Магда Сабо

Пилат

Магда Сабо родилась в 1917 году в г. Дебрецене, который присутствует во всех ее произведениях и который в 1977 году присвоил ей звание Почетного гражданина города. В Дебрецене же она окончила в 1940 году университет по специальности — латинская и венгерская филология. Преподавала в общеобразовательной школе, после 1945 года работала несколько лет в Министерстве культов, затем — еще десять лет, до 1959 года — опять учила детей родному языку и литературе, теперь уже в Будапеште.

В литературе Магда Сабо появилась впервые со сборниками стихов («Барашек», 1947; «Назад к человеку», 1949). Ужас пережитой войны, картины бомбежек, гибель людей наполнили эти стихи отчаянием, ощущением безысходности. Критика встретила дебютантку сурово, пожалуй, чрезмерно сурово (как самокритично говорилось позднее в венгерской прессе). Лишь в 1958 году имя Магды Сабо вновь появляется в печати. Теперь это уже сложившийся писатель — прозаик и драматург, сразу завоевавший самое широкое признание. Основные произведения М. Сабо: роман «Фреска» (1958; русский перевод — М., ИХЛ, 1978), повесть «Скажите Жофике» (1958; русский перевод — М., ИЛ, 1961), романы «Лань» (1959; русский перевод — М., ИХЛ, 1978), «Праздник по сличаю убоя свиньи» (1960), драма «Укус змеи» (1960), повести для юношества «Бал-маскарад» (1961; русский перевод — М., «Молодая гвардия», 1963), «День рождения» (1962; русский перевод — М., «Детская литература», 1972), романы «Пилат» (1963), «Данаида» (1964), сборник драматических произведений «Живой образ мира» (1966), сборник новелл «Бег спящих» (1967), романы «Улица Каталин» (1969; русский перевод — М., ИХЛ, 1978), «Старый колодец» и «Абигайль» (1970), «Созерцатели» (1973), «Старомодная история» (1978; русский перевод — М., «Прогресс», 1980).

Как видно из этого весьма неполного списка, Магда Сабо хорошо известна и русскому читателю. Ее произведения, всегда драматичные, напоенные реальной жизненной борьбой, столкновениями характеров, различных отношений к жизни, рассказывают читателю очень много о жизни Венгрии сегодняшней и о том, что волновало, побуждало к борьбе лучших ее людей в далеком прошлом. Чрезвычайно волнует писателя проблема становления незаурядной; творческой личности, ее взаимоотношения, взаимодействие со средой, особенно — обывательской средой («Фреска», «Лань»); она вдумывается и заставляет читателя вдуматься вместе с ней в мироощущение подростка, его контакты с окружающими, прослеживает формирование в нем чувства ответственности перед людьми («Бал-маскарад», «День рождения»). Магде Сабо, писателю дня нынешнего, присуще также обостренное чувство связи времен — об этом говорят ее исторические драмы, трагедии, своеобразным выражением этого является и «Старомодная история» — роман-исследование психологической истории ее семьи, ее матери.

Очень характерен для творчества М. Сабо и роман «Пилат». С глубоким знанием человеческой души прослеживает она путь самовоспитания своей молодой героини, создает образ женщины умной, многогранной, общественно значимой и полезной, но — в сфере личных отношений (с мужем, матерью, даже обожаемым отцом) оказавшейся несостоятельной. Писатель (воспользуемся словами Лермонтова) «указывает» на болезнь. Чтобы на нее обратили внимание. Чтобы стала она излечима.

1. Земля

I

Весть пришла утром, когда она поджаривала хлеб. Года три назад Иза прислала им какую-то хитроумную штуковину: если в нее, в щель между электрическими проволочками, положить ломтики хлеба, они быстро и ровно подрумянивались; она повертела машинку, разглядывая ее, потом вместе с коробкой сунула в кухонный шкаф, в самый низ, и больше не доставала. Машинам она не верила; не верила, собственно говоря, даже такой обыденной вещи, как электричество. Когда случалось замыкание или буря валила дерево на провода, она снимала с буфета на кухне медный подсвечник, в котором, всегда наготове, ждали перебоев с электричеством две свечи, и шла в комнаты, неся его над головой, похожая на старого, смирного оленя, несущего меж деревьев свои рога. С тостером она не могла сдружиться даже в мыслях: для поджаривания хлеба ей обязательно нужна была открытая печная дверца, жар с бегучими огоньками, причудливые их переливы, напоминающие дыхание какого-то живого существа. Игра золотых и красных бликов придавала комнате одушевленность; когда в печи горел огонь, она не чувствовала себя одинокой, даже если и была в доме одна.

Вот и сейчас она сидела на скамеечке перед открытой печкой; когда позвонил Антал, она от неожиданности не нашла, куда пристроить длинную вилку с насаженным кусочком хлеба, и понесла ее с собой в прихожую. Антал посмотрел на нее, взял за локоть, и неловкое это движение выдало то, о чем ему так не хотелось говорить. Глаза у старой наполнились влагой, но слезы так и не выкатились за края век, словно их удерживала там некая непонятная упрямая сила. Вежливость, одновременно и природная, и внушенная воспитанием, сработавшая надежнее всяких рефлексов, заставила ее даже сейчас прошептать дрожащими губами: «Спасибо, сынок».

Топила она теперь лишь в одной маленькой комнате. Когда они вошли туда, старая снова опустилась на скамеечку; Антал грел руки, приложив их к теплому боку печки. Оба молчали, но и без слов вполне понимали друг друга. «Надо где-то взять силы, — словно говорила своим молчанием старая, — я очень его любила». «Соберись с силами, время есть, — отвечал ей мысленно Антал. — Собственно, ехать туда бессмысленно: его ты уже не застанешь. Того, кого ты знала и любила, нет уже, хоть он и дышит, жив еще. Но я все-таки отвезу тебя, никто не может лишить тебя права в последний раз взглянуть на то, что от него осталось».

Наконец они собрались; идя к двери, старая повесила на руку неизменную свою черную сетку. Она всегда ходила в клинику с этой сеткой, в ней приносила то, что просил Винце или что она считала необходимым ему: носовые платки, бисквиты, лимоны. И сейчас в сетке ярко желтели шарики лимонов. «Смерть хочет обмануть, — подумал врач. — Показывает, что не боится ее: авось та испугается и отступит. Надеется: раз она несет Винце лимоны, значит, еще застанет его в живых».

Ночью был небольшой морозец, ступени обледенели, утром старая еще не успела посыпать их песком. Антал свел ее с крыльца, поддерживая под руку. Дверь дровяного сарая была распахнута, на пороге намерз грязный снег, из-за него, как из-за бруствера, выглядывал Капитан. Слышно было, как он шелестел соломой: вероятно, снова разорил подстилку. Старуха не обернулась к сарайчику, но рука ее вдруг напряглась, дыхание участилось. «Тоже заметила Капитана, — подумал Антал, — но притворяется, будто не видит. Капитан — черный. Сейчас ей на черное нельзя смотреть — только на белое».

С другой стороны улицы, из-за стеклянных дверей продмага, наблюдал, как они закрывают ворота, как направляются к стоянке такси, заведующий Кольман. Семь едва минуло — видать, помирает старый Сёч. Жаль, тихий был человек, вежливый, терпеливый, всегда, бывало, вперед всех пропустит, и взрослых, и даже детишек, сам последним подаст бидон. Девушки-продавщицы просто души в нем не чаяли: летом он им цветы носил из своего сада, зимой — тыкву печеную, чай. Вот и этот уходит, бедняга. То-то дочь будет по нему убиваться; уж сколько денег она ему посылала из Пешта каждый месяц, почтальон рассказывал. И что это Анталу ударило в голову развестись с ней; он ведь тоже человек неплохой, все его хвалят, кого он лечил.

Старая тоже думала об Изе, садясь в такси возле кондитерской. «У отца рак», — сказала Иза каким-то странным, холодным голосом, когда месяца три тому назад мать, позвонив ей в Пешт, попросила ее срочно приехать домой, посмотреть отца. Иза мыла руки в ванной, медленно, терпеливо, как привыкла еще студенткой. Мать без сил опустилась на край ванны, в глазах у нее потемнело, она ухватилась за край колонки, чтоб не упасть, но тут же вскочила и выбежала в прихожую: из комнаты донесся голос Винце. «Что вы там прячетесь?» — раздраженно спросил Винце, а она лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, испытывая ужас, с каким, наверное, смотрит человек на разлагающийся труп. Ответить мужу она не смогла: ничего не приходило в голову. Выручила ее Иза: она вошла вслед за матерью и показала свои руки с сильными, белыми пальцами. «Думаете, раз вы хрыч чумазый, так и все вокруг такие?» — сказала она, и исхудавшее лицо Винце сразу засияло. «Хрыч чумазый…» Эти слова выплыли откуда-то из давних времен, когда Иза была еще зареванной девчонкой с распухшим носом. «Некоторые, например, несколько раз в день руки моют, и я тоже, — продолжала Иза. — А вы ступайте-ка в комнату, пока не простыли. Будь у меня такая низкая кислотность, как у вас, я бы помалкивала да ела себе пепсин».

Старая знала, Винце что-то подозревает. С тех пор, как у него появились эти странные, дикие боли и он начал стремительно худеть, он стал подозрительным, прислушивался к разговорам, старался поймать близких врасплох, чтобы уловить какое-нибудь слово, обрывок слова и узнать наконец, что с ним такое, почему он быстро теряет силы и откуда берется та ни на что не похожая, огненная мука, которую он ощущает все чаще и чаще. «Я бы не могла так прикрикнуть на него», — думала старая, даже в отчаянии своем испытывая гордость, что вот Иза — умеет.

— Пошли, мать, прогуляемся в кафе, посидим, выпьем кофе. А вы не пойдете с нами?

Винце улыбался тщеславно, поглядывая на свои тощие, как спички, ноги: ишь, про него еще можно подумать, что он способен ходить в кафе. Он покачал головой, Иза махнула рукой и сказала, что ж, нет так нет, все равно он бы там только на женщин глазел. Подхватив пальто, Иза, как всегда с детских лет, когда уходила из дому, коснулась щекой его красивого, высокого лба. «Смотрите тут, не вздумайте изменять маме, пока нас не будет!» Винце только кивал с лукавым видом; даже глаза его, уже несколько недель неузнаваемые, чужие, настолько чужие, что старая удивлялась только, что это произошло, почему они стали вдруг такими маленькими и в то же время словно более продолговатыми и сумрачными, — даже глаза его вдруг загорелись. Винце обожал Изу, они всегда ласково поддразнивали, поддевали друг друга, разговор их совсем не походил на разговор отца с дочерью. Это был разговор приятелей, разговор брата с сестрой, разговор сообщников — бог знает кого.

В кафе ни мать, ни дочь к заказанному кофе даже не притронулись; они смотрели на запотевшие стаканчики, вертели их в пальцах. Лицо у Изы было совсем белым. «Месяца три проживет, — сказала она. — Антал выпишет ему лекарства. Я оставлю денег, покупай ему все, что он захочет, всякую чепуху. Не вздумай экономить, мать!»

В кафе играла музыка; старой вдруг показалось, будто они с Изой — палачи, которые, сидя здесь за красными занавесями, творят нечто кровожадное. В том, что Винце через три месяца не станет, а она сейчас знает, что его так скоро не станет, — ей виделась какая-то холодная жестокость: будто бы Винце был узником, приговоренным к смерти, и как раз сейчас ей сообщили час его казни. Она не решилась спросить у Изы, не ошибся ли Деккер в диагнозе; Деккер, она знала это от Изы, да и от Антала, был не из тех, кто ошибается. Музыка стала громче, за соседними столиками, глаза в глаза, сидели влюбленные; официантка спросила, не принести ли им взбитых сливок. Иза, опередив мать, кивнула утвердительно.

Сливки были густы и приторны. Неся ложку к кофейной чашке, старая уронила сливки на стол и сконфуженно принялась соскабливать их со скатерти. «Попробуй собраться с силами, — сказала Иза. — Я тебе расскажу сейчас, когда и чего можно ожидать». Сначала старая заставила себя прислушиваться к словам дочери, но потом ей снова вспомнилось, что Винце проживет еще самое большее девяносто дней — и она перестала что-либо понимать, красные занавеси на окнах поплыли перед нею. «Мать, — сказала Иза, — у нас очень мало времени, мы должны поговорить обо всем сейчас!».

Вот так спокойно и серьезно Иза обращалась к ней всегда, когда хотела дать ей какие-то наставления. Старая вдруг почувствовала: сейчас она закричит в голос, сбросит со стола сливки — конечно, ничего такого она не сделала, и сил у нее на это не было, да и не посмела бы она; порыв этот охватил ее на мгновение и тут же прошел — чем-чем, а истеричкой она не была никогда. Она только спросила Изу робко: «Ты-то приедешь домой?» Спросила с мольбой в голосе, про себя в это время бессвязно, торопливо, путано упрашивая бога, чтобы он пожалел ее, внушил Изе: пусть та согласится, будет рядом, не оставляет ее одну с умирающим. Ведь Иза — врач, Иза — их дочь, она всегда и во всем им помогала. Иза напряженно, с усилием глотнула, как будто кофе, который она поднесла наконец ко рту, оказался не жидкостью, а каким-то плотным сгустком, и сказала: «Я не могу».

Мать понимала ее мысли и чувствовала, что дочь права. Даже если бы Иза смогла получить отпуск или хотя бы просто приезжала чаще, чем раньше, Винце это сразу бы насторожило, он стал бы докапываться до причины и в конце концов догадался бы о том, о чем ему никак нельзя было догадываться. Иза всегда приезжала домой в определенный срок, раз в месяц, а сверх того лишь на именины и дни рождения родителей да на годовщину их свадьбы. Конечно же, она не может приехать надолго, старая должна остаться наедине с Винце, наедине с ужасным знанием того, что Винце скоро умрет. И даже твердое обещание Изы, что Антал все время будет рядом, поможет, когда потребуется, — даже это обещание мало что меняло. Антал — не Иза.

У нее полились слезы, она не видела, скорее чувствовала, что на нее смотрят люди, сидящие за соседними столиками. Иза не пыталась ее успокоить — лишь взяла ее руку и держала в своей. И мать судорожно уцепилась за холодные, без колец, пальцы дочери.

Такси бежало меж голых платанов; на улице Шандор большая, вздымаемая ветром афиша приглашала на какой-то вечер с танцами, Антал, сидевший рядом с шофером, оглянулся, услышав ее вздох. Старая не ответила на его взгляд, закашлялась, отвернула голову, стала разглядывать дорогу, ворон, чистящих перья на деревьях. Антал добр с нею, он и к Винце был добр; когда-то они Антала очень любили. Но Антал оставил Изу, и этого нельзя ни забыть, ни простить.

От радиаторов в коридоре клиники несло жаром. Воздух был сух, в нем стойко держался запах тряпок, которыми протирали пол. Привратник сам открыл перед ними дверь лифта, и старая даже в этот страшный час порадовалась про себя: предупредительная улыбка привратника как бы символизировала любовь и внимание одновременно и Изы, и Антала. Ее усадили в маленьком холле, в изгибе коридора; пока Антал ходил за профессором — Деккер работал в клинике последний год, — она вынула из сетки носовые платки, лимоны, потом сложила их обратно. Ей было не по себе от мысли, что сейчас придется обсуждать что-то с чужим человеком; но она взяла себя в руки, понимая, что профессор выйдет к ней не ради нее, даже не ради Винце: клиника выражает свое уважение к Изе.

Где-то в самом дальнем уголке души у старой все еще теплилась надежда, что не все еще кончено. Но когда в коридоре появился Деккер и направился к ней, сетка в ее руке вдруг отяжелела, словно не лимоны лежали в ней, а свинец. Деккер был профессор, и на лице его она прочла окончательный ответ на все свои невысказанные, робкие вопросы.

Позже Иза выспрашивала у матери, что говорил профессор. Старая пыталась собрать в памяти услышанное тогда, но ничего у нее не вышло. Она помнила лишь, что Деккер положил руку ей на плечо; да и этот доброжелательный его жест запечатлелся в памяти потому только, что она тут же стряхнула с себя его руку; душу ее наполнила неистовая горечь и страстная неприязнь к Деккеру; об этом человеке, который в течение трех месяцев делал для Винце все возможное и невозможное, готов был собственную душу отдать, чтобы его спасти, — она думала сейчас как об убийце; и еще она думала: этот профессор — ровесник ее мужу. Так почему же он — здоровый? В дверях палаты она остановилась, не в силах двинуться с места.

Антал предупредил ее, что Винце с самого рассвета без сознания и, видно, уж не придет в себя, во сне перешагнет черту небытия. Старая все же надеялась на что-то; не может он не очнуться, когда она окажется рядом; не может быть, чтоб сорок девять лет, прожитых в таком согласии, не пересилили бы смерть… Но что, если он, почувствовав ее присутствие, заговорит слабым своим, почти детским голосом и потребует с нее ответ за все, что было и что скоро кончится, за жестокие свои, страдания, за уходящую жизнь? Что, если сегодня, в этот последний свой день, он все-таки догадается, на пороге чего стоит, и заплачет, как когда-то давно, в начале двадцатых годов, когда потерял работу; тогда он, в ночной рубашке, встал ночью у ее кровати и со слезами, катящимися по щекам, сказал: «Помоги мне, Этелка!» Что, если он снова попросит у нее помощи, теперь, когда она знает, что надежды нет, и будет молить о жизни, о невозможном? Винце так любил жизнь, он и нищим, и безработным, и калекой принял бы, как величайший подарок, одну возможность существовать на земле, просыпаться по утрам, вечерами ложиться в постель, — на земле, где дует ветер, светит солнце, где тихо шелестит или надоедливо барабанит по крыше дождь. Что ж, тогда она вынуждена будет — в последний раз — солгать ему, как лгала изо дня в день последние несколько месяцев. Старая больше боялась того, что Винце уйдет, так и не попрощавшись с ней; лучше уж пусть он еще раз в полном сознании обратит к ней полные страха глаза и мысли его, после немых страданий или после тяжелого полузабытья от одуряющих лекарств, отразятся в его взгляде обвинением или жалобой.

Когда они вошли, Антал бросил свое пальто на стул, и старая лишь теперь заметила, что он без халата. Так он показался ей не врачом, а — впервые за много лет — просто близким человеком.

В палате она прежде всего увидела Лидию. Сиделка обернулась на звук открываемой двери, встала, одернула халат. Она не поздоровалась с вошедшими, лишь кивнула им; она единственная выглядела естественно в этой противоестественной обстановке. Поправив какую-то складку на одеяле Винце, она тут же вышла, не оглянувшись на больного. «Надо же, — думала старая. — Столько времени рядом с Винце — а так вот берет и уходит, с сухими глазами, как ни в чем не бывало. Неужто к смерти можно привыкнуть?»

Винце был без сознания, но казалось, он просто спит; туго натянутая кожа на лбу чуть серебрилась. Нос со вчерашнего дня словно бы вытянулся, на переносице не было красноватой полоски от очков. Она посмотрела пристальнее и поняла, что не нос вырос, а щеки, все лицо Винце опало за минувшие сутки. «Покинул, — думала она, — не дождался. Сорок девять лет я знала каждую его мысль. И вот теперь не знаю, что он уносит с собой. Покинул».

Она опустилась на край постели и стала смотреть на мужа.

Долгие месяцы, изнуряя себя, она ухаживала за ним днем и ночью — и теперь чувствовала, что и не устала совсем, что охотно начала бы все сначала, если бы только ей позволили забрать его домой, забрать прямо так, в расстегнутой на груди, придававшей ему какой-то особенно беспомощный вид рубашке, из которой странно выпирала грудная клетка. Она даже на руках бы, пожалуй, его унесла: что там осталось от него, от его тела! Нельзя, нельзя было отдавать его в клинику, отпускать от себя: конечно, Иза хотела как лучше, лучше для них обоих — и все равно нельзя было ее слушать. Будь он в эти недели с ней, может, он бы пожил еще немного. Здесь за ним ухаживала Лидия, она дважды в день меняла ему постель, подавала все, что нужно. Лидия аккуратна, терпелива, ласкова — но разве умела она шутить и дурачиться, заставляя его съесть лишнюю ложку супа, разве умела заморочить голову, внушая, что никаких у него нет болезней, кроме старости, и способна была найти слова, чтоб успокоить, остановить поток рвущихся из груди жалоб? Нет, нельзя было отпускать его в клинику! Теперь вот он так и уйдет, не приходя в себя, не сказав последнее прости. Она нагнулась, поцеловала мужа. Лоб у него был сух и пах лекарствами. Сев рядом, она взяла его руку.

К обеду заглянул Деккер, вернулась Лидия. Антал уже исчез; старая не заметила, когда он вышел. Деккер пробыл с минуту; она думала, что Лидия уйдет вместе с ним, но та осталась. Сиделка встала у окна, против кровати, и оттуда смотрела на них. Старую беспокоил этот взгляд, она повернулась к девушке спиной — и тут же забыла, что в комнате есть еще кто-то. Жизнь, казалось, уже покинула Винце; жили еще только волосы, упрямые завитки седой его шевелюры. Она не чувствовала ни усталости, ни голода, не ощущала, как идут часы, лишь время от времени выпрямляла спину, занывшую от неподвижности.

День начал клониться к вечеру, когда Винце вдруг произнес что-то.

Ей показалось, сердце у нее вот-вот остановится. До этого момента в ней и вокруг нее царила бесконечная, непроницаемая, строгая тишина, в которой любой звук показался бы ненужным, неуместным. Когда он заговорил, тело его вздрогнуло, затрепетали сомкнутые ресницы. Она склонилась к его губам, чтобы разобрать то еле слышное, что он сказал. Тут и Лидия оказалась рядом, теперь они прислушивались вдвоем; увидев склонившееся рядом молодое лицо, она почувствовала раздражение, даже враждебность. В этот момент она ненавидела Лидию, та казалась ей навязчивой и бездушной. Вон Антал — вышел же, и Деккер тоже; у них есть чувство такта. А эта чего суется? И глухая она, что ли? Не слышит, что больной просит пить? А если слышит, то почему не даст воды? Стоит, смотрит на Винце и не шевельнется. Ей, старой, самой приходится вскакивать, брать стакан с ночного столика, с которого кто-то все уже убрал: и очки Винце, и его чашку, и огрызок карандаша… В тоже время в глубине души она была даже довольна, что сиделка не сообразила, что нужно сделать, что только она расслышала слова Винце, поняла, чего он хочет, она даст ему пить — она даже теперь способна ему помочь. Налив в стакан воды, она приподняла голову Винце, поднесла стакан к его рту.

Губы Винце не раскрылись навстречу воде, и на лице его отразилось отвращение, досада. Он отказывался от воды.

— Не хочет он воды, — шепотом сказала Лидия. — Не надо его поить.

Старая с удовольствием ударила бы ее сейчас. Смотрит, как статуя, дает ей указания, забирает у нее из рук стакан. И вот снова этот голос, этот странный, свистящий звук. Но почему же он не пьет, а сам просит воды?

— Я здесь! — громко сказала Лидия.

В первый момент старая подумала, что сиделка обращается к ней, и рассердилась было. Но оказалось, Лидия смотрит на Винце, а не на нее — и тут губы у Винце снова дрогнули. Нечто напоминающее прежнюю улыбку на миг осветило его лицо и тут же угасло. По ту сторону кровати Лидия, присев на корточки, взяла руку Винце.

Старая чувствовала себя обманутой, ограбленной. Она смотрела на Лидию, на лицо ее с каким-то непонятным, чужим, неведомым ей выражением и ощущала острую ненависть к ней, словно видя ее впервые в жизни. Мошенница, воровка, она похитила у нее эти последние минуты. Это Антал выбрал ее, Антал приставил ее к Винце. Иза бы так не поступила. И теперь вот эта чужая женщина сидит на корточках, держит руку ее мужа в своих руках. Кто она Винце? Зачем она ему?

— Спи! — сказала Лидия, — Я здесь.

Старая снова опустилась на край постели, и ее охватил такой гнев, что даже боль свою она уже не чувствовала. Она схватила другую, свободную руку Винце; беспомощное его тело лежало между ними, словно распятое. Больше Винце ничего не говорил, дыхание его стало еле слышным. Лидия все сидела на корточках. Лица ее не было видно: она прислонилась лбом к руке Винце.

За окнами, в ветвях мартовских деревьев, таял, мерк свет. Старая закрыла глаза, напрягла уставшую спину. Она подняла взгляд, лишь услышав, что Лидия шевельнулась и встала. Винце лежал точно так же, как прежде, только стал еще тише.

— Скончался, — сказала Лидия. — Он не пить просил, а дочь звал: «Иза». Я пришлю доктора Антала.

II

У подъезда отделения стояла машина. Антал повел старую прямо туда. До нее не сразу дошло, что Деккер распорядился отвезти ее домой на своей машине. Она испуганно затрясла головой: нет, нет, и речи быть не может, ни в коем случае. Не хватает еще, чтобы она уселась в машину и прикатила домой, будто со свадьбы. Она пойдет через парк, сразу за парком ходит трамвай, она спокойно доедет себе до дому. А еще лучше дойдет пешком. Ей сейчас полезно будет пройтись немного, размяться. Антал оглянулся назад, на, каморку, где висела на крючке пелерина привратника: должно быть, собрался проводить старую. Нет, нет, не надо ее провожать, она сама доберется! Ей так хочется побыть сейчас одной! Ничего с ней не случится; что может случиться, пусть Антал будет спокоен. И спасибо за все, и ему, и Деккеру.

Хоть сетку свою пускай оставит здесь, просил ее Антал. Зачем: ей не тяжело. Врач никак не хотел ее отпустить, и тогда она, не тратя слов, повернулась и пошла. Она знала, что поступает неблагодарно, что это попросту невежливо, — но если она не уйдет сию минуту, силы ее оставят. Антал что-то крикнул ей вслед, про Изу и про телефон — она не разобрала. Да и не старалась: господи боже, когда же он наконец отстанет от нее?

Парк был мрачен, даже сердит, словно лишь против воли уступал натиску весны; кое-где еще лежали холмики нерастаявшего снега. Вокруг стояли группами березы; высокие белоствольные деревья гнули под ветром худые свои тела. Вокруг озера на ивах пушились уже сережки, но март стоял не ласковый, скорее суровый, и небо над деревьями нависло пасмурное, угрюмое, неспокойное; набухшие почки на концах ветвей вовсе не казались нежными и романтичными — зеленовато-лиловые, цвета протухшего мяса, они торчали неприветливо, угрожающе. На вершине холма вздымались к небу три старые, облысевшие ели, чешуйчатые их торсы были массивны, и только ветви отзывались на порывы ветра; в серой хвое темнели прошлогодние шишки. На тропинках, в следах, оставленных гуляющими, стыла на талой воде ледяная пленка.

Легкий мостик вел на островок в середине искусственного озерца; старая, поколебавшись, ступила все же на мост и перешла на остров. Отсюда была хорошо видна труба над клиникой, из нее клубами шел дым, ослепительно, фантастически белый и пышный на фоне чугунно-серого неба. Виден был и треугольник крыши, на ней, среди причудливых мифологических фигур, прятались от ветра голуби. Старая опустилась на скамью, стала глядеть на воду.

Вдоль берегов еще держалась ледяная кромка, но вода уже жила. Старая не видела рыб, но чувствовала их беспокойное присутствие, когда в какой-нибудь точке озера вдруг расходились круги и что-то стремительно прорывало тугую поверхность. В озере жили темные, всегда голодные карпы; когда-то, когда Иза была девочкой, они часто приходили сюда летом наблюдать за ними, иногда бросали им корм: забавно было смотреть, как рыбы, теснясь, пытаются схватить какой-нибудь лакомый кусочек. Дна озера не видно было в темной воде; берега лежали голые, зябкие, кое-где по склонам пригорков торчала худосочная прошлогодняя трава. Желтые травинки беспокойно, неустанно шевелились под ветром. «Что я буду делать одна?» — думала старая.

Стуча каблуками, на мостик взбежала стайка ребятишек; покричав, покидавшись в воду камнями, они протопали обратно на берег и умчались к летней эстраде. Скамьи там были убраны на зиму, и бетонные стояки, на которые в скором времени должны были укрепить свежевыкрашенные красные доски, торчали из непросохшей земли, словно бесчисленные намогильные камни, грубо вытесанные неумелой рукой. Увидев их, старая тут же поднялась и повернулась спиной к холму, на склоне которого был летний театр. Сетка на руке теперь казалась ей тяжелой, нелепо, непереносимо тяжелой. Она сунула туда руку, достала один из платков, вытерла глаза и, смяв, затолкала его в карман. Шары лимонов просвечивали в сетке яркой желтизной; она вынула их и, повертев в руках, бросила в озеро.

Если идти в город пешком, самый короткий путь туда ведет через новый жилой район.

В прошлом году, когда началось строительство и там, где была площадь Шалетром и улица Бальзамный ров, десятками сносили деревянные хибарки, похожие на хлевы, и бараки с толевыми кровлями, — старая от души жалела эти старые кварталы. Они с Винце даже пошли туда проститься с местами, которые помнили их юность; ноги их вязли в песчаной почве улочки, которую люди по какой-то непостижимой причине назвали — Брод. Иза как раз была дома, старая не хотела ей говорить, где они были, но Винце, тот ничего не умел держать в секрете и еще в прихожей стал хвалиться, где они ходили. Иза махнула рукой и потянулась, выгнув длинную свою, красивую спину. «Только и думаете, как бы время вспять повернуть, — сказала она, — консерваторы несчастные». Голос ее не был строг, но слова звучали совсем не шутливо: Иза никогда и ничего не говорила просто так. Винце тут же стушевался и стал бормотать что-то про Бальзамный ров и про артезианский колодец. «Бальзамный ров, — произнесла Иза с таким видом, будто слова эти внушали ей особенное отвращение. — Бальзамный ров! А про новую аптеку вы почему помалкиваете? Бальзамный ров! Посмотрите-ка лучше статистику, в тех кварталах чуть ли не каждый болел туберкулезом».

Старая в кухне намазывала маслом бутерброды; ей тоже стало стыдно, что они так жалели этот Бальзамный ров. В кухню пришел Винце, то ли положить что-то на место, то ли что-то взять; они избегали смотреть друг другу в глаза. Потом Винце запел вполголоса; приятный, теплый голос его ничуть не потускнел с годами. Это была какая-то старая, студенческих времен, хоровая песня. «Перси и ланиты, словно снег, белы…» Они громко рассмеялись; в детстве Иза слова любой песни воспринимала всерьез, при ней нельзя было петь ничего грустного, в том числе и это: она плакала и требовала, чтобы дева с бледными ланитами не была мертвой и немедленно выздоравливала. Винце подошел к жене, склонившейся над бутербродами, поцеловал ее в щеку. Когда-то, женихом и невестой, они ходили в Бальзамный ров целоваться: там они могли быть спокойны, что никто из знакомых их не увидит. Иза открыла дверь в кухню, они отпрянули друг от друга. «Вот тебе и на, — рассмеялась Иза. — В следующий раз буду стучаться».

Теперь, подойдя к бывшей площади Шалетром, старая ощутила прилив теплоты. Ровно полгода не была она здесь, и теперь ей пришлось искать дорогу среди изборожденных траншеями площадок, где закладывались фундаменты новых зданий. Ничто вокруг не напоминало о старых улицах; так, без бараков, местность эта стала как-то еще более алфельдской, уныло-равнинной, чем раньше. Прежним был один лишь артезианский колодец, но и вокруг него рычали, ворочались грузовики, а за колодцем маячила, свистя, какая-то машина с длинной шеей. Как раз закончился рабочий день, где-то неподалеку били в рельс, кто-то кричал благим матом. Старая шла, спотыкаясь среди рытвин и куч земли; кто-то взял ее под локоть, помог перебраться через канаву по качающейся доске. «Почему не ходите другой дорогой? — спросил ее молодой голос. — Не видите, написано: «Стройка»?» Надписи она не видела — и, что-то пробормотав, ускорила шаги.

На углу улицы в глаза ей издали бросился буйно разросшийся зеленый плющ, вылезший через забор их дома.

Когда Винце реабилитировали и выдали ему жалованье за все двадцать три года вынужденного бездействия, оба они, не говоря об этом, поняли, что житью их на улице Дарабонт наступил конец. Деньги пришли зимой сорок шестого; Иза уже уехала в университет, они были дома одни, когда пришло извещение. Винце ничего не сказал, угостил почтальона сигаретой, потом вышел во двор, как был, в пиджаке, без шарфа и шапки. Она вынесла за ним шапку, но подойти не посмела, остановилась на крыльце; Винце ушел к хлеву, в котором жилец, снимавший комнаты окнами на улицу, держал свинью, облокотился на изгородь и долго смотрел в загон, как будто там, кроме корыта да котла с водой, было на что смотреть. Она догадывалась, что он чувствует сейчас, и не хотела ему мешать, лишь глядела с порога, как он стоит, горбясь, у заборчика с шершавыми, плохо оструганными досками, и видела, как согнулась его спина за эти годы, согнулась гораздо раньше срока.

Пошел снег, белые хлопья садились на густую шевелюру Винце. По двору с шумом протопал сосед по дому, вынося мусор; в последнее время он не только здоровался с ними, но и спешил по возможности поздороваться первым. Винце обернулся, окинул взглядом двор, больше похожий на пустырь, хлевы и курятники, их единственную жалкую клумбу, на которой никогда не вырастали цветы, потому что куры соседа губили их, не давая подняться, — и во взгляде его, в том, как он смотрел вокруг, уже был их дом.

Винце заметил наконец, что она стоит на крыльце, наблюдая за ним, и торопливо стал дуть на руки, словно только сейчас сообразил, что замерз, потом поспешил к ней, обнял ее за плечи, а когда она высвободилась, то увидела, что чистые его глаза полны слез.

Иза в тот день поздно вернулась домой; Винце молчал, не сообщал ей новость — а ведь Изе первой пришла в голову мысль о реабилитации, она же написала и прошение, — он просто положил официальную бумагу дочери под тарелку. Иза дважды прочитала письмо, кивнула, улыбнулась, потом сказала отцу: «Видишь!» «Видишь!» — ответил ей Винце; а она лишь смотрела на них, произносящих какие-то пустые слова: а за этими словами были и двадцать три года унижений, и спешащие отвернуться при встрече знакомые, и ломбарды, поношенная одежда с толкучки, и квартира на улице Дарабонт. «В Ниреше строится большой кооперативный дом, — сказала Иза, жуя жареную картошку. — Квартиры с паровым отоплением». Винце улыбнулся, покачал головой, помолчал немного, потом сказал: «Я хочу приходить домой». «Прекрасно, — Иза положила вилку, — найдите себе пещеру, обейте ее медвежьими шкурами и приходите туда. Господи, до чего трудно с такими вот старыми перечницами!»

Домой. В лексиконе Винце это означало: в свой дом, в дом, где можно будет выращивать цветы, держать живность, где будут деревья, кусты, где чердак будет полностью принадлежать им. Винце родился в деревне, в город попал лишь гимназистом и всю жизнь свято верил, что колодезная вода вкуснее водопроводной. Три недели ходили они по улицам, пока нашли этот дом. Едва завидев с дороги окна и высокий забор, Винце стиснул ей локоть и сказал: «Вот он».

Стояла оттепель, кругом лило, по желобу, выходящему со двора возле выкрашенных в коричневый цвет ворот, потоком стремилась талая вода. Желоб кончался драконьей пастью, из нее и низвергалась на улицу бурлящая струя. В доме было три комнаты, две маленькие и одна побольше, от крыльца к дровяному сарайчику вела красная кирпичная дорожка, вдоль клумб стояли платаны, просторная подворотня со сводчатой крышей словно бы образовывали еще одну, четвертую комнату, открытую во двор. Когда дом национализировали, Винце ушел плакать в чулан, не хотел, чтобы его утешали. Хорошо еще, что дождался, бедный, пока дом снова им вернули; как он радовался — самозабвенно, по-детски, — когда получил его обратно, а ведь тогда он был уже болен. «Ишь, старый капиталист, — смеялась Иза. — Не может, видите ли, чтобы его имя не стояло в кадастровой книге». Иза дом не любила: четыре года замужества она прожила с Анталом в большой комнате. А потом, за все годы, минувшие после развода, она, приезжая навестить их, ни разу не осталась там ночевать. Объяснять она ничего не объясняла, но мать знала и так: большая комната напоминает Изе об Антале, а вспоминать Иза не любит.

Как же теперь? Чем станет для нее это слово, «домой»?

За долгие годы дом для нее настолько слился с Винце, что она никогда не думала о нем как о совместной собственности, хотя записан он был на них обоих. Ведь купили его на деньги, полученные при реабилитации, Винце заплатил за него собственным унижением, долгими годами унижения, он в полной мере выстрадал его, дом для него стал оправданием всей жизни, его главной гордостью — если не считать Изы. Собственно говоря, там его и надо было бы похоронить, в саду возле дома. А ей, что ей делать теперь с этим домом, одной? Не жить же здесь вдвоем с Капитаном. Иза будет приезжать еще реже: теперь ни дня рождения отца, ни именин, ни годовщины их свадьбы. Взять постояльца? Но кого? Еще попадется кто-нибудь вроде первого жильца на улице Дарабонт. Или какая-нибудь старуха, глупая и скучная, как она сама. И скоро станет ей в тягость, даже если будет во всем ей угождать. Что же делать?

С Изой они на эту тему еще не говорили.

Три недели назад, неожиданно явившись домой — пора было просить Антала устроить отца в клинику, — Иза намеревалась обсудить с матерью, что будет дальше, но та замахала на нее руками, убежала и спряталась в чулан. Еще в доме тети Эммы она твердо усвоила, что нельзя говорить о надвигающейся беде; ведь за спиной у нас стоят три ангела, два белых и один черный; и черный — недобрый ангел. Если он проведает, чего ты боишься, если догадается, чем вызван твой страх, то тут же навлечет на семью ту самую беду, которую ты неосторожно назвал по имени. «Не знаю более мрачной мифологии, чем христианская!» — сказала как-то Иза, когда мать предупредила ее: нельзя играть с мыслью, что провалишься на экзамене. (Иза никогда не проваливалась на экзаменах, только пугала себя этим, как всякий добросовестный ученик.)

А в ангеле этом, злом ангеле, что-то, должно быть, все-таки есть. Ведь вот услышал же он, как Винце в тот день, когда ему впервые стало плохо, придя в себя после приступа боли, с хрустом потянулся на кровати и, посмеиваясь, шутя еще, сказал: «Видно, рак у меня»; ужаснувшись, она закрыла ему ладонью рот. Винце все посмеивался, ему и в голову не приходило, что он случайно попал в самую точку. «Переел я, — сказал он позже, — дай-ка слабительного».

А три недели назад она закрылась в чулане и не позволила Изе говорить ни о чем, что касалось смерти Винце. Та не настаивала; некоторое время мать слышала, как Иза возится на кухне; потом та ушла. Старая знала, дочь хочет как лучше, хочет все подготовить, предусмотреть, чтобы мать не ударилась в панику, когда свершится неминуемое; Иза хочет заранее обсудить, как матери устроить свою жизнь. Но, пока человек жив, нельзя говорить, что будет после его смерти. Вплоть до. сегодняшнего утра, пока за ней не пришел Антал, да что там — вплоть до той самой минуты, пока Лидия не отпустила безжизненную руку Винце, — все еще можно было, пусть это безумие и абсурд, надеяться на что-то, хотя бы и на чудо.

В учреждениях закончился рабочий день, улица вокруг заполнилась людьми. Старая зашагала торопливей, сейчас ей не хотелось встречать знакомых. Невольно вглядывалась она в лица прохожих. Какая-то решимость, целеустремленность виделась в них, никто не шел как на прогулке: люди спешили по домам; оживились, наполнились народом магазины, откуда-то слышался детский плач, больше стало машин, мигали красные и желтые огни. Старая завидовала даже этой суете, на которую никогда прежде не обращала внимания; она завидовала людям, которых кто-то ждет. Ее не ждет никто; разве что Капитан.

Спрятав лицо в воротник пальто, она шагала, глядя под ноги, чтобы можно было не заметить, если кто-нибудь поздоровается. Пошел дождь, медленный, колючий — не дождь, а изморось; тротуар заблестел, окна в домах затянуло пеленой. Лицом, лбом, кожей она ощущала сырость, хотя ни одной капли не упало ни на нее, ни около. Дождь-невидимка — сказал бы Винце. Драконья пасть их желоба широко зияла, будто ей не хватало воздуха. Кольмана на улице не было, не надо было ни с кем пускаться в разговоры.

Войдя в ворота, она увидела Капитана. И тут же отвела глаза, встала, опершись на плетеный садовый столик, что с осени до весны стоял под сводчатым навесом. Осторожность была излишней: Капитан и внимания на нее не обратил, он не скучал по ласке. Старая сама точно не знала, радует ее или огорчает, что Капитан ничего не почувствовал. Правильно говорила Иза: Капитан — глуп.

Она была одна, совсем одна, впервые за весь день.

Можно было не следить за своим лицом, можно было, опустившись на ручку плетеного кресла, подумать, какой же будет ее жизнь, жизнь без обязанностей. Ей не хотелось в дом: страшил приближающийся вечер, две кровати, одна из которых стала так бесповоротно лишней. Конечно, долго тут не просидишь, в конце концов все равно придется встать. Но сразу или через полчаса — какое это имеет значение. Она пошла было к крыльцу — и вдруг замерла. В доме, в окне их спальни, вспыхнул свет.

Она чувствовала не страх — нечто совсем иное. Снова опустившись в кресло, положив сетку на землю, она смотрела на яркое окошко. Свет в доме был куда реальней, чем загадочное лицо Винце, в которое она смотрела каких-нибудь час-полтора назад. Может, это и есть действительность, вот эта горящая в доме лампа, а все, что происходило за последние месяцы, — неправда, и Винце жив, а этот день ей лишь приснился, и приснились минувшие одиннадцать недель, и тело Винце, какое-то плоское, странно вогнутое, словно готовое стать сосудом бренности человеческого бытия; реальность же — это прежний Винце, чуть полноватый, немного смешной, Винце, который ждет ее дома, который совсем и не был болен. И ничего, совсем ничего не случилось.

Сейчас она чувствовала себя более слабой, чем в течение всего этого длинного дня. Она зажмурила глаза, откинула назад голову. Из сада, еще безлистного, голого, долетел к ней треск и шелест. Дрозды — подумала она. А может, вовсе и не дрозды. В доме горит свет. Значит, шуршать и шелестеть может что угодно. Ангелы, например. Или облака. Что угодно!

Когда она вновь подняла глаза, в окнах было темно.

Ей стало так горько и обидно, что даже расплакаться не хватало сил. Поставив локти на колени, она спрятала лицо в ладонях. Шелест смолк, теперь вообще не было никаких звуков, словно она оказалась в какой-то вязкой, непроницаемой среде. Потом вдруг заскрипела дверь прихожей — в открытом ее проеме стояла Иза.

III

Приехала все-таки. Слава богу, дочь рядом. Она не одна. На Изе был черный свитер; по глазам видно было, что она только что плакала. Сложное чувство испытывала старая в эту минуту: неодолимое что-то толкало подбежать к дочери, пожалеть ее, приласкать, как в детстве, утешить, вытереть слезы, а в то же время так надо было найти опору, сильное плечо, на нем выплакать свое горе. Странный это был, ни на что не похожий момент. Иза никогда не нуждалась в помощи, в утешении, никогда не жаловалась на судьбу, если что-то не удавалось ей; принимая решение, она просто сообщала о нем родителям, и у нее в мыслях не было спрашивать их мнение или просить совета. В свое время она без лишних предисловий сообщала им, что после школы хочет учиться на врача; что получила должность; что выходит замуж; потом — что разводится с Анталом и переезжает в Пешт. И вот сегодня Иза, впервые с той поры, как перестала быть ребенком, обнаружила вдруг, что умеет страдать, как все другие люди. Матери казалось, ее единственному дитяти только что угрожала какая-то смертельная опасность, — но она лишь смотрела на дочь в мучительной растерянности, в отчаянии, что та плачет, — и ничего не могла придумать, чтобы ей помочь.

Иза не поцеловала мать, не прикоснулась к ней. Старая поняла, о чем она думает: им теперь никак нельзя расслабляться, жалеть друг друга — иначе не будет сил смотреть в глаза случившемуся.

— Иди домой, — сказала Иза, — сегодня ты должна пораньше лечь. Входи!

Дочь подняла с земли сетку, двинулась в дом. Старая ковыляла следом. В доме топились печи; посуды от завтрака, кофейника с чашками, утром оставшихся в комнате, не было видно. Кругом царил особый, жесткий порядок, так характерный для Изы. Как будто она уже несколько часов делала тщательнейшую уборку.

Антал, должно быть, это и кричал ей вслед: что звонил в Пешт и что Иза достала билет на самолет. У матери застучало сердце, она опустила глаза. От одной мысли о полете ей было не по себе, сама она ни за какие коврижки не села бы в самолет — и холодела всякий раз, когда Иза писала, что в этот раз не хочет ехать поездом, лучше прилетит. Путь по воздуху в глазах старой был кощунством, чем-то противоестественным и страшным — а уж тем более такой вот путь, когда дочь летела к ним с Винце по небу наперегонки с тем, непонятным.

Иза взяла ее руку.

Вот так же в течение многих недель она обманывала отца: будто бы поглаживала его руку, сама же в это время пальцами прощупывала пульс. Сердце у матери билось неровно, сбивчиво. Как странно, что Иза чувствует это, чувствует кончиками пальцев.

— Выпей-ка чаю, — сказала Иза. — Руки у тебя как лед.

И вышла в кухню. Комната сразу стала чужой, враждебной. Когда они вошли, Иза включила верхний свет, который зажигали обычно лишь для гостей; яркое освещение резало старой глаза, казалось кощунственным, даже непристойным. Старая погасила люстру и включила маленькую настольную лампу, потом остановила стенные часы, завесила шалью большое зеркало. Когда Иза вернулась с чаем, она уже сидела, зябко съежившись, на диване, рядом с печкой. Иза остановилась на пороге с кружкой в руке. Часы показывали без четверти четыре, завешенное зеркало странно преобразило комнату, даже стены словно бы обрели другой оттенок.

«Теперь она знает, — думала старая. — Я сказала ей, когда это случилось».

Рот у Изы дернулся, но она промолчала. Подождав, пока мать выпьет чай, она сдернула с зеркала шаль и укутала ею мать. Потом открыла дверцу часов, поставила на место стрелку, толкнула маятник.

Старуха еще больше съежилась, когда зеркало снова заблестело своей водянистой поверхностью. Ей казалось, будто у Винце что-то отняли, последнее, на что он еще имел право; она не смела взглянуть на зеркало. Ртутно-переливчатая его поверхность была живой, словно озерная вода; она боялась, что в ней, в этой подрагивающей поверхности, вдруг обозначится, всплывет кто-то или что-то. Ритмичный ход часов отзывался в ней болью: какие-то колесики, шестеренки в них снова движутся — движутся, тогда как для Винце время уже остановилось навсегда. Неужто же так легче вынести все это? Иза совсем не верит в то, во что верят старые люди.

Дочь забрала у нее кружку, но не ушла, а села рядом, придвинулась к ее поджатым ногам. Она всегда была рядом в критические минуты, всю жизнь, с малых лет — не как дочь, а скорее как сестра. Когда на улице Дарабонт сосед позволил себе какое-то замечание в адрес Винце, то не Винце, а Иза ответила ему, Иза, которая в то время когда Винце потерял работу, была младенцем и в детстве почти ничего не знала об этих вещах. Побелев от гнева, она бросилась защищать отца, а сосед только смотрел на нее во все глаза — такая яростная, пылающая страсть переполняла крохотное ее тело — ей тогда и восьми еще не было. Когда мать шла к зубному врачу, Иза провожала ее; она всегда первой усаживалась в кресло, мать после нее просто не смела быть малодушной: трепеща ресницами от боли или от отвращения, Иза безмолвно терпела, пока ей сверлили или рвали зуб. Иза помогала матери распределять деньги, готовить обед, даже стирать, когда не было других помощников, помогала без просьб, добровольно, словно это разумелось само собой. И теперь она опять была здесь, сидела в уголке дивана, скрестив руки на груди. Как они любили ее, с самых первых дней ее жизни, как любил ее Винце. Когда она подумала, что Винце больше никогда не увидит Изу, у нее снова полились слезы.

— Не нужно плакать о нем, — сказала Иза.

Мать взглянула на нее сквозь слезы, застилавшие глаза: однажды она уже слышала такую фразу. Но тогда в этих словах не звучала тревога врача, обеспокоенного ее здоровьем: произнесла их кухарка, когда умер их первенец и она безутешно рыдала, оплакивая сыночка. В то время они еще жили в богатой, большой квартире; кухарка, сухая старуха, зимой и летом не расставалась с зонтиком, где на большом фарфоровом набалдашнике был портрет королевы Елизаветы[1]. «Не нужно о нем плакать, — сказала кухарка, когда Эндруша увезли, — ему будет плохо спать там. Не нужно о нем плакать!»

— Ты не будешь одна, — слышала она голос дочери. — Продашь дом и переедешь ко мне, в Пешт.

Только теперь она принялась плакать по-настоящему: чувство облегчения, защищенности, свободы нахлынуло на нее, стиснув горло. То, чего она так боялась, разрешилось само собой, у нее не будет страшных пустых вечеров, бессмысленных дней, квартирантов, не будет прозябания, лишенной дел и забот жизни. Когда Иза к вечеру вернется домой из своего института, она уже будет ждать ее со всем готовым, они будут вместе каждую свободную минуту, как когда-то, когда Иза была ребенком. Она знала, дочь не оставит ее, но на такое она не надеялась, о таком и не мечтала. Нет, не в саду возле дома — Винце надо похоронить в Пеште, чтобы они могли навещать там его могилу.

Иза теперь поцеловала ее: мать наконец была в безопасности, под теплой шалью, они обе могли немного расслабиться. Губы у дочери были холодными — холодными необычно, каждая по отдельности, словно каждая частица ее тела стыла сама по себе. Ей было тридцать девять лет, когда родилась Иза; она уже считала, что никогда больше не будет держать в руках ребенка, так они и доживут до старости, с памятью об ушедшем сыне. И вот у них появилась дочь, которая прежде научилась говорить, чем ходить, была умна и не по-детски серьезна. Мать не встречала в жизни людей, похожих на Изу, — правда, она догадывалась, что не так-то уж много способна понять в ней, что жизнь Изы, ее книги, ее мир даже в малой мере ей недоступны. Пешт… Она даже не видела новой квартиры Изы, знала лишь, что та живет где-то на Кольце и что совсем недавно туда переехала. Винце был уже болен, когда Иза сменила жилье, и мать не смогла к ней поехать, посмотреть квартиру. Как, должно быть, удобно будет жить в современной комфортабельной квартире! То-то удивится Капитан, очутившись на четвертом этаже!

Она вздрогнула от звонка в дверь и поняла, что незаметно задремала на диване.

В первый момент ей показалось, что она в доме одна; всполошившись, она сбросила с себя шаль, чтобы бежать открывать, — и тут лишь увидела Изу, которая стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела в темноту двора. Стрелки часов почти не сдвинулись с тех пор, как она забылась; сон пришел к ней — и сразу же улетел, вспугнутый звонком. Кто это может быть? Круг их друзей распался еще в двадцать третьем году; до реабилитации Винце они жили отшельниками. У тех же из прежних знакомых, кто после войны, когда доброе имя Винце было полностью восстановлено, не прочь был бы возродить былые отношения, — Винце вместе с Изой быстро отбили охоту к этому; она, мать, еще могла бы простить людям, пусть не всем, лишь некоторым, их неверность, но эти двое — ни за что. Так что общество, вхожее к ним в дом, — в дом! — было довольно странным: бакалейщик Кольман, соседка Гица, мастерица по епитрахилям, продавец газет, еще один продавец, из табачного киоска, почтальон на пенсии, учительница, с которой они сидели по вечерам у музея, Деккер, Антал да несколько мальчишек с рогатками и разбитыми коленями из школы на углу — эти приходили к ним в сад ради Винце, который учил их делать стрелы и вытачивать крючки для удочек. Все знали, что после шести вечера гостей у них принимают не очень охотно: в это время они пили кофе на ужин, а когда Винце стал приближаться к восьмидесяти, в семь он уже ложился спать. «Это Кольман, должно быть», — подумала старая и испуганно замахала Изе. Кольман еще ничего не знает, он станет расспрашивать подробности и задержится надолго. Бакалейщик всегда интересовался здоровьем Винце, не было дня, чтобы он не забежал узнать новости, — если она сама не заходила в лавку за покупками.

— Не бойся, не впущу, — спокойно сказала Иза. — Ложись-ка, я сама поговорю с Кольманом.

Как хорошо, что Иза здесь; она бы вот не смогла быстро отделаться от Кольмана. Сколько она себя помнит, она никогда не умела отделываться от людей. Донесся скрип входной двери; старая теперь была уверена, что не ошиблась и это действительно Кольман, иначе Капитан не сопел бы так дружелюбно: он боялся чужих и лишь Кольмана не боялся, тот всегда приносил ему из лавки какие-нибудь остатки: репу, капустные листья. Она слышала, как Капитан запрыгал обратно в сарай; других звуков она не улавливала. Кольман не здоровался, Иза тоже. Почему они молчат? Кольман всегда был таким громогласным. Видно, он все-таки знает уже, что произошло, потому и молчит. Она села, поправила юбку. Что-то тревожное чудилось в этой тишине.

Гостем был Антал.

Сначала она не узнала его; по фигуре только видела, что это мужчина; но Иза вновь зажгла люстру, и старая этого так испугалась, что вскочила с дивана и направилась было в другую комнату. Иза остановила ее.

— Куда ты? — сказала Иза. — Посмотри, это не Кольман.

Ей стало стыдно, она села обратно и опять накрыла колени платком. Она поняла просьбу, прозвучавшую в голосе дочери, просьбу не оставлять их вдвоем, и осталась, хотя что-то внутри противилось этому. Глупо, конечно; Иза и Антал всегда держатся так, будто между ними ничего не было, так что ей не придется быть свидетельницей неприятных для постороннего сцен. Они и прежде, будучи еще мужем и женой, в пору их любви, напряженной, нелегкой, были сдержанны при посторонних, почти противоестественно сдержанны; теперь же они будут вежливы и корректны. Расставшись, вот уже семь лет Антал и Иза при встрече всегда были подчеркнуто вежливы друг с другом.

Но все же ей было немного не по себе, когда она видела их вместе. Иза любила Антала; она никогда не говорила о своих чувствах к нему, но они прорывались в ее голосе, светились во взгляде, которым она его провожала; мать и сама не знала, почему Иза развелась с ним. Что-то ужасное должно было произойти между ними, и это было тем более тревожно, что ведь они жили здесь, под одной крышей со стариками, постели их разделяла только стена — и за этой стеной никогда не слышно было ни ссор, ни даже громких сердитых слов. Просто в один прекрасный день они заявили, что разводятся, и Иза не стала объяснять почему. Правда, Винце и не просил объяснений — только лицо у него помрачнело, он покачал головой, поцеловал Изу, потом Антала — и ушел в кухню.

— Мама очень устала, — сказала Иза, — пожалуйста, постарайся недолго.

Иза произнесла это тепло и дружелюбно — так сестра говорит с братом. Антал нес чемодан — их чемодан, она сразу его узнала. Догадалась она и о том, что в нем находится; судорожно глотнув воздух, она стала смотреть в другую сторону. Она чувствовала: если Антал откроет чемодан и она увидит серое демисезонное пальто Винце, его чашку с незабудками, которую Лидия утром успела убрать куда-то, — ей все-таки придется уйти из комнаты.

Но Антал задвинул чемодан под стол, словно и сам не хотел, чтобы он был заметен.

— Я и садиться не стану, — сказал он и наклонился к Капитану, проскользнувшему за ним в дверь, погладил ему уши. — Хотел узнать только, не надо ли что-нибудь маме. Утром ты не сказала точно, сможешь ли приехать. Когда ты прилетела?

— В двенадцать.

Они одновременно подняли на нее глаза. В голове у старой вдруг прояснилось; так четко она не соображала с самого утра. Что-то она, должно быть, не так поняла — или Иза ошиблась со временем. Винце умер без четверти четыре. Чепуха какая-то.

В комнате сгустилась тишина. Старая смотрела на дочь. У Изы даже лоб залило краской. Антал быстро перевел взгляд под ноги, на ковер.

— В последний раз я с ним играла в карты, — сказала Иза, и страшнее всего было то, что в голосе ее ничего не было: ни раздражения, ни попытки оправдаться, объяснить что-либо. — У него выпал очень хороший день, он был в сознании, смеялся. Я в своей жизни насмотрелась на умирающих, лицо отца я хочу запомнить живым.

Иза всегда была права. Вот к чему в ней невозможно было привыкнуть: она всю жизнь, во всех ситуациях была права. В детстве, когда ее ругали или шлепали за что-нибудь, в конце концов всегда выяснялось, что обидели ее зря: Иза просто знала что-то, чего они, взрослые, не знали, и им приходилось идти и просить у нее прощения; и если бы она после этого дулась, кривила губы или жаловалась! Она не давала им даже столь малого удовлетворения: лишь смотрела серьезно и рассудительно и говорила своим тоненьким голоском: «Ну, видите!» Вот и теперь она права; в самом деле, она желает сохранить в своей памяти то смеющееся лицо, которое видела десять дней назад, а не сегодняшнее, неестественно серебристое.

Антал закурил, долго вертел в пальцах спичку. На лице его ничего не было видно, даже понимания. Когда он наконец поднял глаза, то взглянул на старую, а не на Изу.

— Мама, — обратился он к ней, — вам теперь будет очень одиноко. Если хотите, я перееду к вам.

— Это очень любезно с твоей стороны, — посмотрела на него Иза, и в голосе ее действительно звучала признательность, а не ирония. — В самом деле, большое тебе спасибо, но мы уже все решили. Мама поедет со мной, я заберу ее в Пешт.

Они в первый раз взглянули друг другу в глаза. Антал что-то спросил взглядом, Иза ответила. Ни вопроса, ни ответа старая не поняла. Когда она была девочкой и мать с отцом решали за нее, что ей делать, она вот так же стояла меж ними, страшась и надеясь.

— Тоже выход, — сказал Антал и стряхнул с сигареты пепел.

Старая что-то пробормотала, поднялась и сделала шаг к Анталу, чувствуя необходимость прикоснуться к нему, обнять или хотя бы сказать что-нибудь: ведь то, что он предложил, дело немалое. Но сказать она так ничего и не сказала: Иза взяла ее за локоть, и жест этот сковал ее, лишил дара речи. Она не понимала, чего от нее хочет дочь, и боялась, что, если будет слишком ласкова и сердечна с Анталом, Иза рассердится на нее.

Антал в самом деле собрался уходить. Он улыбнулся старой, поцеловал ей руку и двинулся к выходу. Иза набросила на плечи платок — проводить Антала, закрыть за ним ворота.

В дверях, что-то вспомнив, Антал остановился:

— Вот что, мама: картину с мельницей я у вас должен забрать. Отец просил, когда умрет, отдать ее Лидии. Я ей отнесу.

Губы у Изы шевельнулись, она хотела сказать что-то, — но лишь пожала плечами и пошла в спальню. Старая ухватилась за спинку стула: ей опять показалось, ноги ее не удержат. Когда умрет… То есть как это: когда умрет? Винце же считал, что у него пошаливает сердце, ему надо подлечиться, для того его и кладут в клинику, а инъекции — это только для лечения сном, укрепление организма. Винце понятия не имел, что болен неизлечимо. Как же могло ему прийти такое в голову? И почему он вдруг подарил Лидии картину с мельницей, эту потемневшую фотографию его родной деревни? На фотографии запечатлена была речка Карикаш и какая-то старая мельница на берегу. Фотография всегда висела над постелью Винце, составляя пару картине с ангелом, который охранял ее сны. Почему он велел отдать ее Лидии? И когда?

Иза принесла фотографию в черной рамке и, встав под люстру, стала ее разглядывать, словно впервые увидела. На снимке была река, сбоку угадывалась плотина: маленький водопад и над ним какое-то дощатое сооружение; на переднем плане — кусты, босоногие ребятишки. Неразличимые лица, тусклый, порыжевший за много десятилетий снимок. Вода в реке напоминала кофе. Иза завернула картину в газету и отдала Анталу.

Долго копившиеся у старой слезы прорвались наконец. Новая тяжесть казалась более невыносимой, чем груз всего минувшего дня. Она стояла, бессильно опустив плечи, теребя полу вязаной кофты. Лидия снова встает у нее на пути, еще более непонятно, еще более жестоко, чем утром. Три минуты назад она совсем было решила уже поцеловать Антала на прощанье — а теперь у нее просто не было на это сил. Капитан что-то обнюхивал возле стола, вставал на задние лапы, словно понимая, что происходит.

Она слышала, как открылась и захлопнулась дверь, но упрямо смотрела под ноги, на ковер, лишь временами вытирая глаза. Иза тут же вернулась — в этом тоже было что-то противоестественное: прежде, когда Иза еще не была женой Антала, он, бывало, никак не мог уйти окончательно, они с Винце порой чуть не по полчаса ждали Изу, вышедшую проводить его до ворот. Видно, теперь им не о чем говорить друг с другом. Дочь подняла Капитана, вынесла его во двор, потом, заперев дверь прихожей на ключ, вернулась к матери. Словно почувствовав, что та нуждается в утешении, она положила старой руку на голову, будто благословляя — как священник на каком-нибудь старом эстампе. Потом подошла к окну, расправила занавески, как делала это столько лет подряд, пока жила дома, и закрыла ставни. Дождь уже лил как из ведра, слышно было, как он хлещет по стеклам. Иза не вернулась к матери, остановилась возле большого кресла. Старая видела: из глаз дочери катятся слезы и лицо ее, всегда такое решительное, становится мягким, растерянным, как у расстроенного ребенка.

IV

На ночь Иза не погасила настольную лампу. За пределами светлого круга предметы едва лишь угадывались в полутьме угловатыми неясными контурами; на картине с ангелом свет попадал лишь на нижнюю рамку, остальное тонуло во тьме. Но старая все-таки видела ее — видела внутренним зрением, мысленно, памятью. Сейчас картина была какой-то неполной, сиротливой. Рядом с ней не хватало мельницы.

Иза уснула первой. Мать обманула ее. Легли они в одно время, но старая вскоре уже не отвечала дочери, старалась дышать спокойно и ровно: пускай та думает, что она засыпает. Иза долго еще ворочалась; эта ночь, даже если бы сегодня и не умер отец, была бы нелегкой для нее: ведь она не ночевала в этих стенах с тех самых пор, как перебралась в Пешт. Лежала сейчас она на кровати отца, а не на том старом диване, на котором они спали с Анталом: после того, как она уехала от родителей, комнаты приобрели прежний вид, мебель, которой они пользовались с Анталом, пошла в комиссионку; в Пеште Иза обзавелась новым имуществом. Но и в этой, привычной с детства обстановке заснуть было непросто. То, что она не оставила мать одну, не устроилась на ночь в гостинице, как всегда в последние годы, было, пожалуй, с ее стороны самой серьезной жертвой. Она долго ворочалась и вздыхала, прислушивалась к дыханию матери, потом встала и проглотила что-то; это тоже было непривычно: Иза не признавала снотворного и презирала тех, кто без таблеток и помыслить не мог о сне. Но сегодня ей пришлось все же что-то принять; лишь после этого она забылась тяжелым, глубоким сном. Она была совсем рядом, так близко, что мать ощущала ее дыхание, как когда-то давным-давно, когда Иза была ребенком. Старая не знала никого, кто спал бы так красиво, как Иза: голова на локте, черные серпы ресниц на щеках. Мать не решилась ее поцеловать; вставая, она поцеловала лишь уголок ее подушки.

Комната была такой же, как вечером или утром в любой из множества прошедших дней — и все же какой-то иной: она словно увеличилась в размерах, потолок стал выше, стены — дальше. На столе лежал листок бумаги, старая снова пробежала ее глазами. С детских лет Иза каждый вечер, перед тем как лечь, составляла список основных дел на завтра. «Бюро недвижимости, — читала мать, — клиника, похоронное бюро, соцстрах, сборы».

Именно из-за этого она и встала, из-за последнего слова. Завтра предстоит просмотреть бумаги, завтра Иза решит, что они возьмут в Пешт, и завтра она откроет маленький письменный стол Винце, стол-секретер.

Она никогда не копалась в нем и даже теперь, когда позади сорок девять лет замужества, не знала, что может храниться там, в его ящиках, кроме семейных и официальных бумаг. Это был их домашний закон: не трогать вещи другого. Тетя Эмма, в доме которой она росла, всегда поджидала почтальона у калитки и не стеснялась прямо на улице вскрывать письма, адресованные другим членам семьи. Она не хотела походить на тетю Эмму.

Если б не Антал с этой странной просьбой насчет картины, старая лежала бы теперь рядом с Изой, позволив сну взять верх над собой. Зять смутил ее, как смутила там, в клинике, сиделка; в душе у нее впервые возникло сомнение: а что, если она не все знала о Винце; при мысли о том, что Иза, принявшись завтра разбирать бумаги, может найти что-то такое, чего ей не следует видеть, что было тайной Винце, принадлежало ему одному, что он должен унести с собой, так как живых это уже не касается, — ей становилось не по себе. Винце был тридцать один год, когда они поженились, — не так уж он был молод, и ни к чему Изе копаться в вещах или письмах, оставшихся с той поры: бог знает, что там может быть. Она и сама не знала, что имеет в виду, чего опасается; она лишь ощущала тревогу: если Винце подарил Лидии вещь, происхождение и значение которой даже ей, жене его, не было вполне ясно — ведь она прежде всего считала, что картину с мельницей Винце держал над своей кроватью только по привычке, — то, наверное, было в жизни Винце еще что-то, не известное ей, и тогда она должна первой узнать об этом.

Дело, на которое она решилась, было тяжелым, мучительным — а ведь ей даже плакать сейчас было нельзя. Иза спала беспокойно, через открытую дверь слышно было, как она вздыхает, переворачивается с боку на бок. Открыв верхний ящик, старая несколько минут сидела, ни к чему не притрагиваясь, даже глаза закрыв, чтоб ничего не видеть: таким сильным, почти неодолимым оказалось внутреннее сопротивление, таким кощунственным представилось то, что она собиралась сделать; она чувствовала себя так, словно бы готовилась ограбить Винце, выставить его на позор, пользуясь тем, что он, беспомощный, лежит где-то в клинике и не может шевельнуться, не может запротестовать, не может помешать ей. А в то же время она сейчас ощущала себя ближе к нему, чем когда-либо в течение последних недель или хотя бы сегодня, в последние его часы: ящики секретера означали живого Винце, Винце смотрел на нее из вещей и бумаг, лежавших там; все, к чему она прикасалась, словно говорило с ней живым его голосом.

В первом ящике была прядь волос с головки Эндруша. Старая и не знала, что Винце тоже взял себе прядку; она волосы обоих своих детей хранила в медальоне, под стеклом. Нежные черные волосики Эндруша… Как отчетливо за мягким этим колечком встал в ее памяти облик Эндруша, его ласковое, веселое личико, чуть не с рождения напоминающее мать; он так неожиданно и быстро умер, что у них даже фотографии его не осталось. Если б он был живой, теперь бы ему было сорок восемь лет. Боже мой, боже мой!

Она вертела в пальцах блестящий черный завиток. Сейчас Эндруш уже вместе с отцом. Из Эндруша, наверное, получился милый и неловкий ангелочек, он и ребеночком всегда все ронял, ручки у него были слишком слабые. Интересно, как там, на небесах?

Табели успеваемости. Их Винце однажды уже показывал ей. Отличные, один к одному, табели Дюдской народной школы, потом местной гимназии. Имя и фамилия учащегося: Винце Сёч, вероисповедание: евангелико-реформатское, дата и место рождения: 11 января 1880 года, деревня Дюд-на-Карикаше, имя отца: Мате Сёч, род занятий: смотритель дамбы.

Как разозлилась тогда тетя Эмма, как она стукнула о стол кофейной чашкой — даже блюдце треснуло. Смотритель дамбы! Что значит смотритель дамбы? Она едва сумела успокоить тетку: смотрителя давно уже нет в живых, а воспитанием Винце занимался Гергей Давид. «Дюдский учитель? — спросила тетя Эмма. — Колоссально! Он думает, что если окончил право, так уж вышел в благородные. Смотритель дамбы! Ишь ты, и учили его на общественный счет, собирали деньги, потому что он, видите ли, способный. Впрочем, в этой либеральной стране и не такого насмотришься!»

Тетка пила свой кофе в беседке, над ее желтыми седеющими волосами распускалась сирень, тетка похожа была на какую-то увядшую подружку на свадьбе: сухое лицо накрашено, на пальцах тяжелые, слишком большие для нее перстни. Она подумала: вот тетя Эмма всем представляет ее как крестную дочь, а сама заставляет работать на кухне и зовет в салон, только когда в доме гости. «Сиротка бедняжки Маргит, покойницы». Когда надо, родственница; когда не надо, служанка. Конечно, если она выйдет за Винце, то кто тогда будет вскакивать по ночам, когда у нее приступ астмы. Прислугу она не пустит ночью в комнату, прислуге место в подвальном этаже, ведь ночь — время темных дел, и прислуга еще, не дай бог, вздумает ее ограбить или убить.

Она тогда взяла пустую чашку, но побежала с ней не в кухню, а к воротам. Винце ждал на скамейке, вертел в руке шляпу — и засмеялся, увидев ее: она еле переводила дух от бега и от волнения, и в руке у нее была кофейная чашка тети Эммы. «Согласилась?» — спросил он, а она стояла, готовая и заплакать, и рассмеяться. «Спросите у нее сами!» — ответила она.

Университетская зачетная книжка. «Институции Гая, книга 1-я. Один час в неделю. История венгерской конституции и права. Два часа в неделю». Две открытки из Сентмате, она послала их ему, когда однажды летом ездила с тетей Эммой на воды. Счета. Квитанция: уплачено за проживание в интернате Высшей школы благородных девиц Илоны Давид. Плата за лечение учителя Гергея Давида в бекешчабайской больнице, с 4 по 27 ноября 1907 года. Еще квитанция: оплачено за установку могильного камня над прахом учителя Гергея Давида, Дюд-на-Карикаше, 22 апреля 1909 года.

Гергей Давид.

«Ты не знаешь, что это был за человек, — рассказывал Винце. — Два метра ростом, тонкий, как жердь, и все время улыбался, а ведь был совсем нищим, детям своим нечего было дать. Когда прорвало дамбу, люди бросились на холм, на кладбище, это было единственное высокое место в деревне. Ночь, набат. Две мои старшие сестры побежали за матерью, когда она бросилась к дамбе, я было за ними, да упал, в темноте меня чуть не затоптали. Всю жизнь над нами висело это, как постоянная угроза: дамба и Карикаш. Меня подобрал учитель, взял на руки, отнес на холм. Я уцепился ему за шею и ревел от страха. Больше я не видел никого из своих; отца даже тело не нашли. Я ужасно боюсь воды, Этелка».

Камешки; должно быть, с могилки Эндруша или учителя Давида — две гладкие, пенно-белые гальки. Сломанный нож слоновой кости для разрезания бумаги, пустой конверт без адреса, с подкладкой из зеленой, маслянисто блестящей бумаги. Янтарный мундштук, тоже сломанный.

Эта вот лента была у нее в волосах на том самом балу. За весь вечер она не присела ни на минуту: танцевала, кружилась до упаду в парадном зале гостиницы «Лев». Это был вечер, когда обо всем забываешь, даже о том, что ты — бедная родственница, приживалка тети Эммы, что восьми лет ты осталась круглой сиротой. Она танцевала вальс с Эрнё Секерешем, тетя Эмма смотрела на них, волосы у тетки были собраны в узел, сплошь утыканный перьями с блестками; тетка напоминала стареющего попугая. Смотрела она сурово: Эрнё Секереш не считался хорошей партией, за душой у него, кроме пышных дворянских фамилий, не было ничего. «Вон там стоит молодой человек, он совсем не танцует», — вдруг заинтересовалась она, когда они сделали очередной, бог знает который по счету, круг по залу. «Это Винце Сёч, — сказал Секереш, — секретарь суда. Он не умеет танцевать». Она чуть не сбилась с ритма, до того ей показалось странным, что молодой мужчина — и не умеет танцевать, лишь стоит возле зеркала, глядя, как танцуют другие. Она до неприличия откровенно уставилась на него. А он как раз взмахнул рукой, приветствуя Секереша, и перехватил ее взгляд.

Траурное извещение о кончине тети Эммы, в котором она, племянница, даже не упоминалась. Извещение прислала им Клари, очередная бедная родственница, которую тетка взяла к себе после Аранки. Немного земли в картонной коробочке; пустая копилка. Вырезка из газеты, датированная 1907 годом. «Новости Южной Венгрии», 18 марта. «Сегодня минуло двадцать лет с того дня, как Карикаш, выйдя из берегов, прорвал дамбу и в ночь с 18 на 19 марта затопил пять деревень. Число жертв наводнения приближалось к двумстам. Самый большой урон стихийное бедствие нанесло деревням Рев и Дюд».

Письмо из Америки, от А. П. Вайса.

Боже мой, парфюмер Вайс! Как он мерз у них на чердаке; они отнесли ему одеяло, но он мерз и под одеялом; у Вайса были обморожены руки и ноги, он сидел на матраце в углу и оплакивал свою семью. Это Винце вытащил его из колонны, в темноте, во время налета: рабочая команда остановилась как раз у дома на улице Дарабонт. Небо было черное, плотное, Винце вдруг вышел из ворот и втащил в калитку того, кто стоял ближе всех. Кругом выли сирены, конвойные следили за небом, а не за рабочими. Сосед сидел в подполе и пел псалмы, пел отчаянно, упрямо, с каким-то укором в голосе: что же, разве этого недостаточно, чтобы наступила тишина, он так старательно выводит псалмы, а они все бомбят и бомбят, глухой, что ли, этот бог, не слышит, как он взывает к нему? Они с Винце тогда вообще не считались людьми в его глазах, и в тот вечер на лице у него впервые появилось нечто вроде уважения, когда в конце концов, среди грохота разрывов, они спустились в подвал. Этот Сёч, конечно, бандит, — написано было на лице у соседа, — не зря ж его с должности выгнали в свое время; и что это за люди, если у них дочь не приняли в университет, хоть она и не еврейка, — но надо признать, трусами их не назовешь. Винце ужасно боялся тогда, у него руки и ноги тряслись. И из-за Вайса, и из-за бомб.

Нет, нет, хватит, надо остановиться, больше нет сил. Все вдруг стало таким ясным, четким, вспоминаются даже фразы, отдельные слова; она слышит шепот Изы: «Зачем ты спрятал этого человека?» «Случай представился», — слышится в ответ шепот отца. Иза задумалась, сплела пальцы рук; видно было, она что-то решает сейчас про себя. «Ты всегда делаешь людям добро, но всегда вот так, — сказала она, подняв наконец глаза. — Не вполне сознательно». «Кое-что я все-таки делаю», — ответил Винце, и лицо его дрогнуло: невдалеке разорвалась бомба, ему было очень страшно.

В нижнем ящике она нашла фотографии, свои и Изы. На выпускном групповом снимке Иза выглядела сердитой — с коротко остриженными волосами, с дерзкими глазами — чистый мальчишка. Здесь же были негативы Винце. Когда-то он много фотографировал, но в двадцать третьем пришлось продать аппарат. Она поднимала пластинки к свету, пытаясь разобрать, что на них изображено, и видела черно-белые пятна, незнакомые лица, усатых мужчин в котелках, женщин в длинных, до земли, юбках и в шляпках, украшенных птичьими крыльями. Что это за люди? Зачем Винце снимал их? На одном снимке был какой-то лес — или не лес, — деревенские хаты. Последнюю пластинку она узнала: это был негатив картины, подаренной Лидии. Она быстро положила коробку на место, словно та обожгла ей руку.

Ее письма. Туристические проспекты с рекламой заграничных городов и коллективных поездок. Связка журналов — «Популярная физика». Открытки с видами разных стран. Винце собирал их, хотя никогда никуда не ездил; когда появились деньги, он уже был нездоров. Документы, бумаги Изы, свидетельства о рождении.

Здесь же письмо о его увольнении, а рядом — бумага о реабилитации. «В соответствии с постановлением № 9590/1945 М. Е…»

«Если надумаешь его бросить, возвращайся, я все тебе прощу, — сказала тетя Эмма. — Катастрофа-то какая! Но я предупреждала тебя. Что это за муж, которого выгоняют со службы, как проворовавшегося лакея? А еще судья! Возвращайся домой, мне так одиноко, к тому же ты знаешь, что и как делать». (Аранка, которая жила у тети Эммы после нее, как раз в это время сбежала с Пиштой Витари.)

Тетя Эмма отхлебывала кофе и объясняла ей: «Он ведь прекрасно знал, какой приговор от него ждут, — так скажи, ну не сумасшедший ли он? Ему доверили такую чудесную должность, воспитали на нищенские гроши, учитель ему собирал каждый год на жизнь, вон чего достиг — и на тебе. Знал ведь, наверняка знал, что обвиняемых надо осудить, кто этого не знал, — так нет же, он берет и оправдывает этих четырех мужиков, оправдывает именем Венгерской святой короны, ну не остолоп ли! А когда коллеги из самых лучших чувств пытаются как-то поправить, что он натворил, дают возможность загладить свой промах или хотя бы потихоньку уйти в сторону, он вещает насчет справедливости, насчет того, насчет сего, петушится. Вот ему и справедливость — получил, чего добивался. Твоя бедная мать в гробу бы перевернулась, если бы я бросила тебя на произвол судьбы, так что можешь вернуться, детка, у меня ты всегда найдешь дом, как прежде; хоть ты и поступила неблагодарно, когда ушла от меня, я снова готова тебя принять, если захочешь, — но без него! И денег я тебе не дам, не ходи ко мне просить, денег у меня самой нету, а если бы были, так не про мужа твоего. Просто неслыханно! Надеюсь, у него хватит ума уехать из города? Здесь ему нельзя оставаться, просто никак нельзя».

Она тогда не сразу вернулась домой, сначала зашла на кладбище. Было лето, раннее лето, на могилке Эндруша распускались розы, как раз исполнилось восемь лет, как он умер. Сидя на скамеечке, она смотрела на надгробный камень, полузакрытый ветками розы, на сочную траву на могилке, на плотные, медленные облака. Природа была так спокойна — не равнодушна, а именно спокойна. Над могилами кружились пчелы. Глядя на красные пятна роз, на голубизну неба, она не ощущала ничего, кроме огромной, непомерной пустоты в сердце. Для чего здесь, на кладбище, столько красоты, для чего эта видимость мира, и жужжание пчел, и шорох птиц в ветвях — если жизнь совсем не такая? Жизнь — это ужас, ужас, который ждет ее дома.

Она сидела долго. За спиной вдруг скрипнула галька. Она вздрогнула и обернулась. Это был Винце: он опустился рядом с ней на скамью и — как всегда, когда приходил на кладбище, — погладил могильный камень Эндруша. «Я так и думал, что ты здесь», — сказал Винце. Она опустила голову — так ей было стыдно за то, что она в первую очередь бросилась к тете Эмме просить денег и плакаться: как она могла хоть на миг поверить в добрые чувства тети Эммы, ведь та никогда не любила Винце и теперь наверняка злорадствует, что так случилось, вспоминает и смотрителя дамбы, и первый их разговор и гордится своим чутьем, гордится, что еще двенадцать лет тому назад была против этого брака. В эту ночь, спустя столько лет, ей так странно было думать, что, когда Винце был жив, был рядом с ней, не болел, она могла от чего-то прийти в такое отчаяние. Сколько она плакала, когда Винце потерял службу, и как горько; а ведь Винце ей объяснял, что прав он, а не те, кто его уволил, и она верила мужу — и все равно чувствовала себя глубоко несчастной. Из-за денег, из-за всякой ерунды. Из-за того, что с ними перестали здороваться знакомые, что родственники их избегают, что кто-то не так на нее посмотрел, не так поклонился. Теперь ей было стыдно даже того, что она вообще могла вспомнить, как ранили ее в свое время эти вещи и какой она была малодушной, какой потрясающе малодушной, раз в ней все-таки что-то застряло из поучений тети Эммы. Как-то ночью она попыталась уговорить Винце уехать из города. Куда угодно; можно, например, в Дюд; Винце любил Дюд, студентом он каждое лето приезжал сюда, в семью учителя, и часто рассказывал ей, какая чудесная это деревня, как удивительно пахнут там вербы, когда на них распускаются сережки; а на Карикаше там и сям попадаются глубокие омуты, и камыш на островах — настоящие джунгли. Но Винце не собирался никуда уезжать, и она плакала тогда еще и из-за этого; перебраться куда-нибудь — это казалось таким прекрасным выходом: больше им не пришлось бы встречаться с прежними приятелями, да в деревне и жизнь дешевле, они как-нибудь перебьются на ее вдовью пенсию. (Винце не получал жалованья, ей же, по милости министра права, было выделено вдовье содержание: получалось, что она стала вдовой живого мужа). Нет, сказал Винце, и его доброе лицо запылало, нет, он никуда не уедет, за ним нет никакой вины, он не станет прятаться от людей. И отвернулся от нее, показывая, что больше не желает говорить об этом.

Пока его не реабилитировали, она ни разу не могла уговорить его съездить в Дюд; но в ноябре сорок шестого, когда пришла бумага, он, дрожа всем телом, с подергивающимися губами, достал со шкафа маленький чемоданчик и начал укладываться. Она не спросила, куда он собрался, это и так было видно по его лицу, по охватившей его дрожи. Он позвал было Изу ехать с ним, но та лишь головой трясла, уткнувшись в свои книги; сейчас она способна была думать только об экзаменах. Иза и отца пыталась отговорить, целый вечер втолковывала ему, что в Дюде нет гостиницы, из прежних его знакомых почти никого не осталось в живых, и учитель давным-давно умер, детей Давида в поисках работы унесло в разные концы страны. А кто еще остался, будет смотреть на него, как на привидение. «Что вы собираетесь увидеть в Дюде?» — спрашивала она. Винце же, упрямо складывая чемодан, отвечал: «Дамбу!» — «Ну так вот: меня ваша дамба не интересует, уж не обижайтесь, — сказала Иза и ласково погладила его по плечу. — Воспоминания, увы, по наследству не передаются». Винце смотрел на нее, руки его замерли над чемоданом, щеки вдруг словно запали, лицо стало худым и печальным. В конце концов он никуда не уехал — не из-за Изы, а из-за нее, матери: она ухитрилась подхватить какой-то особенный грипп, и муж не хотел оставить ее больной, а когда она поправилась, погода как раз на редкость была скверной, — поездка так и не состоялась. Он никогда больше не увидел свою родную деревню и даже говорил о ней нечасто; старея, слабея, он все реже выбирался из дому. В год реабилитации ему уже минуло шестьдесят шесть, ходил он с трудом, его мучил ревматизм и уже тогда начинал беспокоить желудок — только никто не подозревал еще, во что это выльется. Она задвинула ящики. Ничего здесь нет особенного; вернее, здесь все, вся их совместная жизнь, почти полстолетия. Но среди этих нехитрых свидетельств минувших десятилетий нет никаких тайн: ни женских фотографий, ни засушенных цветков, ни секретных писем — ничего, что не относилось бы к детству Винце или к семейной их жизни. Теперь ей было стыдно, что она, пусть ненадолго, усомнилась в Винце, — кто-кто, а она-то должна была бы знать его как самое себя. Это все у нее под влиянием Антала, да еще этой Лидии. Ведь когда она утром пришла в клинику, Деккер сказал, что Винце уже без сознания, и он действительно был без сознания, даже когда она села рядом. Может, он совсем и не просил Антала отдать картину Лидии: может, он прошептал что-то, а зять плохо понял. Он столько шептал, бедняжка, получив уколы; все шептал и шептал. И как он мог говорить о смерти? Винце не знал, что его ждет, он ни о чем не догадывался.

Она вышла в прихожую, открыла дверь, выглянула во двор. Дождь все еще шелестел по крыше, журчал в водостоках, но воздух стал мягче, теплее, чем вечером. Капитан, заметив ее, запрыгал вверх по ступенькам. Десять лет назад, вот с такой же беспардонной самоуверенностью, словно к себе домой, он заявился к ним через открытые ворота. Было Первое мая; они с Винце стояли на крыльце; газеты обещали, что к концу демонстрации, которая шла на главной площади, будут выпускать голубей и сбрасывать с самолетов цветы. Вдруг что-то застучало в подворотне, и перед ними, ни капельки не робея, будто испокон веков жил здесь, появился маленький, с кулак величиной, черный крольчонок. «Вот и голубь, — сказал Винце. — Молодцеватый, что твой капитан. Только черный».

Воспоминание так свежо резануло по сердцу, показалось таким живым, что у нее не хватало духа нагнуться, погладить Капитана; она вернулась в прихожую. Где-то по соседству, будя спящих, закричал петух, продолжительно, протяжно. Черное небо нависало над головой каменной глыбой. «Светает, — подумала она. — Видит ли он это?»

В спальне было тепло, слишком тепло после сырого дыхания предрассветной мглы на крыльце. Она сбросила халат, готовясь лечь рядом с Изой. Дочь повернулась на другой бок, но не проснулась, в дыхании ее даже во сне была печаль. Теперь, оказавшись лицом к стене, старая снова четко видела картину над своей кроватью. Девочка с лукошком на локте идет по ветхому мостику, под мостиком горная речка с пенистыми гребнями, в лукошке у девочки — земляника. Если долго смотреть на картину, становится слышно, как бьется вода о камни, пытаясь достать маленькую фигурку в белом переднике, унести ее в волнах; но можно не бояться за девочку: за спиной у нее парит ангел, его маленькие ноги в сандалиях немного не достают до почерневшего настила, руки простерты над девочкой, и та бежит беззаботно за бабочкой над скалистым ущельем, где катится по камням сердитая речка.

V

Следующие дни в доме Сёчей шли так, как предписывали обычаи провинциального траура. Соседи, знакомые, пришедшие выразить соболезнование, не особо заботились о приличиях, засиживались больше предписанной четверти часа; старая не сердилась на них, ей приятно было говорить с людьми о Винце. Она угощала посетителей ликером: погода снова повернула на холод, март, недовольный самим собой, на предвестья весны отвечал метелью и стужей. Иза возмущалась: и что за варварский это обычай — такое столпотворение перед похоронами; визитеров она не выносила, предпочитая уйти куда-нибудь из дому. Впрочем, если б она и хотела, все равно не смогла бы остаться: дел у нее было по горло. Почти полдня она провела в клинике у Деккера, потом уладила страховые дела, оформила похороны и долго утрясала что-то с Бюро недвижимости; продать дом оказалось не столь простым делом.

Кроме неожиданно явившегося члена райсовета и какого-то незнакомого молодого служащего из суда, среди соболезнующих не было ни одного, кто, говоря о Винце, не поминал бы Изу. Слава Изы, важность ее работы, ежемесячные переводы домой, неукоснительность, с какой она доставала родителям дрова или водила их к сапожнику, к портному, к врачу, — для всей улицы были постоянной темой для разговоров. Весть, что Иза забирает мать в Пешт, никого, собственно, не удивила. Иза и не могла бы поступить по-иному, это решение было вполне в ее духе. Она не только прекрасный врач и не только хорошая дочь: она еще добрый и великодушный человек, старуха-мать будет с ней счастлива. Старика Винце, бедняги, уже нет, но он оставил на земле дочь, которая всегда защитит и согреет вдову. И ведь подумать: какая радость — переселиться в Пешт, расставшись со всем, что навевает тоскливые мысли, и на новом месте насладиться наконец спокойной старостью, забыть все заботы, не мучиться одиночеством, посвятить себя, пусть и в семьдесят пять лет, мирному созерцанию! Иза сделает все, чтобы облегчить матери непомерную тяжесть вдовства.

Иза действительно делала для матери все, даже мелочи. Она готовила обед, кормила старую, а когда раздавался звонок, бежала через двор. Густые длинные ее волосы так и летели за ней, когда она мчалась к воротам. Винце уже несколько лет как начал быстро слабеть, приходилось щадить его силы, и на жену, на ее старые плечи легли все обязанности по дому, даже такое пустячное вроде бы дело, как открывание ворот, которое становилось серьезной проблемой в дождь, в мороз, в грязь — всякий раз, когда портилась погода. Теперь — сыпал ли из тяжелых туч липкий снег или вдруг лил холодный свинцовый дождь — к воротам летела с ключом Иза; в черном свитере, черной юбке она казалась совсем юной, как в те годы, когда еще жила в этом доме, сначала девушкой-студенткой, потом молодой замужней женщиной.

Хлопот у Изы было по горло, для слез и раздумий времени практически не оставалось.

Выезжая сюда, Иза взяла часть своего летнего отпуска, чтобы успеть довести до конца все дела: схоронить отца, уладить вопросы с наследством и продать лишние вещи, перевезти то, что нужно, и даже решить судьбу дома. «Я не хочу, чтобы ты смотрела, как увозят вещи, — сказала она матери, — ты не удержишься и примешься мне помогать, а после похорон ты вряд ли будешь в хорошей форме. Знаешь, мать, поезжай-ка на несколько дней в Дорож, вечером я позвоню в дирекцию. Отлежишься там, поглазеешь на деревья, будешь читать, спать, можешь принять несколько ванн, если хочешь, твоим костям это только на пользу. А я, когда здесь закончу, приеду за тобой, Деккер одиннадцатого едет в Пешт на машине и нас с тобой захватит».

Дорож находился неподалеку от города, километрах в пятнадцати; сернисто-йодистые воды его уже лет триста упоминались во всех описаниях края, а водолечебница и гостиница-санаторий всего шесть лет как стояли в парке возле источника. Они с Винце давно уже мечтали побывать в Дороже, бессчетное число раз принимали решение съездить к источнику хоть на денек, да все что-нибудь мешало, и хотя автобус в Дорож ходил каждый час, они так и не выбрались туда ни разу, как не выбрались к морю и еще во многие города и края, о которых говорили вечерами и которые собирались посмотреть вдвоем. Старая опустила глаза, услышав предложение Изы, и стала искать платок. Она была счастлива, что Иза любит ее и так трогательно о ней заботится, — и все же, казалось ей, никогда еще не было ей так грустно, как сейчас, когда она может наконец поехать в Дорож.

То, что ей не придется одной оставаться в этих стенах, в этом доме, лишившемся Винце, доставляло ей невероятное облегчение; но в то же время было тревожно, что ее не окажется рядом, когда Иза будет грузить вещи на машину. «Ты только зря истерзаешься, — убеждала ее Иза. — Мало ты плакала? Я ведь лучше знаю свою квартиру, знаю, что там поместится, что нет, что будет лучше смотреться. Я хочу, чтобы с этих пор ты только радовалась жизни». Мысль, что теперь о ней будут заботиться, будут думать и решать за нее, снова потрясла старую до глубины души; слезы благодарности выступили у нее на глазах. Конечно, дочь и тут права: легко ли было бы ей собирать вещи Винце, смогла ли бы она, не надрывая сердце, укладывать в чемоданы до последней пуговицы знакомые старомодные костюмы, рубашки, смешные его шапки? Постарев, Винце ни за что не хотел ходить в шляпе и всегда носил только шапку с козырьком. Что ж, пускай Иза сама все уложит, а уж она потом, в Пеште, когда придет немного в себя, разберет вещи и аккуратно развесит все по шкафам. Винце словно бы тоже поедет вместе с ней к Изе; может, она даже будет иногда разговаривать с его палкой, стаканом из толстого стекла, с жестяной кружкой, в которой он зимой грел на плите воду для бритья. Старая втайне надеялась, может, удастся перевезти в Пешт вообще все имущество; Изе, когда она вышла замуж, они не смогли дать мало-мальски приличного приданого и немало корили себя, что смогли поделиться с ней лишь тем, что у них было. Теперь она с радостью отдала бы ей все, пусть увозит в Пешт. Старая с надеждой смотрела в лицо Изе: как дочь воспримет ее подарок; но та лишь головой качала в ответ: ни к чему матери забивать голову, пусть доверит ей все, что связано с переездом. Старой пришлось смириться. Иза всегда и во всем разбиралась лучше нее, вот и с этим, наверное, справится так, как надо. Выходит, все забрать с собой не удастся. Что ж, пусть дочь сама отберет, что годится им на новой квартире; остальное же…

О том, что станет с остальным, тяжело было думать, и старая отогнала эти мысли.

Сколько лет, сколько лет прожила она среди этой мебели, которая старела, изнашивалась вместе с ней; у каждой вещи здесь была своя история. Больно было и грустно, что не все они будут с ней до конца. Больно было, что она не может взять свой дом на спину и перенести его в Будапешт; в доме ей только одной было страшно, с дочерью же — лучшего жилья нельзя было бы и придумать. Но у Изы — квартира, зачем платить налог еще и за дом; права дочь, что хочет его продать. Интересно, кто его купит; кто бы ни был — не прогадает.

Как жаль всех тех мелочей, которые останутся здесь! Ну, да ладно, раз нельзя, значит, нельзя. Пока Винце был жив и здоров, все решал за нее он, теперь будет Иза. Как хорошо, что не ей приходится иметь дело с Бюро недвижимости!

Накануне похорон, в этот странный, неправдоподобный вечер, когда Иза на непротопленной кухне возилась с какой-то рыбой, — к ним снова зашел Антал. Старая сама впустила его: Иза занята была ужином и крикнула матери, чтобы та открыла ворота, она не может отойти от плиты. Шел дождь, как несколько дней подряд. Антал явился с непокрытой головой, с волос, со лба его стекала вода. Старая не помнила, видела ли его когда-нибудь в головном уборе; зимой голова у него была запорошена снегом. Иза, услышав шаги, выглянула из кухни. Лицо ее стало неподвижным и вежливым. Она извинилась, что встречает его в таком виде, и спросила, останется ли он поужинать с ними: еды хватит на всех. Антал поблагодарил: он уже поужинал. Скорее всего, это было неправдой, но сказать было нечего.

Не пускаясь в долгие объяснения, Антал спросил, дорого ли они продают дом: он хотел бы его купить. Иза на днях рассказывала в клинике, что дом продается. Он как раз собирался покупать квартиру; если они сойдутся в цене, он с радостью приобретет его.

Старая смотрела на него с изумлением. Насколько она знала Антала, он не относился к людям, которые спешат обзавестись недвижимостью.

— Если, мама, вы какую-то мебель не возьмете с собой, — сказал Антал, — я и ее бы купил.

За все три месяца с того дня, как Деккер поставил свой страшный диагноз, лицо старой еще так не сияло. Она еще не знала даже, что Иза намерена продавать, что оставить, но заранее жалела вещи, которым предстоит попасть в чужие руки, жалела, словно они были живые: после долгой, спокойной жизни в их доме они лишатся крова, попадут неизвестно к кому и ночами, когда даже вещи обретают голос и способность чувствовать, будут глубоко и протяжно вздыхать, тоскуя по ее знакомым рукам. Антал, правда, ушел от них, но ведь когда-то он был им своим.

Пришлось-таки вызвать из кухни Изу.

Дочь пахла рыбой, горячим жиром — и от этого казалась странно чужой, непривычной. Иза всегда была чистой, прохладной, словно накрахмаленной, она так тщательно следила за тем, чтобы тела ее не коснулись кухонные заботы, кухонная копоть, что старая сейчас лишь глаза широко раскрыла, увидев дочь пропитанной жаром и запахами плиты. В Изе словно исчез ненадолго какой-то заслон и она, занятая более важными делами, позволила кухне победить себя. «Тут все зависит от того, как ты себя ценишь, — объяснила она однажды. — Если очень хочешь, то можно и в кухне прекрасно сберечь себя». На этот раз она себя явно не сберегла, сырые продукты, жир, лук, подливка ее одолели. Сегодня вечером Иза не думала о себе. О чем она думала?

Она стоя выслушала, чего хочет Антал. Позже старая много размышляла над тем, что мог означать ее странный взгляд. По какой-то причине Иза не радовалась идее Антала. Старая же дрожала и молилась про себя: только бы дочь согласилась, только бы не сказала «нет», что бы там между ними ни произошло. Если не они с Изой, так пусть хоть Антал останется здесь. Она не смела сказать это вслух: всю жизнь важные вопросы решал за нее кто-нибудь другой, — и лишь про себя повторяла, что уж она-то отдала бы Анталу дом хоть даром, только бы он не трогал драконью голову на водосточной трубе да старательно поливал цветы Винце. Антал всегда помогал Винце колоть дрова, он знает, что чурбан, на котором их кололи, зовут Толстяком.

— Собираешься начать оседлую жизнь? — сказала Иза.

Хотя голос ее был спокоен и совершенно лишен эмоций, даже мать заметила: в словах дочери таится другой, невысказанный, скрываемый изо всех сил вопрос. Антал не ответил, он доставал сигарету; Иза стояла. Старая пробормотала что-то; она поняла, что ей все же лучше уйти из комнаты, что Иза не будет сердиться, если она сейчас нарушит их молчаливый уговор, оставив их вдвоем. Вчера, позавчера им ведь и так приходилось, наверное, встречаться и разговаривать: Иза ходила в клинику благодарить Деккера и ту сиделку, Лидию, за доброту и заботу о Винце. Пробормотав что-то про ужин, она тихо вышла из комнаты. На плите шипел жир, хотя Иза уже отодвинула сковородку с огня. Старая вдруг почувствовала, что не сможет сегодня съесть ни кусочка, масленый бок рыбы блестел, как живой.

Она долго сидела на кухне и поднялась наконец лишь на зов Изы: та крикнула, что Антал хочет попрощаться.

— Договорились? — спросила она с надеждой.

Антал ответил утвердительно. Иза молчала; теперь она уже не была красной, и цветастый материн передник, который она повязала, чтобы готовить ужин, на ее узкой талии выглядел неуместно, даже легкомысленно в сочетании с черной одеждой.

Антал двинулся к двери; она теперь в самом деле не хотела оставлять их вдвоем и сама пошла его проводить. На пороге Антал остановился, заколебавшись на миг, словно хотел сказать что-то примиряющее, утешительное, — но так и не сказал; лишь поцеловал ее, поднял воротник пальто и вышел под дождь. Старая смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду; правда, ей хотелось видеть не столько Антала, сколько, пока еще можно, их знакомую, милую улицу, плавный изгиб поворота, освещенные окна домов, хвастливо высвеченную наивную витрину Кольмана. Шли, разбрызгивая воду, прохожие, блестели зонтики в лучах фонарей. Снова дул южный ветер; безлунное небо в тучах лежало, казалось, на самых крышах. Впервые за всю свою жизнь она ощутила, что земля не плоская, а круглая и медленно, но неуклонно уходит у нее из-под ног. Как могло, оказаться, что невзрачное тело Винце, все более усыхающее с годами, стало для нее столь надежной опорой? Она все стояла, прислонившись к воротам; даже ворота эти вот уже несколько дней казались ей какими-то призрачными, словно Винце унес с собой плоть камня и досок, оставив на месте их нечто неосязаемое, текучее, как мираж. В клубящихся, густеющих сумерках этого мартовского вечера, под унылый, нескончаемый плеск дождя она еще раз, напоследок уже, ощутила близкое присутствие Винце в его телесной реальности, седая шевелюра его колыхалась вокруг фонаря на маленькой площади в изгибе улицы. На город спускался туман, рыхлая, непрочная весенняя дымка; со стороны главной улицы слышался шум машин, на полном ходу разрезающих лужи.

На кладбище их отвезла машина Деккера. Профессор был настолько тактичен, что заказал себе такси, оставив Изу с матерью одних в машине. Старая хотела было ехать на кладбище задолго до начала обряда, но Иза воспротивилась этому; мать опечалилась: она так ждала минут, когда возле гроба не будет чужих. «Ты мой единственный родной человек, — сказала Иза, не сводя с матери серьезного взгляда красивых своих глаз. — Я твоя дочь и твой врач, мама. Покой нужен не только мертвым, но и живым. Я не хочу, чтобы ты вся исплакалась, сердце у тебя не железное, ты ведь не молоденькая уже. Я должна беречь тебя».

Сначала старая не плакала — но не от порошка, который Иза заставила ее выпить перед тем, как они вышли из дома: к боли прощания поначалу примешивалась какая-то неловкая затаенная радость: ведь она уже несколько дней не видела Винце — и вот теперь ей предстоит еще раз взглянуть на него, поцеловать его, поправить галстук. По дороге она не смотрела по сторонам, опустив глаза и подбирая слова, которые скажет ему. Он, должно быть, уже знает, что Иза решила забрать ее в Пешт, но план Антала, его предложение, может быть, нет еще. Она пообещает ему хорошо есть и попросит прощения, что не давала ему много обезболивающих: она ведь хотела, чтобы он жил, жил, пока есть хоть какая-то возможность. Она так готовилась к этому разговору, будто ей предстояло встретиться с живым, а времени на свидание было отведено совсем немного.

Но перед залом, где стоял гроб, она начала дрожать: ее напугала черная драпировка у входа и декоративные, не способные цвести деревья в черных же кадках. Войдя, она первым увидела Кольмана, который по такому случаю надел черный галстук — это доставило ей капельку радости, — и потом уже гроб на постаменте. Она замерла у входа, и слезы потоком хлынули у нее из глаз. Гроб был закрыт.

Это было страшнее, чем минувшие четыре дня со всей их горечью. Иза взяла ее под руку, подвела к скамье. Она села; слезы просачивались сквозь пальцы затянутых в перчатки рук. Иза, сидя рядом, молчала, неподвижная, с прямой спиной. Мать знала, Иза хотела как лучше, знала, так гораздо разумнее, знала, Иза лишь оберегает ее, когда встает между нею и смертью; и все же так больно было, что ей не увидеть еще раз лицо, которое и четыре дня назад было таким чужим. Она проплакала весь обряд; ощущение, что люди вокруг обращаются совсем не к Винце, мешало следить за словами молитвы; в эти минуты мысль о могильном покое и о грядущем воскресении была ей гораздо более далека, чем когда-либо. Она рыдала упрямо, по-детски, ее не утешали слова о том, что после земной суеты для Винце настала блаженная тишина и вечный свет. Лишь в первые месяцы замужества, полные растерянности и страсти, любила она так сильно, как сейчас, тело Винце. Загробный мир был далек и ничего не давал взамен жизни.

Гроб повезли к могиле, и она, поддерживаемая Изой, двинулась следом, не видя, кто идет за ними, скорее чувствуя: провожающих больше, чем она думала. Катафалк оставлял две глубокие колеи в размокшей земле, моросящая сырость впитывалась в пальто. Винце за всю свою жизнь не сидел в такой машине, на какой теперь везли его тело, — такой величественной, черной, сверкающей, и никогда еще ему не оказывали такие почести. Все, что она готовилась сказать ему, оставаясь невысказанным, теснило ей грудь, и она не могла вот так, на ходу, связать слова в предложения, да и мешало то, что Винце не было видно, видна была лишь деревянная крышка, под которой он находился. Возле могилы священник с несколько обиженным видом выразил ей свои соболезнования, видимо, недовольный, что, несмотря на его слова о радостях вечной жизни, она так и прорыдала все время, пока сыпались в могилу мокрые комья. Могила у Винце вышла маленькой, гораздо меньше, чем она себе представляла. Не обращая внимания на окружающих, она опустилась на колени и поцеловала крест.

В этот момент, нагнувшись к кресту и вытирая безудержно льющиеся слезы, она увидела Лидию. Та была в черном пальто, взятом, видимо, у кого-то, плохо сидящем на ней; шляпка, перчатки на ней тоже были черными. Старая и прежде недолюбливала эту девушку, а сейчас ее особенно ранили и печальные глаза Лидии, и движение, которым она положила на могилу Винце букетик цветов.

Когда они возвратились в город, машина остановилась на главной площади, не доехав до поворота на их улицу. Старая сидела, глядя перед собой. Впереди желтело здание гостиницы, на первом этаже которого находилось то кафе с красными шторами, где три месяца тому назад они говорили с Изой о скорой кончине Винце; сквозь завесу дождя она видела рядом с кафе контору авиасообщений и «Маваут»[2]. На стоянке неподалеку стоял междугородный автобус, дождь мыл его большое синее тело.

Дочь вылезла из машины, подошла с шофером к багажнику, и в руке у нее оказался легкий коричневый чемодан, с которым она приехала из Пешта. Иза за руку попрощалась с шофером, и машина уехала.

— Сейчас выпьешь кофе и поедешь.

Мать смотрела на нее, ничего не понимая.

— Выпьешь кофе, ты совсем продрогла, потом сядешь на автобус. Через десять минут он отправляется в Дорож, вот твой чемодан.

— Так сразу?

— Ну да, — ответила Иза. — Достаточно ты уже плакала. А вернешься домой, увидишь комнаты и снова расстроишься. Я здесь закончу дела и приеду за тобой. Книжки и лекарства в чемодане, я звонила в санаторий, администратор поможет тебе заполнить анкету.

Мать шла за ней молча, послушно. В кафе было почти пусто. Кофе принесли сразу. Она смотрела на темно-коричневую жидкость, механически помешивала ложечкой в чашке. Все это походило на сон. Идет куда-то девочка с лукошком на локте, взрослая Иза ведет ее за руку; Иза, бледная, в черном платье, — ее мать. У Изы сильные руки и сильный голос, она говорит ей: «Не плачь!»

Неужели она никогда больше не увидит этот город, не увидит дом, где они жили с Винце?

Иза встала и расплатилась.

В автобусе пахло бензином, пассажиров почти не было, перед ними на высокую ступеньку с трудом поднялась женщина с палкой. Дочь положила чемодан в сетку над сиденьем. Собирала она его, должно быть, ночью, пока мать спала; но когда она успела поговорить с санаторием?

Они даже не успели попрощаться: автобус отправлялся. Иза отступила назад, и кондуктор захлопнул тяжелую дверь. Дождь все лил, густой, настойчивый, сквозь мокрое окно мать скорее угадывала, чем видела, темную фигурку Изы под аркой гостиницы. «В Дорож?» — спросил кондуктор. От слова этого пахнуло летом, цветами, за ним был Винце; затем, словно его отдернули, Винце начал скользить назад и растаял, растворился в дожде. Автобус уже мчался по эстакаде, над кварталами железнодорожников. Видны были белые стены вокзала, под эстакадой пыхтели паровозы. С неба лил дождь.

— В Дорож, — ответила старая.

На ветровом стекле из стороны в сторону ходил механический дворник.

2. Огонь

I

Хотя старая видела не одну открытку с видами Дорожа, он оказался совсем иным, чем она представляла.

Еще девушкой она однажды сопровождала тетю Эмму в Сентмате, и образ Сентмате на всю жизнь определил для нее понятие курорта. Колокольный звон на главной площади, духовой оркестр в полдень, источник с минеральной водой в тени платанов; у подножья двух склонившихся друг к другу гор старомодная громоздкая гостиница с жалюзи на окнах и большими воротами для экипажей, на берегу озера курортный поселок, лиловые, травянисто-зеленые, металлически-серые, порой темно-красные волны, тройной бордюр белой пены у берега в ветреную погоду. Деревня Сентмате находилась в горах, улицы там карабкались по склонам, словно постоянно пытаясь убежать на вершину. Когда они гуляли по деревне, из-за изгородей, где на кольях, вместо горшков и кринок, висели сохнущие сети, здоровались с ними сухопарые угрюмые мужчины, внимательно смотрели вслед курортной публике темнолицые женщины с узкими глазами и босоногие ребятишки, гоняющиеся за курицами. Аисты на соломенных крышах, твердое, холодное небо над деревней, вдали — конусы крохотных вулканов, в витрине лавки — липкая лента и желтый сахар.

Почты в деревне не было, почта была, только в курортном поселке, там же был и врач, и аптека; мастерская гробовщика находилась на главной улице деревни, рядом с будкой сапожника, выставляя на всеобщее обозрение свои голубые и кофейно-коричневые гробы. В курортном поселке похоронное заведение Каммерманна выглядело бы довольно неуместно.

Дорож был равнинной деревней, стоял на песчаной почве, в кольце обширных лесов и не походил не только на Сентмате, но и вообще ни на одну из тех деревень, которые она помнила со времен своей молодости. В окне автобуса промелькнула кондитерская, кино, стадион, поликлиника; проехали и мимо большого здания, у входа в которое висели афиши, — здание напоминало театр. В выложенной кафелем витрине мясной лавки краснела гора парной корейки; старая отвернулась: вид свежего мяса смущал ее сейчас, она сама не знала почему. За стеклами оранжерей зеленел ранний перец, салат, на крышах, вместо аистов, торчали антенны, кое-где и телевизионные, в витрине промтоварного магазинчика виднелись синтетические скатерти, садовый опрыскиватель, нейлоновые чулки, стиральная машина, бочонок. Маленькая площадь перед школой была запружена детворой, у девочек поверх синих тренировочных костюмов повязан был чинный вышитый передничек, в косичках торчали широкие шелковые банты. Старой почему-то казалось, что все здесь ходят в сапогах; но у мальчиков на ногах были лыжные ботинки или бордовые туристские туфли с толстой подошвой. Школьники выглядели толстощекими и ухоженными, щебет, которым они приветствовали полдень и конец школьного дня, звучал вполне благовоспитанно. Молодая мама везла коляску, глубокую, розовую, обтекаемой формы. Старая подумала, что молодежь теперь совсем не похожа на прежних крестьян, и долго размышляла над этим.

Словно устыдившись своей безысходной нахмуренности, затянутое тучами небо вдруг дало прореху. В неожиданно хлынувшем из нее, непривычно ярком сиянии вздрогнули, потянулись, вздохнули голые деревья, словно переводя дух после стремительного бега. В канавах с дождевой водой плавало на спине солнце, то выныривая, то погружаясь обратно. Ревели моторы сельскохозяйственных машин, идущих к проселочным дорогам. Слева и справа небо было еще серым, в середине — ярко-синим, краски над деревней странно менялись, словно над улицами висели, поворачиваясь, прожектора: меж домами прокатывались то дымно-серые, то золотистые волны. Дорога свернула в лес, и в каких-нибудь трех минутах езды от последнего дома деревни перед автобусом встала водолечебница. Водолечебница Изы.

Впервые старая увидела ее собственными глазами.

Изу с малых лет привлекали идущие из Дорожа повозки; стоило ей заметить где-нибудь на улице взлохмаченных лошадок Даниеля Берцеша, она бежала туда, и, пока воду носили в дом заказчика, оторвать ее оттуда нельзя было никакими силами; в облаке пара от внезапно вскипающей пузырьками, странно пахнущей минеральной воды лицо ее становилось благоговейным, загадочным, почти утрачивая собственные черты. Отец объяснил ей, для чего горожане заказывают дорожскую воду; он рассказывал, как еще в его молодости крестьяне, закатав штаны до колен, сидели вокруг источника, как, страдая и жмурясь от жары, отмачивали узловатые ноги в глиняных ямах с водой из источника. Последние два года перед женитьбой Изы и Антала — это годы борьбы за Дорож, годы, до отказа заполненные грандиозными планами, чертежами поселка, водолечебницы, анализами воды, опросами, совещаниями. А к тому времени, когда курорт был открыт, Иза и Антал уже развелись, Винце начал серьезно недомогать; они с Винце лишь в газете прочли о торжественной сдаче курорта. Иза должна была быть на открытии, но не приехала, лишь прислала телеграмму; Антал присутствовал на торжествах один.

Энергия Изы осталась в Дороже, как камни в стене дома. Это сказал однажды Деккер.

И вот перед старой возвышалось шестиэтажное, из стекла и бетона здание, в котором помещались и комнаты для приезжих, и лечебные помещения; здание это, хранящее в себе замыслы и волю ее дочери, стояло в центре какого-то невероятного по размерам, ни на что не похожего комплекса, даже отдаленно не напоминающего Сентмате с его питьевым павильоном и допотопной гостиницей. В свое время Иза показывала им и план здания, и фотографии готового комплекса, но матери трудно было представить по чертежам, как это выглядит, а на фото в газете терялись реальные пропорции и масштаб сооружений. Теперь она лишь смотрела широко раскрытыми глазами на фасад лечебницы с огромными буквами на нем.

Женщина с палкой, севшая перед нею, с трудом вылезла из автобуса, кондуктор подал ей чемодан.

От остановки к автобусу подошел молодой человек в униформе и, заглянув в дверь, спросил, не ее ли зовут Сёч; если да, то он ее встречает. Старая что-то пролепетала и потянулась за чемоданом, но молодой человек вскочил в автобус, снял чемодан из сетки, помог ей сойти и, поддерживая под руку, привел в огромный вестибюль, в котором пахло серой и паром и в то же время как-то по-зимнему было сухо и тепло. Вдоль стен росли пальмы в керамических кадушках, под ними стояли маленькие желтые столики. Старая не знала даже, куда и как ступить; молодой человек в униформе направил ее на ковер. Пол из ослепительно блестящих каменных плиток был скользким.

Администратор за стойкой заполнил за нее анкету, ей оставалось лишь расписаться. Тот же юноша в униформе посадил ее в лифт — это был единственный неприятный момент: старая не любила ездить в лифте — и привез на пятый этаж. Дверь, которую он перед ней распахнул, вела в маленькую прихожую; молодой человек поставил чемодан в стенной шкаф, открыл ей внутреннюю дверь и исчез. Она растерянно посмотрела ему вслед: вроде бы надо было дать ему денег, ведь он так любезно помогал ей; но потом она успокоилась: где-то она, кажется, читала или слыхала, что нынче уже не дают на чай.

Еще ни разу она не жила одна в гостинице, и теперь ей было немного страшно.

Ей хотелось узнать, живет ли кто-нибудь рядом, в соседних номерах, и можно ли оставлять вещи в шкафу, уходя из дому, вдруг здесь тоже есть воры. Потом она сама себя утешила: наверняка ее будут стеречь особо, из-за дочери, — и наконец осмотрелась в номере. Открыла каждую дверцу, в том числе дверцу платяного шкафа, про которую подумала было, что это дверь в какой-то салон или гостиную, осмотрела ванную, туалет. Все казалось ей странным, неудобным и чуждым. Она провела пальцем по креслу; ею овладело какое-то тихое разочарование: мебель была просто уродлива. Краски, узор на обивке, вазы, пепельницы — все, что она ни рассматривала, оказывалось смешным, неуютным, почти безобразным. Ей стало жаль Изу: ведь надо же, такие у нее были великолепные планы, так ее вдохновляли — и вот тебе, ничего не вышло, а что вышло, испорчено без всякого снисхождения. На стене висела картина — непонятные, беспорядочно набросанные пятна; старая только подозревать могла, что это, наверное, какой-то пейзаж — в молодости она рисовала немного и считала, что разбирается в живописи, — и пришла к выводу, что эта мазня, видать, из самых дешевых. На ковре она долго не могла разобрать никакого узора, потом вроде бы начала вырисовываться какая-то птица, бьющаяся в чем-то синем, — птица со сломанными крыльями. Бедняжка.

Потом она стала распаковывать свой чемодан — и только диву давалась, как точно знала Иза, что ей может понадобиться; там были все туалетные принадлежности, и лекарство от давления, и даже слабительное. Положила Иза и книгу, из отцовских, «Малыш»[3], вместе с ее лиловым халатом и очками для чтения. Иза, конечно, не знает, что мать теперь не очень-то может читать, глаза у нее видят все хуже. Она раскрыла книгу — и ужаснулась. Под обложкой лежали деньги, несколько сотенных бумажек. Как хорошо, что она их заметила, не оставила так! Зачем ей с собой столько денег: ведь дочь все равно приедет за ней и сама заплатит по счету. Как она пойдет гулять с этакими деньгами? Если оставить их здесь, она места себе не найдет, все будет беспокоиться, что их украдут; а с собой взять — станет бояться каждого встречного. Пятьсот форинтов! Подумать даже страшно. Погрустив, она положила деньги в карман кофты, карман заколола английской булавкой. И стала размышлять, что ей теперь делать. Гулять не тянуло; больше всего ей хотелось прилечь, но она опасалась, что заснет, — и что тогда будет с обедом? Обеда она тоже ждала со страхом: придется идти вниз, в ресторан, заказывать какие-то блюда. Иза положила ей с собой и вязание: и где она его откопала? Старая столько времени уже не брала вязания в руки; этот красивый узор со звездочками она начала года три назад, а потом Винце становилось все хуже, заботы множились, да и глаза слабели, пришлось бросить. Славно было бы снова заняться вязаньем!

Она попробовала связать одну звездочку, поработала две-три минуты, потом опустила крючок и нитки на колени: дело явно не шло. А жаль: одним приятным занятием меньше. Этот узор ей дала Гица, чудесная получилась бы скатерть на стол для новой квартиры Изы.

Вспомнив про Гицу, она обмерла.

Перед ней во весь рост встали строгие обычаи провинции, закрыв от нее даже вид, открывающийся из окна. Исчезли голые, растревоженные деревья, текучий, трепетный свет солнца. Господи боже, она ведь даже не обратила внимания, кто был на похоронах; Иза усадила ее в машину, прежде чем она успела посмотреть, кто послал букет, кто венок на могилу, и теперь даже поблагодарить никого не сможет. По правилам, после похорон вдова должна целую неделю сидеть дома, а на вторую неделю возвращать визиты и писать письма с благодарностью за участие в похоронах и за венки. Тех, кто приходил в дом, она еще могла вспомнить; но, как ни стыдно было признаться себе в этом, понятия не имела, с кем обменивалась рукопожатиями сегодня утром, на Изу же было мало надежды, Иза многих, наверное, уже не знает в городе, да и если даже она упустила из виду такую важную вещь, то могла ли помнить об этом дочь, которой к тому же еще и о ней, о матери, приходилось думать. Кроме нескольких добрых знакомых, друзей, из пришедших на кладбище она твердо запомнила лишь одно-единственное лицо — лицо Лидии, ее глаза, в уголках которых блестели совсем детские слезы. Были там и незнакомые люди — вероятно, врачи, бывшие коллеги Изы. Кто еще принимал участие в похоронах? Кому следует писать?

Иза не положила в чемодан бумагу; но, может быть, найдутся визитные карточки. Тетя Эмма учила ее: визитные карточки всегда должны быть с собой. Карточки в самом деле нашлись. Нашелся и карандаш; она записала имена тех, кто навестил ее дома, и чуточку успокоилась. Хоть этих сможет поблагодарить, если уж так внезапно, не прощаясь, пришлось уехать из города. Счастье еще, что ей вовремя все это пришло в голову: сколько было б обид, если б она забыла об этой обязанности.

Стук в дверь испугал ее, она даже не сказала «Войдите», боясь чего-то. Когда постучали вторично, она подошла к двери, приоткрыла ее чуть-чуть и выглянула. Это был официант, он принес меню и сказал, что доктор Сёч просила подавать ей обед в номер.

Она растрогалась, совсем по-детски, и выбрала малый комплекс — самый дешевый; когда унесли посуду, она легла на куцый диванчик с обивкой из непонятного материала и тут же уснула.

В первый раз после смерти Винце она спала без сновидений. А проснувшись, испугалась и расстроилась. В эти дни ей все время казалось, что Винце где-то рядом, поблизости, она даже видела его в своих снах; и вот теперь чувствовала, что сегодня он ушел окончательно. Его отнесло куда-то, где она бессильна его достичь. Дома появление Винце всегда так пугало ее, что она просыпалась среди ночи и начинала плакать; здесь же ей не хватало даже ночного страха.

Сначала она собиралась пойти гулять, но потом передумала. Прогулка в Дорож — деревню Дорож — сегодня была бы ей не по силам; лучше она напишет сегодня письма. Спустившись кое-как в холл, она спросила у администратора, не может ли он достать ей где-нибудь бумаги для писем. Портье дал ей целую дюжину продолговатых конвертов с красивой тонкой бумагой, блестящим голубым тиснением в уголке: «Дорожская водолечебница» — и рисунком: высоко взлетающий в небо фонтан. Платить за бумагу не нужно было, администратор только улыбнулся на ее вопрос.

Она писала всем одни и те же слова, но, несмотря на это, работала долго, старательно, время от времени останавливаясь, чтоб потереть пальцами глаза: слабеющее зрение давало о себе знать. Когда пришел черед надписывать адреса, старая растерялась: улицы в городе столько раз переименовывались, что ей приходили в голову то названия военного времени, то какие-то совсем старые, застрявшие в памяти еще с детства. Продавцу газет она адресовала письмо таким образом: «Дом, где аптека «Единорог»; хотя это тоже было не то, потому что аптеке «Единорог» давным-давно присвоили какой-то номер, а вместо грустной единорожьей головы без рога на посетителей смотрит черная вывеска. С тех пор как ее повесили, старой приходилось всякий раз пересиливать себя, когда она шла за лекарствами. Почему вывеске на аптеке не быть красной, цвета здоровья? Почему она черная? Не могла она вспомнить и улицу, где жила учительница, так и написала: «улица Ференца-Йожефа»[4]; написала — и самой стало стыдно: Винце терпеть не мог Ференца-Йожефа. В скобках она добавила к названию улицы: «раньше». Улица Шоваго, улица Шалетром, улица Олдалкошар, улица Губаш. У всех теперь другие названия, даже у Бальзамного рва. Ничего, на почте разберутся.

На ужин старая решила попросить кофе, яйцо и поджаренный хлеб; она долго искала все это в меню и, не найдя, робко высказала официанту свое пожелание; тот, на миг заколебавшись, кивнул и принес ей все, что она просила. Она боялась, что будет плохо спать ночью: ведь и так отдыхала после обеда; но, едва она коснулась головой подушки, сон почти сразу сморил ее. Последнее, что мелькнуло у нее в голове перед тем, как уснуть, было недоумение: как это люди могут спать на таких коротких диванах.

Утром она пробудилась с чувством, что Дорож, пожалуй, ей не очень нравится.

Чувство это было не таким простым, как можно было подумать. Потому что сам Дорож ее устраивал, и деревня Дорож тоже; она каждый день ходила туда гулять, подолгу стояла у витрин, разглядывала гуляющих, прислушивалась к говору иностранцев, которые покупали сувениры в киоске и со всех сторон фотографировали гостиницу. Нравилась ей и купальня, она с гордостью рассматривала бассейн с аппаратом для вытяжения суставов, кабины, где даже стены курились паром, и, наконец, общую купальню с термальными водами — огромный зал в виде грота за стеклянной стеной, где под охлажденными трубами, ведущими воду из бурлящего источника, плескались и нежились страждущие. Лечебная часть комплекса приводила ее в восторг; только гостиница навевала уныние. Комнаты казались ей неуютными и неудобными для жилья; вся обстановка здесь была лишена смысла, души, сбивала с толку — вроде того тостера, которому старая так и не нашла применения. Ей уже не терпелось поскорее попасть в Пешт и заново начать создавать дом, с Капитаном, с комнатными цветами, со старой мебелью…

Был один вечер, когда старая забыла обо всем, обставляя в воображении новую их квартиру. Это занятие привело ее в великолепное настроение, она чувствовала себя веселой, почти счастливой. Неважно, что она не знала, как выглядит пештская квартира Изы; да и о самой столице у нее были довольно туманные представления. В Пеште ей довелось бывать лишь однажды, когда Винце повез ее в свадебное путешествие; женитьбе их предшествовало столько волнений и тревог, а будущее выглядело столь неопределенным, что совместную жизнь они начали с жесткой экономии. Но никуда не ехать было невозможно: все, кого они знали, совершали свадебное путешествие. Венеция, Татры, даже Эрдей были слишком далеко, лишь Пешт казался не столь недоступным; да им в общем-то было все равно, куда ни ехать, — лишь бы не стать в городе темой для разговоров. В те времена остаться дома после свадьбы было бы признаком, дурного тона.

Пешт оставил в ее душе яркий, неизгладимый след. Она на всю жизнь запомнила его приветливость, его богемный, чуточку фривольный нрав, и атмосферу беззаботности, витавшую над городом, и какое-то иное, особенное выражение на лицах женщин и мужчин… Да, и там еще была настоящая гостиница, и в номерах стояли настоящие кровати и настоящие шкафы с зеркальными дверцами. Бедняжка Иза, с каким восторгом она рассказывала об этом санатории. Должно быть, глядя на него, она чувствует себя, как та мать, которой ее урод-ребенок кажется писаным красавцем.

Антал ушел от Изы в пятьдесят втором году, в пятьдесят третьем она бросила клинику и уехала из родительского дома; и вот всего каких-нибудь полгода тому назад ей удалось обзавестись сносной квартирой в Пеште. Две комнаты с холлом, комната для прислуги — писала о квартире Иза; обстановка пока еще не окончательная. Этому-то они с Винце ни капли не удивились: непросто создается дом, ох как непросто. Площадь квартиры, видимо, примерно такая же, как в их доме, только сада вот нет; но, может, балкон удастся приспособить как-нибудь. Что за счастье будет обставлять жилье Изы, какая это будет радость, когда в один прекрасный день дочь вернется домой, а все уже закончено, все стоит на своих местах, привычных с детства, а на столе — горячий обед, приготовленный матерью.

Старая даже нарисовала квартиру Изы на листке бумаги, как она ей представлялась, и прикинула, что куда станет, как разместится мебель. Получалось, правда, не так просторно, но зато умещалось все, кроме кухонного стола и шкафа: Иза, глупая, додумалась оборудовать кухню встроенными шкафами, так что теперь, хочешь не хочешь, придется-таки продать кое-какие вещи, — а ведь из какого прекрасного материала они сделаны, на них и краска-то лишь чуть-чуть вытерлась, так они с Винце их берегли. Она рисовала прилежно, с наслаждением; маленькими дужками обозначала стулья, квадратиками — столы, прямоугольниками — кровати. Чертежик она заботливо сложила и спрятала; когда придет Иза, можно будет вынуть его из сумки — и хоть сейчас же берись за дело. К тому времени и мебель вся будет на месте, Иза перевезет ее на грузовике. Так что найдется им чем заняться, когда приедут в Пешт. Но это ничего, она даже рада, ведь это такое приятное дело — вить гнездо.

Иза не приезжала целую неделю.

Когда на третий вечер на ночном столике зазвонил телефон, старая уже заснула и, вскочив в испуге, ощупью пошла к двери искать выключатель. С настольной лампой обращаться она не научилась и всегда зажигала верхний свет. Неловкими, трясущимися пальцами она схватила трубку, чувствуя панику, такую же, как дома всякий раз, когда настойчиво трещал звонок междугородной. Старая вообще относилась к телефону со страхом — как к усмиренному, но затаившему злобу зверю.

Иза, как выяснилось, звонила уже из Пешта. Старая в растерянности сжимала трубку. Как так — из Пешта? Почему она оставила ее здесь?

— Вышло немного не так, как я рассчитывала, — сказала Иза, — пришлось по-другому спланировать время. К тому же я подумала, что лучше поехать вперед и все подготовить к твоему приезду. Ты слышишь меня, милая?

Она слышала ее.

— Ты приедешь, а все уже готово. Ты рада?

Старая совсем не была рада, но не созналась в этом. В. конце концов, ей действительно следовало ценить, что за нее снова все сделали; но когда она вспоминала про листок, лежащий в сумке, слезы навертывались на глаза. Вот было бы славно самой обставить новый дом! А так — опять Иза мучилась с каждой вещью. Иза и на сей раз не доставит ей той радости, на которую они с Винце надеялись перед каждым рождеством; о, если б хоть раз, один-единственный раз Иза забыла купить им подарки и, когда семья соберется у елки, в мерцающих огоньках свечей блестели бы лишь дешевенькие мелочи, купленные ими для дочери. Но Иза появлялась у них с кучей подарков, рядом с которыми таким убогим выглядело все, что они тщательно выбирали, торжественная минута зажигания свечей каждый раз омрачалась неловкостью и стыдом, да к тому же им казалось, что ради них, ради вечера у елки дочь пожертвовала какой-то очень важной работой и, наверное, совсем не рада празднику.

— В четверг буду у тебя, — пообещала Иза. — Приеду поездом. Если хочешь, жди меня на станции. Пообедаем и сразу отправимся. Возьму тебя в зубы, как собака щенка, и притащу в Пешт. Я так соскучилась по тебе, мама!

От этих слов обида прошла, утихла, хотя до четверга было еще целых четыре дня, и старая понятия не имела, как проведет это время. Жди — сказала дочь. Она смаковала это слово даже на другой день, когда гуляла между санаторием и деревней, смотрела на поля, уже готовящиеся к весне, вдыхала предвещающие близость тепла запахи талой земли, древесного корья, горький аромат прошлогодних листьев. Заглядывала она и в лес и ходила по тропе, бегущей параллельно дороге — так было спокойнее, — время от времени наклоняясь и поднимая веточку или сучок. Когда в первый раз они затопят с Изой печку, то разведут огонь собранным ею хворостом. Она высушит его в номере, там всегда жарко, теплый воздух идет из-под окна, от какой-то железной решетки. Если положить сучья на эту решетку, они скоро станут сухими и твердыми, как кость. Когда она будет подбрасывать их в печь, они напомнят о родной земле, о старом их доме, и все будет так, словно ничего не изменилось, не оборвалось и жизнь, прежняя жизнь, идет, как шла.

Она старалась, чтобы сучья были все совершенно одинаковыми, не слишком старыми, не сгнившими под снегом; дело это было нелегкое. Четыре дня она бродила по лесу, медленно, боязливо, пока не набрала целую вязанку. Бродила до обеда, а после обеда спала, мечтала, плакала, думала о Винце, о тех, кто остался дома: не покажутся ли им хвастливыми и несерьезными ее письма с тисненой надписью и фонтаном? Пожалуй, все же нет. Они ведь знают ее.

В четверг служитель в униформе отвез ее на станцию, по пути объяснив, что доктора Сёч у них всегда встречают на машине. Поезд прибыл точно, минута в минуту. Иза была уже не в черном и выглядела спокойной, почти веселой. Она не жаловалась на усталость, скорее, с радостью рассказывала за обедом, что все, что она планировала, ей, кажется, удалось сделать. Антал в самом деле купил дом и даже успел переселиться туда, деньги за дом и проданные вещи положены в сберкассу. Сберкнижка у нее, у Изы, мать получит ее потом, сумма вышла довольно крупная. Выглядит мать неплохо, Иза ужасно рада этому. Неделя, конечно, была трудной, что и говорить. Еще бы ей не быть трудной.

После обеда, умываясь, потом запихивая туалетные принадлежности в набитый хворостом чемодан, старая поймала себя на том, что улыбается и мурлычет под нос какую-то старую песню. Сегодня вечером она разожжет очаг, у нее снова будет дом… Она покраснела и рассердилась на себя, словно уличила себя в неверности. Какое имеет она право чувствовать себя хорошо — без Винце?

Иза пошла к администратору — оплатить счет.

Пока она прощалась, благодарила, расплачивалась, мать смотрела на нее и думала, какая она ловкая, какая ласковая, какая вежливая, всегда-то она знает, кому что сказать, когда что сделать. Мать часто думала о том, что Изе, пожалуй, надо бы снова выйти замуж, жизнь ведь не из одной только работы состоит; но сейчас она была рада, что, когда они приедут, их не встретит дома чужой человек. В этот день старая ощущала себя сильной и жизнерадостной, особенно когда вспоминала о сучьях в чемодане и о том, что Иза, наверное, и не догадывается, что не она мать, а мать ее везет домой; ведь это мать разожжет для нее огонь, первый настоящий огонь в их общем доме.

Мужчина в униформе подал им в вагон чемодан; но поднимать его в багажную сетку Изе пришлось самой. Она поднялась на цыпочки, напрягла все силы — и все равно еле-еле взвалила его на сетку.

— Ты что, соль в Дороже покупала? — спросила она.

Старая не ответила, лишь улыбнулась, глядя в окно.

Экспресс привел ее в восхищение и ужас. Она давно уже не ездила даже на пассажирском поезде, а этот, состоящий из нескольких вагонов, зеленый, как гусеница, с яркими огнями, почти беззвучный, стремительный, вызывал в ней трепет. Ужинали они в вагоне-ресторане, что доставило старой несколько неприятных минут: она никак не могла разрезать мясо на вибрирующем столике. Иза нарезала ей на кусочки отбивную, налила в стакан пива. Немного жаль было, что они мчались с такой безумной скоростью: она ничего не сумела рассмотреть за окнами, хотя было еще светло. Когда Иза сказала, что Пешт уже близко, она улыбнулась, немного растроганная воспоминаниями. Когда сорок девять лет назад она в первый раз ехала сюда, на Винце была просторная черная накидка с пелериной и дорожная шляпа, а на ней — дорожное платье сизого цвета. Прикрываясь газетой или пакетиком с конфетами, они то и дело брали друг друга за руки. Пешт, город тех давних лет, как яркий цветной воздушный шар, витал над реальностью и был ближе к небесам, чем к земле.

Экспресс, громыхая, тащился по пригородам, но разглядеть старая опять ничего не смогла — из-за сгустившейся темноты; на вокзале же она совсем ничего не могла понять. Иза была сердита: носильщика найти не удалось, дочь сама тащила чемодан, через каждые несколько шагов меняя руку. Мать не смела спросить у нее, привезли ли вместе с мебелью остатки дров; она изо всех сил сдерживалась, чтобы не раздражать дочь лишний раз, хотя вопрос этот, только что пришедший в голову, очень ее беспокоил: ведь как пригодились бы им те дрова, если бы Иза сообразила их забрать. Дочь, перегнувшись под тяжестью чемодана, бежала к такси, старая в панике продиралась за ней через толпу.

В городе этом все было ей чужим и незнакомым, хотя Иза не забывала говорить, где, по какой улице они сейчас едут; да она и сама твердо помнила, что в Национальном театре, например, они с Винце были, смотрели там «Бана Банка». Кольцо выглядело совершенно иным, чем в ее воспоминаниях, и ей уже было стыдно, что она до сих пор представляла его таким же, каким видела полвека назад: могла бы и сама догадаться, что здесь теперь ездят только автомашины, автобусы и трамваи, — лошадей уже и дома, в их городе, не часто увидишь. И все же… Толпа на улицах ошеломляла, на крышах домов, фасадах мигали, дергались световые рекламы. Пешт оказался куда громадней, чем она его помнила; он устрашал своими размерами, шумом и суетой.

Она загляделась на здание, возле которого они высадились из такси. Иза расплатилась с шофером — и, когда обернулась, уже не была сердитой. Улыбнувшись матери, она погладила ее по плечу и показала ей их дом.

Перед ними вздымалась семиэтажная коробка, облицованная гладкой каменной плиткой; по краю крыши бежал парапет; громадные окна, чуть ли не во всю ширину выходящих на улицу комнат, были освещены изнутри яркими лампами в цветных абажурах. Возле подъезда в стене виднелась мозаика; толстая молодая мать, сидя на каких-то ступенях, кормит грудью дитя. Старая попыталась представить, что приехала домой, — и не смогла. Она стояла, потерянно глядя перед собой.

Иза вошла в подъезд, нажала на кнопку, вызывая лифт. На доске со списком жильцов чернело множество имен: должно быть, здесь живет огромное количество народу. Старая взяла себя в руки: ни к чему это — показывать, что она сейчас чувствует. Иза, бедняжка, в конце концов, не виновата, что ей удалось получить квартиру в таком доме. Не стоит огорчать ее, показывая свое разочарование. Да и не так уж все страшно: сейчас они войдут в дверь и окажутся снова в своем прежнем доме; пока не выйдешь на лестничную площадку, вообще можешь забыть, где находишься. Какое все-таки счастье, что они перевезли все, что могли, какое несказанное счастье!

Она снова способна была улыбаться.

Лифт остановился на четвертом этаже; дверь квартиры тоже не походила на обычную дверь; выглядела она так, будто кто-то вырезал в ней через каждые два сантиметра небольшую канавку. Иза поставила чемодан; дверь открылась.

— Добро пожаловать, — сказала Иза. Голос ее был серьезен и ласков.

Мать зажмурилась от слепящего света; на потолке сияла какая-то причудливой формы лампа, стены передней были голыми и пустыми, если не считать нескольких странных черных крюков для пальто. Куда же Иза дела их старую вешалку? Паркетный пол… Капитан, правда, умеет себя вести, но все-таки страшно представить, что он однажды… Кстати, где Капитан?

Комнаты в квартире расположены были не так, как она представляла себе в Дороже: с уличной стороны находились две смежные комнаты, обе забитые мебелью. В ряд стояли сине-желто-лилово-черные стулья, стены тоже были покрашены каждая в свой цвет. На окнах, вместо тюля, висели занавеси из плотного полотна в зеленую и фиолетовую полоску.

Неужто всю их мебель Иза затолкала в ее комнату? Каких же размеров должна быть та комната, если туда все вошло?

— А где я буду жить? — спросила старая. Язык казался сухим, словно у нее был жар.

Иза повела ее в холл и с той же улыбкой, с которой впустила ее в квартиру и которая теперь еще ярче сияла у нее на губах и в глазах, распахнула перед ней дверь, одну из двух, похожих друг на друга, как две капли воды, и протянула руку к выключателю.

— Здесь, мама.

Снова свет, свет, свет. Маленькая квадратная комнатка, ее кровать в углу, рядом — незнакомая лампа в виде какой-то черной птицы с ядовито-желтым абажуром в клюве. Шкаф, тот, который получше, кресло — должно быть, кресло Винце, но с новой обивкой, — перед креслом ее столик для рукоделия, у окна крохотный письменный стол и один стул.

Новый стеллаж для книг, на стене полки, на полках неизвестные предметы. Комод. И больше ничего. Ковер — тоже новый; прежний, потертый, исчез, она стояла на дорогом, темно-голубом персидском ковре.

На письменном столике — сберегательная книжка.

Что-то надо было делать, чтоб выиграть время, пока она сможет говорить, пока придумает, что сказать. Она подошла к письменному столу, взяла сберкнижку, полистала. Без очков она не видела, какая сумма там стоит, лишь водила глазами, будто читая. Руки дрожали так, что листки шелестели под пальцами.

Иза обняла ее за плечи.

— Остальная мебель вся там, милая. А то, что здесь, я привела в порядок. Правда, чудесно? Как тебе лампа? Удачно я выбрала? Нравится? А ковер? Правда, красивый?

Она не ответила.

— Вот ты и дома. Посмотри на меня. Ты рада?

— Где Капитан? — спросила она.

— У Антала. Уж не хотела ли ты держать здесь кролика?

Про комнатные цветы старая уже не спрашивала, как и про палку Винце, про его шапки с козырьком. Ей показалось, она сейчас задохнется, и она торопливо расстегнула пуговицы на горле. Было тепло, слишком тепло; она поискала глазами печку. Печки в комнате не было, был лишь покрашенный суриком радиатор с пластинками в форме лимонных долек — будто множество красных смеющихся ртов.

В холле зазвонил телефон. Иза выбежала; старая опустилась в кресло. В этом кресле всегда выпирала одна пружина, а сейчас оно было ровным, удобным, мягким. Она испуганно вскочила и, пока Иза говорила по телефону, открыла чемодан. Выдернув нижний ящик комода, побросала туда сухие сучья, пока дочь не обнаружила, что она привезла с собой из Дорожа.

II

Она не могла избавиться от ощущения, что рядом, все разрушая, промчался какой-то ураган, что она лишь сейчас по-настоящему овдовела, лишь сейчас осталась одна.

Пока Иза находилась в комнате, старая не плакала, лишь была бледнее и тише, чем обычно; она даже пыталась, пряча глаза, похвалить дочь за практичность, за доброту. Открыв шкаф, она нашла там свою одежду, белье — но лишь часть того, что было дома; все ее штопаные свитера, состроченные из двух половинок полотенца и простыни, хитроумно спасенные таким путем для дальнейшей службы, бесследно исчезли. Иза привезла лишь совершенно целые вещи. Не видно было и посуды, фарфора; с кастрюлями, сказала Иза, ничего уже нельзя было поделать, на всех хоть немного, да повреждена эмаль, странно еще, как это они давным-давно не заработали аппендицит, да и зачем все это старье, когда тут ее, Изы, йенская посуда; не взяла она и выщербленные, треснувшие, с обломанными ручками кружки: у нее достаточно новых, целых. Доска для теста? Здесь в кухне тесто можно раскатывать прямо на пластмассовой крышке шкафчика, она ни огня, ни воды не боится, мясорубку тоже ни к чему было тащить, когда есть целый кухонный комбайн. То немыслимое безобразие, которое бог знает сколько лет пылилось в горке, — все эти битые-перебитые фарфоровые туфельки, бесхвостые мыши — осталось в наследство Анталу, зато три невредимые старовенские фигурки она привезла; правда, они очень хорошо смотрятся на той полочке? Пастушка пришлось забраковать, у него шея расколота, ужасно выглядит такая сломанная статуэтка, только тоску наводит, от хлама надо избавляться без всякой жалости.

Когда дочь наконец ушла, пожелав ей счастья на новом месте, старая доковыляла до кресла, обивку которого она так заботливо штопала многие годы, и без сил опустилась на него. Прежней осталась в этом кресле лишь форма, простая и в то же время изысканная, новая обивка в серую и синюю полоску придавала ему какой-то заносчивый вид. Стало быть, подводила итоги старая, все, что она, умудренная горьким опытом и нуждой, так ловко, с такой неисчерпаемой находчивостью спасала от тлена, — исчезло, сгинуло, кануло в прошлое; не было рядом безгласных свидетелей, видевших, как виртуозно, с какой бесконечной фантазией сопротивлялась она разрушительной силе времени. Конечно, комната ее красива, удобна, и если смотреть на дело практически, то она и сама должна была почувствовать, что ей в общем-то и не нужно большего, кроме того, что она здесь нашла; если Иза и выбросила какие-то необходимые вещи, то взамен их купила новые: на полке в шкафу всеми цветами радуги пестрели новенькие, из магазина, полотенца, там же лежало только что купленное белье в нейлоновых пакетах. Все это невозможно было вынести.

Первую ночь старая провела, вспоминая, чего она лишилась. Кровать и постель остались теми же; только подушку обтягивала не прежняя наволочка, аккуратно подштопанная, за сорок девять лет ставшая тонкой, как паутинка, а новая, белоснежная, хрустящая; заменила Иза и старое ее одеяло. Старая не поленилась полезть за карандашом и составить список, что же не переехало с нею в Пешт. Отыскивая бумагу, она наткнулась в сумке на дорожский чертежик и, глядя на свои наивные кружки и квадратики, горько расплакалась.

Комнатные цветы Винце, конечно, здесь все равно бы не выжили. Разве найдется такое растение — кроме, может быть, кактуса, — которое не задохнулось бы в убийственно горячем воздухе, идущем от радиаторов центрального отопления? И все равно надо было бы их привезти, ей бы какое-никакое, а было занятие — возиться с больными цветами, переносить туда и сюда, искать подходящее место. А Капитан! Капитан, последнее живое существо, сумевшее рассмешить Винце в тот день, когда его увозили в клинику: каким-то непостижимым образом он стащил его носовой платок и удрал с ним во двор.

Носовых платков Иза ей тоже купила, целых две дюжины. Старые исчезли, почти на каждом был какой-нибудь маленький недостаток.

Она сидела в кресле и старалась плакать как можно тише, боясь, что Иза услышит — вон стены какие здесь тонкие, — войдет и отчитает ее за то, что она такая неблагодарная. А она в самом деле неблагодарная. Дочь ведь ясно сказала, что продаст дом и все лишние вещи, она сама виновата, что не подумала, сколько надо всего продать, чтобы новая обстановка была вся в одном стиле, выглядела богато и в то же время нарядно. Дома Иза всегда смеялась над ними, что у них каждая комната — настоящий склад старой мебели; зачем, например, хранить табачное сито, если в доме никто не курит? Она, конечно, была права, права и в этом, — только что поделаешь, если они, старики, срослись с вещами, вещи значат для них гораздо больше, чем для молодых.

Она попробовала думать о том, как много у нее стало вдруг денег, но вместо радости ощутила острый стыд: должно быть, так чувствовал себя Иуда, пересчитывая сребреники. Словно бы она продала своих ближних, своих лучших друзей! Что ей делать теперь с этой немыслимой суммой?

Она все плакала и плакала, записывая, что утрачено навсегда или попало к другому хозяину. Кое-что вспоминалось лишь позже, тогда она дополняла свой список; другие предметы, с которыми она мысленно попрощалась, вдруг находились, и их приходилось вычеркивать; она чуть не вскрикнула от радости, обнаружив в шкафу обшитую шелком коробку для носовых платков, и долго гладила и ощупывала ее. С нею был и будильник, теперь он преданно показывал время в Будапеште; не пропала и девочка с лукошком, Иза снова повесила ее у матери над кроватью. У старой было все, что нужно для спокойной, безбедной жизни, — и все же она чувствовала себя так, будто ее ограбили.

Плача, занося на бумажку свои потери, подслеповато щуря уставшие глаза, старая в то же время чувствовала: Иза удивительно, безгранично добра к ней. И с наивным умилением думала: был в древности какой-то народ, который вместе с умершими хоронил и принадлежавшие им вещи; может быть, и пропавшие вещи, свидетели их совместной жизни, ушли вместе с Винце, сопровождая его в далеком его пути. Она даже перестала плакать: для Винце ей ничего не было жалко.

Светало здесь как-то по-иному, чем дома: между ночью и утренней зарей не было перехода, за окном вдруг сразу стало светло, донесся шум машин и трамваев, который и затихал-то всего часа на два. Лишь через некоторое время она поняла, почему этот пештский рассвет кажется ей таким странным. Петух Гицы всегда начинал орать в половине третьего ночи, когда кругом еще царила тьма; Винце говорил даже, что у этого петуха, видно, часы не в порядке. Она снова всплакнула: жаль было петуха Гицы и жаль было Винце, которого уже нет.

Заснула она, лишь услышав, как встала Иза. В шесть часов дочь вышла из своей комнаты; зашумела наливаемая, в ванну вода. Присутствие дочери за стеной, ее твердые шаги, звон посуды в кухне — все это навевало уверенность и спокойствие; напряжение наконец отпустило ее, и она задремала на два-три часа. У Изы это был последний день отпуска, они провели его вместе. Старая согласилась даже пойти погулять; перед Национальным театром Иза купила матери соленый бублик; обедали они в «Корвине». С удивлением и почтительным страхом разглядывая огромный, загадочный город, старая думала: почему же он совсем не такой, каким она его помнит; и еще она много размышляла о том, чем будет заполнять свои дни и как наилучшим образом сможет помогать Изе, которая так о ней заботится, словно она совсем и не дочь ей, а мать. Старая догадывалась уже: то, что она так хорошо спланировала дома, окажется, пожалуй, не таким простым делом: трудно ей будет найти способ облегчить жизнь дочери, ведь Иза, по всему судя, задалась той же целью, решив с лихвой оплатить заботу и ласку, полученные в детстве.

Дочь уже рассказала матери, что хозяйство ведет у нее Тереза; сегодня она как раз отпросилась — вырвать зуб; Иза поспешила успокоить мать, что Тереза — редкой души человек и они прекрасно поладят друг с другом; однако в глубине души старая в это так и не поверила. До отставки Винце у них всегда была в доме прислуга, и она помнила: дело лишь тогда идет споро, когда хозяйка постоянно стоит за спиной у служанки; да и тетя Эмма учила: держишь кухарку — не ленись проверять ее, чтоб удержать от соблазна. Старая твердо решила: следить за Терезой будет она, хоть от одной заботы освободит Изу. Комнаты, так и быть, пускай убирает та женщина, если она и вправду так аккуратна — это, впрочем, выяснится потом, вначале-то они все стараются, — но готовить она будет сама. Варить, жарить — с этим она, слава богу, до сих пор справлялась, и справлялась отлично; Тереза только зажжет ей духовку или газ — и пускай идет за продуктами. В субботу утром старая специально спустилась на Кольцо, отыскала писчебумажный магазин и купила тетрадку: туда она будет записывать расходы. У Изы, конечно, на это времени не было; Тереза, сказала она, говорит, сколько потратила в целом, а в подробности они не вдаются, Терезе можно доверять с закрытыми глазами, да если бы это было и не совсем так, подумаешь: кто в наше время имеет возможность терять драгоценные минуты из-за какого-нибудь пучка петрушки.

Что ж, с этого дня будет все по-другому. Она не позволит, чтобы на деньги, заработанные ее дочерью, какая-то там Тереза покупала себе дом. И дело не только в том, что в хозяйстве нужна экономия, нужен порядок; дочь у нее вон какая худая да бледная — уж она ее подкормит немного, заставит набрать вес. Старая помнила, как Иза любила в детстве капусту. А в этом Пеште бедняжка, поди, ест что придется и когда придется; можно представить, чем там кормят, в этом ее институте, и что готовит Тереза. Если подумать, так Иза столько лет уж не ела по-настоящему; даже когда приезжала домой, и то питалась не с ними, а все больше в ресторане, не позволяла матери из-за нее разводить стряпню.

Тереза пришла в десять с минутами; это уже не понравилось старой: она ждала ее к половине девятого. Женщина назвала себя, пожала ей руку и заявила, что убирать начнет с ее комнаты, чтобы она могла скорее лечь отдохнуть; а пока старая пусть почитает или включит радио. Тереза разговаривала с ней, как с равной; у нее были темные волосы, собранные на затылке в огромный узел, и бордовое пальто; положив принесенные с собой вещи, она вынула из стенного шкафа кофту с брюками, что-то вроде рабочей одежды — о которой позже выяснилось, что это ее собственная одежда, — и переоделась. Потом разгрузила сетку: она пришла прямо с рынка и уже все купила.

Старая сообщила, что готовить теперь она будет сама. Тереза в недоумении уставилась на нее. Карие глаза ее были такими темными, что в них почти не видно было зрачка. Старой казалось, что во взгляде этом затаилась насмешка. Тереза ответила: сегодня она все сделает, как договорено было с Изой, а завтра пожалуйста, пусть готовит сама, только пусть будет добра, заранее скажет, что надо купить, чтобы ей не пришлось еще раз бежать на рынок. Тереза взяла веник, включила радио. Старая тут же встала и выключила его; в доме траур, сказала она, радио слушать нельзя. Тереза снова удивленно взглянула на нее, пожала плечами: мол, как хотите, и вышла. Как прислуга, она была не слишком любезна. И вообще была совсем не такой, какой полагается быть прислуге. Разумеется, старая и не думала сидеть там, где велела Тереза; она ходила за ней по пятам, наблюдала за каждым движением, делала замечания, если где-то ей виделась небрежность. Тереза отвечала ей все более коротко, потом совсем замолчала. Только когда она наконец ушла, старая позволила себе отдохнуть, усталая, но довольная, переживая свою победу; она впервые почувствовала, что переезд ее в Пешт не напрасен: есть ли дело важнее, чем вести дом, держать в руках все хозяйство. Она даже позабыла об утраченной мебели, об оставшихся где-то вещах. Потом она пообедала, понося про себя стряпню Терезы: у этой женщины только язык длинный, а готовить она по-настоящему не умеет, и вкуса-то никакого, еда для язвенников. И под конец не постеснялась, наглая, пойти и закрыться в ванной! Старая было и туда за ней сунулась, но дверь была заперта. Да она все равно знает, что Тереза там делала; она ведь слышала шум воды. Нет, какая нахалка: мыться в ванной Изы!

— Мать, прошу тебя, оставь Терезу в покое! — сказала вечером Иза с какой-то непривычной суровостью в голосе, напугавшей старую. — Очень тебя прошу, не серди ее! Пусть себе моется, и слава богу, что моется, что она чистоплотная женщина. Тебя бы устроило, если б она была замарашка? А моется здесь, потому что здесь работает и не хочет выходить на улицу пропахшей плитой.

Это была непостижимая логика — но ее приходилось принять. Она еще не сказала Изе, что теперь будет готовить сама: это будет ее сюрприз — а заодно и маленькое испытание: когда дочь заметит, что ест настоящие, домашние блюда? Поваренная книга, к счастью, сохранилась каким-то чудом; новой была лишь полка, на которую Иза поставила ее книги. Для начала она приготовит ей мясо с тушеной капустой, пусть дочка радуется, как в прежние времена.

Иза не радовалась. Вернувшись домой, она еще в передней принюхалась подозрительно и сказала: что за ужасный запах, вся квартира им пропиталась, и что вдруг Терезе ударило в голову тушить капусту, она же знает, Иза капусту терпеть не может. Старая возмутилась и напомнила дочери, сколько они смеялись над ней в детстве, она же просто без памяти любила капусту, готова была есть ее сколько угодно, сырую, вареную, в любом виде, они ее так и звали: капустная душа — забыла, что ли? «Ах, когда это было, милая! — устало махнула Иза. — С тех пор много чего было, и мировая война, и осада, где теперь мой прежний желудок, где та капустная душа! Скажи Терезе, чтобы не экспериментировала, а делала так, как мы договаривались!»

Прошла почти неделя, пока Иза узнала наконец, что готовит мать, а не Тереза. Узнала она это от самой Терезы, которая как-то дождалась ее в институте и заявила, что, если мамаша не перестанет толочься в кухне, она вынуждена будет искать другое место. Мамаша все время забывает выключать электрическую плиту или включает другую конфорку, не ту, на которой варит, конфорки зря горят, все кругом закопченное, дымное. Она, Тереза, не собирается оплачивать из своих денег счет, который скоро придет за электроэнергию, духовка сегодня опять была включенной, горела совсем пустая. Холодильнику мамаша не доверяет, говорит, лед в нем ненастоящий, остатки еды собирает в кастрюлю и вечером выставляет на балкон, весь балкон испоганила, а ей, Терезе, потом приходится его оттирать. А когда она попросила не пачкать балкон, так мамаша эту кастрюлю удумала ставить в своей комнате за окно, того и гляди грохнется прохожим на голову, бог знает что тогда будет. И вообще мамаша всего варит много, остатки использует на следующий день. Кто будет отвечать, если они однажды отравятся?

Иза испуганно успокаивала ее, пыталась объяснить, что нельзя же сразу переделать человека, который всю жизнь прожил в провинции, в старомодном доме, и даже поджарить хлеб не способен иначе как на вилке в печи. Но Тереза успокаиваться не собиралась, а выложила теперь и то, о чем сначала не хотела говорить; когда она, Тереза, собирается домой, мамаша с подозрением смотрит на ее сетку и все норовит неожиданно появиться на кухне, начинает поднимать крышки коробок с кофе и сахаром, проверяет, не ворует ли она. Уж извините, но она, Тереза, к такому не привыкла.

Тереза уже полгода вела хозяйство у Изы; она оказалась невероятно быстрой, точной, абсолютно надежной и к тому же исключительно интеллигентной работницей. Иза давно уже искала подобного человека; кроме всего прочего, Тереза образцово вела запись телефонных звонков и вообще делала свое дело не столько по необходимости, сколько по призванию. В относительно молодом возрасте она овдовела, оставшись с пенсией, которой ей в общем хватало бы на скромное существование; однако она не могла представить, что до самой смерти будет заботиться лишь о самой себе. Изу она любила, они давно знали друг друга, в свое время Иза вылечила ей какое-то воспаление суставов.

Вечером, когда Иза вернулась домой, — уже в передней чувствовалось, мать варила фасоль, тяжелый, сладковатый запах, казалось, осел даже на стенах, — она вошла к матери и убедительно попросила ее не мешать Терезе делать то, что та должна делать.

Старая сидела в кресле, лицо ее было в тени, свет лампы падал на левую руку, где поблескивали два кольца, одно поменьше и другое большое: обручальные кольца, ее и Винце.

— Готовить должна Тереза, мать, — говорила Иза. — Она за это получает деньги. Тереза варит обед для тебя, ужин для нас обеих, покупает продукты, приносит молоко, кипятит его. Обо всем этом мы давно с ней условились. Тереза ведет все хозяйство. Не думаешь ли ты, что я привезла тебя в Пешт, чтоб заставить работать.

Старая молчала. В эту минуту собственные доводы казались ей наивными и пустыми рядом с тем тяжким обвинением, что она раздражает Терезу; у нее язык не повернулся высказать их. Что она могла тут сказать? Что хотела подкормить дочь? Что мечтала сама заботиться об Изе, что ей доставляло радость готовить для нее, угадывать ее желания? Или что она всю жизнь, сколько себя помнит, трудилась, что она любит работать — и каким-нибудь способом хотела бы выразить, как она благодарна дочери, что та не оставила ее одну? Она молчала.

— Стара ты уже, милая моя, не обязательно тебе все время работать. Отдыхай!

— Что же мне делать-то целыми днями? — спросила мать.

Иза сказала: можно, например, гулять, весна ведь на улице. Пошла бы на Кольцо, села в каком-нибудь скверике, смотрела бы на машины, на играющих детей. А еще лучше найти где-нибудь место с зеленью; город она как-нибудь постепенно узнает. В Городской роще, в Прохладной долине, да и ближе, вон хоть на площади Кристины или на Кровавом поле, — воздух отличный, и добраться туда нетрудно совсем. Пусть поглазеет, погреется на солнышке. А после обеда можно остаться дома, читать, рукодельничать, даже в карты играть, пасьянс раскладывать; поблизости, всего два дома пройти, есть кино, туда бы сходила.

Старая разглядывала рисунок платья у себя на коленях. О кино нечего думать, пока не закончится год траура. Ей хотелось сказать, что и глаза у нее совсем стали слабыми, она вообще-то думала в Дороже: Иза будет читать ей вслух старые романы, новости из газет, как это делал Винце вечерами, после ужина. Но минувшей недели хватило, чтобы понять: ни о чем таком просить она не может. У дочери нет свободного времени, домой она приходит уставшая, принимает ванну, слушает музыку, немного ест, потом ложится спать или уходит. У Изы наверняка кто-то есть: ее часто спрашивает по телефону один мужчина, да и трудно представить, что по вечерам она проводит время одна.

— А остатки, — сказала Иза, — остатки ты, пожалуйста, выбрасывай, милая. Если вкусное что-то останется, нетронутое, убери в холодильник, а объедки выбрасывай, не прячь на карнизе.

Она говорила ласково, терпеливо, как должна говорить с матерью любящая дочь.

— Я ведь хочу сберечь твои деньги, — сказала старая.

Иза рассмеялась.

— Незачем нам экономией заниматься. Я зарабатываю достаточно. И вообще я терпеть не могу есть вчерашнее.

«И это я не могу ей объяснить», — думала старая. Не было у нее таких слов, чтобы Иза выслушала и поняла, как мать уважает ее, как сильно хочет стать ей помощницей и защитницей, следить за порядком в доме, беречь и приумножать то, что дочь зарабатывает тяжелым трудом.

— У нас, мать, нет ни собаки, ни свиней. Зачем же нам собирать объедки?

— А нищих здесь нет? — спросила старая. Глаза ее были наивными, чистыми, голубыми. На том давнем комитатском балу Винце первым делом влюбился в ее глаза, красивые, доверчивые, по-детски удивленные.

Иза опять рассмеялась и сказала: нищих здесь нет, и если бы мать повнимательнее огляделась дома, в родном городе, она бы увидела, что нищих сейчас вообще нет. Неужели она всерьез думает, что в тысяча девятьсот шестидесятом году найдется кто-то, кто будет ходить из дома в дом ради тарелки вчерашнего супа.

С этого дня старая выбрасывала остатки и уступила Терезе кухню. И вообще старалась не стоять у той на пути. Тереза же, к чести ее будь сказано, не злоупотребляла своей победой; она была с ней даже более ласкова, чем с Изой. Теперь, когда старая знала свое место, ее можно было любить, закармливать сладостями, ловить ее желания, баловать, как ребенка. Старая же тихо ее ненавидела; после ухода Терезы она долго проветривала квартиру. Тереза была узурпатор: она отняла у нее часть работы.

Дома для сушки белья у нее был чердак, она никогда не имела дела с фреголи[5]; теперь, догадавшись, как обращаться с этой штуковиной, она тихо обрадовалась: как удобно, оказывается, стирать здесь белье. Воду она грела на электрической плите, бойлер же включать не решалась, потому что там что-то «шипит»; а она до смерти боялась взрыва. Однажды, когда Тереза ушла домой, она простирнула свое бельишко — и тут обнаружила в стене ванной комнаты ящик для грязного белья с носильными вещами Изы; старая с жадностью накинулась на тонкие сорочки, комбинации, любовно выстирала их все до одной. Развесить белье оказалось уже труднее; она едва доставала до фреголи. Все-таки не надо было бы Изе продавать скамеечку, сейчас бы ей, старой, не пришлось балансировать на этой дурацкой табуретке с железными ножками. До сих пор грязное белье, сложив в чемодан, уносила с собой Тереза, которая предпочитала стирать и гладить дома; через неделю она приносила его чистым. За это Иза платила ей особо; теперь уж им не придется выкидывать лишние деньги.

Иза, придя домой, только руками всплеснула. Она стояла на залитом водой мозаичном полу, под капелью, льющей с плохо выжатого белья, такая печальная и растерянная, что выжидательная, застенчиво-гордая улыбка на лице у матери в два счета угасла..

— С твоим-то давлением, мама! — сказала Иза. — И вообще… Терпеть не могу, когда каплет за шиворот. В доме есть сушилка, в подвале, рядом с убежищем, но мне гораздо удобнее, когда Тереза забирает белье. Я ей даже мелочи не разрешаю здесь стирать; зачем нам ходить по лужам?

Она поцеловала матери руку, поцеловала в щеку, на мгновение задержав пальцы у нее на запястье. Пульс был хороший, ровный, стирка, слава богу, обошлась без последствий. Иза вышла на кухню разогревать ужин, а старая, опустив фреголи, собрала свое белье: теплые рейтузы, фланелевые сорочки, — чтобы хоть с них не капало дочери на голову, и разложила их у себя в комнате на радиаторе, а потом сидела и переворачивала каждую вещь, чтобы не сгорела. Белье высохло на удивление быстро, словно невидимый жаркий рот дул на него снизу. Разгладив белье руками, она затолкала его в шкаф — и долго стояла у окна, глядя вниз, на Кольцо. Ослепительное, похожее на электрическую дугу сияние било ей в глаза, люди в металлических масках и рукавицах, согнувшись, делали что-то на рельсах, из-под их рук сыпался дождь искр. Похожий на огонь, это был не огонь, что-то другое! «Пештский огонь», — думала старая. Ею овладели беспомощность, страх и тоска.

Она сделала еще одну попытку найти себе применение.

Иза пила огромное количество кофе; была ли она одна или к ней приходили гости, она то и дело включала в сеть свою кофеварку. Старая часто думала, как это, должно быть, хлопотно, постоянно вскакивать, особенно если в доме гость, смотреть, не бежит ли кофе, не пора ли выдернуть шнур — кофеварка у Изы была бестолковая, одно слово — машина. Дома, в молодости, они пили кофе по-турецки, Винце очень его всегда хвалил.

Мужчина — скорее всего, тот самый, что чуть не каждый день звонил Изе по телефону, — наверное, в третий раз пришел к ним, когда старая решила приготовить свой сюрприз. Сначала она подождала с четверть часа: опыт хозяйки подсказывал, нехорошо навязываться с угощением сразу, как гость войдет в дверь, пусть покурит, пусть завяжется беседа. Утром она была на Кольце — постепенно она начинала осваивать магазины поблизости от дома — и купила в соседней комиссионной лавке медный ковшичек; нашла и спиртовку, которой чрезвычайно обрадовалась. Если б Иза не была такой непрактичной, теперь ничего этого не пришлось бы покупать: в старом доме у них была точно такая спиртовка, она калила на ней щипцы для завивки, когда было в моде завиваться, на ней же подогревала молоко для маленькой Изы и чай из ромашки, когда у кого-нибудь болели зубы. В хозяйственной лавке старая купила сухого спирта; давно не чувствовала она себя такой довольной, как в этот день, вернувшись домой с покупками.

Заслышав звонок у двери, она засыпала в кувшин две ложки молотого кофе — немножко даже больше, чем нужно: ладно уж, по такому случаю можно не экономить; пока кофе закипал, она, раскрасневшаяся, напевала что-то. До сих пор старая еще не встречалась ни с кем из гостей Изы: в Пеште наносят визиты почему-то в самое несуразное время, в девять, чуть ли не в десять вечера, когда она уже в постели; она еще слышит, как они приходят, и засыпает, а время их ухода остается для нее постоянной загадкой. Нынче ей удалось как-то справиться с собой, и она ходила теперь по комнате, напевая что-то под нос, довольная, что одолела сонливость и сможет сегодня порадовать Изу, сварив за нее кофе. Теперь она вообще не будет ложиться так рано, ни к чему старикам столько спать. Уж на такой-то пустяк ради Изы она способна. Если не гости, так сама дочь, может, захочет кофе, и она, мать, с радостью пойдет и сварит ей, когда будет нужно.

В кухонном шкафу она уже знала, где что лежит, и сразу нашла и поставила на поднос две странной формы чашки. (И чего это Изе не подошли ее фарфоровые чашечки с золотой каемкой и рисунком в виде листочков клевера, неужто эти вот фиолетовые глиняные уроды — лучше?) Локтем открыла дверь в комнату Изы. В середине подноса стоял ковшичек с горячим, прямо с огня, кофе. Сахар она положила на блюдце: почему-то не нашла в кухне сахарницу.

Иза встала, когда она вошла. Встал и мужчина. Мать, сияя, стояла на пороге.

— Это Домокош, мама, — сказала Иза.

Мужчина поцеловал ей руку, чем очень ее обрадовал. Приятно было знать, что знакомый Изы — человек с хорошими манерами. Дочь посмотрела на свою кофеварку: та еще не была включена в розетку.

— Выпейте кофейку!

— Очень любезно с твоей стороны, мама. Спасибо.

Старая села, сложила руки на коленях и стала ждать.

Все молчали. Хорошо, хорошо, она понимает, им хочется побыть вдвоем, она им не будет мешать, дождется только, когда они попробуют кофе и в глазах у Изы появится признательность, что мать позаботилась о ней. Иза разлила кофе, положила себе сахар; гость пил так. Отпили немножко; потом Иза вдруг собрала все и выбежала с подносом в кухню. «Молчаливый какой-то кавалер, — думала старуха. — Не слишком красив; лицо, правда, приятное. Интересно, кем он работает?» Она была чуть-чуть разочарована, не слыша восторженных слов; Иза вообще ничего не сказала, лишь гость посмотрел на нее и сказал: очень вкусно.

Она попрощалась и вышла, в высшей степени удовлетворенная. Придя к себе, она смолола еще немного кофе и зарядила спиртовку, чтобы все было готово к завтрашнему вечеру, потом улеглась. Гость оставался недолго; она еще не заснула, когда он ушел. Захлопнулась входная дверь; через минуту Иза вошла к матери. Сейчас она будет ее благодарить. Иза всегда была внимательной дочерью.

Иза пробыла у нее недолго и, выходя, погасила свет: теперь в самом деле пусть спит. Но старая не спала; лежа в темноте с открытыми глазами, она теребила уголок своей подушки. От кофе ужасно пахло спиртом, вообще этот запах все пропитал, Иза убедительно попросила мать больше не утруждать себя. Варить кофе ей, Изе, совсем нетрудно, это даже удовольствие для нее, она целыми днями занята с ревматиками и рада хоть ненадолго отвлечься на что-то еще. Мама очень добра, большое спасибо, но больше, ради бога, не надо этого делать. А спирт мать пускай завтра же выбросит, иначе хоть из квартиры беги от этого запаха.

Вечер за окном был полон огней, как всегда здесь, на Кольце: мигали рекламы, громыхал, рассыпая искры, трамвай. Старая невидяще смотрела перед собой.

Завтра она выльет спирт; а у него было такое чудное пламя, настоящее, словно в какой-нибудь маленькой железной печурке. В этой квартире нигде нет живого огня — только одно электричество. А спирт, конечно, немного воняет. Видно, у нее и обоняние ослабело к старости: она вот ничего не почувствовала.

С этого дня она уже не пыталась больше найти способ быть полезной.

III

Никогда в жизни не было у нее так много свободного времени. Сколько она себя помнит, каждый день ее был заполнен работой, и по вечерам ей не приходилось уговаривать себя заснуть. В первые годы замужества, когда рядом была прислуга, она все равно постоянно была на кухне, распоряжалась, присматривала, а то и сама принималась мыть или стряпать; прежде тетя Эмма не давала ей присесть ни на минуту, а теперь, став наконец хозяйкой в собственном доме, где все делалось, как она считала нужным, где всякая полезная деятельность начиналась по ее слову, — она получала от домашних хлопот какое-то опьяняющее, почти не подвластное разуму наслаждение. Когда же Винце потерял работу, на нее свалились все домашние дела да еще и заботы о ребенке. К старости она настолько привыкла делать все в доме сама, что и после реабилитации Винце нанимала кого-то в помощь лишь для самых тяжелых дел: носить дрова в комнаты, стирать постельное белье; ну и, устраивая генеральную уборку, она уже больше руководила другими.

Винце, пока был здоров, охотно помогал ей по дому, Винце никогда не делил работу на женскую и мужскую; помогал ей и Антал, хотя был врачом, а вовсе не пенсионером, как Винце. Антал часто говорил, что домашняя работа для него — самая лучшая разрядка; он даже на чердак лазил развешивать белье и развешивал его куда аккуратнее, чем Мала, которая ходила к ним стирать.

Старую не угнетали те бесконечные трудности, которые, что ни день, встают в домашнем хозяйстве: когда обед получался особенно вкусным или в конце месяца оставались сэкономленные деньги, она чувствовала себя победительницей; вокруг ее дома, казалось ей, живут невидимки, которые только и норовят подстроить какую-нибудь каверзу: из-за них пригорает каша, отсыревают заготовленные на зиму дрова. Когда дело ладилось, опозоренные невидимки сконфуженно убирались куда-то в темную берлогу и там жаловались друг другу на неудачу. Правда, с тех пор, как Винце реабилитировали и назначили ему судейскую пенсию, а Иза выучилась на врача, изнурительная война с невидимками стала как будто ненужной; денег теперь было больше даже, чем требовалось, — но, привыкнув за долгие годы жить экономно, она по-прежнему изворачивалась, хитрила, боролась за каждый форинт, как в те мрачные времена, когда от ее смекалки зависело многое. Винце всегда хвалил ее за бережливость, понимая, что бестактностью было бы омрачать тот простодушный триумф, которым сияло лицо жены, когда в последний день месяца она закрывала тетрадь в клеточку, куда заносила расходы, и вкладывала в свой старый, с детства сбереженный альбом, хранящийся под простынями в шкафу, какую-нибудь денежную купюру.

И вот теперь нет хозяйства, забот, экономии, бесед со знакомыми торговками на рынке, тщательного изучения цен, колебаний: купить ли сегодня хороших яблок или сойдут второсортные. Кончилась и прежняя бесконечная борьба за одежду, исчез грозный противник, из лап которого можно было вырвать, изловчившись, какую-нибудь до дыр заношенную вещь и, пока противник еще не опомнился, выкроить из нее новый воротничок на старую мужнину рубашку.

Собственно говоря, кончилось все.

Изу она не видела целыми днями, а когда дочь приходила домой, ее хватало лишь, чтобы поздороваться, спросить мать о самочувствии; потом дочь вздыхала: как славно побыть дома, не видя чужих лиц, — и уходила к себе, читала, или ждала гостей, или сама собиралась в гости, в театр, слушать музыку, или садилась за стол, штудировала медицинские книги, делала выписки, писала статью.

И работать, и отдыхать Иза могла только в тишине. Старая в общем-то не питала пристрастия к радио; но когда миновали первые шесть недель траура и с ними запрет на музыку, а она все была одна и без дела, она нехотя, чтобы убить время, стала включать приемник — и вскоре привыкла к нему: Вечерами старая испытывала какое-то горькое удовлетворение от того, что именно сейчас, когда идут самые интересные передачи, она не включает радио, отказывается даже от этого невинного удовольствия, чтобы не беспокоить Изу. Чтобы хотя бы в этом угодить ей.

Ей до смерти хотелось сделать что-нибудь для дочери — только возможность такая никак не представлялась.

В ее кулинарном искусстве, в ее кофе Иза не нуждалась, как не нуждалась и в том, чтобы мать помогала ей принимать гостей; хотя старая как-то прямо сказала, что охотно познакомилась бы с друзьями Изы. Дочь, поблагодарив, отказалась от ее услуг: гости к ней приходят обычно в такое время, когда старым людям пора быть в постели. Несколько раз — дочь была еще в институте, а Тереза, закончив с делами, уже ушла — старая боязливо подходила к столу Изы, открывала ее папки и даже уносила к себе какие-то книги, надеясь: вдруг ей удастся понять что-нибудь из того, чем занимается Иза, пусть немного, пусть лишь настолько, чтобы, если той понадобится вдруг какая-нибудь книга или журнал, тут же подать ей, чтобы дочери даже за этим не нужно было вставать с места. Но книги у Изы были сплошь по-французски или по-русски, и старая даже названий их не могла прочитать. Не много могла она разобрать, как ни напрягала глаза, и в записях Изы, где чуть не сплошь шли загадочные, непонятные для постороннего сокращения и значки. Она так и не поделилась с дочерью своими мечтами.

Старая уже опасалась делать для Изы даже самые мелкие, простые услуги: опорожнить пепельницу или прибрать комнату, когда Изе нужно было срочно куда-то уйти; однажды вместе с окурками и кофейной гущей она выбросила в мусор десертную ложечку, на следующий день ее принес привратник, и Тереза с такими комментариями положила ложечку перед ней, что старая с того дня побоялась бы выкинуть даже засохший букет. Она ужасно боялась Терезы.

Из окна ее комнаты видна была улица Йожефа.

Все чаще она проводила часы, придвинув к окну кресло, бывшее кресло Винце, и глядя вниз, на прохожих, на тупорылые автобусы, на огни светофора, на афиши, висящие поперек улицы на проволоке. Все это она рассматривала без особого интереса, думая в это время совсем о другом: например, о Гице, мастерице по епитрахилям, о том, как нынче упал спрос на ее работу, а ведь профессия у нее редкая, непросто собрать складки в плечевой части так, чтоб нигде ни морщинки не было лишней. Улица внизу, смотри не смотри, ничего не могла ей сказать. Иногда Тереза, жалея старую, говорила: погода нынче чудесная, чего у окна сидеть, погуляли бы; старая послушно одевалась и шла до угла улицы Радаи, где была маленькая площадь, усаживалась на скамейку и смотрела на детишек, играющих в песке; но то, что она ходит по улицам, сидит, смотрит по сторонам, казалось ей каким-то нереальным, ненастоящим; чем бы она ни занимала свой день, все было лишено смысла. Великодушие Терезы, заботившейся о ее здоровье, пропадало впустую: польза от свежего воздуха, который старая вдыхала, гуляя, не шла даже в сравнение с тем страхом, какой она испытывала перед перекрестками, где не было регулировщика, перед разноцветными мигающими глазами светофоров, перед трамваями, машинами, с грохотом проносящимися в двух шагах, пока она брела от дома до угла улицы Радаи.

Сама же площадь была довольно реальна — главным образом из-за голубей: каким-то непостижимым образом они напоминали ей Капитана; спустя некоторое время она стала брать с собой на площадь кулек с хлебными крошками; ей даже казалось, один из голубей, с воротничком и синими глазами, часто прилетавший и садившийся рядом, на спинку скамьи, как-то особенно привязался к ней, стал узнавать ее среди прочих.

На площади грелось на солнышке немало старух, были и старики, примерно в возрасте Винце: кожа у них на шее висела складками, и даже в эти, необычно жаркие, весенние дни они кутались в толстые шарфы. Старики читали газеты или просто сидели, зажмурив глаза, повернув лицо к солнцу, — о чем-то думали, как и она. Понемногу она привыкла к этой площади, полюбила ее. Сквера здесь еще не было — было лишь его обещание: вокруг трудились садовники, вскапывая газоны, в середине делали асфальтовую дорожку; это тоже было развлечение — смотреть на котел и на костер под клокочущим асфальтом, на пламя, то желтое, то карминно-красное.

Дома, в их городе, старики ходили посидеть на солнышке к памятнику Кошуту и все знали друг друга.

Ее никогда не тянуло к «пенсионной» компании: ведь там на скамейках теплыми летними утрами сиживали и многие из бывших знакомых, кто косо смотрел на Винце в те времена; она до сих пор не здоровалась с ними: ни с Беллой Тахи, ни с Тодоркой Ковачем — словом, ни с кем. Здесь, в Пеште, наверное, можно было бы подружиться с кем-нибудь, кто так же мучается одиночеством, как она: ведь никто из этих людей не знал и, значит, никогда не оскорблял Винце.

Несколько дней она присматривалась к лицам.

Старики, завсегдатаи площади, всегда почти приходили в одно и то же время, когда полуденное солнце пылало в полную силу, и садились по возможности на одно и то же место. Через некоторое время она знала их всех; видела, что среди них есть счастливцы, нянчащие внучат, есть друзья; они играют в карманные шахматы, едят соленые бублики, смеются. Был там старик, к которому каждый день, в обеденный перерыв, из слесарной мастерской напротив приходил кто-нибудь побеседовать, иногда ему показывали чертежи или инструменты, спрашивали совета. С мужчинами она не смела заводить разговор, хотя их было больше; она считала, это даже в ее возрасте неприлично. Так она сидела, надеясь, до самого обеда, ждала, чтобы кто-нибудь заговорил с ней. Тереза поглядывала на нее с удивлением: в последнее время старая частенько опаздывала на обед.

Долгое время ничего не происходило.

И вот однажды то, чего она так ждала, свершилось. Рядом с ней на скамью опустилась морщинистая старуха в боа из куницы, одетая, как молодая, в туфлях на высоких каблуках, с накрашенными губами и ногтями. Старая отодвинулась и загрустила: вон другие следят за собой. А она даже на это не способна. Ногти ее никогда в жизни не знали лака.

Она вдруг заметила, что соседка поглядывает на нее, видимо, собираясь заговорить. Радость залила ее горячей волной: наконец-то, кажется, кто-то обратил на нее внимание. «Говори, — твердила она про себя, словно молитву из одного-единственного слова, — ну говори же!» И вздрогнула от счастья, когда соседка спросила: не находит ли она, что весна в этом году, после стольких несносных дождей, порадовала их необычно теплой, приятной погодой?

За полчаса старая все рассказала про себя соседке, слова так и лились из нее. Та слушала, почти не перебивая, кивала, курила, становилась то веселой, то грустной, смотря по тому, о чем шла речь. Изложив постороннему человеку свою жизнь, старая ощутила невероятное облегчение; собеседница же смотрела на нее с такой нескрываемой завистью, с таким благоговением слушала о том, что ей совсем, совсем нечего делать, — что старая даже немного растерялась: собственно говоря, чего она жалуется, у нее же все прекрасно, ну, она не все могла предвидеть заранее, ей как-то не пришла в голову простая вещь, что у Изы не будет времени для нее, да и в помощи материнской она не нуждается; но ведь все, что делается или не делается в их доме, — это результат нежной заботы о ней ее дочери.

Старуху в боа звали Хильдой, Хильдой Вираг; выяснилось, что живут они недалеко друг от друга, всего через три дома.

Хильда Вираг сказала, что живет в одной комнате с несколькими молодыми родственницами. Что ж, тогда можно встречаться у нее, она с удовольствием увидит ее у себя, хоть сегодня же, в четыре часа, если у Хильды на это время нет других планов. У той не было других планов. По дороге домой старая решила было испечь что-нибудь, но передумала: не стоит рисковать, Тереза заметит, что она пользовалась духовкой. В конце концов она купила немного печенья. Дома она пообедала с аппетитом, потом навела порядок в своей комнате. Сегодня комната показалась ей исключительно уютной и удобной. Мебель красивая, без единого изъяна; до чего умно сделала Иза, отобрав из их мебели только ту, что лучше сохранилась; вон как тут хорошо, посмотреть приятно.

Хильда Вираг пришла точно в четыре; кофе, сваренный хозяйкой, вызвал у нее восторг. О родственницах своих она не стала рассказывать; как ни любопытно было старой узнать, кто они и что, она посчитала расспросы бестактными: пускай гостья сама говорит, о чем хочется. Хильда знала много забавного про старый Пешт, она хорошо помнила год их свадебного путешествия, тысяча девятьсот одиннадцатый, и перечислила много названий кабаре и всяких увеселительных заведений; в одном из них были и они с Винце; правда, в антракте, сконфуженные, красные, они сбежали домой. Хильда Вираг знала много старых песен, голос у нее был приятный, хотя и дрожал немного. Она рано осталась сиротой — рассказала все же она о себе — и жила без всякой поддержки. Молодые ее родственницы думают только о себе, о ней не заботятся, более того, хотят, чтобы она была у них вместо прислуги. Она еще никогда не выигрывала в лотерею — а так мечтает об этом!

Хозяйка уже открыла было рот, чтобы предложить ей денег, но вовремя спохватилась. Хильда Вираг, перечисляя своих старых знакомых, упоминала столько громких имен, что старая побоялась оскорбить гостью милостыней. Если родственницы у нее настолько черствые, не заботятся о ней, то уж она найдет способ порадовать Хильду Вираг, помочь ей. Что за милая женщина, как с ней приятно и весело проводить время! Старая показала ей фотографии Винце, детские снимки Изы. Гостье все очень-очень нравилось, она с восхищением щупала радиаторы отопления: хоть раз в жизни пожить бы в такой квартире, говорила она, где не нужно мучиться с дровами, с печкой; как здесь чудесно, тепло. Хозяйка с тихой гордостью огляделась вокруг, теперь она и сама видела, что у нее замечательный дом; слепота, видно, на нее напала — может, из-за всех этих несчастий, — что она не могла как следует оценить свою новую жизнь. «Тереза!» — вздыхала Хильда Вираг. Если бы у нее была такая Тереза! Но увы, у себя дома она сама вместо Терезы. Ужасно!

Иза своим ушам не поверила, когда, войдя в квартиру, услышала громкий разговор и смех. Голос матери звучал оживленно, молодо, и еще из комнаты доносился какой-то на редкость неприятный, старушечий голос, напевающий что-то. Повесив пальто, она вошла к матери.

— А это моя дочь, — засияла старая. — Моя дочурка, врач. Она с работы сейчас, устала, бедненькая. Садись, садись, Изонька.

Иза стояла в дверях и смотрела на Хильду Вираг. Гостья пролепетала что-то и поднялась. Матери стало почему-то не по себе. С каких пор пожилая дама должна вставать, когда в комнату входит молодая? Потому что Иза — хозяйка квартиры? Нет, тут что-то другое. Иза не села и вообще держалась очень неприветливо: холодно поздоровалась и сразу повернулась и вышла. Задушевная беседа оборвалась. Хильда Вираг пробормотала что-то вроде того, мол, какая энергичная у вас дочка, а старая в себя не могла прийти от стыда, потому что энергия была тут ни при чем: Иза вела себя просто невежливо. Гостья откланялась, она была уже совсем не такой оживленной, как вначале, и не пригласила хозяйку к себе, хотя та просто изнывала от нетерпения: приглашения она ждала с самого обеда. Молодые родственницы не помешали бы ей, молодежь она любила, к тому же, если идти в гости в Хильде Вираг, не надо переходить на другую сторону улицы. Какое это было бы удобное знакомство!

Она вымыла чашки из-под кофе. Иза наверняка заметила, что мать не выбросила-таки спирт и варила кофе на спиртовке, но это же ее комната, здесь, она полагала, пускай пахнет, если ей не мешает. С кофеваркой Изы она все равно не умеет обращаться. Дочь оставалась у себя до самого ужина — и лишь тогда вошла к матери.

— Где ты подобрала это отребье?

Она сначала даже не поняла, что за слово произнесла дочь, и думала, та говорит о каком-то тряпье. Иза называла тряпьем материны штопаные кофты, халаты с заплатами из другой ткани. Изе пришлось повторить вопрос, употребив уже другое, более выразительное слово; тогда лишь старая поняла, что имеет в виду Иза, и сразу так испугалась и смутилась, что глаза ее тут же наполнились слезами.

— Просто великолепно: я прихожу домой, а ты распиваешь кофе с какой-то старой проституткой. Ты из ума выжила, мать, что вытворяешь такое? Это же Пешт, огромный город, здесь два миллиона людей живет; ты что думаешь, ты дома, в провинции? Где ты ее нашла? На площади Радаи? Откуда ты знаешь, кто там садится рядом с тобой? Она сама начала разговор — ну еще бы, могу себе представить. Так ты и убийцу домой приведешь, который горло тебе перережет, или какого-нибудь бродягу, если он скажет, что учится в духовной семинарии. Не знакомься на улице, мать, и избави тебя бог приводить кого-нибудь домой. Сегодня вечером у меня случайно ничего не было, я просто устала и хотела отдохнуть, но ведь я могла бы прийти с гостями или с какой-нибудь работой. А здесь сидит эта баба и распевает, какой был Боб красавец и смельчак. Уму непостижимо!

Крошки, собранные для знакомого голубя с воротничком, старая вытряхнула в окно — и потом с замиранием сердца стояла на лестничной площадке, прислушиваясь, не поднимается ли к ним полицейский, наказать ее за нарушение порядка; вынести кулек с крошками на кухню она не решилась, боясь, что Иза опять ее будет ругать и допытываться, что это еще за новая мания — собирать со скатерти крошки и держать в кульке. На площади она больше не появлялась, лишь бродила по улицам в окрестностях дома, разглядывала витрины, пытаясь придумать, что бы ей такое хотелось себе купить, — но ничего не придумала. Хильду Вираг она видела еще раз: та вышла из подъезда того самого дома, который называла. Она шла куда-то с сумкой в руке, снова сверх всякой меры накрашенная, с темными кругами под печальными глазами. Старая спряталась от нее в подворотню, чтобы не нужно было здороваться, так ей было стыдно.

После этого неудачного знакомства она стала бояться чужих.

Если Терезы не было дома, она никому не открывала дверь, даже почтальону. Заказные письма Изе приносил вечером привратник, каждый раз не забывая заметить: мамаша ведь целый день дома, зачем заставлять других заниматься еще и почтой. В конце концов старой влетело от дочери, и с тех пор, услышав звонок, она выглядывала в окошечко на двери и кричала, что дочери нет дома, а если посетитель чего-то хотел, говорила, что она никому не может открыть, квартира заперта, ключ унесли, не нужны им ни щетки, ни стиральные порошки, ни тряпичные коврики, она вдова, пенсия у нее маленькая, и ту она дома не держит. Но и после, когда звонивший наконец уходил, она никак не могла успокоиться: однажды, когда Иза уехала куда-то на воскресенье, она всю ночь дрожала от страха, лежа не раздеваясь в постели и думая, что ей делать, если кто-нибудь станет ломиться в дверь.

Дни шли за днями, неощутимые, неправдоподобные, словно призраки.

По утрам, дождавшись, пока Иза выйдет из ванной, она шла умываться, торопясь, чтобы ее не застала в ванной Тереза. Потом приходилось набраться терпения, пережидая в кресле у окна или на улице, пока Тереза кончит с делами и уйдет; потом оставалось ждать Изу, которая приходила домой в самое неопределенное время, сидеть у окна, смотреть вниз, на трамвайную остановку, пытаясь унять в сердце глухую тревогу, которая никогда не мучила ее прежде: где дочь, вдруг ее сбило машиной, кто мог представить себе, что в Пеште такое количество машин. Когда Иза наконец приходила, нужно было дождаться, когда та отдохнет немного, чтобы, не мешая ей, пойти на кухню поужинать; вечером можно было надеяться, что Иза сегодня поест, может быть, немножко лучше, чем обычно; прежде она и не подозревала, как мало ест дочь: уставшей, ей вообще ничего не надо, выпьет воды с лимоном, съест кусочек сыра, яблоко, вот и все. После ужина старая ждала, придет ли нынче тот мужчина, Домокош, а потом прислушивалась к звукам, доносящимся из комнаты Изы. Что они делают там вдвоем: может быть, совсем и не то, о чем она думает? Однажды она вспомнила, как назвала дочь Хильду Вираг, и тихо заплакала: ведь если Иза с Домокошем живет, то дочь, собственно говоря, тоже нельзя считать порядочной.

Паузы в ожидании заполнены были думами.

Она и не подозревала прежде, что воспоминания могут становиться особым, требующим немалых усилий, активным занятием.

Мало-помалу старая пересказала себе всю свою жизнь. Прежде у нее никогда на это не было времени. Пережитые заново, передуманные события становились как-то ярче, объемнее; вспоминая, как появился у них Капитан, как привыкал он к дому, как они приучали его к чистоте, она почти верила, что Капитан тут, рядом, только спрятался под кровать, куда он всегда удирал, услышав шаги Изы; Капитан боялся Изы. Вспомнила старая и тетю Эмму, снова испытывая обиду за все, что вытерпела от тетки; странное дело, несправедливости и уколы нисколько не поблекли, не ослабли со временем. Тереза лишь головой качала, глядя, как старая часами в полной неподвижности сидит в своем кресле с непонятной улыбкой или с горестным выражением на лице; и что у нее в голове? А старая видела перед собой умирающего Эндруша, перед глазами ее проходили, один за другим, дни ее жизни с Винце; казалось, годы, десятилетия ничуть не ослабили памяти, она помнила все. И не только все, что было с семьей, но и все, что происходило в их городе; над бесконечным гремучим круговоротом Кольца она вспоминала о том, что в тысяча девятьсот третьем году в парке был открыт павильон, где каждое воскресенье играл духовой оркестр. Тереза остолбенела, когда из комнаты донеслось какое-то блеяние. Ей эта песня была незнакома, у старой же не было голоса; откуда было Терезе догадаться, что та пытается спеть: «Alle miteinander, alle miteinander, grusst euch Gott»[6]. Старая во всех подробностях восстановила в памяти платье королевы, букетик фиалок, который нервно нюхала Зита[7] и который наверняка был обрызган какой-нибудь дезинфицирующей жидкостью: королевская чета посетила их город в тот год, когда там прошла ужасная эпидемия испанки; помнится, тогда умерли Дорика Кубек и Аурель Инарч. Она стояла с дамами где-то в последних рядах, пошла она туда исключительно ради того, чтобы досадить тете Эмме, — а ведь Винце так просил ее не ходить. Тогда они в первый и последний раз всерьез поссорились с Винце, который в тот день даже не вышел из дома, а в суде сказал, что болен, у него легкая испанка. Он сидел дома и читал Диккенса, она даже помнит название книги: «Домби и сын»; Винце сказал, что на короля ему наплевать, лучше он почитает.

Она и самое себя порой пересказывала — и с наивной гордостью думала о том, что всегда выполняла свой долг. Она видела себя у корыта с бельем, видела у могилы Эндруша, первого ноября, когда на кладбище зажигали свечи по усопшим, видела у печки, пекущей калачи, юной девушкой в компании молодых людей, у постели больного Винце, на комитатском балу, видела с первой мертвой мышью, которую она, молодая хозяйка в собственном доме, с таким достоинством вытряхнула из мышеловки — словно символ того, что у нее теперь есть собственная кладовка, в кладовке — собственная мука, а к муке, естественно, прилагаются мыши.

Чаще всего пересказывала она себе Изу; чаще даже, чем Винце.

Изу, которая, еще и на свет не явившись, доставляла ей столько беспокойства: все девять месяцев она чувствовала себя ужасно. Изу-ребенка, большеглазую, серьезную девочку, которую наказывали по недоразумению, которая кидалась на соседа, защищая отца, и, словно маленький мудрец, всегда говорила умные вещи, читала им настоящие нотации. Изу-гимназистку, которую никогда не требовалось заставлять заниматься и помогать по дому; Изу, закончившую школу, и ее пылающие гневом глаза, когда она узнала, что ей отказано в поступлении в университет. Тогда уже два года шла война. Да простит ей господь, в тот вечер она с осуждением смотрела на Винце: ведь из-за него произошла эта история, из-за него не хотели принимать дочь, пока Деккер не поднял скандал.

Иза была хорошим ребенком, повторяла старая про себя. Хорошим ребенком: преданным, умным, прилежным. Она знала о мире что-то такое, что оставалось непостижимым даже ей, ее матери. В детстве Иза часто болела, ей пришлось немало ночей провести у ее постели; в первом классе, по какому-то странному капризу своей натуры, она с трудом научилась читать — сколько вечеров они провели тогда с ней за азбукой; когда же Иза пошла в гимназию, она, мать, сидела ночами, перешивая на нее свои старые платья, чтобы дочь, при их бедности, была все же прилично одета. Однажды — Иза уже была в университете — ей прищемило дверью трамвая пальцы правой руки, и они с Винце несколько недель переписывали для нее взятые у кого-то лекции по анатомии; какие же ужасные были эти лекции, она до сих пор с отвращением вспоминает их. Она пересказывала себе ту Изу, которая заботилась о них, даже выйдя замуж, Изу, неуклюже, неумело счастливую, лучащуюся радостью из-под нахмуренных бровей — и Изу молчаливую, уезжающую в Пешт; Изу, хлопочущую о пенсии для Винце, посылавшую им деньги, в которых они не нуждались. Пересказывала Изу, которая приезжала к ним каждое четвертое воскресенье и помогала в трудных моментах, в том числе и в самый последний, самый трудный момент, когда умирал Винце.

Она каждый день пересказывала себе Изу, которая не оставила ее одну в старом доме, все устроила за нее, освободив мать от всякой работы, заботится о ней, обеспечивает буквально всем. И долго, в бессильном отчаянии, стыдясь своих слез, плакала.

IV

В последнее время Иза часто оставалась в институте после рабочего дня.

Собственно говоря, никого это не удивляло. Иза любила свое дело и работала с большей энергией и подъемом, чем любой из ее коллег. Жалобы больных она выслушивала с самым искренним интересом; беседуя с пациентом, делала для себя заметки, стараясь не только определить источник болей, состояние пораженного недугом сустава, но и увидеть человека. Иза твердо верила: болезнь, где б она ни гнездилась, есть болезнь всего организма и, чтобы одолеть ее, нужно исцелить тело в целом, не забывая и нервную систему. Каждый больной представлял для нее неповторимую, увлекательную, хотя и нелегкую проблему; после беседы с ней никто не испытывал тоскливого ощущения, что он попал на некий конвейер и через две минуты, влекомый безличной и равнодушной силой, с назначением в руке окажется в процедурном кабинете или в очереди на уколы, в вытяжной ванне или под какой-нибудь электромашиной. Попав к Изе, больные скоро понимали: этот врач будет заботиться о них не меньше, чем заботился бы о каком-нибудь частном пациенте, не скупящемся на гонорары. Директор института говорил об Изе, что она отличный диагност, разве что чересчур любит копаться; действительно, она брала меньше больных, чем другие врачи их отделения, но показатель выздоровления у нее был выше. Больные чувствовали себя с ней раскованно; иные поверяли ей даже личные свои неурядицы, и Иза никого не обрывала, не отсылала, не выслушав. Барди, самый молодой в отделении врач, на какой-то карнавальный вечер сочинил ехидный гимн Изе; а однажды он изобразил ее с десятью парами ушей и с бесчисленными руками, похожей на Будду в белом халате. Барди, собственно говоря, тайно был влюблен в Изу и, стесняясь этого, порою говорил о ней ужасные вещи.

Иза чаще других врачей получала премии — и относилась к этому как к чему-то само собой разумеющемуся: в университете ей тоже постоянно давали повышенную стипендию, давали неохотно, скрепя сердце, — не давать просто было нельзя. Она была прирожденной отличницей, точной, надежной, словно машина. У нее не случалось неудачных, впустую потраченных дней, проведенных в безделье вечеров; к каждому экзамену она готовилась по собственному, четкому, до мелочей продуманному плану; ей свойственна была бескомпромиссная и строгая любовь к порядку. Мать немало смеялась, когда Иза, придя домой из университета, полумертвая от усталости, вместо того чтобы поесть и лечь, принималась наводить в доме порядок. «Не хватит ли на сегодня?» — спрашивала мать улыбаясь. «Не могу я ложиться, — жаловалась Иза, — когда вижу, что ты плохо закрыла кран и как попало бросила туфли в ванной». Если она обещала что-то, то слово ее и в детстве было твердым, как слово взрослого человека. Про Винце этого нельзя было сказать.

Винце мог тысячу раз что-то пообещать, а потом забывал о своем обещании или у него не было денег, чтобы выполнить его. В таких случаях мать часто находила Изу в кладовой: уткнувшись в полки, она горько всхлипывала в одиночестве, и у матери появлялось беспокойное ощущение, что девочка плачет совсем не из-за подарка, а потому, что обманулась в своей вере в человека. Барди просто в отчаяние приходил, когда, давным-давно позабыв о каком-то задании, полученном полгода назад, замечал вдруг на столе у директора статистические выкладки, идеальные графики Изы и снова слышал, что доктор Сёч первой выполнила поручение.

Она никогда не опаздывала на работу; но оставаться по вечерам до сих пор было совсем ей не свойственно. Если, кончив день, Иза была не особенно измотана, она уходила из института с коллегами, шла куда-нибудь, если ее приглашали, выпить кофе или пиво, а то звала кого-нибудь погулять — чаще всего какую-нибудь разведенную или незамужнюю женщину: общество счастливых матерей и влюбленных в своих мужей жен Иза не любила, память об Антале все еще ныла в ее душе не до конца затянувшейся раной.

В последнее же время, перебирая бумаги, приводя в порядок записи, готовя себе кофе, перелистывая газеты или просто задумчиво водя карандашом по бумаге, она — на свой манер — делала то же, что и ее мать: размышляла над собственной жизнью. На это она редко отводила себе время.

Она ломала голову, что же ей делать с матерью.

Иза любила своих родителей; любила не только дочерней любовью, но и как соратников, единомышленников; она рано поняла, чем и почему их жизнь не похожа на жизнь многих и многих других людей, и была твердо убеждена, — больше, чем мать! — что быть дочерью Винце — не стыд, а большая честь, а быть женой его — редкое счастье. Материальные трудности ее не пугали; подчас ей даже забавно было, что она, ребенок еще, способна всерьез помочь матери распутать какую-то, казалось бы, неразрешимую проблему. Иза понимала, взгляды ее, отношение к жизни сложились под влиянием отца, который никогда не разбирался в политике, но в любой ситуации поступал так, как подсказывала ему простая порядочность; однако в том, что она сумела окончить университет, стать дипломированным врачом, Иза обязана была практическому уму матери, той неистощимой энергии, с какой мать обманывала нужду. Едва почувствовав себя взрослой, Иза без просьб и напоминаний, естественно, без раздумий, принялась возвращать свой дочерний долг.

Барди, наверное, не пропустил ни одного дня получки, чтоб не поплакаться, как мало остается ему от зарплаты, которую он вынужден делить со «старушенцией», живущей где-то в Салке; Иза ни разу не обмолвилась сослуживцам, что у нее есть родные; платя за бездетность или подписываясь на заем, ни разу не сослалась на то, что должна помогать старикам родителям. Эту сторону жизни Изы знали только в ее родном городе, знали наивные, не слишком далекие люди, делившие с Винце и его женой будни и редкие праздники. Когда она попросила отпуск, сообщив, что у нее умирает отец и после похорон она хочет перевезти к себе мать, Барди, которому поручили ее замещать, чувствовал себя очень неловко и даже не подошел к ней выразить соболезнование — да и что можно сказать в такой ситуации? Уж он-то ни за какие коврижки не взял бы к себе старушенцию — лучше отдавать три четверти зарплаты и снимать где-нибудь койку.

Телефонный звонок Антала был как гром с ясного неба — потому что в голосе его, как обычно, не было ни капли пафоса.

Их отношения вообще были лишены пафоса с первой минуты знакомства, даже в самый пылкий период их любви. Просто они однажды шли через парк, разговаривая о каком-то фильме, потом Антал, как бы между прочим, спросил, не выйдет ли она за него замуж, а Иза ответила: да, конечно. На аллее, где они шли, стоял умопомрачительно бездарный памятник местному поэту: бронзовая голова на витом столбике, глаза, устремленные вдаль, были столь поэтичны, что становилось не по себе; у этого памятника они остановились, оборвав разговор на полуслове, и Антал поцеловал ее. Поцеловал буквально средь бела дня — время только-только перевалило за полдень, — и они тут же отпрянули друг от друга: по дорожке шел Деккер, он всегда ходил пешком через парк до своей виллы. «Приветствую и благословляю», — бросил Деккер, когда Антал попытался было что-то сказать, — и прошел мимо. Он уже знал то, чего еще не знала Иза: что с должностью для нее дело улажено.

По телефону Антал сказал лишь: отцу остались считанные часы, хорошо, если бы ты приехала. Сверху, из самолета, облака казались стального цвета, лишь кое-где они были неправдоподобно белы и курчавы, словно заблудившееся, бестолково бредущее стадо овец. Иза вылетела потому лишь, что тревожилась за мать; к отцу она сразу решила не ходить. Не хотелось новой душевной травмы, достаточно было той, что она однажды уже испытала в жизни; к тому же сейчас особенно нужны были ее силы, присутствие духа. С Винце она попрощалась мысленно в тот самый день, когда Деккер разложил перед ней результаты анализов, а она, глядя на них, размышляла, как это так: у такого большого ученого крохотный, детский какой-то стол, со множеством ластиков и цветных карандашей, будто в свободные минуты он занимается тем, что рисует в блокноте домики, снежных баб и гусаров, — склонившееся над ручками, яркими разноцветными тетрадками лицо ее залито было слезами.

Насчет того, что мать она должна взять к себе, Иза не колебалась ни минуты.

Когда перед ней положили план ее будущей квартиры, Винце выглядел еще довольно здоровым, разве что слишком уж рано и быстро состарившимся. Она тогда взяла карандаш и по-иному начертила перегородки, сделав поменьше свои две комнаты, чтобы выкроить место для третьей. Рано или поздно кто-то из стариков умрет, думала она, а тот, кто останется, не сможет жить один. Наверняка не сможет.

«Надо же — чтобы так подгонять свою сексуальную жизнь к концу месяца!» — думал Барди, наблюдая, как каждую четвертую субботу Иза приходит в институт с чемоданом и, закончив прием, вызывает такси и направляется на вокзал. Позже, когда оказалось, что она просто навещает родителей, он устыдился своих мыслей. Иза, как и ее отец, была по природе внимательна к людям, она никогда не забывала поздравить коллег с днем ангела, с повышением, и не так уж трудно было представить, как в конце каждого месяца, нагруженная подарками, она появляется где-то в провинции, щебечет, хохочет, будто девчонка, и потихоньку сует в карманы домашних курток, халатов наивные, милые сюрпризы.

Личная жизнь у Изы была совсем не такой, как представлял себе Барди или любой из ее коллег.

Память об Антале не заживала долго; Изе чуждо было тщеславие, ей не пришлось утешать уязвленное самолюбие с помощью другого мужчины — или мужчин, — любовь и внимание которых позволили бы ей поверить, что Антал совершил роковую ошибку, оставив ее. Первое время, переселившись в Пешт, Иза полностью поглощена была тем, чтобы освоиться в институте; отношения ее с коллегами были теплыми, дружелюбными, но сердечностью не отличались; время от времени Иза проводила с ними вечера — но все врачи ее возраста давно обзавелись семьями, неженатые же были много моложе. Компания, в которой она иногда отмечала праздники, была ей приятна, но не более того; в общем-то она спокойно могла обойтись без нее.

Среди ее пациентов попадались люди, которыми ей советовали особо заняться: это были крупные специалисты, передовики труда, известные всей стране знаменитости. В институте, где работала Иза, у врачей почти не было частной практики: для лечения болезней их профиля в любом сколько-нибудь серьезном случае нечего было и делать без специального больничного оборудования. Иза осматривала своих именитых пациентов, ставила диагноз, назначала лечение — и забывала о них. Ей даже в голову не приходило, что в этих людях можно видеть мужчин, а не просто больных. Тем более что мужчины эти во время осмотра испуганно охали и втягивали голову в плечи; артисты, стыдливо потупившись, сообщали свой возраст и странным, по-бабьи тонким голосом жаловались на судьбу, узнав, что им придется ходить на лечебный массаж или, не дай бог, на вытяжение. Трудно было представить, что кто-то из них может потом позвонить ей и предложить, скажем, встретиться вечером.

Но однажды это все же случилось. Когда пациентом к Изе попал Домокош.

О Домокоше ей сообщили из Союза писателей; он пришел в институт с каким-то расстройством в локтевом суставе, Иза добросовестно осмотрела его, как осматривала всех больных — обращая внимание и на глаза, и на волосы: когда человек болен, все в нем говорит об этом. Занимаясь им, она обнаружила вдруг, что он смотрит на нее не как на врача, а как на женщину; похоже было, он почему-то решил, что она изучает его с особым интересом, и захотел ответить ей тем же. Она не смутилась, а рассердилась. И посоветовала Домокошу не глазеть на нее, а делать, что велят; вопреки своему обычаю, она разговаривала с ним грубо и, назначив электропроцедуры, отослала его. Отделение электротерапии, оборудованное по последнему слову медицинской науки, находилось в боковом крыле института, так что Домокош ходил лечиться в то же здание, где работала Иза, только с другой стороны, и после каждой процедуры заглядывал к ней — как он говорил «для контроля». Иза теперь уже не смотрела ему в глаза, держалась с ним холоднее и официальнее, чем с остальными больными. Домокоша — она не могла этого не заметить — такое отношение забавляло; после каждого процедурного дня он посылал ей цветы, с которыми Иза не знала, что делать, пока не придумала отдавать их жене привратника. Она не делала ему выговоры за цветы, но и не благодарила — принимала молча, надеясь, что скоро это ему надоест; но когда Домокош явился в пятый раз продемонстрировать ей свой локоть, сгибавшийся уже без боли, она, отослав сестру за новыми карточками, спросила, что он имеет в виду, тратясь на букеты, — впрочем, что бы он ни имел в виду, пусть будет любезен прекратить это.

Ничего он в виду не имеет, ответил Домокош. Маленький знак внимания, и только. А вообще говоря, это не такой уж удивительный, из ряда вон выходящий случай, если мужчина посылает цветы молодой красивой женщине, которой он к тому же многим обязан; пожалуй, ей стоит самой показаться специалисту, так как с психикой у нее явно не все в порядке. После этих слов Иза открыла перед ним дверь и вызвала следующего больного. Вечером того дня Домокош впервые позвонил ей домой.

Отношения их развивались быстро, хотя Иза была пассивна и с некоторой подозрительностью уступала натиску Домокоша, в котором было немало шутовства, но в то же время и что-то трогательное. Когда Винце уже находился в клинике и она, впервые за долгое время, встретилась у постели больного отца с Анталом, она даже покраснела, испытывая какую-то неловкость, словно совершила что-то постыдное, словно все еще должна была сохранять Анталу верность. Домокош любил веселье, расположен был к шутке, к розыгрышу, всегда находил свободное время, если Изе хотелось развлечься, и терпеливо сносил приливы дурного настроения, порой овладевавшие ею, помогал ей прогнать усталость; но никогда за всю историю их отношений, отнюдь не прохладных, Иза не ощущала себя женщиной так интенсивно, так остро, как прежде, пока была женой Антала. Причина тут крылась отчасти в профессии Домокоша; но главным образом, конечно же, в Антале. Иза и теперь, по прошествии стольких лет, всех сравнивала с Анталом; Антал самозабвенно отдавался любви, становясь неистовым и в то же время покорным; Домокош же, она чувствовала, наблюдает за собой и за ней и куда-то откладывает свои наблюдения, чтобы когда-нибудь использовать их в очередной своей книге. Это неприятно было сознавать; в остальном же с Домокошем было легко и просто, веселая его беспечность чем-то напоминала улыбчивую доброту Винце.

Иза и сегодня задержалась на работе; она разложила перед собой медицинские журналы, но не читала, а курила в задумчивости и крутила диск телефона. Она пробовала дозвониться Домокошу, его не было дома, но Иза, собственно говоря, не жалела об этом: набирая номер и ожидая, поднимет ли кто-нибудь трубку, она лишь тянула время, избегая вопросительных взглядов: ясно, мол, почему она осталась — хочет поговорить с кем-то, у нее дела. Когда все попрощались и за последним из них захлопнулась дверь, она оставила телефон в покое. Откинувшись на спинку стула, она смотрела в окно, на плотные, мрачные тучи, надвигающиеся на город. «Будет гроза, — думала Иза, — первая настоящая гроза в этом году».

Ее очень мучило то, что присутствие старой так раздражает ее и угнетает.

Иза любила мать ничуть не меньше, чем отца; разве что немного иначе. Уже семь лет, как она не жила дома, не жила даже гостем; приезжая к родителям, она останавливалась в клинике или в гостинице; по существу, лишь теперь, в Пеште, она увидела: мать ее стала старухой. Как-то совсем неожиданно для себя Иза осознала, что до сих пор берегла в душе прежний, уже не существующий образ матери, который запомнился с детства, образ веселой и смелой, бесконечно тактичной, чуть-чуть экспансивной и суетливой, но милой, приветливой женщины, забавная беспорядочность которой с лихвой восполнялась в глазах окружающих обаянием, жизнерадостностью и той не поддающейся определению способностью, с какой человек любое жилье быстро делает домом. Пока Иза жила вдали от родителей, ей виделось лишь нечто трогательно-комичное в том, что мать едва представляет, что происходит в стране; если Винце был более или менее в курсе событий, сотрясающих Венгрию и весь мир, то старая лишь благодаря его вечерним обзорам получала какую-то информацию о современной жизни — когда не чувствовала себя слишком усталой, чтобы следить за его словами.

Издали можно было с улыбкой думать о феодальных замашках матери, о той наивности, с которой она обращалась на «ты» ко всем, кто моложе или, по ее представлениям, относится к рангу прислуги, будь то дровокол, прачка. или домработница, — так она научилась когда-то у тети Эммы. Издали, но не вблизи. Иза давно уже жила в Пеште, сама по себе, ни от кого не завися; настоящий семейный очаг был в ее жизни лишь в доме с драконьей пастью на водосточном желобе, когда по вечерам она летела домой вместе с Анталом, голодная, веселая, усаживалась за накрытый к ужину стол, ела что-то, не особенно разбираясь, что ест, грела руки на белых изразцах печи, сквозь фигурную дверцу которой светился разожженный матерью огонь — у той была удивительно легкая рука: стоило ей коснуться растопки, и огонь уже пылал. О таком вот доме, о веселой гармонии былых лет мечтала она и сейчас — но уже через несколько недель после приезда матери поняла, что напрасно на это надеялась.

Не было никакого смысла приукрашивать истину: старая раздражала ее.

В первые несколько дней ее буквально ошеломила та невероятная жажда действия, которая жила в этом старом теле, та неслабеющая активность, с которой мать претендовала на место в жизни дочери. Эта вечная суета, открывание и закрывание дверей, это непривычное состояние, когда в доме, который прежде служил Изе убежищем в часы усталости, своей тишиной, постоянством обеспечивал покой и отдых, когда в доме этом постоянно что-то происходило, — все это безмерно, угнетало Изу, вынуждая ее проводить дома лишь минимум времени. До сих пор все, что связано было с бытом, виртуозно решала Тереза; теперь и Тереза перестала быть столпом надежности, вокруг нее тоже копилась и зрела какая-то неясная опасность; где бы ни находилась Иза, она с таким беспокойством думала о доме, будто оставила там взбалмошного ребенка-неслуха, который, того и гляди, отыщет спрятанные спички и подожжет занавески на окнах. Желудок ее давно отвык от материной стряпни, все, что готовила старая, казалось дочери тяжелым и жирным; главное же, с течением лет Иза слишком привыкла к безрадостной, горькой свободе одиноких людей, к тому, что ей ни перед кем не нужно отчитываться, куда она идет и когда вернется. Собственно говоря, она сама не могла понять, почему ее так раздражает, если приходится сообщать, куда она собирается: у нее не было ни постыдных дел, ни тайных свиданий, которые лучше было бы скрыть от матери; и, не считая потребности в тишине и устоявшихся холостяцких привычек, ей нечем было объяснить, почему ей так в тягость, что кто-то ждет ее дома, почему на нее накатывает тоска, когда на звук открываемой ею двери кто-то выбегает в переднюю и, не успела она снять перчатки, засыпает ее вопросами: где была, что делала, с кем встречалась?

Иза не очень способна была радовать мать ежедневными новостями; возвращалась домой она выжатой, как лимон, и мечтала только об отдыхе. Она сама поразилась, когда обнаружила, до чего же ей не хочется разговаривать, когда она оказывается дома, и как трудно сдержать раздражение, когда, почувствовав, что она готовится уходить, старая выскакивает в переднюю и уговаривает ее надеть или плащ, или теплую кофту под костюм, потому что на улице холодно, сыро и она непременно промокнет и застудится, — у бедной даже лицо увядало от разочарования, когда ей так и не удавалось уговорить дочь взять с собой хотя бы зонтик.

Глядя в сгущающуюся мглу за окном, Иза ломала голову, чем занять, какую пищу дать этой неуемной, обременительной, непонятным образом оставшейся по-юношески нерастраченной энергии, которая до недавнего времени вся уходила на Винце, настолько естественно и без остатка, что сам он этого даже не замечал. Познакомить ее с немногими своими друзьями — нет, об этом и речи быть не могло: политическая наивность матери, ее провинциальная откровенность лишь отпугнули бы их. Дела она ей дать не может, даже если бы и не знала, как нужно щадить это дряхлое тело: своей суетливой опекой старая нарушила бы сложившийся ритм ее жизни. «До чего слепая и требовательная любовь! — едва не стонала Иза. — До чего безжалостная! Неужели все, кто любит, любят вот так же, претендуя на каждый день, каждый миг твоей жизни?»

Перед ней вновь возник образ Антала; в необратимом потоке времени она лишь мысленным взглядом могла вызвать его из туманного далека. Она так и не научилась думать о нем равнодушно, как хотела бы, бесстрастно пожимая плечами или махнув рукой: дескать, что ж, было в ее жизни и это, было, да прошло. Вспоминая о нем, Иза каждый раз ощущала горечь и стыд. Лучшей жены, чем она, казалось бы, не было и быть не может, — почему же он от нее ушел? Если б они были вместе, она бы сейчас не стеснялась просить у него совета, что ей делать с матерью; но того Антала, которому она могла бы доверить даже свои неудачи, больше нет; тем более с того вечера, когда он предложил старой остаться в ее прежнем доме и самому переселиться к ней. Он словно предчувствовал что-то!

Домокошу не расскажешь о том, как задыхается она в собственной квартире, бьется, как пчела в банке с медом, а руки матери тянут ее все глубже в вязкую массу, заклеивают ей рот густой, приторной сладостью. Домокошу нельзя о таком говорить: он это сразу опишет. Для него мир — только возможные темы. Иза вдруг сама поразилась, с какой антипатией думает она о профессии Домокоша.

В коридоре со звоном захлопнулась открытая створка окна. На улице поднимался ветер. Снова ничего она не придумала — только лишний раз пришла к выводу, что жить дальше так, как они живут, почти невозможно, это полная противоположность тому, чего она хотела, о чем мечтала. Дома, рядом с Винце, мать — пока Иза была еще девочкой, да и позже, когда стала женой Антала — казалась доброй феей, веселой и ненавязчивой, ее забота была приятна, создавала атмосферу надежности и уюта. «Видно, я постарела, — думала Иза ужасаясь. — Пока я жила там, я была молода и во многом нуждалась в ней, даже выйдя замуж; мать готовила, убирала, чинила Анталу белье. А теперь ей непонятно, что я совсем уже взрослая и больше не нуждаюсь в матери, — а она состарилась, ослабела, ей нужна опора, нужен совет. Если я и в самом деле хочу, чтоб она была счастлива рядом со мной, я снова должна стать для нее ребенком — тогда бы она смогла насытить свою потребность в заботе и, наработавшись за день, блаженно расслабиться к вечеру. Я сама притащила ее сюда, сама позвала жить со мной, я хочу, чтобы она жила долго и радовалась жизни. Но тогда я должна жить по ее понятиям. А мне не нужны ни бьющие через край чувства, ни чья-либо помощь — я хочу только тишины, я устала. Вынесет ли она это? Вынесу ли это я? Что же будет?»

В небе загрохотало. Надо бы переждать, пока пройдет гроза, но — что там с матерью? Нет, лучше вызвать такси и быстрее ехать домой; только бы приняли заказ. Старая и так все время боится за нее, если она еще задержится здесь, мать без памяти будет от страха, куда она подевалась. Иза терпеть не могла, когда о ней волновались; во время войны она часто носила в университет, в старом портфеле Винце, оружие и листовки, и, когда ее случайно останавливали проверить документы, она так дерзко смотрела в лицо полицейскому, что ее тут же отпускали. Антал, хотя и тревожился за нее, никогда не говорил ни слова, как бы поздно ни приходила она в университет, а ведь время было такое, что он имел все основания сходить с ума — где она, что с ней случилось; пока она пробиралась по затемненным улицам, ладонью пришлепывая на стены домов смазанные клеем листовки, случиться могло что угодно. Когда она в последнюю секунду, едва переводя дух, влетала в аудиторию на какие-нибудь вечерние практические занятия, Антал в крайнем случае лишь выговаривал ей: нетрудно представить, что за врач выйдет из столь неаккуратной студентки. Перед посторонними он держался с ней подчеркнуто холодно, даже грубо.

Она подошла к окну и глянула вниз. Час пик был в самом разгаре, сверху хорошо было видно, как город, и без того взбудораженный концом рабочего дня, близящимся началом спектаклей, вечерних программ, теперь, перед надвигающейся грозой, вдвойне заторопился и забурлил: к трамваям, автобусам стремился поток людей, так что сверху почти не видно было тротуаров и островков у остановок. Если такси не будет, до дома и за час не доберешься, да еще вымокнешь до костей. Старая, правда, в обед пыталась всучить ей нейлоновый плащ, но она не взяла, убежала так. Тогда еще вовсю светило солнце.

Иза набрала номер такси; каким-то чудом машина нашлась. Она торопливо собрала свою сумку: когда придет машина, надо уже быть внизу. На бегу еще раз взглянула в окно: такси вот-вот должно было вывернуть с площади. И вдруг сердце подпрыгнуло и заколотилось в груди. К остановке у института подъехал битком набитый трамвай; в ярком свете уличных фонарей видно было, как висящая на поручнях живая людская гроздь вдруг сотряслась, будто кто-то подсоединил к этой слипшейся массе электрический ток. Гроздь рассыпалась, из глубины ее выдралось что-то черное и, приземлившись неловко, принялось поправлять сбившуюся набок шляпку. Иза в ужасе узнала мать: та стояла внизу, испуганно и беспомощно озираясь; полы расстегнутого пальто развевались в порывах ветра. Какой-то мужчина взял ее под руку, перевел через дорогу на тротуар; старая едва осмелилась сойти на проезжую часть, в страхе оглядываясь на тормозящие машины. Мужчина что-то объяснял ей, пока они шли через дорогу. Иза помчалась вниз, на ходу кинув привратнику ключ; тот лишь голову успел повернуть ей вслед: прежде она никогда не уходила, не попрощавшись с ним за руку. Такси подкатило как раз в тот момент, когда старая переступила порог института и, столкнувшись с дочерью лицом к лицу, с сияющим видом протянула ей сетку, в которой поблескивал лиловый дождевик Изы.

В эту минуту на улицы, на дома и машины обрушился ливень, Иза едва добежала с матерью до такси. Старая сидела, опустив голову, выпрямив спину. Сияние на лице ее угасло. Иза взяла сетку у нее из рук, хлопнула дверцей такси.

— Ты такая заботливая, мать, — сказала она вежливо. Зря ты так старалась. Но все равно, большое спасибо.

Мать не ответила, глядя в спину шофера. В небе гремело. «Она, оказывается, ездит в такси, — думала старая. — Как все просто. Если погода плохая, берет такси и едет домой». Она чувствовала, как бьется сердце: беспорядочно, с глухим отзвуком боли. Путешествие в переполненном трамвае, в этой жуткой предгрозовой темноте, пронизанной огнями реклам, было ужасным. Но ужасней была терзающая ее тревога: что будет, если гроза застанет Изу на улице.

Иза сидела бледная, неразговорчивая. «Ездит на такси», — снова подумала старая. И взглянула на сетку. Такую старомодную, замызганную, некрасивую.

V

Не подозревая о намерениях друг друга, и Тереза, и Иза пытались как-то помочь старой. Тереза, которая в домработницы пошла из-за нехватки домашней работы, поначалу смотрела на старую враждебно, та была для нее лишь докучливой, неприятной старухой, которая путалась под ногами, совала нос не в свои дела, явно пыталась бросить тень на ее, Терезы, доброе имя. Тереза решила проучить старую, поставив ее на место — и проучила. Иза дала ей возможность взять блестящий реванш; больше старая не рисковала вставать у нее на пути. Но теперь, когда та уже не ходила за ней по пятам, не нарушала порядок в кухне, не лила воду на свеженатертый паркет, а сидела в своем кресле, глядя на Кольцо, которое, по всей видимости, ее не так уж и интересовало, — собственная победа скорее угнетала Терезу, чем радовала. Будучи неглупой женщиной, Тереза задумалась над тем, что раньше ей и в голову не приходило: что за тоненький волосок, должно быть, удерживает в земной юдоли эту почти восьмидесятилетнюю женщину, которую до сих пор так прочно привязывали к земле нескончаемые заботы, дела, ждущие решения, требующие ее рук и практической сметки; Тереза уловила что-то и из того бездонного отчаяния, которое никогда, правда, не выражалось в словах, но, невысказанное, еще сильнее тяготило душу этой, в первые дни такой шумливой, беспокойной, даже в горе своем такой деятельной женщины. Показав свою силу, Тереза почувствовала, что может быть и милосердной к старой — без всякого ущерба для своего авторитета, для своего места в доме.

Однажды утром она пришла с порожней сумкой — по-видимому, прямо из дома, не заходя на рынок — и сразу вошла к старой, которая испуганно обернулась к ней, пробормотала что-то и торопливо поднялась, полагая, что сегодня, вопреки обычаю, Тереза начнет уборку у нее в комнате и, значит, ей нужно перейти в комнату Изы. Она направилась было к двери.

— Не успела я сегодня купить продукты, — сказала Тереза. — Вы не могли бы сходить на рынок? Я тут написала, что нужно.

Тереза поразилась, с какой жадностью старая ухватилась за это предложение. У нее даже щеки горели от радости, когда она искала и надевала очки, чтобы суметь прочесть на рынке список. Бодро, почти не держась за перила, она спустилась вниз по лестнице, словно в ней обнаружился вдруг запас свежих сил и ей нипочем стали этажи. Тереза включила радио и, убирая комнаты, время от времени качала головой, коря себя: ах, глупая, и надо ей было это, сегодня наверняка позже кончит, чем обычно: пока еще старуха притащится домой — она бы уж за это время со всеми делами управилась.

Тереза как раз убирала комнаты, когда старая вернулась, купив все, что было в списке. Тереза поблагодарила ее за помощь, оглядела припасы, выложенные на кухонный стол, и в неслыханном своем великодушии спросила даже, не тяжела ли была сумка; потом принялась готовить. Старая, сияя, стояла в дверях кухни. Терезе не хватило духу ее прогнать, хотя она не выносила, когда за ней наблюдали: в таких случаях ей редко удавалось не порезать палец. И пусть бы, бедолага, еще принесла то, что надо, да где там: все самое дешевое, третьего сорта, мясо — жилы да кости, хоть сразу отдай собакам. Но она ничего не сказала; даже не поворчала. Старая некоторое время с благоговением смотрела, как превращаются в пищу сырые продукты, потом ушла к себе, еле живая от усталости — и безмерно счастливая.

С тех пор Тереза возложила на старую заботу о продуктах, хотя та часто приводила ее в отчаяние своей страстью к экономии, а порой еще приходилось срочно бежать за чем-то дополнительно: то старая забудет на рынке какао, то тюбик с горчицей выпадет из сетки. Тереза никогда не упрекала ее за это. Иногда она сама удивлялась, чего это она такая добрая, и, расчувствовавшись, думала, как это плохо, что ей выпало остаться вдовой и без ребенка; теперь при взгляде на старую она ощущала в груди смутную, сладко щемящую грусть. Тереза любила плакать и охотно ходила на фильмы с печальным концом; впрочем, конца она почти и не видела из-за слез, застилавших глаза. Считая, что она вполне отомстила старухе за недоверие, Тереза была довольна собой. Первого июня, в свой день рождения, на столе, рядом с денежным конвертом от Изы, Тереза обнаружила старинную серебряную брошь с коралловой отрезанной рукой посредине. Смущенная, Тереза вертела ее в пальцах; брошь, собственно, ей не понравилась, но душу разбередила. Поколебавшись, стыдясь чего-то, она приколола ее на платье.

Брошь лежала на кухонном столе, Тереза увидела ее, лишь отослав старую за покупками. Полную сетку в тот день принес наверх привратник; старая решила погулять, сказал он, и попросила его отнести продукты наверх. Не дождалась ее Тереза и к обеду — и так встревожилась, что, оставив кастрюли на медленном огне, спустилась на улицу и обошла вокруг дома. Старую она нашла на углу, у кино «Корвин»: зажмурив глаза, та сидела на скамье недалеко от входа. Когда Тереза позвала ее, она испуганно встала и покорно двинулась к дому. Тереза очень хотела отругать ее, но не смогла, чувствуя, что бедняга спряталась от ее благодарности. Это пробудило в ней какое-то странное уважение к старой. Кто б мог подумать, что в этом божьем одуванчике столько гордости? Она усадила ее обедать и, занимаясь чем-то у плиты, стоя спиной, непонятно чем сконфуженная, стыдливо поблагодарила за подарок. Старая что-то лепетала в ответ; шея, лицо ее были сплошь в пятнах от счастливого волнения.

После нескольких недель растерянности собралась с духом и Иза.

Была в этом и заслуга Домокоша; хотя от него-то Иза этого никак не ожидала. Однажды, обернувшись к ней, — они сидели в ложе, на спектакле — он спросил: «Собственно, что ты думаешь делать с бабулей?» В устах Домокоша вопрос этот звучал даже чуть-чуть фривольно; она всегда считала, что Домокоша, кроме возможности выразить себя, ничто всерьез не занимает; во всяком случае, порывов альтруизма она за ним не замечала.

Иза молчала, глядя на сцену.

— Если до такой степени пренебрегать ею, — продолжал Домокош мягко и беспощадно, — так лучше было бы оставить ее в провинции, там ей все не было бы так одиноко.

Иза наклонилась вперед. На сцене звучал какой-то монолог. Из всех жанров драма интересовала ее меньше всего; если уж ей удавалось иногда взять в руки книгу, то она предпочитала роман — умный, добротный, реалистический. В театр она ходила из-за Домокоша, и вот теперь этот монолог, центральный монолог спектакля, произносимый героиней, просто бесил ее. Если человек принимается говорить сам с собой, это же типичная патология! Она не отвечала Домокошу; не то чтобы считала его вопрос не заслуживающим внимания: просто нечего было ответить. Она и сама ломала над этим голову. И сама не знала, что делать.

«Ну что ж, думай, думай», — сказал Домокош; потом откинулся на спинку кресла и заявил, что у актрисы плохая дикция.

На этом спектакле Иза впервые всерьез подумала о том, что ведь она, в сущности, вполне могла бы выйти замуж за Домокоша. Домокош — хотя человек, знающий его не столь глубоко, вряд ли бы в это поверил — давно уже намекал насчет брака. Иза делала вид, что не понимает его намеков, а сама пыталась разобраться, правильно ли она поступает; под ее сопротивлением все еще таилось властное прошлое, где ветер трепал волосы Антала, качались деревья парка, слышался ворчливый голос Деккера. «Может, он все-таки не будет это описывать», — вдруг подумала Иза и, оторвав взгляд от сцены, высказала и тревогу свою, и надежду, высказала вслух, жалобным голосом: «Ты же не будешь об этом писать, правда, Петер?» На лице у Домокоша отразились любовь и сочувствие, оно вдруг стало не правдоподобно старым. Он потряс головой: конечно, нет.

В тот же вечер, вернувшись домой, Иза попробовала разобраться, как у нее обстоит дело со временем.

Как в студенческие времена, в дни сессии, она взяла бумагу и расписала свой день по часам и минутам. Утром она встает, приводит себя в порядок, мчится в институт; после работы приходит домой ужасно усталая и просто не находит сил ни побыть с матерью, ни тем более повести ее куда-нибудь. А вот попозже, часов в семь, если на вечер не запланировано какое-нибудь дело, она вполне может посидеть у старой до ужина. А после ужина снова может располагать собой: мать привыкла ложиться рано. Ну, а в те дни, когда она работает в вечернюю смену, матери придется поскучать. Свободные утренние часы для Изы были очень ценны: в это время она работала, делала выписки; статьи лучше всего тоже писались именно по утрам. Она с некоторым волнением сообщила старой свой план, боясь, что та не поймет, почему дочь только вечером и всего один-два часа сможет быть с нею; но та прекрасно все поняла и отнеслась к словам Изы с таким восторгом, с такой благодарностью, что вогнала ее в краску.

С тех пор четыре раза в неделю Иза, словно в гости идя, навещала мать. Старая ждала ее в тщательно убранной комнате и с обязательным угощением — какими-нибудь тяжелыми сладостями; Иза ела их через силу, но огорчить мать отказом не могла. Старая немного поправилась и начала походить на самое себя, прежнюю, какой была еще не так давно у себя в провинции. В жизни ее были теперь две опоры, два главных события: ежедневный поход на рынок с поручениями Терезы и тот вечерний час, когда к ней приходила Иза. Дочь рассказывала, как провела день, что нового в институте; этого старой, по всей очевидности, было достаточно, чтобы восстановить душевное равновесие. У Изы же сердце сжималось от жалости, когда она видела, как силится мать следить за ее словами, как старается запомнить имена, чтобы после с гордостью возвращаться к услышанному. «Это тот самый, кто был в Китае и там женился?» Или: «Ну, нашли ту книгу, что пропала у тебя со стола во время приема?» Беседуя с матерью, Иза еще ощущала в себе тупую усталость долгого дня, но изо всех сил старалась выглядеть свежей и бодрой. Развлечения, встречи с друзьями приходилось переносить или отменять, в гости, в кино удавалось попасть разве что в воскресенье после обеда — хотя Иза не любила и не умела развлекаться в дневные часы: получать удовольствие от компании, наслаждаться концертом она способна была только по вечерам. Без вечеринок, впрочем, можно было бы еще обойтись, но вот музыки очень ей не хватало, так что в те вечера, когда у нее был концерт по абонементу, она говорила матери, что сегодня не сможет прийти к ней, — однако, видя вытянувшееся лицо старой, в ближайший же вечер, чтобы унять угрызения совести, проводила с ней вдвое больше времени. Даже Домокош в последнее время старался приходить не ранее десяти, когда Иза заканчивала свой обязательный вечерний визит и в квартире воцарялась тишина. Время между двумя событиями тянулось теперь для старой не так мучительно, как раньше; мало-помалу она познакомилась с соседями по этажу и останавливала молодых матерей поговорить о здоровье, о детях; соседки ее любили. Необъятность прежнего Пешта, города тех удивительных дней, города свадебного путешествия, свелась теперь к нескольким улицам и двум-трем площадям, которые, однако, стали по-провинциальному привычными, даже уютными. Тереза к своим поручениям добавила хозяйственные товары. Старую везде уже знали, в молочной даже приглашали сесть, если приходилось ждать очереди.

Лето в столице было ужасным.

Старая мучительно переносила жару, от которой некуда было скрыться. Почти до темноты она не поднимала решетчатых ставен, бродила по комнатам, в душных потемках, вспоминая провинциальное лето с густым ароматом цветов, со свежей прохладой в комнатах, затененных старинными жалюзи. Изе жара почему-то не доставляла таких страданий; мать же буквально задыхалась. Тереза, видя, что старая еле передвигает ноги и с утра уже хватает ртом воздух, как рыба на берегу, не пускала ее за покупками: еще, не дай бог, упадет по дороге в обморок, — молодая хозяйка ей за это спасибо не скажет. Уложив бедолагу на диван, в темной комнате, с полотенцем на лбу, она брала сетку и бежала на рынок сама.

Сейчас старая даже была благодарна ей за это. Жара, слабость, грустные мысли и без того связывали ее по рукам и ногам. В день поминовения она хотела поставить надгробный памятник Винце — и теперь, закрыв глаза, обдумывала, из какого камня его заказать, какую высечь надпись. По этим делам она вела переписку с Гицей — мастерица по епитрахилям славилась своим вкусом.

Жара не спадала почти месяц. Вечерами, когда открывали окна, воздух с улицы едва смягчал духоту в прокаленных за день стенах комнат. Даже Иза осунулась и мечтала об отпуске. Поначалу она думала было поехать в Чехословакию, в Татры; но потом планы изменились. «Давай не поедем ни в какие Татры, — сказал Домокош, — проведем отпуск дома. Снимем комнату где-нибудь в излучине Дуная, возьмем бабулю с собой. Бедняга уже засыхает. Как цветок на тыкве».

Домокош следил, чтобы в речи его было поменьше поэтических сравнений.

Старая больше всех радовалась предстоящему отдыху — хотя радость ее чуть-чуть омрачалась чувством смутной вины: за всю жизнь они с Винце никуда ни разу не выбрались, а теперь, когда его нет, она строит планы, хочет куда-то ехать. В то же время она была так счастлива, что хоть ненадолго покинет это пекло, зовущееся Пештом. Время между уходом Терезы и возвращением Изы бежало теперь еще быстрей: старая представляла, как это будет — целый день с Изой и с этим чудаком писателем, который, приходя или уходя, каждый раз приветствует ее: «Наше вам с кисточкой, бабуля!» Домокош почему-то — она сама не понимала почему — был ей приятен, хотя она частенько грустила про себя, думая о том, какие у Изы с этим мужчиной ненормальные, недостойные порядочной женщины отношения.

Тереза, с тех пор как сама ходила на рынок, кончала дела на полтора — два часа раньше.

Однажды, когда она зашла попрощаться, по пути занеся тарелку вымытых абрикосов и поставив их рядом с креслом, старая вдруг задумалась: как же это выходит, что если она не ходит на рынок, то Тереза кончает раньше? Может, Тереза экономит время, покупая все по дороге из дома? Нет, что-то тут не так: ведь даже если Тереза идет за покупками специально, у нее и тогда получается все скорее. Как же это? Она взяла абрикос, откусила, пожевала его — нет, не то, дома и у абрикосов был иной вкус, этот какой-то — не то кисловат, не то горьковат, словно созревал против воли, а ведь нынче уж солнца-то было хоть отбавляй.

И замерла, не дожевав абрикос. До нее вдруг дошло, почему Тереза в последние дни кончает так рано. Она поставила тарелку.

Мысль о том, что она со своими покупками не помогает Терезе, а совсем даже наоборот, лишь мешает ей быстро делать свои дела, — была беспощадна, била в самое сердце. Сидя в жаркой комнате, за опущенными ставнями, в полутьме, старая переживала один из тех редких моментов, когда человек с необычайной ясностью видит себя и других. Ей вдруг стало ужасно стыдно, что вначале она так плохо думала о Терезе, так не понимала ее. Тереза — женщина с настоящим характером, думала старая, и медленные, горькие слезы катились по ее щекам; она лишь на вид сердитая и крикливая, а на самом деле великодушная, добрая, чуткая. Суровая, быстрая на язык, Тереза в ее глазах вдруг превратилась в ходячий символ чистого добра, в юную, нежную женщину, которая сжалилась над ней и, пожертвовав собственным временем, готова была помочь ей заполнить бесцельно текущие дни. Тереза наверняка и с покупками справляется лучше, зная здешние обычаи и порядки; а ей, старой, до сих пор не удалось выбрать ни мясника, ни зеленщика: на рынке столько торговцев, она сначала хотела всех обойти. Для Терезы она — только обуза. Если б не эта жара, из-за которой Терезе пришлось — с радостью — вернуться к прежним обязанностям, она никогда бы не догадалась об этом. Никогда.

Назавтра старая не смела взглянуть на Терезу; а ведь к этому времени они уже часто беседовали друг с другом, Тереза охотно рассказывала о себе, о покойном муже, а старая — о Винце. Несмотря на разницу в двадцать лет, вдовий удел объединял и роднил их. И вдруг старая замолчала, стала угрюмой и нелюдимой; Тереза никак не могла взять в толк, что с ней, даже лоб у нее щупала: не больна ли. Ходить за покупками, даже когда жара спала немного, старая отказалась наотрез; для Терезы это было огромное облегчение — только странно ей все это было. Ей казалось, отвергнув ее доброту, старая оскорбила ее; в отместку Тереза перестала обращать на нее внимание, и та снова подолгу сидела теперь в своем кресле или бродила по улицам, ломая голову: как ей дать понять Терезе, что она не имеет права принимать от нее одолжение, лучше умереть, чем смириться с мыслью, что она для кого-то бельмо на глазу.

Старая и к дочери относилась теперь с подозрением.

Иза честно отсиживала у матери свои ежедневные два-три часа, усталая, с измученными глазами, с осунувшимся лицом. Однажды, подхватив какую-то летнюю простуду, она уселась подальше от матери и все время кашляла, прижимая к губам платок, — но и в этот вечер пришла, и в этот вечер поддерживала разговор. Старая исподтишка следила за ней в полумраке. Иза всегда была приветлива, ласкова с ней, ни разу ни на что не пожаловалась, для матери у нее каждый день были только хорошие новости: то премия, то перспектива заграничной командировки. Но через час, когда Иза думала, что старая уже спит, та, подкравшись к двери в холл, слышала, как Иза говорит Домокошу по телефону: «Нет, не приходи сегодня, я даже говорить уже не в силах, мечтаю только о подушке. Пойми, мне тоже надо побыть одной, я не могу так. Мне тоже нужны несколько часов, когда я совсем одна и смотрю в потолок».

Эта ночь, ночь, когда она все поняла, была такой же долгой, наполненной светом, нереальной, как ночь после смерти Винце.

Рокот города за окном ослабел, но не замер совсем; здесь, на улице Йожефа, на Кольце, он никогда не стихал, лишь переходил в другую тональность — словно бурное мощное дыхание великана, во сне, под покровом, ночи превращающееся в умиротворенное посапывание. После ухода Изы старая не разделась и не легла в постель; она сидела в большом кресле, сжимая и разжимая пальцы. В голове у нее плавали наивные, полузабытые слова какой-то детской молитвы: «Ангел, ангел, прилети, дай не сбиться мне с пути, помоги и просвети, как мне боженьку найти». В детстве у нее была нянька-католичка, у нее она и научилась любить ангелов. Бог находился слишком далеко, он был бородат, и он был мужчина, ангел-хранитель казался ближе, понятней, доступней. Она стала думать о своем ангеле-хранителе, и мысли у нее возникали какие-то странные: у ангелов ведь нет ни пола, ни возраста, а она — вон уж какая старая, должно быть, ее ангел-хранитель совсем устал, бедненький; а может, ангелы-хранители стариков теряют бессмертие, и ее ангел задыхается и сипит, поспевая за ней, за ее слабеющим, неверным шагом? Иза Домокошу поверяет свои несчастья — когда вообще поверяет кому-то; ведь она, мать, все равно не способна ей помочь, разве что поплакать могла бы вместе, погладить дочь по голове, как в детстве; Иза — взрослая женщина, разве может она, старуха, разделить с дочерью ее заботы? Иза много работает, устает, целый день проводит с больными, а свободное время, которого у нее и так немного, отдает матери — самой почти ничего и не остается, весь день ее роздан, на кусочки разрезан, как каравай хлеба. Винце умер, Эндруш умер, родной город канул куда-то; все ушло, все сгинуло. Время, когда болел Винце, насыщенное страхом и ожиданием неизбежного, заполненное множеством надрывающих сердце, но необходимых дел, — время это казалось ей сейчас таким содержательным, таким достойным зависти, что у нее пальцы дрожали в бессильной муке. Терезе куда спокойнее без ее помощи, Иза рядом с ней ни на минуту не может расслабиться, отдохнуть. Капитана тут нет, нет ни Гицы, ни Кольмана, нет никого, кто нуждался бы в ней, в ее готовности услужить, оказать добро, хотя бы просто поговорить, поделиться переживаниями.

А может, она тоже уже умерла, только еще не заметила этого? Может, человек не сразу понимает, что умер?

Внизу, на улице, тренькал поздний трамвай. Старая попробовала прикинуть, сколько она может еще прожить. Родители ее умерли рано, тут ей не за что было уцепиться; до сих пор она с наивной уверенностью считала, что восемьдесят лет, прожитые Винце, станут пределом и для нее. Как было бы славно, если бы ей не нужно было ждать этого срока! Иза смогла бы поехать отдыхать без нее, и не пришлось бы ей вечерами еще и на нее, старую, тратить силы.

На следующий вечер, когда Иза, как обычно, пришла к матери, та лежала в постели и на расспросы дочери ответила, что уже поужинала, чувствует себя усталой, сегодня не может долго сидеть, лучше поспит, пусть Иза не сердится. Иза проверила у нее пульс, заставила сесть, внимательно заглянула в глаза. У матери бывали дни удивительного подъема, но сегодня она в самом деле выглядела утомленной и старой, старше даже своих семидесяти пяти лет. Пульс был нормальным, чуть-чуть, может быть, более учащенным, чем обычно, но ровным. Больной она не казалась. «Может быть, это я ей наскучила?» — ломала голову Иза, попрощавшись с матерью; в комнате у себя она походила, напевая, выдвинула ящик стола, снова задвинула его — и принялась одеваться. «Может, ей надоели эти вечерние разговоры, захотелось от них отдохнуть? Наверное, освоилась здесь немного, и я ей не так уж необходима».

Она подошла к телефону, набрала номер. Старая слышала: Иза разговаривает по телефону. Вставать из постели, подслушивать она не стала, ей было все равно, с кем говорит дочь. Но мелодию речи, оживленный ее тон она невольно улавливала и через закрытую дверь. Иза договорилась о чем-то, потом зашумела вода в ванной, потом чуть-чуть приоткрылась дверь. Старая не шевельнулась, сделала вид, что спит. До нее долетел сладковато-прохладный запах духов. Иза прислушалась с минуту, но старая изо всех сил старалась дышать как можно ровнее и тише; дочь наконец успокоилась, закрыла дверь. Входной дверью Изе пришлось-таки хлопнуть; не зажигая свет, старая подошла к окну, посмотрела на улицу. Иза была в белом платье, волосы ее, всегда собранные в строгий узел, были распущены, как у школьницы; она перебежала дорогу и вскочила в тронувшийся трамвай.

С тех пор мать пускала ее к себе лишь на несколько минут.

Поначалу Иза смотрела на нее подозрительно, но раз за разом, заставая ее в постели, постепенно привыкла к мысли, что снова может располагать своим временем. Она писала статьи, встречалась с Домокошем, приглашала коллег, сама часто уходила из дому. Мать она по-настоящему видела лишь в воскресенье, каждый раз про себя удивляясь, какой сухой, строгой становится мать, как твердеет ее лицо. Изе казалось, старая смотрит на нее без прежней любви; однажды она даже пожаловалась Домокошу: мать в последнее время какая-то совсем чужая и непонятная, с Терезой едва разговаривает, избегает ее, делать совсем ничего не делает, лишь сидит в своем кресле, а когда приходит Тереза, тут же идет на улицу и возвращается только к обеду. Где она пропадает, и что вообще с ней случилось, почему она стала такой нелюдимой? Домокош ничего, конечно, ответить не мог, лишь сказал: чтобы разобраться в этом, надо чаще видеть старую, беседовать с ней. В воскресенье, обедая у Изы, он был особенно ласков со старой; шутил с ней, смеялся, держал себя по-мальчишески мило и непринужденно; собственно говоря, это не стоило ему особых усилий: к матери Изы он испытывал искреннюю симпатию. Но расшевелить ее не сумел даже он: шутки его остались без отклика, старая кое-как поела и сразу ушла: хочет, мол, прилечь, устала. «Годы, наверное, — пожал плечами Домокош. — В провинции, вся в заботах, она вынуждена была держаться, а тут вот расслабилась, слишком уж тесен и узок стал ее мир. Такое бывает. Мы с тобой тоже когда-нибудь состаримся».

— Ты — никогда, — тряхнула головой Иза. — Слишком уж ты безответственный человек.

Думала она при этом другое: «Нет в тебе того чувства ответственности, какое есть у Антала». И сама себя ненавидела, что до сих пор все и вся сравнивает с Анталом.

Домокош — у него не было определенных часов работы и, случалось, писать он садился в кафе напротив дома Изы — пообещал проследить, что за таинственные дела бывают у старой в часы между приходом Терезы и обедом, в часы, о которых она ни за что не хочет рассказывать. «Гуляла», — был обычный ответ, когда ее спрашивали об этом; в это трудно было поверить, тем более что старая уходила из дому каждый день, в любую, даже совсем для прогулок не подходящую погоду.

Иза лишь глаза широко раскрыла, когда Домокош сообщил ей: старая целыми часами катается на трамвае.

Садится она перед домом на шестерку, доезжает до площади Москвы, пересаживается там на пятьдесят девятый, едет на нем до конечной, потом обратно, перебирается на другую линию — и так часами, от одной конечной станции до другой. Домокош и сам был смущен, рассказывая об этом; растерянность и тревога владели им все время, пока он ездил за старой по городу, стараясь держаться от нее на почтительном расстоянии, хотя у той и в мыслях не было его замечать, она вообще не смотрела вокруг, ни в трамвае, ни на остановках. С пустой сеткой на локте, с неподвижным лицом, она ни с кем не разговаривала по пути, лишь смотрела, пристально и углубленно, на бегущий за окном город, словно пыталась на что-то ответ получить у домов, у незнакомых, улиц и площадей.

— Невинное развлечение, вот и все, — сказал Домокош, скорее чтобы утешить Изу, встревоженную и опечаленную его рассказом. — Человек знакомится с городом. Радоваться этому надо.

Но Иза радоваться не могла: она не понимала поведения матери. Та никогда не говорила ей о своих путешествиях, словно скрывая свою причастность к какой-то мистерии; впрочем, теперь она вообще почти ничего ей не говорила. Терезу тишина в доме делала угрюмой и ворчливой: Тереза признавала или дружбу, или войну, а эта странная ситуация, стремление уклониться от общения, эти исчезновения неизвестно куда ей ох как не нравились. У Изы начался отпуск, уже были сняты три комнаты в Зебегени, и тут старая заявила, что передумала ехать, она останется в городе, новая обстановка ее только утомит. Два дня Иза уговаривала мать ехать с ними, потом смирилась; хотя ей и не по себе было, что мать почему-то предпочитает одиночество ее обществу, однако и стыд, и тревога не шли в сравнение с тем облегчением, которое она ощутила! Две недели у Дуная! Две недели свободы!

Из Зебегени она ежедневно звонила домой — и ежедневно слышала от матери одно и то же: спасибо, все хорошо, здоровье в порядке. Тереза тоже получила отпуск, старая сама убирала квартиру, готовила себе еду. Когда Иза вернулась, мать выглядела немного похудевшей, но спокойной. Она похвалила загар и свежий вид дочери — и тут же ушла к себе. Было воскресное утро, Иза полна была впечатлений, ей и в самом деле хотелось поговорить, она чувствовала себя отдохнувшей, напоенной солнцем. Отодвинув в сторону почту, она вошла к матери.

Старая готовилась уходить. Она сказала, что выслушает дочь как-нибудь попозже, а теперь ей надо идти. Иза слушала ее и не верила своим ушам. Мать взяла пустую сетку, попрощалась и вышла. Иза, опираясь на подоконник, растерянно смотрела вниз. Жары и духоты уже не было. Мать вышла из подъезда; теперь она не боялась машин так панически: во всяком случае, перешла она узкую полоску мостовой, до островка остановки, без посторонней помощи — и села на шестерку.

3. Вода

I

Продавец газет издали махал свежими номерами «Популярной физики» и «Лудаша Мати».

Сунув руку в карман, Антал нашарил мелочь. Свои газеты, медицинские журналы он выписывал на адрес клиники, юмористические журналы не любил; Антал был человек тихий и довольно замкнутый, шутка еще могла развеселить его, но изобилие шуток и острот наводило на него тоску; однако у него язык не поворачивался отказаться от услуг газетчика, который явно считал его правопреемником старого Сёча; во всяком случае, завидев в первый раз, как Антал снова открывает своим ключом ворота дома с драконьей пастью на водосточном желобе, он замахал ему со своего угла, потрясая любимыми изданиями старика, с таким восторгом, словно не Антал, а сам воскресший, да к тому же помолодевший Винце возился там с засовом.

Антал, как только у него завелись какие-то деньги, первым делом подписался на газеты; Винце же покупал прессу в киоске: так он привык за многие годы вынужденной своей отставки. Антал ни разу ни словом не обмолвился продавцу газет, что из-за него он платит за свои газеты двойную цену: газетчик любил Винце.

Дом подчинился ему не сразу; сначала он стал для Антала только источником новых забот.

Пока в нем работали каменщики и столяры, ему то и дело приходилось бегать туда из клиники, проверять, все ли идет так, как надо; с Гицей найти общий язык тоже было непросто: Гица свято блюла свою независимость, героически голодая на тощих доходах, приносимых ее, далеко не ходким, диковинным ремеслом. Гицу не просто пришлось уговаривать: всеми правдами и неправдами нужно было принудить ее готовить не мучную похлебку, а какую-нибудь человеческую еду. Гицу пришлось умолять, льстить ей, ссылаться на давние времена, прежде чем она согласилась ежедневно делать уборку в доме Антала и варить ему иногда обед. Это была очень нелегкая победа, ведь Гица, как и вся улица, до сих пор не простила Анталу Изу, так что каждый раз, отдавая ей деньги за месяц, он мог прочесть у нее на лице, какое с ее стороны это огромное одолжение, что она ведет у него хозяйство, и если бы не уважение к дому Сёчей, она ни в жизнь бы не стала делать услуги человеку, который способен взять и бросить такую девушку, как Иза Сёч.

Гица, конечно, только делала вид, что с пренебрежением относится к приработку и что со своих епитрахилей может прожить так же, как жила до войны; в большинстве приходов, спокойно меняя хозяев, бессрочно служили бог знает с каких времен дошедшие епитрахили; лишь круглый юбилей какого-нибудь заслуженного священника да приступы щедрости, охватывающие вдруг ту или иную общину, позволяли ей изредка находить применение своему мастерству. Честно говоря, Гица была счастлива несказанно, что у нее есть теперь постоянный доход, круг повседневных забот, что она околачивается среди рабочих и наблюдает, как старая мебель Сёчей превращается в новую, как дом становится более приспособленным для жилья, как меняют электропроводку. Гица с наслаждением отдавалась заботам; но если Анталу случалось зайти среди дня домой, она смотрела на него неприязненно и сурово: конечно, Антал давал ей хлеб насущный, но нельзя все-таки забывать, как он поступил с семьей Сёчей. Гица, собственно говоря, была не в восторге от того, что дом перешел к Анталу: зачем бочкарю дом и зачем ему вторая жена, после Изы-то? Вместе с домом Анталу досталась не только Гица, не только продавец газет, но еще и Кольман.

Каждый раз, перед тем как войти в ворота, Антал вынужден был останавливаться: Кольман делал ему знаки из дверей своего продмага, а потом выбегал с наполненной сумкой. С тех пор как Антал перебрался из клиники, покупать продукты стало весьма сложным делом. Гица сразу ему заявила, что Кольман ее оскорбил и она не может брать у него продукты; Кольман же обиделся на то, что Антал первое время, еще не зная, какую совершает бестактность, приобретал все, что ему было нужно, в буфете, в клинике, и приносил домой в портфеле. Перехватив его как-то на улице, Кольман долго объяснял, как он огорчен, что Антал не доверяет ему, пришлось Анталу заверить его в противном. «Ну и осел же я», — думал Антал каждое утро, когда, уходя на работу, вручал Кольману всегда один и тот же заказ: молоко, хлеб, масло, иногда сахар или соль, фрукты, сладкий перец, — а по вечерам заходил за отложенными продуктами; впрочем, злился он больше для формы. Лицо Кольмана так и светилось доброжелательством, и внимание его относилось, собственно, не к нему, Анталу, а скорее к Винце. Пожалуй, если так пойдет дело, то летом и он начнет носить девушкам-продавщицам черенки и розовые бутоны. Антал забрал приготовленную Кольманом сумку — сумку тещи, ту, что похуже, вместительную и невероятно безвкусную, с вышитыми анютиными глазками; старая сшила ее из какой-то вконец заношенной кофты, сделав подкладку из клеенки, — безобразие получилось полное. С портфелем под мышкой, с сумкой в руке, Антал с трудом открыл ворота, потом с трудом закрыл их за собой; сумку, как это делала старая, он сразу же положил на плетеный столик в подворотне. Аромат роз, посаженных Винце, сейчас, на закате, стал густым, медовым, сад сверкал всеми красками даже в наступающих сумерках. Гица заботилась о цветах, на клумбах видны были следы свежей поливки. Капитан, сопя, выбрался из сарая, он был старый, грузный и неуклюжий. На дне сумки для него лежали капустные листья — ничего, пусть подождет.

В последнее время, каждый раз, когда Антал входил и закрывал за собой ворота, его охватывало то не имеющее названия, теплое, безмятежное чувство, в надежде обрести которое он и купил этот дом. Так хорошо, покойно было в этих старых стенах, витающий здесь образ Винце не доставлял уже боли, — наоборот, каким-то таинственным образом он словно бы оставался живым в распустившихся розах, высокие, увитые плющом стены неуловимо хранили в себе его облик, его мягкую доброту. Когда Антал переселился сюда и комнаты еще полны были здоровыми, резкими запахами свежей штукатурки и краски, воспоминания долго преследовали его; дом, правда, был уже не тот, в каком он жил с Изой, изменилась и обстановка, и весь его вид, громоздкая мебель превратилась в легкие столики, удобные стулья, дом заметно помолодел, утратив милую старомодность, свойственную былому жилищу Сёчей.

Иза оказалась куда более упрямым призраком, чем умерший Винце или его жена, которая так быстро и бесповоротно исчезла, с детской надеждой в глазах, уцепившись за юбку Изы. Первое время Антал жалел даже, что скопленные за много лет деньги отдал не за комфортабельную квартиру в одном из новых домов, что строились в Бальзамном рву, квартиру, где его не преследовали бы никакие воспоминания и которая к тому же была бы и к клинике ближе. Антал бродил по заново обставленным комнатам, не находя себе места. У него словно бы вдруг появилось, лишая уверенности в себе, какое-то странное двойное зрение: старая мебель, которую Иза продала ему за ничтожную цену, давно утратила свой былой облик, изменилась, растворилась в новой обстановке, стены скрылись под книжными полками, — и все-таки потребовались недели, пока Антал привык к новому дому, пока отучил себя, открывая, например, встроенный шкаф, думать: когда-то это был комод, в котором Иза держала свое белье. Слишком близка была ему не так давно еще Иза, чтобы он мог просто ее забыть. Перестройка, столярные работы, обновление обивки на мебели — все это затянулось до середины лета, хотя мастера, которых он нанимал, были прежде его больными и старались ради него изо всех сил; перебраться сюда окончательно он смог лишь к концу июня, но наступил уже и август, пока Иза тоже стала воспоминанием, таким же далеким, не тревожащим душу, как и уехавшая в столицу старая мать с ее ласковым, любопытным взглядом и ловкими, не знающими отдыха руками или Винце с его мудрыми глазами и смешными шапками с козырьком.

Память об Изе, правда, не была столь тихой, ласкающей душу; Иза, когда он порой вспоминал ее, лежа в постели, или слышал вдруг эхо ее голоса, звучавшего некогда в этих стенах, — являлась ему тенью суровой и мрачной.

Потом прошла и Иза, как прошло многое другое. Капитан, сопя, взобрался следом за ним по ступенькам крыльца. Почта Анталу всегда приходила в клинику, здесь же его ждала порой лишь визитная карточка какого-нибудь частника-мастерового, предлагавшего свои услуги; сегодня не было ничего. Антал чувствовал себя усталым — позади был тяжелый день — и, усмехаясь про себя, думал о том, на какие странности способна его нервная система: если бы Лидия не дежурила сегодня в ночь, он не чувствовал бы сейчас ни малейшего утомления; они пошли бы бродить по улицам, посидели бы в парке в беседке, проговорили бы, как каждый свободный вечер, чуть ли не до рассвета. Но Лидии нет рядом, и вот его уже тянет подушка — она лишь в тех случаях обретает силу над ним, если он не занят чем-нибудь важным. Новым больным, например, или чьей-нибудь смертью, или статьей — писать ее он может только ночью, — или каким-нибудь предстоящим совещанием по неотложному вопросу. И, разумеется, Лидией. Лидией — в первую очередь и прежде всего.

Он принял ванну, переоделся. Во встроенном платяном шкафу, на верхней полке, сложены были старые мамины шкатулки и коробки. За них Иза ничего не взяла, подумал Антал, и от этой мысли ему стало весело, как всякий раз, когда он открывал гардероб. Мамино барахлишко, осиротевшие вещи Винце, коллекция марок, очки. Все это пора было выбросить — но у Антала не поднялась бы рука сделать это: вещи словно бы приближали тех, кто был далеко; да и в шкафу достаточно было места; лишь безобразные картины он отнес на чердак. Иза оставила и всю кухонную утварь, старомодную, любовно хранимую долгие годы посуду, которую Гица по его просьбе аккуратно расставила в кухонном шкафу. Антал столько лет прожил на свете, не имея ничего за душой, что теперь ему становилось смешно, когда он иногда думал, какие странные вещи перешли к нему во владение вместе с домом: лейка, чурбак для колки дров, табачное сито, топор. Сито так дивно пахло трубочным табаком, что он не только не стал его никуда убирать, но повесил на стену в прихожей рядом с двумя солидными пеньковыми трубками, крест-накрест, и вишневого дерева тростью Винце. К старости хоть трубку приучайся курить. Причудливое соседство старого и нового придавало дому чуть-чуть гротескный, но располагающий вид и делало его таким уютным, что коллеги Антала только руками всплеснули, а Шани Вари всерьез загрустил, как это он так промахнулся, купив однокомнатную квартиру на шестом этаже. Денег, которые он за нее выбросил, вполне хватило бы на дом Антала со всеми причиндалами, новое жилье было удобным и притом не банальным.

Капитан просил поесть; Антал дал ему капустных листьев в кухне, где обычно кормила его мама, потом и сам поужинал кефиром, с наслаждением заедая его свежим хлебом, отложенным Кольманом. Он привык уже, что на пальце у него кольцо; после помолвки эта блестящая штука долго мешала ему, Анталу казалось, он и руки теперь не сможет вымыть как следует; но он не хотел портить Лидии настроение. «Пусть все знают, что у тебя кто-то есть!» — сказала Лидия. Иза никогда не ощущала необходимости в обручальном кольце, она презирала всякие символы; Лидия же, если б могла, даже через стенгазету всех бы оповестила, что стала его невестой. Она даже ревновала его иногда — на что Иза просто была неспособна, — без всяких на то оснований, конечно; просто она вспоминала, как жил Антал в те годы, когда она узнала его. Порой она даже ссорилась с ним; потом мирилась — с тем счастливым сиянием в глазах, которое не исчезало с ее лица никогда с того самого дня, когда она наконец могла больше не скрывать свое чувство. Антал знал: если бы его жизнь вдруг оказалась в опасности, Лидия на убийство пошла бы ради него или, трепеща от ужаса, предложила бы взамен свою жизнь. Любовь Лидии, самозабвенная, доверчивая, Антала трогала и удивляла, он и не подозревал, что такое бывает в жизни; но удивляло его и собственное, ответное чувство, столь же безоговорочное, столь же чистое.

В первые дни и недели их обретшей друг друга любви — после того как он отдал Лидии картину с мельницей, после тяжелой сцены, когда Иза пыталась вручить деньги сиделке, — Антал, словно какую-то неподатливую скорлупу, долго пытался разбить молчаливую, строгую замкнутость Лидии. Когда скорлупа наконец отпала, открыв настоящую Лидию, с Дюдом, с Пастушьим лугом, с той огромной, всепоглощающей страстью, с какой она любила его, — у него было такое чувство, будто в чужой, непонятной стране кто-то вдруг окликнул его на родном языке. Он ответил ей сразу, ответил душой и телом.

Помолвка их состоялась вот здесь, на кухне. Женщины-коллеги, пришедшие на новоселье, завизжали от изумления, когда Антал со стуком выложил на буфет два обручальных кольца. Насколько в свое время никто не сомневался, что Антал и Иза Сёч рано или поздно поженятся, настолько же неожиданным оказался такой поворот в отношениях между врачом и сиделкой. У Антала всегда была какая-то женщина; все считали, что Лидия — всего лишь очередная. Открывая шампанское, Антал подумал, насколько по душе бы пришлось прежним хозяевам дома это самозабвенное веселье; Винце радовался бы танцам, шумным выкрикам и потчевал бы гостей домашней ореховой палинкой, а мама просто вне себя была бы от счастья, что у них так много народу, — точь-в-точь, как у тети Эммы в те времена, когда она была юной девушкой с густой косой и румянцем, то и дело заливающим щеки. Иза единственная сказала бы, думал он тогда, что жаль тратить время на такую чепуху, как помолвка и надевание колец; это глупости и предрассудки, все равно от этого никому ни жарко ни холодно. В ту ночь, хотя он почти не отходил от Лидии, бывшая жена словно бы ощутимее, чем когда-либо, была рядом. В разгар попойки, когда Шани Вари взял в руки гитару и, немилосердно путая мелодию, запел: «Приютился домик у реки Дуная», — Антал задумчиво шагал под руку с Лидией по дорожкам сада. У него снова был дом, и снова в тех самых стенах, где он впервые узнал, что такое дом; но теперь он обязан был этим не Изе, а самому себе, своему труду, множеству проведенных в работе ночей, компенсацией за которые он и хотел иметь дом, все это, что окружало его, включая трость Винце и Капитана, который с приходом гостей удалился в дровяной сарай и астматически сопел там, всем своим видом показывая, как глубоко он оскорблен. Лидия молча шла рядом, не мешая ему предаваться воспоминаниям. Иза была солдат, соратник, единоверец, какое-то время она шагала в ногу с ним. Про Лидию же, с тех самых пор, как он полюбил ее, он никогда так не думал: Лидия не то чтобы шла рядом — она была тождественна ему, была его вторым «я», не сговариваясь, они инстинктивно поворачивали в одном направлении.

Антал вытер стол, вымыл руки, огляделся. Эти кухонные дела он тоже всегда любил, ему нравилось открывать консервы, готовить к ужину стол, убирать после ужина; Иза все это презирала немного, для Антала же эти мелочи воплощали будничную радость бытия, были словно частью какого-то магического обряда, совершаемого ежедневно в знак того, что у него есть хлеб насущный и хлеб этот заработал он сам, а не получил от кого-то. Антал выдвинул ящик, другой, задвинул на место; он никогда не оставлял Гице немытую посуду, ему было бы стыдно: ведь горячая вода под рукой. Свой дом, с накрытым столом и расстеленной чистой постелью, был его давней мечтой; еще живя в интернате, он часто в подробностях представлял, как будет выглядеть его дом. Антал так долго был бездомным и нищим, что старомодные представления об удобном жилище, о спокойной, устроенной жизни должны были или утратить для него навсегда привлекательность, или пустить в его сердце особенно прочные корни. Обручившись с Изой, он почувствовал: в доме Винце он найдет то, что искал всегда. Он весь сиял, когда мать Изы вручила ему ключ от ворот.

Весной, когда он сказал Изе о своем желании купить дом, в глазах у нее мелькнула тихая насмешка: ладно, мол, так и быть, не буду лишать тебя удовольствия, коли ты мечтаешь платить домовый налог; наверное, есть нечто особенно привлекательное, читалось на ее лице, и в том, что этот первый дом, в котором ты жил, станет без всяких ограничений твоим домом и тебе не придется понижать голос и, обнимая кого-то, все время думать о том, чтобы старики за стеной ничего не услышали. Иза так уверенно и надежно чувствовала себя в жизни, что Анталу иногда казалось: теплая одежда и натопленная комната — для нее не более чем ненужная роскошь; железная воля Изы, сила духа без помощи каких-либо внешних средств способны укрыть ее, оградить от всего на свете, даже от плохой погоды, и вообще бытующее повсеместно понимание жизни придумано для более слабых людей, чем она.

Антал без всякой позы, откровенно и чистосердечно радовался тому, чего достиг.

В те времена, когда он родился, Дорож был маленькой, мало кому известной деревней; дом, где он впервые увидел свет, был полон горячим паром и запахом серы: рядом кипел, бурлил, клокотал источник. Матери Антал не помнил, она исчезла быстро и незаметно. «Уехала в город», — без уверенности в голосе говорила ему бабка. Позже, став взрослым, Антал начал догадываться, почему она уехала в город и что там с ней стало: не одна девушка из их деревни пропала вот так же бесследно.

Отца же он знал, даже помнил его смерть; отец, как большинство дорожских обитателей, ездил в город с повозками Даниеля Берцеша; он был не возчиком, а «бочкарем», как называли в деревне эту профессию: отмерял заказанное количество воды и разносил клиентам. Даниель Берцеш арендовал источник у дорожской общины, сто пятьдесят его повозок с водруженными на них огромными бочками скрипели колесами за многие километры от Дорожа. Обращаться с бочками, наполненными горячей целебной водой, открывать их деревянное брюхо было нелегким делом, для этого требовалась ловкость и смелость, вода была дьявольски горячей, даже поблизости находиться не всякий способен был долго, а тем более возиться с бочкой, вытаскивать из нее пробку, потом затыкать, тащить бадью в баню или в ванну, ни на кого при этом не брызнув, не выплеснув ничего по пути. Берцеш свои повозки не обновлял, они тряслись по дорогам полуразбитые, прогнившие. Отец Антала так и умер: однажды, собравшись в дорогу, нагнулся к пробке проверить, хорошо ли та держит, и в этот момент бочка лопнула пополам и нестерпимо горячая вода хлынула ему на спину. Его отнесли домой, он прожил еще несколько часов, не приходя в себя, ругаясь в бреду последними словами.

Со смертью сына на деда и бабку свалилось слишком много забот, чтоб они могли долго плакать да горевать; до утренней зари они толковали, как обратить на пользу постигшую их беду. Но адвокат Берцеша опередил их: он оплатил похороны, дал немного денег и уговорил стариков не поднимать лишний шум, это лишь разозлит Берцеша, который вполне им сочувствует и даже согласен доказать это на деле. Дед еще весной был у Берцеша: тот как раз искал полевого сторожа, но старика почему-то не взял; теперь господин Берцеш велел передать, пусть дед приходит, да и мальчишке найдется работа. И вот Антал стал таскать грязь от источника к нескольким кабинам, сколоченным неподалеку; правда, к обслуживанию клиентов Антала не допустили, — уже тогда, восьмилетним своим умишком, он понимал: не допускают его туда не из-за возраста, а из опасения, что он начнет воровать; ведь нищему доверять нельзя: если клиент платит за кабину, стало быть, у него и стащить есть что. Дед служил сторожем, внук подносил грязь — не одна семья в Дороже еще и завидовала им.

Потом история с отцом Антала все же как-то всплыла на свет и попала в столичную левую газету; дело дошло даже до запроса в парламенте. Адвокат Берцеша снова приехал к ним, на этот раз в компании журналиста из правительственной газеты, и стал задавать старикам вопросы. Те настолько перепугались при виде чужого человека, который заносил каждое их слово в блокнот, что во всем лишь поддакивали адвокату, а тот рассказал журналисту, что Даниель Берцеш не только заботится о родителях несчастного бочкаря, но даже намерен помочь получить образование его сыну, на редкость способному мальчику, — господин Берцеш располагает возможностью устроить сироту в знаменитую гимназию соседнего города и оплатить место в интернате.

Дед молчал, он больше был бы рад наличным, а бабка плакала; бабка вообще часто плакала, постоянно боясь чего-нибудь, да и причины для слез легко находились; однако на этот раз за отчаянием и безнадежностью крылось что-то другое, чему она не смогла бы найти названия, — что-то неуловимое, неопределенное, как тень промелькнувшей над улицей птицы. Антал вопил, не желая ни в какой город, он прекрасно чувствовал себя возле источника; но у бабки вдруг высохли слезы, будто она увидела нечто, не видимое другому, впервые за всю свою жизнь она заговорила первой, не дожидаясь мужа: если муж останется сторожем, а внука в самом деле отдадут в школу, они будут довольны и на господина Берцеша жаловаться не станут.

Антал, когда его усаживали на телегу, отбивался руками и ногами; адвокат Берцеша сам отвез его в город; по дороге дважды пришлось останавливаться: Антал спрыгивал с телеги и, словно щенок, которого оторвали от матери, норовил убежать обратно в деревню. Собирая внука в дорогу, дед с бабкой не обременили его никакими пожитками, только вручили адвокату бумагу об успешном окончании четырех классов; бумага отражала не столько успехи Антала, сколько скромные требования дорожского учителя: Антал едва умел читать и писать, об остальных школьных науках разве что получил некоторое туманное представление — за четыре года он заглядывал в школу поздней осенью да еще весной, когда не был занят на иле да к тому же располагал парой башмаков. В табеле не была отмечена и десятая часть учебного времени, которое он пропустил: если б учитель записал все как есть, табель нигде нельзя было бы показать.

Гимназия, куда попал Антал, представляла собой церковное учебное заведение с пятивековой историей; за обучение Антала Даниель Берцеш в течение трех с половиной лет поставил попечительскому совету несметное количество целебной воды. Причем первые два года учителя и воспитатели всерьез считали, что сделка получилась для них невыгодная: Антал оказался дремучим невеждой, к тому же был упрям и груб, слыл злостным драчуном и вообще ничего общего не имел с тем тихим, застенчивым крестьянским мальчиком, каким должен был бы быть сын бедняка, взятый из милости в городскую гимназию; уроки учить он терпеть не мог и при малейшей возможности убегал через черный ход и шлялся по городу; а завидев повозки Берцеша, заворачивающие под своды массивных городских ворот, где со стен на усталых бочкарей взирали лики отцов церкви, щедрых на пожертвования эрдейских[8] князей и знаменитых епископов, давным-давно почивших в бозе, — вопил восторженно, сам себе удивляясь: ведь по сравнению с Дорожем интернат казался раем, и на казенном коште, оплаченном пахнущей серой горячей водой, Антал быстро поправился и окреп.

Лишь проведя в гимназии два года и за это время кое-как восполнив все то, что не постиг в дорожской народной школе, Антал постепенно ощутил вкус к учению. Правда, он и ныне с нетерпением ожидал дорожскую повозку с восседающим на ней бочкарем; к бочкарям и к возчикам он относился куда с большим почтением, чем к своим учителям, и одноклассникам в голову не приходило смеяться над ним из-за этого. Антал пользовался в школе огромным авторитетом: он был сиротой, он бранился и дрался, его нельзя было поначалу заставить учиться ни наказаниями, ни уговорами, что было совершенно невероятным геройством со стороны такого вот, за чужой счет обучаемого воспитанника; к тому же платили за него не деньгами, а горячей водой, и в довершение всего его отец умер такой страшной смертью, какой не мог похвалиться ни один из местных сирот.

Берцеш не проявлял о мальчике ни малейшей заботы, ни разу не послал ему ни полгроша. Но у Антала было что есть и где жить, и его учили; на рождество и на пасху он оставался в интернате один. Прислуга любила его, так как от скуки он, не дожидаясь просьб, охотно помогал всем; в каникулы, когда из-за него одного не было расчета топить спальню в интернате, он всегда мог пойти ночевать к повару. В летние же каникулы какая-нибудь повозка с бочкой увозила его домой, в Дорож. В первый год, когда он появился в Дороже, с плачевными результатами в табеле, одетый в казенное полугородское, полукрестьянское платье, и угрюмо взглянул на мечущегося возле кабин, исходящего злостью незнакомого пса, бабка только руками всплеснула: господи, как же он вымахал на школьных харчах, чем же она его кормить-то будет. Но Антал, как оказалось, не стал бездельником: он тут же сбросил башмаки, одежду и в одних трусах помчался к кабинам заниматься своим прежним делом. Заработок свой он отдавал старикам; осенью они с сожалением отпустили его в город.

Антал был уже в третьем классе гимназии, ему исполнилось тринадцать, когда он по-настоящему принялся за учение.

Вскоре он догнал одноклассников по всем дисциплинам: у него оказалась нечеловеческая усидчивость и исключительно ясная голова. К литературе он особой склонности не выказывал, зато география и естественные науки невероятно его интересовали, он любил математику и даже, что было редкостью в его возрасте, языки — словом, все, что поддавалось логическому восприятию. С внезапно проснувшейся жаждой познания пришло какое-то странное просветление ума, как будто царившая в нем до сих пор тьма стала вдруг рассеиваться; он видел мысленно мать, лица которой даже не помнил, видел отца, деда с бабкой, Даниеля Берцеша с его бочками — видел такими, какими они были или могли быть в действительности. Если повозка с водой, причитающейся за его обучение, приходила в гимназию на перемене, он всегда просил разрешения помочь бочкарю. Это было вовсе не безобидное занятие; молодой воспитатель, отпускавший его, и не подозревал, как мальчик рискует: ему казалось, это всего лишь своего рода спорт. Вся жизнь Антала прошла возле источника, и бочкарь с возчиком свято верили, когда мальчик сбегал к ним по лестнице, что это источник зовет его; да и все равно ведь парнишку ждет профессия отца, как же иначе: Берцешу рано или поздно надоест играть в благодетеля и он возвратит парня туда, откуда вытащил, так что пускай себе привыкает заранее к тому, чем будет кормиться до самой смерти.

Еще спустя год Антал попросился на прием к директору.

Тот сперва не поверил своим ушам. До сих пор он сам вызывал к себе учеников, а не принимал их, когда им заблагорассудится. Антала он знал хорошо: в школе часто о нем говорили — сначала с иронией, потом с уважением; ученика, взятого в школу за воду, до той поры у них еще не было. Добрая половина учительского состава благодаря Анталу отмачивала в целебной воде свои ревматические суставы.

Директор внимательно посмотрел на вошедшего в кабинет подростка, коренастого четырнадцатилетнего мужичка реформатского облика, в плохо скроенной, да крепко сшитой казенной одежде.

Ученик четвертого класса изложил свою просьбу: он просил попечительский совет дать ему возможность остаться воспитанником интерната, зарабатывая право на это или репетиторством, или другой какой работой, но не за воду Даниеля Берцеша.

Директор получил классическое образование и всю жизнь был страстным исследователем и поклонником античности, любые проявления человеческого достоинства, незаурядности воспринимались им в сравнении с великими образцами античного духа. Директорская должность избавляла его от необходимости самому давать уроки, но из любви к делу он каждый год оставлял за собой один-два класса, всерьез убежденный в том, что благородный пример великих мужей Афин и Рима способен определить характер молодого поколения. Антал блестяще шел у него по латыни, его аналитический ум, во всем доходивший до основы, до корня, помогал одолеть и языковые лабиринты. «Вот оно, наше воспитание», — горделиво думал директор, и перед мысленным взором его витал Капитолий, семь холмов, никогда не виданное, но тысячу раз представляемое в воображении лицо Ромула; Антал же в это время видел перед собой тело отца, лоскуты мертвой кожи и волокна мышц, свисавшие с рук, Дорож, кипящую воду в источнике — все столь далекое от латинского мира, столь придунайское, такое, чему он не мог найти подходящего определения. Он и понятия не имел, чем так растроган директор, но чувствовал, что просьба его воспринята благосклонно, и был рад этому.

Директор с некоторой жалостью думал об открытом недавно на соседней улице реальном училище и о тамошнем заведующем: у того, бедняги, никогда не будет, не может быть такого вот разговора с учеником. Он поднялся из-за стола, потрепал мальчика по голове, произнес что-то из Горация, потом сказал, что сам переговорит с господином Берцешем и сам представит дело попечительскому совету. Мальчик стукнул каблуками, как учили его воспитатели; директор смотрел с умилением, как он выходит, настоящий маленький civis Romanus[9]. Оказавшись за дверью, Антал сказал про себя нечто весьма крепкое в адрес господина Берцеша, из того, что выкрикивал перед смертью отец, потом наклонился к чугунным перилам, которые точно так же незыблемо оберегали деревянную лестницу, как и добрых полтора столетия назад, когда после большого пожара гимназию отстроили заново, — и поцеловал ее, словно человека. А директор, взволнованный разговором, ходил взад и вперед по кабинету, давая себе обет, пока будет в силах, помогать этому мальчику, никогда не упускать его из виду. Так, в результате недоразумения, Антал стал для директора примером плодотворности пуританского воспитания в духе классических идеалов; старик так и сошел в могилу — Антал тогда уже был студентом, — не подозревая, кого он, собственно, вырастил.

Берцеш обрадовался несказанно, когда забота об Антале свалилась с его плеч; в Будапеште историю несчастного бочкаря давным-давно позабыли, и вообще предприниматель любил получать за свою воду деньги, а не моральное удовлетворение. Интернат легко нашел Анталу учеников, благодаря которым он без особых трудностей мог собрать необходимые деньги: «sub pondere crescit palma»[10], думал каждый раз директор, к которому со студенческих лет пристала кличка Катон[11], наблюдая, как Антал, показав привратнику особое разрешение на выход, отправлялся к ученикам. Самостоятельный не по годам, мальчик пользовался непререкаемым авторитетом среди однокашников; освобождение от платы за обучение он сумел сохранить вплоть до выпускных экзаменов, одежду и белье получал от женского благотворительного общества. Теперь он и летом не ездил домой, на время каникул директор снаряжал его натаскивать провалившихся учеников — отпрысков окрестных помещиков, сельских нотариусов; к осени Антал возвращался в интернат загорелый, окрепший, и не было такого случая, чтобы кто-нибудь из его подопечных не одолел осенних экзаменов. Матери, однако, его не любили, так как в тех случаях, когда нерадивое дитя не желало заниматься, Антал с бесстрастием врача, ради блага пациента прописывающего ему пилюлю, без злобы, но основательно колотил вверенного ему лодыря.

Книг он никогда себе не покупал, на книги его заработка уже не хватало. Зато покупал газеты. Газета стоила пустяки, а учиться по ней можно было не хуже, чем по книгам; особенно политике. Директор однажды вошел в спальню — Антал был дежурным в тот день — и застал его за газетой: любимый его ученик внимательнейшим образом изучал внешнеполитический комментарий.

Директор не любил, когда его воспитанники читали газеты.

Заведение его не относилось к числу консервативных; напротив, иногда оно становилось даже слишком известным благодаря царившим в нем вольномыслию и широте взглядов; гимназия должна была получать гораздо более солидную государственную поддержку, чем получала: именно из-за своих либеральных принципов она числилась в самом начале списка. Было время, когда руководство гимназии было на ножах с властями; предшественника нынешнего директора сняли в 1920 году[12]. Преемник его был сторонником идеи умеренного прогресса — естественно, он встревожился, увидев, что любимый его ученик вступил на путь, чреватый опасностями.

Антал отстаивал свою страсть к чтению разумными и убедительными доводами и не смягчился даже тогда, когда директор разрешил ему, кроме ученической, пользоваться знаменитой университетской библиотекой, откуда книги брали учителя. Антал ответил, что университетская библиотека богата в основном классикой, а он хочет читать живую, современную литературу.

Конечно же, он еще молод — пришлось смягчиться директору, — мальчику всего шестнадцать лет, его, наверное, интересуют эти новомодные любовные стихи с вывернутыми бог знает как строками, где сам черт ногу сломит; эти юнцы, как видно, не разумом их воспринимают, а непонятно чем, нервами, что ли. Мальчик мечтает о своей библиотеке — что ж, страсть, достойная похвалы. Директор думал о неисчислимых свитках Цицерона на дне скриниев[13], о Тироне[14]. У юноши превосходные устремления, жаль преграждать им дорогу. Вон Миташи, тот уже и за девушками бегает, и курит табак. А этот мечтает о книгах — так пусть у него будут книги. Когда бишь должен прийти Винце Сёч?

Катон хорошо знал судью, когда-то они учились в одном классе в этой самой гимназии, но тот, получив аттестат, записался в академию права, он же избрал учительское поприще. Винце был тихим и скромным юношей; нельзя сказать, чтобы он так уж увлекался латинскими авторами, но римское право, надо признать, в университете освоил прилично. Винце, помнится, тоже был сиротой и образование получил благодаря поддержке какого-то учителя. Когда они закончили учебу, Винце стал секретарем в суде, а он — младшим учителем. Однажды, незадолго до рождества, Винце вдруг появился в гимназии — пришел, помахивая тросточкой, взбежал по лестнице; Винце любил заведение, любил даже запах его и, пока его не выгнали с должности, всегда, идя мимо, заглядывал подышать родным воздухом или приходил к Катону в интернат, оглядеться немного — сердце у него было преданное. Винце тогда вручил ему какие-то деньги, смущаясь, как всегда, когда речь шла о чем-то необычном. Винце сказал: его тоже воспитывал посторонний человек, а не родной отец, много дать он не может, уж сколько есть, и он хотел бы на каждое рождество приносить небольшую сумму, пусть ее вручают какому-нибудь ученику, у которого тоже ничего нет, как не было у него. В руке Винце держал конверт, он положил его на стол и убежал; этот Винце Сёч был маленький, круглый, как мячик; пока он собрался что-то ответить, того уже и след простыл.

Сёч приходил каждый год и приносил не такую уж маленькую сумму. Узнав, кому попадают деньги, радовался и просил показать ему мальчика в окно, но если их хотели познакомить, конфузился и убегал. Услышав, что Винце лишился должности, Катон решил, что больше его не увидит, но тот все же явился на рождество, как всегда, — с той лишь разницей, что на этот раз пришел вечером, словно боялся дневного света; он похудел и не то чтобы постарел, а стал как-то солиднее, будто сейчас лишь достиг взрослого состояния. Винце Сёч долго выглядел большим ребенком — потому, может быть, что очень уж не по-мужски был ласков с людьми. Катон встретил Винце с подчеркнутым дружелюбием, ибо Винце поступил так, как подсказывали усвоенные в школе правила: слово закона священно, воплощенная в нем справедливость не может являться предметом компромиссов и сделок с совестью. Увидев Винце, он пожалел, что не навестил его сразу, как только узнал об отставке: наверное, Винце было бы приятно его внимание.

Визит Винце был коротким, и конверт, оставленный им, на этот раз действительно выглядел жалким. Винце сказал: этих денег хватит на одну-две книги, но и это кое-что, у них наверняка найдется ученик, который любит читать. И быстро откланялся; пальтишко на нем было какое-то куцее и потертое; не надо бы брать у него эти деньги, думал директор. И все-таки брал их каждый год; сумма всегда была одна и та же: двенадцать пенгё, ни больше, ни меньше.

В 1933 году, когда в очередной раз поступил конверт от судьи, директор вызвал к себе Антала. Тот отказался брать конверт — даже с тем условием, что истратит деньги на книги, которые положат начало его будущей библиотеке. Он может брать лишь те деньги, которые им заработаны, заявил Антал. Директор смотрел на него все с большим уважением.

Он подвел его к окну, показал вниз. Взглянув в том направлении, куда направлен был его палец, Антал увидел худого седоволосого человечка в плохоньком пальто, который боязливо обходил сугробы позади ампирной колонны, хранящей имя голландского даятеля.

— Видишь, вот там, за обелиском? Это его деньги. Он родился в деревне, как и ты, вырос на чужих хлебах, деревня его поддерживала. Каждый год, с того времени как стал зарабатывать, он приносил небольшую сумму на нужды школы. В двадцать третьем году его лишили работы, с тех пор он приносит очень мало, всего на несколько книг.

— Лишили работы? — повторил Антал.

Голос его звучал равнодушно, вопрос будто и не был вопросом; Антал словно считал невежливым проявлять любопытство.

— Он был судьей, — сказал директор, снова протягивая ему конверт. Ему было бы крайне неприятно, если б Антал подумал, что Сёч совершил кражу или убийство и школа вынуждена принимать даяние даже от бывших своих воспитанников со столь дурными наклонностями; потому он добавил: — Говорят, из-за какого-то приговора. Тогда в комитате бастовали сезонные рабочие, убиравшие урожай…

Антал, поклонившись, сказал, что с благодарностью принимает деньги. Директор смотрел на него с такой гордостью, словно тот был его родной сын. И лишь когда Антал — без стука, как его учили, — прикрыл за собой дверь кабинета, директора охватило какое-то недоброе чувство; он рассмеялся бы, если бы посмел признаться себе, что испугался глаз Антала, той неожиданной ярости, которая вспыхнула вдруг на этом всегда спокойном, уже теряющем детскую округлость лице — вспыхнула и так быстро погасла — словно по приказу, по беззвучной команде, — что директору оставалось ломать голову: действительно он что-то видел или ему померещилось.

II

Экзамены на аттестат зрелости Антал сдал не на круглые пятерки только из-за венгерского; работ по литературе он никогда не умел писать: очень уж скучно было группировать материал по принципу триединства, да и отражение венгерских языческих поверий в эпике XIX века его ни капли не занимало. Профессор Деккер — по традиции, председателем экзаменационной комиссии приглашали кого-нибудь из местных знаменитостей, бывших выпускников школы, — с детским интересом читавший все письменные работы, отложил в сторону сочинение Антала — единственное, в котором были полностью перечислены все литературные реминисценции древневенгерских культов и которое поэтому именно напоминало оглавление книги или даже скорее библиографию к диссертации. На устных экзаменах Деккер с особым вниманием следил за правильной, суховатой речью Антала, который проявлял абсолютные знания везде, где суть вопроса выражали точные данные, и вежливо, но решительно уклонялся от патетических рассуждений, от красочных описаний исторических событий. Антал едва замечал профессора, занятый подготовкой к ответу; да и вообще было слишком много всего, о чем ему надо было подумать: например, примут ли его в университет, и на какую скидку в плате за обучение он может надеяться, и удастся ли Катону устроить его в маломестное университетское общежитие? Так что он приятно был удивлен, когда после объявления результатов сам председатель комиссии вдруг пообещал ему в дальнейшем свою поддержку; к тому времени Деккер узнал от директора историю бочкаря и его сына. В том году Деккер был деканом; когда на церемонии торжественного посвящения в студенты Антал вслед за другими подошел к декану для рукопожатия, Деккер задержал юношу.

— Мне бы не хотелось, чтоб вы занимались политикой, — сказал Деккер, разглядывая руку Антала с непривычно короткими пальцами, руку борца, а не врача.

Антал поднял на него взгляд — и тут же отвел. Политика интересовала его страстно, про Деккера же он тогда еще не знал ничего.

— Учитесь и думайте, — продолжал Деккер. — Это не приказ, это личное мое пожелание.

Гимназисты, жившие в интернате, подробно обсуждали события, происходившие в мире; немало говорили они и о левых кружках, существующих в университете, об их выступлениях. Антал решил, что профессор советует ему держаться подальше от этих кружков; он стоял, смотрел на него, не говоря ни слова. «Можете идти», — сказал Деккер.

Антал довольно быстро разобрался в университетских делах. В октябре, когда его пригласили вступить в молодежную организацию, он уклонился от этой чести, сославшись на отсутствие времени; свободного времени у него в самом деле не было: Анталу приходилось теперь самому заботиться о себе; доброхотные даяния благотворительных обществ и гимназических попечителей остались в прошлом. Дорож постепенно тоже канул в прошлое: старики умерли, Анталу уже не нужно было никому помогать, но тот факт, что теперь ему приходилось заботиться лишь о себе, не уравновешивал одиночества; Антал любил, когда на нем лежала ответственность за других, и, хотя отношения его с дедом и бабкой носили скорее деловой, чем сердечный характер, утрату этих единственных родственных отношений он пережил тяжело.

Смысл слов, сказанных Деккером на посвящении, дошел до него в декабре, когда он, встретившись с деканом в коридоре, уступил ему дорогу и приподнял свою мягкую шляпу. Деккер был в парадном одеянии доминуса, plenis coloribus[15], и направлялся на сбор, как все профессора факультета. Дотронувшись двумя пальцами до шапочки с золотыми шнурами, Деккер остановился. Вдоль коридора стояли пальмы, белел снег за окном, на застекленной крыше актового зала, горели бра на стенах, в их свете мраморная облицовка блестела, словно масленая. Снизу, из зала, доносился шум голосов. Они были одни.

— В штатском? — спросил Деккер, глядя на шляпу Антала. — Вы не идете?

Юноша с вежливым равнодушием смотрел на сверкающие регалии Деккера.

— Я не член союза, — ответил он.

Деккер снял шапочку, провел рукой по своим жестким светлым волосам.

— Я рад, что вы меня послушали, — сказал он и двинулся к лестнице.

Деккер не умел ходить размеренным шагом: он или прогуливался, или стремительно мчался. В тот раз он мчался. Антал смотрел ему вслед, чувствуя уважение к этому человеку. В сорок пятом Антал назначен был председателем комиссии по выяснению политического лица Деккера; он молчал, пока члены комиссии, один за другим, говорили о том, что Деккер недостоин оставаться на кафедре, клеймили его деятельность при старом режиме; лишь затем он изложил подлинную историю деятельности профессора, скрытую под золотыми шнурами и шапочкой доминуса, рассказал, какую роль играл Деккер в подпольном движении, о той умной линии, которую он проводил, о его редком организаторском таланте, о гениально проведенной им операции саботажа ради спасения клиники, когда немцы пытались ее эвакуировать. Деккер лишь выругался, выслушав это, и махнул рукой: чушь, мол, все это. Он терпеть не мог, когда его хвалили.

Отношения с женщинами у Антала были весьма однозначны. Сколь трудна была эта проблема в интернате, столь же просто все стало в университете. Он порой искренне веселился, глядя на провинциальных медичек; в 1935 году, когда Антал поступил на факультет, они все еще были словно чуть-чуть захмелевшие от собственной смелости, от того, что вместо тихой филологии выбрали себе такое необычное поприще, и всячески готовы были доказывать свою независимость от обывательских комплексов, от страха перед тем, что естественно, что связано с человеческим телом.

Антал принимал то, что они могли и хотели ему дать, и платил за это в той мере, в какой требовала вежливость: танцевал с ними, помогал перед зачетами — и терпеливо выслушивал, когда они плакали и жаловались на судьбу. Университет, стоящий среди вековых дубов, состоял из четырех факультетов, но в общежитии студенты жили все вперемежку; Антал был в добрых отношениях со всеми товарищами по комнате, но друзей выбирал не спеша, придирчиво. Заводилы молодежного союза[16] вскоре оставили его в покое: симпатия Деккера защищала его даже от самых крикливых, а отличные успехи и вопиющая необеспеченность достаточно убедительно мотивировали, почему он не может участвовать в деятельности союза. Однажды, когда его обвинили было в пассивности, сам главный прикрикнул на своих помощников: какого дьявола вы хотите от парня, как он может вступить в союз, если среди его учеников есть евреи, да и вообще все, что нужно для жизни, он получает от богатых городских адвокатов и врачей, — те на порог не пустят члена антисемитской организации. Вкусы, суждения Антала сформировались рано; за венгерской жизнью тридцатых годов, за приходом к власти Гитлера он и его друзья наблюдали, как молодые львы, притаившиеся до времени, напрягшие в пружинящий ком свои мускулы: они знали, время для прыжка наступит, и тогда понадобится вся их сила и ярость. На похоронах директора гимназии он вместе с другими пел траурные псалмы, глаза его наполнились невольными слезами, когда он стоял у гроба, в последний раз глядя на честного и простодушного рыцаря римских доблестей, который куда лучше разбирался в античности, чем в собственном народе.

На похоронах Катона он встретил Винце Сёча. Антал сразу узнал его, хотя тот выглядел еще более потрепанным и худым, чем в прошлый раз, когда в своих совсем не зимних ботинках бежал мимо ампирной колонны голландского мецената. Винце стоял позади всех, скорее снаружи помещения, чем внутри, словно не будучи в силах решить, имеет ли он право присутствовать на обряде, не бросит ли он этим тень на усопшего, бывшего своего одноклассника; когда гроб понесли к могиле, он снова шел в самом хвосте процессии, настороженно озираясь, словно готовый повернуться и убежать, встретив первый же недовольный взгляд.

Винце Сёч был не один; рядом с ним шла девушка, необычайно стройная, на голову выше Винце; Антал не мог определить ее возраст: лицо ее, слишком тонкая и длинная талия, ноги принадлежали совсем юной девушке, почти девочке, платье же, перчатки были ей велики, словно взяты напрокат, на локте висел черный старушечий ридикюль. Смущал ее лоб, но особенно взгляд — взгляд юного солдата на посту; она так шла рядом с Винце, обводила окружающих таким твердым взглядом, словно прогуливала тяжело больного, оценивающе меряя время, дорогу, обстановку: не повредит ли едва-едва начавшему выздоравливать человеку свежий воздух? Позже, когда Антал пытался припомнить облик Изы, в памяти его всплывало это юное, не по-девичьи серьезное лицо, этот взгляд молодого солдата, эта Иза-защитница, в больших, морщинистых перчатках, с очень светлыми губами, Иза, сопровождающая Винце.

Антал шел с Деккером; Деккер к этому времени — Антал был практикантом в клинике — уже обращался к нему на «ты», часто привлекал к совместной работе, явно собираясь воспитать из него помощника, коллегу, и уже несколько лет открыто, страстно спорил с ним о политике. Деккер шел, не поднимая глаз, глядя под ноги, на кладбище ему было скучно и неприятно: по его глубокому убеждению, смерть была глубоко частным делом каждого человека, церемония же прощания с покойником — суеверием, призванным умилостивить злых духов, и немножко фольклорным спектаклем. Он все же пришел сюда, так как любил этого римлянина-реформатора, пришел ради памяти о школе, где они вместе учились, вместе были молодыми, ради канувших в прошлое лет, когда вместе бегали в корчму, вместе распевали хмельные песни. Он брел по осенней слякоти и бурчал про себя: чего бы этого Катона не сжечь на костре, на площади Донатора, это вполне было бы в его вкусе, и какой-нибудь histrio[17] в тоге, загримированный под Кальвина, изобразил бы, как полагается, его любимые жесты. Антал, а не профессор, заметил, что Винце Сёч хочет что-то ему сказать.

Этого невозможно было не заметить. Робкий взгляд, упав на Деккера, оставался на нем, как прикованный. Винце Сёч что-то шепнул дочери, и та вдруг выпрямилась еще больше. Она и прежде держалась, словно какой-то странный цветок, а теперь словно внезапно выросла, вытянулась вверх. Антал чуть замедлил шаг, чтобы поравняться с ними; пришлось сбавить темп и Деккеру. Обращаться к профессору было неудобно, да это, к счастью, и не понадобилось: Деккер сам наконец заметил судью и радушно приветствовал его. По лицу Сёча скользнул какой-то несмелый свет, какая-то надежда. Девушка же внимательно осмотрела профессора, как осматривают товар: стоит ли он своей цены.

Антал редко чувствовал внутреннее побуждение к решительному поступку, но почувствовав, уступал ему; такой порыв заставил его вторгнуться в святилище Катона, чтобы предложить вместо термальной воды Берцеша свой собственный труд, а позже, на третьем курсе, когда Деккер однажды пригласил его к себе в кабинет и стал варить для него впервые кофе, — отбросить, забыть свою инстинктивную сдержанность, замкнутость: он наконец догадался, что за человек профессор и чего можно от него ждать. Теперь внутренний голос велел ему присоединиться к Сёчам. Странная эта девушка, девушка-солдат с удлиненными глазами, — очевидно, дочь судьи; на двенадцать пенгё, дар Винце, Антал много лет подряд покупал себе книги. Говорил ли когда-нибудь Катон Сёчу, кому попадали его деньги?

Подчиниться внутреннему голосу ему помешал Деккер. Он попрощался с Анталом: до встречи в клинике, сейчас он должен кое-что обсудить со своим другом. Он отошел назад, взял Винце Сёча под руку. На девушку он даже не взглянул. Хор вокруг гроба Катона затянул прощальное песнопение, Деккер, не обращая на окружающих внимания, вполголоса объяснял что-то судье, тот розовел понемногу, слушая его, и неожиданная эта метаморфоза как бы приоткрыла перед Анталом то, чего он никогда еще не видел: давнишнее молодое лицо Винце, уверенное и веселое. Антал вдруг легко представил себе, как Винце, юный, с задорной улыбкой, на этом самом месте, в те времена, когда кладбище было еще просто лесом, на пикнике, лежа под дубом, тянет вино из горлышка плетеной бутылки, передавая ее Катону, и смеется, раскрасневшийся, еще полный надежд.

Ни судья, ни Деккер не заметили, как засыпана была могила; дочь Сёча, правда, повернула лицо в ту сторону, но не включилась в общую молитву, лицо ее осталось неподвижным и вежливым — словно гражданин какой-то иностранной державы оказался случайно среди верующих и старается не оскорбить представителей иных убеждений, священника, с которым он в корне несогласен, но которого и при несогласии своем вынужден уважать. Похороны кончились, а Деккер и Сёч все беседовали, отойдя к стене какого-то склепа. Антал так и не дождался возможности подойти к ним, чтобы обратить на себя внимание и познакомиться с девушкой.

В университет Антал вернулся в дурном настроении; наскоро перекусил в столовке, ученики у него сегодня были лишь на послеобеденное время, от нечего делать он поболтался на первом этаже, постоял у доски объявлений. Забавно все-таки: в течение учебного года, когда друзья его не в разъезде, он никогда и ни от кого не получает писем. Антал изучил расписание дополнительных зачетов, объявления ректората, пробежал глазами списки принятых на первый курс. Опять напринимали черт те сколько, словно факультет им резиновый, а потом начнут посылать выпускников куда-нибудь в Эрдей или в земли, отнятые у чехов, в Надькикинду[18], к русинам, делая вид, будто не понимают, что еще год-два — и там будут совсем другие хозяева. В правой части списка стояло одно-единственное имя; смотри-ка, кого-то все же не приняли, ну, это действительно редкий случай. Факультет отклонил просьбу Изабеллы Сёч.

После обеда Антал едва понимал, что говорит ученикам. Он знал, Деккер в конце дня должен еще заглянуть в свое отделение, проведать тяжелых больных, значит, поймать его можно, хотя бы в вестибюле. Антал буквально считал минуты до встречи с профессором, чтобы узнать, верно ли он уловил связь между Изабеллой Сёч, Винце Сёчем и нынешним разговором на кладбище. «Не бойся, ты не будешь одна, девушка-солдат, — думал Антал. — Если попадешь к нам, рядом будет Деккер и, хочешь верь, хочешь не верь, рядом буду я, не только ради твоего отца, но и ради тебя самой, ради твоих удлиненных глаз, а еще ради той странной, исходящей от тебя силы, которая так непривычна для молодой женщины».

Вечером Деккер, не дожидаясь расспросов, сам сообщил, что завтра идет к ректору просить за дочь бывшего своего однокашника, которую господа из деканата не допускают на факультет, наверняка боятся заразы, что ж, их можно понять, ведь у нее отец — честный человек, так зачем его дочери диплом?

— Пусть только попробуют не принять, — сказал Деккер, со стуком ставя кофейную чашку рядом с фарфоровым слоником. Деккер терпеть не мог привычку держать на столе человеческий череп; бывало, зайдя к кому-нибудь из коллег, он брал череп в руки и долго нюхал его, словно проверяя, свежий ли он, — чем повергал владельца в сильное замешательство. Антал знал: если профессор что-то сказал, будет так, как он хочет; шел 1941 год, война оплела страну прочной сетью, и, хотя для демагогов и крикунов это были поистине золотые времена, однако коллеги, все без исключения, немного побаивались Деккера, который, отправляясь на торжественные сборы, надевал свою шапочку доминуса задом наперед, а в дни самых больших германских побед напевал: «В пропасть нация идет, как в поле сноп, рассыпался народ»[19]; когда же ректор с суровым видом спросил его, что все это значит, Деккер ответствовал не моргнув глазом: подумаешь, выпить нельзя. Весь город знал, что Деккер пьет только молоко да фруктовый сок: студентом он несколько лет провел в Скандинавии, и тамошние друзья приучили его с отвращением относиться к алкоголю.

Через две недели Антал вновь увидел Изу: в коротком пальто, в том самом, что было на ней на кладбище, она поднималась по лестнице, держа под мышкой старый, потертый портфель. Антал пошел вслед за ней в канцелярию, дождался, пока она заполнит анкету и внесет плату за обучение; никакой скидки она не получила. У него сердце сжалось, когда он увидел, как она отсчитывает сто четыре пенгё и вступительный взнос. Винце Сёч ведь сидит без работы, каждый год он приносил по двенадцать пенгё на книги. Что им пришлось продать, чтобы собрать эти сто четыре пенгё? Или они целый месяц не будут есть, а зимой не будут топить?

Когда она поднялась, он пошел следом и в коридоре заговорил с ней.

— Привет, новенькая, — сказал он. — Я к вашему курсу приставлен нянькой. Поздоровайся с дядей и скажи свое имя.

Иза смерила его взглядом с головы до ног и не ответила. Взглянув на доску с указателями возле лестничной клетки, она двинулась к аудиториям медицинского факультета. Антал шел рядом, но Иза делала вид, будто не замечает его. Прозвенел звонок на перерыв, двери аудиторий распахнулись, второкурсники выходили с лекций по теории, Антал увидел Уллу Деак, та подмигнула ему. Антал ощутил неприязнь, увидев в сонных ее глазах претензию на особые отношения между ними — претензию, которая опиралась на воспоминания минувшего лета; он едва кивнул в ответ. Иза шла вперед, посматривая на двери и читая имена профессоров. И остановилась перед кабинетом Деккера.

Антал стоял у нее за спиной. Деккера еще не было, он читал лекцию в двадцать шестой, в большой аудитории, дверь там была еще закрыта. Увлекшись, Деккер не обращал внимания на звонок и продолжал объяснять, пока шум в коридоре не напоминал ему, что пора закругляться.

Иза постучала; Антал вынул из кармана ключ Деккера. У него был свободный вход сюда, он приводил в порядок записи Деккера. Он распахнул перед Изой дверь.

— Прошу.

Та стояла, глядя в пол, словно пытаясь уловить скрытый смысл узора мозаичной плитки. Антал захлопнул дверь и подошел к ней вплотную, их разделяло каких-нибудь пять сантиметров, но ледяное достоинство, исходившее от Изы, было прочнее каменной стены в метр толщиной. Годы спустя, да и позже, когда Иза уже не была его женой, Антал знал, что полюбил ее с первого дня и готов был на все, чтобы быть с ней.

Наконец пришел Деккер. Открыв перед Изой дверь, он и Антала пригласил войти. Глаза Изы дрогнули, она с холодной вежливостью кивнула ему, но руки не подала.

— Антал во всем будет вам помогать. Слушайтесь его советов и учитесь у него. Не надо благодарить, ступайте на занятия.

Он закурил и, окутанный дымом, бросил вслед — эта фраза относилась уже только к Анталу.

— Смотри за ней, парень!

Они вышли; любая другая девушка в этой ситуации, по крайней мере, улыбнулась бы Анталу. Иза оставалась чужой и серьезной. Антал не мог придумать, что бы такое у нее спросить; с ней невозможно было разговаривать.

Они прошли мимо туалета; за приоткрытой дверью мелькнуло лицо Уллы. Она оценила взглядом старое пальтишко Изы, ее портфель — но радости в ее глазах не прибавилось: Улла тоже заметила необычный разрез глаз Изы, ее светлые губы и ту напряженную, нервную готовность, с которой та шла за Анталом. Стучали каблуки по каменному полу, аудитории опустели, зато буфет был полон. Антал знал, у этой девушки наверняка нет денег; знал он и то, что тщетно будет приглашать ее поесть, она откажется. Ему было ужасно досадно, и в то же время он был горд за Изу.

Перед большой аудиторией им пришлось остановиться. Синее печатное расписание в руках Изы раскрылось на странице для первокурсников; Иза собралась идти на лекцию, она была спокойна и уверенна, словно в этих самых стенах закончила школу и не в первый раз пришла на занятия. До звонка оставалось минуты две. Губы у Изы дрогнули. Сейчас она попрощается и закроет за собой дверь.

— Я знаю вашего отца, — быстро сказал Антал.

Холодное лицо медленно повернулось к нему. Молодой солдат, оказывается, умел улыбаться, как девушка.

— Много лет подряд он покупал мне книги на рождество. Вы знаете об этом?

Девушка отрицательно качнула головой. Левая рука ее лежала на горле, словно она не уверена была в себе, словно боялась сказать нечто такое, о чем разумнее было бы промолчать.

— Он каждый год приносил в школу двенадцать пенгё, с шестого класса директор отдавал их мне. Он не говорил об этом?

Девушка лишь глазами ответила: нет.

— Однажды я увидел его. Тогда он был моложе, проворнее. Помню, бежит меж сугробами через площадь Донатора, будто боится, что кто-то его остановит и примется благодарить.

Лицо юного солдата стало мягким, на нем появились детские черточки.

— Каждый месяц мать давала ему три пенгё на расходы, — сказала дочь Винце Сёча. — Одно пенгё он отдавал мне, одно тратил на газеты, по воскресеньям он очень любил читать газеты. А третье не знаю, куда девал. Значит, он для тебя их копил?

Теперь и она обращалась к нему на «ты», естественно, словно к брату.

— Пошли! — сказал Антал.

Зачислили ее лишь с сегодняшнего дня, все равно она много занятий пропустила, ничего не случится, если начнет слушать лекции с обеда. А пока они сходят в буфет, выпьют кофе, покурят, поедят чего-нибудь, потом побродят в парке. Только на физику стоит пойти, с двенадцати до часу, и на сегодня будет достаточно. Он пойдет с ней. Везде будет с ней. И в анатомичку ее в первый раз отведет.

Иза убрала расписание в портфель и послушно зашагала рядом с ним, высокая, чуть-чуть, может быть, даже выше Антала. Она ничем не покрывала волос — волосы у нее были каштановые, как-то по-школьному, по-детски каштановые, без всякого золотистого блеска — как на картине в стиле бидермейер.

Они ели пирожное; Иза попросила содовой и пила зажмурившись, с видимым наслаждением, словно какой-нибудь благородный напиток. От сигареты она отказалась, зато согласилась на шоколадную палочку и грызла ее, пока они шли в парк.

Промозглую сырость, стоявшую в день похорон, вытеснила нежданно какая-то теплая волна; небо над головой голубело, как летом, почерневшие листья на ветках висели, замерев в неподвижности. Воздух был удивительно мягок; березы и ели застыли, растерянные, между дубами; пустые стояли на холме скамейки; у подножья холма извивался ручей; конечно, и холм, и ручей здесь, на песчаной равнине Альфельда, были искусственные; Иза уселась на перила мостика, качая ногами, портфель бросила рядом, на дощатый настил. В озерце плавали карпы, толстые, темные; Антал принялся кидать в них землей.

— В воскресенье я тебя навещу, — сказал Антал.

Иза ответила: хорошо.

— Не забудешь, что Деккер мне тебя поручил?

— Нет.

Вблизи ее кожа и волосы, словно у девочки, пахли мылом.

— Деккер — великий человек. Всегда его слушай. В любых делах.

«Новенькая: старички начнут устраивать ей всякие дурацкие розыгрыши», — думал Антал. Он боялся за нее больше, чем боялся когда-либо за самого себя. Как он может ее защитить? Что может сделать ради нее? Как убережет от опасностей? Будет ужасно, если эти парни из молодежного союза сунут ей за ухо какое-нибудь журавлиное перо и объяснят ей, что война будет выиграна через несколько минут и Великая Венгрия вновь будет простираться от Адриатики до Карпат. Он взял ее руку с шоколадной палочкой в пальцах. Иза не сопротивлялась.

— И смотри у меня, не суйся в политику!

Девочка исчезла, на Антала вновь смотрел юный солдат, шоколадная палочка в блестящей целлофановой обертке застыла в воздухе между ними. Девушка вырвала локоть из рук Антала и швырнула палочку в озеро, рыбам. Затем спрыгнула с перил, подняла портфель и двинулась к главному зданию. Она шла молча, пока они не достигли опушки; тут она остановилась и, глядя в глаза Анталу, словно стремясь сообщить особый вес своим словам, заявила: пока жива, она всегда будет соваться в политику. Странная мысль родилась у Антала в голове: эту девушку он возьмет в жены.

III

Они поженились в сорок восьмом году, сверкающим, ветреным августовским днем. Было что-то особенно трогательное в том, что он, как ему казалось, знает, кого берет в жены, что за семь лет изучил, как она мыслит, как умеет работать, что думает о мире; он видел, как Иза сдает экзамены, учится, как ведет себя с больными, у постели умирающих, он танцевал с ней, передавал ей листовки, в которых рассказывалось о подлинной ситуации на фронтах и которые Иза с наступлением темноты расклеивала на стенах общественных зданий, на афишных тумбах, среди объявлений, предлагающих купить канарейку или хорошего сторожевого пса. Радостно было сознавать, что он ждет ее не слепо, не в любовном опьянении, что не только телом, но и разумом хочет видеть в Изе товарища, спутницу жизни, потому что Иза — такой человек, которого есть за что уважать, у которого есть чему поучиться.

Конечно, радостно было и то, что наконец-то он может любить ее просто, открыто, не прячась.

С первых дней их знакомства Антала властно и жарко охватило, повлекло к Изе неодолимое мужское желание; поначалу он пытался обуздать свою страсть, быть для девушки лишь покровителем и защитником, старшим братом — настолько хрупкой она казалась ему, настолько тонкой была ее талия, слабыми, почти детскими — руки. Он устыдился, когда осознал, какие мечты будит в нем ее тело, неразвитое тело плохо кормленной девочки-подростка. И был поражен, обнаружив, как жадно она отвечает на его поцелуи, каким недвусмысленно взрослым и женским становится в его руках ее тело, У него не было ни малейших сомнений, что, как только будет возможно, он женится на ней; но не менее твердо он знал, что не сможет и не захочет ждать слишком долго, что уже сейчас жаждет жить с Изой как с женой; правда, Иза была Иза, не Улла, Изу нельзя было повести в клубную комнату и уложить на бильярдный стол или в парке под ель.

Неудовлетворенная страсть тяжело отражалась на них, оба худели, становились все более раздражительными; положение спас кабинет Деккера, в котором Иза тоже часто бывала. Деккер давно был вдовцом, а внезапная смерть взрослой дочери окончательно подвела черту его личной жизни; в последние годы его интересовала лишь работа да еще попытки уберечь от призыва, от участия в безумной войне как можно больше своих учеников, а заодно и возможность открыть молодежи глаза на то, куда катится Венгрия. В клинику Деккер мог явиться в самое неподходящее время, в университетском же своем кабинете бывал исключительно после лекций. Он никогда не подозревал, что происходит в его кабинете; Антал и Иза занимали его мысли главным образом в связи с их научными интересами и. перспективами: Антал, которого Деккер после университетского курса прочил к себе в помощники, проявил себя как многообещающий терапевт, Изу чуть ли не с первых дней учебы увлекала ревматология.

Увидев их целующимися под бюстом местного поэта, Деккер был искренне рад такому повороту дел; тем более что у него был готов и свадебный подарок для Изы, кончающей последний курс: он уже предпринял шаги, чтобы добиться места для Изы, и когда наступил день свадьбы, у него была должность в клинике. Он был их свидетелем и из загса хотел повезти их обедать; Антал, однако, заявил, что нельзя отнимать этот день у стариков, так что все обедали дома; Винце, новоиспеченный домовладелец, реабилитированный, ставший словно бы выше ростом, в новом праздничном синем костюме, угощал их вином, мать суетилась, плача и смеясь одновременно. Сразу после обеда Деккер попрощался и сказал, уходя, чтобы целую неделю ноги их не было в клинике.

Странным было, почти подозрительным, что, хотя теперь у них и деньги нашлись бы, и профсоюз предлагал им путевки в горный дом отдыха, — они никуда не поехали после свадьбы. Иза, та прямо сказала, что свадебное путешествие — дурацкий буржуазный обычай, Антал же заявил: он еще не сошел с ума, чтоб уехать, когда у него наконец есть дом, есть отец и мать.

Старая качала головой, не смея даже себе признаться, почему ей хочется, чтобы именно сейчас молодые куда-нибудь уехали; ее приводило в смущение, что в ее доме, в соседней комнате, за стеной возникнет телесная связь между дочерью и этим врачом. Винце думал о Пеште, вспоминал, как он был горд, что хорошо ориентируется в столице, в то время как молодая жена лишь сконфуженно улыбалась, шагая рядом, — и как удивительно, как приятно было чувствовать себя опытным, знающим мир человеком, показывать достопримечательности столицы, заботливо брать жену под руку, переводя через многолюдный перекресток. Он и Анталу хотел пожелать увезти куда-нибудь Изу — чтобы иметь возможность вести жену, показывая ей то, чего она, возможно, сама бы и не заметила; но потом Винце сам смутился своих мыслей. Изу вообще невозможно было вести, а в Пеште она, пожалуй, ориентировалась бы значительно лучше Антала. В день свадьбы она была как-то необычно красива, счастье любви и счастье достигнутой цели двойным сиянием озаряло ее лицо. Винце смотрел, как она ходит по комнате, что-то приносит, что-то уносит, дивился уверенности, сквозившей в каждом ее движении, той искрящейся, улыбчивой радости, которая окружала ее невидимой сферой к плыла вместе с ней, куда бы она ни шла. Иза не выглядела смущенной, растерянной: от нее так и веяло довольством и спокойствием. Винце даже посмеялся над собой: почему, собственно, в этой ситуации ему хотелось бы видеть дочь наивной и робкой; у нынешней молодежи, видевшей мировую войну, нет причин умиляться до слез на собственной свадьбе или, если ты случайно родилась женщиной, краснеть от одной мысли, что ты вышла замуж. Он сам в общем-то не мог объяснить, что его смущает и почему ему кажется, что Иза в тот день могла бы быть чуть менее уверенной и спокойной.

Позже, когда таким же сияющим, выглаженным ветрами утром они снова остались втроем, когда Антал унес свои пожитки, уместившиеся в двух чемоданах, а Иза закрыла за ним ворота, повесила четвертый, ставший лишним ключ рядом с остальными тремя и с таким же невозмутимым лицом занялась хозяйственными делами, Винце, опять непонятно почему, хотелось, чтобы она заплакала. Но Иза и не думала плакать; она надела передник, заколола волосы и принялась за уборку: переставила мебель в их бывшей комнате, тщательно вытерла шкаф, оставшийся пустым после Антала. Отец зашел к ней, принес совок для мусора. Иза, присев на корточки, скатывала ковер перед кроватью. Винце был ниже обеих женщин, и жены, и дочери, и теперь ему показалось вдвойне неестественным, что он смотрит на дочь сверху вниз, как на маленькую девочку. Тогда и проснулось в нем странное, ничем не объяснимое желание увидеть слезы в глазах дочери.

Ребенком Иза была такой же, как все дети, которых он видел в своей жизни: она смеялась, когда ей было весело, и плакала, когда ушибалась, или разбивала чашку, или пугалась чего-то. Куда делась та девочка? Для всех, конечно, было только лучше, что уход Антала не сопровождался тягостными сценами, что атмосфера в доме в общем не изменилась — разве что стало чуть прохладно, словно кто-то, проветривая комнаты, оставил окна открытыми и стены, мебель вобрали зимний холод. И все же Винце чувствовал, что он отдал бы несколько лет своей, вновь ставшей ему дорогой после реабилитации жизни, только б увидеть Изу рыдающей над скатанным в валик ковром. Антал, тот плакал, уходя, и целовал им руки; плечи его, когда он нес свои два чемодана, согнулись не только под тяжестью вещей. Когда он смотрел на Изу, кадык его странно дергался, губы дрожали. Если бы развода хотела Иза, отец бы еще понял, почему они столь по-разному ведут себя, — но развестись предложил Антал, Иза только согласилась с ним.

Антал быстро понял, что рожден для семейной жизни и что ему стократ приятнее жить с Изой в своем доме, чем в прежних, пусть романтических, не обязывающих ни к чему условиях. Его любовь к Изе стала лишь глубже, когда их отношения приняли упорядоченную, освященную обычаями и законами форму; Антал был счастлив, что с Изой получил семью. В общежитии, с товарищами по комнате, он мог говорить о многом, с друзьями — почти обо всем, но о Дороже — только с Изой.

Дорож был тайной, с Дорожем у Антала связаны были замыслы столь грандиозные, что он не мог разгласить их раньше времени, чтобы ненароком не спугнуть вдохновляющую его мечту. Антал готовился к встрече с Даниелем Берцешем, к свиданию с источником, рядом с которым вырос. Ему и в голову не приходило подкараулить Берцеша где-нибудь в переулке, за садами, и всадить ему в спину нож — или сейчас, спустя столько лет, начать против него судебный процесс; если он и думал о Берцеше, то лишь как о символе: Берцеш в его представлении воплощал нелепость, несостоятельность определенной формы бытия, был как бы олицетворением вопиющего анахронизма, что воду до сего дня развозят по окрестностям в прогнивших бочках — вместо того чтобы разумно использовать источник. Мысль о том, что пора отобрать у Берцеша воду, дать бочкарям достойное людей занятие и, если уж нельзя воскресить мертвых и возместить ущерб, скопившийся за вереницу страшных лет, по крайней мере, обеспечить будущее Дорожа, — мысль эта пьянила его, будила в нем энергию. Он знал, что его сил, его одержимости мало для этого, что для создания в Дороже курорта нужна помощь государства; обсуждать с невестой тактику борьбы за целебный источник доставляло ему несказанное наслаждение.

Иза каждую неделю ездила с ним в Дорож. они вместе разыскивали тех, кто еще жил из бывших знакомых Антала. Девушка обошла все углы примитивной купальни, взяла пробы воды, чтобы отдать в городе на анализ. У бочкарей уже выросли сыновья, заступившие на место отцов — мужчины в Дороже редко достигали преклонных лет. Странно, но Антал, входя в дома бочкарей, чувствовал себя далеко не так уверенно, как Иза. В памяти его вставала картина: вечер в доме Винце, голова Изы, склоненная над самодельной картой Дорожа; изгиб тонкой ее шеи, наклон головы, взгляд, устремленный на бумагу, — она работала над текстом ходатайства, которое они собирались послать в министерство и в другие органы, — все это было словно итог достигнутого Анталом в его нелегкой жизни и даже, может быть, уголок приоткрывшегося будущего, с которым были связаны его надежды: он чувствовал, что Дорож можно отнять у Берцеша, что перед родной его деревней будет открыта дорога к нормальной жизни и что он, Антал, сможет однажды положить на могилу отца, вместо венка, здоровье многих десятков тысяч людей.

Лицо Изы, склонившейся над планом Дорожа, над анализами воды, возникло перед ним и в ту ночь, когда он впервые проснулся в постели рядом с женой и выпустил ее руку, которую держал и во сне, руку, прохладную даже после объятий; лицо это смотрело на него во тьме, и ему захотелось вдруг закричать, ибо он отчетливо слышал, как кто-то внутри него сказал: беги от этой женщины. В нем тогда словно родился двойник; он, Антал, обнимал Изу, делил с ней все заботы, самые дорогие мысли, двойник же пристально следил за ними, следил недоверчиво и настороженно.

Иза никогда не была в таком хорошем настроении, как в годы борьбы за Дорож. Она летала по дому и по саду, будто какая-то веселая птица; никогда еще она не пела столько, а когда мать однажды пекла блины и, перевернув искусно блин в воздухе движением руки, вдруг уронила его на пол, дочь утешила ее тем, что скоро построят санаторий и вылечат ей ревматизм. По вечерам Иза светилась радостью, будто ей каждый день вручали какой-то необыкновенный подарок; она носилась с Анталом, а то и без него по учреждениям, конторам, ездила в Пешт, помогала встряхивать Дорож и убеждать в столице экспертов и политиков. Когда пришла национализация, во всей стране, наверное, не было такого общественного органа, такого учреждения, имеющего отношение к медицине, в которых еще не слышали бы про Дорож, и проект водолечебного комплекса одним из первых был утвержден правительственным декретом.

Когда в Дороже приступили к закладке фундамента водолечебницы, Антал и Иза были уже женаты. Накануне того дня, когда должны были начаться работы, Иза улеглась в постель в восемь вечера и на следующее утро проспала чуть ли не до десяти, как разнежившийся ребенок. «Правда, я сильная? — спросила она, с закрытыми еще глазами отыскав Антала и положив его руку себе на лицо. — Правда же, я ужасно сильная?» Иза потянулась; она до сих пор была удивительно тонкой и хрупкой. Действительно, трудно было представить, что она, с ее слабыми руками и совсем не атлетическим телом, выиграла битву за Дорож. Антал с ужасом почувствовал, что анализирует ее слова, недоверчиво, как чужой.

Мать постучала в дверь, спросила, не желают ли они нынче, по такому случаю, завтракать в постели; из газеты она уже знала, что в Дороже, на месте старой купальни, будут строить курортный комплекс в международных масштабах и что уже началось строительство самой большой в стране водолечебницы, оборудованной по последнему слову медицинской науки. Она, посмеиваясь, поздравила их, вспомнила Сентмате и тамошнюю гостиницу с каменными полами, где они с тетей Эммой зябли даже в разгар лета. Иза села в постели, взяла на колени поднос с жареным салом, любимым ее блюдом. Чем поздравлять, пусть-ка лучше мать уберет сало из кухни, сказала она, у отца больной желудок, ему нельзя, а устоять он не сможет. Старая вышла; слышно было, как она препирается с мужем из-за сала. Иза же, разломав на кусочки хлеб, старательно вытирала жир в тарелке. «Ты меня любишь?» — спросил вдруг, сам удивившись своему вопросу, Антал. Иза ответила ему улыбкой, доверчивым, ласковым взглядом; а катастрофа уже приближалась, как буря, он чувствовал ее холодное веяние. Иза любила его. Если бы не любила, все было бы куда проще. Но она любила его, как любила и Винце, и мать. Когда он однажды ночью решил наконец, что уйдет от нее, сердце его билось так, что казалось, он сейчас задохнется.

Несколько лет они жили со стариками, разделенные только стеной; те видели их и усталыми, и мрачными, порой раздраженными и подавленными: и Анталу, работающему с Деккером, и Изе нелегко давались дни, когда кто-то из больных умирал или оказывался безнадежным; видели их стоящими рука об руку возле рождественской елки, а потом поглядывающими, как старики разворачивают подарки, которые Антал с Изой до полуночи упаковывали в коробки, вкладывая одну коробку в другую, побольше, потом еще и еще побольше, так что до подарка добраться было не так-то легко; слышали, как они пели, как вместе готовились к какой-нибудь конференции — в таких случаях один обязательно проверял, как другой знает материал, — и слышали их частые споры: Иза доказывала свою правоту точными, умными доводами, держалась хладнокровно, бесстрастно, Антал же нередко стучал по столу кулаком, но при этом всегда можно было понять, что злится он не по пустякам, а из-за принципиальных разногласий, из равновесия его выводит неприемлемый тезис, а не Иза, которая высказывала противоположное мнение. Но ссор между ними старики не видели никогда. Оба были достаточно умны и тактичны, чтобы не быть ревнивыми, не срывать зло на другом; они абсолютно доверяли друг другу. Судья и его жена, прожив в счастливом браке всю свою жизнь, грелись теперь в атмосфере еще одного счастливого брака, словно в двойном защитном кольце.

Когда развод стал делом решенным, старики немало размышляли над тем, не попытаться ли помирить детей; потом все же решили не вмешиваться. Иза никогда не обращалась к ним за советом, даже в девичестве; она уже тогда незаметно взяла на себя роль главы семьи. Конечно, скрыть свое огорчение они не могли. Когда Антал ушел из их дома, оба чувствовали: что-то кончилось, кончилось необратимо — может быть, умерла та девочка Иза, которая оставалась для них ребенком, даже выйдя замуж, ведь она жила с ними под одной крышей, они могли видеть ее в ночной рубашке, с волосами, сколотыми для купанья, в шлепанцах, готовящейся ко сну. Собственно, никто не удивился особенно, когда она сообщила, что нашла другую работу, старики даже друг на друга не посмотрели, когда она это сказала; а ведь сколько они шептались об этом вечерами в постели. Что ж, в Пешт так в Пешт; наверное, это самое разумное. Конечно, им нелегко было, когда Иза села в такси и уехала; они стояли у ворот, обнявшись, словно так им легче было нести свое горе, и смотрели ей вслед. «Так вот и жизнь однажды попрощается с нами, — думал Винце, — так же внезапно, и уйдет, не оглянувшись назад. Хотелось бы мне не заметить, пропустить этот час».

Теперь, улегшись в постель — примерно на том самом месте, где стояли когда-то кровати стариков, — Антал думал не об Изе, а об ее матери. Его охватила тревога, как каждый раз, когда он о ней вспоминал. «Поняла ли она? — размышлял он про себя. — Поняла ли, и если поняла, то как перенесла это?» Матери своей Антал не помнил; бабушкино лицо в путаной сетке морщин запечатлелось в его памяти лишь не сходящим с него выражением вечной заботы, недоверия, страха; доброе и улыбчивое материнское лицо, увековеченное в знаменитых картинах и скульптурах, впервые глянуло на него лишь здесь, в этом доме. Как странно было отыскивать в старой Изу, обнаруживать за необразованностью природный ум, жизнерадостность, бесконечное трудолюбие — все то, что так привлекало его и в Изе, составляло часть ее натуры. Что за руки были у старой, проворные, не ведающие отдыха, что за изворотливый ум, что за доброжелательная, полная юмора любознательность в сочетании с постоянной готовностью к жертве, к самоотдаче! Славно было бы поговорить с нею, думал Антал, только старая не нуждается ни в нем самом, ни в его помощи.

Вот и надгробным памятником на могилу Винце она поручила заниматься Гице; мастерица по епитрахилям едва не лопалась от гордости, что бывшая соседка обратилась не к кому-нибудь, а именно к ней, и что только с ней регулярно обменивается письмами — обсуждает форму памятника, надпись на нем, справляется о цене.

Кольману старая написала дважды, столько же учительнице и продавцу газет, Анталу же — ни разу; правда, ответить она уже не ответила никому, кроме Гицы, словно ей вдруг надоело — или не о чем было писать.

Когда будет готов памятник, думал Антал, Иза, по всей вероятности, не приедет, старая же наверняка будет здесь. Собственно говоря, он и сам мог бы взять и написать ей, чтобы она обязательно остановилась у него; только она, скорее всего, не примет его приглашения. Антал взял журнал; он любил читать в постели. Переселившись сюда, он даже стены покрасил по-другому: исчезли букетики, золотые пятна в виде медузы, везде теперь были свежие, смелые цвета. Комнаты словно раздались, выросли; но Антал все реже сравнивал теперешнее жилище со старым, все реже предавался воспоминаниям: дом принадлежал ему, обстановку, распределение комнат он обсудил с Лидией, Лидии же носил цветы из сада. С детства понятие «источник» в его представлении связано было с бурлящей, взбухающей пузырями, пыхтящей илистой массой. Он был уже врачом, когда впервые увидел горный поток; он тогда встал на колени на мшистых камнях и, опустив руки в хрустально-хрупкую воду, ощущал с наслаждением биение струй о ладонь. Ему плакать хотелось от восторга, слушая прозрачный, младенческий лепет ручья, пока его пальцы блаженно немели в ледяной, стеклянной купели. Камни в ложе источника поросли темно-зеленой бородой мха, сверху над ручьем склонялся куст с беспечной пичугой, прыгающей меж ветвей. Когда Антал думал о Лидии, мысль о ней всегда вызывала в памяти образ живого, упрямо-податливого потока, остановленный фотообъективом нескончаемый бег воды на старой картине с мельницей.

Вечер был непривычно тихим, предвещая дождь. В саду сопел Капитан, не находя себе места. Старая жалела его и в конце концов всегда пускала в дом. «Зайчатина прибыла, что будем делать: жаркое или гуляш?» — смеялась в таких случаях Иза и, взяв Капитана за уши, поднимала его в воздух; Капитан, до смерти перепуганный, дрыгал лапами в ее ласковых и сильных руках, которые никогда не причиняли ему боли. В такие моменты все отводили глаза в сторону, так как Иза, конечно, была права, глупо держать в комнате кролика, даже если это чистоплотный и относительно умный кролик. И все же…

Кролик — в гуляш или в жаркое, люди — туда или сюда. В Дорож — водолечебницу, отцу — надгробный памятник, старухе-матери — пештскую квартиру. Иза заботится обо всех, а если забудет кого-то, так разве что самое себя. Вчера в столовой кто-то обмолвился насчет Изы и Домокоша, писателя; Антал сам поразился, когда обнаружил, насколько его не трогает, как устраивает Иза свою личную жизнь. Но Домокош почему-то не выходил у него из головы; Антал даже был немного встревожен: он читал его книги и любил его добротную прозу, которую регулярно и охотно печатали издательства и журналы. «Неужели он на ней женится? — беспокойно подумал он вчера. — Господи, неужели он на ней женится?»

Капитан настойчиво просился в дом. В открытые окна лился запах мыльнянок и ночных фиалок, посаженных Винце. Иза навсегда исчезла из этого дома, но Винце, тот давал еще о себе знать, как давала знать о себе и старая: делать было нечего, Антал, чертыхнувшись, поднялся с постели, нашарил шлепанцы и впустил Капитана, как сделала бы старая. Дом был пуст, ему не из-за кого было стараться ходить осторожно.

IV

Письма из родного города, от знакомых, больше не приходили, и старая не удивлялась этому: она сама никому, кроме Гицы, не отвечала. Она часто думала, как, должно быть, недоумевает Кольман, почему она замолчала, — и ей казалось, она знает, как Кольман и другие объясняют это; на их месте она и сама сделала бы такой же вывод. Наверное, думают бывшие соседи, обленилась старая от хорошей жизни. «Вот Иза, та написала бы, — думает про себя продавец газет. — Иза никогда не была гордячкой». Иза и вправду написала бы: бумага ведь ни к чему не обязывает. Иза не оставляет за собой недоделанных дел, оборванных нитей.

Что она может написать им?

Как объяснить прежним друзьям, чем она живет, что ее окружает? Писать про Терезу, про однообразные дни, про трамвай, с лязгом мчащийся по огромному городу? Про Домокоша, который все чаще заглядывает к ней, даже когда Изы нет дома, садится рядом, расспрашивает о том о сем? Напишешь половину правды — выйдет хвастовство, а другая половина, та, что за комфортом и за безбедной жизнью, сама по себе опять же выглядит неправдоподобной.

Ну как тут писать письма?

Окно кухни выходило в световой колодец; открывая его, чтобы проветрить кухню, старая видела напротив точно такое же окно с точно таким же матовым стеклом, а если соседка, жена кондуктора, тоже проветривала в это время, они приветливо здоровались; соседка махала ей рукой, спрашивала, что у них сегодня готовят. Жена кондуктора была светловолосой и круглолицей, она часто напевала, включая и выключая разные хозяйственные электроприборы, точь-в-точь такие же, как у Изы.

Старая, с недоверием относясь к машинам и приборам, сдружилась странным образом с одним лишь холодильником. Может быть, из-за его голоса: холодильник урчал, как добродушный зверь. Сначала он пугал ее, но постепенно ей стало казаться, что он с ней разговаривает, и, сидя на кухне, она чувствовала себя не так одиноко. Больше всего звук, исходящий от холодильника, напоминал мурлыканье какой-то огромной кошки; но старой, которая никак не могла забыть Капитана, холодильник казался кроликом, огромным, белым Капитаном. Однажды она пролила в нем вишневый сок и кинулась мыть его, боясь получить от дочери нагоняй; Иза побелела, увидев это: старой, конечно, и в голову не пришло отключить ток.

— Милая моя, — сказала дочь, — это ведь тебе не погреб. Не вздумай подходить к нему с мокрой тряпкой. Бог с ним, пусть лучше остается грязный.

Она вытащила из розетки вилку холодильника, ритмичное урчание смолкло.

С того дня старая не могла уже по-прежнему, дружески относиться к холодильнику; она отчаянно старалась угадать, что надо делать, чтобы он подчинялся ей, как всем; но у Изы не было времени объяснять ей это, а жену кондуктора она стеснялась спрашивать. Никогда уже она не подходила к нему с прежней доверчивой радостью: лишь тихонько сидела рядом, слушая его успокаивающее, доброжелательное мурлыканье.

Она не смела спрашивать Изу, какие у нее планы в связи с Домокошем; собственно говоря, старой самой еще не очень было ясно, будет ли она рада, если речь зайдет о браке. Сначала, когда она только заметила, что Домокош приходит к Изе, она была бы счастлива, узнав о таком исходе дел: отношения Изы и писателя казались ей постыдными и недостойными; но как-то постепенно она привыкла к такому положению вещей и, поскольку ни с кем из старых знакомых не общалась, стала даже думать, что, может, и не стоит ей огорчаться, в Пеште, видно, на это смотрят не так, как у них дома. Домокош относился к ней хорошо, да и она, не будь у него такая профессия, тоже не боялась бы показать свою симпатию; однако от тети Эммы она усвоила: писатели — пьяницы, а кто вначале еще как-то держится, тот рано или поздно все равно встанет на дурной путь; не нравилось ей и то, что у Домокоша не было ни места службы, ни определенных часов работы; она боялась, что Изе потом придется его кормить. Конечно, обо всех этих вещах она размышляла про себя, никто не думал спрашивать ее совета или мнения. Жена кондуктора однажды крикнула в окошко, нет ли у старой какого-нибудь хорошего рецепта пирога, чтобы не нужно было много яиц, — тогда, впервые за долгое время, она ощутила себя нужной, так как помнила еще, как стряпать тот «военный» пирог, который так любил Винце и перед которым благоговейно стояла маленькая Иза; какой он был дешевый и в то же время вкусный, какой чудесный получался обман: все принимали его чуть ли не за торт.

Она всегда радовалась, видя улыбчивое соседкино лицо. И жалела, что молодая женщина тоже работает кондукторшей и в кухне проводит не так уж много времени. У нее старая посмела бы спросить, что сейчас происходит в мире, — с тех пор, как не стало Винце, она не могла следить за событиями. Политика не очень ее интересовала, но Винце часто читал ей вслух газеты, и она кое-как разбиралась в обстановке, хоть и поверхностно, не все понимая до конца. Теперь ей ужасно хотелось лучше ориентироваться в мире: живя в столице, в кольце громадных предприятий, она начинала понимать, что в знаниях о жизни у нее очень большой пробел, а какой-то род людей она вообще не видела вблизи.

До сих пор ей приходилось иметь дело с людьми обыкновенными, маленькими: продавцами, кондукторами, почтальонами, рыночными торговками, — но она никогда не говорила с рабочими, если не считать тех, кто приходил к ним красить стены или проводить электричество, — но это были свои, местные, выросшие где-нибудь на хуторе в окрестностях города и говорившие как крестьяне; фармацевтический завод, единственное крупное предприятие в их городе, построен был недавно, оттуда у них никто не бывал. В Пеште ужасно трудно было отличить рабочих от других людей: одеты здесь все были примерно одинаково; когда в своих бесконечных путешествиях она проезжала мимо какого-нибудь завода, где в это время как раз кончалась смена — о чем старая не имела понятия, — она смотрела на людской поток у проходной и, выворачивая шею, пока было хоть что-то видно, грустно думала, что хорошо бы было взглянуть или спросить кого-то, что за народ живет в этих домах и чем он занимается; но трамвай увозил ее все дальше, и она уже стыдилась своего любопытства. Вон даже у Изы нет для нее времени, а что уж говорить о чужих людях; да и кто поймет, зачем ей приспичило знать такие вещи.

Потом она перестала смотреть в трамвайные окна; ее уже не занимало ничто, кроме самой себя и воспоминаний. Посещения Домокоша мало-помалу стали раздражать ее: писатель, заходя к ней, всегда приносил пирожные, как малому ребенку, и садился у ее ног на скамеечку — от этого ей было особенно не по себе, потому что вот так когда-то сидела маленькая Иза, с такими точно жадными глазами, Иза, которую интересовало все на свете, которая задавала столько вопросов, что мать едва успевала ей отвечать. Домокош постоянно расспрашивал ее, вопросы его всегда относились к прошлому: у него тоже ничего нельзя было спросить, приходилось лишь отвечать. Она возненавидела и его вопросы, и его персики с кулак величиной, и ломти дыни, которые он приносил ей, побрызгав ромом. Когда они говорили о прошлом, она чувствовала досаду и горечь: прошлое — прошло, прошло вместе с Винце, в прошлом Винце был жив и Иза постоянно нуждалась в нем. Домокош выспрашивал у нее подробности каких-то давних политических событий в городе, и старой однажды пришло в голову, что, видно, теперь она отрабатывает свой хлеб. Она тут же устыдилась своей мысли и даже покраснела.

Окончательно она возненавидела Домокоша в день своего семидесятишестилетия; Иза пообещала ей, что этот день они отпразднуют втроем, устроят лотерею, с настоящими выигрышами: пусть мать купит что-нибудь для лотереи, у нее свободного времени больше, чем у них с Домокошем. Прежде, дома, они часто играли втроем, и они с Винце все время пускались на маленькие уловки, чтобы Иза могла выигрывать побольше: Иза всерьез переживала любой проигрыш, плакала, лицо ее бледнело. Барабан для лотереи удивительным образом оказался среди вещей, перевезенных в Пешт, и старая с энтузиазмом обходила теперь киоски и лавочки, покупая всякие пустяки, будущие выигрыши.

Утром Иза разбудила ее детским стишком-поздравлением; Тереза принесла ей цветы. Старая сделала все, чтобы со своей стороны не ударить в грязь лицом: накануне она даже пошла к соседке-кондукторше и испекла у нее печенье, чтобы не сердить Терезу и не пачкать кухню. Соседка молча смотрела, как она готовит печенье, научила ее пользоваться духовкой, а когда гостья спросила, сколько она должна за электричество, молодая женщина сначала рассмеялась, потом вдруг посерьезнела, обняла ее за шею и поцеловала. Старая увидела, что в глазах у соседки стоят слезы. Она так сконфузилась, что уронила на пол самое лучшее, самое румяное печенье, когда неловко, локтем открывала дверь.

Домокош обещал прийти вечером; тогда и начнется лотерея с угощением — милый семейный праздник, напоминающий старые времена. Но Домокош прибежал запыхавшийся, стал шептаться о чем-то с Изой, в руке у него было что-то большое, прикрытое тонкой бумагой, непонятное, внушающее беспокойство. Наконец Иза вошла в комнату и сказала, Домокошу удалось достать билеты на Остров[20], сегодня там дирижирует Фельтрини, они и не мечтали туда попасть, но один из друзей Домокоша буквально чудом добыл три билета, пускай мать одевается, они берут ее с собой, она не пожалеет, будет чудесно.

Угощение и лотерея отпадают, — жаль, конечно, но зато матери не придется целый вечер суетиться, печенье прелесть какое вкусное. Домокош, кстати, принес подарок, в утешение за несостоявшуюся лотерею. С одеванием надо поспешить, сейчас придет такси, пора отправляться.

Не дожидаясь ответа, Иза сама побежала переодеваться. Вошел Домокош, стал снимать бумагу со своего подарка; там оказалась клетка, а в клетке, нахохлившись, сидела грустная птица с циничными глазами. Домокош долго помнил испуганный взгляд, каким старая встретила подарок; он смутился, пожал плечами и вышел в переднюю курить.

Старая закрыла стол с красиво расставленным угощением чистой салфеткой: чтоб мухи не налетели. (Мух в Пеште не было ни одной, но она привыкла, что летом есть мухи; с июня у нее над головой, на лампе, висела липкая полоска бумаги — мухоловка.) Она достала черное платье. «Мы тебя не оставим одну нынче вечером, — сказала Иза с сияющим лицом, — и не надейся, милая! Повезу тебя на концерт, покажу всем, какая у меня красивая голубоглазая мать!»

На столе под салфеткой стояло осиротевшее печенье; у нее до сих пор руки ныли, столько она месила тесто — и вот тебе, никому ее печенье не нужно. Ей казалось, птица посматривает на нее со злорадством. «Вот и компания мне, — думала старая, с трудом надевая платье и втискивая ноги в скромные черные туфли, при виде которых слезы выступили у нее на глазах: последний раз эти туфли были на ней в день смерти Винце. — Вот мне и товарищ, теперь есть с кем беседовать». За стеной хлопали двери, слышался голос Домокоша, торопившего Изу; бегом они выскочили к такси.

На Острове было многолюдно и на удивление прохладно, старая сразу озябла. Классическую музыку она не любила, и не было Винце, который шептал бы ей на ухо, как и что здесь прекрасно, шептал до тех пор, пока она и в самом деле не услышала бы, как качаются красные страусовые перья у Генделя, раздувает шелковые полотнища ветер, огоньки свечей отражаются бликами в огромных серебряных подносах, а у Вагнера скрипят и стонут под ударами бури деревья, мчатся в пене валы, штурмуя прибрежные скалы, и брызги летят чуть не к самым вершинам черных утесов. Винце не было, была одна музыка, непонятная, необъясненная. Она слушала ее без внимания, не думая ни о чем, видя, как Домокош берет руку Изы в свою. Дочь, забыв обо всем, сидела, глядя на дирижера; оба они наслаждались музыкой, время от времени поглядывая на мать, которой подарили такой замечательный вечер, которую не оставили одну, как ребенка, с подарками.

Старая вспоминала свое печенье, ликер, за которым она спускалась днем в магазин, маленький набор стеклянных рюмочек, специально купленный вместо оставленных Анталу, чтобы не пришлось пользоваться тяжелыми хрустальными бокалами Изы — своих гостей она хотела угощать из своей посуды, — и салфетку, наброшенную на приготовленный для торжества стол. Все это потеряло теперь всякий смысл. Домокош заметил, что старая зябнет, и, сняв пиджак, накинул ей на плечи. Все, кто видел это, улыбались, в глазах Изы впервые за все время, пока мать наблюдала за ними, зажегся тот свет, который раньше сиял в ее взгляде лишь рядом с Анталом. «Видимо, ты и вправду хороший», — говорили глаза Изы. Домокош расправил плечи, белоснежная рубашка ловко обтягивала его крепкую, сильную спину. Что за милый человек этот писатель, думали, вероятно, окружающие, он даже такое может себе позволить: сидеть на концерте в одной рубашке, отдав свой пиджак дрожащей от холода старушонке. Все были счастливы и довольны: и семья, и публика. Звуки оркестра взмывали в воздух, кружили высоко над деревьями, словно стая диковинных птиц. Исполняли Бетховена; старая чувствовала лишь, что музыка слишком уж громкая. Она вздергивала голову, в глазах ее была тревога и боль, — и не было рядом Винце, который сказал бы ей: теперь он спорит и негодует. «Слышишь, Этелка, он теперь спорит — с небом, с землей, с самим господом богом!»

После концерта Домокош побежал вперед, белая рубашка его мелькала в толпе, далеко впереди. Лицо Изы было мягким, губы — чуть вспухшими; музыка, как всегда, разбередила и растрогала ее, она с такой же страстью и пониманием следила за полетом мелодий, как ее отец. Домокош с довольным лицом примчался обратно: ему удалось поймать такси; он посадил Изу с матерью, сам устроился впереди.

Старая думала: если бы вот сейчас ее взяли и высадили, смогла бы она добраться домой? Она не ездила здесь на такси — и в темноте, под мигающими огнями реклам, не могла сообразить, куда мчится машина. Скорее всего, она потерялась бы. «Хорошо бы выпить кофе!» — задумчиво произнесла Иза. Мать сразу забыла про усталость: может, все еще можно поправить, когда вернутся домой; разве что лотереи не будет, время позднее. Хотя бы печенье попробуют, и она кофе им сварит — Иза ведь мечтает о кофе. «Выпьем в «Пальме»!»- ответил Домокош; у матери опустились руки. Они отвезли ее домой, поцеловали, Домокош проводил ее на лифте до квартиры: вдруг не сможет открыть дверь, пальцы у старой не слушались иногда. Домокош даже свет ей включил, потом поцеловал еще раз, сказал, что птицу зовут Элемер, и умчался. В комнате было тепло, даже душно; она собрала печенье с подноса в коробку из-под обуви, постелив на дно салфетку, убрала в шкаф барабан для лотереи. Клетку с птицей накрыла платком, как когда-то научилась у тети Эммы, где уход за клетками тоже был ее делом; повесила в шкаф парадное платье и улеглась. Семьдесят шесть лет позади. Она вдруг почувствовала, как это много, и ужаснулась. Она думала о Винце, о его могиле, о двойном надгробном камне, на котором уже выбито и ее имя: Гица давала ей в письмах полный отчет, как движется дело. Птица немного беспокоилась на новом месте, нервно возилась в клетке; шорохи эти были неприятны старой. Она и двух недель не смогла вытерпеть птицу возле себя; стоило той издать какой-нибудь звук, горький стыд, охвативший старую, когда она собирала печенье в картонку, возвращался и душил ее снова, заставляя вспомнить и шумного Бетховена, и несостоявшуюся лотерею. Был дивный, сияющий летний день, когда она выпустила ее в окно. Та сначала никак не хотела улетать; старая замахала на нее полотенцем — и впервые с тех пор, как птица появилась у нее, ощутила какое-то смутное сострадание, что-то вроде угрызений совести; птица вспорхнула наконец и опустилась неподалеку, на ветку грустного, стосковавшегося по влаге дерева, удрученная, словно лишилась последней надежды, смирилась с тем, что осталась без дома, и теперь отдает себя в руки слепой судьбы.

И тут горячая волна жалости захлестнула старую, заставила ее в панике высунуться в окно; лишь теперь она поняла, что натворила. Ее охватило острое чувство вины, что она кого-то лишила крова над головой — хотя бы и такое вот бессловесное существо. Она звала птицу, пыталась заманить ее обратно, а внизу гремели трамваи, мчались машины. Некоторое время она еще видела яркое оперение, просвечивающее сквозь листву; потом вошла Тереза, увидела пустую, открытую клетку, махнула рукой — и затворила окно: мол, что уж теперь, жалей не жалей — все равно, и нечего зря высовываться, а то еще кровь прильет к голове, не дай бог, вывалится; а птицу хозяйка купит новую.

Иза новую птицу покупать не стала, Домокош же оскорбился немного. «Если б можно было, — думала старая, — они бы наверняка говорили при мне на каком-нибудь иностранном языке, как мы с отцом, когда Иза была маленькой. Стоит ли после этого дарить мне подарки, такой растяпе?» Клетка исчезла, Домокош сам выбросил ее в мусор; на душе у старой лежал теперь еще один камень. Иногда по ночам, проснувшись, она видела перед собой птицу, имя которой, пока та жила у нее, она и произносить не хотела; потому что нельзя же звать птицу таким несуразным именем; она представляла, как Элемер теперь скитается по крышам, держа под крылом узелок с пожитками, у бедняги нет даже того, что есть у нее: крыши над головой и куска хлеба, — а все потому, что она не захотела терпеть птицу рядом с собой.

Старая исхудала; иногда за целый день она не произносила ни слова.

Иза встревожилась; Домокош, сам удивленный тем, как раздосадовала его детская выходка старой, теперь немного смягчился. Конечно, можно было предполагать, сказала Иза, что смерть Винце, утрата прежнего дома, переезд из провинции будет для старой нелегким испытанием — но кто мог подумать, что она настолько не сможет привыкнуть к столице? Особых забот у нее здесь нет, ежедневных обязанностей, к которым она привыкла, все равно для нее не придумаешь, да и мать далеко не так вынослива и сильна, как ей самой кажется, и хозяйство домашнее здесь другое: и проще, и в то же время сложнее; да если бы старая и справлялась каким-нибудь чудом, то ведь у Терезы все получается лучше, с Терезой легче и работать, и отдыхать. Изе не нужно было спрашивать совета у коллег-геронтологов, чтобы понять: ставшую лишней энергию матери следует занять какой-то работой; Иза прекрасно знала, что работа — часто единственная нить, которая связывает очень старых людей с жизнью. Но домашнее хозяйство ей доверить нельзя, для постоянной работы она уже не годится; Иза купила ниток и попросила мать связать ей кофту. Нитки были красивые, цвета лаванды, они с Домокошем потратили целый вечер, перематывая их в клубок. Старая поблагодарила дочь, повертела в руках пластмассовую коробку, из которой так удобно было вытягивать нить, не боясь, что она запутается и порвется, — но снимать размеры с Изы не стала, сказала: потом. «Она понимает, что я только время ее хочу занять, — думала Иза, — и знает, что я ее кофту носить не буду, в магазине можно купить гораздо красивее. Что же делать?»

Домокош предложил устроить старую куда-нибудь на службу; сначала это показалось Изе бессмыслицей, но потом она стала всерьез обдумывать эту идею. Конечно, о том, чтобы найти ей где-нибудь место как пенсионерке, и речи не может быть; серьезную работу ей не очень-то доверишь, даже если бы где-то ее и взяли: мать так невнимательна. За детьми она, пожалуй, могла бы смотреть, но кто знает, в какую семью она попадет; да и наверняка тут же поссорится с хозяйкой, если та попросит ее не рассказывать детям про ангелочков: у матери в любой сказке фигурируют ангелочки с длинными белокурыми локонами, они смотрят, как ведут себя мальчики и девочки, и соответственно наказывают их или награждают. И еще: что скажут люди, если узнают, что она, Иза, посылает родную мать работать, сама хорошо зарабатывая, да и пенсия у матери немалая. Домокош валялся на диване и ел дыню, вернее, не ел, а пожирал, выгрызая ее до корки; Домокош вообще-то умел есть по всем правилам, Красиво, даже изысканно, но иногда давал себе волю и вел себя, как ребенок; поглощая дыню, он сказал: «Ну, если ничего не выходит, просто побольше возись с ней!» Губы его, влажные от дыни, смеялись, но тон был серьезен. «Умник! — ответила Иза. — Я и так света белого не вижу». И она отшвырнула газету, в которой читала объявления.

На другой день она пошла в Женский союз.

В Женском союзе Изу знали и высоко ценили, она получала приглашения на все их приемы, иногда ее просили проконсультировать кого-нибудь, прочитать популярную лекцию. Иза изложила свою проблему; секретарь, с которым она разговаривала, посмотрел на нее с уважением. «Что за славная женщина, — думал секретарь, — никаких сил не жалеет ради матери». Вынув картотеку, секретарь стал искать, куда можно пристроить старушку. Сиделкой, наверное, ей будет трудно, не в каждом доме есть лифт, а у мамаши годы уже не те, ноги и сердечко пошаливают, поди. Маленькие дети шумливы и утомительны, а если у нее зрение неважное, то еще, того гляди, потеряет их на площадке, для ежедневной домашней работы она опять-таки слабовата. А вот есть у них одна артель, которая производит всякие поделки из синтетических материалов: работа легкая, приятная, игра, а не работа, оплата сдельная, поштучно, и глаза напрягать не надо, сиди себе, отдыхай. У мамаши есть швейная машина? Раньше была. Она не взяла ее в Пешт, но это пустяк, купят, если понадобится. Так что вот здесь и можно пристроить мамашу; можно в самой артели, там примерно все такого же возраста, ближе к семидесяти; если же не понравится, можно брать работу домой, так оно потихоньку-полегоньку и пойдет.

Иза летела домой как на крыльях. Старая выслушала ее внимательно, поблагодарила за хлопоты и сказала, что как-нибудь обязательно сходит в эту артель, поглядит, что и как, только не сейчас. Скоро будет готов надгробный памятник Винце, она хотела бы быть дома, когда его будут устанавливать. Иза с Домокошем тоже, наверное, поедут; а там видно будет. Чувствовалось, что мысль об артели старой понравилась, руки у нее были ловкие, — когда они очень бедствовали, она делала Изе множество игрушек из клеенки.

Дочь вздохнула с облегчением: горизонт начинал как будто проясняться. Не пугала ее и мысль о том, что мать собралась домой: пускай поедет, отдаст дань памяти Винце, если не может без этого. Домокош, тот принципиально не ходит на кладбище, он говорит, что и на собственные похороны согласен идти, только если понесут, а иначе — ни за что. Сама она на кладбище тоже не собирается, но если мать захочет — проводит ее на поезде до города. Старую наверняка развлечет смена обстановки, встреча со старыми знакомыми. «К отцу я не буду тебя провожать, — сказала Иза, и голос ее прозвучал нерешительно, по-детски, — я его очень любила, легко ли мне будет перенести, что одна могила от него осталась».

«Тогда и с дорогой не стоит себя затруднять», — тут же ответила старая. Пересадок не будет, как-нибудь доберется сама. Гица о ней позаботится, пустит к себе на несколько дней; у кого же еще она остановится, если не у нее? Гостиниц она терпеть не может, к Анталу не пойдет, тот дом уже не их, а Антала.

Иза купила швейную машину; когда ее привезли, мать долго, внимательно осматривала ее. Прежняя машина у них все время была сверху, не убиралась, и прикрывалась деревянным футляром — по сравнению с этой довольно неуклюжая и некрасивая была вещь. Эту, новую, она даже открыть не могла, а уж тем более обращаться с ней; когда ее привезли и поставили возле окна, она накрыла ее вязаной салфеткой и больше на нее не взглянула. Вернулась с работы Иза, зашла поцеловать старую; мать снова сидела в кресле и смотрела в окно. С каким-то жадным вниманием она следила, как рабочие меняют трамвайные рельсы: машины вспарывали асфальт, люди в робах вынимали булыжник, под которым проглянула вдруг земля, коричневая и ласковая, как в провинции, где она не пряталась под асфальтом. «Нелегко ей, — думала Иза, целуя мать еще раз, — конечно, нелегко и ей, и мне. Но ей все-таки чуть-чуть легче. Она может как-то выразить себя, хотя бы надгробным памятником, венками. Все-таки надо ее показать перед отъездом врачу. Небольшое обследование не помешает, вон как, бедная, исхудала».

V

Камнерез обещал памятник к августу, а сделал его только к самому концу октября.

Старая с видимой радостью готовилась к поездке, она даже стала немного разговорчивее, оживленнее. Иза сама упаковала ей чемодан, выложив оттуда целую кучу ненужных вещей, которые мать собралась было везти с собой. На три дня старая снарядилась, как на целый месяц. Иза без всякой пощады убрала обратно в шкаф две пары туфель, огромную купальную простыню и стиральный порошок. Простыню ей даст Гица, а одной пары туфель, кроме тех, в которых она поедет, вполне ей хватит; стирать же — ну что ей такое понадобится стирать за это короткое время! А если все же понадобится, так можно пойти к Кольману и купить у него порошок. Пусть лучше теплый платок возьмет, с Гицы станет не протопить в доме даже к приезду гостя.

В чемодане лежал и подарок: после долгих раздумий старая купила для Гицы массивную хрустальную пепельницу; пепельница привела Изу в отчаяние, но она уже устала спорить с матерью из-за каждого пустяка. Гица не только сама не курила, но и косо смотрела на всех, кто брал в рот сигарету; старой пепельница нравилась: она была такая тяжелая, солидная, какая-то очень церковная с черно-белыми полосками, делившими ее на дольки. Может, придет к Гице курящий заказчик — ему наверняка будет приятно стряхивать пепел в такой, ненавязчиво напоминающий о религии предмет, а не в какую-нибудь легкомысленную керамическую поделку. Иза промолчала. Такую штуковину можно было бы купить и на месте, но что делать со старой, если она не желает ничего понимать; подумать страшно: вдруг она не найдет там носильщика — разве под силу старухе тащить такую тяжесть до трамвая. От столицы до их города ехать четыре часа; мать намекнула робко, что надо бы взять с собой что-нибудь перекусить; Иза купила ей пачку печенья.

Накануне отъезда, к вечеру, мать вдруг начала волноваться: она то и дело выскакивала в коридор, открывала окно в кухне, потом с мрачным видом усаживалась в угол и уныло сидела там; после ужина она затихла, словно смирившись с чем-то. Иза покраснела от стыда, когда в десять вечера в дверь позвонила соседка-кондукторша с жареной курицей и тарелкой домашнего печенья. Пусть мамаша на нее не сердится, опоздала она, не смогла раньше приготовить, у дочки зубки режутся, хнычет бедненькая, прямо замучилась с ней. Иза внесла еду, положила матери на стол. Необычно молодые голубые глаза на необычно старом лице глянули на нее и уперлись в стену. Мать была бледна, рядом тикал будильник, поставленный на немыслимо ранний час. Иза, правда, уже заказала разбудить их по телефону, но старая не очень верила в то, что их в самом деле разбудят: вдруг что-то стрясется с телефоном.

— Ведь дом весь на нас пальцем станет показывать, — сказала Иза, — этим кончатся твои хитрости. Нехорошо, милая моя. Ты что, на почтовой карете едешь, что ли? Четыре часа пути! И целая жареная курица да еще чуть не кило печенья. Куда ты все это уложишь? И когда будешь есть? Да добро бы еще съела! Почему ты не сказала Терезе, если тебе моего печенья мало показалось? Зачем ты соседку просишь, с которой я едва знакома? Ты хоть ей заплатила за это?

Старая не отвечала — лишь подтянула выше одеяло, закрыв им рот, и лицо ее от этого стало таким странным, что Иза лишь смотрела на мать, словно впервые видя.

— Завтра я уеду, — сказала старая без всякого выражения. — Не трогай меня!

Иза чуть не плакала, уходя от нее. Она позвонила Домокошу, но того, конечно, не оказалось дома, хотя шел уже одиннадцатый час. Не трогай ее! Да разве когда-нибудь в жизни она ее трогала? И сейчас всего лишь от ненужного груза хотела избавить, от бессмысленного таскания тяжести. Иза, обиженная и растерянная, впервые почувствовала: даже хорошо, что матери несколько дней не будет. Соседка-кондукторша наверняка все расскажет Терезе, чего ради она станет молчать, в прошлый раз они поссорились, вытряхивая ковры, та рада будет отомстить.

Старая, которая только и ждала, чтобы дочь вышла из комнаты, тут же встала с постели. Сейчас бы ей кстати была какая-нибудь завалящая салфетка; но салфетки не было, и курицу, прямо в промасленной бумаге, пришлось завернуть в целехонький, еще от приданого оставшийся льняной платок. Она вынула из шкафа чай в бутылке из-под пива; чай удалось приготовить так, что ни Иза, ни Тереза ничего не заметили. Кипятила она его на спиртовке, которую, конечно, сберегла, несмотря ни на что; а запах при нынешней холодной погоде выветрился в два счета.

Ночью она совсем не спала, потому что и будильнику не очень доверяла, боясь опоздать на поезд. Телефон в холле подал голос первым, потом и будильник задребезжал что есть мочи; старая слушала его с гордостью. Лет сорок он у них, а как хорошо служит. Она и его засунула в сетку вместе с продуктами. Вдруг у Гицы нет будильника — как же она встанет, когда надо будет ехать обратно?

Утром Иза перестала сердиться, но виду не подала. Пусть старая чувствует, что она думает о жареной курице. Когда позвонил в дверь Домокош, прибывший за ними на такси, и она вошла к матери за вещами, то встала на пороге как вкопанная: к чемодану прислонена была до отказа набитая сетка. До сих пор она знала только, про чемодан, насчет сетки и речи не было. Как же мать взберется на трамвай, когда приедет? Она спросила об этом; мать посмотрела на нее, как на чужого человека, лезущего с непрошеными советами. Иза испугалась ее глаз.

— Такси возьму, — ответила мать. — Приеду и найду такси.

— Иза пожала плечами. Кто поверит, что мать может взять такси и выкинуть целых десять форинтов за пустячную дорогу до Гицы? Готова отговориться любой чепухой, лишь бы захватить с собой эту несчастную курицу, лишь бы за ней оставалось последнее слово. На вокзале Иза все же взяла себя в руки — как всегда, когда у нее было время, чтобы успокоиться. Не расставаться же вот так с матерью из-за какой-то паршивой сетки!

— Мама, — сказал она, взяв ее под локоть. — Оставь ты продукты, слишком много всего для тебя одной. Посадим тебя в вагон-ресторан, там ешь хоть до самого дома. Не упрямься!

«Нет», — ответила старая. И, оттолкнув руку Домокоша, сама вскарабкалась на подножку вагона. Они молча помогли ей войти в вагон, разместили в багажнике чемодан с сеткой. Старая села лицом по ходу движения. Домокош обложил ее журналами. Поблагодарив, она сплела на коленях руки в перчатках, словно давая понять, что больше в их обществе не нуждается. Лицо ее стало пустым, на нем не было даже вежливого внимания. Они все же остались до отправления поезда, а Домокошу удалось даже рассмешить ее. Иза открыла материну сумку и сунула туда еще триста форинтов: вдруг ей захочется купить что-нибудь, когда приедет; увидев это, старая замерла и с подозрением посмотрела на толстую женщину напротив, которая читала «Женский листок» и не обращала на них ни малейшего внимания. «Боится, ограбят», — подумала Иза, чувствуя, что уже дрожит от злости и раздражения.

За две минуты до отправления Иза и Домокош поцеловали старую: пора было выходить.

Домокош открыл окно, чтобы старая могла помахать им рукой; Та в самом деле встала, держа в руке белоснежный платок с черной каймой. Глаза у Изы блеснули; Домокош понял почему: лицо, обращенное к ним, было вежливым и сдержанно-загадочным, но оно ничего не выражало, по нему не видно было даже, рада она поездке или уезжает с тяжелым сердцем. Старая с равнодушным видом махала платком — потому лишь, что с детства ее учили махать при прощании. Иза вдруг заплакала, прижав к глазам платок. Много всего было в этих слезах: и курица, и будильник, и даже женщина в купе, грызущая орехи и читающая «Женский листок». Поезд тронулся, быстро набрал скорость и скрылся из виду. Домокош притянул к себе Изу, поцеловал ее. Он никогда еще не целовал ее в публичных местах: Иза просто не допустила бы этого. Но сейчас она не стала противиться. Ей стало немного легче от его поцелуя, и вокзал уже не казался неподходящим для этого местом.

На щеках у Изы блестели слезы. «Неужели он жалеет меня? — думала она, вытирая их. — Неужели я дожила до того, что приходится меня жалеть?» Но мысли эти спутала радость и в то же время какая-то неуверенность: Иза словно шла в темноте, и что-то мягкое, непонятное касалось ее лба и щек. «Если я захочу, могу пойти за него, — думала Иза, и мысль эта придала ей силы, оттеснив куда-то раздражение и тоску, навеянные отъездом матери. — Я пойду за него».

На Кольце гремели утренние трамваи, мчались машины. Желтые собачьи глаза Домокоша, рыжий чуб его были привычны, надежны. Он взял ее за руку, как обычно, когда они шли по улице с оживленным движением, и стал смотреть, где бы перебежать дорогу, не ища перехода. Он любил озорство и азарт, любил убегать, как мальчишка, от свистков постового. Но Иза все еще чувствовала, что он жалеет ее, и в чувстве этом облегчение странным образом смешивалось с растерянностью.

Сиденье было удобным, над ним, наверное, можно было и свет зажечь, если бы вдруг стемнело: в стене виднелась лампочка. Старая обеими руками прижимала к себе ридикюль: ей казалось, женщина, что сидела напротив и грызла арахис, внимательно поглядывает на нее. Она долго не могла решиться пойти в туалет: вдруг в это время кто-нибудь возьмет ее чемодан и сойдет с ним на первой же остановке; но мало-помалу она успокоилась. Женщина напротив спросила, не будет ли ей мешать дым, если она закурит; выяснилось, что она педагог, работает инспектором и сейчас едет проверять какую-то школу в провинции. Услышав это, старая повеселела: учителей она любила; билет у женщины был за половину стоимости, так что она, видимо, говорила правду. Конечно, есть совсем не хотелось, только пить, и она раза два приложилась к бутылке с чаем. Хорошо все-таки, что она взяла ее с собой. Им с тетей Эммой часто приходилось подолгу сидеть где-нибудь, и тогда очень кстати были взятые с собой съестные припасы. Вспомнив про курицу, она ощутила давно не испытываемое удовлетворение и уверенность в себе. Может, курица и не понадобится ей в дороге — тогда, по крайней мере, она обрадует Гицу: ей и так было не по себе, что она будет жить у нее просто так, бесплатно. Гица ведь не богачка. Она смотрела в окно; поезд шел быстро, с редкими остановками. За окном было серо, пасмурно, потом облака вдруг разошлись, выглянуло солнце. Когда Иза везла ее в Пешт, экспресс мчался слишком стремительно, она почти ничего не рассмотрела тогда. Теперь совсем другое дело.

Местность, бегущая мимо, была не такой, какой она ее помнила: более чистой, ухоженной; вместо разбросанных там и сям хуторов виднелись большие поселки, трубы, длинные приземистые строения, которые выглядели бы конюшнями, если бы не напоминали скорее общественные здания. Кое-где она видела школы, стоящие на пустом месте, на пересечении сбегающихся дорог, — новенькие чистые здания на черной земле. «Все новое, — думала она. — Даже и не разберешься, что к чему, только все не такое, как было раньше». Мост через Тису она не узнала: он был странной и смелой формы; а спустя час или два она испугалась, так как снова увидела тот же самый мост и решила, что поезд повернул где-то и едет обратно в Пешт. Женщина-инспектор давно сошла, но новые попутчики успокоили ее: это какой-то новый канал. Она долго еще оглядывалась назад: в их краях никогда не слыхать было про канал. В Дороже многие пассажиры стали прощаться и торопливо собираться. Поезд стоял две минуты, но и за это короткое время вокзал весь наполнился приехавшими сюда людьми.

Перед городом она осталась в купе одна.

С жадным восторгом смотрела она из окна; эти акации она уже знала. Беспорядочно разбросанные, беспокойные рощи, худосочные деревья говорили о приближении дома; заговори она с этими вон кустами, казалось старой, и они ответят ей. Она сложила руки перед грудью, словно молясь. Край, который видел ее ребенком, молодой женщиной и вдовой, вновь принимал ее в свои объятия. Теперь и Винце стал ей ближе, чем хотя бы вчера: Винце лежал в этой земле, и поэтому сама местность каким-то непостижимым образом становилась частью его.

Заглянул проводник, предупредил, что сейчас будет станция, и сам снял с полки ее чемодан и сетку. Тихое, блаженное состояние охватило ее — такое она испытывала когда-то очень давно, в церкви, когда крестили Изу, — все вокруг словно плыло, колыхалось невесомо. Старая порозовела, дыхание ее участилось. Она узнала железнодорожный поселок, а увидев неоновые буквы вокзала, сейчас, днем, не светящиеся, — чуть не выпрыгнула из не остановившегося еще вагона. Кто-то подал багаж; несколько минут она не могла двинуться с места, стояла, глядя вокруг; дул ветер, не такой уж и ласковый, скорее колючий, порывистый степной ветер, но пах он знакомо, привычно, по-домашнему. Она даже не чувствовала тяжести чемодана и сетки, двигаясь вместе с толпой к выходу. На площади, где стоял бронзовый Петефи, легким, как у птицы, движением воздевший ввысь руку, как бы предсказывая свое бессмертие, — старая снова остановилась. Всхлипывая, вытирая слезы, сияя, она без конца повторяла одни и те же слова: «Вот я и дома».

На остановке скопилась толпа, один трамвай она пропустила, на следующий чудом удалось взобраться. Теперь никому почему-то не пришло в голову ей помочь, она сама мучилась с чемоданом. В результате он застрял в дверях, кондуктор строго прикрикнул на нее, зашумели пассажиры; растерявшись, она бестолково дергала чемодан, пока наконец какой-то мальчишка не отпихнул его с дороги. Слыша сердитые голоса, она встряхнулась, вышла из того блаженного состояния, в какое привел ее вид родного города. На нее прикрикнули — это было уже более знакомо, чем свист ветра. «Опять я не то сделала, — пристыженно думала старая, — всегда я делаю что-нибудь не то».

Втайне она надеялась, что Гица придет встретить ее на вокзал, но та не пришла; пятиминутный путь от трамвайной остановки дался ей нелегко. Она все время останавливалась, меняя руку, и осматривалась. Сколько всего отремонтировано вокруг! Вот и тротуар подновили, пока ее не было, повесили новые почтовые ящики — никогда раньше не было здесь таких ярких, огненно-красных ящиков.

Она заметила вдруг, что идет осторожно, глядя под ноги, хотя для этого нет никаких причин, — и сообразила: прежде на этом месте надо было быть очень внимательным, здесь в войну мины выломали кирпичи на дорожке. «Винце», — сказала она про себя, в очередной раз меняя руку. Когда кончится проулок Буденц, она увидит свой дом.

Она шла, все ускоряя шаг, почти бежала меж рядами домов — и на углу остановилась. Чемодан стукнул о камни дорожки. Она не поставила, а уронила его, словно хотела отбросить вместе с сеткой. Дома, в котором она столько лет прожила, не было.

Она стояла и плакала. Ладно, она понимает, дом уже не ее; но она так мечтала увидеть его еще раз; она и в Пеште представляла во всех подробностях, как они встретятся; именно отсюда, с этого места хотела она его увидеть, с этого угла, где всегда отдыхала, возвращаясь с рынка. Потрясение было столь огромным, что она едва способна была шевельнуться, и никак не могла взять в толк, что же случилось, куда делся дом; в груди ее поднимался какой-то слепой, бесформенный гнев: Антал, это Антал во всем виноват, это он допустил. Меж домами Гицы и других соседей было что-то совсем незнакомое.

По старой привычке, а также в наивной надежде скрыть, что видит все хуже, старая не носила на улице очков. В Пеште Иза заставляла мать надевать их; но, как только тронулся поезд, она тут же сняла очки и убрала в ридикюль: пусть Гица увидит ее такой же, как прежде. Лишь вплотную приблизившись к своему бывшему дому, она поняла, что случилось. Антал перекрасил палисадник и основательно отремонтировал дом. Даже оштукатурен он был по-иному: прежде гладкие, серовато-белые, немного уже облезающие стены теперь были желтыми и шершаво-пузырчатыми; на окнах висели решетчатые ставни, точно такие, как в квартире Изы. Щель для почты были обита жестью, даже драконью пасть покрасили заново, в ярко-красный цвет, она казалась теперь живой, словно голова настоящего зверя.

Если б она захотела, то могла бы даже войти в дом: в ее ридикюле лежали ключи от ворот и от двери; она не намеренно оставила их у себя — просто не успела отдать после похорон, некому было отдать, да и не попала домой. Если б она захотела, то могла бы войти, проведать Капитана, пройти по комнатам, выйти в сад. Но не пойдешь же в чужой дом без спросу, даже если он и был когда-то твоим; это вроде кражи со взломом.

Продавец газет, погрузившись в «Непшпорт», не поднял головы; старая даже обрадовалась этому: сейчас у нее не было сил беседовать с ним. Отвернувшись, прошла она и мимо витрины Кольмана, надеясь, что тот в предобеденной суете ее не заметит; к тому же Кольман привык видеть ее в старом пальто, а не в этом балахоне с воротником из выдры и в шляпе, надвинутой низко на лоб. Старое пальто отобрала у нее Иза, купив взамен это, и мать обвиняла себя в неблагодарности, чувствуя, что почему-то совсем не рада обнове. Но что делать: она любила по-настоящему только вещи, долго и преданно служившие человеку, верных спутников в бедной, но честной жизни; она, как и Винце, считала, что нехорошо пробуждать в других зависть: для них, двух беспомощных стариков, куда лучше и безопаснее, если благополучие их не будет лезть людям в глаза. Оба очень боялись воров; ведь Капитан — не собака, не залает, увидев чужого, не поднимет тревогу. Кольман ее не заметил, и она без помех добралась до ворот Гицы.

Мастерица затопила как раз перед ее приходом.

Всем в округе было известно, что у Гицы есть принципы: к ним, этим принципам, относился и пустой дровяной сарай, и аскетический образ жизни; Гица, например, утверждала, что теплая комната вредна для здоровья, и потому топить начинала лишь с первым снегом. Старая тысячу раз слышала это, да и сама, заходя к соседке с каким-нибудь делом, убеждалась, что у той в самом деле вплоть до конца ноября огонь горит только в кухонной плите, — и все-таки почему-то была уверена, что Гица пересилит себя и встретит ее в натопленных комнатах: гость — это гость, ради гостя можно и поступиться чем-то.

Гица сказала ей, что телеграмма от Изы пришла только утром, до тех пор она не решалась «зря жечь дрова»: а вдруг она почему-то отложит поездку. После пештской квартиры у Гицы было неуютно, холодно и дымно. От жареной курицы и печенья Гица пришла в полнейший восторг, очень благодарила и за пепельницу, хотя радовалась ей не так, как съестному. Она-то думала, сказала затем Гица, что соседка выглядит много лучше, и поинтересовалась, не болела ли та. Вопрос неприятно удивил старую, ей в нем послышался скрытый упрек Изе, и она горячо принялась расхваливать дочь.

У Гицы было полным-полно новостей, она ругала Кольмана, который совсем загордился, получив награду, даже старых знакомых не узнает; сожалела, что не может затопить в ванной комнате: колонка совсем испортилась. Старая содрогнулась от мысли, что ей придется мыться в холоде, и лишь теперь пожалела о своем упрямстве: утром она все же засунула в чемодан купальную простыню — и вот, выходит, напрасно тащила. В ванной она торопливо поплескала на себя ледяной водой; у нее даже руки занемели, еле смогла вытереться. Ругая себя за свою недоверчивость, она все же открыла кран в колонке. Вода, конечно, текла нормально, колонка была исправна. Старая даже покраснела — так ей было стыдно за Гицу. Ужасно, из-за каких-то нескольких килограммов угля… А в общем Гица была с ней приветлива и говорила без умолку. Она сообщила, что уборку сегодня у Антала сделала кое-как, наспех, чтобы к ее приезду быть дома, и спросила, не сходить ли им посмотреть, как изменился дом с тех пор, как сменил хозяина. Старая замахала руками: ей не терпелось пойти к камнерезу. Они так и договаривались с Гицей в письмах: как только она приедет, они тут же пойдут в мастерскую принимать работу, потом мастер установит памятник на могиле, а они купят венок, цветов и после обеда пойдут на кладбище, посмотрят все в окончательном виде. В день поминовения можно будет зажигать свечи уже возле нового памятника. «До тех пор вы здесь будете?» — допытывалась Гица и, услышав «да», опустила свои круглые, дружелюбные глаза.

Они шли «задами», не к переулку Буденц, а в обратную сторону, по улице Добош, на которой за прошедшие полгода были застроены все пустыри. Вот и здесь строят, как в Пеште, думала старая. Она помнила, что было на месте каждого многоэтажного здания; раньше здесь сплошь стояли одноэтажные домики, в одном была канатная мастерская, в другом делали решета. Нынче — ни домишек, ни мастерских; на их месте выросла поликлиника, вроде той, где работает Иза, рядом — еще какое-то учреждение.

Памятник обошелся в огромную сумму; когда старая на него посмотрела, у нее руки опустились.

Иза не мешала матери тратить деньги, покупать, что она хочет; но старая полагала: все, что получено за принадлежавшие Винце вещи, за их прежнюю мебель, она имеет право тратить только на Винце — и заказала надгробье из черного мрамора, двойное, самое что ни есть дорогое, какое только было у камнереза; из множества эскизов и рисунков, присланных Гицей, она выбрала самый красивый, самый эффектный. И вот теперь, когда ей показали это вычурное сооружение с немыслимыми черными розами, меж которых свежей позолотой сияли их имена, ее и Винце, ее — только с датой рождения, — она совсем загрустила. В искусстве она ничего не понимала, но чувствовала и так: мраморная эта громадина ничего общего не имеет с Винце, не выражает память о нем, да и вообще ничего не выражает в своей вызывающей несуразности.

Иза, снова Иза с ее безжалостной правотой, с сигаретой в руке, которой она жестикулирует в полумраке комнаты: «Пускай останется деревянный крест, мама, только подними могилу, не ставь туда никакого памятника, ни к чему это. Ему подходит что-нибудь скромное, некричащее». Старой же хотелось чем-то пожертвовать ради Винце, и вот она всадила кучу денег в этот черный камень, перед которым стояла теперь такая потерянная. В молодости на могилку Эндруша она заказала плиту с ангелочками, тот памятник был каким-то легким, он радовал душу, в течение многих лет и десятилетий в ней жило ощущение, что дала своему малышу сверстников и ночами, когда теряет власть закон тления, каменные ангелочки играют с Эндрушем, а может быть, даже летают с ним. Теперь, семидесятишестилетняя, стоя перед памятником, она не могла себя обманывать, она твердо знала: мертвые умирают бесповоротно, насовсем, их ничем нельзя одарить, ни из желания загладить свою вину, ни из жалости, ни из любви.

Гица сияла, камнерез гордо топтался рядом: много лет уже не было у него такого заказа, чтобы и по цене, и по душе. В последний раз — добрых пятнадцать лет назад — он делал такой же монументальный памятник на могилу какого-то епископа; тот заказ ему тоже устроила Гица. Сейчас он чувствовал некоторую обиду, не слыша похвал и восторгов. Слишком уж быстро распрощалась старуха; другие обычно дольше рассматривали памятники. «Может, на кладбище, — думал камнерез, — может, там станет поразговорчивее, похвалит работу. К четырем часам пополудни памятник будет на могиле».

Пока они брели с Гицей домой, старая вспоминала исхудавшие руки Винце, его слабое, словно истаявшее тело. По эскизу нельзя было угадать, что надгробье выйдет таким огромным и неуклюжим, на эскизе оно было маленьким и изящным. «У тебя нет пространственного воображения, — убеждала ее Иза, даже на стене показав, сколько это будет примерно — три метра, — Смотри какой, зачем это нужно? Разве может быть красивой такая громадина?» Тогда старая ей не поверила, решила, что дочь преувеличивает. У цветочника она долго, с мрачным видом перебирала венки, пока наконец нашла по вкусу, такому и Винце бы радовался, будь он жив: венок сделан был из пахучих еловых веток, украшенных шишками, еще смолистыми, молодыми, и какими-то красными ягодами, они чем-то напоминали старой ягоды шиповника, из которых она каждую осень варила варенье. Гица, видно, подумала, что ей, как посреднице, тоже следует что-то купить, и выбрала всклокоченную лиловую хризантему. Старая испуганно отвела от нее взгляд. Винце терпеть не мог цветы без запаха, а о лиловых хризантемах говорил: чисто красная капуста.

Они пообедали жареной курицей; старая едва отщипнула кусочек, Гица тоже съела немного; Гица, кроме того, сварила суп с мучной заправкой, разбила туда яйцо, суп вышел вкусный, горячий. Говорила Гица все больше про Антала: прибирать за ним много не приходится, человек он аккуратный да и дома бывает мало, только вечером, после ужина. Часть обстановки он переделал, в доме уютно, как в современной квартире. Капитан безобразничает, конечно, но избавиться от него нельзя, Антал его любит. Большая комната в общем такая же, как была, Антал поставил туда то, что решил не обновлять.

Она слушала Гицу без радости: дом уже звал ее, дом, где во дворе сопит Капитан, где цветы точно так же зеленеют на подоконниках, как каждый год в эту пору. Гица сказала; может, ей недолго еще убирать у Антала, он хочет жениться, берет за себя какую-то сиделку, и она, Гица, не намерена угождать еще и молодой хозяйке.

Старую новость не взволновала. У Изы был Домокош, сердечные же дела Антала были ей так далеки, что даже думать о них не хотелось. Если она что-то и чувствовала, то скорее всего слабую радость: Антал — славный, почему бы ему и не попытать еще раз счастья.

Послеполуденные часы отняли у нее много сил.

Увидев могилу и над ней громоздкое надгробье, которое она с такой любовью, с такой неутихающей тоской готовила для Винце, она почувствовала, что Винце лишь теперь умер по-настоящему, непоправимо и навсегда. Пока над ним был лишь крест, утрата не казалась ей такой огромной, такой окончательной, и даже на похоронах был момент, когда ей подумалось: все происходящее — только ошибка, и если снова разровнять землю, вытащить крест, то Винце, может быть, выйдет из могилы, стряхнет с одежды песок и скажет: он пошутил, пора идти домой обедать. Но позолоченные буквы имени в обрамлении черных роз и слова «скончался седьмого марта тысяча девятьсот шестидесятого года» — все это было так ошеломляюще однозначно, было высказано, высечено в камне и тем самым утверждено навечно. У старой было такое чувство, что этим памятником она лишила Винце последней возможности вернуться к живым, что эта мраморная глыба многопудовой тяжестью держит его в земле, преграждая единственный путь к спасению; больше нет надежды, он не восстанет из праха, не воскреснет, не придет к ней.

Она снова вспомнила Изу: как права была дочь, что не захотела этого видеть, — и склонила голову, прижала к губам платок. Гица подхватила ее под руку, думая, что старой плохо; она видела, что та еле держится. Самолюбие камнереза было несколько удовлетворено: теперь он убедился, что памятник произвел впечатление.

У Гицы было холодно, куда холоднее, чем утром, когда старая не остыла еще от волнения, ожидания, от таскания багажа. Синеватый огонь уныло полз по сырому хворосту; старая открыла было и тут же захлопнула свой чемодан: она вспомнила, что так и не взяла с собой теплый платок, не желая оскорбить Гицу подозрением, что та даже ради нее, ради гостьи не отступит от своих принципов. На спинке кресла висела полуготовая епитрахиль; будто заинтересовавшись узором, старая пододвинулась ближе и незаметно натянула на плечи тяжелую ткань. Она глядела на огонь; даже цвет его был каким-то ненастоящим; огонь этот не грел. Гица притихла; тоже утомилась, должно быть. Они молчали. В шесть пришел Антал.

Гица, впуская его, бормотала; мол, какая приятная неожиданность, она и не думала, что он зайдет, когда говорила ему намедни, что Этелка приезжает, — а сама в это время смотрела внимательно, какое лицо будет при встрече у Антала и у гостьи. Старая, увидев Антала, расплакалась, обняла его, расцеловала, как собственного сына. Изы рядом не было, некого было стесняться. Антал смотрел на нее двойным взглядом; но к этому она уже привыкла.

«Обрати внимание на их глаза! — говорил ей иногда Винце. — И Антал, и Иза двойным взглядом на тебя смотрят: как дети и как врачи. Никогда не знаешь, что они видят».

Антал был поражен ее видом; конечно, лицо и глаза не выдали его чувств, за много лет он научился держать свой диагноз при себе, чтобы больной ничего не видел на его лице, кроме участия и доброжелательности. Старая сгорбилась, исхудала, стала чуть ли не вполовину меньше, чем прежде; удивительные глаза ее, смеющиеся даже в слезах, смотрели на все недоверчиво, как у ребенка, с которым взрослые дурно обращались. Пальто и шляпа ее, брошенные на кровать — Гица так и не поднялась убрать их на вешалку, — выглядели новыми, были сшиты по моде, модной была и вся ее одежда. Вот только речь ее, когда-то живая и быстрая, даже в печали такая сочная, такая певучая, что слушать было приятно, стала робкой и тусклой, словно в ней что-то угасло, слова звучали замедленно, произносились как-то с оглядкой… Старая словно бы утратила способность выражать свое мнение, даже ответы ее были расплывчаты, неуверенны, словно она отвыкла говорить «да» и «нет». Антала вдруг охватила такая жалость, что он, не закончив фразу, наклонился, к ней, обнял и поцеловал. Глаза в ореоле морщин снова увлажнились, но старая отстранила от него свое лицо.

В комнате было промозгло, как в погребе.

Антал снял со старой епитрахиль, набросил ей на плечи пальто и взял в охапку чемодан и сетку.

— Идемте, мама, здесь ужасно холодно. Тетя Гица на вас не обидится. А тут, я боюсь, вы простудитесь. У меня жара, как в бане, я во всех комнатах топлю, люблю, когда тепло, вы ведь знаете. У меня и переночуете.

Старая не шевельнулась. У Гицы на шее собрались складки, когда она обиженно наклонила голову. Ишь, паршивец, раскомандовался. Ему что, зарабатывает бог знает сколько, ему легко деньгами разбрасываться, небось за одни статьи сколько выручает. Сёчей он до смерти обидел, не пойдет туда Этелка. Бочкарь несчастный.

У Антала сначала тоже было ощущение, что старую ему не удастся забрать к себе. Он еще раз взглянул на ее лицо, такое знакомое, и увидел: в глазах ее нет воли, они пусты и покорны.

— Ты так считаешь? — неуверенно спросила она.

— Конечно. Прощайтесь с тетей Гицей, мама!

«А хочу я этого? — спросила себя старая, словно кого-то постороннего, пока Антал повязывал шарф у нее на шее, а Гица сидела с отсутствующим и в то же время презрительным видом. — Не знаю, не знаю. Но спорить нельзя, мне нельзя ни с кем спорить, мне всегда говорят, что нужно делать. Антал — молодой, он лучше знает».

Она поцеловала Гицу, пробормотала что-то насчет курицы и покорно двинулась за Анталом. Ключ — бывший ключ Винце, на который, чтобы отличать от других, когда-то давно привязали трехцветную ленточку — легко повернулся в замке. В подворотне вспыхнула лампочка, старая даже зажмурилась от неожиданности. Раньше света здесь не было, и зимними вечерами в подворотне приходилось идти на ощупь.

Мягкие скачки послышались со стороны сада. Такие вот скользящие, одновременно и четкие, и неясные звуки слышишь иногда в полусне. Капитан прискакал, как раньше, как всегда, обнюхал Антала, пискнул что-то. Старая ждала. Капитан недоверчиво взглянул на нее и отпрыгнул, когда она к нему наклонилась. Он не узнал ее. Она не огорчилась. Происходящее могло ранить ее, колоть — она ничего не чувствовала, как не чувствуют боли обмороженные пальцы.

В подворотне стоял прежний плетеный стол со стульями; их лишь привели в порядок, заменили кое-где сломанные прутья. Двор тоже освещала яркая лампа; кусты роз на клумбах, пригнутые к земле, укутанные соломой, газетами, с верхушками, заботливо присыпанными землей, ждали снега. Картина была прежней, такой же, как каждую осень; но и это не особенно тронуло старую. Следом за Анталом она ступила на безупречно чистые ступени крыльца, выскобленного Гицей.

Везде ее встречал свет. Прихожая сверкала белизной, на стене укреплена была какая-то странной формы вешалка, такая вполне могла быть и у Изы; двери были отлакированы заново. В двух маленьких комнатах она увидела встроенные шкафы, легкую, светлую мебель, как в Пеште, много ламп и цветов: цветы она узнала: это были когда-то ее цветы. На полу лежали лиловые и зеленые ковры, в углах стояло несколько маленьких столиков, тоже как у Изы. Окна закрывали раздвигающиеся полотняные шторы с непонятным узором. Здесь и вправду царило тепло, приятное, ровное. То, что видела старая, было настолько иным, не похожим на прежнее, что не затронуло, не разбудило ее спящую душу.

Антал распахнул дверь в большую комнату, где когда-то он жил с Изой. Эта комната, самая солнечная и приветливая, с розами под окошками, летом вся сверкающая, переливающаяся, как зеркальный шар в цветнике, — была девичьей комнатой Изы. Антал включил свет, поставил на пол сетку и чемодан, пропустил старую вперед. И остановился, глядя на нее в ожидании.

Лицо ее осталось неподвижным, не изменился и взгляд, пока она осматривалась вокруг. Антал ждал мгновенной и бурной реакции, и ему стало не по себе от этих равнодушных глаз, захотелось крикнуть, встряхнуть ее — но он лишь стоял, постепенно мрачнея.

Голубой взгляд еще раз, медленно, слишком медленно обошел, ощупал всю комнату. На окнах висели занавески, которые она шила еще у тети Эммы, вплетая в стежки свои мечты и планы; в углу стояла кровать Винце, пухлая, с высокой горой подушек, перед ней — скамеечка, обтянутая красным плюшем с вышитой на нем собачкой с перламутровыми глазами. Здесь была почти вся оставшаяся в доме мебель, все вещи, которые она так любила когда-то: и выщербленная синяя ваза с птицей, и — за стеклом маленького буфета — мышь мейсенского фарфора с отбитым хвостом. Ковры на полу тоже были прежними, прежним был каминный экран, где на черном лаковом фоне ярким веселым пятном красовалась корзина с невероятным количеством арбузных ломтей, которые непонятным образом становились еще ярче, еще аппетитнее, когда топилась печь. Теплые, красные арбузные ломти…

— Я очень люблю эту комнату, мама, — сказал Антал. — Вы будете жить здесь. Искупаться хотите?

И вышел, не ожидая ответа. Старая слышала, как он возится в кухне, и звуки эти, звон посуды, доносившаяся из кухни студенческая песня — все это было таким невыносимо знакомым, будто сам Винце ходил и гремел там посудой; Винце, пока был здоров, любил помогать на кухне и всегда что-нибудь напевал за работой.

Она расстегнула пальто, опустилась на стул. Все-таки не зря тащила она с собой купальную простынь — была ее первая мысль. Вытянув ноги, она взглянула на туфли: они явно скучали по щетке. В последнее время прихожая казалась им с Винце слишком холодной, и потихоньку они принадлежности для чистки обуви перенесли в спальню, спрятав их в деревянной коробке, в ночной шкафчик Винце. Она машинально потянула за ручку, ни на что не надеясь, подчиняясь лишь давней привычке. В шкафчике стояла новая коробка, лакированная, красная, веселая, а в ней — куски войлока, щетки и тюбики с кремом.

Она присела, разглядывая щетки. Медленно, очень медленно, словно кто-то произнес ее имя, словно кто-то звал ее из леса и она, слыша далекий голос, размышляла, отвечать ли, — подняла она голову. Так и застал ее Антал, прислушивающейся к чему-то, словно пугливый лесной зверек, настороживший уши на непонятный шорох.

Полотенца — не ее прежние, полотняные, все в заплатах, а махровые, яркие — висели на прежних крючках; в ванной тоже было тепло и уютно. Она удивилась, какие грязные у нее руки; она ведь мылась у Гицы, хоть и в холодной воде. Антал насвистывал, суетился; ужинать он накрыл в кухне; кухня была у него точь-в-точь как в Пеште у Изы, прежняя плита исчезла, ее заменила электрическая, между высоким шкафом и мойкой шел сплошной стол с дверцами внизу. Она погладила пластик, покрывающий стол. «Под ним — мой буфет», — думала старая; ей казалось, дерево и через пластик ощущает прикосновение ее пальцев. Антал подал еду; ужин ему готовила Гица, не каждый день, от раза к разу — нынче ужин как раз был. Котлеты с печеными кабачками понравились ей куда больше, чем курица, которую она ела на обед. Антал по-прежнему с любым блюдом потреблял огромное количество хлеба. Они ели молча.

— Мама, — сказал Антал после ужина, — вы очень устали?

Она едва сидела — так устала за этот день. Но не посмела в этом признаться, сказала: нет.

— Я сегодня дрова колол, поранил руку, а немытую посуду не хочу тете Гице оставлять, такая у меня мания. Так хочется, чтобы вы помыли.

Она тут же встала, собрала посуду. Антал видел, как испуганно смотрит она на краны, как колеблется, прежде чем пустить горячую воду, с какой грустной сосредоточенностью полощет тарелки, время от времени поднимая к свету и разглядывая какой-нибудь относительно целый экземпляр своего поредевшего сервиза.

— Тетя Гица, конечно, очень старательная, только куда ей до вас, мама.

Медленно, из какой-то невероятной дали проникали к ней эти слова, смысл их тоже доходил до нее словно сквозь вату. Да, Гица — женщина хозяйственная, только чистюлей, конечно, ее не назовешь, что верно, то верно.

— Уж если вы, мама, моете, то посуда прямо сверкает.

«Сверкает», — слышала она и, как эхо, повторяла про себя: «Сверкает».

— Я слышал, Иза замуж выходит.

Она не ответила. Он ведь тоже собирается жениться. Гица говорила, так что им не в чем упрекать друг друга.

— Вы ведь поживете здесь, мама?

«Поживу?» — повторило в ней эхо. «Поживу?» Здесь ей рады. «Поживу?» Она опять ничего не ответила. Одно удовольствие было вытирать посуду прежним, застиранным полотенцем, которое так хорошо впитывало воду; тарелки после него в самом деле блестели, как зеркало.

— Я кое-что задумал, хотел обсудить с вами. Вы потом решите и скажете, нравится это вам или нет. Мне бы очень хотелось, чтобы вы остались.

Она решит? Она?

Старая повесила полотенце, задвинула ящик с посудой. Антал поцеловал ей руку; он всегда целовал ей руку, благодаря за пришитую пуговицу, за постиранные носки. Но, стоящий рядом, он был ничуть не реальнее, чем любой самый странный сон. Одно лишь казалось ей настоящим — тарелки, чистые, сверкающие. И ее работа, в которой теперь в самом деле кто-то нуждался.

— С бойлером вы ведь справитесь, верно? Мне нужно сбегать кое-куда, но я постараюсь быстро вернуться. А вы пока купайтесь и укладывайтесь в постель, я вернусь — тогда и поговорим о серьезных вещах. Знали бы вы, как вы кстати приехали. И как мне хотелось, чтобы вы были здесь.

Он выскочил, тут же вернулся в пальто; шляпы у него, конечно, по-прежнему не было. Слова, которые он говорил на бегу, плавали вокруг старой, словно клубы тумана.

В Пеште ванну ей всегда готовила Иза, она боялась, что матери станет плохо или она обварится кипятком. Старая хотела было сказать Анталу, что она мечтает о теплой воде, но боится купаться одна, — и не посмела. Антал поцеловал ее, сказал, что дверь и ворота он закроет, она может спокойно ложиться, никто к ним не зайдет, тетя Гица так поздно из дома не выходит. И убежал, насвистывая, как всегда. За дверью сопел Капитан, царапая косяк; она впустила его. Теперь они были вдвоем; кролик подобрался к ней, обнюхал ей ноги, потом встал на задние лапы и посмотрел ей в лицо.

Слова Антала звенели в ее голове, в душе все сильнее, отдаваясь гулом, будто колокола. Старая опустилась на колени, не касаясь Капитана, только внимательно глядя на него; рядом, в темной, застывшей было воде прошлого, настоящего, будущего с тихим шелестом расходились круги. Она не чувствовала уже усталости, и все ей теперь было ясно, она вдруг узнала под новой штукатуркой свой дом, свою прежнюю мебель. Дом обрел голос, поздоровался с нею. Она оставила Капитана, который, испуганно и восторженно пища, едва веря своим глазам и своим инстинктам, заспешил следом, обнюхивая ей ноги, прыгая вокруг с такой самозабвенной радостью, на которую способны только животные. Старая прошла по своим бывшим комнатам, которые даже с лиловыми и зелеными шторами были прежними, были самими собой, и встала на пороге большой комнаты, куда Антал внес багаж, — прислонилась к дверному косяку. О, это сознание, что она вернулась домой, что само это понятие «домой» еще существует — и существует сам дом, и что прошлое, словно живое существо, поднялось на задние лапы и заглянуло в глаза. Столько месяцев жившая в немоте, старая, не открывая рта, про себя, откликнулась на тихий, но внятный зов.

Антал бежал по улице, с удовольствием чувствуя напряжение в мышцах. Вот так же бежал он из дома в то утро, когда понял, что должен оставить Изу, бежал, словно спасая жизнь, а над ним вздрагивало, качалось небо… Улица как-то неуловимо менялась: воздух насытился влагой, отяжелел, теряя упругость, стал похожим на молоко — и потемнел в то же время, фонари втянули лучи, каждый источник света как будто свернулся, замкнулся в себе.

«Она погубит ее, — думал Антал, — как почти погубила меня. Бедняжку одна-единственная нить держит в жизни, а Иза выпустила из рук эту нить, еще месяц-другой, и конец. Если я подхвачу эту нить, может быть, я еще удержу ее».

Радостно было думать, что скоро он увидит Лидию, возьмет ее за руку; ему так хотелось коснуться ее, ощутить теплоту ее кожи, убедиться, что она есть, что скоро она будет с ним все время и, если ночью его будут мучить кошмары, голос Лидии разбудит его, и Лидии он расскажет свой сон. Ему едва удалось сесть на трамвай, даже не сесть, а встать на подножку: он был полон энергии, возбужден, весел, он весь вибрировал, как всегда, если долго не видел Лидию; но сегодня была и другая причина: он был увлечен своим планом и жаждал как можно скорее обсудить его с Лидией. Как здорово, что с Лидией можно говорить обо всем, даже об Изе! Только с ней и больше ни с кем.

Сойдя с трамвая у клиники, он даже ругнулся вслух: деревья едва виднелись в белой мгле. В ней исчезли и светлые окна, все вокруг лишь угадывалось во внезапно затопившем окрестность тумане. Лидию он нашел в столовой, она кончала ужинать. Подняв на него глаза, она тут же быстро отвела их, стала смотреть к себе в тарелку. «Даже взглянуть на меня не смеет, — подумал Антал, — у нас с ней в глазах все написано». Сев рядом с ней, он стал ждать, когда она кончит.

Позже он не раз вспоминал, как они добирались домой, идя через парк в неправдоподобно густой и в то же время неощутимой молочной массе по старой аллее, которая в последнее время связана была для него только с Лидией и с которой давным-давно отлетело дыхание Изы. Они шли сквозь туман, держась друг за друга, обходили скамьи, деревья, лицо Лидии было совсем рядом с его лицом, и он, слыша ее учащенное дыхание, чувствовал, что она взволнована и обрадована. Лидия искренне рада была его плану, находила его чудесным; она говорила о Винце, вспоминала, как впервые заговорила с ним о Дюде, о мельнице, о его жене. Сквозь ткань пальто он ощущал худую руку Лидии; они гадали, что скажет старая, увидев Лидию, вспомнит ли она ее, а если вспомнит, то как. «Она сейчас спит! — сказал Антал. — Что бы она ни сказала, не обижай ее! Сейчас она и говорит во сне, и делает все во сне — но скоро проснется. Наверное, она уже искупалась, легла в постель, сидит, опираясь на подушки, на носу очки, она их надевает только для чтения, потому что заботится о своей внешности, — и просматривает журналы. Надеюсь, она нашла их на подоконнике. Теперь, ты увидишь, она поймет то, чего тогда еще не хотела понять. С тех пор кое-что изменилось».

Они шли по улице, едва не наталкиваясь на встречных, извиняясь, смеясь — в тумане ничего не было видно. Туман теперь был не чисто белым, приобрел какой-то желтоватый оттенок. Ощупью нашли они ворота, замок. Даже кожа на руках и лицах у них была влажной, словно по ней провели мокрой ватой.

В доме горели все лампы. Дверь в ванную была распахнута, ванна блестела чистотой, в воздухе разошелся пар от горячей воды, на умывальнике лежало чужое мыло, на фреголи висела огромная купальная простыня. Антал прошел по комнатам, выключая свет. В прихожей, за треногой с цветочными горшками, обнаружился Капитан, он был в дурном настроении, вид у него был обиженный и беспокойный.

— Глупый! — сказала Лидия ласково. — Дурачок! Ну, иди ко мне!

Антал постучал в дверь большой комнаты. Ответа не было. Он постучал еще раз.

— Не беспокой ее! — сказала Лидия. — Заснула, наверное. Будет время и утром.

— Ты не видела ее лицо, — ответил Антал. — Я разбужу ее.

Он открыл дверь. Кровать с белоснежным покрывалом тети Эммы стояла нетронутая, чемодан Изы был нераспакован. Старой не было в комнате.

4. Воздух

I

Ничего страшного в самом деле не произошло, искупалась она без приключений.

Она долго, наслаждаясь теплом, лежала в ванне, а когда вылезла, ложиться в постель расхотелось; она оделась и вновь обошла весь дом, комнату за комнатой, заглянула и в кладовую, открыла холодильник, даже крышки кастрюль подняла. В Пеште, если Иза вечером долго не возвращалась домой, старая не могла и подумать о сне — словно за ней в многолюдном доме, стоящем в самом центре огромного города, следил кто-то страшный. Здесь же она не боялась, хотя и была совсем одна, Антал не сказал даже, куда идет, Гица же с наступлением темноты не выходила из дому, и нечего было надеяться, что она зайдет, проведает старую. Разжиревший Капитан, которого проснувшаяся вдруг память повергла в какое-то нервное настроение, заставляя его то и дело поднимать голову и недоуменно смотреть на бывшую хозяйку, напрягая шею, словно он изо всех сил пытался вытянуть занесенные тиной воспоминания из заброшенного колодца, — Капитан никак не мог быть ей защитником; и все же здесь она чувствовала себя в безопасности. То ли стены были тому причиной, то ли стоячие часы, которые Иза тоже оставила здесь; это была единственная вещь, про которую заведомо можно было сказать, что в Пешт она не попадет: Иза терпеть не могла эти часы. Она еще младенцем боялась их, ревела, сердито показывая на них ручонками, и даже пыталась спрятаться, когда они принимались бить. Они с Винце никак не могли взять в толк, что с дочерью, почему она боится часов. Эндруш, да и другие дети, что бывали у них, в ладоши хлопали от восторга, одну только Изу часы приводили в ужас.

Мерное тиканье, которое любому другому говорило бы: «Жизнь уходит!» — для ее ушей означало: жизнь остановилась. Впервые за многие месяцы мир вокруг наконец стал реальным, почва, зыбкая, затянутая тонкой морщинистой пленкой, вновь обрела прочность у нее под ногами. Старая думала.

Она уже очень давно не думала; разве что вспоминала.

Она обнаружила, что способна мечтать о чем-то, чего-то хотеть, способна чувствовать не только тоску; открытие это ее поразило. Она опустилась в кресло-качалку и некоторое время сидела, покачиваясь. В последние недели она беседовала разве что с Винце; сейчас она начала говорить с самою собой. И то, что она говорила про себя и себе, не доставляло ей боли; это было удивительно, непривычно.

Она надела пальто, повесила на руку сетку, которая без жареной курицы, без печенья стала пугающе невесомой. Взяла ридикюль — не потому, что опасалась выходить без удостоверения личности: она твердо запомнила еще с тех времен, когда жила с тетей Эммой: на улицу полагается выходить с ридикюлем. Надела шляпу, даже поправила ее перед зеркалом и впервые с того момента, как приехала, водрузила на нос очки. Капитан, пища, поскакал за ней, она нагнулась, взяла его на руки. Кролик так разжирел, что она с трудом подняла его. Гица никогда не умела обращаться с животными, вот и Капитана перекормила. Старая поцеловала его в темя между ушами; Капитан так удивился, что отдернул голову, засопел, глаза его испуганно забегали.

На крыльце она остановилась.

Она не ожидала, что на улице будет туман; почему-то ей казалось, там светит луна; она и сама не понимала, при чем тут луна, но хотела увидеть луну, хотела так сильно, что, увидев белесую мглу, даже зажмурилась от огорчения. Сад, казалось, зашевелился в наплывающих белых волнах, колокольня на церкви едва обозначилась смутным, неверным контуром. «Господи, стыдно-то как, — сказала она живущей в ней Изе, — если б ты знала, как мне стыдно, Изонька!»

Ключ легко повернулся в замке, словно с тех пор, как она пользовалась им в последний раз, и не прошло почти три четверти года. Улица выглядела неправдоподобно, лавка Кольмана куда-то исчезла; старая как будто оказалась на берегу огромной реки; людей она замечала, лишь почти наткнувшись на них, — из тумана вдруг выныривали головы, плечи, шляпы. «Извините, — говорила старая всякий раз, — прошу прощения!» Асфальт под ногами был влажным и черным, фонари чуть просвечивали сквозь молочную пелену.

Не было еще и восьми, а жизнь в городе почти замерла. Машины едва ползли в тумане, трамвай шел, беспрерывно названивая. Старую охватило хмельное, триумфальное чувство, она шла, не остерегаясь, не боясь ничего; повернув на улицу Кенек, она миновала громадный силуэт собора, пересекла площадь, полную мигающих световых сигналов, звонков и гудков. Шла спокойно, неспешно, а впереди и позади нее медленно проплывали в тумане тени машин. На тротуаре она попала в толпу: в кинотеатре «Гунния» закончился вечерний сеанс. Она чувствовала, что ее со всех сторон окружают люди, но в какой стороне находятся распахнутые двери кино, можно было только догадываться. В Пеште она давно уже не гуляла по улицам — и теперь жадно вдыхала влажный густой воздух, иногда даже рот открывала, словно задыхаясь, хотя давно уже не чувствовала себя так бодро. Она ловила туман губами, как в детстве когда-то — снежные хлопья.

Где же все-таки Винце?

На кладбище, под тем уродливым камнем, его нет. А ведь где-то он есть, должен быть, она, еще не подъехав к городу, ощущала его присутствие, ветер нес ей его смех. Он должен быть здесь, рядом, в тумане. Дома, у Антала, он тоже был близко, но не совсем, она не могла до него дотянуться, в доме Антала она находила только себя самое, Винце там не было.

Когда Иза была еще девочкой, к ней иногда приходили подруги, они играли в «холодно-горячо» и, когда спрятанный предмет вот-вот должен был найтись, возбужденно кричали: «Тепло, еще теплее…»

Дома, в их старом доме, было всего лишь «тепло». Нет, конечно, не «холодно»: ведь на вешалке там висела палка вишневого дерева, там был Капитан, были розы, ждущие зимы, и луковицы тюльпанов в горшках, под слоем земли. Но где-то должно быть «совсем горячо». Не на кладбище, нет. И не в доме.

На трамвайном кольце, как всегда, стоял готовый к отправке вагон: старая села в него. С собой у нее были лишь крупные деньги, молоденькая кондукторша измучилась, отсчитывая ей сдачу. Слушая. певучую ее речь, старая смотрела на нее чуть ли не с нежностью; в Пеште говорили совсем по-другому. Потом, прижав к себе ридикюль, она повторяла про себя названия остановок, которые появлялись за окнами как выплывающие из белой мглы светлые и темные тени. Вот трамвай прогремел мимо почты, вот кальвинистская церковь, старая комитатская управа, ратуша, гимназия, памятник Казинци, памятник ополченцам, инфекционная больница. Вот купальня. Если бы было хоть что-нибудь видно, она бы могла видеть мельницу, паровую мельницу, за которой летом всегда так пахло цветами, если ветер дул со стороны Бальзамного рва.

Идя к дверям следом за выходящими пассажирами, кондукторша остановилась возле нее. Трамвай сейчас тронется обратно, заснула, что ли, бабуся? Старой хотелось объяснить ей, что сюда-то она и ехала с самого начала, да вот, поди ж ты, замешкалась; устала, да и думать уже отвыкла. Трамвай растворился в тумане, народ разошелся; откуда-то слышался лай собаки.

Здесь уже чувствовалось: Винце близко; хотя ступни ощущали не прежнюю, знакомую почву: земляная тропа исчезла, дорогу покрыли бетоном. Светились стеклянные двери пивной, старая заглянула туда, но мало что увидела: чьи-то спины, плечи, почти все в кожаных куртках или пальто. «Бедняжка, — сказала она живущей в ней Изе, — как тебе плохо, должно быть, было со мной, как трудно».

От Бальзамного рва ветер сейчас не нес аромата, но память ее знала, какой запах она должна была б ощутить, будь сейчас лето: густой и плотный запах мыльнянок. Она не успела еще погрузиться в туман, вставший стеной меж садами и южной частью города, а Винце был уже тут; пусть не совсем еще рядом, но почти уже тут. В последний раз она была здесь в день его смерти; тогда как раз закладывали фундаменты нового жилого квартала. С тех пор, наверное, уже поднялись дома.

Кто-то возник из тумана, прошел мимо, крупный мужчина в форме.

— Тут можно пройти? — робко спросила старая.

— Кто с ума сошел, тому можно, — угрюмо ответил незнакомец. — Грязь — по колено.

Грязь ее не пугала; вот только вход в жилой квартал сбил ее с толку: в последний раз, когда она была здесь, в узкой горловине, ведущей в Бальзамный ров, были врыты два столбика — теперь она нигде их не видела. Дорога в самом деле тонула в грязи, но старая смело шла вперед: над головой сияли ослепительно яркие фонари; силы их не хватало, чтобы осветить весь квартал, но у себя под ногами она видела каждый камешек.

Невдалеке залаяла собака; старая испугалась было, потом опять ободрилась: лай становился сильнее, но не приближался. Здесь еще в начале строительства поставлен был ночной сторож, и собака, конечно, привязана. Но лай ее был жуток, неправдоподобен, протяжен — не лай, а какой-то сплошной, механический вой.

На голос собаки появился сторож. Он посмотрел на старуху, даже поздоровался с ней. Сторож курил трубку, ему было скучно и зябко. Сейчас он был рад любой живой душе.

— Да она не тронет, — сказал сторож. — Гавкать только горазда. А так она не кусается.

Старая почтительно ответила на приветствие и остановилась. Огромная лампа сияла прямо у нее над головой; сторож видел, как она с любопытством озирается по сторонам.

Жилые дома, за исключением одного, стояли, подведенные под крышу; стекол в окнах пока еще не было; последний дом в ряду поднялся лишь до пятого этажа. На утрамбованной почве Бальзамного рва, одинаковые, как близнецы, стояли миниатюрные небоскребы, четыре с одной стороны и четыре — с другой. Старая разглядывала их с изумлением. Лишь четвертый в левом ряду был ниже других и какой-то иной; это видно было даже в тумане, который как будто чуть-чуть поредел сейчас; дом был незакончен, и даже небо над ним прогибалось, словно под грузом тумана, провисало в пустое пространство меж стенами. Один лишь артезианский колодец возле дороги был прежним, не изменился с минувших времен — только колодец да небо над головой. Старая села возле колодца на желоб — у него был красивый желоб из красного камня, блестящий и влажный, отшлифованный за многие годы лившейся на него водой.

— Пить хотите? — спросил ее сторож. — Дать, может, кружку?

— Нет, спасибо.

Старая покрутила колесо, оно шло легко, как и прежде; зажурчала вода, она была белой, мерцающей, юной. Нет, сказала она, пить ей не хочется, только на колодец хотела взглянуть.

Прошла мимо женщина, толкая велосипед, поздоровалась с ними — как все еще здороваются с незнакомыми людьми в провинции, на городских окраинах — и исчезла в тумане, в той стороне, где был другой выход из Бальзамного рва, к улице Ракоци. Собака опять залилась протяжным, нескончаемым лаем.

— Можно тут посидеть? — спросила старая.

Винце был тут настолько близко, что она чувствовала: если сторож оставит ее одну, уйдет или отвернется хотя бы, Винце сразу окажется рядом, ощутимо, реально, и она наконец узнает, что должна сделать.

— Сидите хоть сколько, мне-то что?

Сторож отвернулся. Красть здесь нечего, кроме разве что кирпича; да много ли она утащит его в этой старой сетке, а остальное все заперто в складе, у склада — собака. Что в этом тумане можно делать возле колодца, одному богу ведомо; может, квартиру старуха должна получить здесь — вот и пришла посмотреть, порадоваться заранее.

Он вернулся к собаке, поправил на ней ошейник. Собака была беспокойна и не отозвалась на прикосновение руки — прежде она обрадовалась бы этому; ночью они хорошо понимали друг друга — ведь у них была одна служба, одно дело на двоих; днем же собака была собакой, он — хозяином, он спал, ел, валялся в постели до начала дежурства. Но по ночам граница меж ними как будто стиралась, и сторожу было приятно, что он не один. Сейчас собака явно тревожилась, она и не выла уже, а скулила. Сторож легонько стукнул ее, чтобы она замолчала.

Винце был здесь, он настолько был здесь, что к нему не нужно было обращаться особо. Старая не видела его, но чувствовала, что он стоит рядом, — и мысли ее словно этого только и ждали: тьма в голове постепенно редела, путаница сменялась порядком. Она не стала рассказывать Винце, как трудно ей было дождаться встречи с ним и как невыносимо пуста, беспросветна ее жизнь без него, — Винце и так это знал, он тоже не рассказывал ей о том, где он был и что делал до этого дня; все же было странно немножко, как естественно слился он с этим новым жилым массивом. В близком присутствии Винце не было ничего сверхъестественного: он явился точь-в-точь таким же, каким был в жизни, с той лишь разницей, что стал домом, кварталом, электрической лампочкой на столбе; и было лишь удивительно, что его можно составить, собрать из отдельных частей: проводов, кирпичей, балок. Как человек превращается в здание? Почему? Жаль, что Винце молчит, не рассказывает ей о том, что так хотелось бы знать; придется, значит, самой обо всем догадываться — что ж, если будет время, она, пожалуй, и догадается; Винце иногда доставлял ей такую радость: давал ей самой додуматься до чего-нибудь, лишь подталкивая назаметно к правильному решению; его глазки-горошины сияли, он весь лучился счастьем, когда ей удавалось своим умом найти нужный выход.

«Как ужасно, — думала старая, задумчиво вращая колесо и глядя на струю: у струи была лебединая шея, белая, нежная в лучах фонаря. — Ей так трудно со мной, я так ей мешаю — и не знаю, что делать».

Иза, живущая в ней, нахмурила брови и резким, высоким голосом произнесла: «Я устала».

— Видишь, я ей в тягость, я ее утомляю, — объясняла старая Винце. — А ведь она такая славная девочка и так много работает. Ты бы видел, сколько она дает мне денег: у меня полон шкаф сотенных. Мне так стыдно, что я ничего не могу для нее сделать.

Винце исчез.

Он исчез так же полно и без остатка, как явственно и ощутимо присутствовал минуту назад — и сам квартал словно провалился куда-то, силуэты зданий расплылись в размытые пятна. Он сердится на нее и не хочет помочь. Старая сразу почувствовала, что замерзла, руки без перчаток закоченели от холодной воды. Туман вновь стал враждебным и плотным. Собака завыла.

Со стороны улицы Ракоци шли шумной компанией, взявшись под руки, парни и девушки. «Молодежь, — думала старая. — Им и туман не туман. К университету идут, смеются — смеются, как Антал и Иза в юности. Я совсем глупая. Винце не отвечает».

Она сидела, глядя в землю; грязи вокруг колодца было еще больше, заботливо начищенные черные туфли ее по краям жирно блестели. Усталости она не чувствовала — скорее какое-то непривычное напряжение, и словно бы видела и слышала все гораздо острее, чем прежде. Слышались крики, ругань, хлопанье двери, донесся звон колокольчика над входом в пивную. Кто-то зашлепал по грязной дороге; звук приближался. Собака молчала, но старой сейчас это казалось страшнее, чем прежний жуткий вой.

— Ночевать, что ли, здесь будете? — спросил сторож, но для того лишь, чтобы сказать что-нибудь. Какое ему дело: сидит человек у колодца — и пусть сидит.

Кто-то брел по дороге прямо к ним, распевая, с надрывом, со слезой в голосе: «Белый голубь над селом летает». Старая тут же увидела то, о чем говорилось в песне, только голубь был не белый, а серебристый, и летел в небе, словно самолет, неестественно развернув неподвижные крылья. И село было необычным, сплошь состоящим из одинаковых домиков с черепичными крышами и крылечками, словно в киножурнале.

— Эй, — услышала она голос сторожа. — Не туда, не туда, прямо иди. Улица Ракоци — там. Куда тебя несет?

Старая всю жизнь смертельно боялась пьяных. Ноги у нее занемели; встав, она оперлась на колесо, оно заскрипело; старая виновато посмотрела на сторожа, но тот был теперь занят пьяным, который что-то ему объяснял, стоя на середине дороги, и показывал на одно из зданий. Косолапый, сутулый, он напоминал в тумане какого-то отощавшего медведя.

«Надо уйти отсюда», — подумала старая. Ничего она не достигла, чего хотела; ничего ей нынче не удается. Винце ушел безвозвратно. Сторож втолковывал пьяному, что ночью на стройку ходить запрещается, а тот в ответ кричал, что получает здесь квартиру и никто не может ему запретить посмотреть, как движется дело. Что-то треснуло: кажется, доска; старая, испугавшись, торопливо пошла в сторону зданий.

— Убирайся отсюда, — сказал сторож, — убирайся, пока я собаку на тебя не спустил.

Старая совсем перепугалась. Вдруг собака не поймет, что нужно прогнать этого пьяного, и бросится на нее? Она побежала по дороге, меж одинаковых, как близнецы, домов. Немного подальше, помнится, дорогу пересекала тропа — может, на ее месте сделали хорошую пешеходную дорожку; если пойти по ней, можно выйти прямо к трамвайным путям. Там она переждет, пока все успокоится, и тогда вернется. Проходя мимо зданий, она касалась рукою стен, на ощупь они были влажными и прохладными, как лицо Винце в тот, последний день, и даже серебрились как его лоб.

— Пошел отсюда ко всем чертям! — слышала она крик сторожа. — Да будь ты хоть ангел господень, все равно я тебе ничего ночью не стану показывать!

Ангел?

Она замедлила шаг. Через грязь был проложен дощатый настил, теперь она шла по нему и, на минутку забыв обо всем, смотрела на свои ноги и тихо радовалась: смотри ты, нигде не залезла в грязь. Хорошая вещь — очки, так уверенно в них себя чувствуешь. По доскам, должно быть, возят тачки к последнему, не достроенному еще дому. Она шла и шла, удаляясь от голосов, и вдруг испугалась, обнаружив, что прошла совсем рядом с собакой; старая замерла от ужаса, но собака вела себя непонятно: она лишь глядела на нее, и глаза у нее были какие-то тусклые, словно бы даже испуганные. Собака тявкнула, слабо, пискляво, как Капитан. Старая повесила сетку на другую руку.

— Убирайся, тебе говорят, — слышалось за спиной. — Куда старуха-то делась? Видишь, человека прогнал!

«Иза, — сказала старая живущей в ней Изе. — Не сердись. Не могу ничего придумать. Отец здесь, но не так, как я думала, отец стал домом, дорогой, бетоном, он не отвечает».

Она шла и ломала голову, что может сделать для Изы, которая сейчас, в тумане и в ней, снова превратилась в ребенка, в кудрявую девочку в переднике, с мокрым носом, с искаженным от плача ртом. «Ты меня так раздражаешь, — тонким плачущим голосом пожаловалась матери девочка Иза, — ни минуты покоя, только и думаю что о тебе. А моя работа!» Это было так странно: образ, голос и смысл не подходили друг другу, шепелявая Иза в туфлях на бантиках — и эти слова: «раздражаешь», «работа». «Никакой жизни у меня не осталось. Ты такая неловкая. Такая неумелая. Так все вокруг горько, и нет никакого выхода».

«Милая моя, — думала старая. — Бедная Изонька!»

Сторож и пьяный все еще спорили; она добралась до крайнего дома — и тут совсем растерялась: к трамвайной линии здесь нельзя было выйти, на месте бывшей тропы тянулась проволочная изгородь. Нужно идти обратно, опять мимо той страшной собаки. Ей стало жутко.

Дощатый настил здесь раздваивался. Одно ответвление, лежащее на голой земле, поворачивало и шло через грязь обратно, другое — прямо и вверх, в недостроенный дом, где еще не было лестничной клетки. На досках были набиты рейки: чтоб легче входить наверх. Будь она помоложе, она могла бы взять и взбежать туда, прямо на этажи; прежде она любила, раскинув руки, бегать по дощатым настилам.

Винце снова был здесь, лишь сердился немного; она не понимала за что, не понимала, как многое другое. Но ей было очень обидно, что он сердится на нее; у нее даже слезы выступили на глазах. Если он молчит, так откуда ж ей знать, что надо делать? Он же видит, что сейчас она не в силах найти выход сама! Винце должен помнить, что умной она никогда не была.

Голос сторожа неожиданно стал еще громче, в нем теперь слышалась неподдельная злость.

— Дома ломай себе шею, если хочешь, а не здесь, здесь я за все отвечаю. И пошел отсюда, пока я в полицию не позвонил! Пьяная скотина!

Слова упали в туман, словно в воду; вокруг них расходились круги. Винце вдруг смягчился; смягчилась и Иза, живущая в ней, круглые глаза ее стали светлыми, жадными, будто в детстве, когда она упрашивала отца купить ей айвового мармелада или орехов в меду.

«Тебя охраняет ангел, — сказал ей однажды Винце, — охраняет ангел, Этелка, ты в двадцатом веке единственный человек, у которого есть еще ангел-хранитель». Она вдруг четко увидела ту картину над своей кроватью, увидела девочку с земляникой; у девочки на лице уже не было старонемецкой приторности: из-под белокурых, венком заплетенных волос на старую глянуло ее собственное, морщинистое лицо; на руке у бегущей девочки, вместо лукошка, висела черная сетка. И в этот момент она поняла, что может сделать для Изы, для Изы, живущей в ней, — не для той, далекой, чужой, которая ездит в такси, шепчется о чем-то с Терезой, строго смотрит из-за толстых серьезных книг. Винце снова не было рядом, но теперь она не звала его. Это был момент, когда ей нужно было остаться совершенно одной.

— Улетай! — сказала старая ангелу, ангелу с той картины, и ангел взглянул на нее, взмыл в небеса и исчез. Настил был пуст, совершенно пуст, он подымался вверх и тонул во тьме. Старая осторожно сняла очки, сложив розовые пластмассовые заушники, убрала их в ридикюль — и двинулась вверх.

Впервые в жизни за спиной у нее не летел заботливый ангел-хранитель.

II

Утром следующего дня Иза проснулась около девяти, отдохнувшая, довольная, в радужном настроении.

В юности она ненавидела воскресенья, ей было скучно без суеты и шума будней. Лишь поработав несколько лет, она научилась ценить выходные, двадцать четыре свободных часа, время, не занятое ничем, научилась любить и праздники, прежде такие долгие и утомительные. Нынешнее воскресенье, когда не будет ни Терезы, ни матери, ни даже Домокоша, который занят на какой-то читательской конференции, — стало для нее неожиданным подарком. Она лежала в постели, даже не поднимая решетчатых ставней на окнах, смотрела на полоски дневного света в щелях меж рейками, удобно устроившись на подушке. Непривычное, почти физическое наслаждение было в том, что ни один человек на свете не претендует сейчас на ее общество, на ее время, что она может побыть наедине сама с собой, не ощущая даже того немного грустного, боязливо-сдержанного внимания, которое постоянно было направлено на нее из соседней комнаты. Иза сама поразилась, какой это отдых для нее, абсолютный отдых, когда в квартире не слышно тихой возни, скрипа открываемой робко двери в ванную, шаркающих шагов — и неизбежного грохота: чем старательнее пыталась мать не наделать шума, тем более вероятно было, что она обязательно что-нибудь уронит или заденет. Изе даже неловко чуть-чуть стало от того, что ей так хорошо в одиночестве.

И не то чтобы ей сейчас нужно было без помех обдумать какой-то важный вопрос. Анализы у матери — ей прислали их несколько дней назад — были хорошие; Иза искренне верила, что идею насчет артели, где мать могла бы работать, в конце концов удастся осуществить; много ждала она и от материной поездки: смена обстановки должна подбодрить старую. Отсутствие Домокоша тоже ее не тревожило, она привыкла к его странной работе, беспорядочному режиму, привыкла, что у него нет потребности быть с ней постоянно, как когда-то у Антала.

Она решила даже не одеваться до обеда, побездельничать, листая журналы, слушая музыку; а к вечеру можно пойти куда-нибудь погулять, например, в Обуду, там каждый раз открываешь для себя что-нибудь новое. Иза соорудила нехитрый завтрак; она ощущала душевный подъем и уверенность в себе, словно ей удалось провести кого-то, кто упорно покушался на ее покой; мать будет жить рядом, в довольстве и без забот, тревожиться за нее больше не надо, да и другие дела авось уладятся; быть может, определятся и отношения с Домокошем.

Она заваривала чай, когда зазвонил телефон.

Услышав частые настойчивые звонки междугородной, она даже подумала сперва, что ей почудилось; но звонки продолжались; оставив чайник на тихом огне, она побежала в холл. Может, она перепутала, конференция у Домокоша вовсе не в Пеште, а где-то в провинции, и теперь он звонит ей оттуда. Конечно, это он, кто ж еще, с матерью они всего сутки как расстались; неужели она? Чушь какая-то. Хорошее настроение улетучилось. Она ненавидела междугородные вызовы, эти прерывистые резкие трели вызывали у нее приступ сердцебиения;.о том, что отец умирает, она тоже узнала по телефону. Антала тогда едва было слышно, они оба кричали, чтобы понять друг друга. А сколько раз звонила ей мать, и не сосчитаешь, — все спрашивала совета, как быть? Уголь привезли — одна пыль; кто-то выломал доски в задней стенке сарая и украл пилу и топор; отец себя плохо чувствует; у них новый почтальон, и он не желает пенсию оставлять у Кольмана… Господи, страшно вспомнить!

Сейчас она не чувствовала тревоги — только раздражение; Домокош мог бы и понять, что дергать ее в воскресенье — бестактно; в то же время в ней шевельнулось что-то вроде радости: раз звонит даже в воскресенье, значит, она нужна ему.

Когда в трубке прозвучало название родного города, она ощутила себя обманутой. Снова ее теребят оттуда, снова врасплох, неожиданно, не думая о ее покое, о воскресном отдыхе. Ведь только вчера утром она попрощалась с матерью. Злые слезы выступили у нее на глазах, пока она пыталась угадать, что старая позабыла дома и какую позарез необходимую вещь, не уместившуюся в чемодан и в сетку, нужно немедленно выслать. Зонтик, что ли?

Слышимость на сей раз была на удивление хорошей. Голос Антала звучал словно бы из соседней комнаты. Антал произнес только две короткие фразы — казалось, ему трудно говорить — и, прежде чем она успела спросить что-то, повесил трубку. Телефонистка встревоженно осведомилась, закончен ли разговор; когда Иза тоже положила трубку, аппарат несколько раз беспорядочно звякнул, будто на станции не поверили, чтобы кто-то заказывал срочный разговор из-за четырех-пяти слов. Она опустилась в кресло у телефонного столика: ноги не держали ее. То, что она услышала, было невероятно, непостижимо. Ей показалось, Антал говорил сквозь слезы и положил трубку так быстро, потому что не в силах был больше держать ее. Многолетний опыт врача — заставил ее инстинктивно откинуть назад голову и холодными, негнущимися пальцами массировать себе затылок. Никогда еще она не была так близка к обмороку. Сделав несколько полных вздохов, она смогла наконец встать на ноги. Она не пыталась анализировать охватившее ее чувство: сейчас самое важное было — справиться с дурнотой. У нее полились слезы, и она с изумлением услышала, как она плачет — чужим каким-то, воющим голосом. Держась за мебель, она подтащилась к аптечке. Дома Иза держала, лишь самые будничные лекарства и сейчас с трудом нашла коробочку успокоительных таблеток; она еле содрала с нее целлофановую обертку. Приняв таблетку, она вернулась в свою комнату, снова легла на постель.

Теперь она точно знала: жалость, отчаяние, печаль — всем этим не исчерпывается то состояние, в какое поверг ее звонок Антала. Нечеловеческий вой, вырвавшийся у нее, был воем затравленного зверя, который, много часов подряд убегая от охотников, от погони, чувствует себя наконец в безопасности, укрывшись в ветвях, еще измученный, дрожащий, и вдруг опять слышит шум близкой облавы и в ужасе понимает, что снова должен спасаться, бежать, изворачиваться. Куда скрыться, молили дрожащие губы Изы, где найти недоступное охотникам место? Она спрятала в ладони распухшее от плача лицо. Когда-то, в юности, она была очень гордой и, даже жестоко страдая, ни за что не призналась бы в слабости, в поражении. Теперь, наедине с собой, в своем, теперь уже совершенно пустом, принадлежащем только ей доме, она могла не прятать чувств; словно все раны разом открылись в ее душе, даже те, что давно вроде бы зарубцевались, она вновь стояла в доме с пастью дракона на водосточном желобе, ожидая, пока Антал кончит собирать свои вещи, и снова слышала голос Деккера, который сказал ей: «Иза, у вашего отца — рак, пожелайте ему, если любите, скорой смерти». Какими странно живыми казались ей тогда листки заключений, сжатые в пальцах.

Она попыталась восстановить в памяти лицо матери; но ничего у нее не получалось. Словно лишившись способности распоряжаться собственной памятью, Она, как ни напрягалась, видела перед собой лишь общие черты ее облика, сгорбленную узкую спину, линию шеи, которая странно изменилась за минувшие два-три месяца. В последнее время старая — шла ли, стояла ли — упорно смотрела лишь себе под ноги, не поднимая глаз. Одиночество, которым Иза только что наслаждалась, обрушилось на нее, придавило, как камень. Теперь ей доставляла облегчение мысль о том, что Домокош есть где-то, что она может его разыскать, рассказать ему, что случилось, попросить поехать с ней. Она умылась, привела в порядок волосы, оделась. Таблетка, которую она приняла, начинала оказывать действие. «Что за полезная вещь, — думала она с отвращением, — ты можешь чувствовать себя раздавленной и убитой, а приняла таблетку — и отошло». В самом деле, отчаяние, беспомощность отпустили ее. Она позвонила директору клиники — ей удалось уже полностью взять себя в руки, — написала записку Терезе, приготовила вещи в дорогу. Она прошла по квартире, которая вдруг стала просторной, словно одно лишь сознание, что старая никогда больше не будет сидеть и молчать в своей комнате, не будет с грохотом, неумело, опускать ставни на окнах, — сразу раздвинуло стены комнат. Мысль о том, что теперь у нее нет не только отца, но и матери, была непривычна, слишком остра еще, Иза касалась ее осторожно, будто лезвия бритвы.

Она надела пальто. Домокош вчера говорил ей, где будет выступать, но слушала она невнимательно, ей было все равно — радовало свободное воскресенье и не хотелось ни о чем думать. Если напрячь память, то, наверное, удастся вспомнить, куда он должен был пойти. И она вспомнила.

Вызвав такси, она поехала за Домокошем. Заводской концертный зал был почти полон, вокруг нее сидели веселые, по-воскресному одетые люди. Что-то располагающее было в атмосфере зала. Билет покупать не пришлось, вход был свободный. Домокош, какой-то преображенный, очень счастливый и многословный, показался ей совсем не тем человеком, которого она знала; опираясь о стол, он оживленно жестикулировал, смеялся, рассказывал эпизоды из своего детства, которые Иза никогда от него не слышала. Публика улыбалась, перебивала его вопросами. Дверь скрипнула, когда Иза входила в зал, Домокош поднял глаза и сначала не понял, кого видит; потом лицо его изменилось, утратило самозабвенное выражение, он явно был удивлен и растерян. Зрители, обернувшиеся на неожиданный скрип двери, тоже становились серьезными, неизвестно почему — ведь вошедшая женщина могла быть кем угодно: опоздавшей участницей конференции, представителем Библиотечного центра, Союза писателей; Иза тихо села в заднем ряду.

Домокош замолчал чуть ли не на полуфразе, потом сказал, что ответил, кажется, на все вопросы, поклонился, пожал руку двум мужчинам, сидевшим за столом президиума слева и справа от него, принял букетик цветов, поднесенный ему испуганной девочкой, затем подошел к Изе и, взяв ее под локоть, посмотрел ей в лицо. У Изы хлынули слезы. Люди вокруг чувствовали себя так, словно присутствовали при чем-то постыдном; перед приходом Изы в зале царило что-то неуловимо праздничное, воздух, совсем не по времени года, как бы насыщен был свежестью и весной; теперь все потускнело, даже отзвук только что слышанных фраз стал, казалось, глухим и надтреснутым. «Все-таки это невежливо, — думал библиотекарь, — так все же нельзя». Он чувствовал разочарование и необъяснимую усталость.

Машина Домокоша стояла у проходной, по левую сторону площади; он всего два дня как получил ее, они ни разу еще не ездили в ней вместе. Домокош притянул к себе Изу и, словно ребенку, отодвинул ей волосы со лба.

— Что случилось? — спросил он. — Куда тебя отвезти?

С ним было хорошо, невыразимо хорошо. Антал был далеко, Антал был совсем другой, более неистовый и страстный, но в то же время неуклюжий, неловкий.

— Домой. Нет, не на квартиру — домой.

Никогда еще она не называла так при нем свой родной город, но Домокош понял ее. Он даже предположить не мог, чем она так взволнована, и, узнав наконец о случившемся, только руками взмахнул, отпустив на мгновение руль. Он долго молчал, сидя рядом с плачущей Изой; подъехал сначала к себе, выскочил на минуту и вернулся с чем-то вроде дорожного несессера, потом повез Изу домой, вызвал привратника, попросил открыть лифт. «Все знает, — думала Иза. — Знает, что я сейчас не могу сама подняться за вещами, что боюсь войти в квартиру. Странно, откуда он это знает? Потому что писатель? Или потому что любит меня?»

Дорога через Альфельд не напоминала об осени.

Если Домокош выбирался порой из столицы, каждое время года пробуждало в нем почему-то связанные с живописью ассоциации; зимний путь был рисунок мелом, весна — акварель, лето — масло, осень — офорт или линогравюра. Но такой осени он не видел еще, это было буйство масляных красок, настоящий летний пейзаж с лазурным небом, с поредевшей, но не желтой, упорно зеленеющей листвой на деревьях; земля лежала сочно-коричневая, в полном безветрии сияло горячее солнце, нагревая воздух в машине, на огородах желтело золото зрелых тыкв.

Иза сидела на заднем сиденье, забившись в угол; Домокош поглядывал на нее иногда в зеркальце заднего вида. Ему подумалось вдруг, что он слишком плохо, поверхностно знает ее лицо и вообще всю ее; собственно говоря, он не знает совсем, что собой представляет эта женщина. Сегодня она казалась много моложе своих лет — девушкой лет двадцати, с детским лицом, не затронутым временем. «Кто же она? — думал Домокош. — Кто она, Изабелла Сёч? И что произошло со старухой? «Мама умерла. Приезжай немедленно!» И повесили трубку? Как это — умерла, почему, отчего? Всего три недели, как ее всю обследовали, с ног до головы; Иза показывала ему заключение: сердце — нормальное, — стариковское, легкие — тоже нормальные, давление — как и должно быть в таком возрасте; словом, все в норме. Разволновалась на могиле мужа, внезапно почувствовала себя плохо? Или попала под машину? Немудрено — она ведь такая неловкая». В зеркале хорошо было видно освещенную часть лица Изы, ее приоткрытые губы. Он отвел взгляд — так ему было жалко ее. «Какой женой окажется Иза? — размышлял Домокош. — Пока ясно лишь одно: она чтит работу и не станет меня теребить, проситься в оперу, звать гостей, если я работаю. Но достаточно ли этого?»

На полпути они остановились пообедать.

Домокош, у которого был хороший аппетит, съел несколько порций вилланьской капусты и лишь тогда отодвинул тарелку; Иза еле справилась с супом, но жадно выпила чуть не бутылку содовой. Тиса отливала сочной, маслянистой зеленью, мелкие волны набегали на низкий берег с рыжеватыми грудами срезанного камыша. Домокош никогда не бывал в этих краях и в другое время наслаждался бы открывшимся видом; теперь же он сумел уловить лишь, что в низинном этом крае есть своя трогательная прелесть.

Они ломали голову и не могли понять, что же произошло.

Иза рассказывала про Антала, рассказывала бесстрастно, как всегда, когда речь заходила о ее бывшем муже. Объясняла, почему он неизбежно причастен ко всему, что происходит у них на улице. Захолустные, провинциальные нравы — Домокошу этого не понять. В общем, Гица, если что-то случилось с матерью, могла броситься лишь за Анталом, притом же и телефоны там — только у Антала да у Кольмана.

Сейчас Домокош впервые слышал о том, что было в течение многих лет фоном, на котором протекала жизнь Изы, формировался ее характер, и это поразило его, даже немного встревожило. Про Деккера он слышал и раньше, про Деккера он знал все — но Кольман, да еще какой-то продавец газет, какая-то мастерица, которая шьет епитрахили… «Мне неприятно встречаться с Анталом», — сказала Иза, и фраза эта его покоробила, хотя Домокош не был ревнив в обывательском смысле слова, чувство собственности — по отношению к вещам, к людям ли — всегда вызывало у него искреннее недоумение, он признавал право человека на ошибки, на вызывающие стыд воспоминания, даже на навязчивые идеи. Домокош никогда не чувствовал себя задетым, если Иза вспоминала Антала; но его вовсе не радовало, что она боится увидеть бывшего мужа. Почему ей так не хочется встретиться с ним? Если человек тебе безразличен, то встречаться с ним разве что скучно, но почему неприятно? Интересно, каков он, этот Антал, и действительно ли захолустье — причина того, что он всегда ко всему причастен? Антал лечил отца Изы, Антал сообщил ей о смерти матери, Антал купил дом родителей Изы… Надо бы как-нибудь поехать, пожить несколько месяцев в провинциальном городе, иначе трудно представить себе, как живут там люди.

Когда они пересекали Дорож, Иза, опустив голову, молчала. Домокош проехал через комплекс, задержал взгляд на нарядном, сверкающем корпусе водолечебницы, не подозревая, что перед ним. Дорож теперь причинял Изе двойную боль: из-за Антала и из-за матери. Как она, бедняжка, встречала ее здесь: с раскрасневшимся, разгладившимся лицом, с сияющими своими молодыми глазами, как махала, бежала к ней! Все это было так недавно — и вот ее уже нет. «Где они, те, кто умер? — подумала Иза. — Куда делся отец? Где мать?» И тут же устыдилась своих странных мыслей. Кто-кто, а уж она-то прекрасно знала, что за ненадежная конструкция, что за непрочная и скоропортящаяся субстанция человеческое тело, которым она занималась день за днем. Куда деваются мертвые… Да никуда. Источник бурлил теперь в гроте из какого-то красного камня, стеклянная его крыша ослепительно сверкала под косыми лучами осеннего солнца; источник окружен был бетонным кольцом, любопытные, стоя на нем, заглядывали в самое жерло. Когда-то здесь бегал Антал, его босые мальчишечьи ноги вязли в обжигающем иле.

Родной город Изы мало напоминал ту картину, что сложилась в воображении Домокоша по рассказам старой. Главная улица была точь-в-точь как любая из оживленных столичных улиц, магазины и лавки мало чем отличались от пештских. Многократно повторенные плакаты возвещали о всевенгерском съезде агрономов.

«Показывай дорогу», — сказал ей Домокош, когда они добрались до площади Кошута, и это тоже было противоестественно — говорить, где повернуть направо, где налево, ехать по улицам ее детства, в городе, который так изменился со времен детства и все же остался тем же самым. Домокош видел, как задрожали вдруг ее губы, когда они повернули у какой-то большой школы и в конце проулка Буденц показалась улица, куда они ехали. Он взглянул на ворота дома под номером 20, дома, где Иза жила когда-то; но она вышла немного дальше, у следующих ворот, и принялась с нетерпением дергать звонок. Никто не появлялся, ворота были заперты. Минута, пока он стоял рядом с Изой, читая убогую вывеску «Маргит Хорн, изготовление епитрахилей» и слушая звяканье колокольчика, так не вяжущееся с их настроением, — минута эта надолго осталась в его памяти. Спустя годы, думая об Изе, он вспоминал ее лицо, осунувшееся, тревожное, напряженное, видел, как она встает на цыпочки, чтобы достать до высоко, от ребятишек, подвязанного шнурка и дергает, дергает его, словно веревку набатного колокола.

Гицы не было дома; им пришлось пойти к соседним воротам.

Ворота были открыты. «Сейчас я увижу, — думал Домокош, — этого человека. Какое впечатление он произведет на меня? Будет ли мне неприятен?»

Антал ему понравился с первой минуты. Понравилась уверенность, исходившая от его приземистой сильной фигуры, его густые брови, большой рот. Лицо, в которое смотрел Домокош, трудно было назвать красивым, но оно привлекало добротой и открытостью, сразу бросающимися в глаза. Антал выглядел более удрученным, чем Иза, под глазами темнели круги, лицо выдавало усталость: должно быть, он не спал эту ночь.

— Я не знал, что вы приедете вдвоем, — сказал он, и в словах его не было никакой двусмысленной интонации; мол, вижу вас насквозь, знаю, почему вы вместе, — В гостиницу вам попасть не удастся, я звонил туда, сейчас начинается какой-то конгресс, Минсельхоз три недели назад забронировал все номера. Но Деккер предложил свою комнату, один из вас остановится там, другой у меня. Мама…

Иза смотрела на него, словно не слыша, что он говорит. Антал умолк.

Домокош, что бывало с ним редко, разглядывал человека просто из любопытства. Он наблюдал постоянно, копил в себе, раскладывал по полочкам увиденное, но на этот раз ничего подобного не было. Он смотрел на Антала просто как человек, не как писатель.

Слова «Бальзамный ров» ничего ему не сказали, и он никак не мог себе уяснить, почему старую нашли там ночью, упавшей с лесов строящегося здания. Как скуп на слова этот Антал, думал Домокош, упорно говорит «умерла» и ни разу «несчастный случай», а ведь это был, очевидно, несчастный случай, иначе с чего бы она оказалась в недостроенном жилом квартале.

— Бальзамный ров… — повторила Иза. Она разглядывала свои перчатки; голос и глаза ее были совершенно пустыми.

Антал рассказывал, как он забрал к себе старую, как они вместе поужинали, как затем он оставил ее одну, как они искали ее у Гицы, у учительницы, у Кольмана, у всех, к кому она могла бы пойти в тот туманный вечер, и как объясняли себе поначалу неожиданное исчезновение старой тем, что ее, должно быть, одолели воспоминания, и она убежала от них на улицу. У Изы напряглась спина, она прислонилась к спинке стула. Как выяснилось, Антал затем все же позвонил в полицию, оттуда им и сообщили часов в одиннадцать вечера, что мама нашлась, «скорая помощь» увезла ее в клинику. «Что это за множественное число? — думала Иза. — С кем он был?» По словам сторожа, ничего бы и не случилось, если б старая не испугалась пьяного, сначала она тихонько сидела, о чем-то все думала, поворачивая колесо колодца. Вечером был туман, необычайно густой, сторож не видел, куда она скрылась.

Домокош не переставал наблюдать даже сейчас, жалея старую и Изу. Эти детали: туман, какой-то колодец, место со странным названием, размахивающий руками пьяный… Какая причудливая картина! Иза не поднимала глаз; Антал проглотил слюну.

— Завтра тебе придется пойти в полицию, — сказал он Изе. — Ничего не поделаешь… А ты заночуешь, конечно, у меня?

Он спросил это у Домокоша, которому показалось вполне логичным, что он остается здесь; он даже был рад этому. Но Иза вдруг резко запротестовала. Нет-нет, пускай Домокош идет к Деккеру, а здесь она будет ночевать. Она говорила почти в истерическом тоне, высоким, повелительным голосом. Антал взглянул на нее и опустил глаза; у него были по-детски длинные и густые ресницы, лежавшие на щеках черными полукружиями. «Не хочет, чтобы мы оставались вдвоем, — думал Домокош, — чтобы я говорил с Анталом. Но почему?» Он пытался осознать, что для него означает тот факт, что Иза будет ночевать у бывшего мужа, и с удивлением констатировал: ничего. Практически ничего; разве что немного завидует ей: он сам бы остался здесь с удовольствием. Он так давно хотел познакомиться с настоящим врачом, с этаким эскулапом, который всерьез полагает, что болезни можно лечить.

Антал, судя по всему, не был в восторге от решения Изы, но возражать не стал. Он сказал, что проводит Домокоша к Деккеру; в клинике ему дадут поужинать, принесут прямо в комнату; Иза, очевидно, поужинает здесь. Пока он не вернется, пусть она никого не впускает, если хочет покоя. У Гицы, правда, есть свой ключ, так что пусть Иза закроет дверь на засов.

Домокош, уходя, поцеловал Изу на глазах у Антала. Она сама удивилась, насколько холодной оставил ее этот поцелуй. Она слышала, как они закрывают за собой дверь прихожей, слышала, как запрыгал по двору Капитан; от этого сердце ее заболело особенно сильно. За окнами зазвучали оживленные голоса мужчин, в интонациях чувствовалась вспыхнувшая внезапно симпатия. «Со мной он никогда так не говорил», — подумала Иза о Домокоше.

Теперь она жалела, что отказалась ночевать в клинике, — хотя представить, что ей пришлось бы провести ночь под одной крышей с останками матери, было столь же невыносимо, как и допустить, что Антал и Домокош будут дружески беседовать, может быть, до самого утра. Потом она успокоилась немного и даже пожала плечами, презирая себя за слабость, за то, что не посмела пойти к Деккеру, оставить мужчин вдвоем. Что может Антал рассказать о ней Домокошу такого, что она хотела бы скрыть от него? Она никогда не скрывала правду, Домокош и так знает, что это Антал ушел от нее, а не она. Лучше б они оставались здесь, а она бы сейчас шагала к клинике, вдыхая горькие запахи парка.

Теперь остается ждать, пока все оживет здесь вокруг, пока заговорят немые предметы. Такие вот сумерки, непрочные, зыбкие, подсвеченные изнутри, когда в домах уже топят печи, а на дворе к вечеру пахнет морозцем, Винце называл золотыми. Вещи вокруг, и новые, приобретенные Анталом, и старые, сохранившиеся от родителей, были почти ощутимо живыми. Черная полированная горка стала шкафчиком с баром; открыв его, она увидела внутри толстую, смешную отцовскую кружку. «Бальзамный ров, — устало думала Иза. — Наваждение какое-то!»

Она не могла усидеть на месте. Выйдя в другую комнату, спальню Антала, посмотрела его книги; у него стало вдвое больше книг, чем в то время, когда они были женаты. Сегодня, конечно, она будет спать не здесь, а в большой комнате, где они жили когда-то вместе. Если бы Антал не забрал старую к себе, если бы не боялся, что у Гицы она простудится… Но Антал всегда был сентиментален. Уж лучше бы она простудилась: хотя бы осталась жива.

Она вышла в прихожую. Палка Винце, его табачное сито висели возле кованых крючков вешалки, из материного настенного кармана с вышитыми крестиком словами «Мир и благословение» торчали забавные пластмассовые щетки в крапинку. Она открыла дверь в их бывшую с Анталом комнату, нашарила на стене выключатель.

Еще не включив свет, она уловила знакомый запах — запах матери. У старой все вещи пахли лавандой; густой, чистый аромат плавал в воздухе. Постель стояла нетронутой; чемодан — с опущенной крышкой, но с открытым замком, чтобы одежда не слишком мялась и проветривалась через щель — лежал на ковре, словно насторожившая уши, ждущая зова собака. Сетка исчезла, лишь содержимое ее валялось вокруг: свернутое полотенце, пустая коробка из-под домашнего печенья. Бутылку с чаем Иза не заметила в Пеште и ничего не знала о ней. «Обманула все же, — подумала Иза, и у нее снова полились слезы, — даже чай с собой приготовила. В поезде продают минеральную воду, а она не поверила».

Иза открыла было чемодан — и тут же снова закрыла его. В лежавших там вещах словно сохранилась частица матери: она не могла этого вынести. Комната осталась такой, словно мать и отец все еще жили здесь, словно каким-то чудом в ней сохранилось что-то от улетевшего, полузабытого детства; Изе казалось, будто старая лишь ненадолго вышла отсюда; если убрать под кровать чемодан, ничто бы не говорило о том, что это лишь временное пристанище. Здесь дышать было и вовсе невмоготу, Иза вернулась к постели Антала и легла; о еде не хотелось и думать. Когда Антал вернулся домой и включил свет, он там и застал ее: лежа на застеленной кушетке, она курила и смотрела на него.

— Я не могу там спать, — сказала Иза.

— Хорошо, оставайся здесь.

На какое-то мгновение, абсурдное, непростительное, когда он наклонился к кушетке и взял с ночного столика две приготовленные книги, Иза подумала: он останется с ней. У них никогда не было отдельных кроватей, и никогда их кровать не была шире этой кушетки. Иза чувствовала: теперь и Домокош, и мать невероятно далеки от нее. Если б Антал еще раз притянул ее к себе, обнял, если б она снова ощутила его рядом с собой — она бы избавилась от этого страшного напряжения, забыла бы о своей безграничной печали.

Он не остался; лишь наклонился к ней — теперь уже именно к ней, — потрогал рукой ее лоб и нащупал пульс на запястье; она содрогнулась от разочарования и гнева. Он коснулся ее как врач, как она прикасалась обычно к матери.

— Дать тебе снотворное?

Она из принципа ответила: нет.

— Спокойной ночи.

Дверь уже не скрипела, как при жизни отца, петли были заботливо смазаны — но слух Изы одновременно воспринял то, что было и чего не было: бесшумный ход двери и непрозвучавший ее скрип. Добитая этим странным ощущением, она дрожала под одеялом. Ночь была тихой и неожиданно теплой, куда теплее, чем полагалось в это время; большие мягкие крылья шелестели над садом.

III

Она заснула только перед рассветом, вконец измученная мелькающими, кишащими в голове образами и воспоминаниями.

Меньше всего ее тревожило близкое присутствие Винце: отец умер логично, как положено умирать людям, а не в Бальзамном рву, пока ночной сторож ругался с каким-то пьяницей. Много думала она и о Домокоше, а ведь он спал так далеко от нее, на другом конце парка, в клинике, на том узеньком диване, на который иногда, не желая оставлять на ночь какого-нибудь тяжелого больного, ложился подремать профессор. Мать же словно слилась с нею в эту ночь, словно переселилась в нее — и говорила откуда-то изнутри, из тканей и крови: в ушах ее звучали какие-то фразы, несвязные слова. Один только Антал, спавший через комнату от нее, был недосягаемо далек. Недосягаем, как небо.

Утром она проснулась усталой — и тут уж никак не смогла избежать встречи с Гицей.

Гица, обнимая ее, расплакалась, оставив мокрые следы на лице и на платье. Изе, впрочем, было чем-то приятно неуклюжее это сочувствие: мастерица не переставала твердить, какой счастливой была покойная Этелка, все-то у нее было, и что за трагедия этот несчастный случай. В общем-то Иза была о Гице весьма невысокого мнения, ее раздражали странные привычки и обеты, которые та неуклонно соблюдала: например, не желала носить ничего, кроме черного, и, как бы холодно ни было, не топила в доме до первого снега. Иза и сама удивлялась, с какой теплотой она смотрит сейчас на Гицу. Бедняжка: старая дева, одна на свете как перст, нелегкая жизнь за плечами — и ведь она знала мать, способна была понимать ее мысли.

Антал подал кофе, как когда-то; утренний кофе и прежде всегда варил он; ковшик замер в его руке, когда он взглянул на Гицу, которая все говорила и говорила, не умолкая. Судя по всему, мастерицу до глубины души потрясло несчастье, она даже принесла остатки печенья и начатую курицу, которая лежала теперь застывшая, но все еще с румяной поджаристой корочкой, на фарфоровом блюде; Гица словно вручала близким усопшей принадлежавшее им по праву, лишь случайно попавшее к ней имущество, как бы передавая им последний, потусторонний привет от покойницы. Иза и смотреть не могла на припасы; даже Гица, по всей видимости, оказалась не в силах их съесть — а уж на что была неразборчива во всем, за что не нужно было платить деньги. Лишь Антал взял кусочек печенья к кофе — будто желая еще раз ощутить во рту вкус, который никогда уже больше не ощутит. Он ел его благоговейно и грустно. К девяти пришел Домокош, он расхваливал клинику, комнату, где ночевал; ему даже удалось обменяться несколькими словами с самим Деккером, Гица ела его глазами; появление пештского жениха несколько скрасило траур.

В полицию они поехали на машине Домокоша; Гица даже как будто ростом выше стала от радости, что может прокатиться на настоящем автомобиле. Пока они усаживались, Иза с тревогой поглядывала на продмаг Кольмана: не выбежит ли он к ним, лепеча слова соболезнования, с мокрыми глазами и дергающимися усами. Однако Кольман, славу богу, не появился, продавца газет тоже не было на обычном месте: в понедельник он открывал свой киоск не более чем на полчаса и ближе к полудню. Когда они миновали проулок Буденц, Иза вздохнула с облегчением, будто избавившись от опасности.

В полиции она сразу увидела Лидию.

Та сегодня была в перчатках — а Иза лучше всего помнила как раз ее пальцы, помнила, как они дернулись, потом вдруг раскрылись, когда после смерти Винце Иза передала ей конверт с деньгами. «Фотографии?» — спросила Лидия, и Иза на миг ощутила какую-то холодную, острую злобу к ней: уж если та по какому-то нелепому недоразумению получила от отца, картину с мельницей, то неужели и она, Иза, должна оплачивать ее услуги таким же дурацким образом? Впрочем, если Лидия так это называет, пожалуйста, пусть будут «фотографии»; Иза искренне презирала тех из своих коллег, которые, определяя пациента в палату и разговаривая с его близкими, косились на их руки; в то же время она прекрасно понимала, что девушка эта сделала для Винце гораздо больше, чем входило в ее обязанности и чем предписывали законы ее профессии. Этого нельзя было не оценить по достоинству — и Иза оценила.

Антал, стоявший рядом, когда она вручила конверт, стал весь красный, и это сделало момент особенно мучительным. Лидия не сунула конверт в карман, как полагалось бы, а тут же, перед ними, вскрыла нетерпеливо; не могла же Иза сказать ей, чтобы она не делала этого, по крайней мере в присутствии Антала; известно ведь, что деньги принимать нельзя. Под пальцами Лидии бумага разошлась, показав сотенные купюры, и Иза не поверила своим глазам: похоже было, что сиделка и в самом деле ждала фотографий и почему-то радовалась им заранее, словно был какой-нибудь смысл хранить здоровый облик умершего Винце. Тревожило то, что Лидия буквально побелела при виде денег, Антал же повернулся к ним спиной и, подойдя к окну, стал смотреть вниз, на деревья. Сиделка положила конверт на радиатор отопления и удалилась, не сказав ни слова. Конверт начал темнеть и коробиться: они были на первом этаже, в коридоре Б, поблизости от котельной, там батареи нагревались особенно сильно.

Когда стук каблуков Лидии затих в отдалении, Антал повернулся, взял с радиатора деньги, открыл сумочку Изы и опустил туда конверт. Все это — молча, без единого замечания. Иза ушла с таким чувством, словно ее побили и выставили у позорного столба на главной площади. Зачем сиделке понадобилось, чтобы Иза осталась ее должницей — она так ненавидит неоплаченные счета, — и почему Антал оправдывает ее своим молчанием, резко, сердито дернувшимися губами? Чего они вообще хотят: не преподать ли ей урок новой морали? Она и сама ее знает. Иза действительно была благодарна Лидии, высоко ценила ее прилежание и добросовестность и знала, что Винце тоже хорошо относился к ней. Стыд жег ее; она убежала, едва попрощавшись с Анталом.

Странно, но Антал в этот момент вспомнил то же самое. Лидия стояла так же, как и тогда, тоже в коридоре, у батареи отопления, и даже так же держала в руке бумагу, — очевидно, повестку. В тот мартовский день он долго искал ее: в отделении никто не мог сказать, куда она убежала. Он наткнулся на нее в аптеке, случайно заглянув туда; сидя на белом табурете, она сказала, что пришла сюда просто так, помочь подруге-лаборантке. Лаборантку в это время позвали к телефону, они остались вдвоем. Он подошел, молча положил ей, руку на плечо. Лица ее не было видно, только склоненную шею и голову без чепца, — она мыла склянки в раковине.

Должна же быть какая-то причина тому, что Винце завещал ей картину с мельницей.

Анталу не давала покоя мысль, что у девушки осталось в душе убеждение: семья захотела оплатить ей бессонные ночи, неустанное бдение возле Винце этими пятьюстами форинтов. Судьба их решилась в тот самый момент, когда, ощутив на плече его руку, девушка обернулась и взглянула на него полными слез глазами. Лидия была первой, кому Антал попытался объяснить, что собой представляет Иза; когда он увидел ее в аптеке, сочувствие, заставившее мучительно искать способ утешить девушку в ее обиде, побудило его снять им самим установленный запрет с этой темы. Лидия должна знать: никто не сомневается в том, что она в самом деле способна на нечто такое, что не оплатишь деньгами, а можно лишь принять, поблагодарив.

Они шли домой вместе; их первый разговор был долог и прерывался паузами; когда они вышли из парка на ведущую в город дорогу, у Лидии все еще текли из глаз слезы. Дорога пахла землей, корнями, по голым ветвям деревьев пробегала нервная дрожь.

В полиции их было восемь; кроме Изы, Антала, Домокоша, Гицы и Лидии здесь топтался обросший лохматый старик в тулупе и остроконечной шапке, в дождевике поверх тулупа, и тщательно выбритый, поджарый, в кожаном пальто мужчина, который сразу же вытаращился на Изу, потом забормотал что-то дергающимся ртом. Вот он, «пьяный», подумала Иза. Теперь, конечно, он был трезв, как стеклышко, вдвойне трезв от испуга. Рядом с ним стоял сонный фельдшер со «скорой помощи».

Полицейский чин, их принявший, был тактичен, подчеркнуто вежлив и исполнен сочувствия. Он даже сказал что-то о собственной матери, каким ударом для него была ее утрата и каким ударом должно стать подобное событие для любого человека; затем он долго со скорбным видом тряс руку Изе — и ничуть не удивился, что та пришла не одна, а в сопровождении Домокоша. Девушка в форме, сидевшая за отдельным столиком, встала и тоже пожала руку Изе. Это было невыносимо, это сочувствие чужих людей; лицо Изы словно одеревенело. Задавали бы, что ли, свои вопросы и оставили бы их в покое, не нужна ей их жалость, их грустные взгляды. И без того тошно. Лидия ни с кем не поздоровалась за руку; Изе только кивнула. Домокош обратил внимание, сколько на подоконниках горшков с цветами; рядом с горшками стояла крошечная лейка. Интересно, кто заботится о цветах, офицер или девушка?

Совершенно непонятно было, зачем вызвали сюда Лидию.

Гица единственная поняла, что присутствие сиделки для Изы с Домокошем, пожалуй, необъяснимо. «Невеста Антала, — шепнула она на ухо Изе, — она будет жить в новом доме».

Изе показалось, что она сейчас задохнется.

На лице у Лидии не было ни триумфа, ни сияния, она не подошла, не прижалась к Анталу — стояла молча, глядя под ноги. Вот оно, объяснение множественного числа. Той ночью был густой, плотный, желтый туман; Иза представила себе две фигуры, представила, как они обходят, одну за другой, квартиры знакомых, звонят или стучат ко всем, к кому могла зайти старая. Антал, видимо, к Лидии и пошел после ужина, потом с ней вернулся домой. Она еще раз взглянула на сиделку, взглянула совсем по-иному, чем в тот момент, когда вошла сюда, и уж тем более по-иному, чем в марте, когда пыталась вручить ей деньги. Словно магический круг, откуда не выйдешь, связал их друг с другом: второй раз уже сталкивалась она с Лидией. Изе не было больно — лишь ненависть колола сердце, как заноза. Антал любил эту девушку, это отражалось в его глазах и лице, слышалось в интонациях голоса. Коренастая фигура его стала словно бы мягче, внутри нее засветилось что-то, вырываясь наружу невидимыми лучами. Что за магические слова знает Лидия и почему она, Иза, не могла найти этих слов? Не нелепость ли, что простая сиделка способна дать Анталу радости больше, чем она? Когда все уселись, Антал взял руку Лидии, в жесте этом была и нежность, и твердость. Иза подобралась, сжала губы, не позволяя им дрожать.

Снятие показаний длилось недолго.

Слушая заключения врача «Скорой помощи» и полицейского врача, Иза с печальной уверенностью пробиралась сквозь чащу медицинских терминов, машинально выделяя главные: повреждения внутренних органов, перелом основания черепа. Смерть наступила через два часа после того, как была вызвана «скорая помощь»; говорить пострадавшая не могла и за все время произнесла лишь несколько неразборчивых звуков.

День, проведенный старой в городе, был восстановлен, как мозаика.

Показания Гицы, которые та время от времени прерывала коротким рыданием, были достаточно выразительны и полны. Собравшиеся словно своими глазами увидели, как вдова Винце Сёча появилась у нее с элегантным чемоданом из свиной кожи и черной сеткой в руках, как она подсела к огню и осторожно примерила почти готовую епитрахиль арчского духовника. Увидели ее у камнереза, где она испытала настоящее потрясение, увидев чудесный намогильный памятник — «даже вся побледнела, сердечная, как увидела, — так он ей по душе пришелся», — увидели, как она едва притронулась к курице и съела несколько ложек супа — слишком разволновалась, бедняжка! — как сидела потом, углубившись в свои мысли, у печки, а потом ушла в свой бывший дом по первому слову Антала.

— Тут же вскочила и пошла, — пожаловалась Гица. — Не уйди она от меня, была бы, горемычная, жива и здорова.

Это была правда, Антал опустил голову. Иза широко раскрыла глаза, когда он заговорил после Гицы. То, что мать сразу послушалась его и пошла за ним без единого слова, то, что она согласилась переночевать в том доме, — уже само по себе было необычно, даже если принять во внимание — Иза знала это лучше других, — как старая когда-то любила Антала; но она просто не поверила своим ушам, услышав, что та с аппетитом поужинала у Антала, а потом еще и помыла посуду. И искупалась, сама? Да в Пеште она подойти боялась к бойлеру! Все это было почти так же невероятно, как и то, что матери уже нет в живых. Дальше можно было лишь предполагать, как развивались события.

Антал сказал: когда он вышел из дома, ему и в голову не пришло, что старая может высунуть нос со двора, такой стоял туман, да и довольно поздно уже было, к тому же и ворота он закрыл на ключ. Ключи у нее были свои; никто об этом, конечно, не мог знать; ключи на синей бархатной ленте нашли у нее в кармане пальто. «Ее ключи, — думала Иза горько. — Никогда она мне о них не говорила. Обманула. Зачем она хранила их? На что надеялась? Зачем человек бережет какие-то старые ключи?»

Полицейский чин не спрашивал Антала, почему тот ушел вечером из дому и почему вернулся потом с Лидией: очевидно, предполагал тут нечто такое, чего на самом деле не было; однако Антал сам объяснил, для чего он хотел в тот же вечер познакомить старую со своей невестой. Сказал, что хотел предложить ей. Даже Домокош раскрыл глаза, услышав, что задумал Антал; Иза взглянула на Антала, но тут же опустила глаза, разглядывая рисунок на сумке. Гица покашляла, ей и смешно было, и досадно это слышать. Ну и дурень же этот Антал: принял за чистую монету, когда она пригрозила, что уйдет от него, если только он женится; никуда бы она от него не ушла, все только разговоры. Но это надо придумать: предложить старой вести у него хозяйство; в Пеште она как сыр в масле каталась — как же, так бы она и пошла к нему. Ишь, бочкарь, все хотел захапать: и дом, и сад, и теперь еще Этелку. Ну вот, теперь пускай ищет ветра в поле.

Иза чувствовала: этого уже ей не вынести.

Она склонила лицо на руки в перчатках, у нее полились слезы. Антал, тот Антал, который ушел из дома с двумя чемоданами, не оглядываясь на нее, лишь насвистывая, мол, ему и так хорошо, или, может, ему только так и хорошо, Антал, будущий муж Лидии, владелец их бывшего дома — в эту минуту исчез из ее жизни, так окончательно и бесповоротно, словно вдруг испарился или провалился сквозь землю. Иза чувствовала, что до этого Антала ей нет никакого дела даже в воспоминаниях, предложение Антала — оскорбление всем им: и отцу, который когда-то бежал по снегу с жалкими несколькими пенгё, чтобы гимназист Антал мог купить себе книги, и матери, которую он на старости лет хотел сделать экономкой, но больше всего ей, Изе, потому что Антал задумал создать новый дом, новое гнездо в тех стенах, где когда-то они жили вдвоем, да еще в помощь своей новой жене хотел заманить ее, Изы, мать.

В эту минуту, суровую и безжалостную, которая вторглась острием ножа в живую ткань сердца, заставляя Изу дрожать и задыхаться, — в эту минуту произошло еще и нечто другое. Мать ее, которая, даже погрузившись в холодный мрак смерти, все еще оставалась живой и близкой — ведь всего-то два дня миновало, как она садилась в вагон, волокла свою сетку, махала платком из окна, и связанные с ней, живою, воспоминания еще теснились вокруг каждого из них, — мать наконец сложила руки на груди и, сколь беспокойной, непонятной, несмиряющейся была вначале, столь же спокойной и молчаливой стала теперь, безвозвратно расставшись с жизнью. В эту минуту Иза не только умом, но всем существом, всем подсознанием усвоила, поняла, что матери нет больше, — и ей не так стало больно от ее утраты. В эту минуту, хотя Иза и не сознавала еще этого, рана ее стала затягиваться, заживать, исцеляемая забвением. Она отняла руки от лица; теперь она снова способна была смотреть на людей. Полицейский чин недоумевающе оглядел их: что и говорить, перед ним была довольно путаная семья — бывший зять и будущие супруги. Лицо Изы потому показалось ему столь загадочным в этот момент, что вместе с льющимися слезами и искренним горем в нем было еще и неподдельное возмущение.

Иза знала: мать бы ушла от нее, позови ее Антал — Антала она всегда очень любила; ушла бы немедленно, приведя какие-нибудь веские доводы: например, что у Капитана астма и никто не умеет правильно его кормить или что нужно разобраться в хламе, который Антал сложил на чердак, — мать вернулась бы сюда, лишь бы заполучить обратно свои треснутые кружки и снова ходить в дровяной сарай за щепками. «Неблагодарная, — думала Иза, — какая неблагодарная! С радостью променяла бы меня на палку вишневого дерева да табачное сито. Я же все делала для нее, по силам и сверх сил, шла на жертвы, жизнь свою с ней делила, жизнь, которую и с мужчиной нельзя разделить до конца, а она все же хлам свой любила больше, чем меня».

Старая еще раз, в последний уже раз явилась Изе и, словно сбросив с себя наконец привычную робость, подняла на нее огромные, вопрошающие, голубые свои глаза. Постояла — и растворилась в воздухе, отошла к мертвым. Иза откинулась на спинку стула, поискала в сумочке сигарету, провела ладонью по лицу. Антал, Лидия и мать в старом доме, и Винце нет среди них потому лишь, что его унесла болезнь, — видение это вдруг встало над городом, словно сказочная цитадель, и, продержавшись мгновение, рухнуло: планам Антала так и не суждено было осуществиться, планам, в которых он так ловко вывел ее за пределы всего, с чем она когда-то была связана неразрывно. «Ты умерла, мама, — думала Иза с той безличной печалью, с какой человек стоит у ограды с могилами близких, умерших двадцать лет назад, — потому что Бальзамный ров, и Антал, и ненужные вещи были сильнее той любви, которой я любила тебя. Ты умерла, моя бедная, а ведь я все для тебя сделала, что способен сделать один человек для другого, но ты не знала, на что все это тебе. Я — невиновна».

Домокош повернулся к Анталу с Лидией; неудобный, рассохшийся стул под ним заскрипел, Антала он видел в профиль, Лидия же, о которой он, впрочем, не знал, что она и раньше играла какую-то роль в жизни семьи, оказалась лицом к нему. «Эта девушка во всем другая, чем Иза, — думал Домокош. — Ее постоянно меняющееся, подвижное, чуткое лицо полно эмоций и страсти. Эта вряд ли даст мужу спокойно работать: если, по ее мнению, речь идет о чем-то более важном. Она станет кричать, размахивать руками, пока не выяснит все до конца».

Гица так демонстративно хихикала, так старалась обратить на себя внимание, что просто нельзя было не дать ей слово. Иза, откинувшись назад и глубоко дыша, слушала сочную, ироничную речь Гицы. Мастерица жестикулировала, закатывала глаза, драматически вскрикивала, призывала в свидетели Кольмана, которого, правда, терпеть не могла, продавца газет, учительницу, любого из соседей по улице или знающих Изу по клинике, даже, если угодно, самого профессора Деккера, лауреата премии Кошута, — любой из них с радостью подтвердит, какой глупостью было предложение Антала. Да ведь все прекрасно знают, что покойница, царство ей небесное, жила у своей дочурки, как у Христа за пазухой, та ее прямо засыпала деньгами, да будь у бедной Этелки семь жизней, ей и за семь жизней не оплатить того, что Иза для нее сделала. Второй такой дочери в целом свете не сыщешь: только схоронила отца — и тут же забрала к себе мамочку, ни дня не дала ей горевать в одиночестве, увезла в Пешт, в прекрасную квартиру со всеми удобствами, прислугу для нее держала; вот и вчера, когда приехала Этелка, что за чудесное новое пальто на ней было, и мохеровый шарф, и шляпа. Такую счастливую мать не найдешь больше, сколько ни ищи. Этелка не так уж много говорила, пока у нее была, устала, бедняжка, если человеку за семьдесят, что с него возьмешь, — но уж если открывала рот, так чтобы дочку расхваливать: и такая она, и сякая, и любит ее, и всем для нее жертвует. Райская жизнь была у покойницы в Пеште, так она и вернулась бы сюда, как же, держи карман шире, от Изы-то, из райских-то кущ — в преисподнюю.

Пьяный нервничал и все время сморкался, сторож кашлял. Антал сидел красный, словно ему дали пощечину, Лидия впервые за все время подняла от пола глаза. Она взглянула на Гицу, словно собравшись что-то сказать, но промолчала. Иза дышала уже не так бурно; она чувствовала, что любит Гицу.

Домокош, который со словами работал, словами жил, чья профессия предполагала умение улавливать точное значение слов, — именно в этот момент начал вдруг постигать, что же, собственно говоря, случилось со старой. Вдохновенная речь Гицы вдруг вывернулась наизнанку, показала свой истинный смысл. Он все понял.

Полицейский чин сказал, что он удовлетворен тем, что слышал: ведь сегодняшний разговор, собственно говоря, должен был прояснить: можно ли допустить, что вдова Винце Сёча покончила с собой, а не стала жертвой несчастного случая. Пьяный вместе со сторожем жадно вслушивались в его слова, у старика даже кожа на лице напряглась. Взгляд Домокоша обратился теперь на них; никогда раньше не умел он так читать в человеческих лицах. «Господи, сделай так, чтоб старуха оказалась самоубийцей!» — молился про себя пьяный. «Хоть бы она сама покончила с собой!» — думал ночной сторож.

Теперь наступила их очередь, и, по мере того как они говорили, словно редел и уходил в небо позавчерашний туман. С помощью Гицы и Антала был восстановлен путь старой после того, как она вышла из дома: как-то она добралась до Бальзамного рва, пешком или на трамвае. Скорее всего на трамвае — если, конечно, она попала туда не со стороны улицы Ракоци, а с другого конца. Сторож рассказывал сбивчиво и невнятно, но теперь они уже видели, как старая топчется возле колодца, поворачивает колесо, слушает плеск льющейся воды. Пьяный с шумом втягивал воздух, страдал и потел; он ничего не помнил, в том числе и старуху, помнил только сторожа; позавчера он обмывал в пивной какое-то событие, которое никак нельзя было не обмыть, и с того момента, как он прямиком, через Бальзамный ров, отправился домой, в памяти у него застряли только какие-то посторонние детали: необычно густая грязь на дороге, липкий, плотный туман. Неразборчивое бормотанье сторожа было как заклинание: «Только не несчастный случай! Только не несчастный случай!» «Бальзамный ров — не бульвар, — угрюмо повторял он — туда только тот идет, кто по делу, даже днем, а вечером и подавно».

Фраза эта, словно какой-то невесомый предмет, плавала в воздухе между участниками разговора. Голос Изы был тих, но четок; Домокош передернулся, когда тайна двух умерших стала вдруг фактом, подлежащим занесению в протокол, и барышня за отдельным столом тут же записала, что были когда-то в городе молодой человек и юная девушка, которые ходили целоваться в сады, так что кому-кому, а старой Бальзамный ров был очень даже естественным местом для прогулок, особенно вечером того дня, когда она поставила памятник на могилу мужа. Писатель ужаснулся, когда картина получила полную ясность, когда каждая мелкая деталь встала в ней на свое место: счастливая, всем обеспеченная, довольная жизнью старуха в пальто с меховым воротником гуляет, оплакивая мужа, по улице, где впервые узнала любовь, и думает об усопшем супруге, о том, какую славную дочь подарила ей судьба и какую благословенную, светлую, мирную старость. И поскольку она робка и пуглива, как почти любая старуха, да еще и видит неважно, но по наивному тщеславию не одевает очки даже в такой туман, то, испугавшись громкой ссоры, бежит, сама не зная куда, и падает с лесов, не успев попрощаться с жизнью, где ее ожидало еще столько радости, столько хорошего.

Домокошу казалось, он сейчас закричит.

— Воспоминания… — сказал полицейский чин. — Пожилая была, бедняжка. Теперь все стало гораздо яснее.

— Да, они не были современными людьми, — сказала Иза тихо, искренне, с болью в голосе. — И отец, и мать, бедная, оба они давным-давно были молодыми.

— Я думаю, на этом можно закончить, — сказал полицейский. — Примите мои соболезнования.

Он снова пожал руку Изе. Пьяный вдруг поднес ладони к глазам и громко, горько заплакал, словно лишь сейчас осознав, что по его вине умер человек. Сторож издавал нечленораздельные звуки, будто с собакой своей разговаривал. Иза сидела усталая, грустная; так выглядит человек, долгие годы строивший дом и оказавшийся вдруг перед кучей битого, перемешанного со стеклом кирпича.

Домокош смотрел, как, в безутешной своей тоске, на обломках непонятного, отвергнутого своего бескорыстия, она обращает к нему свой взгляд и утомленной, слабой улыбкой благодарит его за то, что в этот тяжелый час он был с нею рядом. Из-за широкого, лоснящегося лица Гицы, из-за ее слов, в которых мелькали сотенные ассигнации, новое пальто и мохеровый шарф, на него смотрела, как невеселое, неохотно вышедшее из-за туч солнце, сама правда, свидетелем которой он был — еще не сознавая этого — и в Пеште, но особенно очевидно — сейчас, в эту минуту, минуту ее торжества. «Что ж, решилось, — думал Домокош. — Вопрос решился раз и навсегда».

Антал и Лидия оказались рядом, почти касаясь друг друга плечами. На широком, скифском лице Антала застыло горе. Лидия стояла спиной к подоконнику, забитому комнатными растениями, и цветущие кактусы обрамляли ее фигуру, словно странный свадебный убор, который так же не шел ей, как если бы в ее локоны натыкали перьев или сентиментальных миртовых ягод. Единственное, что пошло бы ей сейчас, хорошо бы смотрелось в ее красивых, сильных руках, — весы в левой и сверкающий меч в беспокойной правой руке.

Они продиктовали девушке в форме свои анкетные данные, в комнате звучали даты, названия населенных пунктов. Рука Изы дернулась на локте Домокоша, когда она услышала данные сиделки: Такач Лидия, родилась пятого октября тысяча девятьсот тридцать второго года, место рождения — Дюд-на-Карикаше.

IV

Лидия только сейчас, впервые с тех пор как узнала Изу, беспристрастно взглянула ей в лицо.

Узнала она ее, уже несколько месяцев проработав в клинике. Каждый раз, когда та появлялась в коридоре, Лидию охватывало благоговение. Правда, тогда она благоговела перед каждым врачом: врач мог сказать, что нужно делать, чтобы спасти человека; но с Изой у нее было связано гораздо более сильное чувство. Славу Изы больничные стены сохранили и после ее отъезда в Пешт, пожилые сиделки часто говорили о ней и, когда она однажды появилась сама и, как обычно, сразу направилась к Деккеру, показали ее Лидии: вот та самая докторша, Изабелла Сёч, что раньше работала здесь, в ревматологии, любимица профессора Деккера, бывшая жена доктора Антала.

Иза часто бывала в клинике, ее видели здесь каждый месяц. Лидия боготворила ее: за ней виделся Дорож, стеклянные стены водолечебницы, бурлящий источник. А как смело она держалась во время войны, — об этом Лидия слышала от тех, кто в свое время участвовал в акции саботажа. А как она, наравне с мужчинами, трудилась на восстановительных работах, — хвалили ее бывшие сотрудники. Те, кто ходил с ней на семинар, удивлялись ее прилежанию, быстроте восприятия, самостоятельности во мнениях; и все, кто ее знал, рассказывали, какой добрый, великодушный она человек, как преданна своим старикам-родителям.

Изу Лидия выбрала своим идеалом.

Когда она приезжала из Пешта и привратник возбужденно звонил в отделение: «Доктор Сёч приехала», — Лидия бежала к лифту, чтобы первой поздороваться с Изой. Казалось, сам становишься лучше, побыв рядом с ней, услышав ее слова: «И как это у вас получается, сестрички, что вы так быстро растете?»

Потом она полюбила Антала, и чувство ее к Изе стало сложнее.

Вся клиника знала, кто виноват, что брак Изы и Антала распался; клиника многое знала о тех, кто попадал в ее стены: о сотрудниках, о больных, даже о членах их семей. Иза, кстати, и не скрывала правды, ей и в голову, видимо, не приходило, что правда может оказаться невыгодной для нее. Друзья, выбрав момент — обычно во время ночного дежурства, — доверительно спрашивали у нее, верно ли, что они с Анталом подали на развод, — и получали один и тот же ответ: «Так хочет Антал». Деккер бранился, коллеги качали головами, на Антала долгое время смотрели в отделении осуждающе, некоторые всерьез охладели к нему. Кто-то сформулировал и причину охлаждения: если уж Анталу Иза Сёч не хороша, что ему делать с нашим братом, простыми смертными?

Затем Иза уехала в Пешт, конфликт понемногу забылся, Антал не женился больше, и в клинике пришли к выводу, что, видимо, в бобылях ему лучше; есть натуры, которым женитьба противопоказана. «В конце концов, это его забота», — говорили приятели с некоторым даже сочувствием, а врачи пожилые пускались в туманные рассуждения о том, что в браке, мол, такое бывает, что совместная жизнь становится невыносимой. Доктора Сёч никто из них не знает как женщину, никому не удалось приобрести такой опыт, с первого курса она всегда была с Анталом. Словом, один господь знает, что там у них произошло, — да и не все ли равно?

Антала простили; простил его даже Деккер.

Лидия была в отчаянии, что ее угораздило влюбиться в человека, который был мужем Изы.

Иза со всеми умела разговаривать беспристрастно и искренне; Лидия же — разве что с больными, особенно с тяжелыми, с которыми было больше всего хлопот; с ними у нее словно язык развязывался — а она в общем отнюдь не была болтливой. У нее не было в жизни каких-либо волнующих переживаний; на занятиях по повышению квалификации она особо не блистала, во время войны была еще ребенком, ей не пришлось красться по темным переулкам с оружием и листовками, как Изе. Правда, как-то летом, приехав домой на каникулы, она участвовала в работах по регулированию речного русла, но в них участвовала вся молодежь их деревни и даже приехавшая из других краев — что это в сравнении с Дорожем! Переодеваясь после дежурства, она с досадой разглядывала свои белокурые волосы, серые глаза: Иза была голубоглазой и темноволосой.

Лидия знала: если она очень захочет, то без большого труда может стать одной из тех, с кем Антал время от времени проводил вечера; но она не хотела этого. Отношения Антала с женщинами, даже по здешним понятиям, были слишком уж мимолетными и однозначными. Лидии же нужен был весь Антал, со всеми его заботами и делами, ей хотелось видеть его в унынии, в плохом настроении, чтобы утешить, развеселить, накормить, если он голоден, в меру сил своих помочь в работе. Лидия мечтала об истинной душевной близости с Анталом, чтобы можно было говорить с ним обо всем на свете: и о неожиданном выздоровлении тяжелого больного, и о цветах, например, или даже о том, какое заказать ей платье или что почитать. Чувство Лидии было беззаветным и чистым, и когда она осознала это, то стала по-новому относиться и к доктору Сёч.

Жадно и с новым каким-то обожанием смотрела она на Изу, которая, при всех ее прочих достоинствах, знала, оказывается, некое магическое средство, вызывающее резонанс в душе и теле Антала. В иных обстоятельствах она не боялась бы стать в браке преемницей другой женщины — но не могла себе даже отдаленно представить, что займет в постели Антала, за его столом место Изы. Тот, кто когда-то жил с Изой, думала Лидия, ни за что не сможет ее забыть, а если забудет, то только внешне и все равно невольно будет ее меркой мерить любую женщину. Кто возьмет на себя смелость бросить вызов этим воспоминаниям? Да разве сможет человек, которому чего-то недоставало в Изе, заметить и полюбить ее, Лидию?

Словно какое-то функциональное расстройство, с которым можно бороться врачебным вмешательством, диетой, гимнастикой, пыталась она истребить в себе кажущееся столь бесцельным, бесперспективным чувство. Хотя нелегкая ее работа отнимала уйму времени, Лидия все же находила возможность общаться со своими сверстниками. Она болтала и танцевала с молодыми людьми, ходила в кино, летом — на пляж, зимой — на поросший елями холм, кататься на санках, играть в снежки. Даже порой целовалась под бюстом местного поэта, как любая другая девушка, пока Чере из хозотдела не стал намекать ей на свадьбу; тогда она на некоторое время отошла от всего, испугавшись. Ей казалось, она невольно обманула беднягу Чере.

Разлюбить Антала было не так просто: каждый день она видела его в отделении, говорила с ним, они обменивались пустыми фразами, которые только больным казались многозначительными. Иногда Лидия видела его в буфете или у клиники с какой-нибудь очередной женщиной — в такие дни у нее портилось настроение, она ощущала какой-то тихий гнев: что он, собственно, в них находит? Неужели они лучше ее? В тех случаях, когда в коридоре появлялась Иза и стучалась куда-нибудь в дверь, разыскивая Антала, Лидия чувствовала ревность, странным образом смешанную с глубоким уважением к этой женщине, с гордостью за нее; впрочем, если разобраться, для ревности были и причины более веские: порой в буфете Антал очень уж близко склонялся к женщинам или, схватив кого-нибудь из них за руку, бежал с ней по окаймленной самшитом дорожке — с Изой же здоровался за руку, словно с мужчиной, и почти не беседовал с ней с глазу на глаз, рядом всегда был профессор.

Что-то комичное и в то же время трогательно детское было в ее страсти: видя Антала с Изой, она страдала, но в то же время была счастлива, что дышит одним воздухом с доктором Сёч; восторженная, многолетняя верность Лидии своему идеалу стала пристрастней, но и глубже, обогатившись этим странным побочным чувством.

Был период, когда она почти забыла, что питала к Изе — из-за Антала — весьма неоднозначные чувства. Началось это, когда Иза привезла в клинику отца и Антал назначил к судье ее, Лидию, вместе с другой сиделкой, Эстер Гал. Она видела, как доктор Сёч шутит с больным отцом, с бесконечным терпением кормит его, высыпает ему на одеяло какие-нибудь нехитрые подарки, в надежде его рассмешить; видела она и то, как Иза, выйдя в коридор, прислонялась лбом к оконному косяку и долго смотрела на лес, словно деревья могли дать ответ, почему погибает тот, кого мы любим. Если в этот момент в коридоре раздавались шаги матери, мокрый платок исчезал, Иза проглатывала слезы и весело улыбалась: «Сегодня ему как будто полегче немного, смотри не расплачься у него, милая». Она всегда говорила это. Всегда.

Пока Лидия ухаживала за больным Винце Сёчем, она немного остыла и успокоилась. Антала она забудет со временем, все забывается, тем более то, чего не было. Смешно, что ее так влечет к Анталу; смешно и ненужно. Иза для нее вновь стала тем, чем была прежде: юношеским кумиром. Хороший она человек, слышала Лидия об Изе, еще даже не зная ее. Иза в самом деле была хорошим человеком, и странно было даже думать, что она, Лидия, могла смотреть на нее как на соперницу. Лидии было стыдно.

Однажды ночью судья заговорил. Она подумала, у него начался приступ боли или он опять шепчет; но тут увидела, что ошиблась. Винце улыбнулся, попробовал потянуться и совершенно нормальным голосом произнес:

— Сколько лет я не видел снов, Лидия, и вдруг теперь, в полудреме, увидел. Представьте себе, я был дома. Дома!

Сиделка в таких случаях обязана поддерживать разговор.

Лидия поправила подушку, одеяло Винце. Она охотно им занималась, судья был тихим, вежливым, но по-своему мужественным старичком. «Скоро будешь плясать!» — заглянув к нему, говорил Деккер. «Вы, папа, прекрасно выглядите!» — выдавливал Антал, который лжецом был довольно бездарным. Если Винце ждал жену, он всегда просил дать ему лекарство перед ее приходом: зачем ей зря волноваться, оправдывался он, еще увидит его недостаточно свежим. «То, укрепляющее, вы знаете, Лидия!» Маленькие глазки его светились мудростью и пониманием. Лидия в такие моменты, отвернувшись, наводила порядок на столике, чтобы не столкнуться с ним взглядом. Нелегко бывает, когда убеждаешься, что больной понимает: жить ему осталось недолго.

Лидия искренне любила Винце — не из-за Антала или Изы, она любила его самого за то, что он так героически принимает участие в комедии, которую они всегда разыгрывают вокруг неизлечимых больных. Он знал, что Иза считает, будто он ни о чем не догадывается, — и потому шутил с ней, играл в карты, пока были силы; знал, что и старая надеется на то же, — он и старой без устали улыбался и махал ей вслед иссохшей рукой. Если он был в сознании, то держал себя в руках без всяких лекарств: просил принести ему радио, читал газеты, пока мог держать их, шутил с посетителями, а когда Лидия дежурила в ночь и ему удавалось поспать, он, просыпаясь, говорил ей комплименты: «У вас лицо, Лидия, словно цветок дикой розы».

По-настоящему откровенным он был в полузабытьи, когда начинал действовать наркотик, которым его кормили, как хлебом, и белые пальцы принимались беспокойно ощупывать одеяло. Он шептал — но не смутно и вяло, как засыпающий, а торопливо, хотя и разборчиво, доверительно, — как ребенок, который не может удержать свою тайну. Лидия слушала.

В шепоте этом всплывали из далекого прошлого детские словечки Изы, ее сатиновый фартук, косички, юная фигура жены, ее первое вечернее платье из бледно-голубого шелка; смеющийся букетик незабудок в ее белокурых волосах, заколотых на затылке. Она видела судью плачущим, страдающим от позора, что его выгнали со службы, словно какого-нибудь злоумышленника; она улавливала в этом, шепоте, как жена однажды отругала его за это, и хотя попросила потом прощения, Винце до сих пор этого не забыл.

Многое рассказал в своем полузабытьи он и про Антала.

Он, можно сказать, высек, изваял его фигуру, отсек все лишнее, словно скульптор — любимый образ. Лидия сидела пораженная; значит, это так прекрасно — жить с ним под одной кровлей? «Почему он ушел от нее? — беспокойно шелестел шепот. — Такой славный парень и так ее любил. Почему он ушел, Этелка, ты не знаешь?»

Лидия могла сколько угодно ломать голову, почему, в самом деле, Антал ушел от Изы. В клинике этого никто не знал. Сиделки, работавшие здесь в то время, рассказывали, что Антала никогда нельзя было заподозрить в неверности и, судя по всему, он до конца жил с женой без ссор и размолвок. Про Изу всем тоже было известно, что с первого курса ее никто не интересовал, кроме Антала; коллеги знали подробности их общей борьбы за Дорож, удивительную энергию Изы, ее застенчивую улыбку, сиявшую только для мужа.

И вот теперь оказалось, Винце тоже не имеет понятия, что случилось между дочерью и зятем.

Ночью, когда судья неожиданно заговорил, Лидия наклонилась к нему. Днем старая дольше обычного сидела у мужа, после затянувшегося свидания больной заснул с трудом. Образ вторгшегося извне мира так отличался от больничного бытия, к которому Винце кое-как приспособился за много недель, что разум его, взбудораженный присутствием здорового посетителя, сопротивлялся теперь, не желая подчиняться телу.

— И где ж это — дома, дядя Сёч? — спросила сиделка.

Судья улыбнулся, кисть его слабой руки шевельнулась, словно он пытался махнуть рукой. Несколько дней уже он не двигался без посторонней помощи. Он ответил:

— Далеко. В провинции.

— Вы не здешний? Вы из провинции? — спросила Лидия.

В словаре провинциальных жителей тоже существует понятие «провинция», оно включает все, кроме столицы и города, где они живут. Провинция — это Казна, Дорож, Околач, Кушу…

— Из провинции, — ответил судья. — Из Дюда-на-Карикаше.

Лидия смотрела на него, широко раскрыв глаза. Она тоже родилась в Дюде-на-Карикаше.

Совпадение это сразу и тесно связало их; «Дюд-на-Карикаше» стало каким-то волшебным словом, которое соединило распиленное надвое кольцо. «Прекрасное место, — говорил судья. — Весной берега сперва красные, потом серно-желтые. Во сне я стоял на дамбе и не боялся реки. Вода шумела на мельничном колесе».

— Прежней дамбы там уже нет, — трясла головой Лидия. — Берег облицован камнем, новая дамба вся из бетона. На Карикаше провели регуляцию.

Это был тот странный период, когда судья неожиданно почувствовал себя легче. Период из трех, с медицинской точки зрения, абсолютно необъяснимых дней, когда Антал не мог ничего понять, Деккер лишь пожимал плечами, старая начала на что-то надеяться; Антал однажды ночью позвонил Изе. Лидия, проходя мимо его кабинета, слышала, как он говорил в трубку: «Отцу совсем хорошо, боли исчезли, просто ума не приложу, что это значит». Она бесшумно прошла мимо в своих мягких туфлях.

Они говорили и говорили, перебивая друг друга.

Лидия видела обелиск в память о жертвах того наводнения; обелиск был поставлен на площади Электропоселка, она помнила надпись на нем: «Погибшим от наводнения в Дюде», и еще в школе учила, какое ужасное бедствие обрушилось в 1887 году на деревню. Помнила она ивовую аллею, старую дамбу, которую охранял когда-то отец судьи, однажды летом она сама помогала ее разбирать: в излучине Карикаша, под маленькой гидроэлектростанцией, был построен бетонный коллектор; она видела, как исчезало все то, что хранил в своей памяти Винце: мельница, хаты с камышовыми крышами. Они вспоминали улицу за улицей, переулок за переулком, пастбище за пастбищем; Винце рассказывал Лидии о том Дюде, образ которого жил в нем, а сиделка — о новом, в кольце крупных госхозов, с Домом здоровья, с машинной станцией, с крестьянами, гоняющими по проселкам на мотоциклах. Иногда они с трудом понимали друг друга, потому что Лидия знала лишь новое, а судья — лишь старое название улицы, да и сам Дюд очень переменился; в таких случаях Лидия рисовала план, и чаще всего выяснялось, что они говорят об одном и том же. Но порой оказывалось, что в деревне появились улицы, которых прежде, в те годы, когда судья еще бывал там, не было и в помине. Винце пытался привстать на локте, лицо его, бледное, изможденное, обретало румянец. Говорили они и о мельнице, возле которой Лидия столько играла когда-то; мельницу ту снесли, на ее месте поставили электрическую. Лидия родилась возле старой, деревянной мельницы, и по утрам, просыпаясь, слышала шум воды, низвергающейся на колесо. Судья ничего не знал о новом облике Дюда: о регуляции Карикаша и о стройках в Дюде газеты писали летом пятьдесят третьего года, это был единственный год в жизни Винце, когда он по целым неделям не слушал радио и почти не читал: в то лето шел бракоразводный процесс Изы.

Они рассказали друг другу всю свою жизнь.

У судьи она была долгой, и Лидия часами слушала, как в словах его оживает та деревня, в которой ее еще не было. Она слушала об отце судьи — о родном — и о том отце, который был отцом и кормильцем всей деревне; этого, второго отца звали Карикаш, он давал им рыбу и раков, иногда и какой-нибудь заработок, а однажды вдруг взъярился, встал на дыбы и убил третью часть жителей Дюда. Узнала она и о страхе, который терзал Винце в детстве, заставляя его на рассвете поднимать глаза к синеющему окну и прислушиваться, что там река, в каком настроении, нет ли криков и шума на дамбе. Услышала она про учителя Давида, про гимназию, про академию права; рассказывал Винце и о тете Эмме, об улице Дарабонт, даже о Капитане.

Коротенькая жизнь Лидии не шла в сравнение с жизнью судьи, однако все же могла служить некой мерой всех тех изменений, которых Винце с такой жадностью всегда ожидал. Жизнь девушки лишь ей самой казалась скучной, неинтересной: судья ее слушал, как сказку; отец Лидии был пастух, он погиб на войне, был унесен войной с дюдских пастбищ так же невозвратимо, как Мате Сёч — водой с дамбы; когда Лидия кончила начальную школу, ее посадили в поезд, отвезли в интернат, учили в гимназии, затем в училище медсестер; мать ее, даже оставшись вдовой, жила сносно, работая в кооперативной лавке. Дипломом своим Лидия была обязана не доброхотным даяниям, не хлопотам учителя, выбивавшего бесплатное место в школе, — она получила его совершенно естественно, просто потому, что родилась и жила на свете; Лидии никто не дарил на рождество по грошам накопленных денег, чтобы она могла купить себе книги: если ей хотелось читать, деньги на книги появлялись как бы сами собой, она была обеспечена всем, словно вовсе не была сиротой, а может быть, оказалась даже чуть-чуть в более благоприятных условиях: о ней больше заботились — ведь она была сиротой.

За три ночи перед кончиной Винце они вдвоем совершали долгие воображаемые путешествия. Лидия куда лучше узнала родную деревню, чем из односложных фраз, оброненных матерью, или сухих рассказов учителей; судья же словно прошел рядом с ней по дорогам, на которых никогда не был и по которым мечтал когда-то пройти вместе с Изой. «Мельница, — улыбался он, — ну конечно, ее уже нет, только у меня на картине. На ее месте — электрическая мельница». Он задумался, пытаясь представить, как сейчас выглядит берег Карикаша; студентом он много фотографировал.

Трое суток он чувствовал себя здоровым. Потому что получил возможность говорить про Дюд.

У Этелки, объяснял он Лидии, жизнь началась примерно в то время, когда они познакомились; Иза девочкой боялась грустных историй, ей даже баллады нельзя было петь: она принималась рыдать и требовала, чтобы мертвый немедленно выздоровел; она ни разу не дослушала до конца даже ту дивную студенческую песню, которую он столько раз пытался ей спеть. Жену деревня не интересовала, Иза же терпеть не могла и Дюд, и Карикаш, которые обрушили столько бед на отца; она прерывала его, когда он начинал говорить о прошлом, и, обратив на отца серьезный взгляд над накрытым к ужину столом, обещала ему, что будущее-то будет совсем другим. «Она была невероятно добра ко мне, — говорил Винце, и лицо его, пугающе бодрое и здоровое, загоралось, возбужденное воспоминаниями, — никто ко мне не был так добр, как Иза».

Лидия представляла себе Изу-школьницу, как она, словно маленький Христос, возвещает отцу лучшее будущее или, разложив на столе школьный атлас, разглядывает карту Будапешта: ей интересен этот большой город, настоящий большой город, и она пытается угадать, в каком месте Варошлигета[21] находится статуя Анонима[22], который так понравился ей на картинке в учебнике. Лидия видела Изу девушкой, сочиняющей для отца прошение о реабилитации, и взрослой женщиной: теперь она уже не в одиночку размышляет над серьезными проблемами, рядом с ней — Антал, коллеги, и теперь ее уже влечет к себе деревня — не Дюд, разумеется, а деревня вообще, как проблема, как собирательное понятие: ее беспокоит вопрос об охране здоровья в деревне. Лидия видела, как Иза-девочка склоняется над газетой и, ткнув пальцем в столбец, без ошибки произносит имя какого-нибудь политического деятеля, а потом прижимается головой к отцовской щеке. «Она куда образованней, чем все, кого я когда-либо знал, — с гордостью говорил судья. — А до чего умна! Правда же, Лидия, Иза очень умна? Только не любит объяснять — да откуда у нее время на это? Я вот не знаю точно, как устроен спутник, — а ведь было об этом в «Жизни и науке». Как называется теперь Пастуший луг в Дюде?»

— Теперь это площадь в Электропоселке, — отвечала встревоженно Лидия. — Там и обелиск стоит, рядом кусты, скамейки, детская площадка.

«Господи, — бежали параллельно словам ее мысли, — господи боже мой, это же просто невероятно. Она все для него сделала; если б она отцом ему была, а не дочерью, и то бы не смогла сделать больше. Поддерживала в нем жизнь до восьмидесятилетнего возраста, а у самой-то организм не ахти какой железный: слезы не может удержать, выходя из палаты, еле хватает сил до окна добраться. Любит она его. И всю жизнь была для него как живой щит. Неужели она ни разу не побывала с ним в Дюде? Неужели никогда не дала возможности сравнить, никогда ничего не объясняла?»

Лицо судьи светилось, как у здорового.

— Дядя Сёч! — Лидия даже не заметила, что она выкрикивает это. — На площади, на вершине обелиска в память о наводнении, стоит статуя. Молодой мужчина, рука козырьком надо лбом, он глядит на реку, будто высматривает опасность.

Стены палаты раздвинулись, комнатные растения вытянулись вдруг вверх, зашелестели под ветром, как ивы, кран с горячей водой, плохо исправленный утром, опять зажурчал, затянул водяную, речную мелодию; мартовские, необычно близкие звезды закачались на мелких волнах Карикаша.

Целых три дня далекая альфельдская деревня была сильнее самой смерти.

Тяжело дыша на подложенных под спину подушках, прислушиваясь к чему-то вдали, наполовину мертвый уже, судья уверенным шагом совершал последнюю свою прогулку по деревне, где он родился. Однажды он даже запел; изумленный Антал почти вбежал в палату: голос Винце просачивался в коридор, словно пел годовалый, едва осознавший себя, бесполый еще ребенок. Судья полусидел на подушках, Лидия, склонившись к нему, слушала странную песню, видно, из репертуара какого-то хора. Анталу песня была знакома, они в свое время пели ее в день ангела директора гимназии; странный вкус был у Катона: вместо бодрой, веселой песни он пожелал именно эту. Антал и не подозревал, что тесть ее помнит; Винце часто пел дома, но эту песню он слышал от него впервые.

В галереях замка

факелы горят,

траурные песни горестно звучат.

В зале, на помосте черный гроб стоит,

дева молодая в том гробу лежит.

Перси и ланиты,

словно снег, белы,

очи голубые плотно смежены.

Лидия пела вместе с больным; судя по всему, она старалась выучить песню и даже не оглянулась, когда за спиной скрипнула дверь. Тонкий голос сиделки звучал негромко и чисто.

Ах, уж лучше мне бы в том лежать гробу,

чем по милой плакать,

проклинать судьбу.

Лидия подняла глаза; никогда еще не видел Антал такого необычного, говорящего взгляда! Потом быстро опустила глаза и качнула головой, давая понять, что у них все в порядке, больной спокоен, и, как это ни странно, хорошо себя чувствует. Антал, идя по коридору, долго еще — даже когда это было уже совсем невозможно — слышал странный этот, словно из счастливого вздоха родившийся, наивный, нездешний голос:

Перси и ланиты,

словно снег, белы…

Теперь Лидия знала уже, что она может выйти за Антала, если когда-нибудь он попросит ее об этом, может стать преемницей Изы, занять ее место во всем и везде, где она прежде не посмела бы ступать по остывшим ее следам. Восхищение, которое она к ней питала, сменилось какой-то непонятной жалостью: словно вдруг оказалось, что доктор Сёч родилась без одной ноги, только до сих пор никто почему-то этого не замечал. Дева, печальную историю которой Иза ни разу не согласилась дослушать до конца, витала в ее воображении, бледная как снег, одновременно и реальная, и бестелесная, как некий туманный символ. «Господи боже, — думала Лидия, — как, должно быть, она устала все время держать себя в руках, в постоянной готовности спасти и семью, и все человечество, в ужасном напряжении, которое не смеет ослабить даже на миг, оплакивая умершую деву или просто что-нибудь вспоминая! Несчастная, она убеждена, что прошлое ее стариков враждебно ей; а ведь это — и мерка, и разгадка настоящего».

Когда Винце, умирая, захотел видеть дочь, Лидия присела возле него, выдавая себя за Изу. В ту минуту она одинаково сочувствовала и дочери, и отцу. Но когда Иза попыталась вручить ей деньги, Лидия поняла, что ненавидит ее: ведь Иза столько времени ее обманывала, заставляя питать к себе чувства, которых не заслужила, и теперь, когда Лидия вместо нее проводила отца в небытие, посмела еще и оскорбить ее. Сейчас, в полиции, глядя на усталое лицо Изы, она впервые почувствовала, что Иза ей безразлична. В ней не осталось ни ненависти, ни восторга, ни ревности, ни даже жалости. Она настолько была равнодушна к ней, что без особых эмоций, как постороннему человеку, про себя пожелала добра, надеясь, что когда-нибудь та все же вынуждена будет услышать историю девы, как неизбежно слышит ее в какой-то форме любой человек, и когда-нибудь, в мыслях, все же пройдет в свете факелов по суровым галереям и осмелится взглянуть на белые как снег перси и ланиты умершей.

Старая, которую они хотели взять к себе, потому что, как сказал Антал, от нее одна тень осталась, она насмерть запугана и беспомощна в Будапеште, в последнюю минуту уже не звала Изу. Лидия и возле нее стояла на коленях, как в марте возле Винце; старая просто мучилась от боли и жажды, все время просила воды. «Что она с ней делала, — думала Лидия, глядя без всякого гнева, на страдальческое лицо Изы, — как она добилась, что мать даже имя ее забыла на той узкой тропе, которая уводит из жизни?»

V

Пьяному вместе со сторожем пришлось еще остаться, остальные могли уходить. Сторож размахивал руками, пытаясь объяснить что-то; пьяный же, не обращая на него внимания, нашел взглядом Изу, подошел к ней неверной походкой, взял ее за плечо. Иза отпрянула, хотя от него не пахло хмельным: скорее мылом и ванной комнатой, словно, отправляясь в полицию, он долго мыл и тер себя. Мужчина, беззвучно плача, погладил Изу по спине, произнося что-то непонятное; Иза с отвращением отодвинулась от него, ее раздражало навязчивое его сочувствие, его оправдания, его беспардонная, фамильярная доверительность.

Домокош встал между ними, глядя в тупое, испуганное лицо пьяного, словно стараясь запомнить для себя это примитивное, уродливое оружие смерти и рока. Сторож все объяснял что-то полицейскому чину; Домокош пожал пьяному руку — Иза лишь бросила брезгливый взгляд, слыша, как Домокош с неподдельным участием утешает пьянчужку: и чего тратит время на это всхлипывающее ничтожество, пахнущее парикмахерской. «Вы тут ни при чем, поверьте, — говорил Домокош, — да и неважно это теперь. Не терзайте себя понапрасну». Изу оскорбили слова Домокоша, но она постаралась не показать этого. Зачем он хочет утешить этого чужака, который ведь, в конце концов, во всем виноват?

Выйдя на улицу, они разделились, как звенья рассыпавшейся цепи.

Первой, коротко попрощавшись, отделилась Лидия — села в машину Деккера. Антал пожал каждому руку, сказал, что ему тоже нужно обратно в клинику, вечером они встретятся, Иза пусть скажет, где хочет обедать, дома или в другом месте, тетя Гица, если нужно, протопит печи и все организует. Гица злобно смотрела, как он садится рядом с Лидией и автомобиль, покачиваясь, уходит по направлению к клинике. «Ишь, быстро как научился, — кипела Гица, — и командует, и в машине раскатывает. Отец-то с закатанными штанами бегал и всегда был небритый». Она еще помнила отца Антала, когда-то он заезжал с водой и в их двор.

Теперь она сидела на переднем сиденье, рядом с Домокошем, чувствуя себя на седьмом небе. Она хотела было поразить гостей каким-нибудь изысканным обедом, если уж так повернулось; однако и Домокош, и Иза, будто сговорившись, приглашение отклонили: нет-нет, пускай она не беспокоится и готовит, как обычно, только ужин Анталу, а они поедят в городе, не хотят ее утруждать.

Отказ и обрадовал, и обидел Гицу; эти-то, думала она, знают, по крайней мере, с кем имеют дело, не командуют, как тот бочкарь, не заказывают ей обеды, будто она маркитантка или кухарка; в то же время она чувствовала досаду и раздражение, ей казалось, где-то ее основательно обделили — и чем меньше остается на свете свидетелей ее прежней жизни, обделять будут все больше. Нет уже Винце, нет Этелки, Иза теперь, видно, редко, а то и вообще не будет появляться в городе, сиделка эта не слишком-то дружелюбна, Антала она не любит сама — в конце концов придется ей помириться с Кольманом, хотя Гица и поклялась еще семь лет назад, когда Кольман заставил ее положить обратно в мешок отобранную картошку, — что отныне он для нее — пустое место. Но Кольман хоть помнит, каким был город в годы их молодости, и знает всех, кто ходит в его лавку. Гице вдруг захотелось плакать, она сама не могла понять почему. Глядя на собачьи глаза Домокоша, на рыжую его гриву, она подумала, что он в общем-то не урод. Ее довезли до дома; она с горделивым видом вылезла из машины, осмотрелась: видит ли кто?

Домокош прислушивался к себе.

Новое ощущение, что он занят собой, а не окружающими, было непривычным и странным. Домокош с юных лет привык следить лишь за тем, что происходит вне его: так легче было ориентироваться в мире. Да и вообще в его характере не было ни созерцательности, ни тщеславия, сам себе он был не слишком интересен. В иные времена он не преминул бы внимательно рассмотреть и запечатлеть мысленно холл отеля «Баран», куда они вошли, это сочетание вкуса и безвкусицы: образцы местных промыслов в витринах — глиняные трубки и медовые пряники в форме сердца, — претенциозные светильники по стенам, толпу агрономов, которые, зажав под мышками портфели, прощались друг с другом, размахивали гостиничными счетами и со стуком клали на стойку ключи, укрепленные на неуклюжих деревянных болванках; рассмотрел бы он, конечно, и ресторан. Однако сейчас он не думал об этом. В меню стояли названия диковинных блюд — изделий местной кухни. Не углубляясь в их изучение, он заказал шницель.

«Это очень важно, жизненно важно, — размышлял Домокош. — Я должен сегодня, сейчас сделать правильный выбор, как сделал в самом начале войны; должен наперед продумать, как вести себя, как наперед стараюсь понять, почему пишу то, что пишу. Я на краю пропасти; но знаю, где кончается край, и смогу не упасть, удержаться, если сделаю верный шаг. Похоже, я предпочту жизнь. Не уверен вполне, но так мне кажется».

Иза ела вяло, без аппетита; она уже собралась с силами, была не так бледна; на лице у нее застыла тихая грусть. Время от времени она поднимала взгляд от стола и смотрела на Домокоша. Их приборы лежали рядом, это придавало обеду какую-то особую интимность, куда более ощутимую, чем в самые идиллические моменты их отношений. Изу ничто уже больше не связывало с этим городом; теперь наконец она подвела черту и своим отношениям с Анталом. Домокош и не догадывался, что значило для нее сегодняшнее утро, он только чувствовал: там, где была прочная стена, теперь — пустота, и пустота ожидает его, он может заполнить ее собой, если хочет. Иза была податлива, тиха и благодарна. «Исцели меня, — просил изгиб ее шеи, просило молчание, спокойные, усталые ее движения. — Я верю тебе. Исцели! Мне очень больно. Я очень любила маму».

Из ресторана они шли пешком. Домокош оставил машину у «Барана». Он не смотрел на витрины, изредка лишь поднимал взгляд на тяжело нависшее осеннее небо, на величаво-массивный желтый собор. Иза порой кивала знакомым, Домокош тоже слегка наклонял голову; он был бледен, напряжен и несчастен. Иза уже открывала ворота, когда Домокош сказал: пожалуй, он не пойдет сейчас к Анталу, лучше ему полежать немного, этот день даже для него был нелегким.

— Здесь и отдохнешь, — сказала Иза. — Не идти ж тебе обратно к Деккеру! Здесь тоже найдется, где прилечь.

Домокош ответил, что охотнее отдохнет все же в клинике.

Иза быстро опустила взгляд. Она редко ошибалась, ставя диагноз, симптомы, даже скрытые, легко выстраивались в систему и покорялись ей, так как она была упряма, добросовестна и терпелива. Сейчас она ошиблась, решив, что Домокош не хочет отдыхать именно здесь.

— Пойти с тобой? — спросила она неуверенно. Она боялась, что Домокош согласится. Сейчас она физически не могла бы находиться вблизи от бедного, искалеченного тела матери.

Домокош затряс головой. Нет-нет, Иза тоже должна отдохнуть, не следует перенапрягать свои силы. Он позвонит попозже, когда и где им встретиться. В клинике суета, люди, довольно на сегодня разговоров, надо и ей соснуть немного. Иза не стала спорить — хотя ей очень не хотелось оставаться одной; да и его она почему-то боялась сейчас отпускать от себя. Ей самой было странно, почему ее так тревожит, что Домокош уходит один; но причину тревоги она постичь не могла.

Домокош видел: стоя в воротах, скрестив руки на груди, она умоляет его не уходить, умоляет без слов, молчанием, взглядом. «Один лишь неверный шаг — и я рухну, — твердил себе Домокош. — Рухну в пропасть, как старая. Помню, когда я был подростком, над кроватью у меня, на полке, стояла скульптура, изображающая истину, и дважды в день я молился перед ней. Прощай, и храни тебя бог, несчастная!»

Он поцеловал ее, продолжительно, страстно, с жалостью. Иза чувствовала, как горит его лицо, и поцелуй его был иным, чем когда-либо прежде, каким-то трагическим, почти отчаянным. Не так он ее целовал обычно, и взгляд его не был в такие моменты столь светлым и несчастным. Ангел, которого старая прогнала от себя в Бальзамном рву, на мгновение появился в привычных стенах и, встав за спиной у Изы, шепнул ей, чтоб она ни в коем случае не отпускала Домокоша, бежала бы за ним, плакала, молила остаться, цеплялась бы ему за руки. Но Иза лишь молча стояла, смотрела, как Домокош сворачивает в проулок Буденц и исчезает меж близко стоящими маленькими домами; она не слышала, что шепчет ей ангел: на это только у старой был слух.

Она закрыла ворота на ключ. Гицу она не впустит, а если кто-то позвонит, можно будет выглянуть в уличное окно из-за занавески и открыть, кому захочется.

В доме было тепло и сумрачно. Пока они обедали в ресторане, Гица затопила печи и ушла. Стояла тишина — та тишина, в которой слышишь даже мерный ход часов, на который обычно не обращаешь внимания. Звук исходит от старых стоячих часов, тех самых, шумливых и сердитых. Иза ушла в другую комнату и закрыла за собой дверь.

Она знала, что здесь она в последний раз, что два-три дня, оставшиеся до похорон, действительно последнее для нее испытание. Город исчезнет, сгинет, словно его и не было, и отныне покой ее никогда не будет нарушен междугородным звонком; она — одна, совершенно одна, и лишь сама перед собой несет ответственность за свою жизнь. На церемонии посвящения в доктора ею владело вот такое же странное, двойственное чувство: что-то невозвратимо кануло в прошлое, а что-то новое началось, что-то взрослое, строгое… Стены, хранившие отзвук детских ее шагов, ее смеха и плача, в последний раз держали крышу над усталой ее головой, держали надежно, серьезно. Иза была так измучена, что усталость оказалась сильнее ее безымянного, беспричинного страха; бессонная ночь требовала своего. Она заснула сидя, у печки, в низком просторном кресле Антала.

Спящей застал ее, вернувшись, Антал.

Думая, что она давно ушла, он включил свет и тут увидел ее в кресле. Вещи в комнате были разбросаны, словно Иза, эта поборница порядка, спасалась бегством и не успела скрыть следы спешки. Пальто ее, шляпа, сумка валялись по стульям: похоже, она боялась пройти по комнатам до вешалки.

Антал стоял, глядя на нее. Спящее лицо было лицом юной Изы, лицом бледной, измучившей себя учебой студентки; на нем были кротость и печаль. Красивый высокий лоб, рисунок бровей, разрез глаз Винце — и короткий нос, детские губы, мягкий подбородок матери, взятые в общую рамку. «Я тебя любил, — думал Антал, — любил, как больше не смогу и не хочу уже никого любить, — слепо и без оглядки. Всегда я был твоим, а не ты моей — тебя со мной не было, даже если я держал тебя в объятиях; ночью мне иногда хотелось встряхнуть, разбудить тебя, крикнуть: скажи же то слово, которое вернет тебя себе, искупит, очистит — и укажет, куда мне идти, чтоб обрести тебя. Когда я понял, что ты просто-напросто любишь одну себя, другим же отдаешь себя лишь в той мере, чтоб это не помешало тебе в работе, — я заплакал. Ты не слышала этого, а если слышала, то, наверное, подумала, что это лишь сон: ты уважала и любила меня, ты думала, что мужчины не плачут.

Я уже тогда понял, что должен уйти от тебя, уйти как можно скорее, пока не заразился той ужасной, бесчеловечной, не признающей ничего дисциплиной, с помощью которой ты оберегала себя и свою работу, уйти, пока я не прикипел к тебе настолько, что вынужден был бы видеть мир твоими глазами и, как ты, считать, что Дорож — это вода и лечебница, бетон, стекло, валюта, а не дань души, воздаваемая старому источнику, и не неистовое желание исправить несправедливости, которые должны быть исправлены временем.

Я не мог жить с тобой.

Когда я увидел тебя впервые, ты напоминала молоденького солдата, идущего в бой; ты стояла рядом с отцом, рядом с нищим, щедрее которого не было на земле, и я поверил, что ты такая же, как он, и, как двое простаков, вырастивших тебя, ты тоже станешь себя раздавать всем и вся. Я не встречал людей скупее тебя, хоть ты и славилась великодушием, и никого малодушнее тебя, хоть ты и носила в сумке гранаты в университет и дерзко отвечала остановившему тебя полицейскому: «Чего уставился, не видел, что ли, студенток?»

Капитан, протиснувшись в щель неприкрытой двери, сопел и вздыхал тяжело, как человек. Антал закурил и, кладя спички, столкнул со столика пепельницу. Иза вздрогнула, раскрыла глаза — и через секунду была уже бодрой и собранной, как обычно. Капитан тут же залез под стол. За окнами стемнело; она взглянула на часы. Минуло шесть.

Она выпрямилась, поправила юбку, потянулась за сигаретой. Антал дал ей огня.

— Почему Домокош уехал? — спросил он.

Иза смотрела на него, не говоря ни слова.

— Я его искал, но нигде не было ни его, ни машины. Деккер сказал, он зашел к нему, поблагодарил за приют и попрощался. А в половине третьего уехал в Пешт. Он приедет на похороны?

Только заметив напряженное лицо Изы, ее внезапно повлажневшие губы, он понял, что, собственно, сообщил ей. Но и, поняв, лишь смотрел на нее, как на прокаженного, которого нельзя пустить на ночлег, нельзя даже дать кружку воды. Бамм — загудели часы, которые никогда не умели бить тактично: тик-так. Бамм, бамм, бамм — неслось из прихожей, словно там, в механизме часов, бесновался какой-то неистовый зверь. Бамм!

Иза сидела, глядя на дым сигареты, размеренно, глубоко дыша, словно боясь потерять сознание. «Не понимает, — думал Антал, безмерно жалея ее. — Не понимает ничего, несчастная».

Он наклонился к ней и тем самым движением, которого она так ждала вчера, обнял ее. Он не касался ее много лет, с того дня, когда решил, что уйдет от нее. Иза вырвалась, вскочила, посмотрела ему в глаза, словно хотела сказать что-то, но, ничего не сказав, торопливо принялась собирать свои раскиданные вещи. Выбежала в ванную, где на веревке до сих пор висела заботливо расправленная желтая купальная простыня. Схватив саквояж, затолкала в него спальные принадлежности. Шляпа, пальто были рядом; она быстро и молча оделась.

— Я думаю, мне больше нет нужды злоупотреблять твоим гостеприимством, — сказала Иза. — Конгресс закончился, теперь я получу номер в «Баране».

Не ожидая, что скажет Антал, ответит ли ей вообще, она направилась к выходу. Она не оглянулась, не бросила вокруг прощальный взгляд. В комнате, через которую она проходила, и в прихожей ни разу не наткнулась на мебель, шла, будто ее вели за руку. Вот так же точно они шли однажды, восемь лет назад, Иза и за ней Антал; Антал насвистывал, неся в руках чемоданы. Сейчас он знал: они идут так в последний раз. Третьего случая не будет.

Капитан запрыгал за ними. Иза не нагнулась, не прикоснулась к нему. Купол темного неба над садом был плотен и строг, не видно было ни звезд, ни луны. В подворотне горела лампа. Иза остановилась, обернулась.

— Подожди, я надену пальто, — сказал Антал. — Провожу тебя.

— Нет.

Они не пожали друг другу руки. Ворота тоже не скрипели, как дверь в спальне, они мягко повернулись на петлях и мягко, почти бесшумно закрылись. Антал подождал, пока замрут вдали такие знакомые шаги Изы, потом задвинул засов.

Кольман в окне продмага был виден до пояса; словно разрезанный пополам, он наливал молоко в пластмассовый бидон, за его спиной желтели булки. В витрине пирамидой стояли консервы, над ними красовался обливной кувшин с бессмертниками, внизу лежал раскрытый полотняный мешочек, в нем, горкой, орехи. Иза пересекла улицу, остановилась и с замирающим сердцем подождала: сейчас раскроется дверь, Кольман почувствует, что она здесь, выбежит, обнимет ее, погладит по спине, скажет: «Изонька!» Ей так хотелось сейчас ощутить пахнущую луком ладонь Кольмана, услышать его хрипловатый голос: «Такой славной девочки нигде больше нету». Половинка Кольмана двигалась за прилавком, он разговаривал с какими-то женщинами, резал хлеб, играл весами, усы его поблескивали в свете лампочки.

Она пошла дальше.

Газетный киоск на углу был закрыт; Иза снова остановилась. Прежде, уезжая, она никогда не оглядывалась назад, ее раздражало, что старики глядят ей вслед, пока она не скроется в проулке Буденц; она боялась, что они простудятся там, но так и не смогла отучить их стоять, махая рукой или платком, пока виден был ее силуэт или огоньки машины, увозящей ее на вокзал. Она вдруг отчетливо увидела их, Винце и мать с непокрытыми головами, рядом с пастью дракона, упрямо пытающимися разглядеть, сквозь пелену дождя или снег, в непроглядной темени, ее удаляющуюся фигуру или хотя бы красный подфарник такси. Но ворота были пусты; непривычно, непонятно пустынной была и вся улица. В окнах у Антала вспыхнул свет; она подхватила чемодан и двинулась дальше, словно свет был предостерегающим сигналом: в окна чужих домов заглядывать не следует.

Сад возле церкви был перекопан, ей пришлось обходить свежие борозды. Вчера она не обратила внимания, сколько новых неоновых реклам появилось на улицах: по крышам бежали светящиеся буквы, сверкал какой-то кофейник, из носика его лилась в пузатую чашку струя кофе. Над входом в гостиницу желтый неоновый баран взирал на площадь, подняв переднюю лапу, будто охотничья собака на стойке.

Вращающиеся двери повернулись с трудом — труднее, чем утром. В холле было тепло от батареи отопления; молодой администратор за пультом как раз повесил телефонную трубку на рычаг. Поставив чемодан на безвкусный мозаичный пол, Иза спросила, есть ли свободные номера.

— Вам одноместный? — спросил молодой человек.

Разумеется, одноместный. Она вспомнила про Домокоша, и у нее застучали зубы. Ручка ее не писала, молодой человек за пультом дал ей свою, заполнить анкету. Буквы она вырисовывала медленно, старательно; руки стыли.

— О, да вы здешняя, — сказал администратор с внезапной симпатией, которая выпадала на долю любого гостя, по виду из столицы, если выяснялось, что он имеет какое-то отношение к городу. — Лифт не работает, просим прощения. Ваш номер — сто шестнадцать.

Комната оказалась на четвертом этаже, Иза долго поднималась по лестнице и еле перевела дух, пока добралась до своего этажа. В гостинице было тихо и малолюдно, она никого не встретила ни на лестнице, ни в коридоре. Изе досталась угловая комната с балконом: войдя, она закрыла дверь, осмотрелась. Номер был, как всякий гостиничный номер, безличный и скучный, на стене висел натюрморт с цветами, у кровати, на тумбочке, радио.

Она открыла балконную дверь, вышла. Поднялся ветер, застучал голыми ветвями деревьев, растрепал ей волосы; ветер был северный, степной. Стоя над городом, она смотрела на тучи, на крыши.

— Мама! — сказала Иза про себя, впервые в жизни. — Мама! Отец!

Дул ветер, хлопал балконной дверью у нее за спиной. Лился кофе из неонового кофейника, теперь он был красным, огненно-красным.

Мертвые не отвечали.

Сканирование, распознавание, вычитка — Глюк Файнридера

Примечания

1

Очевидно, жены императора Франца-Иосифа

2

«Маваут» — сокращенное название Венгерского бюро автомобильных перевозок.

3

«Малыш» — роман французского писателя А. Додэ (1840–1897).

4

Ференц-Йожеф — так звали в Венгрии императора Франца-Иосифа.

5

Фреголи — механическое раздвижное приспособление для развешивания белья.

6

Фраза из оперетты Целлера «Продавец птиц» (нем.).

7

Зита — жена последнего короля Венгрии, Карла IV, правившего в 1916–1918 гг.

8

Эрдей — венгерское название Трансильвании.

9

Гражданин Рима (лат.).

10

Пальма растет и под грузом (лат. пословица).

11

Имеется в виду Катон Младший (Утический) (I в. до н. э.) — политический деятель античного Рима, ярый сторонник республики.

12

То есть после падения Венгерской Советской республики 1919 года.

13

Скринии — ларцы (лат.). В античном Риме рукописные свитки хранили в ларцах.

14

Тирон — ученик и секретарь Цицерона.

15

При всех регалиях (лат.).

16

Имеется в виду одна из многочисленных реакционных молодежных организаций хортистской эпохи.

17

Античный актер (лат.).

18

Ныне — гор. Кикинда в Воеводине (СФРЮ).

19

Строки из стихотворения венгерского поэта Михая Томпы (1817–1868) «К аисту». Перевод В. Левика.

20

Имеется в виду остров Маргит на Дунае в Будапеште, место отдыха жителей столицы.

21

Варошлигет (Городская роща) — парковый район Будапешта.

22

Аноним (конец XII — начало XIII в.) — оставшийся неизвестным летописец, работавший при дворе короля Белы III, автор одного из первых венгерских литературно-исторических памятников на латинском языке «Деяния венгров».

Content

Магда Сабо
Пилат

1. Земля

I

II

III

IV

V

2. Огонь

I

II

III

IV

V

3. Вода

I

II

III

IV

V

4. Воздух

I

II

III

IV

V

Примечания