня голова… Но мыслят, воспринимают, понимают они по-разному. У тебя задница, и у меня тоже. Но твоя, пардон, больше моей. Все внутренние органы слаженно работают в одном организме, а в другом — все по-иному. Только у мертвых они одинаково молчат. И все должны стать сами себе режиссерами. Что касается наших врачей, то обучают их такими дремучими методами, что ни один из наших медиков не применяет индивидуальный подход к больному.

— Ты решил разобраться с медициной? — Нина с трудом удерживала слипающиеся веки.

— Предположим… А чем ишшо заниматься в больнице? И болезнь бывает даже полезна. Когда позволяет уклониться от неприятностей и дает возможность поразмышлять. Врач и проститутка — примерно одно и то же: и тот и другая, приняв клиента, тотчас о нем забывают. О какой врачебной совести, человечности можно нынче говорить? Вот тебе два примера. Когда-то очень давно моя мать позвонила в поликлинику и сказала, что ребенок кашляет. Это я. Педиатр бежала от Филатовской по Тверской, зная, что кашель у грудного — верная пневмония. А недавно летом, в жару, иду к метро. Вижу: небольшая группа женщин стоит кружком, суетится, волнуется. Подошел. Молодую женщину посадили на ящик из-под фруктов, а она и сидеть не может, падает, белая вся, ее поддерживают с четырех сторон. Вспоминаю, есть у меня ампула с нашатырем — на всякий случай. Вот он и представился! Разломил неудачно — порезал пальцы, потекла кровь. Но женщина понюхала и пришла в сознание. Бормочет: «Беременная я!» А в это время сквозь уже большую толпу женщин просовывается голова. Вижу, это голова моей соседки по подъезду. Обрадовался: сейчас подскажет, что нам делать дальше. А она просто дальше пошла. Эта дама — бывший главный врач больницы №… Номер называть не буду. Недавно ушла на пенсию, потому что родилась внучка. Не врач и не человек. Ошибся на ней Гиппократ!

— Примеров можно нарыть кучу! Как тех, так и других! Доказательства есть любые! — обозлилась Нина. — И тебе сейчас лучше делать то, что велят!

— Доктора такого навелят… Есть два разных типа врачей, — никак не желал уняться Борька. — Один говорит с пациентом вот так: «Сейчас я вам сделаю наркоз. В два приема. Основной прием — спецнаркоз, он идет непосредственно в надкостницу. Посмотрите на рентгене — вот эта линия, по ней я буду делать потом надрез. Вот этот лоскут отогнем и отсюда будем вырезать зуб. Еще посмотрите: он у вас смотрит в сторону, не вырос до конца, вот это корни, а это верхушка. И тут — видите? — отвалился кусочек. А укол пойдет под десну — во-от сюда, поняли?» И другой. Копается у меня во рту, а я спрашиваю: «Так что по поводу десны-то?» А она: «Вы давайте не вмешивайтесь — это не ваше дело! Я работаю, а вы мне разговорами мешаете! Так что, пожалуйста, помолчите». Я прямо взвился: «Как так не мое дело?! Это же моя десна!» А она с таким откровенным возмущением и удивлением на подобный выпад: «Простите, а вы что — врач? Врач — я! Я знаю, что мне делать, а вот вы этого не понимаете, и потому никаких объяснений мне давать вам незачем!»

Нина вздохнула. Пусть говорит…

За окном по-младенчески отчаянно плакала дворовая кошка.

Глава 18

В последнее лето жизни Бориса бывшие одноклассники отправились на дачу к Надежде Сергеевне. Ее незаметный муж купил полдома в ближнем Подмосковье. На поездку всех подбила, конечно, Нина. Они тогда в последний раз собрались всем классом вместе…

Они все уже давно стали дипломированными специалистами, у большинства сложились семьи, родились дети, и Надежда искренне обрадовалась, увидев их, веселых и красивых.

Стреноженная длинным черным платьем Дуся преданно семенила рядом с Борькой, торжествующая Маргаритка хвасталась своей новой стройной фигурой, Марианна по-прежнему презрительно кривилась… Курил Борис, вечно причесывался Филипп, улыбался Олег… Леонид не поехал.

Расселись за большим столом на террасе. Разбросали по тарелкам салаты, разлили красное вино. И Надежда сразу начала задушевный разговор, на которые была мастерица.

— Вы счастливы? — спросила она. — Расскажите, кто из вас счастлив?

Марьяшка иронически сморщилась, Маргаритка подавила ухмылку, Филипп задумчиво расчесал кудрявую шевелюру… Борис хмыкнул:

— Сначала надо определить, что такое счастье. И вообще Пушкин А Эс, которого вы так любите, писал: «На свете счастья нет…» Вы с ним не согласны? А ведь есть еще такая маза…

Надежда слегка потерялась. Да, она всегда боялась, прямо-таки терпеть не могла прямо поставленных вопросов, брошенных ей в лоб, как иногда швыряет в лицо гальку морская разгулявшаяся волна.

— Вопрос о счастье — философский, — продолжал Борис. Он запросто, играючи, насмешливо выбивал из слабых рук учительницы оружие, которым она так часто брала в полон детские сердца. — Каждый понимает его уж оченно по-своему. А окромя того… У каждого счастья, как у людей, есть свой возраст. Оно бывает маленьким, юным, зрелым и пожилым. Оно мудреет, становится с годами опытнее. И у людей зрелых такое же зрелое, умудренное опытом жизни счастье. Поэтому им хорошо ишшо вдвойне. А жизнь так устроена, что для счастья разумнее выбирать, как ни странно, торные дорожки: они надежнее приведут к успеху.

— И зачем сначала о нас говорить? — вдруг встряла ехидная Марианна. — Это не чину. А вы-то счастливы?

Надежда совершенно растерялась. Она совсем не так представляла себе этот душещипательный откровенный разговор. И ее преданная постоянная заступница Нина сегодня сидела безучастно, преспокойно уплетая салат.

«Ниночка, ты прости, не смогу. Иначе у меня не будет потом сил жить, вести уроки, растить Люсю…» — вспоминала она.

Женька… Любимая сестра…

Силы у Надежды Сергеевны на все остались. Даже очень немало сил.

— Я ни при чем… Молодость всегда мечтает, фантазирует, строит самые сногсшибательные проекты. На то она и молодость. И это ее право, — попыталась выйти из положения учительница. — Главное, чтобы потом, позже, эти самые радужные проекты никого не сбили с ног. А как вышло у вас? Мы давно не виделись, не говорили… Расскажите…

— Сердца человеческие не столь глубоки, как вам кажется, — снова лениво заговорил Борис. Филипп аккуратно причесывался. Олег смеялся. — И этих сердец часто не хватает даже на любовь к друзьям, семье, близким. Пардон… Хотя, на мой взгляд, легче и проще слепить собственное счастье, чем счастье окружающих тебя людей. И ежели даже кому-то повезло, он получил все: и любовь, и здоровье, и верность друзей — то по какому-то страшному закону ему и того мало.

— Вы не хотите говорить? — прошептала Надежда.

— Вот тебе и вот… Вопрос можно? А что же мы сейчас делаем? Сидим и болтаем…

— Это не человек, а дурная погода, — надрывно простонала учительница, кинув в сторону Нины умоляющий взгляд.

Нина взяла себе большой кусок колбасы. Вкусно… Марьяшка громко засмеялась.

Почему раньше Нина никогда не замечала постоянно трагического выражения лица Надежды? Эта вечная гримаса уныния и страдания… Печать безнадежности… Откуда это у нее?

— Счастье… — продолжал Борька. — А вы слышали, как русские цари выбирали себе жен? Был такой трюк с банькой. Собирали красивых девок и парили в бане, а потом укладывали спать в жарко натопленных комнатах. Есесьно, девицы ночью все с себя скидывали, а царь ходил среди них да присматривал себе женушку попышнее да поскладнее. А ведь до чего глупо! Ну хорошо, выбрал телом красивую — а может, она при всем при том жуткая стерва и вдобавок полная кретинка?

За столом дружно ржали, радуясь развлечению.

Юная Люська тоже сидела за ужином и слушала весь этот базар с большим удовольствием. Отношения с матерью у нее сложились отвратительные, но Надежда Сергеевна обожала дочь и никогда на нее никому не жаловалась. Люська училась мерзко, делала по сорок ошибок в диктантах. К тому же она была просто выдающейся неряхой: ее сапоги и туфли сроду бы не чистились и не мылись, если бы этого не делала мать, юбки были вечно измяты, волосы висели сальными космами.

И Нина, глядя на Люсю, всегда вспоминала, как любимая учительница однажды брезгливо заметила ей про Женьку:

— Ты бы хоть заставила сестру голову мыть почаще! Вечно сальные волосы!

— Сапожник всегда без сапог, — оправдывалась теперь Надежда, когда поведение дочери становилось совсем нестерпимым.

А в последнее время стала все выходки дочери валить на счет месячных.

Борис всегда безжалостно терзал учительницу. Даже на старенькой, уже немного затрепанной выпускной фотографии — принаряженные «бандиты» стоят в день последнего звонка возле школы — Надежда Сергеевна сидела в первом ряду со скорбным лицом и заплаканными глазами. И в тот день Борис что-то ляпнул ей — какое-то очередное оскорбление. Но тогда Нина не обратила на это внимания — уже надоело обращать! А сегодня на даче вновь все-таки пожалела несчастную, опять полыхающую багровыми пятнами Надежду.

— Ну ладно, Боб, попридержи характер! — примирительно сказала она. — Давай о другом!

— Шурупыч, так она первая начала! — усмехнулся Борис.

Нина заглянула ему в глаза. Как любила она всегда в них смотреть! Особенно когда удавалось поймать момент их стремительного изменения: в них вдруг вспыхивала, загоралась мысль и сразу вслед за ней — насмешка. И, подсмотрев это рождение, Нина каждый раз радовалась.

Неожиданно Люська, поковырявшись в тарелке, злобно крикнула через весь стол матери:

— Опять у тебя картошка недоварена! Сколько раз я тебе говорила!

За столом стало тихо.

— А у Люсеньки опять месячные! — издевательски протянул Борис. — Мухомор — поганый гриб, да хоть красив! Но тут и этого не наблюдается.

Грянул дружный смех. Люся выскочила из-за стола и убежала, наградив Акселевича злобным взглядом.

— Прекрати! — повернулась к нему Нина.

— Не умеете вы, Надежда Сергеевна, детей воспитывать, — мирно протянул Борис. Его доброжелательность напоминала добродушие дворового пса. — Ни чужих, ни своих тем более. А беретесь! Не ваше это дело! И учить не умеете. Вот «Очерки бурсы» Помяловского — потрясающая книга. Ее обязательно нужно прочесть любому человеку, в той или иной степени занимающемуся педагогикой. А любому учителю непреложно надо эту книгу проштудировать и сделать настольной. Только из-за бездарности и невежества русских преподавателей, их трусости и заискивания перед начальством, их лицемерия, их преклонения не перед литературой и наукой, а перед указивками Министерства образования, их принудительной, карательной системы обучения, их безвкусия, их комплексов, их гнусного желания властвовать над детскими душами, поскольку властвовать над взрослыми они не способны, — вот из-за всего этого мы тоже вырастаем невеждами и комплексунами. Бедные люди! И они, и мы.

— Боб, пойди покури! — посоветовала Нина. И парни, посмеиваясь, потянулись с веранды в сад.

Остальные сначала молчали, но Надежда быстро пришла в себя и заговорила о том, что начала писать книгу. А когда все собрались снова, поделилась с бывшими учениками самым сокровенным: она мечтает пройти в городскую думу. Может, ради этого и был затеян этот импровизированный вечер встречи на даче?

— Хочу помогать людям! — говорила она с горящими глазами. — Бороться за интересы москвичей, которые живут бедно, скудно, печально! Разве они не заслужили другую жизнь?!

Олег смеялся, Филипп меланхолично проводил расческой по пышным кудрям.

— Помощь хороша только тогда, когда ее у тебя просят, — хмыкнул Борис. — Только тогда! А пока люди обходятся и справляются своими силами, приставать к ним и решать за них их проблемы вовсе не нужно. Живите своими интересами! Иначе окружающие могут начать сопротивляться, как воины при обороне родного города. И вы будете с ними драться? Должен вас огорчить: боец из вас никудышный! Так что не волновайтесь попусту! Не каждому дано быть воином, им нужно родиться, а вам была уготована иная судьба и другая дорога. Так что лучше вам в битвы не лезть и в боях не участвовать. Зачем вам они?

Надежда сверкнула глазами в его сторону.

— Девочки, мне нужно помочь! — обратилась она к женской половине, рассчитывая на извечную бабскую солидарность, особенно действенную в отношении мужчин. — Надо ходить по домам, агитировать людей, рассказывать обо мне… У меня все материалы готовы.

Марьяшка опять презрительно скривилась, а Маргаритка, добрая и глупая Маргаритка, вдруг воскликнула:

— Я попробую! Это интересно! Борис выразительно хмыкнул.

— У тебя ведь дети, — разумно заметила Марианна.

— Я найду время, — твердо сказала Маргарита.

«Ниночка, ты прости, не смогу. Иначе у меня не будет потом сил жить, вести уроки, растить Люсю…»

— И я пойду, — неожиданно тихо сказала Дуся.

Борька вытащил сигарету и демонстративно закурил.

— Спасибо вам, девочки, большое спасибо! — повторяла растроганная Надежда.

В сторону Нины она не смотрела.

«Ниночка, ты прости, не смогу. Иначе у меня не будет потом сил жить, вести уроки, растить Люсю…»

Предвыборная кампания проходила весьма бурно и активно. По Нининому дому неприкаянно бродил несчастный агитатор. Нина его очень жалела.

— Пойдите проголосуйте! — тоскливо ныл он. — Ну, проявите сознательность! Там ведь пиво продают, пирожки — на выборном участке! Ну, сходите туда — пивка попьете!

Ему нужно было любым способом зазвать людей на выборы. Оно и понятно: за каждого привлеченного — ему деньги.

— Столько партий, что уже и яблоку упасть негде! — посмеивался Борька.

— В яблочники записался? — спросила Нина.

— Оченно надо… Шурупыч, я вообще никогда никуда не записываюсь. Это опасно. Стараюсь стать воплощением осмотрительности и осторожности во всем, даже говорить с мудрой медлительностью. А наша дума — это обыкновенный цирк со своими клоунами, гимнастами, дрессировщиками, фокусниками и, конечно, зрителями.

В то время у Бориса появилась новая маза, по его собственному определению: он стал усиленно рассказывать друзьям, что тесно связан с ФСБ, чуть ли не сотрудничает с ней. Вряд ли человек, действительно там завязанный, будет так широко всех оповещать об этом, думала Нина. Скорее еще одна полудетская игра в тайну, как играл знаменитый когда-то Тимур со своей командой. То любовь, то секреты…

Но Борька продолжал приносить постоянные новости «оттуда» и действительно стал держаться много солиднее. Что пленяло девиц еще сильнее…

Однажды он серьезно порекомендовал Леньке поменьше трепаться — его фамилия уже на примете в органах. А поскольку контора, где трудится Одинцов, секретного толка, то, следовательно…

Затем Борис сообщил, на кого из олигархов возможен политический наезд. И не ошибся.

Многие скептики-приятели заколебались — уж очень основательно выглядели байки Акселевича. Перестали насмехаться. Одна лишь Нина продолжала не верить Борису.

А вот в деле выборов Надежды старания бывших учеников ни к чему не привели. Борис оказался, как всегда, прав: москвичи дружно отказались от помощи неизвестной им учительницы, и голосовать за нее никто не стал. Хотя Дуся и Маргаритка по-настоящему усердствовали. И еще несколько бывших Надеждиных учениц из других классов.

Нине позвонила Маргаритка и дрожащим от обиды голосом рассказала:

— Я бросала детей на маму и мужа… Дуся ходила по домам простуженная… А она… эта твоя Надежда… Надёныш… она жутко разоралась на нас… Кричала, что это мы во всем виноваты, что мы сорвали ее выборы и все произошло по нашей вине… — Маргаритка замолчала, готовая заплакать.

— Она никакая не моя! — холодно заявила Нина. — Не реви, пожалуйста!

— Но ты же ее больше всех любила!

— В прошлом.

— А что случилось? — тотчас полюбопытствовала Маргаритка, перестав хлюпать носом. — Из-за чего вы поругались?

— Да мы и не ругались вовсе. Никакой настоящей ссоры не произошло. Просто ничего вдруг не стало… И я поняла, что никогда ничего и не было. Так, пустой звук, пустое место вместо человека…

Нина вспомнила, как однажды, еще в десятом классе, шла мимо открытой двери в приемную директора и услышала разговор секретарши по телефону.

— Ну что собой представляют наши учителя? — осуждающе чирикала секретарша. — Да ничего, пустое место!

Тогда Нина очень обиделась за учителей…

— Очень разговорчивое пустое место, — справедливо заметила Маргаритка. — А ты знаешь, что она и Борька… — И Маргаритка споткнулась.

— Что она и Борька? — насторожилась Нина.

— Нет, ничего… — пробормотала Рита. — Там у меня дочка вопит… Я пойду, ладно?…

Марианна тоже усердно пыталась подружиться с Ниной. Только выходило у нее это неважно. Уж больно характер был изломанный.

— Марихуана она и есть настоящая Марихуана, — посмеивался Борис. — Одурманивает здорово. А главное, как ей здорово подходит эта ее фамилия — Дороднова. Ну прямо тютелька в тютельку…

Уже после окончания школы Марианне вдруг пришло в голову собирать у себя подруг на дни рождения.

— Ты меня пригласишь? — спросила Маргаритка, прослышав о готовящемся торжественном мероприятии.

Марьяшка ответила подчеркнуто холодно, изощряясь в цинизме:

— Это будет зависеть от размера подарка.

Маргаритка, конечно, надулась, обиделась, но на день рождения пошла, разумно решив все обратить в шутку. А вот Нина не сумела: у нее в тот вечер было дежурство в клинике, где она подрабатывала медсестрой.

— Ах, вот как?! — тотчас озлобилась Марианна. — И ты не можешь найти подмену?

— Да никак! — виновато вздохнула Нина. — На субботу никто не соглашается…

После этого Марианна демонстративно не поздравила Нину с ее днем рождения и вообще исчезла. Оскорбилась. Потому что считала себя человеком, к которому нельзя не прийти ни по какой, даже самой уважительной причине.

— Одна причина для нее все-таки существовала, — засмеялся Борис, с которым поделилась расстроенная Нина. — Только одна — твоя смерть! Все остальное не в счет!

Вторая и уже последняя ссора с Марианной произошла позже. Через два года их все-таки помирила добрая Маргаритка, но тут Марьяшка, поступившая на геофак МГУ, надумала лететь в Ирак. Туда брали студентов на какие-то летние подработки. А Нина опять не сумела приехать проводить подругу. Очень болела бабушка.

Этого Марианна уже вынести не смогла. Болезненно самолюбивая, она моментально оскорблялась даже тогда, когда никто и не думал ее обижать. Ее чрезмерно чуткие уши в каждом слове улавливали обидный намек. Марьяшка отчаянно комплексовала. Хотя с чего бы ей так себя мучить? Или ей это доставляло особое наслаждение? Бывают такие ненормальные натуры…

Когда она вернулась, Нина не раз пробовала до нее дозвониться и поговорить, но ей всякий раз отвечали, что Марианны нет дома. И Нина свои попытки бросила.

Так чем же понравилась Борьке Марианна? Худая, даже костлявая, надменная, вызывающе курносая, взирающая сверху вниз даже на тех, кто был намного выше ее ростом. Умудрялась как-то…

— Дороднова необыкновенно ходит, — смеялся Борька. — Идет, презрительно вертя задом. Пардон… Это она умеет великолепно. Я ишшо никогда в своей жизни не видел женщину, которая делала бы сие столь выразительно. Мадам классической ограниченности. Все ограничивается ею самой — и ни шагу в сторону. Вот тебе и вот…

Нину и Марианну примирила только смерть Бориса.

А вскоре Надежда Сергеевна вдруг задумала уезжать в Америку. Навсегда.

Глава 19

Зиночка надолго запомнила свой последний приезд в Москву. Тогда она не один день почти безмолвно просидела на диване в квартире Нины. Молчала и ждала. Хотя отлично понимала, что ждать ей уже больше нечего. И надеяться тоже. Борис заново построил свою жизнь, и в ней не нашлось места для Зиночки.

Борька появился за день до ее отъезда, рано утром.

Нина торопливо тенила веки, держа наготове открытую помаду, а Зиночка красила ресницы.

— Время намаза, — хмыкнул Борька. — Пардон… Вопрос можно? Вы свободны, мадам?

И пока Зиночка соображала, что все это значит, цепко схватил ее за локоть и потащил на улицу, приветливо помахав рукой недокрашенной Нине.

— Лес уважаешь? — спросил он.

— Лес? — изумилась Зиночка. — Мы едем туда?

— Игде же ишшо можно отдохнуть? У меня наконец выдался свободный день. Сплошная круговерть… А лес всегда приносит мне душевный покой: исчезают все огорчения, забываются неприятности. А ты, есесьно, лес не любишь?

Зиночка кивнула:

— Как ты догадался?

— Об что речь… Это просто. Если во всем лесу будет только один комар — он тебя укусит!

Зиночка через силу засмеялась:

— Верно…

Борис вспомнил тот сентябрьский Симферополь, нескончаемый неприветливый крымский дождь, Зинины забрызганные до колен ноги… Как давно это было… И как недавно…

— Да, ты на свет родилась вовсе не для того, чтобы тебя комары ели. И все-таки поедем… А комары — они везде водятся. Куда ни приедешь — обязательно нарвешься хоть на одного комара.

— А под Петербургом есть местечко Комарово. Интересно, почему оно так называется и есть ли там комары? — Зина из всех сил пыталась казаться безмятежной.

Шутки придуманы людьми в качестве хоть какой-то защиты от настоящей жизни. Но смеется тот, кто смеется последним. И жизнь всегда все равно выходит победителем.

— Может быть, это единственное место, где комаров как раз нет, и именно потому его так назвали, чтобы выделить.

Раннее утро еще едва просыпалось, отпугивая холодком особо резвых и бодрых. Тихая, полусонная, успокаивающая электричка… И наивной Зине вдруг показалось, что она зря расстраивалась и мучилась, что Борис просто действительно очень занят — работа такая, да еще ФСБ. Она первая из всех его друзей и знакомых поверила в эту байку. И все еще может сложиться для Зины очень хорошо, даже обязательно так сложится.

В полупустой вагон неожиданно вошли двое — с трубой и барабаном. И объявили весело и задорно:

— Тем, кто еще не проснулся, поможем проснуться и взбодриться окончательно!

После чего прошли по вагону, разрушив всю тишь и гладь громким дудением и барабанным грохотом. Как и обещали. Борис усмехнулся:

— Народ зарабатывает деньги… Кто чем может и как умеет.

Тотчас следом ввалился коммивояжер с предложением купить ручку с оригинальными чернилами: через некоторое время все написанное ими на бумаге бесследно исчезает.

Зина взглянула с детским любопытством:

— Это чтобы ложные клятвы писать?

— Настоящие клятвы кровью подписываются! — возразил Борис. — Так что такой ручкой тут не поможешь. Но все равно лукавая вещь — эта прикольная ручка. В руках не у прикалывающегося продавца, а у настоящего махинатора она может плохих дел натворить.

Лес встретил их зеленой, прорезанной солнечными коридорами тишиной. Тотчас рядом запищали обрадовавшиеся комары. Люди пришли! Наконец-то! Будет неплохой завтрак…

Не комары, а комарихи, вспомнил Борис.

— Сейчас мы с тобой устроим сафари на комаров и на мух. Ящик смотришь? Выступает тут недавно Путин, и видно, как его кусают комары. Комар-то не знает, что это президент. Этой крылатой твари все равно, чью кровушку пить. А президентская доля тяжела! Особенно в новогоднюю ночь. Тут особь статья! Вся страна в тепле, за столами с едой-вином, а он в это время вынужден стоять перед камерой на морозе, прямо у кремлевской башни, под снегом, с непокрытой головой и произносить торжественную речь!

— Не валяй дурака! — натянуто засмеялась Зиночка, стараясь сберечь остатки оптимизма.

— Только это мене ишшо и осталось, — со странной серьезностью отозвался Борис. — Нам надо поговорить…

Зина сразу насторожилась. Сердце съежилось и заскулило брошенным щенком. Она давно догадывалась о многом, но гнала подальше нехорошие мысли.

Борька с удовольствием развалился на траве и закурил, уставившись в далекое, бесконечное, умытое ночным дождем небо. Зиночка осторожно опустилась рядом.

— Природа молчит, — задумчиво сказал Борька. — Она всегда вот этак… И в ней нет ничего незначительного, мелкого, пустого. Как и в жизни в целом. Никакой упростиловки. Люди сами себе изобретают все мелочи и глупости, сами все упрощают и примитивизируют. Потому как неотесанные. А теперь, как алкоголик со стажем, я предлагаю тебе продегустировать вот это, если ты не против. — И он вытащил из сумки и протянул Зине банку с пепси-колой. — Вопрос можно? Пьешь?

— Пью, — улыбнулась Зиночка.

— Ну и отправь голову в отпуск — лозунг наших дней. — Он помолчал, немного подымил. — К какому выводу я пришел, прожив на белом свете три десятка лет? К оченно простому: Вселенная — довольно равнодушная мать, а потому, к сожалению, ни одно наше желание на этом свете полностью не осуществляется. Так что не стоит продолжать обманываться и обманывать, если этим не достигаешь никакой цели. Вот тебе и вот…

— А на том? — спросила Зина.

Борис вспомнил мокрый сентябрьский Симферополь, еще незнакомую ему молодую женщину с зонтом, не по-южному унылые тротуары…

— Не волновайся о том. Тебе туда ишшо не скоро. С другой стороны, тот, кто умер в этом году, избавлен от смерти в следующем. Так утверждал Шекспир. Попробуем поверить ему на слово. Хотя в связи с изобретением атомной бомбы человеческая психология изменилась на философском уровне. Человечество стало смертным, и это знает. Если раньше люди умирали по одному, группами и даже тысячами в войнах, все равно люди не исходили из мысли, что они могут умереть все на всей земле, и не могли из нее исходить. А с изобретением атомной бомбы появилось новое, ни с чем не сравнимое понимание: все человечество на всей земле до последнего человека вполне реально может исчезнуть. Ведь человек, создавший атомную бомбу, — явно гений. Гений — и изобрел атомную бомбу. Парадокс? — Он искоса поглядел на напряженно молчавшую Зину. — Средневековье нам преподносят как дикое и жуткое время варварства — когда люди насмерть рубились на мечах. Да, рубились насмерть. Но вот атомных бомб тогда не было! Так какое же время страшнее? И ведь ужас двадцатого века в том, что он подарил нам такие технические орудия убийства, которые сами по себе даже затрудняют возможность раскаяния. Раскольников рубил топором и видел взгляд умирающего — от одного этого ему была прямая дорога к покаянию. А в двадцатом веке человек может нажать пальцем кнопку на пульте, и за стеной заработает газовая камера. И как он после этого раскается в убийстве сотен и тысяч, когда он их в самом прямом смысле даже не видел и не слышал?! Но навязывать прошлое настоящему — тоже странный и нелепый поступок.

Зина его не понимала. Она вспомнила брата Валерку, который, очевидно основываясь на личном опыте, не раз безуспешно втолковывал Зине, что ее муж вообще никому в мужья не годится. Он не создан для семьи.

Борис вновь затянулся, рассматривая бесконечное небо. Где начало того конца, которым оканчивается начало?…

— Объясню на более понятном примере. Я как раз нынче пытаюсь навязать своим родным свое прошлое, связанное с тобой…

— Прошлое… — Зина подавилась слезами. Борис сел и нервно смял сигарету.

— Только не реви… С плачущими женщинами я не умею ни говорить, ни молчать. А плакать за компанию тоже не выучился. Крупка, я советовался с друзьями… Они все строили всякие предположения, давали мне разные советы от души… Пробовали нам помочь… Но в результате я понял, что мне нужно делать — просто ничего.

— Это все Марианна… — прошептала Зиночка.

— Прямо замкнуло тебя на ней! — возмутился Борька. — Об что речь? Марьяшка вообще розовая девушка.

Зина вытаращила глаза. Она была не в меру наивна и доверчива.

— Ну да?!

— Она однажды пришла — это кроме шуток! — в розовой рубашке, розовой юбке, в розовых туфлях и розовых колготках. А когда задрала ногу — выяснилось, что у нее и трусы тоже розовые.

— Дурак! — закричала Зина.

— Вероятно. Но она тут ни при чем…

— А кто при чем?

— Жизнь. Она как раз очень при чем… Я когда-то мечтал переиграть ее, обмануть. Не вышло… Жизнь посмеялась надо мной, и правильно сделала. Хотя вообще она строга и хочет, чтобы все подчинялись ее требованиям. Лишь по-настоящему сильные способны безнаказанно сопротивляться ей. Я не смог…

Борис подумал, что жизнь действительно устроена странно и необъяснимо. Бывает, вот как в случае с Зиной, что человек тебе нравится, о нем постоянно все время думаешь, но нельзя никак понять, зачем он тебе нужен, и говорить с ним ни на какие темы невозможно. Жизнь, полная ошибок… Это как раз о его жизни.

И что теперь? Оправдываться? Каяться? Произносить пустые слова? Он попытался построить свой дом на земле. Но оказалось, что дом у него есть один-единственный — родительский. И никакого другого не получится. Просто потому, что никакого другого ему не надо. Не требуется.

А дом — это самое главное на земле. Устал, замучился — торопишься домой, вошел, открыл дверь — и уже легче, уже хорошо. А если настоящего дома-отдыха нет? Есть только заменки, подменки, эрзацы?…

У Бориса все было. Зачем он искал дубликат? Женщина? Мало их у него было и есть… Не то, не то… А что же? Не хотелось признаваться самому себе…

Правда… На кой ляд ему нужна эта самая правда? Оправдывает ли она себя? Зато часто бывает чересчур жестокой. Хотя и от этого не перестает быть правдой…

— Я поторопился, — сказал Борис. — Но я думал… — И запнулся.

Если уж разрыв, то инициатива должна исходить только от него, другого варианта он никогда бы не потерпел.

А о чем он действительно думал? На что рассчитывал? Опасно выспрашивать друзей, и прежде всего самого себя, о мыслях, утаенных от других. Эти мысли нередко трудно изложить — думается всегда сразу о многом: обо всем, что есть перед глазами, о том, что видел вчера и год назад… Все запутано, движется, изменяется. Мысли сменяют друг друга в бешеном ритме, то мчатся вихрем, то водят хороводы, то несутся вскачь, как большая карусель, потерявшая управление. Страшный аттракцион, моментально превратившийся из развлечения в грозную опасность. Раньше Борьку грели романтические мечты, а потом… Потом они выродились в одно лишь похотливое желание овладеть девицей, которая сама этого упорно добивается. До тридцати лет — одна погода, а после — совсем другая.

Каждая женщина пыталась навязать ему что-нибудь свое для того, чтобы он стал похож на нее и тем ей понятен. И сейчас ему стало вериться, что он уже не любит никого — ему все представлялось совсем не таким, каким оказалось на самом деле.

— Самое умное, чего достиг человек, — это умение любить женщину, — сказал как-то отец.

Отец… Борька очень любил его. И мать тоже.

— Вопрос можно? Ты способна что-нибудь угадать? — спросил он Зину.

Она молчала.

— Если какой-нибудь человек умеет предугадывать, отсюда еще не следует, что он интеллектом, своим каким-то духовным уровнем выше тебя. Возможно, он просто занимает другое положение, чем ты. Вот, например, если на ТЭЦ произойдет задымление, то первым, вероятно, его заметит не стоящий на земле академик, а мойщик стекол, который в это время болтается в люльке на верхних этажах двадцатиэтажки. Но отсюда не следует, что этот мойщик — посланник Божий. Просто у него иной угол зрения. Я со своим углом зрения мало что сумел разглядеть…

— Ты хочешь со мной развестись? — прошептала Зина.

Борис не ответил.

Но развестись они не успели.

О близком отъезде Надежды Сергеевны Нине сообщила все та же вездесущая Марьяшка. Остальные здраво рассудили, что Нина рано или поздно все равно об этом узнает, а до той поры прекрасно можно и помолчать. Марианна молчать не умела и не желала.

— Главное — уметь красиво хлопнуть дверью! — сообщила она Нине по телефону. — Вот твоя несравненная Надежда это делать умеет! Наша надежда! Как мы верили ей когда-то, как смотрели ей в рот… Помнишь, как она рассказывала в десятом о Наташе Ростовой? Заслушаешься… Я даже ненадолго подумала, что и впрямь — зачем оно нужно, это приданое? Все эти тряпки, посуда, брюлики… Главное — жизнь человеческая и любовь к людям и своей земле! Как она пела о родине! И вот вам, пожалуйста, вся любовь… И родина по фигу!

— А что опять случилось? — спросила Нина.

— Как обычно, — ехидно пропела Марьяшка. — Ты, как всегда, ничего не знаешь… Где ты живешь? На какой планете?

— Ну ладно, — прервала ее Нина. — Насчет планет потом. Объясни толком, в чем там дело с Надеждой.

— Уезжает твой Надёныш! Улетает за океан! Борька всегда говорил, что есть в ней какая-то червоточина. И что она вечно корчит из себя страдалицу. Он был прав во всем. Ей, твоей Надежде, тут жить бедно и горько, а там, как она сказала Маргаритке, совсем другие деньги, там платят иначе. И ее Люська там будет жить как человек, в сытой и благополучной стране. А нам, недочеловекам, и здесь неплохо! И нам она завещает любить родную землю, как Наташа Ростова. Ее незаметный дядечка-муж стал слишком заметен и смог получить контракт в Нью-Йорке. Так что все — ту-ту твоя Надежда! И Комариха тоже за океан намыливается… Тут жить нельзя! Я сказала Маргаритке, что «где родился, там и сгодился», и объяснила ей заодно, что русская культура выше американской даже в области ненормативной лексики. Смотри — костяк русского мата и тот состоит из семи-восьми слов. А американский мат — вообще только из одного слова «fuck»! И весь ихний мат — лишь производные от этих «fuck in», «fuck you», «fucking» и так далее!

— И что Маргаритка? — спросила Нина. Марианна фыркнула:

— Ответила, что это ослоумие, а не остроумие. Понахваталась от Борьки, шибко умной заделалась… А ты помнишь, Шурупыч, как она, отвечая по «Войне и миру», все время говорила: «И вот Тихонов стоит на поле… И вот думает Тихонов…» Надежда никак в толк взять не могла, что это за персонаж — Тихонов. Мы все прямо ухохатывались… Потом вдруг до нее дошло: Маргаритка помнит фильм лучше, чем книгу, и имеет в виду Болконского, которого там играл Тихонов.

— Хорошо еще «Штирлиц» не сказала! — пробормотала Нина.

Марианна довольно засмеялась. Маргаритка в школе также искренне не понимала суть проблемы в «Грозе» Островского.

— Зачем Катерина так отчаялась? — простодушно удивлялась она. — Можно же было уехать от мужа обратно к своим родителям!

До нее никак не доходило, что такое «салон Анны Шерер». Для чего они там собирались и как? И Борис ей объяснил, поскольку Надежда была не в состоянии:

— Ну, это тусовка! Салон — тусовка тех времен.

— Так бы сразу и сказали, — пробурчала Маргаритка.

Надежде она как-то брякнула:

— Эта маленькая княгиня с усами… А почему она была усатая?!

И насмешила весь класс, спросив у Борьки:

— А Бакс — такой композитор ведь есть, правда? Как доллар.

— Композитор Бакс? — зашелся Борис от смеха. — Ишь ты подишь ты… Может, ты спутала русский с английским и имеешь в виду Баха?

Марьяшка и Нина помолчали, припоминая все это.

— Насмотревшись американских фильмов про маньяков, всяких там «Молчаний ягнят», я, Шурупыч, часто прихожу к интересным выводам, — вновь заговорила Марианна. — Ну, прежде всего, их спецслужбы — просто сборище полных идиотов, которые ничего не могут и не умеют, делают грубые, очевидные каждому обывателю ошибки, а один маньяк способен годами водить их за нос. Вообще каждый психиатр знает, что маньяк — человек больной на голову, с инфантильной, недоразвитой психологией. Именно поэтому такие обычно быстро попадаются. Чикатило, которого только одно КГБ сумело поймать, — редкое исключение из правил. Между тем в фильмах перед нами просто небывалые люди, демонстрирующие чудеса самообладания и интеллект, позволяющий им просчитывать все ответные ходы полиции. Еще что любопытно. Такой «интеллектуальный» и хитрый маньяк в этих фильмах одновременно взбалмошный идиотик. Прежде чем что-нибудь натворить, он обязательно звонит в полицию и толкает ей всякие крутые, пугающие или залихватские речи. То есть максимально облегчает задачу собственной поимки. И почему-то все киношные маньяки любят слушать классическую музыку.

— А Картер даже государственные документы подписывал: «Джимми Картер», — охотно подхватила Нина. — Хотя в США никто никого вообще полным именем не называет, не принято, но все же для президента это считалось вольностью на грани допустимого. По сути, это примерно то же самое, если бы наш президент подписал какой-нибудь государственный документ: «Вова Путин».

Марьяшка засмеялась:

— Соответственно понятно, что Америка нуждается в русских и всяких прочих мозгах — своих-то нет. Помню, в Средневековье на Руси казнили публично. Созывали народ смотреть на казнь. Эдакое эффектное зрелище… Нас такая традиция сейчас, конечно, изумляет и ужасает, но в те времена, жестокие и дикие, чего только не бывало! А в Америке и сейчас показывают по телевизору всему народу, как вкалывают яд приговоренному террористу.

Теперь Нина еще больше презирала и ненавидела страну за океаном — она отняла у нее любимую учительницу. Любимую, несмотря ни на что и ни на кого.

— Боевики и триллеры вообще всегда умиляют своей логикой, — продолжала увлекшаяся Марианна. — Например, самый простой способ замаскироваться в больнице — схватить первый попавшийся докторский халат, висящий в пустом кабинете на крючке, после чего смешаться с белохалатной массой и выведать все, что тебе нужно. И настоящий владелец халата почему-то его не хватится, и никто из медперсонала не удивится, даже не обратит внимания, что в больнице появился вдруг новый, никому не известный врач… И факт, что этот «врач» в медицине ничего не смыслит, почему-то тоже пройдет, судя по всему, незамеченным. А наилучший способ проникнуть к главарю мафии на дачу, обнесенную колючей проволокой с током, бетонной стеной, рвами с водой, в коттедж с цепными собаками и видеокамерами — переодеться в униформу, взять баллон-пульверизатор и представиться борцом с тараканами. Почему-то главарь мафии, никого к себе не пускающий, просто так, без проверки, тут же поверит, что перед ним действительно морильщик тараканов, и распахнет ему двери. И страшного врага очень несложно одолеть — стоит только дать ему один тычок под дых, а другой — ниже пояса. И все — он вырублен всерьез и надолго. Да и вообще, монстр в самый последний момент, прежде чем уничтожить главного героя, вдруг остановится и начнет толкать долгую пафосную речь о причинах своей ненависти к нему. За это время герой успеет — длинная речь позволит — дотянуться до огнемета и сжечь противника. Другой вариант. Жуткий монстр отчего-то начинает откровенничать и рассказывать, почему он стал таким мерзким и что перенес и пережил. Возможен и третий вариант. Герой в последний момент объясняет чудовищу, почему он такой моральный урод. И так его пристыдит, что тот даже расплачется! После чего уже, естественно, не сможет никого убить. Если врагов много — бояться все равно не надо! В фильмах такого рода они подходят исключительно по одному, по очереди, но никогда не набрасываются все вместе. Такие уж благородные… Еще забавные вещи. Если бандит — японец, то будь он хоть обвешан оружием, как новогодняя елка игрушками, все равно в случае тревоги сразу начинает махать руками-ногами. Очевидно, оружие ему нужно просто для красоты. А если горит целый дом, то почти всегда возле него в таких фильмах стоит человек в одной рубашке и задумчиво смотрит на пламя. Пылающий рядом огонь почему-то он совершенно не замечает. Да ну, разболталась я… Погоди-ка. — Марианна замялась, что-то соображая. — А разве Надежда тебе не звонила? Вы что, вообще с ней больше не перезваниваетесь?

Нина смутилась. Действительно, в последнее время говорить с Надеждой Сергеевной стало трудно: она всегда оправдывалась сверхзанятостью, извинялась, говорила, что недосуг, нет времени… И разговор обрывался, толком не начавшись, словно тонкий листок, смятый нежданно ворвавшимся ветром.

— Как-то не получаются у нас с ней разговоры, — неловко попыталась объяснить происходящее Нина.

— Не получаются? И правильно! А все из-за Борьки! — выпалила Марианна.

Нина быстро распрощалась с ней.

— Надежда улетает, — сказала она матери.

— Куда? — удивилась та. Нина объяснила.

— Теперь все куда-то летят, как перелетные птицы, — безразлично заметила Тамара Дмитриевна. — Время такое летучее. Раньше я ужасалась, что сейчас молодые специалисты уезжают из России, переманенные за рубеж. А потом вдруг подумала: ну что в этом особенного? В конце концов, если человек ради выгоды уезжает из России — у него душа уже изначально такая, он — космополит, то есть, в сущности, человек беспринципный. И нужны ли такие здесь? Не хочешь жить в России и работать на нее — так очень хорошо, что уезжаешь подальше! Пусть останутся те, кто надежнее, духовно сильнее. Америки, Европы… Там кормят лучше, ну и скатертью Наде дорога… А Люсю она увозит с собой?

— Конечно, — удивилась вопросу Нина.

— Дело в том, что муж Надежды — не отец Люси, — объяснила мать. — Они встретились, когда Люсе было три месяца. Но все эти годы скрывали от нее правду.

— А правильно ли это? — спросила Нина и вспомнила слова Бориса о Надежде: «Во всем можно перестараться, даже в лицемерии».

Тамара Дмитриевна безразлично пожала плечами:

— Не знаю. Каждый сам отвечает за себя… И у каждого своя дорога…

Глава 20

Нина долго не хотела верить подругам, открытым текстом намекавшим на нечто связывающее, а потому разъединяющее Надежду и Бориса. На некую тайну, которая не хотела быть тайной и не могла ею быть. Конечно, у конфликта между Акселевичем и учительницей существовала причина, и все отлично знали, как ее зовут.

Нередко случается в школе, что учитель вдруг ни с того ни с сего начинает ненавидеть какого-нибудь ученика: за робость или за наглость, за развязность или за несообразительность, за медлительность или за слишком короткие брюки, за привычку дергать плечом — да мало ли за что можно ненавидеть человека! И эта ненависть тянется годами.

Но когда намеки на что-то — на что? — Нине надоели, она позвонила Борису. Ее душа упрямо не желала видеть правду.

— Между прочим, у нас исключительно телефонная связь, — хмыкнул он.

— Да, мы теперь неплохо дружим по телефону, — согласилась Нина.

Никому из них разрушать эту нелепую дружбу не хотелось, а возвратиться нельзя… Слепить новое? Кажется, именно на это у Бориса не было желания. Да и у Нины тоже.

— И нет конца человеческому злословию, — продолжила она. — Правдива или лжива молва, она часто играет в нашей жизни более важную роль, чем поступки. Порой даже огромную. И слишком много языков, которые болтают, и очень мало голов, которые думают. Надеюсь, ты еще Надежду помнишь?

— Об что речь… Кто ее не помнит? — проскрипел Борька. — Разве что полный маразматик… Но такие здесь не ходят. А у нас с тобой что сегодня — вспоминательная репетиция? Или у тебя есть серьезные сомнения в моей дееспособности? Хочешь, как врач, признать меня склеротиком? Не дождешься…

— Хватит болтать! Попридержи характер! — резко оборвала его Нина. — Все вокруг твердят об одном и том же: у тебя что-то было с Надеждой… Это правда?

— Шурупыч, ты была и навеки остаешься человеком, который никогда ничего не знает.

— Да потому, что вы мне никогда ничего не рассказываете! — закричала Нина.

— А слухи всегда упрямо обходят стороной тех, кому они не нужны. И в этом твое преимущество: нет более свободного ума, чем ум, не обремененный никакими знаниями.

— Значит, это правда… Про Надежду, — сказала Нина уже утвердительно. — А почему же тогда…

— Да потому, что ты неотесанная! Классическая лохиня, или лоха, или лохушка, или лошка! Вариантов полно! А суть одна: ты снова ничего не поняла, а уже берешься всех судить и презирать!

— Я не… — начала Нина, но Борька не дал ей договорить.

— Не судите да не судимы будете, — пробурчал он. — Презирать тоже никого нельзя. Презрение — могучий козырь в руках выскочек, уродов и глупцов. За ним обычно прячутся ничтожество, тупость и злоба. Посмотри, кто преисполнен презрения? Всякие горбуны, коротышки, курносые, которые морщат и задирают свои вздернутые носы при виде прямых.

— Свое мнение оставь при себе! — отрезала Нина.

— Готов оставить! Все равно его девать некуда. Какая ты сегодня ругачая…

— Именно! Поскольку есть и другое мнение — нужно научиться презирать. Конечно, позволять себе ненависть и истерические крики не стоит, это как раз не по-христиански, и может только раззадорить твоих врагов. Но презирать некоторые вещи надо, ибо так и только так мы должны показать свое отношение к ним. Незачем спорить до хрипоты с теми, кто пичкает нас низкопробной пошлостью по телевидению, кто создает все эти «За стеклом», «Дома-зимовки», «Дома-весны», «Бригады» и «Ночные дозоры», но нельзя бояться показать им свое откровенное презрение. Это как раз то, что всем нормальным людям давно пора сделать.

Борька слегка остыл.

— Допустим… Ты бабочка неглупая. А ненависть? Ее я тоже не признаю. Это особь статья. Озлиться можно на часок-другой, а ненавидеть — да за что же? Кого? Все идет по закону естества.

— Очевидно, именно по этому закону у тебя постоянно срывается с языка лишнее, — съязвила Нина.

— А это — от моей чистоплотности. От нежелания носить в себе нечестное, дурное, — нахально заявил Борька.

— Хвастун!

— Предположим… Но не хвастает тот, кому нечем! Есть такая закономерность: люди, которые постоянно твердят, что русские — пьяное быдло, сами почти все алкоголики. Ишшо немало подобных случаев… Никто так яро меня не упрекал в немужском поведении, как всякие бабы в штанах. Никто так не надрывался, упрекая твоего покорного слугу в незрелости и наивности, как Маргаритка, которая в двадцать семь лет собирала мишек, читала Гарри Поттера, путала запой с завязкой и дрейфила страшных дядек на улицах. А знаешь, кем станет в старости Гарри Поттер? Фредди Крюгером! Подожди, закурю…

Нина приготовилась слушать дальше, хорошо понимая нехитрый Борькин ход.

— Окромя того, нормального человека не тянет никого осуждать. Это общее правило. А люди срывают на других злобу, источник которой — их подсознательное ощущение своей неполноценности. Их раздражают они же сами, увиденные, точнее, навязанные им, в других образах. И у таких типов не хватает силы воли, чтобы хоть перед самими собой покаяться в собственных недостатках. Зато можно всегда приклеить ярлык другому, даже не разобравшись, но отыгравшись на нем в действительности за презрение к себе. Но это никому не поможет. И пока люди не станут честными, прежде всего сами с собой, будет оставаться одно раздражение. Пусть все заблуждаются, падают, грешат, но остаются при этом справедливыми… Как можно меньше грешить — закон для людей. Совсем не грешить — это закон ангелов. Все земное подвластно греху. А ты сама, Шурупыч? Вот ты часто упрекаешь меня в антисемитизме… С пеной у рта осуждаешь национализм и заявляешь, что нельзя косо смотреть на человека из-за его «пятого пункта». Хорошо. Но тогда скажи честно — честно! — если твой сын захочет жениться на негритянке или, скажем, цыганке — ты совершенно ничего не будешь иметь против?!

Нина молчала.

— Вот тебе и вот… — протянул Борис. — Зверь постепенно становится умнее охотника. Почти всегда. Закон охоты. Потому что зверь рискует больше. Потому-то евреи и стали самым хитрым народом на земле. Некоторые из них любят толкать миф о том, что их в СССР теснили и не давали им приличной работы. Хотя между тем именно Советский Союз избавил весь мир от самого страшного антисемита, а человек по фамилии Зельдович в этом же Союзе делал водородную бомбу! Кстати, сказочный и былинный Змей тоже был евреем. Он же богатыря гоем назвал: «Ой ты, гой еси!» Нина засмеялась:

— Силен ты зубы заговаривать! Мы ведь начали совсем о другом, а докатились до «пятого пункта».

— С тобой докатишься, — проворчал Борис. — Это еще в десятом классе было… Надёныш взялась вдруг меня окучивать. Все ходила вокруг да около… Все твердила на все лады: «Умница ты, Боренька! Светлая голова! Редкий мальчик!» Она умеет определения раздавать.

— Ну и что? Это еще ни о чем не говорит…

— Подожди, — с досадой отозвался Борька. — Потом она как-то пригласила меня к себе, одного, без тебя… Дома у нее никого не было. Дальше я тебе ничего рассказывать не буду… Ежели станет грызть любопытство, все вызнаешь у Марьяшки. Она в курсе всех деталей. Я ушел тогда, не удовлетворив учительской страсти… Если честно, у меня в то время была Маргаритка. Она тоже все знает. И наш конфликт с Надеждой перешел в свою конечную и открытую фазу. Женщина никогда не прощает тех, кто ее отверг. А вообще, Шурупыч… Я как-то видел девушку в купальнике, моющую окно напротив пивнушки. Мужики готовы были бросить свое правильное и неправильное пиво и взять подъезд штурмом. Думаешь, она не соображала, что делает? Женщина по сути, по натуре своей всегда провокаторша. Когда мужик шляется голяком по берегу реки или загорает в таком виде на своем балконе, это можно рассматривать как вызов обществу. А вероятнее всего, ему просто жарко, или он верный последователь Иванова. Только вряд ли голый мужик думает про эротику. Когда же ходит голой женщина, то это всегда — сознательно или бессознательно — эротическая провокация. И наглядное подтверждение мысли, что женщина изначально более греховна. Вспомни Еву. И не торопись меня осуждать.

— А я тебя и не осуждаю, — сказала Нина.

По поводу Надежды она Борьке почему-то сразу поверила.

После Борькиной смерти семья Акселевичей словно потеряла самое главное, лишилась своей основы, стержня, о котором раньше никогда даже не подозревала.

Алексей, попытавшись начать расследование загадочной гибели брата, побился об острые углы следствия, поцарапался о юридические препоны, потерся о статьи законов, плюнул, махнул рукой и уехал служить. Армия не могла позволить ему расследовать таинственную смерть брата до бесконечности. А следствие стремилось именно к этому.

Алексей Демьянович остался с женой и дочкой. Память стала все чаще его подводить, как он ее ни напрягал. А ему сейчас хотелось жить только воспоминаниями. Но у человека всегда отбирают то, чем он не пользуется. Мыслить и анализировать бросил — тогда зачем тебе голова? На улицу выходишь редко? Тогда для чего тебе ноги? И так далее. Это вполне разумно. Свое тело человек получает от Бога в подарок на короткое время и, если пользуется своим богатством плохо, моментально лишается своего и так очень непродолжительного пристанища. А получит ли что-то новое — это уже его проблемы.

Алексей Демьянович постоянно пытался вспоминать младшего сына. Получалось с трудом, но кое-что находилось…

Лет в десять Борька часто очень серьезно и важно говорил отцу:

— Давай поговорим с тобой как мужчина с мужчиной!

И матери:

— Давай поговорим с тобой как мужчина с женщиной!

Он не любил огорчать родных, а потому легко подчинялся матери — такой сам во всем неподчиняемый! — когда ей захотелось отдать младшего сына в музыкальную школу. Ольга мечтала о необыкновенных судьбах для своих детей, и особенно для младшего, из которого явно запланировала вырастить гения. Хотя в двенадцать лет каждый ребенок для матери — гений. По крайней мере, почти каждый воображает себя таким.

Правда, с иностранным языком вышло плохо. Борьке попалась неудачная преподавательница, и он наотрез отказался заниматься английским, как Ольга ни умоляла.

— Мы с англичанкой учили стих про женщину в расстроенных чувствах, — смачно рассказывал отцу после занятий Борька. — Она там все воет и стонет: «Где же Джон, что он никак не возвращается?! Он поехал нарвать мне для венка роз и лилий, но все его нет!» А я говорю: «Так его, наверное, арестовали! Лилии и розы в Красную книгу занесены!» Но тупая училка серьезно ответила, что тогда, когда сочинили эту песенку, лилии и розы еще не считались редкими видами.

После другого занятия Борька явился домой просто возмущенным.

— В учебнике по английскому есть примеры вопросов и ответов на них: «Is this a table?» — «No, this is a chair». — «Is this a car?» — «No, this is a bas». — «Is this a leg?» — «No, this is a face». Вот тебе и вот… Ясно, что это условные примеры, но все равно! Давайте исходить из маломальского чувства реальности! Допустим, стол со стулом издали можно спутать, пускай! И маленький автобус с машиной можно перепутать, ладно! Но уж спутать ногу и лицо!.. Ха! Да вы вдумайтесь — курам на смех такой вопрос с таким ответом!

Затем преподавательница дала задание рассказать о том, какие занятия пригодятся ученику для будущей профессии, используя активную лексику урока, как то: «стенография», «геодезия» и другие. Борька опять вышел из себя:

— Ну почему эти вот термины именно для моей будущей профессии?! А может, я дворником стать хочу — на кой ляд мне эта стенография?! На метле писать, что ли?! Или вот она темы дает, самые разные и популярные: «Мои увлечения», «Спорт», «Изучение Англии и США». А нельзя подготовить только одну такую тему: «Мои увлечения: спорт и изучение Англии и США»? Я ее спросил, так она обиделась…

А ведь парень прав, подумал Алексей Демьянович, скрывая улыбку.

Борька был всегда выше своих сверстников по уровню, он словно торопился жить, успеть что-то сделать… Родители им гордились. Конечно, они были пристрастны, как и большинство родителей. Гордость — один из семи смертных грехов, но разве это относится к чувствам родителей, довольных своими детьми? И радость за успехи ребенка — совсем другая, куда большая радость, чем за свои собственные. Борису долго везло с друзьями и подругами. Его все любили. Но человек, оказавшийся выше своих современников, яркий, незаурядный, в конце концов поневоле сталкивается лицом к лицу не просто с критикой, а с настоящей ненавистью. Борис умел глубоко понимать других, видеть их в истинном свете и в натуральную величину. Он был наделен даром психологического анализа. А это талант, не имеющий денежной ценности.

И чем дальше, тем больше склонялся Алексей Демьянович к мысли, что младшего сына убили.

— Наша общая проблема, всех человеков, не только в том, что мы говорим то, чего не думаем, но и в том, что мы думаем то, чего мы не думаем, — сказал как-то отцу семнадцатилетний Борька.

— Как это? — не понял Алексей Демьянович.

— Ну, например, неловко ведь признаться, что у меня нет совести. И я начинаю думать, что у меня она есть. А ее нет… Вот вам и комплекс! Или: мне нравится одна девица. А она распущенная дрянь. И я начинаю думать то же самое, что и все вокруг, хотя на самом деле этого не думаю. Но заставляю себя. И сия проблема оченно серьезная — от нее у нас все комплексы, фобии и вообще проблемы с бессознательным. Ежели выразить суть вопроса, то она именно в том, что мы думаем то, чего на самом деле не думаем.

— Да-а, Борис… — протянул ошарашенный Алексей Демьянович. — И в кого ты такой у нас уродился?

Сын хмыкнул:

— Тебе виднее.

В детстве Борька думал, что клерки — название каких-то пирожных с кремом, а краснобай — перевоспитавшийся враг советской власти, и вполне серьезно однажды спросил:

— А что, в Америке все дома — небоскребы?

Борьке было четырнадцать лет, когда Леонид дал ему почитать лекции по технике секса. Боясь родительского гнева, Борис читал их тайком, вечерами под одеялом. Он тогда спал в родительской комнате за ширмой, Алексей уже служил, Алле выделили отдельную комнатенку. И однажды отец застукал Борьку с этими распечатками. Тот уже приготовился к тому, что старший Акселевич ему сейчас вломит по первое число. Но Алексей Демьянович полистал распечатки и сказал:

— Гм… А у меня тоже есть такие же, и даже лучше. Если хочешь, могу тебе дать.

Позже отец попытался внушить Борьке, что это лженаука — та, что пропагандирует секс как доминирующую ценность, а в сущности, объявляет свободу разврату. Это псевдоучение часто приводит такие примеры: вот некий мужчина за свою жизнь имел уйму женщин, а когда, уже сильно постарев, перестал этим заниматься, сразу получил аденому.

— Если разобраться, подобный аргумент ничуть не выше уровнем ситуации, которую с сарказмом описал Ремарк, — сказал Алексей Демьянович. — Жил ветеран, выпивающий ежедневно бутылку водки. Его агитировали бросить, но он никак не мог. А потом все-таки бросил пить, после чего сразу умер. Логика та же, совершенно абсурдная. И вообще, не стоит трогать цветы, пока они не распустились, а то не будет от них никаких плодов.

К сожалению, наставления отца пропали втуне. Все дети всегда хотят жить своим умом. Но как можно жить тем, чего нет? Родить человека трудно, а научить его добру — труднее во много раз.

— Мужчин на земле всего-навсего два типа: Пушкин и Лермонтов! — заявил откровенно Борис. — Увы, я отношусь к первому. Тебе, папа, со мной не повезло. И потом, ты ведь понимаешь… Если женщин нет в кровати, то ими забита башка. И неизвестно, что хуже.

После Борькиной смерти как-то сразу, стремительно стали распадаться старые дружбы и отношения.

Леонид сначала довольно исправно звонил Акселевичам, справлялся о здоровье, спрашивал, не надо ли чего, часто заходил… Но потом внезапно развелся с женой и уехал в Израиль.

Улетела с семьей за океан Маргаритка, которую Алексей Демьянович даже никогда не видел. Давно не звонили Марианна и Олег, плетущиеся теперь по жизни в одной семейной упряжке.

Митрошин оказался на редкость ревнив и стал закатывать Марьяшке скандалы.

— Где ты была? — вечно приставал он к ней.

— Гуляла в парке! — бурчала Марианна.

— Где ты была?!

— Да говорю же тебе, придурочный, — гу-ля-ла!

— Это что, новый термин? И с кем же на этот раз? Шлюха! Ты убеждена, что я все это стану терпеть?!

— А какой смысл ты вкладываешь в слово «это»?! — кричала в ответ Марьяшка.

В глубине души она с удовольствием предвкушала торжество измены над верностью.

— Марихуана! — смеялся когда-то Борис. — Злая отрава! Накуришься — и славно!

Нину Акселевичи отрезали сами… Изредка звонил Филипп Беляникин, которого перед отъездом Ленька попросил не забывать семью Борьки. Но вообще-то телефон в их квартире почти умолк. Только порой прорывался Алексей.

— А зря, Оля, мы с тобой не сказали Алле и сыновьям всей правды, — сказал как-то жене Алексей Демьянович. — Может, сейчас скажем?

Жена удивилась:

— Зачем? Сейчас это и вовсе ни к чему. Да и сделали мы все правильно. Для чего травить девочке душу рассказами о каком-то исчезнувшем отце? Ты стал ее отцом, и я всегда тебе была за это очень благодарна…

Ольга заплакала. После смерти Бориса она стала плакать часто и подолгу. А Алексей Демьянович о жене сейчас уже почти не думал, порой даже не замечал ее. Она казалась ему знакомой тропинкой, которой можно пройти, ни разу не споткнувшись, даже ослепнув на старости лет. Старшие Акселевичи до того присмотрелись друг к другу, прожив рядом жизнь, что каждый из них выучил наизусть все морщины другого. «Жена все-таки чужой человек, — неожиданно подумал Алексей Демьянович. — И друг лишь до первого ребенка. Странно, что это со мной? Или все люди на земле стали отныне для меня чужими? Но чужой — это тот, кто людей не любит, никому не желает помочь».

«И честный на редкость, и безгранично добрый, и неглупый, — думала о муже Ольга. — И работать умеет, и убеждать, и детей растить… И любить способен. До генерала дослужился. А вот — всю жизнь прожил без пользы…»

Она сама не отдавала себе отчет в том, какую именно пользу имела в виду, о чем мечтала и тосковала.

Почему с уходом Борьки рвались старые связи, извращались, искажались все прежние представления, ломались судьбы? Словно он многое унес с собой, многое изменил своим уходом… И прежнее без него стало невозможным, бессмысленным. А был ли он, тот самый прежний смысл?

Любовь со временем, как это водится всегда и у всех, прошла, умерла, уважение давало слишком мало тепла, а жизнь оставалась по-прежнему январски-холодной… Даже стала еще холоднее. Поэтому мужу и жене в определенном возрасте необходимо подружиться как можно крепче.

— Да-да, прости, Оля, — заторопился подавленный Алексей Демьянович. — У тебя всегда был потрясающий материнский инстинкт — я не переставал ему удивляться. Это какая-то изумительная, прирожденная тонкость, слившаяся из воспоминаний и опыта.

Вошла Алла:

— Мама, не плачь…

Села рядом и тоже заплакала.

И в тот момент возник уже забытый Петр Земцов. Трубку взял Алексей Демьянович и с трудом понял, кто говорит.

— А-а… — наконец вспомнил он. — Петр… — И настороженно посмотрел на жену и дочь.

Те были поглощены сами собой.

— Кто старое помянет… — торопливо пробормотал Земцов. — Я услышал о вашей беде. Не нужно помочь?

— Ты уже, помнится, нам когда-то помог, — не удержался и съязвил старший Акселевич. — Совесть загрызла? У нее зубки острые… Это обязательно.

— Виноват, — пробормотал Земцов. — Бес попутал… Жена все уши прожужжала: «Ищи жилье да ищи жилье». Вот и нашел… А у меня дочка выросла, Вероника. Помнишь ее?

Алексей Демьянович едва припомнил темноглазую девочку, почему-то всегда упорно напоминавшую ему фаршированную щуку.

— Хорошая девка, дельная. Риелтором работает. Деньги немалые. Уже завотделом. Ценят там ее…

— Риелторы — торговцы воздухом, — холодно отозвался Акселевич.

— Да перестань! Нормальные люди! Ты просто газет начитался, — возразил Петр. — А там из одного случая раздувают систему. Любят наши журналисты обобщать! Я бы заглянул к тебе как-нибудь…

— Нет, Петр, это ни к чему, — резко оборвал его Алексей Демьянович. — Наверное, в каждом доме наступает такое время, когда уже ни по какому поводу не приглашают друзей и знакомых, потому что у хозяев кончились нужные для этого душевные силы. Ты позвонил выразить мне соболезнование? Выразил. И привет!

Возможно, он и простил бы Петра, если бы во всей этой истории не были замешаны его близкие, если бы не пострадали его жена и дети. А страданий близких Алексей Демьянович не прощал никому.

Он вновь и вновь вспоминал Нину. Сколько она сделала в свое время для его семьи, для Борьки… Врачи, больницы, уколы… Лекарства, консультации, исследования… Нина находила врачей и для Аллы, для Ольги, для Алексея Демьяновича…

— По-моему, нет преступления хуже, чем неблагодарность, — сказал он однажды вечером жене.

— Ты о ком? — удивилась Ольга.

— Я о Нине. Как мы могли так поступить?…

— Мне уже говорила об этом Алла, — виновато отозвалась жена. — Она тоже переживает… А что нам теперь делать?

— Надо позвонить Нине. Поговорить с ней. Она поймет…

Но ни Ольга, ни Алла сами звонить Нине не хотели, боялись. Алексей Демьянович тоже не рвался. И нашли отличный выход: попросить позвонить Нине Филиппа.

На том и порешили.

Глава 21

«Убили, убили, убили…» — непрерывно повторяла про себя Нина.

Эта мысль никому уже не казалась откровением. Так думали все. Но поисками убийц не занимался никто. Алексей уехал, остальные Акселевичи были ни на что не способны. «А врагов забывать нельзя, — думала Нина. — Это неправильно. Если мы еще живы, то исключительно по их недосмотру».

И Нина отправилась в прокуратуру. Предварительно ей помог коллега, у которого работал там старший брат. Этот брат и направил Нину по нужному ей адресу.

Принял ее коренастый человек средних лет. Темные волосы красиво осыпал снег ранней седины. У следователя был жуткий насморк — коренастый сопел, сморкался и гундел носом.

Выслушав Нину, следователь равнодушно прогундосил:

— А вы кто?

Извечный излюбленный вопрос… Без него прямо никуда. Мог бы и прямо спросить: «А кем вы, госпожа Шурупова, приходитесь погибшему Акселевичу? В каких отношениях с ним находились?»

Нина потихоньку стала закипать.

— Человек.

Следователь бросил на нее быстрый недовольный взгляд:

— Это я вижу. Спасибо за подсказку! Вы очень внимательны и любезны. А все-таки?

— Я врач, — пробурчала Нина.

— Ну да? — внезапно искренне обрадовался следователь. — Очень кстати… Меня зовут Максим Петрович. И что, на ваш взгляд, делать с насморком? Вы, конечно, скажете, что от него лекарств нет, как и от любви — само проходит. Знаю, проходили… А ничего новенького на этом фоне за последнее время не появилось?

Грибоедовский герой, подумала Нина. Кого-то там точно так же звали… Дядю какого-то, кажется, фамусовского…

— Ничего подобного я не скажу. И от насморка, и от любви — от всего есть. И это не новое, а старое средство, — объявила злая Нина. — Существует такое древнее, хорошо испытанное артистическое снадобье. Актеры им пользуются, чтобы выйти на сцену, если насморк замучил, а играть надо. Берете таблетку димедрола…

— И пьете ее, — подхватил Максим Петрович. — А потом неудержимо тянет спать и голова болит! И вообще, это наркотик. Нет, это не пройдет.

— Вы недослушали, — сдержанно, стараясь не выходить за рамки светской беседы, сказала Нина. — Я не предлагала вам пить димедрол. Таблетку нужно хорошенько растолочь, перемешать со сливочным маслом или кремом — кусочек примерно с ноготь, — разделить смесь на две части и каждую — в одну ноздрю. Эффект моментальный. Держится часа четыре, но потом насморк возвращается, хотя и идет на спад. Можно попробовать на следующий день повторить. Тогда уж наверняка насморк уберется восвояси. У вас, наверное, тоже выключили горячую воду?

Май стоял на редкость холодный. И во многих домах в середине месяца отключили горячую воду, чего никогда раньше не делали.

Нина совершенно замучилась: вызовов было больше, чем при январской эпидемии гриппа. Болели целыми домами и кварталами. Позвонила совершенно осипшая Дуся:

— Нина, что делать с горлом? Болит и болит…

— У вас, наверное, горячую воду выключили? — устало спросила Нина.

— Да… — просипела Дуся.

— У нас такая же история. Бабушка и мама свалились. Вредительство — вот как это называется!

Потом прорезалась Марьяшка. Голос слабый, хриплый.

— Болеешь?

— Угу…

— Воду горячую выключили?

— Именно. Придурочные…

Причина болезней уже стала общим местом всех разговоров в этом месяце, все догадывались о ней прямо с первых слов.

— Это называется — геноцид вымораживанием. Как в статье про северные народы, — сказала Нина Максиму Петровичу. — Надо ставить водонагреватель.

Следователь посмотрел на нее недоверчиво и схватил телефонную трубку:

— Тася, я тебя умоляю, достань немедленно димедрол! Из-под земли вырой! Замучил, проклятый… Да не димедрол замучил, а насморк! Никакой жизни не дает! Спаси своего начальника, Тася, век помнить буду! Извините. — Он повернулся к Нине. — Так вы говорите: убили… Но ведь это требует эксгумации! А у нас нет никаких доказательств убийства Акселевича. Дело закрыто… Кому была нужна его смерть? Вы-то что думаете по этому поводу? — Он шумно высморкался в большой платок и загундосил вновь: — Простите… Заманал, проклятый… Ну, писал этот ваш Акселевич о криминале… Ну и что? Теперь о нем не пишет только ленивый.

Но на каждого Дон Жуана всегда находится свой Командор, подумала Нина. Каменный гость… Те два человека в гостиничном номере Бориса… Кто они такие?

— Ну да, были там два неизвестных… Спорили о чем-то. Дежурная по этажу слышала… Ну и что? Мало ли о чем могут люди спорить! А утром горничная нашла труп. На столе осталась недопитая бутылка коньяка и рюмки… Ну о чем это говорит, Нина Львовна, дорогая? Да ни о чем! Таких фактов — тысячи! Это ведь не доказательства. И людей тех не нашли…

— А их и не искали, — мрачно пробормотала Нина. — Брат Акселевича должен был уехать, и заниматься делом стало некому. Родители старые, больные…

— Спасительница! — вдруг заорал Максим Петрович и вскочил. — Дорогая ты моя, дай я тебя расцелую!

Вошедшая тоненькая девушка, смеясь, протянула ему пачку таблеток.

— Целоваться не будем! — сказала она. — А то еще ваши бациллы ненароком перепрыгнут ко мне.

— А мы их теперь димедролом травить будем, Тасенька! — радостно взревел следователь. — Извините, я выйду на пару минут… Вылечу нос и вернусь.

Максим Петрович вышел вместе с девушкой. Нина осталась одна. Она пристально смотрела через стекло на сухой каменистый двор, мечтающий о весеннем расцвете. Да, на каждого Дон Жуана всегда найдется свой Командор… Каменный гость… Борька, Боренька…

Вечером Нина позвонила Марианне и рассказала о своем визите в прокуратуру.

— Ничего не получится! — пессимистически изрекла Марьяшка. — Раз у Алексея не вышло, то у тебя тем более.

— А что думает по этому поводу Олег? — осторожно справилась Нина.

Она была немного в курсе семейной жизни Митрошиных. Ничем хорошим эта жизнь пока отличиться не могла.

— Да ты что?! — завопила Марьяшка. — Ему слова нельзя сказать о Борисе! Сразу начинает яриться, как бешеной собакой укушенный! А они ведь так дружили когда-то…

— Дружба и женщины — понятия несовместимые, — прошептала Нина.

— А как же Ленька? — ехидно спросила Марианна. — Что-то у них дружба из-за Дуси не сломалась…

Перед отъездом в Израиль Нине неожиданно позвонил Леонид.

— Я уезжаю, — сказал он.

— Знаю, — холодно отозвалась Нина.

— Дуся остается одна…

— А почему бы тебе не взять ее с собой? Бориса больше нет…

Леонид помолчал.

— Она не хочет ехать. Но у нее беда…

— Какая? — насторожилась Нина.

— Опухоль… Кажется, доброкачественная. Я оставляю ее на тебя… Помоги ей, пожалуйста! Дуся скрывает все пока от родителей.

— Крайне признательна тебе за такое доверие! — съязвила Нина.

Но тотчас набрала номер Дуси.

— Так что происходит? — спросила Нина. — Мне позвонил Ленька и все рассказал.

Почему-то Дуся больше не собиралась умирать.

— Я была у нескольких врачей, — поведала она срывающимся голосом. — Все говорят одно и то же: надо оперировать. А я боюсь…

— Раз говорят, значит, надо, — подытожила Нина. — Я договорюсь с приятельницей о консультации в Первой градской. И тогда решим…

Операция у Дуси прошла хорошо, даже отлично. Опухоль действительно оказалась доброкачественной, и вскоре счастливая Дуся выписалась из больницы.

Встречавшая ее в больничном вестибюле Нина была поражена, увидев на лице подруги улыбку.

— Признаться, я думала, ты не умеешь улыбаться, — сказала она, в полном замешательстве осматривая Дусин наряд.

Вместо неизменного черного длинного балахона теперь на Дусе красовались белая, пышная, обсыпанная синими горохами блузка и тугие жесткие джинсы цвета бурного моря. И шло все это Дусе потрясающе.

— Ну, ты молодец! — искренне похвалила Нина подругу. — Не ожидала… Прямо настоящее перевоплощение, совсем другой человек.

Тут на Нину с поцелуями и благодарностями накинулись с двух сторон Дусины родители, и она смутилась.

— А что там в прокуратуре? — спросила Дуся. Нина пожала плечами:

— Иду туда на следующей неделе.

— Я с тобой! — заявила Дуся.

Второй приход Нины Максим Петрович неожиданно ознаменовал радостным возгласом. Нина даже растерялась.

— Спасительница! Дорогая моя! Мне за вас теперь только молиться!

— Молитесь, — строго отозвалась она. — Ваша молитва мне поможет. А что там с нашим делом?

Следователь слегка поскучнел.

— Ну что с делом? Нина Львовна, я уже не раз говорил вам, что оно практически нерешаемое. Так называемый висяк… Знаете, сколько у нас таких?

— Не знаю и знать не хочу, — отказалась Нина. — Мне нужно найти убийц Акселевича.

— Не найдете! — категорически заявил Максим Петрович. — Никогда! Даже не надейтесь! Это я вам серьезно говорю, чтобы не было потом тяжких разочарований.

— Не волновайтесь, — холодно сказала Нина, вспомнив Борьку, — не будет. Но я должна…

И она внезапно задумалась. А почему она, собственно, должна их искать и найти? Из чувства мести? Оно ей совсем не свойственно. Ради справедливости, которую ох как хочется обрести и восстановить? Но ее на земле не бывает. Это вообще дело Бога. Тогда зачем? Ради чего? Нина искала и не находила ответа на свой вопрос.

— Наверное, вы правы, — медленно сказала она. — Искать никого не стоит… Пусть все остается по-прежнему… Пойду я!

Нина встала и побрела к двери, с трудом переставляя ноги.

— Постойте, спасительница! — заорал Максим Петрович. — Ну и горячая вы! Прямо пожар! Я ведь не сказал вам, что я не найду. Я сказал: вы не найдете!

Нина повернулась:

— А какая разница?

— Разница есть. Сядьте на стул! Есть разница… Да сядьте же вы, я сказал! — закричал следователь.

Звонок Филиппа Нину удивил. Они никогда не дружили, редко общались и разговаривали. Этот курчавый мальчик с носом-уточкой, ходивший вразвалку и не расстающийся с расческой, был ей безразличен. Он казался Нине скучным, рутинным, неуверенным в себе, особенно по сравнению с Борькой. Мужчина должен знать, что ему нужно в жизни, думала тогда Нина. Правда, позже выяснилось, что и Борис этого не знал…

Какой-то странно безжизненный взор Фили под устало и равнодушно полуопущенными ресницами слишком быстро помутнел, словно отражал в себе его умственную и душевную пустоту. Вероятно, юноша чересчур рано отведал сомнительных радостей жизни из ее огромной яркой коробки сладостей и стал поразительно безразличен к науке, искусству, литературе и самое главное — к самой жизни и людям.

В школе Филипп и Олег немного дружили, но позже разошлись. Очевидно, оказались слишком похожи друг на друга, думала Нина, а у очень похожих людей дружба не ладится. Только Нина ошибалась.

Как всякая женщина, она отлично знала, что нравится Филе. Но это началось и окончилось давно, все уже в прошлом, все миновало. Было, бывало, прошло, часто повторяла теперь Нина. Ей казалось, что больше не будет ничего. Но ведь что-то там впереди все равно обязательно замаячит…

Филипп очень рано женился, едва ли не первым в классе, который уже классом в полном смысле слова не назывался, но сохранял прежние отношения. Пытался сохранить.

У Фили, и здесь всех обогнавшего, родился сын. Потом Беляникин быстро почему-то разошелся и женился вновь. Он окончил Физтех, но по специальности работал мало. Легко сообразив, что на зарплату инженера прожить трудновато, Филипп начал весьма успешно заниматься рекламой. На этом он преуспел, открыл собственное рекламное агентство, купил джип, выстроил двухэтажный коттедж на Рублевке… Собирался купить квартиру дочке второй жены, неплохо помогал сыну…

Все это Нина слышала от всеведущей Марьяшки, которая любила распространять все последние новости.

— Тебе бы ведущим новостей на телевидении работать, — не удержалась как-то Нина.

— Ты, как всегда, ничего не знаешь! — захохотала Марианна. — Туда берут исключительно по национальному принципу, и я туда не прохожу именно по этому признаку! Я русская на сто пятьдесят процентов! Хоть бы полукровка была…

Она и рассказала как-то Нине, что у Филиппа погиб сын. От второго брака детей у него не было — он растил дочь второй жены от предыдущего мужа.

— Погиб сын?! — ужаснулась Нина. — А от чего? Что же он не позвонил мне, а вдруг я бы помогла…

По какому-то особенному свойству души она не умела отказывать ни в одной просьбе. И это шло не от беспорядочной широты натуры, а от истинной доброты.

Марианна минуту помялась.

— Ну, Филька тебе звонить не будет… Только дело не в этом… Ты меня не выдавай… У него сын покончил с собой…

Нина ужаснулась еще больше.

— Как?! Почему?! Ведь ему же было совсем мало лет… Что случилось?

— Шестнадцать… Там, понимаешь ли… он спал сразу с двумя девчонками… и обе от него забеременели… и обе отказались делать аборт…

— Умницы, — прошептала Нина. — Детей надо рожать, а не убивать… Даже если они получились нечаянно…

— Ну, положим, — согласилась Марьяшка. — Только парень запутался, испугался и нашел свой выход…

Нина долго молчала.

— Это страшно… — наконец сказала она.

Услышав голос Филиппа, Нина сразу почувствовала себя скованной. Как вести себя, как говорить с человеком, пережившим такое горе, она не знала. Но говорить ей почти не пришлось. Беседу вел один Филипп.

— Родители Бориса хотят с тобой помириться, — сказал он. — И Алла тоже. Они просили меня тебе позвонить и пригласить к ним. Они тебя ждут.

Нина вспомнила грубый ветер, хозяйничающий над Николо-Архангельским, белого, словно усмехающегося Борьку в гробу, Леонида, старательно отводящего глаза…

— С чего бы это? — холодно спросила Нина. — А меня они спросили, хочу ли я прийти к ним?

— Ну, вот я и спрашиваю, — неловко отозвался Филипп.

— Поздно, Филя. — Нина понимала, что надо простить, но ничего с собой поделать не могла. — Слишком поздно… Почему-то в жизни очень многое происходит с чудовищным опозданием. Нет чтобы все случалось вовремя, когда этого ждешь, на это надеешься…

— Но Алла просила тебе передать, — не сдавался Филипп, — что очень хочет тебя видеть. Ты подумай, не рви так сразу…

— А они думали, когда рвали так сразу?! Я тоже хотела их всех видеть, особенно Алексея Демьяновича, но перехотела! Пережила и забыла!

— Они просят прощения…

— Да?! — взорвалась Нина. — Они просят?! А ты, Филя, как бы сам поступил на моем месте? Только честно!

— Я… — Филипп замялся.

— Да, ты! Именно ты!

— Нина, — пробормотал Филипп, — видишь ли… У меня была когда-то любовь по имени Вероника… Я познакомил ее с Борькой… И он увел ее у меня…

Нина сжалась.

— И у тебя тоже… Нет, это невозможно слышать…

Филипп невесело засмеялся:

— Человек таков, каков он есть. И никому не стоит оправдываться ни перед друзьями, ни перед врагами. Настоящие друзья примут и поймут нас такими, какие мы есть, а враги все равно нам не поверят. И еще существует среднее арифметическое. Например: один съел два пирожка, второй — ни одного. Но в среднем каждый по одному. Хотя применимо не к любой ситуации…

— Как вы мне надоели, философы доморощенные! — закричала Нина, совершенно забыв в эту минуту о погибшем сыне Филиппа. — Как вы мне опротивели! Все-то вы можете объяснить, подо все пытаетесь подвести какую-нибудь теорию, все пробуете понять, вычислить, оправдать! А жизнь необъяснима! И нужно просто принимать ее такой, какая она есть! Вот ты говоришь о людях… Но эти рассуждения никому не нужны! Они мелки и бездарны! Примитивны, высосаны из пальца!

— Что мне передать Алле? — спросил Филипп. Нина положила трубку.

Глава 22

Дела дома шли все хуже и хуже. Бабушка была совсем плоха, матери становилось все труднее работать, и она всерьез подумывала о заслуженном отдыхе, оплачиваемом, правда, совсем не по заслугам. Но жить втроем на Нинину зарплату и две пенсии? Шуруповы и так еле-еле сводили концы с концами.

Ну просто совсем с концами, часто думала Нина.

Она пыталась найти выход из создавшегося положения. И ей его сразу, не сговариваясь, — а они вообще не разговаривали, так как друг друга терпеть не могли, — подсказали Марьяшка и Дуся.

— Разменяй квартиру на две и сдавай одну, — сказала Дуся.

— Продай квартиру и купи поменьше. Деньги положи в банк под большие проценты, — посоветовала Марьяшка. — Тебе поможет Филька, у него двоюродный брат — риелтор.

И Нина призадумалась. А потом поговорила с матерью.

— Мама, — неуверенно начала она, — у нас довольно большая квартира, с приличной кухней, холлом, и потолки высокие. Хороший дом и район неплохой… Почему бы нам не продать ее и не купить поменьше и подальше? Например, в Ясеневе. Или где-нибудь на севере Москвы: в Свиблове, на Планерной… Там тоже есть приличные дома. А мы получим разницу.

— Ты веришь банкам? — спросила практичная Тамара Дмитриевна.

Нина вздохнула:

— Нет, конечно. Кто же им теперь верит? Положим в обычный «Банк России». Главное — получить деньги…

— Все сбережения имеют свойство когда-то кончаться, — справедливо заметила мать. — А что дальше? Живем ведь среди акул…

Но эта идея запала Нине в голову, почему-то показалась интересной, самым лучшим выходом из положения. Действительно, многие сейчас так делают: продают, покупают, сдают. У них в подъезде сразу три семьи сдавали свои квартиры. Одни соседи жили круглый год на даче, вторые — за рубежом, третьи — вообще неизвестно где. И все получали неплохие деньги за сданное жилье.

— А ты видела квартиры, которые сдавали? — спросила мать. — Они выглядят так, как будто по ним Мамай войной прошел. И какие еще жильцы попадутся, неизвестно. Нет, лучше с ними не связываться.

— Тогда давай просто купим другую квартиру, поменьше, — согласилась Нина и посмотрела в сторону бабушкиной комнаты.

Мать поняла ее взгляд.

— Мне поможет Филипп, — быстро добавила Нина.

Так в квартире Шуруповых появился двоюродный брат Беляникина Игорь Томилин.

Настырную Дусю пришлось все-таки взять с собой к следователю, хотя Нина всячески сопротивлялась, тщетно пытаясь убедить Дусю, что прокуратура — не музей и ходить туда группами, как на экскурсию, не стоит. Дуся все равно продолжала приставать и ныть, и Нина наконец сдалась.

Увидев двоих визитерш, Максим Петрович моментально скис.

— А это кто, Нина Львовна, дорогая? — хмуро спросил он.

Дуся не дала Нине ответить.

— Мы обе — бывшие одноклассницы Бориса, — живо заговорила она. — Мы дружили…

Следователь выразительно мрачно хмыкнул и недоуменно обвел Дусю взглядом, что несложно сделать было при ее крохотных габаритах.

— И я вас уверяю, что его убили!

— Премного вам благодарен за внимание и любезность, но не надо меня ни в чем уверять! — рявкнул следователь. — Кроме того, ни у одного из ваших приятелей и бывших одноклассников, равно как и у всех остальных, нет стопроцентного алиби! Это что же теперь, всех подозревать и перебирать?!

— Почему нет алиби? — удивилась Дуся. — Почти все были в тот день в Москве, а не в Калуге.

Следователь ехидно прищурился:

— А вы, моя милая, представляете себе, что такое стопроцентное алиби? Это только если человек в момент свершения преступления находился рядом со мной! Нина Львовна, дорогая, уймите вашу резвую подружку! Как же вы все меня достали!

Занервничавшая Нина молитвенно сложила руки на груди:

— Дуся, я тебя прошу…

Имя вызвало у Максима Петровича внезапный взрыв интереса.

— Так это вас зовут Дуся?

— Д-да… — не очень уверенно протянула она. — А почему вы спрашиваете?

Нина тоже удивилась. До сей поры коренастый не проявлял ни малейшего интереса к делу. Профессия у него такая — никому не верить или верить только за большие деньги.

— А это имя слышала горничная в коридоре, — объяснил следователь. — В деле фигурирует. Она разобрала только это, его в номере прямо-таки прокричали. И еще какая-то Вероника… А это кто?

Дуся и Нина переглянулись и дружно пожали плечами. О такой они еще не слышали.

— Криминал, — проворчал Максим Петрович. — Какой там еще криминал? Кого он нынче колышет? Ну да, писал этот ваш Акселевич о всяких там нечистых на руку предпринимателях и банкирах. Даже об известных. Ну и что? Это еще ни о чем не говорит. А есть ли среди них вообще честные? Уже писано-переписано… Зато другое намного интереснее… Вы меня простите за прямоту, я человек милицейский. Но у этого вашего Акселевича, — он взглянул на посетительниц остро и недружелюбно, — баб было полно… И кашу эту расхлебать может одно лишь время. У некоторых мужиков бабы да вино всегда в большом расходе.

Нина уткнулась глазами в пол. Да, на каждого Дон Жуана находится свой Командор…

Дуся стиснула по-детски тоненькие пальцы. Следователь посмотрел на нее с жалостью:

— Так кто мог произносить ваше имя в тот день?

— Он в Израиле, — пролепетала Дуся.

— Объявим в международный розыск! — бодро объявил Максим Петрович.

— Нет-нет, не надо, — прошептала Дуся. — Я не хочу…

— А чего же вы тогда хотите? — изумился следователь, откидываясь на спинку стула. — Видите ли, дорогие, судьба никогда не ставит мат, не поставив вначале шах. Расскажу вам одну историю из своей практики. Некий чудаковатый ученый-астроном имел привычку ходить с работы по Москве в два часа ночи. Напоролся на очередном таком «гулянье» на компанию обдолбанных отморозков, и те его избили. Но ничего, оправился, особого вреда здоровью не было. И что вы думаете, он после того случая перестал ходить так поздно? Ни фига подобного! Ни в чем не изменил своим привычкам. И через некоторое время опять же в два ночи снова наткнулся на бродячих подонков. Но на этот раз его отделали так, что он нынче инвалид второй группы, ходит скрючившись, еле-еле, и руки трясутся. Но самой большой нелепостью, не лезущей ни в какие ворота, для меня оказалась последняя информация — этот ученый и после всего случившегося ходит по ночам! Правда, теперь обычно с женой. Но вряд ли она у него чемпионка по карате… Так же точно и ваш Акселевич. Сомнительно, что его не предупреждали раньше. Но он не послушался, не внял разумным голосам… А Россия извечно страдает от своей хронической болезни — избытка мерзавцев. Да и не одна она…

Дуся и Нина вновь переглянулись. Да, Борька вообще никого никогда не слушал, кроме себя. Какие там предупреждения… И еще его любимая фраза: «Я не просил о своем появлении на свет…» Кстати, кто такая эта Вероника?…

Нина пыталась вспомнить, от кого она уже слышала это имя. Но вспомнить никак не могла.

— А тебе Борис ничего не рассказывал о своих врагах? О тех, про которых писал? Они ему не угрожали? — спросила Нина. — Или, может, Марьяшка в курсе?

— Нет, он обожал тайны. Ты ведь знаешь… И всегда на сложные скользкие вопросы отвечал междометиями, своими любимыми улыбочками, пожиманием плеч. Мы пойдем, — сказала Дуся, поднимаясь. — Извините…

Озадаченная Нина вышла вместе с подругой. Максим Петрович пристально смотрел им вслед. За дверью Дуся сразу остановилась:

— Больше не надо… Не надо сюда ходить и что-то выяснять. Давай все это бросим! Будет только хуже! Мы запутаемся вконец и других запутаем.

Нина понимала, что Дуся права, но ей упорно хотелось добраться до истины.

— Все повязаны одной цепочкой, одной веревкой, — продолжала нашептывать Дуся. — Все замараны одинаково… Все грешны… Давай бросим все это…

— Но ты ведь только вчера вопила о правде и просилась к следователю!

— То было вчера, а сегодня — это сегодня, — глубокомысленно заметила Дуся. — Этот дяденька меня в чем-то убедил. Борька как-то рассказывал, что на одном текстильном заводе в 1950 году в землю зарыли капсулу и оставили завещание: «Откопать через пятьдесят лет». Завещание передавалось от директора к директору. В 2000 году, как было завещано, капсулу откопали и вскрыли. Там нашли обращение к современным сотрудникам — написанное тогда, в пятидесятом, для потомков. Смеяться начали, едва прочитали первые строки: «Дорогие товарищи! Мы верим, что сейчас вы, читающие наше послание, исполняете свой долг перед Коммунистической партией Советского Союза еще лучше нас и выполняете план нынешней пятилетки в четыре года!» Смешно? Очень… На дворе — двухтысячный, капиталистический… Но кто мог предположить такое в пятидесятом? А истину труднее всего заметить, если она у тебя под носом. Нина, надо все это оставить! От нас все равно ничего не зависит!

— Никогда не нужно думать, что от нас ничего не зависит в нашем большом мире, — пробормотала Нина. — Это неверный тезис. В Библии сказано: «Город будет стоять, пока в нем есть хоть один праведник».

— Бросим все это! — как заведенная твердила Дуся.

Похоже, Нину она не слышала. А объяснить что-нибудь и объясниться можно лишь тогда, когда тебя слушают.

— Я подумаю, — тихо сказала Нина.

— Как у тебя дела с переездом? — позвонила Марианна. — Мы тебе поможем переехать, не бойся. И Олег, и я. Он просил тебе это передать. И Дуся, конечно, тоже увяжется…

— Спасибо, — пробормотала растроганная Нина. — Вы настоящие друзья.

— Да чего там! — отмахнулась Марьяшка. — «Нас осталось мало, нас осталось мало…» Тут Маргаритка звонила. Тебе большой привет. Слушай, а что, Надежда тебе не звонит и не пишет?

— Нет, — сказала Нина и сжалась.

— А была такая любовь! «Неземная девочка, неземная девочка…» — ядовито и очень похоже просюсюкала Марианна. — А я тебе тогда жутко завидовала, безумно ревновала тебя к Надежде… Надёныш тут книжку написала. Выпустила в России. У них ведь все за свой счет, а тратиться ей не хочется. Называется «Американская семья». Типа «Американская трагедия». В ее представлении ведь вся жизнь всегда оборачивается одной лишь трагедией.

— Я видела эту книгу, — сухо отозвалась Нина.

Говорить о Надежде ей не хотелось.

— А вот Ленька совсем пропал, — продолжала Марьяшка. — Как уехал — так и сгинул. «Иных уж нет, а те — далече…» Я как-то пробовала ему написать. Не ответил. Ладно, желаю тебе удачи. Вспомни «Титаник». На нем плыли люди богатые, здоровые, интересные. И только одного-единственного у них не было — удачи… Поэтому я всегда желаю ее и произношу тост не за здоровье, не за богатство, не за интересное в жизни, а за то, чтобы удача оставалась с нами!

— Спасибо, — вновь пробормотала благодарная Нина.

Брат Беляникина развернул активный поиск покупателей квартиры Шуруповых, предварительно подписав с ними договор о частном, то бишь левом сотрудничестве. Игорь работал в самом крупном московском агентстве по недвижимости, но предпочитал левачить так называемым черным риелтором, заключая с клиентами частные договора без агентства и получая все проценты от продаж квартир в свои цепкие руки. Нину это ничуть не смутило: брат бывшего одноклассника, рекомендация и гарантии Филиппа — чего же еще надо?

Одобрили ее поступок и Дуся с Марьяшкой.

— Все равно, приглашая любого незнакомого мастера в дом, мы ничего о нем не можем знать наверняка, кроме того, что у него есть голова, две руки и две ноги, — философски заметила Дуся. — Но тут налицо рекомендация Фильки. Можно верить.

И потянулись желающие взглянуть на квартиру. Потенциальные покупатели.

Бабушка на них почти не обращала внимания, а мать рассматривала с интересом. Ей было любопытно увидеть сразу столько людей, имеющих такие большие свободные деньги. Квартиру Шуруповых первоначально Игорь оценил в двести пятьдесят тысяч долларов. Завысил, конечно. Но при первой оценке все так делают, объяснил он. Чтобы потом спокойно снизить цену, когда покупатели начнут торговаться.

Богатенькие ходили долго. Квартира никому не нравилась. Нина стала подумывать о том, что все это надо прекратить и забыть, но Игорь ее отговорил. Он уверял, что так бывает всегда, что ни одна квартира не продается легко и просто, что надо набраться терпения и ждать…

В соответствии с его советом Нина стала ждать. В это время у нее как раз неожиданно решился вопрос с переходом в клинику, и Нина погрузилась в новую работу, почти перестав интересоваться продажей квартиры.

— Главное, — повторял Игорь, — берегите бабушку. Она должна подписать договор о купле-продаже. А если что случится… Тогда нам придется выжидать полгода.

Он, естественно, очень торопился получить свой высокий процент.

Как-то Нина зашла к нему в агентство выяснить все тонкости договора. Она многого не понимала. В коридоре ее остановила высокая темноглазая девушка, чем-то напомнившая Нине хищную рыбу. Снулый рыбий взгляд…

— Здравствуйте! Вы меня не помните? Вы ведь Нина…

Нина глянула удивленно. Нет, она никогда не видела эту девушку.

— Мы встречались на похоронах… — девушка запнулась, — на похоронах Бориса Акселевича. Меня зовут Вероника. Вероника Земцова.

Вероника… Та самая, о которой упоминал следователь… Нина присмотрелась внимательнее. Девушка смотрела на нее в упор темным, мрачным, обещающим что-то нехорошее, застывшим взглядом… Глаза-бойницы…

И Нине стало не по себе.

Глава 23

Потенциальные покупатели очень портили Нине жизнь. Стараясь на них не реагировать, она решила терпеть и дальше, хотя приходилось нелегко. Смотрители все время предъявляли ей, как хозяйке, бесконечные и необоснованные, на ее взгляд, претензии.

— У вас жутко грязный подъезд! — объявила одна дама.

И Нина немного удивилась: подъезд довольно регулярно мыла уборщица. Правда, вот окна давно стоят немытые. Зато цветы на этаже…

Другая дама, бегло окинув квартиру наглым взором, возмутилась нелакированными полами и заявила, что Нина слишком много хочет за это жилье. И еще раз обвела исполненными презрения глазами квартиру.

— А вам разве не говорил риелтор, что квартира без ремонта? — холодно спросила Нина.

Ее терпение было на пределе. Дама немного смутилась:

— Говорил, конечно…

— Да и вы сами искали без ремонта, — двинулась в наступление замученная Нина. — Все равно вы потом, если купите, все будете здесь переделывать по-своему: ломать стены, ставить стекло пакеты, закрывать лоджию… Ведь так? Тогда в чем же дело?

Дама обожгла Нину яростным взглядом.

— Да, общаться с богатыми — тяжкий труд, — говорил Игорь. — Иногда просто сил нет. Но приходится.

Игорь окончил МЭИ, а потому торжественно при первом знакомстве пожал руку Тамаре Дмитриевне, тоже когда-то его окончившей. После вуза он даже зачем-то защитил диссертацию, так же как его брат Филипп, но работать по специальности и толкать вперед науку братья дружно отказались. Фальшивых кандидатов и докторов наук в стране оказался переизбыток. Они занимались ради заработка чем угодно, но только не своей специальностью. Так Филипп стал рекламщиком, а Игорь — риелтором.

В поисках покупателя квартиры прошло больше полугода, и Нина совсем отчаялась, плюнула и махнула на все рукой. И как раз тогда, по закону жанра, явился тихий, скромный дядечка. Он застенчиво протянул вялую руку, робко представился:

— Александр.

Все осмотрел и попросил у Нины разрешения на второй осмотр — уже его женой. Завтра утром.

— Все равно именно жене придется здесь делать ремонт, — объяснил застенчивый дядечка.

— Утром я никак не могу, — сказала Нина. — Работаю.

Александр искренне расстроился:

— А жене нужно около часа забрать из школы детей. Позже она не сумет заехать.

— Хорошо, я попробую, — нехотя сдалась Нина.

Вести без нее переговоры мать и бабушка не могли.

— Только вы уж извините мою жену… — замялся у дверей стеснительный покупатель.

— За что? — изумилась Нина. — Мы еще даже не виделись…

— Ну, все равно извините… Заранее, — пролепетал Александр.

И Нина поняла, что увидит нечто из ряда вон выходящее.

Утром явилась живая и энергичная крашеная блондинка. Нина присматривалась к ней с большим подозрением. Что это за женщина, за которую муж заранее извиняется? Сразу стало ясно, кто командовал парадом в семье покупателей. Дама жила в соответствии со своей собственной дисциплиной, а ее муж принадлежал к людям, остро нуждающимся в том, чтобы вели за ручку другие.

Дама бодро протопала по квартире, оглядела все, и Нину в том числе, уделяя ей внимания не больше, чем входной двери, и задала несколько ошеломивших Нину вопросов по поводу, например, несущих стен и выступа в потолке возле ванной — пусто там внутри или нет? Потом дама попросила Нину составить и дать ей список всех районных организаций — ДЭЗа, управы, префектуры, милиции… А главное — адреса и телефоны поликлиник и близстоящих школ, в том числе музыкальных и спортивных.

— Я за максимальное и разностороннее развитие детей! — заявила блондинка. — Поэтому мои мальчики ходят в разные школы. Это будем ломать, и это тоже! Я ее беру!

— Что берете? — не поняла Нина.

Ей даже показалось, что она ослышалась.

— Беру вашу квартиру! — сказала дама, которую звали Полиной. — Когда вы сможете ее освободить? Мне нужно поскорее. У вас наверняка есть родственники, у которых вы могли бы пожить, пока я тут сделаю ремонт.

— Мы еще не искали вариантов, — пробормотала изумленная Нина. Она поняла, почему извинялся Александр. И это ведь только начало! — Ждали покупателя… Теперь начнем подбирать. А переехать на время нам некуда.

Полина сразу насупилась.

Вечером позвонил Игорь и поздравил ее чересчур торжественным голосом. Его постоянная патетика казалась Тамаре Дмитриевне неестественной, но она старалась не смущать своими настроениями дочь. Игорь объявил, что Полине очень понравилась квартира, она торопится, поэтому надо немедленно заключать соглашение о задатке и смотреть квартиры.

— Давайте смотреть, — вздохнула Нина.

Она сама не понимала, рада или нет. Слишком уж все оказалось тягомотным, муторным, долгим… Даже противным. Но дело надо было довести до конца.

По совету Дуси к Максиму Петровичу Нина больше не наведывалась. Только иногда тосковала и думала, что напрасно она послушалась тогда подругу и все бросила. Надо было искать дальше. Но сил не оставалось, давили бессмысленность и тщетность всей этой суеты, а потому… Потому Дуся, очевидно, все-таки права.

На следующий день явились Игорь и снулая Вероника — заключать соглашение о задатке. Для чего пришла эта девушка, Нина выяснять не захотела — все равно в этих риелторских делах она ничего не понимала. Однако оказалось, что именно Вероника — риелтор покупателей. Работает она в другой фирме, просто заходила в тот день к Игорю. Мир тесен… А риелторский — особенно. И тогда все стало на свои места.

Подписали документ, согласно которому Александр и Полина Белобоки должны были внести задаток за Шуруповых, когда они выберут себе квартиру, поскольку у них таких денег нет. Но Шуруповы, опять же согласно этому документу, обязывались возвратить задаток в двойном размере, если откажутся от выбранной квартиры и таким образом сорвут сроки переезда.

«А зачем нам от нее отказываться?» — подумала Нина и подписала.

Следом за ней бумагу безмолвно подписали мать и бабушка. Они теперь всегда делали то, что просила Нина.

Потом начался выбор квартиры. Вместе с Ниной ездила преданная Дуся. И давала очень дельные советы:

— Подъезд грязный. И дорога от метро — качели. Представляешь зимой? А как твоя мама пойдет на рынок?

Или:

— В туалете дыра на потолке. Я заходила туда. Не стоит… Здесь просто обои налепили на стены. Тебе придется потом слишком много вложить в ремонт.

Вечерами названивала Марианна, требуя подробных отчетов о поисках квартиры.

— Жаль, что у меня такая работа — не отпросишься! — сетовала Марьяшка. — А то я бы сама с тобой ходила… А эта Дуся придурочная — ну что толкового она может посоветовать? Вот тут Олег тебе передает привет. Готов перевозить вас и таскать вещи, когда понадобится.

— Спасибо, — шептала Нина.

Наконец, квартиру они с Дусей выбрали: чистенькую, уютную, с большим холлом, недалеко от метро «Свиблово». И Игорь, очень довольный тем, что дело вышло на финишную прямую, объявил, что теперь надо собирать справки: из бюро технической инвентаризации, расчетного центра, налоговой инспекции…

— Но ведь вы обещали мне, что все справки соберете сами! — напомнила Нина. — Мне очень неловко без конца уходить с работы.

— Но тогда вы мне должны доверить подлинник документа о собственности на вашу квартиру, — резонно возразил Игорь. — А вы мне его доверите?

Марианна и Дуся в два голоса без конца твердили Нине, что документы нельзя выпускать из рук, не доверяя в этом вопросе даже Филькиному брату.

— А то получится филькина грамота! — сострила Марьяшка. — Смотри, Шурупыч, ты по жизни слишком доверчивая! Вот Олег тут тоже кричит, чтобы ты никому ничего не отдавала.

И Нина пошла сама.

Когда справки были собраны, она, естественно, попросила Игоря принести ей все документы на выбранную квартиру.

— Конечно, конечно, — сказал он и пропал.

А время шло. И стремительно приближался тот день, когда Нина должна, согласно соглашению о задатке, либо въезжать в новую квартиру, либо возвращать задаток в двойном размере.

— Я этого Фильку с его драгоценным братцем с лица земли сотру! — заорала Марианна и позвонила Беляникину.

— Филипп, где бумаги на квартиру? — жестко спросила она.

— Не бесись, — ровным голосом ответил тот. — Мой брат — порядочный человек! И позволь тебе заметить, что, по моему разумению, ты не имеешь права читать мне нотации и поучать. Я, смею тебе заметить, достиг совершеннолетия еще в прошлом веке.

— Ну, смотри! — грозно сказала Марьяшка. — Вот тут Олег тебе кланяется. И просит передать, что Шурупыча обижать никак нельзя.

— Да кто собирается ее обижать? — удивился Беляникин.

Однако документы так и не появились, и тогда Марианна позвонила в агентство, где работал Игорь. Ее долго не желали соединять с начальником, но Марьяшка пригрозила именем мужа, а поскольку там никто не знал, кто такой этот таинственный Митрошин, то все-таки соединили.

— У вас работает некий Томилин, — сказала Марианна. — Он делает левые сделки.

— Да кто их не делает? — вздохнул начальник.

— Эта информация очень обнадеживает! — заявила Марьяшка. — Так вот, учтите: если завтра не будет документов на квартиру вот по такому адресу, я подключу мужа!

И вновь фамилия Митрошина, который преподавал в университете высшую математику, подействовала магически.

Назавтра явился беспредельно вежливый Игорь с документами, елейным голосом напомнил, что осталось три дня до окончания срока соглашения о задатке, и оставил документы для изучения. Нина взяла их, сложила в папку и поехала к Максиму Петровичу.

— Спасительница! — искренне обрадовался он. — Где же это вы так долго пропадали, дорогая? Я даже начал немного скучать. Хотя дел невпроворот. И как там поживает ваша несравненная подруга Дуся?

— Хорошо поживает, — улыбнулась Нина. — А я квартиру продаю и покупаю. Приехала посоветоваться…

Она все выложила следователю, и тот брезгливо поморщился:

— Знаете, дорогая, сколько мы разбираем подобных дел? На рынке трудится в поте лица много так называемых черных риелторов, но честных среди них — самое большее пять процентов.

Максим Петрович просмотрел привезенные Ниной документы и помрачнел.

— Мошенник, — буркнул он.

— Кто? — не поняла Нина.

— Да этот ваш Томилин! Скажите мне, дорогая, вы же взрослая самостоятельная женщина! Кто все это писал? — Он положил перед Ниной на стол историю ее новой квартиры. — Ну кто составляет историю квартиры от руки, а не на компьютере? И почему документ не подписан? Никем не заверен? Это же филькина грамота!

Нина вспомнила Марьяшку…

— А вот это? — Максим Петрович достал другой документ. — Смотрите, здесь нет числа… А вот эта бумаженция? Тут не указана сумма, за которую квартиру уже когда-то покупали. Это ее третья продажа. И где полный список ее прежних владельцев? Нина Львовна, дорогая, ну разве можно позволять себя так нагло водить за нос?

Нина молчала. Жизнь, полная ошибок…

— А… что же мне теперь делать? — наконец с трудом прошептала она.

— Денег для возвращения задатка, как я понимаю, у вас нет, — печально сказал следователь.

Нина кивнула.

— Есть у меня один юрист по жилищным вопросам. Тетка классная. Она бы вам точно помогла, да в отпуске она… А ваши покупатели не согласятся на отсрочку?

Нина вспомнила Полину и покачала головой.

— Спасительница, — пробормотал Максим Петрович, — ну как же вы так? Как мне вас теперь спасти? Не хотелось бы оставаться неблагодарным… Не люблю. При чем тут брат какого-то там бывшего одноклассника? Доверчивая вы, прямо беда… А я ведь тут кое-что для вас нашел…

Нина подняла голову.

— О Борьке?

— О нем. Об этом вашем Борьке. — Следователь хитро прищурился. — Пришлось повозиться… Да это ерунда! Чтобы вас не томить да не морочить вам голову ненужными сейчас подробностями, скажу кратко: те люди в номере Акселевича были связаны с некой девицей по имени Вероника и ее близким знакомым по имени Филипп. Они вам, думаю, известны? Остальное — дело следствия. Оно займется и некоторыми бывшими приятелями погибшего, ныне живущими за рубежом.

Нина вышла из кабинета Максима Петровича подавленная, еле переставляя ноги. На каждого Дон Жуана всегда находится свой Командор… Но при чем тут Филипп?… И еще эта Вероника?…

В метро вдруг резко остановился эскалатор. Но в микрофон пообещали вскоре запустить опять. Ленивый народ нехотя поплелся наверх самостоятельно. Дежурный дедушка оказался весельчаком и радостно закричал в микрофон всем находившимся на эскалаторе:

— Внимание! Приготовимся, соберемся, эскалатор запускается! — Он нажал включение. — Полный вперед! Господа, а вам для чего головы выданы? Чтобы думать! Вот и думайте, как правильно сходить с эскалатора, а не тащить сумки за собой! И полы пальто подберите. Проходим по левой стороночке! По левой, господа, не путайте! Вежливо проходим, не толкаемся.

И Нину впервые в жизни охватил страх толпы. Нина боялась людей, шарахалась от них в ужасе, в панике прижималась к углам.

— Толпа — это объединение всяких людей, и хороших тоже, но выражающая только слабость и жестокость человеческой природы, — не раз говаривал Борис. — И каждый настойчиво стремится выделиться из толпы. Кто чем может, даже хамством. Поэтому толпа почти всегда очень опасна, а одиночество все-таки лучше, чем дурная компания.

Какой-то мужик рядом с Ниной флегматично произнес:

— Вот, перестройка уже кончилась, а въехать в метро на лошади все еще нельзя!

И Нина вспомнила вдруг, вроде ни к селу ни к городу, одну из Борькиных любимых песен: «Ты их лепишь грубовато, ты их любишь маловато, ты одна и виновата, и никто не виноват…»

Филипп дать взаймы денег на выплату задатка, конечно, отказался.

— Нет у меня ничего, — сказал он. — Ремонт делал недавно, все подчистую снял с депозита. Только ты напрасно не веришь Игорю. Он не может обмануть. Кто там тебе что проверял… Глупости все это! Документы чистые. Можешь переезжать.

— Сволочь! Негодяй! Подонок! — закричала Марианна, узнав обо всем. — Олег тут прямо неистовствует. Мы дадим тебе денег! Сколько нужно? И не торопись возвращать! Отдашь, когда сумеешь.

— Я тоже могу дать, — сказала Дуся. — И я приеду к тебе, когда ты будешь передавать деньги риелтору покупателей. Я выясняла: при передаче денег обязательно нужны свидетели, а то потом еще скажут, что ты ничего не отдала.

— Но мне должны вернуть сам договор о задатке, — объяснила Нина.

— Одно другого не исключает, — монотонно отозвалась Дуся. — А Марьяшка уже звонила Фильке.

Звонок, конечно, был совершенно бесполезный.

— Белый, — мрачно сказала Марианна, — а ты, оказывается, законченный мерзавец. Да ты должен был Нинке не одолжить всю эту сумму, а просто дать эти деньги! Вы же ее обманули, нагрели! Ты — крупный рекламный деятель, у тебя свое агентство, а сколько ныне стоит реклама, знают все! И это у тебя нет денег?! Кому ты лапшу на уши вешаешь, подлюга?! Ты купил себе джип, когда ни у кого из твоих знакомых никаких машин нет и быть не может.

Филипп сразу накалился и озлобился:

— Не лезь не в свое дело!

— А почему это оно не мое?! — истерически завизжала Марианна. — Почему?! Оно как раз очень мое! Вот и Олег так считает. Он тут возле сидит и просит передать тебе, что ты сволочь!

— Спасибо за комплимент. А потому оно не твое, что не тебе рассуждать о высоких материях!

— Высоких материй нет. Материя — она всегда низкая! — безапелляционно объявила Марьяшка. — И никогда и ничто материальное не может изменить человека в лучшую сторону.

— Люби ближнего, как самого себя — но не больше! — проскрипел Беляникин.

— Опять кощунствуешь! Видно, еще мало тебя Господь наказал! — И Марианна с торжеством и чувством собственного торжества бросила трубку.

В назначенное для передачи денег утро Дуся и Марианна явились к Шуруповым спозаранку. Расстроенная Тамара Дмитриевна поила их чаем на кухне и выслушивала утешения. Подавленная, плохо соображающая Нина сидела с бабушкой.

— Не переживайте! — говорила Марианна. — Мы можем этот долг от вас ждать хоть год, хоть два! И даже больше. Тут радоваться надо, что вы отделались одними только деньгами. Могли бы по милости Беляникина оказаться вообще просто на улице и стать бомжами.

— А кто он такой, этот Филипп? — спросила Тамара Дмитриевна.

— О, очень уважаемый человек! — воскликнула Марьяшка, лопавшая уже третью розетку смородинового варенья. Аппетит у нее, несмотря на удивительную худобу, всегда был отменный. — Правда, сволочь редкостная… Тамара Дмитриевна засмеялась:

— Но вы ведь хорошо его знаете?

— Хорошо. С плохой стороны… Я тут читала одно интервью с Филькой, где он высказал уверенность, будто этические нормы невозможно формализовать.

— По-моему, здесь он прав, — заметила Тамара Дмитриевна.

Марианна махнула рукой:

— Чего там прав! Вы просто пока не знаете сути. Он заявил, что вводить запрет на показ в рекламе обнаженного тела глупо. Есть реклама, где этот прием не используется, но она часто намного более провокационная и сильнее шокирует. А законодательный запрет обнаженки в подобном случае станет ужасным тормозом. Поэтому рекламщикам требуется самоуправление. Ох, что тогда начнется! Даже представить трудно! Вот тогда и пойдут одни сплошные нюшки по всем каналам! Хотя задача самоуправления, по словам Фильки, — создание инструмента для будущего саморегулирования рекламного рынка. А все моральные границы будут определять там сами специалисты-рекламщики. В России сегодня все компетентные люди — это активные участники рынка, объявил Беляникин.

— А почему же тогда Нина…

— Да потому, что как раз она никогда ничего не знает! — возмущенно закричала Марианна. — Такая уж на свет уродилась.

Тамара Дмитриевна вновь улыбнулась и подвинула молчаливой Дусе печенье.

— Мы вам так благодарны… Нина плачет все время, себя казнит…

— Бедняга! — вздохнула Марьяшка. — Я вам расскажу, как Филька «забавно» себя ведет с родителями. Пришел больной, доживающий последние дни, худой, как скелет, трясущийся отец на кухню — показать мне, как гостье, фотографии их загородного дома. А Беляникин ему раздраженно и нетерпеливо: «Ну, показал? И все, Флегмонтыч, иди к себе в комнату, хватит уже здесь бродить!» Мать что-то ему сказала не так, а его величество Беляникин недоволен, что она его думы и уединение нарушила, и говорит нарочито демонстративно, холодно и с нескрываемым раздражением: «Ираида Ивановна, в чем дело-то?» Я этого наслушалась и думаю: «Ну вот можно ли себе представить, чтобы я, даже в шутку, назвала свою маму Натальей Игоревной? Даже если вдруг буду пьяна в стельку, у меня язык не повернется такое сказать!»

Тамара Дмитриевна вздохнула:

— Но как же Нина…

— Вы ее не ругайте, — вступилась внезапно Дуся. — Она очень хорошая.

— Да знаю я свою дочь! — махнула рукой Тамара Дмитриевна. — Улыбается такой жалкой улыбкой, как человек, несправедливо обиженный грубой жизнью…

Снулая Вероника, которая должна была приехать за деньгами, опаздывала. Игорь и Филипп просто исчезли. Все к лучшему, думала Нина. Иначе пришлось бы с ними разговаривать. А о чем, собственно?

Она начинала нервничать все сильнее, потому что Марианна отпросилась с работы, а Вероника не шла. Нина набрала номер ее мобильного.

— А разве мы договорились на одиннадцать? — удивилась Вероника. — Я думала, на двенадцать… Сейчас приеду. Меня привезут.

И действительно явилась через пятнадцать минут.

— А это кто, простите? — подозрительно спросила она, увидев в комнате Марианну и Дусю.

Они окружили Веронику с двух сторон, строго наблюдая за всеми ее действиями.

— Не бойтесь! Мы вас не покусаем! — насмешливо сказала Марьяшка. — Нина, давай все проверять нам! А то опять… — И она выразительно посмотрела на Веронику, так поразительно напоминавшую хищную рыбу. Хотя морда смазливая…

Получив деньги, пересчитав их и проверив с помощью хитроумной машинки, определяющей фальшивые доллары, Вероника встала и как-то виновато и просительно, с непонятным ожиданием глянула на Нину. Та молчала.

Вероника взяла свой портфельчик и двинулась в переднюю.

— Машинку забыли, — сказала Нина. Вероника удивленно обернулась:

— Что?

— Машинку забыли, — повторила Нина. — Для проверки баксов.

Вероника смущенно вернулась и взяла машинку, оставшуюся на столе. Марианна смотрела насмешливо и недобро, Дуся — с откровенной ненавистью.

— Со мной еще в школе постоянно так бывало: решу задачу совершенно правильно, но задача была про яблоки, а результат я пишу про слонов, — вдруг растерянно и даже заискивающе произнесла Вероника.

Ей никто не ответил.

Когда она ушла, с подругами началась истерика, сдерживаемая до сей минуты с великим трудом. Марьяшка нервно и возбужденно засмеялась.

— А вот если бы эта пара предпочла штрафу все-таки покупку твоей квартиры, то продолжала бы она работать с той же Вероникой?

— Конечно, раз уж начали с ней.

— А если Вероника решила бы умереть?! — И Марианна покосилась на Дусю. — Ева хочет спать, а Вероника хочет умереть. У нее, этой девицы, трусы из джинсов вылезают… Фу! — И Марьяшка брезгливо сморщилась.

— Ну, тогда другую нашли бы. Девочки, а вы знаете… Я нехорошо поступила, нечестно… не сказала вам сразу, кто такой мой покупатель. Боялась вас испугать, а вот подставить не побоялась. — Нина нервно кусала губы. — Мне Вероника рассказала… Но я вообще-то еще раньше отследила этого богатея по Интернету. Он крупная шишка в ФСБ.

Вероника гордилась своим высокопоставленным клиентом. И однажды доверительно поделилась с Ниной:

— Ваш Томилин Белобоку очень не понравился. А уж он людей насквозь видит! Сколько лет в органах!

Нина была тогда потрясена. Этот робкий, трепещущий перед своей женой Александр — из ФСБ?! Быть того не может! Оказалось — правда…

— Ой, напугала! — презрительно скривилась Марьяшка. — Сейчас прямо умрем от страха! ФСБ!.. Да плевать мне на нее, если моя подруга в беде!

Дуся сосредоточенно кивнула:

— Ты права. Иду недавно по улице и вижу огромную вывеску на офисе того самого агентства по недвижимости, где трудится этот Томилин, братец нашего Фильки. И невольно подумала, ну просто-таки само собой пришло в голову: «Ох, нечистое тут, знать, место»…

— Спасибо, девочки, — прошептала Нина и снова заплакала.

Глава 24

С Вероникой Земцовой, по прозвищу Зёма, Борька жил в одной квартире года два, пока Акселевичи не получили отдельную. И, болтая с ней от нечего делать, присматривался к подрастающей юной леди, хотя родители этой дружбы отнюдь не одобряли. Но Борису нравилось их поддразнивать, а потом сделать все в точности так, как они хотели. И показать им, что он всегда подчиняется их мнению, прислушивается к их желаниям. Наивные, доверчивые родители не понимали его игр и забав. А Зёмка… Она была, в сущности, совершенно не нужна Борису, как не были нужны ни Маргаритка, ни Марьяшка, ни Дуся… Борька просто утверждал свое мужское начало, с наслаждением пробовал свою силу, свое могущество — и сильно преуспел в этом.

Кобельки, юные и зрелые, нередко оправдываются вполне справедливым фактом: а ведь бабы сами бегают за нами! И они правы. Да и змий, тот самый, библейский, тоже был прав: только Господь знал правду о реальных последствиях вкушения запретного плода с того самого дерева… А Ева… А что Ева?… Обычная любопытная баба, которой все хочется самой узнать, разведать и выследить.

— Наверное, лучшими разведчиками на земле были бы все-таки женщины, — посмеивался Борис. — Эта их страсть к раскрытию всяческих тайн… Если бы женщины еще научились хоть как-то владеть собой… Властвовать собой, как поучал Онегин Татьяну. Но так и не научились.

Темноглазая девочка, глядящая в упор и всегда с упоением слушавшая Борьку — а как часто именно за этот восторг и благоговение мужчины выбирают себе женщин! — исчезла вместе со своими родителями из жизни Бориса после переезда Акселевичей на новую квартиру.

Но Вероника не забыла Бориса. И постоянно вспоминала его рассуждения.

— Интересно сравнить поведение современных женщин с поступками женщин Средневековья. Вот типичная картина того времени: рыцари сшиблись на турнире, и один другого насквозь проткнул копьем. Но наблюдающие поединок дамы, вместо того чтобы заорать от ужаса или упасть в обморок, восхищенно визжат и хлопают в ладоши.

А как объяснишь такой парадокс? Великие древнеримские поэты — поэты, оставившие след в мировой культуре на века! — спокойно, вместе с другой тамошней публикой, ходили в древнеримский театр любоваться на кровавые бои гладиаторов и на то, как христиан отдают на съедение хищным зверям.

Вопрос можно? Вот претенциозные девицы пишут в объявлениях: «Ищу молодого человека с личным автомобилем». Любопытно, а если у него «Ока» — это считается автомобиль или нет?

Зёма отвечать не отвечала, не знала как, да плюс ко всему тогда еще очень робела, смущалась… Но внимала, стараясь не пропустить ни слова. Все в пространных Борькиных речах казалось ей крайне важным, значительным.

— А вот тебе еще одна небольшая историйка. Байка, так сказать… Ребят из пионерской почетной дружины, которые несли почетный караул, когда младших принимали в пионеры, даже зимой заставляли стоять в одних рубашках и брюках или юбках. Мне мать одного приятеля рассказывала, что была барабанщицей, и однажды стоял ее отряд в декабре, белея на морозе рубашками, алея галстуками и темнея брюками-юбками. А прикол в том, что стояли они возле памятника Карбышеву.

Зёма улыбалась.

— Знаешь, почему олень в брачный период сбрасывает рога? В такой период он хочет показать, что не рогоносец. Пардон…

Потом Акселевичи уехали, байки прекратились. Вероника не раз порывалась найти Борьку, но к отцу с этой просьбой обратиться было нельзя, а пойти в адресное бюро Зёмка постеснялась. Там ведь сразу поймут, что она разыскивает своего парня, и начнут хихикать, переглядываться, шушукаться, смеяться над ней… Нет, это невозможно.

Так все и осталось по-прежнему.

Но Москва — город маленький. И они встретились. Только немного позже.

У каждого — своя дорога…

Борька решил отметить свой день рождения. Все-таки юбилей — тридцатилетие. И созвал всех. Родители и сестра уехали на целый день к дальним родственникам, предварительно все приготовив. Ожидался огромный съезд гостей. Пришли Олег с Марьяшкой, Нина, Дуся, Ленька… Маргаритка позвонила, что не может — увы, дети. Извини, поздравляю, желаю…

Праздновали весело, но расходиться стали рано — Борис был еще слаб после очередного недавнего сердечного приступа.

На завершающем этапе переселились на кухню и остались лишь самые стойкие: Нина, как придворный врач, и Дуся. Она уже встала, чтобы уходить, но Борька начал снова рассказывать и мимоходом затронул следующую тему, прикольно и весьма деловито:

— Я вот тут на днях как-то флиртовал с Марианной… До чего только не додумаешься от безделья! А каждая дурная мысль настойчиво требует своего воплощения.

Не успевшая уйти Дуся, краем уха услышав о Марианне, тотчас бросилась обратно с яростно пылающими глазами:

— Ну-у?! А я хотела уйти как раз на самом интересном месте!.. — И — вся внимание — уселась на табуретку слушать дальше.

Нина махнула рукой:

— Боб, уймись! Не сочиняй! Не морочь нам голову, как ты любишь и умеешь. У Марьяшки есть законный муж. Да и ваш роман давно выгорел, как бревна на пожаре. Слишком много было огня…

— Да, как же Олег? — присоединилась к ней Дуся.

— Законный, — хмыкнул Борис. — Они, эти законные, всегда относятся с презрением к своим свободным братьям. А впрочем, где-то они правы… Зато сама Марьяшка явно стремится к тому, чтобы быть безупречной женой одного, идеальной любовницей другого и, возможно, даже безукоризненной матерью третьего одновременно. И решение существует — это поксибол… «Чем нелепее пункт отправной, тем вывод сильней отдает новизной». Пер Гюнт.

— Тьфу! Идиот! — разозлилась Дуся и снова встала. — Нина, пошли! Пусть он и дальше плетет свои байки и рассказывает сказки дурацкому телевизору! Храни нас, Господь, от глупых дураков, но еще сильнее храни нас от дураков умных!

Они ушли, и тогда вдруг объявился Филипп.

— Прости, опоздал, — виновато замялся он в дверях.

— И опоздал крепко! — хмыкнул Борис. — Гости уже разбрелись и рассосались по домам. Но это даже неплохо. Будет второй акт торжества. Заходи! «Коли я веселюсь, значит, я молодой!» Пер Гюнт.

Филя продолжал глупо мяться.

— Я не один…

— Так заходи вдвоем! И они вошли.

— Вот тебе и вот! — обрадовался Борька. — Старая знакомая! Но пока что совсем не старая.

Растерявшаяся от неожиданности Вероника тоже затопталась на месте.

— Да что же с вами такое?! — заорал Борис. — Вы пришли или уходите?!

— Пришли, пришли, — заторопился Филипп.

Он как раз в тот момент находился на грани развода, метался, мучился, чего-то искал… Кого-то… И кажется, нашел…

Он еще не подозревал, чем грозит ему сегодняшний день рождения…

Дуся и Марианна договорились поехать в агентство к Веронике, где та заведовала отделом, чтобы посмотреть ей в глаза, как объявила Марьяшка.

— И разберемся там с ней тет-а-тет! — злобно заключила она. — Девка из молодых, да ранних.

— Разберемся — это значит убьем или поколотим? — практично уточнила Дуся. — Что брать из оружия?

— На Руси всегда был особенно популярен топор, — пропела Марианна.

— А булыжник — орудие пролетариата? Про него ты забыла?

Марьяшка призадумалась.

— А что? Неплохо… Можно побить ее камнями. Только камней надо много. Целый мешок. Зато после нашего ухода в агентстве недвижимости останется сад камней! Роскошь! Вообще, знаешь, очень надоело жать руки тем, кого хочется отлупить!

— Ты права, — пробурчала Дуся. — Но с такими настроениями надо бороться. А то сядешь! Закон защищает всех. И мерзавцев прежде всего. Ты берешь с собой газовый баллончик?

— Джигит бэз аружия на улицу нэ выходит! — отчеканила Марианна.

Они по-прежнему с трудом переносили друг друга, но Нина… Защитить ее было необходимо. Да и кто же, если не они? «Нас осталось мало…» А также: «Иных уж нет, а те — далече…» И подружились они на время против третьей.

— Мы этой мымре устроим РОДы! — мстительно сказала Марианна.

— Что?! — изумилась Дуся.

— РОДы — разговор, объяснение, драка! — объяснила Марьяшка. — Новая аббревиатура. Не слыхала еще?

Они вошли прямо в кабинет Вероники, не без труда пробившись сквозь охрану. Но уже поднаторевшая в жизненных баталиях и перипетиях Марианна умело вновь распорядилась фамилией мужа, чем ошеломила малость дубоватого охранника, заставив его долго ломать свою тупую голову над загадкой: кто же такой этот всесильный Митрошин? И протащила за собой Дусю.

Вероника, увидев их, побледнела и в упор уставилась неподвижными рыбьими глазами.

— Зёма, привет! — сказала Марианна, усаживаясь без всякого приглашения. — Это ведь тебя так прозвали? Ну, Зёма ты и есть! Самая настоящая!

Дуся взглянула на Марьяшку удивленно. Откуда она выкопала эти сведения?

А Марианна, гордясь собой, продолжала начатую игру:

— Так зачем ты, Зёмка, нашу Нину так подставила? Ведь это твоих рук дело! Ну и еще Фильки, конечно. Но с ним Олег сам разберется.

— А затем! — вдруг крикнула покрасневшая Вероника и вскочила. — Затем! Он любил ее! Ее одну! И вы это прекрасно знаете!

Дуся машинально опустилась на стул и посмотрела на сжавшуюся, как папиросная бумага в кулаке, Марианну.

— Его уже нет… — прошептала Дуся.

— Да, нет! — с вызовом ответила Вероника. — А что это меняет?

Марианна и Дуся молчали. Слишком долго для тех, кто мог дать ответ. И Вероника уже почти торжествовала. Пришли! Заступницы! Сами с ума сходили по Борису… А не знали даже того, что он всегда любил только одну — эту Нину…

— Верно, любил… Все-то ты знаешь… Ну и что? — наконец медленно отозвалась Марианна. — А мы любили его… И ты правильно заметила: это ничего не меняет в наших отношениях. Тебе не понять… Говорят, что женщина всю жизнь любит первого мужчину, но памятью, а не плотью. Память — это наш самый страшный судья, наш бич и наше спасение. Три в одном… А жизнью мы все давно ошпарены… И ты, и она, и я… Ну и что? Что из этого?! У каждого человека есть долг. Тем человек и отличается от животного. И если мы не желаем иметь никаких обязанностей ни перед кем, то сами превращаемся в зверье. А кого он там любил… Не твое это дело, Зёмка, копаться и ковыряться в чужом грязном белье! У тебя в башке с детства неурожай!

— Я хочу задать вам один вопрос… — еле слышно сказала Вероника.

— Задать вопрос, разумеется, можно, но на него, разумеется, можно и не ответить. Знаешь, Борис часто повторял: «Ненависть ненависти рождает любовь, а сомнение сомнения — познание». И еще: «Превосходная должность — быть на земле человеком». Дошло? А жизнь… Она должна быть построена по типу оркестра: пусть каждый честно играет свою партию, и тогда все будет хорошо. И еще… Насчет этих твоих вывертов с Нинкиной квартирой… Отомстить надумала? Ты запомни на будущее, мстительница: никогда не бросай копье, если у тебя не хватит сил отразить ответный удар. А то, что устраивают люди, часто расстраивают обстоятельства. Или другие люди. Поправь трусы, боевитая! Опять вылезли из-под брюк!

Марианна встала — худая, длинная, напряженно вытянувшаяся вверх. Вслед за ней поднялась и Дуся. Вероника, покраснев, смущенно заталкивала край трусиков под джинсы.

— Странное дело, — монотонно заметила Дуся, — самые естественные вещи вгоняют человека в краску, а подлость — никогда! И во всяком звании всегда обязательно найдется своя сукина дочь!

— И сукин сын тоже, — добавила Марианна.

Юлия Ивановна, толком не понимая всего случившегося — да ей всего и не рассказывали, опасались за ее сердце, — чувствовала нехорошее.

— Звездочка моя… — тревожно бормотала она, — какая-то беда у тебя… Я же вижу…

— Нет, бабушка, — бодро отзывалась Нина. — Тебе кажется. У меня все в порядке.

Но старое, измученное жизнью сердце Юлии Ивановны не выдержало. Ей снова стало плохо.

Нина в полуистерическом состоянии колола в вену, никак не могла попасть и нервничала все сильнее. Тамара Дмитриевна помогала, как умела, и твердила:

— Не волнуйся… Ничего… Все обойдется…

— Нет, не могу! — закричала наконец Нина. — Мама, вызывай «скорую»!

До приезда врача Нина начала плакать.

— Это я во всем виновата, мама… Это я вас втравила в эту историю с квартирой! Вы не хотели и не собирались!

— Не казнись, доченька, не надо! — повторяла Тамара Дмитриевна. — Забудь об этом! Как вышло — так вышло. Ни в чем ты не виновата…

— Мама, я постригусь, — неожиданно прошептала Нина.

Тамара Дмитриевна удивилась. Это желание было явно несвоевременным.

— Зачем? Такие волосы… Жалко. — И погладила дочь по голове.

— Ты не поняла… Я в монастырь хочу уйти. Эта жизнь… Она не по мне…

Мать бессильно опустилась на табуретку.

— А как же мы с бабушкой, доченька?… В дверь позвонили.

Приехавшего молодого врача зареванная Нина буквально за руку втащила в квартиру.

— Скорее, доктор! Бабушка умирает!

Он неторопливо прошел в комнату и осмотрел забросанный ампулами стол.

— Вы медсестра?

— Врач я! — закричала Нина. — Терапевт! Только сделать уже ничего не могу! Помогите!

Врач присел на стул возле диванчика Юлии Ивановны…

Через полчаса Нина провожала его, не переставая плакать уже от благодарности.

— Спасибо, доктор, — непрерывно повторяла она. — Спасибо…

Рядом точно так же растроганно плакала Тамара Дмитриевна.

Врач взглянул на Нину:

— Меня зовут Алексей.

Алексей Демьянович, вспомнила Нина. Как он там? Алексей — человек Божий…

— А я Нина…

Он улыбнулся:

— Нина… А когда у вас выходной? Небось вызовов миллионы?

— Нет, я теперь в клинике… Недавно перешла. В Первую градскую.

Алексей просиял:

— С бабушкой будет все хорошо… Я загляну через три дня, в свое дежурство. А что вы делаете в субботу?

Нина недоуменно и внимательно всмотрелась в его лицо. На высоких скулах, очевидно неловко расцарапанных бритвой, остались кровавые бороздки, светлые длинные пряди нежно прильнули к худым щекам… Узкие усталые глаза переполняло тревожное ожидание ответа.

— В субботу? В субботу я свободна…

…Над Николо-Архангельским метался холодный ветер…

Content

Ирина Лобановская
Неземная девочка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24