Поль Махалин

КРЕСТНИК АРАМИСА

Часть первая

ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ЧЕТЫРЕХ МУШКЕТЕРОВ

I

ВЛАДЕЛЕЦ ЭРБЕЛЕТТОВ

На пути от Парижа до Бордо, среди плодородных земель и залитых солнцем равнин, над которыми слышится дыхание соседней Гаскони, где величаво шумят леса и горделиво трепещет озерная гладь, между Барбезье и Жонзаком в 1706 году возвышалось сооружение, походившее в равной степени и на мещанский дом, и на ферму, и на замок, но не бывшее ни тем, ни другим, ни третьим.

На мещанский дом строение походило внешним видом и устройством центральной части: прямо на низенькое крыльцо взгромоздился нижний этаж; над ним располагался второй и последний. Внизу были гостиная, столовая, кухни, а наверху — по две комнаты для хозяев и гостей и две каморки для слуг. Сходство с фермой обнаруживалось в наличии погреба, прачечных, крытого гумна, двора перед этими пристройками и огородов позади них. И наконец, конек на шиферной крыше, флюгеры и двадцатиметровая караульная башня, которая появлялась сразу же, как только свернешь за угол, придавали сооружению сходство с замком.

Барон Эспландиан де Жюссак, любивший затворничать здесь, предпочитал, чтобы его жилище называли не иначе как замком. И хотя соседи ему в этом не перечили — то ли по привычке, то ли из учтивости, а может быть, и не бескорыстно, — мы из зловредности никак не хотим с ним соглашаться.

Выходцы из Жюрансона, Жюссаки вначале жили только шпагой. Некогда разбойники, грабившие на дорогах в царствование Филиппа-Августа и Людовика VIII, возглавившие затем сторонников Филиппа Красивого и Карла V, они стали корнетами и лейтенантами при Франциске I и Генрихе II и капитанами при Карле IX и Беарнце.

Однако удача им изменила, и последнему отпрыску Жюссаков за участие в кампании, проводимой Ришелье по поручению Людовика XIII «для обеспечения безопасности королевской особы и укрепления порядка в государстве», было присвоено лишь незначительное воинское звание.

Бригадир де Жюссак всей душой был предан кардиналу, ради него он дважды рисковал жизнью. Сначала в Париже ловким ударом шпага ему пронзили грудь в одном из поединков между гвардейцами кардинала и мушкетерами его величества, а потом под Ла-Рошелью ядро фальконета раздробило ему плечо при препровождении в окопы этой важной церковной особы, пожелавшей добавить лавры военного предводителя к славе государственного деятеля.

Получив эту последнюю затрещину, бригадир удостоился чести услышать обещание, что по его выздоровлении ему пожалуют звание лейтенанта.

К несчастью, истина — и не раз подтверждавшаяся — в том, что, чем длиннее рука, тем короче память. Ришелье совершенно забыл своего верного слугу, а тот был слишком горд, чтобы напоминать о себе. Роль просителя претила ему.

Потом кардинал умер, умер и король, пришел новый правитель, и появилась новая столица. Людовик XIV не мог простить Парижу, что тот оттолкнул его, совсем еще ребенка, от своей груди в бурные дни Фронды. Став властителем, он с наслаждением мстил и людям и вещам, затем породил Версаль, дабы в наказание лишить старый мятежный Лувр своего высочайшего присутствия.

Эспландиан де Жюссак понял тогда, что прошло время героических битв, великих кампаний и преданных, как бульдоги, слуг, обладавших слепой храбростью, которым зоркие их глаза, казалось, были даны затем только, чтобы улавливать малейшие признаки недовольства на лине хозяина, и затем твердой рукой карать тех, кто это недовольство вызвал.

Прошло время Бесмов, Мореверов, Луаньяков, Витри, Тревилей. Молодому монарху теперь угодны Сент-Эньяны, Данжо, Бонсерады, Лафейяды.

Экс-бригадир был отнюдь не из числа дамских угодников, мастеров на комплименты и поклоны. Шпагу, чья позолота уже была съедена ржавчиной, он повесил на гвоздь и женился на местной девушке, дочери судейского крючкотвора, которая желала стать баронессой и имела приданым вотчину Эрбелетты и некоторую сумму денег.

Не имело смысла со столь скромными возможностями искать успеха при дворе.

Поначалу наш дворянин отказался подражать мелкопоместным соседям, тем, которые, скрывая оскорбленное самолюбие под видом дурного настроения, вопили на всю округу, что если они не требуют местечка при дворе, то только потому, что государь слишком виноват перед ними. И поскольку все они пели одну и ту же песню, то им пришлось сделать вид, что они верят друг другу.

Но вот и Эспландиан заговорил в голос с остальными и кончил тем, что внушил себе, будто дуется на короля и Версаль.

Однако с течением времени некий отблеск ослепительного света, сосредоточенного при дворе, пал и на него, — до его замка доносились слабые отзвуки балетов Люлли, музыка стихов Расина, Мольера, Лафонтена и Буало, знаменитые канонады, утвердившие славу наших армий во Фландрии, Франш-Конте, но ту сторону Альп и на Рейне.

Он услышал о великих победах и великих поражениях, о возвышении Кольбера и падении Фуке.

Имена Фонтанж, Лавальер, Монтеспан, Ментенон так и звенели у него в ушах. Но ничто не могло сокрушить провинциальных привычек де Жюссака, состоявших главным образом в том, чтобы хорошо есть, еще лучше выпивать, выбивать доход из своих земель, а то время, что он не проводил за столом, в поле или в постели, посвящать охоте.

В момент знакомства с читателем нашему герою уже перевалило за девяносто. Его супруга, баронесса, давно умерла, оставив ему сына, — соседи из почтения называли юношу господином баронетом, хотя согласно аристократической иерархии он имел право лишь на титул шевалье, который мы ему и присвоим, не имея, в отличие от друзей его отца, никаких оснований льстить ему.

Старый де Жюссак держался еще твердо и прямо, когда его не мучила подагра. Это был крупный старик с мощной грудью, широкими плечами, массивным лысым черепом цвета кирпича и буйно пылающими щеками, привыкший жить на свежем воздухе и позволявший себе раблезианское поклонение богине-бутылочке.

Густые черные брови барона, нетронутые сединой, нависали тенью над глазами — лета, однако, не погасили в них живости, они так и сверкали огнем среди бурых морщин. Усы и борода, подобно изображаемым в старинных романах на лицах воинов-победителей, топорщились вокруг алчно разверстого рта. Плотный двойной подбородок соединял с тучной шеей лицо старого вояки (или деревенского Бахуса), которое отнюдь не являло рыцаря без страха и упрека и ни в малой степени не отражало преданности и благородства Жанны д’Арк, изгоняющей Генриха VI из Франции.

Что касается баронета, то бишь шевалье, Элиона де Жюссака, законного наследника вотчины Эрбелетты, то ему только что исполнилось девятнадцать. Он обожал отца, тот отвечал взаимностью. Когда старик смотрел на сына, лицо его, мрачное от морщин, словно покрытое тучами, оживлялось заботой и тревогой, и выражение нежности и умиления смягчало суровые черты… Самые разнообразные чувства волновали старого сеньора. Он то начинал скрести затылок, то щипал ухо, то чесал нос или тер подбородок, спрашивая себя: «Дьявольщина, что же мне делать с этим большим мальчуганом?»

Больше всего сеньор де Жюссак любил проводить время в нижнем этаже башни, о которой уже упоминалось в наших записках. Там мы его и найдем, в широком кресле-качалке, возле большого увитого плющом окна, выходящего на парадный двор.

Хотя уже почти столетний старик, этот неутомимый Немврод, при любых обстоятельствах, во всякое время года был одет так, будто собирался затравить оленя, загнать кабана, застрелить волка или поднять лисицу.

Сегодня, как, впрочем, и во все другие дни, на нем был просторный замшевый плащ, местами протершийся и почерневший от портупеи, и панталоны из толстого бурого сукна, скроенные по моде прошлого столетия. Серая полотняная рубашка, обтягивающая довольно выпуклый живот, выглядывала из-под плаща, украшенного кожаным поясом со стальной пряжкой. На столе лежала фетровая шляпа, выгоревшая на солнце и неоднократно омытая дождями, а рядом — хлыст, охотничий рог, нож и замшевые перчатки с широкими отворотами. Казалось, ревностный охотник сейчас помчится верхом в лес; вот только шерстяное одеяло, в которое были закутаны его нош, и пирамида подушек под ними, свидетельствовали о том, что подагра удержит его дома.

Владелец Эрбелеттов, впрочем, научился относиться к болезни с философским терпением. Страдания не мешали ему завтракать с отменным аппетитом, и теперь наступило между приступами время послеобеденного сна, когда лицо старика не выражало ничего, кроме удовлетворения от легкого приема пищи.

Было начало июня. Колокола в селениях, рассыпанных по долине, звали к обедне. Стоял изнуряющий зной. В Эрбелеттах еще отдыхали. Скотник, пастух и четыре мальчишки-пахаря с утра работали в поле, управляющий Требюсьен отлучился по поручению юного хозяина; и если бы не Маргай, служанка, выполнявшая всю домашнюю работу, а в настоящий момент мывшая посуду, мурлыча себе под нос народную песенку, если бы не лошадь, чей топот слышался на конюшне, не голуби, ворковавшие на крыше хлева, не куры, клевавшие что-то на «парадном дворе», не утки, с кряканьем возившиеся в канавках, замок походил бы на дворец Спящей Красавицы, о котором Перро только что написал красивую сказку.

Внезапно ворота конюшни распахнулись, и появился молодой человек, он вывел под уздцы славную молодую лошадку и с легкостью оседлал ее.

Несмотря на недюжинную силу, это был стройный и элегантный юноша с добрым и мужественным лицом, прекрасными белокурыми волосами, чистыми голубыми глазами, и с золотистым пушком на едва тронутых загаром щеках. На нем ловко сидел костюм для верховой езды, шитый из серого сукна и дополненный бурыми крагами и широкополой соломенной шляпой.

Шум разбудил барона.

Он выглянул из окна, и лицо его озарилось безмерной нежностью.

— Вы уезжаете, Элион? — ласково спросил он.

Молодой человек обернулся и снял шляпу.

— Сударь, — ответил он столь же нежно, сколь и почтительно, — не позволите ли вы мне посетить Шато-Лансон, чтобы проститься с мадемуазель Вивианой?

— О! Как я мог забыть! Послушайте, ведь сегодня эта юная девица покидает нас!

— Да, сударь. Она едет в Версаль — герцогиня Бургундская оказала ей честь, пригласив к своей персоне.

— Ну а как же, — пробормотал старик не без некоторой горечи, — господин де Шато-Лансон имеет прочное положение при дворе… Грех отказываться от такого предложения… Между прочим, господин де Шамийяр, этот угрюмый судейский, завоевал милость короля умением играть на бильярде. — И он дружески махнул рукой: — Ну, поезжайте, шевалье, и возвращайтесь скорее… Берегите Ролана… Не забывайте, что это лучшая лошадь в нашей конюшне.

— О нет, сударь, я дождусь Требюсьена.

— Где же он?

— Я послал его в деревню за букетом для мадемуазель Вивианы. — И молодой человек весело добавил: — Немало растет овощей в Эрбелеттах, а вот цветов днем с огнем не сыщешь!

— Да, к сожалению, это так… Лучший подарок дворянина даме сердца — конечно же, несколько цветков.

Барон с улыбкой откинулся в кресле и, не сводя глаз с сына, спросил:

— Стало быть, если не ошибаюсь, в вашем сердце царит мадемуазель де Шато-Лансон?

— Да, отец, — серьезно ответил юноша.

Он привязал лошадь у ворот конюшни, подошел к раскрытому окну, откуда выглядывал старый сеньор, походя на портрет в раме, и облокотился на оконный проем.

Отец продолжал:

— Вы ее любите?

— Всей душой.

— А она вас?

— Тоже.

Господин де Жюссак лукаво погрозил юноше пальцем.

— О-хо-хо, шевалье, уж очень вы скоры на утверждения…

— Сударь, я говорю лишь то, что нежная подруга повторяла не раз. Да, мы любим друг друга и поклялись всегда быть вместе. Впрочем, я не предполагал, что барон де Жюссак может обидеть девушку знатного происхождения, а заодно и своего наследника, усомнившись в искренности их чувств.

Барон тряхнул головой.

— Тогда, бедные дети мои, какой же горький хлеб, замешанный на разочарованиях, предстоит вам вкусить с лихвой! — Он погладил белокурую голову сына. — В особенности тебе, несчастный мой мальчик.

— Мне?

— Взять хотя бы то, что прекрасная Вивиана решилась расстаться с тем, кому хочет отдать свое сердце.

— По-вашему, было бы лучше, если бы она воспротивилась исполнить приказание отца, волю короля, обязанность, возложенную на нее рождением и общественным положением?

— Я не говорю этого, шевалье, но не могу не вспомнить о пословицах, которые, как известно, отражают народную мудрость. Одна из них утверждает, что отсутствующие всегда неправы, а другая гласит: с глаз долой — из сердца вон.

— И вы думаете…

— Не думаю, а знаю, как быстро забывают при дворе; и знаю по своему опыту, чего там стоят обещания и как выполняются клятвы.

Увлеченный воспоминаниями, барон продолжал:

— Покойная королева Анна Австрийская, отвергшая знаки внимания великого кардинала и противившаяся любви герцога Бекингемского, — так вот, Анна Австрийская, говорю я, эта дочь короля, вдова короля, мать короля, забыла гениального человека и всеобщего любимца женщин, чтобы слушать косноязычие корыстного болвана и труса Мазарини.

— Вивиана не принцесса, сударь!

— Нет, но она женщина, шевалье.

— Пусть так, но я уверен, она будет ждать.

— И чего, позвольте вас спросить?

— Что мы встретимся и родители благословят на наш союз…

— Вы прекрасно знаете, Элион, что я никогда не стану препятствовать вашим планам. Но вы, конечно, понимаете, что без господина де Шато-Лансона… Я ни за что на свете не хотел бы подвергнуться унижению отказа. Граф удачлив, имеет житейскую хватку, доверие и поддержку господина де Шамийяра. У него есть все основания желать зятя, занимающего высокий пост в правительстве или в армии.

— Вот я и стану этим зятем, — парировал юноша с непоколебимой уверенностью.

— Вы!

— С помощью провидения, терпения и шпаги.

— О, вы убаюкиваете себя надеждой…

— Я пройду тот же путь, что и другие… Почему нет? Разве дозволено терять надежду дворянину, призванному служить стране и государю?

Господин де Жюссак вздрогнул всем телом, как если бы наступил босой ногой на змею.

— Вы желаете стать солдатом? — выдохнул он.

— Вы этого не допускаете? — вопросом на вопрос ответил Элион.

Голос старого барона дрогнул.

— Значит, вы решитесь меня покинуть? О нет, только не это!.. — с горечью воскликнул старик и резким движением руки словно отринул эту страшную мысль.

Молодой человек склонился к отцу и заговорил твердым голосом:

— Как же так, сударь? Вы не подумали, что однажды настанет день, когда король и Франция спросят с сыновей небольшую долю того, что отцы расточали без меры, — преданности и мужества?.. Французские армии были слишком удачливы на полях сражений, но не исключено, что будущее готовит сюрпризы и разочарования… И тогда король будет нуждаться в нас, детях Франции.

Старик опустил голову.

— Да, — пробормотал он, — это верно. Фортуна устает благоволить к одним и тем же знаменам… Ясно еще и то, что в вас проснулся воинственный дух, отличающий породу Жюссаков… Но знаете ли, Элион, что я не настолько богат, чтобы купить роту, и что вы будете прозябать в небольших чинах и ваш удел — алебарда сержанта?

— Но я недолго буду носить эту алебарду!.. Лицом к лицу с врагом, среди пик, под огнем мушкетов и пушечной картечи я надеюсь добыть себе аксельбанты лейтенанта или диплом капитана.

Молодой человек выпрямился, глаза его блестели, голос окреп — мужчина да и только!

— Война — лотерея, а выигрывает самый стойкий! — заключил он.

— Но проиграть можно жизнь, — печально вздохнул барон. И добавил еще печальнее: — Ах, какие неблагодарные дети! В них души не чают, преподносят все на блюдечке, холят и нежат, только бы были рядом, мечтают найти в них опору в немощной старости… И вот однажды дети, словно обретя крылья, становятся движимы лишь одним желанием, одним безумством — улететь далеко из родного гнезда, где их окружали заботой и любовью.

— Неблагодарный, я?

— Да, и эгоист…

— За что такой упрек?

— Вы его заслужили, сударь… Можно ли думать только о себе?! Что же касается вашего бедного отца… — проговорил он сдавленным голосом. — Бросьте меня, уезжайте, я не держу вас больше… Погибайте, если вам так хочется!.. Ей-богу, глупо беспокоиться. Мне-то не придется плакать о вас, уж это точно… Ваше бессердечие загонит меня в могилу, в которой я уже и так стою одной ногой.

Элион запрыгнул на подоконник и, очутившись в комнате, упал к ногам старого отца. Веки юноши распухли от слез, судорога сжимали горло.

— О сударь! — взмолился он. — Ради бога, не говорите так! Разве я эгоист?.. Разве я неблагодарный сын!.. Чтобы заслужить ваше уважение и любовь, клянусь, я откажусь от всех своих планов, от всех мечтаний и надежд, останусь подле вас, здесь, навсегда, навсегда!

Старик был растроган, суровый его взгляд смягчился. Он привлек сына к груди и с невыразимой нежностью, которой вряд ли можно было ожидать от старого огрубевшего солдата, обнял его.

— Поцелуйте меня, — сказал он, — вы хороший сын.

Элион в порыве чувств горячо поцеловал отца.

— Отец!.. Дорогой отец!

На лицах обоих светилась нежность.

— О, я не требую от вас, — проговорил сеньор, — жертвы, к которой призывает сыновья любовь, и не прошу провести возле меня долгие годы, отпущенные вам Небом… Прошу только не покидать Эрбелетты, пока я не закрою глаза… Будьте уверены, счастливая минута избавления не заставит себя долго ждать!..

— Сударь, как вы жестоки! — воскликнул юноша, рыдая.

Владелец замка снова обнял сына.

— Не огорчайтесь, Элион, — продолжил он. — Не для того я говорю все это, чтобы опечалить вас. Но все же нам следует обсудить возможность разлуки. Черт возьми! Я только хочу сказать, что не будете вы вечно чахнуть в этом забытом богом медвежьем углу, потому что я не собираюсь застревать на этой земле надолго…

— О господи, нет же!..

— Ну-ну, будьте мужчиной, шевалье! Мы ведь, слава богу, не сейчас же прощаемся навеки! Черт побери! Господь еще даст мне немного времени, и я увижу, как вы отточите ум и наберетесь сил, чтобы перенести все тяготы походов.

Старик добродушно рассмеялся:

— Кстати, не забывайте, что пора ехать прощаться с мадемуазель Вивианой… Слышите, вас зовет Ролан? Скотина теряет терпение.

Юноша ударил себя по лбу.

— Ах, боже мой, вы правы!.. Как бы не опоздать в Шато-Лансон!.. Да и букета все нет и нет…

Но в следующее мгновение он радостно воскликнул:

— А вот, наконец, и Требюсьен!

Старый слуга, одетый в ветхую ливрею с обтрепанными и тусклыми галунами, входил во двор. Молодой барон подбежал к нему, выхватил у него из рук большой букет и, живо вскочив в седло, крикнул отцу:

— Вы отпускаете меня, сударь?

— Да, шевалье, но возвращайтесь скорее. Знайте, что я теряю аппетит, когда вас нет рядом во время обеда.

Элион кивнул и помахал рукой. Лошадь пустилась во весь опор.

Господин де Жюссак проводил сына взглядом до дороги, что белесой лентой извивалась между двумя рядами могучих стройных тополей.

Всадник пришпоривал и хлестал лошадь, что явно свидетельствовало о его крайнем нетерпении, и животное, приученное к неторопливому аллюру, раздувая ноздри, мчалось теперь галопом, как фантастический боевой конь возлюбленного Леноры, о котором Бюргер напишет балладу более чем через полвека.

II

ПУТЕШЕСТВЕННИК

— Господин барон!

— Что такое?

Перепуганный старый слуга стоял перед окном.

— Что за физиономия у тебя, мой бедный Требюсьен? — взволновался сеньор. — Уж не приключилась ли какая-нибудь катастрофа с тобой в дороге?

— Не то чтобы катастрофа, сударь, но происшествие не из приятных, правда, не со мной — почтовая карета опрокинулась в канаву с небольшого косогора в четверти лье отсюда.

— А пассажиры?.. Ранены?.. Погибли?..

— Слава богу, отделались конфузом, хозяин и слуга. Чудо еще, что они не разлетелись на мелкие кусочки. Ведь оба такие сухопарые и легкие, что довольно было бы слабого порыва ветра, чтобы их унесло, как пыль.

И честный Требюсьен с развязностью, заслуженной более чем полувековой безупречной службой, добавил:

— А ведь они, господин барон, похожи на двадцатилетних не более, чем мы с вами!

— Ну, прямо Мафусаил и его слуга! — рассмеялся владелец замка.

— Кучер нашел людей в деревне, карету подняли, и путешественников я, господин барон, пригласил отдохнуть в замке. Надеюсь, что вы за это на меня не будете в обиде?

— Нет-нет, что ты, черт побери! Ты правильно сделал. Где же эти бедолаги?

— Идут за мной. А вот и они! Поглядите-ка, еле нога переставляют…

— Это ты о них, дуралей? О дьявольщина, я со своей подагрой еще менее проворен…

В липовой аллее, ведущей к замку, показалось двое мужчин. Тяжело ступая, они медленно продвигались вперед, один из них — без сомнения, хозяин — опирался на длинную палку.

— Эй, Маргай! — позвал барон служанку. — Открывайте столовую, готовьте закуски! Гости, которых нам посылает случай, должно быть, проголодались. Надо бы им подкрепиться, прежде чем они снова пустятся в злоключения, преодолевая зной и усталость.

Обернувшись к Требюсьену, он крикнул:

— Подкати-ка меня к двери, милейший! Дворянина нужно встречать у входа.

Гость со слугой уже приблизились к крыльцу. Это был старик, казалось, перешагнувший последние рубежи человеческого возраста: морщинистый, как печеное яблоко, заскорузлый, ветхий, как мумия, он был так худ, что кости грозили продырявить богатый дорожный костюм из черного бархата, украшенный гагатом. Не менее дряхлый слуга имел осанку почти монашескую.

Незнакомец снял шляпу.

Господин де Жюссак приподнялся в кресле.

— Прошу извинить меня, сударь, — сказал он, — что не встретил вас перед въездом в мои владения: болезнь, приковавшая меня к креслу, помешала исполнить долг вежливости.

— Что вы, что вы, это вполне понятно, — ответил гость тихим, надтреснутым голосом. — Я слишком хорошо знаю по собственному опыту о некоторых возрастных хворобах, угнетающих наше несчастное тело, и мне известно, к чему это порой принуждает.

Последовали взаимные приветствия. Затем барон спросил:

— Сударь, кого имею честь принимать?

— Шевалье д’Эрбле к вашим услугам, сударь.

— Барон де Жюссак рад вашему посещению.

Они еще раз раскланялись. Путешественник продолжал:

— Постараюсь не злоупотребить вашей любезностью, я распорядился, чтобы карету починили как можно скорее.

— Как вам будет угодно, господин шевалье. Но не окажете ли милость отдохнуть в моем доме и выпить чего-нибудь прохладительного?

— Не могу отказаться от столь сердечного приглашения… — снова поклонился прибывший и, растянув в улыбке беззубый рот, добавил: — Только позвольте предупредить вас, что за столом у меня жалкий вид человека, поглощающего только аромат блюд и букет вин… Sabrietas initium sapientiae[1], главным образом у людей нашего возраста… Хочешь жить долго — научись воздерживаться.

— Требюсьен, — приказал барон, — проводите нас в столовую. — И, указав на слугу гостя, распорядился: — А потом займитесь этим молодцом. И позаботьтесь, чтобы в кладовых всего было достаточно.

Барон де Жюссак и шевалье д’Эрбле сидели друг против друга. Трудно найти что-либо более несхожее, чем физиономии этих стариков, находящихся почти в равных летах.

Барон с его лысой головой, блестящим черепом и висками, на которых от малейшего волнения вздувались голубоватые вены, с лицом в красных пятнах, с блестящими и дерзкими глазами, со всей его грузной фигурой в охотничьем костюме, внешне вполне походил на мелкого офицеришку, ставшего по воле случая сельским дворянином. Конечно, он был потомком одного из лучших родов в этих краях, но, признаться, довольно опустившимся потомком.

Шевалье же имел наружность весьма загадочную. Орлиные черты его лица образовывались как бы из ломаных линий. Широкий лоб, изборожденный морщинами, скрывался под белоснежными волосами, которые густыми прядями спускались на воротник — так носили еще при покойном короле. Искривившийся беззубый рот, обрамленный взъерошенными усами и эспаньолкой (как на портретах Ришелье), изображал съеживающуюся линию, похожую на шрам. Веки, длинные и вялые, прикрывали потухшие блеклые глаза.

Глядя на это тело, свободно плавающее в одежде, на тонкие, как спички, ноги в шелковых чулках, бескровные руки в дорогих кружевах, на впалые щеки, острые скулы, тонкие губы ниточкой и длинный и острый подбородок, так и хотелось сказать: «Вот умирающий, который, бредя на погост, ловит солнечные лучи».

Но когда мысли о любви или ненависти, когда волна сочувствия или вспышка гнева выпрямляли его стан, согнутый как угломер, и зажигали тусклое стекло его взгляда, тогда этот призрак снова оживал под напором воли и страсти, и те, кто имел с ним дело, нередко чувствовали себя так, будто они сами были причиной этого гнева.

— Ну что ж? — начал господин де Жюссак решительно. — Уничтожим этот пирог?

— Прошу вас, не делайте ничего специально для меня.

— Отказываетесь принять бой? Тогда вспорем ножом этот окорок!.. Неужели отказываетесь? Дьявольщина!.. Господин шевалье, мне кажется, вы можете утолить голод конопляным семечком, как птичка в клетке.

— Господин барон, философ Сенека утверждал, что слишком сытная пища гибельна для здоровья и мозгов. Я вам не говорю это по-латыни…

— И хорошо делаете, черт меня дери! Все равно не понял бы, имея такое брюхо… Да провались этот Сенека! Набитый был дурак!.. Хотя, думаю, несварением желудка он не страдал.

Барон протянул руку к бутылке:

— Но согласитесь, по крайней мере, что вино — молоко для стариков!

— Пожалуй… Скорее это их слезы!.. Да, это слезы!

— Те самые слезы… О нет, крупнее!.. Это слезы зятя, потерявшего тещу, или мужа, потерявшего жену…

Отпустив сию шутку, отец Элиона коснулся кубком кубка гостя.

— Пью за вас, господин шевалье.

— А я за вас, господин барон.

Путешественник едва пригубил из полного бокала. Хозяин же опрокинул свой прямо в горло. Потом с нескрываемым любопытством, что зачастую делает провинциала нескромным, спросил:

— Итак, вы только что из Парижа?

— Да. И отправляюсь в Мадрид — через Бордо и Байонну, Нант и Бель-Ильский пролив, сделаю крюк, чтобы обнять друзей и исполнить долг.

— Вспоминают еще кардинала в Париже?

— Кардинала? Какого кардинала? Мазарини умер почти сорок шесть лет назад!

— Подумаешь, Мазарини! Я говорю не об этом болване, шуте и сквалыге. Я о другом, прежнем, моем хозяине. Кардинал-герцог, истинно великий, знаменитый, единственный! Тот, в чьей гвардии я служил в звании бригадира.

Шевалье д’Эрбле с удивлением поднял глаза на барона.

— Вы служили в гвардии его преосвященства? — воскликнул он.

— Честное слово, да, вот уже более шестидесяти лет тому назад. Мне тогда минуло двадцать шесть или двадцать семь. При осаде Ла-Рошели я был тяжело ранен, а чуть раньше едва не погиб возле монастыря Босоногих кармелитов от великолепного удара шпагой, который мне нанес один кадет из Гаскони.

Длинные брови изумленного путешественника поползли вверх, и он, внимательно рассматривая собеседника, повторил несколько раз:

— Удар шпаги!.. Кадет из Гаскони!.. Монастырь Босоногих кармелитов!..

Господин де Жюссак поставил локти на стол и, радуясь возможности выговориться и вспомнить доблестную юность, продолжал:

— Ведь вот какая штука получилась. Быть может, вы не знаете, что гвардейцы его преосвященства не ладили с мушкетерами короля… Знаете? Ну, стало быть, знаете и то, что тогда указами запрещались дуэли. Свирепые были указы, которые кардинал предписывал нам уважать, несмотря на приставания этих бешеных бретёров из роты Тревиля, которые по каждому пустяку хватались за шпагу…

Однажды я патрулировал по улицам с четырьмя своими товарищами — Бикара, Каюзаком и двумя другими. Так вот, приезжаю я к Босоногим кармелитам… Знаете этот монастырь за Люксембургским дворцом? Странное такое здание без окон, а вокруг луга, луга — как бы продолжение Пре-о-Клерк… Так вот эти-то луга и служили обыкновенно для поединков людям, не любившим терять время…

Были там три проклятых мушкетера, один из них собирался сразиться с гасконцем, моим земляком и тоже совсем еще юным… Как же его звали?.. Я ведь знал его имя, но… Подождите… подождите…

— Д’Артаньян, не правда ли? — спросил гость.

Теперь настала очередь рассказчика удивляться.

— Верно! Д’Артаньян… Но откуда вы знаете?..

— Об этом позже. Продолжайте, ради бога! Вы меня заинтриговали в высшей степени!..

— У противника д’Артаньяна странное было имя… Название реки или края. Нет, кажется, горы.

— Атос, — сказал путешественник.

Барон опять широко раскрыл глаза.

— Атос, да, действительно, черт меня подери, если это не так… Дворянин тот имел этакие утонченные манеры, точно у самого короля… Еще был с ними огромный толстый парень, здоровый, как башня, и сильный, как Милон Кротонский…

— Портос!

— А еще маленький, нежный, тонкий, как барышня, который, говорят, носил сутану…

— Арамис, — промолвил гость со сдержанным смешком.

Господин де Жюссак заерзал в кресле.

— Чертовщина, это точно… Атос, Портос и Арамис… Вы подумайте! Повторите, прошу вас!

— Нет-нет, продолжайте… Пожалуйста, закончите рассказ! Я расскажу в свою очередь.

— Ну, я, как патруль, совершенно естественно приказываю им вложить шпаги в ножны. Они не желают. Мы их атакуем… Проклятому гасконцу этого недостаточно, он вместе со своими противниками принялся за нас…

— Значит, на равных…

— Да. Ну, у нас был убит Каюзак, ранен Бикара и выведены из строя двое других.

— А вы?

— Пережил все муки ада, защищаясь от этого дьявола д’Артаньяна, который, как мне сначала показалось, был легкомысленным мальчишкой… Ловкий и прыгучий, он пренебрегал всеми правилами: ежеминутно отскакивал, атаковал со всех сторон, метко отбивался — и при этом был необыкновенно горяч… Мне все это надоело, и я решил покончить с ним одним мощным ударом. Но он опередил меня и, в то время как я поднимался, скользнул, как змея, под моей рукой и нанес сильный и верный удар — шпага пронзила мне грудь.

— И вы вернулись с того света? Примите мои поздравления, господин барон! Редко люди могут похвастаться, что пережили такой укус.

— Вы хорошо знали д’Артаньяна?

— Очень хорошо.

— А Атоса?

— Тоже.

— А Портоса?

— И того и другого.

— А Арамиса?

— О, этот, — загадочно протянул шевалье, — всегда был, есть и будет самым дорогим из моих друзей.

— Выходит, он еще жив?

— Да, господин барон, и счастлив воспользоваться случаем пожать сегодня руку своему давнему и доблестному противнику.

Господин де Жюссак взглянул на гостя, еще не вполне понимая смысла его слов. Потом, всплеснув руками, воскликнул:

— Вы!.. Вы — Арамис?..

— Тот самый.

И так как хозяин замка, наклонившись вперед и уперев руки в колени и вытаращив глаза, с открытым ртом уставился на него, бывший мушкетер продолжал с горькой усмешкой:

— Боже правый, да, это я. Вот что осталось от Арамиса, блестящего кавалера с гибким станом, черными огненными глазами, розовыми щеками, который смеялся, чтобы показать ровные зубы, любил запустить длинные пальцы в роскошные белокурые локоны и щипал себя за мочки ушей, чтобы они были нежно-розовыми и прозрачными… Развалина!.. Немощное, дряхлое, сгорбленное создание!.. Скелет, гримаса, карикатура на прошлое… И все это при том, что убогое тело чувствует еще силы, а сердце сохранило все стремления юности и всю энергию зрелого возраста!.. Ах, барон, дорогой барон, есть люди, которые не должны бы никогда стареть!

— Арамис, — медленно выговорил барон, — вы действительно — Арамис!..

— Вы больше не сомневаетесь?

— Право, нет! Чтобы в этом убедиться, достаточно вас увидеть и услышать.

Барон глубоко вздохнул.

— Да, черт подери! Какая перемена, господин мушкетер!

— Скажите — какое несчастье, господин гвардеец!

— Ах да, конечно!.. Но ведь прошло более полувека.

Они замолчали. Затем господин де Жюссак раскрыл объятия и заморгал, чтобы скрыть сентиментальные слезы.

— Обнимемся, дружище! — воскликнул он с чувством.

Старики дружески обнялись. Барон сжал гостя с такой силой, что тот не выдержал и воскликнул:

— Тише, эй, тише! Не забывайте, что я довольно слаб! — И высвободившись из объятий, откинулся в кресле и, отдуваясь, добавил: — Ну, точь-в-точь Портос!

III

ГЛАВА О ТАЙНАХ

Теперь они сидели друг подле друга и вели неторопливую беседу, дав волю сантиментам, будто никогда и не были ни в каких других отношениях, кроме самых дружеских.

— Так, стало быть, — спросил барон, — мой кадет из Гаскони умер?

— Да, после того как поразил дворы Франции и Англии неслыханными подвигами, снискал почет и уважение, был щедро осыпан милостями короля. Капитан-лейтенант мушкетеров, кавалер ордена, накануне получивший маршальский жезл, господин д’Артаньян умер как истинный солдат: был убит пушечным ядром при осаде, где-то во Фландрии.

— А Атос?

— Граф де ла Фер, скрывавшийся под этим именем во время войны, не смог пережить потерю друга. Он умер как дворянин и христианин.

— А Портос?

Тень пробежала по челу Арамиса.

— Не спрашивайте меня о Портосе, — ответил он, отирая пот со лба. — Я отклонился от намеченного пути именно для того, чтобы преклонить колени у гранитной плиты, омываемой океаном, где почил во мраке этот титан доброты, чести и мужества. И еще для того, чтобы обнять его сына.

— А! Так достойный Портос оставил сына!..

— Прекрасного и храброго малого, сильного и честного, которого за воинскую доблесть его величество сделал губернатором острова Бель-Иль и графом де Локмариа… Но поговорим же о вас, барон! Послушайте-ка, вы ведь сняли ратные доспехи?

— По правде говоря, да. Оправившись от раны под Ла-Рошелью, я решил жениться и продолжить род.

— И после никогда уже не служили при дворе?

— А зачем, право? Пришел новый король. Люди, вещи — все изменилось. Я освободил место более молодым, более алчным и хитрым.

— И счастливы вы, что стали их противоположностью?

— Очень счастлив. Я научился смирять свои желания и довольствоваться тем малым, что имею. Здесь у нас считают богатыми тех, у кого есть рента в две тысячи экю в год, как у господина де Шато-Лансона, отца мадемуазель Вивианы.

— Так, значит, есть мадемуазель Вивиана?

— Издеваетесь, шевалье?

— Нет, что вы! Восхищаюсь: лазурь ваших небес не замутнена ни малейшей тенью облаков…

— По крайней мере, финансовыми бурями лазурь моих небес явно не омрачена. Но речь идет не обо мне, а о моем сыне Элионе.

— О сыне?

— Которому пошел двадцатый год; замечательный юноша: хорошие манеры, хорошие мысли и в данный момент чертовски влюблен.

— Без сомнения, в эту мадемуазель де Шато-Лансон.

— Угадали. И сейчас он гостит у нее, иначе я бы вам его представил.

— Прекрасно! И что вы намереваетесь делать с этим взрослым мальчиком с отличными манерами, хорошими мыслями и чертовски влюбленным в данный момент?

Барон дернул себя за подбородок, щипнул за нос и за ухо, поскольку он и сам задавал себе этот вопрос.

— Вы коснулись, — вымолвил он, — моего самого больного места, и я хотел бы спросить у вас совета…

— Пожалуйста, барон, пожалуйста… Мой опыт к вашим услугам. Так что же умеет делать ваш сын Элион?

— Во-первых, — с некоторой болезненной гордостью отозвался барон, — он умеет твердо стоять на ногах и четко видит цель…

— Это уже кое-что, — сказал собеседник с невозмутимым хладнокровием.

— Согласны?.. — воскликнул довольный хозяин замка. — Прибавьте к этому то, что он стреляет из ружья, как мы с вами. А я, между прочим, приношу с охоты до двадцати бекасов.

— Браво!

— Он ездит без седла на самых строптивых лошадях. Каково? Право, мой сын искусный наездник! Настоящий наездник!..

— Великолепно. Сей талант пригодится ему в жизни.

— Наконец, еще совсем малышом, едва ему исполнился год, он получил от меня маленькую шпагу и с тех пор ни единого дня не провел без занятий по фехтованию, упражняясь по несколько часов в день и делая отличные успехи…

— Стремясь к совершенству…

— Маленькая шпага превратилась в длинную рапиру, худые коленки — в пружины, рука обрела железную хватку, и ребенок стал таким молодцом, что может день напролет простоять на карауле, опираясь на левую ногу и держа правую руку у груди, — есть такой способ, который, между нами говоря, стоит любого другого.

Арамис многозначительно покачал головой, однако тут же на бледном его лице появилась ирония.

— Прекрасно, — сказал он. — Хочу сказать только одно, господин барон: думаю, что воспитание этого гения фехтования, охоты и езды верхом продолжалось, даже когда настало время учить его читать…

— Как вы можете? Элион бегло читает и прекрасно пишет. Соседский кюре был его учителем. Есть даже некий Плутарх, которого он читает в оригинале, и некто Квинт Курций, которого он грозится перевести без подготовки.

— Великолепно! Отдайте его мне!

— Кого, позвольте?..

— Вашего сына.

— Элиона? Зачем?

— Сначала сделаю его своим секретарем.

Экс-бригадир обиженно надул губы:

— Черт возьми, но я протестую… Мы — дворяне шпаги!

Арамис с сожалением взглянул на Эспландиана.

— Барон, — сказал он, — клянусь, что дипломатическая карьера совсем не унижает человека.

Жюссак принялся крутить усы.

— Дипломатия? Возможно… Но иметь профессию, которой не понимаешь… Мне кажется, парень скорее полюбил бы мушкет, чем перо…

— Он желает быть солдатом?

— Боже мой, в армии скорее заработаешь тумаков, чем золотых луидоров. Но он вбил себе в голову, что это случай наколоть воинское звание на острие шпаги и добиться Вивианы!

— Ну что ж, посмотрим, как молодой человек проявит себя в армии. Благородная кровь вряд ли обманет…

— Да, но вы-то знаете, каково служить, если тебя не поддерживают при дворе…

— Пустяки. Поручим его де Катина, де Вильяру или де Вандому…

— Вы знакомы с этими знаменитыми военачальниками?

— И не только с ними, но и еще кое с кем, чья помощь отнюдь не будет бесполезна нашему юному другу. Среди них, например, господин де Шамийяр…

— Военный министр!

— Мадам де Ментенон…

— Настоящая королева Франции!

— А отец Ле Теллье…

— Новый духовник его величества!

— А значит — король короля, — сказал Арамис твердо.

Барон не успевал удивляться.

Потом стало так тихо, что слышно было, как вдалеке звенят бубенцы, свистает кнут и грохочут колеса приближающейся кареты.

Вошли Требюсьен и слуга путешественника.

— Монсеньор, экипаж готов, — объявил последний.

— Монсеньор! — повторил де Жюссак, подскочив в кресле.

— Жду приказа вашего превосходительства, — подхватил слуга.

Барон воздел руки.

— Превосходительство!.. Чертовщина! Уж не сплю ли я?

Гость положил руку ему на плечо.

— Извините меня, Жюссак, — сказал он фамильярно-покровительственным тоном, — шевалье д’Эрбле, или, если вам угодно, бывший мушкетер Арамис, теперь герцог д’Аламеда, чрезвычайный посол его католического величества при правительстве Версаля; имею звание гранда и ожерелье.

Каждое слово ударом молота отзывалось в голове де Жюссака.

— Герцог!.. Звание гранда!.. Ожерелье!.. — бормотал он, ощупывая себя, как бы сомневаясь в действительности происходящего. Собеседник ответил поощрительным, хотя и несколько высокомерным, жестом.

— Успокойтесь, барон, пора прощаться. К сожалению, у меня более нет времени вас удивлять и задерживаться для пространных объяснений. В заключение скажу, что в Эскуриале я тайный посланник французского короля и советник его внука Филиппа V. Отсюда явствует, что связавшего со мной свою судьбу ждет довольно завидная участь и немалое количество бриллиантов. Доверьте мне сына не мешкая. И не забудьте, что д’Артаньян, который был всего лишь потомственным кадетом, умер с рукой на жезле голубого бархата, украшенного золотыми геральдическими лилиями.

— Ха! — воскликнул барон, ощущая прилив гордости. — Мой Элион действительно из того теста, на котором замешивают маршалов Франции. Были среди них и с более скромными талантами…

Путешественник поднялся с места.

— Базен! — приказал он. — Трость и шляпу!

Старый слуга, почтительно кланяясь, передал ему вещи. Лошади во дворе били копытами, в седле ждал форейтор, насвистывая старинную народную песенку.

Господин де Жюссак все еще размышлял.

— Ну же, — торопил Арамис, — решайтесь, время не ждет.

Барон тряхнул головой.

— Господин герцог, я оставляю сына себе.

Отнюдь не такого ответа ожидал бывший мушкетер от бывшего бригадира гвардейцев. Он полагал встретить радостные излияния благодарности. Отказ не столько обидел его, сколько удивил. Но ни один мускул не дрогнул на лице Арамиса.

— Хорошо, — сказал гость, — оставим это.

И совсем уже было собрался откланяться, но хозяин замка удержал его.

— Ну хорошо, давайте продолжим… Я оставляю сына, чтобы продлить себе жизнь, но после смерти завещаю его вам.

— Как?

— В таком возрасте, как у нас, становишься эгоистом. Оставьте его мне до великой минуты ухода… Когда этот миг настанет, когда Элион примет мой последний вздох с последним поцелуем, тогда вы призовете его и вылепите из него то, что заставит трепетать мою душу от радости и гордости, когда она будет парить в небесах вместе с душами трех ваших друзей — Атоса, Портоса и д’Артаньяна.

— А вы не подумали о том, — воскликнул путешественник с горечью, — что мы ровесники?! Кстати, я не обладаю таким здоровьем, которое сможет противостоять смерти. Вы только поглядите, я же готов переломиться от малейшего дуновения ветра, словно колос… Это я, имей сына, должен был бы просить вас стать ему руководителем и опорой.

— Ну нет! — воскликнул бывший бригадир с отчаянным озорством висельника. — У вас не слишком доброе выражение лица, такими, как вы, курносая пренебрегает. Эта нищенка виснет на том, кто над ней смеется… Я издеваюсь над ней, и как раз меня она схватит первым.

Однако подобная острота не произвела должного впечатления на экс-мушкетера.

— Так, значит, — продолжил де Жюссак, — вы готовы взвалить на себя моего молодца?

— Да, ради его же будущего.

— И будете ему опекуном?

— Нет, отцом.

— Спасибо.

Старики снова обнялись в жгучем порыве чувств, словно вернувшись в те времена, когда в их груди бились неискушенные сердца и им еще только предстояли долгие счастливые дни.

Через несколько минут экипаж, увозивший в Бордо необычного посланца его католического величества, скрылся за поворотом в облаке пыли. Топот копыт и звон бубенцов еще долго доносился до слуха старого де Жюссака.

IV

СОЮЗ ПЯТИ

Воспользуемся преимуществом всех романистов в одно мгновение преодолевать любое время и пространство и перенесемся на пять лет вперед, в Мадрид конца 1711 года, то есть более чем за сто лье от места, где происходили события, свидетелем которых сделался наш читатель.

Стояла ночь. Луна, окруженная беспорядочными облачками, клонилась к закату. Sareno[2] медленно шел по улицам, монотонно выкрикивая время, которое вызванивалось потом на колокольнях многочисленных церквей, часовен и религиозных общин в столице его величества Филиппа V.

Город был погружен в сон, и только из ярко освещенных окон дворца на углу Пласа Майор порывы ветра доносили звуки веселой танцевальной музыки. Граф д’Аркур, посол Франции, давал скрипичный концерт в честь короля Испании и мадридского дворянства в час полуночного разговения. Ночной народ — любопытные из альгвасилов, лакеи и нищие — толпился перед дворцом.

Перед калиткой монастыря францисканцев, недалеко от Алькалы, спешился всадник в маске, с головы до ног укутанный в плащ. В тишине раздался стук молотка о железную пластину решетчатого окошечка из цельного куска дуба. Пять мерных ударов через короткие промежутки времени. В окошке появился слабый свет, и чей-то голос спросил:

— Кто здесь?

— Один из пяти.

— Откуда вы?

— Из Германии.

— Куда следуете?

— Туда, где меня ждут.

— У вас есть приглашение?

— Вот оно.

— А опознавательный знак?

— Вот он.

И прибывший передал через окошко бумагу и медаль. На бумаге значилось только:

Этой ночью в монастыре францисканцев у ворот Алькалы.

AMDG[3].

Такие медали выбивались по требованию граждан Соединенных провинций с целью унизить Людовика XIV. На ней был изображен Иисус Навин, останавливающий солнце, которого король Франции выбрал своей эмблемой, изречение гласило: «In conspectu meo stetit sol»[4].

— Все в порядке, — произнес голос, — будьте нашим желанным гостем, брат мой.

Тяжелая дверь отворилась.

Три монаха крепкого телосложения стояли в узком проходе. Один, с подсвечником в руке, сделал посетителю знак следовать за ним. Двое других шли сзади. В конце коридора сопровождающий толкнул дверь и, отступая в сторону, чтобы пропустить спутника, кратко доложил:

— Германия.

Прибывший ступил через порог.

Он оказался в комнате, напоминавшей приемную, с холодными и голыми стенами, весьма скудно меблированную: здесь был стол из черного дерева, соломенное кресло и четыре скамеечки. Под сводом тускло мерцала лампа. Кресло было весьма внушительных размеров. Скамеечки располагались по две с каждой стороны.

Францисканец сидел в кресле; тело его утопало в складках просторной мантии из грубой шерстяной ткани, голова была покрыта капюшоном. Кроме того, лицо этой таинственной особы скрывала маска черного бархата с шелковой шторкой, подобная той, под которой скрывал свое лицо и гость.

Последний слегка поклонился. Монах ответил таким же поклоном и указал на свободное место справа от себя.

На пороге появился привратник и объявил:

— Англия.

И через мгновение:

— Италия.

Наконец, минуту спустя:

— Соединенные провинции.

Вошел новый гость, потом другой и, наконец, третий. Все трое были в масках, как и их предшественник. Всех их принимали у входа с теми же церемониями и предосторожностями. Все трое дали те же ответы на те же вопросы и предъявили те же приглашения и опознавательные знаки, что и первый прибывший.

Францисканец жестом пригласил их занять места по обе стороны от себя.

— Господа, — заговорил он высоким, надтреснутым голосом, — в то время как ваши правительства, желая преуспеть в предприятии, больше всего их волнующем, пытаются с помощью бесконечных ухищрений добиться от общества, к которому я имею высокую честь принадлежать, советов в своих действиях, не подобает ли этому обществу через одного из своих членов — через посланника — как можно скорее узнать о планах этих правительств: оценить их шаги, обсудить наши нужды и, наконец, решить окончательно, имеет ли начинание шансы на успех и если имеет, то можем ли мы своевременно помочь его исполнению?

Четверо присутствующих ответили утвердительно.

Монах продолжал:

— Итак, этот посланник — я.

— Вы? — воскликнул немец удивленно.

Англичанин подхватил с пренебрежительным высокомерием:

— Простой носитель рясы!

— И вы поверены во все дела? — выдохнул итальянец.

— Да, — ответил монах холодно.

— В какой же степени?

— Более двадцати лет я занимаю эту должность.

Все четверо посмотрели друг на друга через прорези в масках.

В самом деле, иезуит вот уже более двадцати лет был одним из тех, для кого политика не имела тайн, общество — преград, а власть — пределов.

— То есть мы находимся лицом к лицу с владыкой? — осведомился немец.

— Да.

Францисканец вытянул высохшую руку, на пальце блестело золотое кольцо, украшенное вязью AMDG.

Немец и итальянец при виде знака Общества Иисуса замерли в почтительном поклоне. Англичанин, будучи протестантом, остался сидеть, посланец Соединенных провинций тоже. Затем англичанин спросил высокомерно:

— Не соблаговолите ли, по крайней мере, ваше преподобие, сказать, с кем мы собираемся обсуждать дела такой важности?

— С орденом, милорд, без которого вы ничто и который в состоянии сделать самого скромного из своих членов владыкой королей и равным папе.

Францисканец говорил отчетливо и лаконично, как человек, имеющий власть над судьбами людей. Пронзая слушателей каждой фразой, каждым словом, каждым слогом, он продолжал:

— Пусть вас не беспокоят ни мое имя, ни моя личность. Я лишил себя и того и другого, надев эту мантию, и для вас являю собой лишь уполномоченного орденом. Сорванная маска скажет не более, чем эти куски картона и шелка, которые защищают сейчас мое лицо от любопытных взглядов. Позвольте мне не открывать своей тайны. — И добавил с язвительной усмешкой: — Вы обладаете тем же правом, господа. Только должен предупредить: совет общества давно разгадал ваши черты, личные достоинства и все прочее.

И, повернувшись к первому справа, приветствовал его:

— Наше почтение благородному графу д’Арраху, искусному послу его императорского величества!

— Вы меня знаете? — вскричал немец, срывая маску. И все увидели лицо хитрого, скрытного и довольного собой дипломата.

— Как знаю и то, с каким рвением вы наследовали своему предшественнику, этому хитроумному графу Мансфельду, кому приписывают смерть первой жены покойного короля Марии-Луизы Орлеанской…

Посол побледнел.

— Отец мой, подобное обвинение…

— Оно исходит не от меня, сударь, а от ее дяди, Людовика XIV, сказавшего однажды на весь Версаль: «Господа, королева Испании умерла, отравленная ядом», — и нимало не коснулось бы вас, бывшего еще в Вене в то время, когда несчастную принцессу увезли в Мадрид, если бы это дело не называли австрийским.

Господин д’Аррах молчал, кусая губы.

Его соседом, тоже с досадой снявшим маску, оказался англичанин, наделенный такой красотой, какая утвердилась в представлении о его соплеменниках с тех пор, как существует Англия: он имел прямой, как лондонская башня, стан, прекрасный сияющий цвет лица, сверкающие, как стекло, глаза и выгоревшие рыжие волосы. Он был произведен в генералы во Франции в тяжелейшую для этой страны пору, и французы отомстили ему своим обычным способом: высмеяли в песенке, благодаря которой история сохранила имя генерала — эту песенку мурлыкал весь мир.

— Милорд, — сказал ему монах, — все знают, что вы достойный ученик господина де Тюренна, под водительством которого еще добровольцем совершили свою первую кампанию. О, для Франции вы серьезный противник!.. Неутомимый солдат, спокойный, мужественный, невозмутимый в минуты опасности, который во время зимних перерывов выказывает себя не менее упорным и активным посредником, объезжающим государства и умеющим возбудить злобу против французов, вызывающих ненависть уже тем, что научили себя побеждать.

На это перечисление своих качеств Джон Черчилль, герцог Мальборо, ответил хищной улыбкой.

Францисканец обратился к другим посетителям, сидевшим слева от него, — один из них весьма смахивал на торговца, ловкого и решительного, другой — на проницательного и подобострастного придворного, — и, изобразив кончиками пальцев довольно-таки вольное приветствие, сказал:

— Вы, господин Оверкерке, были другом и правой рукой Вильгельма Нассауского, в то время как он оставался только принцем Оранским. Позднее, после призвания вашего покровителя на английский престол, вы получили от него чин обершталмейстера и не отблагодарили его ни добрым советом, ни доброй услугой. Очень рад встрече.

Потом францисканец обратился к последнему:

— Храни вас Бог, маркиз дель Борджо, и да поможет Он герцогу Савойскому, вашему учителю, в заботах о своих выгодах и в выборе союзников! — И отрывисто, постучав костлявыми пальцами по столу, произнес: — Господа, я вас слушаю.

Граф д’Аррах встал и сказал с любезностью и велеречивостью оратора, который не прочь посмаковать собственное многословие:

— Восшествие на престол Испании герцога Анжуйского было бы одной из величайших катастроф, которая нарушит в несколько часов равновесие значительной части мира. На глазах у всей Европы принимая для своего внука наследство Карла II, Людовик XIV пытался решить задачу, оказавшуюся непосильной для Карла V, — добиться абсолютной монархии, о которой мечтали Александр на Востоке, Карл Великий на Западе и которой почти достиг Август…

Однако, если мы не поставим все на свои места, этот ненасытный честолюбец получит все шансы преуспеть в своих планах: один росчерк пера стер с карты мира Пиренеи. Испания протягивает руку Франции… Та, соединив оба королевства, подходит на севере к Германии и Голландии через Нидерланды, на юге к Африке через Гибралтар, на востоке к Италии с захватом части Савойи и Милана, а южнее — Неаполя и Сицилии. А если считать господство над двумя Америками — так называемым Новым Светом, который он получил в Индии, этой сказочно богатой стране… И, поддерживая наместничество, он стал так же опасен для соседей, как раньше Нимега с его миром и Райсвик с его соглашением… Вот как этот неутомимый захватчик намеревается осуществить свой гордый девиз: Vires acquirit eundo[5].

— Черт дери древнего римлянина и его девизы! — резко прервал голландец. — Мы его погасим, это солнце, которое, вместо того чтобы оплодотворять землю благодатными лучами, покрывает ее дымящимися руинами. Да, погасим, черт возьми! Как Иисус Навин некогда остановил. Сделаем это, не будь мы сыновьями гёзов и внуками Артевелде.

— Минхер Оверкерке прав, — заявил Джон Черчилль, — мы, сто миллионов граждан Европы, устали от наглости великого короля и свирепости его завоеваний. Двадцать лет мы вымаливали мир на коленях, а теперь его нам навязывают.

— Пожалуй! — проговорил монах. — Согласен, что существует зло, но не вижу лекарства. Где оно? Покажите, чтобы я перестал сомневаться.

— Лекарство, — мгновенно возразил немец, — укажет Большой альянс.

— Большой альянс?

— Тот, что учредили Карл VI, мой августейший государь, королева Анна, Соединенные провинции и герцог Виктор-Амедей, чтобы отрешить от власти Филиппа V и заменить его эрцгерцогом Карлом…

— Братом императора?.. Браво!.. Ваш господин — политик, который не забывает своих интересов…

— По крайней мере, будет установлена граница Франции и Испании, — а ведь до сих пор этого не удавалось сделать.

Францисканец кивнул, слегка наклонив голову набок, как кивают, услышав чепуху, и заметил иронически:

— Я все слышу и великолепно понимаю. Вы желаете убедить другие народы в пользе всеобщего мира, в то время как ваши государи готовятся поджечь Европу с четырех сторон. Однако необходимо, чтобы ваши добрые намерения дали результаты. Итак, какими силами они располагают для успешного завершения этого крестового похода во имя счастья человечества?

— Наша маленькая республика, — ответил голландец, — готова выставить против своего прежнего победителя войско в сто две тысячи солдат — полевых и в гарнизонах.

— Мой император, — продолжил д’Аррах, — даст девяносто тысяч солдат и матросов.

— Впрочем, — снова вступил австриец, — Франция уже исчерпала все человеческие и финансовые резервы. Голод, царивший там два года, превратил страну в обширное кладбище. По разоренным деревням и невозделанным землям бродят призраки с протянутой рукой.

— Да и король уже считает, что пора посылать свою золотую посуду на Монетный двор, чтобы заполнить пустоту в государственной казне, — поддержал его Оверкерке.

— Таким образом, — заключил англичанин, — прошло время, когда внук Беарнца процветал. Теперь каждая победа будет стоить ему дороже, чем нам десять неудач. — И с жестом полным ненависти добавил: — Главное — опустошить Францию. Уничтожить ее, если понадобится. By God[6], мы этого добьемся, ведя бесконечную войну, без передышки, без пощады!

До сих пор францисканец сидел неподвижно, спрятав руки в широких рукавах сутаны, откинув голову назад и отстраняясь от света, словно опасался, что маска и капюшон не могут вполне скрыть его чувств. Однако во все время разговора ни один мускул не дрогнул на его лице. И только при последних словах англичанина волнение охватило монаха, и судорога гнева прошла по всему его телу. Святой отец резко подался вперед, казалось, в порыве ярости и негодования готовый наброситься на собеседников.

— Прекрасно, господа, прекрасно! Уж больно вы скоры, как я погляжу! Уничтожить Францию!.. Опустошить!.. Допустит ли Небо такое зло?! — закричал он. — Вы хотите дать достойный урок властителю, слишком жадному до власти и славы, заключив в разумные границы этого неспокойного и докучливого соседа. Ну что ж, вполне разумно, в этом нет никакой несправедливости ни для меня, ни для вас, ни для него. Но не трогайте Францию!.. Она, впрочем, не настолько опустошена, разорена и разгромлена. Проросло зерно в борозде. Деньги вернулись в казну — возвращены доверием народным. Я тоже сделал расчеты. Людовик XIV имеет четыре дееспособные армии: Виллеруа стоит во Фландрии со своими восьмьюдесятью тысячами, Туаель — на Рейне с сорока пятью тысячами, Катина с двадцатью пятью держит Пьемонт, Вандом во главе пятнадцатитысячного войска сейчас в Барселоне. И даже если бы эти силы были разбиты, истреблены, уничтожены пушечным огнем, развеяны по ветру, обращены в бегство, вы все равно не стали бы хозяевами Франции, вершителями ее судеб… Как только подковы ваших лошадей и сапоги ваших солдат зазвенят на ее мостовых, призраки сейчас же превратятся в героев. Народ закипит, выйдет из замков, домов и хижин. Он сплотится вокруг своего старого короля…

Франция выстоит!.. Она не может не выстоять!.. Потому что только согласие народов кажется ей разумным… Потому что она несет вместе со словом Господним цивилизацию, устремленную из настоящего в будущее. Вот почему после Креси, после Пуатье, после Азенкура — каждого из поражений, когда казалось, что страна больше не возродится, после каждого из оскорблений, когда мнилось, что народ обескровлен, — она снова выпрямлялась, становилась сильнее, чем прежде, и кровь, еще более горячая, еще более благородная, текла быстрее в жилах великого народа… И потому, часто побеждаемый, он все-таки изгонял супостата… Франция — это солнце, факел, который освещает род человеческий! Если свет ее погаснет, вы услышите во мраке скорбный крик народов, предсмертный отчаянный крик!..

Речь свою преподобный начал слабым, хриплым, едва слышным голосом, но, постепенно набирая силу, словно разгораясь, голос его исполнился огня и зазвучал громогласно. Казалось, охваченный страстью, оратор даже стал выше. Две искры вспыхнули под капюшоном и пронзили тьму.

Изумленные слушатели смотрели на него с тревогой.

— Однако же, — бросил Черчилль резко, — вы с нами или против?

— Я со своими интересами.

Взор его потух. Голос потерял силу и задрожал. Францисканец сжался в своем кресле и снова принял прежнюю позу, выражающую внимание и выжидание.

Наступила тишина. Прервал ее господин д’Аррах:

— Ваше преподобие, вы согласны играть открыто?

— Согласен, если вы раскроете свои карты.

— Что хочет получить Общество Иисуса за то, что войдет в Большой альянс?

Святой отец одобрительно покачал головой.

— Прекрасно! Вот благоразумный вопрос! Вы решительны, господин граф. — Сцепив ладони, он быстро вертел большими пальцами. После короткого раздумья он сказал: — Здоровье папы Клемента XI ослабло. Все идет к тому, что его преемника надо будет установить в ближайшее время. Мы хотим, чтобы место на троне святого Петра занял член ордена.

— Не беспокойтесь — голоса кардиналов Германии, Испании, Италии будут отданы на конклаве вашему кандидату.

— Этого недостаточно. Франция — старшая дочь Церкви. Нам нужна поддержка Франции. Итак, или со щитом, или на щите. Людовик XIV никогда не простит нам союза с врагами.

— Людовик — пожалуй, но регент…

— Какой регент?

Немец загадочно улыбнулся.

— Послушайте, отец мой, вы что, думаете, что великий король бессмертен?

— Нет, конечно; но что означает этот намек на регентство? В случае смерти Людовика разве герцог Бургундский не сразу наследует заранее назначенную ему корону?

Дипломат тряхнул головой.

— Королю Франции, — возразил он, — не повезло с наследником… Единственный сын, которого королева Мария-Терезия подарила своему царственному супругу, должен был принять наследство своего отца, однако скоро шесть месяцев, как лежит, опередив его, в склепе Сен-Дени. Представьте, что то же самое произойдет и с сыном дофина, и он соединится с отцом в погребальной тьме. Кто останется тогда, чтобы занять трон, за который, кажется, так цепляется старый любовник Ментенон?.. Двое детей в колыбели, герцоги Бретани и Берри, а они, конечно же, будут нуждаться в поддержке опекуна. Вот тогда Франция прибегнет к регентскому правлению. Если у страны будет несовершеннолетний правитель, она не решится пускаться в военные авантюры, и, пользуясь этим, союзные державы будут принуждать ее к уступкам, на что монарх в расцвете лет никогда не пойдет.

— Вы заслуживаете похвалы, господин граф, — заявил монах бесстрастно. — Узнаю школу мессира Никколо Макиавелли, близкого друга Чезаре Борджа. Но скажите мне: эта болезнь, это несчастье, которые, как мне кажется, уж очень вам кстати, не будут ли они случайно из того же флакона, что и для последней королевы Испании и юного Леопольда де Бавьера, в пользу которого Карл II распорядился своей двойной монархией?

Господин д’Аррах покраснел.

— Да, знаю, ходили слухи о яде… Но император, мой августейший господин, выше подобных обвинений. Впрочем, можем ли мы помешать странной мести, обрушившейся на семейство Людовика?

— Странная месть!.. Объяснитесь, не понимаю…

В этот момент один из братьев, охранявших дверь, вошел и, наклонившись к преподобному, негромко сказал:

— Отец мой, дама, за неимением приглашения предъявившая только опознавательный знак, настаивает, чтобы ей позволили присутствовать на встрече Союза пяти, потому что, по ее уверениям, она должна сделать сообщение, столь же важное, сколь и неотложное.

— Это я вызвал ее, — заявил господин д’Аррах, — и она даст те объяснения, которых вы требовали от меня. Соблаговолите выслушать, и мудрость вам подскажет, насколько полезны, даже драгоценны могут быть ее услуги для нашего дела.

Францисканец на секунду задумался. Потом приказал ожидавшему у двери брату:

— Впустите эту особу.

V

ДОЧЬ ДЕ БРЕНВИЛЬЕ

Посетительница вошла. Она двигалась без видимого смущения, ровным и размеренным шагом. Это была крупная молодая женщина в строгом дорожном костюме, подчеркивающем талию, пышный бюст и округлые сильные бедра, она двигалась с грациозной поступью пантеры. Черные блестящие волосы придавали ее лицу бледность и холодность и делали его похожим на лицо статуи. Широкий лоб, волнующие глаза, тонкая, смелая линия рта. И все-таки эта красота производила зловещее впечатление. Лоб был испещрен множеством ранних морщин, под темными дугами бровей вспыхивало и гасло беспокойное пламя глаз; сжатые губы и слишком выступающие скулы указывали на нелюдимость и упрямство; ладонь, с которой она только что сняла перчатку, несмотря на мягкость формы и миловидность ямочек, размерами напоминала мужскую, решительную и способную на самую крайнюю дерзость.

Голландец, англичанин и итальянец рассматривали посетительницу с одинаковым нескрываемым любопытством, немец приветствовал с видом давнего знакомого, францисканец пристально смотрел на нее из-под маски. «Очевидно, — подумал он, — эта женщина не рядовая авантюристка».

Посетительница легко поклонилась ему — скорее в знак уважения мантии, чем человеку и, предупреждая вопросы, которых ожидала, начала голосом твердым и решительным:

— Отец мой, не удивляйтесь моему приходу. Я знала об этой встрече. Повсюду, где собираются враги короля Франции, повсюду, где замышляют сбить с него спесь, где сговариваются о его гибели, я задаю вопрос: «Нуждаетесь ли вы во мне? Я здесь. Я с вами».

— Назовите ваше имя, — попросил монах.

— Сейчас, — ответила она.

Потом, окинув слушателей тем же суровым взглядом, произнесла:

— Для начала скажите, как вам нравится такое имя: Ненависть, Месть, Справедливость! Я — рука, которой дано покарать версальского властелина, заставить его почувствовать ничтожество человеческой власти… Я — смерть и должна скосить вокруг него поросль, на которую он мог бы опереться в старости… Объявите ему войну, уничтожьте армию, нашлите на народ его страны ужасы вторжения, резни, пожара. Я проскользну во дворец, нанесу удары во тьме, и его потомки падуг. Он останется один, отчаявшийся, растерянный, среди могил, и некому будет закрыть глаза этому владыке, достигшему конца унылых лет, видевшему погребение цветущей юности, рожденной от его крови, видевшему, как высыхают и отмирают ветви, в которых он надеялся возродиться.

— Черт возьми, моя дорогая дама, — воскликнул Оверкерке, — похоже, великий Алькандр[7] сделал вам еще больше зла, чем нам, раз вы его так ненавидите.

Тяжело дыша и сверкая глазами, полыхающими мрачным огнем, едва сдерживая рыдания, она закричала:

— Что он мне сделал?! Что сделал?! — она прижала руки к груди. — Убил мою мать, вот что он сделал!

— Дьявольщина, — смущенно проворчал голландец.

— Его судьи приговорили ее, его палачи пытали, голова моей несчастной матери скатилась на эшафот… И он не позволил мне предать ее тело земле: они сожгли его на позорном костре и развеяли пепел по ветру.

— Но кто же была ваша мать? — воскликнул маркиз дель Борджо.

— И кто вы сами? — добавил Джон Черчилль. Молодая женщина посмотрела на него в упор.

— Дочь маркизы де Бренвилье и шевалье де Сент-Круа, — ответила она.

Трое мужчин, которые с любопытством приблизились было к ней, при таком откровении в ужасе отпрянули назад.

В самом деле, хотя события произошли около тридцати пяти лет назад, воспоминания о преступлениях, процессе и казни де Бренвилье еще и сейчас не сходили с уст как в провинции, так и в Париже, как во Франции, так и за ее пределами.

Зловещее дело об отравлениях повергло в ужас всю Европу, Во Франции все говорили только о таинственных смертях и страшном веществе, которое парижане, со свойственной им манерой относиться ко всему легкомысленно, окрестили наследственным порошком.

Вспоминали, что для расследования преступлений, в коих оказались замешаны известные лица, учредили тайный трибунал наподобие трибуналов Мадрида и Венеции.

Вспоминали, что Людовик XIV, не колеблясь, установил чрезвычайный суд и поручил лейтенанту полиции Николя де ла Рейни возглавить новую судебную палату, названную Горячей комнатой, так как осужденных сжигали на костре.

Вспоминали, наконец, что приговор этой палаты от 16 июля 1676 года был объявлен госпоже Марии-Мадлен де Дрё д’Обрей, супруге маркиза де Бренвилье, «надлежащим образом уличенной в злонамеренном — с целью отомстить и присвоить собственность — отравлении: ее отца, господина де Дрё д’Обрей, бывшего судьи Шатле; ее братьев, господ д’Обрей, одного — гражданского королевского наместника и другого — парламентского советника; кроме того, в посягательстве на жизнь м-ль д’Обрей, ее сестры; на основании этих фактов виновная приговаривается к принесению повинной перед главным входом в городскую церковь, куда она будет приведена босой, с веревкой на шее, с горящим факелом весом в два ливра в руках, а затем препровождена на Гревскую площадь и там обезглавлена; тело надлежит сжечь и пепел развеять по ветру; предварительно применить пытки, обычные и чрезвычайные и т. д.».

Приговор был, в общем, одобрен.

Процесс взбудоражил всю Францию. Париж повалил на Гревскую площадь. Никто не забыл шевалье де Сент-Круа, любовника и сообщника де Бренвилье, которому только смерть, ниспосланная Богом, помешала последовать за любовницей на эшафот: шевалье лишился жизни в своей лаборатории на площади Мобер из-за ядовитых испарений тех веществ, которые готовил.

Кроме д’Арраха, знавшего, как вести себя в этом случае, и францисканца, привыкшего к властному спокойствию, остальные слушатели, хотя и были сметены, не скрывали жадного интереса, рассматривая молодую женщину, носившую имя двух знаменитых преступников.

Гордая женщина сурово посмотрела на них.

— О, черт возьми! — насмешливо сказала она. — Вы испуганы!.. Какая дерзость!.. Осмелиться сознаться, что ты — плод двух извергов! Так кровожадная толпа называет двух мнимых преступников…

Добряк Оверкерке счел своим долгом возразить:

— Мнимых!.. Мнимых!.. Позвольте, моя дорогая, насколько я знаю, маркиза полностью призналась…

— В самом деле, — подхватил Черчилль, — и ее исповедь…

Женщина резко оборвала их:

— Исповедь… Признания… Неужели все это мешает ей быть моей матерью?! Это распутство, я его не знаю; эти пороки, я их не знаю; эти преступления, я их не знаю… Я знаю только то, что ее убили мечом закона!.. Знаю только веревку на шее, горящий факел, отвратительную телегу, позорные подмостки, Гревскую площадь, кишащую народом и завывающую!.. Это молния стали, гаснущая в потоке крови!.. Это голова, упавшая на эшафот, багровый от крови!.. Это пламя костра, завершившее дело палача и поглотившее до последней частицы тело той, которая даровала мне жизнь!

Она замолчала, задыхаясь и закрыв лицо руками, словно пыталась избавиться от ужасных видений, воскресших в памяти.

Посланец Соединенных провинций был человеком правдивым и честным.

— Клянусь святой Гудулой, — воскликнул он, — король Франции не виноват в этой позорной смерти. Решение вынесло правосудие. Можно ли было препятствовать ему?

Дочь маркизы де Бренвилье подняла брови.

— Ошибаетесь, — сказала она резко. — Он — причина всего, что случилось. Разве не его подпись стояла под королевским указом, отправившим в Бастилию Сент-Круа, единственной виной которого было желание заставить мою мать полюбить себя?.. И уже в Бастилии Сент-Круа встретил Экзили, соперника де ла Трофаны и Рене-флорентийца.

— Ах да, — вспомнил Черчилль, — итальянец, изгнанный из Рима за свою тайную практику, который скрывался в Париже и за те же махинации угодил в тюрьму…

— Шевалье и итальянец занимали одну камеру. Шевалье проклинал людей, вырвавших его из мира любви и развлечений. Он проклинал и Небо, которое не восстало против несправедливости оговора, и призывал на помощь все свои силы, чтобы отомстить и снова обрести свободу. Убежденный этими проклятиями и дикими приступами гнева, Экзили воспользовался случаем, чтобы сделать его своим преданным учеником.

Что же вам еще сказать?

Когда Сент-Круа вышел из Бастилии, он втянул свою любовницу в ужасную игру, в которой жизнь всех заключалась в руках одного. Маркизу охватила страсть к гибельной науке. Вскоре ученица сравнялась с учителем.

— Да, — пробормотал францисканец, — то была достойная ученица. Великая актриса, актриса таланта Медичи и Борджа, для которой убийство стало искусством, подчиненным незыблемым законам. О бледные и зловещие алхимики небытия, которые, оставляя другим искать секреты жизни, раскрывают секреты смерти!

— Эти секреты известны и мне, — воскликнула молодая женщина со все возрастающим возбуждением, — я знаю состав этих порошков и жидкостей, одни делают свое дело незаметно и медленно, другие действуют так стремительно, что жертва не успевает даже издать крика, простонать или сделать вдох!

Минхер Оверкерке возмутился:

— И этими дьявольскими снадобьями, этими гнусными мазями вы собираетесь служить Большому альянсу!

— Разве не общая ненависть вас собрала здесь?

— Да, конечно, но не такими способами мы собираемся бороться.

Голландец преисполнился благородного негодования. Его мясистое лицо налилось кровью.

— О небо! — вскричал он. — Пока граждане наших провинций будут в силах заряжать мушкеты или носить пики, пока у них есть хоть один флорин в кармане, хоть одна лодка в море, один мускул под кожей, одна мысль в голове, они будут бороться за неприкосновенность своих территорий, за независимость и свободу… Да, мы будем бороться, и пусть, прорвав наши плотины, мы затопим всю страну, но морские волны поглотят и захватчика! Нам не требуются яды, чары, колдовство! На это не рассчитывайте! Vade retro![8] Граждане Фландрии уповают на Господа, им противна помощь дьявола.

— Значит, вы отвергаете меня? — спросила молодая женщина, стиснув зубы.

— Да, решительно отвергаю во имя отважного маленького рода, который в состоянии был своими силами изгнать французов Робера д’Артуа и испанцев герцога Альбы.

— Вы не правы: я одна стою армии.

— Возможно, но это мало меня вдохновляет… Мы не какие-нибудь буржуа, черт возьми! Не забывайте, что существует дворянское благородство.

— Хорошая мысль, прекрасно сказано, — одобрил его Джон Черчилль. — Посол королевы Анны такого же мнения, сэр. Английский лев согласен в этом вопросе со львом нидерландским.

Он коснулся эфеса шпаги.

— Вот наше оружие. Черт бы побрал этих торговцев эликсирами и производителей ядов!.. By Jove![9] Я отдал бы их тому последнему из последних, который в единоборстве человека с человеком и народа с народом не брезгует купить победу такой ценой!

Женщина побледнела и, сдерживая гнев, сжала челюсти. В ее взгляде, обращенном к д’Арраху, замер немой вопрос.

Граф ответил ей взглядом, в котором можно было прочесть: «Мы имеем дело с людьми, ничего не смыслящими в политике. Но император не может обойтись без них. Я должен сделать вид, будто оставляю вас и встаю на их сторону, иначе Большой альянс рассыплется раньше, чем войдет в силу».

Арманда де Сент-Круа — так звали внебрачную дочь шевалье и маркизы де Бренвилье — вняла этому немому красноречию. Она повернулась к монаху, будто ища поддержки. Францисканец не двигался. Арманда состроила горестную гримасу.

— Итак, — проговорила, — я здесь не нужна!

Всеобщее молчание было ей ответом.

— Хорошо, — сказала она со злой усмешкой, — буду действовать самостоятельно. Вы, конечно, понимаете, господа, что я не буду следовать вашим путем глупого великодушия и не отступлюсь от своих планов. Людовик на собственной шкуре узнает, что я истинная дочь своей матери. И, хотите вы того или нет, даже помимо своей воли, я сослужу вам службу. Требую взамен только одного — чтобы вы сохранили в тайне то, что здесь открылось.

Все переглянулись и молча выказали согласие. Граф д’Аррах сказал:

— Мы обещаем, но вы…

Арманда растянула губы в неестественной улыбке и зловеще сверкнула глазами.

— Будьте спокойны, господин граф, — ответила она. — Бренвилье никого не предала даже под пыткой. Думаю, что при случае буду не менее мужественной.

Окинув слушателей презрительным взором, она поклонилась.

— Прощайте, мы больше не знакомы. Забудьте меня до тех пор, пока я своими делами не оживлю в вас воспоминания о себе.

И женщина вышла тем же спокойным, твердым и размеренным шагом. На улице ее ждала запряженная почтовая карета. Арманда села в экипаж, и привратники услышали, как она крикнула кучеру: «В Париж!»

Францисканец, облокотившись на стол, молча наблюдал за происходящим. Когда Арманда де Сент-Круа вышла, австриец, англичанин, голландец и итальянец, разом поднялись со своих мест и подошли к монаху.

Преподобный сидел неподвижно. Собравшиеся выжидающе глядели на него. Наконец, словно выйдя из оцепенения, францисканец холодно и властно произнес:

— Ну, все, господа. Идите с миром. Совет ордена будет думать. Не более чем через три дня вы получите ответ.

VI

СЮРПРИЗЫ ГОСПОДИНА Д’АРКУРА

Мы сказали, что в ту ночь во дворце посла Франции был устроен грандиозный праздник. Герцог д’Аркур, занимавший эту должность, был вельможа приятной наружности, с хорошими манерами, всегда пребывающий в прекрасном расположении духа, владелец богатых угодий и вообще, как мы бы сейчас выразились, человек крайне представительный.

Он обладал одной из главных тонкостей дипломатии — искусством вовремя промолчать, только затем, чтобы подчеркнуть важность того, о чем он в данный момент думает.

Людовик XIV любил и глубоко уважал его, принимая во внимание «ум человека, владеющего интригой, который он проявил в деле о завещании покойного короля Испании Карла II».

В действительности же это дело ловко вел господин д’Аламеда — или, если хотите, наш старый добрый друг Арамис. Но бывший мушкетер имел основания скрывать свое участие в качестве главного иезуита в памятном нам событии. Славу и почет он оставил господину д’Аркуру, поручив ему доставить в Версаль копию завещания, возвращавшего корону принцу и принцессе, от которой они публично отказались, вступив в брак.

Судите же сами, какой праздник устроил французский двор счастливому вестнику! Какими многочисленными знаками благодарности и великодушной щедрости государя он был осыпан, когда вернулся в Мадрид вслед за Филиппом V! Здесь посол представлял великого монарха, и его утонченные манеры подчеркивали великолепие и могущество первой державы христианского мира. Каждым своим праздником знатный француз все больше покорял мадридское общество.

Праздник, устроенный послом для своих благородных гостей сегодня, ни в чем не уступал предыдущим.

Каждый ушел домой покоренный и очарованный. Проводив последних приглашенных, господин д’Аркур вернулся в свои апартаменты довольный произведенным впечатлением и в восторге от услышанных любезностей, но утомленный трудностями, которые пришлось преодолеть, чтобы удовлетворить весь этот свет и исполнить долг хозяина дома.

Камердинер уже завершал его ночной туалет, и господин д’Аркур собирался лечь, как вдруг в дверь постучали.

— Посмотрите, кто там, Куртуа, — сказал герцог, — и гоните, гоните… Не могу больше… Ради бога, скажите, что я ложусь.

Слуга вернулся через минуту.

— Ваша светлость, это герцог д’Аламеда…

Посол подпрыгнул в кресле.

— Герцог д’Аламеда?!

— Да, ваша светлость.

— В такой час! У меня! Невозможно!..

— Покорнейше прошу простить меня, но он там, в гостиной, и настаивает, чтобы ему дали возможность поговорить с вашей светлостью.

— Господин д’Аламеда!.. Ах, боже мой, что это значит?..

Посол поднялся и сунул ноги в домашние туфли.

— Быстрее, Куртуа! Одежду!.. Парик!..

— Не надо, мой дорогой герцог, — раздался негромкий дрожащий голос, — вы меня прекрасно услышите и в домашнем халате.

Дипломат посмотрел на двери. На пороге стоял Арамис. В глубине его лица, изрезанного морщинами, как море в бурю — волнами, будто притаились глаза, словно две большие морские птицы.

— Добрый вечер, господин посол, — продолжал бывший мушкетер и приблизился, согнувшись почти вдвое и опираясь на трость, — или, скорее, доброе утро, потому что вот-вот уже рассветет, а ваше сиятельство только собирается ложиться спать.

Он сделал послу знак, чтобы тот отпустил слугу.

— Подайте стул и можете быть свободным, Куртуа, — сказал господин д’Аркур, удивленно глядя на Арамиса.

Посетитель сел и заговорил размеренным тоном:

— Мой дорогой герцог, тороплюсь выразить свои искренние поздравления… Кажется, праздник удался. Слава богу, король Филипп должен быть доволен.

— Действительно, его величество изволил высказать свое удовлетворение…

— Браво! Представляя короля-Солнце, вы и сами оказались nee pluribus impar[10] раздатчиком сюрпризов, волшебства и диковинок.

— Ее высочество — госпожа принцесса — очень желала объединить все приветствия в приветствие от августейшего гостя.

— Все лучше и лучше!.. С тех пор как появилась юбка в вашей игре!.. Юбка, под которой прячется — как под дурацким колпаком — внук Людовика XIV.

И хитрый старик слегка покашлял, подражая папе Сиксту V.

— Как я жалею, — продолжал он, — что не могу присутствовать на всех этих феериях… Дела, возраст, болезни. И потом, эта привычка ложиться с петухами.

Он взял конфетку из позолоченной бонбоньерки изысканной и дорогой работы.

— Меня интересуют коллеги вашего превосходительства, представляющие другие государства при мадридском кабинете министров, — приходили ли они, чтобы участвовать в развлечениях?

— Господа д’Аррах и дель Борджо извинились за опоздание…

Арамис рассмеялся.

— Этот честный граф и милейший маркиз! Ну, конечно, лучше поздно, чем никогда… И скажите мне еще: вам никого не представляли?

— Да, представляли: английского дворянина, он у нас проездом.

— Ну да, Джон Черчилль…

— Веселый, живой, умеющий по достоинству оценить наши французские вина.

— О да, он их ценит настолько, что готов с удовольствием сшить манто из суверенных провинций, их производящих.

— Это как же?

— Эти господа могли бы вам еще привести минхера Оверкерке.

— Что еще за Оверкерке?

— Богатый негоциант то ли из Антверпена, то ли из Амстердама или Гааги… Но, без сомнения, они боятся, что манеры сего почтенного гражданина немного грубоваты, для того, чтобы он мог участвовать в такой блистательной компании… Каждый посланец Соединенных провинций…

— Протестанты Фландрии решили приблизить одного из них к его католическому величеству.

— Позвольте, я не сказал, что это будет у короля Испании. Знаю только, что фламандец и англичанин явились, чтобы договориться — от имени их правительств — с маркизом и графом… Устраиваются короткие свидания, тайные сборища…

Посол скривился, выражение довольства на его лице сменилось досадой.

— И я не знал об этой интриге! — раздраженно воскликнул он.

— Мой дорогой герцог, — возразил собеседник, — в этом и заключается, по-видимому, сходство дипломатов с мужьями: и те и другие узнают последними о вещах, которые их интересуют.

— Черт возьми! Но моя полиция, обходится мне не дешево!

— Моя мне не стоит ничего; возможно, потому она и лучше вашей.

Господин д’Аркур заерзал в кресле.

— Но все-таки, господин герцог, эти иностранцы… Вы знаете причину и цель их приезда в Мадрид?

— Для того я и здесь, чтобы сообщить вам это.

И господин д’Аламеда коротко рассказал своему собеседнику о том, что произошло в монастыре францисканцев у ворот Алькалы. Дипломат жадно слушал Арамиса, выражение его лица изменялось столь же быстро, сколь торопливо повествовал бывший мушкетер. Но вот последняя волна беспокойства прошла и по чертам его лица разлилась безмятежность. Недоверчивая улыбка скользнула по губам герцога д’Аркура.

Бывший мушкетер заметил это и ответил такой же иронической улыбкой. Господин д’Аркур снова заерзал в кресле.

— Этот так называемый Большой альянс… Новая лига против Франции… Клянусь, ваше сиятельство, у меня возникает искушение думать, что вы не платите вашей полиции, потому что альянс похитил все ваши деньги. Заседание проходило под руководством монаха… Они просили поддержки у общества иезуитов.

— Значит, вы думаете…

— Думаю, что все это, без сомнения, делает честь воображению того, кто сочинил подобную басню, но, к счастью, все это лишь басня некоего чудака… Готов дать руку на отсечение.

— Уверены, что она отрастет снова?

И тут же изменившись в лице, Арамис произнес:

— Однако хватит шутить. Общественные интересы стоят труда. Никто меня не обманул. Я сам все видел и слышал.

— Как же это может быть?

— Очень просто — заседание, в которое вы отказываетесь верить, возглавлял я.

— Значит, — вскричал дипломат, — этот францисканец…

— Я надел мантию и скрыл свое лицо под маской.

Господин д’Аркур снова воскликнул:

— И что? Вы могли бы…

Арамис поднялся без явного усилия и осенил себя крестом.

— О! — пробормотал дипломат. — Верю вам теперь, верю, господин герцог, и спрашиваю: что нам делать?

Арамис снова опустился в свое кресло и скрестил худые ноги.

— Сначала, — сказал он, — надо предупредить Людовика XIV о грозящем ему ударе.

— Да, — ответил дипломат, — я тотчас же отправлю гонца.

Господин д’Аламеда покачал головой.

— С этим господином д’Аррахом надо держать ухо востро… Мадрид далеко от Парижа. Обычный гонец, наверное, никогда не доедет.

— Но в таком случае война вот-вот застанет Францию врасплох, страна меньше всего ее ждет и меньше всего к ней готова!

— Не волнуйтесь, король будет предупрежден. Я сейчас же отправлюсь в Версаль и приложу все старания.

— Вы, господин герцог? Но ваш возраст… Ваше здоровье… Далекий путь измотает вас. А опасности?!

— Сударь, — прервал его старик, — у меня всегда хватает сил, когда затронуты мои интересы.

И эта развалина, кожа да кости, воскликнул:

— Они меня считают немощным. Глупцы!.. Я проживу больше ста лет!

Господин д’Аркур почесал лоб.

— И все же не следует торопиться, — настаивал он, — думаю, что лучше подождать, пока мы не узнаем ответ совета ордена…

— Не стоит: я его знаю заранее. Никогда Общество Иисуса не вступит в сделку с врагами властителя, подписавшего отмену Нантского эдикта.

— А если, несмотря на ваши предположения, несмотря на надежды…

— Не может быть никаких предположений и надежд, когда есть я: у меня достаточно воли и могущества.

И, вытянув руку, бывший епископ Ванна показал золотой перстень со знаком Общества Иисуса.

Господин д’Аркур подскочил, как на пружине, и воскликнул в испуге:

— Господи Боже мой! А я принял ваше преосвященство раздетый и без парика!

Господин д’Аламеда, не обращая внимания на беспокойство герцога, продолжал:

— Общество, по-видимому, примет нейтралитет, однако мне поручено сказать, что оно оставляет за собой право тайно помогать Франции… И если я предпринимаю путешествие в Версаль, то главным образом для того, чтобы обсудить с мадам де Ментенон условия нейтралитета. Что касается союзных государств, то, может быть, мне удастся остановить агрессию, но я сомневаюсь, что смогу ей препятствовать. Союзники хотят войны… Пусть же Людовик готовится к ней энергично и настойчиво, забыв о победах, которые когда-то снискали ему славу, если он не намерен оставить своим наследникам корону, разобранную на украшения, и разграбленное королевство.

— Монсеньор, — сказал господин д’Аркур, — не знал, что вы столь озабочены интересами французской королевской семьи.

Посол должен был знать подробно изнанку дворцовых авантюр и бунта маркиза де Бель-Иль. Арамис очень не любил, когда намекали на эти эпизоды его жизни. Сдерживая раздражение, он покашлял в платок и тем самым спровоцировал приступ тяжелого кашля. На платке появилось большое кровавое пятно…

— Устало горло, — сказал он. — Слишком много говорил весь вечер. Тем не менее я не закончил…

Жестом снова пригласив собеседника сесть, он рассказал о вмешательстве дочери де Бренвилье в работу Союза пяти, о преступных предложениях, так решительно сделанных ею, о том, как восприняли их собравшиеся и, наконец, о необузданном стремлении молодой особы упорствовать в своем намерении довести дело до конца.

На этот раз господин д’Аркур не просто испугался — его охватил ужас. Двор, Париж, провинция — все знали о трагической смерти мадам Генриетты, знали, на что способны люди, избравшие орудием своей ненависти яд.

Узнав, что над домом государя снова нависла угроза, достойный дворянин задрожал всем телом и мертвенно-бледный, отирая со лба холодный пот, воскликнул:

— Ваше преосвященство, надо не теряя ни минуты остановить негодяйку!

Арамис пожал плечами.

— В Испании? Невозможно!.. Ее поддерживает граф д’Аррах, который слишком нуждается в подобных талантах, чтобы позволить им дрожать от холода и обрастать мхом в тюрьме. — И подмигивая, добавил: — Впрочем, людей не арестовывают за намерения. Подождем, когда эта саранча коснется французской земли, а она не замедлит это сделать, потому что уже направилась туда на почтовых сегодня ночью. Мы без труда схватим ее, запрем в каком-нибудь углу, чтобы она не могла вредить и не попала под трибунал, как ее мать. Остается только уведомить господина де ла Рейни. Вы знакомы с ним?

— Непосредственно и давно, монсеньор.

— Прикажите ему со всем старанием следить за границей.

— Верно. Надо, чтобы несчастная была схвачена при попытке ее перейти…

— Если ей это удастся, пусть поставят хорошую охрану у ворот Версаля и Парижа.

— Чтобы схватить авантюристку раньше, чем она войдет… Правильно. Хорошо придумано. Где была моя голова, Боже правый?

Старик лукаво улыбнулся.

— Дорогой мой герцог, может быть, вы ее оставили в парике? — и тут же произнес серьезным голосом: — Господин де ла Рейни — судья с верным и метким взглядом. Напомните ему, что он отвечает за жизнь его величества.

— И всей королевской семьи. Уж здесь я не дам осечки, ваше преосвященство.

И господин д’Аркур поклонился до земли.

— Монсеньор может положиться на меня как на самого верного слугу короля, государства и ордена.

— Знаю. Только вы не правы, что поставили орден на третье место. Он должен быть впереди.

С этими словами бывший мушкетер поднялся с места. Усталость взяла верх над несокрушимым характером Арамиса. После слишком долгого бодрствования, нескольких часов председательствования и долгого разговора с герцогом д’Аркуром он был настолько утомлен, что едва удержался на ногах. Посол бросился к нему. Тот остановил его резким жестом.

— Да, — сказал Арамис, — уверен, что вы внутренне подсмеиваетесь надо мной, когда я говорю о путешествии в Версаль: «У этого старика не хватит времени. Дни его сочтены!»

С большим усилием он сделал шаг. Господин д’Аркур предложил ему руку.

— Благодарю, у меня есть трость, — сказал экс-мушкетер.

И, опершись на нее, бросил резко и насмешливо:

— С ней я пешком дойду от Эскуриала до Лувра.

И потом, тяжело дыша и останавливаясь на каждом шагу, выходя обернулся и сказал:

— Нет человека, дни и часы которого не были бы сочтены. Я знаю свою меру… Но если только не произойдет что-нибудь невероятное, я переживу вас всех. Так предначертано.

VII

ТРУДНЫЙ ПУТЬ АРАМИСА

Пять лет, прошедшие со времени визита господина д’Аламеды в Эрбелетты, когда господин де Жюссак — вы его, конечно, помните — волею случая встретил одного из мушкетеров в своих владениях, наложили жестокий отпечаток на внешность Арамиса. Он вступил в пору глубочайшей старости и был на пути к дряхлости и немощи.

Ко времени нашей с ним встречи в Мадриде он превратился в подобие трупа. Это немощное создание дышало лишь волей. Этот хитрый бессмертник, всегда умевший скрыть любую интригу, пытался обмануть всех и вводил в заблуждение даже самого себя, показывая, что старость и недуги ему не помеха. Но наедине с собой он все же вынужден был признать, что мертвенная бледность лица, худоба членов, слабость мускулов не лгут, что не сами собой провалились в орбитах глаза и что подобные перемены — предвестники близкой агонии.

Однако в этой развалине жил стойкий и неукротимый дух. Изношенное тело держалось, как мы уже говорили, только волей, которой у Арамиса всегда было в избытке. Воля, рожденная из страсти и необходимости. Властолюбие и интрига: властолюбие, сила как цель и интрига как средство.

Старик обожал власть: властвуя, он удовлетворял свою гордость.

Что касается интриги, это была его вторая натура. Этот слабый, утомленный человек, погружаясь в тайну, обнаруживал такую страсть, такой, с позволения сказать, аппетит, какие редко встретишь у сильного и здорового человека. Добавим, что аппетит этот подстегивался главенством в Обществе Иисуса. Ему уже было мало шапочки церковного владыки или портфеля министра. Не имея возможности надеть на свою голову корону Валуа или Бурбонов, бывший епископ Ванна мечтал украсить ее тиарой Льва X или Сикста V. Золотое руно, звание гранда, титул графа д’Аламеды — лихорадку уже невозможно было остановить. Навязчивой идеей Арамиса стали Ватикан и скипетр в руке, ему уже слышалось «urbi et orbi»[11].

Но для осуществления заветной мечты ему была необходима поддержка короля.

Франция — старшая дочь Церкви. В XVIII веке она еще имела влияние на свою мать, но революции и безбожие отняли у нее это влияние. Ни один из случаев избрания преемника святого Петра не проходил в Риме без того, чтобы его христианское величество не объявил своего решающего голоса в конклаве.

Вот почему бывший друг Фуке установил — как государь с государем — мир с Людовиком XIV. И вот почему теперь он поддерживал против взбунтовавшейся Европы владыку, которого некогда стремился ловко убрать с трона.

В особняке д’Аламеды на улице Сан-Херонимо, что по соседству с Пласа Майор и дворцом французского посла, обстановка в комнате хозяина, расположенной на верхнем этаже и отделанной темной материей, была простая, если не сказать, скромная.

Среди прочей мебели там под распятием великолепной работы, вырезанным из слоновой кости, находилась скамеечка для молитв, покрытая коричневым бархатом, и большой шкаф работы Буля, изумительно отделанный позолоченной бронзой и инкрустированный медью, оловом и кораллами.

Несмотря на теплый климат и вопреки обычаям страны, в комнате был большой камин с таганами из искусно выделанного железа.

Герцог сидел перед камином, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. Бледное осунувшееся лицо оживляли красные отблески пламени. Он был недвижим, и только вздрагивали его мертвенно-бледные губы, когда старик бормотал в полусне:

— Триста лье… Пересечь два королевства, мчаться во весь опор… Скакать быстрее, чем облако плывет по небу, чем ласточка летит, рассекая воздух. Быть ветром, их уносящим… — и, тряхнув головой, он горько усмехнулся: — Поистине это значит не бояться Бога! Уж слишком я расхвастался… Тащу на себе свои годы; камни в почках, подагра, астма, чего только у меня нет… Издохну в дороге, как старая загнанная лошадь…

Но упрямство брало верх. Герцог открыл глаза и устремил взгляд куда-то далеко-далеко.

— И все-таки я доеду, — сказал он себе, — да, доеду… Так надо… и так будет…

И словно желая испытать старика, приступ кашля сотряс все его тело.

— Я болен! — продолжал господин д’Аламеда, сжимая грудь обеими руками. — Чувствую эту болезнь; но я сильнее ее… Она — мой раб и в то же время мой палач… Убивает меня вот уже четверть века и никак не может доконать…

Старик попытался встать. Это было нелегко. Вцепившись в подлокотники кресла, он силился подняться, но чувствовал, что будто прирос к спинке. С героическим упорством он попытался еще и еще раз, и наконец встал.

— Чувствую себя разбитым, — прохрипел он, — нужно отдохнуть, выспаться — и буду свеж, как огурчик.

Подбодрив себя этой мыслью, герцог отправился в долгое мучительное путешествие к шкафу, не переставая разговаривать с самим собой:

— Как жаль, что невозможно вернуть то время, когда мы были вместе — Атос, Портос, д’Артаньян и я!.. Молодые, смелые, горячие, неудержимые, со стальными мускулами, мы служили благородному делу, кидались по первому зову прекрасной преследуемой королевы или короля, свергаемого с трона взбунтовавшимися подданными… Несколько пистолей в кармане, добрый клинок на боку, выносливая лошадь под седлом — и вперед, туда, где сверкают шпаги, под молнии выстрелов, град опасностей, дождь ударов, вперед — к неизвестному, небывалому!.. Подвески Анны Австрийской, господин де Бофор, стрельба по Венсеннскому замку… Его величество король Карл I, которого надо уберечь от гнева всего народа… Ногу в стремя! Вперед! Вперед! Черт возьми! Мы седлали крылатых коней и штурмовали Олимп!

Странная вещь! Погружаясь в воспоминания и мысленно возвращаясь к славным приключениям, Арамис преображался на глазах: он выпрямлялся, взгляд его вспыхивал новым огнем, кровь горячила пожелтевшие щеки, морщины и шрамы на лице будто разглаживались.

И вот уже твердым шагом господин д’Аламеда подошел к шкафу и, сняв с шеи тонкую золотую цепочку с маленьким ключом, уверенной рукой растворил его.

В шкафу хранилась полная экипировка мушкетера: великолепная алая накидка с серебряным крестом, фетровая шляпа с большими полями и красным пером, длинная рапира, пистолеты, ботфорты со шпорами, плащ из серого сукна, не единожды простреленный, перчатки из буйволовой кожи, стальные наплечники.

Старик с умилением рассматривал реликвии уже такой далекой эпохи, с благоговейным почтением прикасался к каждой детали этого воинского, теперь уже нелепого и смешного наряда, где каждая прореха зияла раной.

Нежно он провел рукой по выцветшим галунам и отер с них пыль, вынул рапиру из ножен и согнул гибкий клинок, потом попытался сделать выпад — один из тех ударов, быстрых и ловких, которые прославили его некогда как фехтовальщика столь же изящного, как Атос, сильного, как Портос, и опасного, как д’Артаньян.

Но тело его не слушалось: ноги подкашивались, рука не выдерживала тяжести оружия.

Бедняга растерянно поглядел на свои слабые ладони и костлявые пальцы с сероватой полупрозрачной кожей. Глаза его наполнились влагой, взор потух, в горле образовался ком.

— Боже мой!.. Не могу больше!.. Не могу!.. — зарыдал несчастный старик.

С ожесточением Арамис захлопнул створки шкафа.

Изможденный, раздавленный, он тяжело дыша, добрался до камина и, сжав кулаки, в бессильной ярости прорычал глухо:

— О несчастное тело!.. Развалина!.. Жалкое отребье человеческое — вот кто я!..

Стоя на середине комнаты, беспомощный, как ребенок, герцог закрыл лицо руками. Вдруг раздался слабый стук в дверь и в следующее мгновение на пороге появился старый слуга Базен.

— Почта господина герцога, — объявил он, подавая поднос с корреспонденцией.

Господин д’Аламеда медленно обернулся.

— Хорошо, — кивнул он и сделал знак слуге удалиться.

Базен вышел, подпрыгивая, как сорока.

Бывший мушкетер снова попытался взбодрить себя.

— Дьявол! — пробормотал он. — Я не молод, это верно… Верно и то, что очень болен… Недостаточно берегу себя… — И, немного развеселившись, добавил: — Мне нужен уход, поменьше тревог, покой. Тогда я скорее наберусь сил… И потом, сколько мне приходилось видеть людей в расцвете лет, которые спотыкались, идя моим путем! Право, лучше уж моя болезнь, чем здоровье некоторых.

Арамис не без труда придвинул кресло к столу и принялся нетерпеливо распечатывать письма.

— Ничего интересного! Просьбы о деньгах, жалобы, доносы… Записки от женщин…

Он пробегал глазами первые строки посланий, разбирал подписи, бросал письмо в корзину и переходил к следующему. Таким образом все письма оказались в корзине, кроме одного — толстого конверта с большой черной восковой печатью.

«Что бы это могло быть?» — удивился господин д’Аламеда.

И, заинтригованный, сломал печать, вскрыл конверт и прочел следующее:

«Эрбелетты, сего 10 октября 1711 года

Господин герцог!

Имею несчастье уведомить вас о жестокой утрате, только что постигшей меня: восьмого числа настоящего месяца в своем замке Эрбелетты скончался мой высокочтимый, нежно мною любимый и почитаемый отец, барон Эспландиан де Жюссак, который и похоронен с соблюдением всех обрядов святой нашей матери Церкви».

Арамис остановился.

— Ах, боже мой, бедный Жюссак!

Потом он стал озабоченно соображать:

— Кто же из нас старше?

И с детским эгоизмом, ни за что не желая уступить свою очередь, он заключил: «Да нет же, он был старше меня, потому и умер раньше» и продолжил чтение:

«С последним поцелуем и последним благословением дорогой умирающий настоятельно просил меня как можно раньше сообщить вашему превосходительству одно пожелание из его завещания.

Завещание было составлено и подписано его рукой несколько лет назад, если не ошибаюсь, вскоре после визита вашей светлости в Эрбелетты.

Это положение касается нас обоих. Должен объявить, что я сделал дословную копию с оригинала, который в данный момент имею перед глазами:

„А также господину герцогу д’Аламеда, гранду Испании, в Мадриде, бывшему мушкетеру Арамису и одному из четырех товарищей, с которыми я что-то не поделил в молодые годы, но стал его другом в спокойствии нашей общей старости.

Вышеназванному господину и другу завещаю из всей своей собственности сына моего Элиона, как он и просил меня когда-то, желая позаботиться о его судьбе и помочь поддержать честь нашего имени.

Сыну Элиону пошел двадцать пятый год. Он высокого роста, хорошо сложен, имеет приятную внешность, великолепный почерк и владеет основами греческого и латыни.

Он великолепно охотится, точно Немврод, владеет шпагой, как сам д’Артаньян, и сохранил для потомков великолепное искусство последнего.

Я воспитал его так, что он может без стыда представлять нашу фамилию на поле брани и при дворе, один на один с врагом и перед дамами.

Вот такой бесценный подарок намерен я сделать господину д’Аламеда. Прошу принять его и сохранить в память обо мне. Передаю настоящим письмом мое глубокое к нему уважение и просьбу воспользоваться данным правом для наибольшего блага мальчика, став ему добрым отцом, дядей, опекуном или крестным.

Нового же владельца замка Эрбелетты прошу перенести на вышеупомянутого второго наследника привязанность и беспредельное уважение, как если бы он проявлял их ко мне, повиноваться ему во всем, в уверенности, что тот никогда ничего не прикажет, что было бы способно бросить тень на мой герб, одним словом, прошу зарекомендовать себя перед ним как почтительный сын, послушный племянник, уважительный воспитанник или благодарный крестник”».

Арамис прервал чтение и, бросив бумагу на стол, проворчал:

— Какого черта! Этот порядочный Жюссак предлагает мне свалять такого дурака!.. Правда, я сам предложил взвалить на себя это… Видно, я еще слишком молод и способен делать глупости.

Но вдруг тень беспокойства омрачила его лицо.

— И это в то время, когда Людовик не предупрежден об опасности, когда Франция может быть захвачена, побеждена, унижена коалицией, когда она потеряла влияние в содружестве народов, когда Европа восстанавливается, а Австрия стала хозяйкой конклава и предмет надежд всей моей жизни ускользает безвозвратно!..

Он в гневе топнул ногой.

— О, это путешествие в Версаль!.. Путь, который я не могу совершить… Надо, наверное, чтобы кто-то поехал вместо меня…

Герцог почесал подбородок.

— Да, но кому доверить миссию такой важности?

Некоторое время он еще размышлял:

— Было бы наивно думать о ком-то из моих слуг или людях из посольства. Все они наверняка подкуплены господином д’Аррахом… Не сам ли я купил всю прислугу графа?

И опустив голову на грудь, он глубоко вздохнул:

— Ах! Прошло время великих самопожертвований, время, когда любое благородное дело находило своего Атоса, способного рискнуть жизнью и судьбой своей, Портоса, повторившего подвиги титанов, или д’Артаньяна, пробивавшего, как пушечное ядро, все препятствия! Атос, Портос и д’Артаньян — вот в ком я нуждаюсь сейчас! Если бы я имел себе в помощь сердце Атоса, кулак Портоса и шпагу д’Артаньяна!..

Предаваясь своим невеселым размышлениям, старик блуждал рассеянным взглядом по бумагам, раскиданным на столе, и взгляд его невольно остановился на письме Элиона де Жюссака. Господин д’Аламеда бросил чтение в том месте, где бывший владелец замка Эрбелетты столь красноречиво расхваливал свое дитя. Арамис машинально перечел этот отрывок.

— Ох! Что я тут вижу! — удивленно пробормотал он себе под нос.

Он еще раз пробежал глазами строки.

— О, если бы я нашел своего д’Артаньяна, Атоса и Портоса! — вздыхал он, в то время как в голове его уже зарождался план.

— Ну конечно, можно понять бедного барона: все его преувеличения продиктованы отцовской любовью… Всякий торговец расхваливает свой товар. Но совершенно очевидно, что молодой человек здоров, решителен, физически хорошо развит и только и думает, в каком деле показать свое мужество… Кроме того, придворные еще не избалованы этой прекрасной провинциальной дикостью…

Герцог потер ладони от удовольствия.

— Черт возьми, это удивительно! Простая, бесхитростная натура, свежий разум, девственная душа, покорная всем ветрам… Ну что ж, буду рядом, чтобы поддержать и наставить молодого человека. Он будет благоприятно воздействовать на меня, а я позабочусь о нем.

Казалось, Арамис возродился. Улыбка озарила его лицо, и сотни морщин пришли в движение.

— Перчатка изготовлена как раз по руке, лучше и быть не может. Решено, я беру его!

«Я переписал для вас, господин герцог, и точно передаю последнюю волю того, о ком скорблю; теперь мне остается ждать вашего решения…»

Арамис не стал читать дальше.

— Честное слово, — пробормотал он, — я не заставлю себя долго ждать.

Он взял перо и написал:

«Дорогое дитя!

Возможно ли выразить, с какой искренней и горячей болью я узнал о кончине вашего уважаемого отца, воистину благородного дворянина, которому, согласно закону природы, я должен был предшествовать в могиле, куда теперь за ним и воспоследую!

Если же Небо благоволит оставить мне несколько дней на земле, всплакнем о нем вместе.

В настоящую же минуту необходимо исполнить самое неотложное.

С радостью принимаю завещание старого друга. Впредь вы принадлежите мне как сын, племянник, воспитанник, крестник — выбирайте…

Отправляйтесь в Версаль, где вскоре и соединимся. Примите следующие указания…»

Часть вторая

СТАРОСТЬ ВЕЛИКОГО КОРОЛЯ

I

КАБАЧОК «КУВШИН И НАКОВАЛЬНЯ»

В те времена в парижском районе Сен-Жак, у рва, защищавшего ворота предместья, на дороге, которая сейчас называется Орлеанской улицей, а тогда была широким трактом, вдоль которого тянулись поля и огороды и то там, то здесь виднелись домики, животноводческие фермы и хибарки владельцев каменоломен, находилось заведение, известное на всю округу и называвшееся кабачок «Кувшин и Наковальня». По крайней мере, так гласила вывеска.

Эта вывеска, отнюдь не кисти Рафаэля, изображала здоровенного молодца, который подковывал свою лошадку, в то время как бойкая бабенка наполняла его стакан.

Это произведение искусства недвусмысленно определяло круг обязанностей супругов Мардоше: муж трудился в кузнице, а его жена подавала разного рода выпивку любителям зелья.

Смеркалось. Сквозь тучи пробивались багряные лучи заходящего солнца, и в темном небе за крепостной стеной высился купол Валь-де-Грас и подымались колокольни Капуцинов и Пор-Рояль. Владелец заведения, папаша Мардоше, наслаждался прохладой на пороге кузницы.

Это был здоровенный детина, который наверняка мог сойти за одного из главных толстяков века, с глазами цвета железных опилок, никогда, впрочем, не допускавший, чтобы они заржавели от влаги.

По дороге скакал всадник.

Судя по запыленной одежде и сухим пятнам грязи на сапогах, он ехал издалека. Кружевные манжеты были изорваны, ленты выцвели, камзол старого покроя и панталоны изрядно обтрепались; но шляпа с перьями сидела на голове довольно лихо, на боку блестела рапира. Плотное сложение и широкие плечи всадника привлекали взгляд — в те времена физическая сила ценилась превыше всего; лицо его озаряла улыбка беззаботной юности.

Когда путник приблизился к Мардоше, кузнец поднялся ему навстречу и, снимая шляпу, весело крикнул:

— Эй, дворянин, будьте осторожны, вашу лошадь следует подковать. У нее только два гвоздя на передних подковах.

Молодой человек проворно соскочил с лошади, чтобы убедиться в этом.

— Я уж не говорю о том, что она ждет не дождется, чтобы ее подстригли по последней парижской моде, — рассмеялся толстяк.

— Вы правы, друг мой, — ответил незнакомец. — Если бы у меня на примете был кто-то, кто мог бы взять на себя эту двойную работу…

— Так, а я на что, господин мой?! Я ведь и сапожник, и цирюльник лошадиный! Вы разве не заметили мою вывеску?..

— Ладно, согласен. Но только прошу вас — побыстрее, я очень спешу.

На пороге кухни появилась хозяйка. Это была довольно крупная женщина, горластая и жизнерадостная. Щеки ее пылали, как розы.

— Пока мой благоверный будет заниматься вашей лошадью, не окажете ли честь войти в дом и утолить жажду?

— Честное слово, окажу, милая дама! У меня в глотке сухо, как в старом заброшенном колодце… И потом, хочется умыться с дороги. Со своей запыленной физиономией я, наверное, похож на трубочиста.

С этими словами наш путешественник вошел в кабачок.

Здесь за столом, на котором стояла полная бутыль и пустой стакан, уже сидел путник, очевидно, питавший лишь платоническую любовь к спиртному. Это был смуглый юноша, одетый со скромным изяществом. Его бледное вытянутое лицо с живыми глазами выражало недовольство, связанное, очевидно, с бесполезным ожиданием, потому что он ежеминутно вставал и подходил к двери, тревожно смотрел на дорогу, исчезающую в вечернем тумане, и тут же возвращался.

Молодые люди галантно раскланялись. Умывшись, вновь прибывший тоже сел за стол. Матушка Мардоше поставила перед ним стакан и бутылку и, хлопнув по плечу, сказала с лукавой развязностью:

— Отведайте это. Останетесь довольны, вино нежное, как бархат.

Путешественник отхлебнул и, скривившись, ответил:

— Да, тетушка, действительно бархатное… с булавочным ворсом.

Хозяйка расхохоталась.

— Конечно, оно немного незрелое… Но со временем превратится в макон… Это вино прошлого урожая.

— Скажите лучше — будущего… Ну да что там! На войне как на войне! Лишь бы ваш муж не слишком долго возился…

— А что, надо обуть вашего индюшонка?.. Он закончит, когда вы допьете вторую бутылку… На то и кузница, чтобы заманить посетителя в кабачок.

— В таком случае я лучше заплачу вперед и не буду пить. Вот вам экю, дорогая… Только попросите супруга поторопиться.

Матушка Мардоше подмигнула.

— Держу пари, вы в первый раз едете в столицу.

— С чего, черт возьми, вы это взяли? — весело спросил молодой человек. — Угадали по моему лицу или провинциальному камзолу?

— Да нет, конечно! Не по рясе узнают монаха. Просто вижу, как вы торопитесь скорее оказаться в большом городе.

— Честное слово, вы правы. Действительно горю желанием скорее полюбоваться великолепием Парижа. Он, должно быть, прекрасен!

Хозяйка кабака покачала головой.

— Подумаешь!.. Город как город! И улицы там тоже состоят из домов, и на деревьях листья растут, и река — та же вода, как и везде…

— Но король, принцы, двор…

— Ну если бы двор был в Париже, тогда другое дело!.. Но теперь ведь и король, и двор, и принцы — все в Версале, в Марли или в Сен-Жермене. Всю жизнь проводят там, скучая взаперти!..

— О, я надеюсь посетить Версаль, после того как нанесу визит господину де ла Рейни.

— Господину де ла Рейни, генерал-лейтенанту полиции? Вы знаете господина де ла Рейни?

— Еще нет, но познакомлюсь с ним, надеюсь. У меня есть к нему рекомендательное письмо.

— Так у вас есть письмо для господина де ла Рейни?

Молодой человек похлопал себя по груди, там, где билось сердце.

— Да, вот здесь, в кармане камзола.

При первом упоминании имени де ла Рейни другой путешественник встрепенулся. И во все время разговора хозяйки кабака и молодого человека он сидел, облокотившись на стол, и проявлял признаки нетерпения — комкал перчатки, притопывал, кусал губы и судорожно впивался глазами в дверь, ожидая кого-то, и в то же время вытягивал шею по направлению к собеседникам.

Матушка Мардоше стояла между двумя столами, надежно защищая широкой спиной подслушивавшего от глаз своего собеседника, понятия не имевшего, с каким жадным интересом тот ловил каждое слово.

Кабатчица прищелкнула языком.

— Но почему, — спросила она, — вы уверены, что войдете в Париж беспрепятственно?

— Разве я не могу пройти туда, куда хочу? — спросил незнакомец удивленно.

— Можете, но не сейчас, уж это точно. Надо подождать хотя бы несколько дней. Не знаю, какой висельник выпустил эту свору сыщиков Шатле, выслеживающих и вынюхивающих. Их по меньшей мере полдюжины у каждых городских ворот. Разглядывают вас, буквально шкуру сдирают своими вопросами: «Кто? Откуда? По какой надобности в Париже?» Просто допрос с пристрастием… Но вы-то можете сослаться на генерал-лейтенанта…

— У меня есть и другие поручители, — добавил молодой человек самодовольно, — ну хотя бы господин маркиз де Мовуазен…

— А, знаю… У наследника престола есть гвардия, а маркиз — капитан гвардейцев. О, у этого господина длинная рука!..

— Вот он и должен мне устроить разговор с королем.

Женщина от удивления вздрогнула.

— Ого, мой мальчик, у вас губа не дура. Разговаривать с королем вот так, как сейчас со мной…

— Дело в том, мадам, что мне есть что ему сказать. Или, по крайней мере, передать: запечатанный конверт, который, по-видимому, содержит весьма любопытные вещи…

— Запечатанный конверт? От кого?

— От моего крестного отца.

Кабатчица уселась напротив него, поставив локти на стол и подперев щеки кулаками.

— И этот крестный отец, он кто, а? Чтобы переписываться вот так с королем Франции?! Великий Могол или император Китая?

— Мой крестный, — ответил молодой человек без ложной скромности, — герцог д’Аламеда, рыцарь Золотого руна и гранд Испании первого класса.

— Герцог д’Аламеда? Вы крестник герцога? Крестник гранда Испании?

— Когда я говорю — мой крестный, не понимайте это буквально. Достопочтенный сеньор, который живет в Мадриде, при дворе Филиппа V, предоставил мне право самому выбирать, как называть его: отцом, дядей, опекуном или крестным. Умирая, отец завещал ему право быть моим покровителем. Я предпочел обращение «крестный отец», потому что вышел уже из того возраста, когда нуждаются в опеке. И вот теперь я считаю себя крестником господина д’Аламеды.

Матушка Мардоше слушала его, открыв рот, но ничего не понимала.

— Боже мой! — покачала она головой. — Ей-богу, вы, наверное, решили подшутить надо мной.

— Подшутить над вами!.. Упаси бог, хозяюшка, — весело отвечал молодой человек. — Это такая же правда, как и то, что меня зовут Элион де Жюссак и я сын и наследник покойного барона де Жюссака.

Да-да, это был он, Элион де Жюссак. Вы, конечно, еще не забыли его, не правда ли? За эти пять лет из юноши он превратился в мужчину в расцвете сил. Он высок, строен, пышет здоровьем и изъявляет волчий аппетит. Крепкое сложение, красота и сила его тела могли бы вдохновить скульптора на ваяние статуи борца или бегуна. Цвет лица молодого барона удивляет молочной свежестью, хотя он много времени проводит на охоте. У него белокурые, слегка вьющиеся волосы, усы — темнее, стрижены они в виде подковы и скрывают свежие губы, возбуждающие желание у прекрасных дам. Нос у него прямой, слегка вздернутый, в уголках губ таятся ямочки, светлые глаза смотрят ясно, а голос у барона звонкий и глубокий, словно идет из сердца.

Матушка Мардоше совершенно поддалась обаянию этого юного лица.

— Прекрасно, прекрасно, — заворковала она. — Верю, милый мой… Вы барон, это ясно. И хороши, словно песня. — И, всплеснув руками, воскликнула: — А я-то вам подсунула плохое вино! Пойло для солдат и судейского сословия… Сейчас сбегаю за бутылочкой получше! У меня там кое-что припасено… Правда, будет стоить немного дороже!

И она собралась было бежать в погреб, но Элион остановил ее.

— Не стоит! Я не хочу больше пить!.. Лучше подойдите вон к тем молодцам, которые голос сорвали, подзывая вас.

Действительно, в кабачке появились еще два посетителя. Они изо всех сил стучали кулаками по столу и горланили:

— Эй, там! Проклятье!.. Балаган, а не лавка!..

— Ну и буржуа пошли нынче!

Вместе с ними в заведение проскользнул маленький человечек, тщедушный, угловатый, с тусклой, бесцветной физиономией, одетый во все грязное и темное, этакая канцелярская крыса, ученик аптекаря, знахаря или скомороха.

К нему тут же подскочил первый путешественник.

— Ну?

— Я встретил Дегре в караулке.

Молодой человек вздрогнул.

— Проклятого Дегре, который предал мою мать!..

— Он давал указания своим агентам…

— А у других ворот?

— Те же птички и тот же надзор: шлагбаумы на заставах Сент-Антуан, Сен-Жермен, Сент-Оноре, Сент-Виктор — повсюду!

Юноша топнул ногой.

— Demonia![12]

Он задумался. Потом сделал собеседнику знак оставаться на месте и направился к Элиону, который встал из-за стола и собрался уходить.

— Можно вас на одно слово, сударь?

— Хоть на четыре, если угодно! — учтиво ответил Элион.

— Сударь, я шевалье де Сент-Круа.

— А я, сударь…

— Знаю, слышал только что из вашего разговора с хозяйкой. — И, заметив, что барон испытывает неприязнь к болтунам, нахмурил брони и поспешил добавить: — Вы имеете честь носить имя добрейшего дворянина, который унес в могилу сетования всего провинциального дворянства.

Хитрый малый лгал самым наглым образом. Имя владельца Эрбелеттов он услышал впервые в этот вечер. Но Элион, ничего не подозревая, до глубины души был растроган неожиданным почтением, оказанным памяти его отца.

— Шевалье, эти слова…

— Только эхо того, что происходит в моей душе. Вы очень похожи на сеньора… Я почувствовал к вам симпатию с первого взгляда…

— Благодарю, приятно слышать…

— Вижу, что вы собираетесь уезжать, и потому прошу внимания всего лишь на минуту. Мне тоже надо попасть в Париж как можно скорее…

— Ну так кто вам мешает?..

— Помните, что говорила кабатчица? Полицейские у всех ворот… Проверяют путешественников, проводят дознания, выясняют цель приезда…

— Какого черта! Что мне до всего этого?

— Вам-то ничего, а вот мне…

Господин де Жюссак смерил собеседника взглядом.

— Ах вот как! Так это не вас ли случайно ищут? — спросил он.

Путешественник выдержал взгляд.

— Эх, барон, — ответил он с улыбкой, — вот этого-то я и боялся… Ради бога, не держите меня за какого-нибудь беглого каторжника. Речь идет о дуэли, имевшей печальный исход. Вот из-за этого-то меня теперь и разыскивают…

Элион протянул ему руку.

— Ну, если так, шевалье, располагайте мной как вам будет угодно. Только не вижу, каким образом я смогу вам помочь.

— Нет ничего проще… Это рекомендательное письмо для господина де ла Рейни…

— Ах, вы знаете!..

— Я не слушал, но у вас голос, простите, как иерихонская труба…

— Это правда, дыхание у меня мощное, голос — металл…

— Наделенный рекомендательным письмом, которое может служить пропуском, без особых трудностей пересечет все кордоны полиции, как и люди из его свиты…

Элион расхохотался.

— Людей из моей свиты вряд ли будут мучить, потому что их у меня просто нет… Нет даже тени оруженосца или камердинера…

— Ошибаетесь, дорогой барон. Думаю, что слуга у вас есть. Он перед вами.

— Передо мной? Вы?.. Хотите быть моим слугой, вы, дворянин?..

— О, это будет всего на минуту! Впрочем, можете назвать меня по-другому: управляющим, секретарем или пажем, значения не имеет. Мне бы только, сидя на лошади за спиной моего господина, проникнуть в великий город.

— За спиной? О, дьявольщина!..

— Думаете, ваша лошадь не в состоянии везти нас двоих?

— Ролан? У него хватит сил, чтобы четверых увезти на край света… А два человека — просто ерунда.

— Баста! Ночь на дворе. Никто нас не увидит. Так надо… Я так хочу!..

Это было сказано решительно и властно, тоном человека, не терпящего возражений. Слова его повисли в воздухе сухим, угрожающим треском мушкета, и в тот же миг выражение лица, движения, голос — все изменилось в том, кто назвал себя шевалье де Сент-Круа.

Он вцепился в руку господина де Жюссака, как женщина в своего покровителя, он прижимался к груди, дышал в лицо, обволакивал взглядом, очаровывал опьяняющей улыбкой, а его маслянистый голос словно растворялся и одурманивал.

— Прошу вас, для меня!.. О, для меня!..

Это для меня вошло, как стрела, в сердце крестника Арамиса.

— Хорошо, — сказал Элион, посмеиваясь, чтобы скрыть замешательство, — хорошо, решено.

— Я победил! — воскликнул де Сент-Круа радостно и алчно.

— Черт возьми!.. — растерянно пробормотал барон, одновременно и довольный, и раздосадованный своей уступчивостью.

Де Сент-Круа наконец успокоился.

— Ладно, — заключил он, — будем ковать железо, пока горячо, как делает наш хозяин. А вот и он, кстати, — не иначе как собирается сообщить, что вы можете ехать…

В самом деле в дверь сунулась голова кузнеца.

— Сударь, — сказал он, — ваш буцефал готов, и в церкви уже гасят свечи.

Господин де Сент-Круа повернулся к невзрачному человечку.

— Зоппи, отведите мою лошадь на улицу Деревянной Шпаги.

Потом снова схватил господина де Жюссака за руку и повис на нем так крепко, будто боялся, что кто-то отнимет его у него.

— Быстрее, барон! В путь!.. В путь!..

II

ПРИБЫТИЕ В ПАРИЖ

У ворот предместья Сент-Жак расположились шесть-семь верзил, которые останавливали путешественников. Это были не члены банды Пустого Кармана, повешенной на Гревской площади тремя годами позже, а люди полевой парижской жандармерии, стоящие во главе группы стрелков пешего дозора.

От имени короля уполномоченные власти считали себя вправе грубо обращаться с беднягами, не обольщающимися надеждой проскользнуть в столицу без ясных и безупречных доказательств, устанавливающих личность, и не имея серьезных мотивов, подкрепленных достаточными гарантиями.

Так же тщательно и бесцеремонно обыскали бы и наших путешественников, однако на первый же вопрос жандарма господин де Жюссак предъявил ему конверт, подписанный мелким и элегантным почерком Арамиса:

Господину Николя де ла Рейни

генерал-лейтенанту королевской полиции

в его частном жилище на улице Булуа,

Париж.

На конверте имелась приписка красными чернилами «Выдано по просьбе господина барона де Жюссака, верного подданного Его Величества» и черная восковая печать, на которой в ожерелье Золотого руна рельефно выделялся девиз: Ad majorem Dei gloriam.

Жаждая выразить свою благожелательность, шеф жандармов расплылся в улыбке. В то время как он подметал мостовую краями своей шляпы, изощряясь в почтительных поклонах, так называемый паж путешественника спрыгнул на землю и, пряча лицо, взнуздывал лошадь своего мнимого хозяина без всякой к тому необходимости.

— Этот малый с вами? — спросил жандарм у всадника, возвращая ему с проявлениями глубокого почтения письмо, которое тот снова положил в карман.

— Вы же видите, что он занимается моей лошадью, — ответил молодой человек, не желая ни лгать, ни выдавать своего спутника.

Жандарм еще раз низко поклонился.

— Проходите! — сказал он.

Дозорные отступили, паж снова занял место позади всадника, тот поднял руку, Ролан тотчас же снялся с места, и путешественники углубились в предместья, двигаясь вдоль Пор-Рояль и бульвара Капуцинов.

Между тем, ощущая тесное соприкосновение со своим спутником, крестник Арамиса почувствовал странное беспокойство. Руки, обвившие всадника, тело, прильнувшее к нему так сильно, что было слышно, как билось сердце незнакомца, его прерывистое горячее дыхание, пробегавшее струей по затылку барона, — все это будоражило нашего провинциала.

Казалось, что Арман де Сент-Круа испытывает те же чувства и торопится расстаться, потому что когда они добрались до Валь-де-Грас, он ослабил объятия и быстро соскользнул к ногам лошади.

— Что с вами? — спросил господин де Жюссак.

Спутник ответил вопросом на вопрос:

— Барон, где вы думаете расположиться на постой в старом добром Париже?

— Крестный советовал мне остановиться в гостинице «Сухое Дерево» на углу улицы с таким же названием и Сент-Оноре.

— Вам там будет как нельзя лучше… Дом подходящий: в самом центре жизни… — сказал шевалье и сделал движение, чтобы уйти.

— Как, вы меня покидаете? — воскликнул Элион, одновременно и довольный и опечаленный такой скорой развязкой их знакомства. Он удивлялся сам себе: сколь противоположные чувства могут уживаться в одном человеке!..

— Так надо. Но я еще вернусь. А вам предстоит идти своим путем… — И шевалье указал на центр города: — Вот ваша дорога. — Затем кивнул в сторону улицы Марионеток: — А вот моя.

Однако оба, стоя в тени и глядя друг на друга, не двинулись с места.

— Ну что ж, пора! — нарушил молчание барон, горько улыбнувшись, словно выражал сожаление лишь из вежливости, однако невольно он выразил то, что чувствовал.

— Тысяча благодарностей, господин де Жюссак… Это уже, должно быть, последняя учтивость… — натужно рассмеялся де Сент-Круа. — Но если измерить на весах человеческих, если спросить вашего честного Ролана, рад ли он испытать облегчение, освобождение от назойливой лишней тяжести… И, держу пари, вы тоже… Кто же согласится продолжать путь в подобных условиях?

Элион не ответил. Потом тихо и уныло спросил:

— Итак, мы не увидимся больше?

— Кто знает? — загадочно протянул шевалье. — И, приблизившись к нему, добавил: — Есть место, где всегда встречаются те, кто ищет успеха или уже нашел его на своем пути, и те, на кого пала тяжесть любви и ненависти, — это Версаль…

Арман де Сент-Круа потрепал Ролана по голове, ласково погладил прекрасное животное, млевшее от удовольствия.

— Мы снова встретимся, без сомнения… У меня тоже есть дело там, при дворе и у короля. А пока, барон, не сомневайтесь, я не забуду об оказанной услуге…

И устремив взгляд вдаль, он продолжал торжественным голосом, словно угрожая кому-то:

— Если вас кто-нибудь обидит, если какое-то препятствие задержит в пути, если вы пожелаете отомстить какому-то могущественному, вероломному врагу за несправедливость или предательство, царящие в этом подлом мире, приходите ко мне… Зовите меня как ангела тьмы в часы отчаяния. И пусть это даже будет на ступенях трона, я отброшу врага, сумею наказать вероломство и подлость!

— О! — испуганно воскликнул Элион. — Вы мрачно шутите, шевалье… Надеюсь, Бог не допустит этого… Однако, если подобное случится, вряд ли я как добрый христианин смогу поступить немилосердно, я полагаюсь только на шпагу и честный бой… — Потом добавил все с той же прямотой: — Но это не помешает мне иметь удовольствие возобновить наше знакомство позднее.

— На улице Деревянной Шпаги, — холодно отозвался собеседник, — недалеко от лошадиного рынка живет один горемыка по имени Зоппи, который существует тем, что по дешевке продает снадобья беднякам квартала. Если вы будете нуждаться во мне, обращайтесь к нему.

Куранты Валь-де-Грас, сыграв несложную мелодию из четырех нот, начали отбивать десять, когда барон отправился в путь. Десять раз звонили в Сент-Женевьеве, Сен-Жак-дю-О-Па и во всех прочих общинах. Темная улица Сен-Жак спускалась к Сене. Хозяева закрывали свои лавки, а у заведений еще беседовали с помощью кулаков школяры.

Ролан на всем скаку ворвался в эту суматоху.

Чем объяснить, что, распрощавшись с господином де Сент-Круа, барон вздохнул облегченно, а теперь, казалось, сожалел, не чувствуя его под боком?

Иногда он рассеянно останавливался, чтобы сказать себе:

— Что за жемчужину мне подбросила судьба?

Наконец он выпрямился в седле.

— Решительно я сошел с ума. Он уехал, и счастливого пути!..

Элион пощекотал шпорой Ролана, и тот поскакал рысью.

Спрашивая дорогу у ночных патрульных, которые изредка встречались и смешивали свои тени с тенями злоумышленников, бродивших в ночи, перейдя Сену по мосту Сен-Мишель, пройдя Сите, распутав клубок улочек, окружавших городскую ратушу, снова поднявшись к улице Сен-Дени, тут же повернув налево, к улице Сент-Оноре, барон оказался наконец перед большим старым домом с железными балконами на всех этажах, на фронтоне которого из камня торчал засохший куст. По этой своеобразной вывеске и узнавалась гостиница «Сухое Дерево».

Господин де Жюссак совершенно изнемогал от усталости, потому что находился в пути с раннего утра, устала и его лошадь, слишком давно не знавшая забот конюха. Барон потребовал комнату, лег не раздеваясь, мгновенно заснул и проснулся только через двенадцать часов доброго сна — от голода.

Встав и одевшись, он спросил завтрак, потом осведомился об улице Булуа. Она находилась недалеко. Как следует подкрепившись, крестник Арамиса отправился туда, настроение у него было превосходное, он шел, засунув руки в карманы — этакий фланер, как сказали бы мы сейчас, — и рассматривал восторженными глазами провинциала высокие дома, гостиницы, пешеходов, потоки экипажей — карет, двуколок, ломовых дрог, телег, кишмя кишащих на улицах.

Были здесь и бочки водовозов, и выставки повозок на любой вкус и для любого времени года (торговцы брели за лошадьми, ослами и мулами), бродили нищие, шныряли шарлатаны, жулики всех мастей. Видел он небольшие отряды швейцарской и французской гвардии, которые, в соответствии с прекрасным обычаем, в полдень шли сменять караул в Тюильри, Лувре и Пале-Рояле.

…Передняя господина де ла Рейни была наводнена людьми, которых всегда имеет в избытке дом Аргуса и Фемиды.

Когда молодой человек вошел, все повернули головы в его сторону и принялись ощупывать его взглядами.

Суровый привратник тотчас подошел к нему.

— Что вам угодно? — спросил он резко.

— Господин генерал-лейтенант может меня принять?

— Я доложу о вас. Как ваше имя?

— Барон Элион де Жюссак.

Привратник отпрянул и вытаращил глаза.

— Элион де Жюссак!.. Выходит, вы — барон де Жюссак?

— Конечно.

— Но, сударь, это невозможно…

— Почему это невозможно, плут?

Оба говорили очень тихо, как было положено по этикету. Однако среди присутствующих поднялось волнение.

— Кто же это? — вмешался кто-то.

То был человек средних лет и среднего роста, откормленный и холеный, с щечками, как спелые яблоки, с добродушной улыбкой и маленькими сонными глазками. Привратник шепнул ему на ухо несколько слов. В тот же час глазки проснулись и принялись рассматривать молодого человека с живейшим интересом.

— А! — сказал он. — Так этот мошенник утверждает, что он барон Элион де Жюссак?

Молодой человек сделал шаг вперед.

— То есть как утверждает? Что это значит?..

— Боже мой, — продолжал толстяк спокойно. — Я только хочу сказать: вы уверены?..

На этот раз крестник Арамиса рассердился.

— Уверен ли я, что я — это я? Черт подери, ну и вопрос!..

Собеседник попытался его успокоить.

— Потише, потише, мой дворянин! Не выходите из себя. Сейчас о вас доложат. — И он направился в кабинет господина де ла Рейни, сделав привратнику знак следовать за ним.

Через минуту тот вышел и с ехидной улыбкой на лице и с фальшивой почтительностью в голосе произнес:

— Господин генерал-лейтенант полиции имеет честь передать господину барону Элиону де Жюссаку, что просит его пожаловать в кабинет мэтра Ламот-Мутона, секретаря суда.

III

МЕССИР НИКОЛЯ ДЕ ЛА РЕЙНИ

Когда герцогиню Бульонскую препроводили в Горячую комнату, где она впоследствии была осуждена за колдовство, — единственной ее виной, по словам Сен-Симона, был слишком острый язык, — господин де ла Рейни спросил ее: «Видели ли вы дьявола, и каков он?» — «Нет, сударь, я его не видела, — ответила сия знатная дама, — но вижу его сейчас: он переоделся в государственного советника».

Действительно, таким был мессир Николя, как прозвали его в народе. Он отнюдь не слыл Адонисом или Аполлоном; имел явно пережаренный цвет лица, жесткие черты, очень близко посаженные глаза, круглые и пронзительные, длинный нос, острый и щедро украшенный оспой. Проницательная физиономия свидетельствовала о характере хитром и коварном, повадками он напоминал куницу, ласку или лису. Вместе с тем над глазами высоко возносились брови Зевса Громовержца, придававшие этому узкому лицу весьма грозный вид, усугубленный мощным голосом, гремевшим как приговор Верховного суда.

Генерал-лейтенант сидел за столом, заваленным письмами, рапортами и досье. Господин, которому было поручено доложить об Элионе, стоял позади де ла Рейни. Секретарь суда Ламот-Мутон рылся в бумагах у бюро. Это был человек небольшого роста, слащавый, округлый и весьма довольный собой. Его присутствие делало визит похожим на допрос после ареста и заключения под стражу.

Барон вошел, держа шляпу в руке.

— Кто вы? — спросил секретарь.

Явно задетый таким приемом, молодой человек нетерпеливо возразил:

— Но, сударь, я уже имел честь вам доложить…

Тот резко оборвал его:

— Довольно, замолчите, вы наглый самозванец!

Эти слова для господина де Жюссака были словно удар хлыстом. Он побледнел, глаза его сверкнули, лицо свело судорогой. Он задрожал от гнева и, казалось, стал еще выше ростом. В один прыжок, словно его подбросила неведомая сила, барон оказался перед секретарем суда, держа руку на эфесе шпаги, наполовину вынутой из ножен… В этом движении, во взгляде, в выражении его лица была такая угроза, что особа, стоявшая за креслом мессира Николя, и секретарь суда Ламот-Мутон, безмятежное лицо которого вдруг сморщилось от страха, бросились к нему с криками:

— Негодяй, что вы делаете?

— Сюда, стража, сюда!

Господин де ла Рейни даже не пошевелился.

— Оставьте, Дегре! Не надо, мэтр Ламот! — произнес он с ледяным спокойствием. — Негодяй ответит за свою дерзость в четырех стенах на дне каменного мешка.

Элион постарался овладеть собой. Он убрал шпагу в ножны. Стряхнув с себя двух повисших на нем стражников, барон приблизился к генерал-лейтенанту и, уперев кулаки в стол, поглядел прямо в глаза господину де ла Рейни.

— Сударь, — глухо произнес он, сдерживая гнев, — надо иметь серьезные основания, чтобы делать подобные утверждения… Дворянин не оскорбляет дворянина без причины таким вот образом… Извольте привести мне свои доводы… И если я не найду их достаточно убедительными… горе вам… Невзирая ни на что — ни на охрану, ни на разницу в положении и возрасте, я отомщу оскорбителю, уничтожу его, ибо, чтобы защититься от укуса змеи, надо ее раздавить!..

— Клянусь, — закричал генерал-лейтенант, — это уже переходит все границы!.. Осмелиться на такую дерзость!.. Я ведь одним росчерком пера могу отдать его под суд, который навечно сошлет его на королевские галеры!

Дегре наклонился к провинциалу.

— Поверьте, — сказал он, — лучше прекратить эти шутки… Как бы не зайти слишком далеко… Лучше сознайтесь! Вам это зачтется.

— Да, сознайтесь, молодой человек, — фистулой произнес канцелярская крыса Ламот-Мутон.

— Сознаться… Но в чем? — вскричал взбешенный Элион.

— Черт возьми! В том, что вы — не барон де Жюссак.

— Сознаться, что я не… Ах нет!.. Заниматься самооговором! Тысячу раз нет!..

— Итак, вы осмеливаетесь утверждать…

— Что я сын моего отца?.. Да, проклятье! Я настаиваю! И буду настаивать до конца жизни!..

— Но где доказательства?

— Да, доказательства… — повторил толстенький секретарь суда.

— Доказательства?.. — растерялся барон. Потом, ударив себя по лбу, воскликнул: — Ах, черт возьми! Ну что я за дурак!.. У меня же есть доказательство… Рекомендательное письмо моего крестного отца…

— Господина д’Аламеды, не правда ли? — спросил де ла Рейни насмешливо и протянул руку. — Дайте письмо.

— Сейчас.

Барон де Жюссак поспешно сунул руку в карман. Но там было пусто.

— Какое несчастье!.. Его нет!.. — в ужасе воскликнул он.

— Черт возьми! Я это предвидел, — с отвратительной усмешкой продолжал де ла Рейни. — Держу пари, что сейчас вы скажете, будто потеряли его.

— Потерял… Нет, это невозможно… Оно было в кармане еще вчера вечером…

И бедняга в отчаянии принялся обшаривать карманы.

— Не трудитесь! — продолжал мессир Николя. — Вы ничего не найдете. Поглядите-ка сюда! Это, конечно, оно? — И генерал-лейтенант подошел к бюро и, взяв большим и указательным пальцами бумагу, потряс ею в воздухе. Ужас охватил крестника Арамиса. Он узнал конверт с печатью и тонким изящным почерком. Господин де ла Рейни настаивал:

— Я его получил от господина де Жюссака, того самого, который только что был здесь. Он уже ушел.

А секретарь суда язвительно прошипел:

— Подлинник всегда один!

— Мы беседовали десять минут, — добавил Дегре.

— Приятный собеседник… — подхватил секретарь суда. Элион отчаянно пытался найти объяснение происходящему. Голова у него раскалывалась, казалось, еще немного — и с ним случится удар.

— Боже мой! — пробормотал он. — Я, наверное, сплю? Или эти люди безумны?.. Или сам я сошел с ума?.. Господи, Господи, отрезви их разум — и мой тоже!

Похоже, мольба была услышана, потому что Ламот-Мутон сказал:

— Он молод, этот господин де Жюссак. Хрупкий… Но глаза, голос, манеры!..

— Брюнет, не правда ли? — вскричал молодой человек. Догадка осенила его.

— С длинными вьющимися локонами… Лицом бледен… Одет в фиолетовый бархат…

— Верно, верно, — подтвердил Дегре.

— Ясно, это он украл письмо! — заключил Элион твердо.

— В самом деле? — недоверчиво поинтересовался господин де ла Рейни.

— Этой ночью… В предместье Сен-Жак… Я помог ему попасть в Париж…

— Каким же образом?

— …Этому жалкому мальчишке — шевалье де Сент-Круа, — проговорил барон сквозь зубы.

Собеседники Элиона замерли как громом пораженные. Первым вышел из оцепенения Ламот-Мутон. Он вдруг начал чихать, потом его одолел приступ кашля. Генерал-лейтенант и Дегре подступили к молодому человеку и принялись осаждать его вопросами:

— Так как вы сказали, его имя?

— Это некий шевалье, с которым я имел несчастье встретиться на своем пути.

— Где это случилось?

— Когда?

— Вчера на закате солнца в кабаке у ворот Сен-Жака.

— И этот шевалье назвался…

— Арман де Сент-Круа. Да-да, именно так.

— Что произошло между вами?

— Если в двух словах, то вот что…

И крестник Арамиса поспешно рассказал во всех подробностях все, что наш читатель уже знает. Собеседники жадно слушали его рассказ, растерянно поглядывая друг на друга. Наконец в один голос они воскликнули:

— Это она!

— Кто она? — удивился наш провинциал.

— Арманда де Сент-Круа, — ответил служащий судебного ведомства. — Наш посол в Мадриде докладывал мне о ней во время своего прошлого визита в Париж.

— Арманда?.. Женщина!.. Это была женщина!..

— И решительная женщина, — подал голос Дегре, — опаснее, чем двадцать мужчин.

Ламот-Мутон кашлянул, как бы в подтверждение этих слов. Господин де ла Рейни схватился за голову, готовый вырвать волосы из парика.

— И я, — закричал он, — поверил рекомендации и дал ей чистый бланк, который откроет перед ней все двери!

Он вскочил с кресла.

— Немедленно прикажите обыскать весь Париж! Найти эту мерзавку любой ценой и помешать ей приблизиться к Версалю!

— Уж я об этом позабочусь! — сказал Дегре. — И будьте покойны, ваше сиятельство: вот пальцы, из которых еще не удавалось выскользнуть ни одному угрю!.. — И, пошевелив своими толстыми пальчиками, процедил сквозь зубы: — Пришлось уже наводить о ней справки: подлая тварь клялась, что я умру только от ее руки.

С этими словами он бросился со всех ног выполнять приказание генерал-лейтенанта.

Господин де ла Рейни повернулся к секретарю суда.

— Поставьте на ноги всю администрацию! Комиссаров, судей!.. Чтобы эта женщина была здесь, слышите вы?.. И, черт вас возьми, всех, кто не расшибется в лепешку, выгоню без всякой жалости: в полиции нерасторопные равны предателям!

Ламот-Мутон вышел, кашляя и чихая.

Элион растерянно стоял на середине комнаты, не чувствуя под ногами пола. Де ла Рейни озабоченно посмотрел на него. Нахмурив брови, он принялся извиняться:

— Господин барон, поверьте, я искренне сожалею о случившемся недоразумении… Извините мое заблуждение и несдержанность речи…

— О сударь!..

Господин де ла Рейни перебил его:

— Но признайтесь, вы тоже виноваты. Допустили множество ошибок… Уж слишком вы неосторожны, молодой человек… — Он на мгновение о чем-то задумался и, наморщив лоб, продолжал: — К сожалению, меня зовет долг. Я вас не задерживаю более. Что бы там ни было, будьте уверены, крестник благородного герцога д’Аламеды всегда может надеяться на мое доверие, совет и поддержку. — Потом строго и кратко поклонился: — До свидания, господин де Жюссак. Будьте осторожны! И молите Бога, чтобы та, кому вы доверились, не стала источником страшных бедствий для королевства и короля!..

IV

В «РОЩЕ АМАФОНТА»

Так назывался трактир, расположенный на полпути между Парижем и Версалем, на высоте Сен-Клу, откуда открывался вид на Сену с ее зелеными берегами, ныне усеянными виллами, которые поражают взор то своей претенциозностью, то изяществом.

Главным жрецом этого храма, посвященного культу Венеры и Бахуса, служил некий пьемонтский повар, прибывший во Францию вместе с семьей герцогини Бургундской, которая была, как известно, дочерью Виктора-Амадея Савойского.

Хозяин заведения, синьор Гульельмо Кастанья, был маленьким человечком, приветливым и словоохотливым, аккуратно одетым, заботящимся о своей персоне и своих интересах. Он был вежлив со всеми, скромен — с сильными, подобострастен — с богатыми, перед могущественными ползал ничком. Был он наделен — или отягощен, как угодно читателю, — голосом, дающим возможность петь в хоре Сикстинской капеллы.

С полной уверенностью заявляем, что он отличался умением приготовлять макароны с пармезаном и равиоли по-неаполитански, но был знаменит и другим. Стоит только повнимательнее рассмотреть его заведение изнутри, чтобы убедиться в этом.

Трактир синьора Гульельмо Кастаньи представлял собой довольно обширное заведение с тремя сильно отличающимися друг от друга частями. Со стороны дороги открывался сад со множеством беседок в виде равномерно увеличивающихся арок, увитых плющом, в тени которых посетители наслаждались закусками. Далее возвышался дом довольно вульгарной архитектуры, с кухнями, общим залом и жилищем хозяина. К дому же присоединялась большая пристройка, состоящая из прилично меблированных комнаток с окнами в сад, — то, что мы сейчас назвали бы комнатами для свиданий.

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что эта планировка играла роль особую. Общий зал принимал мелких сошек из военных — мушкетеров, жандармов, драгунов, солдат легкой кавалерии, французских и швейцарских гвардейцев, — пировавших с горничными, гризетками и прачками Севра и Медона. Беседки давали приют мещанским парочкам, иногда весьма зажиточным: месье, обманывающий мадам с какой-нибудь игривой субреткой; мадам, дурачащая месье в компании некоего предприимчивого судейского крючкотвора. Что касается пристройки, этого острова любви, как ее называли, то ее посещали знатные особы, желавшие сохранить инкогнито. Речь идет, конечно, о парах. Считалось чуть ли не кощунством ужинать здесь в одиночестве.

Итак, на следующий день после визита к господину де ла Рейни барон Элион де Жюссак в девять часов утра входил в заведение Гульельмо Кастаньи.

Наш добрый друг вышел накануне из гостиницы на улице Булуа совсем сбитый с толку. Но мало-помалу беспечность, присущая его возрасту и характеру, вновь одержала верх. Все чувства и мысли провинциала были охвачены Парижем: шум, суматоха, наряды — всё было ново, всё кружило голову.

Молодой барон сразу заметил, что его дорожный костюм сильно отличается от камзолов парижан. Разница была столь велика, что Элион почувствовал, как краснеет за свой нелепый наряд, который, однако, в Эрбелеттах, Жонзаке или Барбезье вполне ему нравился.

Элион вошел в лавку старьевщика и купил алые бархатные панталоны, почти новые, и атласный серый камзол с золотым шитьем, еще очень приличный, с бантом на плече, рубашку с манжетами и жабо, чулки со стрелками, туфли с пряжками, кожаные перчатки из Испании и маленького гуся, то есть набор искусно подобранных шляпных перьев, соответствующих случаю, как говорили разряженные господа, большие ценители тонкостей туалета и языка.

Отобедав в кабачке «Три Ложки» около кладбища Сен-Жан, он по совету старьевщика отправился в заведение Гербуа, где водилось лучшее во всем Париже бургундское. Вернувшись вечером в гостиницу «Сухое Дерево», он поднялся в свою комнату и приказал, чтобы завтра его разбудили спозаранку.

Проснувшись на рассвете, крестник Арамиса потребовал оседлать Ролана. От черных мыслей, преследовавших его накануне, не осталось и следа. Он оделся во все новое, водрузил на голову шляпу и в прекрасном настроении вскочил на лошадь, которая, после двухдневного отдыха и хорошего фуража, дышала такой силой, будто никогда и не испытывала усталости. Спустившись по улице и выйдя из ворот Сент-Оноре, проследовав затем по улице Доброй Трески (где ныне площадь Согласия), двигаясь вдоль Кур-ла-Рейн и оставив в стороне Дом инвалидов с сияющим куполом, с одной стороны, и Шайо и женский монастырь Святой Марии — с другой, всадник выехал из города через ворота Конференции и по набережной Мыловарни взял курс на Версаль.

Стояло унылое, полное томной красоты октябрьское утро. Перед всадником расстилался серебристый туман, над которым виднелись верхушки деревьев. Сена, описывая кривую под мостом Сен-Клу, блестела на солнце, как длинная змея со стальной чешуей.

Элион был весел и бодр. Сон укрепил его и унес заботы, а с ними и волнующий образ мнимого шевалье, и нахмуренный профиль лейтенанта полиции.

Молодой человек пришпоривал и подгонял коня:

— Но, Ролан, но!

И Ролан, славное животное, скакал что было сил.

Барон чувствовал, что дышит, что живет! Он мчался навстречу ветру, жадно вглядываясь в даль. По ту сторону холмов, темневших на левом берегу реки, находился Версаль — цель его устремлений. Версаль, где ждала его могущественная поддержка господина де Мовуазена, которому Элион вез в кармане письмо своего крестного. Версаль, возможность пребывания при дворе, самом пышном в мире! При том дворе, что превозносил прелесть ослепительной женщины — Вивианы де Шато-Лансон, напарницы его детских игр, нежной подруги юности, избранницы сердца…

Образ Вивианы гнал из его памяти имя Арманды де Сент-Круа, как свет Авроры разгоняет своим золотым хлыстом белые стада ночного тумана.

О, как она удивится, как счастлива будет снова увидеть его!

Барон представлял, как изменилась его возлюбленная, как хороша она в наряде дамы, в наряде ему незнакомом, который, должно быть, сидит на ней, как на королеве, изящно, благородно и изысканно.

— Но, Ролан, но! В Версаль! В Версаль!

Ролан, навострив уши, скакал что было сил. Он давно одолел поселки Булони и Отея, пересек мост Сен-Клу и маленькие ползущие улочки. Затем, несколько замедлив шаг, без особых усилий взобрался на плато, где находилось заведение Гульельмо Кастаньи. Здесь всадник дернул поводья и остановил лошадь. Молодой человек скорчил страдальческую гримасу и схватился за живот:

— Дьявол!..

По правде говоря, крестник Арамиса, как и все, был материален, и его восклицание, подчеркнутое выразительным жестом, означало, что пора остановиться, так как он внезапно ощутил приступ голода. При виде вывески «Роща Амафонта», где над салатом любви трудились нимфы, слетевшиеся на обильно сервированный стол, он вспомнил о завтраке.

— Не могу же я, — рассуждал Элион, — приехать в Версаль бледным и осунувшимся, как монах, который постился с предпоследнего дня Масленицы до пасхального воскресенья.

Потом, посмотрев на Ролана, дернувшего мордой, сказал со вздохом:

— Ах да, понимаю тебя, лакомка: чуешь меру овса и полное ведро свежей воды… Так пусть исполнятся твои желания… Я сам охотно заморю червячка паштетом, в то время как ты будешь занят своим овсом.

И, выдавая собственный голод за необходимость накормить лошадь, господин де Жюссак спрыгнул на землю и, ведя Ролана под уздцы, вошел в сад мэтра Гульельмо.

Тот встретил путника на пороге кухни. Казалось, он ожидал посетителя, потому что, едва заметив Элиона, крикнул гарсону:

— Коломбен, возьмите скотину, поставьте в какой-нибудь угол и проявите о ней самую большую заботу. Я говорю о лошади, конечно!

Потом, подпрыгивая, подошел к барону и растянул рот в улыбке:

— Сюда, мой дворянин!.. Идите быстрее! Они здесь!

Попав в цепкие объятия, барон спросил удивленно:

— Кто?

Пьемонтец склонил голову набок и подмигнул.

— Эти две дамы…

— Какие дамы?

— Те, что ожидают вашу милость…

Молодой человек сделал большие глаза.

— Не понимаю вас, дружище… Объясните попонятней… Вы говорите, меня ждут две дамы…

— Да, в пристройке… В комнате, с окном над этим сводом.

— Ждут меня?.. Меня?.. Барона Элиона де Жюссака?

Синьор Гульельмо склонил голову на другой бок и почти уперся улыбающимся ртом в плечо.

— Они не назвали имени, сударь, но довольно хорошо описали того, кого ждут, и я узнал вас тотчас же: кавалер элегантный, хорошо сложенный, благородный.

Наш провинциал рассмеялся:

— Спасибо за комплименты, дружище, но вы ошиблись: я не знаю этих дам…

Кастанья поджал губы.

— Скромность — это прекрасно. Но со мной… — И добавил проникновенно: — Понятна ваша щепетильность, желание сохранить тайну… Люди вашего круга…

И тут же дал волю своей болтливости:

— Corpo di Bacco![13] Скажу вам на ушко — это не первое посещение… Держу пари, одна из них — знатная герцогиня древнейшей фамилии, другая — настоящая маркиза… Грациозны, величественны, привыкли одергивать людей! — Потом, собрав пальцы у губ и изобразив воздушный поцелуй, проговорил: — А хорошенькие!.. Как ангелы!.. Или скорее демоны: до того надменны… Ведь это чувствуется, даже несмотря на маски…

— Они в масках?

— Я же сказал… Но то, что не сокрыто от взгляда, помогает домыслите утаенное!.. Фигуры, как у королев, осанка богинь, детские ножки, руки, как у фей!..

— Чертовщина! — воскликнул Элион. — Вы так расписываете, что у меня слюнки текут, приятель!

Пьемонтец толкнул его локтем.

— Они обе там, наверху!

— Понятно, — сказал барон, почесывая за ухом. — Но что, если эти дамы здесь не из-за меня?

— А из-за кого же? Никто из кавалеров их не спрашивал. К тому же ваша милость точь-в-точь подходит по всем приметам.

Господин де Жюссак размышлял.

Сначала на ум пришло имя Вивианы. Да, конечно же, это она вышла ему навстречу и оказалась ровно на половине пути, чтобы ускорить свидание.

Но его пугали сомнения: могла ли подруга знать, что он покинул Эрбелетты и направляется в Версаль?

Однако если это не мадемуазель де Шато-Лансон, то кто же тогда?

И тут в его сознании пронеслось видение, белое видение губительницы душ.

Арманда! Очевидно, со спутницей или подругой. Скорее всего, пришла, чтобы объясниться по поводу кражи письма. Чтобы снять с себя нелепые обвинения господина де ла Рейни, ни одно из которых тот не сумел доказать…

— Ну? — спросил синьор Кастанья.

— Вот что, мой дорогой, кажется, одну из этих дам я знаю.

— Тогда не заставляйте себя так долго ждать.

— Конечно, если только я не ошибаюсь…

— Тогда идите! Ошибка — еще не оскорбление… В таких случаях просто извиняются, только и всего.

Но Элион не двигался с места.

— Ну, сударь, решайтесь! Вы что, испугались красивых женщин?

Молодой человек услышал в этих словах насмешку.

— Испугался?.. — Барон тряхнул головой, надвинул шляпу на лоб, пригладил усы и проверил, не слишком ли нелепо путается в ногах шпага. Потом, почувствовав легкое сердцебиение, как перед первым свиданием, — в любви, как в сражении, — он воскликнул:

— Тысяча чертей! Где эти ваши красавицы?

— В пристройке на втором этаже, дверь напротив лестницы.

V

ДАМЫ В МАСКАХ

Минут за двадцать до появления господина де Жюссака в «Роще Амафонта» со стороны Гарша прибыла карета и остановилась неподалеку от этого заведения. Из нее вышли две женщины, скрывавшие свои лица под масками. Одна из них — постарше — сказала кучеру, прятавшему нарядную ливрею под серым тряпьем:

— Буажоли, поезжайте и подождите нас, вы знаете где.

Экипаж тотчас же развернулся и удалился. Женщины направились к заведению синьора Кастаньи.

Обе кутались в длинные темные накидки из кисеи, обе носили нитяные митенки вместо перчаток, обе, наконец, были обуты в туфли без задников.

Вы поклялись бы, что это пара гризеток, пришедших повеселиться.

Однако то были отнюдь не гризетки.

Выражение решимости во взгляде, в повороте головы, во всей фигуре выдавало благородное происхождение этих особ. Мраморные руки выше митенок, изящные ножки, ловко схваченные обувью, поступь и походка — все выразительно свидетельствовало о богатстве и породе.

Синьор Гульельмо мгновенно это подметил и начал рассыпаться в подобострастных поклонах, подпрыгивая и чуть ли не переворачиваясь через голову.

— Сударь, — сказала ему та, которая только что отдавала приказания кучеру, — мы хотели бы кое с кем побеседовать без свидетелей. Можно ли рассчитывать, что здесь нам никто не помешает?

— Разумеется, синьорина, конечно… — раскланивался пьемонтец. — Видит бог, мой дом хорошо известен… Вы кого-то ожидаете?..

— Сейчас к нам придет кавалер.

— Конечно, нет необходимости спрашивать, достаточно ли он молод и хорош собой. И если дамы пожелают последовать за мной…

Синьор Кастанья проводил их в одну из комнат пристройки. Он стоял на пороге, поставив ноги в третью позицию, как будто собирался танцевать чакону или павану, и спросил, умильно улыбаясь:

— Не прикажете ли закусить?

— Не надо закусок, — сухо ответила та, которая начала разговор, — но вам за них заплатят.

Она махнула рукой на дверь и пьемонтец, трепеща, вышел. Оставшись одни, женщины сразу сняли маски, и старшая попросила:

— Открой окно, дорогая… Впусти свежий воздух… Сейчас так хорошо в саду!..

Та, которая повелевала, занимала известное место в портретной галерее эпохи, и мы предоставим ее кистям современных художников.

Последние уверяют, что дама была скорее некрасива. Она имела, говорят, слишком высокий лоб, отвислые щеки, бесформенный нос, толстые губы, слишком длинную шею с признаками зоба и почти беззубый рот.

Но цвет лица ее был чудесный, кожа бесподобной белизны, глаза самые живые в мире, каштановые волосы пышные и густые, посадка головы величественная, талия тонкая и изящная. Все это дополняла походка, по которой Вергилий узнавал жителей Олимпа. Улыбка у нее была простая, иногда даже наивная, а насмешливый взгляд искрился живым умом.

Ее подруга была моложе, у нее были ясные глаза и веселое лицо, на котором малейшее волнение оставляло изящный след. Светлые волосы локонами обрамляли умное и доброе личико. Возможно, бывают и более прекрасные девушки, но нельзя найти обольстительнее.

Но вот словно облако мрака закрыло вуалью радостный блеск ее глаз.

— Что с тобой, дорогая? — спросила ее спутница.

— Ваша светлость, вы знаете, что дом, где мы находимся, пользуется дурной репутацией?

Дама засмеялась:

— Знаю ли я это! Господа гвардейцы с большой охотой рассказывают о тех красавицах, за чей счет они развлекаются. Чем более скомпрометировано место, тем менее правдоподобно наше нынешнее местонахождение… Впрочем, у нас не было выбора… Чтобы отдать письма, господин де Нанжи не мог прибыть ни в Марли, ни в Медон, где господин де Бургонь смотрит на меня недобрым глазом… Нельзя больше встречаться и в Версале, где мадам де Ментенон ведет себя как хозяйка, — если бы его величество знал…

— А вы не думаете, — спросила девушка, — что можно возбудить беспокойство дофина и настороженность мадам де Ментенон?

Собеседница задумалась.

— Сначала я решила, что это де Молеврие, уж очень в меня влюбившийся. Он совершенно не допускает, чтобы я посмела не ответить ему тем же.

— Не подозревайте его, моя дорогая госпожа. Господин де Молеврие, может быть, немного рассеян, немного высокомерен, немного нескромен, но не способен, как я считаю, на дурные поступки.

— Тогда кто это? Кого ты подозреваешь, малышка?

— Господин герцог дю Мэн явно не из ваших друзей…

— Это правда. Он мне так и не простил любовь, которой меня окружает его величество, и благосклонность мадам де Ментенон…

— И потом еще господин де Мовуазен…

— О, у этого я надолго отбила желание утомлять меня своими вздохами и надеждами… Самый наглый фат!.. По правде говоря, если бы все мужчины походили на него, не было бы особой доблестью со стороны женщин проявлять неприступность.

— Все-таки остерегайтесь, ваша светлость! — настаивала девушка. — Господин де Мовуазен пользуется расположением его высочества… А его высочество завистлив…

Молодая женщина пожала плечами.

— Моя ли вина, если это единственный государственный ум, который нас всех объединил?.. — раздраженно сказала она. — Моя ли вина, что я еще играла в куклы, когда король Франции попросил у моего отца моей руки для внука, который тоже еще был ребенком?.. И в Фонтенбло, когда его величество водил меня по апартаментам, совершенно серьезно выказывая мне почтение, я, двенадцатилетняя девчушка, была тогда такой крошечной, совсем карманной. Моя ли вина, наконец, что, признавая за герцогом Бургундским лучшие душевные качества, я должна перед всем миром отказать ему в качествах телесных?

— Если бы мадам знала, как его высочество к ней привязан!

— О, я знаю!.. Он меня просто обожает, бедный принц! Послушай, помнишь, мне предсказали смерть в двадцать семь лет… Я у него спросила на другой вечер: «Сударь, если это несчастье случится, на ком вы женитесь?» — «Мадам, — ответил он, — не думайте об этом. Если вы умрете, я не протяну и недели».

— Да, — сказала молодая девушка. — В отсутствии любви к вам его никак не упрекнешь…

Собеседница ласково закрыла ей рот рукой.

— Ты моя совесть, милочка… Ну не брани меня слишком… Я порвала с господином де Нанжи… порвала с ним после… после… — она, казалось, подыскивала слово.

— После того, как господин де Фронсак появился при дворе, не правда ли?

— Ах ты злюка! Ну да! — продолжала молодая женщина. — Господин де Фронсак мне очень нравится… Он очарователен… И я шутила с ним, как с другими… Эти господа такие занимательные! Особенно злополучный де Нанжи!.. Видела бы ты его лицо, когда я требовала вернуть мои письма! Такой сконфуженный, огорченный, обескураженный!.. Наконец обещает мне их отдать — и вдруг вся корреспонденция уничтожается. Ну хоть снова все пиши!

— Однако не находите ли вы, что граф медлит, мадам?

— В самом деле… Но он придет, он обещал…

Принцесса села на софу у окна.

— Послушай, иди сюда, ко мне под бочок…

— Мадам, но мое почтение к вам…

— Ну, что ты говоришь! Когда мы одни, нет ни принцессы, ни фрейлины… Есть две подруги… — И, улыбнувшись, она добавила: — Подруги, одна из которых находит в другой ценителя и судью, не только сестру.

Юная девушка, очень довольная, взяла табурет и села в ногах у принцессы.

Старшая из подруг была дочерью Виктора-Амадея Савойского. Она уже пять лет была замужем за герцогом Бургундским, который четырнадцатого апреля прошлого года после неожиданной смерти отца, великого дофина, сам стал дофином Франции и наследником короны.

Принцесса привлекла к себе подругу и поцеловала в лоб.

— Знаешь, Вивиана, — продолжала она, — ты мне напоминаешь сурового ментора. Бывают моменты, когда ты в свои двадцать рассуждаешь так, как говорят те, кому за шестьдесят… Но ведь ты же никого не любила?

— Любила, мадам, я и сейчас люблю.

— Ах да, тот провинциальный воздыхатель… Шевалье… Дворянин из твоих родных краев…

— Да, господин де Жюссак, мой жених, мадам.

— И вот уже годы, как вы разлучены?

— Пять лет, — вздохнула девушка.

— Но ведь вы писали друг другу письма все это время?

— Один раз.

— Прекрасно! И ты воображаешь, что он все еще думает о тебе?

На глазах мадемуазель де Шато-Лансон появились слезы. Герцогиня смутилась.

— Прости меня, милая моя моралистка, — живо заговорила она, — я не хотела тебя огорчить… Но то, что ты говоришь — так необычно!.. Сразу видно, что твой Амадис в трехстах лье от двора!

Искра надежды сверкнула во влажных глазах Вивианы.

— О! — пробормотала она. — Если бы ваше высочество захотели…

— Что, моя дорогая? — спросила принцесса, погладив ее по щеке.

— Мой Элион был бы рядом, мог бы приехать в Версаль…

— А почему он не приезжает?

— Но ведь надо, по крайней мере, быть уверенным, что найдешь здесь покровителей, должность… Это человек мужественный, верный, преданный… И если бы ваше высочество согласились причислить его к своему дому…

Герцогиня покачала головой.

— Бедное дитя, оставь же пустые надежды… Если бы это было возможно, все равно потребовалось бы время на осуществление плана. Но я не имею никакого влияния. На меня смотрят как на маленькую легкомысленную девочку, я не имею своего слова. Даже герцог, который сам лишен всякого авторитета… Его величество оставляет за собой право самому назначать на должности. И если этого молодого человека не рекомендовали ни герцог дю Мэн, ни граф Тулузский, ни отец Ле Телье, ни мадам де Ментенон…

Она замолчала. Вивиана совсем опечалилась.

Принцесса прислушалась.

— Слышишь? Кто-то поднимается по лестнице… Это он! Господин де Нанжи!..

Действительно, жалобно заскрипели ступени под тяжелыми мужскими сапогами; потом в дверь дважды робко постучали. Герцогиня подбежала к ней, радостно воскликнув:

— Входите, Анри, входите скорей!

Это походило на театральную сцену. Дверь открылась, и на пороге появился господин де Жюссак. Герцогиня отпрянула от неожиданности при виде незнакомого лица.

Мадемуазель де Шато-Лансон выглянула из-за спины своей госпожи и, вскрикнув от удивления, закрыла лицо маской.

Элион склонился в почтительном поклоне.

Герцогиня Бургундская не дала ему заговорить первым, к чему, казалось, он сильно стремился.

— Но, — воскликнула она, задыхаясь, — это не вы!..

На лице молодого человека играла самая обольстительная улыбка.

— Прошу прощения, мадам, но все-таки я. Клянусь, что я — это я…

— Во всяком случае, — возразила молодая женщина сухо, — вы не тот, кого я жду…

Выражение комического разочарования появилось на лице барона.

— Да, я так и предполагал, — разочарованно вздохнул барон с кривой улыбкой. — Произошло недоразумение… А все плут трактирщик… Мне остается только просить вас принять мои самые искренние извинения, — сказал он, поклонившись.

Элион сделал шаг к двери, но вдруг остановился.

— Еще одно только слово, мадам: если вы ждете человека столь нелюбезного, который не желает выразить искреннее почтение и преданность дамам, я был бы счастлив его заменить.

— К сожалению, это невозможно! — ответила герцогиня. — Позвольте мне только спросить: вы дворянин?

— Да, мадам, по милости Божией, я барон…

— О, я не спрашиваю имени… Значит, вы едете в Версаль и принадлежите ко двору?

— Да, мадам, еду туда. — И для пущей важности небрежно бросил: — Мне надо побеседовать с королем.

— С королем! — воскликнула мадемуазель де Шато-Лансон, подходя ближе. Все это время она стояла в стороне, жадно рассматривая молодого человека через прорези черной полумаски.

«Однако, — подумал Элион, — она в маске, та вторая!.. Но могу побиться об заклад, что тоже хорошенькая, как и эта…»

— Господин барон, — сказала герцогиня, — у меня просьба… Возможно, вы меня встретите в Версале…

— Клянусь, был бы в восторге от такого счастья!

— Обещайте, что не узнаете меня…

— Что?..

— Я на это надеюсь и этого хочу. Вот единственная услуга, о которой мне приходится просить вас. Верю в ваше благородство…

Барон смущенно опустил голову.

— Понял, мадам… Понял и повинуюсь.

Молодая женщина жестом отпустила его.

— А теперь, чтобы не быть неделикатным и назойливым…

— Да-да, ухожу…

И, рассыпаясь в поклонах, крестник Арамиса, пятясь, вышел.

«Черт возьми! — думал он, спускаясь по лестнице. — Тупица, толкнул меня на унижение!.. Но, конечно, я получил по заслугам. Эта кривляка имеет достаточно власти, чтобы выпроваживать докучливых гостей!.. А другая все стояла позади… Ох, как она обстреливала меня глазами через бойницы своей маски! Странно!.. Да, проклятье, странно… Кажется, я произвел впечатление там, наверху».

Любопытный синьор Кастанья уже стоял под лестницей.

— Ну как? — спросил он. — Уже назад?

Барон посмотрел на него недружелюбно.

— Господин болван, — приказал он, — подайте завтрак. И избавьте меня, убедительно прошу, от вопросов и комментариев. Я забыл трость.

В эту минуту в саду показался кавалер, одетый как капитан гвардейцев дофина, казалось, он искал кого-то взглядом.

Пренебрежительным жестом пьемонтец указал официанту на Элиона.

— Коломбен, обслужите этого господина.

И сразу же бросился к вновь прибывшему, подслащивая улыбку всевозможными любезностями. Они принялись тихо беседовать. Тем временем Коломбен, слуга с лицом безобидного олуха, подошел к крестнику Арамиса.

— Где ваша милость желает, чтобы я накрыл?

— Честное слово, все равно. Ну, здесь, например, в этой беседке.

И господин де Жюссак машинально указал на беседку, которая приходилась прямо напротив раскрытого окна той комнаты, откуда его только что выпроводили.

— Optime[14], — заявил Коломбен, любивший, обслуживая, злоупотреблять латынью, как профессор ботаники познаниями о бабочке махаоне.

— Нижайше прошу вашу светлость выслушать меня, я покажу дорогу, — говорил пьемонтец в этот момент новому посетителю.

Офицер, весьма красивый мужчина с изысканными манерами, довольный собой, на окружающих производил все же отталкивающее впечатление.

Мэтр Гульельмо вел его к пристройке, беспрерывно кланяясь так низко, будто хотел поцеловать землю.

— Вот тот, кого там ждут, — вздохнул Элион и сел за свой столик.

Через несколько минут из открытого окна послышались голоса. Барон отчетливо слышал каждое слово, как будто он сам находился в комнате с этими двумя женщинами: одной — трепещущей и взволнованной, и другой — холодной, спокойной, насмешливой.

— Вы, сударь?.. Вы?.. Что это значит?..

— Боже мой, мадам, все очень просто. Господин де Нанжи не придет…

— Откуда вы знаете?

— Я ознакомился с запиской, в которой ваша светлость назначает ему здесь утром свидание.

— Как записка попала к вам в руки? Почему господин де Нанжи не придет?

— Потому что он уже на пути в Нормандию: его величество вчера приказал ему немедленно отбыть туда.

— Его сослали!.. За что?..

— Ох, мадам, помните, как герцог де Лозюн вынужден был покинуть двор после той романтической истории с великой Мадемуазель?

— Так-так! — пробормотал Элион, разворачивая салфетку. — Похоже, что я сейчас узнаю все, о чем пойдет разговор наверху… Конечно, лучше бы не слушать… Очевидно, надо переменить место…

Он встал и огляделся в поисках другого столика. Но в этот момент Коломбен поставил перед ним яичницу с салом, и молодой человек не в силах был справиться со своим разыгравшимся аппетитом. Безвольно он рухнул в кресло и придвинул тарелку.

— Начнем с самого неотложного. А потом можно будет и пересесть… Впрочем, очень даже может быть, что шум моих челюстей помешает мне слушать.

В пристройке между тем страсти накалялись.

— Но эта записка, сударь, предназначалась господину де Нанжи…

— Эту записку, мадам, мне вручил лакей во время обыска, когда адресат уже покинул Версаль, и его величество поручил действовать мне.

— Обыск у графа!.. И мои письма!.. Письма, которые он должен был вернуть в это утро…

— Успокойтесь, ваша светлость: вот они, эти письма.

— Ах, сударь, дайте мне их скорее!

Дворянин заговорил резким и язвительным голосом:

— Минуточку, мадам, минуточку. Надо бы сначала договориться…

— Договориться?

— О некоторых условиях…

Внизу в беседке господин де Жюссак поглощал свиное филе, однако, несмотря на то, что всецело был погружен в это приятное занятие, не пропустил ни единого слова.

«Дьявольщина! — подумал барон. — Как некрасиво поступает этот господин! Но, впрочем, какое мне дело! Я предложил этой маленькой даме свои услуги, она их не приняла. Почему же теперь она соглашается?»

«Маленькая дама» между тем спрашивала отрывистым голосом:

— И какие же это условия?

— Ваша светлость! — ответил собеседник. — Позвольте вас поблагодарить за ваше расположение ко мне. Должен сказать: невозможно лишь восхищаться вами, обожать как идола…

— Довольно! — холодно перебила она. — Вы меня оскорбляете, говоря о восхищении, не нужно меня обожествлять. Мне оскорбительно ваше признание.

— Признание одного оскорбляет, но есть другие, — у них хватает наглости заставить себя слушать, — были ли они вам столь же неприятны?

— Что вы хотите этим сказать?

— Хочу сказать, ваша светлость, что вы приняли знаки внимания сначала от Молеврие, потом от Нанжи, которого я ненавижу.

— Ну знаете! Подобное оскорбление…

— Разве это оскорбление, когда лишь повторяешь то, о чем давно говорит двор, о чем шепчется весь Версаль и знает король?

«Черт!» — подумал господин де Жюссак в своей беседке. Ему показалось, что там, наверху, заваривается такая каша, что лучше быть глухим, как лопнувший барабан… Он крикнул гарсону:

— Эй, Коломбен, фрукты и еще бутылку!

— Давайте покончим с этим, — раздался голос герцогини. — У вас есть намерение хранить эти письма?

— Мадам, все будет зависеть от вас.

— Так что же вы требуете взамен?

— Ничего, кроме права любить вас, и говорить об этом с надеждой, что позднее…

— Слишком дорогая цена, — решительно сказала молодая женщина. — Оставьте письма себе. Посмотрим, каким оружием они окажутся в ваших руках…

— О, они не останутся у меня долго, но когда перейдут в руки господина дофина…

— Моего мужа! И вы на это способны?!.

— Ради достижения цели я способен на все.

— Это бесчестно! Вы не сделаете этого!.. У вас хватит совести…

— Вы заблуждаетесь. Письма перейдут в руки господина дофина, и тогда уж извините, — заключил дворянин, разводя руками.

Принцесса пришла в ярость.

— Ах вот как! Я слишком хорошо о вас думала! Убирайтесь!.. Ничтожество!

«Честное слово, я такого же мнения», — подумал Элион, откупоривая новую бутылку.

В пристройке все смолкло. Собеседник принцессы вышел в сад и, обернувшись, посмотрел на большое раскрытое окно так, будто погрозил кулаком. Вдруг на глаза ему попался крестник Арамиса, который с преспокойным видом допивал стакан вина. Понимая, что молодой человек оказался невольным свидетелем разыгравшейся сцены, что через открытое окно ему было слышно каждое слово, взбешенный офицер подошел к барону.

— Вы находились здесь!.. Слушали! И все слышали!..

Элион встал и учтиво поклонился.

— Я действительно был здесь, сударь… Клянусь, не слушал… Но тем не менее все слышал…

— Вы знаете особу…

— Которая участвовала в столь оглушительной беседе? Право, нет… Не более, чем вас.

Тот многозначительно кивнул и приложил палец к губам.

— Тогда молчите о том, что слышали… И если когда-нибудь пророните слово…

— О-о! — покачал головой молодой барон. — Да вы, кажется, хотите меня запугать!..

— Я просто даю вам совет. Поступите разумно, если последуете ему.

— Большое спасибо за совет. Взамен предлагаю вам свой.

— И что же это за совет?

— Верните письма их законному владельцу.

— Издеваетесь?

— Нет, говорю то, что думаю.

— Тогда вы безумец, дружище!

— Сомневаюсь… Эти письма принадлежат не вам… Лучше верните их добровольно…

Дворянин передернул плечами. Господин де Жюссак настаивал:

— Верните их, черт возьми! Иначе…

— Иначе?..

— Я буду обязан вернуть их сам.

— Вы?

— Я.

Они пристально смотрели друг другу в глаза: барон — спокойный, в прекрасном расположении духа, с насмешливой улыбкой на лице, и его взбешенный противник — с дрожащими губами и глазами, налитыми кровью. Минуту они молчали. Потом незнакомец стукнул себя по карману.

— Письма здесь, — сказал он с глухим рычанием. И, отступив на шаг, обнажил шпагу. — Попробуйте их взять.

— Именно это я и собираюсь сделать, — спокойно ответил Элион.

Он неторопливо вынул шпагу. И, согнув клинок, оперся острием на сапог, чтобы лезвие не затупилось о землю.

— Надо вам сказать, сударь, — продолжил он, — покойный барон де Жюссак, мой почтенный отец, был едва не насажен на вертел неким кадетом, гасконцем, которого сначала принял за растяпу, а тот, как оказалось, считался лучшим фехтовальщиком в королевстве… Господин д’Артаньян — так его звали — владел ударом… О, что это был за удар!.. Мой отец убедился в его силе на собственной шкуре и, если бы не был живуч как кошка…

Противник раздраженно крикнул:

— Черт побери! Что мне до ваших историй!.. Начнем! И побыстрее!

— Что-то вы очень торопитесь! Какого черта! Немного терпения! И удар д’Артаньяна повторится.

Незнакомец нервно притопывал.

— Защищайтесь же! Иначе я убью вас!

— Вот так, без предупреждения?.. Даже не испросив моего согласия?

— Да, убью, потому что я так хочу…

— Ладно! Поживем — увидим, — отвечал крестник Арамиса. — Я весь в вашем распоряжении… Впрочем, все равно. И все-таки лучше бы отдать письма… Мой вам совет: особенно остерегайтесь удара д’Артаньяна.

В это время в окне появились две молодые женщины. Мадемуазель де Шато-Лансон, бледная от страха, — что было ясно, несмотря на маску, — задыхаясь, умоляла госпожу:

— Мадам, о мадам, повторяю вам: это он, господин де Жюссак, тот, кого я люблю!.. Смотрите, они сейчас вспорют друг другу животы… Ради бога, помешайте им!

Герцогиня выглянула из окна.

— Господа, господа, ради всего святого!..

На шум прибежал синьор Гульельмо в сопровождении всех своих домочадцев:

— Signori!.. Per la Madonna!.. Signori!..[15]

Увы! Синьоры уже схватились. Незнакомец яростно размахивал шпагой. Крестник Арамиса стремительно парировал серию ударов. Ловко защищаясь и в то же время изучая действия противника и ругая их, он старался найти слабое место в этой железной стене, чтобы пробить ее верным ударом:

— Этот удар хорош!.. А этот, ответный, слишком короток… Ну а этот мастерский: если бы я его не отбил, это стоило бы мне жизни!

— Черт возьми! А что вы скажете о таком? — крикнул противник и нанес мощный удар справа, так что шпага вошла в стену.

Элион увернулся с невероятной ловкостью. Они обменялись ударами; мгновение — и незнакомец сделал выпад, но Элион успел ответить и занял исходную позицию.

— Видит Бог, — процедил дворянин сквозь зубы, — я имею дело с сильным противником.

— Стараюсь как могу… Меня учил фехтованию отец, который, кстати, показал и удар д’Артаньяна, — именно о нем я вам рассказывал. — И, ловко отражая удары, добавил: — Так вы отказываетесь вернуть письма?

— Да, отказываюсь!

— Тем хуже для вас.

Барон снова ринулся вперед и обрушил на противника пять-шесть ударов, да так искусно, что тот, едва удержался на ногах.

— Внимание, вот знаменитый удар!.. — крикнул Элион. — Двойное обманное движение, вот так, защитный удар, вот так, и точный ответный. Черт возьми, осторожно: вы сейчас упадете и сомнете клумбу.

Незнакомец в самом деле падал. Удар д’Артаньяна поразил его прямо в грудь. Господин де Жюссак наклонился над раненым.

— Право, сударь, я очень сожалею… Но это ваша вина… Нельзя же быть таким несговорчивым!

Тот лежал без сознания. По счастливой случайности шпага остановилась у последнего ребра, пройди она чуть ниже — рана могла бы стать смертельной.

Элион вынул из кармана незнакомца письма принцессы. Потом обратился к пьемонтцу:

— Унесите беднягу и уложите в постель. И живо пошлите за врачом.

Между тем молодые женщины вышли в сад. Герцогиня поддерживала ослабевшую Вивиану. Увидев, что господин де Жюссак, живой и невредимый, без единой царапины, приближается к ним, девушка вскрикнула от радости.

Барон почтительно поклонился принцессе и молча протянул маленькую связку писем. Молодая женщина поспешно взяла ее.

— Мои письма!.. Ах, благодарю вас, сударь!.. Благодарю! — И вдруг, увидев, как мимо проносят раненого дворянина, она в страхе воскликнула: — Боже мой! Вы же убили господина де Мовуазена!

Крестник Арамиса вздрогнул.

— Господина де Мовуазена?.. Вы хотите сказать, что этот дворянин — господин де Мовуазен?

Принцесса кивнула.

— Капитан гвардейцев господина дофина?

— Да. Вы этого не знали?

Элион воздел руки к небу.

— О, я несчастный! Что я наделал! Проткнул своего покровителя…

— Вашего покровителя?

— О да! К этому вельможе я ехал в Версаль с рекомендательным письмом, и он должен был представить меня королю… И вот он, господин де Мовуазен, лежит с дырой в груди… Вы видите: вот его адрес… А вот конверт для короля… Как теперь я явлюсь к нему?..

После недолгих раздумий герцогиня сказала:

— Вы отправитесь туда со мной… Едемте немедленно… Подумайте: король нелегко прощает дуэлянтов, а друзья господина де Мовуазена заставят вас заплатить головой за этот удар… Садитесь же на лошадь, поезжайте в Версаль, затеряйтесь среди свиты, попытайтесь создать себе алиби… Завтра представитесь ко двору, спросите господина де Бриссака, генерал-майора гвардии. Он будет предупрежден и препроводит вас к его величеству… Но отправляйтесь, ради бога, как можно скорее!

— Да-да, как можно скорее! — повторила Вивиана дрожащим голосом, трепеща от волнения.

Этот голос показался Элиону таким знакомым, и у него сильно забилось сердце. Странное чувство охватило молодого барона, он наклонился к девушке, стараясь разглядеть под маской черты ее лица.

— Чего же вы ждете? — спросила герцогиня.

Он этого не знал и не мог двинуться с места. Ноги его будто вросли в землю, барон не сводил глаз с мадемуазель де Шато-Лансон.

Герцогиня настаивала:

— Повторяю вам: послушайтесь моего совета. Нельзя терять ни минуты. Поезжайте скорее! — Она властно протянула руку. — Я требую.

— Я тоже вас прошу, — пробормотала девушка.

— Лошадь! — приказал барон.

Коломбен привел Ролана.

— Как раненый? — осведомилась принцесса.

— Мадам, он еще не пришел в сознание. Я послал за лекарем в Сен-Клу.

Господин де Жюссак поставил ногу в стремя и посмотрел на обеих женщин.

— Увижу ли я вас снова? — Это был не вопрос и не просьба. Это была мольба.

Первой ответила Вивиана:

— Да, скоро, в Версале.

VI

В ВЕРСАЛЕ

Женитьба Людовика XIV на той, которую враги не прекращали звать вдовой Скаррона, женитьба самого надменного из государей на одной из самых смиренных подданных в 1711 году уже давно не была ни для кого секретом. Позднее она стала для историков предметом нескончаемых ученых споров, как и загадка столетия, — личность Железной Маски.

Все при дворе знали, что обряд бракосочетания совершил ранним зимним утром в Версале перед алтарем старинной дворцовой церкви магистр Арлей де Шамвалон, архиепископ Парижа, а в качестве свидетелей присутствовали только Бонтем, комнатный слуга августейшего супруга, и господин де Моншеврей, старый друг счастливой супруги.

Позднее, покинув свою «крепость» Сен-Сир, она заняла в королевской резиденции апартаменты, расположенные над главной лестницей напротив комнат монарха.

Туда мы сейчас и поднимемся, чтобы познакомить читателя с этой исторической фигурой.

Ныне супруге короля перевалило за семьдесят пять, но мадам де Ментенон сумела сохранить монументальную красоту, предмет зависти всех женщин королевства.

Говорили, что она подписала с молодостью тот же договор, что и Нинон[16]. Ее великолепной белизны руки оставались гладкими, стан и грудь все такими же совершенными, глаза сохраняли свет прежней непреклонности, и выдержать их сияние мог только взгляд короля. Наконец, немного чопорно сжатый рот напоминал недовольную гримасу Екатерины Медичи и придавал лицу настолько бесстрастное выражение, что, даже и раньше, когда ей было всего пятнадцать лет, придворные ничего не могли прочесть на нем.

В этот вечер маркиза, еще одетая, заканчивала ужин за маленьким столом — суп и немного фруктов. Мансо, дворецкий, который прислуживал ей, вышел, чтобы вымыть фрукты, но вдруг вернулся сильно взволнованный.

— Что такое? — спросила госпожа.

— Мадам, там король.

— Король?! — мадам де Ментенон подскочила от неожиданности, как на пружине.

Обыкновенно Людовик приходил к ней, когда колокол звонил восемь раз. С той же точностью он выходил от нее в десять, возвращался к себе и садился за стол. Такой порядок установился уже давно и долгие годы не нарушался ни под каким предлогом.

Маркиза, уверенная, что Людовик тоже занят вечерней трапезой, никак не могла даже предположить, что же могло привести его к ней. Старая дама едва успела приказать, чтобы убрали со стола, как Мансо объявил:

— Король!

Решительной поступью вошел король. За ним следовал молодой человек, которого мадам де Ментенон ранее никогда не видела при дворе.

Хотя Людовик был на три года моложе, он казался намного старше вдовы Скаррона. Те, кто умел читать по этому сдержанному лицу — и мадам де Ментенон была из их числа — могли бы разгадать на нем признаки надвигающейся бури или, по меньшей мере, сильного волнения.

— Боже правый, что случилось, сир? — спросила маркиза, собираясь отвесить церемонный поклон.

Король знаком приказал молодому человеку отойти в сторону. Потом подошел к маркизе с распечатанным конвертом в руке:

— Мадам, я получил плохие новости…

— И изволили прийти разделить их со мной? — Вдова Скаррона не скрывала иронии.

— Я пришел спросить вашего мнения, с которым глубоко считаюсь, и прошу помочь оценить ситуацию, затрагивающую мои личные интересы и интересы всего королевства. Соблаговолите ознакомиться с посланием господина д’Аламеды.

— Главы Общества Иисуса?

— Да. Вы его отлично знаете — герцог представляет мое правительство в Мадриде.

— Господин д’Аламеда прислал вам письмо?.. С частным гонцом?

— Да, с этим молодым человеком.

И король указал на испуганного господина де Жюссака, стоявшего у двери. Мадам де Ментенон смерила барона взглядом.

— Ах, этот молодой человек!..

— Крестник герцога. Бриссак только что привел его ко мне.

Маркиза взяла конверт, но не торопилась взглянуть на письмо.

— Господин д’Аламеда, — продолжала она, — не тот ли это бывший епископ Ванна, который носил плащ мушкетера, прежде чем надел мантию и стихарь? Это, кажется, один из тех четырех мушкетеров со странными именами… Они еще заставили говорить о себе весь народ при покойном короле в период Фронды…

— Да, действительно… Но читайте, пожалуйста!

— Не он ли был другом Фуке и, чтобы смягчить этому последнему суровость вашего приговора, пытался заменить на троне законного монарха неким авантюристом, умершим в Бастилии семь или восемь лет назад?

Людовик нахмурил брови. Он не любил, когда ему напоминали это приключение юности, в котором он играл не очень благовидную роль.

— Мадам, — бросил государь сухо, — бывший епископ Ванна признал свою вину. Я простил, я забыл… Добавлю еще, что у господина д’Аламеды великие планы, и осуществить их может только король Франции. Мне нравится, что его честолюбие не уступает его верности.

Элион слушал, не понимая. Монарх продолжал настаивать:

— Прочтите же, я жду.

Маркиза быстро пробежала глазами послание. Старательный почерк был настолько мелок, как будто писавший боялся упустить какую-нибудь из мыслей, роившихся в его голове.

— О боже! Новая война! — сказала она с каменным лицом.

— Да, мадам… Вся Европа восстала против нас… Война, которая может разразиться в четырех местах сразу…

Потом, видя спокойствие собеседницы, Людовик с горечью продолжал:

— А впрочем, я рад, что ничто не колеблет вашей твердости и, видимо, не поколеблет впредь, меня это успокаивает.

Она спросила холодно:

— Что может испугать победителя при Стейнкерке, Нервиндене, Стаффорде и д’Альманце?

— Э, мадам, — горячо возразил Людовик, — речь идет уже не о победителе тех славных дней, которые вы изволите воскрешать в памяти. Речь идет о побежденном при Бленхейме, Турине, Рамилье и Мальплаке… В последней кампании мы были на волосок от гибели… Знаете ли вы, что баталия при Бленхейме стоила нам всех территорий, расположенных между Дунаем и Рейном, что, потерпев поражение под Рамилье, мы потеряли всю Фландрию и что французские войска остановились только у ворот Лилля? Что разгром под Турином лишил нас обладания Италией? Наконец, что катастрофа при Мальплаке отбросила армии от берегов Самбры к Валансьену?

Погруженный в печаль в связи с семейным трауром и другими невзгодами, столь же внезапными, сколь и губительными, считая и те, которые только что назвал, осторожный и скрытный король не позволял себе являться перед публикой хоть в малой степени омраченным. Когда же наконец наступал час встречи с мадам де Ментенон, утомленный ролью короля, Людовик XIV с удовольствием снимал маску и давал свободное течение чувствам простого смертного, подвластного всем неурядицам и увлечениям, какие может себе позволить последний буржуа старого доброго Парижа.

Эти интимные излияния были тем приятнее, что в течение дня монарх должен был сдерживать их, дабы даже в боли и гневе сохранить в глазах двора и простого народа величие полубога.

И вот теперь тревога, которую король испытывал, породила желание поплакаться, повздыхать, поупрекать кого-то за прошлые ошибки и пообещать расправы в будущем, как будто эти признания могли облегчить его тоскующую душу, подобно тому, как команда сбрасывает балласт во время бури, чтобы избежать катастрофы.

При этом король ухитрился забыть о присутствии Элиона. Тот чувствовал себя совсем маленьким и все сильнее прижимался к стене, словно хотел слиться с ней.

Мадам де Ментенон тоже не занималась больше молодым человеком.

— Вы что, обвиняете меня в своих несчастьях? — колко спросила она Людовика.

Тот покачал головой.

— Я обвиняю в этом только Фортуну… Фортуна — женщина… Она изменчива и покидает стариков.

— Нет ничего безнадежного. Войну нужно выдержать…

— Но что же нам делать, мадам? — возвысил голос король. — Чтобы воевать, нужны деньги, молодость и хорошее здоровье. Я дряхлый, и у нас нет больше денег… Победы истощили казну… Я уже не говорю о Боге, в чью доброту я перестал верить.

Король метался по комнате, как зверь в клетке.

— У меня нет больше министров, чтобы взвалить на себя бремя забот!.. — вскричал он. — Нет военачальников, которых можно было бы поставить во главе войск… Одни дрянные полковники, салонные бригадиры, маршалы прихожих — ваши ставленники, мадам!

— Сир, но ведь не я поручила господину де Виллеруа командование армией в Нидерландах.

— Нет, но вы мне навязали Ларсена, Буфилье, Тессе и Ла Вейяда, которые заслужили разрешение сопровождать меня на охоте и танцевать в моих балетах…

— А кто заставил командующих биться в соответствии с планами, посланными вами из Версаля?

— В разработке этих планов наполовину участвовали и вы, мадам… Одним словом, специалистов не хватает!.. Кто мне вернет Тюренна, Конде, Кольбера, Лувуа?

Маркиза резко перебила:

— О, прошу, сир, не говорить мне о Лувуа! Это он, допустив пожар, грабеж и резню, навлек на вашу голову бурю злобы и мести!

Она всегда ненавидела Лувуа не столько из-за разгромленного Пьемонта, сожженного Палатина, сколько потому, что тот всеми силами противился заключению брака короля с ней, который считал постыдным для Франции.

— Возможно, — возразил король, — но кто способен заменить его? Шамийяр, который только и умеет бильярдные шары забивать!.. Поншартрен, возомнивший себя орлом, потому что ввел в темляке сабель принципиальное новшество: раньше он был красным, а теперь будет желтым!.. Мой народ страдает. Когда-то мне удавалось ослеплять его великими деяниями. Теперь же он меня тихо проклинает, а завтра возненавидит весьма громко.

Во время этого разговора Элион, чувствуя несвоевременность своего присутствия, пытался спрятаться за настенным ковром и даже испытывал желание скрыться под столом.

Людовик между тем сам себя подстрекал, пришпоривал, ожесточался собственным гневом, виски его покрылись потом, голос прерывался, и нервно подергивалась щека.

— Мало нам приходилось терпеть унижений от этих дрянных голландцев, — продолжал он, — так теперь еще надо перед ними кланяться? А ведь сами они никогда не упускали случая надругаться над моей короной и посмеяться надо мной!.. Я нес в общество мир и должен был умолять о нем Вильгельма Оранского, непримиримого врага, столько раз бившего наши армии, и этого государишку Савойского, дочь которого возвысил до своего внука!.. Не я ли предложил вернуть все завоеванное, распустить армию, засыпать гавани, освободить от оружия арсеналы, что там еще? Все для того, чтобы добыть хоть немного покоя для себя и своего народа!

Король замолчал, судорожно вцепившись в кресло. И в следующее мгновение разразился новой бурей гнева.

— Но где уж тут спокойствие! Этот мир достался мне ценой таких уступок! Какого стыда и унижений мне это стоило!.. И вот атакуют снова, без поводов, без смысла, без всяких оправданий!.. Они уже обсуждают, как оккупировать мои территории, как разделить мое достояние и вырвать у Франции провинции, которые в нее входят как части одного организма, с тех пор как она существует, со времен Карла Великого!

Никогда еще мадам де Ментенон не видела короля таким разъяренным.

— Сир, — воскликнула она. — Успокойтесь! Возьмите себя в руки! Мы не одни! — она смотрела на Элиона, и ее взгляд, жесты, вся ее фигура приказывали молодому барону: «Выйдите!»

— Клянусь, — не успокаивался Людовик, — я не вынесу этого последнего оскорбления… Уж лучше умереть, чем передать правнукам истоптанное, изничтоженное наследство, которое предки мне передали нетронутым!.. Скорее я найду в себе силы вынуть шпагу из ножен и вонзить себе в сердце, чем видеть похороны своей чести и чести Франции!

Обессиленный, король упал в кресло.

— Господи, прошу покоя!.. Хоть немного покоя!.. Для меня, для моих подданных, для человечества!

— Но, сир, — воскликнула маркиза, — что вам мешает получить этот покой?

Людовик бросил на нее бешеный взгляд.

— Вы мне советуете отречься от престола?

— О сир, как вы могли подумать?..

Старый монарх махнул рукой и опустил голову на грудь.

— Если бы я и решился отказаться от тревог и забот власти, на кого бы я взвалил ее, боже правый?!.. Герцог Бургундский еще недостаточно созрел, чтобы править, Небо отняло у меня великого дофина…

— Сир, у вас есть другие дети.

— Да, ваши бывшие воспитанники, герцог дю Мэн и граф Тулузский… Но мадам, ваши труды по их воспитанию не сотрут пятна их рождения.

— У вас есть друзья, люди, служащие вам верой и правдой, советчики, жена, наконец…

— У владык не бывает друзей, у них есть только лакеи… У них нет советчиков, есть только люди, заинтересованные их обманывать. Что касается жены…

— Осмелитесь утверждать, что она не верная и преданная ваша подруга?

— Преданная своему честолюбию и гордыне. Такая же верная, как угрызения совести у преступника…

Мадам де Ментенон встрепенулась и зашипела:

— Ну что ж, пусть будет так. Оскорбляйте меня, сир! Оскорбляйте ту, единственной целью которой было заставить уважать себя, ту, которая работала день и ночь над совершенствованием своей души в учении и молитвах. Ту, что старалась примирить с собой ваше величество, создав лучшую жизнь, прежде чем вы познаете блаженство жизни вечной… Ту, что освободила двор от всех нечистот и благодаря которой Людовик Великий стал Людовиком Безупречным… Поистине вам есть на что сетовать!.. Думаете, что мое счастье равно положению? — Она поднесла платок к глазам. — Супруга за ширмой, не признаваемая тем, кто должен ее оберегать, принявшая на себя скрытую вражду знати, так и не простившей ей этого странного возвышения, принявшая на себя ненависть народа, видящего в ней только фаворитку. В Версале меня называют его преосвященством в юбке, в Париже мажут грязью дверцы моего экипажа…

И с грустью, быть может искренней, добавила:

— Ах, сколько раз во дворце я сожалела о своей комнатушке в монастыре Сестер милосердия на Королевской площади, где была небогатой, безвестной и спокойной!

Людовик не слушал ее больше. Мысли об одиночестве и бессилии терзали его гордую душу. Упершись локтями в колени, он закрыл лицо руками, и сквозь исхудавшие пальцы просочились слезы, покатились вдоль запястий и затерялись в кружевах манжет.

Великий король плакал.

…Когда в тот день крестник Арамиса был представлен генерал-майору де Бриссаку, старый вояка воскликнул с солдатской откровенностью, ероша белые усы:

— По рукам! Мне все рассказали, и я был тронут до глубины души. Хотите поговорить с его величеством? Хорошо, этим вечером, когда он поужинает, будете удостоены этой чести. — И, многозначительно подмигнув, добавил: — Но только ни слова о своем вчерашнем подвиге! Не забывайте, что ваш противник — ставленник господина дю Мэна и отца Ле Телье. Не говоря уже о том, что король не шутит с дуэлянтами.

Вот так с помощью господина де Бриссака барон и передал королю послание Арамиса. Людовик быстро пробежал его и, потрясенный прочитанным, направился к мадам де Ментенон, сделав знак гонцу следовать за ним, дабы выяснить у него некоторые детали.

Так наш провинциал оказался свидетелем беседы государя и маркизы. Мы видели, сколь энергично последняя знаками требовала, чтобы он ушел. Но бедный юноша не был в состоянии понять намек.

Он совсем растерялся. Сцена королевской скорби потрясла его до глубины души. Элион испытывал благоговение перед этим высшим существом, перед этой ослепительной звездой, полубогом, чей трон подобен алтарю Юпитера, одно движение бровей которого, казалось, должно заставить содрогаться все вокруг. И вот теперь барон видит перед собой дряхлого старика, согнувшегося под бременем болезни и лет, с хилыми ногами, мертвенно-бледным лицом, испещренным морщинами, со впалыми щеками, потухшим взглядом и седыми всклокоченными волосами, выглядывающими из-под сдвинутого парика. Возможно ли это? Удивление и жалость смешались в нем.

Мы уже говорили, что мадам де Ментенон сначала забыла о бароне, который, стоя в своем углу, старался изо всех сил сделаться незаметным. Но, когда она произносила последнюю фразу, взгляд ее остановился на Элионе, и разъяренная тем, что молодой человек все еще здесь, маркиза решительно направилась к нему, чтобы вытолкать его вон.

— Уйдите! Да уйдите же! — вскричала она.

Барон наконец очнулся и сделал было движение, чтобы уйти, но задел стул. Тот с шумом опрокинулся. Король встрепенулся, медленно встал и мрачным взглядом окинул комнату. Глаза его высохли. Негодование и ярость иссякли, и им овладело уныние.

Монарх теперь видел, что проявлению его слабости был свидетель!.. Он сделал шаг к Элиону и спросил дрожащим голосом:

— Кто вы и что здесь делаете?

— Сир, — пробормотал барон, — я всего лишь один из ваших смиренных подданных и стою здесь потому, что ваше величество приказали мне явиться сюда.

— Это посланец господина д’Аламеды, — объяснила мадам де Ментенон.

Людовик провел рукой по лбу.

— А, очень хорошо. Вспоминаю… — Он сурово посмотрел на молодого человека и сказал: — Сударь! Из всего того, что здесь произошло, вы ничего не видели и не слышали. Такова наша воля. Вы нас поняли?

— Ничего не видел и не слышал, ваше величество, — кланяясь, отвечал крестник Арамиса. Потом, как будто обращаясь к самому себе, произнес: — Святое Небо, если бы Франция могла видеть и слышать это!

— Что? — возвысила голос маркиза. — Позволяете себе говорить, когда король не спрашивает!

— Это не я говорю, мадам. Это весь народ Франции — дворяне и мещане, буржуа и рабочие, крестьяне и солдаты…

И, подняв на Людовика взгляд чистый и преданный, барон продолжал:

— Народ умоляет вас не бросать топора. Слава богу, топорище еще крепкое и топор из хорошей стали. Сжимайте его сильной рукой, рубите, и дело лесоруба будет завершено, рухнут на землю самые гордые дубы, поредеют самые густые леса…

— Боже правый! — воскликнула мадам де Ментенон. — Этот человек осмеливается давать советы государю!

— Но получал же я их от вас, мадам, — холодно сказал Людовик, к которому постепенно возвращалось безмятежное спокойствие. Затем он повернулся к Элиону и кивнул: — Если хотите нам сказать еще что-то, продолжайте, но будьте кратки.

— Сир, — взволнованно заговорил крестник Арамиса, — поскольку ваше величество позволили мне говорить…

— Наше величество не позволяет, а приказывает, — поправил король.

— Подчиняюсь приказу и осмеливаюсь заявить со всем чистосердечием от всего народа, что если бы сам был на месте вашего величества, то вышел бы к своим подданным и решительно заявил: «Дети мои, — сказал бы я им очень просто, — речь идет не о том, чтобы откромсать кусок земли побольше и присоединить к своей вотчине, не о том, чтобы добавить лавровую ветвь в петлицу шляпы, речь идет о том, чтобы продырявить себе шкуру, разбить голову, но помешать четвертовать Францию, терзаемую четырьмя иностранными монархами, живую, но изорванную в клочья, кровоточащую и изнемогающую». И вся нация встала бы как один человек… Богатые отдали бы деньги, женщины — драгоценности, бедные сняли бы с себя последнюю рубашку, если она еще осталась на теле, каждый отдал бы не торгуясь всю кровь до последней капли… У меня есть скромный дом, где жили предки, где я родился и где умер мой отец… Готов его продать и пожертвовать деньги на кампанию.

Сколько нужно? Миллионы? Черт возьми! Люди отдадут все свои сбережения и медяками и золотом. Солдаты? В них не будет недостатка. Из каждой вашей слезы тотчас же вырастет армия. Генералы? Их родят обстоятельства. Да и потом, разве у вас нет Виллара, Вандома и Катина, чтобы продолжить деяния Конде, Тюренна и Люксембурга?

Смелее! Пусть придут фламандцы, англичане и немцы — против них встанет весь Париж — сто тысяч французов грудью закроют Францию, и сорок лет славы…

Черт возьми, мы их прогоним так далеко, что убьем всякое желание снова запустить маятник. Чтобы разгромить врага, позволим пламени сожрать наши хижины и дворцы и обрушим на неприятеля их стены!.. И если Бог осудит нас, если справедливость должна будет уступить силе и численности, ну что ж! Выроем такую могилу, чтобы три четверти победителей смогли там поместиться вместе с нами!

Говоря так, крестник Арамиса поднимался на цыпочки, как боевой петух на шпорах. Голос звучал, как труба. Потом вдруг послышались в нем ноты покорности и мольбы, и молодой человек упал на колени.

— Сир, — заключил он, — вот то, что сердце подсказало мне поведать вашему величеству… Пусть я забыл почтение, пусть язык не сумел передать все мои мысли; пусть я посмел оскорбить моего короля, который так благороден и милостив. Так карайте же меня со всей строгостью справедливости — все перенесу, не жалуясь, потому что убежден: всегда готов служить моему королю свободным словом, как и шпагой.

Король был растроган, но не показал этого. Слушая эту исповедь молодой души, он был неподвижен, как сфинкс.

— Встаньте, сударь, — приказал монарх.

Молодой человек поднялся с колен.

— Вы дворянин, надо полагать?

— Да, сир.

— Как ваше имя?

— Элион, барон де Жюссак.

— Итак, господин де Жюссак, — продолжал Людовик, — короли Франции всегда оказывали милость гонцу, принесшему весть, и что-нибудь ему жаловали. Мы не хотим нарушать этой доброй традиции. Скажите, чем мы можем быть вам полезными?

— О сир! Прошу только одного — направьте меня в армию, где я смогу умереть, служа вам.

Король был растроган преданностью и бескорыстием пылкой молодой души, черты лица его разгладились и смягчились.

— Ваше усердие похвально, сударь, — одобрительно кивнул монарх и спросил, обращаясь к маркизе: — Не правда ли, мадам?

Разделяла ли бывшая фаворитка симпатию короля к крестнику Арамиса? Неизвестно. Но только, бросив почти благосклонный взгляд на последнего, она сказала:

— Думаю, сир, господин де Жюссак может стать великолепным солдатом.

— Скажите: отличным офицером… — поправил король. — Конечно же, он отправится в армию в чине лейтенанта, как только начнется кампания… А пока поступит в нашу гвардию. — Затем он обратился к барону: — Скажите господину де Бриссаку, чтобы он зачислил вас с завтрашнего дня.

— О сир!..

И Элион, переполненный счастьем, не мог придумать ничего лучшего, как только склониться к руке монарха, которую тот подал ему с таким благородством, какого Бурбоны старались не показывать. Король улыбнулся: волнение молодого человека, бурное выражение чувств льстили его самолюбию.

— А теперь оставьте нас, — сказал монарх и добавил ласково: — Мы не забудем вас.

Когда крестник Арамиса, восторженный и счастливый, довольный исходом своей беседы с государем, удалился, король обратился к мадам де Ментенон:

— Мадам, мы будем работать завтра с Поншартреном. Необходимо подготовиться, чтобы выдержать натиск.

Маркиза тем временем закончила читать послание д’Аламеды.

— Сир, у нас есть еще пятнадцать дней. Герцог пишет, что союзные державы не начнут военных действий, пока не получат ответа на просьбу о поддержке и денежной помощи, с которой они обратились в Общество Иисуса. Герцог надеется, что удастся заставить их ждать ответа до начала следующего месяца.

— Вот, оказывается, какое у нас крайнее средство… Но мы займемся этим на совете… А теперь я опаздываю на ужин, я очень голоден.

Людовик XIV, привыкший соблюдать придворный этикет так же неукоснительно, как соблюдается монастырский устав, был раздосадован тем, что не успевает вовремя к вечерней трапезе. Он прошел в свои апартаменты, где у дверей уже ожидала прислуга, и наконец, на пятьдесят минут позднее обычного, главный церемониймейстер объявил:

— Ужин короля подан.

VII

В ГАЛЕРЕЕ

Это случилось на следующий день после сцены, только что разыгравшейся перед глазами читателей.

Приближался полдень. Людовик XIV собирался направиться в часовню, ибо в силу своей религиозности и даже набожности, имел привычку каждый день слушать мессу.

В галерее перед его апартаментами толпились придворные — важные дамы и вельможи, прелаты, маршалы и судьи. Сверкали бриллианты, золото и серебро вышивок, драгоценные камни на дамасской ткани и бархате; многоцветное пламя разливалось в дрожании перьев, лент, кружев, в шелесте длинных шлейфов и в мелькании вееров. Слышался гулкий шепот, и под розами деланых улыбок вспыхивали, как молнии, острые шипы злословия.

Всеобщее внимание было приковано к дверям в королевские покои, перед которыми государя ожидали главный церемониймейстер и господин де Бриссак. Старый генерал сидел на складном стульчике, а по обе руки от него стояли, подобно кариатидам, два гвардейца, опираясь на мушкетоны.

В одном из них нетрудно было узнать нашего доброго друга Элиона, имевшего очень гордый вид. Он начал службу в тот же день, и к нему очень шел голубой мундир с серебряными галунами и короткие ярко-красные панталоны. Чулки и перо на шляпе были тоже ярко-красные.

Молодой человек с провинциальным любопытством рассматривал эту разряженную пеструю толпу, сверкающую и надушенную, и вдруг от удивления, чуть было не выронил оружие.

— Что с вами? — тихо спросил его дю Плесси, товарищ по подразделению.

— Кто этот человек, который только что вошел? Вы только поглядите, как все ему кланяются!

— Это герцог Бургундский, дофин Франции.

— А дама, которая его сопровождает?

— Герцогиня. Ее называют еще принцессой, ее высочеством или женой дофина.

— Тише, господа! — сухо оборвал их беседу господин де Бриссак. И, строго взглянув на барона, добавил: — На посту не разговаривают.

Наставления были кстати, иначе в следующее мгновение Элион бы не удержался и вскрикнул от неожиданности. Рядом с дамой, сопровождавшей дофина, с той самой, которую барон встретил в заведении «Роща Амафонта» (теперь он узнал ее), он увидел Вивиану де Шато-Лансон! Она была очаровательней, чем когда-либо. На ней было платье из тафты жемчужно-серого цвета, украшенное черной лентой: особы, принадлежавшие к дому их высочеств, носили тогда траур по великому дофину. Белокурые локоны по моде того времени обрамляли ее хорошенькое личико. Элегантный и простой туалет девушки подчеркивал белизну ее великолепных плеч и тонкую и гибкую, хотя и заключенную в жесткий корсаж, талию. Движения Вивианы были грациозны и непринужденны, и было видно, что ей легко и удобно в этом наряде.

Глаза Вивианы радостно блестели: эти глаза знали, где искать его, Элиона. Девушка шла прямо на него, летела к нему всей душой, всем своим пылким сердцем. Мадемуазель де Шато-Лансон поднесла веер к губам, взглядом призывая молодого человека к благоразумию, а он пожирал ее горящими глазами. И так они говорили друг с другом — обменивались обещаниями, возобновляли клятву соединить судьбы.

Но вдруг господин де Жюссак опять вздрогнул от удивления: среди фрейлин появилось новое лицо.

Это была Арманда де Сент-Круа. Барон узнал ее тотчас же, несмотря на то что она рассталась с костюмом кавалера и оделась, как подобает придворным дамам. В памяти его вспыхнуло неприятное свидание с господином де ла Рейни.

Кто же она, эта загадочная особа и что привело ее в Версаль? В двух шагах от Элиона кучкой стояли молодые вельможи, из чьей среды Мольер позаимствовал тип «маленьких маркизов». Они-то и взяли на себя труд ответить барону.

— Скажите, господа, — спрашивал виконт де Навай, — вы заметили эту прекрасную брюнетку, которая пришла усилить летучий эскадрон ее высочества? Видите там, около мадемуазель де Шато-Лансон: это она, та самая Прозерпина или Геката.

— Провинциалка, конечно, — заявил маленький Шампинель, законодатель мод, — такие перчатки не носят уже восемь дней; сейчас перешли на шведские кожаные, всех цветов радуги, или из испанской кожи. А что касается причесок, разве завиваются сейчас под сумасброда! Это было хорошо во времена мадам де Монтеспан!

— Уверяю, господа, она иностранка, — продолжал де Навай, — ставлю сто пистолей, что прибыла она из Мадрида или Неаполя…

— И выиграете пари, виконт, — сказал господин де Трефонтен, первый наездник герцога дю Мэна, — это испанка из Севильи или итальянка из Флоренции, маркиза или графиня то ли де Санта-Круз, то ли де Санта-Кроче, не помню в точности.

— Принятая в свиту его высочества?

— Господин дю Мэн ее рекомендовал.

— Без сомнения, — съязвил господин д’Эстрад, — чтобы она держала его в курсе похождений его дорогой племянницы.

— Кстати, о принцессе, — спросил Шамгашель, — как наш бедный Мовуазен?

— Мовуазен лежит в постели, — ответил Трефонтен, — несчастный случай… Предполагаю, что упал с лошади…

— Хорошо, если так. А то глядишь, и он впадет в немилость, как и этот злополучный Нанжи.

— А что же Нанжи, окончательно в немилости?

— Но вы же знаете, что его величество приказал ему покинуть Париж!

— Вот дьявольщина! Нанжи в ссылке, Мовуазен болен, Молеврие в армии. Несчастная герцогиня в ярости: ведь ей остается только муж…

— Ну-у, — протянул Соль-Таванн, — с какого-то момента она его обожает… — И неопределенно махнул рукой.

— Черт возьми! Да, господа, обожает. Она же не дурачит его, как и всех прочих!

— Герцог постоянен, — высказал мнение Трефонтен, — потому что его жена не имеет себе равных.

А Шамгашель добавил:

— Она уступит разве только Фронсаку, который публично давал обет никогда не быть супругом своей жены…

— Впрочем, — заключил де Навай, — у де Бриссака нет недостатка в прекрасных мужчинах.

В этот момент старый генерал встал и подал гвардейцам знак. Те подняли оружие. Все присутствующие обнажили головы, и церемониймейстер объявил:

— Король!

Да, Людовик XIV был не молод: казалось, он прилагал усилия, чтобы сохранить гордую посадку головы, как будто некогда славная корона теперь была слишком тяжела для него.

В этот день монарх имел, как говорит Сен-Симон, облик, соответствующий великим обстоятельствам: с таким выражением лица он давал аудиенции представителям иностранных государств, назначаемым военачальникам и высшим должностным лицам государства.

Одет он был в черный бархат — с тех пор как ему минуло тридцать пять лет, король стал одеваться только в темные тона, — с легкой вышивкой, без колец и драгоценностей, если не считать нескольких пряжек: под коленями, на туфлях и шляпе — и одной золотой пуговицы на атласной куртке.

За королем следовал господин де Поншартрен. Этот государственный муж слыл одним из знаменитейших консерваторов своего века.

Государь по обыкновению приветствовал дам, обменялся несколькими словами с герцогом дю Мэном и графом Тулузским, которые подобострастно заглядывали ему в лицо и были готовы рассыпаться в реверансах. Весьма благосклонно монарх побеседовал с дофином и его супругой, пришедшими справиться о его здоровье; довольно холодно принял знаки почтения герцога Орлеанского и его окружения — боялся вызвать недовольство мадам де Ментенон и клана узаконенных; приветливо встретил племянника и его приверженцев и медленно продолжил свой путь среди непокрытых голов и согнутых спин.

Но вот король распрямил грудь и высоко поднял голову — такой надменный вид он принимал всегда, когда был раздражен. Дело в том, что он увидел лорда Стейфса, посла Англии, который приветствовал его с весьма высокомерным выражением на лице.

Людовик остановился перед ним и сказал с деланым добродушием:

— Господин посол, что нового в Лондоне?.. Смею думать, что у вашего государя и нашей дорогой кузины, королевы Анны, храни ее Бог, все в порядке?

— Вы совершенно правы, сир, и моя госпожа будет очень тронута интересом, который ваше величество проявляет к ее особе.

Людовик хотел было продолжить путь, как лорд Сейфс добавил:

— Ваше величество позволит мне сделать несколько замечаний?

Король нахмурил брови.

— Это слово, — сказал он, — неприлично употреблять, когда вы говорите с королем Франции, и ваше превосходительство хорошо сделает, если изучит нюансы нашего языка.

— И все-таки несколько замечаний, если ваше величество не возражает…

— Замечания… Ладно, говорите. Я слушаю.

— Речь идет о канале Мардик, который вы приказали расширить…

— Да, конечно, чтобы возместить утрату фортификаций и порта Дюнкерк. Кто осмелится оспаривать мое право? — Затем тоном, какой принимал в важных вопросах, когда ему нечего было ответить, добавил: — Милорд, я всегда был хозяином себе, а иногда и другим; надо ли напоминать об этом?

Король повернулся к послу спиной. Никто из присутствующих не осмелился крикнуть «браво», но толпа заволновалась.

— Господа, — произнес король громко, — возможно, что после короткой отсрочки нам снова придется надеть шпоры и оседлать наших коней.

В напряженной тишине слышались только вздохи и восклицания.

— Европа, — добавил король, — кажется, забыла, что мы омыли в Рейне окровавленные груди наших коней и что французские пушечные ядра оставили победный росчерк на стенах их городов и крепостей. Она снова бросает нам оскорбительный вызов. Докажем ей на полях сражений, что у нас еще сильные клыки и острые когти…

Король твердо стоял на ногах — сильный, стройный, несокрушимый. Щеки его пылали огнем, взгляд был полон решимости. Те, кто обвиняли монарха в чрезмерной осторожности во время той самой переправы через Рейн, и не подозревали в нем подобной воинственности.

Король с жаром продолжал:

— Иностранцы думают, что у нас нет сейчас ни средств, ни сил… Ну что ж, чтобы раздобыть деньги, мы расплавим, в случае необходимости, корону и одержим победу, помня о судьбах королей Иоанна и Франциска I. Если Франция падет, то только с оружием в руках, и мир увидит, как дорого стоит ее жизнь.

Король разгорячился, глаза его сверкали, голос набирал силу.

— Друзья мои, — заключил Людовик, — играя свою последнюю партию, могу ли я положиться на вас?.. Будут ли мне опорой сыновья тех, кто стоял насмерть в Павии, Мариньяне, Греции, Пуатье и Азенкуре, Бувине, Форну и Рокрое?

Вдохновленная толпа слилась в едином порыве:

— Да-а-а-а, сир!

— Сир, мы полностью принадлежим вам!

Сердца бились в унисон, глаза горели — казалось, все как один готовы ринуться в бой.

«Да здравствует король!» — крикнул кто-то, и толпа придворных подхватила этот ликующий возглас. «Да здравствует король!» — вторили солдаты сторожевой дворцовой службы. «Да здравствует король!» — разнеслось повсюду в улочках и парках города.

Людовик сиял.

— Спасибо, господа, — взволнованно произнес он, — другого я и не ожидал.

Король взял руку герцога Бургундского — к большой досаде герцога дю Мэна и графа Тулузского, — как будто решил в подобных обстоятельствах полагаться только на законного наследника.

— Теперь попросим Бога поддержать наши намерения и благословить французские войска. — И, выходя из галереи, добавил: — Однако это не должно мешать пристойным развлечениям… Дамы, приглашаю вас вечером к себе: будет игра и музыка. Все входы — большие и малые — открыты для вас.

Увидев мадам де Кайлю, монарх ласково обратился к ней:

— Графиня, я хотел бы поставить те две тысячи луидоров, что выиграл у вас на днях, если не откажетесь сыграть со мной партию. Думаю, выиграю снова…

— Сир, — ответила та, — мне, право, не жаль двух тысяч. Честь, которую оказывает мне ваше величество, стоит дороже.

Государь тем временем уже повернулся к мадам де Леви:

— И вас, сударыня, прошу присоединиться к моим противникам.

— Нет большого несчастья, сир, чем бороться против вас. Предпочитаю быть вашей союзницей.

— Спасибо, мадам. До скорого свидания, сударыни. До скорого свидания.

Людовик вышел, придворные последовали за ним.

Вдруг господин де Жюссак заметил маленького человечка, кругленького и низенького, на коротких ножках, который был обвешан лентами и мишурой не хуже деревянного идола на праздничном шествии. Этот человечек, казалось, сморщивался, сплющивался, складывался, протискиваясь с бесконечными поклонами в сверкающую толпу, двигавшуюся по пятам за государем.

— Ах, вот оно что! — сказал себе Элион. — Узнаю этого забавника… Да-да, точно, черт возьми!.. Это же владелец «Рощи Амафонта»…

— А вы что, уже бывали у него? — весело осведомился товарищ по полку.

Барон открыл было рот, чтобы сказать: «Дрался в этом заведении на дуэли», но вовремя вспомнил предостережения господина де Бриссака и прикусил язык.

— Видел его на пороге гостиницы, когда ехал из Парижа в Версаль.

Галерея мало-помалу пустела, и можно было разговаривать свободнее.

— На кой черт этот хвастун пришел сюда? Что ему здесь надо? — спросил Элион.

— Вы, наверное, не знаете, какая у него профессия? — ответил другой гвардеец.

— Профессия? Какая профессия? Знаю.

— Да-да, он владелец гостиницы и заведения любви. А это дело довольно прибыльное. Однако вы слышали о покойном господине де Лаварене?

— Нет. Кто же он был?

— Этот достойный господин не имел себе равных в искусстве передавать любовные записочки, несмотря на надзор отца, матери или супруга, торжествуя над щепетильностью самой суровой добродетели…

Наш провинциал сделал гримасу.

— Предпочитаю думать, что его предки совершали подвиги другого рода…

— Синьор Кастанья — наследник Лаварена. Когда воздыхатель хочет отправить нежное послание даме сердца, когда пастушок склоняет свою пастушку к некоему тайному свиданию, чтобы порезвиться, он доверяет только этому гонцу любви. Даже Меркурий, вестник богов, не проявлял больше сообразительности, ловкости и красноречия.

— Ну что ж, возможно!..

— Готов побиться об заклад, он проник сюда в это утро именно для того, чтобы выполнить поручение такого рода…

— Вы думаете…

— Пусть мне отрежут усы, если ошибаюсь. Эти барышни связаны круговой порукой.

— Какие барышни?

— Те, что подвизаются вокруг ее высочества, а она всем дает пример пикантными похождениями…

— Значит, — спросил барон с беспокойством (разве Вивиана не состояла при ее высочестве?) — значит, эти фрейлины дают повод к сплетням?

Собеседник Элиона расхохотался.

— Все ушли, можно посмеяться и нам, служивым… Дают ли они повод к сплетням? Да если даже и так, дружище, каждый смельчак, кто пожелает их распускать, должен будет заплатить за это удовольствие столько, что не хватит никаких сокровищ индийского раджи или перуанских инков, если даже они ему и свалятся с небес.

VIII

ИДИЛЛИЯ

Отстояв на посту, крестник Арамиса спустился по одной из величественных лестниц, ведущих прямо в сад, каковыми до сих пор знаменит некрополь Версаля.

Однако Элион пришел сюда не для того, чтобы любоваться печальным великолепием природы или изъявлять провинциальный восторг наядам бассейнов, утопающих в траве, или дриадам, светящимся своей белизной в темной зелени листвы. Напрасно завлекали его изяществом и грацией все эти мифологические жители, демонстрирующие каменные мускулы под тенью Нотр-Дама. И даже шумный хоровод лесных нимф, преследуемый дерзкими духами, не мог отвлечь его от нежных мечтаний. Элион пришел сюда, потому что здесь, по этим симметричным аллеям и прямым, как нити, тропинкам прогуливалась мадемуазель де Шато-Лансон со своей госпожой. Наконец он увидел Вивиану. Следуя за герцогиней, она сделала ему знак, который ясно означал: до свидания.

«До свидания! Но где и когда?» — терзался молодой человек.

Опустив голову, он бродил по аллеям и сам того не заметил, как очутился на берегу пруда Швейцарцев. Еще немного — и он упал бы с высоты поглотивших его мыслей прямо в эту зеленоватую тинистую воду, каждая капля которой стоила Франции дороже, чем бочка вина, но кто-то крикнул за его спиной, предупреждая об опасности.

Молодой человек отступил назад, обернулся и вскрикнул от радости. К нему, протягивая руки, бежала Вивиана.

— Вы собираетесь утопиться?.. Опомнитесь, сударь!.. И о чем же вы задумались?..

— О чем задумался?.. О вас, конечно!.. О вас я думаю везде и всегда!

И, схватив ее руки, он покрыл их поцелуями. Вивиана весело продолжала:

— Я убежала в конце мессы. Впрочем, мадам герцогиня отпустила меня до вечера: она ведь знает, сколько мы должны сказать друг другу!.. Один из ваших товарищей гвардейцев сказал, что видел, как вы спускались по лестнице галереи, я отправилась на поиски и вот нашла вас!.. — Она залилась серебристым смехом: — Его величество и их высочества, по обыкновению, ушли после обеда на прогулку и вернутся только к ужину. Согласно этикету, они не могут проголодаться раньше пяти часов.

Элион не слушал. Его губы касались миниатюрных пальчиков молодой девушки, которая краснела и волновалась.

Они любили друг друга. Их глаза кричали об этом, и, казалось, вся природа празднует союз этих двух душ. Влюбленные не сводили глаз друг с друга.

— Это были вы, не правда ли, несколько дней назад под маской? — спросил Элион.

— Да, это была я, — ответила Вивиана. — Как же я испугалась, когда увидела вас с обнаженной шпагой перед господином де Мовуазеном!.. Но Небо услышало мои молитвы… И вы остались целы и невредимы…

Элион с восторгом смотрел на нее.

— Так, значит, вы не разлюбили меня?

Девушка соединила руки.

— Люблю ли я его!.. — смеясь, девушка воздела руки к небесам. — Святая Дева, он спрашивает, люблю ли я его! О, дорогой мой, если вы скажете, что любите меня так, как никто еще никогда не любил на земле, то и тогда я не побоюсь сравнить мою нежность с вашей.

— Да услышит вас Бог! — вскричал барон. — Я стану капитаном через шесть месяцев.

— Ах да! — вздохнула она. — Надо еще сражаться.

— Я вернусь достойным вас… Черт возьми! Не бойтесь ничего: ваша любовь послужит мне броней… Пули и ядра боятся счастливых. Добуду знание в бою, вы станете моей подругой на всю жизнь, и мы создадим свой рай на земле.

Вивиана мечтательно улыбалась. Барон нежно взял ее за руку. Прижимаясь друг к другу, влюбленные скрылись в тени широкой аллеи, ступая по ковру из золотистых листьев. И никогда не слышали Тритоны, застывшие на бледных газонах, окоченевшие Амфитриты, степенные Аполлоны, чопорные Дианы щебетания более нежного и чистого.

— Мадам герцогиня Бургундская мне показалась немного… как бы выразиться, чтобы не проявить неуважения?.. — говорил Элион. — У нас в провинции сказали бы: дама довольно легкомысленная, а ведь она должна однажды надеть королевскую корону…

Девушка немного смутилась.

— Принцесса, — ответила она, — не менее женщина, чем другие. Надо ей простить чуточку кокетства… Ах если бы вы знали, как она добра! Попросила господина де Бриссака помочь вам встретиться с его величеством… И пообещала устранить препятствия, могущие помешать нашей свадьбе… Все это в знак благодарности за то, что вы для нее сделали.

— Не стоит говорить о подобной безделице!.. Другой поступил бы так же на моем месте… Черт возьми! Она может рассчитывать на меня всю жизнь. Единственная помеха — это то, что я не герцог. — И, помолчав, добавил: — Какое это, должно быть, страдание, когда сомневаешься в том, кого любишь!

Девушка нахмурила брови и тяжело вздохнула.

— Да, — пробормотала она, — и я жестоко страдала какое-то мгновение сегодня утром.

— Вы?

— Из-за новой фрейлины ее высочества, этой иностранки. Ваши глаза остановились на ней так надолго!..

— Кто она — итальянка или испанка? Маркиза или графиня де Санта-Кроче или де Санта-Круз?.. Не помню точно.

— Вам даже известно ее имя!

— Кто-то рядом произнес его… Подле меня кудахтала стайка напомаженных кур… — И, чтобы отвлечь Вивиану от грустных мыслей, он сказал: — А если бы я спросил, что делал около вас этот Гульельмо Кастанья…

— Ах! Вы видели…

— Видел этого гонца дьявола, проникшего в ваше окружение, — и почти испугался за свое счастье… Презренный намеревался выполнить некое неблаговидное поручение… Какая-то любовная записка мелькнула в его руке… Может быть, хлопоты о свидании или что-то подобное…

— Господин де Жюссак, — произнесла Вивиана внушительным тоном, — тайны моих подруг мне не принадлежат!..

— Но я хочу знать! Ведь я тоже ревнив, в конце концов!..

— Ревнивы! — воскликнула Вивиана. — Вы ревнивы?! Это правда?.. — И, весело захлопав в ладоши, сказала: — Вот я и успокоилась теперь… Вы ревнивы!.. Значит, действительно любите меня!

Она простодушно подставила барону лицо для поцелуя.

— Я тоже, — вздохнула она, — люблю вас до безумия… Потому что очень ревновала, когда ваши глаза покинули меня и остановились на этой женщине.

Вивиана изменилась в лице.

— Она пугает меня своей бледностью призрака и глазами, пронзающими, как пули… — покачала она головой. — Мадам герцогиня была не права, приняв ее… В ней есть что-то роковое!

Вивиана спрятала голову на груди у барона и поэтому не могла видеть волнения на его лице. Элион в исступлении, в котором было бы несправедливо подозревать неискренность, повторял, все крепче сжимая ее в объятиях:

— Нет частицы в моем существе, которая бы не принадлежала вам, моя Вивиана! И клянусь Богом, что эта женщина никогда не будет помехой нашему счастью.

Беседуя, они шли наугад по огромному парку, где гуляли и другие влюбленные пары, ища уединения и тишины. Сначала молодые люди поговорили о прошлом, потом приступили к настоящему и кончили будущим. Время бежало быстро. Смеркалось, и густой туман спускался в аллеи парка и темной пеленой застилал королевский дворец. Из полей донесся барабанный бой гвардейцев.

Юная пара словно очнулась от прекрасного сна.

— Король возвращается, — сказала Вивиана. — Бегу догонять свою госпожу…

— Мне тоже пора, — ответил господин де Жюссак, — я стою в карауле вечером во дворце во время королевской игры.

— Встретимся там. Я буду рядом с ее высочеством. — И, высвобождаясь из его объятий, мадемуазель де Шато-Лансон сказала: — Побудьте здесь еще немного. Не надо, чтобы нас видели вместе.

И она побежала к дворцу. Обернувшись, Вивиана послала воздушный поцелуй своему возлюбленному.

Элион сел на скамейку, погруженный в мечты о скором счастье. Однако что-то его тревожило, и он едва не крикнул Вивиане вслед: «Берегитесь незнакомки!»

Элион долго сидел в задумчивости, наконец встал и встряхнулся, желая сбросить с себя тяжелые мысли.

— Дьявольщина! — ворчал барон, идя по тропинке. — Обожаю маленькую Вивиану… А раз я ее так люблю, некого бояться… Она — мой ангел-хранитель.

Во дворце одно за другим загорались окна.

А в это время на террасе, облокотившись на балюстраду, стоял человек, и казалось, кого-то ждал. Очевидно, незнакомец желал остаться неузнанным: широкополая шляпа, надвинутая на глаза, и поднятый воротник плаща скрывали его лицо.

Вдруг послышались шаги, и господин де Жюссак, волею случая оказавшийся свидетелем этой таинственной сцены, замер. Мимо него быстрыми шагами прошла женщина в длинной накидке с капюшоном и подошла к незнакомцу. Оба не заметили Элиона, тот стоял в тени апельсиновых деревьев, украшавших террасу.

— Ну? — спросил незнакомец.

— Она согласилась…

— Наконец-то!..

— О, все это не без колебаний, не без борьбы и ужимок… Но письмо произвело эффект… Нет такой глупости, какую женщина, это слабое, изменчивое создание, не совершила бы ради мужчины, который клянется отдать за нее жизнь.

— Когда же свидание?

— Сегодня вечером, во время королевской игры.

— Вот это как нельзя лучше! А место действия этой новой шалости?

— Маленький домик на улице Сен-Медерик, как обычно.

— Великолепно, вы ангел.

Женщина презрительно передернула плечами.

— Не благодарю за любезность, маркиз… Мне все равно: «дьявол» или «ангел». Что вы собираетесь сделать с этим ангелом, вы и господин дю Мэн?

Они направились к дворцу. Элиону показалось странным, не дама приняла руку кавалера, а, наоборот, этот последний, которому было трудно идти, принял поддержку дамы.

Барон остался на террасе один. Голос этой женщины он узнал его!..

Голос Арманды де Сент-Круа!

Что ж, после всего случившегося ничего удивительного в этом нет. Неожиданно другое: мужской голос принадлежал господину де Мовуазену. Непостижимо, как противник, которого он оставил умирающим у синьора Кастаньи, так быстро оказался на ногах.

«Чепуха какая-то! Этого быть не может!.. Или я схожу с ума?..» — терзался крестник Арамиса, отправляясь на пост к своим товарищам гвардейцам под своды зала, где через сорок четыре года Людовик XV получит легкое ранение от перочинного ножа Дамьена.

«Улица Сен-Медерик» — эти три слова раздавались в ушах барона как похоронный звон. Настроение у него было мрачное. Что-то подсказывало ему, что на этой улице — название ее он слышал впервые, — именно там будет сыгран самый важный акт его жизненной драмы.

IX

КОРОЛЕВСКАЯ ИГРА

Сегодня Людовик XIV еще не такой дряхлый старик, печальный и мрачный, каким будет через два года, когда мадам де Ментенон объявит его единственным человеком во Франции, равнодушным к развлечениям. Пока еще он сохранил вкус к некоторым удовольствиям, среди которых игра занимает не последнее место.

Король оказал честь пригласить в этот вечер на партию мадам де Кайлю, мадам д’О, маршала де Ламота, мадемуазель де ла Шоссере, графа Тулузского, маркиза д’Юкзеля и герцога де Ларошфуко. Все эти привилегированные особы занимали места за столом, во главе которого сидел сам монарх. У него за спиной стояли мадам де Леви и герцог Бургундский.

У одного из каминов восседала мадам де Ментенон в довольно многочисленном окружении тех, кто не ставил ей в вину прошлое во имя многообещающего будущего. Маркиза, как и всегда на подобных собраниях, трудилась над своими бесконечными вышивками.

Возле другого камина, в кругу не столь большом, царила герцогиня Бургундская со свитой.

Муж со своего места не терял ее из виду. Бедный герцог был хромоват, имел нос «длиной в аршин», искривленное плечо и горб. К тому же он страдал болезнью, непростительной в то время — любил свою жену, но не был любим. И, наконец, он был ревнив.

Образовались и другие кружки.

Политики расположились вокруг Поншартрена. Юные, воинственные, честолюбивые окружали Катина, счастливого победителя при Стаффорде, и Виллара, ужасного усмирителя Севена. Кружок господина д’Агессо состоял всего из нескольких стариков, судейских, людей науки и финансов, еще нескольких бюрократов, бедолаг, чьи имена могли лишь нечаянно сохраниться для потомков.

От одного кружка к другому переходили важные вельможи с красивыми женщинами, министры, генералы, принцы с принцессами и сам герцог дю Мэн с кислой улыбкой на лице, прихрамывая, перемещался по залу.

Шла весьма оживленная беседа. Но не подумайте, что обсуждалась война, угрожавшая Франции. Самая страшная опасность никогда не мешает французам весело проводить время, пускать искрометные шутки и беседовать о невинных пустяках. И если в Версале говорили о Европе, то только о Европе галантной. Сейчас обсуждали новую постановку Кампра в Большом балете его величества.

Нестройный гул голосов то и дело взрывался смехом герцогини, подтрунивавшей над кем-то из своих воздыхателей, и хохот дам над рассказами господина де Соль-Таванна о маленьких дневных скандалах.

— Знают ли дамы новость? — объявил он. — Господин де Нассау разводится с женой…

Раздался возглас удивления — быть может, истинного, а, может быть, и притворного.

— Как? Уже?.. Только год прошел!.. Супруги не поладили?

— Графиня отказывается принять протестантство, как ее муж, и хочет перейти в католичество…

— Без сомнения, — подала голос мадам де Ментенон, не отрываясь от работы, — чтобы не встретить его больше ни на этом, ни на том свете.

Раздались восторженные аплодисменты.

Маркиза подняла глаза и с детским удивлением и кокетливо-притворным смущением спросила:

— Бог мой, что смешного? Я не держу контору остроумия. Господин де Соль-Таванн скупил весь запас этого добра у кузена мадам де Севиньи.

— Ее переход, мадам, — продолжал де Соль-Таванн, — только ожесточил обоих супругов. Графиня попросила развода в установленном порядке, но граф не такой дурак, чтобы согласиться, и тогда она дала ему двадцать пять тысяч экю отступных.

— Черт возьми, — подхватил господин дю Мэн, — вот кто, мне кажется, платит слишком дорого!

— Простите, дядя, дорогой мой, — подошла герцогиня Бургундская, — мадам де Нассау теряет в этом деле не менее пятидесяти тысяч…

— Как же так, дорогая племянница?

— Ей бы подождать еще некоторое время, вместо того чтобы отсчитывать двадцать пять тысяч экю своему мужу, и он дал бы ровно столько же, чтобы от нее избавиться.

Под восторженные крики «браво» остроумная принцесса знаком подозвала мадемуазель де Шато-Лансон, и, воспользовавшись легкой суматохой, обе тихонько выскользнули из зала. Между тем за столом короля продолжалась беседа.

— Итак, мадам, — говорил монарх супруге маршала де Ламота, — в моем распоряжении сто пистолей…

— Смею уверить, что ваше величество ошибается и что я сказала banco…[17]

— Нет, мадам, это я сказал так громко, что, наверное, было слышно за дверью… — И, обратившись к графу Тулузскому, спросил: — Не правда ли, господин граф?

— Сир, не знаю… Не помню…

Людовик обратился к мадам д’О и мадам де Кайлю:

— Сударыни, рассудите…

Те в смущении принялись кланяться.

— Сир, я невнимательно слушала…

— Сир, я не обратила внимания…

— А вы, сын мой? — спросил монарх, обращаясь к герцогу Бургундскому.

Тот не ответил: он искал глазами герцогиню. Людовик, оглядываясь по сторонам и нетерпеливо потрясая рукой, вдруг заметил у двери гвардейца Элиона, стоявшего в карауле.

— Эй! Господин гвардеец, подойдите сюда! — приказал король.

Крестник Арамиса подошел.

— Ах, это вы, господин де Жюссак! — узнал его король. — Ну, вы молодой человек — здравомыслящий и хороший советчик. Решите, прав ли я…

— Вы, должно быть, не правы, сир, — откровенно ответил барон.

— И почему же, позвольте вас спросить?

— Потому что, если бы это было только сомнительно, все признали бы, что ваше величество правы.

Людовик снисходительно улыбнулся.

— Ну что ж, рассуждаете вы логично. Очевидно, вы не останетесь простым гвардейцем.

Молодой человек щелкнул каблуками.

В этот момент раздался голос господина дю Мэна:

— Между прочим, я знаю из достоверных источников, что де Нанжи в Версале.

Герцог Бургундский вздрогнул, словно пронзенный кинжалом.

— Ваше величество, — спросил он сдавленным голосом, склоняясь к королю, — вы слышали, что сейчас сказал господин дю Мэн? Де Нанжи не покидал города.

Людовик покачал головой.

— Это невозможно, — сказал король. — Господин дю Мэн ошибается. Двор ничего не значил для молодого безумца, вот почему я отправил его набираться ума-разума в провинцию. Думаю, в его интересах повиноваться моему приказу.

— Очень сожалею, но уверяю ваше величество, это вы изволите ошибаться… — сказал господин дю Мэн. — Господин де Нанжи был здесь еще утром.

Король сверкнул глазами.

— Как он осмелился!

— Его видели перед мессой в окрестностях дворца с каким-то итальянским сводником, и я узнал, что сегодня вечером он собирается тайно вернуться ради свидания с той, имя которой из чувства, понятного вашему величеству, я не пожелал слышать.

Герцог Бургундский стал бледен, как смерть.

— Герцогиня! — пробормотал он. — Где герцогиня?

— Без сомнения, в Медоне, — ответил господин дю Мэн. — Она только что в сопровождении мадемуазель де Шато-Лансон села в карету.

Дофин снова нагнулся к деду.

— Сир, — пробормотал он. — Я вас умолял удалить господина де Нанжи, чьи ухаживания за принцессой показались мне опасными для моего спокойствия, для моего счастья… И вот он остался в Версале… Да еще свидание в этот вечер!..

— Возьмите себя в руки, сударь, — отвечал Людовик. — Видите: я же сохраняю спокойствие, узнав даже, что один из моих подданных осмелился пренебречь моей волей.

Король передал карты господину д’Юкзелю:

— Маркиз, поиграйте за меня немного. — Затем, встав и сделав знак сыну и внуку следовать за ним, сказал: — Идемте и выясним всё сами.

Он подошел к мадам де Ментенон за советом, как делал всегда при обстоятельствах затруднительных или неприятных.

Придворные, окружившие маркизу, почтительно расступились и отошли в сторону, достаточно далеко, чтобы казаться скромными, но достаточно близко, чтобы все слышать.

Мы имеем основания думать, что мадам де Ментенон была уже обо всем осведомлена господином дю Мэном. Надо сказать, последний не упускал случая расстроить доверие старого монарха к герцогине Бургундской. Маркиза слушала Людовика рассеянно, то и дело изображая удивление. Затем она придала своему лицу выражение добродушия, что прекрасно умела делать в некоторых случаях и что сравнимо, по словам нашего поэта д’Обинье, с кубком отравленной святой воды.

— Боже мой! — воскликнула маркиза. — Вот где много шума из ничего!.. Интрижка, свидание!.. Во все времена девицы благородного происхождения, слишком легкомысленные и безрассудные, бывали замешаны в подобных историях, и я не вижу, из-за чего здесь волноваться… Всего лишь игра в чувства, безобидная шутка…

— Я такого же мнения, — поддержал ее король, которому по вкусу пришлись слова бывшей фаворитки, призывавшей отказаться от привычной показной добродетели и успокоить дофина, к которому он был очень привязан.

— Но зато я иного мнения, мадам, — мрачно возразил дофин, — может, мне позволят быть судьей в деле, которое меня непосредственно касается?

Лукавая женщина ответила ему прямо-таки тоном материнского упрека:

— О, не советую вам обращать авантюру в трагическое русло, как с этим беднягой Молеврие, которого вы отправили в армию за подобное ребячество!

При упоминании так коварно извлеченных из небытия первых супружеских невзгод герцог, сдерживая ярость, сжал кулаки так сильно, что ногти глубоко вонзились в его мягкие ладони.

— Право, — продолжала маркиза приторно-ласковым голосом, — не будем никого осуждать за необдуманные толки и воздержимся от смелого приговора… Герцогиня, может быть, несколько легкомысленна, немного ветрена, слишком жаждет поклонения. Все это недостатки, свойственные ее полу и возрасту… Но меня никогда не заставят думать, что она ищет этого свидания от глубокой испорченности… — И добавила, пожав плечами: — Впрочем, ничто не доказывает, что оно было, это свидание… Известно ли место?.. Скажите, господин дю Мэн, ведь это все вы начали. Я же думаю, что здесь не обошлось без злословия и клеветы.

— Мадам, — ответил тот, — говорят, что на улице Сен-Медерик есть невысокий дом с каменной скамьей у входа, где господин де Нанжи обычно принимает по ночам своих многочисленных поклонниц.

Герцог Бургундский наклонился к королю:

— Прошу прощения у вашего величества и умоляю отпустить меня.

— Куда вы собираетесь? — спросил Людовик.

— На улицу Сен-Медерик, сир.

— Вы хотели бы…

— Выступить в качестве судьи в деле о моей чести. Думаю, что глава нашей семьи должен признать это мое право.

Король посмотрел на мадам де Ментенон, как бы прося у нее совета.

— Его высочество прав, — заявила хитрая бестия, — есть вещи, которые надо видеть своими глазами… Если ее высочества нет в этом домике, ложь станет еще более очевидной, чем если ее засвидетельствует само заинтересованное лицо. Кому, действительно, как не супругу, более всего поверят, если он скажет правду и укоротит змеиные языки? Я, впрочем, не могу допустить ни на одно мгновение, что наша дорогая племянница позволила себе подобное безрассудство. Мы бы в этом убедились без огласки, отругали бы ее как следует и затем простили при условии, что такое больше не повторится.

— Прекрасная мысль и хорошо сказанная, — одобрил монарх. — Ваша проницательность безупречна. — И, повернувшись к дофину, произнес:

— Я вас провожу, сын мой.

— Вы, сир?! — воскликнул принц.

— Вы! — повторили маркиза и господин дю Мэн, обменявшись довольными взглядами.

— Разве я не глава семьи, как вы только что заявили, и разве не имею я права судить и наказывать?.. А чтобы судить со знанием дела и наказывать не без оснований, необходимо провести расследование… И я возьму это на себя…

Маркиза возразила, как достойная хозяйка дома, распекающая своего семидесятилетнего супруга:

— Что вы затеяли? Выйти вечером в это время года!.. В вашем возрасте!.. С вашим ревматизмом!.. — Затем с улыбкой смерила его взглядом с головы до ног. — Прошло то время, когда вы, ваше величество, могли безнаказанно гулять ночью по тенистым аллеям Фонтенбло и Сен-Жермена.

Мысль отправиться на улицу Сен-Медерик, воспоминание о которой возродила в нем эта беседа, возникла у бывшего любовника де Монтеспан и де Лавальер не случайно.

Король выпрямился и бросил взгляд на маркизу.

— Мадам, — возразил он сухо, — короли не стареют. — И сделал знак пажу: — Пусть позовут господина де Бриссака.

Через минуту генерал-майор влетел в зал. Людовик тихо отдал ему приказание.

— Сию минуту, сир, — сказал майор, устремляясь прочь. Король повернулся к господину дю Мэну.

— Сударь, вы возьмете на себя труд заменить нас до нашего возвращения. — И, взяв дофина за руку, сказал: — Пойдемте, сын мой.

Монарх поклонился маркизе весьма холодно.

— До скорого свидания, мадам. Я должен идти. Чего ж вы хотите? Молодость когда-нибудь проходит. И вы должны, конечно, об этом знать, ведь вы старше меня на три или четыре года.

X

УЛИЦА СЕН-МЕДЕРИК

Старик де Бриссак поспешно вернулся и отдал приказ гвардейцам, стоявшим в карауле у дверей зала:

— Сдайте мушкеты, господа, и следуйте за мной.

Четверо гвардейцев, среди которых был и наш добрый друг Элион, спустились по дворцовой лестнице вслед за генералом. Внизу ожидали две кареты. Майор приказал гвардейцам занять одну, а сам сел в другую, вместе с Людовиком XIV и его внуком. Лошади помчались галопом. Путь был не долог, через четверть часа они прибыли к месту. Генерал поспешно вышел из кареты и подошел к экипажу гвардейцев.

— Выходите, господа, — скомандовал он.

— Это здесь? — спросил монарх, выходя из кареты.

— Да, сир, мы на улице Сен-Медерик, и вот тот самый дом, к которому ваше величество приказали прибыть.

Господин де Бриссак, по знаку короля, позвонил в дверь. В проволочном дверном окошке показалось испуганное лицо слуги.

— Именем короля откройте! — потребовал майор.

У слуги будто ноги подкосились, он, казалось, то ли упал, то ли ринулся в какую-то комнату. В доме поднялась суета. Наконец тяжелая дверь медленно повернулась на петлях и со скрипом растворилась.

Король обратился к де Бриссаку.

— Пусть двое ваших людей, — приказал он, — останутся здесь и проследят, чтобы никто не вышел, а двое других будут нас сопровождать.

— Вы слышали, господа? Исполняйте! — обратился майор к гвардейцам.

Два гвардейца стали у входной двери, а двое других — дю Плесси и де Жюссак — последовали за своим генералом, сопровождавшим короля и его внука.

В конце коридора настежь была открыта дверь в комнату. В мерцании свечей у стола стоял испуганный молодой дворянин.

Король сделал знак де Бриссаку и гвардейцам остаться в коридоре, и прошел с герцогом внутрь. Дверь в комнату осталась открыта, и из коридора было слышно и видно все, что произошло дальше.

Людовик приблизился к дворянину с непреклонностью, свидетельствовавшей о сильном гневе и не обещавшей ничего хорошего.

— Господин де Нанжи, почему вы не в своем поместье? — спросил он.

Молодой человек весь как-то съежился и пробормотал:

— Непредвиденные долги, сир…

— Никаких уверток, сударь, никакой лжи! — прервал его король. — Это недостойно дворянина. Признайтесь, что вас задержала в Версале преступная страсть.

Господин де Нанжи смотрел в пол и молчал.

— Сейчас с вами здесь была женщина, — продолжал монарх, все более раздражаясь. — Где она?

Граф повел растерянным взглядом от государя к герцогу, потом умоляюще произнес:

— Сжальтесь, сир!..

Людовик в гневе стукнул тростью о паркет.

— Еще раз спрашиваю: где она?.. Отсюда никто не выходил… Приказать обыскать дом и вытащить ее из укромного места?

И король, повернулся к двери, намереваясь отдать приказ гвардейцам.

— Не надо, сир, я здесь, — раздался дрожащий женский голосок. В темном углу скрипнула дверь чулана, послышался шелест платья, и из-за гобелена вышла женщина.

— Мадемуазель де Шато-Лансон! — воскликнул изумленный король.

— Мадемуазель де Шато-Лансон! — ахнул герцог Бургундский и вздохнул с облегчением.

А в коридоре раздался глухой сдавленный крик.

Король подошел к девушке.

— Ну так что, мадемуазель, — спросил он, — значит, это вы были здесь с господином де Нанжи?

— Да, сир.

— Одна?

— Одна, сир.

— А куда вы дели свою госпожу, вместе с которой покинули дворец?

— Ее высочество вернулась в Медон, отпустив меня, по моей просьбе, на остаток ночи.

Монарх не верил своим ушам.

— Выходит, — король обвел девушку испытующим взглядом, — господин де Нанжи вас любит?

— Да, сир.

— И вы любите господина де Нанжи? — отрывисто проговорил он, ударяя на каждый слог, желая дать понять, сколь важен этот вопрос.

Мадемуазель де Шато-Лансон закрыла лицо руками.

— Мы у вас не потребуем другого признания, — сказал король.

И снова в коридоре раздался отчаянный крик.

Людовик обернулся.

— Ну что там еще? — спросил он.

На пороге комнаты появился господин де Бриссак, бледный, как полотно.

— Сир, — взволнованно доложил он, — одному из моих гвардейцев стало плохо. Внезапное головокружение… Удар, может быть… Чуть было не упал…

— Прикажите доставить несчастного во дворец, и пусть ему пустят кровь, что ли…

— Приказ понял, сир.

— Гвардеец! — воскликнула Вивиана, порываясь кинуться за майором.

— Останьтесь, мадемуазель, — произнес король, властным жестом остановив девушку. Затем он обратился к де Нанжи.

— Вы совершили большую ошибку, сударь, — произнес Людовик. — Так дерзко сопротивляться нашему приказу!.. Скрывать связь, которая бросила тень на персону, чье имя и положение не допускают возможности подобных подозрений… Однако людское злорадство ни с чем не считается… Нужно его остановить… Искупить позор и разрешить этот скандал, в который вы втянули благородную девушку. Поэтому завтра перед всем обществом вы обвенчаетесь с мадемуазель в дворцовой часовне…

Потрясенные ужасным приговором, молодые люди воскликнули в один голос:

— Венчаться!..

— Завтра!..

Герцог Бургундский недоверчиво разглядывал их.

Король продолжал, отчеканивая каждое слово:

— Мы понимаем, что только волнение и радость мешают вам выразить свои чувства, что только такт и мера сдерживают порыв благодарности. В противном случае, мы могли бы подумать, что над нами решили поиздеваться, и тогда ничто не смягчило бы нашей суровости… Но искренни ли вы? Вы счастливы, не правда ли, мадемуазель? Не следует ли сомневаться в правдивости ваших признаний?

Бледная Вивиана и сконфуженный господин де Нанжи стояли молча, не поднимая глаз.

Людовик обратился к герцогу.

— Ну что ж, сударь, теперь вы спокойны?

— О сир, как мы заблуждались или, вернее, как были обмануты!

Несчастный принц, как бы он хотел поверить в невиновность той, которой — если верить рассказам того времени — поклонялся как идолу и ради которой был готов отказаться от всех своих прав!

Венценосный дед взял его под руку и отвел в сторону.

— Возвращайтесь во дворец, расскажите о том, чему мы с вами только что стали свидетелями и объявите о завтрашнем бракосочетании, — говорил он, не обращая никакого внимания на смятение будущих супругов. — И своим спокойствием вы опровергнете злобные слухи, которые уже поползли. Затем поезжайте в Медон для встречи с герцогиней…

— Да, сир, чтобы скорее попросить у нее прощения за несправедливые подозрения!..

Король посмотрел на него с отеческим состраданием и подвел его к двери.

— И не теряйте ни минуты! — напутствовал он.

— Ваше величество не будет меня сопровождать?

— Я к вам сейчас присоединюсь… Надо отдать несколько распоряжений по поводу этого брака… Идите, Луи, идите, сын мой.

Дофин вышел и вздохнул полной грудью. Король подозвал де Бриссака.

— Сударь, — сказал он, — проводите господина де Нанжи в гостиницу. Оставайтесь там до тех пор, пока мы не пошлем за ним. До тех пор, слышите? Не отходите от него ни на шаг! За этого человека вы отвечаете головой. — И, обращаясь к молодому дворянину, он продолжал: — Вам мы окажем честь подписать контракт, и мадам де Нанжи получит в приданое сто тысяч ливров, которые мы попросим ее принять на память о доброй услуге, оказанной жене дофина. А вы, получив от господина де Поншартрена патент полковника, станете командиром одного из наших провинциальных гарнизонов. Медовым месяцем вы насладитесь далеко от двора и дворцовых сплетников.

И король, подавляя дворянина взглядом тяжелее той горы, с которой Зевс низвергнул титанов, произнес:

— Вспомните Фуке и Лозена, и не дай вам бог неповиновением снова вызвать наше недовольство.

Господин де Нанжи смиренно поклонился Людовику, что смягчило гнев короля, и отправился за господином де Бриссаком, не смея поднять глаза на мадемуазель де Шато-Лансон.

Бледная, как статуя, она стояла неподвижно, оперевшись на стол. Видно было, что она держится из последних сил и вот-вот упадет. Людовик подошел к ней.

— Мадемуазель, — произнес он мягко, — мы разгадали вашу военную хитрость и охотно прощаем ее, потому что она свидетельствует о вашей привязанности к госпоже. — И, немного помолчав, добавил: — Ей больше нет никакого резона прятаться. Выходите, мадам. Теперь можете выйти. Я один стану свидетелем вашего стыда.

Дверь чулана скрипнула, и герцогиня Бургундская растерянная, трепещущая под тяжелым взглядом опечаленного и разгневанного монарха, не поднимая глаз, вышла из своего укрытия.

— Во имя Неба, — пробормотала она, дрожа, как в лихорадке, — прошу ваше величество позволить…

Людовик сурово прервал ее:

— Хотите оправдаться?.. Напрасный труд… Предоставьте времени исцелить рану, которая кровоточит в сердце короля и отца… Конечно, при условии вашего примерного поведения. — И не в силах сдержаться король возвысил голос: — Знаете ли вы, что заставили короля краснеть?.. Что ему пришлось тревожиться за честь фамилии, за счастье своего дитя?.. В конце концов, вы подвергли короля — второго после Бога властелина мира — опасности сделаться посмешищем в глазах придворных, предметом глумления для народа, объектом издевательств для врагов? А ведь вызывающий жалость государь — это в сто раз хуже, чем бунт или поражение.

Принцесса умоляюще протянула к нему руки:

— Сир, не за себя решаюсь просить!..

— А за кого же тогда? За вашего сообщника, может быть?..

Жена дофина испугалась.

Король побагровел от злости, однако сдержал порыв ярости и продолжал:

— Благодарите эту девушку, она погубила себя, дабы спасти вас… В противном случае мне пришлось бы признать перед всеми столь некрасивый поступок, и этот скандал стал бы смертельным ударом для вашего мужа, наследника престола.

Король замолчал. Потом тяжело вздохнул и с грустной улыбкой продолжал:

— Когда-то я любил вас как дочь… Когда-то вы были моей радостью, утешением в старости! Когда-то я мечтал о будущей королеве Франции, столь же чистой, сколь и прекрасной!..

— Сир, вы надрываете мне сердце!.. Простите! О, простите!.. — госпожа Вивианы бросилась перед ним на колени.

Король удержал ее. Он никогда не умел и даже сейчас не смог устоять перед обаянием этой молодой женщины.

— Наверное, позднее я вас прощу, — пробормотал он. — Но будет ли толк из этого жестокого урока? Послужит ли он вашему исправлению?

Однако, уже упрекая себя за то, что поддался чувствам, он снова спрятался за маску суровости.

— Но оставим этот разговор, мадам. Надо принять меры… Карета, думаю, ждет вас где-то поблизости… Садитесь и немедленно возвращайтесь в Медон, чтобы сейчас же встретиться с супругом…

— Сир, я хотела бы вас просить за этого великодушного друга… — указала герцогиня на Вивиану.

— Сейчас мы займемся ею… Но повторяю: поезжайте скорее… И впредь надеюсь на ваше благоразумие! — И придав лицу выражение, при виде которого дрожал весь двор, король сурово сказал: — И позвольте вам напомнить, что иначе мы будем обязаны выполнить двойной долг — государя и главы семьи — и отошлем вас к вашему отцу, перед которым вам нечем похвалиться, или откроем двери монастыря.

Никогда прежде принцесса не слышала из уст Людовика подобных речей. Задыхаясь и трепеща, она вышла.

Все это время мадемуазель де Шато-Лансон стояла у стола и беспомощно улыбалась, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Несколько мгновений король смотрел на нее и наконец благосклонно поинтересовался:

— Кажется, вам все это не по вкусу, мадемуазель? Конечно, понимаю, насколько тягостна вся эта сцена, но теперь благодаря вашей героической самоотверженности порядок восстановлен — по крайней мере видимый. Отчего же боль и страх так исказили ваше личико?

— Сир, — пробормотала она, — это замужество…

— Допускаю, оно кажется вам скоропалительным… Но как по-другому развязать узел, завершить эту благородную комедию в глазах всего света?.. Как исправить положение, которое вы сами же создали своим благородством?

— Но, сир, я не люблю господина де Нанжи, и господин де Нанжи не любит меня…

— У господина де Нанжи горячая голова, но он добрый и честный дворянин и сумеет оценить ваши высокие душевные качества… Когда он излечится от безрассудной страсти и научится вас понимать, не сомневаюсь, он окажется превосходным супругом, заботливым, любящим и нежным… Да вы и сами привяжетесь к нему и сможете ответить на его чувства. Уверен, еще будете благодарить меня позднее за неожиданную развязку, сделавшую возможным счастье вас обоих.

Вивиана выпрямилась.

— Сир, — произнесла она решительно, — этот брак невозможен.

— Невозможен?! — вспыхнул Людовик, как всегда, при виде препятствия, мешавшего ему осуществить свой каприз.

— Невозможен! — повторила девушка еще тверже.

— Отчего же, позвольте вас спросить? Смелее. Не бойтесь сказать правду королю.

— Потому что я не только не люблю господина де Нанжи, но к тому же люблю другого: доблестного и законопослушного дворянина, и я дала ему слово…

— Но как же тогда, любя и будучи любимой, осмелились вы сейчас…

— Я потеряла голову… Отчаяние моей госпожи, боль и страдание, которые угрожали господину дофину… Я подчинилась безрассудству… Внезапный порыв толкнул меня… рассудок помутился, и я позволила увлечь себя чувству, которое ваше величество великодушно назвали героическим самоотречением.

Людовик пребывал в замешательстве.

— Мадемуазель, я очень сожалею… Вы стали жертвой собственного сострадания… Но уже весь двор осведомлен о событиях сегодняшнего вечера и о готовящемся бракосочетании. Отказаться от этого значило бы превратить великую преданность в великую бессмысленность… Ведь вы этого не хотите…

Вивиана в растерянности посмотрела на него.

— Но это смерть для нас обоих, для господина де Жюссака и меня!.. Умоляю вас, ваше величество, откажитесь от своего требования!..

— Господин де Жюссак?.. Один из моих гвардейцев?.. Так это его вы любите?

— Да, сир, вы слышали этот ужасный крик в коридоре. Это кричал Элион, гвардеец, о котором доложил господин де Бриссак… Ах, верно ли он понял мои слова, адресованные только королю и господину дофину?!.. Неужели он мог поверить, что я предала его? Он подумал, что я бесчестная, лживая, он возненавидел, проклял меня, стал презирать!

— Между тем, мадемуазель, мне кажется сомнительным, чтобы после такого скандала господин де Жюссак решился еще…

— Дать мне свое имя? О, мне нечего бояться: мой Элион человек верный, добрый и сильный… Я расскажу ему правду…

— Расскажете ему?

— И он поймет меня и не оттолкнет. Мы покинем двор, надежно спрячем наше счастье далеко от насмешливого света, и Господь будет хранить нас. Он знает, что я чиста…

Монарх нахмурился.

— Нет-нет, дитя мое, бегство невозможно…

— Но почему? Из-за того лишь, что в момент безумия я взяла на себя вину, которой на мне нет? Я поведаю правду, поведаю так громко, как только можно, чтобы меня услышали, чтобы не потонул мой голос в стенах монастыря или тюрьмы…

Людовик держался величественно, как и подобает королю.

— Мадемуазель, — сказал он, — похоже, вы угрожаете своему государю.

Молодая девушка упала на колени.

— Нет, сир, не угрожаю, а прошу… Этот брак будет свидетельством моей вины перед человеком, для которого я значу… все. О, прошу вас, не заставляйте меня произносить перед алтарем лживую клятву! Пока это сердце способно биться, оно будет принадлежать только Элиону де Жюссаку… Сир, спасите нас! Не разлучайте, не приносите нас в жертву! Имейте сострадание!

Она зарыдала. Слезы ручьем полились из ее глаз, она ломала руки, и в горе казалась еще прекраснее. Даже закованный в броню эгоизма Людовик оказался безоружен перед отчаянием этой девушки. Он поднял ее и усадил.

— Ну будет вам, успокойтесь, мадемуазель, — уговаривал король. — Успокойтесь и послушайте меня… Поймите… Постарайтесь почувствовать своим добрым сердцем, понять своей светлой головкой… Забудьте на мгновение ваши беды, взгляните на мои… Постарайтесь осознать возможные последствия своего сопротивления… Как и вы, мой внук любит. Любит женщину, на которой я женил его!.. Эта любовь стала условием его существования, как воздух, как пища, как дыхание…

Если раскроется обман его жены, — а лишь вы одна сумеете отвести подозрения, и завтрашняя церемония окончательно рассеет их, — если ее отнимут у него, открыто или тайно, он не вынесет этого удара — он не оправится от него.

Несчастный, он будет влачить жалкое существование, горестные и мучительные воспоминания о потерянном счастье будут терзать его сердце… Он угаснет на моих руках, безутешный, как угас его отец, мой старший сын, великий дофин. А вслед за ним я и сам не замедлю присоединиться к ним в нашем фамильном склепе.

— О сир! — воскликнула девушка. — Небо никогда не допустит…

— Не допустит чего?.. Чтобы я покинул этот мир, где царят нищета и гордыня? — вздохнул Людовик, улыбнувшись ее наивному протесту. — Не думаете же вы, что я бессмертен?.. Увы! Траур по ушедшим близким напомнил мне, что и я только человек: моя свояченица — королева Генриетта, брат, мой первенец жестоко отняты у меня смертью… Великие полководцы, архитекторы, поэты — лучезарные гении, прославлявшие меня, — их тоже нет!..

Король тяжело вздохнул и с грустью продолжал:

— Бог рассудил так, что в повести моей жизни две главы. В первой я был оглушен хором похвал, шумом побед, опьянен лестью. Сегодня похвалы стихли, победы обернулись поражениями, мой род, моя славная корона — истреблены!.. Я остался совсем один среди гробниц, несчастный король, старик, которого вы хотите лишить его последнего детища…

— Я? Ваше величество, неужели вы могли подумать…

— Повторяю: ревность погубит герцога Бургундского, как только ему докажут, что она небезосновательна… Знаете, что принесет эта смерть? Неизвестность, потемки, бездну… Герцог Бретонский, его преемник, — слишком хрупкое создание, недавно еще от груди… Неизбежно регентство… Неизбежна смута, как было в пору моего несовершеннолетия — гражданская война, столько раз будившая меня в колыбели, приговоры парламента, волнения дворянства и буржуазии! Народ, создающий великих властелинов, великие властелины, создающие маленьких королей — этих Моле, Бланменилей, Брусселей, державшихся на равных со своим господином, и всех Тюреннов, д’Эльбефов, Конти, готовых его погубить!..

И неустанно наблюдает за нами, враг, готовый воспользоваться нашими бедами, чтобы оторвать вожделенный кусок, с кровью оторвать кусок стенающей Франции!.. И все из-за вас, несчастная девушка. Зарева пожаров, резня, крики и кровь, руины… Вам вверено будущее.

— Нет, нет, невозможно! — воскликнула мадемуазель де Шато-Лансон, дрожа всем телом. В ее сознании пронеслись ужасные картины: горы трупов, истоптанные копытами и залитые кровью родные поля, горизонты, озаренные пожарами городов.

Людовик взял ее за руки.

— Вот почему я сжимаю в своих старых дрожащих руках эти маленькие ручки. В них судьба короля и королевства… В них спасение или крушение монархии, которую я мечтал сделать равной империи Карла Великого или Карла V… Вот почему отец своих детей, государь своего народа умоляет вас!.. Пощадите его! Пощадите меня! Пощадите нашу бедную Францию!

Сопротивление Вивианы было сломлено. Король отпустил ее руки, и они безвольно повисли. Девушка в изнеможении склонила голову на грудь.

— Король — наместник Бога на земле, — прошептала Вивиана, покоряясь судьбе. — Его воля священна. Я выйду замуж за господина де Нанжи.

XI

МАЛЕНЬКИЙ ДОМ НА ПЛАТО САТОРИ

Когда Элион услышал, как Вивиана де Шато-Лансон призналась королю в своей любви к господину де Нанжи и таким образом в том, что она его любовница, бедняге показалось, что дом на улице Сен-Медерик рушится на него. Он схватился за голову, шатаясь, привалился к стене и задрожал всем телом.

Вот тогда-то господин де Бриссак перепугался не на шутку и доложил королю о бедном гвардейце. Людовик приказал доставить несчастного во дворец, и товарищи взяли молодого человека под руки и повели. Сначала Элион не сопротивлялся. Им овладело какое-то тупое отчаяние, все стало безразлично, мысли путались в голове. Он шел, еле переставляя ноги, но вдруг остановился и попытался высвободиться.

— Господа, оставьте меня, я дойду сам.

— Да вы в своем уме? Ночью в незнакомом городе… Вы ведь в таком состоянии, что и дорогу-то не вспомните!..

Бедняга вырывался изо всех сил.

— Вы же видите, мне нечем дышать… Не хватает воздуха… Возвращайтесь во дворец без меня. Я догоню.

Боль была слишком велика, сердце разрывалось на части.

— Мне нужно побыть в одиночестве, — сказал Элион.

Товарищи покорились. Молча они пожали ему руку, похлопали по плечу и оставили его.

Элион пошел прочь от проклятого дома и, свернув не в ту сторону, заблудился в похожих одна на другую длинных улицах. Начался мелкий холодный дождь. Барон чувствовал озноб, но не обращал внимания на эти пустяки. Он продолжал идти, бессмысленно переставляя ноги, скользя по мокрым мостовым, спотыкаясь и хватаясь за сучья. Кругом не было ни души, и никто не мог подсказать ему дорогу.

— Берегитесь, эй, там! Берегитесь, господин!

Прямо на него летела карета. Кучер едва успел сдержать лошадей. Из-за занавески выглянула женская головка. Фонари кареты бросили свет на крестника Арамиса, женщина вскрикнула от удивления. Она выскочила из кареты и подбежала к Элиону.

— Вы! — воскликнула она. — Это вы!..

Господин де Жюссак стал как вкопанный. Он узнал Арманду де Сент-Круа.

Женщина схватила его за руку и потащила в карету. Они сели в экипаж, и кучер погнал лошадей галопом. Барон в изнеможении откинулся на подушках. Арманда склонилась над ним.

— Бедный мой барон, как вы сюда попали? — спросила она, глядя на него с состраданием.

Крестник Арамиса задыхался. Сердце его разрывалось. Так хотелось облегчить душу исповедью о своем несчастье! И он рассказал все этой женщине, рыдая от боли и ярости. А потом прошипел, стиснув зубы:

— Сейчас вернусь и убью их обоих! — И рванулся, желая выпрыгнуть из кареты.

Арманда удержала его.

— Подождите до рассвета, — посоветовала она.

Несчастный молодой человек обессилел. Усталый и промокший под дождем, изнуренный бессмысленными терзаниями, он больше не мог бороться со сном.

На плато Сатори, отрезанный от всего света подковой леса, притулился домик, довольно жалкий на вид. Там, в комнатке на втором этаже, после нескольких часов глубокого, но тяжелого сна и проснулся господин де Жюссак.

Барон одетый лежал на кровати в узком алькове, украшенном ковром. Он с трудом приподнялся на локтях. Смутные и неясные мысли бродили в его голове. Он никак не мог понять, где он находится. Элион протянул руку, слегка отодвинул портьеру и принялся разглядывать комнату.

Меблирована она была довольно скудно. В камине потрескивал огонь, из окон открывался вид на равнину. У камина сидели двое и тихо беседовали в тусклом свете дождливого утра. В первом крестник Арамиса не без удивления узнал господина де Мовуазена, очень бледного, даже как будто совершенно обессиленного. Его собеседницей была Арманда де Сент-Круа.

— Итак, — с досадой щелкнул языком дворянин, — мы потерпели неудачу.

— Полностью, как де Виллеруа в последней кампании во Фландрии, — довольно легкомысленно отозвалась женщина. — Надо с этим примириться и думать теперь только о реванше.

— Господин дю Мэн будет разъярен…

— Господин дю Мэн человек со средствами. Проиграв один раз, он постарается с блеском выиграть в следующий.

— Но как вы узнали?

— Мне помог случай. Случай — лучший помощник, самые ловкие шпионы не сравнятся с ним.

Господин де Мовуазен раздраженно заерзал в кресле.

— И все благодаря глупой преданности этой…

Собеседница живо прервала его:

— Без имен, прошу вас. Я живу здесь не так давно и не уверена, что стены дома не имеют ушей и языка.

Женщина погрузилась в свои мысли.

— Вы подумали о моем предложении? — продолжал маркиз.

— Да, конечно, — ответила она рассеянно. — Трудно пока решить. Но мне кажется, мы стали лучше понимать друг друга.

— Я тоже так думаю, дорогая моя, ведь у нас общие интересы и полное отсутствие предрассудков.

Арманда кисло улыбнулась.

— Вы хотите сказать — щепетильности?

— Ну что ж, пусть будет так, — сухо бросил Мовуазен, — не хочу придираться к словам.

— Но давайте порассуждаем — продолжала она. — Итак, я бродила в окрестностях Версаля, в поисках места, где можно некоторое время пожить инкогнито, и случайно наткнулась на заведение одного забавного итальяшки.

— Синьор Гульельмо Кастанья. Там вы находите меня, почти бездыханного… Какой-то подлец нанес мне предательский удар шпагой…

— А врач запаздывал, и я начала по-своему ухаживать за вами, и вот с помощью моего бальзама…

— Я почти встал на ноги… В благодарность за услугу вы просите моей протекции, которая могла бы защитить вас от нескромного любопытства королевской полиции… Я прошу помощи у герцога дю Мэна, и вот у его прекрасной племянницы новая фрейлина…

— Которая начинает осуществлять свои планы. К несчастью, наши первые попытки не увенчались успехом… И вот, несмотря на фиаско, вы предлагаете объединить наши судьбы… Послушайте-ка, маркиз, вы что, так нуждаетесь во мне?

— С удовольствием признаюсь, что вижу в вас женщину превосходных качеств… И еще мне кажется, вы обладаете искусством, которое не может не уважать тот, кто хочет освободить себе дорогу от некоторых камней. Ну, откровенность за откровенность?

— Откровенно говоря, я готова. Но с условием, что мое искусство будет использовано без вреда для меня.

— У вас претензии к могущественным лицам?

— Скажите лучше — повод для ненависти, — поправила Арманда, — которая исчерпает себя лишь после моей смерти.

— У меня тоже достаточно обид… Почему бы нам не объединиться и не начать действовать сообща… Вам надо скрыть свое имя — примите мое… Мне нужна ловкая рука, чтобы освободить дорогу моему честолюбию. Соединим руки, Лукреция Борджа!

Она опустила ресницы и бросила загадочный взгляд на альков.

— Я дам вам ответ, — тихо сказала она, — сегодня вечером.

Господин де Мовуазен встал.

— Решено, вечером. — И направился к двери. Он остановился на пороге и обернулся к собеседнице: — Ах! Совсем забыл сказать: этой ночью во дворец прибыл де ла Рейни. Он долго беседовал с его величеством, и вся полицейская братия пришла в смятение. Сейчас, отправляясь сюда, я встретил Дегре, который со своими жандармами обыскивал все кварталы города.

— Значит, Дегре в Версале!

— Это самая лучшая ищейка. Однажды взяв след, он не оставляет его до тех пор, пока не загонит зверя в логово… Даже в случае пустячного спора с ним надо держать ухо востро.

— Меры предосторожности приняты, — сказала женщина бесстрастно. — Если Дегре здесь появится, он отсюда не выйдет!

— Понятно, что одиночка вам не страшен. Но он не войдет один. С ним будут его агенты…

— Ну что ж, пусть только войдет — останется под руинами дома.

Маркиз посмотрел на нее с недоверчивой улыбкой.

— Вы что, собираетесь поступить подобно Самсону — обрушить стены дома на этих новых филистимлян?

Арманда взяла с камина какую-то вещь.

— Видите вот это? — спросила она.

— Маленький стальной сундучок… Наверное, шкатулка для драгоценностей.

— Пусть будет так, если вам угодно. Эти драгоценности несут смерть людям, стоящим на моем пути.

Мовуазен протянул руку к шкатулке.

— Неужели эта крошечная коробочка…

Арманда живо схватила его за руку.

— Во имя нашего спасения — не трогайте ее!.. Стоит шкатулке упасть, и мы взлетим на воздух — вы, и я, и все, что нас окружает!

— Неужели это возможно?

Женщина встала.

— Я занимаюсь наукой, — вспыхнула она, — но наукой, так сказать, на свой лад — я изыскиваю средства не продлить, а укоротить существование. Ценой непрестанных бдений, склоняясь над книгами или приборами, нащупываю, ищу, комбинирую. Я постигала химические тайны и, проникая в них, составила рецепты некоторых соединений, нашла секрет смесей, вкладывающих молнию в руки человека… — И, сверкая глазами, она добавила: — Быть может, эти ужасные открытия умрут со мной. Но я спокойна: они оживут в грядущем… Человек — гений разрушения… Сатана постоянно подогревает в нем сомнения и зависть, толкает к мятежу.

Когда де Мовуазен ушел, женщина направилась к алькову. Элион уже встал и пытался собраться с мыслями, восстанавливая в памяти вчерашние события.

— Вы слышали? — спросила Арманда.

Крестник Арамиса тронул пальцем лоб.

— Да, но я ничего не понял, — ответил он. Потом, окинув комнату блуждающим взглядом, спросил: — Почему я здесь?.. Кто меня привел?.. Ничего не помню… Сам себя не узнаю…

Арманда хотела было ответить, как вдруг заскрипели ступени и на лестнице послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась, и Зоппи — маленький смуглый человечек, которого мы мельком видели в кабачке «Кувшин и Наковальня», — стремительно вошел в комнату. Арманда подбежала к нему.

— Ну? — нетерпеливо спросила она. Человек долго шептал ей на ухо.

— Ты точно знаешь? — наконец спросила женщина.

— Да, от лакея принцессы де Конти, которая присутствовала на игре у короля, когда тот, возвратившись, привел синьорину и объявил о бракосочетании.

Арманда злорадно ухмыльнулась.

— Вот это лучше всего, — проговорила она и сделала шаг, чтобы вернуться к барону. Но Зоппи удержал ее:

— Одну минуту, мадам, одну минуту! Надо уносить ноги… Дегре и его банда идут за мной по пятам… Я оторвался от них буквально на несколько шагов… Они совсем рядом… И через десять минут будут здесь, уверен в этом…

Арманда зловеще сверкнула глазами.

— А, господин Дегре сокращает мне половину пути — он сам идет ко мне, в то время как я собиралась к нему… Великолепно!.. Начнем со слуги и кончим господином! — И она приказала: — Почтовую карету!

— Готова и стоит в лесу в пятидесяти шагах отсюда.

— Хорошо. Теперь шкатулку!

— Шкатулку? — повторил Зоппи сдавленным голосом.

— Да, поставь ее на виду.

Зоппи побледнел от страха.

— Во имя Неба, — пролепетал он, — берегитесь!.. Может произойти катастрофа!.. Эта штуковина сейчас разорвет нас на части!..

— Дуралей! Ты хорошо знаешь, что взрыв может произойти, только если ее бросить или начать открывать… Спешим!.. Ну же!

Человечек стоял как вкопанный. Зубы его стучали, колени дрожали, казалось, еще минута — и он упадет. Дочь де Бренвилье смерила его презрительным взглядом. Потом осторожно взяла с камина шкатулку и поставила ее на стол, стоявший посередине комнаты. Зоппи, дрожа всем телом, прижался к стене. Арманда достала из кармана маленький ключ и вставила его в замок. Человечек закрыл глаза, приготовившись к тому, что сейчас его разорвет на куски.

— Господин де Жюссак, — обернулась Арманда де Сент-Круа к Элиону, который был настолько равнодушен ко всему происходящему, как будто находился в тысяче лье отсюда, — вам нельзя здесь оставаться. Пойдемте!

— Но объясните же мне наконец, что все это значит? — попросил Элион.

Зоппи тихонько выглянул в окно и завопил от ужаса:

— Берегитесь!.. Они уже здесь!.. Их человек двадцать, бегут сюда!

Женщина ударила рукой по гобелену в глубине алькова, под ним открылся узкий проем, вниз, в погреб, уходила винтовая лестница.

— Спускайтесь, — приказала Арманда господину де Жюссаку.

Тот молча повиновался. Зоппи проворно скользнул за ним. Молодая женщина шла последней. Она поправила гобелен и заперла потайную дверь на засов.

Лестница вела в маленький дворик с садом, далее до опушки леса тянулся огород. В центре сада находился каменный колодец. Арманда велела Элиону и Зоппи спрятаться за ним, а сама осталась стоять. Зоппи делал умоляющие глаза, но она не желала прятаться. Она жадно смотрела на дом.

— Подождем, — прошептала она.

Некоторое время было тихо.

И вдруг раздался взрыв, земля вздрогнула, камни задрожали, деревья в саду согнулись, и вдалеке зашумел лес. Крыша дома взлетела на воздух, как пробка от шампанского. Горящая черепица веером рассыпалась по саду и засверкала у них над головами. Все хозяйственные постройки рухнули в кратер этого искусственного вулкана.

Куски обгорелых досок и части окровавленных человеческих тел взлетели на воздух. Душераздирающие крики слились в сонм хриплых стонов. Огромное рыжее облако поднялось над грудой развалин, вспыхнуло красное пламя и взвились черные клубы дыма.

XII

БРАКОСОЧЕТАНИЕ

В то время как из предместья и ближайшего поселка на место взрыва сбегался народ, почтовая карета мчалась к лесу, увозя Арманду де Сент-Круа и господина де Жюссака в Сен-Жермен, где молодая женщина решила скрыться.

Стоял унылый пасмурный день. Тяжелые облака нависли над горизонтом. Вся природа как будто погрузилась в печаль: тоскливо глядели темные влажные листья, замерли в безмолвии лиловые стволы могучих деревьев.

Экипаж Арманды бесшумно катился по ковру истлевших трав и листьев. Барон, прислонившись лбом к стеклу, глядел на дорогу. Дочь де Бренвилье потянула его за рукав, и он вяло обернулся.

— Не хочу больше, — сказала она, — иметь дело ни с дю Мэном, ни с этим Мовуазеном… Будем союзниками!.. Помогите мне исполнить задуманное, а я помогу вам. Мое могущество стоит вашей шпаги, и вы уже сейчас убедились, что я умею разрушать.

Элион поднял на нее вопросительный взгляд.

— О каком деле вы говорите, мадам? — спросил он.

— Ох, господин де Жюссак, — с досадой покачала она головой, — вы меня раздражаете своим спокойствием! Вы и впрямь ничего не понимаете или издеваетесь? Вспомните, что вы рассказывали мне этой ночью: улица Сен-Медерик, свидание мадемуазель де Шато-Лансон с прекрасным де Нанжи, признания вашей Вивианы королю…

Крестник Арамиса сжал голову руками. Кровь застучала у него в висках, в памяти оживились картины вчерашнего дня.

— О, вспоминаю, вспоминаю!.. — воскликнул он. — Вивиана!.. Она меня больше не любит!.. Она любит другого… — И отчаянный крик вырвался из его груди: — О Господи!.. Силы небесные!..

— Сейчас не время рыдать, — тронула его за плечо Арманда. — Вам надо мстить, мой друг, вот о чем теперь подумайте.

— Мстить?.. Но кому?

— Этой девушке, которая вас так подло обманула… Двору, что изощряется в искусстве лгать и предавать… Королю, наконец, который обрадовался, что нашел в этом доме ее вместо той, которую думал там найти! — воскликнула Арманда.

— Мадам, — возразил барон сурово, — разве вы не знаете, что не мстят ни королю, ни женщине?

— Но эта женщина нарушила клятву, растоптала ваши чувства… А король использовал в своих интересах оскорбление, нанесенное ею вам.

— Женщина — хозяйка своего сердца, так же как король — хозяин своих подданных.

— Но она отняла ваше сердце и разбила его… И как можно не желать ответить ударом на удар, оскорблением на оскорбление!.. Не постараться достичь хотя бы такого счастья взамен того, которое украдено!

— Она поймет свою ошибку и уже тем будет наказана.

— Тогда что же вы собираетесь делать?

— Ах, да не знаю я! — воскликнул молодой человек и пробурчал себе под нос: — Кажется, собираются воевать. Отправлюсь туда и брошусь в самую гущу боя. Черт возьми! Найдутся несколько хороших молодцов, англичан или немцев, которые положат конец моим мучениям, раскроив мне череп или вспоров брюхо!

Арманда схватила его за руку.

— И это называется месть!

— Во мне живет более сильное чувство, чем месть, — покачал головой барон, — это любовь…

— Неужели вы все еще любите эту женщину?..

Барон опустил глаза и ничего не отвечал. Арманда металась, как тигрица в клетке.

— И вы способны ее простить? — спросила она ядовито.

— Мадам, согласно божественному закону, прощение — суровый долг. Помните детскую молитву, чудесную молитву, более гуманную, чем молитвы взрослых, содержащую такие слова, адресованные Отцу Нашему на Небесах: Господи, прости обиды наши, как мы прощали тех, кто нас обидел.

— Разрази меня гром, вы достойнейший христианин!

— Я думаю и поступаю так, как меня учили.

Молодая женщина взвилась от ярости.

— Так вы, может быть, не отказались бы еще жениться на ней? — воскликнула она в исступлении.

— А почему бы и нет? — ответил Элион. — Мир велик… Есть и другие земли, кроме Франции… Скажи она только слово — я отправился бы за ней на край света, порвав связь между прошлым, настоящим и будущим…

— Черт возьми! Такая философия не для меня. Могу только восхищаться вашим милосердием, состоящим из нежности и поцелуев… Но чтобы осуществить этот прекрасный замысел, надо, по крайней мере, дождаться, чтобы госпожа де Нанжи стала вдовой…

— Вдовой?

Арманда посмотрела на массивные часы из ляпис-лазури с циферблатом, обрамленным тонкой полосой из камня, — часы висели у нее на поясе на серебряной цепочке.

— Конечно, — прошипела она. — Сейчас половина двенадцатого, а к полудню ваша бывшая подруга обвенчается со счастливым победителем в часовне дворца.

— Венчается! — прошептал Элион побледневшими губами.

— Так хочет король. Вы же сами только что сказали, что он верховный господин над судьбами своих подданных!

— Венчается с этим человеком!..

— Вы как будто собираетесь его прикончить? — продолжала язвить Арманда, как вдруг крестник Арамиса ударом кулака разбил стекло дверцы. Из пальцев брызнула кровь.

— Стой! — крикнул он кучеру.

Карета остановилась среди густых лесов возвышенности Рокенкур.

— Куда же вы? — закричала Арманда.

— В Версаль! Я должен посмотреть им в глаза, убийцам всех моих радостей!

Женщина крепко обвила его шею руками. Она страстно дышала ему в лицо и умоляла:

— Останьтесь! Я сотру с лица земли всех, кто причинит вам страдания! Я буду тем, чем была для вас эта женщина. Останьтесь!.. Я люблю вас!

Он не слушал ее. Он ее не слышал. Открыв дверцу, юноша выпрыгнул из экипажа, вдохнул полной грудью и ринулся, как дикий зверь, в чащу леса.

Барон был хороший охотник и в несколько мгновений смог сориентироваться в лесу. С легкостью он определил, в какой стороне находится Версаль. Опустив голову и раздвигая локтями ветви, похожий на преследуемого хищника, он пробирался сквозь заросли кустарника. Ветви стегали его по лицу, шипы царапали в кровь руки и щеки — он ничего не чувствовал. Всклокоченный, в изодранной одежде, без шляпы, он шел и шел, натыкаясь на деревья, скользя по прелым листьям и падая. Тяжело дыша, он бормотал какие-то бессвязные слова, смысл которых ускользал от него самого.

Что он задумал? Элион не знал. Вот только шпагу из ножен он вынул и судорожно сжимал кулаки.

Наконец крестник Арамиса вышел из леса и двинулся наперерез, через поля. Ноги утопали в рыхлой земле, к сапогам прилипали комья, и идти становилось все тяжелее. Элион продрог, дождь хлестал ему в лицо, руки и ноги окоченели. Барон останавливался, чтобы перевести дух, вытирал лоб и продолжал свой путь.

В селеньях собаки преследовали его злобным лаем, крестьянки прятались, крестясь и поминая дьявола, мужчины хватались за палки. Стало еще хуже, когда барон добрался до города. Женщины и дети шарахались от него, торговцы закрывали двери лавок, когда он проходил мимо, из окон выглядывали испуганные лица. Думали, уж не вернулись ли дни Фронды, когда парижане угрожали пойти всем миром на королеву-регентшу и маленького короля; и буржуа уже запирали двери, чтобы не снимать с крюка аркебузу или протазан и не противостоять нашествию.

Когда же весь в грязи, с запекшейся кровью на лице и руках, Элион появился у ограды дворца и принялся размахивать шпагой, часовые закричали:

— К оружию!

Тотчас же швейцарцы и гвардейцы сошли со своих постов и заняли позицию, чтобы защитить подходы к королевской резиденции. Господин де Бриссак узнал барона.

— Несчастный! — воскликнул он. — Что с вами случилось?

— Дорогу! — прорычал Элион, пытаясь оттолкнуть старого солдата.

Но тот был крепок, как скала, и выдержал натиск.

— Шпагу в ножны, сударь! — скомандовал он. Но крестник Арамиса не спешил подчиниться.

— Черт возьми! — закричал старый генерал. — Вы с ума сошли, господин де Жюссак! — И повернулся к гвардейцам: — Взять и разоружить его!

Те сделали шаг к Элиону. Крестник Арамиса бросил шпагу.

— Не бойтесь, господа, — сказал он. — Я не хочу быть ни Жаком Клеманом, ни Равальяком. Но, — добавил он, стиснув зубы: — Я хочу пройти и я пройду.

Элион собрался с силами, жадно вдохнул воздух, сжал кулаки и, слегка подавшись вперед, наклонил голову — ни дать ни взять разъяренный молодой бычок, того и гляди вскинет противника на рога.

В этот момент послышался голос пажа:

— Экипаж графини и графа де Нанжи!

Сияющая позолотой карета с кучером в королевской ливрее остановилась у ступеней часовни.

По приказу господина де Бриссака гвардейцы и швейцарцы образовали двойную цепь, чтобы держать любопытных на расстоянии.

А те валили валом. Перед Элионом выросла огромная толпа, шумящая, как морской прилив, однако он уже отказался от мысли пробить себе дорогу силой. Услышав слова пажа, он замер как громом пораженный.

Между тем открылась двустворчатая дверь часовни, и в глубине, в полумраке нефа, выстроенного Монсаром, предстал алтарь в праздничном убранстве. Сияли свечи, всюду было множество цветов, в воздухе разносился запах ладана, торжественно звучал орган.

Благородное собрание текло волной богатых нарядов в пене кружев и оборок, в блеске драгоценных камней. На верхней ступени король принимал последние поклоны новобрачных. Его окружали принцы крови: герцог Бургундский, сияющий и лучезарный, чопорный дю Мэн, рассеянный граф Тулузский, равнодушный герцог Орлеанский, а за ними сверкали серебряные кресты мушкетерских плащей и золоченые алебарды швейцарцев.

Людовик благосклонно приветствовал молодых супругов. Новобрачные, принимая поздравления, сыпавшиеся со всех сторон, спустились к карете. Вивиана склонила голову к молитвеннику; глубокая печаль застыла в ее чудесных больших глазах. Граф де Нанжи казался довольным и гордым, как всякий придворный, ставший объектом милостей господина.

В толпе перешептывались:

— Каков молодчик, красавец!

— А она-то просто прелесть!

— Ишь, вышагивает павлином!

— А она даже не смотрит. Совсем невеселая…

Вдруг в толпе поднялась суета. Элион, расталкивая зевак локтями, расчищал себе дорогу. Наконец он выбился в первые ряды и остановился. Молодые супруги в этот момент садились в карету. Между их экипажем и бароном была стена гвардейцев.

Невеста поднялась на подножку, и Элион увидел ее, возвышавшуюся над морем голов, жадных до зрелищ. Лицо ее было белее, чем атлас подвенечного платья, в глазах ее застыла немая скорбь. Через мгновение Вивиана исчезла под венком из цветов флердоранжа.

Молодой барон с невыразимой грустью огляделся вокруг. В какое-то мгновение он был готов рвануться вперед и пробить двойную цепь людей, отделявших его от Вивианы. Но он опомнился и отступил, слабый хрип вырвался из его груди, и Элион упал как подкошенный.

Часть третья

ЛАГЕРЬ ГЕРЦОГА ДЕ ВАНДОМА

I

В ГОРАХ

— Стой!.. Кто идет?

— Французы.

— Какого полка?

— Королевского.

— Проходите.

Капрал, занятый рекогносцировкой на передовой, пропустил отряд в лагерь. Это были новобранцы из Байонны, прибывшие для пополнения маленькой армии герцога де Вандома, имевшего большую нужду в людях и деньгах.

Прошло всего три месяца, как началась война на Шельде, Рейне, на равнинах Ломбардии и по ту сторону Пиренеев. Наши дела шли из рук вон плохо, особенно в Испании. В то время как во Фландрии враг отнимал у нас все города по своему вкусу и продвигался до Бетюна и Дуза, архиепископ Карл, брат императора Иосифа I, которого Большой альянс заменил Филиппом V, овладел Арагоном, Валенсией, Карфагеном и частью провинции Гренада. В Каталонии он соединился с объединенными англо-португальскими силами под командой лорда Галловея, победил в Сарагосе внука Людовика XIV, изгнал его из столицы и сам вступил в Мадрид, и никто не пытался его остановить.

Между тем союзники, казалось, согласились вести переговоры о мире. Но как предварительное условие они потребовали, чтобы Людовик обязался удалить своего внука из Испании, иначе будет применена сила. На это старый король закричал:

— Мне надо непременно добиться успеха в войне, я еще надеюсь поступить с вами, как вы с моим внуком!

И тогда он послал герцога де Вандома к Филиппу V, временно укрывшемуся в Памплоне.

При чрезмерных несчастьях всегда наступает перелом, когда постоянные невезения вдруг наконец сменяются удачей.

Так случилось и с Францией.

Де Вандом, можно сказать, сделал шаг к возвращению политического процветания. Едва он преодолел горы, как испанцы воспрянули духом и присоединились к нему. Вдруг со всех земель Франции хлынули добровольцы, и бывший ученик Тюренна увидел, что произошло чудо: он оказался во главе двадцатитысячной армии.

Он тотчас же идет в наступление, восстанавливает на престоле Филиппа, сметает врага, оттесняет его к Португалии, преследует шаг за шагом, переправляется через Тахо, как будто это простой ручей, настигает Станхопа в Бриуэге и прогоняет его и пять тысяч человек под его командованием, берет крепость, водворяется в ней и, укрепившись на этих позициях, ждет неизбежных ударов Стахремберга и англо-португальских Галловея и Портмора.

Вот это мы и хотим вам сейчас показать.

Давайте последуем за отрядом, который только что вступил в лагерь и расставляет палатки на берегу Энарес, вокруг стен маленького городка.

Отряд состоял из сотни крепких молодцов в красных мундирах с белыми галунами, в голубых панталонах и камзолах, с голубым бантом на плече и голубым пером на шляпе. Плоскую треуголку носили слегка набекрень, согласно новому военному уставу. Волосы завивали и собирали на затылке в тугой хвост и перевязывали кожаным шнурком.

Хотя наши новобранцы совершили только один переход, вид они имели бывалых вояк. В руках у них были тяжелые ружья со штыком (которые заменили мушкеты так же, как мушкеты заменили аркебузу). Солдаты шли широким ровным шагом, впереди двое музыкантов дули в свои флейты, придавая отряду бодрости.

Офицер, стоявший во главе этого маленького отряда, — наш старый знакомый, Элион де Жюссак. На красивом мужественном лице Элиона не осталось и следа той беззаботности и веселости, которые всегда были его верными спутниками. Крестник Арамиса страдал. После предательства Вивианы он ни в чем не находил себе утешения.

Сильный и волевой характер победил недуг — барон оправился от удара, случившегося с ним в Версале в день бракосочетания мадемуазель де Шато-Лансон и графа де Нанжи. Через господина Бриссака Элион просил короля направить его в армию и, наконец, с патентом лейтенанта прибыл в Байонну и поступил в Королевский полк. А только что мы видели, как он входил со своим отрядом в лагерь близ Бриуэги. О наставлениях своего «крестного» он теперь и не вспоминал, он был движим лишь одним желанием — погибнуть в первом же бою.

При взятии моста через реку Амарас погиб командир Королевского полка маркиз де ла Рош-Тремблейе, его разорвало надвое пушечное ядро. Пока из Версаля не прислали нового командира, командование взял на себя майор Будевиль. Старый офицер школы де Бриссака, он был человеком решительным, грубоватым, но сердце имел доброе и нрав веселый.

Барон де Жюссак представился ему.

Старик весело отвечал:

— Мой юный друг, я не оставляю вас обедать: слишком скуден стол. Кажется, в этой проклятой стране надо вовсе утратить привычку есть. Я собираюсь подкрепиться жареным салом с луком. Так что спешите к вашим товарищам в столовую. Не знаю, как юные лукуллы это делают, но держу пари, что в их котле вы найдете кусок говядины или баранины.

С того момента, как Элион оказался в государстве его величества Филиппа V, его желудок, и правда, сжимался от голода. Он в тот же час направился в столовую, с грустью вспоминая заведения Парижа, этой столицы гостеприимства.

Это была обыкновенная posada[18]. Называлась она «Кастильское оружие» и находилась у моста через реку Энарес, которая серебряной нитью убегала в даль. По берегам росли карликовые дубы, а по ту сторону моста виднелись городские дома.

Столовая встретила его адским шумом: из раскрытых окон слышался звон стаканов, хохот, удалое пение и брань. В двух больших комнатах с высокими потолками расположилось пятьдесят офицеров, как из Королевского полка, так и штабные, легкая кавалерия и канониры.

Стол был накрыт в первой комнате. Посредине стояла широкая миска для ольи[19]. Хозяйка заведения, высокая худая женщина, походившая на колдунью, склонившуюся над зельем, как раз занималась приготовлением этого блюда, клокотавшего в котле и распространявшего аппетитный запах. Повариха сохраняла полную невозмутимость, это была женщина не из тех, что могут заткнуть уши при взрывах хохота или перекреститься, услышав грубую брань.

Барона приняли весело, с радостными возгласами наполнили ему стакан и предложили трубку. Вся компания по очереди чокнулась с ним. Офицеры осушили стаканы и кинулись наперебой задавать Элиону вопросы:

— Что поделывают в Версале?

— Как там король, принцы, дамы, девицы?

— А старушенция? — так непочтительно молодежь окрестила супругу короля.

Эти вопросы пробуждали тяжелые воспоминания, и крестник Арамиса смутился. Как вдруг из соседней комнаты донесся громкий, грубый голос. Подобно раскату грома он огласил все заведение так, что задрожали стекла:

— Эй, мальчуганы, когда вы кончите болтать без умолку, трещотки кривобокие! Забыли, что я вас жду?.. Или собираетесь обидеть меня и бросить партию?

В XVIII веке в армии великого короля уже имелись служаки, хотя слово это еще не было так употребительно. Я говорю о суровых солдатах, закаленных в бою, как клинок шпаги, и всегда недовольных и сварливых. Эти ворчуны отмечают свой жизненный путь скорее грубостями, чем рукопожатиями.

Таким и был капитан Тресарди, обладатель громоподобного голоса, который вы только что слышали. Он выслужился из рядовых и получил звание офицера за смелость, так что, если молодые дворяне напомнят ему о его простонародном происхождении, то поступят очень неосторожно. Ибо они рискуют испытать на себе размах удара бывшего ландскнехта[20]. Не было обидчика, который расстался бы с Тресарди, не отведав его наказания.

Капитан Тресарди сидел за столом в соседней комнате. Перед ним стояла бутылка бискайской водки. В воздухе витали клубы табачного дыма, тут и там стояли стаканы, на столе были разбросаны игральные кости и карты — все свидетельствовало о только что прерванной партии.

Не желая ничем себя сковывать, вояка снял парик и пригладил седеющие волосы.

Это был человек лет сорока, коренастый и грузный. Его красноватое лицо выдавало горячий темперамент и редкое своенравие. Геркулесовая сила и его отчаянная храбрость чувствовались даже во взгляде.

Офицеры вернулись в комнату и уселись вокруг стола.

— Простите, капитан, — сказал один, — мы были заняты знакомством с бароном де Жюссаком…

— Ну и что за птица этот ваш барон де Жюссак? — спросил тот высокомерно.

— Он лейтенант, наш новый товарищ. Прибыл из Байонны…

— И он имеет честь, сударь, выразить вам свое почтение, — подошел к нему крестник Арамиса и поклонился.

Капитан коротко поклонился в ответ.

— Ваш покорный слуга, барон… Но какого дьявола, господа! Это не повод, чтобы заставлять меня так долго ждать… У нас на кону пятьдесят дукатов. Посмотрим, возьмете ли вы их, шевалье.

Шевалье д’Эсбле, к которому он обращался, энергично замахал руками:

— Боже меня сохрани!.. Вы слишком удачливы в это утро… И потом, у меня нет больше ни реала.

— Да, да, — подтвердил виконт де Верньер, — вы за два часа всех нас обчистили, ни у кого гроша в кармане не осталось.

Маркиз де Миравай хлопнул Элиона по плечу.

— Может быть, у господина де Жюссака есть несколько экю, отложенных про запас?

Капитан живо повернулся к барону.

— У вас есть пятьдесят дукатов?

— Если это вам доставит удовольствие, — беззаботно ответил молодой человек. — Правда, я никогда в жизни не играл в карты…

— Лейтенант, — произнес Тресарди важно, — для невежд, не умеющих отличить туза от шестерки, существуют кости.

— Кости — пожалуй.

— Один раз?

— Один раз.

Капитан потряс стаканчик и высыпал кости на стол.

— Одиннадцать! — радостно воскликнул он.

Крестник Арамиса, в свою очередь, не глядя, сунул руку в мешочек. Прошел шепот удивления: у Элиона оказалось двенадцать. У старого игрока задрожала на виске жилка.

— Реванш? — предложил он.

— Охотно.

Элион выиграл снова. Он взял двенадцатый реванш, потом тринадцатый и следующий.

— Бог мой, барон! — воскликнул Миравай. — Вы, должно быть, несчастливы в любви — уж больно вам везет в игре!

— Пословица нагло лжет, — вмешался шевалье д’Эсбле, — такой красавчик вряд ли не пользуется успехом у дам.

— Вы, к сожалению, ошибаетесь, шевалье, — вздохнул барон, — я не очень-то счастлив в любви.

— В расчете или еще? — рявкнул Тресарди, опустошив стакан. Под глазами у него появились круги, а на щеках пылали багровые пятна.

— Как вам угодно.

Увы, удача отвернулась от старого солдата, он снова проиграл. Тресарди вскочил и схватился за голову, как в романах о рыцарях Круглого стола добрый король Артур, защищающийся от удара шпагой по шлему. В этот момент объявили:

— Господа, обед готов. К столу!

Компания поспешила в первую комнату. Элион тоже направился было туда, но Тресарди его задержал.

— Одну минуту! Уж слишком вы торопитесь!..

— Конечно, капитан. Признаюсь, я очень голоден. Так давно даже не вдыхал запахов кухни!..

— Вы еще успеете, — ответил его соперник в бешенстве.

— Скажите лучше, что я не успею.

— В любом случае мы доиграем последнюю партию еще до того, как суп остынет…

— После обеда сколько угодно партий, но сейчас — увольте…

— Нет! Я не собираюсь ждать. Останьтесь!

— Но…

— Останьтесь, я так хочу!

Крестник Арамиса нахмурил брови.

— О, — сказал он. — Это уже похоже на приказ.

— А если бы и так, сударь?

— Сожалею, но должен сказать, что вне службы не признаю за вами права командовать собой.

Раздраженный солдат, глядя исподлобья и потирая руки, пробормотал:

— Молодой петушок поднимается на шпорах… Великолепно. Дело пошло.

— Ну что, идете, господа? — позвали из первого зала. — Мы не будем больше ждать.

— Сейчас. Начинайте без нас, — ответил Тресарди, закрывая дверь. — Мы здесь беседуем с лейтенантом об очень интересных вещах.

Он допил залпом вино, выпрямился и, глядя на барона из-под полуопущенных век, повысил голос:

— Вы хотите, господин любезный, довести меня до белого каления?

Барон от удивления раскрыл рот.

— Капитан, подобные речи…

— Речи как речи, молодой человек.

— Но это вызов.

— А вы сомневались? — спросил капитан, выкатывая глаза, как Сагамора, демонстрирующий танец со скальпом.

— Насмехаетесь?.. Но вы старше… и выше по званию… Я должен уступать…

Элион двинулся к выходу, но капитан загородил ему дорогу:

— Нет уж, дудки, милый мой! Когда лицо подчиненного мне неприятно, я кладу свое звание в карман рядом с возрастом…

— Тогда чего же вы хотите?

— Убедиться, что вы будете так же удачливы со шпагой в руке, как за игральным столом.

— Сейчас? Здесь? В этих стенах?

— Не беспокойтесь, звон ложек заглушит музыку наших клинков.

— А я повторяю, что это невозможно… Я вас не оскорблял… Мы едва знаем друг друга… И надо быть, по крайней мере, сумасшедшим…

— Сумасшедшим… Оскорбляете нас обоих?.. Что, трусите? Нечего сказать, достойный сын своего отца!..

И старый безумец приготовился к бою. Какое-то мгновение Элион думал послать его ко всем чертям. Потом решил: «Я искал случая покинуть этот мир как можно скорее… Вот он и представился… Капитан сейчас меня прикончит, я и вскрикнуть не успею!»

— Ну, начнем? — напирал капитан, довольно неуклюже приняв боевую позу. Невысокий и крепкий на сильных ногах, он напоминал башню под аркой моста.

— Я готов, — бросил барон ему в ответ.

Шпаги скрестились. Раздался свист рассекаемого воздуха и лязг стали.

— Лейтенант, вы, кажется, меня щадите, — кричал капитан.

— Капитан, это вы боитесь меня задеть, — отвечал молодой барон.

— Бейте, ну же, тысяча чертей! — требовал захмелевший воин.

— Черт возьми, атакуйте решительнее! — настаивал Элион.

— Колите же!

— Смелее давайте отпор!

— Вам стоит только протянуть руку, и забьете меня, как цыпленка.

— А вы, если будете наступать, то насадите меня на вертел, как воробья!

Вдруг разом противники остановились.

— Проклятье! — проворчал Тресарди. — Вы не защищаетесь, сударь!

— Но вы тоже, насколько я успел заметить.

— Мне показалось…

— Мне тоже кое-что кажется…

— Неужели вы пресытились жизнью?!. Да вы просто смеетесь надо мной. В двадцать пять лет, с вашей фигурой и лицом!

— Капитан, страдают в любом возрасте.

Старый офицер пожал плечами.

— Ну хорошо! Допустим, что у вас… безнадежная любовь!.. Сердечные муки!.. Но это все вздор!

Он приблизился к противнику и, глядя ему прямо в глаза, потряс его за плечи.

— Я — другое дело. У меня уже были причины предпринять разведку в линейных войсках Отца Небесного… Только это не ваше дело… Я не должен отчитываться!

Его мясистое лицо налилось кровью и, честное слово, заскрипели зубы!..

— Командир я или нет? Тысяча чертей!.. Когда дается команда пригвоздить меня к стене по всем правилам науки фехтования, подчиняйтесь без рассуждений!.. Или я вас отправлю на неделю охранять лагерь!

Капитан перевел дух. Элион глядел на него во все глаза, не понимая, что происходит со старым офицером.

— Так надо, надо, слышите вы? — проговорил капитан. — Во имя моей чести, чести полка, чести знамени…

— Я решительно ничего не понимаю…

— Сейчас поймете… Я скажу коротко: деньги, которые я только что проиграл, мне не принадлежат… Это жалованье всей роты. Что поделаешь — увлечение, страсть игрока, лихорадка, азарт… И вот завтра мне надо будет сознаться… Вся армия узнает, что в ее ряды затесался вор… Меня, старого солдата, который двадцать лет потел под ратными доспехами и никогда не посрамил чести воина, ждет позор.

Несчастный сник, совсем уничтоженный этим признанием.

— Пощадите меня, спасите от стыда, осуждения, каторжных работ… Исполните приговор, который я сам себе вынес в глубине собственной совести… Убейте меня, господин Жюссак, прошу вас об этом на коленях… Убейте, если не хотите, чтобы я пустил себе пулю в лоб или вонзил в сердце шпагу, которую недостоин носить.

Взволнованный, барон схватил его за руки.

— Черт возьми, капитан, к чему такие мысли?.. Давайте представим, что я у вас ничего не выиграл… Деньги, на столе, возьмите их и заплатите своим людям, а если не хватит, смело добавьте из моего кошелька. Да и товарищи не откажут вам в помощи.

Капитан удивленно смотрел на Элиона и молчал.

— Что, собираетесь отказываться?.. Своего друга хотите обидеть… — не унимался молодой человек.

И дружески ударил старого офицера по плечу.

— Итак, решено! Ведь вы не захотите отнять у меня единственную радость, которая способна утешить в горе, — помочь армейскому товарищу и сохранить для короля одного из лучших солдат…

Тресарди мрачно посмотрел на Элиона. В его мутных глазах заблестели слезы. Он обнял молодого человека, крепко прижал его к своей широкой груди и заплакал.

— Тысяча чертей! Лейтенант, вы — благородный человек! — проговорил он сдавленным голосом. — Отныне я с вами до последнего вздоха… Да, друг, черт меня подери!.. Друг, который умрет за вас и развеет все печали…

— Увы! — вздохнул крестник Арамиса. — Есть печали, которых не развеешь… А дружбу вашу я принимаю всем сердцем. — И учуяв аппетитные запахи, шедшие из столовой, добавил: — Присоединимся же, наконец, к товарищам! Наш разговор слишком затянулся, капитан… Боюсь, нам останется только дно облизывать…

Этот случай сдружил их, и они стали неразлучны, как Орест и Пилад. Думаю, если бы эта пара существовала в действительности, ее наверняка показывали бы на ярмарке. Итак, бывшие противники сели за стол и заработали челюстями, желая наверстать упущенное.

В столовой царил веселый гомон, но вдруг всё разом смолкло — офицеры прислушались: издалека доносился топот копыт.

— Господа, — сказал шевалье д’Эсбле, — де Мовуазен вернулся с прогулки вместе со своей женой, прекрасной маркизой.

— Господин де Мовуазен тоже здесь?! — воскликнул барон удивленно.

— Да, он командует легкой кавалерией, — ответил шевалье.

— Ставленник дю Мэна, — проворчал капитан. — Уверен, его послали в армию только для того, чтобы шпионить за генералом, который явно не пользуется расположением Вечной.

Вечная — еще одно насмешливое прозвище, которым наградили мадам де Ментенон.

— Господин де Мовуазен женился? — спросил крестник Арамиса.

— Да, и все волочатся здесь за его женой, де Вандом первый… К тому же маркиз определяет погоду в штаб-квартире!.. Отвратительный господин, между прочим, со взглядом, ничего не выражающим, и с медово-уксусной улыбкой.

Молодежь столпилась у раскрытых окон. Господин де Жюссак тоже не мог сдержать любопытства, он протиснулся между де Мираваем и д’Эсбле и жадно впился глазами в даль.

На мосту показалась небольшая группа всадников: супруги де Мовуазены и несколько адъютантов генерала де Вандома. Во главе кавалькады скакала маркиза, и молодые офицеры, устремив на нее восторженные взгляды, вздохами и восклицаниями выражали свое восхищение. Разглядев черты ее лица, Элион испуганно вскрикнул.

Это была Арманда.

В элегантном костюме для верховой езды из зеленого сукна с оранжевой обшивкой, — то были цвета, принадлежавшие полку ее мужа, — она грациозно сидела в седле, демонстрируя совершенство своей талии.

Когда всадники проезжали мимо окон, офицеры обнажили головы и принялись кланяться. Каждому хотелось выразить восхищение этой молодой женщине, каждый мечтал, чтобы только ему предназначалась ее улыбка, обворожительная, но холодная, как и блеск ее глаз.

Ни она, ни господин де Мовуазен не заметили Элиона.

Всадники исчезли в дорожной пыли, и перед окнами появился запыхавшийся сержант.

— Господа офицеры, всех немедленно к майору!

Через пять минут постояльцы «Кастильского оружия» собрались вокруг почтенного Будевиля для того, чтобы ознакомиться с депешей министра Поншартрена.

— Господа, — сказал майор, — отныне у нас новый полковник, господин де Нанжи. — И бывалый солдат, раздраженный назначением салонного ветреника, этого придворного мотылька на серьезную должность, сердито добавил: — Прекрасный Нанжи, как его называют… Любимец всех дам двора… Сам распространялся о своей интрижке с женой дофина.

И старый майор вздохнул с грустной усмешкой:

— Кажется, и он привезет свою молодую супругу, как и этот Мовуазен… Подумать только! Его жена присутствует на всех совещаниях в штаб-квартире и высказывает мнение обо всех операциях!.. Дьявольщина! Если так и дальше дело пойдет, если этот парад юбок не прекратится, то лагерь де Вандома скоро станет маленьким Версалем и мы уже дюжинами будем исчислять всяких там Ментенон, хотя и одной-то более чем достаточно!..

II

В ШТАБ-КВАРТИРЕ

Генеральный штаб герцога де Вандома занимал в Бриуэге обширный дом, расположенный на городской площади. Это была небольшая площадь с балконами и террасами, с изящной аркадой и причудливыми портиками.

Поднимемся же, с позволения нашего читателя, в комнату, располагающуюся во втором этаже. Здесь обитает лицо, с которым нам надлежит познакомиться.

Этому человеку было, по-видимому, лет около сорока. Был он среднего роста, крепкого сложения, несколько полноватый. Расположение к себе он мог вызвать отнюдь не внешним своим видом: вряд ли встретишь гуляку или нищего, одетого с большей небрежностью и в столь изношенное, потертое, изорванное платье, разукрашенное винными пятнами и следами жира. Из-под расстегнутого камзола нашего нового знакомого выглядывало белье сомнительной чистоты, галстук был завязан кое-как, пожелтевшие кружева манжет обтрепались и бахромой свисали на кисти рук, не менее грязных. Лицо господина покрывала четырехдневная щетина.

При всей своей неопрятности, непростительной для человека его рождения и положения — герцог Вандомский, Луи-Жозеф, был правнуком Генриха IV, сыном де Меркёра, женатого на Лауре Манчини, — он высоко держал голову и имел вид непреклонный, гордый и истинно благородные манеры.

Несколькими годами раньше болезнь принудила его лечь под нож хирургов, которые успокоились только после того, как удалили часть носа и семь или восемь зубов… Однако люди, имевшие с ним дело, забывали об этих ужасных изъянах: настолько он умел очаровать их легкостью слога, тонкостью ума и живостью своего характера.

К одному из грехов герцога, которых, честно скажем, у него насчитывалось побольше семи, относилась неизлечимая лень. Редко удавалось заставить его встать с постели раньше четырех часов после полудня, где, по утверждению Сен-Симона, он «не стеснял себя ни в чем» и отдыхал вповалку со своими кобелями, «которые располагались так же удобно, как и он сам», и суками, «здесь же производившими на свет щенят».

И в это утро камердинер, разбудив его, объявил, что его просит принять по важному делу какой-то дряхлый старик.

— К дьяволу! — воскликнул господин де Вандом, повернувшись на другой бок. — Пускай придет позднее или обратится к кому-нибудь из помощников. — И, не открывая глаз, спросил: — От кого он пришел?

— От его величества короля Испании.

Потомок Беарнца ничуть не смутился. Бывало, государственная необходимость требовала от него подняться с постели (где герцог ощущал себя в полной безопасности), и он не раз проигрывал кампанию только из-за желания выспаться.

Но когда слуга добавил, что посетитель представился членом Общества Иисуса, герцог скинул одеяло и спустил ноги на пол.

— Быстро, — закричал он, — чулки, обувь и камзол!.. Преподобный отец!.. Господи, спаси и помилуй! Этих людей весьма неосторожно заставлять ждать, если они находятся в ореоле святости великого кающегося грешника доброго господина Ле Телье!

И, наскоро одевшись, генерал поспешил в комнату, где его ожидал гость.

Старик сидел у окна. Мягкие лучи солнца проливались на черную бархатную скуфью и играли бликами на его худом лице. Мы сказали «старик», потому что не нашли слова, которым вполне можно было бы передать облик этого человека весьма преклонного возраста: между обладателем сей бренной оболочки и стариком была та же разница, что между молодым сильным мужчиной и младенцем, только что народившимся на свет. Представьте себе пустые глаза, блестящие в глубине полумертвых костей; едва теплившуюся жизнь под одеждой, наполовину светской, наполовину духовной.

Генерал с любопытством глядел на это создание, задремавшее в большом кресле. Читатель, конечно же, узнал бывшего мушкетера Арамиса.

Старик потянулся, и его кости хрустнули так звонко, как ударяются друг о друга бильярдные шары.

— Сударь, — покровительственно кивнул Арамис, — его величество король Испании благоволил отправить меня к вам, чтобы мы обсудили способы быстрого и благополучного исхода кампании, имевшей такое счастливое начало, а также изгнания с полуострова чужеземцев во имя чести короля.

Правнук Габриэллы д’Эстре слишком мало ценил советчиков и советы.

— Сударь, — заговорил он живо, — не сомневаюсь, что ваш опыт драгоценен для новичков в военной профессии… Но я уже не новичок и привык сам завершать начатое… Впрочем, напомню, что мои действия целиком зависят от версальского кабинета. — И смерив посетителя взглядом, добавил: — Однако вы не сообщили мне, кого имею честь принимать и в каком звании состоит посланец короля Филиппа V.

— О, — сказал тот добродушно, — вам стоит только потрудиться выбрать… Для начала можете назвать меня генералом… так как я командую армией не менее многочисленной и дисциплинированной, чем ваша…

Де Вандом поклонился.

— Не нахожусь ли я случайно перед лицом одного из владык ордена?

— Скажите лучше — одного владыки.

— Ваше преосвященство…

— Кроме того, я герцог, как и вы, — любезно продолжал Арамис, — герцог д’Аламеда, имею звание гранда и руно… Но если ваша светлость испытывает ко мне симпатию, то назовет меня также шевалье д’Эрбле… Это имя я носил раньше, еще в то время, когда мадам де Шеврёз выказывала мне свое расположение… — И старик улыбнулся: — Хе-хе-хе! Были когда-то и мы молодыми… Молодость длится очень долго… Но коснемся все-таки вопроса, который нас интересует: генерал, где враг?

— По донесениям моих разведчиков, господин де Стахремберг собирался передислоцироваться в Гвадарраму, между Дуро и Тахо, и я не решился побеспокоить его во время отступления, потому что сам боялся атаки войск Галловея и Портмора… Жду его сюда… Но если он задержится, дам ему бой в окрестностях Вила-Висозы и непременно выиграю.

Арамис тряхнул головой.

— Да, если имперские войска не осведомлены о вашем положении так же хорошо, как, вам кажется, вы об их…

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что среди вас есть изменник.

— Изменник?

— Иначе говоря, кто-то из французских генералов поддерживает связь с немецким.

— Сударь, вы забываете, что французами командую я! — вспылил герцог де Вандом. — Забываете, что это моя армия, что Франция наша общая мать, и именно ее вы оскорбляете своими гнусными намеками… Дьявольщина! Я отвечаю за своих солдат — за каждого как за самого себя.

— И тем не менее кто-то из вашего штаба ежедневно имеет контакт с доверенным лицом Стахремберга…

— Заявляю еще раз: это абсурд!.. Безумие!.. Это невозможно!

— Однако это правда. Я знаю, что говорю. И моя полиция, поверьте, так же хорошо работает в отдалении, как и ваша полевая жандармерия.

Генерал взволнованно ходил по комнате.

— А имя, имя этого негодяя?

— Мне пока еще не известно… Но думаю, что вскоре узнаю… И будьте уверены, я выполню свой долг и передам изменника правосудию.

Господин де Вандом энергично взмахнул рукой.

— Он не останется безнаказанным и будет расстрелян в тот же день!

Арамис одобрил это решение.

— Но довольно об этом… — сказал он со вздохом. — Перейдем ко второй цели моего визита… Генерал, у вас есть деньги?

— Мне их обещают уже шесть недель! — воскликнул герцог с досадой. — Мне нечем заплатить солдатам, несмотря на щедрые обещания министра финансов!..

— Что делали бы мы, боже мой, если бы министры стали выполнять свои обещания?.. — усмехнулся бывший мушкетер. — Поистине наступил бы конец света!.. Однако я готов предоставить две сотни тысяч пиастров: Общество Иисуса к услугам своего союзника короля Франции.

— И эта сумма?..

— Обозы с деньгами в дороге и будут здесь через три дня. Только неплохо бы выслать им навстречу эскорт, дабы защитить от всевозможных напастей, — и устремив взор куда-то далеко, Арамис продолжал монотонным голосом: — Разоренные провинции кишат балаганными актерами, блудливыми девицами, контрабандистами, дезертирами, мародерами всех мастей… Я не говорю уже о вражеских патрулях…

— Вы правы. Завтра же прикажу отправить людей…

— Они найдут обоз в Гвадалахаре. Я приказал идти под покровом ночи.

Генерал, довольный, потирал руки:

— Это просто манна небесная! Наконец я заплачу солдатам и вознагражу их за терпение и мужество. — И изменившись в лице, герцог покачал головой. — Добрая новость сгладила тяжелое впечатление от вашего сообщения… Этот иуда, предающий своих братьев… Преступление столь низкое и позорное, что я до сих пор не могу в это поверить.

Гость с трудом поднялся.

— Ваше преподобие, — сказал генерал, — не желаете ли сделать милость и отдохнуть в моем доме как в своем собственном?

— Большое спасибо, но меня ждет карета. — И, уже направляясь к двери, со скрипом переставляя ноги, Арамис спросил: — Не знакомы ли вы с недавно прибывшим в Королевский полк молодым офицером — бароном Элионом де Жюссаком?

— Помню, помню такого. Он привел нам из Франции отряд рекрутов.

— Молодой человек интересует меня, и я прошу вас дать ему возможность отличиться, только не извещайте его о моих хлопотах.

— Хорошо. Как вам угодно.

Собеседники раскланялись.

— Господин шевалье!..

— Господин герцог!..

— Буду ли я иметь честь снова видеть вас? — спросил де Вандом.

— Конечно, как только я узнаю имя того Искариота.

И бывший мушкетер вышел, стараясь ступать тверже и держаться прямее.

— Бедняга герцог! — бормотал он себе под нос. — Лишился половины лица… Конечно, он не может рассчитывать понравиться… Он умрет через десять лет… А меня еще ждет прекрасная старость.

Едва Арамис успел выйти из комнаты, как на стене бесшумно поднялся ковер, отворилась дверь, ведущая в комнату прислуги, и к генералу проскользнула Арманда де Сент-Круа. На ней была черная кружевная мантилья и широкая шерстяная накидка, похожая на монашескую сутану.

Генерал только что расположился за столом над картами и планами. Он обернулся, скорее почувствовав, чем услышав, как она вошла.

— Мадам де Мовуазен?.. Вы здесь?.. Вы были в соседней комнате?..

— С начала вашей беседы… А что вы думали! Я же беспокоюсь. Вам только что был нанесен жестокий удар, и к тому же рукой старика!

— Как? Вы в самом деле так боитесь за меня?

— А почему нет? — она сделала большие глаза. — Разве вы не мой герой, разве не тот, кого я ценю больше всех на свете?

Герцог схватил Арманду за руки, и она позволила ему держать их.

— Ах, маркиза! — воскликнул он, смешавшись от радости и досады. — Хотелось бы внушить вам не только восхищение.

Женщина высвободила руки.

— Увы! — пробормотала она. — Разве я ведаю, что со мной?.. Может быть, там другое чувство… — приложила она руку к сердцу. — Чувство преступное, потому что я наказана за него…

— Наказана? — Он внимательно поглядел на нее. — В самом деле, я и не заметил… Эта скорбь в глазах… Этот наряд… Послушайте-ка, прекрасный мой друг, не собираетесь ли вы удалиться в монастырь?

Арманда печально склонила голову.

— Дорогой герцог, не надо насмехаться, мне и так хочется плакать!

— Плакать?.. Бог мой, ваши глаза полны слез… Черт возьми! Что с вами?

— Случилось то, что можно было предвидеть: господин де Мовуазен отсылает меня во Францию…

— Во Францию? Вас? Безумие!..

— Напротив, это продиктовано здравым рассудком и высшей осторожностью, — произнесла она тоном значительным. — Господин де Мовуазен оценил, как опасно присутствие в лагере молодой и довольно привлекательной женщины для блага же этой женщины и для чести того, чье имя она носит. И я обязана думать, как муж, я, которая подвержена всем соблазнам моего пола…

— Маркиз ревнив? Но разве вы оба не повторяли сто раз, что любовь не играла никакой роли в вашем браке?

— Может быть, господин де Мовуазен изменился.

— Положим. А вы?

Арманда потупилась.

— Ваша светлость, то, о чем вы меня спрашиваете, — тайна моего сердца.

— Дьявольщина! — с досадой воскликнул герцог. — Маркиз молод, красив, элегантен, всегда одет так, что может быть готов к утреннему выходу его величества.

Молодая женщина опустила глаза, словно опасаясь прочесть на лице собеседника впечатление от своих слов.

— О, я безумна, — понизила голос Арманда, как бы страшась услышать то, что сейчас произнесет, — потому что так и не свыклась с Версалем, этим двором, где лицедеев больше, чем в театральной пасторали… У меня своеобразные склонности, дикие и тиранические… Больше всего люблю людей непокорных, способных чувствовать себя властелином. Величие и авторитет я считаю главной заслугой… Меня мучает жалость ко всем искалеченным в жизненных битвах… В беспорядке смешного солдатского наряда есть что-то более притягательное, чем изощрения моды… Эти дыры разве не раны? И комки грязи не грязь ли дорог, ведущих к победе?

Она была великолепной актрисой. Великая Бежар, покорившая сердце Мольера, в подметки ей не годилась.

Конечно, генерал де Вандом не то еще видел. Полководец, знаток военных хитростей, политик, утомленный всеми коварными уловками двора, он, однако, случалось, позволял одурачить себя как неразумного мальчишку. И вот он забыл, что ему сорок, что его лицо изуродовано и внешний вид слишком неприятен, чтобы вызвать любовь этой сирены. Он упивался ее словами, грезил о несказанных радостях, если не о христианском Небе, то, по крайней мере, о магометанском рае.

— Черт возьми! — воскликнул генерал де Вандом. — Вы не уедете!.. Я не позволю! Я сумею помешать маркизу привести в исполнение его безумный план… Пока еще хозяин здесь я!

Арманда схватила его за руки.

— Нет, вы не сделаете этого, если имеете хоть каплю уважения и привязанности ко мне… Я должна уехать… Так надо… Вы даже не представляете себе, как меня страшит мое безрассудство и слабости! — И она заговорила тонким голоском, чтобы показать, насколько ее физические силы не равны моральным. — Пожалейте!.. Я чувствую, что слабею… Я пропаду, если останусь!

Женщина отвернулась, чтобы герцог не видел, как она зарделась от этого признания. Краска разлилась до самого затылка. Плечи ее вздрагивали, Арманда закрыла лицо руками и зарыдала. Наконец, овладев собой, она продолжала:

— Я уеду послезавтра.

— Так быстро!

Женщина медленно обернулась. В ее влажных глазах светилась решимость и какая-то гордая покорность судьбе. От этого ее лицо становилось еще прекраснее.

— Скорее возвращайтесь в Версаль победителем, — продолжала она. — Я буду вас там ждать с венком…

Генерал недовольно скривился.

— Хорошо, — начал он, — но…

Арманда не дала ему договорить.

— Не думаю, что вас нужно пожалеть, — она как-то странно смотрела на него, словно обвалакивала взглядом. — Остаток сегодняшнего дня принадлежит нам. Господин де Мовуазен вернется только вечером: он отправился на сторожевой пост. Времени будет достаточно, чтобы вы во мне не разочаровались. Я приготовила сюрприз.

— Сюрприз?

— Да, но для этого мне нужно отдать несколько распоряжений.

Она подбежала к двери и позвала слуг.

В одно мгновение жалюзи были опущены, окна задрапированы. Через несколько минут комната наконец осветилась факелами, как рождественские ясли или временный алтарь в праздник Тела Господня. По всем углам были расставлены цветы, на полу появился ковер. На круглом столике стоял поднос, уставленный бутылками.

Генерал разинул рот от удивления. Арманда сбросила строгую накидку, и перед ним предстала танцовщица Гренады или Севильи в красочном наряде.

Черные ее волосы украшала красная роза, бархатный корсаж, расцвеченный вышивкой и обрамленный бахромой с помпонами, подчеркивал округлости тела, короткая юбка из вишневого атласа открывала стройные ноги в шелковых чулках, усыпанных блестками.

Герцог на мгновение остолбенел от этого внезапного превращения.

— Черт возьми! — вспыхнул он. — Вот так маскарад!.. Согласен быть повешенным самой мадам Этикет[21], если от Коимбры до Барселоны и от Гренады до Пампелуны когда-нибудь встречу более стройную и очаровательную сеньору!

Арманда улыбалась. Когда эти коралловые губы приоткрывались не для того, чтобы извергнуть издевку, угрозу или ложь, они способны были вдохновить живописца и ввести в искушение святого.

Ясное дело, господин де Вандом отнюдь не был святым.

Он сделал шаг к обольстительнице, но та жестом остановила его.

— Выпьем сначала, — сказала Арманда, наполняя бокалы.

— Пожалуй! Пью за вас, прекрасная сеньора!

— А я за ваши победы, монсеньор!.. За прошлые победы и за будущие завоевания!.. За скорое возвращение в Версаль!

О, не подумайте только, что герцог пошел в своего предка, властителя, которому популярная песенка приписывала «тройной талант» пить скорее по-солдатски, чем по-королевски, бить противника не только в бою, но и на политическом поприще и бегать с юношеским пылом от нижней юбки Флоретты к фижмам Габриэллы д’Эстре.

Женщина наполняла бокалы один за другим, но сама лишь подносила их к губам, в то время как генерал добросовестно пил до дна. Лучами солнца, расплавленного и налитого в бутылки, казалось это вино!.. Герцог уже начал хмелеть, глаза его вспыхнули страстью.

— Ну, — продолжала Арманда, — чем мне еще порадовать вашу светлость? Желаете, чтобы я спела? Или, может быть, лучше станцевать? Стоит только сказать, и ваша раба с великим удовольствием подчинится.

И она запела сегидилью — одну из тех странных мелодий, которую исполняют обычно под гитару и под звуки баскского тамбурина. Потом в руке ее запорхали эбеновые кастаньеты и наполнили комнату завораживающим стрекотом. Тело Арманды задышало в ритме фанданго или болеро и растаяло в жгучем томлении и сладострастии дерзкого испанского танца.

Герцог не сводил с нее восхищенных глаз.

Арманда приблизилась к нему, тихая, нежная, покорная, готовая упасть в его объятия и слиться с ним в поцелуе… Но как только генерал попытался обнять ее, она выпрямила свой гордый гибкий стан, дерзко улыбнулась и ускользнула от него… Смирная и ласковая, с красноречивой мольбой на устах и во взгляде, танцовщица приближалась и через мгновение оказывалась в другом конце комнаты, горячая, страстная, но неприступная.

Генерал жадно следил за каждым ее движением, наслаждаясь ее чувственностью. Ему казалось, что танцовщица не касается ногами пола, будто невидимая волна нежно поднимает ее и, покачивая, возвращает на землю.

Арманда кружила по комнате все быстрее и быстрее. Роскошные черные волосы хлестали ее по лицу, глаза горели хищным пламенем. Генерал смотрел на нее как зачарованный.

Вдруг дочь де Бренвилье остановилась. Грудь ее вздымалась, веки трепетали, она вскрикнула и, казалось, вот-вот упадет… Герцог раскрыл объятия, чтобы ее подхватить.

Но Арманда была уже в другом конце комнаты у окна.

— Вы слышите? — прошептала она. — Маркиз возвращается!..

У генерала вырвалось ругательство, которое вряд ли стерпел бы отец Котон, медоточивый исповедник его венценосного прадеда.

Арманда подбежала к двери. Герцог попытался ее удержать.

— О, ваша светлость, — вздохнула молодая женщина с притворным смирением, — у меня едва-едва остается время, чтобы вернуться к себе и переодеться…

— Но тогда завтра…

— Завтра я собой не располагаю, — ответила она беспечно. — Приготовления к отъезду отнимут у меня весь день…

— Но я так хочу снова увидеть вас!..

Арманда сделала вид, что размышляет. Потом бросила с порога:

— Вы знаете la fonda de los Caballeros[22] на дороге, ведущей в Гвадалахару?

— Да, конечно!.. Мне довелось провести там ночь, когда я ехал сюда… Заведение не особо приятное: похабные кровати и кухня!

— Но именно там муж меня покинет, и я проведу часть ночи одна… — Молодая женщина посмотрела на генерала строго: — Разумеется, маркиза де Мовуазен не может принимать командующего… Но если солдат — из драгун или легкой кавалерии — принесет мне драгоценность, которую я где-то обронила…

Она сняла браслет и бросила на пол. Герцог кинулся его поднимать и потому не видел, с каким презрением и даже отвращением глядела на него эта женщина, как страшны были ее глаза!..

Когда генерал выпрямился, гостьи уже не было.

III

ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР «РЫЦАРИ»

Из Бриуэги в Гвадалахару шел отряд из пятидесяти гренадеров. Дорога была скверная, зато по сторонам тянулись цветущие долины, благоухающие, как сады.

Генерал де Вандом послал этот отряд навстречу обозам Арамиса.

Впереди ехали верхом два офицера — лейтенант де Жюссак и капитан Тресарди. Первому поручили командовать маленьким войском. Другой должен был остаться в лагере и шел только затем, чтобы проводить друга до первого большого привала, который собирались устроить недалеко от постоялого двора «Рыцари».

Капитан распекал своего молодого товарища.

— Ну будьте же хоть немного благоразумны, барон, — говорил он ему. — Что за похоронное настроение, что за вздохи, от которых, того и гляди, закрутятся ветряные мельницы… Какого черта! Вы, кажется, обрадовались утром, когда по приказу генерала были назначены майором руководить этой маленькой экспедицией.

— Утром я подумал, что таким образом уберегусь от страданий, потому что не увижу прибытия нового командира полка, этого графа де Нанжи, укравшего мое счастье… А теперь думаю о том, что когда я вернусь, нужно будет терпеть присутствие этого ненавистного мне человека и ради дисциплины повиноваться ему и оказывать уважение… Видеть эту женщину, которая, как говорят, его сопровождает, и которую я все еще люблю… Ах, право, капитан, лучше, если бы пуля немца, притаившегося за деревом, помешала мне вернуться в лагерь и освободила от страданий, ожидающих меня там…

— Знаю, знаю: вы рассказывали мне эту историю… Но есть женщины, как монашки, только что без капюшона. Только и ждут ласки. Та вас забыла — забудьте ее тоже! Мало, что ли, в стране красивых девиц, всегда готовых утешить!

Элион махнул рукой, не желая слушать. Капитан настаивал:

— А сеньоры с глазами, стреляющими, как пушки, и с беспокойными бедрами тоже не хороши? Черт! Какой избалованный!.. Есть и другие! Да вот хоть эта прекрасная маркиза, кажется, одна из ваших прежних знакомых…

— Да, я встречался с мадам де Мовуазен когда-то в Париже и Версале, но здесь она меня не узнаёт, как, впрочем, и ее муж…

— Вы так думаете? А по-моему, она украдкой на вас поглядывала. Да и маркиз тоже, только несколько иначе, чем его жена…

— Ну-у, — протянул господин де Жюссак, — я думаю, она знает, что я чувствую к ней, потому что мы столкнулись лицом к лицу в штабе главнокомандующего, где я получал указания генерала.

— И что же, вы возобновили дружеское общение?

— Как раз этого мне бы и не хотелось. Но она мне его предложила бы, если бы я напомнил ей слова, некогда сорвавшиеся с ее уст при обстоятельствах, которые я хотел бы забыть навсегда…

— Что же вы сказали ей в штабе?

— Я сказал только, что я из тех, кто отдает себя целиком и никогда не отступает. Она холодно протянула мне руку, поклонилась и сказала: Vaya usted con Dios[23], что означает по-испански пожелание доброго пути…

— О черт!.. На вашем месте я бы опасался… У них там что-то нечисто, наверняка приготовлен капкан.

Крестник Арамиса беззаботно махнул рукой.

Они миновали постоялый двор «Рыцари». На крыше большого неказистого дома в ожидании добровольной жертвы своей отвратительной кухни — путешественника, ведомого несчастливой звездой — сидел хозяин и покуривал табачок.

Наступил час большого привала. По знаку лейтенанта солдаты составили оружие и устроились на краю дороги, чтобы перекусить. Капитан и лейтенант собирались спешиться с той же целью, как вдруг на вершине небольшого отлогого косогора, нарушавшего однообразие равнины, показался кортеж.

Мулы, наряженные в богатые попоны, тащили носилки. Четверо крепких погонщиков с кнутами в руках и мушкетами через плечо сопровождали их. Когда кортеж поравнялся с офицерами, из окошка высунулась женская голова.

Элион вскрикнул.

Все произошло с молниеносной быстротой. Блеснули глаза путешественницы, но тут один из погонщиков заслонил ее собой, и экипаж промчался мимо, оставляя позади облака пыли.

Молодой человек побледнел и закачался в седле.

— Что с вами? — спросил Тресарди, пытаясь поддержать Элиона.

— Это она, мой друг, это она! — прошептал Элион дрожащим голосом. — Та, которую я все еще люблю!.. Графиня де Нанжи!.. Вивиана!..

— В этих носилках?..

— Это она, говорю я вам… Она видела меня, она меня узнала… Графа с ней нет… Вивиана одна… Что это значит? Если бы я мог поговорить с ней!.. Сказать, что ее образ никогда не сотрется из моей памяти!.. Услышать ее голос, спросить, что разлучило нас!..

— Да разве это возможно? — проворчал капитан.

Барон не слушал его.

— О! — продолжал он лихорадочно. — Хотя бы еще раз встретиться! Укорить ее в измене!.. Но потом простить, ведь жизнь мне не мила и я ищу смерти от пули врага…

— Тысяча чертей! — воскликнул Тресарди. — Если это пробрало вас до печенок, догоните ее и объяснитесь…

— Вы думаете…

— Конечно, потому что это единственный способ вернуть себе покой, душевное равновесие и хорошее настроение!

Крестник Арамиса покачал головой.

— Я уже обо всем подумал. Но, увы! Это невозможно… Мне поручено дело, я должен встретить обозы…

— Ну, а я-то на что?

— Вы?..

— Ну да! Кто же еще возглавит отряд?.. Пришпорьте коня и скачите вслед за своей красавицей, поймайте ее и допросите… И после того как крепко поссоритесь, а потом помиритесь, садитесь на коня, догоняйте нас, и я передам вам командование отрядом и обозом… Ну что, идет, дружище?

Крестник Арамиса, казалось, растерялся. В какой-то момент голос долга победил страсть.

— Не искушайте меня! — воскликнул он, пытаясь шутить. — Vade retro Satanus!..[24] Это означало бы дезертировать… Обмануть доверие генерала…

Впрочем, минуту спустя Элион уже мысленно просил прощения у Вивианы за ошибку, которую чуть было не совершил, не поехав за ней вслед.

Но почему бы и нет? Отсутствовать всего несколько часов! Кто об этом узнает? Никто!..

А Тресарди настаивал:

— Беру все на себя и обещаю быть начеку. Я — старый вояка, еще со времен Италии и Германии!..

Офицеру было нелегко убедить Элиона: во-первых, барон был молод, а во-вторых — влюблен.

— Капитан, — сказал он значительно, — поклянитесь, что не советуете мне ничего, что могло бы запятнать мою честь дворянина и солдата.

Добрый Тресарди с жаром ответил:

— Ну конечно, клянусь. После того что вы сделали для меня, могу я скомпрометировать честь такого славного мальчугана?!

Барон протянул ему руку.

— Очень хорошо. Спасибо. Я еду.

И, пришпорив коня, помчался галопом вслед за Вивианой по уже знакомой дороге, а его друг, собрав отряд, продолжил путь к Гвадалахаре.

Впрочем, путь Элиона был недолог.

Перед постоялым двором «Рыцари» он заметил пустые носилки.

На пороге хозяин Пабло Гинес, как всегда, был занят своим любимым делом — курил. Это был астуриец, смуглый желчный брюнет.

Элион спросил о путешественнице.

— Сударь, — ответил испанец, — сеньора оказала мне честь немного отдохнуть у меня.

— Тогда поставьте мою лошадь в конюшню и доложите даме, что ее соотечественник будет счастлив засвидетельствовать ей свое почтение.

Пабло Гинес осклабился, показав зубы цвета шоколада, прославившего на весь мир его страну.

— Кабальеро, — ответил он, — христианин не может совершать два дела сразу. Раз я должен заняться вашей лошадью, потрудитесь подняться на второй этаж. Какой-нибудь слуга сеньоры о вас доложит.

Крестник Арамиса вошел в гостиницу и направился к лестнице.

На первой ступеньке его уже ждала Вивиана.

— Я знала, что вы приедете, — заговорила девушка, — видела через жалюзи, как вы поскакали за мной. — И приложив палец к губам, добавила тише: — Я не доверяю слугам. Пойдемте в сад за домом. Там можно поговорить.

Молодые люди скрылись в глубине сада в беседке, увитой диким виноградом, где имел обыкновение отдыхать после обеда Пабло Гинес, любитель побренчать на гитаре, если время позволяло не только курить.

Вивиана рассказала всю историю своего замужества. Элион осуждал ее и одновременно восхищался благородством и героической преданностью девушки.

— Как могли вы, — спросила она, закончив свой рассказ, — как могли вы поверить, что я способна отдать руку другому, если меня к этому не принуждает высшая власть!.. Король приказал — я должна была подчиниться… Я сама попалась в капкан, который пыталась поставить ему. — Вивиана тяжело вздохнула: — Так вот в чем вы меня заподозрили!.. Вот в чем обвинили!.. Вот почему не любите больше!

— Заподозрил, обвинил! Да, возможно, так и было какое-то мгновение, в гневе, в отчаянии… Но никогда я не переставал любить вас… А сейчас люблю больше, чем раньше.

Вивиана зарыдала.

— Вы меня любите, а я не свободна!

— Но почему не свободна!.. Кто же вас связывает?

— Мой муж, — ответила она и, увидев волнение барона, тихо сказала: — Не бойтесь… Я графиня де Нанжи только по имени. Я дала понять графу, что, не имея возможности принадлежать любимому, не буду принадлежать никому…

Крестник Арамиса затрепетал от счастья.

— Но тогда, — сказал он, — как же вы считаете себя связанной с человеком, не имеющим на вас прав супруга?

— Не этим человеком я связана, а Богом, который слышал мою клятву.

— Бог освобождает от клятвы того, кто не накрепко связан на земле. Впрочем, — продолжал Элион, касаясь шпаги, — я знаю, как разрубить узел…

— Нет, нет! Только не это!.. Только не это!..

— А, так вы боитесь за графа!

— Я против любой схватки, когда человеческая жизнь в опасности.

— Тогда, значит, боитесь за его действия; опасаетесь, что если он узнает о моей любви к вам…

— Он знает… Я ему сказала… И если бы он в этом сомневался, я бы повторила ему свои слова…

— Тогда пойдемте со мной! Ведь он не может упрекнуть вас в измене… Скроемся в какой-нибудь незнакомой стране, где вы станете моей женой, а я вашим мужем…

— А мой отец?.. А король?.. А свет?..

— Вы непреклонны!

— Я страдаю не меньше, потому что тоже люблю вас. Но еще раз говорю, что не принадлежу больше себе. Надо ждать…

— Чего ждать?

— Ждать, когда я стану вдовой, — ответила молодая женщина спокойно.

Элион посмотрел на нее в изумлении.

— Насмехаетесь, — спросил он, — или говорите серьезно о такой ужасной вещи?

— Что же в этом ужасного? — покачала она головой. — Бог, который все делает разумно и во благо, не заставил бы меня стать супругой господина де Нанжи, чтобы этот союз длился долго.

— Но откуда эта убежденность? Почему вы так уверены?

— Потому что иначе случилось бы несчастье, чего я отнюдь не заслуживаю. Бог посылает нам испытания по двум причинам: во-первых, чтобы мы узнали себя и проверили прочность той связи, которая нас соединяет; и, во-вторых, чтобы вернуть нам счастье и заставить оценить его через сравнение…

— Черт возьми! Вы с ума меня сведете!.. Такая покорность судьбе, такое терпение!..

Вивиана коснулась пальцем его губ:

— Молчите!.. В те несколько мгновений, что нам осталось провести вместе, давайте не будем говорить о настоящем. Поговорим о прошлом, о будущем и подождем, мой друг. Господь великодушен, а мы заслуживаем счастья. Оно нам улыбнется.

Вечер наступил неожиданно. В пухе белых облаков зажглись звезды, стало прохладно, и у дороги шумели деревья.

Вивиана склонила голову, и довольно было легкого ветерка, чтобы ее нежные локоны коснулись губ барона, который не мог отвести глаз от своей возлюбленной.

Вдруг постоялый двор оживился — в окнах замелькали огни, послышались голоса.

— Это ищут меня, — сказала Вивиана. — Мне пора.

— А граф? — спросил крестник Арамиса.

— Граф сейчас у короля Филиппа. Мы встретимся с ним завтра в лагере генерала де Вандома.

Из гостиницы послышался голос:

— Сеньора, вы в саду?

— Я здесь, — ответила Вивиана.

Она вырвалась из рук господина де Жюссака и бросилась к дому.

Через несколько минут носилки отправились в Бриуэгу — зазвенели бубенцы мулов, захлопали бичами погонщики.

— Ну вот, — сказал себе лейтенант, — пора и мне отправляться искать Тресарди и моих гренадеров.

В это мгновение в сад вышли два человека. Оба были в облачении святых отцов — на них были подрясники из грубой шерсти с разрезами на бедрах, холщовые штаны, прямые мантии с накрахмаленными брыжами, ниспадавшими на грудь, а на головах — необъятные шляпы, такие, как у дона Базилио в комедии Бомарше, — головной убор, поистине сделавший знаменитым этого автора.

Крестник Арамиса вовсе не желал быть замеченным у Пабло Гинеса в то время, как он должен был входить в Гвадалахару со своим маленьким войском, поэтому он выскользнул из беседки и притаился за олеандрами, чтобы подождать, пока преподобные пройдут. Но те остановились совсем рядом.

— Итак, — произнес один из этих замечательных французов с явно германским акцентом, — вы уверены, что он приедет?

— Настолько уверен, — ответил другой, — насколько можно быть уверенным в слове, данном дворянином женщине.

Голос последнего показался барону знакомым.

— Он придет сюда завтра? — спрашивал первый падре.

— Да, ваше превосходительство, вечером.

— Один?

— Один и, вероятно, переодетый в кавалериста или драгуна.

Его превосходительство потер руки.

— Великолепно… Вот кампания и закончена… Благодаря вам, сударь, и вашей ловкости… Его императорское величество обязательно узнает, насколько хорошо вы и маркиза служите своему делу и как выполняете свой воинский долг.

— Мы надеемся на это, — ответил другой холодно. Немного помолчав, он спросил: — Ваше превосходительство, вы позаботились о том, чтобы принять все необходимые меры по поводу обоза с деньгами, который должен прибыть в Гвадалахару, как я сообщал?

— Будьте спокойны. Я послал за ним полковника Фалькенштейна во главе пятисот кавалеристов.

Элион почувствовал, как сердце екнуло у него в груди. Это тот самый обоз, который он должен сопровождать и защищать в случае нападения!

Нельзя терять ни минуты! Любой ценой он должен соединиться с горсткой людей, которым приказано оказать сопротивление эскадрону врагов и умереть, защищая сокровище, доверенное им, или отбить, если оно уже захвачено.

Пригибаясь и прячась за кустами, барон пробрался в дом.

— Лошадь, живо! — закричал Элион Пабло Гинесу, который, не изменяя своим привычками и на пользу гостинице, скручивал очередную сигарку, тонкую, как гитарная струна. Занимаясь этим важным делом, астуриец не заботился о том, чтобы положить в бумажку как можно больше табака.

— Сеньор, — ответил трактирщик важно, — конюшня здесь, налево. Там вы найдете своего коня.

Господин де Жюссак побежал в конюшню, вывел Ролана, вскочил в седло и помчался к Гвадалахаре.

Показалась луна. Одинокий всадник словно призрак скользил по бескрайней равнине. Только тяжелое дыхание взмыленного коня оглашало его путь. Из ноздрей в ночную свежесть вырывались широкие струи пара.

— Нужно доехать, и я доеду, — твердил молодой барон, вонзая багровые от крови шпоры в измученное тело Ролана.

Но вот Элион почувствовал головокружение. Точно сквозь сон он слышал выстрелы и взрывы, грохот и гул. Лошадь хрипела и изнемогала, несясь из последних сил.

Склонившись к шее животного, наш герой задыхался. Волосы его растрепались, шляпа уже давно была потеряна, и барон походил на фантастического всадника, летящего на какой-то шабаш.

У старого римского моста через Энарес лошадь споткнулась на все четыре ноги, и крестник Арамиса упал.

Оглушенный, он попытался подняться и вдруг увидел, что навстречу ему бегут гонимые страхом люди, растерянные, с искаженными лицами. Это были солдаты Королевского полка.

Элион попытался их остановить.

— Куда?.. Перед лицом врага!.. Перед лицом врага, несчастные!

Они не слышали и, казалось, не видели его. Барон выхватил шпагу из ножен.

— Назад!.. Трусы!.. Трусы!.. — И, схватив за воротник сержанта, прокричал: — Еще шаг, и ты погиб!

Тот смотрел на него, вытаращив глаза и ничего не понимая.

— А, это вы, лейтенант! — воскликнул беглец, опомнившись. И разозленный, добавил: — Надо было остаться с нами… Тогда бы вы бы знали, что мы сделали все возможное… Но их слишком много, этих разбойников!

Элион отпустил его.

— А деньги? — спросил он тревожно. — А капитан? А остаток полка?

— Деньги у германцев… Остаток полка перебит… А капитан, вон, видите его?

По мосту четыре гренадера несли кого-то на скрещенных ружьях.

Господин де Жюссак бросился туда.

— Тресарди! Капитан! Друг мой!.. — он не мог говорить и упал на колени перед старым офицером.

Тот с усилием приподнялся и грустно улыбнулся.

— Я знал, барон, что вы вернетесь, — прошептал он. — К несчастью, слишком поздно. Обозы уже были в руках врага, когда мы вошли в город… Один против десяти… — Он показал на свою окровавленную грудь. — А у меня две пули внутри…

Элион обнял его.

— Вы не умрете… — отчаянно закричал он. — Мы вас спасем…

Раненый покачал головой.

— Нет, знаю… Это конец… Всевышний уже начал перекличку там, наверху, и мне только остается ответить: Здесь!

Крестник Арамиса ломал себе руки:

— О! Нет!.. Я хочу умереть!.. Я должен умереть!..

Тресарди приподнялся. Глаза его вспыхнули на мертвенно-бледном лице.

— Жить! — скомандовал он. — Вы должны жить, лейтенант, чтобы отомстить за меня… отомстить за всех честных людей, которые остались там…

Глаза Тресарди подернулись дымкой, он запрокинул голову. Его добрая душа готова была расстаться с измученным телом.

— Вашу руку… — собравшись с силами, прошептал он. — Вашу руку, господин де Жюссак… Передайте товарищам, что в последние минуты я думал только о них, о полке, о знамени, о Франции… И последние мои слова: Да здравствует король!

IV

ПРИГОВОР

По приказу командования на маленькой площади Бриуэги собрались командиры частей и высшие офицеры. Под барабанный бой на трибуну вышли генерал де Вандом, господин д’Аламеда и господин де Виньон, армейский судья.

У домов вперемежку с солдатами теснились горожане. С озабоченными лицами они ждали, что будет происходить дальше. Все слышали неприятную новость о похищенных деньгах, о том, что отряд, который должен был защищать обоз, уничтожен, а лейтенант, командир этой небольшой группы войск, непостижимым образом покинул свой пост. И эти люди, сильные и слабые, добрые и злые, мужественные и трусливые, так же как и солдаты, считали его поступок бесчестным.

Арамис дрожал от гнева, и не столько оттого, что злился по поводу потери значительной суммы денег или осознавал страшную ответственность, тяжким грузом лежащую на его подопечном, но скорее оттого, что жестоко обманулся — он, которого все признавали таким проницательным! И, быть может, поэтому бывший мушкетер не мог подавить в себе сомнения относительно виновности барона.

— Вы сейчас выслушаете его, — резко бросил генерал, — и, клянусь, осудите, как и я… Необходим пример!.. Слава богу! Я тоже сочту себя виновным, как и этот несчастный, если откажусь подвергнуть его наказанию, какого подобное преступление заслуживает.

В этот момент к герцогу д’Аламеде подошел молодой дворянин, одетый по-дорожному, и приветствовал его. Тот ответил на поклон.

— А, господин де Нанжи! Добро пожаловать к нам, будете дорогим гостем!.. — насмешливо сказал он. — Черт возьми! Назначая вас командиром Королевского полка, его величество перечислил нам ваши высокие достоинства.

— Господин генерал, — ответил граф с галантностью придворного, — будьте уверены, я сделаю все, от меня зависящее, чтобы оправдать столь лестное мнение обо мне его величества и крайнюю доброжелательность вашего приема.

— Слышал, что мадам де Нанжи собиралась последовать за вами в армию… Ей-богу, это героизм… Или, вернее, доказательство любви, какое редко бывает при дворе.

Тень пробежала по лицу дворянина.

— Мадам де Нанжи, — ответил он, — здесь с сегодняшнего утра и присоединилась бы ко мне, чтобы выразить вам свое почтение, если бы дорожная усталость не удержала ее дома.

— О, не стоит беспокоиться. Мы почтем за честь навестить ее, как только она сможет нас принять… — И, обратившись к офицерам, герцог продолжил: — Интересно, господа, одна красивая женщина нас покидает, другая приезжает. Видимо, присутствие в лагере мадам де Нанжи должно утешить нас по отъезде мадам де Мовуазен.

В ответ последовало ледяное молчание, и герцог сменил тон.

— Ну что ж, займемся нашим прискорбным делом… — сказал он строго. — И поскорее… Я тороплюсь. — Потом, повернувшись к господину де Нанжи, спросил: — Хотите участвовать в суде?.. Речь идет об одном лейтенанте вашего корпуса, некоем господине де Жюссаке, который совершил самое тяжкое преступление, какое только может совершить солдат перед лицом врага… Напоминаю, полковник, напоминаю вам всем, господа, что понятие чести каждого француза должно заглушить жалость. В некоторых обстоятельствах непреклонность зовется долгом.

— Господин де Жюссак… — в смятении повторил граф де Нанжи и живо отозвался: — Генерал, умоляю освободить меня от этого дела… Не хотелось бы, чтобы первым моим действием на военном поприще был смертный приговор… К тому же я еще не ознакомился с полком.

Де Вандом жестом выразил согласие, потом сделал знак господину де Сенонжу.

— Привести обвиняемого, — сказал он.

Сержант и четверо гренадеров ввели Элиона.

— Подойдите, — приказал генерал.

Крестник Арамиса приблизился твердым шагом. Он был бледен, но спокоен.

— Сударь, — спросил его генерал, — расположены ли вы повторить нам те признания, которые сделали в это утро главному судье?

Барон опустил голову и ничего не ответил.

— Молчание подтверждает виновность, — продолжал господин де Вандом. — Итак, солдаты остались без командира, когда они подверглись нападению императорских войск. Вы покинули свой пост, обманули мое доверие… Какие доводы вы можете привести в оправдание поступка, на мой взгляд, недостойного француза и дворянина?.. Молчите?.. Ну что ж! Есть случаи, когда жалость отступает перед законом.

— Генерал, — тихо сказал Элион. — Во имя Неба!.. Не спрашивайте меня. Я не хочу, я не могу говорить.

— Итак, — настаивал герцог де Вандом, — по показаниям солдат, вы покинули их во время большого привала, через несколько минут после того, как мимо проехали носилки…

— Носилки! — произнес господин де Нанжи, бледнея.

— Носилки, в которых находилась женщина. Кто она?

— Да-да, ее имя! — воскликнул граф, лихорадочной рукой разрывая золотую драгунскую перевязь шпаги.

— Господин де Нанжи! — сказал командующий сурово. — Мне одному принадлежит право допрашивать.

«А, так это де Нанжи!» — подумал про себя крестник Арамиса.

Взгляды молодых людей встретились и резанули друг друга, как два клинка. Элион продолжал:

— Я не знаю этой женщины… Не видел ее… Никогда не имел с ней дела…

— Тогда почему вы покинули своих людей? Где были, что делали в то время, когда эти солдаты честно дрались один против десяти, и вместо вас капитан Тресарди получил смертельные раны? Дьявольщина! Надо полагать, страх стал причиной вашего отсутствия в тяжкую минуту?

Элион затрепетал, получив такую оплеуху. Все его существо выражало протест — и лицо, и голос, и жесты:

— Страх!.. Я солдат!.. Дворянин!..

Восклицания закончились рыданиями. Бедный мальчик дрожал, как в лихорадке.

Герцог де Вандом приблизился, положил руки ему на плечи и пристально посмотрел в глаза.

— Объясни еще раз, кадет, — мягко сказал он. — Мы ведь хотим помочь тебе.

— Говорите! — воскликнул господин де Нанжи.

И несколько офицеров повторили:

— Говорите, говорите!

Элион открыл рот, хотел было что-то сказать, но глаза его встретились с глазами мужа Вивианы… Тот жадно ждал объяснений… Барон скрестил руки на груди.

— Мне нечего сказать, — ответил он.

— Достаточно, — сухо выдавил из себя генерал.

И глазами задал вопрос обступившим его офицерам. На этот немой вопрос все головы склонились утвердительно. Герцог возвысил голос:

— Господа офицеры, вопрос о том, чтобы поставить завтра на заре господина де Жюссака перед строем, считаю решенным. — И, словно сбросив с себя тяжелую ношу, добавил: — Господин судья, сделайте все необходимое… Меня не будет несколько часов… Господин королевский посланец, имею честь кланяться… И вам, господа, всего доброго. Встретимся завтра утром на месте казни.

Присутствующие молча расходились. Герцог приказал, чтобы ему оседлали коня. Он торопился на встречу в постоялом дворе «Рыцари» с маркизой де Мовуазен. Она выехала из города утром, примерно в то же время, когда господин де Жюссак был передан в руки главного судьи.

Заключенного отправили в тюрьму auntamiento, то есть в здание муниципалитета. Это был большой мрачный зал с зарешеченными окнами. Слабый сумеречный свет лился на каменный пол. Элион сидел за столом, стиснув зубы, пытаясь укротить мускулы лица, выдававшие его волнение. Теперь, когда судьба подарила ему наконец долгожданное блаженство, надежду на счастливое будущее, осуществление мечты, небытие спешило отнять у него все это. Барон испытывал перед смертью ужас только потому, что она разлучала его с Вивианой.

Что ни говори, разве не ужасно распрощаться с жизнью в двадцать пять лет, полным сил, мыслей, энергии?

Когда Элион думал об этом, сердце его сжималось, на глазах выступали слезы: он устал глотать соленую влагу и тяжко вздыхать…

В отчаянии он проклинал герцога д’Аламеду, этого незнакомого покровителя, вырвавшего его из тишины родного дома и бросившего под пули соотечественников, чтобы он умер опозоренным.

Молодой человек был погружен в тяжелые раздумья, когда дверь зала открылась и тюремщик пропустил посетителя. Поистине это был призрак — хилое, слабое существо, согнувшееся вдвое. Прямо на Элиона двигались какие-то полупустые одежды.

Посетитель отпустил тюремщика, потом обратился к заключенному.

— Сударь, — заговорило изможденное создание дребезжащим голосом, — я герцог д’Аламеда, друг вашего покойного отца.

— Крестный! — воскликнул Элион и вскочил.

— Пусть будет так, крестный, — ответил старик, — кажется, такой титул вы изволили мне присвоить… Подайте стул, будьте добры… Говорить стоя мне уже трудновато… Хотя произношение сохранилось четкое и ясное.

Он сел на стул и продолжал:

— О-хо-хо! Итак, дорогой мой, мы породнились… Поздравляю, теперь у вас появилась забота, а все потому, что вы не следовали моим советам, содержавшимся в письме из Мадрида… Начали с того, что оказали услугу господину де ла Рейни и помогли попасть в Париж одной из самых опасных тварей: дочери де Бренвилье, которая кончит на Гревской площади, как и ее достойная мать…

— О!

— А еще удар шпаги, нанесенный господину де Мовуазену! А ведь этот человек должен был помочь вам сделать карьеру при дворе…

— Но если бы вы знали, как все произошло!..

И Элион торопливо рассказал своему крестному, что с ним случилось в заведении синьора Кастаньи…

Арамис подскочил на стуле, рискуя рассыпаться в пыль.

— И вы не воспользовались случаем, чтобы заменить господина де Нанжи в сердце принцессы?

— Я ведь любил другую.

Старик улыбнулся и стал похож на Щелкунчика.

— Ах да! Ну что ж, поговорим и о ней!.. Глупая страсть. Ради этой женщины вы забыли всё, а она вас погубила, если верить версальским слухам…

— Но, сударь!

— Нет-нет, не перебивайте. Глупо, барон… Почему вам так не терпится жениться на какой-то провинциальной болтушке, когда можно стать Лестером или Мазарини будущей королевы!.. — И тряхнув белоснежной головой, он продолжал: — Далее. Итак, вы отправляетесь на войну, прибываете в армию. Казалось бы, дело чести дворянина — добыть славу и обессмертить свое имя… Но нет: вы показываете спину даже раньше, чем слышите первые выстрелы врага…

— Сударь! — простонал Элион. — Если вы были другом моего бедного отца, имейте хоть немного сострадания… Герцог Вандомский приговорил меня только к смерти, не обрекая на пытки. — И он замолчал, совсем подавленный.

Бывший мушкетер, вонзив свой острый локоть в стол и обхватив подбородок прозрачной ладонью, молча рассматривал юношу. Выражение его лица было бесстрастно, взгляд непроницаем, как и тогда, на площади, во время допроса обвиняемого.

Но вот под тяжелыми веками блеснул луч, и взгляд смягчился.

Закоренелый эгоист, для которого не существовало иных законов, кроме собственных прихотей, искусный интриган, бессердечный и хитрый, безучастный к счастью и бедам других, не боявшийся риска и не очень разборчивый в выборе средств для своих опасных предприятий, почувствовал ли он жалость к прекрасному и отважному юноше, которому, быть может, было отпущено еще более полувека жизни и которого теперь отделяли от смерти лишь несколько часов? А может быть, герцог д’Аламеда просто решил извлечь какую-то пользу из натуры, виновной единственно в избытке порядочности, из этого юноши с твердым характером, способного хранить тайны даже ценой своей жизни и своей чести?

Так или иначе, он принял отеческий тон.

— Признайтесь, дорогое дитя, что это была мадам де Нанжи…

— Мадам де Нанжи?! — воскликнул барон, не менее удивленный произнесенным именем, чем ожившим лицом собеседника.

— Да, путешественница в носилках, та, за которой вы последовали и которая вас задержала.

— Угадали…

Старик покачал головой.

— Великолепная хитрость!.. Ну какой же тупица этот герцог — ничего не видит дальше своего носа. О, эта современная молодежь! Н-да, никогда не встречал разума более живого, проницательного и ясного!.. — Арамис усмехнулся: — А тут еще придурковатый муж… Все одно и то же, ей-богу… Во все времена, от Маргариты Наваррской до Монтеспан!

— Вы ошибаетесь, сударь! — произнес чей-то голос. Тюремщик только что впустил нового визитера. Тот подошел к господину де Жюссаку.

— Графиня мне все рассказала, барон, — заявил он.

— Господин де Нанжи! — воскликнули Элион и Арамис в один голос.

Дворянин продолжал:

— Господин де Сенонж дал мне разрешение десять минут провести с заключенным. Этого вполне достаточно, чтобы разрешить наши разногласия.

Господин де Нанжи снял с себя плащ и положил на стол две шпаги.

— Графиня вас любит, — продолжал он, обращаясь к сопернику. — Вы были у нее в ту ночь, она сама мне призналась, и надеюсь, вы понимаете, что один из нас должен исчезнуть.

— А вы хотели бы…

— Быть в мире со своей женой? Да, конечно, хотел бы… — он натянуто улыбнулся: — Подумать только, тот, кого зовут прекрасный Нанжи и кто, говорят, имеет все основания считаться придворным сердцеедом, выступает в роли мужа-рогоносца, как какой-то смешной и нелепый дворянчик из комедии Мольера! — Де Нанжи по-лошадиному тряхнул головой. — Впрочем, примите во внимание: все, что я предлагаю, в вашу пользу… Если я убью вас, вы примите смерть от дворянской шпаги и будете спасены от позора публичной казни… Если же вы меня убьете, то утешитесь сознанием, что избавили свою любимую от супруга, который вызывает у нее только презрение и отвращение…

— Черт возьми! Я согласен, граф!

Арамис возмутился и протянул между соперниками худую руку.

— Успокойтесь, господа, — сказал он, — я этого не допущу…

Господин де Нанжи прервал его:

— Почтение, которое мы испытываем к вашему возрасту, к сожалению, не остановит нас, сударь, и не думаю, чтобы господин де Жюссак отказался от моего предложения…

— Разойтись!

Элион уже держал в руке шпагу.

— А я вам объявляю, — раздраженный старик возвысил голос, — что дуэль не состоится, иначе я вынужден буду призвать…

— Не трудитесь, — холодно бросил муж Вивианы. — Господин де Сенонж и все офицеры согласны, лишь бы избежать зрелища, свидетелями которого они должны быть завтра…

— Господин де Сенонж не может здесь приказывать.

— Прошу прощения, он может приказывать в отсутствие генерала.

— Герцог отсутствует?

— Пустился в какое-то галантное приключение, переодевшись простым кавалеристом…

Элион навострил уши.

— Драгуном или солдатом легкой кавалерии, не так ли? — спросил он живо.

— Да, в самом деле, драгуном.

— А дорога, по которой он поедет, ведет в Гвадалахару?

— Да, и осталось меньше часа.

— Дьявольщина! Тогда он погиб!

— Точно, — не без иронии согласились его собеседники.

— Но, господа, я не шучу! Я слышал, как о нем говорили двое… священников… прошлой ночью… на постоялом дворе…

Элион поспешил передать разговор, свидетелем которого оказался. Мушкетерское ругательство чуть не сорвалось с уст Арамиса.

— К господину де Сенонжу!.. — толкнул он графа с силой, какой от него никто не ожидал. — Быстрее!.. Да быстрее же!.. Генерал де Вандом в плену!.. Армия без командира!.. Мы потеряли свое преимущество!..

— И знаете что, — продолжал Элион, — голос одного из святых отцов, уверен, я уже где-то слышал… Вспоминаю его сейчас…

И вдруг Элиона осенило:

— Это был де Мовуазен!

Де Нанжи вернулся с господином де Сенонжем.

— Сударь, — сказал Арамис последнему, — генералу грозит опасность, необходимо принять меры к его спасению. Прикажите эскадрону драгун седлать коней… Господин де Жюссак возьмет на себя командование…

— Осужденный?.. Что вы такое говорите?! Это невозможно!

— Невозможно, сударь, — сухо ответил старик, — отдать командующего в руки врага… Впрочем, я отвечаю за все, потому что получил полномочия командующего ad hoc[25] от самого короля.

И он показал судье бумагу, на которой было написано следующее:

«Приказ ко всем нашим подданным, как штатским, так и военным, нашей королевской властью подчиняться предписаниям предъявителя сего документа.

Людовик».

Господин де Сенонж почтительно склонился над подписью монарха. Арамис сделал повелительный жест, и Сенонж бросился прочь из тюрьмы. Через несколько минут играли сбор, и пронзительные звуки труб были слышны не только в лагере, но и в городе.

Господин де Нанжи подошел к Элиону:

— Мы не прощаемся, господин барон.

— Как вам будет угодно.

— Сразимся завтра утром.

— Согласен, если останемся живы и невредимы после этой ночи.

— Идемте же, господа, — торопил старик.

И уже в его голосе не было дрожи, шаг был тверд, взгляд — полон решимости. Арамис выпрямился, держа руку на поясе, и поднял голову. В эту минуту в нем, действительно, можно было узнать бравого мушкетера.

На площади собирались готовые к бою драгуны, со всех сторон бежали взволнованные офицеры и солдаты. Мгновенно разнесся слух об опасности, грозящей командующему, и вся армия в тот же миг готова была выступить на помощь.

Друг Атоса, Портоса и д’Артаньяна отдавал приказы. Он говорил ясно и кратко, движения его были резкие и сильные, щеки пылали дыханием далекой юности, и Арамису казалось, будто снова развевается на ветру и трепещет его красный плащ с серебряным крестом на спине.

Убедившись, что лошади оседланы и готовы к жестокой гонке, что у каждого кавалериста пистолет в седельной кобуре и мушкетон вдоль бедра, а клинки сабель рвутся из ножен, и что, наконец, маленькое войско горит безграничным энтузиазмом, старый мушкетер, вздыхая, пробормотал:

— Все это утомляет немного, ведь мне не двадцать лет, это уж без сомнения, и нельзя перенапрягаться… Но вот что! Разделаемся со всем этим, и завтра всласть поваляюсь в постели… А ведь если с предосторожностями, я невесть куда могу еще зайти.

Арамис подошел к Элиону, вдевшему ногу в стремя.

— Дорогой крестник, вот случай — теперь или никогда — показать себя и вернуть мое расположение. Вы должны отбить генерала. Спасите его… или не возвращайтесь.

— Сударь, — ответил Элион, — я вас понял.

V

ЗАПАДНЯ

Тем временем господин де Вандом скакал по полям и по долам, мурлыча куплеты, которые во все горло распевал в то время Париж и потихоньку Версаль:

Савойяры, что мрачны,

Кто тревожит ваши сны?

Вандом.

Известно, что слабость к женскому полу была столь же постоянным его свойством, как и страсть к вкусной еде и мягкой постели, не важно, стол ли это притона или постель постоялого двора. Сей великий лентяй готов был скакать во весь опор по двадцать миль в погоне за любой дурнушкой, маркитанткой или девицей легкого поведения.

Сейчас это была мадам де Мовуазен, которая положительно вывела его из равновесия.

Спеша на свидание с упоительной маркизой и сокращая путь, он подгонял лошадь и напевал:

Принц Евгений, ты сердит.

Кто украл твой аппетит?

Вандом.

Ты хитер, и он не прост.

Кто вернул Кассанский мост?

Вандом.

Кто побил твоих людей,

Сбросил в Адду лошадей?

Вандом.

Генерал забыл об армии, о городе, который оставил на попечение бесталанных и невежественных офицеров. Он мчался в ночи, не боясь ни бродяг, ни разбойников, ни вражеских пуль.

Герцог пел последний куплет, когда наконец забрезжила цель — в темноте мерцал огонек. Это сеньор Гинес курил свою самокрутку. Судя по тому, что посетителя встречал он сам, ему, без сомнения, были даны особые указания.

— Позвольте проводить вашу милость, — сказал хозяин заведения.

Герцог бросил поводья mouchacho[26] и последовал за астурийцем. Они пересекли двор и оказались в комнате первого этажа. Астуриец поклонился до земли и сказал улыбаясь:

— Я сейчас вам приведу одну особу.

Оставшись один, герцог осмотрелся. Обстановка в комнате была весьма скромная: здесь стоял стол и два стула. Прямо напротив двери находилось большое окно с железной решеткой.

Господин де Вандом поморщился.

— Ну и ну! — сказал он. — Эта комната скорее похожа на тюремную камеру, чем на bouen-retiro d’amore[27]. — Затем, после некоторого раздумья, добавил: — Но стоит ли обращать внимание на клетку, если у птицы нарядное оперение и она весело щебечет!

В коридоре послышались шаги. С выражением восторга на лице герцог подбежал к двери, вытянув вперед руки. Дверь открылась, и генерал отпрянул назад.

— Господин де Мовуазен! — воскликнул он разочарованно.

Тот появился на пороге с загадочным, как всегда, взглядом и двусмысленной улыбкой, насмешливо поклонился генералу с преувеличенным почтением.

— Мне понятно, — сказал муж Арманды, — удивление вашей светлости. Не меня вы надеялись встретить здесь, а мою жену… И не пытайтесь отрицать! Не пытайтесь обманывать. Маркиза рассказала мне о вашем внимании к ней и намерениях (он нажал на это слово), а также о свидании, к которому вы ее принудили…

— Сударь, — холодно отвечал герцог, — я и не собираюсь ничего отрицать и клянусь вам, особенно ни к чему вашу жену не принуждал… Это выражение говорит о жестокости, а я не имею привычки употреблять жестокость с женщинами, хотя иногда позволяю ее в отношении мужчин, но только хитрых и лживых… По сему утверждаю, что именно по своей доброй воле мадам де Мовуазен должна была меня ждать здесь этой ночью. И если мое внимание к ней неприлично и вы желаете удовлетворения, ну что ж, я готов дать его — где, когда и на каких условиях пожелаете, даже немедленно, если угодно.

— И вы, ваша светлость, готовы скомпрометировать себя поединком с простым дворянином?

— Черт подери! Я бы дрался и с самим дьяволом, если бы он меня оскорбил или требовал удовлетворения.

Маркиз тряхнул головой.

— Мне затевать ссору с человеком, у которого в жилах течет королевская кровь!.. Это была бы для меня, конечно, большая честь… Но есть ли в этом необходимость? Скажу прямо, я не очень-то влюблен, а потому и не очень ревнив… Наш брак с маркизой — союз, основанный на общих интересах, он имеет целью совместные действия, и чувства здесь ни при чем. У нас есть претензии к королю и некоторым членам его семьи…

— Претензии к его величеству?

— Мадам де Мовуазен не смогла простить ему ужасную смерть матери, маркизы де Бренвилье.

— Ваша жена — дочь…

— Да, монсеньор, ее дочь… Смею добавить: и наследница ее талантов… А я со своей стороны стал жертвой жестокости и невнимания герцогини Бургундской и потому поклялся, что, пока у меня есть силы, она будет царствовать только в стране униженной и день ото дня раздираемой на куски!

— Ах, вот оно что! — вскричал де Вандом. — И вы уверены, сударь, что вы находитесь в здравом рассудке? Мне, представителю Людовика XIV в королевстве его внука, мне, главнокомандующему французскими войсками, не боитесь вы открыть свои планы, столь же преступные, сколь и безумные!.. И меня принуждают поддержать эти низменные намерения и прибегают для этого к помощи женщины, которая кончит на Гревской площади, как и ее гнусная мать! А знаете ли вы, что если я хоть на одно мгновение приму всерьез то, о чем вы мне здесь поете, то я должен буду, убедившись в том, что вы не те, за кого себя выдаете, отправить вас обоих в Париж, где судьи возьмут на себя труд довести дело до конца и воздать преступникам по заслугам?!

— Мадам де Мовуазен вне опасности, — бросил маркиз спокойно и издевательски улыбнулся.

— Но вы пока еще в моих руках и сейчас же вернетесь в штаб-квартиру.

— О, — перебил его дворянин, — я не имею никакого желания спасаться. — И прибавил насмешливо: — У вас же это желание сейчас возникнет, по мере того как станет очевидно, что его невозможно привести в исполнение.

Герцог нахмурил брови.

— Вы что же, намерены удержать меня здесь силой?

— Я?.. Меньше всего на свете, ваша светлость… Но то лицо, которое командировало меня к вам, чтобы просить минутной аудиенции…

— О ком вы говорите?

— Честь имею представить, — сказал маркиз и, подойдя к двери, произнес громким голосом: — Прошу вас войти, господин Стахремберг. Герцог Вандомский будет рад вас принять.

— Стахремберг?! — воскликнул генерал. Этого он никак не ожидал.

— Ваш покорный слуга. — Со шляпой в руке в комнату вошел главнокомандующий императорскими войсками.

Это был худой рыжий человек, с такой маленькой головой, что было удивительно, как высокие и мудрые мысли вызревают под этим узким лбом, в столь тесной черепной коробке.

Бархат его камзола утопал в пестрой вышивке. Такие же нарядные, за ним вошли человек тринадцать молодых офицеров. Оба генерала с минуту молча смотрели друг на друга. Немец выглядел весьма довольным и спокойным. Француз, напротив, был ошарашен и походил на лисицу, попавшую в капкан. И действительно, надо располагать тройной броней или стальными латами, чтобы, оказавшись в столь неожиданном положении, не почувствовать хоть какое-то волнение.

— Господин герцог, — сказал Стахремберг, — думаю, излишне объяснять, что вы мой пленник.

Де Вандом схватился за шпагу.

— Не пытайтесь сопротивляться, — предупредил немец. — Мои хорваты окружили дом. Под окном десять мушкетов, а коридор полон сабель.

Генерал де Вандом побледнел. И кто, скажите на милость, не испытал бы смятения и досады, встретившись лицом к лицу с уверенным в своей силе врагом, да еще оказавшись у него в плену. Герцог метнул грозный взгляд на Мовуазена.

— Меня предупреждали, — проговорил он, тяжело глотая, — что среди моих офицеров есть предатель, а я отказывался верить. Однако вот он предо мной! Но в день моего освобождения, — потряс он рукой перед лицом маркиза, — пусть дьявол меня задерет, если я не повешу иуду на первом придорожном дереве!

На это отвечал немец:

— Господин де Мовуазен принадлежит теперь двору его величества императора, и я попросил бы вашу светлость выбирать выражения. — Стахремберг немного помолчал и добавил: — Впрочем, эта самая свобода зависит только от вас, монсеньор. Вы можете вернуть ее тотчас же.

— В самом деле?

— Речь идет только о том, чтобы обсудить условия, на которых ее вам предоставят…

— Желаете получить выкуп, ваше превосходительство?

— Весьма охотно, чтобы король Франции не лишился одного из своих самых незаменимых и блестящих слуг.

Господин де Вандом поклонился. Собеседник указал ему на стул, и оба сели к столу.

— Генерал, — сказал герцог, — установите сами сумму, в которую оцениваете мою скромную персону, в пределах ста тысяч ливров…

— О! — возразил немец с лукавым добродушием. — Всего золота вашей страны не хватило бы, чтобы оплатить истинную стоимость ваших достоинств… Не забыли, что в прошлую ночь вы заплатили нам в Гвадалахаре сумму достаточно значительную?

Герцог дергал себя за усы и готов был кусать локти.

— Ну, — сказал он, — тогда каковы же ваши условия…

— Вы уходите с войском в Наварру, дав слово чести в течение пяти лет не выступать против императора, моего господина, как и против его брата эрцгерцога по эту сторону Пиренеев.

Генерал де Вандом вскочил.

— Покинуть Испанию побежденным, после того как я торжественно пронес по этой земле знамя Франции! Оставить Филиппа V? Чтобы его снова низвергли общими усилиями и вернули принца Карла в Мадрид!..

Генерал исполнился гордости, глаза его горели — в гневе он был прекрасен.

— И не надейтесь! — кричал он. — Я не дезертир и не предатель!.. Дьявольщина! Есть уже один мерзавец во французской армии, второго — не будет!..

Господин Стахремберг тоже встал.

— Итак, вы отклоняете наши предложения?

— Удивляюсь, — с гордостью ответил герцог, — что их, не колеблясь, сделали потомку победителей в Арке и Иври.

Стало тихо, и вдруг издалека донесся какой-то странный шум, будто слабые раскаты грома огласили небосклон…

Немец украдкой бросил на Мовуазена вопросительный взгляд. Маркиз ответил уклончивым жестом: мол, шум колес какого-нибудь экипажа или ветер…

— Ваша светлость, вы толкаете меня на то, — продолжал Стахремберг, обращаясь к генералу, — чтобы я отдал приказ отвезти вас в Германию под надежным конвоем, туда, где ворота крепости закроются за вами до заключения мира. — И добавил, отчеканивая каждое слово: — Места, доложу я вам, малоприятные — башня Ольмюца или казематы Шпельберга.

— Ничего страшного, сударь, — отвечал де Вандом, — пусть мое тело окажется в тесноте, зато совесть не будет в обиде. Зовите ваших хорватов. Я готов отправиться в крепость.

— Подумайте об армии! Без командующего и без жалованья победить ее нетрудно…

— Тысяча чертей! — вскричал генерал, громко смеясь. — Пока у нас есть хоть один сержант, командующий четырьмя рекрутами, не надейтесь на легкую жизнь, и, только когда последний пехотинец съест последнюю подошву башмака или последний ружейный ремень, тогда, может быть, вы торжествующе прокричите: Победа!

Он замолчал. В тишине отчетливо стало слышно, что странный шум приближается. По лицу немца пробежала тень. Он сделал знак Мовуазену, и тот подошел к де Вандому.

— Вашу шпагу! — потребовал супруг Арманды де Сент-Круа.

— Предпочитаю сто раз сломать ее об колено, — прорычал генерал, — чем осквернить сталь, не имеющую ни пятнышка, отдав ее в руки негодяя и предателя!

Генерал побледнел, глаза его налились кровью, он отступил на шаг и вынул шпагу из ножен.

Господин де Стахремберг бросился было на помощь к Мовуазену, как вдруг во дворе раздались выстрелы. Отступая под натиском драгунов, стреляли немецкие часовые.

— Что там такое? — крикнул Стахремберг, бледнея.

Маркиз де Мовуазен бросился в коридор и крикнул офицерам:

— Шпаги наголо! Нас атакуют!

Он выбежал во двор. Навстречу ему впереди эскадрона во весь опор мчались молодые офицеры, де Жюссак и де Нанжи.

Оба скакали с обнаженными шпагами, оба одинаково ловко соскочили с лошадей, оба почти одновременно оказались лицом к лицу с мужем Арманды.

Тот узнал крестника Арамиса и, вынимая из-за пояса пистолет, злобно прошипел:

— Не уйдешь, паршивая тварь! — и выстрелил в упор.

Но молодой человек успел отскочить в сторону, невольно открыв господина де Нанжи, бежавшего сзади. Пуля вошла ему в грудь, и муж Вивианы упал, не успев даже вскрикнуть.

Впрочем, молодой граф был отмщен. В следующий миг рухнул окровавленный Мовуазен. Элион ударом клинка пробил ему голову.

Тем временем драгуны окружили постоялый двор. Бряцала сталь, гремели выстрелы, слышались крики и проклятия. И вдруг среди всеобщего смятения ночь огласил торжествующий клич, подобный голосу медной трубы:

— За Францию! За Вандома!.. Вперед!.. За генерала, дети мои, за генерала!..

Это кричал наш добрый Элион. Рыча и размахивая шпагой, он вбежал в дом. В коридоре на него набросились двое противников. Он ответил им двумя ловкими ударами шпаги, и несчастные получили раны такой глубины, что доктор Жюль уверял впоследствии, будто их нанесли косой. Истошные вопли этих двух отбили у остальных всякое желание связываться с молодым офицером. Воспользовавшись замешательством врага, барон бросился вперед, пробивая себе дорогу головой, и разметал противников с такой легкостью, будто сражался с тенями. Две-три рапиры все же коснулись его, но он обломил их своей шпагой. Де Жюссак был настолько проворен и удары его были настолько сильны, что враги отступили. Комната наполнилась стонами, кругом валялись раненые — несчастные с перебитыми руками и ногами, с окровавленной грудью, с пробитым черепом…

Де Вандом, оставшийся один на один с немецким генералом, все это время стремительными ударами шпаги держал его на почтительном расстоянии. Но вот на помощь Стахрембергу явились немецкие офицеры, а вслед за ними в комнату влетел наш молодой герой!..

— Бросай оружие! — крикнул барон. — Или я за себя не ручаюсь!

— Да, господа, бросайте оружие, — сконфузился Стахремберг, оказавшийся между двумя клинками.

В это время драгуны гнали хорватов с яростью, на какую только были способны французы, и враг бежал через поле, оставляя множество убитых и раненых. Раздался громкий победный клич:

— Да здравствует король!.. Да здравствует Вандом! Да здравствует Франция!

Герцог Вандомский вдруг узнал своего спасителя.

— Господин де Жюссак! Вы?!.. Возможно ли это?

Элион хотел ему все объяснить, но генерал не дал ему раскрыть рта, он крепко обнял молодого офицера и похлопал его по плечу.

— Кадет, не хочу ничего слышать, мне ясно лишь одно: ты вытащил меня из чертовской передряги… Ты и твои храбрые ребята, которые отныне будут называться драгунами Вандома.

— Да здравствует генерал! — разнеслось повсюду.

Тот повернулся к Стахрембергу, к этому обессилевшему, тяжело дышавшему Протею и с язвительной веселостью, которую унаследовал от Беарнца, бросил:

— Ну, сударь, что скажете по поводу такой улыбки фортуны? Капризная дама, не правда ли?.. Только что я был вашим гостем, и вот теперь вы — мой!

Немец, опустив голову, что-то глухо проворчал. Герцог сиял.

— Успокойтесь, ради бога, — великодушно рассмеялся он. — Я предпочитаю встречаться с врагами только на поле боя. Вы свободны.

— С-с-свободен? — не верил своим ушам пленник.

— Да, вместе с вашими людьми. Безо всяких условий, кроме одного — верните мне побыстрее те двести тысяч пиастров, что вы так ловко вчера у меня стянули.

И громко расхохотавшись, подобно своему предку, королю Генриху, добавил:

— Что вы хотите, мой дорогой генерал? Мои солдаты воюют за деньги, вы бьетесь ради чести. Каждый отстаивает то, чего ему не хватает.

Часть четвертая

ОХОТА ЗА ЯДАМИ

I

В СЕН-СИРЕ

Тем временем в Версале были обеспокоены здоровьем Людовика XIV. Король заметно дряхлел. Война, неудачи военных кампаний, превратности судьбы… Словом, тревоги сильно подорвали здоровье его величества и изменили его характер.

Во избежание катастрофы при дворе стали принимать меры. Мадам де Ментенон и господин дю Мэн часто тайно совещались по этому поводу. Их интересы совпадали. Семья монарха так и не простила герцогу — его рождения, а маркизе — ее возвышения. Пока Людовик здравствовал, указ, который узаконивал герцога в праве на царствование, за неимением прямого наследника, был бы, конечно, уважен; маркизе тоже ничто не угрожало: ее положение, ранг, привилегии оставались в силе. Со смертью же государя оба лишались всего, потому что все давалось взаймы! Они это знали. Оба чувствовали, как колеблется под ногами пирамида их величия, возведенная с таким терпением и заботой, и, чтобы предотвратить обвал, они объединились, желая привести в исполнение замысел, коему и посвящена эта глава.

Близился к концу декабрь, и мадам де Ментенон под предлогом завершить год молитвами отправилась в Сен-Сир, где бывший ученик каждое утро приходил к ней с визитом.

В комнате второго этажа, обстановка которой свидетельствовала о простоте и строгости вкусов и привычек хозяйки, маркиза склонилась над своими бесконечными вышивками. Нанон, старая камеристка, доложила о приходе господина дю Мэна. Тот вошел со смиренным видом и почтительно поцеловал руку своей бывшей гувернантки.

— Ну, — спросила маркиза, — видели вы Фагона? Что он говорит?

— Бог мой, мадам, Фагон упрямится, не находит его больным и уверяет, что, если бы не употребление сладостей в таком количестве, он вновь обрел бы здоровье…

— Фагон самый глупый из трех лекарей, — отрезала маркиза. — Марешаль, хирург, предупредил меня, что может быть приступ и, если не принять меры…

Вдруг она резко изменила тему разговора.

— Какие новости с войны?

— Виллар удерживается во Фландрии и имеет явное превосходство, в Испании Вандом накануне пытался предпринять решительные действия.

— Если они закончатся удачно, это, без всякого сомнения, окажется большим счастьем для короля и Франции. — Мадам де Ментенон, не отрываясь от рукоделия, выдержала длинную театральную паузу. — Но это будет, конечно, большим несчастьем для нас.

— Почему?

— Милое дитя, разве вы не заметили, что процветание не способствует сговорчивости Людовика, и при малейшем успехе он снова становится надменным? Тиран с железным скипетром, перед которым каждый обязан преклонять колени…

Господин дю Мэн был с этим согласен и потому кивнул. Старая дама продолжала:

— А вот несчастье делает его слабым, лишает сил, воли… Он сомневается, спрашивает, соглашается, во всем следует нашим советам… Король отрекся бы от власти в пользу того, кто способен его утешить или развлечь…

Герцог понимающе улыбнулся.

— Разве Мовуазен не получил соответствующих инструкций? — спросил он.

— А, господин де Мовуазен…

— Когда я прикомандировывал его к штабу генерала де Вандома, я поручил ему длить кампанию до бесконечности… Он должен сговориться с командующим императорских войск… И, если я правильно толкую письма де Мовуазена, внук Беарнца, увенчанный лаврами и славой победителя, не стремится в Версаль…

— Великолепно. Вот кто поистине мудрый политик. Но позвольте, разве этот де Мовуазен не женился недавно на женщине, о которой я не хочу знать ни происхождения, ни прошлого, ни планов и которая утверждает, что имеет основания жаловаться на его величество и французское правосудие? Так, по крайней мере, мне сказал де ла Рейни.

— Да, и я добавил бы: для нас большая удача, что мадам де Мовуазен последовала за мужем в армию.

Мадам де Ментенон задумалась.

— Надо будет ее вызвать, — сказала сообщница резко, — она может быть нам полезной и здесь.

— Полезной? Здесь? Не понимаю…

Маркиза пристально посмотрела на него.

— Вы все прекрасно поняли, иначе не были бы моим учеником и сыном своей матери.

Герцог не мог не знать, что мадам де Монтеспан обвинялась в том, что с помощью яда избавилась от мадемуазель де Фонтанж, которая до нее пользовалась милостями короля. Он побледнел и закусил губу.

— Сударь, — продолжала вдова Скаррона, — останься мы ни с чем — вы без прав, я — без имени, — у нас не было бы сегодня врагов. Но ваш отец, чтобы оправдать свои слабости, сделал вас с братом принцами крови, а меня своей женой. Этого враги не простят нам никогда. Дофин ненавидит меня, жена дофина презирает вас, а герцог Орлеанский ненавидит и презирает нас обоих. Хотите после этого уступить ему престол?

— Нет, мадам… Но, по правде говоря… Прибегнуть к помощи дочери Бренвилье…

Герцог трепетал, и можно было поклясться, что от страха: в сумеречном свете зимнего утра маркиза в этом странном головном уборе, словно тенью возвышающемся над ней, походила на зловещее изваяние.

— Кто говорит о Бренвилье? — пожала она плечами. — Дочь мстит за мать. Делает это по-своему, нанося удары тут и там. Пусть, это ее дело. Какое отношение имеете вы к делам, которые находятся в ведении господина де ла Рейни и Горячей комнаты? — И, наступив на ногу господину дю Мэну, отчего тот внутренне содрогнулся и искупался в холодном поту, продолжила: — Впрочем, если бы наследник трона исчез, кто подумал бы обвинить нас?.. Пусть ищут, кому преступление выгодно… Не правда ли, публичные обвинения обрушатся на того, чье честолюбие и происхождение толкают стать регентом в королевстве?

— На герцога Орлеанского?

— Тише!.. Сюда идут!.. Сядьте!

В испуге прибежала старая Нанон.

— Мадам, мадам, король!

— Король?!

— С принцессой! Они идут сюда через парк.

Маркиза спустилась навстречу Людовику, который шел, опираясь на руку герцогини Бургундской. Мадам де Ментенон была спокойна, ласковая улыбка озаряла ее лицо.

Верный своим галантным привычкам, король при виде маркизы почтительно обнажил голову и шагнул вперед.

— Право, мадам, — сказал он, — весьма любезно с вашей стороны выйти вот так мне навстречу, поддержать и помочь нашей доброй герцогине…

— Сир, — ответила хитрая женщина, — подобная помощь с моей стороны совершенно излишняя — вид у вашего величества вполне здоровый. — И помогая королю подняться по лестнице, она продолжала: — Фагон берется поставить вас на ноги, если будете следовать его советам… Это бесподобный практик, надо довериться его опыту… Господь сохранит правление Людовика XIV еще на долгие годы, и я возрадуюсь со всеми своими детьми, со всей Францией.

— Да, я чувствую себя сегодня лучше… — И король поприветствовал герцога на пороге апартаментов маркизы: — Добрый день, господин дю Мэн. Знаете, мы с вашим братом задумали грандиозную охоту…

— И совершенно верно, сир, — ответил тот, придвигая ему кресло, — я бы лучше доверился такому лекарству, чем снадобьям медиков.

— Берегитесь, сир, — засмеялась герцогиня Бургундская. — Если Фагон услышит, то накормит вас ядом только затем, чтобы, вылечив, доказать, что не все медики похожи на тех, что изображены покойным господином Мольером.

При слове «яд» у господина дю Мэна случилось что-то вроде нервных судорог. Мадам де Ментенон даже не пошевелилась. Людовик сел возле нее.

— Итак, маркиза, вы рады найти меня в лучшей форме?

— О да, сир, так же как и вся страна.

— Вы как думаете, меня еще любят? Не забыли великие деяния моего правления? Вспоминают еще мои победы?

— Что может стереть память об этом и справедливую гордость ваших подданных?

— Увы! Последовали неудачи, опустошение королевства…

— Не для того ли вы здесь, ваше величество, чтобы их исправить?

— Вы правы, мадам. Постараюсь, если Господь дарует мне время…

Вдруг снизу послышался громкий голос:

— Король?.. Где король?..

Широкими шагами господин де Бриссак поднялся по лестнице и вошел в комнату.

— Что там такое? — спросил монарх.

— Сир, гонец из Испании!

Мадам де Ментенон и господин дю Мэн переглянулись.

— Гонец из Испании?

— Да, сир, герцог д’Аламеда, на почтовых.

— О! — воскликнул Людовик, не скрывая волнения. — Наверное, новости очень важные, если дворянин в таком возрасте предпринял столь нелегкое путешествие…

Герцог наклонился к уху маркизы:

— Вандом разбит и, без сомнения, в плену…

Король заерзал в кресле.

— Где же господин д’Аламеда? — с нетерпением спросил он.

— Сир, — ответил командир гвардейцев, — я взял на себя заботу доставить посланника сюда. Он внизу, в карете, ожидает приглашения вашего величества.

— Быстрее же идите за ним! Надо его выслушать…

Бриссак вышел. Прошло несколько минут. Людовик жадно смотрел на дверь. Наконец в коридоре засуетились, и звук шагов гулом отдавался в сердце короля.

— Господин герцог д’Аламеда, — объявил слуга.

…А надо сказать, за полчаса до этого четверка взмыленных лошадей промчалась во весь опор по мостовой Версаля, и карета остановилась перед королевским дворцом. Опираясь на плечо молодого капитана Королевского полка, из кареты вылез усталый старик. Путешественник попросил немедленной аудиенции короля. Ему поведали о прогулке, предписанной Фагоном в парке, и сказали, что король вернется только после визита в Сен-Сир к мадам де Ментенон. Однако ввиду срочности посещения господин де Бриссак решил проводить почтенного сеньора к маркизе.

Арамис гнал на почтовых от самого Мадрида, больной, изнеможенный. Экипаж то и дело опрокидывался, приходилось останавливаться и, чтобы наверстать упущенное время, старик гнал лошадей бешеным галопом. В Версаль он прибыл вконец измученный, в обтрепавшихся панталонах и рваной рубашке. В Сен-Сир его привезли, казалось, полуживым. Он кашлял, трясся, охал и был наконец доставлен лакеями наверх, где его ожидал король.

Представ перед королем, герцог отмахнулся от слуги, который хотел поддержать посланника.

На лице монарха отразился страх за жизнь этого призрака. Чужая немощь пугала его, заставляя думать о своей. Арамис же, глядя на короля, подумал: «Как его величество изменился! От него осталась только тень. А я, слава Богу, еще неплохо сохранился».

— Сир, — начал он, не дожидаясь повеления монарха, — только важность известий, которые я должен сообщить вашему величеству, заставила меня переступить этот порог столь бесцеремонно. Простите мне мое нетерпение и выслушайте меня.

— Говорите, сударь, мы вас слушаем, — ответил Людовик, пытаясь сохранить спокойствие.

— Имею честь объявить королю, что кампания в Испании закончена.

— Закончена?!

Господин дю Мэн толкнул локтем свою бывшую гувернантку.

— Вот тебе и раз! — прошептал он. — Бегство войска, пленение генерала… Ну, господин де Мовуазен, хорошую же службу вы мне сослужили!

— Король Филипп V, — продолжал Арамис, — отныне неколебимо сидит на троне, согласно завещанию Карла II и по единодушному желанию всего полуострова.

— Как?! — воскликнул Людовик вопреки своему правилу никогда не выказывать своего удивления.

— Генерал де Вандом уничтожил императорское войско у Вила-Висозы. Стахремберг бежал. Эрцгерцог Карл отбыл в Барселону, а император объявил готовность подписать мир.

Людовик потерял дар речи. Он ушам своим не верил и от радости забыл, как дышать.

Герцогиня Бургундская в безумном восторге хлопала в ладоши.

А господин дю Мэн, опираясь на спинку стула маркизы и отирая со лба холодный пот, вымучивал улыбку, но губы его не слушались.

Мадам же де Ментенон медленно встала.

— Какое великое счастье для страны! — воскликнула она в исступлении. — И какая славная новость для вашего величества! — И овладев собой, добавила сокрушенно: — Надо поблагодарить Небо!..

— Господи, мадам, — вмешался Арамис, — следовало бы, наверное, поблагодарить и честных людей, которые помогли Небу в этом предприятии. — Он обернулся к двери и громко позвал: — Войдите же, господин де Жюссак и сложите к ногам его величества трофеи победы, которой в огромной степени способствовало ваше мужество.

Барон стоял на пороге, но не решался войти. За его спиной толпились придворные: в Версале быстро распространился слух об очень важных новостях из Испании, поэтому множество дворян, члены королевской семьи и принцы прибыли в Сен-Сир для участия в событиях.

Наконец Элион собрался с духом и вошел в сопровождении двух унтер-офицеров с немецкими знаменами в руках. Преклонив колена перед его величеством, наш герой простодушно сказал:

— Сир, генерал де Вандом поручил мне предъявить знамена, подтверждающие, что его солдаты выполнили долг.

Людовик, восхищавшийся высокими человеческими качествами, когда не затрагивались его собственные, любовался красотой, силой и скромностью молодого человека.

Он сделал знак барону подняться.

— Спасибо, сударь, я не забыл, что мы старые друзья. И мне приятно видеть, что вы человек дела не менее, чем добрый советчик.

— Добавлю, — подхватил Арамис, — что именно господин де Жюссак разрешил исход битвы. Он возглавлял эту кампанию и нанес решающий удар неприятелю.

— Да, — прошептала маркиза саркастически, — вот уж поистине доблести, в которых, мне кажется, за версту узнаешь подвиги Сида, и как же король должен ценить такие услуги!

Барон услышал ее.

— Мадам, — возразил он живо, — я уже вознагражден тем, что произведен генералом в капитаны прямо на поле боя, и в Мадриде его величество Филипп V оказал мне великую милость и обнял меня перед всем двором.

— Сударь, — заявил Людовик внушительным тоном, — никто не смеет обвинить нас в том, что мы сделали для вас меньше, чем господин де Вандом и наш внук… А пока идите же в объятия своего государя.

И он обнял молодого человека, который зашатался, растерявшись от такого счастья.

Все присутствующие разразились бурными аплодисментами. Герцог Бургундский и граф Тулузский, которые вошли следом за бароном, стали не последними участниками столь бурной овации, объединившей слуг и хозяев в общем порыве энтузиазма. Король, взволнованный, сел в кресло.

— Садитесь, мой дорогой герцог, — обратился он к Арамису, — ведь вы, наверняка, устали…

— Благодарю, сир, путешествие, и правда, немного утомило меня, но завтра усталости не будет и следа…

Людовик растроганно глядел на старика.

— Мое правительство ничего не знает о долге главе Общества Иисуса!..

— Об этом долге я осмелюсь напомнить вашему величеству с открытием следующего конклава.

— Но, — удивленно приподнял брови монарх, — насколько я знаю, его святейшество не болен и, смею надеяться, проживет еще долго.

— Я терпелив, сир, я подожду.

Мадам де Ментенон наконец отложила свое вышивание, а граф Тулузский, принц «очень рассудительный» и лишенный честолюбия, сердечно поздравил господина де Жюссака. Герцогиня и герцог Бургундские тоже выразили благодарность и восторг. Эти бурные поздравления подхватывали прочие придворные, которые мало-помалу прибывали в Сен-Сир.

Дофин спросил:

— А господин де Нанжи состоял в корпусе генерала?

— Господин де Нанжи погиб, ваше высочество. Убит в перестрелке за несколько дней до решающей битвы, — ответил Элион.

Принцесса ахнула.

— Действительно?.. Ах, бедный Нанжи!.. Жаль! — она вздохнула, пожала плечами и, казалось, тут же забыла об этом.

— А маркиз де Мовуазен? — Подошел господин дю Мэн.

— Тоже погиб, ваше высочество.

— Неужели это правда? Возможно ли это?

— К сожалению, я в этом уверен, потому что сам видел. — Крестник Арамиса ничего больше не сказал: ему не хотелось огорчать публику рассказами о низости дворянина.

Герцогиню Бургундскую и на сей раз не особенно тронула смерть знакомого ей лица. Ее поклонникам даже показалось, что она развеселилась.

— Хорошо! — сказала принцесса. — Парой молодых вдов при дворе стало больше, ведь, если не ошибаюсь, маркиз тоже недавно женился… Честное слово, не знаю так близко мадам де Мовуазен, но сомневаюсь, что она сильно скорбит о таком отвратительном человеке… Что касается мадам де Нанжи, то она, должно быть, довольна!

— Почему вы так думаете? — осведомился вечно подозрительный дофин. — Что же, она не любила графа? Мне кажется, после тех признаний в доме на Сен-Медерик признаний, которые способствовали ее замужеству…

Герцогиня закусила губу.

— Конечно, конечно… Это была настоящая страсть… И все же траур ей будет к лицу!..

Между тем монарх потихоньку засыпал в своем кресле. Мадам де Ментенон подозвала де Бриссака и приказала:

— Проводите всех.

Когда присутствующие шумно двинулись к выходу, крестник Арамиса наклонился к жене дофина и прошептал:

— О мадам! Если бы вы знали, как я ее люблю!

— Кого, позвольте спросить, господин барон? Говорите же… Такой герой, как вы, имеет право говорить все…

— Ту, что стала свободной…

— Мадемуазель де Шато-Лансон? Вот редкое постоянство! И вы не разлюбили ее? Даже после…

Элион проникновенно посмотрел принцессе в глаза:

— Только потом я узнал, что это за натура!.. На какую жертву она способна ради августейшей дружбы…

Герцогиня покраснела.

— Так вы все знаете…

— Знаю! — воскликнул молодой человек с жаром. — Знаю, что моя Вивиана самое чистое, самое благородное из созданий!..

Молодая женщина протянула ему руку.

— Вы правы, господин де Жюссак. И та, ради которой она пожертвовала собой, не останется неблагодарной. Доверьтесь мне и вы женитесь на своей возлюбленной… Я улажу это дело с его величеством.

— Дайте руку, дорогой крестник, — сказал в это время Арамис, направляясь к карете.

А господин дю Мэн, прощаясь с мадам де Ментенон, mezzo voce[28] произнес:

— Да-да, вы правы, просто необходимо, чтобы мадам де Мовуазен вернулась.

II

УЛИЦА ДЕРЕВЯННОЙ ШПАГИ

Говорили, что после победы у Вила-Висозы удача повернулась лицом к Франции.

В Пьемонте наши войска остановили врага у подножия Альп, Виллар достиг успехов во Фландрии.

Кроме того, за несколько дней до своего прибытия в Версаль господин д’Аламеда, ставший persona gratissima[29] в близком окружении его величества, сообщил об опале герцогини и герцога Мальборо. Новость весьма важная, если учесть, что герцогиня являлась воспитательницей королевы Анны, а герцог — «воспитателем» всего государства и что в Гааге он имел больший авторитет, чем «великий воспитанник»[30], а в Германии манипулировал властью императора.

— Ваше величество понимает, — обратился Арамис к Людовику, — что после такой революции новым воспитателям ничего не останется, как относиться к нам если не с симпатией, то, во всяком случае, совершенно иначе, чем их предшественник.

Так и случилось.

А в это время мадам де Нанжи вернулась из Испании. Она тоже привезла новость, но не счастливую. Умер господин де Вандом. Неожиданно для всех. В маленькой каталонской деревушке на берегу моря, куда отправился «поесть рыбки в свое удовольствие».

Вивиана снова заняла место в доме принцессы в Медоне, куда господину де Жюссаку было позволено явиться на поклон. Его возлюбленная носила траур, но в черном кисейном платье с белой отделкой и в шляпке из плиссированного крепа с откинутой назад вуалью она была еще очаровательней, чем всегда. Молодого барона Людовик назначил полковником, командиром Королевского полка, который нес почетный караул при его величестве Филиппе V в Мадриде. Барон собирался ехать в Испанию после своего венчания в церкви Медона.

Накануне церемонии, около десяти часов вечера в доме на одной из самых темных, узких и извилистых улиц квартала Муффетар, на улице Деревянной Шпаги, произошло следующее.

Во второй этаж поднялись двое — судя по одежде, чета зажиточных лавочников — и вошли в большую, тускло освещенную комнату. Слабый дрожащий свет рассеивался по потолку и отблесками плясал на полировке сундуков и пыльных складках гобелена, по стенам пробегали странные тени, словно комната была полна призраков. Набитые соломой чучела змей, сов и крокодилов выглядывали из темных углов. На столе в спиртовках горел огонь и бросал красные отблески на перегонные кубы реторты, стеклянные колбы и пробирки. Хозяйка жилища, этого логова колдуньи или лаборатории алхимика, встретила посетителей, изобразив на лице глубокое почтение.

Дама (чьи манеры выдавали солидный возраст) и ее спутник, очевидно, прибыли инкогнито. Ее лицо скрывала вуаль; мужчина, надвинув парик на брови, прятал верхнюю половину лица в букли, нижнюю — в широкие складки галстука, а на нос повесил большие очки.

О внешности и возрасте хозяйки тоже судить было трудно: вся ее фигура была скрыта черным широким одеянием, поверх которого была надета короткая мантия с капюшоном, покрывавшим даже лицо, только в прорезях горели живые, пронзительные глаза.

Женщина указала на стулья:

— Прошу вас, садитесь, мадам.

Затем она обратилась к мужчине:

— Как вас называть: сударь или монсеньор?

— Монсеньор?! — воскликнул гость, расхохотавшись. — Ну и ну! Шутите, милочка? Мы ведь всего лишь торговцы с улицы Сен-Луи-ан-Лиль и пришли просить вас раскинуть нам картишки.

— Ради чистого любопытства, впрочем, — добавила посетительница, садясь, — потому что я не очень-то верю ворожеям.

— Однако, мадам, — вкрадчивым голосом заговорила хозяйка, — ворожеи вас никогда не обманывали. Одна из них предсказала, что вы станете едва ли не королевой Франции, не так ли?

Гостья ахнула и тут же прикрыла рот рукой.

— Если вы меня узнали, — сказала она, — считаю бесполезным скрываться далее.

Подняв вуаль, она открыла свое суровое лицо.

— Да, — добавила мадам де Ментенон, — мы не скромные буржуа из Маре, мы пришли, чтобы вспомнить прошлое и заняться настоящим… Вы — дочь преступника, пораженного справедливостью Господа, и преступницы, наказанной справедливостью людей, — воспитывались в Льеже, в монастыре, где ваша мать находилась на протяжении нескольких месяцев перед арестом; с шестнадцати лет вы покинули свое убежище и отправились постигать науки, которые сделали столь печально знаменитыми ваших родителей. Затем вы побывали в Вене, Турине, Мадриде — везде, где Франция имеет врагов, — и всюду предлагали им поддержку своими «губительными» талантами.

— Я дала клятву, — Арманда де Сент-Круа скинула капюшон и явила свою тяжелую, мрачную красоту падшего ангела.

— Вы вернулись в Париж и вышли замуж за господина де Мовуазена, а затем последовали за ним в армию, — продолжала маркиза.

— Это был ваш план, монсеньор, — молодая женщина обращалась к посетителю, который мало-помалу освобождался от парика, галстука и очков.

— Конечно, конечно, — подтвердил он, — чтобы помешать успехам Вандома, а затем его…

— Вандом умер, — перебила его Арманда.

Господин дю Мэн — ибо это был именно он — состроил скорбную мину.

— Большая потеря для государства… Потеря невосполнимая!.. Но ведь несчастье случилось довольно поздно…

— Однако, ваше высочество, разве могли вы подозревать, что действия господина де Жюссака сорвут планы, так ловко проводимые в жизнь…

— А, это тот де Жюссак, который… — начал герцог, но не докончил фразу и спросил: — Кстати, вы знаете, что он завтра женится на вдове графа де Нанжи?

— Знаю, — ответила женщина холодно.

— Уверяют, что это женитьба по любви… Они подходят друг другу!.. Пара лучших… Оба во цвете лет, столь же влюбленные, сколь и одаренные милостями короля…

Арманда промолчала. Но в ее глазах застыла угроза. Господин дю Мэн посмотрел, куда она метнула две молнии… На столике с изогнутыми ножками в большой керамической вазе Бернара Палисси стоял огромный букет подснежников.

— О, посмотрите-ка, мадам, — обратился господин дю Мэн к маркизе, — какие чудесные цветы! И если их запах равен свежести…

Он сделал шаг к столику. Арманда бросилась к нему.

— Не трогайте букет! — закричала она.

Герцог отдернул руку.

— Эти подснежники послужили мне для опасного опыта, — объяснила дочь де Бренвилье. — Если вы помните душистые кожаные перчатки, которые Екатерина Медичи подарила когда-то королеве Жанне д’Альбер, не трогайте букет!

Мадам де Ментенон раздраженно прервала их разговор:

— Но мы отвлеклись… Прошу вас, продолжим беседу! Речь идет не о цветах, не о науке, не о господине де Жюссаке с его женитьбой. Речь идет о его величестве, жизни которого угрожают… Вы угрожаете, дочь казненной!

— Я?

— Разве вы не дали клятву, как только что сообщили? Одну из тех клятв, что связывает совершающих злодеяния? Одну из клятв, которую мертвые слышат в могилах?

— Это правда, — проговорила Арманда, стиснув зубы. — Это правда. Я поклялась, и моя покойная мать ждет возмездия.

— Ну так вот, — продолжала маркиза. — Если бы я послушалась только того, что диктует мне долг, то здесь, на моем месте, был бы господин де ла Рейни, а на Гревской площади судьи Горячей комнаты снова разожгли бы костер для Бренвилье… Но мне вас жаль… Жаль вашей молодости… Жаль, потому что любовь сбивает вас с пути истинного. Она же служит вам оправданием… Нет, нет, мне не по вкусу страшный конец: ужасные муки, бесчестье эшафота, крики толпы, рука палача, костер, пожирающий это прекрасное тело, пепел, развеянный по ветру…

— О, моя бедная мать! — глухо зарыдала Арманда. — Бедная моя мать! — Она побледнела и замерла. Под дрожащими веками вспыхивало и гасло голубоватое пламя — так горят глаза хищников в ночи.

Маркиза и господин дю Мэн обменялись быстрыми взглядами. Мадам де Ментенон была довольна произведенным эффектом. Театрально запрокинув голову, она тяжело вздохнула и снова принялась за дело:

— Впрочем, достойно ли вас такое злопамятство, такая месть? Нужно ли толкать в яму несчастного, который и так едва удерживается на ее краю? И не желает ли он сам покинуть сегодня эту землю, где завтра его ждут, быть может, новые горести? Смерть отняла у него старшего сына… Может быть, ждет она и господина дофина, здоровье которого — увы! — оставляет желать лучшего… Не коснулась ли она и колыбели двоих детей, единственной радости, единственного утешения, последней надежды старика, уже и без того истерзанного страданиями?.. И вот он, одинокий, стоит среди гробов… Побежденный старостью, раздавленный печалями, лишенный сил, он едва уже выносит тяжесть короны и удары судьбы?.. Поистине: если уж суждена такая жизнь, я бы лучше просила Небо ниспослать ему то, чего жаждет ваша ненасытная мстительность, и отозвать его с этого света, где он был так сурово и, быть может, справедливо наказан за совершенные ошибки!..

Арманда слушала, опустив глаза. Она не шевелилась, но внутренне вздрагивала всем телом. Маркиза умолкла. Дочь де Бренвилье подняла голову, лицо ее снова обрело живые краски. Она пристально посмотрела в глаза собеседницы.

— Довольно! — сказала она. — Я поняла.

Это было произнесено таким тоном, что мадам де Ментенон и господин дю Мэн, несмотря на всю власть, которую они имели над этой женщиной, не смогли совладать с дрожью.

— А! — прошептала маркиза. — Поняли…

— Вот что вам внушила забота о жизни дорогого существа, — процедила Арманда. И добавила без тени иронии: — Вам хватило красноречия и душевного благородства.

Мадам де Ментенон, почувствовав, что покраснела, слегка нахмурила брови, и заглянула своим инквизиторским взглядом в самые глаза Арманды, но ничего более в них не прочла.

— Я много раз говорила себе слова, подобные вашим, — продолжала дочь де Бренвилье. — Жизнь короля будет сохранена.

— Обещаете это перед Богом? — спросила маркиза торжественно.

— Да, обещаю. Вы сумели убедить меня, да и картину Гревской площади представили весьма живописно.

— В добрый час! — воскликнул господин дю Мэн. — Примите мое восхищение, дорогая мадам де Мовуазен. Мы были уверены в вашем здравомыслии, иначе бы не пришли сюда!

Наступила тишина, и в этой немой сцене, хладнокровно глядя друг другу в глаза, все трое вполне проявили свой комедийный талант.

— Но скажите, — осведомилась Арманда, — мне позволено будет остаться в Париже?

— Да, с одной оговоркой, что его величеству ничего не угрожает.

— Повторяю, мадам, что у его величества не будет никакого повода опасаться меня.

— Принимаю это к сведению, но только имейте в виду, что мы будем настороже.

Посетительница встала. Хозяйка квартиры крикнула:

— Зоппи!

На пороге появился скрюченный человечек.

— Посветите! — приказала Арманда.

Пока маркиза приводила в порядок свою вуаль, господин дю Мэн подошел к хозяйке.

— Наверное, — спросил он, — конец бедного герцога Вандомского был таким же неожиданным и быстрым, сколь страшным и мучительным?

— Ваше высочество, спросите у Зоппи…

— У Зоппи? — удивился герцог, смерив маленького человечка взглядом.

— Он только на минуту взял на себя обязанности комнатного слуги, чтобы войти к победителю при Вила-Висозе…

По лицу господина дю Мэна скользнула едва заметная улыбка:

— Так-так… Рыба, несварение желудка, комнатный слуга… Выходит, наш бедолага просто не мог этого избежать. — Потом со скорбным выражением лица спросил: — А несчастный господин де Мовуазен, как я слышал, был рассечен этим хвастуном де Жюссаком?

— Да, — бесстрастно ответила вдова де Мовуазена. Герцог понимающе кивнул.

— Думаю, — сказал он, — вы этого не забудете.

— Вы о господине де Жюссаке?.. О, не сомневайтесь… Я никогда ничего не забываю, ваше высочество. — И ее взгляд снова скользнул по букету подснежников.

— Сударь, я жду вас, — позвала маркиза.

— Иду, мадам…

Посетители вышли. У крыльца стояла карета с крытым верхом, без герба и вензеля. Кучер и лакей, оба в темном, стояли у дверей. Мадам де Ментенон и ее спутник устроились на подушках.

— Дорогое мое дитя, — изрекла маркиза, — полагаю, что нам не избежать регентства.

— Согласен, дорогая матушка, — отвечал тот, придвинувшись ближе. — Главное, чтобы оно не оказалось в чужих руках.

III

В МЕДОНЕ

Представьте себе комнату: паркет покрыт пушистым и мягким ковром из Смирны, стены словно растворяются под обоями, являющими одну из тех прелестных и модных в то время идиллий Сегре[31], большие окна смотрят в цветущий парк. Огромное венецианское зеркало в черной черепаховой оправе с позолоченной чеканкой из ажурной меди располагается над украшенным орнаментом и инкрустацией столиком, где выстроился целый полк кувшинчиков, серебряных вазочек, блюдец, коробочек, флаконов из серебра, фарфора и хрусталя, которые обычно составляют арсенал женщины и являются как бы частью ее самой.

Добавим, что мебель, кокетливая и претенциозная, была завешана салфетками всех сортов, заставлена безделушками и дешевыми украшениями, необходимыми и в меру и даже в излишке, которые, как сказал поэт того времени, образуют «рыцарские доспехи, в которые облекается красота, чтобы дать бой нашим сердцам».

Эта комната служила гардеробной, так сказать, «рабочей» комнатой жены дофина, пожелавшей, чтобы здесь в ее присутствии наряжали невесту Вивиану де Шато-Лансон. В связи с трауром платье было выбрано, впрочем, довольно простое, несмотря на отчаянные протесты принцессы.

— Но, мадам, подумайте, ведь я вдова, — твердила будущая баронесса де Жюссак в ответ на уговоры своей слишком легкомысленной госпожи.

— Пусть, но ты была супругой так недолго, так недолго… Совсем ничего!.. К тому же, если верить твоим признаниям…

— Мадам!..

— Для тебя никаких «мадам», моя дорогая!.. Вырядиться в ливрею с плерезами на пороге своего счастья… Нелепо, не правда ли, дамы?

Все подтвердили:

— Да, действительно.

А мадам де Лавриер, «первая дама» герцогини, добавила убежденно:

— Что меня поражает, так это то, насколько просто отказываются от свободы, хотя Небо показало себя достаточно милосердным и согласилось ее вернуть. Знаете, что я вам скажу? Мне вдова, вновь спешащая замуж, всегда казалась женщиной, только что выпавшей из кареты и снова в нее садящейся.

— И все-таки, — возразила мадемуазель де Гурвиль, — надо же снова отправляться в путь.

— Согласна, но к чему спешить? Лучше это сделать как можно позднее.

— Кто спорит, — возразила герцогиня Бургундская, — что замужество — тяжелые цепи. — И добавила с улыбкой: — Такие тяжелые, что их делят иногда на троих, чтобы легче было нести.

Миниатюрная мадам де Фьенн, прозванная «дворцовой чумой», из-за того, что не боялась вышучивать даже короля, принцев и их фаворитов, наклонилась к уху не менее язвительной мадемуазель де Шавиньи:

— Ну-ну. На троих! А может, на четверых… Или на пятерых… Сосчитаем: Молеврие, Нанжи, Фронсак… Не говоря о случайных!

— Этот Фронсак очень дерзкий, — прошептала де Шавиньи, которая кое-что знала.

— Да, — вздохнула ее собеседница. — Он был отставлен ее светлостью и не дошел до цели. — И добавила еще тише: — Что вы хотите? Любовь господина дофина очень похожа на любовь его царственного деда: и тот и другой со странностями.

Вивиана не слушала, да и не слышала всего того, что говорилось вокруг. Она была погружена в мысли о своем счастье. Исполнялась мечта молодой женщины. Чистая, светлая радость отделяла ее от всего мира и трепетала в каждом движении и в ее улыбке.

И вдруг послышался звук, как будто кто-то скребся в дверь.

— Посмотрите, Франсинетта, кто там, — сказала герцогиня Бургундская одной из своих горничных, прикалывавших вуаль новобрачной.

Мадемуазель Франсинетта вернулась через минуту:

— Мадам, пришел человек от господина де Жюссака.

— О, пригласите, пригласите, — вскричала Вивиана. И тотчас же, спохватилась и посмотрела на принцессу: — Если, конечно, ваше высочество позволит…

— Наше высочество здесь не повелевает сегодня, — весело сказала ее госпожа. — Не ты ли сейчас наша королева, самая красивая и счастливая в этом доме?

Камеристка ввела маленького человечка, черного и сморщенного, как чернослив, чьи поклоны напоминали кувырки.

— Вы служите господину де Жюссаку? — спросила его Вивиана.

— Да, мадам, — ответил гомункулус, пытаясь придать пристойное выражение своей злой и хитрой физиономии.

— Давно ли?

— С тех пор как вернулся из Испании, где служил господину де Вандому. — И, подавая ей шкатулку, произнес: — Мадам, господин барон поручил мне передать вам эту вещь и предупредить, что подарок всего на несколько минут предшествует ему самому.

Затем, не мешкая ни секунды, ретировался к двери и ловко улизнул с теми же причудливыми поклонами.

— Вот уж поистине слуга, которого трудно назвать привлекательным, — обратилась мадам де Лавриер к мадемуазель де Шавиньи.

— Да уж, прямо скажем, — ответила та смеясь, — как по пословице: Каков хозяин, таков и слуга.

Вивиана между тем раскрыла сандаловую шкатулку, обитую внутри белым атласом. В ней лежал большой букет подснежников.

— Ах, какой букет!.. Мой свадебный букет!.. — радостно воскликнула молодая женщина.

Вивиана вставила букет за пояс. Но герцогиня Бургундская сказала:

— Подожди, подожди, моя дорогая. Я не переживу, если господин де Жюссак захватит мои привилегии… Дополни-ка свой наряд вот этими цветами… Право, они ничуть не хуже! — И она позвала гувернантку:

— Франсинетта, розы!

Камеристка принесла охапку великолепных белых роз, которые, словно пояс, скрепляли превосходной работы браслет из драгоценных камней.

Герцогиня вложила цветы в руки Вивианы.

— Я хочу, — продолжала она, — чтобы они украшали тебя сегодня. Сохрани этот подарок на память о подруге, которая любит тебя нежно и преданно… — Она привлекла к себе прекрасную невесту и прошептала, целуя: — В память об услуге, которую ты мне оказала когда-то… Я не забыла улицу Сен-Медерик… И если это будет зависеть только от меня, я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

— Мадам, о мадам, как вы добры! — воскликнула Вивиана.

Глаза его были полны слез, щеки стали белее нежных роз, трепетавших в ее руках. Она была так счастлива и в порыве радости не заметила, как букет подснежников выскользнул из-за пояса и упал на ковер.

Мадемуазель Франсинетта подняла его.

— Дайте их мне! — сказала герцогиня. — Ах, как свежи!

Она с наслаждением вдыхала их аромат.

Потом положила букет за корсаж, чем, по всеобщему утверждению, оказала слишком большую честь для столь скромных цветочков.

Между тем объявили о Данжо. Этот дворянин из свиты принцессы предупредил ее, что в залах уже собрались приглашенные, многочисленная и блистательная публика, прибыл господин дю Мэн и экипажи короля замечены на высотах Сен-Клу.

— Ты готова, милая? — спросила герцогиня Бургундская Вивиану.

Невеста, улыбаясь, кивнула. И все поднялись и отправились в зал.

Во Франции и главным образом в Париже каждый день и чуть ли не каждую минуту существует своя натянутая струна, и если ее случайно задеть, то она заставляет звучать публичное любопытство. Этой струной может быть мужчина или женщина, событие или вещь. В то время такой струной были победа и победители у Вила-Висозы. Элион прославился как герой, судите сами, стал ли барон объектом внимания и всеобщих симпатий.

В Париже, конечно же, народ охотно воздал господину де Жюссаку высшие почести. В Медоне придворные мужи удовлетворились надоедливыми комплиментами, предупредительностью и вопросами, а дамы строили ему глазки и завидовали Вивиане де Шато-Лансон, которая, сперва вышла замуж за прекрасного Нанжи, а теперь собиралась обвенчаться с героем, пользующимся всеобщей любовью и восхищением.

Что касается герцога д’Аламеды, то король не упускал ни малейшей возможности выразить ему признательность и почтение. Мадам де Ментенон, чтобы понравиться Арамису, расточала притворные ласки и прохладно выражала восторг, а герцог дю Мэн и граф Тулузский, как и герцоги Бургундский и Орлеанский, соперничали между собой в сердечности к нему. Вообразите, с каким восторгом все это выслушивалось и подхватывалось толпой, как взлелеян и обласкан он был!.. Казалось, все только и ждали благоприятного момента, чтобы выказать ему свое восхищение. Бывший мушкетер принимал все это с достоинством, но скептически.

Элион же не скрывал своего упоения. Но в данный момент он желал только одного: появления той, которая должна была стать его супругой, и всем остальным отвечал невпопад, не спуская жадного взора с двери.

Господин дю Мэн сразу же бросил настороженный взгляд на герцога д’ Аламеду, который тихо беседовал с господином де ла Рейни.

— Итак, — спрашивал экс-мушкетер, — эта женщина из Мадрида с преступными намерениями, о которой я вам сообщал, осмелилась вернуться в Париж после того, что совершила в лагере генерала де Вандома? Да еще открыла лавочку колдовских снадобий на улице Деревянной Шпаги! Одна вывеска чего стоит! И как эта дама еще не в Шатле?

Генерал-лейтенант, казалось, смутился.

— Господи! — ответил он. — Кажется, эта мерзавка имеет могучих покровителей. Боюсь, не мадам ли это Ментенон и господин дю Мэн? Если верить моим агентам, маркиза и граф нередко навещают ее.

Герцог подошел к беседующим.

Те поднялись, чтобы его приветствовать.

— Простите, что помешал, господа, — сказал он благодушно. — Вы заняты беседой…

— Да, сударь, мы с господином де ла Рейни говорили о дочери Бренвилье… — ответил Арамис прямо.

Господин дю Мэн сделал вид, что крайне удивлен.

— О дочери Бренвилье?! По правде сказать, я не знал, что эта бестия — подходящий предмет для разговора.

Бывший мушкетер, глядя ему прямо в глаза, сказал:

— У дочери Бренвилье, говорят, на улице Деревянной Шпаги бывает множество людей знатного происхождения…

Но бывший ученик вдовы Скаррона был явно не из тех, кого можно застать врасплох. Он притворился весьма удивленным.

— Улица Деревянной Шпаги, говорите вы? Мы с мадам де Ментенон ходили вчера посоветоваться с ворожеей, которая живет там… Ради любопытства и от безделья, право… Гадалка раскинула карты, и мы узнали множество интересных вещей… — И добавил, пристально глядя на собеседника: — Между прочим, и то, что выступившие против нас достигнут успеха только ценой собственной жизни. — Затем непринужденным тоном закончил: — Дьявольщина! Нас, оказывается, подозревают в связях с потомством знаменитой отравительницы!

В этот момент в пестрой толпе гостей, гулявших по залам, началось волнение. Все разговоры смолкли, и взгляды устремились к дверям приемной, куда вела центральная лестница дворца.

Жена дофина вышла из своих апартаментов. Герцог Бургундский подал ей руку. За ними следовала Вивиана, опираясь на руку Данжо. А позади летел пчелиный рой статс-дам, непрерывно жужжащих и жалящих.

Господин дю Мэн нетерпеливо принялся искать глазами невесту Элиона. Наконец он увидел ее. Она несла в руках букет белых роз, подаренных принцессой. Сын де Монтеспан пытался совладать с собой, но все-таки не смог полнее скрыть разочарования на своем лице. В следующее мгновение он перевел взгляд на герцогиню Бургундскую и вскрикнул от неожиданности. Он не спеша подошел к принцессе, стараясь сохранить на губах слащавую улыбку, но внимательный наблюдатель мог бы поклясться, что господин дю Мэн изменился в лице.

Кончиком пальца граф указал на букет подснежников, украшавший глубокий вырез платья герцогини.

— Право, моя дорогая племянница, эти цветы, конечно же, не будут жаловаться на свое соседство. Кажется, в Медоне не под снегом, а на снегу цветут подснежники.

— Черт возьми! Дядюшка в высшей степени галантен… И в такой же степени шутник… Если бы бывшая гувернантка слышала вас…

— Подснежники весьма редки в это время года, и потому, я думаю, они попали к вам прямо из Пармы.

— Не знаю, это подарок.

— Держу пари, что от его преосвященства.

— И проиграете. Цветы мне подарил один из влюбленных кавалеров.

Герцог Бургундский резко нахмурил брови.

— Ну-ну, гадкий ревнивец, что вы надулись? — улыбнулась супругу герцогиня. — Нет никаких оснований злиться… Букет только что принесли от нашего жениха…

— От господина де Жюссака? — растерянно спросил принц.

— От моего крестника? — повторил Арамис, который с грехом пополам пробрался к принцу и принцессе, чтобы поклониться.

— Боже мой, ну конечно, и я смиренно признаюсь, что подснежники предназначались не мне. Господин де Жюссак прислал их нашей дорогой Вивиане. А я подарила ей розы, и этот букетик взяла себе…

— Понимаю, — пробормотал дофин, и казалось успокоился.

— Все ясно, — кивнул господин дю Мэн и поджал губы.

Молодая женщина повернулась к нему и весело сказала:

— Если эти цветы вам так понравились, дорогой дядя, мы готовы разделить их с вами.

И она собралась отделить их от корсажа, но герцог быстро остановил ее:

— Не надо, не надо, племянница! Букет хорош на своем месте. Не трогайте его!

В это время будущие супруги выражали свою любовь просто и открыто. Крестник Арамиса подлетел к Вивиане и увлек ее к окну, чем вызвал возмущение женской половины общества.

— Позор! Это переходит все границы! — заявила с оскорбленным видом мадам де Лавриер.

— Послушайте! — прошипела мадемуазель де Шавиньи, закрывая лицо вуалью. — Они что, собираются проглотить друг друга?

А мадам де Фьенн отчеканила:

— Что вы хотите, моя дорогая? Провинциалки и солдаты полностью лишены чувства приличия.

Колокольный звон прервал пение оскорбленного целомудрия. Приходская церковь Медона звонила во все колокола.

Данжо склонился к их высочествам.

— Карета его величества уже спускается с косогора.

— Пойдемте встречать, мадам, — сказал дофин, предлагая жене руку.

Но та стояла неподвижно. Она побледнела, лицо ее исказилось невыносимым страданием.

— Что с вами? — воскликнул герцог Бургундский в тревоге.

Принцесса не ответила. Она зашаталась и вытянула руку, ища опоры. Вивиана подбежала к своей госпоже и старалась поддержать ее.

Все общество вмиг было охвачено волнением.

Господин дю Мэн отступил на шаг, лицо его стало необычайно бледным. Арамис не терял его из виду.

— Мадам в обмороке!.. Врача!.. Быстрее врача! — повторял дофин, весь дрожа.

Жалко было глядеть на несчастного принца. Бедняга стоял на коленях перед креслом, куда усадили его жену, и плакал горючими слезами, ломая руки. Та, которая была ему так дорога, услышала эти рыдания и вздохнула очень глубоко, как тонущий, волею Провидения выброшенный из воды. И среди мертвой тишины, когда все затаили дыхание, она сказала:

— Не надо врача. Не стоит. Я чувствую себя лучше.

Краска снова появилась на ее щеках, глаза заблестели, и принцесса задышала спокойнее.

— Боже мой, что же это было? — спросил муж, все еще дрожа.

Герцогиня показала на грудь.

— Боль, ужасная боль тут, в сердце… Мне показалось, что это конец… Но теперь все прошло… Я чувствую себя совсем здоровой…

Ее любили при дворе и в городе, эту добрую принцессу. Ее любили даже за чудачества, которым она предавалась с такой великолепной беззаботностью, любили за веселый нрав, остроумие, жизнерадостную стойкость ко всем испытаниям, за ум и простоту, за неисчерпаемое милосердие. И только что она едва не исчезла, подобно тому, как затухает на небосклоне падающая звезда…

Но вот герцогиня встала, и по залу разнесся всеобщий вздох облегчения.

В это время с улицы донесся гул голосов, это крестьяне приветствовали королевскую карету.

— Спасибо, моя дорогая, — сказала герцогиня Вивиане. — Иди же, догоняй жениха. — Затем, принимая руку дофина, произнесла: — Нельзя заставлять его величество ждать.

Увидев бледное лицо и заплаканные глаза супруга, жалкого, взволнованного и напуганного одной лишь мыслью о том, что потеряет ее, принцесса сердечным и нежным голосом сказала:

— Ну-ну, успокойтесь, мой друг… Вы лучший из мужчин… И я, право, очень сожалею, что причинила вам сейчас такое горе.

Вивиана и Элион стали супругами. Только что закончилась церемония бракосочетания. Людовик XIV присутствовал на ней, как всегда сосредоточенный и серьезный. Убедившись, что его высокого присутствия было достаточно, он отправился в Версаль под громкие крики народа, всегда жадного до подобных зрелищ.

Блистающий великолепием поток приглашенных струился из маленькой церкви Медона, словно сверкающая на солнце река, и толпы зевак следили за этим торжественным шествием.

Крестник Арамиса и его молодая жена шли, держась под руки. Безмятежные их лица светились чистотой и радостью, сердца пели гимн благодарности Богу.

За новобрачными шли дофин и его супруга в окружении дам и кавалеров их дома, господин дю Мэн с испуганным блуждающим взглядом, далее — герцог д’Аламеда, который, глядя на эту пару, сиявшую юностью и любовью, уже подумал: «Я буду крестным отцом их детей».

Когда барон и новоиспеченная баронесса де Жюссак приготовились проститься с благородным обществом, чтобы сесть в карету и отправиться в Сен-Жермен, в маленький особняк, который снял для них Арамис, вдруг раздался страшный, душераздирающий крик.

Кричала жена дофина. Она остановилась на ступенях церкви и обеими руками схватилась за грудь.

— Помогите!.. Задыхаюсь!..

Дофин успел подхватить ее. Глаза принцессы потухли, из горла вырвался хриплый крик и она лишилась чувств.

Присутствующие в смятении зашумели, поднялась суета. У господина дю Мэна виски под буклями парика покрылись каплями пота. Арамис оперся на плечо Элиона и бесстрастно наблюдал за всем происходящим.

Вивиана побежала к принцессе.

— Госпожа!.. Моя дорогая госпожа!..

Лицо несчастной герцогини исказилось, лоб и щеки покрылись красными пятнами, все тело сотрясали судороги.

— Боже, — прошептала она, раздирая корсаж, — смилуйся надо мной!..

Все застыли в оцепенении. Воцарилась зловещая тишина. Принцесса умирала, Вивиана в отчаянии закрыла лицо руками, герцог Бургундский, крепко сжимая любимую в объятьях, шатался и, казалось, вот-вот упадет в обморок.

— Унесите меня!.. Унесите меня отсюда!.. — еле слышно прошептала принцесса.

Увидев Вивиану в смутном свете сквозь веки, уже полузакрытые ангелом смерти, она притянула подругу к себе.

— Прости мне зло, малышка… Поплачь обо мне и помолись… — Затем отстранила ее: — Теперь иди… Оставь меня… Будь счастлива!

— О мадам, я вас не покину! — закричала баронесса не своим голосом и разразилась рыданиями.

Умирающая нежно оттолкнула ее и попыталась улыбнуться, но только судорога пробежала по ее лицу.

— Ты мне не принадлежишь больше… Ты принадлежишь мужу… Еще раз прошу тебя — иди. Я так хочу, — сказала она.

— Сударь, уведите вашу жену, — сказал дофин Элиону. — Такова воля принцессы.

Барон подчинился. Он увлек за собой рыдающую Вивиану. Герцогиня Бургундская больше не говорила. Она закрыла глаза и от боли стиснула зубы: все тело ее содрогалось. Принцессу уложили на носилки. Дофин брел позади, его поддерживали под руки двое дворян. Принц захлебывался слезами и непрестанно шептал что-то, будто молился. За ним тянулся траурный кортеж, состоящий из членов королевской семьи, к которому присоединился весь народ Медона, нежно любивший свою благодетельницу.

Господин дю Мэн и Арамис остались одни у входа в церковь. Первый был похож на привидение. Бескровный и немой, он сжал челюсти, пытаясь унять дрожь. Ноги его подкашивались, дыхание прерывалось. Казалось, герцог забыл, что его ждут люди, он стоял и глядел на мостовую со страхом и отвращением. Минуту назад здесь пронесли носилки с принцессой, и несчастная, мучимая спазмами, сбросила с корсажа букет подснежников. Цветы приковали взгляд господина дю Мэна. Герцог поднял было ногу, чтобы раздавить их, но Арамис нагнулся — и подснежники оказались в его руке.

— Что вы делаете? — крикнул герцог хриплым голосом.

— Как видит ваше высочество, поднимаю эти цветы.

— И что вы собираетесь с ними делать?

— Испробовать на себе, — спокойно ответил старый сеньор, — чтобы узнать, по какой причине погибает герцогиня Бургундская.

IV

КОРОЛЕВСКИЙ ТРАУР

Не будем описывать счастье Элиона и Вивианы. Его описать невозможно. И разве не сказал великий поэт, что на пороге алькова новобрачных стоит ангел, улыбаясь и приложив палец к губам?

Эти души полны были прежнего очарования. Все прошлые невзгоды Элиона и Вивианы растворились в нынешнем их опьянении безмятежностью. Все печали развеялись, и наступили драгоценные часы счастья, которым, казалось, не будет конца.

Единственное, что омрачало радость, — это трагедия в Медоне. Правда, господин д’Аламеда сообщил, что болезнь ее высочества, кажется, проходит, и появилась надежда, что все обойдется. Действительно, на другой день после первого приступа герцогиня смогла встать и, хотя была еще слаба, провела день как обычно.

Однако старик не сказал супругам, что последующие приступы этой странной болезни были сильнее прежних и повторялись чаще и что герцогиня после приступов, впадала в оцепенение, ослаблявшее ее умственные способности. Наконец, что она исповедалась, соборовалась и, причастившись, попросила, чтобы ей прочли заупокойную молитву.

Нужно сказать, что бывший мушкетер все чаще замечал, что не узнает себя. Тот, кто до сего времени уважал лишь культ собственных интересов и собственной персоны, мало-помалу все более чувствовал себя во власти двух сердец, привязанность к ним переполняла его и дарила вторую молодость, возвращала его в былые времена, в эпоху приключений, самоотверженности и героизма.

Для Арамиса в Жюссаке словно ожили три ушедших товарища: д’Артаньян, Атос и Портос, и кончилось тем, что названный крестник действительно стал ему сыном. Очаровательная Вивиана тоже волновала старика, и он с удивлением заметил, как нежность, постепенно заполняя его сердце, изживает его закоренелый эгоизм. «Черт возьми! — говорил себе герцог с досадой. — Я, оказывается, люблю этих детей, я слаб, я добр, я глуп… Господи, неужели старею?»

Осиротевший Королевский полк не мог долго оставаться без командира. Барон получил приказ Поншартрена отправляться в Испанию и принять командование. Разумеется, Элион увозил с собой в Мадрид молодую жену.

Арамис тоже мечтал вернуться в Испанию, куда его призывали интересы Общества Иисуса, совпадавшие с его собственными.

Перед отъездом все трое получили аудиенцию короля. Он принял господина д’Аламеду и молодую чету в своем кабинете, сидя за столом золоченой бронзы, покрытым бархатной голубой скатертью, украшенной серебряными геральдическими лилиями, которая еще носила следы кулаков Лувуа, оставленных в пылу воинственных споров. Свидание ограничилось обычной вежливостью. Людовик был мрачен и еле сдерживал раздражение, догадываясь, что от него что-то скрывают, — а скрывали от монарха отчаяние его внука, — и каждую минуту глазами вопрошал мадам де Ментенон, которая, на своем привычном месте, склоняла голову над вышиванием.

Визитеры поклонились монарху в последний раз, и вдруг дворец огласил страшный душераздирающий крик.

Людовик вздрогнул, маркиза заволновалась, Арамис посмотрел на Элиона, тот ответил ему тревожным взглядом, а Вивиана, охваченная ужасом, задрожала.

Двери королевского кабинета отворились, и, презрев церемониал, оттолкнув Бриссака и Кавуа, герцог Бургундский бросился к деду.

Никогда, наверное, боль так страшно не искажала лицо человека. Всклокоченный, с распухшими глазами, мокрым от слез лицом, разрывая на себе одежду и колотя воздух руками, спотыкаясь и задыхаясь от рыданий, несчастный рухнул к ногам Людовика XIV:

— Умерла!.. Умерла, сир!.. Она умерла!..

Король вскочил.

— Умерла?.. Герцогиня?..

— Да, сир… Сейчас… В Медоне!..

На крик со всего дворца сбегались придворные. Галерея и приемная были переполнены, и толпа ринулась в растворенные двери прямо за герцогом. Бледные испуганные лица глядели на великого дофина. Принцесса никому не причиняла ни зла, ни боли. Ее любили все, и в эту скорбную минуту двор наполнился плачем.

Врачи, лечившие ее высочество, Фагон, Марешаль и Буден, вошли вслед за герцогом и, убитые горем, держались в уголке. Граф Тулузский и герцог дю Мэн тоже поспешили явиться. Первый, по натуре простой и добрый, растерянно озирался по сторонам и тяжело глотал слезы. Второй силился казаться огорченным, как того требовали обстоятельства.

Вивиана плакала, прижимаясь к плечу Элиона. У молодого капитана в глазах дрожали слезы. Арамис сказал потом, что не чувствовал такой скорби со смерти Портоса. Герцог Бургундский лежал распростертый, если можно так выразиться, у ног властелина. Людовик снова опустился в кресло.

— Сын мой, встаньте, — произнес он не своим голосом. — Принц должен уметь противостоять ударам судьбы. Я ведь тоже потерял любимого отца.

Мадам де Ментенон добавила:

— Ваше высочество, у вас дети. Поберегите себя для них.

— О мадам, — горестно ответил дофин, — их воспитают без меня. А мне больше нечего делать на этой земле.

— Ошибаетесь, сударь, вы должны царствовать, — возразил король сурово.

Принц тряхнул головой.

— Царствовать, сир… Вы же сами не верите, что я смогу пережить ту, за которую молил Бога, как никогда, ни за кого… Ту, которой в последнем поцелуе хотел вдохнуть свою жизнь и принять ее смерть. — И пророчески произнес: — Нет-нет, не пройдет и недели, как я буду лежать рядом с ней в могиле.

Дофин поднялся, пошел, шатаясь, и повалился в кресло.

Людовик нахмурил брови. Конечно, смерть этой милой женщины, к которой монарх был так привязан, которая была последней радостью, последним лучом солнца, гревшим старость властелина, разрывала его душу. И все-таки он был глубоко оскорблен тем, что кто-то мог сесть, не дожидаясь его приглашения. Хотя внук совершил это в приступе отчаяния, но все-таки гордый король был задет нарушением этикета. Однако он и сам почувствовал, насколько это раздражение неуместно.

— Ну так что, господа, — обратился монарх к врачам, — ваше искусство оказалось бессильным?

— Увы, сир! — ответил Фагон. — Странная природа недуга расстроила все наши усилия и привела науку в замешательство.

Марешаль не осмелился сознаться, что у изголовья больной все трое просто стали в тупик.

— Симптомы такие необычные…

— Одним словом, — заключил Буден, взволнованный до крайности, — только вскрытие может определить…

Герцог Бургундский остановил его свирепым взглядом.

— Пока я жив, никто не прикоснется к моей дорогой покойнице.

— А между тем, — возразила мадам де Ментенон, — в высшей степени важно знать, какая болезнь погубила бедную принцессу.

Людовик утвердительно кивнул. Арамис подошел к королю.

— Думаю, — тихо произнес он, — я могу сообщить вашему величеству сведения, которые его весьма заинтересуют.

— Вы, сударь?

— Да, сир, только…

— Только?..

Бывший мушкетер сказал шепотом:

— Чтобы я сделал это, оставьте здесь только родственников.

— Конечно, конечно. Я готов…

— Простите, — продолжал старый сеньор, — еще я хотел бы, чтобы ваше величество разрешили господину де ла Рейни присутствовать при этом сообщении.

— Где господин де ла Рейни? — возвысил голос монарх.

— Я здесь, сир, — ответил генерал-лейтенант, выходя из толпы придворных.

Король сделал ему знак подойти. Потом дал указание де Бриссаку закрыть двери и очистить приемную и галерею.

Монарх повернулся к герцогу д’Аламеде:

— Теперь говорите, сударь, мы слушаем вас очень внимательно.

Слушали действительно внимательно: герцог Бургундский буквально навис, да позволено нам будет так выразиться, над бывшим мушкетером, мадам де Ментенон и господин дю Мэн прятали беспокойство под видом пренебрежительной недоверчивости, остальные слушали в крайней степени любопытства, возбуждения и участия.

— Позволит ли мне ваше величество, — продолжал Арамис, — сначала коснуться тяжелых воспоминаний?

— Каких, сударь?

— Они касаются Генриетты Английской.

— Моей невестки?

— Помнит ли государь обстоятельства смерти несчастной принцессы?

Людовик вздрогнул.

— Почему вы задаете мне этот вопрос? — спросил он.

— Потому что таинственная болезнь, только что унесшая жену вашего внука, точно такая же, как та, которая — вот уже почти как тридцать два года — погубила мадам Генриетту.

— Яд! — прошептал государь, бледнея.

— Да, сир, яд.

— Вы полагаете?

— Не полагаю — я уверен. Уверен, что ее высочество умерла, вдохнув аромат подснежников, в день свадьбы господина де Жюссака. Уверен, что букет подвергся обработке ядом, подобно той, какой подверг флорентиец Рене пару перчаток, подаренных некогда матерью Карла IX матери Беарнца.

Мадам де Ментенон саркастически улыбнулась.

— Поистине, — сказала она, — господин д’Аламеда на все руки мастер: вчера военный и дипломат, сегодня ученый-химик…

— Что же вы хотите, мадам? — невозмутимо ответил Арамис. — Глава Общества Иисуса должен быть знаком с ядами, если не желает вслед за своими предшественниками присоединиться к праотцам раньше времени.

Откровение старого сеньора, казалось, поразило Людовика. Наступила тревожная тишина. Господин дю Мэн первый нарушил ее.

— Но кому нужно было, — произнес он вкрадчивым голосом, — избавиться от несчастной герцогини?

Дофин, погруженный в свое горе, вдруг поднял голову.

— Кому? — подхватил несчастный муж. — Не знаю… Но я знаю, от кого прибыли цветы смерти!..

Он указал рукой на Элиона.

— От меня?! — вскочил молодой человек.

— От него?! — повторила Вивиана и обняла барона, как бы заслоняя его от обвинения.

— От него?! — воскликнули в свою очередь король и его домочадцы.

Герцог Бургундский продолжал:

— Да-да, это он прислал роковой букет… Герцогиня сама сказала об этом достаточно громко. И все могли слышать. Вы были там, господин дю Мэн… И вы тоже, господин д’Аламеда. — Он сделал шаг к Вивиане. — И вы тоже, мадам!

— И я тоже, — ответила молодая женщина решительно. — Я слышала… Но еще я слышала, как моя бедная госпожа говорила, что цветы предназначались мне и что она заменила их другими. Не правда ли, господа? Не так ли, монсеньор?

— Так, — произнесли одновременно Арамис и де ла Рейни.

Господин дю Мэн кивнул.

А Элион между тем силился осмыслить услышанное.

— Так вот оно что! — сказал он наконец. — Пусть простит мне его величество, но кто здесь сошел с ума?.. Что ж, выходит, что я послал отравленные цветы женщине, на которой решил жениться!.. Я хотел убить ту, которую люблю больше всего на свете!.. Ту, которой отдал бы всю жизнь до последнего вздоха и всю кровь до последней капли! — Барон нежно обнял молодую женщину. — Ведь вы не верите в это, дорогая? — Он прижал ее к груди. — Если бы во мне зрела эта дьявольская мысль, если бы готовилось ужасное преступление, разве мог бы я прижимать к сердцу ту, которая должна была стать моей жертвой, не боясь, что Господь в наказание остановит мое сердце вместе с тем, которое я хотел бы погубить?

В ответ Вивиана обвила руками его шею и прошептала, улыбнувшись:

— Вы и самый благородный, и самый честный.

— Впрочем, — продолжал Элион, — что это за история с букетом?.. Ума не приложу, ей-богу… Я ведь ничего не посылал…

— Как?! — воскликнула его жена удивленно. — Эти цветы я получила от вашего имени…

— Какие цветы?

— Да те, что принес слуга…

— Слуга?

— Ну да, в шкатулке, обитой белым атласом.

— Ничего не понимаю… Какая шкатулка?..

— Да та, что мне передали от вас…

Крестник Арамиса в отчаянии схватился за голову.

— О дьявольщина! Проклятье! С ума можно сойти! У меня никогда не было слуги!.. И никогда не было шкатулки!.. Я никогда никому не поручал передать вам цветы… Конечно, должен был бы это сделать, но, простите, дорогая, так и не сделал… Мысли о счастье заставили меня забыть обо всем на свете!

Была такая искренность в смятении честного юноши, что все мгновенно поверили в его невиновность. Людовик спросил Вивиану:

— Мадам, вы можете достоверно описать того, кто принес букет?

— О да, сир. Это был человек маленького роста, худой и желтый, одетый в черное, как писарь…

Элион ударил себя по лбу.

— Постойте!.. Постойте!.. У него темные волосы, не правда ли? Худой настолько, что только кожа да кости?

— В самом деле…

— Очень потертый… Физиономия плута… Взгляд скользкий…

— Да-да…

— Иностранный акцент…

— Итальянский, если не ошибаюсь…

— Понял!.. Считайте, что он в наших руках!.. Это Зоппи!

— Кто такой Зоппи? — спросил король.

— Сир, это слуга некой Арманды де Сент-Круа…

— О которой я только что имел честь говорить вашему величеству, — сказал Арамис, приближаясь.

И бывший мушкетер рассказал королю о коварных планах дочери де Бренвилье, о том, что она собирается отомстить за свою мать, о том, как она явилась в Мадрид на собрание представителей Большого альянса, о ее деяниях в лагере де Вандома, куда она прибыла вместе с мужем де Мовуазеном, о ее вероятном участии в смерти последнего; наконец о ее ненависти к господину де Жюссаку и к его жене. И разъяснил наконец, каким образом произошла роковая ошибка, унесшая жизнь молодой принцессы.

Людовик слушал с каменным лицом. Когда господин д’Аламеда умолк, король обратился к господину де ла Рейни:

— Вы всё слышали. Дело это, кажется, в вашем ведении. И мы удивлены, что эта женщина свободно вершит свои подлые дела под носом у французского правосудия.

— Сир, — пробормотал генерал-лейтенант, — злодейка давно была бы в тюрьме, если бы не высокое покровительство…

Людовик сурово прервал его:

— Сударь, любое покровительство ничто перед законом… Мы не хотим знать ее доброжелателей, потому что иначе должны будем выразить им свое весьма немалое недовольство… Мадам де Мовуазен нужно задержать и начать расследование безотлагательно.

Мадам де Ментенон с тревогой смотрела на господина дю Мэна. Он подошел к ней.

— Успокойтесь, — ответил он на немой вопрос, — она ничего не скажет.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В доме на улице Деревянной Шпаги Арманда де Сент-Круа, съежившись, сидела в кресле, погруженная в глубокие думы. С тех пор как она узнала, что герцогиня Бургундская скончалась вместо той, которая должна была погибнуть, тень не сходила с ее лица.

Наступила ночь. Темнота мало-помалу поглотила большую комнату, эту лабораторию смертельных снадобий, и только в слабом лунном свете, едва пробивавшемся сквозь тяжелые портьеры, блестели глаза дочери де Бренвилье.

Вошел Зоппи и поставил лампу на стол.

— Распорядится ли мадам принести ужин? — спросил он.

— Нет-нет, я совсем не хочу есть. У меня, должно быть, лихорадка… Принеси только мой обычный оранжад…

— Сию минуту, мадам.

Маленький человечек вышел. Арманда вскочила.

— Ну, — пробормотала, проведя дрожащей рукой по черным волосам, — ну, начинается…

Итальянец вернулся и поставил около лампы поднос с графином и стаканом. Женщина на три четверти наполнила стакан прохладным напитком, а Зоппи украдкой смотрел на нее и чувствовал, как холодеет его спина. Но Арманда его не замечала, ей было не до Зоппи. В тот момент, когда она поднесла напиток к губам, дверь распахнулась и в комнату вошел человек.

Арманда вскрикнула и поставила стакан на поднос. Пошатнувшись, дрожащими пальцами она ухватилась за стол. В неожиданном посетителе она узнала Элиона де Жюссака.

— Зачем вы пришли сюда, сударь? — спросила Арманда.

— Увы, мадам, — произнес дворянин печально, — должен объявить, что вы обречены. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Ваше положение безнадежно.

Мертвенно-бледная, со сведенными от ужаса губами, она не отрывала от него глаз. Так Макбет смотрел на призрак Банко, так осужденный ловит каждое движение палача…

— Король все знает, — продолжал крестник Арамиса. — Он знает, с кого нужно спросить за смерть любимой невестки. Приказ отдан. Люди де ла Рейни будут здесь с минуты на минуту, а завтра вы предстанете перед судьями, не ведающими жалости.

— О нет! Ошибаетесь, — сказала Арманда. — Друзья защитят меня…

Барон отрицательно покачал головой.

— Сильно сомневаюсь в этом… Друзья вас покинут из страха скомпрометировать себя… Уверяю, они способны бросить на произвол судьбы человека, в котором больше не нуждаются. И пусть на его голову падут гнев короля и суровость правосудия — те и пальцем не шевельнут.

Арманда молчала. Элион был прав. Она чувствовала, что брошена. Брошена теми, кто, в сущности, довольно туманно говорил о своей поддержке. Она хотела насмешливо улыбнуться, но не смогла. Она только смотрела на Элиона мрачным взглядом побежденного злодея.

Однако, овладев собой, дочь де Бренвилье зашипела, как змея:

— Ну что ж… Понятно… Думаете отомстить?

— Я? Думаю отомстить?!

— Конечно. По крайней мере за ту, которую я хотела, но не смогла погубить… Разве вы не орудие гнева Людовика, не один из членов его полиции, правая рука этого Рейни?.. Дьявольщина! Для меня большая честь: знатный дворянин, дворянин шпаги, и вдруг стал шпиком и явился меня арестовать. Ведь вы пришли меня арестовать, не правда ли?

— Мадам, — сказал барон просто. — Я пришел, чтобы попытаться вас спасти.

— Спасти?

— Выслушайте же! Минуты сочтены. Переоденьтесь мужчиной, как тогда в кабачке «Кувшин и Наковальня». Лошади уже оседланы, для вас и для слуги. Скачите до ближайшей границы!.. И постарайтесь жить честно, если можете…

— Вы не презираете меня? — воскликнула она радостно.

— Я вас жалею.

— И не питаете ко мне ненависти?

— Я слишком часто вспоминаю нашу первую встречу.

— Тогда бежим вместе! — Арманда бросилась ему на шею.

Крестник Арамиса, ошарашенный, резко освободился из ее объятий.

— Отправиться с вами! Силы небесные!.. Как можно мне это предлагать…

— Да-да, едемте вместе!.. Не теряя ни минуты!

— Следовать за вами! Бросить жену!.. Черт возьми! Да вы с ума сошли!

— Но я люблю вас! — воскликнула она в отчаянии.

— Знаю… Вы мне уже говорили… И, наверное, сами в это верите, — мягко ответил барон.

— А вы, вы не верите?

— Положим, верю… Но я полюбил другую… Люблю и буду любить ее всегда.

— Но она, — процедила Арманда сквозь зубы, — не любит, как я. Не любит настолько, чтобы ради вас совершить преступление.

Она снова приблизилась к нему и, умоляюще глядя в его добрые глаза, горячо заговорила:

— Да, признаюсь, я готова была убить… Голова моя полна зловещих планов, как эта комната — смертельных ядов… Но капля нежности может превратить демона в ангела… Элион, ты сотворен не из грязи и желчи, как мы, все остальные; ты великодушный, добрый, мужественный. Будь же и милосердным! Немного любви — прошу как милостыни!.. О, я стану достойна тебя, я откажусь от преступлений, я избегу правосудия, Господь пощадит меня!.. Хочешь, для тебя я преступлю клятву, откажусь от мести, забуду мать и ее палача. Примири меня с Небом, прошу тебя!

Она плакала, и на этот раз слезы ее были искренними. Элион отвернулся, чтобы не видеть их, и молчал, как Эней, неумолимый перед стонами Дидоны.

— Ты согласен, скажи, ты согласен? — твердила она.

— Это невозможно, — ответил барон.

Наконец Арманда совладала с собой.

— Подумайте! — холодно произнесла она. Столько угрозы послышалось в этом слове, что крестник Арамиса, приняв вызов, почувствовал необходимость дать отпор.

— Подумайте тоже, — сказал он сурово, — люди господина де ла Рейни вот-вот будут здесь, и вас выведут из этого дома, чтобы препроводить в Шатле и отдать под трибунал, а затем…

— Затем на Гревской площади, без сомнения, вы с женой посмотрите, как я буду держаться перед эшафотом… — И бросила яростно: — О, если бы эта Вивиана могла меня ненавидеть так, как я ее!

— Вивиана ничего не имеет против вас, мадам, — произнес господин де Жюссак твердо и в то же время нежно. — Это она послала меня сюда, чтобы вырвать заблудшее создание из когтей рока… Мне ведь все известно про букет…

Элион вызывал восхищение своим спокойствием, силой и красотой.

— Вивиана вас простила, — отчетливо произнес он.

Женщина бросилась вперед, пригнув голову, как будто ее хлестнули по лицу.

— Жалость!.. Я вызываю у нее жалость, у этой женщины!.. Черт меня возьми! Дальше уже некуда!

Арманда металась по комнате, как хищник в клетке, она скрежетала зубами и царапала себе ладони. Она задыхалась от ненависти и гнева. Подойдя к столу, Арманда жадно схватила недопитый стакан оранжада и осушила его одним глотком.

Вдруг снаружи послышался шум. Барон подбежал к окну, боясь, что это стрелки де ла Рейни.

Когда барон обернулся, он увидел, что женщина держится за стол, чтобы не упасть. Тревожный взгляд ее замер. Она прислушивалась, но отнюдь не к происходящему за стенами дома, а к тому, что вершилось в ней самой. Вдруг резкая боль пронзила ей сердце. Арманда зашаталась, на висках и щеках ее выступил холодный пот, волосы стали дыбом…

Стакан выскользнул из непослушных пальцев и разбился.

— Ко мне, Зоппи! — позвала она.

Маленький человечек просунул в дверь свою лисью морду. Сморщенный, жалкий, дрожа всем телом, он остановился на пороге комнаты, и Арманде не составило труда разгадать причину его нерешительности и страха.

— Сюда!.. Быстро!.. Ко мне, — подзывала она его, как собаку.

Итальянец приблизился согнувшись.

Хозяйка схватила его за запястье и крепко сжала.

— Зоппи, сколько господин дю Мэн заплатил тебе за то, чтобы избавиться от меня?

Гомункулус опрокинулся навзничь:

— Мадам, мадам, клянусь…

Она посмотрела в его глаза.

— Предательство написано у тебя на лице, — сказала она, тяжело дыша и, указала на графин: — Ты положил туда яд.

— Мадам, уверяю вас…

— Не клянись, не лги. Признайся. У меня мало времени. Признайся, или я заставлю тебя выпить то, что осталось.

Злой негодяй согнулся в три погибели.

— Мадам, о мадам, признаюсь…

Элион схватил его за горло.

— Несчастный, я уничтожу тебя! — закричал он.

Молодая женщина протянула руку:

— Нет!.. Оставьте его, оставьте, прошу вас!

Кожа Арманды покрылась красными пятнами так же, как было с герцогиней Бургундской. Глубокие борозды исказили прекрасные черты ее лица, шея раздулась. Несчастная испытывала страшные муки: Господь мстил за принцессу.

— Оставьте этого человека, — повторила Арманда де Сент-Круа сдавленным голосом. — Когда он подчинялся, мне, он ничего не знал… Живая, я никогда не отказалась бы от возмездия. Смерть освобождает меня от него… — И, собравшись с силами, сквозь приступы боли она проговорила: — Я наказана за поражение и наслаждаюсь им, как наслаждалась бы победой… Пускай не удалось отомстить королю, но утешусь тем, что своей смертью выражу ему презрение…

Зрачки несчастной остекленели, лицо осунулось, щеки ввалились внутрь, на губах выступила пена, волосы поседели. Она скорчилась в муках.

— О, ад уже начинается на земле!.. — прохрипела она и с усилием повернулась к забившемуся в угол Зоппи: — Эй, слабоумный, ты что же, не мог меня убить поласковее?..

Элион стоял, прижавшись к стене, с ужасом наблюдая за этой страшной сценой казни. Вдруг заскрипели ступени лестницы.

— Стрелки! — вскричал крестник Арамиса.

— Поздно… — едва слышно пробормотала дочь де Бренвилье.

Господин де ла Рейни вместе с жандармами ворвался в комнату. В этот момент Арманда де Сент-Круа издала последний вздох.

На следующий день господин д’Аламеда, Элион и Вивиана отправились в Мадрид.

…Вернемся в первые дни сентября 1715 года в особняк господина д’Аламеды на улице Сан-Херонимо, где читатель уже побывал в начале рассказа.

Старинные часы в деревянном корпусе искусной работы, с тяжелым скрипучим маятником, пробили восемь. Уже стемнело, спальня Арамиса освещалась по испанскому обычаю горящими углями, тлевшими в большом медном тазу.

Бывший мушкетер, бывший епископ Ванна, бывший заговорщик или, если угодно, таинственный глава Общества Иисуса вытянулся в большой постели, окруженной пологом из темно-красного шелка. Он лежал неподвижно, скрестив руки на груди, и, ловил свое дыхание, неумолимо ускользавшее от него. Подле кровати стояла скамеечка для молитв, на стене поблескивало серебряное распятие.

У изголовья стояли мужчина и женщина. То были Элион и Вивиана, приехавшие из своего поместья Эрбелетты сразу же, как только получили депешу французского посольства, извещавшего, что старый сеньор очень плох и слабеет с каждым днем.

Немногим влюбленным даруется счастье на всю жизнь. Вивиана стала еще очаровательнее, да и Элион в камзоле с галунами отнюдь не потерял обаяния. После битвы при Денене, где Королевский полк под его командованием явил чудеса храбрости, господин де Виллар пожаловал ему новый чин.

Что же касается господина д’Аламеды, тот никак не сдавался под напором времени и недугов. По крайней мере, притязаний на феноменальное здоровье и долголетие он не оставил.

— Это очень благородно с вашей стороны, дети мои, — сказал он, — что приехали напомнить о себе… Впрочем, я вас не забыл и даже собираюсь, когда выздоровею, поехать надоедать вам в Эрбелетты…

Он попытался приподняться.

— Ну и темно же здесь! Как в могиле… Прикажите зажечь свет… Хочу любоваться вами: тобой, милая, ты ведь так похорошела после замужества, и вами, сударь, дорогой крестник, — уж больно вы стали представительным и очень напоминаете благородного Атоса и воинственного д’Артаньяна — бедных моих друзей…

Принесли подсвечники, и из мрака проступило бледное, худое лицо умирающего. Вивиана и Элион, как ни старались, не смогли подавить скорбного вздоха.

— Находите, что я неважно выгляжу? — спросил старик и посмотрел на них странным взглядом, словно обращенным в глубину своей души. Они не знали, что и сказать: любой ответ мог показаться неискренним или даже насмешливым.

— Вы немного бледны, сударь, — ответила наконец молодая женщина.

— Немного… — повторил бывший мушкетер и мрачно засмеялся. — И поглядев в печальные глаза барона, ободрил его: — Ну-ну, гоните черные мысли!.. Я, конечно, не стану утверждать, что свеж, как роза… И вряд ли смогу начать жить заново, но в чем я абсолютно уверен, так это в том, что у меня еще есть время любить вас…

Старик задумался и с грустью добавил:

— Я потерял Базена… Он не покидал меня со времен моей службы в роте Тревиля… Всегда был добрым и верным!.. Но под конец поистрепался, стал пустомелей, может быть, даже лишился ума…

— Не говорите столько, крестный, — сказал Элион, — вы устанете.

Старый сеньор надул губы.

— Ты напоминаешь мне о моем насморке?..

Сильный приступ кашля прервал его. Герцог корчился так, что казалось, вот-вот вывернется наизнанку. Наконец кашель прошел.

— Решительно, — причмокнул старик губами, — по выздоровлении надо подумать, как избавиться от мокроты.

Неожиданно появился мажордом.

— Ваша светлость, — доложил он, — к вам гонец из Рима…

Арамис заволновался. Его изможденное лицо вспыхнуло алчным любопытством.

— Гонец из Рима!.. Пригласите скорее! — заерзал он в нетерпении.

Гонец держал в руке конверт с печатью Общества Иисуса и, кланяясь, передал его умирающему.

— От синьора Франческо Колонна.

— Хорошо. Давайте и идите. — Костлявая рука высунулась из-под стеганого одеяла и схватила послание.

Старик попытался тут же открыть конверт, но окостеневшие пальцы не слушались. Он протянул его мадам де Жюссак и сказал раздраженно:

— Не разберете ли мне эту абракадабру, баронесса?

— С удовольствием, господин герцог.

Молодая женщина распечатала конверт и быстро пробежала послание.

— Господин Колонна извещает вас, — начала она, — что святой отец переживает в этот момент приступ подагры, который грозит ему кончиной…

Призрачная улыбка заиграла на губах бывшего епископа Ванна.

— Ох-хо-хо! Бедный Клемент XI!.. Однако он моложе меня… Ну, не все же имеют стальные мускулы, приводящие в движение железный костяк.

Вивиана продолжала:

— Кардиналы волнуются ввиду будущего конклава. Уже выдвигаются кандидатуры на папский престол, хотя его святейшество еще жив. Империя пытается протолкнуть епископа Кельна.

В глубине потухших глаз Арамиса сверкнула искра гнева.

— Узнаю австрийский дом… Вчера мечтали захватить для своего эрцгерцога испанскую корону, сегодня грозятся отдать одному из своих подданных тиару…

Страсть придала ему сил.

— Но они забыли о Франции… — воодушевился старик. — Франция всемогуща на конклаве… Людовик XIV сумеет повлиять на голосующих… — И добавил, прищурив глаза: — Именно мне великий король пообещал наследство Льва X и Сикста V.

— Увы! — раздался на пороге комнаты чей-то голос. — Людовик XIV умер!

Арамис приподнялся на локте. Супруги де Жюссак обернулись и увидели господина д’Аркура. Он подошел к постели герцога, полный скорби и отчаяния.

— Умер! Король! — воскликнули супруги де Жюссак.

— Умер, — повторил Арамис и уронил голову на подушку.

— Я только что получил обстоятельную депешу от Поншартрена, — тихо сказал д’Аркур.

Де Жюссаки выехали из Эрбелеттов раньше, чем стало известно о печальном событии первого сентября. И посол Франции принялся рассказывать обо всем случившемся.

Господин д’Аркур говорил, а бывший мушкетер лежал, сомкнув веки, как человек, не желающий больше ничего видеть и слышать. Смерть Людовика XIV нанесла последний удар по его самым сокровенным надеждам, в одно мгновение рухнули мечты, и перед ним разверзлась ужасающая бездна мрака.

Было ясно, что наступает скорбный час, когда каждый дрожит на пороге неизвестности. «Решительно Бог един и велик!..», «Бог един и всемогущ!..», «Бог един и бесконечен!» — словно из густого тумана доносились до слуха Арамиса тяжелые вздохи.

По стенам бродили огромные тени от старинных канделябров, в спертом воздухе разносился приторный запах восковых свечей. Прерывистое дыхание старика становилось все слабее и тише. Элион и Вивиана упали на колени перед постелью Арамиса. Слезы катились по их щекам.

Вдруг лицо умирающего озарилось странным светом. Он поднялся и протянул руки навстречу невидимым теням.

— Атос! Портос!.. Д’Артаньян! — сорвалось с его губ. — Я здесь, я иду к вам…

Последний из четырех мушкетеров завершил свой земной путь.

Примечания

1

Трезвость — начало мудрости (лат.).

2

Ночной сторож (исп.).

3

Ad majorem Dei gloriam (лат.) — Для вещей славы Божией.

4

В моем присутствии солнце остановилось (лат.).

5

Обрести силы в движении (лат.).

6

Клянусь Богом! (англ.).

7

Имя, которым в памфлетах того времени называли Людовика XIV. (Прим. автора).

8

Прочь! (лат.)

9

Клянусь Юпитером (англ.).

10

Первенствующим над всеми (лат.).

11

Городу и миру (лат.).

12

Дьявол! (ит.).

13

Боже милосердный! (ит.).

14

Хорошо (лат.).

15

Синьоры! Во имя Мадонны! Синьоры!.. (ит.)

16

Нинон де Ланкло (1620–1705) — известная французская куртизанка и хозяйка литературного салона.

17

Банк (итал.).

18

Гостиница, постоялый двор (исп.).

19

Олья — испанское мясное блюдо с овощами.

20

Ландскнехт — наемный солдат.

21

Еще одно прозвище мадам де Ментенон. (Прим. автора).

22

Постоялый двор «Рыцари» (исп.).

23

Идите с Богом (исп.).

24

Изыди, Сатана!.. (лат.).

25

На сегодня (лат.).

26

Мальчик-слуга (исп.).

27

Уединенный уголок любви (исп.).

28

Вполголоса (ит.).

29

Лицо очень желательное (лат.).

30

Очевидно, имеется в виду Вильгельм III Оранский, штатгальтер Нидерландов.

31

Жан де Сегре (1624–1701) — французский поэт, автор «Эклы».

Content

Поль Махалин
КРЕСТНИК АРАМИСА

Часть первая ПОСЛЕДНИЙ ИЗ ЧЕТЫРЕХ МУШКЕТЕРОВ

I ВЛАДЕЛЕЦ ЭРБЕЛЕТТОВ

II ПУТЕШЕСТВЕННИК

III ГЛАВА О ТАЙНАХ

IV СОЮЗ ПЯТИ

V ДОЧЬ ДЕ БРЕНВИЛЬЕ

VI СЮРПРИЗЫ ГОСПОДИНА Д’АРКУРА

VII ТРУДНЫЙ ПУТЬ АРАМИСА

Часть вторая СТАРОСТЬ ВЕЛИКОГО КОРОЛЯ

I КАБАЧОК «КУВШИН И НАКОВАЛЬНЯ»

II ПРИБЫТИЕ В ПАРИЖ

III МЕССИР НИКОЛЯ ДЕ ЛА РЕЙНИ

IV В «РОЩЕ АМАФОНТА»

V ДАМЫ В МАСКАХ

VI В ВЕРСАЛЕ

VII В ГАЛЕРЕЕ

VIII ИДИЛЛИЯ

IX КОРОЛЕВСКАЯ ИГРА

X УЛИЦА СЕН-МЕДЕРИК

XI МАЛЕНЬКИЙ ДОМ НА ПЛАТО САТОРИ

XII БРАКОСОЧЕТАНИЕ

Часть третья ЛАГЕРЬ ГЕРЦОГА ДЕ ВАНДОМА

I В ГОРАХ

II В ШТАБ-КВАРТИРЕ

III ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР «РЫЦАРИ»

IV ПРИГОВОР

V ЗАПАДНЯ

Часть четвертая ОХОТА ЗА ЯДАМИ

I В СЕН-СИРЕ

II УЛИЦА ДЕРЕВЯННОЙ ШПАГИ

III В МЕДОНЕ

IV КОРОЛЕВСКИЙ ТРАУР

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания