Изабеля Сова

Вкус свежей малины

Малине, Иоле и Эве — за то, что дали мне ключ к своему миру.

Маме и папе — за то, что научили меня, как им пользоваться.

5.01. Теперь все будет по-другому. Да что я говорю — по-другому! Все будет лучше. Конкретные доказательства уже скоро.

10.01. Это произошло три дня назад. И было совсем не больно, может, чуточку потом. Первым делом мне велели раздеться догола. Я лежу и жду, вся на нервах. И вдруг вижу. Такой, каким я видела его в мечтах, — не слишком длинный и прямой-прямой. И я закричала:

— Еще нет! Минуточку!

Коваль склонился надо мной:

— Ну? В чем дело?

Я показала пальцем на блондина слева:

— Вот этот вот идеальный.

Коваль усмехнулся и говорит:

— Как пожелаете, разве что у меня пила соскользнет.

— Как вам не стыдно, доктор! — вмешалась брюнетка справа. — Девочка зеленая со страху, а вы ей про пилу. Вы же будете работать долотом.

Если бы я не была голая, удрала бы с иглой в вене. Брюнетка велела мне медленно считать до десяти. Я начала: «Один, два, три, четыре, пять…»— и тут почувствовала странное онемение. А краем глаза увидела гипсовый клюв. Что, все уже кончено?! Брюнетка велела мне продолжать считать, но уже наоборот. А потом стала проверять мое знание таблицы умножения. 5x6, 9x8…

— Не смей спать! Ты должна говорить, говорить, говорить…

Ну, я и говорила, а верней, бормотала, потому что вся верхняя губа у меня была как из жести. Продолжение клюва.

В тот же день Эва отвезла меня домой. У бабушки, когда она увидела меня, была такая испуганная мина, но она быстренько включила на лице улыбку.

— Не так уж и страшно. Я в сорок девятом, когда меня покусали пчелы, выглядела куда хуже.

Мама провела меня в ванную (потому что там всего светлей) и с минуту оглядывала меня со всех сторон.

— Теперь я иначе буду относиться к Джексону, — объявила она. — Как он, бедняга, настрадался. Да он — истинный мученик.

Ирек, мой младший брат, лишь увидел меня и сразу закрылся у себя в комнате, заявив, что он не голоден. Во вторник я глянула в зеркало в передней, потому что там темней всего. Громаднющий клюв из гипса, в ноздрях тампоны, а вокруг глаз фиолетовые круги. Белки же краснющие. А вдруг не пройдет?

14.01. Пройдет. Так сказал доктор Коваль. Сегодня меняли повязку. Клюв сняли, оставили только шины вдоль носа. Выгляжу я почти нормально, как после рядового несчастного случая. Фиолетовый цвет сменился желтым. Вот только запах… Застарелая кровь. Может, так я буду чувствовать себя в гробу?

18.01. Через три дня бинты снимают. Интересно, узнаю я себя в зеркале? А другие узнают? Заметят новый нос? Он действительно будет прямой? Изменится ли моя жизнь? Вернется Рафал?

Рафал

Это мой бывший. Мы были женихом и невестой ровно неделю. Первого января, через шесть минут после полуночи, мы решили (решил Рафал) понизить наши отношения до уровня дружбы. А все из-за моего папаши.

Мой папаша

Он исчез как раз перед моим первым причастием. Я примеряла платье из кризисного прозрачного нейлона, а он закурил сигарету «Спорт» и сообщил, что отъезжает в Австрию.

— Это единственный шанс, лапушка. Сейчас я еще могу получить убежище. Прикинусь, будто я по политике.

— С каких это пор за то, что торчишь у пивного ларька, дают политическое убежище?

— Ты никогда не верила в меня! Потому я и не сумел реализоваться. Но я больше так не могу, я задыхаюсь, мне необходим простор…

— Слышите, дети? Папа ищет простора и потому улетает от нас.

— В космос? — поинтересовался Ирек.

— Почти что да, потому что какая разница — Луна или Вена? — Мама заплакала. — И именно сейчас, перед первым причастием дочери. Ты всегда был такой. Чем важней событие, тем нелепей он откалывает номер. На свадьбе он напился и кричал, что хочет все повторить. «Потому что водка была теплая!»

— Лапушка, ну перестань, все было не так…

— На крестинах он пошел ремонтировать машину, — продолжала мама, не обращая внимания на протесты отца. — А теперь уезжает. За три дня до первого причастия!

— А что делать, если мне только вчера выдали паспорт.

— У тебя всегда найдется оправдание. Интеллектуальный плут! Жизнь мою загубил, а теперь бросаешь! — Мама уже рыдала.

— По крайней мере я больше не смогу губить твою жизнь, — попытался пошутить папа, но тут же получил тряпкой по голове.

— Вот я завтра пойду в милицию и все им расскажу! Никуда ты не поедешь, и дети не останутся сиротами!

— Какими сиротами?! Я же хочу обеспечить вам лучшую жизнь! Вот заработаю на «полонез» и вернусь.

— А что, на Луне есть «полонезы»? — заинтересовался Ирек.

— Ирек, марш в комнату! — завопила мама. — И ты тоже! — приказала она мне.

* * *

На следующий день отец уехал. Прислал одну посылку, а потом растаял в пространстве. И вдруг в конце сентября неожиданно позвонил.

— Малинка? Ну, здравствуй, это папа звонит.

— Папа? Папа Эдек? — крикнула я на всю квартиру.

— А тебе известен другой?

Естественно, нет.

— Как ты? Откуда ты звонишь? Дать тебе маму или Ирека?

— Нет. Я с тобой хотел поговорить.

Я почувствовала, как у меня перехватило горло.

— Ты где сейчас?

— У себя. Значит, в Германии, в Гамбурге, — уточнил он. — Слушай, Малинка, я буду краток, потому как счетчик стучит.

— Слушаю, папа.

— Понимаешь, я купил себе видео и…

— Поздравляю, — вмешалась мама с другого аппарата.

Отец не сразу это понял: даже знакомые часто путают наши голоса.

— Да брось ты, ничего особенного, — ответил он. — Но понимаешь, доченька, инструкция написана на японском и на английском. Выпендрились, желтопузые. А я знаю только немецкий. Перед моим отъездом ты начала ходить на английский. И вот я подумал, может, ты покумекаешь там немножко.

Ответить я не успела. Мама опередила меня:

— И как там твои успехи?

— Прекрасно, — ответил он слишком поспешно и как-то слишком уверенно. — А что?

— А то, что найми себе переводчика и поторопись найти хорошего адвоката.

— Кто это? Кто? Малинка, это ты?

— Нет, голос правосудия.

— Лапушка… — простонал папа.

— Я засекла твой номер, — соврала мама, — и завтра звоню в Интерпол. Пусть они тебе напомнят, что у тебя двое детей.

— Ты меня Интерполом не пугай! — возмутился папа. — Я помню про детей. Но мне сначала надо было обжиться, заработать.

— На «полонез». Как же, помним. «Полонез», простор и свобода. Ни стыда у тебя, ни совести. Даже жалких десяти марок за пятнадцать лет не прислал. А у твоей дочки в праздники помолвка. Бедная сиротка.

— Мама, да какая я сирота! — запротестовала я.

— Вот именно, — подхватил отец, — я ведь жив, и я помню. Когда помолвка?

— На святого Щепана[1].

— Ты от темы-то не уходи, — атаковала мама. — Если до субботы не придет перевод, в воскресенье на рассвете жди налета полиции.

— Никакой полиции не будет. Я сейчас же звоню своему консультанту. С утра вышлю тебе чек.

— Для тебя же лучше, если так и будет. А иначе в субботу я звоню своему консультанту и посылаю к тебе килеров с Украины.

— Обойдемся без них, лапушка. Малинка, так что будем делать с этим текстом?

— Отдай его своему консультанту! — крикнула мама и швырнула трубку.

Через три дня пришел чек на 1500 марок, по 500 на каждого. А сам отец явился на мою помолвку. И все пошло кувырком.

Помолвка

Праздники. Елка на полкомнаты, и лампочки мигают на ней, как на авто шерифа. В общем, полный парад. Белые блузки, жесткая от крахмала скатерть. Все прикинутые: мама в жемчугах, Рафал с бабочкой, его старик весь расфуфыренный. Я как раз режу кофейный торт. Вдруг звонок. Меня словно что-то кольнуло, но я как ни в чем не бывало иду к двери. Открываю. А передо мной пирамида из фруктов. Причем сплошная экзотика. Я даже названия всех не знаю. Наверху ананас. Я раздвигаю листья, и что же я вижу? Отцовский фейс. Никаких изменений, только более загорелый, и неизменный перманент. Американская улыбка, подвешенная к ушам. А на шее шелковый шарф цвета ecru[2]. Я пригласила его войти. Он вошел, поставил поднос, потом вернулся за коробкой со спиртным. Запыхавшись, притащил ее и прямиком попер в комнату.

— Приветствую родителей будущего зятя, — протянул он руку отцу Рафала. На безымянном пальце у него поблескивал томпаковый перстень с искусственным рубином размером со сливу. Папаша обожает дешевые эффекты. Он уселся за стол и подмигнул маме.

— И такие дрянные вина вы пьете на помолвке моей наследницы?

У родителей Рафала глаза стали, как у карпа на столе в Сочельник.

А папаша, ничуть не смутившись, обратился к Рафалу:

— Чем занимаешься, юноша?

Рафал, заикаясь, проблеял, что заканчивает финансовый.

— Это хорошо, сынок, — папаша одобрительно кивнул. — Я как раз ищу, кто бы смог управлять моими финансами. Сейчас ко мне плывут на корабле двадцать миллионов долларов в золоте. Мне нужно будет с ними что-то делать. Как-то инвестировать.

И он так вздохнул, словно проблема денег нагоняет на него страшную тоску. Богач. Мама знай подливает себе вина. А меня так трясло, что я едва попадала вилкой в котлету. В конце концов я не выдержала и сбежала в ванную. Вытащила из-под ванны бутыль шведского бальзама из трав и глотнула. Горько как! Еще два глотка. Ну, капельку полегче. Я вернулась в вертикальное положение и в комнату, где папаша как ни в чем не бывало беседовал с родителями Рафала. Вдруг он замолчал. А потом промолвил:

— Послушайте, дети. У меня счета в банках вдоль германо-французской границы. С ними что-то надо делать. Может, на вас переписать?

— Да ну, папа, не надо.

— Может, и мне устроить какую-нибудь помолвку? — вмешался мой брат.

— Тебе, Ирусь, тоже достанется. Есть у меня фабрика…

— Наверно, на Луне, — буркнул под нос Ирек.

Родители Рафала не услышали, папаша тоже.

— Она ждет тебя, получи только образование.

— Но не обязательно астрономическое? — осведомился мой любимый братик.

— Ирек! Замолчи! — прошипели мы с мамой.

— Можно астрономическое, но лучше все-таки дипломатическое. Я устрою тебе теплое местечко на Бали или на этой, как ее, на Ямайке. Посол Польши на Ямайке. Звучит, а?

— Я предпочел бы в Новой Зеландии, — стал капризничать Ирек. Словно у него и вправду был выбор.

— Это мы устроим, — объявил папаша. — Ну, за здоровье будущих новобрачных.

— За здоровье! — повторили все хором.

— В таком случае все ясно, — отец вернулся к теме банков. — Встречаемся на свадьбе, потом подписываем бумаги и приветствуем вас в бизнес-классе.

В этот момент мама не выдержала и захихикала. Все умолкли.

— Извините, это от волнения. Для вас большое счастье, дети, что вам не придется начинать с нуля. Еще раз ваше здоровье и за ваше будущее.

Все чокнулись. Отец развалился в кресле и стал рассказывать. В Польше последнее время он не бывает, сообщил он, так как у него важная должность в Германии. Он был одним из тех, кто выдвинул идею разрушить Берлинскую стену.

— Сейчас мы разрабатываем бельгийскую мафию, — доверительным тоном добавил он. — Они отравляют продукты. Слышали о цыплятах, которых кормили отходами с бензозаправочных станций? Это они. Или грибок в газированных напитках. Тоже их работа. А афера с педофилами? То же самое.

— Господи! — ужаснулась моя будущая свекровь. — Но зачем? Для чего они это делают?

— А вот этого, — покачал головой папаша, — я вам не могу сказать. Секрет. Я и так уже слишком много наговорил.

Какое-то время мы молча попивали вино.

— Нет, дорогие мои, — прервал молчание отец, — мы не должны грустить. Все-таки это помолвка Малинки. Праздник должен продолжаться.

И он продолжился.

20.01. Это сегодня. Если не получится прямой, я брошусь в Вислу и разобьюсь о лед. А если получился, то что дальше?

22.01. Не писала целых два дня. Привыкаю к Новому. Новый пока что ничего не чувствует. Когда я глажу его по спинке, ощущения, будто я притрагиваюсь к картону. Хуже всего у основания около перегородки, где наложили шов. Прикосновение я ощущаю, как сквозь слой изоляции. Не понимаю, чем так восхищался доктор Коваль. «Ну, красиво выпилили. И хрящи тоже вырезаны аккуратненько». Он подал мне зеркало, и я увидела жирного (оттого что не мытого две недели) урода между двумя желтыми подковами под глазами. Если так выглядят аккуратно вырезанные хрящи, то как же выглядят вырезанные неаккуратно? Коваль увидел ужас в моих глазах и стал меня утешать:

— Это что за выражение лица? Такой красивый носик, а ты плачешь.

— Но вы же обещали, что он будет как у того блондина, — совершенно раскисла я.

Коваль не выдержал и засмеялся:

— Деточка, ты думаешь, нос — это пряник? Вынимаешь его из формы, и готово? Это тело, которое две недели назад еще пилили, резали, зашивали. Оно имеет право быть опухшим и онемевшим. Подожди месяц-другой и тогда увидишь результат. А пока тебе предстоит массировать и растирать его. А иначе он засохнет и отвалится, — пошутил под конец он.

Вот я сижу и растираю. Растираю и массирую. Хорошо, что идет снег, хорошо, что холодно. Хорошо, что Рафал не видит меня.

8.02. Последние недели я посвятила массажу и магистерской работе. Скоро защита, а у меня готова только исследовательская часть. Теперь я ищу теорию. А когда устаю, остервенело массирую. Втираю мазь с арникой и жду. Уже чуть лучше. От синяков не осталось и следа. А главное, я узнаю себя в зеркале. В общем, изменения небольшие, может, заметней всего в профиль. Вчера пришла Эва. Я открываю, а она, как увидела меня, в крик. Якобы так испугалась.

— Не валяй дурака. Когда ты меня забирала после операции, я выглядела гораздо хуже.

— Это должен был быть вопль восторга. Я думала, мне откроет сама Памела Андерсон. Ну, покажись. Улыбка. Наклони голову. Теперь в другую сторону.

— Ну и как? — спросила я.

Эва никогда не станет врать и приукрашивать, но и по больному никогда не бьет. За это я ее и люблю.

Эва

Настоящая подруга с телом Сельмы Хайек. Несколько раз она спасала меня. Впервые два года назад, когда я сдвинулась на почве похудания.

Сдвиг на почве похудания

А началось все так. Я вошла в брючный магазин. Взяла несколько пар и направляюсь в примерочную.

— Куда это вы с этими «эсками»? — преградила мне дорогу продавщица. Размер XXS. — Порвать хотите?

— Почему? — невинным голосом поинтересовалась я.

— Потому что вы носите «эмку», на глаз не меньше тридцать восьмого, а после пиццы так небось даже сороковой.

В тот день я и приняла решение сесть на диету. Ждала я какой-нибудь значительной даты — тогда легче начинать. Первое мая, последний день года, именины месяца. О, есть: 15 декабря. День рождения Эвы. Я заранее скупила полмагазина здоровой пищи. Хлопья из отрубей. Чай из коры крушины, сыр тофу, ксилит, хрустящие хлебцы. На трудные минуты шоколад без сахара. И два литра пепси-макс. Всего несколько калорий, а живот набивает не хуже бигуса. Потом я произвела измерения. 90 бюст, и пусть так и остается; 66 в талии, а желательно — 60; 94 в бедрах, а должно быть 89. Для начала даю себе месяц, до сессии. Я установила распорядок диеты. Утром хлопья на соевом молоке. Стакан пепси. Потом обед: яйцо плюс стакан пепси. Полдник: тофу и стакан пепси. Ужин… Какой ужин?

Два дня я ходила гордая и бледная. На третий сломалась. Заодно выяснилось, что у меня аллергия на сою. После соевого молока у меня трещала голова. А у сыра тофу был вкус гипса, замешанного на воде из-под крана. На третий день я встала на весы. Ни грамма не убавилось. Столько мук понапрасну. Бурчание в животе. Кошмары на тему взбитых сливок, слюна до земли при виде горячих оладушек. Мучительные грезы о хрустящей горбушке ржаного хлеба с маслом и помидором. Трясущимся пальцем я набрала номер «Телепиццы». Заказала большую со всеми добавками. У них как раз была рекламная акция, и я получила в качестве премии еще одну большую — «Маргариту» с оливками. Я сожрала обе, заливая пивом. А потом лежала, развалившись, как такса. Лежала полная пиццы и презрения к себе.

Очередную попытку я предприняла после праздников. Дома нет никакой возможности худеть. Тем более со Сташеком, сожителем мамы. Стоит оставить на тарелке не до конца обглоданную куриную косточку, и он тут же заводит проповедь о голодающем населении Северной Кореи. Когда в Сочельник я попыталась пропустить фаршированного карпа, Сташек демонстративно извлек клетчатый носовой платок размером с салфетку и утер незримую слезу.

— Ну я правда больше не могу, — объясняла я. — Я и так уже набита до ноздрей.

А он промокнул второй глаз.

— Если я проглочу еще хоть кусочек, у меня из ушей полезет. И вообще я лопну поперек шва.

Сташек указал пальцем на пустую тарелку, для странника.

— Быть может, Он не постучал в нашу дверь, потому что Ему не хватило сил дойти до нас.

— Но это вовсе не причина обжираться за Него, — вступился за меня Ирек.

— Само собой, нет. Я говорю только, что одни умирают с голоду, как девочка со спичками, а другие пренебрегают великолепным карпом. Капризничают, видите ли.

Я сдалась. Сделала три глубоких-глубоких вдоха и приняла вызов Сташека.

После Нового года я взвесилась. Четыре килограмма лишку. Нужно как можно срочней предпринимать решительные действия. Я полезла в календарь. Есть! Шестое января. На царей-волхвов. Хорошая дата. Я нашла совершенно новую диету. Ешь каждый час, благодаря этому больше сгорает, и к тому же каждый час что-то кладешь в рот. Выдержала я неделю. Никогда в жизни я не смотрела столько на часы. Едва съем сухарик — и тут же начинаю считать секунды до очередного кормления. Салат из трех помидоров и двух ложек йогурта нулевой жирности. Помидоры уже приготовлены. Чтобы чем-то занять руки, я порезала их на двадцать тонюсеньких лепесточков. Йогурт уже открыт. Еще двадцать минут. Я опустила в него чайную ложку. Даже не знаю, когда я все съела. И только в этот миг ощутила голод. Но я еще боролась. Погубили меня рогалики с вареньем.

Прошла неделя диеты. Я решила куда-нибудь выйти, чтобы не смотреть все время на холодильник или на часы. Пошла к Иоле. А она как раз испекла замечательные рогалики с вареньем. Румяные, они лежали на блюде, и я не могла отвести от них глаз. Видно, Иола это заметила, потому как пододвинула мне блюдо прямо под нос.

— Угощайся, я их напекла килограмма два.

— Я не хочу есть, — безразличным тоном ответила я, и в этот момент в животе у меня как заурчит.

— Давай я положу тебе на тарелку.

Какой аромат! Свежее масло, ваниль и благоухание розы. Ладно, отломлю только малюсенький кусочек. Сколько калорий может быть в таком кусочке? Двадцать? Ну еще один. Итого сорок. Ну еще чуть-чуть. Что, уже весь?

— Видишь, какие вкусные? — Иола положила мне следующий рогалик.

Я снова отщипнула кусочек с одного краешка. Потом с другого, потом бочок. Ладно, доем уж. Стыдно выбрасывать, когда в Африке люди умирают от голода. В Кракове, между прочим, тоже.

Хорошо Виктор пришел, и мне пришлось оставить влюбленных. Я успела сожрать четыре рогалика. 800 калорий. Восемьдесят процентов моей диеты. Я кое-как выдержала, но уже утром сожрала 300 калорий. Привет, норма превышена на 100. Ну, если уж падать, то до дна. До девяти я посетила кондитерскую, китайскую обжорку и супермаркет. А завершила все плиткой шоколада. Потом я подсчитала: в сумме 5840 ккал. М-да, диета лесоруба.

В следующие дни я набивала брюхо всем, что попадалось под руку. Смешивала не хуже, чем алхимик. Батон с пивом, квашеная капуста, политая пахтой, лапша с майонезом. От одних воспоминаний печень начинает увеличиваться. А когда спустила половину стипендии, то твердо сказала себе: пора делать третью попытку. День старта — девятнадцатое января. Для разнообразия никаких ассоциаций ни с чем. Из-за горестного состояния финансов я выбрала грушевую диету. Заготовки из груш — это все, что осталось в кухне после гастрономических излишеств последних дней. Я установила распорядок диеты. Утром полбаночки грушевого пюре. Ланч — банка компота. Обед — тарелка груш в сиропе. Полдник — снова компот. На ужин маленькая баночка грушевого мармелада, чтобы как-то подсластить жизнь. В сумме 1240 калорий. Ела я эти груши целую неделю. Поглощенная наукой и зачетами, я как-то смирялась. Двадцать шестого января я сдала последний экзамен. А на следующее утро достала шестьдесят четвертую банку грушевых заготовок. Но я даже не успела открыть ее. Меня вырвало от одного вида желто-коричневого месива, нашпигованного палочками гвоздики. И это был конец диеты. Еще до полудня я истратила все сэкономленные деньги. Легко догадаться, на что.

Меня понесло. Как раз началась сессия. Но поскольку мне удалось сдать все досрочно, я была свободна. Из дому я выходила только за продуктами или вынести мусор. В конце каникул ко мне забежала Эва.

— Боже, да ты выглядишь как жертва насилия в семье, — горестно воскликнула она, увидев меня.

Действительно, я себя немножко запустила. Жирные волосы, тренировочный костюм в пятнах, синяки под глазами и желтое лицо. Да и вокруг все выглядело не лучше. В раковине громоздится грязная посуда. Пригоревшая сковорода, плита, покрытая всем тем, что у меня убегало. А убегало много, так как все эти дни я знай жарила, пекла, варила.

— Малина, вылезай из тренировочного костюма. Даю тебе пятнадцать минут, чтобы одеться и взять самое необходимое.

— Зачем?

— Затем, что ты переселяешься ко мне.

Я заколола волосы, почистила зубы, смела в сумку что попало под руку. Эва все это время что-то писала на листке бумаги.

— Чего это ты там карябаешь?

— Регламент пребывания в моей клинике. Прочтешь по дороге. Готова? Тогда давай мне ключи. Кому-то ведь нужно будет поливать тут цветы.

В трамвае Эва вручила мне листок. Ни фига себе! Сплошные запреты.

Запрещается входить в кухню и есть в городе.

Запрещается угощаться у сердобольных подруг.

Запрещается говорить о диете и рассматривать поваренные книги.

Запрещается пересчитывать все на калории.

Запрещается есть в одиночку.

Запрещается покупать слишком тесную одежду (дескать, я же скоро похудею).

Запрещается до конца пребывания вставать на весы.

Я прожила у Эвы больше двух месяцев и только благодаря этому не вешу сейчас, как слониха.

* * *

— Ну, говори наконец, как нос, — набросилась я на нее.

— Горбинка исчезла. Когда улыбаешься, копчик носа с левой стороны чуть прогибается и ты становишься похожа на Брюса Уиллиса.

— Заливаешь!

— Да нет, правда. Но разве Брюс не симпатичный мужик? Справа нормально. Нос очень даже неплохой, прямо как по линеечке. Хотя… — засомневалась она.

— Что хотя?

— Просто я думаю, может, можно было потратить те пятьсот марок, которые прислал тебе отец, с большей пользой?

— И что?

— А сама ответь.

11.02. Сделала ли бы я это еще раз? Конечно. В течение 26 лет я была большущим мешком комплексов, и все из-за носа. Что из того, что у меня красивые глаза и белые зубы, если на первый план выступал Он. Большой, вздернутый и с горбинкой. Зимою красный, как клюв аиста. Летом залитый потом. Весной распухший от насморка и слез (по причине депрессии). Осенью мокрый от дождя и слез (по причине очередных каникул без любви). А хуже всего он смотрелся в профиль. От ночника тень от него падала на полстены. Снять его с близкого расстояния — отлично пошел бы в титры «Сирано де Бержерака».

«Что такое счастье? Это прямой нос длиной от четырех до пяти сантиметров и шириной не более дюйма» — так начинается мой дневник десятилетней давности. Сейчас я достала портновский сантиметр. Размеры в точности те. А где счастье?

12.02. Я пошла к доктору Ковалю. Нет, ничего не случилось. Просто я хотела, чтобы он взглянул. А кроме того, этот шрам посередине, небольшие утолщения у перегородки. Нельзя ли их чуточку уменьшить?

— Нет.

Нет так нет. Как-нибудь переживу. По мнению Эвы, это совсем незаметно. Я опять цепляюсь к миллиметрам.

Но ведь красота — это вопрос миллиметров. Вот, например, губы. Достаточно трех миллиметров, и ты превращаешься в вулкан секса. Кстати, губы… Как-то я стояла перед зеркалом и подумала, что они могли бы быть попухлей.

13.02. Сегодня бал по случаю валентинок. Я все время думала, что им скажу. Признаваться насчет носа или нет? Может, как-то отвлечь от него внимание, например, подстричь волосы или сделать кричащий макияж?

— А я бы ничего не стала делать, — посоветовала Эва. — Никто и не заметит. Вот увидишь.

Я вся в нетерпении. Будет множество парней. И Рафал. Мы не виделись с декабря, когда он принял решение изменить характер наших отношений.

Изменение характера наших отношений

— Когда ты ему скажешь? — спросила Эва перед Новым годом.

— А что я должна сказать?

— Что твой отец сочиняет. Что у него нет счетов и что он не разрушал Берлинскую стену.

— Ты думаешь, надо?

— А как долго ты собираешься это скрывать?

— Не знаю. Сколько получится.

— И ты думаешь, ваш брак будет удачным?

— Господи, Эва, у каждого свой скелет в шкафу. — Я слегка занервничала. — Я понимаю, ему надо сказать. Только…

— Боишься, что он разорвет помолвку? Ты бы разорвала?

— Хорошо, завтра и скажу.

— Малина, ты можешь не говорить.

— Могу, но тем не менее скажу. — Мы сидели у меня в кухне. — Все равно после свадьбы это откроется. Отец никаких бумаг ведь не привезет. Разве что поддельные. Но если Рафал разорвет помолвку, это будет на твоей совести.

— Если разорвет, значит, он недостоин тебя.

* * *

Я все рассказала Рафалу. Сперва выпила целый пузырек пассиспазмина и половинку маленькой бутылочки мелисаны. Вышло дороже, чем два «малибу» со льдом, но эффект тот же. Мы стояли во дворе дома, где я снимаю хату. Я даже не заметила, когда зажглись фонари. Рафал слушал и рыл носком свежий снег.

— В корабль я тоже не поверил, — произнес он, помолчав. — Кто сейчас возит золото на кораблях?

— Не мой отец, это точно.

— Но откуда ты знаешь насчет счетов? Он же прожил в Германии пятнадцать лет.

— Рафал, я не рассчитывала бы ни на какие счета.

— Жаль. Но мир от этого не рухнет.

— А что будет с нами?

— Ну что ж, неудавшаяся богатая наследница, я приду за тобой тридцать первого, — улыбнулся он.

Ура! Все будет хорошо.

* * *

Новый год мы встречали в горах. Сразу же после первых петард и победоносной борьбы с пробкой шампанского Рафал подошел ко мне с пожеланиями.

— Всего самого лучшего тебе, Малинка. — Мы чокнулись. — Чтобы нас всегда соединяла дружба.

— За дружбу, Рафал, и за любовь.

— Любовь приходит и уходит, а дружба остается.

— Что это ты все о дружбе?

— Видишь ли, я все обдумал и считаю, что нашим отношениям нужно придать другое измерение. Ты была откровенна со мной.

— Это плохо?

— Нет. Совсем нет, — заверил меня Рафал. — Я благодарен тебе, что ты не скрыла от меня правды. Я долго думал о нас и пришел к выводу, что самый лучший друг, какой у меня есть, это ты. И наш брак мог бы все испортить.

— Что ты этим хочешь сказать? — занервничала я, несмотря на то что выпила уже несколько порций достаточно крепких напитков.

— Малинка, ответь мне на один вопрос. Что лучше: настоящая дружба или неудавшийся брак?

— Неудавшийся брак, — проблеяла я.

— Вот именно за это я и ценю тебя. За откровенность и чувство юмора.

— Ты хочешь разорвать помолвку?

— Ну почему сразу разорвать? Просто придать иной характер нашим отношениям. Я все обдумал и понял, что я еще не готов к тому, чтобы вступить в брак. Но я не хочу потерять тебя. Не хочу потерять такую чудесную, умную девушку с чувством юмора. Потому…

— …ты предлагаешь мне дружбу. — Я стиснула кулаки, чтобы не разреветься. Но это плохо помогало.

— Да, самое прекрасное чувство, какое соединяет мужчину и женщину.

— А я думала, самое прекрасное чувство — это любовь.

— Ох уж эти исполнители диско поло. «Я люблю тебя». «Я жить не в силах без тебя». «И я тоскую по тебе смертельно». Нет, Малинка, самое прекрасное чувство — это дружба…

— А где же поцелуи под дождем? Прогулки по только что выпавшему снегу и первый танец вдвоем?

— Ты не дала мне закончить. Говоря «дружба», я имел в виду чувство, обогащенное эротическим элементом. То есть эротическую дружбу. Идеальную в нашей ситуации. Что ты на это?

* * *

— И что ты на это? — деловито осведомилась Эва. Она прибежала сразу же после моего отчаянного звонка.

— Сказала, что мне нужно подумать.

— Ничего себе.

— Что ничего себе? Что ничего себе?! — завопила я. — Я хотела выйти из этой ситуации, сохранив лицо.

— Надо было бросить ему в рожу обручальное кольцо и хлопнуть дверью!

— И замерзнуть в горах? Мне нужно было дождаться утра. Из Закопане я уехала первым поездом. Все остались. Наверное, сейчас сплетничают, что, мол, я слиняла. Всякие домыслы строят.

— Вот уж впрямь главная проблема, — фыркнула Эва. — Домыслы…

— Нет, главная проблема — это разрыв с Ра-фалом. Из-за тебя, — разрыдалась я.

— Малина, это был тест. Он ушел, потому что не любит тебя. Понятное дело, Рафал, а не тест.

— Но я люблю его! У меня сердце болит, в желудке лжет, руки дрожат.

— Сколько кофе ты выпила? — поинтересовалась Эва.

— Пять. И три чая. Рассказать тебе все мое меню?

— Это никакая не любовь, а кофеин. Возможно, еще страх перед пустотой. Как определила бы Иола.

— Да мне плевать, как это называется! Я чувствую, что люблю его и умру, если он не женится на мне!

— У тебя же у самой были сомнения, выходить за него или нет, а сейчас вдруг ты впадаешь в такое отчаяние.

— А может, до меня только сейчас дошло, что это Он!

— Если бы это был Он, то не испугался бы отсутствия счетов у твоего отца.

— Он нисколько не испугался. Ведь когда он делал мне предложение, он вовсе не рассчитывал ни на какие счета, потому что еще не знал моего отца.

— Он, должно быть, боится, что у твоего старика не все в порядке с головой.

— А разве не так? — закричала я. — Разве твой отец рассказывает о кораблях, груженных золотом?

— Нет, потому что он знает только пять фраз: «Когда обед?», «Когда ужин?», «Где газета?», «Освободи уборную» и «Переключи на новости».

— По крайней мере он предсказуем. И не ломает тебе личную жизнь.

— Мне — нет, скорей маме. Малина, да не плачь ты. Может, Рафал вернется. Может, он просто тогда слишком много выпил.

— Он почти совсем не пил.

— Или слишком мало. Еще не все потеряно. Ведь люди не разрывают помолвку одним махом. Тебе нужно подождать.

Я выдержала три дня. Потом позвонила, якобы хочу отдать обручальное кольцо.

— Малинка, а я как раз собирался звонить тебе. Спросить, как ты себя чувствуешь.

— Нормально, — выдавила я, тронутая его несказанной добротой.

— Это здорово. Ты все обдумала?

— А ты?

— Я? — удивился он. — Я это уже сделал раньше. И хотел бы зайти к тебе.

— Хорошо, когда? — Мы с ним спокойно поговорим, и, может, он поймет, какую совершил ошибку.

— Завтра. Представляешь, я могу вернуть кольцо, и с меня удержат только пятнадцать процентов.

— Классно…

Почему это прозвучало так жалобно?

— Ты — настоящий друг. Другая бы торговалась, может, даже мстила бы.

— Можешь быть спокоен, Рафал. За что тебе мстить? За то, что ты разорвал помолвку, причем на праздновании Нового года?

— Ну ты же знаешь, какие бывают девушки. Приходится прикидываться. А с тобой не нужно.

Еще минута, и я не знаю, что с ним сделаю.

— Ладно, приходи завтра, так как потом я ненадолго уеду.

Он пришел, забрал кольцо и ушел. А я решила что-то сделать со своей жизнью. И начала с носа. Сейчас я продемонстрирую его миру и Рафалу. Рафал. Увидев меня, он сразу услышит ангельский благовест.

15.02. He услышал. Он пришел с какой-то пышнотелой бабищей. У нее был здоровенный носяра и цветастое платье. Со мной он поздоровался чуть ли не между прочим. И как тут не верить в тринадцатое число!

Эва, как всегда, была права. На мой нос никто не обратил внимания. Сейчас каждый занят собственным. Люди думают о защитах, о работе, о деньгах. Мне тоже пора начать, иначе запахнет переносом срока защиты. Ладно, начинаю с понедельника. А на Рафала мне глубоко наплевать.

29.02. Удивительный день. Добавочный, високосный, последний в этом столетии. Очень хорош для раздумий и обетов. Но какой я могу дать себе обет, если не знаю, чего хочу? Хочу быть счастливой.

— Не слишком конкретно, — оценила Иола, та самая, что угощала меня рогаликами с вареньем. — Ты должна точно определить, что тебя осчастливит. Экстравагантность или простая жизнь? Карьера? Любовь? Деньги? Все вместе?

Откуда ж я знаю? Иола считает, что пора бы уже. В августе мне стукнуло четверть века, а счетчик продолжает крутиться. И все быстрей. Оглянуться не успею, как мне уже будет сорок. Господи, сорок лет! Еще недавно, в лицее, я была уверена, что не доживу до тридцати. Остановите кто-нибудь эти страшные часы!

— Эй! Очнись! — услышала я Иолу. — Так чего же ты, собственно, хочешь, двадцатилетняя женщина?

3.03. Именины месяца. Тоже неплохой день для размышлений.

— Когда ищешь оправдания собственной лени, каждый день хорош.

— Какой лени? — обрушилась я на Иолу. — Это серьезные размышления над целью жизни.

— И что? Дошла уже до чего-то конкретного? Уже знаешь, что для тебя важнее?

* * *

Чего, собственно, я хочу? В минуты депрессии — Рафала. А еще чего? Когда мне было семнадцать, мне казалось, что я спасу мир. Придумаю вакцину от рака, полечу на Марс или стану знаменитостью, звездой. У меня было ощущение, что я могу все, мне все удастся. Наивная девчонка с ангельскими крылышками, витающая в облаках. После каждой неудачи я теряла несколько перышек, а первые университетские годы окончательно спустили меня на землю.

Сперва я сдала на «Историю искусства». «И что ты будешь делать, когда закончишь?» — спрашивали у меня знакомые приземленцы. В качестве объяснения: приземленец (термин Эвы) — это тот, кто видит только прозу жизни. Сплошная приземленность. У него не мечты, а конкретные, приземленные планы: заработать на телевизор, купить машину помощней, выбрать хорошую специальность.

А я выбрала историю искусства. Организую галерею высокого класса, мечтала я. Никакой халтуры. Только Высокое Искусство, именно с большой буквы. Окружу себя художниками, отгорожусь от грязи жизни. Буду курить сигару и свысока поглядывать на ничтожные проблемы приземленцев. К счастью, я познакомилась с Анкой. Анка закончила «Живопись» с отличием, а сейчас «делает» солдат для игры «Fire, fire, fire!». Сперва она рисовала фон, потом элементы одежды, сейчас уже фигуры — снайперов, борцов, мутантов. Растет.

Когда я с ней познакомилась, она уже месяц была безработной, как и большинство из ее выпуска. Попытки рисовать шаржи на Рынке закончились угрозами со стороны конкурентов, так что Анка решила поискать что-нибудь другое. В ту пору по причине безденежья она жила налетами: налетала к знакомым и съедала все, что удастся. Как-то появилась она и у меня.

— Привет, Малина? Помнишь меня? Мы были вместе на вечеринке у Эвы. Я проходила мимо и решила заглянуть. Ой, какой запах!

— Заходи. Я шарлотку пеку. Попробуешь?

— Не откажусь.

— Я нарежу, а ты проходи в комнату.

— Ты знаешь, я предпочла бы посидеть на кухне. Как-то уютней. У тебя, может, найдется что-нибудь попить?

Ну, посидели мы за шарлоткой. Я рассказывала ей об учебе. До планов об устройстве галереи я дойти не успела.

— Если хочешь через несколько лет сидеть в нищете, продолжай, — равнодушно бросила она, оглядывая полки. — О, йогуртовый крем в порошке. И вкусно?

Голодные глаза Анки и ее безразличие к искусству дали мне пишу для размышлений. Но окончательное решение я приняла во втором семестре. У нас появился новый предмет — «Библиография». Мы должны были вызубрить перечень книг для прочтения на все пять лет. Автор, название, издатель, печатня, год издания. И тогда я решила: все, конец. И вовсе не потому, что это превышало возможности моих извилин. Нет, просто если на пороге XXI века студентов прославленного вуза заставляют заучивать на память названия устаревших книг, значит, что-то не так. И я ушла. Сейчас заканчиваю «Управление». Тоже глупость.

7.03. Все, берусь за работу, так как руководитель интересуется следующей частью диплома. Пока что он получил только вступление, реферат и оглавление.

— Выглядит обещающе, но хотелось бы увидеть хотя бы полглавы.

— Я не успела отпечатать, но у меня все в компьютере.

Ложь, опять ложь.

— Все так говорят, — усмехнулся руководитель. — Итак, перед нами будущее?

И вот я пишу. Целыми днями читаю умные книги и стучу по клавишам. Защита в июне, если успею. А потом? Я стану по-настоящему взрослой. Найду работу и цель в жизни.

…Первое июля. Я, длинноногая и в меру загорелая, в белом бикини, отдыхаю после защиты на яхте. Рядом Рафал, мускулистый, с золотистым загаром. Он подает мне полный бокал и небрежно спрашивает: «Может, поженимся все-таки?» А я сперва спокойно отпиваю глоток шампанского, а потом так же небрежно отвечаю: «Почему бы и нет?» Такие мы — внешне равнодушные, однако влюбленные. А через неделю свадьба и…

— Дальше как в рекламе маргарина.

— Зря смеешься, Эва, — вмешалась Иола. — Например, мы с Виктором решили, что поженимся в сентябре после моей защиты и его экзамена на юрисконсульта. Потом мы едем в длительное свадебное путешествие. А в октябре начинаем работать. Виктор уже подготавливает мне стажерство в консалтинговой фирме. Если все хорошо пойдет, через три года мы покупаем квартиру. Потом перерыв на рождение ребенка. А к тридцати начнем строить дом за городом.

— И что дальше? — скучающим голосом поинтересовалась Эва.

— Как это что?

— Уже к сорока годам вы добьетесь всего, что следует заиметь в этой юдоли. Вот я и спрашиваю: а дальше? Еще больший дом? Еще один ребенок? Еще одна тачка?

— А в чем дело? — раздраженно бросила Иола. — Разве плохо, что я планирую свою жизнь, что хочу иметь хорошую семью?

— Так ты говоришь о семье? Карьера, дом, вилла, канцелярия Виктора, машина. Точные слова для определения семейного тепла. А ты, сумасшедшая, — обратилась Эва ко мне, — тоже мечтаешь о подобной идиллии?

— Не знаю.

— Зато Эва знает, как должно выглядеть счастье. Никаких яхт, белых платьев и шампанского, это банально. Сценарий таков. Ты обмываешь сданный экзамен. Идешь поликовать на пляс. Там знакомишься с темпераментным красавчиком. Вы месяц гуляете. Ты подзалетаешь. Живете вы в одной квартире с его родителями. Свекрови все в тебе не по нраву, все она критикует. И вареники не те, и чересчур ты красишься. Но вам хорошо. Живете вы по инерции, планов не строите, ни о чем большом не мечтаете. Потом красавчик теряет работу и в подавленном настроении залегает перед телевизором. Однако депрессия не мешает ему заделать тебе очередного ребенка. После тридцати у вас уже четыре утешения, обшарпанная комнатенка и собственный шкафчик в кухне. Красавчик (уже утративший красоту) будет подсчитывать долги и упущенные возможности, а ты — синяки и остатки волос, еще не вырванных тобою в отчаянии…

— Девочки, вы обе прекрасно знаете, что я имею в виду. И зря ты, Иола, рисуешь такую трагическую картину. Будь счастлива. Но только помни: жизнь — это не карамельный телесериал.

— А я все сделаю, чтобы моя жизнь стала именно такой, как в карамельном сериале, — довольно агрессивно ответила Иола.

Иола только так говорит. Она прочно стоит на земле. Никаких сказок, все разложено по полочкам. Каждый фрагментик мозаики на своем месте. Полный контроль. Потому ее два года назад так напугал мой сдвиг на почве похудания. Да, я забыла сказать, что Иола тоже пыталась мне тогда помочь. По-своему, холодно и деловито.

Помощь Иолы

— Малина, меня беспокоит твой аппетит, — объявила Иола как-то вечером. Она неожиданно пришла ко мне в начале каникул и застала меня за жаркой лепешек. Вода, мука, соль — размешать и на горячую сковородку с маслом.

— Все под контролем. Я просто играю со сковородкой, чтобы обмануть мозг. А потом все выбрасываю в ведро.

— Хотелось бы верить, — с сомнением покачала она головой. — По моему мнению, тебе необходима помощь специалиста.

— Ты имеешь в виду себя?

Я подбросила лепешку под самый потолок.

— Нет, я ведь всего на третьем курсе. Кроме того, меня не интересует клиническая психология. Но я могу устроить тебе встречу с группой людей, у которых подобные проблемы.

— Только не с группой. Ты ведь знаешь, до чего я недоверчива. Анка мне говорила, что они это записывают, а потом развлекаются.

— Они — это кто?

— Ну, не смотри на меня, как на дуру. Ты же прекрасно знаешь, что они — это не Чужие-3, а студенты-сталкеры.

— Студентов на стажировку не берут, — бросила Иола.

— Ну тогда выпускники, стажеры, практиканты. Без разницы. Они. Ни с какой группой я встречаться не буду.

— Почему?

— Я уже сказала. И потом, я не считаю, что у меня какие-то проблемы.

— Так говорит каждый, попавший в зависимость.

— Если ты не прекратишь, со мной и вправду не знаю что произойдет.

— Хорошо, хорошо, все. Пообещай только, что покажешься специалисту.

— Какому?

— Это друг нашей семьи, психиатр.

— Никаких знакомых! Потом он придет к вам на чашку чая и станет рассказывать твоей маме, что подруга ее дочери жрет сырой рис и запивает водой из унитаза.

— Да, ты и впрямь недоверчивая, — признала Иола. — Сдаюсь и ни с кем не буду устраивать тебе встречу. Ты сама сходишь.

— Куда?

— К психиатру из университетской поликлиники. Обещаешь?

Я кивнула.

Иола вздохнула:

— Тебе, Малина, жутко трудно помочь.

Следующую неделю я делала подходы к поликлинике. Нет, не сегодня. Еще чуток поем. Завтра. Нет, я сама справлюсь. К тому же что я ему скажу? А если меня кто-то увидит? Наконец через два дня после переселения к Эве я набралась храбрости. Мы пошли вместе с Эвой. И вот я лицом к лицу с университетским психиатром.

Университетский психиатр

— Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста..

Я оглядела кабинет. Низкая скамья, два кресла горчичного цвета и кушетка. Пресловутая кушетка психоаналитика! На нее, наверно, ложатся пациенты и позволяют себя потрошить.

— Мне лечь?

— Нет, это всего лишь бутафория, чтобы выглядело профессиональней, — объяснил скучающим голосом доктор Губка. У него была бородка с проседью, очки в тонкой металлической оправе и усталые глаза пятидесятилетнего мужчины. Типичный психиатр.

— Вот моя медицинская книжка.

— Малина, — прочел доктор. — Аппетитное, вкусное имя. Ну и в чем у нас, Малина, проблемы?

— Именно с аппетитом. Заглатываю все, как пылесос. Двадцать четыре часа в сутки я мечтаю о том, чтобы есть, жрать, хавать, лопать, трескать, уминать…

— Мгм, — кивнул головой доктор Губка. — Вот так? И что же?

— И ем. — Я громко сглотнула слюну.

— Интересно.

Он снял очки и принялся тереть веки. Потом, опершись локтями на стол, закрыл лицо ладонями. Посмотрел на меня сквозь раздвинутые пальцы. Мне захотелось засмеяться. Что я тут делаю? Выворачиваюсь наизнанку перед усталым человеком, который изображает заинтересованность.

— Это совсем неинтересно. Наоборот, отвратительно. Я встаю ночью, жарю, а потом жру, как волк-оборотень, пока не начинаю дышать с трудом. Но стоит проглоченному чуть умяться, и я опять открываю холодильник и мечу в себя что попало.

— И когда ты начинаешь «метать»?

— Около восьми вечера. Утром я еще верю, что выдержу.

— А что ты утром ешь?

— Да почти ничего не ем, потому что начинаю борьбу, но вечером уровень мотивации у меня падает.

— Может, он не падал бы, если бы ты съела нормальный завтрак?

— Каждый нормальный завтрак у меня — это прелюдия к обжорству. Потому я и стараюсь начинать есть как можно позже. Если бы я начинала с завтрака, то уже давно бы не помещалась в мамины платья, которые она носила во время беременности.

— И это бы тебя очень огорчило?

— А вас не огорчило бы?

— То, что я не помещаюсь в платьях мамы периода беременности? Деточка, ты посмотри, как я выгляжу. Если бы я и смог выиграть какой-нибудь кастинг, то только для мультипликационного фильма, и это меня ничуть не огорчает. За пятьдесят лет можно привыкнуть.

— Но мне-то еще нет пятидесяти! — взорвалась я. — Зато у меня есть проблемы и я ищу помощи!

— И ты очень удачно попала. Я дам тебе лекарство, так как вижу, что наши дела немножко вышли из-под контроля. Но сама-то проблема гораздо глубже. Аппетит — это только вершина айсберга. Я не слишком напугал тебя?

— Еще не знаю. Я всегда реагирую с запозданием.

— Вот и хорошо, завтра ты будешь уже в состоянии заторможенности. Ты склонна огорчаться?

— Еще как. Причем с детства. В детском саду я огорчалась, что вот-вот придется пойти в школу. В первом классе задумывалась, что будет с моими куклами, когда я вырасту. Меня постоянно что-то грызет.

— В этом больше уныния или нервозности?

— Когда как. Иногда я чувствую подавленность, а иногда не могу заснуть от нервов.

— И тогда ты ешь.

— Тогда я ем особенно много. Но больше всего я сжираю, когда мне грустно. Вот как сейчас.

— Ну что ж, определенная схема у нас есть. Попробуем ее развить. Для начала полдоксин. — Он полез в ящик стола за печаткой. — Через неделю снова ко мне. Посмотрим, попал ли я в точку.

— А если не попали?

— Такое тоже может быть. — Доктор как-то лениво почесал голову. — В конце концов, у нас только схема данного случая. Если лекарство не подействует, придешь послезавтра, и мы продолжим работу над полной картиной. И тогда я выпишу тебе что-нибудь другое. Так, а теперь рецепт. Как твое имя?

9.03. Вчера ждала весь день. Может, он позвонит, принесет какую-нибудь сухую веточку или хотя бы положит открытку под половик. Но я для него уже перестала быть женщиной. Я всего лишь поблекшее воспоминание. А у воспоминаний нет пола.

Как обычно, вспомнил только Лешек. Потому я и ненавижу Женский день. Что это за праздник, который приносит столько разочарований?

12.03. Теперь я уже знаю. Я недостаточно сексуально притягательна. С этим надо что-то делать. Когда-то мне казалось, что самая большая проблема — это нос. «Если бы не он, я записалась бы на шейпинг». «Начну кокетничать после операции». «Вот укорочу его и наконец-то выберусь на дискотеку». Все потом. Но вот наступило это «потом», проблема носа исчезла, и я вдруг увидела себя во всем своем «великолепии». Бесцветная блондинка с признаками начинающегося целлюлита. Я должна уничтожить его. Размассировать, растворить, сжечь.

— Ну теперь у тебя появилась цель до конца жизни, — сделала вывод Эва.

19.03. Цель в жизни. Все ищут ее, эту маленькую точку на горизонте, к которой можно будет стремиться. Без нее ты кружишь, плутаешь, топчешься на месте. Теряешь время впустую, как считает Иола, и постоянно чего-то ждешь. Чуда.

— Цель — это лишь половина успеха, — заметила она, подсев ко мне и Эве. А мы уже больше часа сидим в кафе, ожидая чуда. — Я услыхала ваш бред еще в дверях.

— Вовсе это не бред, а серьезные раздумья, — возразила я.

— Ладно, пусть будут раздумья, — согласилась Иола. — Но вернемся к теме… Не менее важен выбор пути, то есть способ продвижения к цели.

— Иначе говоря, стиль жизни? — уточнила Эва.

— Можно это определить и так, — кивнула Иола. — Но мне важны не дефиниции.

— Да? — удивились мы с Эвой. — С каких это пор?

— Да, я люблю дефинировать и не стыжусь этого.

Вот это и есть асертивная, сиречь утверждающая, позиция. Об этом я узнала от Иолы.

— Ладно, закончи с путем, — бросила Эва.

— Я имею в виду, что важен весь путь, а не только последние метры. Потому-то меня так раздражают сладенькие обращения в американских фильмах из серии «Правдивые истории». Герой издевался над женой, бил детей, пинал единственную собаку. Неожиданно у него обнаруживают рак в десятой стадии. «Вам осталось жить две недели и три дня», — с точностью вычисляет доктор Джон Эксперт.

— Как это умеют только эскулапы в сериалах, — встряла Эва. — Но вернемся к главному герою.

— Тот, выслушав приговор, — продолжила Иола, — полностью преображается. Он просит у всех, включая родину и президента, прощения. Впервые в жизни на лице у него появляется кроткое выражение, и он начинает заниматься глубоким самоанализом. А семья просто не может утешиться. Жена, вся еще в синяках после последней «дискуссии», прощает его. Сын, у которого после недавнего разговора с папочкой рука в гипсе, всхлипывает: «I love you». На похоронах все восхищаются, как он красиво отошел в мир иной. И оказывается, что шестьдесят лет гнусной жизни не важны, значение имеют только эти две недели, так как они оказались в конце.

— Но, может, он только перед смертью осознал, что заблуждался.

— Эва, его жизнь не стала лучше только потому, что без пяти двенадцать он упал на колени.

— Лучше поздно, чем никогда, — заметила я. После второго пива я люблю выдать что-нибудь глубокомысленное. — А кстати, почему так бывает?

— Что? — ответила вопросом на мой вопрос Иола.

— Почему люди смотрят на конец, а не на всю жизнь? Вот представьте себе супругов. Счастливая пара. Муж верный, как лебедь, и вдруг единственный раз в жизни он скакнул налево. И тут у него случается инфаркт, и он умирает в чужой постели. Как поступает типичная жена? Закрывает глаза на случившееся?

— Еще бы. А как иначе? — с иронией произносит Эва.

— А вот другая пара. Он не проспал в своем доме и двух ночей подряд. Не ездил с женой в отпуск. Не ходил с нею ни в кино, ни на праздники. Пропадал с другими бабами. Дома его не бывало. Так он прожил семьдесят лет. Но тут инсульт, паралич и инвалидная коляска. Безумства кончились. Оказавшись в полной зависимости от жены, он присмирел. «Как хорошо, что я выбрал тебя». «Какое счастье, что ты осталась со мной». А что жена? Украдкой вытирая слезу, она приходит к выводу, что стоило терпеть. Представляете? Она полвека мучилась, а теперь счастлива.

— Ты предпочла бы, чтобы она не была счастлива? — отозвалась из-за пивной кружки Эва.

— Да ясное дело, нет. Просто та, у которой жизнь была по-настоящему удачная, сокрушается. Почему люди замечают только самый конец?

— Причин существует много. — Иола удобнее устроилась на стуле. Сейчас начнется лекция. — Защитные механизмы, не допускающие мысли, что наши страдания были напрасными, а тяжелая жизнь — бессмысленной. Они могли подействовать в случае жены Плейбоя. Кроме того, эффект контраста, некие претензии или самоисполняющееся предсказание.

— Как в случае пани Лебедь? — спросила я.

— Это вполне возможно, особенно в сочетании с депрессией, — подтвердила Иола, — хотя, разумеется, могли действовать и другие факторы.

— А мне кажется, — заметила Эва, — что иногда конец оказывается таким важным именно потому, что приходится на конец. Ну чего вы смеетесь?

— Да с чего ты взяла? — запротестовали мы. — Просто у нас такое выражение лиц по причине приближающейся весны.

— Тогда выслушайте меня и поправьте, если я ошибаюсь. В течение всей жизни мы переживаем какие-то огорчения, минуты счастья, маленькие и большие драмы.

— Ничего против не скажу. — Иола взяла соленую палочку.

— Предположим, ты влюбилась со взаимностью. Ты чувствуешь легкий хмель, эйфорию и все такое. И в эту минуту ты не думаешь о прошлых поражениях и неудачных связях.

— А я вот думаю. Я бы даже сказала, что огорчаюсь.

— Ты, Малина, будешь огорчаться даже в раю, — вынесла приговор Иола. — По моему мнению, ты страдаешь неврозом навязчивых состояний. Хотя нельзя исключить и других форм психастении.

— Могу я закончить? — напомнила о себе Эва. — Так вот. Когда мы что-то переживаем, то переживаем именно это, а не старые истории столетней давности. Может, у нас и мелькнет какая-нибудь мысль, сомнение или надежда, но переживание останется переживанием. «Я сейчас несчастна, — думает пани Лебедь, — и меня не интересует, что было когда-то». «Наконец-то я счастлива», — думает пани Плейбой, поглаживая мужа по парализованной ноге.

На секунду Эва умолкла.

— И вот наконец, — вновь загремел ее голос, — одно из переживаний становится тем самым последним. Ничто больше не встретит нас, по крайней мере здесь, на Земле. Может, потому мы и переоцениваем его значение. И, быть может, потому соглашаемся с тем, чтобы наша жизнь была похожа на холодный жидкий кисель, при условии, что на самом верху этой жижи нас будет ждать малюсенькая вишня в шоколаде. Ну что, радостно? Разве я не права?

— К сожалению, частично права, — признала Иола.

— Почему «к сожалению»?

— Потому что твое объяснение доказывает, что очень немногие люди способны поставить себе цель в жизни. Они живут от события до события. Плывут по течению, как бревна, позволяя жизни тянуть себя за шиворот. Не хочу вас огорчать, но вы совершаете ту же самую ошибку.

— А ты?

— Я, в противоположность вам, все взяла в свои руки. Я поставила себе цель и стремлюсь к ней.

— А может, тебе это только кажется, а на самом деле ты плывешь вместе с другими бревнами?

— Эва, я знаю, чего хочу, — стояла на своем Иола. — А вы знаете? Если нет, то, значит, вы впустую потратили еще один день.

21.03. Что, собственно, значит впустую потратить жизнь? Надо будет поговорить с доктором Губкой. Я хожу к нему примерно раз в месяц. Мы продолжаем работать над картиной моего случая. Я рассказываю о себе, а Губка подправляет эскиз и при случае жонглирует лекарствами.

Работа над картиной

Я пришла к нему ровно через два дня после первого визита. Я еле-еле доползла, до такой степени меня умиротворило. Первую таблетку я проглотила вечером и спала до полвторого. В полубесчувственном состоянии я доплелась до ванной. Взгляд в зеркало. Ой! А еще говорят, будто сон — самая лучшая косметика.

— Губка явно не попал, — заметила Эва, взглянув на меня поверх книжки. — Сколько ты должна глотать этой дряни?

— Три таблетки ежедневно. Утро я уже пропустила, так, может, в обед принять две?

— А может, мне сразу вызвать «скорую»?

— Без паники. Наверно, это первая реакция. Организм не привык…

— Ты хочешь сказать, что еще не попала в зависимость? Я бы пошла к Губке и попросила что-нибудь другое.

— Ладно, завтра схожу, а сегодня еще попробую. Только приму пораньше. Чтобы не дрыхнуть до двух.

Я приняла таблетку и пошла в магазин. Она начала действовать, когда я подошла к кассе. Расплачиваясь за покупки, я обнаружила, что забыла проездной билет. Большое дело, поеду зайцем. И тут, как нарочно, контролер. Но у меня ни намека на стресс.

— Тридцать злотых штрафа плюс сумка с покупками, оставленная в трамвае, — закончила я свой рассказ Эве. — Впишу их в расходы на лечение. А сейчас я валюсь с ног и потому пошла баиньки.

* * *

На другой день я появилась у Губки.

— Здравствуйте. Садитесь.

— Доктор, я позавчера была у вас…

— Да? — насторожился он. — И в чем проблема?

— В том, что я ем, трескаю, жру.

— Ну и? — Те же усталые глаза, глядящие сквозь пальцы.

— Ну и вы мне выписали полдоксин, по он сшибает меня с ног. Я в полубессознательном состоянии, сплю по четырнадцать часов. Я пришла попросить что-нибудь другое… Вы обещали, что мы будем экспериментировать.

Губка все время кивал и говорил, что аппетит — это только вершина айсберга.

Я умолкла. Губка глянул в мою карточку.

— Мгм. Нарушения с едой, невроз навязчивых состояний, проблемы с засыпанием, — медленно прочитал он. — Огорчается. Это важно. И из-за чего ты огорчаешься?

— Я уже говорила. Из-за всего. Сомнительное будущее. Прошлое, которое невозможно изменить. Когда-то я боялась, что не сдам вступительные, теперь боюсь каждой сессии. Огорчаюсь из-за мамы и из-за того, что она огорчается из-за меня.

— Ну что ж, у нас есть некий эскиз.

— Эскиз? Но эскиз уже был у вас два дня назад.

— То был неверный след. На этот раз мы попробуем оксазепам. Он легонько тебя успокоит…

— А не будет сшибать с ног?

— Нет, вызовет лишь небольшую заторможенность. Полдоксин действует как антидепрессант, но в некоторых случаях и как снотворное. А зато оксазепам действует гораздо мягче. — Я вслушивалась в его спокойный голос. И вот мне уже легче. Он должен рассказывать о лекарствах и записывать кассеты. — А через неделю придешь ко мне, и мы будем дальше набрасывать эскиз. Как тебя зовут?

* * *

Через неделю я пришла.

— Здравствуй. Садись. Что нас сюда привело?

— Вы мне сказали явиться с контрольным визитом.

— Да? И как тебя зовут? Малина, вкусное имя. Ну и с чем у нас проблема?

«Со склерозом», — подумала я.

— С чрезмерным аппетитом. Вы помните? Я ем, уписываю, пожираю. Кроме того, огорчаюсь и иногда не сплю по ночам.

— Да, да. Я уже сверяюсь в карточке. Действительно, от всего огорчаешься. Ну и как полдоксин?

— Сшибал меня с ног, и теперь я принимаю оксазепам.

— Ага, я забыл записать. И как себя чувствуешь?

— Чуточку лучше. А откровенно, разницы почти не ощущаю.

— Отлично. Я выпишу тебе тиоридазин.

— А что с нашей картиной?

— С картиной? А! С картиной. — Он кашлянул. — Работаем, работаем. У меня уже есть определенная концепция. Я бы сказал, эскиз. Все идет в верном направлении. Нам нужно только распутать проблему огорчений, но это уже через неделю. А сейчас рецепт.

* * *

Две недели я у него не появлялась. Да и зачем? Сессия сдана, в доме тишь да гладь, дракон диеты усыплен. Не было причин загружать Губку работой. Но где-то под конец марта я стала тыкаться из угла в угол. Все бессмысленно. Чего ради стараться? Чего ради вставать с постели? Зачем я вообще живу? На одних депрессия нападает осенью, а я сламываюсь весной.

— Это никакая не депрессия, — возразила Иола, — а всего лишь пустота. У тебя нет цели.

— Зимой у нее тоже не было, — заметила Эва.

— Зимой праздники, карнавал, сессия. Нет времени думать о пустоте. Весна — это начало нового. Человек задумывается, что изменить, какую дорогу выбрать, и вдруг осознает, что у него нет цели. Он не знает, чего хочет. Пустота.

— Но я знаю, чего хочу. Хочу мужчину. С последним я порвала еще в ноябре. Он клеился к Эве, пытался назначить ей свидание.

— Это не цель. Это бегство от пустоты. Ты хочешь ее заполнить чем-нибудь или кем-нибудь. Это не тот путь.

— Так что же мне делать?

— Посоветуйся со специалистом. Я не могу тебе ничего диктовать. Это твоя жизнь.

* * *

К Губке я пришла сразу после Пасхи. Меня добили праздники в родном доме. Мама только что рассталась с очередным мужчиной ее жизни.

— Все мужчины — мерзавцы, кроме тебя, Ирусь, — обратилась она к моему брату.

— Сташек ушел, — сообщил мне брат, приканчивая на экране очередного монстра.

— Ты выгнала его? — удивилась я. — Но ведь он все за тебя делал. Убирал, готовил.

— Если бы только, — отозвался Ирек. — Пек, жарил, вышивал салфетки, рисовал на стекле. Ну ты же знаешь, какой был Сташек.

Знаю, редкостный был экземпляр.

Сташек, редкостный экземпляр

Мама познакомилась с ним в супермаркете. Они стояли в очереди в кассу.

— На вашем месте я положил бы это мороженое, — обратился к ней высокий брюнет. — Его невозможно разрезать ножом, пахнет оно несвежим молоком, а шоколад не тает во рту. Я могу показать вам, какое мороженое хорошее.

— Правда? — обрадовалась мама.

— Идемте к морозильным витринам. — Мужчина деликатно потянул ее за руку. — Сейчас. Оно должно быть тут. Я спрятал его под рыбными палочками. Ну где же это мороженое? Видно, кто-то уже слямзил.

— Я могу взять другое, — робко предложила мама.

— Нет, вы возьмете то. Мне нужно только докопаться. Я тут замаскировал еще одну коробку. — Он принялся перекладывать пакеты с заморозками, пачки мороженого, банки. Искал он с таким пылом, что чуть не свалился в витрину.

— Вот оно. Вы позволите мне заплатить за него?

— Но только в том случае, если вы согласитесь зайти ко мне на порцию мороженого. — Моя мама покрылась свекольным румянцем.

— Ну, если такая дама приглашает… У меня просто нет выбора.

Через месяц Сташек переселился к нам.

— Это настоящее сокровище. Я не могу позволить ему ускользнуть, — объясняла нам мама.

Они подходили друг другу, как два маковых зернышка. Предшествующие мужчины не выдерживали нажима. И речь шла вовсе не об обычных в семье вопросах вроде «Опять носки на полу?», «Почему не спустил воду?», «Когда ты наконец вынесешь мусор?». В нашем доме окна моют раз в месяц, мебель переставляют раз в полгода, а ремонт продолжается, в сущности, беспрерывно. Едва кончится в кухне, как уже надо менять кафель в ванной, потом панели в коридоре. И все должно стыковаться до миллиметра, сходиться до секунды. Когда я возвращалась с какого-нибудь праздника, мама встречала меня на пороге с часами в руке.

— Ты же обещала, что вернешься в десять. Я умирала от беспокойства.

— Мама, но ведь еще только семь минут одиннадцатого.

— А тебе бы хотелось умирать целых семь минут? Даже висельник мучается не так долго.

Спорить не имело смысла. Я это терпела, Ирек тоже, но мамины мужчины — нет. Зато Сташек почувствовал себя у нас, как рыба в воде. Он вставал в шесть и сразу брался за приготовление завтрака. По три тоста для каждого. Свежий кофе, для меня чай. Потом он подготавливал мамину одежду и косметику, даже выдавливал пасту на зубную щетку. Около восьми он чистил картошку или же уносился на закупки. Сташек был пенсионер и подрабатывал в больнице санитаром. Это занимало у него пять-шесть часов в день, так что он всегда находил время навестить маму на службе. Он забегал к ней как минимум дважды в день. Приносил второй завтрак и цветы, которые воровал с окрестных клумб. А когда она возвращалась домой, он встречал ее в передничке с надписью «Приятного аппетита!» и сразу же кричал, чтобы она снимала туфли.

— Ванна ждет. На этот раз мятная, потому что жара, — сообщал он ей, принимаясь за чистку ее туфель. — Куда-нибудь заходила по пути?

— А что?

— Да на каблуке у тебя чуточка серой глины, а на дороге к нам только песок. Изменяла мне с кем-нибудь?

— Нет, просто я заглянула к Лиде. Она живет у леса, — отвечала мама, обрадованная обнаруженным у Сташека чувством собственника.

— Завтра обследую тамошнюю почву. А сейчас прошу в ванную, потому что обед уже перегрелся.

Хуже всего было по субботам. Я приезжала домой на уикенд, чтобы отдохнуть и отоспаться после всех недоспанных ночей, а тут Сташек устраивал побудку и в пять утра затевал уборку. Сперва мытье окон, потом выбивание дорожек и смена постельного белья.

— Ирек пройдется пылесосом, а Малинка займется стиркой, — распределял он обязанности.

— А я? — игриво спрашивала мама.

— А ты отдыхай. Ты должна беречь себя. На три часа я записал тебя к парикмахеру. Только возвращайся сразу же, потому что в пять полдник. Пылающее мороженое.

— У Сташека явно с чердаком не в порядке, — сказал мне однажды Ирек. — Он почти не спит.

— Откуда ты знаешь?

— Да как-то я несколько раз вставал отлить. Было уже здорово после полуночи, а он сидит перед телевизором, в руке пульт, и скачет с программы на программу. За десять минут он переключился сто двадцать раз.

— Ты что, считал?

— Ты же знаешь, я все считаю.

— Но это еще не симптом болезни. Я имею в виду, разумеется, Сташека.

— Само переключение нет, но вместе с другими фактами… Ты ведь долго не приезжала и не знаешь, что тут происходит.

— Пожалуйста, конкретные данные, — использовала я любимую формулу Иолы.

— Началось это в сентябре, когда я вернулся с каникул. Сташек жил с нами почти пять месяцев и пока что вел себя нормально, если не считать идиотств с уборкой в шесть утра и ежедневной ванны для мамы. Но пришел сентябрь и с ним урожай груш. Как-то нас навестила сестра Сташека и между делом брякнула, что у нее некому собрать груши. Она уже наконсервировала их в разных видах на десять лет вперед. Скупщики платят гроши, так что нет смысла уродоваться. И если кто-то не сжалится и не оборвет их, они сгниют. Сташек бросил только: «Завтра я оборву». Меня это слегка удивило, потому что к семи тридцати ему надо было на работу. А поскольку он работал теперь по две смены, то пришел бы поздно вечером. В сентябре же, как тебе известно, в девятнадцать тридцать уже темно. Разумеется, зависит, идет речь о начале или о конце месяца. А было это третьего сентября.

— Слушай, переходи к фактам, — попросила я. Ирек иногда любит растекаться мыслью.

— Так это и есть факты. На следующий день я встаю в седьмом часу, а Сташек в переднике заканчивает чистить очередную порцию груш. «Когда ты успел их собрать?» — спрашиваю я. «Между четырьмя и шестью», — отвечает. «А когда же ты туда поехал?» — «Поездом в три пятнадцать, а вернулся пассажирским в шесть ноль две».

— Но в сентябре в это время темно. Как он рвал?

— Взял с собой докторский фонарик. Он спер его в больнице, как, кстати, и некоторые другие вещи, но об этом чуть позже. Возвращаемся к грушам… В тот же самый день он сделал сто восемь банок компотов и всяких других заготовок. Через неделю он повторил свой подвиг. В тот день на работу он не шел и потому обернулся до полудня. Результат: сто двадцать четыре банки грушевых заготовок. Дня через три следующий набег. И опять сто двадцать четыре банки. В сумме триста пятьдесят шесть штук. Результаты этой его деятельности мы ощущаем до сих пор. К каждому обеду порция солнца в банке, как говорит Сташек.

— Даже не вспоминай! — взвыла я.

— Ладно, слушай дальше. Недавно он поссорился с мамой.

— Серьезно поссорился?

— Ну-у… Мама не выдержала бездеятельности. Раскричалась, что сойдет с ума, потому что ей нечего делать. Что умирает от скуки, что это не жизнь. Сташек ничего не сказал. Забрал какие-то свои вещички и вышел. Было это в понедельник утром. Он взял сорокавосьмичасовое дежурство в больнице. Ночь он мог нормально спать: кровать ему выделили.

— И он спал?

— Да ты что! Мать Петрека, она там медсестра, рассказывала, что Сташек сменил всем больным на этаже белье, снял занавески, повесил свежие, потом вымыл пол в холле и во всех ванных. Спустился в амбулаторию и помогал накладывать гипс. А когда работы совсем не стало, он упросил медсестер научить его делать уколы. И не спал ни единого часа. Домой он вернулся под утро с кустом роз, и ты думаешь, лег спать?

— Догадываюсь, что нет.

— Он начал сетовать, что в доме пыли, как в крестьянской хате за печью. Прошелся мокрой тряпкой и стал печь пирог — на примирение. Спать он отправился только в полночь. Говорю тебе, Малина, ему кто-то подкрутил регулятор на повышенные обороты.

— Ну, мама ничего не имеет против.

— Хуже всего, что он постоянно проводит расследования и страшно командует. Из больницы он стащил хирургические халаты и заставляет нас ходить в них дома. Впрочем, сама увидишь. О, приперся. Слышишь ключ?

— Малинка? — Сташек заглянул в кухню. — Хорошо, что приехала. Обувь помыла? Давай ее, чего она стоит. Ты как шла со станции? — поинтересовался он, перекрикивая шум воды. — Такая красная глина…

— А я что говорил? — толкнул меня локтем Ирек. — Начинается следствие.

— Да я заглянула еще на Старувку и шла через лесок.

— Тогда все ясно. А чего ты туда ходила? Все уже куплено.

— Подарок подруге искала, — соврала я.

— Которой? Может, я выхожу тебе чего-нибудь подешевле? А то еще переплатишь.

— Это не я плачу, вся группа, — продолжала я врать.

— Тем более. Я подыскал бы что-нибудь элегантное. Вы же знаете, дешевки я не терплю.

— А халаты из больницы? — бросился в атаку Ирек.

— О! — вспомнил Сташек. — У меня для тебя, Малинка, есть домашний халатик. Его сам ординатор надевал, когда принимал роды.

— А ты откуда знаешь?

— А он его пометил маркером. Смотри, материал какой прочный. А какой зеленый цвет. Сейчас он в моде.

— Сейчас в моде фиолетовый, — сказала я.

— Зеленый тоже. Я вчера ночью видел по каналу, где моду показывают. Ну-ка померь. Идеально. Ординатор невысокий, твоего роста, я сразу решил: будет как будто на тебя пошит.

— Сташек, где я буду ходить в этом халате? К тому же краденом.

— Мы все ходим. Вечером каждый надевает…

— …и выглядим, как бригада из «Скорой помощи», — докончил Ирек.

* * *

И тут вдруг разрыв.

— Почему ты выгнала его? — снова спросила я.

— Потому что шила в мешке не утаишь. Оно и вылезло.

— У него что, была другая баба?

— Хуже, — сказал брат. — На прошлой неделе Сташек потерял сознание. Его увезли на «скорой». Полное истощение организма. Выяснилось, что он принимает какие-то больничные таблетки. И это они его так накручивали.

— А я думала, что любовь! — снова зарыдала мама. — Ну почему у меня ничего не получается? Нет со мной рядом мужчины!

— Извиняюсь! — возмутился Ирек.

— И еще тебе, Малинка, не везет. Ты одинока, а у твоих подруг уже давно мужья, дети…

Большое ей спасибо за напоминание.

— А может, я не хочу замуж, — резко прервала я ее.

— Ты так говоришь, потому что у тебя никого нет. Как будто ты такая гордая.

Ну зачем же так пинать по больному месту?

— Лучше быть такой гордой, чем убиваться из-за наркомана.

Я тоже умею пнуть и тоже по больному!

— Унижай мать, унижай! Вот благодарность за то, что я в муках вас родила. За то, что в одиночку растила, всю себя посвятила вам. Отказывала мужчинам.

— Мама, не надо преувеличивать, — вмешался Ирек. — А дядя Лешек, а Сташек и остальные?

— Будешь попрекать меня краткими мгновениями счастья?

— Нет, я просто говорю, как было. Таковы действительные факты.

— Не говорят «действительный факт»! — закричала мама. — Факт всегда действительный. Чему вас только в школе учат? И подумать только, что через месяц у тебя выпускные экзамены.

— Ладно. Таковы факты, — согласился Ирек, возвращаясь к теме одиночества. — При тебе всегда был какой-нибудь мужчина.

— Ах вот как!

— Ирек, успокойся, не спорь… — вмешалась я.

— …с этой дурой, ты хотела сказать? — перебила она. Не хотела, но кто мне поверит? — Вот какой благодарности я дождалась за свои заботы! Мне остается только одинокая могила, потому что здесь я никому не нужна. Никому! Но вам уже недолго ждать. По вечерам у меня болит сердце. Как будто в него иголку вонзили. Так что скоро это случится и вы избавитесь от меня.

Вот в такой атмосфере прошли праздники. Ничего удивительного, что мне захотелось посетить Губку.

Работа над картиной

(Продолжение)

— Здравствуйте. Садитесь. С чем у нас проблемы?

— Расстройства с едой, невроз навязчивых состояний, проблема с засыпанием, депрессия, — безучастно перечислила я. — Началось с вечерней прожорливости, но вы решили, что это только вершина айсберга и что нам нужно экспериментировать. До сих пор были: полдоксин, оксазепам и тиоридазин. А сейчас я хочу что-нибудь от весенней депрессии.

— Мгм. Сейчас поглядим в карточке. Да, все точно. И что сейчас произошло, пани…

— Малина.

— Вкусное имя, — произнесли мы одновременно. Губка улыбнулся.

— Проблемы в семье. Маму оставил ее жених, брат с десяти лет переживает трудный период созревания. А я снова ем. По мнению подруги, я хочу окружить себя защитной стеной жира. И это все из-за отсутствия опоры.

— Интересная концепция. Надо будет над ней поработать. На будущей неделе, потому что на этой я страшно занят. Мы поговорим о причинах твоих беспокойств. А пока что я дам тебе первоклассное лекарство… — Он порылся среди бумаг на полке. — Вот оно. Я получил его от представителя фирмы «Черный Тигр». Тигр в прыжке выдавлен даже на таблетке. Концентрат энергии. Похоже, этот препарат произведет революцию на фармацевтическом рынке. Он поднимает настроение и вызывает желание работать. В самый раз против весенней депрессии. Значит, до пятницы.

* * *

По дороге я зашла к Эве.

— Я возвращаюсь к себе. Губка дал мне новое лекарство, и завтра я начинаю курс.

— Что-то я не доверяю этому Губке. Слушай, я, пожалуй, забегу к тебе завтра утречком.

В этом вся Эва. А я еще, бывает, хнычу, что никто обо мне не заботится.

Я собрала сумку — и в дорогу. Вечером первая таблетка. Через час я почувствовала нарастающее беспокойство. Не страх, не тоску, а какое-то возбуждение, немножко похожее на то, какое бывает после кофе. Надо бы чем-то заняться. Вытереть, что ли, пыль? Нет, уж лучше помою пол и надраю до блеска всю ванную. Собственно, я ведь еще не бралась за весеннюю уборку. Может, приняться сейчас, раз у меня такой настрой? Я закончила мыть окно в кухне. Но остановиться не смогла. Может, подмести на лестничной площадке? Стоп! Который час? О, уже полночь. Нет, не буду я бродить там, как привидение. Знаю! Пересажу цветы. Нет, это слишком спокойная работа. Лучше бы, конечно, наколоть дров или вскопать огород. Нашла! Займусь-ка я плитой и кухонной посудой. Можно от души скрести, полировать, драить проволочной мочалкой.

К утру я начистила до блеска все кастрюли, сковородки, ножи, ложки, вилки. Обошлось практически без потерь, если не считать одной тарелки и кофейной ложечки. В пылу надраивания я согнула ее черенок. Я кончала гладить постельное белье (пожалуй, впервые в жизни), когда пришла Эва.

— Как ты себя чувствуешь? — Она огляделась. — Ну и ну. Какая чистота… Ты что, наняла бригаду гномов?

— Нет, воспользовалась магическим эликсиром. Достаточно одной таблетки, а результат сама видишь.

— Вижу. Ты хоть минутку подремала?

— Нет, и мне совсем не хочется. Я бы еще чего-нибудь сделала, в тренажерный зал сходила бы, что ли, или в бассейн.

— Может, уберешься у меня на чердаке?

— С удовольствием. И на участке, и в гараже, а потом пойдем в бассейн.

Четверо суток энергии во мне было, как у атомной электростанции средних размеров. Первым делом я произвела уборку у Эвы и Иолы, а потом еще раз у себя. Во второй день вымыла всю лестничную клетку в нашем доме и полезла на чердак. На третий день я вскочила в пять утра после четырех часов сна. А напряжение… Я что-то должна делать, иначе меня разнесет. Все, еду к бабушке убрать ей квартиру. Вот он — труд, соразмерный моей энергии.

Бабушка

Антоний, второй муж бабушки, оставил ей в наследство отличную стометровую квартиру в стильном довоенном доме. Когда бабушка въехала туда перед самой свадьбой, там только что закончился ремонт. Пахло краской, и голос эхом отражался от пустых стен. Через пятнадцать лет бабушкина обитель напоминала нечто среднее между антикварной лавкой, «Цепелией», «Хербаполом»[3] и оптовым складом восточных товаров.

— Мне нужно чем-то заполнить пустоту после смерти Антония, — объясняла бабушка.

Они прожили вместе три чудесных года. Я не видела больше ни одной такой влюбленной пары. Они души друг в друге не чаяли, глаз не сводили друг с друга. Мир для них мог бы не существовать. Пара подростков в осеннем возрасте. Но настал день, когда сердце Антония не выдержало такого обилия эмоций и остановилось, отослав его высоко-высоко за облака. Бабушка осталась одна.

— Вы должны переехать ко мне, — позвонила она нам сразу же после похорон. — Я не вынесу этой тишины.

— Мама, но ты же знаешь, что это невозможно. Мы с тобой переругаемся уже через неделю. У меня должна быть чистота, как…

— …в операционной… — закончила бабушка. — Вот у тебя и будет поле деятельности. Я предоставляю тебе сто метров пола, который ты сможешь мыть, скрести и дезинфицировать.

— Ты же прекрасно знаешь, что дело не только в дезинфекции. Я не переношу все эти картины, килимы, каплички[4]. — Мама всегда была приверженкой минималистского стиля «Икеи». — Не переношу весь этот хлам, все эти тысячи дурацких безделушек.

Разговор этот происходил двенадцать лет назад. С того времени количество дурацких безделушек увеличилась в несколько раз. На каждой стене — десятки картин и фотографий в красивых рамках. На любом предмете мебели — канделябры, лампы, серебряные сахарницы и множество фигурок святых. Каждая вещица из другой сказки, но все вместе как-то сочетается. Лубяная корзинка для ягод и бордовые витражи в окне. Православная икона и стены, выкрашенные как в мексиканской гасиенде. Лампа в стиле модерн рядом с простой деревянной капличкой, купленной у татранского горца. Букет искусственного дельфиниума и рыбацкая сеть, повешенная на окно вместо занавески. Будет что начищать, У меня уже руки чешутся.

— Малинка! — обрадовалась бабушка. — Заходи. Я как раз пекла пирожок. Покажу тебе новое покрывало. Только поосторожней с этим столиком у окна.

— Я только на денек. Решила помочь тебе с весенней уборкой.

— С чем? Что это ты такая беспокойная? Дома какие-нибудь проблемы?

— Дома, на работе и вообще везде. Как обычно, — махнула я рукой.

— Я знаю, как тебе помочь. Говорила я тебе про святого Антония?

Бабушка всегда чуточку преувеличивает. Антоний был прекрасный человек, но чтобы сразу святой…

— Иногда кое-что рассказывала. Его что, уже к лику святых причислили?

— А! Ты подумала о моем Антонии? Нет, я имею в виду настоящего святого. На самом деле его звали Фернандо, он жил в Испании и сейчас творит чудеса.

— Это тот, который по безнадежным случаям?

— Не только. Он помогает во всем: найти работу, хорошо сдать экзамены.

— Жаль, что я не знала про него в феврале. А то я схватила две четверки.

— Ничего. У тебя же еще в июне сессия. И еще он помогает найти жениха. Для тебя просто идеальный святой.

— А откуда тебе известно, что у меня нет парня?

— Потому что в такой день ты целовалась бы с ним в парке, вместо того чтобы пугать бабушку уборкой. Шучу, Малинка, шучу. Я очень рада, что ты пришла.

— В таком случае с чего я могу начать?

— Тебе так уж охота? — Бабушка обвела взглядом комнату. — Да с чего угодно.

— А где ты уже убирала? Чтобы не проходить по второму разу.

— Как тебе сказать, — зарделась бабушка. — Еще нигде. То есть я собиралась, но подумала, что все равно такой хаос. Слишком уж маленькая квартира.

— Тебе бы во дворце жить.

— Антоний то же самое говорил. Но вернемся к этому святому с первым именем Фернандо… Достаточно произнести одну литанию в день — и все будет в порядке.

— А тебе он помог?

— Еще бы. Я теперь только к нему и обращаюсь. Благодаря ему я и нашла это покрывало. Сейчас тебе покажу. Где же оно?

Она принялась заглядывать во все ящики. Потом стала рыться в комоде и бельевом шкафу. Наконец взялась за буфет.

— Вот чертово покрывало. Все из-за недостатка места. Куда же я его засунула?

И в этот миг с верхней полки на пол свалился сверток веревочно-серого цвета.

— Вот видишь? Это святой Антоний.

— Действительно красивое. Тот, кто делал его, наверное, потратил года два.

— Год и три месяца, по четыре часа каждый день. У старушки ушло больше семи килограммов бечевки.

— Откуда ты знаешь? От нее самой?

— Нет, от ее младшей сестры. Сейчас я тебе все расскажу. У старушки умер муж. От инфаркта, как мой Антоний. Не странное ли совпадение?

— Бабушка, в Польше большинство людей умирают от инфаркта или инсульта.

— Слушай дальше. Он умер, а она не могла с этим смириться. Но хуже всего то, что она не могла плакать. Через неделю после похорон она дала себе обет, что выразит свое горе с помощью покрывала. Каждый цветочек, каждый кружочек — это одна слезинка. Ежедневно одиннадцать слезинок. Она закончила покрывало и через месяц умерла.

— А почему ее сестра продала его?

— Да потому что она такая же, как ваша мать. Стол, кровать, два стула и никаких сувениров. Как на космическом корабле. Правда, она объясняла тем, что не хочет смотреть на покрывало, потому что вместо бечевочных цветков макраме видит пять тысяч шестнадцать слезинок своей сестры, но кто ее проверит?

— Много взяла?

— Всего сто злотых. «Я не могу зарабатывать на горе сестры», — объяснила она, но я добавила еще сорок на мессу за упокой души. Понимаешь, чтобы она меня не пугала.

— И как?

— Тихо. Думаю, что без Антония Фернандо тут тоже не обошлось. Я просила его поддержать меня, и, видимо, он объяснил ей, что покрывало попало в хорошие руки. Старушка видит с неба, что кто-то оценил ее работу. А знаешь, что мне еще рассказала ее сестра?

— Ну?

Я взялась за сахарницу. Пока бабушка говорила, я надраила латунный подсвечник и шесть десертных ложечек.

— Цитирую: «Пани дорогая! Да если бы ее муженек был хотя бы порядочным человеком. Где там! Субботы не проходило, чтоб он не напился. Вы скажете: «А какой мужик нынче не пьет?» Но он нажирался, как свинья. Полпенсии у него уходило на водку, а вторая на соленые огурцы и кислое молоко с похмелья. Утром он припирался и еще скандал устраивал. Орал, что живет с неумехой, у которой обе руки левые». Когда она мне это рассказывала, у нее даже красные пятна по всему лицу пошли. А потом она бросила: «Сейчас я как посмотрю на это покрывало, на каждый цветочек, и как подумаю, что это траур по пьянчуге, который и свечки бы за мою Марысю не поставил, так мне сразу хочется схватить нож и разрезать его на кусочки».

— Счастье, что она решила его продать. — Я как раз полировала медную корзиночку для яиц. — Но в то же время поразительно, что такие красивые вещи создают в честь какого-то негодяя.

— Ну да, — задумчиво промолвила бабушка, — памятники, изваяния, дворцы. А потом приходит другой негодяй и объявляет, что предшественник этого недостоин, поэтому все нужно разрушить, снести, стереть с лица земли. Глупость. А все потому, что люди не умеют правильно смотреть на произведение.

— А как, по-твоему, нужно?

— Не надо обращать внимание на то, в чью это честь. Ну что такое покрывало говорит о том пьянице? Что он был добрый? Красивый? Умный?

— Да, пожалуй… — я засомневалась, — пожалуй, ничего не говорит.

— Вот именно. Говорит только об авторе, о Марысе. Что для нее этот пьянчуга был смыслом всей ее жизни.

— Интересно, стану ли я смыслом чьей-нибудь жизни? — размечталась я, вытирая пыль с очередной рамки.

— Ты должна найти свою Марысю.

— Как это просто, — бросила я, не скрывая иронии.

— Достаточно обратиться к Антонию. Он там, на Небе, только и ждет, чтоб ему дали какое-нибудь задание. Но спустимся на землю. Малинка, что ты будешь есть?

— По правде сказать, у меня нет аппетита. — Когда в последний раз мне случалось произнести, что у меня нет аппетита? Сто лет назад? В предыдущей жизни?

— Наверно, это невроз. Пей шведский травяной бальзам. Помогает от всего.

В этом вся бабушка. Три месяца назад она восхищалась мелисаной. Каждый получил под елкой по большой бутылке.

— А от чего конкретно?

— От всего. От невроза, от депрессии, от отравления и простуды. А я вот мажу себе в ухе и лучше слышу.

— Может, это святой Антоний?

— Нет, шведский бальзам. Святому Антонию я даю совсем другие задания.

— А как насчет святого Иуды? — Полгода назад бабушка его усиленно всем рекомендовала. На все случаи жизни.

— Он не такой эффективный. Пока что я отказалась от его услуг.

— Провалил что-нибудь?

— Нет, нет. Просто я нашла лучшего. И тебе тоже, Малинка, рекомендую… Слушай, мне не нравится, как нервно ты вытираешь пыль.

Мы поболтали еще часок, а потом я побежала на станцию.

* * *

На четвертый день я встала на весы. Шести килограммов как не бывало!

— И шестью годами больше, — язвительно бросила Эва. — Ты посмотри на свое лицо. У тебя глаза бегают, как у хамелеона.

— Ты просто мне завидуешь, что я вмещаюсь в «эску», — отрезала я, наклоняясь перед зеркалом и застегивая молнию на джинсах, которые носила еще в школе. — Маленькое esss, то есть sophisticated, sexy[5] и…

— … stupid[6]. Ты под действием таблеток, так что я тебя прощаю. Можешь не извиняться.

— И не буду. Зато могу вскопать тебе огород. Для примирения.

Днем я пошла на прием к Губке. На сей раз мне не пришлось ничего напоминать. О чудо, он сразу меня узнал.

— Малинка!

Мой вид так подействовал на него, что он схватился за сердце.

— Здравствуйте, я пришла за очередной порцией таблеток. У вас, наверно, что-нибудь еще осталось.

— Нет ни одной таблетки.

— Ну ничего, можно выписать рецепт.

— Да нет. — Губка озабоченно потер подбородок. — Не то я тебе лекарство дал, Малина. Я говорил, что у меня есть несколько таблеток от представителя фирмы «Черный Тигр»? Он принес это лекарство около года назад. Таблетки спокойно лежали у меня в ящике. А третьего дня я читаю, что «Черный Тигр» объявил о банкротстве. Открылось, что они жутко химичили, составляя лекарства.

— Бросали в котел, что попадет под руку? — пошутила я, хотя мне было не до смеха. Последнюю таблетку я проглотила меньше шести часов назад.

— Если бы только. Они добавляли наркотики, какие-то таинственные порошки с пограничья черной магии — одним словом, кошмар. А потом подделывали сертификаты. Ты даже не представляешь, как я беспокоился. Все, с этим лекарством конец. В течение ближайшего года я не клюю ни на какие новинки. Поэтому сейчас ты получишь прамолан. Проверенное средство. Он успокоит, расслабит, смягчит депрессию.

Прамолан попал в восьмерку. Может, даже в девятку. Ну, Губка — молоток. Мы продолжаем работать над общей картиной.

25.03. Дождливая суббота. Никто не звонит, только дождь стучит в окна. А мне холодно. Нехватка сахара и любви. Сделаю-ка себе обертывание из водорослей. Я купила вчера целое ведро. Смешиваешь зеленый порошок с горячей водой, потом намазываешь резиноподобной мазью стратегические места (определение продавщицы), плотно обматываешь пленкой и спокойно ждешь, когда водоросли выиграют войну с целлюлитом. Якобы одна процедура — и ты меньше в бедрах на полсантиметра. После трех процедур целлюлит уменьшается на порядок.

1.04. Фига с маслом. Не уменьшился он ни на волосок, хотя я провела пять процедур. Покупать пришлось, естественно, целое ведро. Полторы сотни в грязь в прямом и переносном смысле.

— На эти деньги ты могла бы купить полторы тонны поваренной соли, — оценила Эва. Мы сидели у моей бабушки и любовались ее новым приобретением. Вырезанные из дерева фонарики прямо из Сибири.

— И эффект был бы тот же. Верней, никакого не было бы. И что меня дернуло?

— Ты искала цель жизни.

— Опять какая-нибудь проблема? — осведомилась из кухни бабушка.

— А у вас и впрямь улучшился слух.

— Потому что я каждый день мажу уши амолом. Он помогает от всего. От целлюлита, невроза, отравления…

— И в отыскании цели жизни, — шепнула я Эве.

— А для цели жизни лучше всего святая Кинга, — сообщила бабушка. — Вон та, из розового кристалла, на столе у окна. Достаточно короткой молитвы каждый день. Результат гарантирован.

— Да, лучше, чем феншуй, — признала Эва, — не требует таких затрат.

— Не сравнивай святую Кингу с какими-то китайскими фокусами.

— Извините. А вы нам погадаете?

— В субботу не получится. Да еще первого апреля! Нет, это бессмысленно.

— Ну просто для развлечения. Наперекор всему. Сжальтесь над двумя жаждущими любви женщинами, — упрашивала Эва.

— Ну, тебе-то, наверно, не приходится жаловаться на отсутствие успеха, — заметила бабушка.

— А кто сказал, что успех означает счастье в любви? Что мне все эти мужики, если я чувствую себя одинокой?

— От одиночества карты не помогают, тут нужна святая Кинга. — Бабушка принялась осматриваться. — Ну что с вами поделать? А где карты? Все у меня пропадает.

— Надо попросить о помощи святого Антония, — посоветовала Эва.

— Со святым Антонием я уже год как не разговариваю, — отрезала бабушка.

4.04. Жизнь, однако, бывает чудесной. Достаточно одного известия — и мир сразу меняется. И ты вдруг замечаешь первые листья и зеленую траву. И откуда на улицах столько машин цвета весны?

— Расскажи еще раз.

— Ну, ты меня замучаешь, Малина, — вздохнула Иола. — Ладно. Я шла по Висляной в сторону Плянтов.

— И остановилась, чтобы раскрыть зонтик.

— И вдруг со мной кто-то здоровается.

— Рафал.

— Угу. Он был в коричневой кожаной куртке и коротко подстрижен.

— Раньше ты говорила, что очень коротко.

— Он был очень коротко подстрижен, — промолвила усталым голосом Иола. — И у него были новые очки.

— А дальше?

— Он спросил, как у меня дела. Я сказала.

— Это можешь пропустить.

— Благодарю. А потом спросил про тебя.

— Правда? — я все никак не могла поверить.

— Да. Спросил: «А как там Малина? Уехала?»

— Ну да, как-то я ему запустила такую дезу, — припомнила я. — И что дальше?

— Ничего. Просил передать тебе привет и сказал, что скоро позвонит.

— А когда? Как ты думаешь?

— Не знаю, — пожала плечами Иола. — Может, завтра, а может, через неделю.

5.04. Пока не позвонил.

— Может, он просто так сказал, — предположила Эва. — Ляпнул, чтобы отделаться.

— Его же никто за язык не тянул. Наверно, позвонит, а если нет, то тогда позвоню я.

— С твоей стороны это была бы самая большая глупость. Ты вспомни, как он порвал с тобой. Через неделю после помолвки. Если ты позвонишь, моей ноги у тебя больше не будет.

Ну ладно, послушаюсь ее, шантажистку этакую. Подожду. Должен же он позвонить.

9.04. Воскресная тоска. Рафал по-прежнему не подает признаков жизни. Иола видела его с пышнотелой.

— Ее отец — владелец юридической конторы. Я от Виктора знаю. Только ты, Малина, не переживай.

— Что не переживать? Что мой жених таскается с богатой телкой, а мне еле-еле хватает до первого числа?

— Тебе нужно найти работу.

Иола редко проявляет оригинальность.

— Знаю, потому что иначе меня ждет голодная смерть. Еще немного — и мне останется только грушевый компот.

— Что, папаша ничего не отвалил тебе от тех двадцати миллионов золотом? — поинтересовалась Эва.

— Они все еще плывут.

11.04. Я заканчивала переписывать библиографию к диплому, как вдруг врывается Эва:

— Представляешь, что произошло? Ну и денек! У тебя пиво найдется?

— Рассказывай!

— Ну как тут не верить картам? Помнишь, что мне выпало? Проблемы с брюнетом, казенный дом, то есть академия. Якобы в шутку.

— Ну, ну, и что? — занервничала я. Эва учится в Сельскохозяйственной академии седьмой год, и, может, там решили, что хватит? — Тебя вышибли?

— Пока нет. Дай-ка пива, мне надо успокоиться.

— Я тоже возьму: ты меня страшно разнервировала. Рассказывай же.

— Помнишь, как в ноябре мы выпивали в «Сингере»?

— По правде сказать, не очень.

— Ну, вспоминай, вспоминай. Это был такой девичник перед анджейками[7]. Вы уже назначили день помолвки, и мы пошли обмыть это событие.

— Погоди, погоди. Что-то туманно припоминается. — Я прикрыла глаза. — Середина ноября. Ты наконец сдала тот экзамен по йогуртам.

— Ну наконец, — обрадовалась Эва. — Правда, тот экзамен был по плесневым сырам, но кисломолочные продукты туда тоже входили. Из «Сингера» мы пошли на Рыночную площадь и около Сукенниц встретили Рыся из «Клана». Ты же знаешь, как он мне нравится.

— Еще бы. Вот сейчас уже вспоминаю.

— Мы сразу к нему.

— Ты хотела получить его автограф.

— Да, но у меня при себе были только зачетка и проездной. Ну, он и расписался в зачетке.

— Ну как же! Помню. Он расписался там, где зачеты.

— Предмет «Дистилляты и производные», фамилия, оценка: «отлично». А тут сегодня ловит секретарша и объявляет: «Пани Эва, обязательно зайдите к директору». Я — ради бога, потому как совершенно забыла об этом автографе. Вхожу в кабинет, а там рядом с директором Оточак, который преподает дистилляты. Брови грозно нахмурены. Первое слово ему. «Кто вам поставил зачет? Ведь вы еще даже не написали курсовую». Я пыталась объяснить, но Оточак дико взъярился: «Это преступление! А знаете ли вы, чем чревата подделка подписи?»

— Бог ты мой! Нет, я открою еще одно пиво. И ты что?

— Я подумала: это конец. Но не валяться же мне у него в ногах. Я решила держаться с достоинством. И вот, глядя Оточаку в глаза, я, значит, рапортую: «Раз это преступление, то, наверно, расстрелом». Директор усмехнулся и говорит: «Пан доктор, я хотел бы поговорить со студенткой лично. Вы не оставите нас на минутку?» Оточак, бросив мне убийственный взгляд, вышел. А директор спрашивает: «Пани Эва, что там за недоразумения с этой подписью?» Я учуяла какое-то дуновение симпатии и объясняю: «Я поспорила с подругами, что если в течение часа мы встретим какого-нибудь артиста, то я к нему подойду и попрошу расписаться в зачетке. Не моя вина, что пан Петр вписал мне этот предмет. Ничего не поделаешь, за дерзость надо расплачиваться», — закончила я.

— С этим спором ты немножко перехватила.

— Немножко да, — согласилась Эва.

— А что директор?

— Спросил: «Пани Эва, сколько вам лет?» Я ему: «Восемнадцать уже исполнилось. Можете спокойно назначать мне свидание». Он только обвел меня взглядом и говорит: «Сделаем так. Я на эту историю закрою глаза. А вы напишете заявление о переводе вас в другую группу, потому что доктор Оточак скорей удавится, чем поставит вам зачет». — «А как мне вас отблагодарить?» — спрашиваю я. «Я над этим подумаю. Если что-нибудь придумаю, вы узнаете первая».

— И что теперь?

— Остается ждать. Может, я успею прежде защититься, — сказала Эва. Но как-то без всякой уверенности.

— Послушай, подруга, не хочу тебя расстраивать, но припомни, что выпало тебе дальше. Неприятности с брюнетом из-за шутки, а потом большие огорчения из-за большой любви.

— Тебе обязательно нужно довести меня до стресса? — Эва принялась сосать кончик большого пальца. Она всегда так делает, когда обеспокоена.

— А директор-то красивый?

— Примерно как твой Губка.

— Ты же всегда говорила, что красота — это не самое главное. Хорошо, хорошо, больше не буду. В крайнем случае перейдешь в другой институт.

— В третий раз?

— А может, предсказание не исполнится.

— Пока что все исполняется.

— Послушай, Эва, — оживилась я, — это же значит, что Рафал позвонит! И что мы встретимся!

14.04. Только вот когда мы встретимся? И когда он, черт бы его драл, позвонит?

17.04. Весна, а у меня, как обычно, депрессия. Снова пошла на прием к Губке.

— Я только за рецептом, — уже с порога объявила я, — так как вижу, что у вас полно работы.

— Приветствую, Малинка. Что на этот раз?

— То же самое, весенний упадок настроения. Лежу в постели, гляжу в потолок и беспрерывно думаю о сладостях. Словом, депрессия. Потому и пришла к вам за килограммом прамолана.

— Прамолан, — задумался он, рассматривая ногти на левой руке, — хорошее, проверенное лекарство, но, быть может, мы попробуем что-нибудь новенькое?

— Можем попробовать, — пожала я плечами, — лишь бы не продукцию «Черного Тигра».

— О боже! Даже не вспоминай, — схватился за голову Губка. — Как подумаю, что я мог тебя загубить…

— Ну, сразу уж и загубить. Просто я немножко побегала по стенам. По крайней мере, у бабушки генеральную уборку произвела. А сейчас… Мне рукой неохота шевельнуть, не то что метлу взять.

— Погоди. Вот начнешь сейчас принимать флуоксетин…

— Прозак? — удостоверилась я. Губка кивнул. — Отлично. На праздники мне будет в самый раз чего-нибудь покруче. Нутром чувствую, что будет нелегко.

25.04. И было. Во-первых, по причине Рафала. Он уже не позвонит, потому что дело, которое у него было ко мне, отпало. Это все, что я могла вытянуть из Иолы. Она опять его встретила (почему всегда она?). Он вновь спрашивал про меня. Иола напомнила ему о звонке: «Ты собирался ей позвонить». — «Это уже неактуально», — ответил он, но развивать тему не стал.

Что и почему неактуально? Стоит ли мне жалеть, что я послушалась Эву? Может быть, если бы я ему позвонила, мы снова были бы вместе? Я думала об этом все праздники. Изводила себя, расстраивалась. Не помог даже прозак, тем более что возникла еще неприятность в обличье папаши. Я знала, что он опять все напортит. Знала, едва он к нам вернулся.

Возвращение блудного отца

— Хеня, я всего лишь задала тебе вопрос, — промолвила бабушка. — Не надо сразу устраивать истерику.

— Но я хочу!!! — взвизгнула мама.

Если бы папаша ее сейчас увидел… К сожалению, он отправился в Германию за своими шмотками. Я сидела в комнате Ирека. Мы подслушивали бабушкины попытки поговорить с мамой. Ей тоже не понравился план с возвращением папаши.

— Ну хорошо, поплачь, поплачь, — сдалась бабушка.

— Благодарю за разрешение. — Мама высморкалась в платочек.

— Бабушка не хочет тебе ничего плохого, — выглянул из комнаты Ирек. — Просто мы все беспокоимся. Отец однажды уже оставил тебя без гроша…

— А сейчас у него есть шанс восполнить это! Знаешь ли ты, что чувствует одинокая женщина с двумя детьми?

— Не очень, у меня нет детей, — отвечал Ирек.

— Не знаешь, — продолжала мама, — и даже представить себе не можешь. Борьба за выживание, помощи ниоткуда, поддержки никакой нет. Мать, которая не понимает тебя.

— Вот это-то как раз я могу себе представить, — пробурчал братец и быстренько ретировался в спальню.

К счастью, мама, всецело под впечатлением трагической картины своей одинокой жизни, не уловила намека.

— И с мужчинами мне не везло. Сперва Марек, научный сотрудник, а в свободное время художник. — Слово «художник» мама произнесла с нескрываемым презрением. — Но главное, жуткий кобель. Стоило ему увидеть юбку, и он сразу пускал слюни, что твой боксер. Но если бы дело кончалось только слюнями. Возвращаюсь я как-то домой, а он в кухне с Кабатовой. Он в моем переднике, а эта толстуха лежит в одних босоножках на столе на кухонной доске и вся в муке. Рядом скалка.

— Ей что, обязательно все это рассказывать? — шепнул мне Ирек.

— Тихо, — зашипела я, — не мешай. Я почти ничего не слышу.

— Ты шутишь, — изумилась бабушка. — С Кабатовой?

— А ты спроси ее, как в восемьдесят седьмом она с Мареком лепила вареники. Увидишь, как она краской зальется. Теперь-то ей стыдно. А тогда? Кабатова сразу сбежала к себе наверх. Я в слезы, кричу: «Ты, извращенец!»

— А Марек?

— Марек надел брюки, отряхнулся от муки и спокойно так отвечает: «Я же тебе говорил, что каждый художник — извращенец». — «Но не каждый извращенец — художник», — парировала я. «А ты не могла бы не устраивать сцен? Мещанка». — «Это я устраиваю сцены? Я?» — заорала я.

А он: «Я тут ничего не могу поделать, это природа. Тебе что-нибудь говорит теория эгоистического гена?» — «И поэтому ты должен был завалить Кабатову? На мою кухонную доску? Этому ни в какой теории оправдания нет!» Я схватилась за скалку и как замахнусь. Он едва успел в туфли вскочить. И оставил меня одну с детьми. Жуткий эгоист.

— Ненадолго, потому что в восемьдесят восьмом ты в отпуске познакомилась с Лешеком, — напомнила ей бабушка.

— Грязнуля, — возмущенно бросила мама. — Сколько раз я его просила, чтобы он облегчался на работе. «Ты что, не можешь подождать до семи? Тебе обязательно нужно провонять всю квартиру?» — говорю я ему утром. А он с обиженной физиономией отвечает, что не собирается мучиться. Полчаса, видишь ли, не мог потерпеть. В лагерях люди и не столько терпели. Если бы ему грозил расстрел, то и сутки бы вытерпел.

— Но, может, он и вправду не мог, — вступилась за него бабушка. — Может, у него, к примеру, понос был.

— Так пусть бы жрал рис, — закричала мама. — Когда хочешь, от всего можно найти средство! Но он не хотел! Предпочел сбежать!

— В очередной раз физиология одержала верх над любовью, — философски заметил Ирек.

— А потом был Юзефат. — продолжила перечисление мама. — Страшно капризный. Я подаю ему обед, а он ковыряет вилкой и рассматривает каждое зернышко. «Что это за рис? — передразнила она тоненький голосок Юзека. — А мясо какое? Свинина? Я ее не ем. С какой стороны ты нарезала огурец? С темной? Вот потому он горький. А что, морковку нельзя было еще кривей порезать?»

— Ну, ты ему тоже дала прикурить.

— Большое дело, стукнула разок ложкой по голове. Размешиваю я яичницу, а он: «Зачем ты столько масла кладешь? Не знаешь разве, что это холестерин?» Ну, я не выдержала и как врежу ему ложкой по лбу.

— Как же, помню, — усмехнулся Ирек. — У него на лбу остался кусок яичницы. И обиженный Юзек весь вечер ходил с ним, как с кокардой.

— Он думал, что я буду просить прощения, — продолжала мама. — Бессовестный. Потом распускал про меня на работе слухи, будто я неаккуратная. Я — и неаккуратная!

— Да, это он действительно придумал, — признала бабушка. — Может, он не видел ваш дачный участок?

— Зато видел кухню, ванную, коридор, комнаты. К счастью, знакомые на работе ему не поверили.

— А вот со Сташеком вы были идеальной парой. Он был прямо как многоцелевой робот. Настоящая ракета.

— Но, к сожалению, топливом были таблетки из больницы, — вздохнула мама.

— Я с полгода назад видел его, — крикнул из комнаты Ирек.

— А он, оказывается, подслушивает. Вылитый дед, — бросила мама бабушке. — И что? Как он выглядит?

— Развалина. Ссутуленный, глаза потухшие. Перестал красить волосы. Ни следа от былого Сташека. «Я сейчас на отвыкании, — сказал он мне. — Первые два месяца я вообще проспал. Теперь потихоньку оживаю. Как приду в форму, позвоню». Сказал, что скучает.

— Милый! — растрогалась мама. — Он единственный понимал меня.

— А папа? — задал каверзный вопрос Ирек.

— Ваш папа любит меня и хочет обеспечить вам комфорт.

— После пятнадцати лет молчания, — напомнила бабушка.

— Лучше поздно, чем никогда.

* * *

Он заявился через неделю — и сразу случился казус. К его возвращению мама заново покрасила ванную. Шкафчики, вешалки и унитазное сиденье.

— До вечера должно высохнуть, — объявила она перед уходом в магазин. — В случае чего делайте свои дела, не садясь.

Отец пришел в шесть. Поставил чемоданы в коридоре и сразу ринулся в клозет. Мы даже предупредить его не успели. А по правде сказать, просто начисто забыли про краску. Прошел час, может, и два.

— А что там наш старик делает? — заинтересовался Ирек в перерыве на рекламу. — Может, он газами отравился?

— Ты был маленький, так что не помнишь. Отец любил вздремнуть после обеда. Устроить себе небольшую сиесту.

— Надеюсь, крышка горшка высохла, — вдруг вспомнил Ирек.

И в этот момент мы услышали жуткий вопль.

— Вы можете мне помочь? — крикнул из ванной отец.

— Как? У нас нет растворителя, — крикнула в ответ я.

— А может, ножницами как-нибудь?

— Подожди маму. Мы стесняемся, — ответил Ирек.

Отстригала мама отца почти что до полуночи.

— Раньше ты не был такой волосатый, — удивлялась мама. — Ну, я понимаю, живот, руки, даже спина, но тут? Прямо шерсть какая-то.

— А что я могу поделать, если у меня предки с Сицилии.

— И фантазии с Луны, — шепотом добавил Ирек.

— Сиди, не вертись, а то порежу тебя бритвой.

— Кажется, ты меня уже резанула. Ой!

— Все! Еще минута — и меня вывернет, — объявил Ирек.

— Сиди, не дергайся, сейчас я продезинфицирую порез, — сказала мама. — Еще несколько волосков. Ну что ж, сиденье можно выбрасывать. Дети, хотите посмотреть?

— Нет, спасибо. — Ирек сбежал к себе в комнату.

А я заглянула в ванную. Сиденье как сиденье, если бы не густой мех, вклеившийся в краску. Какая-то шуба.

— Добро пожаловать в родной дом, папочка!

* * *

В Страстную среду папаша повез нас на экскурсию в Вену. В «форде» семьдесят третьего года. Старше меня.

— Зато выглядит лучше, — огрызнулся папаша.

— Ты думаешь, я сама выбирала себе предков, — я принялась искать носовой платок, — и могла повлиять на свой набор генов?

— Да ты что, Малинка! Я же пошутил. — Папаша похлопал меня по плечу. — Ты красивая девушка… Просто даже не верится.

— Почему?

— Когда-то мне казалось, что у тебя будет большой нос. А может быть, я плохо помню. Столько лет пролетело.

Я ничего не стала ему рассказывать. Мы уселись. Папаша лихо рванул с места. И вот мы едем. Ирек дремлет, я любуюсь пейзажами, мама дает папаше советы. В начале первого мы пересекли словацкую границу. Едем дальше.

— Черт возьми! — вспомнил вдруг отец. — Я же забыл заправиться.

Мы встали. Вокруг чистое поле, а в центре мы и наш «форд».

— Может, мы посидим тут, а ты сходишь на заправочную станцию? — пока еще спокойно предложила мама.

— У меня нет канистры.

— Что же ты предлагаешь?

— Может, палить бензин в банку или в полиэтиленовый мешок? — размышлял папаша.

— А может, вернемся автостопом? — выдвинул предложение Ирек. — Чего тут торчать в пустыне? Тем более что в Вену нас на такой развалюхе все равно не пустят.

— А у тебя есть лучше? — возмутился папаша. — Я в твоем возрасте ездил на «харлее», а через десять лет…

— …начал работать на германскую разведку, — подхватил Ирек. — Дальше можешь не рассказывать, папочка, мы все это слышали на помолвке Малины.

— Кстати о помолвке. Куда делся твой жених?

— Сбежал. Испугался, что это наследуется.

— Дети! Сейчас же прекратите, иначе на вашей совести будет смерть матери!

— Я возвращаюсь автостопом, — решительно объявил Ирек. — Я плохо себя чувствую, наверно, слишком много черносливок съел.

— Чернослива, — машинально поправила мама. — Как это, возвращаешься?

— И я с ним. Завтра мне нужно быть на факе, — соврала я. — Меня вызвал руководитель диплома.

— А разве у вас не каникулы? — удивился папаша.

— Ты думаешь, для руководителя имеет значение — каникулы или не каникулы? Хорошо еще, что он не велел мне притащиться в Пасху.

— Раз надо, значит, надо, ничего не поделаешь, — вздохнула мама.

К полуночи мы с Иреком были дома, а родители явились только через два дня.

— Через границу нас не хотели пропускать, — объяснил отец. — Все из-за номеров. Пришлось ехать на другой пропускной пункт.

— Сжалились над нами лишь в Хижном. А что руководитель? — поинтересовалась мама.

— Как обычно, надрал, не пришел. Зря только на билет потратилась, — соврала я.

— Ох уж эти ученые! Все они одним миром мазаны. Помните Марека?

— Мама, мы больше не хотим слушать про вареники и Кабатову, — прервал ее Ирек. — Лучше расскажите, что случилось с номерами.

— Да ничего особенного, — махнул рукой папаша.

— Ну расскажи, интересно же, — не отставал Ирек.

— Да просто в городе, — начала мама, — мы припарковались там, где стоянка запрещена. Это, кажется, был Микулаш?

— Или Трстена.

— Нет, Микулаш.

— Возможно, хотя здорово похож на Трстену.

— А я тебе говорю, Микулаш, потому что там есть гостиница «Яносик».

— Гостиница «Яносик» есть там, наверно, в каждом городе, потому что это их национальный герой[8].

— Яносик? — возмутилась мама. — Так его же играл Перепечко, поляк.

— Брюнера тоже играл поляк, Каревич, и еврея тоже поляк.

— Какого еще еврея? — не отступалась мама.

— Может, вы все-таки закончите с номерами, — прервала я их спор, — а к своей дискуссии вернетесь потом?

— Ну хорошо, — перехватил эстафетную палочку папаша. — Короче, мы в запрещенном месте припарковались и пошли выпить пива. Возвращаемся, а возле нашей машины полицейские. Ждут, чтобы влепить нам штраф. Ну, мы спрятались, решили взять их измором. Час прошел, два, три. Наконец они не выдержали, отвернули у нас одну таблицу с номерами и оставили под дворником адрес полицейского участка.

— Дескать, номера нам вернут, только когда мы заплатим штраф. А у отца осталось всего двадцать крон.

— И что?

— В Приоре мы купили черную плакатную краску, и я на куске картона нарисовал номер. Подъезжаем к границе. Мы уже почти переехали ее, и тут один, уж больно дотошный, светит фонариком и спрашивает, что это. И нас завернули. Мы тогда поехали в Яблонку, но проскочить нам удалось только в Хижном. И вот мы здесь.

— Но страху уж мы натерпелись, — крикнула мама уже из кухни.

— Да какой это страх, — презрительно усмехнулся папаша. — Настоящий страх я испытал, когда меня в первый раз забросили в Корею. Но что поделать. Никто ведь мне не обещал, что жизнь шпиона будет усыпана розами.

26.04. В Великую субботу папаша исчез. Вышел святить яйца и не вернулся.

— Я знал, что так и будет, — сказал мне Ирек, но шепотом, чтобы не раздражать маму.

— Может, с ним что-то случилось? Попал в автомобильную катастрофу или утратил память, как в телесериале?

— Скорей уж я поверю, что он опять сражается с бельгийской мафией. Бедная мама. Интересно, как она это перенесет? Может, растворить ей в супе немножко твоего прозака?

— Подождем развития событий.

Его не было всю субботу. В Пасху мы сели завтракать в самом мрачном настроении. Мама ни с кем не разговаривала. Уставясь в тарелку, она лишь бездумно постукивала обручальным кольцом о стакан.

— Не хочешь жура[9]? — спросила ее бабушка.

Молчание.

— А салата из порею? — не отступалась бабушка.

— Из порея, — машинально поправила мама. И снова тишина.

— Ну хотя бы кусочек кулича. Это уж точно тебе поможет.

— В чем он должен мне помочь? Все в норме. Все в порядке.

— Хеня, ну нельзя же так переживать. Не стоит.

— Не называй меня Хеня! — закричала мама. — Меня зовут Хелена! Хе-ле-на! Никакая не Хеня!

— Хорошо, хорошо.

— Нет, не хорошо!!! Плохо! Сорок лет я прошу тебя называть меня Хелена, и что? Какая реакция? Никакой! Ты вечно пренебрегаешь моими просьбами и видишь, каковы результаты? Мной пренебрегли все мужчины, с которыми я жила. И все из-за тебя!

— Из-за меня? Хеня… Хеленка! — вскипела бабушка.

— Да, потому что с тобой я привыкла к пренебрежению. Вместо того чтобы уйти, я позволяю садиться себе на голову. И потому меня никто не уважает! Даже этот врун — мой муж! Хоть я и вырастила ему двоих детей!

— Кто тут говорит о детях? — раздалось в коридоре. Там стоял папаша, живой и невредимый. С корзинкой в руке.

— Эдек! — вскричала мама. — Где ты пропадал? Мы уже звонили в полицию и в больницу!

— А зачем? Я всего лишь вышел святить яйца.

— И через час должен был вернуться, — бросила я, кладя себе на тарелку шинку, свеклу с хреном и горку маринованных грибов. Ох, наверно, пойду сыпью.

— Да, я немножко задержался.

— Немножко? Двадцать три часа десять минут — это, по-твоему, немножко?

— Как, двадцать три часа? — удивился папаша. — Сколько сейчас времени?

— Уже наступила Пасха. Ты что-нибудь принял? Боже, почему мне все время попадаются наркоманы?

— Ничего не понимаю. По дороге из костела я завернул в парк подышать кислородом. Посидел там часок и пришел.

— А свидетели у тебя есть? — закричала мама.

— Чего? Что я сидел в парке? С ума ты сошла?

— Это ты сошел, если думаешь, что я тебе поверю! Пошел подышать кислородом! Небось встретил какую-нибудь оторву!

— Хеня, то есть Хеленка, напоминаю, что сегодня Пасха!

— Так вы не шутите? — дошло наконец до папаши. — Послушайте, это же странно. Куда подевались мои двадцать… сколько там было?

— Двадцать три, — подсказал Ирек.

— Спасибо. Двадцать три часа жизни. Интересно куда?

— Мне бы тоже хотелось знать. И будет лучше, если ты вспомнишь, а иначе ищи себе другое место жительства.

* * *

— Завтрак продолжился. Мама упорно молчала, отец пытался ее задобрить. А мы делали вид, будто все в порядке, — завершила я рассказ. — Могу я получить у вас новый рецепт, потому что в праздники я принимала двойную дозу?

— Сам бы я принимал тройную, — утешил меня Губка. — Сейчас выпишу. Только, понимаешь, проблему это не решит.

— Да, я отдаю себе отчет, — пробормотала я.

— Есть у меня одна идея. — Губка вовсю терзал бородку. — Не могла бы ты уговорить маму прийти ко мне на прием?

— Вы шутите! Она даже не знает, что я принимаю ваши лекарства, а то бы она умерла со стыда. Вы знаете, кто у нас ходит к психиатру? Алкоголики — получить бюллетень и чтобы подшиться.

— Очарование провинции, — подытожил Губка. — Хорошо, сейчас я выписываю тебе рецепт, а через неделю мы подумаем, как заманить сюда твою маму… Вот держи и пока.

28.04. Наконец-то я закончила писать диплом. В пять утра. До шести я охлаждала двигатели и теперь не могу уснуть. Быть может, устроить себе расслабляющую ванну, а потом сделать педикюр?

Я подготовила инструменты и бульк в ванну. Бросим взгляд на ступни… Однако и запустила я их, пятки как шкура акулы. Ладно, спокуха, сейчас разберемся. Бритвы хоть и острые, но соскальзывают. Где ступня? Ничего не вижу. И подумать только, что когда-то я была способна заложить ногу себе за голову. Ладно, попробую соскребать ощупью. Черт! Рассадила, наверно, до кости. Надеюсь, я успею выбраться из ванны, прежде чем окончательно истеку кровью. Осторожно, не спеша. Ну вот, я уже стою на полу. Однако слабость… Это все горячая вода и бессонная ночь, не говоря уже о виде бритвы в пятке. Я доковыляла до кухни, оставляя за собой кровавые следы. Теперь ногу в раковину. Боже, сколько кровищи! Может, позвонить в «скорую помощь»? А вдруг они сочтут это за попытку самоубийства и заставят платить? Или решат, что рана несерьезная, и тоже скажут платить? А вдруг нужно наложить шов? Я пустила струю ледяной воды и держала под ней ногу до тех пор, пока у меня не заломило кость. Ну, проверим. Кровь продолжает течь. Еще водой. Ну вот, уже немножко лучше. Теперь йодом и перевяжем. И в постельку.

* * *

Проснулась я оттого, что ступню со страшной силой рвало. Ну да, я же делала педикюр. Который час? Почти девять вечера. Весь день потеряла. Что теперь делать? Посмотреть телевизор? Почитать? Разложить пасьянс? В который уже раз? А может быть, потренировать сверхсознание? Это мысль. Не нужно никуда идти, что — имея в виду состояние ступни — весьма существенно. Ну, за дело. Я удобно лежу на спине, глаза закрыты, тело расслаблено. Первым делом нужно избавиться от негативных мыслей. Представляешь себе, что они улетают с кончиков твоих пальцев. Зависть, печали, огорчения. Вторая ступень самая трудная: нужно освободиться от всех мыслей, чтобы ввести позитивные. И вот лежишь и изображаешь, будто совсем не думаешь. Повторяешь: «Пустота, пустота, пустота» — и вдруг ловишь себя на мысли: а что приготовить на ужин или что сказала мама во время последнего телефонного разговора. «Надо купить колготки. Пустота, пустота, пустота. Интересно, Рафал все еще ходит с той толстухой? Пустота. Сволочная баба. Нет, это он скотина. Через месяц после разрыва. Пустота, пустота. Как он мог так поступить со мной?! Стоп, я же не должна ни о чем думать. Расслабимся. Нет никакого Рафала, нет проблем с деньгами, нет никакой толстухи. Пустота, пустота, пустота. О, кажется, стиральная машина остановилась. Кстати сказать, зачем я стирала, если батареи уже не греют. Теперь белье неделю будет киснуть. Все, я ни о чем не думаю. Значит, так. Пустота, пустота, пустота. Ну наконец-то я ни о чем не думаю. То есть как? Я думаю, что я не думаю, но я же думаю».

Я уже говорила, что освободиться от мыслей нелегко. Лучше сразу перейти к третьему этапу — призыванию позитивных мыслей. «Силой своего сверхсознания велю, приказываю, требую, чтобы…»Ну, и тут называешь желание и повторяешь эту формулу по меньшей мере трижды. Авторша книги предостерегает от употребления слов «умоляю», «прошу». Мы, люди, несем в себе элемент божественности и потому имеем право приказывать, колдовать, хотеть! Имеем право требовать. Да! Именно требовать! И вот я требую. Силой своего сверхсознания требую, чтобы кто-нибудь вызволил меня из этой скуки. Пусть кто-нибудь придет ко мне и сделает так, чтобы время полетело быстрей. Пусть это будет Рафал! Умоляю. То есть требую, пусть это будет Рафал! И вдруг звонок. Получилось! Я заковыляла к двери.

— Привет, Малина. Спала?

Это оказалась всего-навсего Эва. Где я совершила ошибку? Наверно, слишком быстро перешла к фазе требований.

— Нет. Тренирую сверхсознание. Заходи.

— Я тоже когда-то пробовала, но мне ни разу не удалось перебраться через вторую фазу. Достаточно было несколько раз повторить слово «пустота», и я засыпала. Что это у тебя с ногой?

— Педикюр делала, — объяснила я, дотронувшись до бинтов.

— Да уж, руки у тебя вставлены не тем концом, с этим спорить невозможно. Достаточно посмотреть на повязку. А я думала, что мы завтра вместе поедем за город. Тетушка дала мне ключи от своего домика в Малой Касинке.

— Не знаю, удастся ли мне натянуть ботинок. А кроме того, вряд ли я смогу доковылять до вокзала.

— Виктор одолжил у отца микроавтобус, так что мы подъехали бы прямо к твоему дому.

— А кто едет?

— Я, Иола с Виктором, Анка со своим новым парнем и еще Лешек.

— Он снова сменил партнера?

— Ну ты же знаешь Лешека, у него каждые два месяца новая любовь. Так как?

— Поеду.

— Мы будем у тебя ровно в девять утра. Ладно, я побежала, мне еще нужно делать закупки.

4.05. Уже с самого начала похоже было, что все пойдет сикось-накось. Из-за нового хахаля Анки, некоего Петра. Мы выехали первого в десять, ну, может, пятнадцать минут десятого.

— Слушай, Малина. Это у тебя такое имя, да? Тебе кто-нибудь говорил, что время — это деньги?

— Мне тоже очень приятно с тобой познакомиться.

И мы поехали. На протяжении всего пути Петр не сказал мне ни слова. Иола сидела и смотрела на Виктора, словно курица. Виктор смотрел на дорогу. Потому что вел машину. Эва подремывала, остальные сидели, погруженные в собственные мысли. Тишина. Сколько можно так ехать? Первым не выдержал Лешек.

— Ты где работаешь? — обратился он к Петру.

— В гипермаркете. Я — первый ассистент второго менеджера в отделе плодово-овощных консервов.

— Интересно. — Лешек подсел поближе к нему. — Консервы, надо же.

— И что ты там делаешь? Докручиваешь крышки на банках? — поинтересовалась Эва.

— Я — первый ассистент, — с упором повторил Петр. — Это ответственная работа. В скором времени я получу повышение и буду вторым менеджером. А через год, кто знает, может, даже буду первым.

— Карьера, — подвела итог Эва.

— Можно и так сказать, — Петр не уловил иронии. — Через пять лет я стану заместителем директора. Таков мой план.

— И будешь отдавать распоряжения начальственным басом, — мечтательно произнес Лешек. — Чудесно.

— Вовсе ничего чудесного, — вмешался его дружок Диди. — Ненавижу гипермаркеты. И это космическое освещение внутри…

— Благодаря ему овощи и фрукты выглядят как на рекламе, — объяснил Петр.

— Зато люди выглядят как больные рыбы.

— Да, действительно, — признал Лешек, — все угри видны, все лишние волоски. Кошмар.

— А кроме того, — не унимался Диди, — алчность в глазах покупателей.

— Вот это точно, — подтвердила Эва. — Помнишь, Иола? Я один раз дала себя вытащить в такой гипермаркет. Перед самой Пасхой. Тысячи людей с корзинками. Агрессивные, алчные, мечутся между стеллажами. Ужас. Как можно работать в таких условиях? Это занятие не для нормального человека.

— Я не жалуюсь, — сказал Петр.

— И это говорит о многом, — заключила я.

Он не отреагировал.

Остаток пути мы проделали в молчании. А когда высаживались из автобусика, Петр нагло втиснулся передо мной. Я послала ему взгляд василиска.

— Вы же сами хотели равноправия, — бросил он с циничной ухмылкой и пошел за своими вещами.

Я даже не успела огрызнуться. Я еще долго размышляла, стоит ли вообще вылезать, не безопасней ли для всех будет, если я останусь в машине. Я глянула на Лешека — он тоже не спешил выходить.

— И что ты о нем скажешь? — мотнула я головой в сторону Петра.

— О нем? Он не похож на «лесбиянца». Но как это проверить?

— Придумай что-нибудь, у тебя в запасе целый уикенд.

Долгий праздничный уикенд

Понедельник, Праздник труда. Мы лежим на террасе. На шезлонгах, укрытые пледами до набрякших век. Санаторий.

— Какой мне сон чудесный снился, — мечтательно произнес Лешек.

— Что ты летаешь? — встревожился Диди. Лешеку, когда он переживает новое увлечение, неизменно снится, будто он летает.

— Угу. Не знаю даже почему. Мне снилось, будто я перепрыгиваю с ветки на ветку, словно белка-летяга. Ах, друзья мои, какое дивное ощущение. А потом я подумал: а может, взмыть? И знаете, это оказалось совсем просто. Нужно как следует разбежаться. Бежишь, бежишь, потом вытягиваешь руки, как будто ныряешь ласточкой. Отталкиваешься ногами и летишь.

— Действительно, элементарно просто, — зевнула Эва. — Ну, кто первый?

Желающих не нашлось. Мы продолжали лежать.

— Может, выберемся в горы… — предложила Иола. Активность в ней, как всегда, бьет ключом. — Или в карты сыграем?

Ответом было глухое ворчание.

— Ну тогда в мафию…

— Опять в мафию? — поморщился Петр. — Ведь вчера до трех ночи играли, да и позавчера тоже.

— Ну хотя бы в кости, — не сдавалась Иола.

— Если ты будешь записывать результаты, — откликнулась Эва.

— А я всегда записываю результаты, — напомнила Иола.

— И бросать за нас кости. Тогда с удовольствием. Сообщи мне, если я выиграю.

— А я бы с удовольствием чего-нибудь съела, — объявила Анка. — Кому-нибудь бутерброд сделать?

— Принеси мне кефира, — попросила я.

— Хорошо.

Она вышла. А мы по-прежнему в шезлонгах. Досыпаем. Не прошло и пяти минут, как Анка ворвалась с подносом, полным бутербродов. При этом грохот был такой, что о продолжении дремоты не могло быть и речи.

— Бог мой, какие ломти хлеба, — пробурчал Диди. — А я-то надеялся тут чуточку похудеть.

— Если что-то останется, покормим серн.

— Ты что, бейби? — сморщился Петр в сотый, наверное, раз.

— А что такого? — удивилась Анка.

— Кто же кормит серн хлебом с беконом?

— А почему бы и нет, если корова может есть костную муку.

— Не может, а вынуждена, — поправила Эва. — У нее нет выбора. И у меня, как я вижу, тоже.

— Sorry. Я забыла, что ты не ешь мяса.

— Так ты вегетарианка? — заинтересовался Петр. — А посмотришь, так не похожа.

— А как, по-твоему, выглядят вегетарианки?

— Откровенно? Как Малина. Худая, — ура, он у меня заслужил плюсик, — бледная и злая. Рыбу ты тоже не ешь?

— А рыба разве не животное?

— Это ваше вегетарианство — жутко унылая вещь.

— Почему?

— Только соя, чечевица да рис, — с отвращением содрогнулся Виктор. — Макаронина смахивает на рыболовную жилку, а намоченная рисовая бумага — на медузу.

— Ты путаешь вегетарианство и веганизм, — сказала Эва.

— А это еще что за дурь? — в очередной раз сморщился Петр.

— Вегетарианцы не едят мяса любых животных, неважно, позвоночных или беспозвоночных, — с умным видом стала ему объяснять Эва. — А вот молоко и молочные продукты, яйца, мед они едят. Веганисты же…

— … едят только овощи и фрукты, — подхватила Иола.

— О чем и свидетельствует их название: веганисты. Они едят только то, что выросло из земли. Потому что «вега» — это «земля»…

— А «ни» — отрицание, — закончил Лешек.

* * *

Так мы пролежали до вечера. Солнце медленно опускалось за горы. Из сада потянуло холодком. Пришлось складывать шезлонги.

— Кто затопит печку? — поинтересовался Петр.

— Обычно это делают мужчины, — объяснила я ему, — но можешь попробовать.

— Не буду отнимать у тебя занятия, — огрызнулся он.

— Это комплимент?

— Да перестаньте вы оба! — не выдержала Иола. — Мы сюда приехали отдохнуть.

Все занялись печкой и организацией ужина.

— Хлеб есть, бекон есть, колбаса и сыр тоже, — перечисляла Анка, — консервированные огурцы… Что еще?

— Пиво и беленькая, — подсказал Диди.

— Мне без беленькой, не выношу запаха водки.

— С каких это пор? — удивилась Иола.

— С Нового года. Грустные воспоминания, — объяснила я.

— А-а… Рафалек? — догадался Виктор.

Какой деликатный!

— Для тебя, может, и Рафалек, а для меня Рафал, — холодно растолковала я ему.

— Понятно, — кивнул Виктор.

— А вы слышали о коктейле «Белый медведь»? — попытался сменить тему Лешек.

— Может, «White Russian»? — проявил эрудицию Петр. — Помнишь, бейби? Мы пили его на вечеринке у Рыся.

— Да не «Russian», а «bear», — поправил его Лешек. — А возможно, скорей уж, «Teddy bear».

— Почему это медведь сразу ассоциируется с русскими? — поинтересовался Диди.

— От этого «белого медведя», — продолжал Лешек, — получаешь мощный удар. Ничего удивительного — шампанское со спиртом вонзается в голову, как стрела.

— Боже, представляю себе, — молвила Анка. — Надо думать, он здорово действует.

— И еще как, — подтвердил Лешек. — Достаточно двух стопок — и ты летишь, как в моем сне. А потом впадаешь в зимнюю спячку.

— Спирт тут найдется? — оживился Диди.

— Только медицинский, — ответила Эва. — Зато шампанское очень неплохое. Ну как, делаем?

— Я не пью, — объявил Петр. — Мне надо в четверг в шесть утра…

— Да, так будет правильней, — поддержал его Диди. — А то ведь, чего доброго, ты до вторника не отойдешь. Ну, а остальные, надеюсь, соблазнятся?

Все закивали.

— А спирт по вкусу отличается от водки? — с затаенной надеждой спросила я.

— Ладно, в случае чего вернешь его природе, — хлопнул меня по спине Лешек.

— А какой у нас план на вечер? В кости играем или в макао?

— Иола, ну тебе вечно нужен график.

— Надеюсь, мы не будем пить, ничем не занимаясь? В молчании.

— Почему же в молчании? — возразил Лешек. — Мы можем разговаривать.

— На какую тему? — не отставала Иола.

— Не знаю. Тема сама возникнет, спонтанно.

— А давайте вызывать духов, — предложил Диди.

— Ты веришь в эту чушь? — сморщился Петр.

— Нет, но какое это имеет значение? Так как? — обратился Диди к Эве.

— Можно. Только чтобы тетушка об этом не узнала. А ты умеешь вызывать?

— Значит, так. Нужна крышка от банки и помада. Спасибо. — Диди взял у меня помаду. Рисуем оси координат. Можно здесь? Вертикальная означает «да», горизонтальная — «нет».

— Надо будет ждать до полуночи?

— Нет. Главное, чтобы было темно. Ну что, начинаем вызывать?

— Я бы сперва что-нибудь съела, — призналась Анка.

— Я тоже, — поддержал ее Виктор. — Дома я всегда ем горячее, а тут мы только перекусываем. Бутерброды, одни бутерброды. Даже некуда пойти съесть пиццу.

— Сходим, когда вернемся, — стала утешать его Иола. — Возьмем самую большую со всеми добавками. А пока мой зайчик потерпит, да?

— Как-нибудь вытерплю, — голосом военнопленного ответил Виктор.

— Внимание. Наливаю. — Диди с подносом начал обход.

— Мне налей капельку-капельку. На самом донышке.

— Брось притворяться, Малина, — бросил мне Виктор.

— Притворяться? Перед кем?

— В чем дело, старик? — Лешек вступился за меня. — Девушка все верно понимает. Она желает сперва распробовать.

— Вот именно, — подхватила я. — Сперва я должна попробовать.

— Попробовать? — удивилась Анка. — Выступаешь прямо как дегустатор.

— Ну что, у всех налито? — крикнул Диди. — Тогда в атаку!

— У-ух!

— Крепко…

— Ого!

— Ну спиртяга!

— А мне, пожалуйста, еще немножко, — протянула я свою кружку.

— Ну, а как на вторую ногу? — бросил клич Диди. — Жаль держать открытым, выдыхается же.

— Может, все-таки выпьешь? — обратился Лешек к Петру.

— Даже не знаю. У меня в четверг много работы. Сортировка паприкаша. Ответственное дело… Ладно, давай одну.

— Вот это правильно. Быстрое мужское решение.

— Внимание! На старт! Марш!

— У-ух!

— Вот это врезает!..

— Крепко…

— Как я могла это проглотить? — И меня передернуло.

— Теперь, может, пивком сполоснуть? — предложила Анка. — А потом займемся духами.

— Кстати, что там с этими духами? — воскликнул Лешек. — Я бы хотел знать, кто меня любит.

— Ради этого духов можешь не беспокоить, — шепнул ему Диди.

— Я тоже хотел бы узнать, кто любит меня, — сказал Петр.

— Для этого тебе достаточно посмотреть в зеркало, — порекомендовала ему Анка.

— Бейби, я тебя не узнаю.

— Терпеть не могу, когда ты называешь меня «бейби».

— Бейби!!! — У Петра глаза на лоб полезли.

— «Белый медведь» начинает действовать, — пояснил Лешек. — Я забыл предупредить, что этот коктейль действует как эликсир правды.

— Этого только не хватало, — вырвалось у Виктора.

— Виктор, ты можешь объяснить, что ты имел в виду? — грозно осведомилась Иола.

— Ненавижу это твое «бейби», — не унималась Анка. — Я тебе не персонаж компьютерной игры.

— Лешек, на самом деле я ходил только с Томеком, — принялся исповедоваться Диди.

— А все твои рассказы о табунах любовников?

— Мне очень хотелось произвести на тебя впечатление. Обратить на себя твое внимание. Ты мне нужен.

— А мне нужен Рафал! — зарыдала я. — Но я его не интересую.

— Не интересуешь, — подтвердил Виктор. — Нисколечко.

— А меня никто не интересует, — раздался из-под одеяла голос Эвы. — Но мне хотелось бы наконец влюбиться.

— Может, в меня? — поинтересовался Виктор.

— Не самая умная шутка. Мы ведь с тобой собираемся пожениться, — напомнила ему Иола.

— А я и не шутил, — произнес Виктор. К счастью, тихо.

— Я мечтаю о ком-нибудь сильном и властном, — сказал Лешек.

— А мне иногда хочется послать все к черту, — пролепетала Анка.

— Мне тоже, — подхватила Иола. — О, о!

— Так бросим! Забудем глупые предубеждения и страхи. Начнем, наконец, жить и любить по-настоящему! — воскликнул Петр.

— Начнем! — подхватил Лешек. А потом внезапно настала тьма.

* * *

Проснулась я с огромным обручем на голове и большущим камнем в окрестностях печени.

— Есть тут кто? — прохрипела я.

— Отзыв: Эва! — услышала я слабый шепот.

— Где ты?

— Возле дивана. Не знаешь, который час?

— Сейчас посмотрю.

— Еще только шестой, — отозвался кто-то из-под стола. Вроде бы Иола.

— Странно, а? — раздался еще голос, кажется из-за пианино. — Прошло всего восемь часов.

— Что-то меня придавило, — простонала Эва. — Нога Виктора.

— А остальное? — испугалась Иола.

— Рядом. Свалиться ему, видите ли, некуда было. Как будто мало диванов.

— Надо думать, тут ему показалось удобней, — сделала вывод Анка. — Интересно, где Петр?

— Боже, как колотит в башке, — простонал Диди.

— Ищешь Петра? — отозвалась Иола. — Он здесь. Не знаю только, обрадует ли тебя эта находка.

— Что случилось?

Анка вскочила. Я тоже встала. Любопытство, куда денешься.

Мы доплелись до стола. Рядышком на подушках лежали, обнявшись, Петр и Лешек. Оба без рубашек. Лешек держал в руке крышку от банки, а на белой груди Петра отпечатался неровный ярко-красный круг с осью координат.

— Интересно, кого-нибудь им удалось вызвать? — бросила Эва.

— Убью гада. Парня увел у меня, — прошипела Анка.

— И испортил мою лучшую помаду.

— Что такое? — очнулся Петр. — Где моя рубашка?

Он обвел комнату ничего не понимающим взглядом. Потом глянул на свой торс и вскочил на ноги. Еще быстрей, чем мы с Анкой.

— Бейби, все не так, как ты думаешь, — заблеял он. — Это какая-то гнусная шутка.

— Надеюсь, это того стоило, — рыкнула Анка.

— Прекрати, не то меня вырвет.

— Что тут происходит? — очнулся Лешек. — Выключите кто-нибудь барабаны.

— Нет тут никаких барабанов, — объяснила ему Эва.

— Обычный обмен мнениями между влюбленными, — добавила я. — Анка недовольна тем, что ты соблазнил ее парня.

— Никто меня не соблазнял, — вскинулся Петр.

— А, понимаю, соблазнителем был ты! А может, дело дошло до насилия?

— Кто тут кого изнасиловал? — заинтересовался Виктор.

— Не было никакого насилия, но сейчас произойдет, — взвыл Петр, — кровавое убийство, если вы не уберете от меня эту пиявку!

— Это меня ты называешь пиявкой? — взревела я так, что все даже уши заткнули. — А кто первым прицепился? Из-за дурацких десяти минут! Ты, бакалейщик недоделанный!

— Послушайте, — прервал наш обмен любезностями Диди. — А вы знаете, что уже почти семь?

— Знаем!!!

— Да, но семь часов среды.

Этого мы не знали.

* * *

Весь путь до города в автобусике царила тишина. «Белый медведь» сделал свое дело.

7.05. Продолжаю отдыхать после Малой Касинки. Очищаюсь от токсинов, много времени лежу на свежем воздухе. Настроение очень рефлексивное. Еще денек-другой — и я приду в норму.

10.05. Я сидела и правила реферат моей дипломной работы, и тут позвонила Иола.

— Привет, Малина. Знаешь, что произошло?

— А ты как думаешь? — не без иронии осведомилась я.

— Ты права, это был риторический вопрос. Петр вышвырнул Анку.

— Как это вышвырнул? В окно?

— Ты ведь знаешь, что она жила с ним. Так вот, вчера она возвращается с работы, а на лестничной площадке стоят ее чемоданы. Угадай, кто занял место Анны?

— Лешек?

— Молодец!

— А что с Анкой?

— Я приютила ее у себя.

— Очень плачет?

— Нет. Утверждает, что не успела прижиться.

— Ну, хоть это хорошо.

— Только знаешь что? Она все время рыщет по шкафчикам с продуктами. Хлопает дверцей холодильника, копается в буфете.

— Все в порядке. Она проверяет, есть ли у тебя еда. Это память тощих лет.

— Слушай, Малина, поразительные странности бывают у людей. Как хорошо, что мы с Виктором совершенно нормальные.

13.05. Встретила Лешека. Даже не покраснел.

— Что, тоже будешь делать вид, будто незнакома со мной?

— А кто делает?

— Иола и Анка. Диди кое-как простил меня. Сказал, что, к счастью, еще не успел привыкнуть ко мне.

— И ты счастлив с Петром?

— Честно? Пока что ошеломлен.

— Обязательно нужно было отнимать его у Анки?

— Неужели ты думаешь, что, если бы он сам не захотел, у меня это получилось бы? Малина, я скажу тебе одно: Петр первым мне позвонил. Спустя два дня после возвращения. Позвонил и предложил встретиться.

— Врешь.

— Ни вот столечко. Правда, он хотел всего лишь прояснить недоразумение, произошедшее в Малой Касинке… однако после двухчасового разговора понял, что это любовь.

— А ты?

— Я так легко не разбрасываюсь признаниями. Поживем — увидим.

И это говорит человек, который влюбляется в среднем раз в квартал.

18.05. Завтра праздник. Ювеналии[10].

21.05. Воскресенье. Отдыхаем втроем на Плянтах. Послеювенальное похмелье. Мы едва доползли до скамейки. Сидим под зонтиком и вдыхаем прохладный влажный воздух.

— Кефира хоть немножко еще осталось?

— Ты в состоянии что-то взять в рот?

— Нужно восполнить потерю жидкости. Знаешь, сколько я потеряла ее, когда меня рвало после вашей водки?

— Умоляю, не произноси это слово, иначе меня вывернет наизнанку. — Эва сделалась желтой, как светлое пиво.

— Какое именно? — Иола обязательно должна все уточнить. — «Рвало» или «водка»?

— Уже неважно. — Эва вытерла рот. — Пошли отсюда. А то сейчас сюда налетят мухи.

Мы доползли до следующей скамейки. К счастью, почти сухой, достаточно было вытереть платком. Бузина! Только ее и не хватало. Нашла время цвести. Когда нужно, так ее нету. Сидит человек с любимым в парке, и в нос лезет смрад прокаленного асфальта, табачный дым, вонь масла из фритюрниц. А когда у него жуткий бодун, так тут бузина сразу выходит из укрытия.

— Нет, я не выдержу, — проскрипела я. — Это не для моей головы. Надо пересесть.

— Но вчера было отлично, верно? — бросила Эва.

— Точно так же, как год, два и три назад. Шаблон, — равнодушно оценила Иола.

Нет, было замечательно. Я обожаю атмосферу ювеналий. Ради этих двух дней безумств стоит поступать в университет. Даже стоит страдать от жуткого похмелья.

Ювеналии

Начинают их праздновать в городе, но самое главное — концерты на стадионе. Билеты лучше купить заранее, чтобы не выстаивать километровую очередь. Верней, очереди. От них можно слегка озвереть. Потому как сперва стоишь за билетами. Потом покорно становишься в очередь на вход. Проходишь через воротца — ощупывают в поисках спиртного и оружия. Вторые воротца — снова щупают. Дольше всех мучают Эву. Меня всегда пропускают. Даже по спине никто не похлопает. Эва утверждает, что это оттого, что вид у меня невинный и взгляд как у серны, но я-то знаю причину. Серна тут совершенно ни при чем, все дело в носе. Вот вчера, например, меня здорово щупали. К сожалению, женщина.

Как пройдешь через трое воротец, сразу же встаешь в очередь за жетонами на пиво. Лучше брать сразу побольше, чтобы потом снова не стоять. После чего с жетонами в кармане сражаешься за пиво. Давка страшнейшая. Затем уже после пива становишься в очередь в сортир. Неторопливо попьешь его — ну и тут же нужно опорожнять мочевой пузырь. Парням хорошо: они орошают растущие в сторонке липы, так что у них одной очередью меньше. Ну, а когда входишь, все кардинально меняется. Прямо Вудсток. Парочки на одеялах. Свобода полнейшая. И никаких тебе локонов, шпилек, накладных ресниц, атласных сумочек. У меня все четко отработано.

Во-первых, брюки, потому что юбка не для того создана, чтобы сидеть на плечах. А кроме того, небезопасно — обладатели плеч бывают всякие. Поэтому брюки, лучше всего грубые джинсы. У меня есть такие, серо-синие, обтягивающие.

Во-вторых, ботинки. Обязательно на «манке» и с жесткими носами. Это чтобы пальцы не оттоптали, когда доберешься до сцены и, смешавшись с толпой, будешь вместе со всеми прыгать в такт музыке.

Потом куртка, потому что может и дождь пойти. Куртка у меня кожаная, бордового цвета, и, как утверждает Эва, она напоминает времена Би Джи. Длиной до бедер, и ею очень удобно крутить над головой, когда сидишь на плечах.

Под курткой сексуальная блузка. У меня есть одна — с селедками и психоделическими фиолетово-бордовыми зигзагами, очень подходит к куртке. Под блузку я надеваю мой лучший лифчик, бордовый «Wonderbra». На всякий случай. Бывает, что, сидя на плечах, я вместе с курткой снимаю и блузку.

Завершает ансамбль индейское ожерелье из перьев, черный от туши взгляд и подведенные карандашом губы. Иола предпочитает блеск, он, по ее мнению, больше привлекает внимание. А я блеском пользуюсь на дискотеке, но это же совсем другой стиль. Мини, парча, блестящий топик или прозрачная блузочка. Нужно уметь одеться соответственно обстановке. Одно дело — на экзамен, другое — для прогулки по Рыночной площади и уж совсем третье — ювеналии.

А Иола вроде читает кучу газет, а совершенно не сечет. Зато уж Эва… Эве никакие ухищрения не нужны. Ей достаточно распустить волосы.

Но вернемся к ювеналиям… Одетая как хиппи, ты стоишь на стадионе и ощущаешь жизнь каждой клеточкой своего тела. Но при одном условии: нужно быть с компанией, иначе ощущаешь одиночество. Каждой клеточкой тела. Мы пришли втроем — Эва, Иола и я. Жетоны отоварили полностью. Вместе с Эвой мы стояли в очереди за пивом, а Иола заняла очередь в уборную. И едва начался концерт группы «Перси», мы были около сцены. Литр пива в желудке, пол-литра в пластиковом стакане и пустой мочевой пузырь. А в жилах почти шесть литров жаркой крови, пульсирующей в ритм музыке. И в два ряда мурашки по спине. Мы глубже внедряемся в толпу. Давка… Мы раскачиваемся и осматриваемся. Надо войти в общий тон, а тут как раз со сцены врезали «Будем вместе пиво пить». И вот на припеве «У меня с собой есть башли, у него как прорва глотка, будем вместе пиво пить» мы уже прыгаем вместе с толпой, а в желудках у нас прыгает пиво.

Нет, тут сплошные парочки. Идем дальше. Есть. Они просто созданы для нас. По крайней мере, на эту единственную ночь. Третий или четвертый курс. Джинсы, кроссовки, футболки с эмблемой «Майкрософта». Побриты одноразовой бритвой (одной на всех?). Самый высокий будет мой.

— Самый высокий мой.

Эва бросает на него взгляд и делает вид, будто утирает слезу. Будто она так огорчилась. Но тут же прячется за какую-то парочку. Если Высокий увидит ее, у меня не останется никаких шансов. Рядом с ней шансов нет ни у кого, потому что Эва — это польская Сельма Хайек. Смуглая кожа, кошачьи глаза цвета горького шоколада, небольшой пухлый рот и ураган черных волос. Это несправедливо, когда у одной столько волос, а другая тратит целое состояние на бальзамы, репейное масло, а толку никакого. К тому же ей, везушнице, не нужно думать о похудании. Она может нагло уплетать все, что только захочет. А я? С драконом диеты я кое-как справилась, но продолжаю навещать доктора Губку. Когда мы идем вместе с Эвой, я превращаюсь в невидимку. Это я-то, стройная блондинка с невинным взглядом. Все только и пялятся на мою спутницу с округлыми формами и глазами Сельмы. К счастью, Эва — верная подруга и моих парней не привораживает. Вот и сейчас она исчезла из поля зрения. Я приближаюсь к Высокому. Примерно под 190 сантиметров, так что, наверно, выдержит. Крепкие плечи, видно, качается. Шатен, голубые глаза. Журнальная красота, как говорит Иола. Он взглянул на меня, потом еще раз. Ну вот, контакт установлен. Он улыбнулся. Носик действует. Мы танцуем вместе. Он угощает меня своим пивом. Перерыв. Из репродукторов несется идиотская реклама. Мы бежим за пивом, потому что через несколько минут последний исполнитель. Казик. Это его дожидается большинство собравшихся.

Выступление Казика — гвоздь ювеналий, их сущность, нерв и соединительная ткань. Высокий быстро добыл пиво, и мы мчимся обратно. Еще целых пять минут. Оборотистый парень этот Высокий. Я тяну его на старое место. Там ждут Иола и Эва. Вон они стоят и пьют пиво приятелей Высокого. И вот наконец выходит он! Казик! Начинает он с «Барашка». Высокий сразу усек, что я почти ничего не вижу, и предложил свои плечи. Раз, два — и я вспрыгнула на них. «На ней веночек из ромашек, в руке зеленый стебелек. А перед ней бежит барашек, над ней порхает мотылек», — распеваем мы. Одно огромное стадо поющих барашков с восторгом в глазах, с поднятыми вверх руками. Я голову дала бы на отсечение, что воздух зароился мотыльками и бабочками. Капустницы, лимонницы, махаоны, адмиралы. Кто-то подает мне зажигалку, и я держу ее над головой. Господи, ради таких минут стоит жить! Стоит гореть. Надо дать Высокому отдохнуть. А теперь моя любимая: «Лево, лево, лево, loff, loff, loff, loff». Я опять на плечах. Вокруг меня море голов и лес рук. Мы раскачиваемся в ритме труб. А на сцене Казик со светлой гривой и в красной рубашке откалывает свои коленца. Румба Казика, как говорит Эва. О, пусть этот миг длится и длится. Пусть он никогда не кончается.

Молодчина Высокий, а я даже не знаю, как его зовут. Наверно, Петрек, а может, Марцин или Михал. Пусть немного отдохнет на «Песне молодых гребцов». Рядом несколько человек сбились тесным хороводом и кружатся, топча соседей.

Мы отодвинулись от них и оказались рядом с Эвой. Уж не снится ли мне это? Высокий не обращает на нее внимания! Ставлю ему 100 очков! Эва приклеилась к какому-то крепкому блондину в рубашке с эмблемой «Эппл». Мы с ней перемигиваемся — отличные барашки попались нам в этом году. Мы обе ждем «Польшу». Вот она! «Рассветные зори, рассветные зори, шагаю я в Сопоте берегом моря, по грязному пляжу, где пахнет мазутом». И когда мы вместе с Казиком поем припев: «Польша! Живу я в Польше, живу я в Польше, я здесь живу, я здесь живу!» — то забываем об алчности политиков, очередной хромающей реформе, о четырнадцатипроцентной безработице и отсутствии перспектив. Мы горды, что живем именно здесь, в этой бедной, униженной, загаженной маленькой стране, зажатой между Германией и огромной Россией, верней, тем, что от нее осталось.

— Не сейчас, когда будет «Селина», хорошо?

Он кивнул.

А вот и «Селина». Высокий танцует, а с ним вместе над пульсирующей толпой танцую и я. «Колышутся руки. Два странных цветка, нагая Селина в балете…» Звучат саксофоны, я кручу курткой. Она опять снялась у меня вместе с блузкой. Однако после четырех кружек пива не так-то просто попасть на нужные пуговицы, но спокуха — это не атомная электростанция. Кружат звезды. Над сценой мигают огоньки. Синие и зеленые. Желтые. Что такое счастье? Песня Казика. Море молодых голов. Терпкий майский воздух. Крутить курткой над вспотевшей толпой.

Но уже конец. Высокий весь взмок от усталости. Я тоже, но хорошо, что хоть не чувствую холода. А холодно, потому что пар от всех идет, как от чайников. И еще я пока не чувствую боли в ногах от скакания в течение двух часов. Вот завтра будут трудности с ходьбой. Но это только завтра.

* * *

И после ювеналий.

— Встала я утром с кровати — и сразу бух на спину, — сообщила нам Иола. — Видать, старею. Еще год назад я могла прыгать полночи.

— Я тоже с ювеналиями кончаю. Это не для моей печени, — простонала Эва.

— И не для моей кожи, — проскрипела я хриплым басом. После вчерашнего пения голос у меня стал на октаву ниже. — Я столько денег потратила перед праздником на косметичку. Вы посмотрите на мой лоб.

— Как будто ты не смыла маску из клубники, — оценила Иола.

— Огромное спасибо. Ты умеешь утешить.

— А мне ты и такой нравишься. Особенно слева в профиль. В точности Уиллис.

— Ничего не понимаю, — прохрипела Иола. — Какой еще Уиллис?

— Просто у нас свой шифр.

— Лучше расскажи, как ты до дому добралась, — поинтересовалась Иола.

— Я думала, вы меня отбуксировали. Нет?

Эва помотала головой.

— Ты скрылась от нас перед выходом.

— Тогда не знаю. Для меня это тайна.

Некоторое время мы сидели, слушая шум дождя.

— Кажется, у меня потихоньку проходит, — сообщила Иола.

— А у меня в голове по-прежнему рассыпанные пазлы, — прохрипела Эва.

— К утру уложатся, — утешила я ее.

— Да уж хорошо бы. Меня ждет важное свидание.

— С барашком? — заинтересовалась Иола. — Кстати, интересно, как наши носильщики.

— Наверно, лечат ожоги на шее и натертые плечи. По крайней мере, мой. Выдержал пять песен. А держать было что — я прибавила три килограмма, — похлопала я себя по бедрам.

— Все равно ты весишь меньше Эвиты.

— Но у Эвы всюду мяконько. А я как зонтик с торчащими спицами. Острые бедра, острые локти и лишь местами целлюлит…

— Длинный выглядел очень даже довольным. Ты оставила ему координаты?

— Нет, я растворилась в толпе. Зачем портить прекрасные воспоминания? Ну, встретились бы мы при ярком солнце — и все развеялось бы. А так я всегда буду помнить ювеналии, проведенные с Прекрасным Незнакомцем.

— Можешь не объяснять, — прервала меня Иола. — Ты просто бежишь от действительности. Стоит появиться хорошему парню, как ты тут же берешь ноги в руки. Ты предпочитаешь вздыхать вдалеке. Идеализировать.

— А даже если так?

— Тогда потом не жалуйся, что ты одна. Эва, у тебя тоже застой? Директор предпринимает какие-то шаги?

— М-м-м… Завтра в одиннадцать ноль-ноль я должна быть у него в кабинете. Потому я так старательно работаю над укладыванием пазлов.

— Ты должна прийти в чулках или без?

— Без, но зато в цепях и с хлыстом, — разозлилась Эва. — Тебе так нравится говорить гадости?

— Но я же просто пошутила, — обиженным голосом ответила Иола. — Хотела расшевелить тебя, прежде чем за это возьмется директор.

— Иола! — заорала я.

— Господи, Малина. — Эва схватилась за голову. — У меня чуть барабанные перепонки не лопнули. Ну нигде покоя не найти. Пожалуй, пойду-ка я домой. У кого-нибудь есть желание оттащить меня на себе?

— Мы ведь тоже с похмелья, но я могу всех прокатить на такси. Виктор устроил мне работу на каникулы.

— Везушница. А я еще даже не начала искать.

— Можно подумать, что я рассчитываю только на везение, — прохрипела Иола. — Просто я выбираю полезных людей.

— Благодарим за признание, — бросила Эва.

— Я имела в виду Виктора и его знакомых, — объяснила Иола. — Ну, а что до вас, то дружба с двумя стрекозами еще никому вреда не причинила.

29.05. Сессия на носу, так что надо расслабиться. Кислородом подышать. Вот только где?

— Пошли со мной по магазинам, — предложила Иола. — Поможете мне выбрать платье.

— Подвенечное? — спросила Эва. — А чего, пошли.

— Ты покупаешь или берешь напрокат? — спросила я.

— Ясное дело покупает. Кринолин. Я права? А венчаться она поедет в тридцатиметровом «линкольне».

— Откуда ты знаешь?

— Твоя мама рассказала мне по телефону. И подружки будут точно в таких же платьях, а визажист приедет из самой Варшавы, с телевидения.

— Ну, у нас такой стандарт, — принялась оправдываться Иола. — Если бы ты только видела, какие свадьбы закатывают люди. У Виктора друг был в белом шелковом фраке из Китая с ручной вышивкой…

— …которую делали девятилетние девочки, получающие по доллару в день, — прервала ее Эва.

— Я не вникала, кто вышивал. Фата у невесты была длиной в двадцать метров. Они ехали в настоящей карсте, запряженной четверней. А у нашей соседки было целых восемь подружек, и каждая в платье из Парижа. Ну чего ты так смотришь? Разве плохо, что люди хотят подняться над заурядностью?

— Увеличивая число подружек, метраж фаты и диаметр кринолина? И это ты называешь «подняться над заурядностью»?

— А что, по-твоему, будет оригинально? Мешок из-под картошки и деревянные стукалки?

— Ты хочешь знать?

— С удовольствием послушаю. Только прими к сведению несколько предварительных условий. Во-первых, ты устраиваешь свадьбу в моем городишке, во-вторых, хочешь произвести на людей соответствующее впечатление, и при этом у тебя имеется, ну…

— …достаточно толстый бумажник, — помогла я Иоле.

— Так вот, если бы я хотела запечатлеть свою свадьбу в клетках серого вещества туземцев твоего городка, я сделала бы так. — Эва на несколько секунд задумалась. — Жених: белый парик в стиле Вальмона. Черный фрак с хрустальными пуговицами. Короткие штаны, застегивающиеся под коленями на такие же хрустальные пуговицы, а на ногах хрустальные башмаки.

— Попахивает Золушкой.

— Людям нравятся сказки. Фалды фрака длиною в несколько метров, и каждую фалду несет гном, наряд которого копирует костюм жениха. Точно такие же башмачки, парик, фрак с удлиненными фалдами, которые несут, ну, скажем…

— …карлики еще меньше, — предложила я.

— Не знаю, удастся ли найти еще меньше. Но их могли бы держать французские бульдоги в паричках. Это что касается жениха. А вот невеста была бы в обильно задрапированном кринолине из золотой фольги от шоколадок. А к спине у нее были бы прикреплены десятки белых шариков, благодаря которым она витала бы, точно ангел. Жених держал бы ее на поводке, увешанном малюсенькими колокольчиками, которые звенели бы при каждом движении. Перед алтарем дружки, одетые Купидонами, расстреляли бы все шарики, а невеста медленно опустилась на коврик. Во время венчания молодые надели бы друг другу обручальные кольца на безымянные пальцы ног. А после венчания…

— …их несли бы в носилках двадцать рослых пигмеев, — продолжила я. — Хотя от этого расходы могут здорово возрасти.

— Спасибо, вполне достаточно, — прервала нас Иола. — Вижу, вы крайне легко относитесь к серьезной церемонии.

— Зато ты придала ей тяжесть свинца.

— Пожалуйста, конкретные аргументы.

— Ах, конкретные? Твоя мама похвасталась мне, хоть я не уверена, повод ли это для гордости, что по причине этой важной церемонии они взяли кредит в шестьдесят тысяч злотых. Выплачивать они его будут десять лет. Десять! К тому времени ты можешь оказаться разведенной.

— Не окажусь, — заявила Иола.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Потому что я знаю Виктора. Представь себе, Эва, что ты — порядочный, честолюбивый мужчина с перспективами. Это трудновато, — язвительно улыбнулась Иола, — но воображения тебе не занимать.

— Хорошо, — приняла вызов Эва, — я — порядочный брюнет с будущим. Что дальше?

— Ты женишься на дельной и неглупой девушке. И знаешь, что ее родители выложились до конца, чтобы свадьба дочери стала настоящим событием. После нее они десять лет будут затягивать ремень. Ты бросил бы ее? Вот видишь!

— А тебе будет достаточно, что твой муж не уходит от тебя только потому, что у него угрызения совести из-за кредита?

— Надеюсь, у него будут и другие поводы оставаться со мной, но подстраховаться не мешает.

— Знаешь, мне как-то расхотелось отправляться по магазинам.

— Как знаешь, — обиженным тоном бросила Иола. — Схожу одна. А вам приятных грез о сказочном принце. Может, когда-нибудь он к вам и постучится.

И она ушла.

— Зачем ты ее дразнила? — после долгой паузы спросила я.

— Да не могу я смотреть, как она тонет в говне, — ответила Эва, выкладывая колодец из спичек.

— Ну, сразу уж и тонет! Во-первых, она знает, что делает. А во-вторых, Виктор вроде бы нормальный человек.

— Инспектор Гаджет. Все самого высшего сорта до кончиков намазанных гелем волос. Рубашка от Армани, на ногах Бразилия, а на заднице Калвин Кляйн.

— Задавака.

— Для меня он — ходячий склад гаджетов. И никаких угрызений совести у него не будет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Слушай, давай сменим тему.

— Ладно. Ну что у директора? Была?

— Да, в понедельник.

— Он придумал? — Эва кивнула. — Расскажешь?

— Ничего страшного. Я должна подтянуть его сына по химии и английскому. Парень едва сдал выпускные в техникуме, а через месяц у него приемные в институт. До сих пор он отбивался, как мог. Убегал с уроков, не ходил к репетитору. Директор считает, что я смогу воздействовать на него. У нас уже было первое занятие.

— И как прошло?

— Химию он знает лучше меня.

30.05. Эва по-прежнему не в настроении. Иола занята приготовлениями к свадьбе. Рафал молчит, мама тоже. Каждый занят собой. Тоска. Может, так выглядит одиночество?

Чем заняться? Сходить к Губке? Сегодня он не работает. Все, знаю. Напишу на листках имена всех знакомых и испытаю судьбу. Чье имя вытащу, тому и позвоню. Иола. Еще раз. Опять Иола. Хорошо, тяну в последний раз. Иола!

— Привет, Иола. Занята?

— Да, но когда я не занята?

— Платье купила?

— Сегодня утром, и знаешь, кого я встретила? Даже не знаю, стоит ли тебе говорить…

— Теперь уж придется, потому что неизвестность убьет меня.

— Девушку Рафала. Она тоже примеряла подвенечное платье. А на пальце у нее было твое кольцо. Золотое с несколькими жемчужинками. Оно?

— Оно. Рафал говорил, что вернет его ювелиру.

Вот это номер! Внезапно я ощутила безумную усталость. Пожалуй, на сегодня мне хватит.

— Малина, не клади трубку! Знаешь, Рафал, похоже, колеблется.

— Они уже помолвлены.

— Вы тоже были. Рафал один раз уже попытался отвалить. Она давит на него, и есть шанс, что это его напугает. Тебе надо только подождать.

— Знаешь что, Иола? Это тянется уже больше полугода! Самое время сказать себе «хватит».

Я бросила трубку, не дожидаясь очередных добрых советов. А потом отправилась на кухню и сожрала половину содержимого холодильника. Дракон возвратился!

1.06. Я все обдумала. Начинаю новую главу. С образом жизни стрекозы покончено. Покончено с ленью. Покончено с грезами. С сегодняшнего дня я веду жизнь ответственную, осознанную и спланированную в каждом дюйме. Для начала я составила список своих категорических решений:

Не буду покупать очередных заколок, пока не отращу волосы (хотя бы до линии подбородка).

Больше не позволю всучить себе очередной диск с программой изучения иностранного языка. Хватит и тех шести, что у меня есть: для изучения венгерского, эсперанто, шведского, латыни, арабского и японского.

Кончаю с покупками новых снарядов для моего домашнего тренажерного уголка. Хватит того, что велосипед, дорожка, эспандер и гантели заросли вековой пылью.

Кончаю с покупками лака для ногтей цвета «neon green». Все равно ведь красить мне нечего: все обгрызено.

Перестаю мечтать о Рафале.

Кончаю высиживать в его любимых кафе, ожидая чуда.

Прекращаю покупать одежду на размер меньше.

Вычеркиваю из своего словаря следующие слова: пицца по телефону, двойной чизбургер, большая порция картофеля фри, пышки, попкорн, кола навынос. Начинаю питаться дома — дешево, питательно и полезно для здоровья.

Буду выбирать только полезных людей (исключение Эва).

Пока достаточно. Как только развернусь, допишу новые. А сейчас примусь за уборку. Начнем с холодильника. Протухшие яйца — в ведро. Прокисший кефир — в раковину. Осталось немножко овощей. Привядших, но вполне еще съедобных. О, знаю! Сделаю-ка я из них весеннее овощное рагу. Я накрошила большущую кастрюлю и, пока рагу готовится, углубилась в чтение «Управления в организации».

— Что у тебя так воняет? — раздался голос.

Я даже вздрогнула. То была Эва.

— Как ты вошла?

— Обыкновенно, через дверь. Было открыто. Что у тебя пригорело?

— Весеннее рагу! — Я понеслась в кухню. — Господи! Хорошо, что ты выключила газ.

— Это не я. Ну, что ты туда накрошила? Давай похвались. — Эва заглянула в кастрюлю. — Морковка, петрушка, помидор, лук, картошка, рис какой-то. А это что? Лапша? И еще ячневая крупа? Неплохой набор.

— Я решила использовать все остатки, чтобы не пропали. Может, что-то можно будет съесть, хотя бы сверху?

— А я всю эту мешанину вывалила бы в ведро, где ей и место.

— Ну вот, сплошные убытки. А я собиралась начать экономную жизнь.

— Жаль, я раньше не знала, а то подкинула бы тебе руководство еще из тощих восьмидесятых. Называется «Зернышко к зернышку». Неплохое название, да? Это замечательное чтение, в сто раз лучше, чем «Трое в лодке».

— А о чем эта книжка?

— Если коротко, об эффективном и творческом использовании остатков. Как испечь бабу из черствого ржаного хлеба или оладьи из морковки. Как освежить заплесневевший джем и пригоревшую капусту. Что можно сделать из прогорклого творога, колбасы с прозеленью и гнилой картошки? Знаешь? — Я помотала головой. — Уланскую запеканку. Просто, а?

— Ты на практике проверяла?

— Нет, я лишь почитываю для улучшения настроения. Что это за записка? — заинтересовалась она моим листком.

— Да так. Я просто записала, что я решила для себя. Знаешь, я начинаю новую жизнь, — похвасталась я.

— В который уже раз в этом году? А последняя запись тоже твоя?

— Покажи? — Я выхватила у нее листок. — «Буду закрывать двери хотя бы на защелку».

— Что ты так глядишь? Это не я.

— А газ?

— Я же уже сказала: я не выключала.

— Рафал. Узнаю его почерк. Он спас мне жизнь. Я должна его поблагодарить. — Я огляделась вокруг. — Куда он опять подевался?

— Кто?

— Телефон. Эвик, большущая просьба: скакни к автомату и звякни мне, чтобы я смогла найти эту чертову трубку.

— Я могу скакнуть, но при условии, что ты не будешь звонить Рафалу.

— Я хочу лишь поблагодарить его.

— Если это Рафал, то он сам позвонит. Не навязывайся ему, имей хоть чуточку гордости. Обещаешь?

4.06. Вчера позвонил Рафал. Я как раз закончила раскладывать пасьянс «Отзовется — не отзовется» — и тут звонок.

— Малинка?

— Рафал! — Плохо, чересчур много энтузиазма. А ведь мужчинам нравится лед. Лед и водка. — Ну, привет.

Это уже лучше, дохнуло Сибирью.

— Я подумал, надо бы узнать, как у тебя дела.

— Нормально. Вот отдала дипломную работу, жду замечаний.

— Здорово. — Уж не легкая ли зависть? — А мне нужно дописать еще одну главу, но это совсем немножко.

— Ну, а кроме этого, как поживаешь? — И кто тебе эта пышнотелая?

— Потихоньку. В общем не жалуюсь.

— С кем-нибудь встречаешься? — поинтересовалась я, но как бы без всякого интереса. Признается или нет?

— Трудно сказать… — В его голосе я уловила нерешительность. — Пытаюсь, пробую.

— Рафал, можешь быть откровенным. Я не собираюсь плакать. Ведь мы же друзья.

— Собственно говоря, встречаюсь, хотя по-прежнему думаю о тебе.

Глупое сердце, зачем ты так колотишься?

— Я тоже иногда думаю о тебе, хотя последнее время гораздо меньше. — Пусть не воображает.

— Это здорово, что ты обо мне думаешь. Знаешь, а я подумал, а что, если нам встретиться?

— С какой целью?

— Друзья должны иногда встречаться. — Жаль, что он не вспоминал об этом несколько последних месяцев.

— Погоди, я загляну в свое расписание на ближайшие дни… — Старый номер.

— С каких это пор у тебя появилось расписание?

Уж не иронию ли услыхала я в его голосе?

— С Нового года. Знаешь, Рафал, я здорово изменилась.

— Завтра у тебя найдется время?

— Вот завтра у меня со временем туго.

— Жаль. Тогда как-нибудь в другой раз.

— Ой, погоди. Я спутала, думала, что завтра вторник.

— А что ты делаешь во вторник?

Ничего не делаю, но хотя бы фантазию от папаши я унаследовала.

— По вторникам у меня тренажерный зал и бассейн. И иногда солярий.

— Ты действительно изменилась, — признал он, не скрывая удивления. — Раньше тебя невозможно было никуда вытащить. Наш разрыв пошел тебе на пользу.

— Когда-то ты не использовал слово «разрыв».

— Я хотел, чтобы ты не так сильно переживала.

— Действительно, — соврала я, — с меня это сошло как с гуся вода. Наверно, это и не было любовью.

— Но в Новый год ты здорово ревела, — напомнил он.

— Я всегда плачу после шампанского. Ты разве не знал?

— На помолвке ты не плакала. — Ишь, подловить меня хочет!

— Разумеется, нет. Я плачу только после поддельного шампанского. А тогда мы пили настоящее, из Шампани.

— Которое отец привез, да? Я слышал, он вернулся.

— Полгода назад. Решил вознаградить нас за те годы, что его не было с нами.

— У него хоть есть чем?

— А как же! Корабль с золотом, куча счетов вдоль границы и неплохая пенсия шпиона, — пошутила я. — Но если серьезно, бездна раскаяния, масса благих намерений и немножко дойчмарок. Как-никак он там проработал пятнадцать лет. У него даже своя фирма была. Поэтому у меня и есть на что посещать все эти сауны и все остальное.

— А мне ты говорила, что он беден, как церковная мышь.

— А тебе я говорила, что всегда буду любить тебя, и ты верил.

— Малина, ты путаешь понятия, — произнес он наставническим тоном. — Когда кто-то говорит о чем-то настолько зыбком, как чувства, ему трудно верить. Но вот конкретные вещи, материальные вопросы — это совсем другое дело.

— А что, состояние счетов моего отца сейчас имеет какое-то значение? — холодно прервала я его. — Если нет, то вернемся к предыдущей теме. Ты хотел встретиться со мной.

— Даже не знаю, есть ли в этом смысл. В твоем голосе столько яда, неприкрытой злости…

— Ишь ты, какой хитрый! — не выдержала Иола. — Сперва предлагает свидание, а потом отказывается, чтобы тебе еще больше хотелось. Правило Ромео и Джульетты.

— Дай ей закончить, — остановила ее Эва. — И что ты ему сказала?

— Чтобы позвонил, когда будет точно знать, хочет он или не хочет встретиться.

— Отлично. Ты обратила правило Ромео против него. Теперь остается только ждать.

— Чего ждать? — возмутилась Эва. — Того, что он милостиво возьмет мобильник и позвонит? Надеюсь, ты швырнешь трубку.

6.06. Нет, я не швырнула. Если он звонит в именины месяца, это означает только одно. Судьба.

— Понимаешь, Малинка, у меня тогда был тяжелый день. Говоря откровенно, я рассчитывал, что ты меня утешишь, как друг.

— Если бы я знала… — Ну зачем я это говорю? Ведь никакие мы с ним не друзья! Дура! Дура! Дура!

— Может, все-таки встретимся?

— Не боишься змеиного яда?

— Рискну. Воскресенье тебя устроит?

— Погоди, загляну в календарь. Да, но только вечером.

— Хорошо, после шести буду. До воскресенья.

Наконец-то мы увидимся! Но что с тобой, Малина? Почему ты не радуешься?

8.06. Мы сидим в «Сингере», говорим о звонке Рафала.

— Ты правильно повела себя, — объявила Иола. — Иногда женщина должна уступить. Наш сосед влюбился в одну бизнесвумен, владелицу рыбного магазина. Он даже о разводе подумывал, но не смог решиться. В конце концов он вернулся домой, надеясь на прощение. Но его жена решила отыграться за каждую минуту разлуки. День за днем она устраивала ему скандалы, по-всякому обзывала, швырялась тарелками. Через месяц сосед подал заявление о разводе. Потом он женился на той бизнесвумен, а наша соседка шестой год пьет в одиночестве. Если бы она проявила хоть капельку рассудительности…

— Вполне возможно, он все равно бы ее бросил. Заранее никогда неизвестно.

— Но только не в этом случае, — стояла на своем Иола. — Ее муж был человек нерешительный и ждал, что жизнь сама решит за него. Если бы жена спрятала уязвленную гордость в карман, они бы и сейчас жили вместе.

— Большая радость! — фыркнула Эва. — Он со мной, потому что так сложилось. Не потому, что хотел или тосковал по мне. Очень романтично.

— Да кто сейчас ищет романтичности? — скривилась Иола. — Покажите мне такую.

— Вот она, сидит перед вами и допивает коктейль.

— Это не романтичность, а глупость, — бросила мне Эва. — У тебя есть еще возможность выйти из ситуации, сохранив остатки собственного достоинства.

— Мне не нужно собственное достоинство, мне нужны чувства, — проблеяла я, доставая платок. — Ты знаешь что это такое — любить?

— Так получилось, что вот уже неделя, как знаю.

— Втюрилась? В кого? В барашка?

— Холодно.

— В директора? — рискнула Иола.

— Молчу как вкопанная.

— Скажи хоть, как его зовут, — не отставала я, — или хотя бы как выглядит.

— И чем занимается, — присоединилась Иола.

— Расскажу, когда все прояснится, — решительно объявила Эва, — а пока пусть это остается моей сладостной тайной.

10.06. Отдала исправленный вариант диплома и жду. Человек постоянно ждет. Ждет квартиры, ждет любви, ждет дурацкого телефонного звонка. На этот раз от Иолы. Она должна принести мне образец мотивационного письма.

— Малина, да ты совершенно не умеешь рекламировать себя, — объявила она, прочитав мое резюме. Что это значит: «Надеюсь, я не слишком докучаю Вам»?

— Я хотела пробудить симпатию.

— Самое большее — жалость. Ты действительно хочешь найти работу? У меня такое странное впечатление, что нет.

— Так оно и есть — не хочу, но надо. Через неделю я получаю последнюю стипендию. Бабушка будет оказывать мне вспомоществование только до конца каникул. А с папашей, как всегда, ничего не понятно. Он то появляется, то исчезает.

— Счастье еще, что у тебя есть я. Я принесу тебе приличное резюме и CV[11].

И вот я жду. Иола не сказала, когда принесет. А я не давлю на нее, потому что у нее своих дел невпроворот. Букеты, всякие причиндалы, всевозможные формальности, предсвадебная гонка. Может быть, и меня ждет то же самое с Ра-фалом?

— Надеюсь, нет, — отрезала Эва.

— А я считала тебя лучшей своей подругой. Что ты имеешь против Рафала?

— Собственно, ничего. Если не считать, что он хитрый и непорядочный.

— Я с ним больше года ходила, и ты только сейчас говоришь?

— Я всегда утверждала, что ты заслуживаешь лучшего, — запротестовала она, — но ты же никого не слушаешь.

— Все, по-твоему, заслуживают лучшего! Рафал — хитрый и непорядочный, Виктор — склад гаджетов, Петр — карьерист. Но тут у нас с тобой мнения сходятся. Но можешь ты назвать мне хоть одного, с кем стоит ходить?

— Могу, — почти беззвучно ответила Эва.

— Я превратилась в одно большое ухо. И кто же этот принц?

— Сын нашего директора, — выпалила Эва, закуривая сигарету. Третью в жизни.

— Ты шутишь? — Она молчала. — Нет, не шутишь. Как его зовут?

— Томек.

— У тебя есть его фотография?

— Есть только вот это. — И она достала из рюкзачка мятый листок. — Ксерокс его характеристики из летнего лагеря трехлетней давности. Он стащил ее из школы, а я стащила у него, отксерила и вернула.

— Покажи! — Я взглянула на листок. — Так я знаю его. В лагере он был у меня в группе. Как раз три года назад. Блондин в очках, да?

— Ты серьезно? — оживилась Эва.

— Сама посмотри. Отзыв воспитателя: мой почерк и моя подпись.

— Действительно. — Она начала читать: — «Томек — мальчик творческий, наделенный огромным воображением и актерским талантом. Товарищи его любят. Доброжелательно относится к старшим по возрасту и к животным. Больших трудностей воспитателям не доставлял». Да, именно такой он и есть. Творческая и впечатлительная натура.

— Ты, видно, не знаешь, как пишутся характеристики в лагере?

— Как?

— Видишь, сверху есть характеристика классного воспитателя.

— Вижу. Ну и что?

— Берутся все карточки, тасуются, и мнение школьного воспитателя переписывается из одной карточки в другую. Иногда добавляешь что-то от себя. «Больших трудностей не доставлял» означает, что парень был пойман на курении или вышиб дверь. А если он оказывался смирным и послушным, то писалось «Никаких трудностей не доставлял».

— Загибаешь!

— Нет, Эвита, не загибаю. Я даже помню, что он натворил. Показал венграм в окно голый зад, потому что они забросали его яблоками. Венгры решили, что таким образом он вызывает их на поединок, и оставшееся время до конца смены подстерегали его, готовые сразиться.

— И что, они побили его?

— К счастью, нет. Я велела ему сидеть в здании, но где там! Он сказал, что вломит им по первое число.

— Какой смелый, — умилилась Эва.

— Дело тут вовсе не в смелости, а в отсутствии воображения. Это были мелкие розничные торговцы, которые не привыкли миндальничать. Нож в живот — и привет. Хорошо, что он попал ко мне в группу. Квятковская сразу сообщила бы в школу.

— За то, что показал голый зад?

— А ты не помнишь, как было в школе? И не за такое люди горели. Меня чуть не завалили на математике только потому, что я сказала учителю, что он не имеет права устраивать в один день две контрольных.

— Расскажи мне что-нибудь о нем. Какой он был?

— Да чего рассказывать? Толстый, провонял табачищем, вместо брючного ремня какой-то шнурок. При виде девочек в мохеровых свитерках он такие слюни пускал…

— Я про Томека спрашиваю.

— Ах, Томек. Да я почти ничего не помню. Как-никак три года прошло.

— Ну пожалуйста. Ну вспомни. — Эва сделала «чертика». «Чертик» используется для того, чтобы умаслить знакомых, и выглядит следующим образом: прикладываешь ладони к голове, согнутые указательные пальцы изображают рожки, и при этом ты строишь умоляющую гримасу. Действует.

— Попробую. Он носил темно-синие джинсы и красную блузу с надписью «Sexy boy», а на дискотеки надевал зеленую. У него были клетчатые плавки и смешные тапки для бассейна. На прощальном вечере он оделся рыцарем. Кольчугу он себе сделал из булавок.

— Малина… Я спрашиваю про характер, интересы.

— А-а. Ну что… У него был пунктик на почве зубов и волос.

— И сейчас тоже.

— Съев шоколадку, он тут же мчался в умывалку. Все время спрашивал меня, не замечаю ли я, что у него откладывается зубной камень и расходятся зубы. Ну что еще? Считал, что он слишком толстый.

— И сейчас тоже, — непонятно почему обрадовалась Эва.

— На первом этаже у нас было зеркало. Так он все время смотрелся в него, втягивал живот, поправлял прическу. И все время мучил меня: «Скажите честно, без уверток: я очень толстый?»

— И что ты?

— Я ему: «Томек, ты беспокоишься о своей внешности прямо как девочка». А он на это: «Времена меняются, пани Малина. Мы, парни, ощущаем все большее давление. Вы читали Твистера?»

— Бедный Томек, — растрогалась Эва.

— Он был слегка зациклен на том, как он выглядит, но знаешь что? У меня совершенно не возникло впечатления, что он пустой или избалованный, как, например, Виктор.

— Потому что он действительно не такой, — уверила меня Эва. — Он впечатлительный и интеллигентный. У него отличное чувство юмора. И еще он любит животных и тоже не ест мяса.

— Короче, ходячий идеал.

— К сожалению, есть один минус.

— Какой?

— Томску всего двадцать лет. Он на семь лет младше меня.

11.06. Сегодня тот долгожданный день. День разговора и истины.

— Я никогда больше не взгляну ни на одного мужчину!

— Трудно тебе будет: половина человечества — это мужчины. — Эва подала мне очередной платок.

— Хорошо, взгляну, но уже никогда не влюблюсь.

— Хотелось бы верить.

— Ты говоришь прямо как Иола.

Я высморкалась в поданный платок.

— Вполне возможно, но посуди сама. Я пережила двенадцать твоих любовных неудач. Почему бы мне не пережить и тринадцатую?

— Огромное спасибо.

— Наверно, я не слишком удачно выразилась, — спохватилась Эва. — Я двенадцать раз слышала от тебя: «Он — моя вторая половинка». Почему бы мне не услышать это в тринадцатый раз?

— Потому что я уже не верю во вторую половинку! — взорвалась я. — Не верю в любовь! Не верю в человеческое бескорыстие!

— Я же говорила тебе: «Не ходи!»

— А я ничуть не жалею. По крайней мере, теперь я знаю, какие мужчины. И вообще люди. Потому с сегодняшнего дня все изменится. С наивностью покончено. С мечтами покончено. Я превращаюсь в машину для достижения успеха. Только карьера, деньги и власть.

— Кто тут говорит о карьере? Малина? Не может быть! — услышала я.

В коридоре стояла Иола.

— Я стучалась, — стала она оправдываться. — Наверно, вы не слышали.

— Это из-за рыданий Малины. Она переживает.

— Рафал женится. — Слова эти прозвучали вовсе не как вопрос.

— Откуда ты знаешь?

— От Виктора, его отец дружен с отцом невесты Рафала. У них какие-то общие дела. Ну что ты так смотришь? Я узнала неделю назад.

— И всю эту неделю ты молчала? Позволила, чтобы я пошла туда и выставила себя круглой дурой. К чему были притчи про соседа и капельку рассудительности?

— Ты, похоже, меня не поняла. — В голосе Иолы я почувствовала холодок. — Неделю назад я узнала об их дружбе. Об их браке Виктор сказал мне только сегодня, и я сразу помчалась к тебе.

— Слишком поздно!

— Извини, но это не моя вина. Я понимаю, что информация дошла до тебя с опозданием. Понимаю, что ты страдаешь от пустоты, образовавшейся после разрыва вашей связи. Но это не причина, чтобы разряжать агрессивность на мне. Ты должна научиться контролировать свои эмоции.

В ответ я залилась слезами.

— Когда у них свадьба? — спросила Эва.

— В конце августа. Отец Виктора получил приглашение.

— Так это правда? Ну, теперь уже на все сто процентов конец с мужчинами! — взвыла я.

Мы втроем сидели в кухне. Я взяла следующий платок, а девочки терпеливо ждали. Наконец, примерно через час, запасы слез у меня иссякли.

— На твоем месте я легла бы спать, — посоветовала Иола. — Завтра ты почувствуешь себя лучше.

— Откуда ты знаешь? — спросила я в нос (распухший от слез). — Откуда ты знаешь, что я буду чувствовать завтра?

— Предполагаю. Но если нет, принесу тебе что-нибудь успокоительное. Ладно, мне пора. Поговорим завтра, когда немножко отойдешь.

Мы остались вдвоем с Эвой.

— Может быть, сожжем его фотографии и тебе станет легче? — предложила она.

Я кивнула. Она принесла спички и коробку с фотографиями. Эва знает, где что лежит в моей квартире, лучше меня.

— Которую первой? О. на этой он вышел полным идиотом. Давай ее.

— Чур, жечь буду я, — оживилась я и поднесла к снимку спичку. Сперва исчезла голова, потом шея, остался кусок рубашки.

И в этот миг в дверь позвонили. Пришел Лешек.

— Устроили Рафалу аутодафе? Смекаю, дело дошло до окончательного разрыва.

— До окончательного разрыва дело дошло еще в Новый год, — объяснила Эва. — А сейчас дошло до окончательного осознания этого печального факта.

— Я могу принять участие в празднестве?

— А входной билет у тебя есть?

— Да. — Он вытащил из рюкзака большущую бутыль джина. — Я как раз думал, с кем ее распить. Диди уехал в Берлин. А Петр в горах, у них там проходит школа менеджеров. Вскоре он получает повышение. И справедливо — в нем столько харизмы. Ладно, конец восторгам. Мы здесь собрались не для этого.

— Точно. Выбери себе фото, — пододвинула я к нему коробку.

— Вот это. Я помню у него эту прическу. Ты тогда познакомилась с нами. Господи, как он мне нравился. И знаете что?

— Ты был уверен, что он не гетеросексуал, да?

— Угадала, Эвита. Я даже получал определенные сигналы, свидетельствующие о его интересе. Странные взгляды. Признаюсь, что, когда он откидывал волосы, на миг сердце у меня начинало биться быстрей.

Я почувствовала, что сейчас снова раскисну.

— А глаза! — продолжал восторгаться Лешек. — Дивные голубые глаза. Такие бездонные, что в них можно было нырнуть и никогда уж обратно не вынырнуть.

— А на меня он уже ими никогда не посмотрит, — почти что взвыла я. — Никогда уже я не буду держать его за руку! Такую теплую и сильную. Больше никогда не коснусь его пальцев.

— И никогда не будешь видеть, как они настойчиво копаются в носу.

— Ну почему ты всегда стараешься все опошлить? — прервал Эву Лешек.

— Такова, к сожалению, реальность. Мне приходилось отворачиваться, чтобы не видеть пальца, углубившегося в ноздрю до среднего сустава.

— Интересно, но на людях он сдерживался. То есть, прости, Эвита, я имел в виду в обществе… ну, сама понимаешь, — засмущался Лешек.

— Понимаю. Иола сочла бы это оговоркой по Фрейду, но я не буду цепляться к словам.

— Я имел в виду большую группу людей, — не унимался Лешек. — Ладно, меняем тему. Ну как, сжигаем?

— Давай. А я принесу пива, чтобы залить огонь, что жжет изнутри.

После этого мы сожгли все остальные фотографии и выпили восемь банок пива, а также большую бутылку джина с тоником.

12.06. Страдаем втроем. Как отрыгивается елкой! В жизни никогда больше в рот не возьму джина.

13.06. Только что ушел Лешек. Едва мы закрыли за ним дверь, позвонила бабушка:

— Малинка! Ты простужена?

— Нет, то есть немножко. — Мне не хотелось посвящать бабушку в наши взаимоотношения с джином. — У меня уже проходит.

— Главное, как следует прогрейся. И принимай эхинацею, она усиливает сопротивляемость организма. Помогает от всего — переохлаждения, гриппа, отравлений…

— Сегодня же сбегаю в аптеку. А как у тебя?

— Понимаешь, вчера утром был странный звонок. Звонил твой парень.

— Рафал? Но мы уже не вместе. Помнишь, я порвала с ним?

— Помню. И когда он сказал: «Я — жених Малинки», я тут же напомнила ему про это.

— И что он?

— Хмыкнул, как будто смешался, но тут же сказал, что вы продолжаете оставаться друзьями.

— Мне про нашу дружбу ничего неизвестно. — Я постаралась, чтобы слова мои звучали как можно безразличней. — И чего он хотел?

— Он звонил по поводу того куска земли под Краковом, что я унаследовала от Антония. Спрашивал, говорила ли ты уже об этом со мной. Я ответила, что нет, а он: «Малинка обещала посодействовать».

— И выполнила обещание, — шепнула Эва.

— Он вел речь о продаже этого участка. Причем очень выгодной. «Я знаю, — сказал он, — что семье Малинки нужны деньги, и такая инъекция наличных, надо полагать, пошла бы ей на пользу». Потом сообщил, что у него имеется покупатель, но решение нужно принимать буквально немедленно.

— И что? — крикнула я. — Ты продала?

— Еще нет. Через час он должен сюда приехать подписать договор. Я пыталась тебе дозвониться.

— Я выключила телефон.

— Хорошо, что наконец я до тебя все-таки дозвонилась. Так что с продажей? Я собиралась завещать этот кусок земли тебе, но раз ты сама просила Рафала…

— Врет. Ничего не подписывай! Никакие мы с ним не друзья. Просто он попытался провернуть комбинацию за моей спиной.

— Не поняла.

— Сейчас я дам тебе Эву. Она лучше объяснит.

Я передала трубку Эве.

— Здравствуйте. Это Эва.

— Привет. Как там любовные отношения с блондином? В цвету?

— Появились первые бутончики.

— Он признался в любви?

— Набирается смелости. Дозревает. Так мне по крайней мере кажется, но я была бы благодарна за разрешение сомнений. Короче говоря, умоляю погадать мне.

— Ты должна рассказать о Рафале, — напомнила я.

— А, да. Но сперва мне надо рассказать о Ра-фале. Выглядит это следующим образом. Рафал порвал с Малиной полгода назад.

— Малинка говорила, что это она ушла.

— Она не хотела, чтобы в семье ее жалели. Но факты таковы, что порвал Рафал. И все эти полгода обходил ее стороной, не звонил, не поздравлял с праздниками — короче, никаких контактов. Если не считать контактом небрежное «привет», брошенное на праздновании валентинок, а также туманное обещание позвонить. Добавлю также, что почти сразу после разрыва он начал встречаться с давней знакомой, дочкой богатого адвоката.

— Каков негодяй! — возмутилась бабушка.

— А несколько дней назад он вдруг позвонил и предложил восстановить несуществующие узы дружбы. Малина, все еще влюбленная в него по самые кончики немалых своих ушей, не колебалась ни минуты. Она явилась на свидание, полная призрачных надежд. К счастью, поделиться ими с Рафалом она не успела, потому что тот сходу поблагодарил ее за то, что она не пыталась оживить нечто, давно уже ставшее лишь горсткой хладного пепла. Короче говоря, он благодарен Малине за то, что она не умоляет его вернуться к ней. А затем он выложил подлинную причину свидания. А причина эта — ваш участок, который соседствует с участком его соученика. Отец соученика хотел бы купить принадлежащую вам землю, поскольку он намерен построить там резиденцию. Кажется, он раньше уже встречался с вами по этому поводу, но получил отказ.

— Три года назад какой-то козел махал у меня перед носом пачкой банкнот. И приперся он, стервятник этакий, через день после похорон Антония. А когда я предложила ему убраться, он сказал мне, что я не способна мыслить абстрактно. Дескать, я не могу представить себе обмен большого куска земли на солидную пачку банкнот. Наглый до невозможности тип.

— Это и есть отец соученика Рафала. Рафал с ним очень дружен и потому предложил свою помощь. Он рассчитывал, что Малина его поддержит.

— Как он мог быть таким наивным? Порвать с девушкой без пяти двенадцать и верить, что единственным чувством, какое она питает к нему, будет симпатия?

— Малина сама убеждала его в этом. А мы обе прекрасно знаем, как она умеет скрывать свои душевные драмы.

— От меня уж точно, — согласилась бабушка. — Я была уверена, что Рафал ей надоел и она выбрала научную карьеру.

— Рафала она тоже ввела в заблуждение. Потому-то он ничтоже сумняшеся попросил ее о помощи.

— И что же Малинка?

— Вот тут-то, к сожалению, нервы у нее сдали. Вместо того чтобы для развлечения подать ему поначалу иллюзорную надежду, она высказала все, что об этом думает. А поскольку сна успела выпить два пива, то выражений она не выбирала.

— То есть выдала все, что накипело, без обиняков? Так ему и надо.

— В этом-то сомнений нет. Только нужно было сделать это полгода назад. Когда он порвал с нею в пять минут первого.

— Как это? Они успели пожениться?

— К счастью, нет. Я использовала выражение «пять минут первого» в буквальном смысле, имея в виду время на часах, а не как метафору. Просто Рафал объявил ей о разрыве помолвки через пять минут после наступления Нового года.

— Через шесть, — уточнила я.

— Великолепное чувство минуты, — прокомментировала бабушка. — Я не понимаю только одного: как после всего этого он мог просить меня о продаже участка?

— Рафал неглуп. После взрыва Малины он понял, что она страшно переживает разрыв. А поскольку он успел ее хорошо узнать, для него не секрет, как ваша внучка избавляется от горестей. Буду откровенна до конца: она их выполаскивает пивом.

— Так вот почему у нее такой голос. А я-то уж поверила было в простуду. Малинка рядом?

— Бабушка хочет говорить с тобой, — протянула мне трубку Эва.

— Да? — красная как рак, пролепетала я.

— Можешь не смущаться. Бабушке тоже случалось заливать печали. Помню, мне было шестнадцать лет, и я страшно перепилась самогоном. Меня так выворачивало, едва все зубы не вылетели. А тебя?

Меня? Что ж. Откровенность за откровенность.

— Хорошо, что я рот успела открыть, а иначе все пошло бы ушами и ноздрями.

— Моя порода, — сделала бабушка вывод. — В следующий раз можешь мне не врать. Говори правду. Я ведь не Хеня.

— Да, знаю, у мамы случился бы инфаркт. Это ее метод проявлять чувства.

— Но вернемся к похмелью… Принимай эхинацею — быстрей справишься с алкогольным отравлением. Две столовых ложки настойки…

— Вряд ли мне удастся их проглотить. От одной мысли, что настойка на спирту, у меня начинаются спазмы в горле.

— Тогда купи в таблетках. Дай-ка мне снова Эву.

— Я у телефона. Сейчас доскажу. Рафал рассчитывал на то, что Малина, борясь с последствиями перепоя, будет не в силах позвонить вам. И он решил ковать железо, пока горячо.

— И ему почти удалось. Я только пытаюсь понять, почему он так бьется за этот участок. Не из преклонения же перед талантами адвоката Носкевича.

— Носкевич? Так это же фамилия пышнотелой, то есть новой невесты Рафала! — Я запомнила ее, потому что она происходит от «носа».

— Если они поженятся, — подвела итог бабушка, — очень велика вероятность, что когда-нибудь вы окажетесь соседями.

14.06. Завлекательная картинка.

— Если бы я по-прежнему витала в мечтах, то могла бы сочинить следующий сценарий. Я через десять лет. Еще более привлекательная, чем сейчас. Окруженная поклонниками. Богатая и реализовавшаяся профессионально. Утомленная многочисленными путешествиями…

— …на Луну, — не преминула съязвить Эва.

— Нет, всего лишь на Кайманы, Балеары, Гавайи и тому подобные места. Утомленная интенсивной жизнью и путешествиями, я решаю поселиться на старом пепелище, то есть в гасиенде, которую я построила на бабушкином участке. Я приезжаю в своем «ягуаре» и встречаю его. Он тоже профессионально реализовался, но он несчастлив рядом с глупой растолстевшей женой. Он влюбляется в меня и вымаливает хотя бы один поцелуй. Я колеблюсь. Занавес. Аплодисменты.

— К счастью для тебя и друзей семьи, ты больше не витаешь в мечтаниях, и потому подобные грезы у тебя не возникнут.

— Да, потому что я, как и обещала, превращаюсь в женщину, стремящуюся к успеху.

— Серьезно?

— Я отослала ответы на два предложения. А сейчас дам агрессивное объявление в газету.

16.06. Дала я его сегодня: «Молодая, отважная, энергичная, с высшим образованием ищет творческую работу, дающую возможность роста. Контакт…»Напечатано оно будет в понедельник. А пока что я готовлюсь к защите. Она будет через три недели и три дня.

19.06. Сегодня объявление опубликовано. Может, потренировать сверхсознание? О, телефон! Стоило лишь удобно лечь — и пожалуйста. Вот это сила!

— Слушаю, — произнесла я глубоким альтом. Низкий голос якобы эффективней действует. Так утверждает Иола.

— Я по объявлению. Око актуально? — прохрипел кто-то на другом конце провода.

— Естественно.

— Естественно да или естественно нет?

— Естественно да, — отвечала я, не огорошенная подобной дотошностью.

— Сколько вам лет?

Что это может быть за работа, если этот хрипун начинает с вопроса о возрасте?

— Двадцать шесть.

— Угу. А где вы работали последние два года?

Почему два, а не четыре? Что он хочет вызнать?

— Почему именно два?

— Потому что вы закончили два года назад, да? — Я молчала, и он стал объяснять: — Вам двадцать шесть, институт кончают в двадцать четыре.

— Кто кончает? — уже слегка разозлившись, поинтересовалась я.

— Как это кто? Все! — В его голосе тоже проявилась какая-то нервозность.

— Я — нет. И большинство людей после техникума тоже, потому что в техникуме учатся пять лет.

— Значит, вы после техникума? — В его голосе я услышала легкое презрение.

— Нет, но какое это имеет значение? Лицей, техникум… Разве это важно? — Он не ответил, поэтому я продолжила: — Кроме того, надо принять во внимание направление обучения. Например, на медицинском учатся шесть лет. И многие поступают на медицинский по нескольку лет. А вот на экономическом курс обучения длится четыре с половиной года, тогда как в Академии физвоспитания и в актерской школе всего лишь четыре. Так что не стоит говорить, что все.

— А вы когда закончили? — Нет, ну какой дотошный.

— Как раз сейчас кончаю.

— С опозданием, — не без яда констатировал он. — Не хотелось учиться, да?

— А вам сколько лет?

— Тридцать семь. А что такое?

— Вам уже столько лет, и вы до сих пор не научились элементарным правилам поведения?

И я положила трубку, прежде чем он успел что-то ответить.

* * *

Вечером. Обмываем мою первую неудачу на пути к успеху.

— Круто ты ему ответила, — признала Эва.

— Просто классно, — кивнула Иола. — Вот только с таким отношением к работодателю тебе грозит безработица.

— А по-моему, нечего вести переговоры с хамами, — уперлась Эва. — Лучше подождать кого-нибудь нормального. Позвонят, наверно.

— Пока никто не звонил, — сообщила я и отхлебнула пива.

— На рынке труда застой, — проинформировала нас Эва. — К тому же у тебя нет опыта работы.

— Как это нет? — возмутилась я. — Каждый год я ездила в лагеря с детьми, потом перевод текстов, репетиторство.

— У тебя нет опыта в той сфере, в которой ты получила образование. Вспомни, ты учишься на «Управлении», а не на «Педагогике».

— Ну это же какой-то идиотизм! — вскинулась я. — Когда я, по-твоему, могла работать, если училась на дневном?

— Не знаю, — развела руками Иола. — По мнению экспертов, это возможно. Сама посмотри. — Она достала из сумки «Газету».

— Прочти сама, потому что после пива я не очень четко вижу. Не понимаю, что такое? Выпью всего три кружки, а зрение у меня садится, как от денатурата.

— Конечно, у окулиста ты не была? Ну что ж, Малина, это твоя жизнь, твои глаза. Если хочешь их окончательно загубить…

— Да отстань ты от нее, — заступилась за меня Эва. — Ты что, ходишь к врачам по каждому пустяку? Каждое утро делаешь зарядку? А каждый вечер на сон грядущий выучиваешь сто иностранных слов?

— Разумеется, — вскинулась теперь уже Иола.

— Разумеется да или разумеется нет? — ядовито усмехнулась я.

— Глупый вопрос.

— Шефу ты тоже так же буркнула бы?

— Малина, ты ничего не понимаешь. Одно дело — разговор с шефом, а другое…

— …с глуповатой, наивной подругой, не ориентированной на достижение успеха?

— Я отбросила бы слово «глуповатая», а все остальное в этой дефиниции очень точно.

— Большое спасибо.

— Не за что, — ответила Иола и приникла к своей кружке.

Последующие десять минут никто не произнес ни слова. Я от обиды. Иола от сознания собственной правоты, а Эва была какая-то отсутствующая.

— Ну хорошо. — Иола протянула руку в знак примирения. — Я не должна была так… В качестве извинения я напишу тебе, как отвечать на вопросы работодателя.

— Когда?

— Когда он позвонит.

— Когда ты мне напишешь? — уточнила я вопрос.

— Да прямо сейчас. У тебя есть какая-нибудь тетрадка? Погоди, у меня же есть блокнот. — Она вырвала листок. — Напомни мне только, чем ты занималась.

— Когда? — не слишком сообразительно осведомилась я.

— Господи, Малина, — не выдержала Эва, — не пей ты больше, а то и впрямь… Впечатление, словно у тебя кто-то выключил оба полушария. Ее интересует работа. Где ты работала?

— Не знаю, смогу ли я все вспомнить. Сейчас, сейчас… — Я принялась тереть лоб. — Значит, пять лет в лагерях в Эгере. Два года как перевожу для Interworld'a. Корочки с английских курсов и…

— Это все ты уже упоминала. — Иола нетерпеливо кивала. — А какие-нибудь стажировки, практика?

— Практика? — задумалась я. — В магазине после вступительных экзаменов. Я хотела заработать на какую-нибудь прикольную шмотку. Вы же знаете, как одеваются на «Истории искусства». Меня приняли с испытательным сроком, я соврала, что не поступила и собираюсь постоянно работать.

— Нет, я имею в виду заграничную практику, — прервала Иола. — Стажировку в крупных международных фирмах.

— Господи, Иола, — не выдержала я, — да кто на такое ездит?

— Сейчас люди начинают прокладывать дорожки своей карьеры уже на первых курсах. — Иола взяла газету, о которой все мы забыли. — Я как раз собиралась тебе прочитать. Томек, двадцать один год: «Я принадлежу к студенческой организации, а по выходным и в каникулы работаю в крупной компьютерной фирме. Времени на развлечения у меня нет, но зато я приобретаю опыт». Ася, четвертый курс экономического: «Я подрабатываю в банке. А в свободные минуты совершенствую английский. Благодаря этому у меня есть шансы в конкурсе». То же самое говорит Петрек, который, кроме английского, совершенствует немецкий и дополнительно изучает информатику.

— За борзых! — Эва подняла кружку.

Мы чокнулись. Иола искала очередные примеры.

— А вот твоя тезка Эва: «Если ты не начнешь на четвертом курсе, то шансов у тебя ноль. Конкуренция сейчас огромная». Еще один Томек, двадцать пять лет: «Уже не помню, когда мне удалось поспать больше шести часов. Зато я уже год веду проект. Только что купил квартиру. Такова цена успеха». Эти люди сознательно выстраивают свою профессиональную жизнь. Они начали еще во время учебы и теперь зарабатывают, продвигаются, — вздохнула Иола. — Я порой даже нервничаю, оттого что не начала раньше.

— На кой ты все это читаешь?

Эва забрала у нее газету, смяла и бросила к камину.

— Хочу быть в курсе. Хочу узнать вектор действия конкуренции. Возможности на рынке труда.

— Возможности? Половина этих заявлений — чушь собачья. Большая часть рабочих мест поджидает знакомых шефа.

— Да, знаю, но для молодых и честолюбивых всегда найдется…

— … место уличного пендера, — закончила Эва. — Не обижайся, Малина.

— Я говорю о таких, как эти, из «Газеты», которые работали уже на третьем курсе…

— …дневного, — прервала Иолу разозлившаяся Эва. — Вместо того чтобы читать, развиваться, ходить в театр. Что это за люди и что это за институты, если там так можно? У меня было всего двадцать два часа занятий в неделю, но мне и то не удалось бы. Надо же подготовиться к коллоквиуму, написать курсовую, посидеть в читалке. Как это возможно?

— За счет сна и общения, — объяснила Иола.

— Тогда что это за работа, если ее может исполнять невыспавшийся зомби?

— Может, они на амфетаминах катят? — подбросила я.

— Здорово! Иола, ты должна ликовать. Для тебя будет больше пациентов.

— Я не психотерапевт. Я хочу заниматься HRM.

— А это что еще за болезнь?

— Это никакая не болезнь, это аббревиатура. Управление людскими ресурсами.

— Боже, ну и название! — поморщилась Эва. — Совсем как управление пушечным мясом. Не человек, а ресурс. Кто это придумывает? Роботы?

— Прекрасное название, — выступила я в защиту. — И к должности подходит. Роботы управляют другими роботами.

— Но зато неплохо зарабатывают, — парировала Иола.

— Ах, я совсем забыла. — Эва хлопнула себя по лбу. — Ведь сейчас это самое главное. Правда, Томек из «Газеты» говорит, что он участвует в этой гонке исключительно ради внутреннего удовлетворения, а для Аси важней всего возможность развиваться, но в действительности все дело в капусте.

— Конечно, — согласилась Иола. — Удовлетворение — это для людей искусства, а не для заурядных служащих. Возьмем, к примеру, того же специалиста по HRM. Иногда ему приходится решать, кого уволить, кого понизить в должности, кому уменьшить зарплату. Думаете, это приятно?

— Нет? — ядовито улыбнулась я. Второй раз за сегодняшний вечер.

— Нет. — Иола не поддалась на провокацию. — Но можно выдержать благодаря зарплате. Настолько большой, что, к сожалению, желающих на такую должность очень много.

— А Виктор тебе не окажет содействие?

— Он пытается, но сами понимаете. При такой конкуренции. Со второго курса языковая стажировка за границей.

— Иола, но таких же можно пересчитать по пальцам.

— Ну, не знаю. — Иола покачала головой.

— Оглянись вокруг. Большинство — это наши знакомые. Кто-нибудь из них напоминает тебе борзую на собачьих бегах?

— Просто те не рассиживают по пивным, они сидят в офисе.

— Только не говори, что ты им завидуешь, — фыркнула Эва.

— Не завидую, просто боюсь, — прошептала Иола. — Боюсь, что если сейчас не зацеплюсь, то через несколько лет у меня и на пиво не будет. Я выпаду из обращения. Окажусь неудачницей, в отчаянии просматривающей газеты в читальне.

— Ты — и не зацепишься? А что тогда говорить обо мне, о Малине, о Лешеке?

Иола ничего не ответила. Дипломатка. Сделала вид, будто поглощена написанием советов для меня. Пожалуй, закажу еще пиво.

20.06. Снился мне сон. Будто я в пустыне. Ослепительное солнце светит прямо в глаза, язык у меня покрыт струпьями. «Воды…» — хриплю я и разрываю ногтями песок. И вдруг вдалеке замечаю что-то вроде ручья. Я стремлюсь к нему, бреду совершенно обессиленная, с трудом карабкаюсь на барханы. И вот я добрела. Окунаю сложенные ладони, набираю. Сейчас я наконец напьюсь. И неожиданно за спиной я слышу грозное рычание. Собака. Огромная черная собака справа. Сидит ко мне боком и рычит. Я выливаю воду, чтобы ее успокоить, но где там! Она продолжает рычать, причем все громче и громче. Ну почему солнце так ярко светит? И эта собака! Если она не прекратит, я не выдержу.

И вдруг меня что-то словно перетащило на другую сторону. Где я? И что это так звенит? Телефон! Ничего не соображая, я обвела глазами комнату. Боже, уже почти двенадцать. Я забыла выключить лампочку, и всю ночь она врезала мне по глазам. Какой суховей во рту после вчерашнего пива. Кажется, я выпила четыре кружки. Телефон наконец замолчал. Какое облегчение. Надо встать, что-то проглотить, иначе похмелье не отпустит. Я потянулась за халатом, брошенным на стул. Забавно, на фоне окна он похож на собаку. Длинная морда, уши, поясок лежит сзади, прямо как хвост. Но как я это могла видеть сквозь закрытые веки? Сколько времени длился этот сон? Пятнадцать минут, два часа, а может, всего несколько секунд? Мозг, он способен такого накрутить. Я возвратилась с кружкой кефира и села на краешек кровати. «Я просто должна сфотографировать тебя, — как-то сказала Эва. — Ты с кружкой кефира в руке. Волосы во все стороны, бессмысленный взгляд и эта тишина в воздухе. Я назову его «На следующее утро» и повешу у тебя над кроватью. Может, тогда ты реже будешь заглядывать в пивную кружку». Фотография пока еще не сделана, зато я «на следующее утро» сижу с кефиром в руке и бессмысленно осматриваюсь вокруг. Тишина, это хорошо. И вдруг телефон снова заверещал.

— Слушаю, — прохрипела я.

— Здравствуйте. Я звоню в связи с объявлением. Оно еще актуально?

— Естественно.

Я лихорадочно принялась обшаривать взглядом комнату в поисках листка, написанного Иолой.

— Это прекрасно. Вы уже закончили обучение в институте?

— Да. Через две недели защита.

— Очень хорошо. Когда вы могли бы прийти к нам на беседу?

— Сейчас, минутку… — Сегодня я с похмела, так что сегодняшний день отпадает. — Завтра, но после двенадцати.

— Отлично. Запишите адрес.

— А могла бы я узнать, что за работа?

— Наша фирма занимается консультациями, и мы ищем специалистов по управлению. Таких, как вы.

— У меня не слишком большой опыт, — выпалила я.

— Это неважно. Опыт вы приобретете у нас в фирме.

— Ну, если так, то, пожалуйста, скажите адрес.

Я записала и название фирмы: SMG. Сейчас буду вымучивать CV, но сначала допью кефир.

21.06. Только что вернулась с собеседования. Битых два часа! Я высосана до конца, а мое чувство собственной значимости все уместится под ногтем мизинца. Но начну с начала, то есть со вчера. Допив кефир, я выпила еще кружку, а потом полбутылки минеральной. Приняла холодный душ, убрала постель и собрала вещи. Около четырех я взялась за CV. Только настучала дату рождения, как зазвонил телефон.

— Малинка?

Это бабушка. Что могло случиться?

— Да, бабушка. Что случилось?

— Быстро зажги телевизор.

Хорошо, что тут нет мамы, мы мгновенно услышали бы: «Говорят включи, а не зажги».

— Какую программу?.. Ага, есть. Сейчас там реклама. Бабушка, а что там происходит?

— Сама увидишь. Господи, какой позор, — прошептала бабушка и положила трубку.

Вся напряженная, я сидела перед телевизором. Наконец реклама закончилась. Ведущая «Разговоров начистоту» объявила следующего участника: «Приветствуем Хелену, женщину незаурядную и привлекательную, но которой не везло с мужчинами». Раздались аплодисменты, и на сцену вышла моя мама.

Хелена, неудачливая в любви

Того, что потом я увидела на экране, мне не забыть, наверно, до конца своих дней. Моя мама, размалеванная до копчиков ушей, с достоинством уселась на стул.

— Хелена, расскажи нам, кто был твой муж.

— Техник-строитель, но, кроме всего прочего, свинья, обманщик и бездельник, — одним духом выпалила мама.

В зале раздались смешки, мама осталась невозмутима, зато я почувствовала, как у меня горят щеки.

— Почему свинья?

— Вы правы. Свинья — слишком слабое определение. Свиньи не бывают двоеженцами, не бросают малолетних детей, не исчезают среди бела дня.

— А твой муж исчезал, — скорей с утвердительной, чем с вопросительной интонацией произнесла ведущая.

— В прямом и переносном смысле слова. В первый раз почти двадцать лет назад, перед первым причастием Малинки.

Боже, зачем она называет мое имя? Теперь все будут знать. От стыда я спряталась под одеяло.

— Малинка — это твоя дочка? — не отставала ведущая.

— Да, она сейчас кончает «Управление». Способная, но в любви ей не везет. Недавно она рассталась с женихом.

У меня было ощущение, будто на меня направили огромный прожектор. Как я теперь буду жить? Ходить в магазин? К парикмахерше? Я спрятала лицо в ладони, но тотчас раздвинула пальцы, точь-в-точь как Губка. Буду мужественной. Досмотрю до конца.

— И когда он исчез в последний раз?

— Две недели назад. Он как раз получил письмо из Германии. Прочитал и побледнел. А на другой день исчез.

— Ты догадываешься, где он?

— Не только догадываюсь, но знаю, — сообщила мама ведущей, мне и еще пяти миллионам зрителей. — Он в Германии у своей второй жены, если ее можно так назвать. Потому что со мной он не развелся.

— Выходит, он вступил с нею в брак, хотя в Польше у него есть жена, — резюмировала, проявив недюжинную догадливость, ведущая. А в нижней части экрана появилась надпись: «Хелена, ее муж вторично женился».

— Да, — подтвердила мама.

— Как это могло быть?

— Вторая жена ничего не знала. Эдек получил в Германии новые документы. Он заявил, что потерял паспорт, и дал новые данные. Другую фамилию, другое имя, придумал адрес. Ну и дату рождения дал другую, сделав себя моложе на шесть лет.

— То есть уменьшил свой возраст на шесть лет? — уточнила ведущая.

— Да, подлинные он оставил только день и месяц рождения, тридцатого января. Он Водолей. Никогда нельзя верить Водолеям.

— Хелена, когда ты узнала, что у Эдека есть еще жена?

— Две недели назад. Из письма.

— Письмо было на немецком?

Что за дурацкий вопрос?

— Да, но моя мама немножко знает немецкий. Научилась во время войны.

— Значит, ты посвятила ее в это? — И заодно еще пять миллионов человек.

— Я, конечно, могла бы отнести письмо переводчику, но мне не хотелось, чтобы это вышло за пределы семьи.

Если не хотелось, то что ты там делаешь? Могу я узнать?

— Но ты изменила решение, — отметила ведущая, — и твою историю услышали пять миллионов телезрителей. Почему?

— Что почему? — не врубилась мама. — Почему у вас столько телезрителей?

— Нет. Почему ты изменила решение?

— Потому что хочу предостеречь всех женщин, чтобы они остерегались. Не только его, но…

— …любого обманщика, — закончила за нее ведущая, — обманщика, который может иметь облик соседа, сотрудника, знакомого из магазина. Будем остерегаться. Вдруг он улыбается именно нам?

Аплодисменты. Я уже собиралась выключить телевизор, уверенная, что это конец, но тут ведущая обратилась к кому-то из зала:

— Богуслав, скажи нам, почему женщинам встречаются обманщики? Потому что они наивные?

И она поднесла микрофон какому-то утомленному типу. Стоп! Стоп! Да это никак Губка! А может, я ошибаюсь. Нет, Губка собственной персоной. Борода, усталые глаза и очки в тонкой металлической оправе, а внизу экрана надпись: «Богуслав Губка. Психиатр». Губка откашлялся, потер лоб и начал:

— После нескольких минут разговора мы имеем только некий набросок. Я бы сказал, общие очертания. Чтобы возникла полная картина, необходимы долгие, многочасовые беседы.

— Значит, ты не можешь определить причины? — не отступалась ведущая. — Не можешь сказать, что причиной была наивность?

— В данном случае определенно не наивность. — Губка прокашлялся. Потом умолк, словно размышляя над чем-то. — Так получается, что я знаю пани Хелену по рассказам ее дочери.

— Выходит, Малина — твоя пациентка?

Боже! Я схватилась за голову.

— Боже! — вскрикнула мама и тоже схватилась за голову. — С ней что-нибудь серьезное?

— К сожалению, сказать я ничего не могу. Врачебная тайна.

— Ну конечно! — ужаснулась мама. — Если бы это была какая-нибудь чепуха, она рассказала бы родной матери. Что с ней, доктор?

— Да ничего особенного, — попытался успокоить ее Губка. — Так, пустяки.

— Почему она не пришла с этим ко мне? — Мама достала большой платок и вытерла глаза, размазав тушь, а внизу экрана появилась надпись: «Хелена, которую обманул муж-двоеженец, не знала, что ее дочка Малина лечится у психиатра». Я не выдержала и выключила телевизор. Нужно что-то проглотить, чтобы успокоиться. Где мой тиоридазин? Нет, сперва я досмотрю этот фарс до конца. Я вновь включила телевизор. Но увидела только финальные титры, а в качестве фона расплывчатый силуэт мамы и рядом с ней Губку.

Минут пять я, потрясенная, сидела не двигаясь. И просидела бы так, наверно, и час, и два, если бы не телефон. Его звонок возвратил меня из бездны стыда на землю.

— Малинка? — Бабушка. — Почему ты не сказала мне, что ходишь к психиатру?

— А ты мне говоришь, что ходишь к кардиологу?

— Еще не хожу, но пойду. После того, что сегодня увидела, я постарела на двести лет.

— Я тоже, — призналась я. — Придется поискать другую квартиру, где-нибудь за городом.

— А мне что прикажешь делать?

— Она хоть твоего имени не называла. Со мной куда хуже. Она не только имя, но и факультет обнародовала.

— Бедная девочка, — посочувствовала бабушка. — И еще этот психиатр, такая стыдоба. Не лучше ли было прийти к бабушке?

— А у тебя есть право выписывать рецепты? — разозлилась я. — Думаешь, мне было легко? Думаешь, я так взяла и пошла, каприза ради? Если бы не Эва, возможно, я до сих пор не выбралась бы.

— Боже, твоя мама была права, — испугалась бабушка. — Это действительно что-то серьезное.

— Ничего серьезного, но мне пришлось проконсультироваться у специалиста. Время от времени я принимаю лекарства, и все становится отлично.

— Такая молодая — и уже на таблетках, — простонала бабушка.

— Не все, бабуля, можно исправить ласковым словом. Иногда приходится проглотить немножечко химии.

— Ну я понимаю, антибиотики, витамины, средства от высокого давления, но от головы? Они же отупляют, разрушают личность!

— Бабушка, ты же видела меня месяц назад, и что? Я изменилась?

— Вот теперь вижу, что да. Когда-то ты была такая энергичная, всю квартиру мне убрала, а в последний раз даже чашки поленилась вымыть.

Я вздохнула. Не буду же я ей объяснять.

* * *

На следующий день, вооружившись картой, я отправилась на поиски фирмы SMG.

— Рад вас приветствовать. Доминик Вротка.

Я протянула ему руку и автобиографию.

— Малина, — прочитал он. — Очень хорошо. Это имя несет в себе позитивную энергию.

— Да? — поинтересовалась я.

— Оно ароматное, — объяснил он, — пробуждает приятные ассоциации. Клиент, услышав слово «Малина», расслабляется и утрачивает бдительность, и тут-то вы можете его атаковать и выиграть.

— Что, например? — вторично поинтересовалась я.

— Возможности огромны, — потер он руки, — но начнем сначала. Пани Малина, довольны ли вы своей предшествующей карьерой?

— Да в общем, — пробормотала я, — не слишком.

— Вот то-то и оно-то. — Вротка облизнулся. — Немногие из нас довольны своей работой.

— Немногие, — согласилась я.

— Но это возможно изменить, — утешил меня Вротка. — Пани Малина, можно утверждать, что вы сделали шаг в нужном направлении. Шаг к солнечному будущему. И все благодаря нашей фирме «Сексес ент Мани Груп».

— Да? — слегка удивилась я.

— Пани Малинка. — Он снова облизнулся. — В каком возрасте люди у нас выходят на пенсию?

— Женщины или мужчины?

— Ну, скажем, женщины, — уточнил Вротка.

— В возрасте шестидесяти лет, но обычно когда достигают пятидесяти пяти… К сожалению, — вздохнула я.

— К сожалению. Вы это очень хорошо подметили, — обрадовался он, — потому что на что хорошее может надеяться человек в шестьдесят лет?

— Ну… — нерешительно протянула я. Вротка явно неправильно понял мое «к сожалению». — Немало женщин хотят работать, они молодо чувствуют себя, но им приходится увольняться, так как предприятие дышит на ладан. А вот, например, в Америке многие пенсионеры вступают в брак, ходят на дискотеки.

— Вот именно! — явно возбужденный, прервал он меня. — В Америке! А почему там? Ответ простой: благодаря пенсионным фондам.

И началось. В продолжение следующего часа пан Вротка нарисовал мне десятки графиков и таблиц, продемонстрировал множество газетных вырезок. Перед глазами у меня мелькали заголовки: «Конец цепочки проигравших», «Пенсионер, тебе не жаль?», «Польша — Флорида Европы?», «Застрахуйся и умри». Вротка растолковывал мне каждую возможность. Что произойдет с моим накопленным фондом, если я скоропостижно умру и при этом у меня есть дети или же таковых нету, но зато есть муж. Что станется с моим фондом, если со мной случится несчастный случай, но я не умру, либо заболею или перестану платить в него взносы в течение года. За эти шестьдесят минут я задала только один вопрос:

— Предположим, я решу вносить ежемесячно эти сто пятьдесят злотых…

— Вы, разумеется, можете вносить и больше, — прервал он меня.

— Да, но я собираюсь только по сто пятьдесят. Итак, предположим, я буду выплачивать взносы в течение двадцати пяти лет. У меня накопится сорок пять тысяч злотых. Сейчас я могла бы на них купить «фольксваген поло». Кто мне гарантирует, что через четверть века эти деньги будут чего-то стоить? А вдруг я смогу приобрести на них только коробку спичек?

— Отлично, — непонятно почему обрадовался Вротка. — Каждый год вы можете увеличивать сумму взноса на процент инфляции. Это решает проблему. Перейдем теперь к самой главной сенсации — полисам страхования жизни. Это благодаря им во Флориде можно видеть дряхлых старцев, окруженных кольцом пышных двадцатилетних блондинок…

Тут я отключилась. Какое мне дело до сисястых блондинок, охотящихся за наследством? Какое мне дело до Флориды и тамошнего рая для старикашек?

— И что вы на это скажете, пани Малина?

Я очнулась.

— Что ж, — я сделала умное лицо, — звучит все это вполне разумно. Остается лишь вопрос, каковы условия вступления в этот… — я не успела произнести «рай», так как Вротка уже принялся объяснять:

— Прежде всего, вы должны купить полис, это вполне понятно, поскольку вы будете рекламировать наш продукт.

— Ну да, Клаудиа Шиффер определенно ездит в «ситроене».

— Результаты проведенных исследований однозначно подтвердили: работник, пользующийся продукцией своей фирмы, является наилучшей ее рекламой. Таким образом, для начала годовой полис: минимум тысяча восемьсот злотых. Затем учеба: всего-навсего двести тридцать злотых. Еще экзамен на получение лицензии. И вы на первом уровне. Теперь вам достаточно принести десять договоров, и вы переходите на уровень два.

— А прыжок на следующий уровень? Сколько для него требуется договоров?

— Сто. Что вполне реально в течение десяти месяцев. Если вы напряжетесь, то через год сможете готовить блюдечко.

— Блюдечко?

— О, извините, блюдо. Под большой кусок пирога, каковым являются прибыли страховых компаний.

— Ага. А сколько всего этапов?

— Восемь, причем — и это чрезвычайно интересно, — если с вами что-то случится, член вашей семьи может продолжать подъем на следующий этап. У нас в фирме был такой случай. Один из менеджеров погиб во время пожара, он тогда был на пятом этапе. Жена решила продолжать его дело. В настоящий момент она — директор. Она достигла самой вершины и зарабатывает миллионы, хотя сама уже не работает, на нее работают другие, с низших уровней.

— Типичная пирамида, — решила я.

— Скажите, на какой-нибудь другой работе семья умершего может взлететь на его должность?

— Пожалуй, нет, — признала я. — Но, скажите, этот взлет обязателен? К примеру, предположим, я нашла мужа, который работает на подобную фирму. И вот, не приведи господь, он гибнет. Я обязана в таком случае продолжать подъем?

— Очень остроумно. — Вротка улыбнулся и потер пухленькие ручки. — Разумеется, нет. Ну так как, пани Малина? Когда мы можем встретиться?

22.06. Ровно в полдень.

— У меня тетя подрабатывает агентом, — сообщила Эва. — В течение года она заключила три договора. Причем работает она в Освенциме, где хочешь не хочешь, а думаешь о смерти.

— Я не знала, что страховые компании теперь выдвигают столько требований, — призналась Иола. — Покупку полиса, платное обучение…

— За тетю заплатило предприятие, — продолжала Эва. — И тетя еще сделала одолжение, потому что из ста человек согласились только двое: она, со средним образованием, и некая Тереска, курьер, у которой фабзавуч. Сейчас тетя жалеет, что согласилась, потому что на звонки потенциальным клиентам она потратила больше, чем заработала. Она периодически хочет уйти, но ее соблазняют золотой «Омегой». Она получит ее на шестом этапе, а вот на седьмом — учеба в Турции.

— А на девятом отпуск на Сириусе, — добавила я. — Все это прекрасно, вот только у меня по-прежнему нет работы.

23.06. Только что пришла после третьего собеседования. Теперь у меня это идет все лучше и лучше. Помню самое первое. Девять лет назад, когда я искала работу на время каникул. И получила: в городском мясокомбинате на укладке консервов.

Моя левая нога

— Сколько лет?

— Семнадцать.

— Желтухой или сальмонеллой болела?

— Нет, — пискнула я.

— Громче.

— Нет!!!

— Медицинская книжка есть?

— Да!!!

— Почему хочешь работать на мясе?

— Потому что работа это интересная и позволяет общаться с простыми людьми. И еще… Хочу проникнуть в тайники производства консервов.

— Какие тайники? Здесь нельзя фотографировать.

— Тайники… — Я проглотила слюну. — Хочу увидеть, что действительно кладут в банки, потому что знакомый говорил, будто одни молотые копыта да хвосты.

— Твой знакомый сам хвост. К семи встанешь и доедешь?

— Встану и доеду.

— Ну, так вставай и приезжай в следующий понедельник. Но перед приходом обстричь ногти и заколоть волосы. Следующая!!!

Ничего не соображая, я поднялась в 6.00. Кое-как почистила зубы, завязала волосы в хвостик и на работу. Там мне вручили резиновые сапоги сорок второго размера, передник XXL, а также платок на голову. А в руки влажную тряпку.

— Садись за конвейер и вытирай крышки у банок.

В пять минут восьмого конвейер двинулся. Я едва успевала.

— Почему все банки такие грязные? — спросила я у соседки, приземистой краснорожей бабищи лет сорока.

— Так когда их наполняют, бывает, чего и прольется и замажет. Вон паштет засох. А туточки фарш.

— А не лучше ли вымыть из какого-нибудь шланга, чем растирать грязной тряпкой?

— Не, гляньте на нее, реформы она собирается проводить на нашем комбинате, — возмутились простые люди. — И часу не проработала, а уже все ей не нравится.

— Нравится, нравится, — уверила я их. — Все классно.

— Ну так работай и не болтай языком. А то вон банки грязные сходят.

Я едва выдержала до обеда в комбинатской столовке. На выбор там были суп с требухой и суп овощной: в мутной мясной взвеси несколько ломтиков картофеля. Я взяла овощной. Хоть название аппетитное.

В тринадцать опять на конвейер. Я выдержала еще два часа и домой. Первым делом душ, потому что от меня на километр воняло прогорклым паштетом. Шмотки в стиральную машину и спать — хотя бы полчасика. Через три дня я уже действовала, как робот. Два движения тряпкой — и следующая банка, два — и следующая. Но прежде чем я засыпала, перед глазами у меня ползла лента конвейера, уставленная консервными банками.

В конце недели меня перебросили на производство шинки. Все-таки какое-то разнообразие. Температура, близкая к нулю, чтобы мясо не портилось. Я уже начала притоптывать ногами.

— Сейчас согреешься. Тут работают аккордно, на американца, — объяснил мне некто вроде надсмотрщика. — Пошли покажу.

Ну и показал. Первым делом банка. Кладешь внутрь пленку. Потом берешь шматок мяса из целой горы таких же шматков. Посыпаешь желатином и таинственной консервирующей смесью. Старательно заворачиваешь пленку. Кладешь крышку и — к пломбирующей машине. Следующая банка, пленка, шматок, желатин, крышка и — к машине. Я выдержала три дня, после чего попросилась обратно на конвейер. Меня перевели, но я все равно успела отморозить руки. Прошли еще четыре дня, и наступил четвертый — пятница. Меня словно что-то утром толкнуло внутри, и я вместо кедов надела турецкие кроссовки, твердые, как бараньи черепа. Я стояла у окна и в качестве смены рода деятельности перекладывала консервы на автопогрузчик. Я успела уложить 942 банки, когда один из практикантов весь этот груз опустил мне на левую ногу. Прошло несколько секунд, прежде чем я сообразила, что придавило мою ногу. Я заорала, а запаниковавший практикант потерял еще несколько секунд, поднимая платформу с банками. Меня оттащили к врачу. Все обошлось ушибом и гематомой. Только турецким кроссовкам я обязана тем, что моя левая нога не превратилась в блюдо для пиццы метрового диаметра.

За те десять дней я заработала на визит к косметичке и на модный купальник с рынка. От работы на мясокомбинате мне остались несколько воспоминаний да отвращение к паштетам.

А что останется мне после будущей моей работы, если только я вообще что-то найду?

24.06. Сегодня светоянская ночь[12], а у меня по-прежнему ничего. Уже даже и не звонят. Пожалуй, схожу к гадалке. Сейчас позвоню Эве, может, присоединится ко мне.

— Сколько она берет? — Ишь какая практичная.

— Двадцать злотых за вопрос.

— А не лучше ли поехать к твоей бабушке? Билет в оба конца как раз и обойдется в двадцатку.

— К бабушке мы всегда можем съездить, а это супергадалка. Принимает только раз в месяц.

— Вечно ты бросаешься на все новое. Откуда ты знаешь, что ее предсказания сбываются?

— Я этого не знаю.

— Вот видишь. А у твоей бабушки всегда сбываются.

— Но у бабушки это займет целый вечер, а я хотела бы посмотреть, как пускают венки, и фейерверк увидеть.

— А знаешь что, — оживилась Эва. — Давай позвоним ей. После шести вечера это обойдется не больше, чем в двадцать злотых. А если не сбудется, то через месяц отправимся к твоей супергадалке. Ну как?

— Действительно, надо же пользоваться достижениями техники. Ты когда придешь?

— Как только прекратится дождь. Я потеряла зонтик. В этом году уже третий.

— Хорошо, жду.

Эва пришла в самом начале восьмого. Мокрая, хоть выжимай.

— Ну и лето! Льет с самого утра. Дай какое-нибудь полотенце.

— Я уж думала, ты не придешь. Выпьешь чего-нибудь горячего?

— И с двойной порцией рома. Ну что, звоним?

Эва допила чай, а я набрала номер.

— Малинка! Ты дома? В светоянскую ночь? Правда, льет как из ведра, но в твоем возрасте дождь не страшен.

— Мы как раз сейчас выходим, бабушка. Только понимаешь, — я умолкла в нерешительности, — у нас просьба. Можно, я без обиняков?

— Даже нужно, деточка. Сейчас сюда придут Хеня с Иреком. Погадать.

— Мы тоже на этот предмет.

— Хотите приехать? — обрадовалась бабушка. — Я покажу вам новый подсвечник из Израиля. Очень оригинальный.

— Да нет, — смутилась я. — Мы хотели бы еще сходить на Вислу, посмотреть фейерверк.

— Правильно. А как же с гаданием?

— Мы подумали: а нельзя ли по телефону?

— Почему же нельзя? Можно. И не такие вещи по телефону устраивают. Вот вчера я не могла заснуть и подумала: посмотрю что-нибудь. А по телевизору все рекламы да рекламы. «Позвони мне. Мы переживем вместе романтическую ночь». Ничего себе романтическую.

— Бабушка, речь идет о создании иллюзии.

— Вот именно, иллюзии, — рассердилась бабушка. — Везде эрзацы. Сигарета даст ощущение отдыха, месиво в банке выдается за вкусную еду. У чипсов вкус Америки, а благодаря крему ты можешь изображать из себя, ну, эту длинную, у нее фамилия что-то вроде шифра.

— Клаудию Шиффер, — подсказала я.

— Вот, вот, Шифер. Все притворяется чем-то другим.

— Виртуальная действительность. — Эва перехватила у меня трубку. — Здравствуйте.

— Здравствуй, Эвик. Хоть ты никем не прикидываешься. Все на своем месте. Как бутоны любви?

— Уже и сама не знаю. И потому прошу погадать.

— Что ж я делаю? — спохватилась бабушка. — Я болтаю, а счетчик стучит. Сейчас возьму карты. Иисусе Сладчайший, куда я их положила? Девочки, позвоните через десять минут. Я спокойно поищу их. Перетасую, поймаю настроение, и начнем. Хорошо?

Мы позвонили через пятнадцать.

— Нашла. И знаете где?

— На стиральной машине, — высказала я предположение. Непонятно почему, но бабушка всегда находит их на стиральной машине. Или в духовке.

— Опять, — подтвердила бабушка. — Но что они там делали? Вечная загадка. Ну ладно, в темпе, потому что вот-вот придет Хеня. Кто первая?

— Может, я? — сказала я. — Мне со страшной силой не везет. Уже месяц я ищу работу, и хоть бы что. Рафал, понятное дело. Но в сравнении с перспективой безработицы это мелочь.

— Ладно, раскидываем на тебя. Вот холера, девятка треф в казенном доме. С институтом что-то скверное намечается.

— Совсем хорошо. Еще и в институте облом.

— Погоди, погоди. Большие хлопоты из-за зависти, но благодаря трефовому тузу…

— Трефовый туз — это смерть. Все ясно, я просто умру, задавленная грудой обрушившихся проблем. И только тогда меня оценят.

— Погоди, Малинка, сейчас. Никакой смерти. Король пик. Какой-то пожилой брюнет заболеет или умрет, и все станет на свои места.

— Это точно в институте? Может, речь идет о папаше?

— Твой отец в трефах, и с ним ничего не прояснится. Ух ты! А вот у твоей мамы кто-то есть на стороне. Ты знаешь это?

— Бабушка, ты гадаешь мне или маме? Что там с институтом?

— Сейчас, сейчас. Раскину еще раз. Что мы тут имеем. — Бабушка замолчала, изучая карты. — Снова хлопоты в казенном доме. Какая-то серьезная катастрофа у брюнета. Малинка, перенеси защиту.

— Но мне уже назначили срок на десятое июля.

— Я помолюсь святому Антонию. Быть может, удастся перенести.

— Опять Антоний?

— Единственный, кто не подводит. Несколько минут назад он подсказал мне, где лежат карты.

— Что еще мне выпало? Тут Эва в нетерпении рвет у меня трубку.

— Какие-то деньги. Познакомишься с блондином издалека. Замечательный мужчина. Да еще и безумно влюбленный.

— Наконец-то, — вздохнула я.

— Сейчас, сейчас. Важное свидание. Ты, блондин и шатенка. Свадебная карта. Но что делает здесь этот шатен?

— Ты говорила, блондин, — вмешалась я.

— Это другой. Постоянно рядом с тобой. И когда первый раз раскидывала, тоже. Однажды он тебе уже помог и все время ждет. Влюбленный. И ты тоже влюбишься. Ну, дорогуша, — бабушка даже присвистнула, — тебе ложится сплошь красная масть. Все, а теперь Эва. Слушаешь?

— Едва дождалась, — ответила Эва.

— Уже раскидываю. Какая краснота! Этот бутончик блондин? При деньгах. Что такое, он еще учится? Или же из богатого дома. Ну да, отец при казенной карте. Ученый.

— Видишь? — шепнула мне Эва. — Все сходится.

— Он без ума от тебя, — продолжала бабушка. — Но стоп, стоп. Хлопоты. Разрыв.

— Какой разрыв, если ничего еще не началось? — занервничала Эва.

— Ой, Хеня по домофону звонит. Закончим в следующий раз.

— Не оставляйте меня так! — взмолилась Эва. — Хоть два слова!

— Ну ладно, быстренько. Три, четыре, пять, шесть. Измена, серьезная, и слезы. Но постой, это для шатенки, а у тебя волосы черные. Полный разрыв. Ну вот, уже стучат. Все, кончаю, пока.

Бабушка повесила трубку.

Мы с Эвой уселись напротив друг друга. Сидим.

— Говорила я тебе, чтобы идти к гадалке?

— Может, не исполнится, — произнесла, но как-то неуверенно Эва.

Сидим. Молчим.

— И что теперь делать? — спросила я.

— Ничего. Ждать. В восьмидесяти процентах случаев проблемы разрешаются сами. Ты что, не знала?

Я не знала. Я не Эва, всего лишь Малина. Вечно в огорчениях, в переживаниях из-за пустяков. Сидим дальше. Может, телевизор включить?

25.06. Понедельник. Что-то меня разбирает после этих венков. Где это вообще видано? Одиннадцать градусов в июне! У них это называется «парниковый эффект». А вчера? Впрочем, лучше начать с начала. Обескураженные бабушкиным гаданием, мы сидели, бездумно уставясь в экран выключенного телевизора.

— Одолжишь мне какую-нибудь куртку? — нарушила молчание Эва.

Я поплелась к шкафу. Отворила скрипучие дверцы. Изнутри вылетели три моли, вскормленные моими свитерами. Уж ежели не везет, так во всем.

— Какую? Синтетическую или джинсовую?

— А чего-нибудь посолидней нету? Я, пока ехала к тебе, промерзла до костей. Сомневаюсь, чтобы на улице внезапно потеплело.

Я извлекла два пуховика и толстые зимние шарфы.

— Вечно у тебя крайности. Никогда не можешь найти что-то промежуточное…

— Ты брюзжишь, словно мы супруги с двадцатилетним стажем, — заметила я.

— Я расстроилась. — Эва начала сосать большой палец. — Это гадание…

— А думаешь, я нет? Институт — единственное место, где у меня хоть какие-то успехи. С работой завал, с любовью крах. Везде одни поражения. И тут я узнаю, что будут сложности с защитой.

— Ну что может произойти? — Эва попыталась преуменьшить проблему.

— Да что угодно. Знаешь, как на защитах заваливают? Невразумительные вопросы, ехидные замечания. Дурдом. В прошлом году завалили шестерых из сорока. Нет, надо переносить срок, — приняла я решение.

— Интересно, когда я буду защищаться? — задумалась Эва. — Ладно, к черту печали. Сегодня все-таки светоянская ночь.

Ночь волшебства и веселья

Вышли мы около девяти вечера. В самый раз, чтобы доехать до Вислы и успеть ввинтиться в толпу, прежде чем начнется фейерверк. Фейерверк — одна из немногих вещей, приводящих меня в состояние эйфории. Больше всего я люблю золотистые зонтики, из которых прямо над головой вырастают следующие, а потом еще и еще. Все вокруг рукоплещут и визжат от восторга. Но не в этот раз. Во-первых, потому что дождь. Мы выглядели как множество мокрых куриц, которые не могут дождаться возвращения в курятник. А второе — это воздушный шарик. Белый в цветочек. Не сказать, что очень большой, но достаточный, чтобы закрыть мне все поле зрения. На небе вырастали огромные золотистые цветы, но я видела только белый шарик. Кому и на кой понадобился этот шарик? Я пыталась сдвинуться в сторону, однако безрезультатно. Огромное стадо мокрых куриц оставалось незыблемым. Может, голову повернуть? О, вижу кусочек. Осколки от огромного серебряного блюда, которое именно сейчас разбилось на фоне туч. Несколько жалких искорок. Сейчас я что-нибудь сделаю, больше я не выдержу. Но что? Нет, кричать не стану. Так я только помешаю другим. Я стала нервно притоптывать ногой. Может, владелец шарика (это явно мужчина) догадается и возьмет его под мышку. Попробую телепатически передать ему: «Ты, с шариком! Ты мне все закрываешь. Возьми его под мышку! Возьми!!!» Никакого результата. Попробую еще наклонить голову. Тоже никакого, зато сосед бросил на меня недовольный взгляд. Я прямо-таки услышала: «Куда ты лезешь со своей головой?» Внезапно все стало меня злить — и эта ноябрьская погода, и бабушкино гадание, и сосед, недовольно глянувший на меня, и отвратный запах промокшей толпы. Но больше всего шарик. Сейчас что-то произойдет.

— Слушайте, да уберите вы этот шарик! — услышала я откуда-то спереди.

— А лучше всего отпустите его на свободу! — крикнул кто-то сбоку.

— Вот стоит такой и всем закрывает, — донеслось слева.

Шарик мгновенно исчез. Вокруг прозвучал глубокий коллективный вздох облегчения. И в этот момент на небе расцвел красно-золотой зонтик. Он раскрылся. И погас. Конец представления.

— Что поделать, Данка, отыграемся в Новый год, — произнес мужчина передо мной.

— А ты не мог сказать? Не мог? — нудила особа в розовом плаще.

— Я думал, он только нам мешает, — оправдывался муж.

Толпа покидала берег Вислы. Люди шлепали по грязи, и она разлеталась в стороны, задевали друг друга мокрыми плащами, толкались, наступали друг другу на ноги. Я рванулась вперед, чтобы поскорей убежать от этих кривых лиц, от животов, распирающих синтетические куртки, от запаха жареной колбасы. От острых зонтиков. Кстати, а где мой зонтик? Только сейчас я обратила внимание, что рядом нет Эвы, а вместе с ней и зонтика. А дождь все сильней. Куда она подевалась?

Надо бежать на остановку, спрятаться там под крышей и подождать трамвая. Добежала. Спрячешься, как же. Остановка забита людьми. Что ж, буду ждать рядом. Промокну, схвачу воспаление легких, уйду из жизни в расцвете лет. Молодая, красивая и не реализовавшая себя. И когда меня не станет, все поймут, как много я значила в их жизни. Я уже не чувствую капель, падающих мне на голову. Наверное, потому, что вымокла до нитки. Как несколько лет назад на ювеналиях. Тогда такой страшный был ливень, но кого это могло напугать? Мы с Эвой были похожи на болотный камыш: джинсы покрыты грязью до самого пупка, в ботинках хлюпает, даже из лифчиков можно было выжимать воду. Вдобавок у меня на джинсовой куртке осталось большущее пятно: налиняло с замшевого рюкзачка. Цена удовольствия. А вот сейчас об удовольствии и говорить смешно. Все из-за этого дурацкого шарика. Хорошо, что хоть дождь прекратился. То есть нет, дождь идет, я вижу это по лужам, но не надо мной. Я подняла голову и увидела большущий зонт.

— А я все думаю, когда ты заметишь, — улыбнулся владелец зонта. Прекрасный Незнакомец!

Я сглотнула слюну и сделала круглые глаза.

— Что ты тут делаешь? — задала я вопрос. Как всегда, чрезвычайно оригинальный.

— Живу, — снова улыбнулся он. — Ну как после ювеналий?

— Потихоньку. Кончаю институт, ищу работу и цель в жизни. А у тебя как?

— Тоже кончаю. Работа есть, но тоже ищу цель в жизни.

Вот так мы поговорили. Стоим.

— Может, пройдемся? — предложил он. — В конце концов, ты живешь всего в четырех остановках.

— А ты откуда знаешь?

— Я отвозил тебя после ювеналий. Ты пригласила меня к себе.

— И?

— Посидели немножко за пивом. Поговорили.

— О чем?

— О цели в жизни. Ты говорила, что ищешь ее. Рассказывала про какого-то подлеца, который сбежал от тебя. А сейчас вернулся и придумывает, будто у него целый корабль с золотом или что-то в этом роде.

— Это разные. Их двое.

— А какой сбежал? Который с золотом?

— Оба сбежали. Один полгода назад. А который с золотом — лет сто или двести. Это мой отец.

— А-а, — протянул он.

Дальше мы шли молча.

— А еще о чем я говорила?

— Что запасные ключи в какой-то лампе. После этого сразу заснула, и я начал обыскивать все лампы. Чувствовал я себя при этом, как взломщик. Наконец нашел. В морском маяке.

— О господи! А я как-то просто обыскалась их. Они при тебе?

— Я их возвратил в День детей. Они снова лежат в маяке.

— Так это ты выключил газ? Ты спас мне жизнь, а я даже не знаю, как тебя зовут. Меня — Малина.

— А я знаю, — сказал Прекрасный Незнакомец.

— А тебя как?

Наверно, Марцин или Петрек, или… Эмек. Эмек?

— Эмануэль, — сказал Прекрасный, но уже не незнакомец, — а друзья зовут меня Эмек.

25.06. До сих пор не могу прийти в себя.

— Он проводил тебя, а после этого взял и ушел, а ты ничего? — Иола не могла скрыть возмущения.

— Я сказала ему «пока».

— Человек спасает тебе жизнь, укрывает зонтиком, отвозит в такси. Выглядит как Райан Филипп, а ты ему говоришь всего лишь «пока»?

— А что она могла ему сказать? — вступилась за меня Эва. — Я люблю тебя? Ты — моя вторая половинка?

— Вот уж что нет, то нет, — категорически заявила я. — Я сама по себе законченное целое. Самодостаточное.

— Да? Ну тогда попробуй одна станцевать румбу, — сказала Иола. — Вот простофиля.

Простофиля? Но у меня ведь к нему нет никаких чувств. Я даже не думаю о нем.

27.06. Нет, думаю. Уже два дня. Я полагала, что он позвонит.

— Только не воображай, будто это любовь, — предупредила я Эву. — Просто я думаю. Работает только голова, а не сердечко.

— У тебя есть его координаты? Номер телефона, емелька? — спросила Эва.

— У него есть мои. А потом, зачем мне его координаты? Я не влюблена и не ищу любви. Я настроена на карьеру. Кстати, относительно карьеры: я получила ответ на предложение.

— И что?

— Меня внесли в банк данных.

— То есть для попки кепка. Я внесена, наверно, в сотню таких банков, и в течение двух лет ни одного предложения.

— Как это в сотню? — удивилась я. — Ты же никогда не искала работу.

— Просто я никогда об этом не говорила.

— А я ведь тебе обо всем рассказываю. Ты действовала у меня за спиной.

— У тебя за спиной? — изумилась Эва.

— Ты ничего не говорила мне, потому что, наверно, боялась конкуренции.

— Малина, что ты несешь? Я искала предложения для технологов пищевой промышленности. Тебя туда не приняли бы.

— Почему? — рассердилась я. — Я недостаточно хороша для них? У меня слишком низкие оценки в дипломе?

— У тебя нет соответствующего образования. На фабрике йогуртов никого не интересует, что ты любишь есть и разбираешься во вкусе молочных продуктов. Нужна бумажка.

— Я не верю, что ты искала только на фабрике йогуртов.

— Разумеется, нет. Я написала на три пивоваренных, на два сахарных завода и на фабрику газированных напитков. Исключением были только мясоперерабатывающие — по известным причинам.

— Ну понятно, — не слишком уверенно произнесла я. Мне стало стыдно за этот приступ подозрительности. — Но ты могла бы сказать мне. Я же тебе всегда все рассказываю.

— Малина, я тоже. Я ведь рассказала тебе о Томеке. Только тебе одной.

— Но я не знала, что ты выслала сто заявлений насчет работы.

— Так это пустяки. Однажды я сказала тебе, но ты даже не промолвила «ага».

— Не помню. Когда это было?

— В прошлом году. Во время летней сессии.

— Наверно, я была чем-то взволнована или расстроена.

— Ты вечно чем-то взволнована или расстроена, — заметила без всякого ехидства Эва. — С тобой вечно что-то случается. Рафал уходит, возвращается отец, мама ищет спутника жизни, Губка не то прописывает, Ирек грубит, потому что ему грозит двойка. Сама видишь.

— Ну, а в кафешке, за пивом?

Эва с жалостью посмотрела на меня. И совершенно справедливо. Кому охота в пивной слушать про рассылку резюме? Ну, может, Иоле. Я почувствовала себя полной свинюхой. Я с каждым пустяком несусь к Эве, а она в одиночку борется с жизненными трудностями.

— Да успокойся ты, Малина, — урезонила она меня. — Мои поиски работы тебя занимают больше, чем меня саму.

— А на что ты будешь жить?

— Пока я даю уроки, на этой неделе последние перед каникулами.

— А дальше?

— Может, ты переедешь ко мне? Сэкономишь четыре сотни.

— А ты?

— Буду платить половину того, что сейчас. Как-никак лишних сто злотых в кармане останется.

— Ты это серьезно?

— Я уже давно собиралась предложить тебе.

— А если у тебя пойдет на лад с Томском?

Эва вдруг как-то погасла. Видимо, результат гадания.

— Как у вас идут дела?

— Да никак, — передернула она плечами. — Завтра у нас последнее занятие по химии. Вот и все.

— Ты его любишь? — Дурацкий вопрос. — Тогда борись.

— Но не могу же я его соблазнять. Это было бы неэтично.

— И что ты собираешься делать?

— Подожду развития событий.

— А если развития не будет?

— Что ж, это тоже какое-то решение.

Может, она права. Может, не стоит бороться с судьбой? Возможно, главное в жизни — принимать все, что она нам несет.

Вот только я так не могу.

28.06. Уф-ф, сегодня удалось сделать два дела. Во-первых, договорилась с хозяином квартиры. Сказала ему, что через месяц съезжаю. Раз уж Эва хочет меня приютить.

— Без проблем, — улыбнулся он. — Найдите кого-нибудь вместо себя — и порядочек. Я на все согласный. Лишь бы счета сходились.

Впереди у меня целый месяц. Найду.

А второе дело — перенос защиты на сентябрь. Руководитель, прочитав мое заявление, заканючил:

— Пани Малина, и это за неделю до защиты? У меня на сентябрь были серьезные планы.

Как же, знаем: три недели поваляться на пляже на Канарах.

— Я, разумеется, могу и сейчас, но гадалка мне не советует.

— И вы, образованный человек, верите в гадалок?

— А почему я не должна верить? Гадалка — это не единорог, не гном.

— Ну, если вы еще скажете, что верите в единорогов, то окончательно сразите меня.

— А потом, — не отступала я, — это не какая-нибудь первая попавшаяся гадалка, а моя бабушка.

— О, тогда это все в корне меняет, — не без ехидства заметил руководитель. С минуту он смотрел на мое заявление. — И что интересного сказала вам на этот раз ваша бабушка-гадалка?

— Что я должна перенести срок защиты, иначе кто-то умрет, — соврала я.

— Кто-то из вашей семьи?

— Нет, в казенном доме, то есть в институте. Умрет в дальней поездке.

— А какие-нибудь подробности она сообщила?

— Только то, что у него темные волосы и ему грозит внезапная смерть далеко от дома. На острове. Поздним летом.

— Действительно, лучше не рисковать. — И руководитель быстро начертал «согласен». — За себя я не беспокоюсь. Я думаю о безопасности других, моих коллег, преподавателей, докторов.

— Разумеется, — закивала я. — Я была уверена, что пан профессор проявит понимание.

— В таком случае, коллега Малина, будущий магистр, до встречи в сентябре.

2.07. Пришла с очередной идиотской встречи насчет работы. Я отыскала объявление, что фирма ищет переводчиков с английского. Встреча ровно в двенадцать. Я едва успела отпечатать CV. Запыхавшись, вбежала в зал. Там собралось чуть меньше двух десятков человек. Сидим, недоверчиво поглядываем по сторонам. Интересно, кому повезет? Ровно в двенадцать в зал вошла высокая блондинка. Обвела нас начальственным взором. Многозначительно кашлянула, дабы прекратились перешептывания, и объявила:

— Приветствую всех собравшихся. К сожалению, наше предложение уже неактуально. На вчерашнем кастинге мы отобрали двух переводчиков. Но — попрошу тишины — мы предлагаем вам работу не менее и даже более привлекательную. А именно продажу эксклюзивного отдыха для состоятельных жителей этого города.

— Обычная вербовка клиентов? — поморщилась девушка, сидящая у окна.

— Не вполне так. Продажа. Приглашаю всех в TV-зал. А вас благодарю, — обратилась блондинка к той девушке. — Наши ассистенты должны иметь высокий класс.

— Как я понимаю, подобный вашему, — улыбнулась девушка и вышла из зала. За ней последовали две ее подруги.

— Очень хорошо, — заметила блондинка. — Такие здесь не нужны. Кто-нибудь еще желает покинуть этот офис? О'кей. В таком случае пройдемте в TV-зал.

Мы втиснулись в небольшую темную комнатку. Блондинка включила видик и пообещала вернуться через час. Мы остались одни. На экране появилась надпись «Добро пожаловать в рай!». Фон — большой бассейн, а в центре сорокалетний лысоватый мужичина, развалившийся на прозрачном матраце. Он допил коктейль, страшно шумно его всасывая, и начал рассказ. С первых же слов его заглушил диктор.

«Вы мечтали об отдыхе в настоящем раю? — читал диктор. — О финиковой пальме, небывалых коктейлях и длинноногих сексапильных девушках в бикини?»

Мы увидели трех смеющихся и виляющих задами шлюшек.

«Мечтали об отдыхе у океана, о дансинге в фантастических ночных клубах? Это все может быть твоим. Так долго, сколько тебе потребуется. На пять, восемь и даже на десяток лет. Это факт! Гарантируется только в «Fun Holidays». Только у нас и только сейчас. Если ты закажешь бунгало в раю сейчас, получишь десятипроцентную скидку».

Потом на экране появилась топорная золотая надпись «Счастливые перемены». Надпись исчезла, и мы узрели счастливцев, которые соблазнились чудесным предложением «Fun Holidays». Каждый из них, стоя в бассейне, деревянным голосом диктора рассказывал, как здорово изменилась его жизнь, после того как он снял бунгало в раю. Сильней всего она изменилась у тех, кто снял его сразу и минимум на «десяток лет».

«Благодаря «Fun Holidays» я познакомилась с моим третьим мужем. Он безумно мечтал о поездке на острова, а я могла реально ему это дать. Спасибо тебе, «Fun Holidays»!»

«Я снял бунгало, а на другой день выиграл десять тысяч долларов. Моя жена Дженни говорит, что это просто фантастика».

«Я ни разу не выезжал за границы штата. Благодаря «Fun Holidays» я смог посетить волшебные южные страны. Теперь я знаю, что Марокко находится не в Европе».

«Когда я сняла бунгало в Мексике, то решила все изменить. Я сделала пластическую операцию, и теперь у меня сексуальные груди. Посмотри сам! Если бы не «Fun Holidays», я оставалась бы плоской и несчастной. А благодаря Клубу я сексуально привлекательна, и мне уже не нужны надувные протезы. Они всплывали!»

После того как мы познакомились со всеми героями «Счастливых перемен», появилась очередная надпись: «И ты можешь. Как это сделать?». На экране мы увидели офис, а в нем стояли пляжные зонтики. Под каждым сидел человек в гавайской рубашке и шортах, который, экспрессивно жестикулируя, уговаривал сделать покупку. Гидом по офису служил мужчина лет шестидесяти с шапкой седых волос, сполоснутых бельевой синькой, и он нам раскрывал прелести работы в «Fun Holidays». При этом он широко улыбался, растягивая кожу, покрытую дешевым автозагаром, и демонстрируя внушительный фарфоровый жевательный аппарат. А закончив презентацию, он показал на нас пальцем и произнес: «Сделай это! Прямо сейчас! Измени судьбу!»

Конец демонстрации. Несколько минут мы сидели не шевелясь. Не знаю, как других, но меня это потрясло.

— Послушайте, это же стопроцентное жульничество, — объявил какой-то смельчак. — Вчера здесь не было никакого кастинга. Я точно знаю, потому что именно в этом зале я был на лекции. Они на сегодняшний день сняли его, чтобы ловить простаков.

— Абсолютно точно, — поддержала его невысокая блондинка в брюках с проседью. — Я была на подобной встрече два года назад. Тогда искали агентов для телемаркетинга, а фирма называлась «Fantastic Time».

— Это ничего не значит, — вступила шатенка в элегантном жакетике, — кастинг могли провести где угодно. Множество фирм снимает зал только на презентацию.

— Совершенно верно, — поддакнула ее соседка в точно таком же жакетике. — Кроме того, иностранные фирмы часто меняют название, чтобы не платить налоги.

— Что характеризует их не самым лучшим образом, — заметил смельчак.

— К тому же объявление появилось только сегодня, — обратила внимание я. — Как кастинг мог состояться вчера?

— Да не было никакого кастинга, — объяснила блондинка в брюках с проседью. — Им вовсе не нужны переводчики.

— Мы это уже поняли, — отозвались несколько человек.

— А эта крупная фирма, которая якобы ищет новые пути развития, — продолжала блондинка, — всего лишь несколько импортных мошенников. Каждые полгода они меняют название, чтобы скрыться от тех, кого успели надуть. Моя знакомая работала у них агентом. Все каникулы.

— И что она делала? — заинтересовалась соседка шатенки.

— Звонила разным людям, говорила, что они выиграли неделю отдыха под пальмами, а потом приглашала их на беседу.

— Всякий бы соблазнился, — заметил смельчак. — А что потом?

— Если клиент приходил один, его обслуживала буферастая девица в бикини, а если с женой, то презентацией занимался солидный седоватый мужчина в костюме. В обоих случаях лоху сообщали, что выигрыш он получит, только если снимет бамбуковое бунгало с меблировкой минимум на четыре года.

— И сколько стоит это удовольствие? — полюбопытствовал смельчак.

— Удовольствие, скажем, сомнительное, поскольку бунгало смахивает на хижину, наспех построенную утомившимся Робинзоном Крузо. Меблировка соответствует бунгало. Два топчана, крохотная раковина, столик на одну бутылку рома и малюсенький шкафчик. И все это — вместе с выносным сортиром и колонией тараканов, — снятое на четыре года, стоит столько же, сколько новенький дом.

— Это не так уж и дорого, — уверила нас шатенка. — Клиент может там сидеть все лето.

— Вопрос только, кто может? Большинство людей едва могут позволить себе две недели отпуска.

— А что с твоей знакомой? — обратился смельчак к блондинке.

— Ей обещали, что за каждого завербованного она получит комиссионные. Вот она и старалась, названивала. Но ей даже не вернули деньги за телефонные счета. Сказали, что никто не обращался.

— А она не могла подать на них в суд?

— Сейчас все расскажу по порядку. Она сперва разыскала нескольких человек, которым прежде звонила. Они письменно засвидетельствовали, что обращались в клуб «Fantastic Time». Тогда начальница, вот эта самая блондинка, которая приветствовала нас, заявила, что не может заплатить, так как никто из клиентов не согласился. Моя знакомая снова за телефон и стала спрашивать, снял ли кто-нибудь бунгало. Нашлась тройка человек, которые подписали очередное свидетельство. Она пошла с этим в фирму, а фирмы и след простыл. Выплыла она через полгода как «Fantastic Experience». Но мгновенно растворилась, потому что на первую же встречу пришло много обманутых. Агенты с телефонными счетами на несколько сотен злотых, продавцы, которым не выплатили комиссионных, клиенты. Оказалось, что большинство бунгало выглядят как хижина Робинзона после тайфуна. А в некоторых уже кто-то жил. Одним словом, грандиозное мошенничество. Начальница изображала, будто не понимает, так как этот польский язык такой трудный. Она договорилась встретиться с ними на следующий день.

— И, разумеется, только их и видели?

— Разумеется. Фирма перебралась в другой город. Они переждали полтора года, сменили название и для маскировки дали объявление о наборе переводчиков, — объяснила блондинка, вставая с места.

— Я тоже ухожу, — объявил смельчак, — хотя мне страшно хочется высказать им все, что я о них думаю.

— И я с вами, — присоединилась я к ним.

Ушли почти все. Остались только те две в одинаковых жакетиках, жутко довольные тем, что избавились от конкурентов.

Не знаю, радоваться мне или огорчаться. Надо оценить. Итак, плюсы:

Я не позволила обвести себя вокруг пальца.

Перенесла срок защиты.

Временно взяла верх над драконом диеты.

А теперь минусы:

Работы нет (по-прежнему!).

Защита все так же ждет меня (стресс).

Эмек не звонит.

Вроде бы три — три, ничья. Но огорчаться я не перестану. Из-за Эмека.

3.07. После защиты Иолы. Защитилась она на пятерку. Она устроила семейный прием, а сейчас пригласила нас на бокал вина.

— Вам надо прикоснуться к большому свету, — объявила нам она и повела в «Империум».

И вот мы сидим и прикасаемся, а точней, попиваем винцо.

— Как прошел прием по поводу защиты? — поинтересовалась для начала Эва.

— Нормально. Но возникла проблема. Виктор.

Мы навострили уши.

— Мне кажется, он переживает увлечение другой женщиной.

— А с чего тебе так кажется?

— Даже не знаю, хочется ли мне об этом говорить.

— Ну, уж коль начала, заканчивай, а иначе любопытство нас сожрет прежде, чем мы сожрем этот салат за полсотни злотых, — пригрозила я.

— Когда ты заметила, что Виктор тебе изменяет?

— Я не сказала, что он мне изменяет, — поправила Эву Иола. — Я говорила, что он увлечен.

— Ну хорошо, пусть будет увлечен. И когда ты заметила?

— С месяц назад. На дне рождения у друга Виктора. — Иола на миг умолкла. — Он, то есть друг Виктора, сейчас ходит с этакой ухоженной блондинкой. Представляете, стереотип секретарши.

— Ну да, — подхватила Эва, — высокая, на грани анорексии, прямые волосы, бежевое лицо, покрытое ровным слоем штукатурки. Квадратные выразительные очки и жакетик. Казенная улыбка, ограничивающаяся губами, а в равнодушных глазах написано: «Кофе? Чай?».

— Абсолютно точно. Плюс брови в ниточку и контур на ненакрашенных губах, — добавила Иола.

— Секретарша главы фирмы? Это и есть предмет увлечения Виктора? — изумилась я. — Но ты выглядишь в сто раз лучше! Как суперсекретарша суперглавы суперфирмы.

— Да, я знаю, но, возможно, Виктору надоело совершенство? Может, он предпочитает незавершенное произведение?

— А почему ты решила, что у него именно такое предпочтение?

Интересно, что ни одна из нас не подвергла сомнению открытие Иолы. Потому что Иола редко преувеличивает. И не приукрашивает — из-за отсутствия, по мнению Эвы, мелков.

— Сейчас скажу, но сперва вернусь к той вечеринке. Друг Виктора, Марцин, пригласил и меня. Тогда я и познакомилась с Госей.

— Секретаршей?

— Да. Она с Марцином уже месяца три, но я не заметила, чтобы их сжигало пламя страсти.

— Тебя тоже не сжигало, — напомнила я.

— Если будешь прерывать, я никогда не закончу. И вот, значит, сидим мы на этом дне рождения, то есть кто-то сидит, кто-то танцует, кто-то беседует и прихлебывает из бокала, а кто-то…

— …блюет в шкаф. Мы знаем, как выглядят вечеринки.

— На наших вечеринках, — подчеркнула Иола, — все держатся на уровне.

— Когда уже не могут удержаться в вертикальном положении?

Иола с сожалением взглянула на Эву. И замолчала.

— Ну продолжай, — попросила я. — Значит, вы были на дне рождения Марцина.

— И сидели в кухне. Я рядом с Виктором, а напротив Марцин с Госей. Крайне неудобное расположение.

— Почему?

— Во-первых, ты не видишь, на кого смотрит твой партнер. Во-вторых, позиция vis-a-vis провоцирует к обмену взглядами, который может стать толчком к увлечению, — продекламировала Иола. — И еще тогда мне показалось, что Гося слишком активно обволакивает взглядом Виктора.

— Ну, обволакивание взглядом — это еще не конец света, — оценила Эва.

— Потому я и решила, что не буду реагировать.

— А что ты могла бы сделать? — фыркнула Эва. — Вырвать у нее из волос заколки? Только потому, что она посматривает на Виктора?

— Я пришла к таким же выводам, но оставалась собранной и бдительной. Вечеринка закончилась. Прошла неделя, и мы встретили Марцина и Госю в кино. Они затащили нас в паб. На этот раз я уселась напротив Виктора. Я как бы разговаривала с Госей, но в то же время контролировала направление его взглядов.

— И что?

— Он бомбардировал ее взглядами, в течение часа их было брошено ровно пятьдесят семь.

— И о чем это может свидетельствовать? Об измене?

— О заинтересованности, которая зачастую предшествует измене. Но это не все. Сейчас я прочитаю вам данные. — Она полезла в сумку. — Где мой ноутбук? А, вот он. Сейчас отстучим «Виктор». Сами посмотрите.

Мы склонились над экраном. Таблица. Несколько колонок.

— Ничего не понимаю, — объявила я. — Сплошные сокращения.

— Но это же просто, как юбка в клетку, — раздраженно бросила Иола. — Первая колонка — дата наблюдения. Вторая — место встречи. В третью я вписывала имя потенциальной соперницы.

— Сплошные Г., — констатировала Эва.

— Наблюдения связаны с Госькой.

— Давай дальше, — потребовала я.

— Четвертая колонка — количество взглядов в минуту. Следующая — количество улыбок за время встречи. Следующая, шестая, — это дистанция. Знаете формулу привлекательности?

— Надо же. Математики, оказывается, и тут формулу вывели.

— Не математики, а психологи. В этой формуле учитывается количество взглядов, улыбок, дистанция. Чем больше кто-то тебе нравится, тем старательней ты уменьшаешь дистанцию между вами. Ближе садишься. Не избегаешь случайных прикосновений. Проходя мимо, стараешься задеть.

— Запахло половым извращением, — высказала мнение Эва. — Ну как же, переполненный автобус до Новой Гуты и чья-то рука на твоем бедре. Ах, у тебя такого опыта нет? Хорошо, слушаю дальше.

— Седьмая колонка — прочие признаки заинтересованности. Например, «ПГ» означает понижение голоса. Виктор часто понижает голос, когда хочет произвести на кого-нибудь впечатление, понравиться, обаять, очаровать.

— Помню, помню, — бросила я. — Первые полгода ваших отношений он разговаривал таким проникновенным голосом, словно рекламировал «Мальборо».

— Вот, вот, — кивнула Иола. — Вернемся к сокращениям в седьмой колонке… «БВ» означает блестящий взгляд. «РЗ» — расширенные зрачки. Вы ведь знаете, что, когда мы испуганы или очарованы, у нас расширяются зрачки?

Теперь будем знать.

— А как ты это видишь в темном пабе? — поинтересовалась Эва.

— Зрение у меня хорошее, особенно если дело касается Виктора.

Бедный Виктор. Она разложила его на первичные элементы.

— А что значит сокращение «СС»?

— Сглатывание слюны, «ПН» — покачивание ногой, а «ПБП» — посасывание большого пальца. И теперь смотрите. Двадцать третьего июня мы вчетвером отправились в бассейн. Количество взглядов: семьдесят два в минуту. Десять улыбок за два часа. Дистанция всего полметра, тогда как обычно метр семьдесят три. Смотрим дальше. Двадцать пятого июня, совместный вечер в «Бюкляйне». Продолжительность — четыре часа. Количество взглядов: восемьдесят шесть в минуту. Тридцать улыбок. Дистанция — полметра. В самом начале покачивание ногой и сглатывание слюны, что свидетельствует о напряжении. Позже, после двух кружек пива, уменьшение признаков напряжения и одновременно уменьшение дистанции. Зато растет число взглядов и улыбок.

Мы безмолвствовали, потрясенные количеством данных.

— Сами видите. Это за два месяца до свадьбы. И что мне теперь делать? — спросила расстроенная Иола. — Не могу же я спросить его! Остается ждать.

— И главное, сохранять спокойствие, — невинным голосом порекомендовала Эва.

5.07. Мы получили временную работу, разумеется по знакомству. Может быть, не столько работу, сколько информацию о наборе. Требовались «креативные» личности для сочинения рекламы в «Копях». Глава агентства — хороший знакомый Лешека. Он сказал Лешеку, что ищет людей, а тот сразу же дал нам знать. Ну мы и объявились там с самого утра.

— В принципе нам нужны люди с опытом, — сказал он нам, приглядываясь к Эве из-под полуприкрытых век, — ну да ладно. Друзья моих друзей — мои друзья. Завтра в семнадцать явитесь к Борису, нашему гуру. Только помните девиз.

— Мы помним, — заверили мы его. — «Креативность и капелька безумия».

Времени оставалось мало, чуть больше тридцати часов. Надо было приготовиться и выбрать имидж.

— Какой еще имидж? — с недоумением спросила Эва.

— Ты что, не знаешь, какой прикид носят в таких агентствах? Полный улет.

— Я думала, достаточно будет футболки и обычных джинсов.

— Ну да, как будто мы только что из деревни. Полная заскорузлость, как говорит Казик.

— И что ты предлагаешь?

— Вот думаю. Главное — какая-нибудь улетная причесь. Для тебя, — я смотрела на Эву взглядом знатока, — обязательно косички с перьями.

— Да ты знаешь, какая это кропотливая работа? Заплетать придется несколько часов.

— Пусть у тебя об этом не болит голова, — успокоила я ее. — Сядем вечерком перед телевизором и сделаем.

— Я хотела сегодня вечером еще выйти.

— Выпить пивка?

Эва не ответила.

— А ты кем будешь? — сменила она тему.

— Cosmic girl. Сперва сполосну волосы серебристым оттеночным шампунем, а по нему синие полосы. Ресницы и ногти в цвет, белая губная помада.

— А наденем что? — не отставала Эва.

— Ты — обязательно что-то с этническими мотивами. О! Мою блузку в зигзаги. На шею индейскую подвеску с пером. Как дополнение замшевые колокольчики, те, с барахолки. Остается только нарисовать психоделические узоры на попе.

— Это я, я сама! — загорелась Эва. — Страшно люблю малевать психоделические узоры.

— Хорошо, только не испорти мне брюки. Правда, обошлись они мне всего в десять злотых, но я их очень люблю.

— Ладно. А ты что наденешь?

— Что-нибудь космическое. Пошаришь со мной по магазинам?

Шарили мы почти до шести вечера. Я выискала в комиссионном потрясные серебристые сапожки из тонюсенького материала и прямое поблескивающее платье до колен. С учетом стоимости оттеночного шампуня, лака для ногтей (у меня имелся только цвета «неоновая зелень»), серебряной помады и космического кулончика с Сатурном рабочая одежда обошлась в 380 злотых.

— Вначале всем приходится вкладывать деньги, — объясняла я Эве. — Секретарша должна купить жакет, торговый агент — костюм и несколько голубых рубашек.

— Интересно, когда вложения возвратятся?

— Девушка, реклама — это золотая жила. Капуста растет в каждом углу, успевай только шинковать.

— Ну, не знаю, не знаю.

— Ты что, не читала, кто сколько получает? Хороший рекламщик в Варшаве зарабатывает в месяц сто тысяч старыми. А мы с тобой хорошие. Да что я говорю, хорошие. Мы с тобой лучшие!

— Другие об этом тоже знают?

— Над этим-то как раз нам надо будет поработать.

6.07. Сосредоточенные и напряженные, Космическая Дева и Индейская Сексбомба отправились на завоевание мира, а точней сказать, рекламного агентства «Копи».

— Сколько на твоих? — спросила Эва.

— Без пяти пять. Тушь не размазалась?

— Пока держится, с ресниц не осыпается. А как мои перья?

— Тоже держатся. Все сто шестьдесят восемь.

— О'кей.

Дрожащим пальцем я постучала в дверь. Мы услышали «заходите», открыли дверь и вошли. Посреди зала стоял огромный черный стол, за которым сидели люди, все в костюмах. Мужчины в черном. Я покраснела до кончиков синих прядей. К счастью, под слоями серебристой пудры никто этого не увидел. Эва попыталась сбежать, но мне удалось схватить ее за руку.

— Мы к Борису, — пролепетала я.

— Новенькие? — осведомился парень, стриженный ежиком и одетый в джинсы и нормальную футболку.

— Да. Мы по рекомендации пана Кароля.

— Чарльза, — поправил он нас. — Никогда не называйте его Каролем.

— Не будем, — пообещали мы.

— Садитесь вон там, у стенки, — Борис указал на свободные стулья. — Сейчас мы будем обсуждать проект рекламы кухонных ножей фирмы «Blue steel».

Все присутствующие дружно вооружились ручками и листками бумаги.

— Для начала небольшая разминка. С чем у вас ассоциируется слово «сталь»? Может, начнем с тебя? Как тебя зовут?

— Малина. Ну, сталь у меня ассоциируется с металлургическим комбинатом.

— Комбинат «Стальная Воля», — бросил кто-то. Несколько человек захихикали.

— Пусть будет. А ты, индейская девушка? Как твое имя?

— Эва. Сталь у меня ассоциируется со свистом.

— Со свистом? — удивился Борис.

— Который издает меч самурая.

— Неплохо. — Борис записал в таблицу «сталь = самурай». — С чем еще?

— С холодом, сталь холодная, — предложил парень слева.

— С голубизной, — вякнула я. А почему бы и нет?

— С акулой, потому что она серая, острая, хищная.

— С хирургом. Из-за скальпеля.

— Хорошо. — Борис записывал очередные предложения. — Пока хватит. Завтра каждый принесет по три проекта телевизионных спотов. Группа, на которую ориентирована реклама, женщины среднего возраста, любительницы готовить. Остальные данные вы получите. Переходим к рекламе греческого масла «Акрополь». Прошу ассоциации.

— К маслу? Общие, не входя в детали?

— Угу. — Борис встал перед доской.

— Масло — это солнце, — бросила девушка, сидящая рядом со мной.

— Энергия.

— Капля, набухшая витаминами, — решилась я.

— Лето и греческая таверна.

— Виноградная лоза.

— Амфора.

— Сатир, преследующий нимфу.

— Вы ищете ассоциации с маслом или с вином? — сделал замечание Борис.

— Масло нам дает олива, а она миролюбива.

— Что наверх всегда всплывает? Масло! — объявил кто-то.

— Хорошо. Заканчиваем наш брейншторминг. На завтра по два проекта или по нескольку слоганов. Напоминаю наш девиз.

— Креативность и капелька безумия, — хором рявкнули мы.

Конец работы. А точней, начало. Пять идей к восьми утра. И ни слова о вознаграждении.

7.07. Когда мы пришли, еще не было восьми. На этот раз в джинсах и вульгарных футболках. Правда, Эва оставила косички.

— Слишком много я в них труда вложила, — объяснила она.

— А если по правде?

— Не было у меня уже сил их расплетать.

Мы сели там же, где и вчера. Сидим, ждем. Ровно в восемь явились остальные.

— Извините, но это мое место, — обратился ко мне какой-то обсосок.

— А где это написано?

— Нигде, но это все знают.

— А я вот не знаю.

— Ты, наверно, новенькая? Можешь сесть около компьютера.

— И с места не стронусь, — решительно объявила я.

— Я пошел к Борису, — попытался он взять меня на испуг.

— Лучше сходи в читальню и попроси какую-нибудь книжку о хороших манерах, — порекомендовала ему Эва.

— Я книжек не читаю, — похвастался обсосок. — Жалко времени.

— Что видно, слышно и чувствуется, — заметила я.

В этот момент раздалось многозначительное покашливание. Мы обратили взгляды на Бориса.

— Милые дамы слева, я могу начать?

Это к нам.

— Извините, — пробормотала Эва.

— Вчера все получили домашнее задание. Прошу достать тексты.

Все одновременно полезли в папки.

— Начнем с масла. Кто первый?

— Можно я? — отозвался незаметный блондинчик. Он откашлялся и начал читать: — «Акрополь» — это чудо-масло, в нем разных витаминов масса; «Акрополь» — масло золотистое, для нёба наслажденье чистое; Масло «Акрополь» — мотай на ус — это чистой энергии вкус; Масло, как Греция, жаркое, в нем летнее солнце яркое.

Наконец он закончил. Эва толкнула меня локтем. Краем глаза я заметила, что она с трудом сдерживает смех. Я не выдержала и прыснула, а следом за мной она. Смеялись мы не больше пяти секунд.

— Вы услышали что-нибудь смешное? — поразительно холодно осведомился Борис.

— В общем-то нет, — ответила Эва.

— В общем? — угрожающим тоном переспросил Борис. — Что ж, я с удовольствием послушал бы, что две наши новые коллеги приготовили для сегодняшней презентации. Попрошу тишины. Послушаем несколько слоганов авторства Эвы.

— У меня нет слоганов, — сообщила Эва. — Я подготовила общие замыслы для спота.

— Ну что ж, слушаем.

— Первый. Маленькая греческая хижина на обрывистом берегу, в ней умирает старик. К нему торопится священник. Запыхавшийся, он прибегает и обнаруживает, что забыл взять елей для соборования. Подходит молодая девушка и подает ему бутылку «Акрополя». Священник колеблется, спрашивает: «Девственно?» (то есть первого ли отжима). Девушка краснеет и кивает. Священник совершает помазание старика, и тот совершенно неожиданно оживает.

Эва смолкла, ожидая реакции. Однако таковой не было.

— Второй замысел рассказывать?

— Нет, нет, вполне достаточно, — сказал Борис. — Вернемся к слоганам Пшемека. Какой из них вам нравится больше?

— Думаю, последний, — взял слово обсосок. — Он сразу вызывает ассоциации с летом в Греции. Клиент, услышав слоган, расслабляется, думает об отпуске, об отдыхе, ему хочется…

— А я считаю, — прервал его Борис, — что лучше всего первый.

— Совершенно верно, — согласился обсосок, — простой, понятный для среднестатистической домашней хозяйки. И что важно, он напоминает о целебных свойствах масла. Современный потребитель ищет полезные продукты.

— Кто еще приготовил рекламные слоганы?

— У меня есть несколько, — объявил обсосок, — только не знаю, так ли они хороши, как слоганы Пшемека.

— Хорошо, читай.

Обсосок раскрыл папку и извлек два листа, записанных мелким-мелким почерком.

— Я сочинил чуть больше, чтобы было из чего выбирать, — начал он извиняющимся голосом.

— Прочитай первые пять, а остальные я просмотрю дома.

— Из Греции масло попробуй и не забудешь до гроба; Добавишь «Акрополь» в салат и будешь ты безмерно рад; Ешь «Акрополь», масло золотое, и не расстанется здоровье с тобою; «Акрополь» — солнце в бутылке; «Акрополь» первого отжима — не проходите мимо; «Акрополь» не забудь купить — и будешь долго-долго жить.

— О'кей, достаточно, — прервал его Борис. — Неплохо. Я подумаю, что из этого представить клиентам. Остальные предложения кладите в папку. А сейчас переходим к кожам.

— Может быть, я начну? — опять выскочил обсосок. — Я подготовил двенадцать сценариев.

— Достаточно, если представишь два, самое большее три.

— Хорошо, три. — Обсосок снял очки, сделал глубокий вдох и принялся выбрасывать из себя фразы со скоростью заводского конвейера: — Первый вариант. Воскресный вечер. Хозяйка дома готовит ужин для мужа. Увы, она запаздывает, так как у нее проблемы с тупыми ножами. Она нарезала уже две буханки хлеба, но каждый ломоть или слишком толстый, или с дырками. В отчаянии она пытается снова и снова, а тем временем муж зевает перед телевизором и все чаще посматривает на часы. Наконец он не выдерживает и уходит в ресторан, где встречает красивую соседку. Хозяйка дома остается одна, потерпев крушение из-за тупых ножей. Появляется надпись: ««Blue steel» — твой домашний защитник».

— Ну и пошлятина, — шепнула мне Эва.

— Я слышу, — сообщил ей Борис. — У тебя есть другая идея?

— Разумеется. И знаешь, почему другая?

— С радостью узнаю, — улыбнулся Борис. Язвительно.

— Потому что я единственная руководствовалась девизом ваших «копей замыслов». Хочешь услышать? Ну, держите шляпы, потому что, как говорил Воннегут, мы можем приземлиться за милю отсюда. Итак, ночь. Черный силуэт с большущим мешком на спине. Он заходит в ванную и захлопывает дверь. Слышно, как там он что-то режет, пилит, рубит. Через минуту он выходит, неся два чемодана. Появляется надпись: ««Blue steel» — для истинных профессионалов».

Эва закончила. Воцарилась гробовая тишина.

— В нашем девизе упоминается капля безумия, — напомнил Борис. — Одна.

— Судя по оценке замыслов, какая-то очень маленькая капля. Я бы сказала, меньше мушиной какашки, — парировала Эва. — Очевидно, у нас разные представления о безумии.

До самого конца мы не произнесли больше ни слова.

* * *

— Нет, я не могу, — взорвалась Иола, выслушав наш отчет о втором рабочем дне. — Как будто вы не знаете, какие проходят идеи! Вы что, телевизор не смотрите? Не видели реклам стиральных порошков, маргарина?

— Я думала, что в «Копях» ставка на оригинальность.

— Ставка на результативность. А результативность — это затертые схемы, стереотипы. Поскольку реклама должна воздействовать на широкие массы, а широкие массы, сами понимаете…

— Люди не такие уж глупые. Не верю, — разнервничалась Эва. — В жизни не поверю, что глупая реклама маргарина на кого-нибудь действует.

— По мнению специалистов, действует, — напомнила Иола.

— Но даже если не подействует, со временем пробивает дорогу в сознание массового потребителя, — сообщила я то, что нам говорили на занятиях по рекламе.

— Правильно. Потребитель хотел бы что-то получше, ну а если нету? Он привыкает к поэтике информации.

— О какой поэтике тут может идти речь? — Эва схватилась за голову.

— Массы всегда получают ту поэтику, какую заслуживают, — философски заметила Иола.

— И невозможно это изменить, как-то с этим бороться?

— Попробуй. С удовольствием посмотрю, что у тебя получится.

9.07. Сегодня очередной рабочий день. Иола считает, что для нас он последний.

— Вас и так долго держали, — добавила она в утешение нам.

Посмотрим. Надо было подготовить предложения для спота рекламы шоколадной пенки «Чоклита».

— Прежде чем перейти к мозговому штурму, быстрая презентация предложений. Ну, кто первый? Может, для разнообразия…

— Я с удовольствием представлю свои идеи, — прервал Бориса обсосок. — Я подготовил тридцать слоганов и десять сценариев. Начну со слоганов: «Чоклитой» наешься-напьешься досыта; «Чоклита» — шоколадное головокружение; Шоколадная пена — вкусно, полезно и ценно; С «Чоклитой» шоколадные мечты в одно мгновение исполнишь ты; Чашка, полная пышной пенки, для Пётруся и Хеленки.

— Прекрасно. Благодарю, старина. Наверное, что-нибудь отберем. Клиенту понравится. А как наши бешеные коровки? Поразят они нас какой-нибудь идеей? Это я вас имею в виду, да, да, — обратился к нам Борис. — С удовольствием послушаю, что выдали ваши креативные мозги. Кто первая?

Я сжалась. Эва раскрыла папку.

— Сегодня я старалась не забывать рекомендацию насчет дозирования безумства. Здесь его совсем малюсенькая капелька. Итак, сперва слышны шаги по коридору. Где-то далеко противные звуки — крики, детский плач, собака воет и так далее. Слышим скрежет ключа в замке. Дверь открывается, и только теперь мы видим героиню, верней, одни ее руки, которые держат пачку «Чоклиты». Женщина закрывает дверь, звуки мгновенно стихают. Она кладет пачку на стол. Никакой музыки, только быстрый стук сердца. Женщина нервным движением достает пакетик с шоколадом, поворачивается и включает чайник. Нетерпеливо разрывает пакетик и высыпает содержимое в кружку. Слышно, как сердце бьется еще быстрей. Она заливает шоколад водой. Размешивает. Слышно, как она громко сглатывает слюну. Камера наезжает на полные, сексапильные губы, выкрашенные шоколадного цвета помадой. Женщина облизывает их и поднимает кружку. Отпивает глоток. Ритм сердца замедляется, теперь оно бьется не учащенно, спокойно. И это все.

— А второе предложение.

— Больше нету.

— Гжесек придумал десять сценариев, а ты только один?

— Ты считаешь, что их нужно валять без конца и краю в надежде, что количество перейдет в качество? — вызывающим тоном поинтересовалась Эва.

— Если у тебя больше ничего нет, можешь идти, я тебя не держу, — бросил Борис.

Эва встала. Я тоже. Это был наш последний рабочий день в «Копях».

13.07. Начало июльского дня. А я включила печку, потому что чувствую, как меня ломает простуда.

— Я уж думала, что разделю судьбу мужа королевы Виктории, — изрекла Эва откуда-то из-под одеяла.

— А что с ним было?

— Умер от тифа, потому что во дворце не спешили затопить печи. Так, по крайней мере, сообщает Бидуэл. Когда же Виктория наконец велела начать топить, было уже поздно. Иола, а ты чего плачешь?

Я взглянула на Иолу. Она вытирала щеки бумажным платком.

— Иоланта, что случилось?

— Это из-за Виктора?

Иола кивнула.

— Не хотела вас нагружать, потому что у вас и так куча проблем. И рекламное агентство, и отсутствие парней, да и вообще. Но когда Эва помянула Викторию, во мне что-то надломилось.

— Так все плохо? — Я уже начала нервничать. В Иоле не часто что-нибудь надламывается. А если по правде, так это в первый раз.

— Виктор ушел от меня. Это произошло вчера вечером. Он откровенно мне во всем признался. И даже не попросил вернуть обручальное кольцо.

— Так что же, свадьба расстроилась? — спросила я.

— А ты видишь другой вариант? — разозлилась Иола. — Он уже почти месяц встречается с Госей.

— С той секретаршей? — удостоверилась Эва. — А как же кредит? И что с платьем, цветами и всем остальным?

— Может, у тебя их Гося купит?

— Малина! — рявкнула Эва.

— Да я только пошутила. Чтобы настроение поднять.

Иола отреагировала на мою попытку поднять настроение тем, что схватила новый платок.

— Так что же с затратами? — повторила вопрос Эва.

— Виктор обещал, что возместит все расходы. Такой вот он человек.

— Какой? — возмутилась Эва. — Это совершенно естественно, что он отвечает за последствия. Кто должен платить? Твои родители? Достаточно, что ты их втравила в кредит.

— Ты хочешь этим подбодрить меня? — поинтересовалась Иола.

— Нет. Просто констатирую факт. Ничего особенного Виктор не совершает. Он всего лишь несет ответственность за свой поступок.

— А ты назови мне кого-нибудь еще, кто согласился бы ее нести. Нет, назови! — крикнула Иола. — Рафал даже не поинтересовался у Малины, как она чувствует себя после разрыва. Он только приперся забрать кольцо. Петрек попросту выставил чемоданы Анки за дверь. Ей пришлось ночевать у меня. А твой Анджей сообщил тебе о разрыве по телефону, так как боялся, что ты устроишь сцену. Такой он впечатлительный. И только Виктор повел себя достойно.

— То есть как? — поинтересовалась я. — Что именно он тебе сказал?

— Он пришел вчера около половины восьмого, — начала рассказ Иола. — Да, как раз перед новостями. Принес цветы.

— Выпендрежник, — заметила Эва.

— Принес цветы, — повторила с ударением Иола, — сказал, что нам нужно серьезно поговорить. Я сразу почувствовала: что-то не так, но заставила себя сохранять спокойствие. Сделала чай, принесла пирог.

— Домашняя атмосфера, — определила Эва.

— Виктор съел два куска, а потом перешел к сути дела. Он признался, что уже месяц как встречается с Госькой. Он влюблен в нее, по крайней мере так ему кажется. Сказал, что это сильней его и что наконец он понял…

— …что такое настоящая жизнь, — договорила Эва. — Это как дуновение свежего ветра над широким весенним лугом.

— Именно эти слова он и произнес, — удивилась Иола.

— А он случайно не вспоминал про кровь, струящуюся у него в жилах?

— Вспоминал, а под конец сказал, что в этой ситуации нашу свадьбу надо отменить.

— А ты?

— Сказала, чтобы он не принимал поспешных решений. Я страдаю от его измены, но это не причина для разрыва помолвки. Мы уже несколько лет вместе, хорошо знаем друг друга, подходим друг другу, и жалко все это уничтожить из-за какой-то интрижки.

— Господи, Иола, — покачала головой Эва — а где твое достоинство?

— Достоинство красиво смотрится в мексиканских телесериалах. В жизни полезней прагматизм.

— У Виктора явно иное мнение на этот счет.

Иола кивнула и снова пустила слезу.

— Он сказал, что был со мной, потому что думал, будто уже никогда не влюбится. Он смирился с тем, что в жизни его больше ничего не ждет. Сделал ставку на стабильность и спокойствие. Но когда он встретил Госю…

— …его заледеневшее сердце словно оттаяло?

— Эва, откуда ты все знаешь?

— Это моя большая тайна. Когда-нибудь я вам ее открою.

Наступила тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Иолы.

— Жаль, что все выяснилось только сейчас, — прошептала Эва, потирая, словно она была чем-то обеспокоена, лоб.

— Жаль, что это вообще выяснилось, — вздохнула Иола.

— Что ты теперь будешь делать? — спросила я.

— Не знаю. Я в полной растерянности. Пытаюсь найти какое-нибудь объяснение. В чем моя вина? Что я сделала не так? И почему я это заслужила?

— Ты говоришь прямо как некоторые раковые больные, — фыркнула Эва. — Дело в том, что просто такое иногда случается. Кто-то попадает под трамвай, кто-то выигрывает в лотерею. И в этом ни вины, ни заслуги.

— Не верю. Должна быть какая-то причина. Впрочем, я уже ничего не понимаю. Может, это произошло потому, что я с вами дружу? — Мы ошалело уставились на Иолу, и она объяснила: — Может быть, ваше невезение заразно. Вы же слышали, что существуют люди — носители отрицательной энергии. Они приносят несчастье и себе, и другим.

— Иола, у меня нет слов. Ты веришь в подобную чушь?

— Нет, я всего лишь рассуждаю. Я просто не могу понять. Я стараюсь. Никому ничего плохого не делаю. Почему мне не везет? Должно же быть какое-то объяснение.

— Может, ты слишком усердно ухаживала за ним?

— Я пыталась сохранять разумные пропорции. Домашняя атмосфера и щепотка тревожащей женственности.

Я внимательней присмотрелась к Иоле. Что она подразумевает под этой щепоткой?

— И в чем выражалась эта щепотка?

— Ну… — Иола покраснела. — Иногда я ходила без лифчика. И… на бедре я вытатуировала розу. Специально для него.

— Капля безумия, — констатировала Эва.

— Не слишком, надеюсь, большая? — встревожилась Иола.

— Нет, нет, в самый раз, чтобы работать в «Копях».

15.07. Продолжается акция утешения Иолы. Кроме того, мы ищем работу и жильцов вместо меня. То есть подумываем о том, что надо бы поискать. Но из-за Иолы ни на что нет времени. А я начинаю задумываться над теорией невезения. Может, и вправду, держась вместе, троицей, мы вырабатываем очень много отрицательной энергии? Что-то в этом есть.

17.07. — Слушай, Малина, не хочешь сходить со мной к гадалке?

И кто это говорит? Свежеиспеченная выпускница психфака.

— Можно. А когда?

— Сейчас. Я договорилась с гадалкой. Можем все втроем.

— Отлично, сейчас позвоню Эве.

* * *

Спустя час.

— Здравствуйте. Мы к Кассандре. К гадалке.

— Истолковательнице будущего, — поправила меня Кассандра, невзрачная худощавая женщина средних лет. — Входите.

Мы вошли в комнату, заваленную безделушками чуть ли не до самого потолка. Прямо как у бабушки. Неужто у всех гадалок такая свалка?

— Садитесь здесь, рядышком, — указала она нам на диван, заваленный вышитыми подушками, спящими кошками и плюшевыми медведями. — Хотя нет. Я улавливаю отрицательную вибрацию, когда вы сидите вместе.

Пожалуй, Иола была права! Вопрос только, кто из нас излучает это гадство? А вдруг я?

— Оплата вперед, — сообщила нам Кассандра, облачаясь для создания атмосферы в широкое кимоно, усеянное серебряными звездами. — В сумме девяносто злотых.

— Никаких скидок не предусмотрено? — отважилась спросить Иола.

— Вы не в гипермаркете. Это серьезная работа, обретающая особую сложность, оттого что вы втроем. Нужно сосредоточиться, чтобы из шума противоречивых данных выловить нужную информацию. Тем паче что истолковывать будущее я буду всем трем одновременно.

— Кто тут говорил про гипермаркет? — вмешалась Эва. — Мы платим по тридцать злотых и требуем индивидуального гадания.

— Коллективное гадание гораздо труднее, — объяснила гадалка, спокойно закуривая сигарету.

— Ля-ля-ля, — пробормотала Эва.

— Я ощущаю в тебе много отрицательной энергии.

— А вы не могли бы развить эту тему? — оживилась Иола, явно обрадованная тем, что нашла причину своих несчастий.

— Да что тут развивать. — Кассандра пыхнула в нас дымом. — Все просто. Негативная энергия, большое внутреннее напряжение. Ну все, за дело. Пусть каждая из вас скажет, что у нее за проблема.

— А я думала, что это скажут карты, — удивилась я.

— Скажут, но я хочу удостовериться. Начнем с блондинки.

— Я одинока, до недавнего времени у меня была несчастная любовь, и у меня нет работы.

— А ты, черненькая?

— Я одинока, несчастливо влюблена и не имею работы.

— Ясно, а теперь ты, — обратилась Кассандра к Иоле.

— Одинока, несчастливо влюблена и тоже без работы.

— Ну, все ясно. Ты — дама червей, ты — дама пик, а ты — бубен.

— Но у меня каштановые волосы, — возразила Иола.

— Это сейчас. А скоро ты перекрасишься в блондинку. Ладно, что мы тут видим? Несчастная любовь, жажда верной любви, разбитые сердца и проблемы с работой.

— Это мы и сами знаем, — шепнула Эва.

— Не прерывать! Одна из вас очень сильно страдает. Рассталась с мужчиной и ужасно это переживает.

— Это я! — крикнула Иола.

— Я как раз собиралась сказать. Бубновая дама. Он бросил тебя и ушел к другой. И не вернется.

— Но почему?

— Потому что он влюбился.

— Я спрашиваю, почему так происходит? Почему я должна так страдать?

— Во всем есть свой смысл. — Гадалка уселась поудобней. — Во всем. В каждой встрече, в каждой ссоре. Ты обретаешь опыт. Благодаря тому, что ты была с этим, как его…

— Виктором.

— Вот-вот, ты приобрела ценный опыт. Узнала нечто новое о мужчинах.

— Ну да, — фыркнула Иола, — узнала, что им нельзя верить. Что никогда не известно, что им стукнет в голову. Как себя с ними ни веди, все без толку.

— А может, благодаря встрече с тобой что-то приобрел Виктор?

— Что мне до приобретений Виктора, если он ушел к другой?

— В жизни так уж заведено, что порой мы отдаем, порой берем. Ты отдала что-то Виктору, тебе даст кто-то другой. Гораздо лучше ты это поймешь, представив себе огромный муравейник. Тысячи муравьев пробегают мимо друг друга. Представь себе, что один из них, муравей X., сказал что-то приятное другому муравью. Тот, ободренный и обрадованный, помог еще одному муравью. И так выстраивается целая цепь. В определенный момент позитивная энергия возвращается к муравью X. Кто-то помогает ему в беде.

— Но почему же ко мне ничего не возвращается? — огорчилась Иола. — Я всегда была благожелательна к людям. Я уступаю место старикам, подаю нищим, никому ничего плохого не сделала.

— Все не так просто. Положительная энергия может вернуться только в конце жизни. При этом она не обязательно вернется к тебе. Она может перейти на твоих родственников, на близких тебе людей.

— Вся проблема в том, что неизвестно, на кого и когда, — заметила Эва, и в голосе ее послышалось недоверие.

— Но все имеет смысл. Иногда мы злимся, оттого что у нас из-под носа уехал автобус. Однако, возможно, благодаря этому кто-то другой не опоздал на работу.

— То есть кто-то другой важней меня. Я горюю, а Госька и Виктор счастливы. Меня это почему-то не радует.

— Тебе нужно научиться радоваться счастью других, — посоветовала Эва.

— Большущее спасибо.

— Нужно уметь во всем видеть смысл, — посоветовала Кассандра.

— Зачем? — разнервничалась Иола. — Что мне это даст, если я все равно не могу предвидеть результатов своих действий? Я знаю только, что как-то влияю на других. Но как? В какой степени? Вернется ли это ко мне? Я не в состоянии проверить. Я могу только уговаривать себя, что в моих действиях есть смысл. Вне зависимости от того, как я поступлю, в поступках моих всегда есть смысл. Но тогда каков смысл этого смысла?

— И где здесь место свободе выбора? — добавила Эва. — Все имеет какое-то значение, каждый наш шаг имеет какой-то смысл, потому что благодаря ему может произойти то-то и то-то. А значит, существует некое предназначение. А раз существует предназначение, значит, не существует свободной воли. Не существует свободы, поскольку все было предначертано заранее.

— Разумеется, — согласилась Кассандра. — И благодаря этому я зарабатываю на кусок хлеба.

* * *

— На кусок хлеба с толстенным куском ветчины, — подвела итог Эва, просмотрев содержимое кошелька. — Вот свинство, столько содрать.

— Но по крайней мере мы узнали, что перед нами открываются новые возможности, — сказала Иола.

— А также что наступят перемены и нас ждут новые вызовы, — подбросила я.

— Так и я могу нагадать. Мы обретем новый ценный опыт. Познакомимся с новыми людьми и вынуждены будем принимать различные решения. Много дел будет завершено и много новых будет начато. Нам нужно только сохранять рассудительность и внимательно присматриваться к нашему окружению.

— Единственное, что было конкретно, это Виктор. Она сказала, что он ушел и не вернется.

— Хоть это, — вздохнула Эва. — Ну, раз надежд тут больше нет, я могу вам рассказать.

— Давай. — Мы придвинулись поближе.

— Малина знает мое отношение к Виктору.

— Я тоже, — заметила Иола. — К сожалению, ты не скрывала неприязни к нему.

— А знаешь почему? Помнишь, как мы познакомились года три назад на вечеринке?

— У Анки. Три с половиной года назад. Это был жирный четверг[13].

— Возможно, — согласилась Эва.

— Ты пришла с Анджеем, а я с Виктором.

— Примерно через неделю после вечеринки твой кавалер зашел ко мне, якобы на минутку. Меня это особенно не удивило. Ну, шел мимо, заглянул. Мы обменялись соображениями относительно погоды, сессии, пробок по утрам. Никаких щекотливых тем. Все в рамках хорошего воспитания и светских манер.

— Ну и? — нетерпеливо подогнала ее Иола, все сильней и сильней нервничая.

— Внезапно Виктор встал и объявил, что лишь сейчас он почувствовал, что такое настоящая жизнь. Что после знакомства со мной его заледеневшее сердце оттаяло.

— Боже, — прошептали мы с Иолой.

— Он умолял, чтобы я порвала с Анджеем. А когда я напомнила ему о тебе, сказал, что ваши отношения — это ошибка.

— Но он понял это, только когда увидел тебя? — спросила я.

— Да, потому что, только когда он увидел меня, у него словно кто-то сорвал повязку с глаз. Вспоминал он также о дуновении весеннего ветра, о крыльях, что внезапно выросли у него за спиной, как будто они могли вырасти где-то в другом месте. Короче, пошлятинка во вкусе любителей душещипательной попсы.

— И что ты ему ответила?

— Иола, а ты подумай. Ну что я могла ему ответить? Ведь он же вернулся к тебе.

— А я как раз вспомнила ту поездку в Касинку. Помните странные замечания Виктора?

— Ты ведь загубила мне три года жизни, — после некоторого раздумья объявила Эве Иола.

— Каким интересно образом? — возмутилась я. — Потому что отказала парню подруги?

— Нет, потому что не рассказала мне! — Иола разрыдалась. — Три года меня окружал обман.

— Ты ведешь себя как жена Лебедя, — напомнила я ей. — Смотришь только на конец и забываешь все те минуты счастья, которые…

— Да что мне какие-то там лебеди! — закричала Иола. — Придуманные к тому же за пивом! Никаких минут счастья не было. Понимаешь? Я только думала, что они есть.

— Иола, — обратилась к ней явно разнервничавшаяся Эва, — давай вернемся в прошлое. Представь себе, что к тебе приходит девушка, которую ты едва помнишь с вечеринки…

— Неправда, я тебя хорошо запомнила, — запротестовала Иола. — И ты мне даже понравилась.

— Взаимно. Но это еще не дружба. Мы едва познакомились. Так вот представь себе, что она приходит и говорит: «Послушай, твой парень влюбился в меня». Ты поверила бы?

— Нет, — призналась Иола.

— Вот в том-то и дело, — вздохнула Эва. С облегчением, что наконец-то до Иолы что-то дошло.

— Но потом? Позже ты могла бы мне сказать.

— Когда? Мы не виделись почти полгода.

— Ну после, осенью. Мы часто встречались на вечеринках, вместе в кино ходили, выезжали в горы.

— Да, конечно. Но Виктор по отношению ко мне вел себя безукоризненно. Я решила, что это был единичный эксцесс, и больше не думала об этом.

— Но мне-то ты могла сказать, — не унималась Иола. — Мы уже были тогда подругами.

— Да я и собиралась, но на Новый год ты заявила, что Виктор — это твоя вторая половинка. «Какие-то странные выбрыки у него были, но теперь это прошло. Мы притерлись друг к другу». Помнишь ты эти свои слова?

— Какая я была наивная! — всхлипнула Иола. — Жила иллюзиями! И какие расходы! За что все это? Пусть мне кто-нибудь наконец ответит! За что?

Что можно ответить психологу?

— Ни за что. Без всякой причины, — объяснила я ей. — Помни о ценном опыте, который ты обрела.

— В гробу я видела такой опыт! Понятно? — взорвалась Иола.

— Может, тебе поговорить со специалистом?

— В гробу я видела специалистов! Я несчастна!

— Знаем, — не отставала я, — но это не повод так орать. Ты должна лучше контролировать свои эмоции.

— Малина, может, ты выйдешь со мной в кухню? — довольно хмурым голосом обратилась ко мне Эва.

— Да?

— Ты бьешь по больному.

— Я повторяю те же самые аргументы, которые были высказаны мне. Причем неоднократно.

— Вот это и значит бить по больному, — сказала Эва.

— Но раз уж мне приходилось выслушивать…

— Ты бьешь ниже пояса.

— Возможно, я не разбираюсь в анатомии, но думаю…

— Это вопрос не анатомии, — Эва повысила голос, — а чуткости, если это слово что-то для тебя значит!

— Чуткости, да? А куда Иолка спрятала свою чуткость, когда я страдала?

И тут мы услыхали, как хлопнула входная дверь.

— Ну что, теперь довольна? — спросила Эва.

18.07. Разумеется, нет. Мне хотелось отыграться на Иоле. Отомстить ей за равнодушие. Пусть почувствует, каково это. Человек подыхает, задавленный проблемами, а подруга рекомендует сходить в поликлинику к специалисту и еще требует контролировать эмоции. Я думала, что испытаю удовлетворение, именуемое некоторыми сладостью мести.

— Думала, что мне станет легче, — объясняла я Иоле.

Терзаемая угрызениями совести, я еще вчера позвонила ей, но она не взяла трубку. Сегодня вечером мы застали ее дома. Поначалу она притворялась, будто ее нет, но ее выдали шорохи, когда она смотрела в глазок. «У тебя нет выбора, — загундела на всю лестничную площадку Эва. — Мы знаем, что ты дома». Иола открыла все четыре замка, после чего демонстративно зашлепала на кухню. Мы за ней. Сели напротив нее, и я сразу перешла к конкретике.

— Так чего ж ты раньше не сказала, что мои советы так тебя нервируют?

— Я не такая асертивная, не мету так прямо взять и атаковать.

— Вчера смогла.

— Ну разозлилась. Мы целых четыре дня старательно тебя утешали, а ты так накинулась на Эву. Я подумала, что кто-то должен тебе показать.

— И показала. — Иола утерла крупную слезу, лениво сползающую по щеке.

Мне стало совсем уж не по себе. Я стояла, глядела в пол и покусывала кончик большого пальца.

— Все нормально. — Она протянула мне влажную от слез руку. — Все мы немножко виноваты. Я, ты, может, даже и ты, Эва. Потому что если бы тогда ты позвонила мне, хотя я знаю, что это все равно ничего бы не дало… Ладно, давайте сменим тему.

— Я за, — мгновенно согласилась я. — Тогда… а что ты будешь делать на каникулах?

— Не знаю. После разрыва с Виктором все мои планы рухнули.

Еще минута, и Иола снова захлюпает. Надо срочно овладевать ситуацией.

— А что с работой?

— Ничего. Та халтура, которую мне устроил Виктор, тоже накрылась. По понятным причинам.

— Не стоит жалеть, — мужественно продолжала я бороться. — Ты только загибалась бы от скуки в городе.

— Это не в городе, а на море, в суперсанатории. — Глаза Иолы вновь подозрительно заблестели.

— Ты же знаешь, какое у нас море. Грязный песок и нефтяные пятна на ледяной воде.

— Малина, я ценю твои усилия, но, может, действительно сменим тему?

— С удовольствием. Только о чем будем говорить?

— Доллар упал, — произнесла Эва, до того молчавшая как рыба.

— Круто, — отреагировала Иола.

— А я съезжаю с квартиры, — сделала я последнюю попытку.

— Знаю. А когда?

— Через десять дней.

— Ищешь?

— Мы думаем на эту тему, — поддержала меня Эва.

Пока что мы приняли решение, что пора искать. Но на нас навалилось столько проблем, что просто невозможно было сосредоточиться. Вдобавок мы бегали в поисках работы. То есть приняли решение, что пора начать бегать. Может, даже с завтрашнего дня.

19.07. Пора бы начать.

21.07. Сейчас уже и впрямь подпирает. С завтрашнего дня начинаем.

22.07. Мы собирались начать, но я слишком поздно встала. Все из-за погоды. Уж больно дискомфортная. Ну как можно что-то начинать в серый дождливый летний вечер?

— Можно бы написать объявления, — предложила Иола.

— Или посидеть за маленькой пива, — бросила Эва.

И вот мы сидим за большой, взяли одну на всех. Дешевле выходит.

— У меня сегодня была беседа насчет работы, — сообщила Иола.

— И что?

— Прихожу в фирму. Показываю CV, рассказываю о себе. Там сидит такой мужик, выслушал он меня и спрашивает, прошла ли я практикум по психотерапии. Я отвечаю, что нет, поскольку не собираюсь быть психотерапевтом. Кроме того, это очень дорогой практикум, и я предпочла платить деньги за изучение немецкого.

— А он что на это?

— Заявил, что им нужен специалист с терапевтической подготовкой и что я еще не готовый специалист. Учебы и работы в школьных лагерях недостаточно. Ну, я спросила у него, какой практикум он мне порекомендовал бы. Знаете, что он мне ответил?

— Ну?

— Цитирую: «Не могу вам ничего порекомендовать, так как, если бы я это сделал, вы могли бы ожидать от меня, что впоследствии я приму вас на работу, а этого обещать я вам не могу». А я всего лишь просила совета.

— Господи, какая предусмотрительность. Какой-то психолог-псих.

— В прошлом психотерапевт, а сейчас руководит фабрикой по переподготовке менеджеров.

— И что ты теперь будешь делать? — поинтересовалась я у нее.

— Совершу безумство и закажу еще одно пиво. Правда, до первого у меня осталось всего тридцать злотых, но плевать я хотела на это.

Ну-ну. Похоже, близятся большие перемены.

23.07. Наконец-то мы начали поиски. Эва пришла ко мне около двух, и мы уселись писать объявления. Трудное дело. Надо обдумать содержание, приготовить бумагу, включить принтер. Но в нем не оказалось чернил. Будем писать от руки.

— Пиши: «Сдается приличная квартира на двух человек».

— Приличной может быть сцена в фильме, — поморщилась Эва, — а не квартира.

— Хорошо, зачеркиваем. Но я добавила бы «срочно». Нам остается четыре дня.

— Ты что! Если написать «срочно», они к любой мелочи будут придираться. Просто «сдается» и все. Нам не к спеху, времени у нас навалом.

— Сделаем вид, — не без едкости улыбнулась я. — А если никого не найдем?

— Плюнь через левое плечо.

— А если?

— Вот тогда и будем огорчаться. Знаешь, сколько это еще часов?

— Не так уж много. Хорошо, пишем объявление. Потому что я уже чувствую напряг. А чего мы так долго ждали?

— Ждали позитивного развития событий, — объяснила Эва, — но тщетно.

— А это всегда тщетно. Ты разве не знаешь закон Мерфи? Если что-то может пойти плохо, то так оно и пойдет. Пожалуй, я начинаю верить в теорию Анки.

— Наверно, Иолы?

— Нет, Анки. Она придумала ее, после того как рассталась с Петром.

— То есть после того, как он стал жить с Лешеком.

— Ну да. Так вот Анка, обнаружив, что ее чемоданы выставлены на лестничную площадку, придумала теорию, по которой мир — это театр, где мы играем заранее установленные роли.

— Ничего нового.

— Погоди. Поначалу каждый тянет листок с ролью, чтобы все было по-честному и справедливо. Потом мы рождаемся и забываем про этот листок. Чем зрелей становится человек, тем чаще у него возникает ощущение, что он играет нечто давным-давно предназначенное. Он пытается с этим бороться, пытается изменить предначертание. Старается изо всех сил, буквально на уши встает. Ан ничего не выходит. Нет у него никаких шансов. И если он получил роль неудачника, то неудачником и останется.

— Знаешь что, Малина? Я вот смотрю на этот наш мир и думаю, что автор пьесы был большим пессимистом. Большинство людей играет роли неудачников.

24.07. Я уж точно. Я не сумела склеить Красавца (так и оставшегося незнакомым). Не могу найти работу, а с недавних пор вернулась к кулинарным безумствам. Главным образом количественным, потому что о качестве говорить не приходится. Хлеб, который макаешь в растительное масло, килограмм риса с маслом, кастрюлища картофельных клецок, политых смальцем. Сожрать, запивая пивом, а потом выблевать. Такая вот последовательность. Пожалуй, пора заглянуть к Губке. Вот завтра и схожу. Все сделаю завтра. Да и какой смысл делать что-то сегодня, если заранее известно, что ничего не удастся?

26.07. Послезавтра надо уже съезжать, а мы еще даже не развесили объявления. К тому же позвонила мама. И сразу же закричала:

— Малина? Как хорошо, что я тебя наконец поймала.

— Наконец? Я почти не выхожу из дома.

— И не можешь снять трубку, когда я тебе звоню?

— Но я же сняла.

— Сняла, сняла. Я две недели названиваю, а тебе лень трубку снять! Другие дочери приезжают домой, интересуются, как там старая мать.

— Но ты же не старая, — попробовала я улестить ее.

— Не пытайся увильнуть!

— Мама, я каждую неделю звоню вам.

— Ну ясно. Раз в педелю звонишь, раз в месяц приезжаешь и потому думаешь, что можешь напрочь забыть, да? Так вот я говорю тебе, что не можешь.

— Что забыть? — искренне не поняла я.

— О своем долге по отношению к измученной матери, болезненному брату и старенькой бабушке.

Ой, бабушка здорово бы обиделась.

— Ну, что опять произошло?

— А разве обязательно должно что-нибудь произойти? Разве я не могу позвонить просто так, чтобы напомнить тебе про твою забытую семью, прозябающую в провинции?

— Значит, ничего не произошло?

— Никогда не начинай фразу со «значит». Произошло. Я получила письмо из Германии.

— От отца?

— От его новой жены. На которой он противозаконно женился. Она узнала о моем выступлении на телевидении и пишет, что я несправедлива. Я несправедлива! Ты можешь себе такое вообразить?

Могу. Но я оставила эту мысль при себе. И не стала также касаться вопроса о ее выступлении перед пятью миллионами зрителей, жаждущих дешевого развлечения.

— А почему она так считает?

— Она пишет, что у Эдека сахарный диабет и в этом причина его нелепого поведения. Можешь себе вообразить?

— Если бы она написала, что у него шизофрения, мне было бы легче.

— Ну почему ты всегда такая циничная? Черствая, бездушная!

— Мама, мне трудно сокрушаться по поводу диабета у человека, который в течение пятнадцати лет ни разу не позвонил мне, чтобы поздравить с днем рождения. Я, конечно, сочувствую отцу, но…

— Я не об отце говорю! — прервала она меня. — Ты равнодушна ко мне, к моим страданиям!

— Не понимаю. Что я такого сказала?

— Ничего, и именно в этом все дело! Я рассказываю тебе о своих проблемах, а ты шуточки шутишь.

— Но ты же говорила о диабете отца! — я несколько повысила голос.

— И ты считаешь, что это не проблема? Проблема! Огромная! Стоит мне подумать, что у тебя и Ирека когда-нибудь может начаться диабет… Я спать не могу по ночам. Но ты этого не понимаешь, ты не знаешь, что может чувствовать любящая мать. И никогда знать не будешь. Потому что у тебя вместо сердца камень, полный цинизма, иронии и равнодушия!

В нормальном состоянии я обычно отодвигаю трубку на безопасное расстояние и спокойно жду. Но только не в этот раз. Я не собираюсь становиться мишенью для собственной матери. Я шарахнула аппаратом о стену. И правильно сделала. На кой мне телефон? Зачем телефон одинокой женщине, у которой даже нет денег на его оплату?

* * *

— Замечательно. — Эва развела руками. — Придется переписывать объявления. Мы же в них дали твой номер.

— Можно привезти аппарат от тебя, а по пути заглянем…

— Никуда заглядывать не будем, потому что у нас нет на это денег!

— Даже на маленькую-маленькую?

Маленькая-маленькая — это половина большой и стоит половину, а не две трети. Отпускают только знакомые бармены.

— Даже. Шутки в сторону. За дверью стоит жестокая реальность, и нам придется противостоять ей. Причем на трезвую голову.

— Раз так, я из дома не выйду, — пригрозила я.

— Малина, мне тоже тяжело. — Эва села на краешек дивана и понурила голову.

— Из-за хахаля? Ну конечно. Ты всегда только о хахалях и думаешь!

— Не называй его так! Он никакой не хахаль, он — Томек.

— Ладно, пусть будет так.

— И даже больше, — продолжала она, — он настоящий супер-Томек. А я отказалась от него.

— Надеюсь, ты не скажешь, что из-за гадания?

— Из-за гадания. Я испугалась обещанных слез и измены.

— Но мы же обе знаем, что имелась в виду Иола.

— Сейчас да, а тогда? Твоя бабушка говорила о шатенке.

— А у тебя волосы черные.

— На солнце они отливают каштановым. И я тогда подумала: раз речь идет о шатенке, то измена и слезы ждут меня летом, потому что летом, при ярком солнце, я становлюсь темной шатенкой. И я порвала с ним.

— Когда?

— Десятого июля. Мы провели вместе десять чудесных дней, которых я никогда не забуду.

— И о которых я ничего не знала, — многозначительно глянула я на Эву. — Я начинаю сомневаться, действительно ли мы подруги.

— Нет, я этого не выдержу.

Эва вскочила и выбежала на кухню.

Я плюхнулась на диван, даже пружины взвыли. Да пусть все к черту развалится! Мне-то что до этого. Я плюхнулась еще раз.

— Что ты там рушишь? — выглянула из кухни Эва.

— Декорации к драме «Падение Малины С».

— Лучше исправь объявления. Но сначала возьми обратно свои слова.

— Беру обратно и прошу простить. Достаточно?

— Коротко и конкретно, но в нынешней ситуации я не стану придираться и требовать большего.

Эва села за стол и принялась замазывать номер телефона.

— Черт, уже пятый час. Я начинаю тревожиться.

— Спокойно, Малина. В крайнем случае заплатишь за следующий месяц.

— С чего?

— Подумаем.

— Ты говоришь прямо как политик. «Подумаем, сделаем определенные выводы, наметим направление деятельности».

— Да успокойся ты, Малина. Это еще не конец света. Всего-навсего несколько сотен.

— Которых у меня нет!

Я принялась покусывать большой палец. В последнее время я это делаю постоянно.

— Если не прекратишь, то скоро у тебя останется четыре пальца, — сказала мне Эва.

— Если в моей жизни ничего не изменится, то вопрос, пять у меня пальцев или четыре, скоро перестанет меня интересовать. Мне всего полшага до того, чтобы свихнуться.

— Ну все, я закончила. Пошли развешивать.

Мы вышли на улицу.

— Слишком светло. Не больно-то удобно развешивать их при людях, — заметила я, оглядываясь по сторонам.

— Давай скотч. Мы ведь не эротические услуги предлагаем. Мы всего лишь ищем, кому сдать квартиру. Ну вот, приклеила.

Мы пошли дальше, отмечая свой путь объявлениями. Остановились у доски на улице Анны Ягеллонки.

— А тут наклеим два. Тут много студентов проходит.

— Может, в сессию, но не летом.

Я глянула на часы. Начало девятого. Что меня заставляло столько ждать?

Эва сражалась со скотчем, когда мимо прошли двое парней. Их заинтересовало объявление. Я слегка отодвинулась в сторонку.

— Малина, не глазей по сторонам, давай объявление.

Покраснев до корней волос, я подала. Один из парней, по виду студент, громко прочел:

— «Сдается квартира для двух человек». Слышь, Яцек, тут кое-что для нас. А когда можно будет туда въехать?

— Если вам, то прямо завтра, — сказала Эва, улыбаясь. Многообещающе.

— А далеко?

— В районе Старовисляной. В двух шагах отсюда.

— Дорого?

— Всего четыреста пятьдесят злотых плюс квартплата. За эти деньги у вас будет большая комната с кухонной нишей и ванная. И еще масса других достоинств.

— Когда можно будет посмотреть? — спросил второй.

— Лучше бы сегодня, — предложила Эва. — Адрес дать?

Они записали и сказали, что будут в одиннадцать. Оба. Мы пошли наклеить последние два объявления и двинулись домой. Надо слегка подготовить территорию.

— Мне здорово кажется, что они заглотнули крючок, — бросила Эва.

— Молчи, не то сглазишь.

— Ну что, заглянем на маленькую?

— Но только на одну.

Без нескольких минут десять мы зашли в «Алхимию». Не торопясь выпили одну большую на двоих. Пора идти.

— Ну все. Уже почти одиннадцать.

— Не паникуй, — успокоила меня Эва. — Еще целых пятнадцать минут. За пять минут дойдем, так что у тебя остается еще десять.

— Не уверена, что мне удастся убраться за десять минут.

— С моей-то помощью? Спокуха.

Успели. Разгладить покрывало. Грязные вещи и бумаги в шкаф. Тарелки, чашки и сковороду под кровать. Зажечь для атмосферы лампы. Прыснуть дезодорантом. Открыть окно. Пригладить волосы. Подправить глаз.

— Уже три минуты двенадцатого. Блеск у тебя есть?

— Посмотри рядом с сахаром. Придут?

— Должны.

Звонок. Пришли.

— Клево тут у вас. С настроением… А ламп!

— Спасибо. Хотите посмотреть ванную? — Я распахнула дверь.

— Еще и ванная есть? Класс, — оценил тот, что повыше, кажется Яцек. — А то последнее время мы ходили мыться в общагу.

— Ну, — подтвердил второй. — Летом-то еще ничего, а вот зимой… Когда мы в тюрбанах из полотенец шли по аллеям, не было человека, который не оглянулся бы.

— Мы выдержали до марта, — сообщил Яцек.

— И то долго, — с понимающим видом оценила Эва.

— Ну, — согласился приятель Яцека. — В октябре мы сговорились всего по сотне злотых. А когда перевезли свои шмотки, хозяин прибавил до двухсот. В декабре, когда мы уже обжились, новое повышение.

— А в сессию, когда нет времени даже на сон, а не то что новое жилье искать, он потребовал с каждого по четыреста. Потом еще велел нам сгребать снег, убирать на лестничной клетке и носить уголь.

— Но когда он потребовал, чтоб мы чердак ремонтировали, мы съехали.

— Последние месяцы мы жили то тут, то там, где приютят. Спали валетом. Но сколько так можно?

Мы с пониманием кивнули. Действительно, сколько так можно?

— Ну вот, теперь ищем чего-нибудь, какую-нибудь хату, — пояснил нам Яцек.

— И вы очень удачно попали, потому что мы ищем, кому сдать хату, — в тон ему поделилась информацией Эва.

Какое-то время мы все четверо стояли в молчании, легонько кивая головами. Выглядело так, будто мы задумались, осуществляем мыслительный процесс.

— Так чего, Яцек, — отозвался тот, что пониже, — берем, а?

— Договор какой-нибудь будем писать или на честное харцерское?

— Нет, конечно, договор. Можем прямо сейчас.

И мы принялись за дело. К часу все было готово, договор о найме (с завтрашнего числа!) составлен, и мы с ребятами еще заглянули в «Алхимию». А чего, если угощают?

И вот мы сидим около камина. Глубокомысленно покачиваем головами, потягиваем пиво.

— А я, между прочим, не знаю, как тебя зовут, — обратился ко мне Вальдек.

— Малина.

— Наверно, модное имя.

— С чего ты взял?

— Да недавно я тут смотрел «Разговоры начистоту». Там выступала одна наштукатуренная тетка, старая, но еще ничего, и сказала, что у нее дочка Малина.

— Я эту программу не смотрю, — отрезала я.

— Да я тоже, но этот кусок был нормальный. Там вдруг выяснилось, что эта Малина лечится от психа. Ну, ее муттер в рев, даже краска потекла. Жутко смешно было.

Надеюсь, моих пылающих ушей не было видно. Хорошо, что в этом заведении так темно.

— У тебя температура, что ли? — поинтересовался Яцек.

— Вполне возможно. — После того, что я минуту назад услышала.

— При температуре лучше всего подогретое пиво. Заказать тебе?

— Прикончим сперва это.

И вот приканчиваем.

— Отличная музыка, да? — попыталась я завести разговор. Чего так сидеть и молчать.

— Вполне, — улыбнулся друг Яцека Вальдек.

— Из «Матрицы».

— Может быть, не знаю, — признался Вальдек, покачиваясь в такт над кружкой.

— Ты что, «Матрицу» не смотрел?

— Не люблю я такие фильмы, — пояснил он.

— Но это действительно отличный фильм, — попыталась я переубедить его. — Много драк. Стрельба, классная девушка в кожаных штанцах.

— Ну, может, схожу. Да только не люблю я фильмы, скуку они нагоняют на меня. Помню, пошел раз, года три назад, и заснул. Жаль только, деньги на билет потратил.

— И даже на фильмы карате не ходишь?

— Ни на какие. — Вальдек отхлебнул глоток пива. — Ну разве что на видик что-нибудь поставлю, комедию какую-нибудь. Вроде «Тупой и еще тупее».

— Ага, — задумчиво кивнула я.

И мы снова сидим и молчим.

— Клевая у тебя причесь, — попробовала развить я новую тему.

— Причесь как причесь, нормальная.

— Ты волосы обесцвечивал? — Он кивнул. — Не боишься, что они начнут выпадать?

— Начнут, так перестану. — Простой, без затей ответ.

И мы опять сидим, покачивая головами над кружками с пивом.

— У тебя красивый голос. — Молчание на сей раз прервал он.

— У тебя тоже, — не осталась я в долгу. — Такой низкий.

— Это от курения, — похвастался он.

— Мгм.

Я взглянула на Эву. Она сидела, покачивала головой. Вид отсутствующий.

— Уже третий час, — сообщила я. — Пора бы отчаливать.

Мы молча поднялись.

— Мы вас проводим, — объявили ребята.

Домой мы возвращались в молчании.

— Луна какая красивая, — в очередной раз попыталась Эва установить вербальный контакт.

— Круглая, — оценил Вальдек.

— Так чего? Завтра можем переезжать? — осведомился Яцек. — Вы не против ближе к вечеру?

28.07. Только что завершился мой переезд к Эве. Все произошло быстро, частично благодаря тренированным мышцам Вальдека и Яцека. Они за полчаса загрузили мой скарб в «полонез» Лешека.

— Справишься сама? — удостоверился Вальдек.

Я кивнула, и мы тронулись.

— А этот Вальдек ничего, — оценил опытным глазом Лешек. — Выглядит как хорошо надутый матрац.

— Только без физиологических откровений. Я не в том настроении.

— Да я ничего и не говорю, — возмутился Лешек. — Я просто восхищаюсь его мускулатурой. Тебе, случаем, не пора навестить доктора Губку?

— Пора, но он уехал в отпуск.

— А к дежурному врачу ты не можешь сходить?

— Не каждый перепархивает с цветка на цветок. — Откуда во мне столько яда? — Я отношусь к верным.

— Но речь идет всего лишь о том, чтобы выписать рецепт, а не о купании в ванне, где губка действительно может оказаться необходимой.

— Лешек! — рявкнула я.

— Опять ассоциации? Нет, ты и впрямь должна сходить к врачу.

— Никуда я не пойду. Конец, точка.

— Ну, точка так точка. — Лешек пожал плечами. — Я как-нибудь переживу. А Эва, к счастью, уезжает.

— Уезжает? — удивилась я. — А мне она ничего не говорила.

— Потому что она сама еще не знает.

— А ты знаешь?

— Ну да, потому что это я устроил ей эту поездку, а точней сказать, работу.

— Где?

— В Льорет-де-Мар, она там будет работать компаньонкой.

— Здорово.

Мне вдруг стало грустно, потому что какие каникулы без Эвы.

— Еще бы не здорово. Я сам хотел ехать, но там нужно знать испанский. А за неделю я просто не смогу выучить.

— А может, попробуешь гипноз? — без всякой убежденности предложила я.

— Уже пробовал, — сказал Лешек. — Шесть лет назад. Ты же знаешь, по какому поводу.

Знаю. Шесть лет назад Лешек сообщил родителям, что он — гей. «Вечно ты гонишься за модой», — расплакалась мать, а отец похлопал его по плечу и заявил: «Не горюй, сынок. От этого, наверно, можно излечиться. Мы испробуем все: психотерапию, гомеопатию, акупунктуру, гипноз, а понадобится, так и электрошок». К счастью для Лешека, до электрошока дело не дошло. Его старики смирились с фактом, что он такой и изменить его не удастся.

— А ей наконец-то пригодится этот ее испанский. Учеников ей так и не удалось найти.

— Петр хотел изучать испанский.

— Кстати, как он? — поинтересовалась я. Петра после того долгого уикенда в Касинке я не видела ни разу.

— Ушел, чуть только получил повышение и стал вторым менеджером. Сказал, что должен заботиться о своей репутации.

— Хуже таких никого нет. Главное карьера. Не огорчайся, ты еще встретишь свою вторую половинку.

— Знаешь, как-то я стал здорово сомневаться, — передернул он плечами. — Все эти разговоры о второй половинке временами мне кажутся весьма надуманными.

— Да ты что, Лешек! — испугалась я. Из всей нашей компании в половинку верим только я да он. Я в половинку апельсина, а он — в половинку банана.

— Это ужасно печальная теория.

Лешек поставил машину прямо под окнами Эвы.

— Печальная? А я всегда считала ее оптимистической. Где-то там, за горами, за лесами, а может, и совсем рядом, живет кто-то, кто идеально совпадает с тобой.

— А что, собственно, значит «совпадает»? Противоположное понятие — на два размера больше?

— Оставь свои анатомические параллели для друзей из «Парада любви».

— Малина, да у тебя и впрямь сплошные ассоциации не скажу по кому.

— А кто вспомнил про два размера больше?

— Я всего лишь пытался установить, что значит слово «совпадает». Потому что я действительно не понимаю его смысла. Ведь на каждом новом этапе жизни у нас совершенно другие взгляды, потребности, вкусы. Лет двадцать назад я влюбился бы в любого, кому нравятся индейцы и Рекси и кто ненавидит шкварки и пенки на молоке.

— Я тоже, — изумилась я.

— А сейчас? Одной симпатии к Рекси мне будет недостаточно.

— И мне. Ему еще должны нравиться Винни-Пух и книги Воннегута.

— Именно в такой последовательности? — Я кивнула. — Ты случайно не думала о том, чтобы сменить пол?

— Чего вы тут сидите? — заглянула в машину Эва. — Я вас там жду, жду…

— Да так, беседуем о половинках апельсина.

— Банана, — поправил меня Лешек.

— Опять половинки? — удивилась Эва. — Но это же страшная вещь. Ведь если у каждого только одна половинка, то каковы шансы, что он встретится с нею? Может, она уже умерла или, желая избавиться от одиночества, удовлетворилась заменителем и прилепилась к чьей-то чужой половинке?

— Вот это я и пытался втолковать Малине.

— Значит, ты больше не веришь в теорию половинок?

— Верю, но я ее слегка расширил. — Лешек подождал, пока мы переварим сказанное, и продолжил: — По-моему, существует три вида половинок.

— И первый?

— Ситуационная половинка. Представим, что ты едешь на отдых в Каталонию. Там ты встречаешь Мигеля, бармена с мохнатой грудью, в обтягивающих лазурных стрингах и с безумным количеством геля на волосах. На пляже, обжаренный на солнце, в панировке из масла для загара и песка — это идеал. Но тот же самый Мигель на фоне Плянтов, омытых осенним дождем, смахивает на безвкусный, вылинявший цветок из пластика.

— Подобные типы мне всегда напоминают безвкусные цветы из пластика, но я усекла, что ты имеешь в виду.

— Ну, а второй вид половинки? — поинтересовалась Эва.

Мы все так же стояли у машины, а мои вещички терпеливо дожидались в багажнике, на заднем сиденье, под сиденьями, на крыше, у заднего окна рядом с аптечкой, в бардачке и на полу.

— Это моделиновая половинка. Ты встречаешь человека и думаешь: «Почти идеал. Вот любил бы он еще Грига и сменил бы эти очки в форме телевизора «Рубин» на линзы цвета травы…» И если ты ему нужен, если он стремится к тебе, то переменится так, как ты хочешь.

— И станет истинной половинкой.

— Тут есть определенная сложность. Вы же знаете, что от огня моделин затвердевает. То же самое и с нашей половинкой. Выжженная пламенной любовью, она становится поразительно неподатливой и противится переменам. Она начинает бунтовать. «Что тебе опять не нравится? Ты же говорил, что любишь меня». И если ни один из нас не уступает, пора отправляться в писчебумажный магазин за новой порцией моделина.

Лешек задумался. Мы молчали, ожидая, когда он опишет половинку третьего вида.

— Бог ты мой, уже восемь! А у меня в девять встреча в «Гадесе». Быстро разгружаем.

И он ринулся к багажнику. Я вытаскивала сумки с пола и с сидений, а Эва мне помогала.

— Я даже не предполагала, что у меня накопилось столько барахла, — обвела я взглядом груду вещей на тротуаре.

— А я и не знал, что в «полонез» может столько вместиться, — с удивлением вторил мне Лешек. — Ну, ладно. Верблюды образуют караван, и к воротам марш.

29.07. Отдых после переезда. Мы лежим на Скалках, завернувшись в одеяла.

— Вода чистая. Жаль, холодная.

— Такой мне и придется довольствоваться, — с видом великомученицы изрекла я. — Прибавим к этому одинокие недели на новом месте, стресс из-за отсутствия работы, а про защиту и семейные неприятности я уж и не говорю. Картинка, написанная фиолетовой акварелью на черном картоне.

— Так мне что, не ехать?

— Если нарисовать там маленькое желтое солнышко, это ничего не изменит. Мне нужно сменить картон. Выкинуть черную краску. Начать все заново.

— Перемены, перемены, перемены, — крайне серьезным тоном произнесла Эва.

30.07. Разумеется, она мне не верит. Но я ей докажу. Докажу всему свету — ей, Иоле, маме, бабушке, Анке, Лешеку, Рафалу. Нет, Рафалу — нет.

2.08. Пять утра.

— Сделать тебе кофе? — Чего я так волнуюсь? Ведь это Эва уезжает, а не я.

— Только по-быстрому. Через десять минут у меня автобус на вокзал.

— Может, такси возьмешь? Я заплачу. — Я знаю, что Эва все деньги обменяла на песеты.

— Нет. Хочу хоть капельку, но использовать проездной. — Она застегнула сумку с вещами. — Раз в жизни я купила его заранее. А на следующий день приходит Лешек — и привет. Шестьдесят два злотых коту под хвост.

— Я могла бы попробовать поездить по нему. Вот только найти бы где-нибудь черный парик…

— Нет уж, лучше не надо, а то так вляпаешься, что мне придется носить тебе в тюрьму бульон в банке. Кофе готов? — Я подала ей кружку. — Вылезай иногда из берлоги. Обещаешь?

— Обещаю. А ты возвращайся здоровая, невредимая и загорелая.

— Ну что ж, коллега Малинка, без пяти минут магистр, — обращение руководителя диплома стало чрезвычайно популярно среди моих знакомых, — до сентября.

И она вышла, а я осталась одна в пустой, холодной, чужой квартире.

4.08. Сижу одна в пустой, холодной, чужой квартире. Стоп, стоп, проанализируем. Во-первых, не сижу, а лежу на тахте. Уже вторые сутки. Ну, а что касается одиночества… Я не одна. Со мною вместе здесь дама на экране телевизора, два плюшевых шимпанзе и золотая рыбка. А если учесть и несколько призраков из прошлого, то у нас тут довольно многочисленная компания. Я бы вычеркнула также и слово «пустой». Тридцатиметровая однокомнатная квартира, где проживают две эксцентричные интеллектуалки, просто не может быть пустой. Если учесть число и тип безделушек Эвы и моих ламп, можно смело рискнуть и предложить определение «викторианское техно» или «Лора Эшли на гаечной фабрике». А слово «чужой»? Недоразумение. Я тут жила больше двух месяцев. Не раз проводила ночь (звучит достаточно двусмысленно), много раз пекла пиццу и выпила немало пива. Чувствую я себя тут лучше, чем в родительском доме. И наконец пришел черед слова «холодной». Оно, к сожалению, точно передает реальность. В комнате холодно, как на Юпитере.

А с тех пор, как тут нет Эвы, холодно, как на Сатурне.

5.08. Валяюсь вместе с шимпанзе в захламленной холодной квартире. Скучища. Все куда-то пропали. Ну, Эва известно куда. А вот куда Иола, неизвестно. Просто исчезла. Лешек поехал искать половинки (так я его и не спросила про третий вид). Анка рисует драконов и космитов. Рафал… А что мне теперь Рафал?

Нет, надо двигаться. Куда-то выйти. Что-нибудь сделать. Может, чайку?

* * *

Уже заварился. А что сейчас? Может, телевизор включить?

* * *

Это невыносимо. Как вообще можно было снимать такой глупый сериал?

6.08. Не глупый, идиотский. Я переключилась на другой канал. Загорелая блондинка с калифорнийским бюстом рассказывает о встрече с акулой: «Я плыла, когда увидела серый плавник. Это была акула. Плавник становился все больше, и я подумала: она приближается. Это испытание научило меня уважению к морским глубинам». Не могу! Что за нагромождение нелепиц! Нет уж, лучше смотреть «Красивых и дерзких».

9.08. Просмотрела очередные три серии. Кто писал этот сценарий? Мужик крутит со своей бывшей девушкой, которая по пути заарканила его родного папочку и родила от него ребенка. Вдобавок эта девушка является дочерью бывшей любовницы своего бывшего мужа (об этом я узнала от Лешека, он тоже смотрит). А диалоги?

— Мы можем поговорить? — спрашивает сын.

Мать поворачивает голову и смотрит ничего не выражающим взглядом.

— Поговорить? — переспрашивает она после минутного молчания.

— О Риде. — Имеется в виду второй сын.

— О Риде? — удостоверяется мать.

— Да. Он провел эту ночь вне дома. — После этого сообщения наступает минута молчания. — Вернулся лишь под утро.

— Ты полагаешь, он был у Бруки? — Имеется в виду та кисочка, у которой ребенок от папочки Рида.

— А ты как думаешь? — Сын поворачивает голову и вперяется в мамочку точь-в-точь как тиранозавр рекс.

— Интересно, провели ли они ночь вместе? — выказывает живейший интерес мамочка.

— Интересно, как они провели ночь? — тоже интересуется брат Рида. — И что делали?

Я тут же представляю себе подобный разговор в нашем семействе. Субботнее утро. Мама в золотом шлафроке наслаждается бокалом вина и одновременно ласкает взглядом душистый горошек, цветущий на балконе. Мой брат Ирек выходит из ванной с прической, уложенной феном. Одетый в обтягивающую футболку, он наклоняется, чтобы каждый мог полюбоваться твердыми, как бетон, трицепсами (ни капли лишнего жира).

— Вино пьешь? — спрашивает он маму.

Та наклоняет голову и всматривается в бокал.

— Вино? Я хотела бы поговорить.

— Поговорить? — удостоверяется Ирек, поправляя локон.

— Да, о Малине.

— О Малине? Почему о Малине?

— Ее не было ночью.

— Она провела ночь не дома? — удивляется Ирек. — Это любопытно.

— Да, и я вот все думаю, с кем она ее провела. — Мама отпивает большой глоток вина, крупным планом мощная челюсть Ирека. — Интересно, уж не с Рафалом ли?

— А может быть, с кем-нибудь новым, — высказывает предположение Ирек, напрягая очередную порцию мышц.

— Интересно, чем они занимались целую ночь… — Мама поглаживает желтый шлафрок.

— А как дела у тебя и у папы? В последнее время вы на целые дни запираетесь в спальне.

— Ты так думаешь? — загадочно улыбается мама, поворачивая голову в другую сторону.

— Что вы там делаете? — спрашивает Ирек. — Ты расскажешь мне, мама?

Загадочный взгляд мамы и финальные титры.

Почему люди смотрят такие дурацкие фильмы? Почему я смотрю? К счастью, есть и другие сериалы.

10.08. Позвонил Вальдек:

— Привет, крошка. Это Вальди звонит.

— Привет, Вальди.

— Как дела?

— Помаленьку.

— А как переезд?

— Нормально.

— А все остальное?

— Тоже нормально, помаленьку.

— Ну и хорошо. Тогда пока.

И он положил трубку. Прежде чем я собралась раскинуть мозгами, чтобы понять, в чем смысл этого разговора, телефон заверещал снова.

— Это опять я.

— Узнала.

— Я вот хочу тебя спросить… — долгая пауза, — не хочешь ли ты сходить со мной в кино посмотреть какой-нибудь фильм.

Ну и ну. Свеженький моделин. Прямо из писчебумажного магазина.

— В кино??? — я не скрывала изумления.

— Ну да. Мне показалось, что ты любишь кино. Так как? Принимаешь приглашение?

Я бросила взгляд на пустой кошелек, а потом устроила короткую экскурсию в будущее. Сперва мы пойдем в кино. Потом на пиво. Потом, возможно, на дискотеку. Вальди влюбится, а я? Использую его как моделин, которым залеплю место, оставшееся пустым после Рафала и Прекрасного Незнакомца? Это не есть хорошо. Второй вариант. Я влюбляюсь, подзалетаю, а дальше все как в новелле Иолы о молодом красавчике. Тоже не есть хорошо. Ладно, разрешу эту проблему честно и без уверток. К сожалению, слишком поздно.

— Слушай, Вальди, — начала я, — ты классный парень, перед тобой большое будущее. А я? Говорить неохота. Мешок проблем, истинный ящик Пандоры.

— Я хотел лишь пригласить тебя в кино, — отвечал Вальдек, — а ты мне про ящики…

— Но ты же не любишь кино, — принялась я объяснять. — А раз ты идешь на такую жертву, это значит, что я тебе нравлюсь.

— И что в этом худого?

— Ничего, только…

— Только невежде вроде меня рассчитывать не на что? Это ты хотела сказать? Небось думаешь: «Этот Вальди симпатяга, но глуп, как матрац, так что лучше держать его на расстоянии».

— Вовсе я так не думаю!

— «В кино не ходит, в ящиках из Памдоры не сечет», — продолжал Вальдек. — Небось, ты чувствуешь себя выше и умнее, чем Вальдус Лопухевич, да?

— Но…

— Мечтаешь о большой любви, но не с тупарем.

— Да не мечтаю я…

— И потом приходят такие и говорят о толерантности. Да нет ничего более унижающего, чем эта ваша толерантность.

— Да никакая я не толерантная! — только и успела я вставить, потому что Вальдек не унимался:

— Это уж точно. Потому что если бы ты была толерантная, то пошла бы в кино. А если тебе не хочется со мной ходить, то сказала бы: «Вальдус, ты отличный парень, но я люблю другого».

— Именно это я и пытаюсь тебе сказать! — рявкнула я. — Мне нравится другой. Может, это и не любовь, но…

— Ты ходишь с ним?

— Нет.

— У тебя есть свободное время?

— Есть.

— Так что тебе мешает пойти со мной в кино?

Действительно. Что мне мешает?

— Не знаю.

— А я знаю. Ты просто не хочешь общаться с плебсом. Плебс хорош на картинах Брейгеля, и пусть там и остается, да?

— Ты знаком с Брейгелем? — изумилась я.

— Лично нет, — пошутил он.

— Но с картинами?

— Знаком. И с Брейгелем, и с Моне, и с Клим-том. Прежде чем поступить в Академию физвоспитания, я жил с того, что делал копии. Короче, насмотрелся всех этих Пикассо и прочих. Но сильней всего мне нравился Брейгель.

— Невероятно.

— Вот ты и выдала себя. Для тебя я Вальдус Матрац. С таким можно потрепаться в кафе, можно позволить перетащить шмотки, и на том конец. А когда оказывается, что он знает нескольких художников, сразу же удивление. «Невероятно, — передразнил он мой голос, — а у тебя нет в загашнике еще каких-нибудь фокусов? Может, ты ногами умеешь жонглировать?»

Он на несколько секунд замолчал. А я? Что я могла сказать?

— Жаль, Малина, — вздохнув, произнес он. — Ты мне по — настоящему нравишься. Но пора возвращаться на свою полку. Ничего не поделаешь. Вены я себе резать не стану. Ну что ж… Успехов тебе в жизни.

Он положил трубку, а мне стало жутко не по себе. Может. Вальдек в чем-то и прав? Может, я и вправду делю людей на категории? Нет, неправда, просто мне Вальдек не нравится. С этим я ничего поделать не могу, ну не нравятся мне люди, которые полжизни проводят в тренажерном зале и в солярии. Но все равно я чувствую себя виноватой. И нервничаю. Нужно как-то расслабиться, забыть. Вот только как?

* * *

А включу-ка я телевизор.

14.08. Продолжаю смотреть «Красивых и дерзких». Кроме того, не пропускаю ни одного телетурнира, ни одного ток-шоу. Теперь я в курсе, кто с кем, когда и где. Однако подобное знание требует огромных затрат времени. Некогда как следует убраться. Кос в чем, правда, я преуспела: могу, например, приготовить кружку горячего пойла во время рекламной паузы. Но вот принять душ не успеваю. Надо будет потренироваться.

16.08. Снилась мне Эва. Я сразу припомнила обещание выходить из дома. Но когда? Придется пожертвовать какими-то программами. Завтра попытаюсь. Надо купить чего-нибудь съестного.

17.08. Наконец вылезла из норы, жмуря глаза, как крот. Я сразу же свернула в боковую улочку, где стоит местный супермаркет. Не знаю, заслуживает ли поселковая лавка с одинокой скучающей кассиршей и тремя корзинками звания «супермаркет», но мне не жалко, пусть зовется.

Я вошла и первым делом купила двадцать восемь пакетов китайских супов семи разных вкусов. На каждый день недели свой вкус. Какое-никакое разнообразие.

* * *

Как раз сижу ем один из супчиков (бульон с запахом шампиньонов) и смотрю мой сериал. Главным образом для того, чтобы посмеяться над деревянной игрой актеров и дурацкими придумками спятившего сценариста.

18.08. Потрясно! Этот сценарий пишут несколько человек!! Четыре спятивших сценариста!!!

19.08. С другой стороны, что в этом странного? Один человек не смог бы запомнить все хитросплетения сюжета. Я уж не говорю о придумывании новых. А запоминать есть что. Та блондинка, Бруки, ждет следующего ребенка. Только еще не знает, от кого. Может, от Рида, а может, от его отца.

— Я считаю, что это будет ребенок Рида, — заявил Лешек, забежавший, чтобы проверить, жива ли я. Ничего себе забота. За две педели я могла бы уже истлеть.

— Рида? — переспросила я, точь-в-точь как героиня сериала.

— А других вариантов нет. Только ребенок Рида может толкнуть действие вперед. Короче, сама увидишь. У Бруки уже есть ребенок от Эрика, который официально продолжает считаться ее мужем. Если она родит ему второго, добродетельные американские зрители могли бы не одобрить их развод. А развод необходим, так как из их брака уже ничего не удастся выжать. Что-то должно измениться. Поэтому я ставлю на Рида. Все выяснится, когда она родит. То есть через каких-нибудь тридцать серий.

20.08. Лешек также считает, что время от времени мне нужно выходить из дома.

— Ты бледная, как дождевой червяк, и вдобавок поразительно апатичная. Возможно, это у тебя депрессия из-за отсутствия солнца. Тебе нужно больше двигаться.

Настоящий замкнутый круг. Я плохо выгляжу, и у меня депрессия. Мне нужно выходить на свежий воздух. Но оттого что я плохо выгляжу и из-за депрессии, у меня нет ни желания, ни сил выныривать на поверхность. В результате я выгляжу еще хуже, депрессия у меня еще сильней и я все глубже закапываюсь в квартире.

Я должна это изменить! Немедленно!

* * *

Только что вернулась с прогулки по Рыночной площади. Проходя там, я наткнулась на чайный магазин. Вот что, куплю-ка я себе какого-нибудь китайского чая, который придаст мне жизни и энергии. С женьшенем. Я взяла пятьдесят граммов зеленого и еще пятьдесят граммов какой-то тонизирующей смеси, выращенной на зеленых японских склонах. И вдобавок еще две конфеты с женьшенем.

— Итого сорок три злотых, — объявила брюнетка, причесанная под китаянку.

И только выйдя из магазина, я отдала себе отчет, во что мне влетела покупочка. Почти полсотни за сто граммов чая! До конца месяца у меня осталось семь злотых.

Внезапно я ощутила, что мир пугающе огромен для меня. Скорей, скорей домой, где так уютно и безопасно. Где меня ждут два шимпанзе, золотая рыбка, несколько призраков из прошлого. А также знакомые лица из «Красивых и дерзких».

23.08. Произвела перепись продуктов, годных для съедения:

— 21 пакетик китайских супов семи разных вкусов;

— килограмм сморщенной картошки;

— буханка хлеба;

— четыре яблока сорта «малиновка» (одно надкусанное);

— два початка кукурузы;

— банка кофе «Инка»;

— пол-литра кефира (будет для картошки);

— большой пакет муки (немножко отдает затхлым, но, наверно, еще пригодна);

— сто граммов тонизирующих чаев (по причине цены потреблять в гомеопатических дозах);

— пять больших банок грушевого компота (буду есть в самом крайнем случае).

Получше, чем у Робинзона Крузо. Ну, может, выбор фруктов и овощей у него был больше.

27.08. Экономлю энергию и не выхожу из дому. Укрываюсь в мире развлечений. Постепенно втягиваюсь в «Красивых и дерзких». Хорошо, что действие развивается так медленно. Я в это время могу раскладывать пасьянс, брить ноги, просматривать журналы (купила на последние семь злотых). Или же делать все это одновременно.

* * *

Заодно вспомнила, что сегодня у меня день рождения. По этому случаю съела две горячих кружки бульона со вкусом омара и запила чашкой дорогого японского чая. Шиковать так шиковать.

29.08. Бруки, та блондинка, что ожидает ребенка, решила позвонить матери. Поговорить с ней, может, даже навестить ее в Париже.

После фильма и я решила позвонить маме. Может, даже навещу ее.

— Привет, Ирек.

— Привет, сестричка. Поздравляю с днем рождения. Часики тикают?

— Тикают, но словно бы потише, чем год назад.

— Ничего, как стукнет тридцатник, они понесутся.

— Спасибо на добром утешительном слове. А что у тебя?

— Опять не прошел в институт и еду в Германию к отцу, — объявил он.

— Насовсем? — испугалась я.

— Нет. Только заработаю на «полонез» и назад.

— А серьезно?

— А если серьезно, то в будущем году вернусь на вступительные экзамены. А пока надо где-то затаиться, а не то меня заметут в армию.

— Тебя отец пригласил?

— Отец еще ничего не знает. И вообще он там слегка сдвинулся из-за своего диабета.

— Так зачем ты хочешь свалиться на него?

— Не хочу я, но какой у меня выбор? Или чокнутый отец, или «как надену портупею, сразу чувствую: тупею».

— И когда же ты едешь? — Я сглотнула слюну. В обычное время даже не думаешь, какие крепкие узы связывают нас с нашими близкими. И только когда близкие уезжают, веревочка натягивается и не хочет отпускать.

— Завтра. У меня и билет уже куплен.

— Как там, справишься? Деньги у тебя есть? — Чего ради я спрашиваю, все равно ведь ссудить я его не смогу.

— Да не беспокойся ты за меня так, Малина. Все будет хорошо. Я ведь еду не в неизвестность. Жена у отца — славная тетка. Ты знаешь, что она прислала письмо? На маму она немножко обиделась после той программы, но это она меня пригласила. В сущности, чужой человек. Нет, вовсе это не значит, что я имею что-то против отца с его диабетом.

Он замолчал, словно ожидая, что я скажу. А я искала соответствующие случаю высокие слова.

— Значит, уезжаешь? — нашлась я наконец.

— Знаешь, я даже рад, потому что позавчера сосед начал ремонт. Целый день сверлит дрелью.

— А как мама реагирует?

— На соседа или на мой отъезд?

— На твой отъезд.

— Делает вид, будто ей безразлично, но немножко обижена. Отыгрывается на соседе. А вот и она пришла. Дать тебе ее?

— Давай. Ну что ж, Ирек, будем прощаться. Крепко целую тебя и держу кулаки. Не забывай польский.

— Не забуду. Обещаешь мне кое-что?

— Что?

— Что будешь огорчаться не больше чем по два часа в день. Слово?

— Попробую.

— Ну что, Малинка, сестричка, без пяти минут магистр, до радостного.

Ответить я не успела, потому что мама взяла трубку. Я только услышала, как она поправляет Ирека: «Надо говорить «до свидания»». И почти сразу же она рявкнула мне прямо в барабанную перепонку:

— Наконец-то у тебя пробудился интерес к родному дому и семье! Ты даже не представляешь, что я тут переживаю!

— Почему же? Представляю. — Мне тоже горько из-за отъезда Ирека.

— Нет, это невозможно представить! Это надо пережить! Этот Хаберек из четвертой квартиры совершенно озверел. Сверлит уже третий день!

— Я слышала, — сказать, что от Ирека, я не успела.

— Раз уж ты слышишь по телефону, то что говорить нам?

— Кошмар, — согласилась я.

— Слово «кошмар» — это эвфемизм. Каждые десять минут он сверлит, и так весь день с восьми утра до семи вечера. Ты знаешь, сколько за это время можно просверлить дырок?

— Много?

— Примерно сто девяносто, — быстро прикинула мама. — И все это на одной стене. Смежной с нашей квартирой, а точнее, с гостиной.

— Откуда ты знаешь?

— Догадалась по грохоту. Малина, ну скажи мне, зачем Хаберекам столько отверстий?

— Может, у них много картин? — предположила я.

— И знаешь, что хуже всего? Что приходится выносить все неудобства, связанные с ремонтом, понимая, что у тебя ничего не изменится.

— Да у нас уже нечего менять. Все подвернуто до последнего винтика. — Я ничуть не преувеличиваю. Наша квартира отделана, как Ленни Кравитц. Только что с меньшей фантазией.

— Ты к нам не приезжаешь, поэтому не знаешь, — поставила меня мама на место.

— А кроме ремонта что?

— Ирек уезжает, но это ты уже знаешь.

— Да.

— Я ему столько твердила, чтобы он взялся, наконец, за учебу! Но он предпочитал на компьютере играть и вот теперь должен убегать от армии, — тяжело вздохнула мама. — Ничего у меня в жизни не удалось. Муж болен диабетом и к тому же живет с иностранкой. Представляешь?

— Мама, но не каждой же быть принцессой Вандой.

— К сожалению, — снова вздохнула она. — Так хоть бы вам в жизни везло. Но нет! У других дети стоят на своих ногах. Приторговывают, не успеешь оглянуться — уже образование получили. А тут Ирек даже в Академию физвоспитания пройти не смог, ты шестой год учишься. Твои подруги уже в мае защитились, нашли хорошую работу, мужей.

— Какие подруги? — нервно поинтересовалась я.

— Да хотя бы дочка Кабатовой. Знаешь, какой у нее муж? Каждую неделю покупает теще розы, а иначе обеда не получит.

— Мама, во-первых, дочка Кабатовой никакая мне не подруга, а во-вторых…

— К словам придираешься? Поссориться хочешь?

— Нет, просто хочу, чтобы все было конкретно. Так какой же моей подруге так везет?

— Да, например, Анке. Закончила Академию.

— Уже два года назад и до сих пор не вышла замуж!

— Зато у нее хорошая работа, а после твоего «Управления» самая большая безработица.

Большущее спасибо. Это называется поддержка со стороны семьи.

— Что ж, буду тогда сидеть дома и ходить на дармовой суп к брату Альберту, — нагло заявила я.

— Хочешь окончательно добить мать? Мало того, что Ирек уезжает в голубую даль, так еще и ты начинаешь? Ну давай, давай! Бей лежачую! Только смотри, чтобы потом не пришлось выступать в программе «Прости меня».

— В отличие от некоторых я вовсе не собираюсь устраивать представление из своей унылой жизни! — выпалила я и положила трубку, прежде чем мама успела отреагировать.

А через минуту у меня начались жуткие угрызения совести.

— Ирек? Это опять я. Дай маму.

— Она не хочет подойти. Лежит и всхлипывает в подушку. Упоминает о скорых похоронах.

— Все как обычно.

— Поэтому тебе нужно привыкнуть. Я уже давно привык.

— И однако ты уезжаешь.

— Но вовсе не из-за мамы. Я тебе вот что скажу, Малина. Боюсь, что в Германии мне будет не хватать ее занудства, претензий, нелепых теорий насчет мужчин, счастья и вообще жизни. И я тут подумал… Может, ты запишешь мне маму на кассету?

— Почему я?

— Во-первых, потому что мне уже не успеть, а во-вторых, потому что только ты пробуждаешь в ней особое вдохновение. Ну так как?

* * *

Тоже мне вдохновение. Вот в «Красивых и дерзких» — это вдохновение! К примеру, Бруки придумала новый космический материал и все по причине восхищения Форестерами. Кстати, раз уж зашла речь о «Красивых», не пора ли включить телевизор?

3.09. Ирек уехал. Мама молчит. Эва возвращается только через три недели. Иола исчезла неведомо куда. Лешек растворился. Сколько можно разговаривать с шимпанзе и золотой рыбкой?

Хорошо, что есть телевизор.

6.09. Ни о чем не мечтаю. Ничего мне не хочется. Ничего не жду (разве что «Красивых и дерзких»). Ни о чем не думаю. Может, это и есть нирвана?

9.09. Сегодня состоялось жестокое пробуждение. Звонок из института. Через четыре дня у меня защита!

— Я все лето пыталась дозвониться, — оправдывалась секретарша пани Чеся.

— Я сменила адрес.

— Теперь я уже знаю, от твоей мамы. Ой, девочка, что я пережила! Срок назначен, а тебя нет. И вдруг вчера чудо. Представь себе, я смотрю «Кассандру» и слышу голос Серхио: «Надо позвонить ее родителям». Он словно бы ко мне обратился. Я тут же побежала за телефонной книжкой.

— А нельзя еще немножко отодвинуть срок? Это же получается тринадцатое!

— Малинка, дорогая. Руководитель диплома тоже человек, ему тоже нужно отдохнуть. К тому же он уже приобрел путевку с четырнадцатого.

— Он не боится попасть в катастрофу?

— Так ты ничего не знаешь?

— А что я должна знать?

— Что доктор Пызяк разбился на Тенерифе.

— Когда?

— На прошлой неделе.

— Как это разбился? Что, насмерть?

— Что называется вдребезги. Он прыгнул с этого, как его, панджи или джампи…

— Банги.

— Правильно. Канат оборвался, и бедняжка Пызяк полетел головой вниз. Сто килограммов веса прямо на матрац.

— Как это могло быть? Такой матрац должен выдержать!

— Но не выдержал. К что им теперь Пызяк сделает? Разве что напугает. А такой был способный человек. — Пани Чеся принялась сожалеть о Пызяке. — Правда, со студентами он был свирепый. А в июле так вообще перешел все границы. Трех студенток завалил. А нескольких не допустил до защиты, работы, мол, неудовлетворительные. А с нашей отличницей Касей так обошелся! Защита у нее была десятого июля.

— Как у меня, — выдавила я.

— Вот вместо тебя она и защищалась. Приходит наша Кася на защиту вся нарядная. Букетов натащила под самый потолок. Входит в аудиторию. Там уже сидит комиссия, на столе дипломная работа. Триста страниц сплошной конкретики.

— Да я знаю, какие работы писала Каська.

— Профессор их демонстрировал на конгрессах.

— Так что же было с Касей? — напомнила я пани Чесе.

— Подходит она к столу, улыбается. А Пызяк ей объявляет, что ее работой разве что стекла протирать, потому что для использования в уборной бумага слишком жесткая.

— Так и сказал? — не поверила я. Пызяк был, возможно, и изверг, но не хам.

— С этого он начал. Дальше наговорил еще хуже. Что уровень ниже некуда, сплошная вода, фальсификация данных и вообще жуть. Даже к переплету работы прицепился, сказал, что он цвета говна. Пятнадцать минут он не закрывал рта. И наверно, продолжал бы кричать, если бы не Кася.

— Она ему что-нибудь ответила? — удивилась я.

— Нет, рухнула как мертвая. Мы отнесли ее к нам в секретариат. Положили на стол, где стояли букеты. Говорю тебе, деточка, выглядела она в точности как в гробу. Бледное лицо, белые лилии, черный жакетик. Даже страшно было притронуться к ней.

— А Пызяк? Он, надо думать, сожалел? — спросила я.

— Слушай дальше. После этого представления профессор подходит к Пызяку и говорит: «Что вы натворили, коллега! Зачем же было так кричать?» А Пызяк ему на это: «Сегодня я любого бы завалил. Так я решил. Ну, а то, что выпало на нее… Не повезло девочке».

— И что же профессор?

— Сказал, что сделает соответствующие выводы. Но профессор он и есть профессор — телом здесь, а душой на Балеарах или еще каких-нибудь там Гавайях. Отложил дело до осени, и Пызяку все сошло с рук.

Пызяку, может, и не вполне, но я точно увернулась. Больше никогда не гадаю у бабушки. Ведь все исполняется!

10.09. Все, кроме того блондина или шатена. Уже не помню. Впрочем, сейчас все мои мысли о защите. Она будет уже в среду. А что потом? Я должна была стать взрослой. Белая яхта. Дорогое шампанское и Рафал. Но, как обычно, жизнь не дорастает до наших ожиданий. Возвращаюсь к книге, потому что через полчаса «Красивые и дерзкие».

12.09. Защита завтра, а мне еще нужно:

— проработать один том;

— проглядеть свою работу и вспомнить положенные в основу гипотезы;

— погладить юбку;

— но прежде купить ее;

— заодно купить три букета цветов (только не лилии, потому что, если лилии, директор задает заковыристые вопросы);

— купить три пузырька валюседа;

— найти красные трусики, чтобы повезло (хотя нет, этот цвет для выпускных экзаменов в школе).

Какие трусики нужно надевать на защиту? Нет, я не вынесу этого напряжения, этой неуверенности!

13.09. Все готово — юбка, трусики (оказывается, голубенькие), цветы (розы). Сейчас вызову такси, потому что самой мне не дотащить букеты.

Изменит ли меня это испытание? Оставит ли какой-нибудь след? Все, уже пора.

Шимпанзе, пожалуйста, держите за меня кулаки.

* * *

Ну вот я и вернулась. Защита — пятерка с минусом (минус, вероятно, за выражение лица). Сама работа — пятерка с минусом. В диплом — пять.

Сейчас я посмотрелась в зеркало: синие веки, белки глаз красные, в левом уголке рта большая заеда. Мятая юбка. Другие приметы отсутствуют.

Сегодня пропускаю все сериалы. Я должна отоспаться.

14.09. Обычный день, как все остальные. Ничего не происходит. Бруки по-прежнему беременна. Я снова на тахте. А почему что-то должно измениться?

15.09. Сегодня меня навестил Лешек. Пришел неожиданно, я как раз смотрела «Красивых и дерзких».

— Родила?

— Уже начинается. К среде должна разродиться.

— Жаль, меня не будет, мне нужно уезжать.

— И ты тоже? Все куда-то уезжают, одна я приросла к креслу.

— Эва жутко расстроится, когда увидит тебя, — утешил меня Лешек. — Сразу видно, что ты никуда не выходишь.

— Да нет, выходила.

— В магазин рядышком? Это не в счет.

— Почему? Я два раза была на рынке и в институте.

— Тебе определили число, когда защита?

— Да, тринадцатого.

Лешек в первую минуту не сообразил. Но вдруг он перестал насвистывать, и на его лице появилось сосредоточенное выражение.

— А сегодня у нас какое? — спросил он с каким-то сомнением в голосе.

— Пятнадцатое.

— Так тринадцатое уже прошло.

Я кивнула:

— Да, позавчера было.

— Так что же получается? — Он какое-то время молчал, но наконец до него дошло. — Выходит, ты уже все?

Я подтвердила чуть заметным кивком.

— Защитилась?

— На пятерку, — небрежно обронила я, переключая пультом каналы.

— Такое событие, а ты молчишь!

— Какое?

— Огромная же перемена произошла.

— Еще бы. Из студентки я превратилась в безработную выпускницу.

— С объявлениями ничего не вышло?

— Внесли меня в банк данных.

— Это ровным счетом ничего не значит. Мы должны взяться за дело иначе.

— Шастать из фирмы в фирму, как это делала Иола? Она искала работу даже в поликлиниках и школах, где сам знаешь, как платят.

— Неужто Иола такая наивная? — изумился Лешек. — Неужели она не знала, что в некоторых учреждениях дожидаются знакомых и наследников местоблюстителя? Умрет бабушка, а на ее место прискачет внученька.

— Радостное известие для того, кто ищет работу и у кого в родне нет ни одного местоблюстителя.

— Малинка, держи хвост пистолетом. Чего-нибудь придумаем. — Лешек потрепал меня по плечу, как старую клячу. — Но прежде дело, не терпящее отлагательств. Телефон.

— Что телефон?

— Где он у тебя?

— В шкафу рядом с кофе «Инка». Как обычно. А куда собираешься звонить?

— Губке. Наверно, он уже вернулся из отпуска, как ты думаешь?

— Ты лечишься у Губки? — Ну и ну.

— Я — нет, а вот ты — да.

Работа над общей картиной

78-я серия

— Малинка! — На истомленном лице Губки просияла улыбка.

— Я хотела прийти к вам в июле, но вы уехали в отпуск.

— Мне надо было привести в порядок кое-какие дела. Отдохнуть от людей. Подумать о жизни.

Я промолчала в ответ. С минуту Губка наблюдал за мухами, разгуливающими по амбулаторным картам пациентов. После чего глубоко вздохнул и вернулся к прерванной теме:

— Грядут большие перемены, Малинка. Не знаю даже, смогу ли я противостоять вызову, готов ли я.

— Настолько все серьезно?

— Увы, — медленно склонил он голову. — Сильное давление.

— Большая конкуренция?

— Что? — явно не понял он.

— Вы же говорили о вызове, о давлении. Я и решила, что речь идет о наших собачьих бегах.

— Неужели я похож на того, кому нравится участвовать в бегах?

Да уж, действительно не похож.

— Может, это всего лишь летняя хандра?

— Хотелось бы мне, чтобы так оно и было. — И он послал робкую улыбку куда-то в космические дали.

Мы сидели молча минуты две. Наконец Губка очнулся.

— Надо думать, у тебя были причины прийти сюда?

— Как обычно, меня к вам привели проблемы.

— Что на этот раз?

— Полнейшее наплевательство. Ничто меня не колышет. Ничего мне не хочется. Ничего мне не надо. Ничто меня не радует и не печалит. Нирвана.

— Мы, психиатры, называем это апатией. И с каких пор у тебя такое состояние?

— В общем, с начала каникул. Просто в июле я не обратила на это внимания. На меня навалилось множество дел. Поиски работы, переезд, спасение отчаявшейся подруги.

— Не было времени размышлять над смыслом жизни?

— Я и сейчас не размышляю. И вообще ни о чем не думаю. Может, немножко об одном сериале. Очень я в него втянулась.

— А когда защита?

— Два дня тому назад. Нет, нет, я защитилась, — опередила я вопрос Губки. — На пятерку.

— И даже такое событие не вывело тебя из состояния летаргии?

Я на секунду задумалась.

— Вывело, на двое суток. Я как раз успела купить юбку и цветы для комиссии. Но сразу же после защиты вся энергия ушла, как воздух из проколотого воздушного шарика.

— Как ты сюда добралась?

— Прибуксировал меня знакомый гомосексуалист.

Губка потер нос, потом опер подбородок на ладони и глянул на меня сквозь раздвинутые пальцы. Знакомый приемчик.

— Ну что ж, Малинка, скажем так. — Что, уже есть какой-то эскиз?

— Эскиз? — Он наморщил брови, но сразу же выдавил очередную измученную улыбку. — Ну да. И собственно этому посвятим сегодняшний прием.

— Но какие-нибудь лекарства дадите? — поспешила удостовериться я.

— Дам, дам, но сперва несколько слов.

— Инструкция, как принимать?

— Дай мне хотя бы начать. Прерываешь, как твоя мама…

Он тут же умолк.

— А откуда вам известно, что моя мама прерывает? — Я взглянула на него точь-в-точь как тиранозавр рекс. Это называется влиянием масс-медиа на невербальное поведение.

— Я познакомился с ней во время съемок программы о мужчинах-обманщиках. А в последнее время этого все больше и больше. — Губка не стал уточнять, чего все больше и больше.

— «Обманщики и двоеженцы». Как же, видела и сгорала со стыда.

— Твоя мама — необыкновенная женщина. — Губка почему-то покраснел. — Полнейшее слияние перфекционизма и истеричности.

— Да, знаю.

— Чувствительная и одновременно подавляюще сильная.

Он замолчал и вздохнул, как вздыхает человек, измученный жизнью. Стоп, стоп. Что-то я тут не вполне секу. Губка видел мою маму только на съемках программы — и сразу же полная характеристика. Я сказала бы даже, законченная картина. А я? Хожу в поликлинику почти два года, и единственное, что у нас имеется, эскизы, туманные контуры. Как это может быть? Видимо, я — очень сложная личность.

— Да, чувствительная, — признала я, — особенно при свидетелях мужского пола. Но я пришла сюда не затем, чтобы слушать про мою маму.

— Совершенно справедливо, — признал Губка. — Мы собирались набросать эскиз. Но сначала несколько слов о депрессии.

— Я с удовольствием узнала бы, почему она навалилась на меня в середине лета.

— Ты сама как думаешь, почему?

— По идее, я должна бы радоваться. Я закончила институт.

— Правильно, закончила. Что дальше?

— Еще не знаю. Поиски работы, какой-то цели.

— Иными словами, неуверенность. Отсюда страх перед миром и бегство в безопасное укрытие. Некоторые именно так реагируют на большие перемены, даже позитивные. Был у меня пациент, архитектор, который выиграл конкурс на составление проекта. Чрезвычайно важный конкурс, который мог изменить всю его жизнь. На следующий день после оглашения результатов он пришел ко мне, умоляя о помощи. Он внезапно ощутил пустоту.

— А можно эту пустоту как-то заполнить? Например, засыпать лекарствами?

— Лекарства, самое большее, могут сделать так, чтобы ты не думала. Но саму пустоту, — он отрицательно повертел головой, — они не уничтожат.

— А что, ее можно как-то уничтожить?

— Малинка, ты думаешь, что если бы я знал ответ, то сидел бы и выписывал рецепты в обшарпанной студенческой амбулатории?

— Я считала, что вы любите свою работу.

— Мне тоже так казалось. — Губка потер лоб. — Четверть века назад, сразу же после специализации. Я мечтал о работе в университетской клинике, а оказался в амбулатории. Что ж, думал я, надо полюбить то, что есть, буду беседовать с молодежью, выслушивать их проблемы, предлагать лекарства. Мне и в голову не приходило, что работа в амбулатории может быть такой нудной. Как на заводском конвейере! Каждые пятнадцать минут новый пациент. «Здравствуйте. Фамилия? В чем наши проблемы? С каких пор принимаете лекарства? С какого времени депрессия? С какого времени бессонница?» И так каждый день много лет подряд. Это становится рутиной. Когда-то я мечтал изменить лицо медицины, а единственное, что мне удалось, сменить обивку кресел. — Губка замолчал и взглянул на мою мину. — Мне тоже хотелось бы другой цвет, но на складе был только горчичный.

— И вы, вероятно, огорчались?

— Из-за кресел? — улыбнулся Губка. — Нет, я отнюдь не Петроний[14].

— Я имела в виду жизнь. Несбывшиеся мечты, грандиозные планы.

— У меня было более двадцати лет, чтобы свыкнуться. В этом, собственно, и заключается зрелость.

— Если так выглядит зрелость, то огромное спасибо. Если я должна покорно смиряться с тем, что подсунет мне жизнь…

— Вовсе не должна, ты можешь бороться, — заметил Губка. — В этом и заключается молодость.

20.09. Вот я и борюсь. Дала очередное объявление. Энергично просматриваю газеты. И даже не знаю, кто родился у Бруки.

22.09. Сегодня опять звонок из института.

— Да, слушаю, — произнесла я со сжавшимся сердцем: а вдруг решили отменить результаты защиты?

— Я звоню по поручению профессора. — Ну, точно отменили!!!

— Что-нибудь произошло?

— Профессор спрашивал, не хотела бы ты быть его аспиранткой?

— Он действительно имел в виду меня?

— Вот и я удивилась… То есть ты, Малинка, была хорошей студенткой, тут я ничего сказать не могу. — Пани Чеся принялась выкручиваться и объяснять: — Но чтобы профессор из-за тебя звонил с Тенерифе?

— Меня тоже это удивляет.

— Ну так как? Хотела бы?

Я на миг задумалась. Все-таки какой-то выход. Может, и стипендию получу.

— Когда нужно подавать документы?

— Вообще-то до первого сентября, но, учитывая обстоятельства… — пани Чеся с минуту размышляла, — очень хорошо было бы принести их сегодня до четырнадцати. Потому что в субботу мы не работаем.

— А собеседование когда?

— В понедельник ровно в двенадцать.

23.09. — И очень хорошо, — подвел итог Лешек, — будет меньше времени огорчаться.

Мы встретились, когда я возвращалась из института.

— Все как-то очень быстро происходит, — начала я, нервно расхаживая по комнате.

— А у меня для тебя тоже есть сюрприз.

— Знаешь, кого родила Бруки?

— Дочку, но я не это имел в виду.

— Я вся внимание.

— Дело выглядит следующим образом. Есть халтура с понедельника. Нужно сопровождать туриста из Дании. Он платит по пятнадцать злотых в час. Я сам бы с удовольствием взялся, но мне опять нужно ехать.

На лице у Лешека было написано: «Спроси меня, куда я еду».

— А куда ты едешь?

— В Льорет-де-Мар.

Лешек придал лицу выражение, означающее «Спроси, зачем я туда еду».

— А чего едешь?

— Кажется, я влюбился.

— Что, половинка?

— Очень на то похоже.

— Ситуационная или моделиновая?

Лешек замотал головой:

— Третья разновидность.

— То есть?

— Истинная. Половинка банана. Ты встречаешь ее и — стрела. Потому что это действительно твоя половинка.

24.09. Полночь, а я все не могу заснуть. Весь день я думала о завтрашнем собеседовании и о работе. Меня это вогнало в такой стресс, что я сменила направление мыслей (не без помощи прамолана). Сейчас я думаю о Лешеке и его половинке. Какая она (а точней, какой). Наверное, ему ничего не нужно в себе менять. И они идеально подходят друг другу.

25.09. В молочный бар «Барселона» и в дорогой ресторан на улице Казимира. На залитую дождем площадь Рынок и на солнечный пляж. Идеально. О черт, уже завтра! Восемь часов, а в девять я начинаю трудиться. Ладно, душ. Что наденем? Серый костюм, поскольку собеседование. Да, но я же сопровождаю туриста. Значит, мини и шпильки. Но в таком наряде на собеседовании у меня нулевые шансы. Вот! Серое платье до колен, поверх жакетик. Застегиваю его под горло, волосы собираю в узел и превращаюсь в синий чулок. Снимаю, волосы распускаю — и перед вами женщина-вамп.

Черт, уже почти полдевятого. Последний взгляд в зеркало. Последний мазок помадой по губам (перед собеседованием сотру) — и марш-марш.

4.10. То была фантастическая неделя. А точнее, девять с половиной дней.

Девять с половиной дней

Запыхавшаяся, я прибежала к Мицкевичу почти одновременно с девятым ударом часов. Я быстро обошла памятник, высматривая высокого блондина с лицом, отмеченным благосостоянием (описание Лешека). Распознаю я его среди других? Достаточно ли окажется моего английского? Я обежала Адама дважды. Нету его. Уже три минуты десятого, а эти датчане обожают пунктуальность. Наверно, он подождал три секунды и ушел. Но куда он мог пойти?

— Ты, наверно, и есть Малина? — услышала я за спиной. — Извини, что опоздал, но была чудовищная пробка.

Я обернулась и увидела почти двухметрового великана в серых брюках. Под тоненьким свитером с норвежским узором рельефно выделялись бицепсы, трицепсы, дельтовидные, грудные, трапецеидальные, разнообразные брюшные и спинные мышцы. В сумме более девяноста килограммов мускулов, драпирующих мощный костяк. В дополнение к этому опаленное морским солнцем лицо блондина, беззаботные голубые глаза, мощный подбородок и прямой, короткий — скандинавский — нос. Современный символ беспечности и благосостояния.

— Мистер Яспер Педерсен? — протянула я руку.

— Вполне достаточно Яспер. — Он взглянул на мою руку. — Я должен поцеловать?

— Вполне достаточно крепкого пожатия. — Ну что ж, взаимное представление мы прошли. — Что вы хотите осмотреть в нашем прекрасном городе? Куда бы вы хотели пойти?

— Нельзя ли в какой-нибудь бар с подачей кислорода? — пошутил он.

— Вы, наверное, ехали по Аллее?

— Если только это можно назвать ездой. Два километра в час.

— Кошмар, правда? — спросила я, не скрывая гордости.

— Такси у вас нужно снабжать противогазами, — улыбнулся он.

— Недельки две-три, и вы привыкнете.

— Если доживу. Я чувствую, как меня со всех сторон атакуют миллиарды свободных радикалов.

Эх вы, скандинавы! Больно вы зазнаетесь. Наверно, от переизбытка кислорода. Должно быть, я состроила грозную мину, потому что Яспер поспешно добавил:

— Шучу, Малина, шучу. У нас в Копенгагене тоже и пробки, и миллиарды свободных радикалов.

— Правда? — Я изобразила изумление. — Ну хорошо. Куда идем?

— Я бы с удовольствием чего-нибудь перекусил.

— Какие-нибудь особые пожелания имеются? Китайская кухня? Мексиканская? Итальянская?

— Мне бы хотелось съесть обычный завтрак. Что-нибудь без проростков сои, спагетти и соуса чили.

Я отвела его в вегетарианский бар. Мы заказали яичницу из четырех яиц и ведро хлопьев с молоком. А для меня соевый кофе.

— Что ты делаешь в Польше? — поинтересовалась я.

— Да, собственно, ничего. Отдыхаю, осматриваю, — прямо тебе викинг на отдыхе.

— А почему именно Польша?

— Понимаешь, я объездил чуть ли не полсвета, побывал в Южной Америке, в Индии, Новой Зеландии. А тут никогда не был. — Он извиняющеся улыбнулся. — Вот я и подумал, что пора посмотреть, кто нам отравляет Балтику, убивает беззащитных медуз.

— Вы, скандинавы, вроде бы такие экологисты, а китов убиваете без всякого сожаления.

— Это не мы, норвежцы. Два разных народа, как русские и поляки. Вроде бы и те и другие славяне, а какие различия! Возьмем, к примеру, алкоголь. Средний русский пьет больше.

— Зато нам принадлежит рекорд мира, — похвасталась я.

— Да, слышал.

— А что еще ты знаешь о Польше?

— Немного. Сплошь статьи из энциклопедии: Шопен, Валенса, полонез, Кислевский. Разумеется, Папа, соленые огурцы и польская шинка. Пожалуй, все.

— В общем немало. Я про Данию столько не знаю.

— А что ты знаешь?

— Что? — задумалась я. — Андерсен, Гамлет. Разумеется, Ларс фон Триер и банда Ольсена. Нет, разве это не поразительно, что мы знаем столько об Америке, которая находится за тысячи миль отсюда, и не знаем соседа, который живет за межой?

— А что тут удивительного? Американцы — большие специалисты по саморекламе.

Мы допили кофе, и мне уже пора было бежать на собеседование. Яспер предложил сопровождать меня.

— Заодно посмотрю на один из самых старинных университетов Европы, а ты будешь чувствовать поддержку. Само собой, счетчик работает.

Никогда еще я не получала денег за участие в сдаче экзамена. Но если Ясперу хочется платить… Минут пятнадцать нам пришлось подождать. Яспер делал вид, будто читает объявления, а я делала вид, будто не нервничаю. Внезапно дверь отворилась.

— Входи, Малинка. — Профессор широко улыбался, демонстрируя пустоты на месте последних зубов.

Я вошла. Мне задали несколько вопросов, я отвечала, что хотела бы вести исследования на тему интеграции и сотрудничества стран балтийского региона. Мне это пришло в голову в последний момент.

— Это должна быть работа на стыке социологии, управления и экологии с использованием новейших статистических методов.

— Отлично! — обрадовался директор, борец за экологию и любитель статистических методов.

— Благодарим вас, пани Малина. Это все.

Я вышла.

— Уже? — удивился Яспер.

— Да. Несколько простеньких вопросов — и дело сделано.

— Меня уверяли, что поляки страшно сдержанные, а ты такая бесшабашная.

— Я только притворяюсь бесшабашной, а душа у меня в пятках. Я даже не помню, о чем меня спрашивали. Интересно, как я там выступила?

— Превосходно, Малинка, выпускница и без пяти минут аспирантка, — заверил меня профессор, появившийся из боковой двери.

— Если меня примут, это будет замечательно.

— Да, но не забывай, что аспирант — это нечто среднее между курьером и уборщицей, — остудил мой пыл профессор.

— Главное, чтобы мне было чем заниматься в ближайшие четыре года. У меня была бы цель.

— Да, цель — это очень важно. Но мне пора. Да, вот еще о чем я хотел бы спросить… — Профессор смущенно кашлянул. — Не могла бы ты поговорить со своей бабушкой, чтобы она приняла меня?

— Погадать?

— Ради бога, тише! Зачем же всем слышать?

— Малинка, ты что, знаешь хорошую гадалку? — выглянула из секретариата пани Чеся.

— Мою бабушку.

— Тогда запиши и меня, ладно? Вместе с паном профессором.

— Я еще не уверен, что пойду, — пробурчал профессор.

— Тут нечего стесняться, — защебетала пани Чеся. — Все великие этого мира ходили к гадалкам. Политики, диктаторы… О, простите! Я вовсе не имела в виду, что пан профессор… — Пани Чеся прервалась, ища подходящие слова. Но, видно, в голову ей ничего не пришло, так как она сменила тему: — Малинка, ты слышала про Пызяка?

— Да, что он разбился.

— Нет.

— Не разбился?

— Разбился, но я собиралась сказать не об этом. Поступили самые последние сведения. Сенсация. Жена доктора Пызяка привезла с Канар его останки, точнее сказать, то, что удалось собрать, а именно голову. Сделали вскрытие, даже не знаю зачем. Ну и все стало ясно.

— Что ясно? — заинтересовался профессор.

— Почему наш доктор Пызяк так обошелся с Касей и несколькими другими студентками. Потому что, мои дорогие, у него была опухоль, опухоль лобной доли мозга.

* * *

Ну не поразительно ли? Маленький вырост величиной с вишню может превратить человека в изверга.

* * *

В среду объявили результаты. Я прошла! И вдобавок мне назначили стипендию — целых 800 злотых. Яспер дал мне выходной, чтобы я оформила все бумаги в институте. Это прошло молниеносно, пани Чеся вручила мне аспирантский матрикул, и я отправилась в обход по библиотекам. Я продлила четыре читательских билета, записалась в две новые библиотеки. Научную я оставила на самый конец, учитывая сложнейший процесс получения там книг.

Борьба за книгу

Прежде чем устремиться в каталог, то есть в зал, до краев заполненный библиографическими карточками, следует избавиться от верхней одежды. Но внимание! Если — о ужас! — на твоем пальто или плаще отсутствует вешалка, то даже и не пытайся приближаться к гардеробу. Ты только зря потратишь драгоценное время — свое, гардеробщиц и других участников гонки. Лучше приди сюда снова, когда приведешь свою верхнюю одежду в требуемую норму. Но если же драгоценная вешалка у тебя наличествует, можешь смело становиться в очередь. Сними пальто заранее и держи его, готовая подать гардеробщице. Дополнения сложи отдельно в полиэтиленовый мешок, иначе рискуешь стать участником нижеследующего обмена репликами:

— Не засовывать шапку в рукав, а то выпадет и пропадет. А я платить за нее не собираюсь.

— Да вы ничем не рискуете, тут же написано, что библиотека не несет материальной ответственности за оставленные вещи.

— Не умничать, а положить шапку куда положено. Куда?

— В… в библиотеку.

— Мне нужно знать точно. Скорей, тут выбирать нечего, это не кафе!

— Ну-у… в каталог, а потом, может, в журнальный зал.

— Даю номерок для идущих в каталог, потом следует обменять. За потерю штраф! Дальше!

Сжимая в ладони бесценный номерок, ты по крутой лестнице всходишь на второй этаж. Входишь в зал, где находится каталог, и смиренно ждешь, когда освободится компьютер, чтобы выбрать из меню то, что ты хочешь взять. Через час тебе удается заполнить два десятка требований. Бросаешь их в коробку, напоминающую почтовый ящик, и они летят куда-то вниз. Я всегда представляла, как они медленно, подобно осенним листьям, падают внутри узкой трубы. Попадают они на дно сборника, находящегося в огромном подвальном зале, полном стеллажей с книгами. Между стеллажами молча бродят библиотекари. У каждого на голове шахтерская каска с фонарем, а в руке пачка требований, выбранных из сборника. Найдя нужную книгу, он кладет ее на один из множества конвейеров, а те поднимают книги на поверхность.

Процесс поиска книг длится два часа, которые нужно как-то убить. Лучше всего, развлекаясь заполнением следующих требований. Наконец идешь в абонемент и начинаешь с поиска возвращенных требований. Вот они, твои, украшенные следующими надписями: «выдано», «требование заполнено неверно», «книга в переплете», «неразборчиво», «отсутствует номер читательского билета!!!», «выдается только в читальном зале».

Итого по шестнадцати требованиям отказ. «Не так уж плохо, — думаешь ты, — четыре книги я все-таки получу». Подаешь свой читательский билет. Библиотекарь приносит книжки.

— Подождите, я проверю, нет ли каких-нибудь ограничений.

И он принимается просматривать книги.

— Эта только в читальном зале, — объясняет он, — брошюры мы не выдаем на дом. Эту тоже нет, она издана до семидесятого года.

— Хорошо, я возьму остальные две.

— Минуточку, а что вы изучаете?

— Управление.

— А это книжка для детей. Выдается только студентам педагогического и дошкольного факультетов.

— Ну что поделать, — обреченно говоришь ты, — отложите. А последняя?

— Эта? — Лицо труженика абонемента озаряется гордостью. — Эту мы можем вам выдать.

* * *

Последующие дни мы вместе осматривали город. Я даже не подозревала, что в Кракове столько памятников архитектуры. Но спасибо датским путеводителям.

— Знаешь, Малина, — заметил Яспер, — получается, не ты мне, а я тебе показываю город.

— Возвратить деньги?

— Да я же пошутил.

Мы сидим в китайском ресторане. Короткий перерыв на ланч.

— Что заказываем? — спросила я.

— Безразлично, — ответил Яспер, — потому что все будет иметь вкус курятины. С большим количеством глютамината натрия.

Мы сделали заказ. Девушка в платье с драконами принесла на подносе две тарелки. Мне — жареные овощи с макаронами, Ясперу — рис с овощами и рыбу.

— Вкусно? — поинтересовался он.

— Хочешь попробовать? — предложила я.

— Хорошо. А я тебя угощу своим. Ну как?

— Не вижу разницы. Курица, проростки сои, грибы мун, глютаминат натрия.

— Но у меня грибов чуть побольше. — Яспер внимательно разглядывал накрошенные овощи.

— Поэтому ты больше заплатил.

— На целых семь злотых. Не знаю, выгодная ли это сделка.

Мы продолжили есть. Вдруг Яспер оторвал взгляд от тарелки.

— Что ты делаешь завтра вечером? Когда стемнеет?

— Скажи мне это, — ответила я цитатой из фильма.

— Мы могли бы встретиться?

— Вполне. — Вот идеальная гидесса. К услугам двадцать четыре часа в сутки. И не задает никаких вопросов.

— Наверно, ты хочешь знать, почему когда стемнеет?

— Шеф платит, шеф имеет право.

— Понимаешь, Малина… Я бы хотел серьезно поговорить с тобой, и мне необходим соответствующий настрой. Иначе я просто не смогу сказать.

— Понятно.

Мы покончили с нашими порциями. Яспер заплатил, и мы вышли. Наполненные курятиной, жареными овощами, соевыми проростками, глютаминатом натрия. Яспер — грибами мун, а я — любопытством.

* * *

О чем он хочет поговорить? А вдруг он влюбился? Надеюсь, нет. Хоть Яспер и мужик что надо, во мне ничто не дрогнуло. А может, и негде дрогнуть?

* * *

И вот мы сидим, полька и датчанин, в итальянском ресторане. Пьем французское вино и дожидаемся спагетти с греческой фетой. Из репродукторов льется ирландская музыка. На мне испанская куртка, на Яспере шведская блуза. От нас пахнет немецкими дезодорантами. Разговариваем мы по-английски. Глобализация.

— Не знаю даже, с чего начать, — промолвил Яспер.

— Лучше всего с начала.

— Видишь ли, Малина, я влюбился…

Черт! Так я и знала!

— Может, тебе только кажется?

— Я еще никогда не был так уверен в своих чувствах. И поверь мне, разъезжая по свету, я встречал много девушек. Но в этот раз все совершенно иначе.

— Настоящая любовь?

— Проблема в том, что я не знаю, каковы мои шансы.

Ну что я ему могу сказать? Пачкать мозги туманными обещаниями или сразу предложить дружбу?

— Все зависит от тебя. — Он беспомощно смотрел на меня своими голубыми глазами.

— Яспер, я… я даже не знаю…

— Но без тебя я никак не смогу.

— Мне надо подумать.

— Я знал, что ты согласишься! Ты отличная девушка!

Я вздохнула. Может, любовь придет со временем, как говорят китайские мудрецы?

— Когда мы могли бы встретиться? — спросил он. — Разумеется, я плачу, тариф двойной.

Все это начинает идти куда-то не туда.

— Не знаю, хорошо ли мне брать деньги…

— Да ты что! Ты же не просто так их берешь. Тебя ждет тяжелая работа.

Вот она, скандинавская романтичность. Тяжелая работа за двойной тариф.

— Если ты ждешь, что…

— Не бойся, — прервал меня Яспер. — Я тоже буду делать все, что смогу. Но успех будет зависеть от тебя. Точней сказать, от гибкости твоего языка.

Ну, все ясно. Конкретные детали преподнесены на блюдечке.

— Как ты себе это представляешь? И где? — весьма резко начала я. Пусть не думает, что достаточно удвоить ставку, и у нас, блондинок, тут же сами сползают колготки.

— Я представлял себе какое-нибудь романтическое кафе, где не слишком много людей.

— По-моему, при этом вообще не должно быть людей.

— Собственно говоря, выбор зависит не от меня. Мы условились, что я пошлю ей мейл поближе к концу сентября, потому что она как раз тогда возвращается.

До меня что-то начало доходить.

— Кто возвращается? — спросила я.

— Она. Женщина моей жизни. Она должна мне написать, где и когда мы поговорим.

Я почувствовала огромное облегчение, словно кто-то снял с моей спины большущий рюкзак.

— Проблема в том, — объяснял Яспер, — что она не говорит по-английски. Ну, может, знает несколько слов. Я же практически не говорю по-немецки.

— И как же вы собираетесь общаться, когда будете вместе?

— Есть множество способов понять друг друга. Главное, чтобы она захотела быть со мной. Это необыкновенная девушка. Я никогда еще такой не встречал. Полнейшая внутренняя свобода, еще большая, чем у тебя. Другие планируют на десять лет вперед.

— Я знаю таких, у кого вся жизнь распланирована, — врезалась я.

— А вот она нет. Она радуется тому, что здесь и сейчас. Кроме того, она очень любит животных.

Не знаю почему, но я сразу подумала про Эву.

— А как она выглядит, эта твоя богиня? Волосы у нее случайно не черные?

— Нет, она натуральная блондинка. Следит за собой, но без крайностей. Она не из тех, кто ежеминутно подправляет помаду на губах. Но с мохнатыми ногами тоже не ходит. Просто идеал.

Как хочется, чтобы кто-то так сказал обо мне. И еще хочется знать, что так говорят обо мне.

— Ну так что, — возвращает меня к реальности Яспер, — берешься за роль переводчика?

* * *

Божество Яспера уже назначило время свидания. Третьего октября. В шесть часов в «Алхимии». Знакомое место. Интересно, на что она похожа. Наверно, серая бесцветная мышка. Но для Яспера она сверкает тысячами красок. Я ощутила легкий укол в левой стороне грудной клетки, там, где полагается находиться сердцу. Буду ли я когда-нибудь сверкать для кого-то тысячами красок?

— Наконец-то, — приветствовал меня Яспер.

Я увидела его уже издалека. Он нервно переминался с ноги на ногу и ежеминутно взглядывал на часы. А еще только без пяти шесть.

— Так еще только без пяти.

— Я хотел выбрать подходящий столик где-нибудь в сторонке. И вообще подготовиться.

— Только сейчас? — теперь уже занервничала я.

— Нет, то, что я буду говорить, у меня уже есть. Я имел в виду внутренне сосредоточиться.

— Ну что, заходим?

Мы вошли. Как можно было догадаться, кафе в это время было почти пустым.

— Заказать тебе что-нибудь?

— Я на работе не пью.

— Ну хотя бы кофе?

— Только без молока.

Сидим.

— Перестань то и дело смотреть на часы, а то сглазишь.

— Малина, она не придет.

— Придет. Такие внутренне свободные телки любят опаздывать.

— Нет, нет, она не телка.

Барменша принесла нам кофе.

— Уже семь минут седьмого, — отчаивался Яспер. — Я не выдержу этого напряжения.

— Успокойся, придет.

— Она, — прошептал он на все кафе.

Я сидела спиной к входу. Оборачиваться было неудобно. Ладно, увижу, когда подойдет. Черт, однако я тоже нервничаю.

— Хэллоу, — услышала я низкий голос, показавшийся мне знакомым. Я подняла голову. И увидела Иолу.

* * *

— Господи! Так это ты? — в несказанном изумлении выдавила я.

— Я, — подтвердила Иола, садясь рядом с Яспером.

— Ты осветлила волосы.

— Я просто перестала их красить.

— А я думала, ты натуральная шатенка.

— Вы знакомы? — спросил меня Яспер. — Это даже лучше.

— Для кого как. Ладно, начинай.

— Скажи ей, что я до сих пор вспоминаю наше пребывание на море. Хотел бы забыть, но не могу.

— Яспер до сих пор вспоминает ваше пребывание на море.

— И что дальше? — поинтересовалась Иола, жуя резинку.

— Скажи ей теперь, что я никогда еще не был таким влюбленным. Что не могу представить себе жизни без ее улыбки, развевающихся волос, голубого бикини.

— Он не может жить без твоих волос, улыбки и бикини.

— Бикини я могу ему подарить. Мне оно уже надоело. Нет, этого не говори. Это я просто пошутила.

— Так что мне ему ответить?

— Выслушай его до конца.

— О чем вы шепчетесь? — вмешался Яспер.

— Да так, женская болтовня.

— Сейчас, когда я готовлюсь сделать ей предложение?

— Серьезно???

— Ну конечно! И сейчас я его сделаю. Скажи ей, что я прошу ее руки.

— Так вот прямо?

— Говори.

Я откашлялась и обратилась к Иоле:

— Слушай внимательно, потому что повторять я не буду. Яспер говорит, что никогда не встречал такой девушки. Он считает, что ты чудная, необыкновенная, сексапильная, интеллигентная и очаровательная. Он никогда ничего подобного не чувствовал и потому был бы бесконечно рад, если бы ты приняла его предложение. Он мечтает жениться на тебе с первой минуты, как только тебя увидел.

— У вас поразительно сложный язык, — заметил Яспер, — по-датски это все укладывается в одно предложение.

— Дай мне докончить, — зашипела я на него. — Так вот, возвращаясь к предложению, Яспер спрашивает, не хотела бы ты провести с ним остаток жизни.

— Он хочет на мне жениться? — Иола взметнула брови. — Замечательно. А когда?

— Когда ты хотел бы заключить брак?

— Как можно скорей. Хоть завтра, — ответил Яспер. — Ты думаешь, у меня есть какая-то надежда?

— Посмотрим.

— Ну что? — спросила Иола.

— Он говорит, что вы можете заключить брак хоть завтра. Решать тебе. Ответить ему, что ты подумаешь?

— Я сама ему скажу.

Минута, исполненная напряжения. Иола откинула волосы. Облизнула губы.

— Яспер!

— Yes? — ответил Яспер, безуспешно пытаясь скрыть волнение.

— Deal[15].

7.10. Они женятся через месяц, тринадцатого ноября, а потом отправляются в голубую даль бороться за права гепардов. А потом?

— Еще не знаем.

И это говорит Иола.

8.10. Сегодня наконец возвращается Эва. Она прихватила две недели лишку. Для Эвы это совсем немного. Не могу ее дождаться. Мне столько ей нужно рассказать. Я успела убрать всю квартиру, постирала обоих шимпанзе, сменила рыбке воду. Еще час. Я хотела поехать на вокзал, но Эва мне отсоветовала. Неизвестно, сколько они простоят на границе, австрийские пограничники любят устраивать сюрпризы. Так что я дожидаюсь ее дома. Чем бы заняться? О! Давненько я не смотрела «Красивых и дерзких». Наверно, уже известно, кто отец ребенка Бруки. Я включила телевизор. И сразу попала на Бруки. Она стоит посреди комнаты с бокалом вина в руке. Ее лицо заполняет весь экран. Бруки напряженно о чем-то думает (это видно по челюстям, дробящим невидимый зрителям попкорн).

— Интересно, — спрашивает она зрительный зал, скрытый занавесом, — кто отец моего ребенка?

Финальные титры, платежная ведомость на фоне пальм. И опять надо ждать до понедельника!

Что это? Никак звонок? Я помчалась к двери. Эва!

— Я уж думала, ты не вернешься.

— Здравствуй, Малина, коллега, аспирантка.

— Уже знаешь? Ничего, у меня есть еще парочка новостей в рукаве. Слышала про Иолу?

— Через месяц выходит замуж за датчанина.

— Кто тебе сказал?

— Помоги мне лучше с сумками. Они весят не меньше тонны. И возьми от меня эти открытки. — Она подала мне пачку почтовых карточек, все из Испании.

— О господи, я совсем забыла про почтовый ящик! — Я принялась просматривать их. — «Поздравь защитницу гепардов». Значит, про Иолу ты уже знаешь?

— Знаю, знаю. Передвинь сумку.

— Черт! Но уж про Пызяка, наверно, не слышала.

— Разбился на Канарах, а перед этим свирепствовал из-за опухоли лобной доли мозга. Старые новости. А вот у меня зато есть для тебя несколько свежих булочек.

— Ну?

— Но сперва я должна умыться, поесть и только тогда расскажу. Есть что-нибудь кисломолочное?

— Кефир, пахта, два йогурта, творог.

— Смотрю, мы делаем успехи. Наша дорогая эгоистка наконец подумала о ближнем.

* * *

Девять часов. Эва приканчивает очередной йогурт, а я жду, просматривая открытки.

— Это мне и нужно было. Молочное с большим количеством бифидобактерий.

— Так что за новости?

— Минуточку. Сперва выброшу стаканчик. Сосредоточься и слушай внимательно, потому что повторять я не буду.

— Ну так…

— Лешек встретил истинную половинку.

— Он мне уже сказал. В Испании. Зовут Мигель, работает барменом.

— Новость номер два. Я с Томеком.

— Правда? Давно?

— С сентября. Он поехал в Льорет, чтобы забыть обо мне.

— И что?

— Мы встретились уже в первый день. На море. Правда, там всего два пляжа…

— Не боишься?

— Немножко. Но я звонила твоей бабушке, и она сказала, что все в порядке.

— Бабушке позвонила, а мне не могла?

— Я послала тебе тонну открыток.

— Я предпочла бы один короткий звонок. Я тут доходила от одиночества. У меня даже началась депрессия.

— Знаю, Лешек рассказывал. Наверно, потому ты не подняла трубку в день рождения.

Потому. Но сейчас мне не хотелось к этому возвращаться. Будет следующий день рождения.

— Вроде бы Испания так далеко, — сменила я тему, — а до тебя все дошло.

— Кстати о сплетнях. Знаешь, что у твоей мамы есть жених?

— Не может быть! А как же папаша?

— Они разводятся. Ирек уговорил ее по телефону. Наверно, он заплатил кучу денег. Телефонный разговор с Германией страшно дорого стоит.

— Так ты знаешь и о том, что Ирек уехал? У кого такой длинный язык?

До сих пор рекордсменом была я.

— Я не выдаю имена своих агентов. А хочешь знать, с кем крутит твоя мама?

— Со Сташеком? Когда-то он грозился, что когда закончится отвыкание…

— Ответ неверный, — прервала меня Эва. — Никогда не догадаешься, поэтому я скажу. Богуслав Губка. Врач-психиатр.

Губка? Господи, теперь мне все понятно. Бедный Губка!

23.10. Продолжаю свыкаться с переменами. Столько информации за один раз может вызвать потрясение. Иола выходит замуж, мама тоже (на Пасху), а я? Я делаю первые шаги как аспирантка. Веду занятия. Даю задания на дом (но никого не проверяю, потому что неловко как-то ставить пары). Пытаюсь проводить собеседования, но в результате получается, что говорю я одна. А студенты? Самое большее, пробуют сменить тему. Вчера, например, мы перешли к проблеме наркотиков.

— Пани магистр, как вы считаете…

— Я просила не обращаться ко мне «пани магистр», — не дала я досказать. — Это звучит чудовищно.

— Тогда, может быть, «маги»? — предложил какой-то смельчак, видимо любитель Млечко.

— Можете обращаться на «вы» или даже на «ты». Но вернемся к наркоманам… Наилучшее определение дал Курт Воннегут. Он сказал, что, когда люди не могут ничего изменить вокруг себя, они пытаются изменить что-то внутри. И начинают экспериментировать. Одни обращаются к лекарствам, другие — к мистическим религиям, а третьи — к наркотикам.

— Клевая теория, — оценил круглолицый блондинчик, сидящий за первым столом. — Так мы можем идти? Уже второй час.

И они унеслись, не ожидая разрешения.

Чихали они на старую занудную картонную дурилку.

25.10. Снова занятия по социологии. Я пришла чуть пораньше, чтобы подготовиться. За десять минут до начала ко мне подошла симпатичная шатенка в роговых очках. Гладко причесанные волосы, лицо, не оскверненное пудрой. Отличница.

— Простите, — чуть слышно обратилась она ко мне. — Я пришла раньше, потому что у меня просьба.

— Да?

— Понимаете, я интересуюсь проблемами наркоманов и… и хотела бы спросить, не могли бы вы назвать мне какие-нибудь фамилии.

— Но у меня нет знакомых наркоманов.

— Нет, вы не поняли меня. — Девочка поправила очки. — Я имею в виду фамилии авторов, занимающихся проблемами лечения наркомании.

— Авторов? Тоже не знаю.

— Позавчера вы упомянули психолога, который пишет на эту тему.

— Воннегута? — на всякий случай удостоверилась я.

— Да, — обрадовалась она.

— Но он вовсе не психолог.

— Нет? — удивилась шатенка.

* * *

— Действительно нет? — пошутила Иола.

— Знаете, что меня окончательно добило? Она ведь вправду отличница.

— Они, похоже, ничего не читают.

— Читают, — возразил Лешек. — Краткие пересказы книг, включенных в программу, мемуары Ди Каприо, а также десятки пособий о том, как заработать сто миллионов, использовать энергию космоса, а также очаровывать всех подряд мужчин или женщин.

— Ворчим, как старые тетки.

— Меня прошу вычеркнуть из числа старых теток. Мы вместе с Томеком как раз переживаем первый месяц учебы в институте.

— Он моложе Эвы на семь лет, — объяснил Иоле Лешек.

— Здорово! — воскликнула она. — Значит, ты дольше будешь ходить на всякие увеселения.

А еще два года назад Иола прочла мне такую вот проповедь.

Проповедь Иолы

— Малина, я хотела бы серьезно поговорить с тобой, — начала она, предварительно плотно закрыв дверь своей комнаты. — И знаешь на какую тему?

— Похоже, догадываюсь. — Неделю назад я призналась ей, что кручу с парнем, который на два года младше меня. — Речь пойдет об Игоре?

— Именно о нем. А точней, о разнице в возрасте, которая разделяет вас.

— Разделяет? Между нами всего два года.

— Целых два года! — загремела Иола. — Когда он будет двадцатисемилетним молодым человеком, ты будешь женщиной средних лет, склоняющейся к старости.

— Ты шутишь! Алли Макбил тридцать лет, а она вовсе не выглядит женщиной средних лет.

— Это освещение и калифорнийский воздух. В Кракове он у нас совсем другой.

— Так что мне делать? — поинтересовалась я в полном отчаянии.

— Я ничего не могу тебе диктовать.

— Я прошу всего-навсего совета.

— И советовать тоже. Решение ты должна принять сама. Скажу только одно. Виктор старше меня на год, а я все равно чувствую угрозу. Потому что через некоторое время он будет привлекательным сорокалетним адвокатом, а я…

— …тридцатидевятилетней старушкой, — закончила я за нее.

* * *

Потому-то мы редко признавались Иоле, когда крутили с парнями: моложе себя. Эва держала Томека в секрете вплоть до сегодняшнего дня. И вдруг пожалуйста. Единственная реакция — исполненное энтузиазма восклицание.

— Иногда на меня находят тревожные мысли, — продолжала Эва. — Я думаю: а что будет через несколько лет?

— Что будет? Да не бери в голову, — посоветовала Иола. — Может, вообще уже ничего не будет.

27.10. А если Иола права? А если через несколько лет вообще ничего не будет? Так что не стоит тревожиться о будущем, надо жить полной грудью. Здесь и сейчас. Ловить ощущения, как бабочек.

28.10. Легко сказать — ловить! А где взять такой сачок?

11.11. На послезавтра назначено бракосочетание Иолы и Яспера. И оно состоится, только где-то в Греции.

— Так будет гораздо романтичней, — сказал мне по телефону Яспер. — Только мы. Море и ветер. Мы пришлем вам фотографии.

— Что они сказали? — спросил Лешек.

— Что пришлют фотографии.

— Черт, а я пригласил на их свадьбу Мигеля. Надо ему позвонить, предупредить.

— Какой ты стал, однако, заботливый, старина, — отметила Эва.

— Само собой. О половинке надо заботиться. Второй уже не будет.

— А откуда ты знаешь, что это подлинная, а не моделиновая или ситуационная?

— Потому что мне ничего не надо изменять, а кроме того, она совпадает со мной в любых ситуациях, в любое время и при любых условиях.

— У тебя есть его фото? — заинтересовалась я.

— Разумеется, я всегда ношу его в бумажнике. Оно не самое лучшее, но даже на нем видно, какой он, Мигель. Впрочем, сама увидишь.

Я взяла фотоснимок величиной с пачку сигарет. Наверное, пляж. А на нем мускулистый мохнатый брюнет в лазоревых стрингах и с огромным количеством геля на волосах.

13.11. Что приводит к тому, что заурядный парень, каких вокруг тысячи, внезапно превращается в половинку? Быть может, вместо того чтобы искать идеал, стоит как-то отрегулировать зрение?

15.11. Сегодня Томек впервые пришел к Эве. Позвонил и вошел, не дожидаясь приглашения.

— Пани Малинка! — обрадовался он, увидев меня.

— Только без «пани». Достаточно того, что я ежедневно слышу это от студентов. — Я окинула его взглядом от пяток до кончиков волос. — Из тебя получился крепкий мужичина. Такие мускулы сами нарастают?

— Нет, им нужно немножко помогать в тренажерном зале. Особенно если есть склонность к полноте, — вздохнул он, после чего окинул меня взглядом от пяток до кончиков волос. — А ты, Малинка, тоже неплохо выглядишь. Три года назад глаза и губы у тебя были вроде поменьше.

— Просто я крашусь чуть по-другому, — объяснила я. Про нос ему знать незачем. — А как твои зубы?

— По-прежнему борюсь с кариесом, но уже не так яростно, как когда-то. Благодаря Эве.

— Это похвально.

— Эвита говорила мне, что вы вместе живете. Отлично, посидим втроем…

— Увы, не посидим, потому что я ухожу. У меня куча срочных дел, — соврала я.

* * *

Куда может отправиться одинокая, никому не нужная преподавательница, к тому же аспирантка? Правильно, в свое родное высшее учебное заведение. Посижу там за компьютером, подготовлюсь к семинару. Может быть, закончу статью. Уж не так ли и начинается научная карьера?

25.11. Ненавижу неразрешенные проблемы, неоконченные дела, неприкрытые двери. Потому я навестила Вальдека. Сегодня утром. Стучалась я не меньше пятнадцати минут, прежде чем за дверью проявились какие-то признаки жизни.

— Кто там? Ты? А ты знаешь, который час?

— Восемь утра. Я просто боялась, что позже тебя не застану. А я хотела поговорить с тобой и закрыть ту проблему с кино.

— Ты что, хочешь сейчас пойти в кино? — не понял Вальдек.

— Нет. Так ты откроешь или мы будем говорить через замочную скважину?

— Погоди, мне нужно что-то надеть. Подождешь минутку?

Я подождала. Наконец он открыл. Из одежды на нем были только брюки да золотая цепочка на шее.

— Прошу прощения за бардак, но сама понимаешь.

— Тренируетесь перед анджейками?

— Ну да.

С минуту мы молчали. Я неприметно огляделась вокруг. Постель была кое-как прикрыта одеялом. Стол завален дисками. На книжной полке несколько «Плейбоев» и компьютерные игры. Возле стула гантели и эспандеры. Со стены пугал огромный плакат Бритни Спирс.

— Тебе нравится Бритни? — С чего-то надо начать.

— Ничего против нее не имею, — ответил он, — но предпочитаю Дженнифер Лопес. Ты знаешь, что ты на нее похожа?

— Я?

Приятно услышать с самого утра что-нибудь лестное о себе. Дженнифер — это латиноамериканская сексбомба. Длинные темные волосы, полные губы и выразительные глаза.

— Ну да. Фигурой.

Черт, опять я растолстела в бедрах, наверно от постоянного сидения за книгами.

И снова молчание. О чем бы еще поговорить, прежде чем я перейду к тому, что меня привело сюда.

— Как вам тут живется? — сменила я тему.

— Вполне.

Молчание.

— А как учеба? — предприняла я последнюю попытку.

— Это что, интервью? — удивился Вальдек. — Ты книгу обо мне пишешь или для газеты?

— Из вежливости интересуюсь.

— А, раз из вежливости, тогда хорошо. До сессии еще далеко.

И мы опять замолчали. Все, больше нет смысла оттягивать. Покончим с этим и поставим точку.

— Послушай, Вальдек, я хотела попросить у тебя прощения за то кино. Ты для меня вовсе не какой-то там Лопухевич.

— Все в порядке.

— Нет, правда, — продолжала я. — Я даже восхищаюсь тобой. Ты знаешь, чего хочешь.

— Заработать на спортивную тачку, — подсказал Вальдек.

— Не впадаешь в отчаяние из-за тысяч пустяков.

— А что это даст? — объяснил Вальдек.

— Ты счастлив.

— Ну, не всегда. Если завалю экзамен, то огорчаюсь.

— Признаюсь тебе, что временами я тоскую по миру с четкими правилами игры. Где зло — это зло, добро — добро…

— …краски яркие, а солнце жаркое, — докончил Вальдек. — Но в кино ты все равно бы со мной не пошла, да?

— Да нет, могу пойти, — сказала я, — хоть сейчас. Только ты подумай, к чему? Ты потратишь тридцать злотых, а наскучаешься выше ушей. Я все время буду дергаться, оттого что мучаю тебя. Не лучше ли посидеть где-нибудь за пивом или сходить куда-нибудь потанцевать?

Вальдек почесал в затылке. Чуть ли не минуту он обдумывал то, что я сказала.

— Пожалуй, ты права, — признал он наконец и протянул в знак примирения здоровенную лапищу. — Ты клевая девка, только малость запуталась.

— Знаю.

— Ты ни к чему усложняешь себе жизнь. А она вовсе не такая уж сложная, как тебе кажется.

— Подозреваю, — вздохнула я.

— Ты лучше не подозревай, а поверь. Тебе стоит немножко поработать над своим характером.

— Поработаю, — пообещала я.

— И иногда позволь себя куда-нибудь пригласить. По старому знакомству.

— По старому знакомству, — кивнула я и протянула ему руку.

Надо идти. Пусть парень доспит. Вальдек проводил меня до двери. Я была уже на площадке, и тут он вдруг вспомнил:

— Да, вот что. Приходил тут как-то один, высокий. Спрашивал про тебя, про твой новый адрес.

— И что? — Я внезапно почувствовала, что у меня есть сердце. Оно бухало, как колокол.

— Я был злой после нашей ссоры и не сказал ему. Но я сразу отошел и даже побежал вниз, только его уже не было. Ты сердишься на меня?

— А что это изменит? — ответила я.

— Вот видишь! — обрадовался Вальдек. — Ты явно делаешь успехи. Так держать, Малина.

18.12. Похоже на то, что все, за исключением меня, переживают праздник весны. Лешек (опять уехал) с Мигелем, Иола с Яспером, мама с Губкой (бабушка подтвердила), Эва с Томеком (празднуют день рождения Эвы уже третий день, как будто есть чему радоваться). А я? Провожу долгие часы за компьютером. Пишу пятую статью, тесты для экзамена и уже две недели вовсю переписываюсь по электронной почте с бездной народу. А больше всего с неизвестным, укрывающимся под псевдонимом Килгор. Мы познакомились на святого Миколая. Я «чесала язык» на IRC с несколькими собеседниками и вдруг увидела на экране:

«Привет, Малина. Любишь Воннегута?»

Я ответила.

«Тогда придержи шляпу, потому что мы можем приземлиться далеко отсюда».

И так вот началось. По нескольку раз в день мы посылаем друг другу мейлы, он с работы, я из своего высшего учебного.

21.12. — Я могу ему рассказать обо всем, — втолковывала я Эве и Лешеку.

— Написать, — поправила меня Эва.

— Я чувствую, что кому-то я интересна.

— Ты нам интересна, — сказал Лешек.

— Но у вас свои дела, а Килгор…

— А у Килгора никаких дел нет? — осведомилась Эва. — Он родился только для того, чтобы дожидаться твоих мейлов.

— И потом, почему ты так уверена, что это он, а не она?

— Потому что так звали героя книг Воннегута. Был он мужчина, если вы помните.

— И старый неудачник, — напомнила Эва.

— Мой Килгор, — я намеренно подчеркнула слово «мой», — молодой мужчина, добивающийся определенных успехов.

— А может, это домашняя хозяйка, которая изнывает от скуки на своей вилле у моря.

— Или вообще серийный убийца, — припугнула Эва.

— Он не домашняя хозяйка, это точно, потому что он рассказывает о своей работе здесь, в Кракове.

— А вдруг под Килгором скрывается пани Чеся, — не унимался Лешек, — и ты флиртуешь с секретаршей?

— Если вы думаете, что меня возбуждают знакомства по принципу «крайности сходятся», то вы крупно ошибаетесь. Мы с Килгором просто…

А, собственно, кто мы с ним? Две пылинки, затерянные в космосе? Два одиноких разума, заключенных внутри неудобных тел? Pi что объединяет нас? Любовь к Воннегуту, ощущение пустоты да несколько мейлов, блуждающих в сети.

23.12. Завтра праздники, впервые без Ирека, зато с Губкой. Сейчас поеду домой, только пошлю поздравления Килгору.

Я включила компьютер.

«Малина, что ты делаешь на Новый год? — прочитала я. А что может делать в Новый год одинокая двадцатилетняя женщина, выбравшая научную карьеру? — Может, встретимся на Рыночной площади?»

Быстро прикинем все «за» и «против». Праздник будет на открытом пространстве. Если он мне не понравится, я исчезну. Кроме того, там в достаточной мере безопасно: вокруг много людей. Но, с другой стороны, это всего лишь безымянная толпа, массовое скопление народа. И пырнуть ножом человека в ней очень легко. Нет, нет, не будем думать о страшном. Но если я решусь, как я распознаю его среди сотен других людей?

«У меня на голове будет огромный черный парик афро. Из тех, что продают на Рыночной».

«Тогда я куплю себе такой же, только розовый. А все остальное на мне будет малиновое. Только ни на что не рассчитывай».

«Десяти часов расчетов на работе мне вполне хватает. Веселых тебе праздников».

25.12. Я обожаю Рождество. Обожаю запах елки, огоньки свечек, отражающиеся в голубых шарах, вкус вареников, политых конопляным маслом. Обожаю поздравления, даже если в сотый раз слышишь, как тебе желают «найти поскорее мужа». Компот из сушеных слив, от которого у меня всегда почему-то чешутся уши. Подарки под елкой (великая тайна). Совместное фальшивое пение колядок.

Я закончила украшать стол.

— Слишком много свечек, — оценила мама.

— Их и должно быть много. На снимке раза в два больше, — показала я ей газету.

— Мне это не нравится, — уперлась она. Напоминает могилку в День поминовения усопших, только хризантем не хватает.

Я молча убрала четыре свечки.

— Если уж убираешь, то сними хотя бы семь. Четыре ничего не меняют… — Она взглянула на часы. — Мама, конечно, опаздывает. Наверно, сражается со своим барахлом в коридоре. А может, с ней что-нибудь случилось? Как ты думаешь?

— Никак не думаю. Я иду переодеваться.

— Да, уже пора. Только надень что-нибудь поэлегантнее, чтобы не осрамиться.

— Перед Губкой?

— Мне не нравится, что ты называешь его Губкой.

— А как мне его прикажешь называть? Пан Губка? Доктор Губка? Жених Губка?

— Пытаешься испортить мне праздники? Но на этот раз я не позволю спровоцировать себя.

Мама вышла в кухню.

Едва я застегнула молнию своего праздничного платья, как раздался звонок.

— Малинка, открой! Я мешаю ушки[16]!

Я побежала к двери, за нею стояли бабушка, Губка, а также Ирек. Наконец-то пригодится дополнительная тарелка для странника.

* * *

— Ну, сестрица, — Ирек отломил большой кусок облатки, — кучу денег и непрерывных успехов в личной жизни и на работе. Приготовила мне кассету?

— Нечего было записывать. Я пыталась хоть что-то выжать, но она не поддается на провокации.

— Может, мне удастся. Я страшно скучаю без ее зудежа.

— А как папаша? — шепотом осведомилась я.

— Хотел приехать, но я ему отсоветовал.

— И правильно сделал.

— Он велел всех поздравить и сказал, что пришлет всем подарки и с этой целью закрыл один из счетов.

— Папаша в своем репертуаре.

— Держит фасон.

— Что ж, надо поздравить остальных.

Мы двинулись вокруг стола. Первым на моем пути был Губка.

— Ну, Малинка, — он долго подыскивал слова, — желаю тебе заполнить терзающую тебя пустоту.

— Взаимно, пан доктор.

— Богусь.

— Богусь, — исправилась я. — И чтобы вы никогда не пожалели о своем решении.

— Я тоже желаю себе этого.

— Дорогие мои! — прервала нас мама. — Кончаем и усаживаемся за стол.

Мы уселись и принялись за еду.

— Какой борщ! — воскликнул Губка. — А ушки! Это же поэма. Наверно, тебе пришлось с ними долго возиться.

— За многие годы я выработала определенные приемы.

— А голубцы, карп, пирожки?

— Немножко помогла мама, а вот Малину ни к чему не удалось приспособить. Даже не знаю, как она будет вести дом при двух детях. Готовить, убирать, кашку варить, родительские собрания, бесконечная стирка, семейные праздники, гладить мужу рубашки…

— По счастью, пока мне это не грозит, — буркнула я в тарелку с ушками. — У меня пока даже нет жениха.

— Придется мне этим заняться, — объявила мама. — И я займусь, как только мы с Богусем поженимся.

Чудесная перспектива. Счастье, что до их свадьбы еще почти полгода. За это время многое может произойти.

29.12. Послезавтра Новый год. Мы все встречаемся на Рыночной. Эва, Томек, Лешек, Мигель, даже Иола с Яспером приедут. Ну, и еще, быть может, Килгор, если не раздумает.

31.12. Уже сегодня. А у меня еще дел невпроворот. Ванна с маслами (бабушкин подарок), очищающая, увлажняющая и антистрессовая маска (подарок Ирека). Затем маникюр, питательный бальзам на волосы, ополаскиватель (не буду же я все время в этом кошмарном парике). После этого тренировка сверхсознания (желаю, чтобы Килгор не оказался серийным убийцей). Примерить платья.

— Вот уж это ты, надеюсь, не наденешь, — высказала свое мнение Эва. — Декольте до самого пупа. Тебя просквозит до костей.

— Но не могу же я идти в свитере!

— А почему не можешь? Кто увидит, что у тебя под пальто?

— Там будет столько людей, телевидение…

— Поступай как хочешь, Малина, а я надеваю свитер и куртку. По крайней мере, от шампанского не промокну. Где ты встречаешься с этим своим Килгором?

— Под Джекпотом со стороны Славковской, в десять тридцать.

— Нервничаешь?

— Ни капли, ну, может, немножечко… безумно.

— Мы будем наблюдать, — пообещала Эва. — Ничего с тобой не случится.

— В крайнем случае наглотаюсь у вас на глазах стыда, — пробормотала я. — Сейчас я уже жалею, что договорилась с ним.

А может, вообще не пойти? Остаться дома, посмотреть какие-нибудь боевики, выпить шампанского с поздравляющими по телевизору?

— Хуже всего, что я не знаю, что там меня ждет.

— Наверно, ты хотела сказать «кто», — поправила меня Эва.

— Я уж даже не знаю, человек ли это. Вы с Лешеком такого мне наговорили.

— Потому что мы беспокоимся за тебя. Ты последнее время все особняком держишься. Исчезаешь на целые часы.

Я удивилась, что хоть кто-то это заметил. И вдобавок еще беспокоится. Должна сказать, это приятно.

* * *

Сейчас выходим.

— Я начинаю жалеть, что мы не приладили тебе клопа для подслушки, — совершенно серьезно объявил Томек.

— А я начинаю жалеть, что рассказала обо всем вам!

— Малина, не принимай ты все так близко к сердцу, — похлопала меня по плечу Эва.

— Легко сказать. Вы там все будете торчать, как стервятники, дожидаясь потехи.

— Улыбнись, это же Новый год!

Я улыбнулась одними губами.

— Слишком много настороженности в глазах, — оценил Томек. — Попробуй-ка еще раз. Уже лучше. Хотя улыбка какая-то официальная. Добавь чуточку непринужденности. О'кей. Вот такой и оставайся.

* * *

Еще только десять часов, а на Рыночной уже полно народу. Где-то среди них затаился и Кил-гор в черном парике. Но сперва мы должны отыскать Иолу и остальных.

— Вон они стоят, — показала пальцем Эва. — Видите Лешека? А рядом Мигель.

Мы подошли к ним. Они все уже слегка раскраснелись от морозца и согревающего. Иола с белокурыми кудряшками и в умопомрачительно обтягивающих стриксах.

— Привет, Иола!

— Привет! Только теперь я Джол. А почему у Малины такое лицо? — успела спросить Иола и бросилась Эве на шею.

Я тем временем здоровалась с Мигелем. Он выглядел в точности как на фото, только на нем были не стринги, а лазоревая куртка с капюшоном. Сильный загар, в ухе колечко, на волосах литра два геля с блестками. Но главное, Лешеку он подходит.

— Hola, Малина, — приветливо улыбнулся он.

— Hola, Мигель, — этим я исчерпала весь свой запас испанских слов, так что дальше мы перешли на английский. Мы с минутку поболтали, но тут в нашу беседу вклинился Яспер.

— А с бывшим шефом не поздороваешься? — протянул он ко мне большущие, как лопаты, руки. Мы изобразили на миг двуглавого медведя и обменялись несколькими фразами.

Новый год не предрасполагает к долгим разговорам. Протянутая пятерня, рукопожатие, двоекратный чмок (или карп), широкая улыбка — и прошу следующего. Наконец дошла очередь до Иолы.

— Ну и как тебе гепарды? — осведомилась я.

— Ты имеешь в виду Яспера? — догадалась Иола. — Малинка, он по-тря-са-ю-щий! Стоит мне подумать, что я могла выйти за Виктора… Я так тебе благодарна. Только теперь я поняла, что такое настоящая жизнь. Я просто чувствую…

— …дуновение весеннего ветра? — хором произнесли мы с Эвой.

* * *

Десять тридцать. Пора надевать розовый парик.

— Малина, мы рядом! — крикнула Эва, а Томек показал мне, что держит за меня пальцы.

И вот я медленно иду и осматриваюсь вокруг. Черного парика нет нигде. Есть голубые, серебристые, белые. Мимо меня проходят люди в масках и колпаках чародеев. Смеющиеся девушки с приколотыми ангельскими волосами. Вон слева какая-то горилла, рядом русалка Амелия. А Килгора нет. Наверно, раздумал. Зачем я тут стою в этом идиотском парике? Резким движением я сорвала его. Вместе с заколками. А я так намучилась, вкалывая их. Все коту под хвост! Черт бы побрал такой Новый год! Все, я иду домой!

— Малинка! — услышала я голос буквально рядом. Килгор, наконец-то!

— Ты опоздал… — начала я. — Вальдек???

— Поздравляю с Новым годом! — Мы обменялись рукопожатиями. — Я видел тебя с твоими знакомыми. Хотел подойти поздороваться, а ты вдруг вытащила из сумки эту розовую жуть, нацепила на голову и прямым ходом в мою сторону. Вы что, в фанты играете?

— Что? — не сразу сообразила я. — Да, можно сказать и так.

— Малина, а кто вон та телка в зеленом пальто? Ну, вон та, черненькая, у которой такой взгляд, будто она голодная?

— А, та, — поняла наконец я. — Анка. Она рисует персонажей для компьютерных игр. Например, для «Fire, fire, fire!».

— Да ну! — обрадовался Вальдек. — Так это же одна из самых классных игр! Какая анимация! А воины… Ты бы видела их оружие! Малина, а ты не познакомишь меня с ней?

— Пошли. — Я потянула его за руку. Килгор все равно уже не придет.

Мы подошли к нашим. Вальдек скромно держался позади. Дожидался, когда я его представлю.

— Это он? Симпатяга, — шепнула Анка.

— Ты ему тоже нравишься. И это не он, — пояснила я. — Он хочет познакомиться с тобой. Вальдек, иди сюда. Это Анка.

— Вальдемар Цебуля. — Вальдек поклонился, поймал Анкину руку и впился поцелуем в ее перчатку из ангоры.

— Очень приятно.

Анка так затрепетала ресницами, что с них посыпались блестки, и окинула Вальдека голодным взором. Он ответил ей точно таким же. Они смотрели бы друг на друга, наверно, долгие часы. Если бы не мое вмешательство.

— Давай я познакомлю тебя с остальными, — дернула я его за шарф. — Иола, то есть Джол, ее муж Яспер, Лешек и Мигель. — Вальдек тактично никак не стал комментировать. — Эву ты знаешь. А это ее друг Томек.

— Мы знакомы. — Вальдек подал ему руку.

— По тренажерному залу, — объяснил Томек.

— Ну что, двинули к сцене? — предложил Лешек. — Уже начинают играть.

Мы пошли, и тут я заметила вдалеке черный парик афро.

— Эва, он там, — шепнула я, чтобы не слышали остальные. — Килгор.

— Вижу.

— Так мне идти?

— Если не пойдешь, будешь целый год жалеть. Лучше удостоверься.

— Я сейчас вернусь, — сказала я ей. — Не говори остальным.

— В случае чего мы у сцены. Беги, а то опять пропадет.

Я исчезла в толпе, но еще услышала, как Лешек спросил у Эвы:

— А где Малина?

— Пошла по следу Белого Кролика, — отвечала она, а я через миг уже была на углу Шевской.

Я протискивалась между людьми. Но черного парика нигде не было. Может, он снял его? Но как я тогда его узнаю? Нет, вот он! Стоит ко мне спиной. Смотрит по сторонам. Я медленно подошла. Остановилась сразу же за ним и спросила:

— Килгор?

Он повернулся, бросил взгляд на розовый парик, который я держала в руке.

— Малина?

* * *

— Я искал тебя, — шепнул он, а я почувствовала, как в ушах у меня стремительно пульсирует кровь.

Только бы кровоизлияния не случилось! Этого только не хватало, и именно сейчас, когда действительно что-то начинается.

— Я ждала пятнадцать минут, а потом присоединилась к своим.

Он покачал головой.

— Я искал тебя тогда, в августе. Пришел к тебе, но ты сменила адрес. Отворил мне какой-то бугаек с цепочкой.

— Вальдек, новый жилец.

— Он не пожелал дать мне твой адрес.

— Он был зол на меня, и ему хотелось сорвать злость, — объяснила я.

— Потом я пошел в твой институт, но ваша секретарша была какая-то отсутствующая, ничего не соображала.

— Ее можно понять: она переживала смерть доктора Пызяка. — Откуда во мне столько понимания и всепрощения?

— А однажды я встретил тебя на Рыночной площади, — продолжал Эмек, — хотел подойти, но ты была с каким-то белокурым гигантом, похожим на Лундгрена. Ты смеялась и выглядела такой счастливой.

— Это был мой работодатель, а теперь муж подруги. Я была его гидом по городу.

— Наконец я вспомнил, что у меня есть твой e-mail. Я решил написать тебе, но сперва вышел на IRC. Остальное ты знаешь.

* * *

Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль!!!

Вверх полетели пробки от шампанского, бутылки, шапки, шарфы и даже куртки, а в небе вспыхнули огни фейерверка.

— Всего тебе самого лучшего в Новом году, — шепнул Эмек. — И чтобы мне больше не пришлось тебя искать.

Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу и не обращая внимания на ликующую толпу, взрывающиеся рядом петарды, льющиеся на нас струи шампанского и даже на фейерверк.

1.01. Проснулась я почти в час.

— Наконец-то, — бросила Эва. — Эмек уже пять раз звонил.

— Почему же ты меня не разбудила?

Я медленно выбралась из-под одеяла и села на край кровати.

— Ты думаешь, это так легко?

Я дотронулась до головы. Огромный колтун, состоящий из волос, лака и шампанского. А над ухом одинокая заколка. Затем я бросила взгляд на свои ходули, торчащие из-под коротковатой рубашки. На левой лодыжке синяк. На правой — рана, наверное от осколка.

— Подсчитываешь потери? — осведомилась Эва. — У меня тоже ссадина на колене. Кто-то бросил на землю бутылку, и я поранилась. Но самое поразительное, что кожа рассечена до крови, а колготки целы. Вот они, современные технологии. Ну, чего сидишь как изваяние?

— Странно я себя чувствую. — Я опять дотронулась до головы.

— Похмелье? — подсказала Эва.

— Нет, я только шампанского выпила. Что это может быть?

Грипп? Не похоже — меня не ломает. А может, опухоль в мозгу, как у Пызяка? Но разве тогда я испытывала бы такое спокойствие? Вот именно спокойствие и что-то еще. А, уже знаю — отсутствие пустоты! Нету ее, совсем нету. Она попросту исчезла. Исчезла без следа!

* * *

— И какое ощущение? — спросил Эмек. Мы сидим в кухне, прилипнув друг к другу точь-в-точь как два шарика пластилина. — Приятное?

— Скорей странное, какое бывает, когда запломбируешь зуб. Все время дотрагиваешься языком до того места, где раньше было дупло, пытаясь привыкнуть. И знаешь что?

— Знаю. Тебе немножко не хватает этой пустоты.

2.01. И еще кое-что я ощутила. Впервые после многих столетий — да что я говорю, тысячелетий! — я чувствую себя законченным целым. Чувствую себя самодостаточной. Независимой. Свободной, как бабочка.

— Это может означать только одно, — сделал вывод Лешек после некоторого раздумья. — Что ты наконец-то встретила свою половинку. Самую настоящую половинку банана.

5.01. Что делает честолюбивая аспирантка в начале нового тысячелетия? Пока остальные люди продолжают переваривать праздничный бигос и обсуждают травмы, нанесенные петардами, честолюбивая аспирантка собирает в сумку все читательские билеты и отправляется в поход по библиотекам.

— Здравствуйте. Я хотела бы продлить билет.

— Будьте добры удостоверение личности, старый читательский билет и аспирантский матрикул, — продекламировала сотрудница библиотеки. — Когда вы к нам записались?

— В конце сентября.

— Что-нибудь с того времени изменилось?

Изменилось ли что-нибудь? Мама получила развод и обручилась с Губкой, Ирек слинял в Германию, Иола вышла за Яспера, Эва нашла большую любовь, Лешек нашел большую любовь, Анка нашла большую любовь, я нашла большую любовь. И по-прежнему не чувствую пустоты.

— Вы меня слышите?

Я очнулась.

— Простите?

— Может быть, адрес, место работы, семейное положение…

Я взглянула Эмеку в глаза. Он улыбнулся, как только он один умеет.

— Нет, все по-старому.

Примечания

1

26 декабря.

2

Ecru — небеленое полотно (фр.).

3

«Цепелия» — сеть магазинов, где продаются, в частности, изделия народных промыслов. «Хербапол» — магазины, где продаются лекарственные и душистые травы, а также украшения и безделушки.

4

Килимы, каплички — изделия народных промыслов, представляющие собой модели часовенок с распятиями.

5

Сверхэлегантная, сексуальная (англ.).

6

Глупая (англ.).

7

Анджейки — народный обряд с гаданием накануне Дня св. Анджея (Андрея), 10 декабря.

8

Яносик — атаман разбойников, действовавший в горах на нынешнем пограничье Польши и Словакии, этакий славянский Робин Гуд. Герой нескольких чехословацких фильмов и одноименного польского (1974).

9

Жур — суп на мучной закваске.

10

Ювеналии — традиционный студенческий праздник.

11

CV — Curriculum vitae — жизнеописание (лат.); здесь: автобиография.

12

Светоянская ночь — ночь накануне Ивана Купалы.

13

Жирный четверг — четверг на Карнавальной (Масляной) неделе перед Великим постом.

14

Петроний (? — 66 н. э.) — римский писатель, автор романа «Сатирикон», прозванный «арбитром элегантности».

15

Вероятно, она хотела сказать dear — дорогой, милый (англ.).

16

Ушки — разновидность пельменей.

Content

Изабеля Сова
Вкус свежей малины

Рафал

Мой папаша

Помолвка

Эва

Сдвиг на почве похудания

Изменение характера наших отношений

Помощь Иолы

Университетский психиатр

Работа над картиной

Сташек, редкостный экземпляр

Работа над картиной (Продолжение)

Бабушка

Возвращение блудного отца

Долгий праздничный уикенд

Ювеналии

Хелена, неудачливая в любви

Моя левая нога

Ночь волшебства и веселья

Работа над общей картиной 78-я серия

Девять с половиной дней

Борьба за книгу

Проповедь Иолы

Примечания