Кларк Стефан

Боже, спаси президента

Кларк Стефан Боже, спаси президента

Фауст. Дай мне неделю, и я смогу соблазнить даже такое невинное существо, как она.

Мефистофель. Ты заговорил, как француз.

Иоганн Вольфганг фон Гёте, «Фауст», 1808

По юридическим причинам должен подчеркнуть, что эта книга ни в коем случае не намекает на то, что Президент Французской Республики пользуется сексуальными услугами своих подчиненных. Подобное заявление было бы наглым, а главное, совершенно беспочвенным враньем.

Команде доброго корабля Esperanza

ПРЕДИСЛОВИЕ

— Поедешь со мной на юг Франции?

Она еще не договорила, а воображение уже рисовало изумрудно-зеленые холмы, тянущиеся до самого горизонта, с крохотными виллами, гнездящимися в…

Секундочку. К черту пейзаж! Картинка сменилась на белоснежную яхту, бутылку шампанского в ведерке со льдом и мою собеседницу, загорающую в соблазнительной позе под щадящими лучами мягкого сентябрьского солнца.

Она продолжила говорить, и я открыл глаза. Ее слова с головой погрузили меня в Средиземноморье…

НЕ ВСЕ ПЛАТИНА, ЧТО БЛЕСТИТ

ПАРИЖ

1

— Bonjour![1]

— Bonjour. — Девушка в очках в металлической оправе мило улыбнулась.

Начало меня обрадовало. Дело в том, что я только что вернулся в Париж из Америки, где мой французский угас как свеча на ветру, так что я был полон желания наверстать упущенное.

— Je m’appelle West. Paul West[2], — сказал я, передавая ей свою кредитную карточку.

— Можете говорить со мной по-английски, многие наши клиенты — иностранцы.

Ох уж это новое поколение французов: пока их родители стонут, что английский выживает со свету язык Мольера, их дети радостно предаются глобализации.

— Merci… — Я совершил очередную попытку перейти на французский. — J’ai travaillé en Amérique… — Увы, слов решительно не хватало. — Et mon Français…[3] — Хм… ну и как я ей скажу, что мой язык угас? И уж тем более про свечу на ветру?

— Боюсь, мой французский подобен огню в стужу… — выдавил я.

Девушка явно не понимала, к чему я клоню, поэтому пришлось отказаться от импровизации и вернуться к речи, заготовленной заранее. Я сообщил, что перевел много долларов из Калифорнии и хотел бы уточнить мой solde, то есть баланс. Словом solde я был особенно горд, так как знал, что во французском языке существует и другое слово — balance, и был опасно близок к тому, чтобы его использовать. В таком случае мадемуазель решила бы, что мне необходимо срочно взвеситься[4].

— Vous êtes à cette agence?

Прикреплен ли к этому отделению? Вообще-то нет, но я решил сыграть под дурачка-англичанина. Французы это любят.

— Давайте считать, что отныне да, — заявил я.

Определенно не подействовало. Девушка вернула карточку и сердито насупилась:

— Если вы не являетесь клиентом нашего отделения, то должны воспользоваться банкоматом. — Она указала на четыре банкомата за моей спиной.

— Oui, mais…[5]

Всем своим видом, не прибегая к помощи французского, я попытался продемонстрировать ей, что два из них не работают, а два других заняты, в то время как она явно сидит без дела.

— Vous voulez une petite formation?

— Что?

— Хотите, я покажу вам, как пользоваться банкоматом?

— О, что вы…

Я сказал, что уж как-нибудь исхитрюсь засунуть карточку в банкомат и выбрать функцию solde самостоятельно.

— Très bien[6], — похвалила она меня и принялась перекладывать бумаги с места на место. Я был свободен.

Джентльмену передо мной потребовалось всего-то минут десять на то, чтобы запросить у банкомата список всех чеков, выписанных им с начала девяностых, и вдобавок к этому заказать пять кредитных карточек.

В конце концов мне удалось узнать мой баланс. Еще сколько-то времени ушло на то, чтобы оправиться от шока, вызванного соотношением доллара к евро. За время трансатлантического путешествия мой капитал уменьшился больше, чем на треть. Я так увлеченно страдал по этому поводу, что слишком поздно обратил внимание на звук, издаваемый банкоматом.

— La machine![7] — вскрикнул я, поворачиваясь к девушке-клерку, которая к этому времени увлеченно смотрела в окно; она с явной неохотой оторвала взгляд от автобуса.

— La machine… та carte…[8] — По мере своих скромных возможностей я изобразил чавкающий звук, чтобы наверняка донести до нее смысл происходящего.

— У вас паспорт в наличии? — спросила она по-английски. Все иллюзии насчет моего французского у этой особы определенно закончились.

— А вам он зачем?

— Я должна удостовериться в ваших данных, перед тем как вскрыть банкомат и извлечь карточку.

— Но вы же прекрасно знаете, что я тот, за кого себя выдаю! Я эту же самую карточку вам давал пять минут назад!

Она пожала плечами:

— Я должна увидеть ваш паспорт.

В любой другой ситуации я бы с радостью продемонстрировал его: мой паспорт всегда при мне на случай внезапной депортации или каких-либо непредвиденных ситуаций. Однако сегодня из аэропорта я прямиком поехал домой, оставил там свои вещи и на секунду отлучился в банк проверить состояние своих финансов. Короче, паспорт мой по-прежнему гнездился в боковом кармане сумки вместе с посадочным талоном, мятными пастилками и членской карточкой фитнес-клуба в Лос-Анджелесе.

— У меня его нет с собой, — признался я.

— Вы должны его принести.

— Но ведь банк через пять минут закрывается! Вы меня подождете?

Ее улыбка была так же ангельски невинна, как дьявольски безжалостны ее слова:

— Мы открываемся в 8.45 утра.

У меня в штанах зазвонил телефон. Номер не определился, но я все равно ответил. Вопреки здравому смыслу — вдруг мне звонят из британского посольства, где уже в курсе моих проблем и готовы быстренько подогнать в банк дубликат паспорта, желательно вертолетом.

— Я смотрю на твои трусы, — сообщил женский голос.

— На мои трусы? — переспросил я и опустил глаза, чтобы проверить, надежно ли застегнута молния. — И какого же они цвета? — понадеялся я поймать собеседницу врасплох.

— Черные, — последовал незамедлительный ответ.

Проблема в том, что, как и любой другой нормальный мужчина, у которого в жизни есть вопросы посерьезней нижнего белья, я понятия не имел, какие на мне сегодня надеты трусы.

— И почему у тебя в кармане шесть штук презервативов?

— Презервативов? Нет у меня никаких презервативов!

Кроме ключей и мелочи, которой хватило бы разве что на багет, в карманах у меня действительно ничего не было. Даже кредитной карточки — с некоторых пор.

Я отвернулся от девушки-клерка, у которой на лице было написано, что она еще подумает, открывать банк завтра с утра или не стоит.

— Да, упаковка французских презервативов, — продолжала моя собеседница, как ни в чем не бывало. — Для интенсивной стимуляции обоих партнеров. Ты в курсе, что на фламандском это будет звучать как extra genoot voor beide partners? Я специально это выяснила, на случай, если мне взбредет в голову переспать с бельгийцем.

Наконец-то все встало на свои места. Это Элоди, моя давняя французская подруга, чьи разговоры почти всегда касаются либо денег, либо секса, либо, как в случае, когда она рассказывает о своем пребывании в Нью-Йорке, и того и другого.

Она объяснила, что вовсе не шпионит за мной, подглядывая в окно банка. Оказывается, она всего-навсего копается в моем белье и прочих сугубо личных вещах, которые ей отдала Алекса, моя бывшая. Элоди сказала, что вещей не так много, но их стоит забрать, поскольку она уже устала всем объяснять, откуда в ее спальне взялась сумка с мужскими вещами.

— Ты встречалась с Алексой? — спросил я. — И как она?

Элоди фыркнула:

— Забудь про Алексу. Я к ней прекрасно отношусь, но — ех в ее имени присутствует неспроста[9]. А бывших, — продолжила она, — необходимо напрочь выкидывать из головы. Бывшие они есть бывшие. В противном случае, если постоянно думать о них, они назывались бы настоящими.

— Но ведь я тоже твой бывший, — возразил я, — а ты мне звонишь.

— Нет, нет, Пол, мы никогда не были парой. Мы занимались сексом по сугубо практическим соображениям, поскольку вместе снимали квартиру, ты был свободен, а я принимала кучу наркотиков…

— Ну спасибо.

— Ты не занят? — спросила Элоди. — Давай встретимся.

— Я не смогу ничем заняться до завтрашнего утра. Мне теперь даже ужин не по карману…

Я покосился на девушку, которая к этому времени переместилась к двери. В ее взгляде читалось бесстыдное равнодушие. Она даже потрясла ключами, выражая свою готовность выставить меня за дверь без гроша в кармане.

— Встречаемся на остановке Vélib, на rue des Ecoles. Поедем кататься.

— На какой остановке?

— Vélib. Прокат велосипедов.

— Точно, я про них читал. Разве там не нужен абонемент?

— Ничего не нужно. Кроме кредитной карточки.

2

С десяток нетерпеливых парижан толпились вокруг чего-то, по виду сильно напоминавшего двухметровый пульт от телевизора. У этой громадины, вдоль тротуара, протянулся ряд одноликих велосипедов с серебряными корзинками над передним колесом.

Элоди требовательно дышала в затылок стоящему перед ней мужчине. С тех пор как мы виделись в последний раз, ее волосы стали длиннее, а конский хвост туже. Похоже, она изжила из себя все американское, и в своей свободной серой юбке, белой блузке и с сумочкой на сгибе локтя выглядела типичной парижской мадемуазелью. Хотя нет. Мадемуазели находятся в поиске себя, а она превратилась в настоящую французскую даму. Точнее, в полную копию своей матери. Я ужаснулся: ей всего-то двадцать шесть, а она уже вошла в образ, который не изменится до конца ее дней.

Тем временем Элоди на полную мощь использовала свою высокоразвитую парижскую хитроумность, чтобы не торчать просто так в очереди за велосипедами. Насколько я мог понять, она в приказном порядке объясняла какому-то несчастному, как пользоваться системой проката. Бедняга весь взмок, скрипел зубами и, судя по всему, готов был навсегда отказаться от этого средства передвижения.

— Нажмите на зеленую кнопку. Зеленую кнопку с буквой «В». Вот сюда. — Элоди протянула руку вперед и впилась в кнопку длинным розовым ногтем. — Не надо пока никуда совать свою карточку! Вам что-нибудь было сказано по поводу карточки? Нет! Жмите на красную кнопку! Жмите немедленно! Ну вот, вы все испортили. Дайте мне.

Элоди отстранила беднягу от экрана единственным движением бедра. Всего за одну секунду из пользователя он превратился в простого наблюдателя. Похоже, система велопроката, разрекламированная как доступная всем и каждому, на деле существовала по дарвинскому закону о выживании сильнейших.

— Bonjour, Paul!

Элоди подставила мне щеки для поцелуя и по своему обыкновению пристально осмотрела меня с головы до ног, как если бы это позволило ей с точностью определить, с кем и как часто я спал в последнее время.

— Хорошо выглядишь, — сказала она. — Очень по-калифорнийски.

— Madame? — Офисному работнику в очереди за Элоди определенно не терпелось получить велосипед и покатить на нем домой.

— Слушайте, я же не могу быть быстрее этой штуковины! — отбрила его Элоди. Она нажала на зеленую кнопку и засунула в отверстие свою кредитную карту. — Поверить не могу, — специально проговорила она по-французски, чтобы стоящий за нами понял ее наверняка, — уж как давно существует эта система, а до сих пор находятся идиоты, которые не умеют ей пользоваться.

— Oui[10], — согласился я. Для большего мой французский был слишком калифорнийским.

— Хотя с моей стороны жаловаться на них — лицемерие, — продолжила Элоди по-английски. — Раз уж я выхожу замуж за одного из них.

— Что?! — вырвалось у меня.

Она довольно рассмеялась моему удивлению.

— Потом объясню. А пока сходи забери свой велосипед со стойки номер двенадцать. Просто нажми на кнопку и потяни за рычаг.

Элоди заплатила за второй велосипед, и мы отправились в путь.

Куда именно мы едем, я не знал, и, в принципе, мне было без разницы, потому что первое время я был озабочен исключительно тем, чтобы не разбиться к чертовой матери. Следовать за стильной французской девушкой на велосипеде — с одной стороны, большое удовольствие, а с другой — ни с чем не сравнимый кошмар. Безусловно, наблюдать за ее аппетитной попкой, подпрыгивающей на седле, — занятие приятное, но оно омрачалось осознанием того, что Элоди, похоже, с молоком матери впитала презрение к светофорам и одностороннему движению, несмотря на то что любому нефранцузу понятно: при парижском движении такое поведение — смерти подобно.

— Да, я выхожу замуж, — прокричала она через плечо, не обращая внимания на мчащийся нам навстречу грузовик, который чуть не положил кровавый конец ее матримониальным планам.

— За американца? — спросил я, зажмурив глаза, когда грузовик просвистел в миллиметре от моего уха. — Это тот владелец плантации, с которым мы познакомились в Луизиане?

— Нет, конечно! Приличная французская девушка не может выйти замуж за американца, если только он не из Нью-Йорка или Калифорнии. Это было бы бесчеловечно. Нет, мой жених… — Она ринулась через оживленный перекресток, и ее последние слова утонули в скрежете тормозов такси.

— Кто? — уточнил я, когда снова поравнялся с ней, осторожно пробравшись между машинами.

— Он француз. Мы познакомились у велопроката. Он не знал, как арендовать велосипед, и я ему помогла. У него была платиновая кредитка! — Элоди обернулась, чтобы подчеркнуть значимость этого ключевого слова, и чуть не убила юношу, посмелевшего возомнить, что моя подруга остановится на красный свет.

Я затормозил и принял на себя его тираду о безответственных ездоках. В руках у него был мотоциклетный шлем, и он еще долго возмущался по поводу арендаторов велосипедов, которые портят репутацию всех, кто передвигается на двух колесах. Мне оставалось лишь кивать и пожимать плечами, пока Элоди хихикала на дальней стороне перекрестка.

— Скажи спасибо Валери, — сказала она, ускоряясь, как только я наконец-то присоединился к ней.

— Кому?

— Моему жениху Валери.

— Его зовут Валери? — Ох уж эти несчастные французские парни, нареченные женскими именами. Неудивительно, что им приходится спать со всеми направо и налево, чтобы доказать свою мужественность!

— Это вполне традиционное мужское имя, — бросила Элоди, развернувшись в седле, чтобы наградить меня уничижительным взглядом, и едва не угодила под автобус. — Я бы даже сказала — президентское имя[11]. — Ей пришлось перекрикивать панический вопль водителя автобуса.

— Так за что я должен сказать ему спасибо? — поинтересовался я, когда она вернулась на свою полосу.

— Это его кредитной карточкой мы расплатились за твой велосипед.

— Он дал тебе свою платиновую карточку?

— Естественно, — ответила Элоди, выруливая на тротуар, чтобы избежать красного сигнала светофора, при этом она чуть не сбила старичка, не вовремя вышедшего из булочной. — У него целая куча карточек, — прокричала она, заглушая тираду дедули.

— Не в обиду твоему будущему супругу будет сказано, но у него с головой все в порядке? — спросил я, временно оказавшись в безопасности на маленькой пустой улочке.

— Нет, он просто добрейший человек. Абсолютный chou-chou[12]. Всю жизнь прожил под крылом семьи, а теперь работает в частном банке. И знаешь, он убежден в том, что все в мире богатые и культурные. Я не хочу — не знаю, как правильно выразиться по-английски, — над ним насильничать.

— Чего ты не хочешь?

— Ну, раскрывать ему глаза на истину. Ну, до поры до времени. — По улочке разнесся ее смех, и курящий на балконе молодой человек махнул ей рукой. Вероятно, как многие парижане, парень решил, что, если в радиусе ста метров от него рассмеялась девушка, это значит, что она хочет с ним переспать.

— Но, Элоди, даже ты не можешь быть такой циничной в том, что касается брака!

— Почему это? Ты в курсе, что самые счастливые браки заканчиваются смертью?

— Как это?

— Плохие браки заканчиваются разводом, а хорошие — смертью. Чему уж тут радоваться.

Наверное, вид у меня был ошарашенный. Даже рациональная Элоди не часто выдавала такие перлы.

— Да ладно тебе, Пол, я же просто шучу. Я его люблю. Просто брак мне в принципе по барабану. По крайней мере, пока.

— Тогда зачем ты выходишь за него замуж?

— Aha, c’est та surprise![13] Пойдем, ты еще должен научить меня танцевать.

3

Найти станцию Velib и сдать наши велосипеды оказалось непросто. В туристических местах рядом с Сеной находились самые популярные стоянки, и они были забиты под завязку, так что нам пришлось припарковаться рядом с вокзалом Аустерлиц.

Пока мы шли вдоль реки, Элоди подробнее рассказала о своей скоропалительной помолвке. Как оказалось, они познакомились всего пару недель назад и уже были обручены.

— Его полное имя — Валери де Боннпуар.

— Ну просто средневековая принцесса. В смысле, принц, — поправился я.

— Пожалуй, да. За исключением того, что он нюхает кокаин. Между прочим, этим занимаются все по-настоящему шикарные мужчины Парижа. А Валери весьма и весьма шикарен. Он происходит из grande[14] семьи.

— У него много братьев и сестер?

— Да нет же, дурачье! То есть да, братьев или сестер у него штук пять или шесть, но я не об этом. Самые высокопоставленные семьи — это семьи аристократов-католиков. Им принадлежат замки, лошади и прочие приятные вещи. Частный банк, в котором он работает, — это юг личный частный банк.

— То есть ты за него выходишь определенно не из-за денег.

— Quelle idée![15]

Задержавшись, чтобы наорать на такого же арендатора-велосипедиста, какими мы сами были пару минут назад, за то, что он не остановился на красный свет и не уступил нам дорогу, Элоди потащила меня вниз, под набережную, где пожарная бригада развернула свои шланги и проверяла их на предмет протечек. Мне было приятно, что кое-кто из них залюбовался Элоди, когда она простучала мимо них на своих каблучках.

— Vous allez dancer?[16] — спросил один из них.

— Да, но не с тобой. — Она довольно улыбнулась и взяла меня под руку.

— Какие еще танцы? — занервничал я. Сквозь уличный шум прорывалась музыка из колонок. Не очень хорошая, если откровенно. Дрожащий голосок выводил что-то под жалкий аккомпанемент саксофона.

— Понимаешь, я так и не научилась танцевать вальс, — сказала Элоди, — а свадьба непременно начинается с вальса. Ты должен мне помочь.

— На берегу реки дают уроки вальса? — удивился я.

— Надеюсь, да.

Берег в этом месте был довольно широким, и люди сидели на скамейках, а то и просто на газонах, болтая и распивая принесенное с собой вино. Заходящее солнце отражалось в бензиновых разводах, оставленных на воде полицейским катером. С туристического катера, следовавшего к собору Парижской Богоматери, то и дело мерцали фотовспышки.

— Нам сюда, — сказала Элоди, карабкаясь по бетонным ступеням к источнику режущих ухо звуков.

Я наконец-то понял, что это за музыка, и кровь застыла у меня в жилах.

На лужайке с видом на реку человек пятьдесят танцевали типично французский танец под названием le rock. Пары в возрасте от восемнадцати до пятидесяти выделывали пируэты под гнусавый рок-н-ролл местного розлива.

За время, проведенное вдали от Франции, я совершенно забыл о страсти, которую французы испытывают к музыке подобного рода. Так же, как и о страданиях, которые это у меня вызывает.

Последний раз мне пришлось отплясывать le rock с пьяным отцом моей бывшей, чтобы спасти от его настойчивых домогательств старушку в бретонском национальном костюме. Одно воспоминание об этом до сих пор бросало меня в холодный пот.

Музыка грохотала из колонок, беспорядочно расставленных вокруг скульптурного сооружения, напоминавшего гигантскую телевизионную антенну. Паренек в майке «Vive le rock!»[17] копался в проводах.

— Пойдем спросим у него, — сказала Элоди протаскивая меня зигзагом между танцующими парами.

Она наклонилась и прокричала что-то на ухо парню с проводами. Он жестами показал ей, что ничего не понял. Элоди снова что-то прокричала, и на этот раз выражение непонимания на его лице сменилось искренним удивлением. Он покачал головой и рассмеялся.

— Идиот, — высказалась Элоди и потащила меня обратно.

— Что ты у него спросила? — поинтересовался я, когда мы удалились на достаточное расстояние, чтобы слышать друг друга.

— Попросила поставить вальс, ясное дело. Не могут же они танцевать под вот это вот без остановки!

— Думаю, могут… На то они и французы.

Чуть дальше у реки небольшая группа прохожих наблюдала за тем, как две пары умело танцуют сальсу.

— Нет, это совершенно не подходит, — вздохнула Элоди.

— Почему ты так торопишься замуж? — поинтересовался я. — Ты случайно не…

— Не будь дураком, Пол, если я что-то в этой жизни и могу контролировать, так это свой собственный организм.

— Но вы знакомы-то всего лишь… сколько?

— Почти два месяца. Да, у нас ураганная страсть.

Звучало так, как будто по крайней мере одного из них засосало в воронку.

— А кто кому сделал предложение?

Она выглядела оскорбленной.

— Естественно, Валери попросил моей руки.

— То есть любовь с первого взгляда, на веки вечные, и прочее, прочее?

— Да. В принципе, я замуж не тороплюсь, но Валери… — Элоди замолчала и покачала головой.

Мне показалось, что она чуть было не раскрыла какую-то тайну, но впервые в ее жизни осторожность пересилила все остальное.

— Все, что тебе нужно знать, — улыбнулась она, — это то, что я выхожу замуж и мне нужно научиться танцевать вальс.

— И когда свадьба?

— Через две недели. — Я и рассмеяться не успел, как она добавила: — Ты должен там быть.

— Спасибо, я с радостью приму…

— За такое короткое время другого поставщика продуктов мне просто не найти!

Оказывается, Элоди уже обо всем договорилась со своим папой, Жан-Мари Мартеном, совладельцем моей английской чайной в районе Елисейских Полей.

Последний раз, когда я наблюдал папу и дочку в непосредственной близости друг от друга, Элоди в ярости швыряла в моего компаньона фруктами, однако семейная гармония, по всей видимости, восторжествовала, и Жан-Мари обещал приложить к свадьбе все усилия. Мои, если быть точнее. Чайной управлял брат Элоди, Бенуа, и, судя по всему, мужчины рода Мартен решили, что раз я возвращаюсь из Калифорнии, то буду идеальным кандидатом на роль добытчика тонн элитных продуктов — свой человек как-никак, — и это позволит им сэкономить на свадьбе немалые суммы…

— Все выглядит очень и очень многообещающе, — проворковала Элоди, не давая мне времени опомниться.

Она тащила меня к пятачку, где несколько пар, прижавшись щека к щеке, сосредоточенно передвигались с места на место под аккордеонно-оркестровую музыка, не имеющую четкого ритма.

— Идеально, — объявила Элоди.

— Разве это вальс? — В принципе, понять было невозможно.

— Да какая разница!

Мы спустились по ступенькам, и Элоди вцепилась в меня в ожидании, что я ее поведу в танце. У меня возникли серьезные опасения, что, поскольку я так и не научился танцевать вальс, единственное место, куда я мог бы ее привести, — это прямиком в Сену.

— Пол! — У Элоди заканчивалось терпение.

Выхода не было. Я сделал несколько пробных шагов, и мы на пару зачастили раз-два-три, раз-два-три, несмотря на то что наш счет ни в коем случае не совпадал с музыкой.

К моему удивлению, я достаточно быстро приспособился, делая два шага на раз-два и замирая на счет три, чтобы обдумать дальнейшее направление.

— Раз-два — налево, раз-два — направо, раз-два — туда, — приговаривал я. — Раз-два — осторожнее, раз-два — черт побери, раз-два — простите, мадам… — Ну, и так далее.

Элоди потихоньку расслабилась и втянулась:

— Как насчет тебя Пол? Тебе не грозит скорая свадьба?

— Раз-два — нет.

— Ну как-то же ты там развлекался в Калифорнии? Ты ведь вроде прославился?

— Раз-два — вроде того, — признался я.

Последние несколько месяцев фотографы охотились за моими ногами. Путем трагичной случайности я и мои колени стали известны благодаря ношению килта. Это привело к тому, что нас стали снимать в рекламе: кроссовок для бега, носков и крема для удаления волос (последнее, должен заметить, исключительно благодаря фотошопу).

Я достиг того уровня славы, когда проводишь много времени в такси, за которые не платишь, и попадаешь в ночные клубы без очереди, где посетители думают, что каждое твое слово — шедевр, и хотят с тобой переспать. Однако те калифорнийские девушки, которых я встречал, даже во время оргазма думали исключительно о своей карьере и не искали серьезных отношений с кем-либо ниже уровня помощника режиссера.

— Раз-два — была одна девушка… Черт! — Мы влетели в пару, вплоть до этого момента казавшуюся сросшейся. Теперь же они были разъединены и уставились на нас в ярости.

— Mais qu’est-ce que vous foutez? — возмутился пожилой мужчина в костюме и с узким галстуком.

«Какого черта вы творите», — понял я и честно ответил:

— Je ne sais pas[18].

— Жто ече жа рас-тва рас-тва? — с чудовищным немецким акцентом спросила партнерша мужчины; ее волосы были выкрашены в цвет дегтя.

— Мы танцуем вальс, — объяснила Элоди.

— Ici, c’est le ton-go[19], — заявил мужик.

То есть танго, понял я.

— А как насчет этих? Они тоже танцуют тон-го? — Элоди ткнула пальцем в парочку, которая, покачиваясь из стороны в сторону, целовалась взасос.

— По крайней мере, они дзелают это беж важих рас-тва-трёх, — заявила дама, и ее брови, выкрашенные в цвет волос, возмущенно подпрыгнули.

— Это публичное место, и мы имеем полное право считать вслух, сколько нам приспичит. Полюбуйтесь! — Элоди гордо задрала руки в ожидании, что я снова поведу ее в нашей имитации вальса, но я взял ее за руку и увел прочь.

— Пойдем отсюда, — сказал я ей, — если ты одолжишь мне денег, я куплю тебе выпить.

4

— Ну и кто эта калифорнийка, из-за которой ты уже и до трех сосчитать не можешь?

Мы снова арендовали велосипеды и доехали до переполненной террасы в кафе гостиницы «Одеон». Элоди заказала два бокала шампанского, чтобы отпраздновать наше воссоединение, и вид игристого напомнил мне о том, как хорошо снова быть в Париже.

— Она не калифорнийка, а англичанка. Мы один раз встретились в Лас-Вегасе и еще раз — на Венис-Бич[20], сразу после фруктовой битвы с твоим отцом.

— И кто она такая? — Напоминание о семейных неурядицах не могло отвлечь Элоди от возможности вдоволь посплетничать.

— Океанический эколог.

— Хиппи? Она ноги-то бреет?

— Да.

— А все остальное?

— Не твое дело, Элоди.

— Как ее зовут?

— Глория. Но фамилия у нее Мандей[21], так что все зовут ее просто Эм.

— Эм?

— Ну да, как начальницу Джеймса Бонда.

— Я надеюсь, она моложе и красивее, чем начальница Бонда?

Я улыбнулся, вспомнив свою последнюю встречу с М. Вернее, ее загорелое тело, позолоченное лучами восходящего солнца, льющимися в окно гостиничного номера. С того момента, как мы встретились на пляже, мы провели несколько приятных часов. Единственная совместная ночь была восхитительна. Когда она поправляла свои взлохмаченные волосы, в ее глазах цвета морской волны играли искорки. Поцеловав меня на прощание, она попросила позвонить ей, как только я вернусь обратно в Европу.

— Ну и что же случилось? — Элоди как бульдозер продолжала прокладывать дорогу к информации.

— Мы провели вместе одну ночь перед ее возвращением в Лондон. Это было еще весной, три или четыре месяца назад.

— У тебя есть ее номер?

— Да.

— Звони ей сейчас же. Что время терять?

Я засомневался. Есть миллион причин, по которым не стоит звонить тем, с кем у тебя был курортный роман, когда вы оба находились на приличном расстоянии от своей обычной жизни.

— Немедленно позвони, — настаивала Элоди.

— Нет.

— Смотри, вон свободная телефонная будка. Если тебе необходимо уединение, можешь позвонить оттуда.

— Я потом позвоню.

— Нет, немедленно. Сейчас же! — В этом вся Элоди. Время, проведенное в бизнес-школе, превратило ее из хулиганки в танк.

Я вздохнул и потянулся к телефону. Когда она в таком настроении, сопротивление бесполезно.

— Эм? Это Пол. Пол с Венис-Бич? — Я произнес это с вопросительной интонацией. Как если бы такие космополитичные люди, как мы, с легкостью могли забыть о страстной ночи в Калифорнии.

— Пол? Ты снова в Европе? — Ее голос остался таким же теплым, каким я его помнил. Похоже, она рада слышать меня.

— Да, в Париже. — Говорить о том, что с момента моего приезда и суток не прошло, не было нужды. Не обязательно выглядеть совсем уж отчаявшимся. — А ты в Лондоне?

— Да.

— Чем занимаешься?

— Чем обычно. Океан здоровее не становится, так что кое-что приходится подчищать. — Она хохотнула, как будто это была шутка для своих. — Кстати, я скоро буду во Франции по работе.

— Да? Может быть, встретимся?

— Конечно. Мне нужно на южное побережье, на границу с Испанией, в Коллиур. Поедешь со мной?

Фантазии об охлажденном шампанском, белоснежной яхте и соблазнительной девушке, похоже, начинают сбываться, подумал я.

— Договорились!

— Ой! — неожиданно воскликнула она, будто я своим согласием здорово ее удивил. — Но я не смогу тебе заплатить…

— Заплатить? А за что именно? — Мое удивление было таким же искренним.

— Прости, я думала… — Она в явном смущении замолчала.

— Я не ищу работу, — объяснил я ей. — Так что ничего не жду в ответ за свою помощь. Ну разве только…

Она рассмеялась, и мы мысленно вернулись в ту ночь в Лос-Анджелесе. Удовольствие от воспоминания однозначно было взаимным.

— Ну что? — Пока я звонил, Элоди допила свое шампанское, ее глаза блестели от алкоголя и предвкушения.

— Валери тебя любит? — спросил я.

— Да, он от меня без ума. А что? — насторожилась она.

— А как он отнесется к тому, если мы сейчас же отправимся к тебе?

— Что?.. — Элоди залилась румянцем. Во вселенских масштабах такое случалось приблизительно с той же частотой, как и сотворение планет, населенных разумными существами.

— Прости, я не могу ждать, — заявил я ей.

— Пол… — прошептала она. — Такая страстность — это как-то очень не по-английски с твоей стороны.

— Я в курсе. Как по-твоему, Валери не будет возражать, если мы сразу же включим Интернет и воспользуемся его платиновой карточкой, чтобы купить мне билет на самолет?

СЛОВО НА БУКВУ «М»

КОЛЛИУР

1

Коллиур во все времена вдохновлял художников. Дальше открою кавычки: «…которые зажигались его прекрасным видом и активностями рыбачьих лодок, благодаря анчоусам и солнцу. Вот причина, по которой художники достают холсты уже столетие или больше».

Как и все остальное, эта информация на сайте явно была переведена каким-то французом, которому эту работу поручили исключительно благодаря тому, что когда-то он с грехом пополам смог прочитать этикетку импортного кетчупа. И все-таки, после двух бокалов розового вина, я кое-что понял про город, в который меня пригласила М.

Во-первых, судя по фотографиям, там находилась церковная колокольня, своим видом напоминавшая огромный пенис.

А во-вторых, именно там Матисс и Дерен придумали фовизм[22].

Fauve переводится как «дикий», а если точнее (позволю себе такую вольность) — как «дикая кошка», но французские художники всегда отличались большим самомнением, так что Матисс и компания, скорее всего, подразумевали льва или тигра, но не какую-нибудь там бездомную кошку. (Это я про фовизм говорю.) Представленные на сайте образцы живописи были импрессионистскими пейзажами, состоявшими из клякс ярких цветов. Те, кто рисовал это, очевидно, полагали, что совершают открытие, отбросив черную краску и запечатлев цвета Коллиура в радужном спектре.

Сайт сообщал, что за лето 1905 года Матисс и Дерен сотворили в Коллиуре 242 картины. Следовательно, Коллиур — одно из наиболее часто изображаемых мест во Франции, наряду с Мулен Руж, прудом с лилиями Клода Моне и бедрами мадам Ренуар (тоже место, как ни крути).

— …потом им вспарывают брюхо и забирают икру, — рассказывала М. — От одной взрослой рыбы получают до двадцати пяти килограммов икры. Но до взрослых лет еще дожить надо.

— Фу! — было моим единственным комментарием. Не очень-то по-научному, согласен, но лекция о том, как добывают икру, не совсем вписывается в мое представление об идеально проведенном утре после романтической встречи с девушкой, которую ты не видел целых три месяца.

Сама по себе встреча была весьма романтичной. Я прилетел в Перпиньян[23], где меня поджидала красотка, на которую засматривалась вся мужская половина аэропорта. Французы небось надеялись, что эта улыбчивая девушка встречает свою престарелую бабулю, а тут вышел я и разрушил все их мечтания. Что само по себе значимый момент для любого англичанина.

М. была все так же необыкновенно хороша. Ее волосы растрепались, как если бы сохли на морском ветру, свободное белое платье, собранное на бедрах кожаным ремешком, выгодно оттеняло янтарный загар, и в довершение всего — потрясающая улыбка, обращенная ко мне, и ни к кому другому.

Мы сдержанно поцеловались в губы и обнялись на американский манер — щека к щеке, никакого контакта ниже пояса. Похоже, нас обоих одолело стеснение. Я подумал, что в принципе это естественно, поскольку у наших отношений не было никакого определенного статуса. Мы провели вместе одну ночь и на этом, можно сказать, поставили точку — никаких страстных обещаний по эсэмэс и электронной почте, все было очень неопределенно.

В такси мы поболтали о том, чем занимались с тех пор, как уехали из Лос-Анджелеса. И мне и, думаю, ей приходилось предпринимать сознательные усилия, чтобы держать свои руки при себе. Мы были как два танцора в ночном клубе, которые наслаждаются чувством физической близости к кому-то, с кем они рассчитывают стать еще ближе, но не сейчас, а чуть позже.

Так и вышло. Едва оказавшись у входа в отель, мы решили, что пришло время отбросить скромность и продолжить начатое в Калифорнии. По пути в номер мы непрерывно целовались, рискуя растянуться на глазах у консьержа, и путались в дверных ручках. Я порадовался практике в танго, которой нахватался в Париже, — она помогла мне удержаться на ногах и не уронить партнершу. Войдя в номер, мы сразу нырнули под одеяло и занялись любовью, не тратя времени на слова.

Утром я проснулся совершенно один.

Французские, от пола до потолка, окна были открыты, солнечный свет лился из дворика в комнату. Издалека доносился гул просыпающегося города. Прямо под окнами спорили о чем-то скворцы и мягко чавкал фильтр для чистки бассейна.

М. сидела на террасе, завернувшись в светло-желтый халат, с круассаном в руках и небольшим ноутбуком на коленях.

— Bonjour! — крикнул я.

— Прости, что я тебя покинула. Но я здесь по работе, если помнишь.

Я простил ее, как только она сбросила халат и вернулась в постель. С собой она принесла не только тепло своего тела, но и чашку кофе. Идеальная женщина.

Правда, она захватила еще и ноутбук, чтобы наглядно продемонстрировать мне, чем именно занимается по работе. В основном все было связано с рыбами.

— Как и в случае с носорогами, бедным осетрам не повезло с рождения. К несчастью для них, они слишком высоко ценятся двуногими хищниками…

— Ну да, как и супермодели, — перебил я ее.

— Но супермоделей никто не убивает, — строго сказала она.

— Насколько я знаю, многие из них находятся в шаге от голодной смерти. В отличие от тебя, я надеюсь.

Взбодренный свежим кофе, я попытался перевести ее внимание на эрогенные зоны. Но М., как настоящий ученый, обладала способностью полностью отвлечься от того, что не касалось предмета ее узкой специализации. Она быстро поцеловала меня в лоб и продолжила лекцию о рыбах:.

— На какое-то время экспорт икры из Каспийского моря был запрещен ООН, но теперь его снова легализовали, и это практически обрекло белужьего осетра на вымирание. Что достаточно грустно, если учитывать, что он существует, в почти неизменившемся виде с доисторических времен.

На мониторе показалась фотография маленького осетренка, размером с ладонь, на которой его держали. Ребристое динозавроподобое создание — помесь акулы, крокодила и пиявки.

— Милашка, — сказал я.

— Ежегодно в Каспийское море попадают миллионы молодых осетров. Из них до половой зрелости доживают приблизительно три процента, но и тех практически моментально вылавливают. Так что ты прав, все как у супермоделей. Стоит достичь подросткового возраста, и все, песенка спета.

Взглянув на ее озабоченное лицо, я чуть не расхохотался. Не то чтобы мне была безразлична трагическая судьба осетров, бесславно оканчивающих свои дни из-за человеческой недальновидности. Дело не в этом. Просто я внезапно вспомнил первые кадры фильмов о Джеймсе Бонде. Только там агента 007 вводил в курс дела напыщенный умник с сигарой в зубах (допустим, о миллиардной контрабанде алмазов), а мне приходится выслушать лекцию об осетрах от обнаженной девушки. А кто сказал, что агенту 007 достается все самое интересное?

— Именно поэтому я здесь, — заключила М. — Черная икра в такой цене, что она стала соблазнительным товаром для контрабандистов. На контрабандной иранской икре неглупый дилер может заработать столько же, сколько на героине. К тому ж сама по себе икра легальна. Проблемы начинаются, если поместить ее в банки с фальшивыми этикетками. Замечу, это еще и значительно безопаснее, чем продавать героин. Осетров легально разводят на юге Франции, но мы подозреваем, что контрабандную икру добывают в секретных офшорных загонах. В прошлом году мы засекли эти загоны. — Она продемонстрировала мне фотографию, сделанную с воздуха: еле заметные тени в морской воде.

Я многозначительно кивнул, хотя с тем же успехом это могли быть ядерные боеголовки или семья лобстеров, вышедшая на послеобеденную прогулку.

— А кто именно их засек? — спросил я, ущипнув ее за бедро.

— Ребята из нашего института в Англии. Но кто-то слил эту фотографию, и к тому времени, как французское правительство отреагировало, загоны исчезли. Я приехала сюда, чтобы вычислить все источники продажи браконьерской икры на Ривьере, и на этот раз буду более осторожна с информацией.

— Отлично! С помощью самолетов-разведчиков будем ловить преступников?

— Нет. По крайней мере, не в эту поездку. Я хочу осмотреться. Официально я здесь, чтобы убедить французские океанографические институты помочь с авиадосмотром береговой линии. Они считают, что это дело полиции. Но мы боимся, что, если подключить французскую полицию, произойдет очередная утечка и это ничем не закончится. Или еще хуже — приведет к уничтожению колонии нелегальных осетров. Мы же хотим спасти рыб. Возможно, даже освободить их из загонов. В том случае, если последствия не будут губительными для окружающей среды. — Самое обидное, что она не обращала никакого внимания на мои пальцы, ласкающие ее гладкий горячий живот. — Дело в том, что осетр, предоставленный сам себе, очень быстро восстанавливает свою численность. К примеру, в Мексиканском заливе во Флориде осетры чувствуют себя вольготно. Известны случаи, когда в результате столкновений с ними серьезно пострадали лодочники.

М. открыла новое окно в своем компьютере. Хохочущий парень на каноэ держал в руках весло, как гантель, позируя своему дружку с видеокамерой. Несколько раз ударив веслом по воде, парень крикнул, что «крокодилы сейчас получат по заднице». Внезапно, спокойная гладь взорвалась, и огромная рыбина, взметнувшаяся из воды, чуть не отхватив парню нос. В глазах парня читался ужас. Похоже, до него дошло, что лодка вот-вот перевернется и он окажется один на один с доисторическим монстром. В считаные секунды мачо перевоплотился в визжащего истерика, чуть не рыдающего от страха.

— Фантастика! — сказал я. — Давай посмотрим еще раз. — Я потянулся, чтобы нажать на кнопку повтора, но М. вцепилась в мое запястье.

— Пожалуйста, не надо ничего трогать, — прошипела она.

С ее стороны это было рефлексом. Один из тех моментов, которые частенько случаются, когда ты впервые делишь с кем-то постель. У нас у всех есть представление о том, к чему другим людям нельзя прикасаться. Но в пылу страсти легко перейти черту.

Похоже, я слишком далеко зашел в обращении с компьютером.

— Извини, — сказал я.

Она ослабила хватку и улыбнулась:

— Нет, это ты меня извини. Секретные файлы, сам понимаешь.

— Да, — согласился я, хотя и не понимал.

— А теперь, — сказала М., поставив комп на пол и подвинувшись ко мне, — почему бы нам не забыть о рыбе и не заняться кое-какими доисторическими делами?

2

Гостиница, в которую меня привезла М., оказалась элегантным особняком в испанском стиле; окна нашего номера выходили на дворик с фонтаном. Прошлой ночью я был сосредоточен на том, чтобы поскорее добраться до кровати, поэтому времени, чтобы рассматривать детали, у меня не было.

Мы прогулялись по саду, окружающему особняк, нюхая всякие растения, и остановились прочитать табличку, которая висела на кирпичной стене. Видя мои мучения с переводом, М. пришла на помощь.

— Le sage est celui qui s’étonne de tout… Мудрец — тот, кто всему удивляется, — бегло перевела она.

— Например, выпрыгивающим из воды осетрам, — сказал я. — Или тому, как свободно ты говоришь по-французски.

— Я учила язык в университете. К тому же, ты не поверишь, сколько океанографов — французы, так что у меня много практики. А теперь пойдем найдем ту колокольню, которая смахивает на член.

Мы прошли по мощеной улочке в тени холма, на вершине которого стоял замок, и спустились к крошечному порту. Солнце, вынырнувшее из-за туч, осветило пейзаж, над которым время не имело власти, — думаю, Матисс узнал бы его без труда. Между замком и знаменитой фаллической башней пролегал пляж из мелких серых камешков.

— Люди притворяются, что восхищаются Коллиуром из-за искусства, — сказала М. — Но на самом-то деле они просто хотят поглазеть на эрекцию.

— Судя по тому, что цвет у башни темный, а форма обрезанная, возможно, ее воздвигли мавры, — предположил я.

— Или древние римляне. У них считалось, что эрегированный член приносит удачу. Его вырезали над дверным проемом, потому что считалось, что фаллос отгоняет злых духов и приносит благосостояние.

Я согласился, что Коллиур не самое бедное во Франции место.

Возвышавшийся справа замок выглядел как помесь испанской виллы и шотландской крепости. Он был построен на каменистом холме, и его стены спускались к воде с высоты более ста футов.

На пляжном променаде просматривались четыре кафешки с террасами. Вместе они образовали что-то вроде деревушки из бамбуковых кресел и кофейных столиков; единственное отличие — цвет подушек и зонтиков: голубых, красных, желтых и белых.

Посетителей было мало: несколько мужчин, читающих газеты, и компания из шести или семи женщин в темных очках. Во Франции нечасто встретишь компанию женщин, разве что при скидке в универмаге или во время забастовки медсестер, поэтому я присмотрелся к ним повнимательнее. Всем лет по двадцать с хвостиком; одеты в короткие юбки и топы; судя по полному отсутствию загара, приехали они совсем недавно. Подставив лицо солнцу, девушки мирно дремали в своих плетеных креслах, как если бы провели в них всю ночь.

Я подумал о том, что тишина, царившая в Коллиуре, Матиссу и не снилась. Сто лет назад рыбаки в это время выгружали бы свой улов, а женщины торговались о цене, прерываемые криком чаек. Теперь же полдесятка пустых лодок, выстроившись в цепочку, лениво покачивались у причала. Даже не верилось, что на них кто-то выходит в море.

— А у рыбаков нельзя поинтересоваться, не встречались ли им осетровые загоны? — спросил я у М.

— Все не так просто, — ответила она. — Некоторые из них могут быть на прикупе у контрабандистов.

Мы растянулись на пляже, галька приятно массировала мне спину.

— Жаль, но пора за работу, — вздохнула М.

Покопавшись в сумке, она достала прибор, похожий на небольшой тостер. Я испугался, не собирается ли моя подруга поджарить свой телефон.

— Что это?

— Это зарядник для телефона, питающийся солнечной энергией. Ты что, никогда раньше не видел?

Пришлось признаться, что нет.

— Я никогда ни телефон, ни айпод ничем другим не заряжаю. Тебе нужно купить такой же! Каждый маленький шаг помогает в борьбе с губительными последствиями выбросов углеводорода в окружающую среду.

— А знаешь, я тоже вношу лепту в защиту природы. По Парижу, к примеру, передвигался на велосипеде. И существенно сократил потребление газированных напитков.

М. обернулась и вперилась в меня тяжелым взглядом.

— Ты это серьезно? — В ее голосе внезапно послышался металл.

— Абсолютно, — заверил я ее. — Когда я был в Калифорнии, один мужик проводил кампанию против углеводородных пузырьков, которые высвобождаются при открывании газировки.

М. недоверчиво покачала головой:

— Вот психи… Значительно больше урона окружающей среде наносят калифорнийцы, которые импортируют минеральную воду из Франции, чтобы побаловать свой организм. Лично я в последнее время пью только воду из-под крана.

Ничего себе… Наверное, М. — единственная женщина на французской земле, всерьез озабоченная защитой окружающей среды.

М. подключила свой телефон к заряднику.

— Я жду важного звонка. Возможно, мне придется уйти, чтобы встретиться кое с кем.

— Без проблем, — кивнул я. — Пойду посмотрю, не водятся ли в здешних водах огромные осетры. Присоединишься?

— Нет, спасибо. Я вчера окунула мизинец. Холод собачий. Так что поплавай без меня.

Я взял свою маску для ныряния и мужественно дошел в воде до колена. Ощущения были не из приятных: холод электрошоком прокатился от больших пальцев ног до мужского достоинства. Но когда за мужчиной наблюдает красивая женщина, он не позволит агонии в причинном месте остановить себя. Поэтому я поковылял по каменистому дну дальше, стараясь не думать о том, что сейчас на глазах всего пляжа меня разобьет паралич. Затем остановился, быстро сполоснул маску, продул трубку, нырнул и оказался в совершенно ином мире.

Всего в нескольких метрах от береговой полосы дефилировали огромные стаи рыб. Рыбы были почти ручными. Самые любопытные подплывали ко мне, чтобы попялиться: что за фрукт без чешуи и плавников? — и уворачивались только в том случае, если я пытался дотронуться до них. Время от времени рыбы ныряли на дно и начинали дружно пожирать что-то; я видел, как открывались и закрывались их челюсти, и, кажется, даже слышал почавкивание.

Некоторых из более крупных особей я узнал по нечастым ужинам в рыбных ресторанах — кефаль и морского леща, — но большинство видел впервые. Мимо проплывали толстые серебристо-зеленоватые «торпеды» с золотыми полосками вдоль спины, чуть поодаль — плоские, как разделочная доска, «тарелочки» с черным пятном у основания хвоста.

Вдруг внизу, между камнями, на глубине примерно десяти футов, мелькнул алый цвет. Я нырнул, и алый превратился в ослепительно белый — оказалось, это щупальце осьминога, повернувшееся кверху присосками. За секунду до того, как вынырнуть (воздуха уже не хватало), я успел заглянуть в уставившийся на меня темный глаз и увидеть, как кожа моллюска в момент, когда он стал притягивать к себе маленькие камушки, чтобы укрепить свое убежище, покрылась складками.

От холода я и сам был алым, как осьминог. Или синим? Не желая больше играть в супермена, я выскочил из воды и бодро прошагал по камням к своему полотенцу. Чтобы вернуть себе естественный цвет, пришлось как следует растереться.

— Осетры мне не попадались, — объявил я М. и описал, что видел на глубине. — Что это за рыбы такие?

М. пожала плечами.

— Ты что, не знаешь?

— Нет.

— Но ты же океанограф!

— На что ты намекаешь, Пол? — спросила она, укоризненно взглянув на меня поверх темных очков.

— Ни на что. Просто я думал, ты в курсе.

— Послушай, я — морской эколог, а не энциклопедия рыб. Я много знаю о вырождающихся видах, но эти рыбы… Вряд ли они находятся под угрозой вырождения, иначе не плавали бы у самого пляжа. Может, у рыб и нет мозга, но не полные же они идиоты.

В ее голосе снова зазвучал металл, как в тот раз, когда я дотронулся до ее компьютера. Похоже, список «опасных тем» у нее довольно большой. Внезапно мне пришло в голову, что мы почти ничего не знаем друг о друге, несмотря на то что уже дважды переспали.

— Прости. Не думай, будто я хотел намекнуть, что ты плохо разбираешься в своей работе. Как женщина-ученый, ты и так, наверное, слышишь это довольно часто. Кстати, мне как англичанину, работающему в гастрономической индустрии во Франции, прекрасно знакома дискриминация… — Я хотел добавить «по половому признаку», но вовремя остановился.

Мои слова возымели действие. Она как раз собиралась слизнуть капли морской воды с моего подбородка, но тут ее телефон завибрировал.

— Извини… — М. вскочила и пошла вперед по пляжу, чтобы ответить на звонок. В одной руке она держала телефон, а в другой — направленный к солнцу зарядник, как если бы прислушивалась к кому-то из космоса. Странное зрелище.

Менее, правда, странное, чем группа из двадцати приблизительно, одинаково одетых мужчин, шагавших по пирсу. На них были майки с короткими рукавами и натянутые до пояса гидрокостюмы. В руках — пояса со свинцовыми грузами и длинные грушеподобные ласты. Все снаряжение было черным. Что это? Местный клуб по дайвингу для работников похоронного бюро?

Дойдя до конца пирса, ребята помогли друг другу полностью облачиться для ныряния и начали парами прыгать в воду. Самое интересное происходило у буйка. Каждый из них по очереди скрывался под водой и спустя минуту-другую выныривал на поверхность с камнем в руке — видимо, в доказательство того, что доплыл до дна. Насколько я понял, это было какое-то упражнение. Ну, в гидрокостюмах этим молодцам холод не страшен…

Покончив с ныряниями, любители дайвинга поплыли обратно к берегу, где М. продолжала вышагивать по пляжу с трубкой в руках, то что-то говоря, то сосредоточенно слушая. Она разговаривала, наверное, уже больше получаса. Солнце светило вовсю, и я наконец отогрелся. Кафе на променаде заполнились любителями утреннего кофе.

М. села рядом со мной и извинилась за долгое отсутствие.

— Мне нужно съездить в Банюль[24]. Там есть морской научный институт. Они заметили необычные явления…

— Кажется, я тоже заметил. — Я кивнул в сторону подводников.

— А, это солдаты. В замке находится учебный центр спецназа. Они ныряют по ночам, карабкаются по утесам, ну, и прочие дела.

— О, так они-то наверняка видели осетров, если они есть в этом районе. Почему бы тебе не спросить у них?

— Не могу. Иностранная ученая, пытающаяся выведать секреты у французских военных? Да меня в страну больше не пустят!

— Может, я спрошу? — предложил я. — Хочется как-то помочь тебе с расследованием.

М. рассмеялась:

— То есть ты хочешь зайти к ним в гости и поинтересоваться, не подвергались ли их лодки атаке со стороны огромных доисторических рыб?

— Хоть я и мужчина, но не настолько прямолинеен, — обиделся я.

— Ты умница! — М. одарила меня взглядом, полным такого желания, что возгордился бы любой спецназовец.

Я как раз собирался предложить ей вернуться в гостиницу и насладиться друг другом перед ее отъездом в Банюль, как с террасы кафе до нас донеслись возбужденные звуки. Это дремавшие женщины в топах проснулись и налетели на спецназовцев, проходивших мимо в дайверских костюмах.

Судя по выкрикам: «Вот это да, супер!», «Сними же их поскорее!» и «Эй, что там у тебя в кармане, трубка для ныряния или ты так рад меня видеть?», — я догадался, что это мои соотечественницы. Похоже, через Дублин, Прагу и Краков девочки в поисках жертв докатились до южных краев.

Бедные французские солдаты, подумал я, никакой уровень тренировок не спасет их от английских хищниц.

Расставшись с М., я с легкостью нашел тренировочный центр спецназовцев. Никакой охраны — он был абсолютно открыт для публики и представлял собой платформу размером с теннисный корт, заполненную перевернутыми лодками и всяким подводным оборудованием. К морю спускалась лестница, на воде покачивались три непотопляемые шлюпки с поднятыми моторами. Самих спецназовцев было не видать, если они только не закамуфлировались под пучки водорослей.

Очевидно, безопасности должны были служить металлические ворота с номером подразделения. «CNEC 1 er Choc», значилось на них. CNEC — это Национальный центр подготовки спецназа. А вторая часть приблизительно переводилась как «Первый шоковый батальон» — не думаю, что слово Choc как-то связано с общепринятым французским сокращением, обозначающим шоколад. Хотя обстановка и правда навевала мысли о шоколадных солдатиках. Не могли же эти парни и в самом деле быть серьезными спецназовцами?

— А часто ли солдаты плавают, вы не в курсе? — спросил я у парня, который фотографировал шлюпки. Небось мой товарищ по шпионажу.

— О да, каждое утро! Прекрасные моторы, не правда ли? Красота! — Похоже, все-таки не шпион, а моторофил какой-то.

Решив попытать удачи с утра пораньше, я прогулялся вокруг подножия замка. Для обеда в одиночестве я присмотрел ресторанчик под открытым небом, хотя полуденное солнце жарило уже не по-детски.

Обед восхитил бы и самого строгого из экологов. По словам официанта, анчоусов замариновали в километре отсюда. Розовое вино, опять же по его словам, получило лицензию в Коллиуре, так что, отвернувшись от моря, я мог бы отыскать взглядом виноградники. А морской лещ на гриле — мое основное блюдо — был настолько похож на тех рыб, с которыми я плавал с утра в ледяной воде, что хотелось извиниться перед ним, прежде чем отправить в рот первый кусок. За исключением кофе и риса, наиболее длинный путь до моего стола проделала питьевая вода, поступавшая в ресторан с Пиренейских гор. Все остальное, включая помидоры и цукини (я заказал тушеные), вполне могло произрастать в паре метров от ресторана. Vive la France, подумал я, — да здравствует Франция! И понадеялся, что остальные члены Большой восьмерки вспомнят о подобных вещах, когда будут распределять углеродные кредиты.

Я предавался самодовольству, подпитанному бутылкой розового вина, когда вдруг услышал вокруг себя вскрики и ругательства.

— Merde![25]

— Putain![26]

Поняв, в чем дело, я присоединился к общему хору.

По зубчатой стене замка, на головокружительной высоте, прогуливалась женщина.

— On va la ramasser à la petite cuillère, celle-la, — сказал официант, что в переводе, наверное, означало: «Не пришлось бы ее собирать чайной ложкой».

Вместе со всеми я затаил дыхание, когда женщина развернулась и направилась в нашу сторону. Она держала в руках маленькую камеру и, похоже, разговаривала с кем-то, кто находился внутри замка. Во мне крепла уверенность, что она вот-вот споткнется и с тошнотворным звуком впечатается в асфальт. Представив, во что она превратится — некое подобие моего леща на гриле после того, как я основательно покопался в нем вилкой, — я хотел зажмуриться, но не смог отвести глаз.

У нее были черные волосы до плеч и подтянутая фигурка. Она выглядела абсолютно уверенной в себе. Модель, наверное, решил я, и ей приходится рисковать жизнью ради рекламы шампуня или цифровых видеокамер.

Женщина вышагивала взад-вперед, не глядя под ноги, и спокойно снимала пляж.

Я уставился на нее и одними губами проговорил прямо в объектив:

— Слезай. Descendez, s’il vous plaît — слезь, пожалуйста!

Внезапно она опустила камеру и посмотрела прямо на меня, как если бы услышала мои слова. Я застыл от удивления, а мои соседи стали жестами показывать ей, чтобы она спускалась.

Наконец женщина спрыгнула со стены (слава богу, не на асфальт внизу) и исчезла из нашего поля зрения, чем вызвала дружный вздох облегчения. Посетители ресторана разразились оживленной дискуссией о том, почему смотрители замка не удерживают туристов от залезания на стены. С другой стороны, как я уже успел заметить, обеспечение безопасности в замке явно не стояло на первом месте.

3

Вернувшись в гостиницу, я отыскал в Интернете некоторых из своих подводных друзей. Рыба с черным пятном у хвоста называлась oblade. А с желтыми полосками — sarpa salpa. Оказывается, ее мясо обладает галлюциногенными свойствами. Римляне использовали его как наркотик. Упоминался случай, когда человек, отведав рыбу в ресторане, тридцать шесть часов мучился галлюцинациями, наподобие тех, что вызывает ЛСД. «Может, мне ее подали за обедом вместо морского леща? — подумал я. — И черноволосая девушка на стене мне померещилась…»

Еще я просмотрел сайты о Средиземноморье в надежде найти что-нибудь об осетрах. Я решил, что мне необходимо нарыть информацию, которая поможет М. в ее расследовании. Возможно, это ее хоть немного расслабит.

В постели-то она была расслабленной, но вне секса М. начинала напрягаться и остро реагировать на самые невинные замечания. Должно быть, стресс… Значит, моя задача помочь ей продвинуться в работе — надеюсь, это уменьшит стресс и улучшит наши отношения. Пока же мы колеблемся между потрясающей близостью во всем, что касается постели, и холодной отчужденностью вне ее. Такие колебания — не по мне, но и с М. расставаться не хотелось.

Если верить Интернету, за пределами порта в Коллиуре много странного… Как вам, например, сардины, больные герпесом, или огромная белая акула, атаковавшая небольшое грузовое судно, или корова, найденная болтающейся на воде в тридцати километрах от Марселя, или новый вид ядовитых водорослей, уничтожающих морских ежей. Не то чтобы мне было жаль этих паразитов, но все же…

Похоже, все Средиземноморье находилось в полном беспорядке. Идеальное место для того, чтобы прятать осетров. А спрятали их, похоже, недурно, потому что о них я не нашел ни слова. Либо французские икорные пираты успели истребить всех осетров, либо они хранили свой бизнес в тайне значительно лучше французского спецназа.

— Пол, ты меня не забыл?

Из глубин послеобеденной сиесты меня вытащила Элоди. Она звонила, чтобы напомнить: я контролирую продуктовые поставки на свадьбу.

— Нет, конечно, не забыл, — ответил я, как только вспомнил, где вообще нахожусь. — Чуть позже я набросаю свои идеи для меню. Если я сброшу их тебе на электронную почту, может, твои отец с братом проконтролируют заказ самостоятельно?

— Нет. Ты же знаешь папу: он закажет запрещенное мясо из Бельгии или Китая. А Бенуа все перепутает, и мы получим одну бутылку вина и пятьсот зажаренных свиней.

Я попытался встать на защиту ее младшего брата, который весьма эффективно управлял моей чайной большую часть года, но Элоди даже слышать ничего не хотела. Она настаивала на том, что я должен был заниматься всем лично.

— Нам надо угодить стервозной бабке Валери, — сказала она.

— Кому-кому?

— Как, я тебе не рассказывала? Его бабушка настроена против свадьбы. Видишь ли, я не происхожу из grande famille, так что мне до них как до Луны. Она заявила Валери, что я — как бы это перевести? — не digne de porter son voile.

— Не достойна ходить под ее парусами? Она что, моряк?

— Нет, идиотище! Voile — это штука, которую невесты надевают на голову.

— Фата?

— Ну да. В таких семьях невеста надевает фату бабушки или другого важного члена семьи женского рода. И эта стерва заявила Валери, что я не достойна ее фаты. А сама меня еще ни разу в жизни не видела, grosse vache![27]

— Да уж, если бы она могла услышать, как ты о ней отзываешься, полюбила бы тебя моментально, — заметил я.

— Пол, это серьезно. Бабка-стерва не хочет, чтобы Валери на мне женился, так что он сам организует свадьбу. Он заплатил бешеные деньги за прием в замке рядом с Авиньоном. Но его воля ослабевает. Конечно, он хочет независимости, но все-таки он из grande famille. В таких семьях продемонстрировать свою независимость значит один раз пропустить воскресный обед у родителей. Поэтому ты должен помочь.

— Хорошо. Как?

— Я хочу заткнуть старой корове рот великолепием свадебного стола. Хочу все самое лучшее. Так что ты должен составить фантастическое меню. По поводу цены не волнуйся. Заказывай все, что сочтешь нужным.

— Ладно. — Я улыбнулся, представив реакцию ее отца, если бы он услышал, как она распоряжается его деньгами.

— Проблема в том, что бабка-стерва хочет познакомиться с тобой, чтобы убедиться в том, что ты достоин того, чтобы заказывать еду для ее семьи.

— В смысле?

— Пол, ты и правда не знаешь эти grandes familles. Они устраивают семейные заседания каждый раз, когда один из них собирается купить носки. А вдруг случится непоправимое и кто-то купит синтетические, да еще и красного цвета в придачу?

Я рассмеялся.

— Никаких проблем, я исключительный чистюля в стопроцентно хлопковых носках.

— Пол, я тебя умоляю! — трагически произнесла Элоди, и я устыдился, что не воспринимаю ее серьезно. Ситуация определенно накалялась.

— Ты должен встретиться с этой стервой, — приказала она. — Но сначала Валери встретится с тобой. Он тебя проинструктирует. Ты должен узнать побольше о старой корове. Она нам тут устраивает порядочное merde.

— Какое именно?

— Увидишь. Валери позвонит тебе, чтобы назначить встречу. Хорошо?

— Хорошо, — согласился я.

— Спасибо. А, ну да, займись вот еще чем. Однажды мы с папой были в Коллиуре и купили там потрясающие маринованные анчоусы. Такие, знаешь, выловленные вручную, ну и прочее. Купи десять килограммов.

— Но ты велела подождать с закупками, пока…

— Пол! — Скрежет ее зубов я слышал за тысячу километров. — Ты обязан убедить эту старую сволочь, что ты ей по всем статьям подходишь. Ясно? Иначе я тебя убью. Так что начинай заказывать еду прямо сейчас. Время пошло.

— Хорошо, я их куплю.

— Купишь? Ох, Пол, ты герой!

Тоже неплохо, подумал я, вот бы всех остальных женщин можно было бы осчастливить обещанием купить маринованной рыбы.

4

Вернувшись в гостиницу после второго за этот день заплыва (опускаю подробности), я увидел вещи М., разбросанные на кровати. Из ванной струился пар и доносился рокот льющейся из-под крана воды.

— Дорогая, я дома, — крикнул я.

— Если ты тот, кто я думаю, заходи в ванную, — ответила она, выключив воду.

М. лежала, погруженная в пену, на поверхности были только ее лицо, грудь и колени.

— Давай заныривай, вода очень приятная, — сказала она.

Я сбросил одежду, и мы провели несколько неудобных минут, пытаясь понять, как бы уместиться в тесном пространстве. С джакузи было не сравнить. Наконец я пристроился у М. за спиной. Ее голова была у меня на груди, а ее грудь — в моих руках.

— Удачный день? — спросил я.

— Да ну, сплошная болтовня. Банюльцы думают, что я чокнутая, потому что интересуюсь осетром вместо их местной рыбы.

— Ты выглядишь напряженной. Может, растереть тебя гелем с медом и имбирем? — предложил я.

— Попробуй.

По мне, на свете нет ничего приятнее, чем массировать парфюмированным гелем для душа тело красивой женщины, особенно когда она подбадривает тебя, показывая, как ей хорошо. Лично мне тоже было неплохо. Мои руки двигались от ее бедер к животу и вверх, к груди. Грудь у М., надо сказать, идеальная: тяжелая, но упругая.

Очень скоро мы оба почувствовали, что пришло время поменять позицию, М. уселась на меня сверху, и вот уже ее бедра ритмичными движениями заставили воду переливаться через края ванной на пол.

Только сейчас я заметил, что ее грудь абсолютно совпадала по цвету со всем остальным. Ровный золотистый загар без белых треугольничков. Она и впрямь была настоящей девушкой Бонда, причем куда более блестящей версией, чем Джилл Мастерсон[28] в «Голдфингере»[29], которая задохнулась, потому что Оджоб[30] покрыл ее золотой краской с головы до ног. Выше я написал «без белых треугольничков», но это не совсем так. У основания позвоночника сохранился маленький кусочек незагорелой кожи. В оправдание скажу, что этого я заметить не мог, потому что смотрел на ее грудь. Ну, слава богу, подумал я, уж она-то не задохнется. В этот момент ее вздохи остановились, и она бессильно опустилась на меня. Как там французы называют оргазм? La petite mort — маленькая смерть.

Когда мы вышли поужинать, то увидели двух практически одинаковых парней, которые сидели рядышком за столиком во дворе гостиницы и читали газеты при свете фонаря, висевшего на дереве у них над головой. Оба надели кардиганы, чтобы спастись от прохлады, типичной для начала осени. Их волосы, как кофты и рубашки, были абсолютно белыми. Если бы не строчки газет, которые они держали в руках, парни слились бы со светлыми камнями, которыми был выложен дворик, и белой садовой мебелью.

Я пожелал им доброго вечера, и они кивнули в ответ. Но М., пребывавшей в шумливом посткоитальном настроении, этого показалось недостаточно, и она несколько раз повторила громкое Bonsoir[31].

Мужчины ответили:

— Bonsoir, monsieur, madame, — провожая М. глазами.

Да, подумал я, она так хороша, что даже голубых может превратить в гетеросексуалов.

М. взяла меня за руку, и я почувствовал прилив счастья. Я испытывал то ни с чем не сравнимое волнение, которое испытываешь, когда, переспав с кем-то, понимаешь, что хочешь делать это еще. И еще. И еще.

Еще днем я забронировал столик в ресторанчике Старого города. Это было крохотное темное местечко на узкой улочке, которое привлекло меня краткостью своего меню. В туристических районах меню чересчур стремится угодить, предлагая все, чего только может возжелать голодный посетитель. Можете быть уверены, что большая часть этого изобилия попадет на ваш стол из морозилки. А вот короткое меню в этом месте, написанное от руки, сообщало, что повар будет готовить именно сегодня, свидетельствуя о том, что все продукты подадут исключительно свежими.

Мы заказали бутылку коллиурского розового и чокнулись, как положено, глядя друг другу в глаза.

— За встречу, — сказал я. — Как это говорят французы? Retrouvailles. За то, что мы снова друг друга нашли.

— О да, мы определенно нашли удачный уголок в ванной, — прошептала она. — А ты нашел чудесный маленький ресторанчик, — добавила она чуть позже, осмотрев интерьер с преобладанием темно-красного и черных тонов. — Очень интимная обстановка.

М. была права. При свете свечей обстановка была настолько интимной, что разглядеть можно было только сидящего напротив. Правда, я смог заметить, что мы были не единственными посетителями. Половина столиков была занята в основном парами среднего возраста. В углу у стены, в глубокой тени, сидела женщина, единственная, кто был в одиночестве. Судя по всему, она читала книгу. Было так темно, что я удивился, что ей не понадобились очки с инфракрасными лучами.

— Абсолютно мое место, — сказала М. — Молодец, что догадался.

— Мне просто повезло. Я же о тебе ничего не знаю…

До меня вдруг дошло, что в такси по дороге из Перпиньяна всю дорогу проговорил я. М. лишь отвечала на мои вопросы своими собственными.

— Ты знаком со мной намного более интимно, чем большинство мужчин, — сказала она.

— Я серьезно. Я ведь понятия не имею, какие фильмы тебе нравятся, какую музыку ты слушаешь. Ну или, например, кто твои герои?

— Герои? — удивилась она.

— Ну, или героини, понятное дело.

— Нет, у меня есть герой, — ответила М. — Питер Уилкокс.

— Кто?

— Вот именно. Ты не виноват. О нем никто не знает. Это защитник окружающей среды. Большую часть своей жизни он провел, пытаясь защитить океаны от ядерных испытаний и истребления китов. Он никогда не сдается, не позволяет политикам одержать верх, хотя ему пришлось выдержать очень серьезные нападки. Он настоящий герой. А половина из тех, кто вообще о нем когда-либо слышал, пытается ему помешать.

М. замолчала и отпила вина.

— Это он вдохновил тебя на то, чтобы заняться морской экологией?

— Да, — она выглядела смущенной. — Но давай на сегодня забудем о работе. Я хочу расслабиться и хорошо провести время. Ладно?

— Конечно, — согласился я. — Давай покачаемся на волнах. Если слишком долго оставаться на глубине, можно и утонуть, а ты ведь все время находишься на больших глубинах, не правда ли? У меня такое чувство, что ты все время чем-то обеспокоена.

— Наверное, ты прав. — М. смотрела в свой бокал почти с грустью. — Это неотъемлемая часть моей работы.

— Но ты ведь и легкомысленным вещам время посвящаешь? Взять, к примеру, твой загар. Я думал, что как ученый ты будешь больше озабочена раком кожи.

— Как ученый я знаю только о том, что загорать надо постепенно и обильно пользоваться солнцезащитным кремом. Но да, я много путешествую и люблю проводить свободное время, растянувшись на солнце. Что здесь плохого?

— Совсем ничего… — Похоже, я снова задел за живое. — Ты потрясающе выглядишь.

— Спасибо! — Она улыбнулась и погладила меня по руке, как если бы извиняясь за свою резкую интонацию.

Я наполнил наши бокалы, и мы выпили за ее прекрасное тело. Я все-таки не удержался и бросил взгляд на столик, за которым в одиночестве ужинала женщина. Не очень-то галантно, когда сидишь напротив своей возлюбленной, но в незнакомке было что-то интригующее. Она только что закончила свой салат и протянула руку к бокалу. На секунду ее лицо озарилось свечой, и я понял, откуда у меня возникла потребность рассматривать ее. Это была та самая девушка с крепостной стены. Наши взгляды встретились, и я был убежден, что поймал искру узнавания в ее взгляде перед тем, как она снова отодвинулась в тень. Странно. Неужели она на самом деле тогда рассмотрела меня?

— Все в порядке? — спросила М.

— Отлично. Только есть хочется. — Слишком долго было объяснять.

5

На следующее утро я отправился покупать фрукты вдобавок к нашему гостиничному рациону. Если Франция меня чему-то и научила, так это хвататься за каждую возможность поесть сезонных фруктов. К черту вечную клубнику — в сентябре следует обжираться инжиром и мускатным виноградом.

Два белых привидения снова сидели рядышком во дворе и пили кофе. Они ответили на мое приветствие вежливыми кивками.

К тому времени как я вернулся с покупками, М. встала и оделась. Завтрак уже принесли, и она налила мне чашку кофе. Ее чашка была уже почти пустой, и она только что закончила разговаривать по телефону.

— Передай мне ручку, пожалуйста. — М. указала на прикроватную тумбочку.

Я взял первую попавшуюся ручку.

— Не эту. Другую, — попросила она.

Я протянул ей другую ручку, и она быстро написала что-то на уголке газеты, оторвав его и свернув вдвое. — Извини, — проговорила она. — Та ручка черная. Я никогда не пишу черной ручкой.

— Почему? — поинтересовался я.

— Длинная история. Терпеть не могу все черное. Черную одежду, черные машины…

Я подумал, что и в самом деле ни один предмет из ее одежды, включая белье, не был темнее шоколадно-коричневого оттенка. Похоже, в глубине души М. была фовисткой.

— Надеюсь, ты не против черного винограда и инжира, — сказал я, протягивая ей пакет с фруктами.

— Они не черные, а фиолетовые, — улыбнулась она, отламывая маленькую веточку винограда. — Да, кстати, мне снова нужно поехать в Банюль. Скорее всего, на весь день.

— Опять? — Я знал, что она сюда приехала работать, но не мог скрыть своего разочарования. — Я-то думал, мы возьмем лодку напрокат, изучим берег, займемся чем-нибудь вместе…

— Да, опять, — оборонительно сказала она.

— Может, мне поехать с тобой? Мы могли бы вместе пообедать или что-нибудь в этом роде.

— Лучше не надо. Не хочу, чтобы люди узнали, что я совмещаю бизнес с удовольствием, — меня лишат субсидий. В любом случае, это надолго. Ты и представить не можешь, как затягиваются встречи ученых. Обед будет полной тоской, если только не гореть желанием послушать, с какой скоростью ядовитые водоросли распространяются в Средиземном море.

— Ага, кстати, я как раз прочитал в Интернете…

Она закрыла мне рот поцелуем, не дав договорить.

— А какие у тебя планы на сегодня?

Я задумался. Провести весь день, валяясь на пляже, не хотелось.

— Я должен кое-что купить для свадьбы Элоди, — сказал я. — Думаю, это займет у меня минут десять.

И знаешь… почему бы мне не попробовать разговорить спецназовцев?

— Что?! — М. выглядела почти испуганной.

— Они полжизни проводят под водой, — объяснил я. — Может, если я с ними потусуюсь…

— Пол, я тебя очень прошу, — перебила она, — позволь мне все сделать по-моему. Не нужно никаких импровизированных опросов, ладно?

— Ладно.

— Обещаешь?

— Обещаю. На букву «М». Обещаю молчать.

Мы скрепили уговор поцелуем, и она ускакала вниз по ступенькам.

Вообще-то я не из тех мужчин, которые замирают при виде молодых людей атлетического телосложения с упругим мускулистым задом. Но у всякого правила есть исключения. Поэтому, заметив проходящего мимо спецназовца в черной майке и шортах, я последовал прямиком за его накачанными ягодицами.

Ну да, да, я только что пообещал М. не приставать к ныряльщикам, но какой может быть вред от простенькой слежки?

Парень удалялся от замка с целеустремленным видом. Ягодицы работали с такой скоростью, что невольно хотелось разузнать, куда это он спешит. Здесь вроде бы не Париж и спешить особо некуда… К тому же французская армия, на мой взгляд, никогда не отличалась мобильностью.

Спецназовец почти бежал по дороге мимо домиков, выкрашенных в пастельные цвета, его темная тень едва поспевала за ним. Голубые и зеленые ставни домов были закрыты, и казалось, за ними никто не живет.

На перекрестке спецназовец остановился, чтобы достать телефон из кармана шортов, и я уткнулся лицом в ближайший куст — к счастью, это оказалась пахучая жимолость, выглядывающая из обнесенного оградой сада. Его голос доносился до меня с расстояния двадцати ярдов[32], довольно приличного, чтобы разобрать слова.

Голос начал удаляться — парень разговаривал на ходу. Я оторвался от жимолости, выковырял из носа какое-то насекомое и продолжил преследование.

Вскоре улица привела меня к ступеням, над которыми витал сладковатый запах инжира. Спецназовец проскакал наверх и скрылся между двумя припаркованными машинами. Я поднялся вслед за ним, удивляясь, что такой бравый вояка до сих пор не заметил слежки.

За углом парень нырнул в ворота. Выждав некоторое время, я прошел мимо них, слегка замедлив шаги. Табличка сообщала, что за воротами находится CNEC, 1er Choc. За исключением строгой надписи «Défense d’entrer!», воспрещающей вход, и колючей проволоки, база совершенно не выглядела военной. При желании ворота можно было перемахнуть, а за ними в широкую щель просматривалась старая лодка, в которой разбили клумбу. Садовнический шоковый батальон, подумал я. И камни, которые эти парни собирают со дна, предназначены для того, чтобы дорожки выкладывать…

В любом случае, картинка была абсолютно мирной, и я укрепился в мысли, что ныряльщики с радостью поболтают со мной об икре. Все-таки зря М. вычеркнула их из своего расследования. Вот только как начать разговор? Одно было ясно: вербоваться в CNEC, 1er Choc я не собирался. Ничего не имею против ныряния, но шорты из лайкры на себе я представить не мог.

Ладно, отложим на потом. А пока самое время заняться поручением Элоди. Слежка за спецназовцем не была совсем уж напрасной. По дороге я заприметил магазин, в котором продавались анчоусы. Найти его на обратном пути не составило труда.

Типичная французская лавка из серии produits régionaux[33]. На витрине — рыболовная сеть с горшочками морской соли, банка меда в форме коллиурской колокольни, стеклянный бык, наполненным вином, и да — пирамидки разнокалиберных емкостей с анчоусами. Никакой икры — ни местной, ни импортной — я не заметил.

Привлекательность магазинчика была очевидной. Он находился на крутой узкой улочке, на первом этаже жилого дома, выкрашенного в горчичный цвет. По фасаду вилась виноградная лоза со спелыми гроздьями. Я сорвал несколько сочных ягод и положил в рот. Затем зашел в магазин. Внутри полки были заполнены банками, коробками, бутылками и консервами всевозможных видов. Пахло Провансом в чистом виде: лавандой, оливковым маслом и солнцезащитным кремом. Здесь же можно было купить сувениры — почему-то хозяин предпочитал фигурки животных, вроде быка, стоявшего на витрине. Пожилые туристы аккуратно пробирались вдоль полок, нюхая все на своем пути. Видно было, что в уме они производят сложные арифметические подсчеты: сколько, кому и за какую цену. Что ж, сочувствую… При том, что ирисовый леденец стоит здесь четыре евро, имея большое количество внуков, можно остаться без штанов.

Я пробрался к полке, заполненной рыбными продуктами: паштет из каракатицы, паста из рыбы-меч, филе скумбрии, мясо краба, печень морского черта и, наконец, нужные мне анчоусы в баньольском уксусе. Взглянув на ценник, я подсчитал, что купить десять килограммов, заказанных Элоди, обойдется, наверное, дороже, чем лодка, на которой их вылавливали.

Владелица магазина, стоявшая у кассы, держала в руках микроскопическую баночку меда. Цена баночки тоже была неслабой — вероятно, мед был от пчелы королевских кровей.

— Bonjour, — поздоровался я и добавил вежливое excusez-moi[34].

Но мадам меня проигнорировала. У меня появилось время, чтобы полюбоваться на ее сноровку, пока она заворачивала горшочек в бумагу и приклеивала сверху золотой ярлычок.

— J’ai juste une petite question[35], — повторил я попытку, пока она искала пакет, достаточно маленький, чтобы баночка с медом не потерялась в нем.

Никакого внимания.

Я терпеливо стоял, дожидаясь своего часа (боюсь, в прямом смысле). Должен признаться, мне было интересно вблизи понаблюдать за женщиной, какой никогда не встретишь в Париже. Парижанка среднего возраста не станет, подобно школьнице, собирать волосы в два рыжих хвостика. И не наденет майку в обтяжку песочно-камуфляжной раскраски. Декольте тоже было излишне глубоким. Парижанки в любом возрасте могут похвастать хорошей грудью, но прикрывают ее при первых же признаках увядания. Самоуверенность этой женщины вызывала восхищение. Ее губы были накрашены клубнично-красной помадой, ресницы походили на дреды, но она абсолютно не выглядела вульгарной, или — я недавно услышал это выражение — овцой, вырядившейся ягненком. Она выглядела… как женщина, которая не считала, что должна перестать быть сексуальной лишь по той причине, что ей уже не двадцать пять. Так держать, одобрительно подумал я.

— Oui?[36], — проговорила она, отдав наконец покупателю сверток размером с грецкий орех и получив у него взамен кредитную карточку.

— Ваши анчоусы из Коллиура? — спросил я.

— Oui, — ответила она, хотя ей определенно было интереснее наблюдать, как мужчина набирает пин-код.

— Может быть, мне стоит приобрести анчоусы на заводе? Ну, где их солят…

Теперь ее внимание полностью принадлежало мне.

— На заводе? Нет, завод закрыт для посетителей, — сказала она. — Единственное место, где вы можете приобрести анчоусы, это здесь.

— А, ну да… — Может, у меня и не такой большой опыт, особенно с женщинами средиземноморского происхождения, но обычно я в состоянии определить, когда женщина врет. В этом случае она выглядит либо извиняющейся, либо (как девица в парижском банке, лишившая меня кредитной карточки) торжествующей. Я знал, что эта дама врет.

— Какого размера банку вы желаете? — спросила она.

— Пойду посмотрю, — ответил я и вернулся к рыбной секции.

На анчоусах был проставлен фирменный золотой ярлык этого магазина, но, отковырнув наклейку, я смог прочитать имя производителя. На банке было написано «Conserves Franchois» — пример той игры слов, которую так любят французы. В переводе получается что-то вроде «Маринованные франчоусы». Еще больше отогнув наклейку, я смог прочитать и адрес завода-производителя. Найти эту улицу на карте города — пара пустяков.

Прилепив золотой ярлык на место, я вышел из магазина…

…и нос к носу столкнулся с парнем в черной майке.

Моей первой мыслью было Merde, а второй, что у магазина есть охранник и он поймал меня за порчей товара. Заметив его голые ноги, я перевел дух. Коллиур, конечно, курортный городок, но охранников с голыми ногами я здесь что-то не замечал. К тому же на нем были лайкровые шорты в обтяжку. Он был спецназовцем. Поправка: тем самым спецназовцем. Тем самым, за которым я следил.

Пришлось вернуться к первоначальной оценке ситуации: Merde…

— Toi[37], — сказал он. — Ты за мной следил.

— Moi?[38]— попробовал возразить я.

— Oui, toi. А я проследил за тобой.

Oh merde, в очередной раз подумал я. Вот тебе и весь мой талант разведчика.

Спецназовец заметил мое смятение и расхохотался. У него было дружелюбное лицо брутального типа. Бритая голова, огромный подбородок и ямочка на подбородке, которая делала его похожим на одного из тех французских игроков в регби, которых фотографируют для глянцевых календарей.

— Почему ты за мной следил? — спросил он, напрягая под майкой бицепсы, как если бы неправильный ответ мог отозваться мне парой ударов.

— Меня интересуют спецназовцы, — сказал я. — Мой дедушка был в Нормандии.

Это было правдой, за одной-единственной поправкой: дедушка был там не во время операции союзных войск по высадке десанта, а вместе с бабушкой — они ездили посмотреть на высокие парусники в Гавре.

— Это не объясняет того, почему ты за мной следил. — В глазах парня загорелся нехороший огонек. — Ты ведь англичанин, да?

— Да, — обреченно кивнул я, как если бы это все объясняло.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, но тут из магазина выскочили три старушки и, размахивая фотоаппаратами, стали спрашивать, не его ли они каждое утро видят на пирсе в компании таких же бравых молодых людей. Затем они стали упрашивать парня сфотографироваться с ними. Для меня это был шанс. Убыстряя шаги, я пошел в сторону моря.

— Эй, ты, — крикнул мне вдогонку спецназовец.

Обернувшись, я убедился, что от старушек он так скоро не отделается.

— Эй, ты! Я знаю, почему ты за мной следил!

Вот как? Это было интересно, но я не стал останавливаться, чтобы узнать, насколько верны его догадки…

— Вот этим я весь день и занимаюсь, — сказала женщина в белом комбинезоне, чьи черные кудри были спрятаны под сеткой для волос. Коротенькими пальчиками она ловко вытаскивала из анчоусов скелет и складывала рыбьи тушки рядышком на отрезке марли. — А что, помогает думать…

Представив, о чем она может думать, потроша сельдеобразных, я поспешил сменить тему и спросил, зачем их кладут на марлю.

Она объяснила, что анчоусы около месяца вымокали в соли и теперь им надо немного стечь.

С успехом удрав от спецназовца, я отыскал рыбзавод, где пока все складывалось как нельзя лучше. Когда я сказал менеджеру по продажам, что хочу разместить большой заказ, тот немедленно провел меня в цех и предложил перепробовать весь ассортимент. Анчоусы выглядели очень аппетитно. Я с удовольствием подцепил вилкой филе в сладковатом соусе. Единственное, чего не хватало, — бокала розового.

— Должно быть, это трудно, — глубокомысленно проговорил я. — Ваши пальцы, эти рыбки… — На большее красноречие мой французский не был способен.

— Да нет, привыкаешь. Это как вязание.

— Ну да, — сказал я, представив свитер из анчоусов. В моем воображении он не слишком отличался от тех, которые тетушки впаривали мне на Рождество.

— А с крупной рыбой вы не работаете? — спросил я.

— С крупной? Иногда с сардинами, они побольше будут.

— Нет, еще крупнее.

— Раньше здесь водился тунец, но что-то его давно уже нет.

— Нет, не тунец, другая рыба… — Я постарался придать голосу непринужденность… — Лосось, например…

— Лосось? Нет, нет.

— А может, осетр?

— Простите, что?

Я до сих пор не научился правильно произносить esturgeon[39]. В моем исполнении это больше походило на detergent[40].

— Э-стур-джо, — попробовал я заново, и на этот раз она меня поняла.

— А, осетр, нет, конечно. Наш профиль только анчоусы и сардины. Бывает, консервируем и других рыбок, но мы их не ловим, а покупаем. В Бретани, например. — Я видел, что она говорит правду. — А зачем вам осетры? — спросила женщина.

— Хочу купить разную рыбу. Это для свадьбы моей подруги. Десять килограммов анчоусов и, может, еще что-нибудь.

— Десять килограммов анчоусов? Не уверена, что молодоженам это понравится. Может, лучше подарить вазу или лампу?

— Это не в подарок. Я — поставщик.

Наверное, впервые за много часов моя новая знакомая перестала разделывать рыбу. Воздев руки, она закрыла глаза и громко расхохоталась. Перевозбуждение от встречи с поставщиком продуктов оказалось чересчур сильным для ее нервной системы. Еще бы, поработай тут…

— Простите, — наконец проговорила она и вытащила кости из очередной рыбки. — Но вы сказали, что вы traître, вместо того, чтобы сказать traiteur. Чувствуете разницу?

Я выдавил из себя короткий смешок. Оказывается, я неправильно произнес слово «поставщик» и обозвал себя «предателем». Лишнее доказательство того, что я не создан для шпионажа.

6

Было чуть за семь, и я решил прогуляться. У стен замка несколько мужчин играли в петанк[41] — игру, которую французы придумали, чтобы не помогать женщинам с готовкой.

В свете прожекторов, которые уже были включены, зубчатые стены замка казались белыми, и я подумал о девушке, которая ходила по самому краю. Действительно ли она была в ресторане или я обознался? После того как наши взгляды пересеклись, она не посмотрела на меня ни разу, а мне пришлось приложить усилия к тому, чтобы не глазеть на нее в присутствии М. Но сейчас я почти надеялся снова увидеть незнакомку.

Ноги сами принесли меня к кафе на пляже, чтобы пропустить стаканчик В кафе было много народу. Может, и она здесь? Воображение нарисовало, как я подхожу и спрашиваю, зачем она рисковала жизнью, прогуливаясь по стене.

Но ее нигде не было. Усевшись за столик с видом на море, я принялся, как сова, вертеть головой, чтобы привлечь внимание официанта. Наконец мне это удалось, и я заказал бокал красного банюльского вина. На его доставку в Коллиур было потрачено минимальное количество бензина. М. была бы довольна — окружающая среда почти не пострадала.

Солнце уже зашло за горизонт, на город спускались сумерки. Желтые огни фонарей на мысе уходили влево, по направлению к Испании. Банюль был в двух или трех бухтах отсюда. Я позвонил М. Она обещала вернуться после девяти, и мы договорились встретиться в кафе. По телефону ее голос казался напряженным. Похоже, переговоры с приятелями-учеными снова зашли в тупик.

Мой телефон начал вибрировать: я получил несколько сообщений.

Первое — от Элоди: «Валери на пути в Коллиур, чтобы встретиться с тобой. Будет звонить. Поцелуй от меня».

В принципе, кроме поцелуя, у меня ни к чему претензий не было.

Второе сообщение было отправлено с длинного международного номера, начинающегося с +.

«Личное пребывательство на местах, возможно, облегчит тебе получение денег за странные дела».

Я сразу узнал этот неподражаемый стиль вербального пофигизма. Эсэмэску писал мой друг Джейк, американец, который отправился в Луизиану, чтобы помочь каджунцам[42] вспомнить французский язык. Судя по всему, взамен они помогли ему забыть английский.

Набрав номер Джейка, я попросил человеческим языком объяснить, что он имеет в виду.

— Привет, Пол. У меня сейчас обеденная пауза. — Его английский, и без того загрязненный десятью годами жизни во Франции, офранцузился еще больше. А с каджунским выговором впридачу я услышал что-то вроде «ледяная пука». Понять Джейка могли лишь немногочисленные обитатели Луизианских болот. Ну и я, само собой.

Аккуратно порасспрашивав, я наконец установил, что мой друг имел в виду. Джейк решил, что раз уж я нахожусь во Франции, то должен попросить грант у Министерства иностранных дел.

— Грант на что? — уточнил я.

— На пози.

С этим словом у меня трудностей не возникло. С первого дня нашей встречи Джейк долбил о пози — извращенное произношение французского слова, обозначающего поэзию. Он давно уже творил серию од о сексе с женщинами разных национальностей, живущими в Париже. Одной из наименее удачных была, на мой взгляд, та, которая начиналась словами: «Я у девушки из Киркука[43] спросил однажды…»

Последнее время Джейк занимался свободным переводом Бодлера на то, что он достаточно вольно именовал английским языком. Это было очередным его шагом в борьбе за то, чтобы лишить американцев блаженного незнания французской поэзии.

— В данный момент я создаю сайт в Интернете, чтобы помещать строчки пози для моих школьников, — сказал он.

— Твоих учеников?

— Да. И всех каджунов. А после я хочу устроить Каджунский фестиваль пози. И нам нужен фин.

— Финн? Из Финляндии?

— Да нет же, чувак, финансы, деньги. Евро, доллары… А раз наша пози написана на францужеском языке, я и подумал, что, может, францужеское правительство нам заплатит. У них ведь есть франкофонический министр, нет? Тот, который занимается поддержкой францужеского языка во всем мире. Ты в Париже, может, ты сможешь сделать запрос?

Слушать его было настолько тяжело, что я готов был сам заплатить за этот фестиваль, лишь бы он замолчал.

— Я с радостью передам от тебя письмо, — сказал я. — Может быть, через Жан-Мари, отца Элоди. Он занимается политикой, у него есть друзья в нужных местах. Но в данный момент я не в Париже, а на юге. — И я рассказал ему о своей встрече с М.

— Та англичаночка? Но ты же ее уже поджарил. Зачем тебе жарить ее еще раз?

Нет, он имел в виду не то, что я ее посолил и приготовил. Джейк неправильно произнес французский глагол «трахать».

— Некоторые из нас нуждаются в большем, чем галочка на атласе, — сказал я. — Мы ищем чего-нибудь поромантичнее. Знаешь, вроде вечной любви и сексуальной гармонии.

— С англичаночкой? Нет, чувак. Ту англичанку, с которой я переспал, интересовали только пиво и — как это будет? — pipes.

— Минеты, — подсказал ему я. — То есть ты искренне полагаешь, что английским женщинам интересны только пиво и минеты?

— Я пришлю тебе про них стихотворение — прочитаешь, и все поймешь.

Я нажал на кнопку отбоя. Так заканчивались почти все из наших разговоров, и Джейка это нисколько не обижало.

— Это ужасно… — Какая-то женщина ошарашенно уставилась на меня из-под неровной рыжей челки. — Пиво и минеты? — пораженно повторила она.

— Простите, пожалуйста, это мой друг… — сказал я, указывая на телефон.

— Полная туфта, — перебила она. — Когда мы во Франции — то вино и минеты.

Оказалось, она была в числе тех, кого я заприметил в кафе накануне утром. Она сообщила, что их компания прибыла из «сексуального Суссекса».

— А знаешь, что по-французски значит Сууу… секс, — спросила она меня и сама же моментально ответила на свой вопрос: — «Сосать член» — вот что.

— Одна из вас выходит замуж, и вы решили устроить девичник? — спросил я в надежде сменить тему.

— Нет, мы просто приехали пить и снимать парней, — хихикая, пробормотала она. — Мы тут собираем народ для пляжной вечеринки, и я подумала, раз ты один, может, захочешь присоединиться?

— Это очень лестное предложение, — сказал я, — но вынужден ответить на него отказом.

— Струсил, что ли?

Если честно, то да, хотелось ответить мне.

На променаде я заметил двух ее подруг. В руках у них были пластиковые пакеты из супермаркета, набитые вином, и этот груз казался единственным, что помогало им сохранять равновесие. В топах и коротеньких облегающих юбчонках англичанки выглядели так, будто их багаж потеряли в аэропорту и поэтому одежду приходилось экономить. Татуированные амазонки, вышедшие на охоту за мужским телом.

— Я жду свою девушку, — сказал я.

— Фигня собачья, — объявила моя новая знакомая. — Девчонки! — крикнула она, и амазонки, звеня бутылками и пошатываясь, направились к нам. — Он отказывается идти! — пожаловалась она.

Ее подруги поставили сумки и попытались вытащить меня из-за стола.

— Нет, честно, моя девушка будет здесь с минуты на минуту, — сказал я, высвобождая руки. — Вы заставите ее ревновать.

— Пусть тоже приходит, — сказала рыжая, — там будет куча парней. Смотри.

Я обернулся и увидел еще четырех девушек, болтающих с какими-то парнями. Присмотревшись, я узнал спецназовцев, хоть они и сменили шорты на джинсы и рубашки с короткими рукавами, выставляющие напоказ бицепсы.

Рыжая призывно замахала, и вскоре вся компания ввалилась в кафе.

— Эй, c’est l’Anglais![44] — Спецназовец с ямочкой на подбородке принялся размахивать у меня перед носом пивной бутылкой.

— Bonsoir, — вежливо поздоровался я.

— Ты что, знаком с ним? — спросил парень со сломанным носом.

— Oui. — Спецназовец в красках рассказал о том, как я преследовал его до базы. Правда, раздраженным по этому поводу он не выглядел. Они все смеялись.

— Как тебя зовут? — спросил парень со сломанным носом.

— Пол Уэст. — Врать не было необходимости.

— Ça n’existe pas![45]

— Бывает, — возмутился я.

— Северный пол бывает, и Южный пол бывает, а Западного не бывает.

Со всех сторон раздалось ржание, развеселившиеся спецназовцы с одобрением хлопали приятеля по спине.

Я смеялся громче всех. Произнесенное с французским акцентом, мое имя звучало как Западный полюс. За два года, проведенных во Франции, я составил целую коллекцию лингвистических шуток, а теперь вот сам стал источником одной из них.

— Над чем они смеются? — спросила рыжая.

— Надо мной.

— Вы знакомы?

— Мы встречались, — уклончиво ответил я и внезапно осознал, что на пляжную вечеринку мне все-таки придется пойти. Эти парни уже так напились, что запросто нарисуют мне подробную карту всех военных баз Франции, а уж о рыбах, плавающих в этих водах, узнать не составит труда. И М., думаю, останется довольна. Никаких серьезных расспросов — обычная пьяная болтовня, к утру парни напрочь обо всем забудут.

— Хорошо, — сказал я. — И где вы собираетесь провести вечеринку?

Мой вопрос был встречен победным улюлюканьем, Сломанный Нос доверчиво продышал мне в лицо, что они поведут англичанок на небольшой пляж сразу за мысом.

— Очень уединенный пляж, — со значением подмигнул он.

— Я только позвоню своей девушке и скажу ей, где буду.

Я встал и отошел в сторону, туда, где было немного потише.

У М. сработал автоответчик, и я оставил ей сообщение, что встретил друзей и иду с ними промочить горло (это было полуправдой, но М. не стоило знать все). Немного подумав, я попробовал дозвониться до Элоди. Элоди не ответила, и я оставил ей такое же сообщение, но только более подробное. Если меня придется искать с собаками, по крайней мере, в мире есть две женщины, у которых есть информация о том, какие у меня были планы накануне исчезновения.

— Пошли, — объявил я, когда вернулся к столу.

— Ура! — В порыве чувств рыжая задрала майку и продемонстрировала всем свою грудь.

Мы отправились по променаду, мимо церковной колокольни, к узкой тропинке, ведущей вдоль скал. Большинство девушек и парней разбились на пары и, не теряя времени, принялись целоваться; руки тоже были при деле.

Я попытался отвлечь внимание Сломанного Носа от плоского бюста моей соотечественницы, задав вопрос о его подводных приключениях.

Не отвлекаясь от своего основного занятия, он рассказал, что часто ныряет в пещерах, каких много вдоль берега. Парень говорил с сильным южным акцентом.

Все его слоги были очень четкими, он умудрялся произносить даже непроизносимые звуки.

Однако разговоры о заплывах его быстро утомили, и он полностью переключился на подружку, объявив, что скоро задаст ей трах.

— Трах? — радостно повторила она. — Эй, девчонки, Франсуа тут говорит, что мы все получим трах!

Раздались крики одобрения, что заставило меня задуматься о том, насколько удачной была идея отправиться с ними неизвестно куда.

Мы дошли до той части пляжа, где было совсем темно — свет фонарей с набережной сюда не долетал. По моим скромным подсчетам, до того момента, как одежда будет сброшена и франко-английская дружба скреплена чем-то большим, нежели поцелуями взасос, оставалось недолго.

— Ну, займемся трахом? — спросила меня рыжая.

— Это он купание имел в виду, — сказал я, чувствуя, что порчу всем праздник, — просто произнес непонятно.

— Тоже сойдет. Для начала, — не сдалась она. — Пойдем поплаваем нагишом!

— Давай сначала выпьем.

Я выхватил из пакета бутылку и подошел к спецназовцу с ямочкой — штопор был у него.

— Вы часто приходите ночью на пляж? — осторожно спросил я. — Ну, поплавать, я имею в виду.

— Что?

Видимо, он не врубился, о чем я говорю, и пришлось повторить заново.

— A, oui, — ответил он. — Днем, ночью, в любое время. Но обычно без девчонок, это да.

Заметив, что он никак не может попасть штопором в центр пробки, я отобрал у него бутылку и стал открывать ее самостоятельно.

— Наверное, по ночам страшно плавать? — продолжил я развивать тему. — Ну… с большими рыбами?

— Да ну, — махнул он рукой. — Эти англичанки пострашнее будут, разве нет?

Рассмеявшись, парень нежно пожал мне запястье. Я с ужасом понял, что он решил, будто я к нему клеюсь. И не просто понял, а приветствует это. Так вот в чем дело…

— А акулы… — сказал я, немного отступив. — Акулы вам не встречаются?

— Чего? Нет, здесь их не бывает. На Мартинике, вот там — да. Или в Джибути. Но меня они не пугают. — Он вцепился мне в плечо, будто собирался защитить от хищных рыб.

— Джибути — это рядом с Ираном, не так ли? — Пока он не успел исправить мое сильно искаженное представление о географии, я влез с ключевым вопросом: — А осетров вы в Джибути видели? Или здесь?

— Осетров? А как они выглядят?

Примерно, как эти девушки, хотел сказать я, — с белыми животами и огромными жабрами.

Насчет белых животов — без преувеличения. Самые прыткие из девчонок уже разделить. У меня оставалась пара минут до того момента, когда разговор об осетрах уж точно не получит продолжения.

— Вообще, осетры — это рыба, которая производит икру. Черную. Я слышал, рядом с Коллиуром такие водятся.

— Рядом с Коллиуром?

Первая пара упала на собственную одежду и перешла к серьезным действиям, но парень с ямочкой продолжал смотреть мне в глаза, как если бы мог увидеть в них если не самого осетра, то хотя бы банку икры.

— Да, у Коллиура, — повторил я, с трудом удержавшись от того, чтобы резво отпрыгнуть в сторону, когда его большой палец впился в мою ключицу и принялся массажировать ее. — Вы их случайно не видели?

— Пол! — долетел до меня настойчивый женский крик, и я понадеялся, что это М. Спросила у официантов в кафе, в какую сторону направилась шумная компания, и сейчас устроит скандал за участие в пляжной оргии. Ладно, согласен, все что угодно, лишь бы сбежать отсюда.

Но нет, это была не она. На этот раз на мою плоть нацелилась рыжая соотечественница.

— Пол, ты пропускаешь все веселье, — сказала рыжая, дергая меня за рубашку.

— Fous le camp, grognasse, — зашипел на нее спецназовец.

— Что он сказал? — спросила англичанка.

Я пожал плечами, хотя знал перевод: «Отвали, глупая, надоедливая женщина»

— Casse-toi, pauvre corme[46], — повторил парень. — Не видишь, мы разговариваем?

— Что он там лопочет, лягушатник?

Я промолчал. Не говорить же ей, что дословно это означает «отвали, бедная писька»[47].

Так или иначе, суть до нее, дошла, потому что женская рука чуть было не влепила спецназовцу по подбородку.

Но на то он и был спецназовцем, чтобы упредить удар. Хохотнув, парень толкнул рыжую. Не сильно, это факт, но ее способность сохранять равновесие была, по всей видимости, невысока, и она свалилась на спину, увлекая меня за собой.

Не успел я возмутиться, как рыжая снова была на ногах. Я тоже встал — и тут же пожалел об этом. Прикрываясь мной, как щитом, девчонка запрыгала, пытаясь побольнее пнуть парня. Сначала он посмеивался, но когда она засадила ему в лодыжку, ему стало не до смеха. Пытаясь достать рыжую, он оторвал приличный кусок моей рубашку.

— Merde! — Все, с меня хватит! — Послушайте, я не собираюсь заниматься сексом. Ни с кем, понятно? Верните мне кусок моей рубашки и давайте на этом распрощаемся.

— Кхм, простите… — Почувствовав сдержанное прикосновение к моему обнаженному плечу, я обернулся и увидел ухмыляющегося белобрысого парня. А этому-то что надо?

— Слушай, пошел бы ты! — На всякий случай я не стал уточнять направление.

Сняв рубашку и бросив ее на гальку, я зашагал по направлению к набережной, стараясь не наступить на какую-нибудь парочку, увлекшуюся трахом. Это было довольно сложно, так как меня пошатывало от дешевого красного вина, да и к тому же на пляже было темно. У самой скалы в нескольких ярдах от меня возникла тень, закричавшая по-французски:

— Полиция! Никому не двигаться!

От скалы отделилась целая группа таких же теней и побежала в сторону пляжа.

Французы — не самая послушная нация, включая тех, кто по роду службы обязан подчиняться. Спецназовцы забегали, оставив своих подружек. Я один остался стоять на месте и оказался легкой добычей.

Передо мной возник мужчина в куртке со светящейся надписью «Жандармерия» и приказал голой девушке, лежавшей у меня под ногами, встать.

— Я не могу трусы найти, — сказала она ему.

Я решил помочь ей. Нашарил какие-то трусы и протянул ей.

— Я совсем не хотел… — пояснил я жандарму. — Я здесь вообще случайно оказался…

Однако мои протесты не возымели действия. Он крепко схватил меня за руку и ждал, когда девушка натянет трусы.

— Это не мои, — сказала она. — Они размеров на десять меньше, чем надо.

— Я здесь правда случайно оказался. И этих женщин не знаю, — повторил я попытку внести ясность в происходящее, но жандарм был увлечен зрелищем погони (при этом своей хватки он не ослаблял).

Два находчивых спецназовца прыгнули в воду и кролем поплыли к свободе. Жандармам раздеваться не хотелось, и они махнули на них рукой. Зато другие вояки были оттеснены от моря и прижаты к скале. Разглядеть все это удалось благодаря переносному прожектору, который жандармы притащили с собой.

Среди спецназовцев был и тот парень, которого я отправил куда подальше. На спецназовца он не походил: слишком худой и длинноволосый. Услышав, что он просит офицера позволить ему переговорить со мной, я в ужасе закричал:

— Нет, нет, иди к чертям! Я его не знаю, честное слово, — сказал я «своему» жандарму. — Я кончил, и…

Проклятие! Хотел сказать, что отверг приставания этого сосунка, а получилось совсем другое!

Жандарм скептически поднял бровь.

Ну как ему объяснить, что я не сплю с пьяными женщинами на пляже и не являюсь поклонником крепких ягодиц, хотя ничего не имею против тех, кто этим занимается. «Я такой же скучный гетеросексуал, как и вы», — чуть было не вылетело у меня.

— А этот блондинчик ничего, — усмехнулся полицейский, и его бровь снова опустилась. — Может, встретимся втроем и пропустим по стаканчику, когда все закончится? — предложил он.

7

И все же я был в лучшем положении, чем другие. По крайней мере, я был одет (рубашка не в счет).

Следующие двадцать минут, не самые лучшие в моей жизни, я провел в полицейском грузовичке. Рядом со мной сидела девушка, которой так и не удалось отыскать свои трусы. Но ее это нисколько не смущало. Она клянчила у жандармов сигареты, пока те не попросили ее заткнуться.

— Кто откроет рот, заплатит штраф в двойном размере, — предупредил офицер.

Длинноволосый парень сидел за моей спиной. Он постоянно наклонялся ко мне и, когда я оборачивался, корчил гримасы, но я его игнорировал.

Спецназовец с ямочкой сидел впереди, лицом ко мне.

Он с усмешкой посмотрел на меня, и я отвернулся, но тут он сказал:

— Ты знаешь, по-моему, я видел осетров.

Я смерил его скептическим взглядом.

— Нет, правда. Пару месяцев назад. Когда мы отрабатывали высадку на пляже.

— Заткнись, — рявкнул жандарм с брюшком, самый несимпатичный из всех.

— Tranquil, mon ami[48], — подмигнул ему мой знакомый. — Мы просто так болтаем, чтобы время шло быстрее.

Жандарм, сообразив, что с парнями из спецназа лучше не связываться, отвернулся, и парень продолжил:

— Только это было не в Коллиуре. Где же это было? Эй, где мы на пляж высаживались? — Он толкнул одного из своих голых коллег, который был занят тем, что корчил похотливые рожи моей соседке.

— Камарг, — пробурчал тот.

— А, ну да, — кивнул парень с ямочкой. — Знаешь Сент-Мари-де-ла-Мер?

— Нет, — ответил я, делая мысленную заметку для М. Если это было правдой, то у меня в руках оказалась информация чрезвычайной важности.

— Море было не особенно прозрачным. Но я уверен, что это та самая рыба. Выглядит как хищница. Полусом-полуакула.

— Это он, — кивнул я. — Ты только одного видел?

— Да, только одного. А почему они тебя так интересуют?

Хороший вопрос. Что бы придумать, чтобы отвести подозрения…

— Фотография, — вырвалось у меня. — Моя девушка фотографирует рыб.

Двигатель пикапа затарахтел, как стиральная машина, набитая гайками, сиденья завибрировали, и одна из моих соотечественниц тут же сказала, что купит себе такой же в спальню.

Миновав фаллическую башню, мы въехали на набережную. Туристам было на что посмотреть. На минуту я почувствовал себя звездой Голливуда — вспышки фотоаппаратов ослепляли. Несколько девушек привстали, чтобы продемонстрировать свою грудь, для них вечеринка все еще продолжалась.

Нас выгрузили на парковке и погнали ко входу в жандармерию. Двое мужчин у кофейного автомата перестали бросать в него монетки и застыли с открытыми ртами. Пожилая дама, несмотря на позднее время подававшая какую-то жалобу, вцепилась в край стола, чтобы не упасть.

Дежурный офицер что-то прорычал, и нас провели в коридор с длинной скамьей вдоль стены и пятью или шестью закрытыми дверями.

— Сядьте и заткнитесь, — буркнул один из жандармов.

Как ни странно, спецназовцы послушались. Вернее, было бы странно, если бы они в голом виде стали качать права. Худой блондин продолжал жестикулировать, глядя на меня. Теперь он показывал поднятые кверху большие пальцы рук Черт, ему что, проблем мало?

Я попробовал снова разговорить парня с ямочкой, но сделать это не удалось по независящим от нас причинам.

— Ты — сюда, ты — сюда, а ты — вон туда. — Вдоль скамьи по-хозяйски прошел жандарм, распределяя нас по комнатам для допроса.

— Ты, ты, ты, ты, ты и ты, не садитесь на стулья, пока вам не принесут бумажные полотенца. — Это относилось к тем, на ком не было трусов.

Я прошел в крохотную комнатушку, где с трудом умещались стол и два стула. Сталь и пластик, почти что хайтек. На стене висела огромная схема всех компонентов двери, включая замок, с французскими названиями. Вероятно, для того, чтобы жертвы грабежа могли объяснить, как взломщики проникли в их дом. Я подумал, что в моем случае пригодился бы анатономический атлас. По крайней мере, я смог бы описать девчонок во всех подробностях: «Я заметил, что у одной из них была сильно развитая брюшная полость и татуировка в районе малой берцовой кости».

Я все еще улыбался, когда мне в голову взбрела нехорошая мысль. Компьютер на письменном столе почти наверняка раскроет тот факт, что с французской полицией я встречаюсь не впервые. Был один небольшой инцидент, когда виновная в автоаварии сторона не только смылась с места происшествия, но и обвинила во всем меня. Но еще хуже был штраф, не так давно назначенный мне за то, что я отказался переводить меню в моей английской чайной, мотивируя это тем, что sandwich он и в Африке сэндвич, а тем, кто не в курсе, что такое сир of tea, ума не хватит на то, чтобы заказать чай. Увы, демонстративное презрение к французскому языку слишком увязывалось с моим сегодняшним нарушением общественной морали. Теперь они запишут меня в злостные нарушители и запрут в камере, для обитателей которых появление полураздетого молодого англичанина будет подарком небес.

Несмотря на холод, я весь вспотел.

В комнату вошел офицер и закрыл за собой дверь. Он был очень худым и коротко стриженным, все пуговицы были на месте, а ремень блестел так, как если бы был покрытым лаком для ногтей.

Включив компьютер, офицер задал формальные вопросы и приступил к делу.

— А теперь расскажите мне, что произошло, — вкрадчиво произнес он. У него было открытое лицо, трудно было представить, что его сильная сторона — избиение задержанных дубинкой. — Говорите правду, и все будет хорошо, — продолжил он. — Не нужно стыдиться.

— Ну… Я выпивал на пляже.

— Хорошо. — Офицер жестом показал мне остановиться, и занес мой ответ в компьютер.

— Я находился на пляже с бокалом вина и разговаривал со спецназовцем, когда вдруг его товарищи и их подруги начали…

Продолжение подразумевало использование неприличного термина, но офицер, кивнув, сказал, что отредактирует фразу: «Я был свидетелем того, как некоторые мужчины и женщины раздевались».

Пока все достаточно скучно.

— И после того, как я увидел… то, что вы сказали… ну… восемь или десять человек… ну… вы понимаете…

Офицер снова кивнул:

— Они вступили в гетеросексуальные отношения в общественном месте, да?

— Oui, — подтвердил я, и он внес это в протокол.

— И?.. — Он выглядел так, будто я его обнадежил.

— И приехала полиция, — ответил я.

— Да, но мы должны отметить, что вы не являлись участником оргии.

— Да, запишите, пожалуйста, что я не занимаюсь подобными вещами на пляжах с пьяными женщинами. — Я надеялся, что он изложит это на хорошем французском.

— Ясно. — Он напечатал длинное предложение.

— Конечно, кое-что другое я совершал, — сказал я, имея в виду те два нарушения, которые наверняка есть в базе данных, — но оргиями я не занимаюсь.

Он еще немного попечатал и оторвался от клавиатуры с довольным видом:

— Теперь я вам это прочитаю, а вы подпишите.

Когда он начал читать, я чуть не свалился в обморок.

По его версии получалось, что я отдыхал на пляже со своим бойфрендом. Внезапно мы обнаружили, что находящиеся поблизости вступают в гетеросексуальные отношения. Естественно, мы нашли это отвратительным и собирались покинуть пляж, чтобы сообщить об этом в полицию, но тут появились жандармы и арестовали всех присутствующих. Особенно хороша была последняя фраза: «Как высокоморальному гомосексуалу, мне отвратительна сама мысль об одобрении кощунственных актов нарушения общественного порядка, свидетелем которых мне пришлось стать сегодня на пляже».

— Нет, нет, — взмолился я. — Я… как бы это сказать… целиком и полностью за то, чтобы голубые были голубыми. Но я — не один из них.

— Послушайте, mon ami[49], — прошептал офицер. — Если вы хотите избежать обвинения в нарушении общественной морали, расскажите правду, и для вас все закончится хорошо. Я вам это гарантирую. — Он накрыл мою руку своей. Я бы не удивился, если бы вдруг выяснилось, что он тоже голубой.

— Но…

Oh, Merde, все что угодно, только бы выбраться отсюда, подумал я. Всего-то дел — наврать о своей сексуальной ориентации. К тому же что они могут доказать? Никто ведь не заставит меня в подтверждение моих слов заниматься сексом с парнем. Надеюсь.

— Ладно, — согласился я.

Офицер распечатал листок, и я расписался.

— Подождите минутку. — Он встал, держа в руках мое ложное признание. — Кофе хотите?

— Будьте добры.

С бренди и морфием, если можно, хотелось добавить мне.

Офицер вышел, и я остался сидеть в кабинете, дрожа от холода.

Через пару минут в коридоре раздался шум, и дверь распахнулась. В комнату влетел невысокий крепыш с короткими седыми волосами в потрепанном кожаном пиджаке.

— Что это за дерьмо? — Он бросил листок с моими показаниями на стол. — Ты же в Коллиуре со своей девушкой. Зачем ты врешь?

Вот черт, так они играют в плохого-хорошего полицейского, и я угодил прямиком в ловушку.

— Если вы знаете, что я гетеросексуал, то зачем говорите, что я гомосексуалист? — Для того чтобы смутить «плохого» полицейского, это был достаточно запутанный вопрос, но он пропустил его мимо ушей.

— Что ты делаешь в Коллиуре? — потребовал он, плюхнувшись на стул напротив. — Отвечай!

Крепыш обращался ко мне на «ты», как к ребенку или пуделю, и недопустимо громко кричал.

Я подскочил:

— Я всего лишь…

— Мы знаем, кто ты! Мы знаем, зачем ты здесь! Ты — англичанин, который приехал во Францию навалить дерьма! — Это очень приблизительный перевод.

— Нет, я…

— Заткнись!

Я так и сделал, но это обозлило его еще больше.

— Чем занимается твоя девушка? — проорал он.

Черт, подумал я, они прознали про ее попытки доказать, что французское правительство делает недостаточно для того, чтобы положить конец незаконному икорному бизнесу и спасти осетров.

— Она пытается помочь Франции, — сказал я.

— Помочь Франции? — Он выглядел так, будто с ним вот-вот произойдет припадок.

— Да… — Черт возьми, как по-французски будет «осетр»? Спецназовец только что произносил это слово. Мой французский выбрал наилучший момент для предательства. Должно быть, это связано со стрессом. — Большая рыба.

— Большая рыба? — Крепыш внезапно посерьезнел. — Ты знаешь, где находится большая рыба?

— Не наверняка. Но, возможно, где-то здесь, на побережье.

— Он не француз, не так ли?

— Мне кажется, что сейчас он во Франции, возможно в Камарге. Но вообще он из Ирана или России. Разве нет? — Я никак не мог вспомнить нужного слова, и поэтому говорил «он».

— Иран или Россия? Putain![50] — Полицейский погрузился в раздумья.

Внезапно дверь распахнулась, и на пороге возникло новое лицо. Судя по куче нашивок, местный начальник.

— Ты, — прорычал он, — какого черта ты здесь делаешь? — К моему удивлению, он обращался не ко мне, а к жандарму, да еще и на «ты».

— Что? — Лицо крепыша вытянулось, судя по всему, он не мог поверить, что кто-то осмелился разговаривать с ним подобным тоном.

— Это мой участок, и я приказываю, чтобы ты убирался отсюда. Немедленно! — не отступал мужик с нашивками.

— Ты знаешь, кто это? — Крепыш показал на меня.

— Да, мой заключенный. — Это прозвучало так, будто меня только что продали на интернет-аукционе.

— Ecoute, mon vieux[51], — крепыш встал и миролюбиво посмотрел на своего коллегу, — давай выйдем и поговорим. А ты не двигайся! — Похоже, он считал, что я убегу куда-нибудь в поисках новой рубашки.

Они удалились в коридор, и начался ор. Вот дерьмо, всего-то сходил выпить на пляже, и к чему это привело. Так из-за меня вся полиция передерется. Насколько я понял, один из них занимался редкими видами больших рыб, а другой следил за чистотой нравов.

В комнату снова влетел Кожаный Пиджак.

— Мы с тобой еще встретимся, — прорычал он, тыча мне в лицо пальцем, как пистолетом. После этого, к моему удивлению, он развернулся и ушел, захлопнув за собой дверь.

Почти сразу же после этого вошел мужик с нашивками.

Я приготовился к расспросам, где и с кем люблю заниматься сексом, но он порвал листок с моими показаниями и попросил следовать за ним.

— Простите за неудобство, месье Уэст, — сказал он, сопровождая меня в пустом коридоре, как метрдотель в дорогом ресторане. — На улице вас ждет машина.

— Спасибо, — ответил я, не понимая, что произошло.

— Там вас уже ожидают.

— Правда? — Может быть, М. задействовала какие-то связи? Интересно, как ей это удалось?

— Да. — Мужчина открыл дверцу, и на заднем сиденье полицейской машины я увидел того самого длинноволосого блондина, который пытался снять меня на пляже.

8

— Я так счастлив, что у нас наконец-то появилась возможность пообщаться лично! — Его английский был слишком медленным и слишком правильным, но мне было без разницы. Я и не такое готов был простить.

— Да, я тоже, и спасибо, что вытащил меня оттуда. Это было ужасно.

— Все твои проблемы закончились. — Похлопав меня по колену, блондин рассмеялся.

Смеялся он, как мальчишка. У него было очень юное лицо, и маленькие морщинки в уголках голубых глаз казались неестественными, как театральный грим на подростке. Светлые волосы были пострижены, как у Хью Гранта в девяностые годы. Парня можно было засунуть в школьную форму и отправить учиться в Итон[52].

— Может, выпьем вместе? — предложил он.

— Отличная мысль. Я мог бы сейчас полбара выпить. Да и ты, наверное, тоже.

— Да уж..

Нет, я не готовился дать дёру со своим новым любовником. Едва я пришел в себя, парень назвал свое имя. Это был Валери. Он приехал в Коллиур, чтобы встретиться со мной, но не смог дозвониться, и Элоди подсказала ему идти на пляж, о котором я упомянул в своем сообщении. Дальше — совсем просто. Он убедил жандармов, что зять его дяди — префект полиции в этом районе. Это было правдой, и ему немедленно предоставили машину с водителем. А потом привели меня.

— У grande famille, — сказал он, пока мы ехали, — есть два преимущества. Во-первых, ничего не надо делать, у тебя и так все есть. То есть за тебя работает фамилия. Это значит, что ты никогда не будешь пустым местом, даже если ты полный идиот. Как, например, один их моих дядьев… — Он понизил голос, показав глазами на водителя. — А во-вторых, всегда найдется какой-нибудь родственник, который спасет тебя от небольших неприятностей вроде ареста.

Внезапно я понял, почему Элоди стремилась выйти за него. Пожалуй, стоило потерять свободу… чтобы обрести другую свободу — от всякого рода проблем, сопровождающих нашу жизнь.

Еще я понял, что Валери нормальный парень. Реалист. Из богатой семьи, которая всегда будет богатой, если только французская экономика окончательно не рухнет. Но как англичанин могу сказать: сколько бы французы ни жаловались, их экономика — одна из самых стабильных в мире. Для того, чтобы нанести ей ощутимый урон, потребуется мощный катаклизм, который в одночасье уничтожит все виноградники, все источники первоклассной минеральной воды, все автомобильные и нефтеперерабатывающие заводы, а заодно великолепные замки и собрания искусств. Но такого катаклизма не будет (во всяком случае, надо надеяться), а принимая во внимание, что Франция поддерживает подозрительно тесные отношения с государствами-изгоями, нисколько не сомневаюсь, что она подстраховалась с сырьевыми и прочими ресурсами.

— И все же у grande famille есть одно неудобство, — продолжал Валери. — Для нас женитьба — это не просто союз двух любовников, которые обещают делить арендную плату вплоть до развода. — В его голосе появилась настойчивость, свойственная лектору или аукционисту, представляющему лот. — Это своего рода инициация. Я имею в виду, для того, кто входит в семью. Новый человек для нас сродни иммигранту. Само собой, за исключением случаев, когда женятся кузены. Но я не хочу жениться на кузине. Я уже переспал с большинством из них, то есть с теми, с кем это не наказуемо законом, и чувство было такое, как будто ты спишь с родной сестрой. Так что спасибо, нет. — Я увидел в зеркале заднего вида заинтересованный взгляд водителя. Чтобы понять эту часть разговора, не требовался диплом по английскому языку. — Вот поэтому-то Bonne Maman вся изнервничалась, — закончил Валери.

— Bonne Maman?

— Бабуля, — рассмеялся он. — Так у нас зовут бабушку.

— А, то есть это Бабулю Элоди называет твоей… бабушкой?

— Бабкой-стервой. Да, это не секрет. И Элоди права. Это из-за нее ты должен быть крайне дипломатичен. Она — причина всего нашего merde.

— Она хочет помешать свадьбе, так?

— Вот именно. Поэтому я все организую самостоятельно, и не в родовом гнезде, разумеется. Вообще-то она не может нам помешать. В конце концов, на дворе двадцать первый век. А вот навредить может. Уже вредит: принялась убеждать семью, что этот брак неправильный. Она пытается добиться, чтобы все boycotter la cérémonie[53]. Это ужасно. Я люблю Элоди, но если вся моя семья восстанет против этого брака, мне придется несладко. Я de la famille[54], понимаешь?

— Конечно, — ответил я, хотя не мог припомнить, когда в последний раз спрашивал у своей семьи разрешения или совета.

— Бабуля настраивает всех против нас с Элоди. Так что ты должен прийти к нам в дом и встретиться с моими родителями. Элоди тоже приедет. Возможно, с отцом. Мы должны показать, что вы — хорошие люди и можете организовать потрясающий банкет. Тогда Бабуле будет сложнее противостоять.

— У нее даже к еде есть претензии? — спросил я.

— О да! В прошлом году на свадьбе моего кузена Бенедикта произошел ужасный инцидент с traiteur.

— С поставщиком? А что он натворил?

(По голосу Валери можно было подумать, что этот несчастный traiteur переспал с невестой на горе пирожных.)

— Уверен, Бабуля сама расскажет тебе все подробности, — ответил он со вздохом. Как я понял, тема была болезненной. — Когда ты можешь приехать к нам в Сен-Тропе?

— Сен-Тропе?

— Да, там загородный дом моих родителей. Если можно, приезжай в эти выходные. Дело очень срочное.

— Отлично! — Уик-энд в шикарном доме в Сен Тропе. Какой идиот от этого откажется?

— Спасибо. — Валери посмотрел на меня с благодарностью и перевел взгляд на часы. — О, прошу меня извинить, но времени на то, чтобы выпить, уже не осталось. Я должен вернуться в Сен-Тропе. Там идет дипломатическая война, и мне надо быть на передовой.

Машина остановились у вокзала.

— До встречи, — сказал Валери. — Слава богу, они не забрали мой кокаин, а то пришлось бы снова звонить префекту. Хочешь нюхнуть? — Он принялся копаться в кармане пиджака, не обращая внимания на жандарма-водителя, который наблюдал за нами в зеркало.

— Нет, спасибо. Я лучше ударю по розовому вину. Точно не можешь присоединиться?

— Да, я должен ехать.

Мы обменялись рукопожатиями, и я еще раз поблагодарил парня за спасение. Он вылез из машины и распорядился, чтобы водитель довез меня до гостиницы, как если бы это был его личный шофер. Я решил, что они с Элоди — отличная пара. Оба пёрли напролом, как стая бизонов.

Принимая во внимание благополучное окончание вечера, я был в приподнятом настроении. Двое привидений (они сидели там же) взглянули на меня с повышенным интересом и синхронно кивнули на мое энергичное bonsoir.

И только открыв дверь номера и увидев взбешенную М., я понял, что не всем в этом мире так же хорошо, как мне.

9

Спорить с красивыми женщинами всегда тяжело. Меня осыпают упреками, а я ловлю себя на том, что любуюсь ее лицом. Или еще чем-нибудь, пониже.

Но у М. была своеобразная манера выяснять отношения. Она смотрела мне прямо в глаза, что лишало меня возможности заняться созерцанием ее точеной фигурки, и к тому же она вопила так громко, что фанаты рока потянулись бы за затычками для ушей.

Послушать ее, я был «чертовым идиотом», которого «совершенно правильно арестовали», а ведь она «предупреждала, черт побери, держаться подальше от этих спецназовцев».

Я спросил, откуда она все знает, и М. прокричала, что «об этом уже знает весь город» и что она «не удивится, если завтра в газетах появятся наши фотографии в голом виде». По ее словам, я был «абсолютно чокнутым», ввязавшись во все это, и даже более того — я делаю все, чтобы ей все испортить.

Когда она остановилась, чтобы перевести дыхание, я сообщил, что вечер прошел не без успеха: кое-что удалось узнать про осетра.

— Да-а? — Это сбавило ее пыл, но к известию она отнеслась со скептицизмом.

Я рассказал про Камарг.

— Камарг? — М. задумалась и в конце концов заключила, что это логично: — Там полно соленых озер. Плюс река, Petit Rhône[55]. Осетр вполне может там обитать. Но откуда тебе это известно?

— Один из спецназовцев рассказал, — признался я.

Это вызвало очередную волну нападок. Я же «обещал оставить их в покое». Как она может доверять мне, «когда я не в состоянии сдержать слова».

— Извини, — ответил я, — но это они пристали ко мне, а не наоборот. И я, как видишь, добился результата.

— Да, но какой ценой! — Она никак не могла успокоиться. — Ты даже не представляешь, какую кашу ты заварил, Пол. Господи! И зачем только я тебя ждала. Надо было валить отсюда к чертовой матери.

Когда тебе говорят такое, поневоле чувствуешь себя ненужным.

— Ну и почему ты осталась? — спросил я, подавляя обиду.

— Не знаю! — Пожав плечами, М. села на кровать. — Ты не должен был привлекать внимание властей.

— Погоди секунду, что именно ты под этим подразумеваешь? — спросил я. — Ты пригласила меня в эту поездку, потому что думала, что в паре привлечешь меньше внимания? И пока ты занимаешься своим расследованием, я выступаю в роли прикрытия?

— Нет, конечно же нет! Я думала, нам будет весело вместе. После Лос-Анджелеса. — Она вздохнула. — Но согласись, непросто, когда парень, которого ты пригласила, поднимает на уши всю полицию, в то время как ты, то есть я, пытаешься осторожно наводить справки. А если бы тебе предъявили обвинение и вызвали в суд?

— Но мне не предъявили обвинения, — резонно заметил я. — И я разузнал, где может водиться осетр. Ведь в этом и состоит цель твоей поездки, разве не так? Я всего лишь пытался помочь.

— Это правда, — снизошла она. — Но все равно, в Коллиуре нам оставаться нельзя. И я, кажется, знаю, где мы можем спрятаться. — Она встала и подошла к окну.

— Спрятаться?

— Ну да, мне же нужно увести тебя подальше от сумасшедших англичанок и мужчин в форме. Я знаю один остров, на котором нет ни полиции, ни солдат. По-моему, там даже почтальона нет.

Я не хотел портить ей настроение тем, что меня беспокоили вовсе не англичанки и уж тем более не мужчины в форме. Судя по всему, основной нашей проблемой был тот самый коп в кожаном пиджаке.

ПО УШИ В ПАСТИСЕ

БАНДОЛЬ

1

Французский комик Фернандель как-то сказал, что рюмка пастиса подобна женской груди. Одной недостаточно, а три — это уже чересчур.

Другое сходство пастиса с грудью в том, что и с тем и с другим французы любят поиграть. Дай французу графин воды и стакан этого крепкого напитка, и он возвращается в детство, когда ребенком наполнял стаканчики в ванной. А все из-за потрясающего свойства пастиса менять цвет при контакте с водой, и дело не только в оттенке: из янтарно-прозрачного он превращается в молочно-золотой.

Неудивительно, что Поль Рикар, парень, запантентовавший этот напиток, заработал приличное состояние. В моем скромном понимании, свои доходы он использовал очень мудро — купив два острова вблизи Лазурного Берега: Эмбьез — достаточно большой, чтобы на нем уместилось двадцать акров виноградников, и крошечный Бендор, остров-отель, в паре сотен ярдов от курорта Бандоль.

Именно туда мы с М. и направились, чтобы, по ее выражению, «спрятаться». К сожалению, я совершенно забыл предупреждение одного парижского бармена: пастис, проложивший дорогу к прованским сердцам и печенкам, отлично развязывает языки. И еще. Когда говорят «Quel pastis!»[56], подразумевается, что положение дел такое же мутное и неопределенное, как цвет самого напитка.

Короче, я был на грани того, чтобы влипнуть в совершенный пастис.

Мы ехали на поезде из Коллиура. Утреннее солнце уже поднялось высоко над крышами домов.

— Что ты им рассказал? — спросила М. в пятый или шестой раз. Она напоминала полицейского, который без конца задает один и тот же вопрос, надеясь, что задержанный изменит свои показания или начнет сам себе противоречить.

Я повторил основные моменты из допроса прошлой ночи.

— А этот спецназовец… Как именно ты спросил его об осетрах?

— Я просто спросил, не попадались ли они ему в воде.

— Что, прямо так напрямую и спросил?

— По-твоему, мне надо было начать с сардин и постепенно перейти к более крупной рыбе?

Подразумевалось, что это шутка, но М. не рассмеялась. Вместо этого она углубилась в какую-то параноидальную теорию о том, что на самом деле целью полицейских были вовсе не пьяные эксбиционисты, а я, собственной персоной. Мне не хотелось убеждать ее, что она воспринимает все чересчур драматично. Ну и что такого в том, что полиции известно, что она занимается осетрами? В конце концов, речь идет о рыбе, а не об атомных подводных лодках. Ведь меня-то они отпустили! А арестовать М. никто и не пытался.

— Послушай, — сказал я, — нас замели, потому что групповой секс на пляже вредит репутации городка, вот и все. Какой-то ханжа позвонил в полицию, подслушав, о чем мы трепались в баре.

М. выдавила слабую улыбку, первую за день:

— Да, наверное, ты прав.

— А что ты собираешься делать с информацией о замеченном осетре? — спросил я.

— Я сообщила о нем куда следует. Мы попытаемся выяснить, где именно спецназ проводил тренировки.

Так прозаично? Я бы на ее месте подумал о том, чтобы нанять самолет сверхлегкой авиации и намотать пару кругов над морем!

Едва поезд выкатился из тоннеля, я просмотрел свежий номер «Midi Libre». А вдруг и вправду моя пляжная вечеринка попала если не на первую полосу, то хотя бы в середину? Всем ведь известно, что скандалы, тем более такие пикантные, лучше всего увеличивают тиражи.

К моему облегчению, никаких заголовков вроде «Сексуального Суссекса» не наблюдалось. И все же вчерашний день был богат событиями. Я зачитал вслух пару заметок, чтобы поднять настроение М.:

— «В Сере, в Пиренеях, два диких кабана ворвались в классную комнату. Взрослый кабан и кабаненок расшвыряли парты и целых десять минут гоняли детей, после чего выбежали на улицу и снесли англичанина с велосипеда. С кабанами ничего не случилось, а вот англичанин получил вывих плеча…» Ничего себе благополучный исход, — заметил я. — Местная природа побеждает британцев со счетом два ноль.

М. возразила. По ее мнению, автор статьи пытался успокоить охотников: в горах не перевелись кабаны, и даже более того, наличие кабаненка подтверждает рост популяции.

Посмотрев на нее с сочувствием, я прочитал сводку погоды. Вдоль побережья ожидается шквалистый ветер. Около Коллиура море будет agitée — раздраженное (не знаю, правильно ли я перевел этот термин), но дальше к северо-востоку, куда мы направляемся, все не так плохо — там море будет всего лишь ridée, то есть морщинистое.

— Прямо как я, — сказала она.

— Ты не морщинистая.

— Морщинистая. И грудь у меня висит.

— Ничего подобного. Твоя грудь великолепна. Особенно когда agitée.

М. выдавила из себя короткий смешок и снова уставилась на свой телефон. Она не сводила с него глаз, собираясь ответить сразу, как он зазвонит.

— Я и не знал, что океанография — такая нервная наука, — сказал я. — Я-то думал, ты плаваешь среди коралловых рифов и играешь с дельфинами.

Усилием воли М. заставила себя отвлечься.

— Извини, — проговорила она. — Я забыла, что мы едем на поезде по югу Франции, что стоит ослепительный солнечный день и мы будем заниматься сексом до умопомрачения, как только доберемся до отеля.

Я на несколько секунд погрузился в приятные мечтания, которые нарушил звонок Элоди. Она слишком торопилась, чтобы тратить время на приветствие:

— Ты звонил моему отцу, чтобы тот помог получить деньги для твоего сумасшедшего друга Джейка?

— Да, — признался я.

— Не приставай к нему с такими глупостями, у папы и так полно забот. И постарайся больше не втягивать Валери в криминальные истории, ладно? Он мне нужен на свадьбе. Ты договорился о встрече с бабкой-стервой?

— Да.

— А меню приготовил?

— Нет еще, — ответил я, чувствуя себя так, как будто снова оказался на допросе в полицейском участке.

— Что-о?! Ты что, забыл, как это важно? — В голосе Элоди появились истеричные нотки. — Но хоть какие-то идеи у тебя есть? Кроме анчоусов, и это, между прочим, моя идея.

— Ну, конечно, у меня есть идеи, — соврал я. — Просто я еще не изложил их на бумаге.

— Какие именно?

Вот черт, подумал я, уставившись в окно в поисках вдохновения. Рельсы, маринованные в оливковом масле? Инжирные деревья, жаренные во фритюре?

Идея родилась сама собой.

— Местная еда, — сказал я. — Все местное.

— И?.. — Элоди требовались детали.

— Местный сезонный банкет. Я заказал анчоусы и куплю больше местных продуктов: инжир, оливковое масло, оливки…

Черт, что они еще тут производят?

— Звучит не очень-то шикарно, — сказала Элоди. — А как насчет шампанского, фуа-гра и роскошного салата из экзотических фруктов, с манго и маракуйей?

— Но, Элоди, задумайся об углеродном следе, который ты создаешь![57]

При этих словах М. одобрительно кивнула.

— О моем чем?

Я постарался перевести на французский:

— Твой pied de charbon.

— Угольная нога? Это еще что? Какая-то болезнь шахтеров?

— Ты что, не слышала о продуктовых милях? О воздействии импорта продуктов на экологию?

Элоди испустила один из своих фирменных визгов:

— Пол, у меня осталось меньше двух недель! Манго уже по дороге во Францию. Ты хочешь, чтобы я отвезла их обратно, арендовав велосипед?

— Но это твой шанс внести вклад в борьбу с глобальным потеплением. Даже самый маленький вклад помогает.

— Глобальное потепление? Пол, это моя свадьба. К черту планету. Пришли мне варианты меню! — На этом разговор был закончен.

У М. телефон звонил дважды. Оба раза она выходила разговаривать в коридор и оба раза возвращалась обеспокоенной, как будто только что получила плохие новости.

Правда, особых причин переживать у меня лично не было. Когда я спросил ее, все ли в порядке, М. пожала плечами и ответила: «Как обычно».

В Нарбонне мы пересели на TGV[58], и она позвонила кому-то с платформы. По возращении в вагон М. выглядела как никогда обеспокоенной. Посмотрев на нее, я понял, что с расспросами лучше не лезть.

Наш поезд мягко катился вдоль озера. Глядя в окно, М. вдруг заявила, что здесь можно было бы спрятать пару загонов с осетрами. Солоноватая вода подходит им идеально. К тому же до Камарга рукой подать.

Картина была идиллическая. В нескольких метрах от берега в лодках застыли рыбаки. Клева, судя по всему, не было. А жаль… Воображение нарисовало, как огромная рыбина атакует одну из лодок и переворачивает ее…

Поезд набрал скорость, вскоре показались несколько меньших по размеру озер.

— Что это? — вскрикнул я и протер глаза. — Фламинго? Разве они не в Африке живут?

Это развеселило М.

— А ты когда-нибудь слышал, что французы называют фламинго розовыми бельгийцами? — спросила она.

— Что?

— Flamands roses. Flamand значит «фламандец». Соответственно, фламинго — розовые бельгийцы.

— Правда?

— Да нет же, это шутка! — Она сжала мое колено, как будто это могло пробудить мою мозговую деятельность. — Flamant с t на конце — это фламинго. А то, что кончается на d, — фламандцы. Понял теперь?

— Да, типичная французская шутка. С налетом средневековой оригинальности.

— Ну а теперь кто из нас ворчун?

Она обхватила меня за шею и поцеловала в щеку. Мануальные терапевты обращаются со мной куда более бережно, но я не возражал. Похоже, тучи рассеивались.

— Наверное, я брошу эту работу, — сказала М. — У меня от нее мозги набекрень. — Она устало потерла виски. — Прости, что я была в плохом настроении. Просто никто из этих французов не воспринимает меня серьезно. Они притворяются, что слушают меня, а на самом деле пялятся на мою грудь. Обещают помочь, а потом перезванивают и называют миллион причин, по которым помочь не могут. Говоришь им о замеченных осетрах, а они никак не реагируют. Так что пошли они в задницу. Я соберу деньги на собственное авиационное расследование. Позвоню в Лондон, как только доберемся до Бендоля. А потом мы с тобой расслабимся и насладимся остатками летнего солнца.

Отлично, за исключением того, что мои ближайшие планы были омрачены встречей с бабкой-стервой Элоди.

Наш поезд проехал мимо очередного озера, которое выглядело бы весьма привлекательным, если бы не нефтяные разработки вдоль его берегов. Впереди был Марсель. На вокзале Сент-Шарль мы снова пересели, на этот раз на двухэтажный поезд до Тулона. Выехав из восточного Марселя, поезд снова покатил по сельской местности. За окном тянулись горные склоны, покрытые темно-зелеными елями. Иногда показывалось море, синеву которого подчеркивали серые скалы.

— Как хорошо быть просто в отпуске, правда? — мечтательно сказала М. — Не хочу, чтобы между нами встали мои проблемы по работе, как это случилось с другими твоими подружками.

Я рассказывал ей о Флоренс, которая бросила меня, когда я вляпался в merde, открывая английскую чайную в Париже, и об Алексе, которая бросила меня в Америке.

— Я точно пошлю французов с их исследованиями куда подальше.

— Но разве это не значит, что тебя отправят обратно в Лондон?

— Лондон? — переспросила она, как будто на секунду забыла, как называется ее родной город. — Возможно…

В Бандоле у вокзала не было такси, и мы отправились вниз с холма, по направлению к морю. Гавань простиралась в обе стороны, насколько хватало глаз. Обилие мачт выглядело как нашествие морских ежей. В конце ряда яхт был небольшой понтон, украшенный фотографиями побережья. Именно здесь мы должны были сесть на паром до Бендора.

М. изучила расписание на стене билетной кассы.

— Семь минут, — сказала она. — Прекрасно.

Ее улыбка померкла, когда у нее в сумке зазвонил телефон. Она достала его, посмотрела на экран и заскрипела зубами.

— Извини, но мне придется ответить.

Разговаривая по-французски, она побрела в сторону шикарных яхт и остановилась ярдах в тридцати у деревянного трапа элегантного судна. Глядя на него, можно было представить на палубе звезд тридцатых годов с коктейлями и длинными мундштуками.

М. жестикулировала свободной от телефона рукой, будто спорила с кем-то. Несмотря на шум, до меня без труда донеслось ее ясное merde.

Бендорский паром был достаточно большим, чтобы на нем поместилась одна машина. Он как раз сдавал к причалу, когда вернулась мрачная М.

— Ты сказала им, чтобы они пошли ко всем чертям? — спросил я.

Она издала короткий смешок, и я догадался, что это означало «нет».

С нами на остров отправлялись еще два пассажира — бизнесмен с портфелем и ноутбуком, по всей видимости ехавший продавать новые окна или программное обеспечение в гостиницу, и парень с горой устричных коробок.

Пока паром плыл по гавани, я спросил у М., какую из яхт она купила бы, если бы могла себе это позволить. М. выбрала большое современное судно, способное развить большую скорость. Насколько я понял, это отражало ее желание убежать от кого-то или от чего-то.

Вскоре мы вышли в открытое море. Оно было неспокойным, волны пенились у небольшого маяка, явно построенного, чтобы предостеречь лоцманов от мелководья. Прямо за маяком на горизонте появился Бендор. С левой стороны острова торчала угловатая вилла в итальянском стиле, с некоторой натяжкой ее можно было бы назвать замком. Виллу окружала полоса хвойников, прерываемая одной или двумя черепичными крышами.

Как только паром причалил, я получил представление о богатстве, но главное — о фантазиях месье Рикара. Побережье напоминало декорации к сериалу «Узник»[59]. Но еще больше — детский рисунок, неожиданно получивший воплощение. У самого берега стояло несколько коттеджей, один из которых был украшен фреской, изображающей средневековые галеоны. За ними была миниатюрная итальянская деревушка и нечто похожее на римский храм. Люди, прибывавшие на остров, должно быть, чувствовали, что попали на игровую площадку. Во всяком случае, у меня было такое ощущение.

Гостиница располагалась в замке, и я безропотно потащил наши сумки по каменистой дороге. М. объявила молодой женщине-администратору, что у нас забронирован номер в palais — во дворце.

— Ничего себе, — прокомментировал я.

— Они называют это дворцом, но на самом деле это новая пристройка ближе к порту, — прошептала М. — Там спокойнее. В основном здании иногда устраивают свадьбы.

— Так ты бывала здесь раньше? — спросил я.

— Несколько раз. По делам. Здесь проводят конференции.

И снова «ничего себе»! А французы-то не дураки. Все конференции, на которых я был, проводились в душных комнатах с окнами, выходившими на английские автострады.

Получив от девушки свою кредитную карточку, М. заявила, что ей пора идти.

— Идти? Куда?

— У меня встреча в городе.

— Я думал, мы сюда приехали прятаться. Ты же говорила, что скажешь этим ребятам, что с тебя хватит этой охоты за осетрами?

У меня начинало складываться впечатление, что я разъезжаю с ней в качестве багажа, который она должна забросить в гостиницу, перед тем как отправиться по делам.

— Знаю. Прости, — ответила М. и пожала плечами.

— Знаешь что, а поеду-ка я с тобой, — сказал я и, заметив панику в ее глазах, великодушно добавил: — Пошатаюсь по городу, а ты позвонишь мне, когда освободишься. Мы выпьем и полюбуемся издалека на наш шикарный остров.

Она смягчилась:

— Хорошо.

Мы забросили сумки и вернулись на пристань как раз вовремя, чтобы успеть на паром. Парень с устрицами снова составил нам компанию, и я подумал, что он, возможно, просто вывозил своих моллюсков на прогулку.

Вернувшись на материк, мы с М. распрощались, и она направилась в сторону казино. Странное место для встречи океанографов…

Чтобы убить время, я побродил по маленьким улочкам в районе порта. Буквально на каждом углу попадались магазинчики с открытками и лавандовым мылом, но парфюмерный аромат перебивался более резким запахом, влекущим меня, как свинью к трюфелям.

Принюхиваясь, я пришел к caviste — продавцу вина, магазин которого напоминал пещеру с каменными полами. Он наполнял бутылки из гигантской бочки, вмонтированной в стену. Красное вино лилось, как кровь из поврежденной артерии. Но меня привлекло не красное вино, а бутылки с золотистым содержимым, горделиво выстроившиеся в витрине, — с десяток сортов муската, южного вина-аперитива, крепкого, как портвейн, но легкого, как щербет. Элоди хочет экзотики? Она ее получит, подумал я.

Мускатный щербет… От одной мысли об этом божественном напитке у меня потекли слюнки. Я много раз видел, как южане пьют мускат со льдом и решил попробовать. Вопреки моим ожиданиям, холодная водянистость льда только усилила вкус вина. Щербет просто таял во рту!

Элоди собирается экспортировать продукты из тропиков? Ну уж нет! Местные продукты дадут фору любой маракуйе. Выпив еще стаканчик, я приготовился устроить углеводородный банкет, который снесет тщеславную крышу у бабки-стервы.

М. позвонила около шести и предложила встретиться в большом кафе в порту. Когда я пришел, она протянула мне свой бокал с розовым вином, по цвету не намного розовее меда.

— Что это? — спросил я.

— Это ты мне скажи, мистер эксперт по еде, — подзадорила она меня.

— Ладно. — Я надлежащим образом поболтал вино в бокале и с видом профессионала вдохнул поднимающийся аромат. — Я чувствую запах винограда с тончайшим намеком на виноградный лист. Но чтобы знать наверняка, нужно прислушаться. — С сосредоточенным видом я приставил бокал к своему уху. — Да. Ветер, пробегающий по виноградникам, море вдали… Скорее всего, это местное вино. Если только оно не из Италии, Испании, Калифорнии, Южной Африки или Австралии. Я угадал?

Она громко рассмеялась и поцеловала меня:

— Я рада, что ты здесь.

— Я тоже рад, что я здесь и что ты здесь. И что мы здесь. Смотри, какое солнце! — Здесь на юге, оно все еще было ярким, несмотря на подступающий вечер, в то время как в Париже напоминало бы слабо мерцающую свечку. — Как все прошло сегодня? Так, как ты хотела?

— Нет. То есть да, но нет, если ты понимаешь, о чем я.

Я ничего не понял, но решил не признаваться в этом.

— Проблемы с осетром? — спросил я.

— Прости, Пол, я знаю, что ты влип во всю эту историю с арестом ради осетров, но они меня уже затрахали.

— По-моему, это достаточно опасное занятие, если вспомнить, что осетр сделал с лодкой того парня.

— На самом деле это самая большая проблема осетров, — грустно сказала М. — Никто не хочет их трахать. Аквитанский осетр — единственный европейский вид, и его численность критически мала, так что им чрезвычайно сложно найти сексуального партнера. Тот осетр, которого видел твой спецназовец в Камарге, вполне возможно, как и твои подружки-англичанки, — отчаявшийся и сексуально озабоченный.

— То есть плавать в костюме осетра — плохая идея?

М. расхохоталась и вдруг снова нахмурилась. Я обернулся, чтобы выяснить причину ее раздражения. На нее открыто пялился коренастый парень, сидевший в такой позе, как если бы у него сильно жало в штанах.

Я послал ему выразительный взгляд, и парень, как ни странно, переключил свое внимание на другую девушку.

— Он к тебе приставал, пока меня не было? — спросил я.

— Нет. Но вообще со мной такое часто происходит во Франции. Ладно, забудь.

Я заказал еще пару бокалов розового (выяснилось, что оно называлось Chateau de Lascaux) и попросил официанта принести оливки, чтобы закусить.

Под воздействием вина М. наконец-то разоткровенничалась и призналась мне, почему она рассталась со своим предыдущим бойфрендом.

— Он был французом, — сказала она так, как будто это само по себе было достаточной причиной. — И все время говорил мне, что я самая лучшая женщина на свете. Нет, единственная женщина на свете. А потом я нашла у него в электронной почте письмо от какой-то шлюхи, в котором она называла его mon amour. Моя любовь, понимаешь! Это было ответом на его письмо, в котором он называл ее самой лучшей женщиной на свете.

— Ничего себе… — Оказывается, она из тех женщин, которые читают электронную почту своих мужчин.

— Пойми меня правильно, Пол. Я не взламывала его пароль, ничего подобного не было, — сказала она, будто прочитав мои мысли. — Просто этот болван оставил свой компьютер открытым. А когда в окне вдруг выскакивает сообщение с baise-moi — трахни меня — в строке «Тема», испытываешь некоторое любопытство.

— Это мог быть спам.

— Нет, это он был спамом. И я его удалила.

Любая возможность продолжить разговор испарилась, как только на подиум вышел мужчина лет тридцати и затянул французскую песню. «Живая музыка», вспомнил я табличку при входе в кафе. В песне не было припева, а только нескончаемый набор куплетов, которые заканчивались одной и той же рифмой. На мой слух, все равно что слушать приступ чужой икоты. Волосы у певца стояли торчком, одет он был в белую фуфайку, над которой поработали неумелые граффитисты, но сам себя он, похоже, считал гламурным. Кое-кто из посетителей кафе стал подпевать, и даже М. закивала в такт головой… Должно быть, она была уже сильно пьяна. Когда к невнятному баритону присоединился женский голос, стало еще хуже. Я поднял голову, и у меня перехватило дыхание.

— А она ничего. Но я надеялась, что ты предпочитаешь блондинок.

— Я их и предпочитаю, — ответил я.

Это было не совсем правдой, но дело не в этом. На секунду мне показалось, что дуэтом с парнем пела бродившая по стене девушка из Коллиура. Черт, мистика какая-то…

Приглядевшись, я понял, что ошибся. У этой девушки волосы были длиннее, и к тому же она была старше. Той еще тридцати не было, а этой наверняка под сорок.

Я не мог рассказать об этом М. Она первым делом спросит, почему я не говорил об этом раньше. А на этот вопрос я и сам не знал ответа. Так что я промолчал. Сдержанность — лучшее из проявлений трусости, разве не так?

Когда песня закончилась, мужчина и женщина посчитали, что завели публику в достаточной степени, чтобы рассчитывать на ее поддержку. Они напели первую строчку песни и предложили угадать название. «Если не угадаете, — пригрозил парень, — не будем петь». Про себя я помолился, чтобы никто не угадал.

Сначала мое желание сбылось — публика молча уставилась в тарелки. Но парочка напела весь куплет, чтобы оживить память. Это была незатейливая песенка наподобие детской считалочки, вроде тех, что слышишь в такси, где радио настроено на ретроволну.

— Allez[60], — взмолилась женщина, воздев руки. — Vous Monsieur![61] — Она смотрела на меня.

— Je suis anglais[62], — ответил я и пожал плечами.

— Это вина не ваша, а ваших родителей, — объявил ее партнер.

Пришлось смеяться вместе со всеми. По крайней мере, это отдалило прослушивание песни еще на несколько секунд.

— Я знаю ответ! — внезапно выкрикнула М.

— Oui? Madame знает? — Певец был в восторге, как и парень, который глазел на М. до этого. Он встал и начал просить, чтобы М. спела, выпячивая живот в нашу сторону. Я метнул в него свирепый взгляд, но он был чересчур пьян или чересчур француз, чтобы обратить на это внимание.

М. сказала название песни, настолько банальное, что я его немедленно забыл.

— Oui! — Одобрительно сказала женщина.

Я пораженно уставился на свою подругу. Она и в самом деле знала?

— Теперь я наконец понял, чем ты занимаешься на встречах со своими французскими коллегами, — сказал я. — Никаких осетров вы не обсуждаете. Вместо этого вы играете в «Угадай мелодию».

М. так покраснела, что я испугался за нее.

2

На следующее утро я совершил научное открытие. Сокращение углеводородного следа при употреблении вина никоим образом не влияет на его последствия для головы. Ну ладно, это, конечно, не открытие уровня Нобелевской премии, но тем не менее факт, который невозможно проигнорировать. М. передвигалась по спальне, и ее шаги по изразцовому полу в моем мозгу отзывались, как землетрясение. Сам я был прибит к матрасу силой, достаточной, чтобы обездвижить стадо кенгуру.

— Кофе на тумбочке, — проорала мне в ухо М., хотя сама, по всей видимости, считала, что говорит шепотом.

— Сколько времени? — спросил я. — Шесть? Семь?

Выяснилось, что уже было позднее утро. М. успела сходить в местную школу подводного плавания, где осторожно порасспрашивала, каких рыб дайверы видели в этой части побережья. Она даже попросила посмотреть альбом с фотографиями, но никаких следов осетра не нашла.

— Похоже, из тебя получается гораздо лучший шпион, — сказала она. И сразу же все испортила, заявив: — Мне нужно съездить в Марсель. Скорее всего, я не вернусь до завтрашнего утра.

— Что? — Внезапно я не только проснулся, но и протрезвел. Марсель был всего в часе езды. Поездка на такое короткое расстояние никак не могла оправдать ночевку.

— У меня назначено несколько встреч в научном институте, а потом ужин кое с какими людьми, — ответила она. — Но если ужин закончится рано, я вернусь сегодня же вечером. Паром ходит часов до одиннадцати или вроде того.

Я сел на кровати:

— Послушай, я вообще не понимаю, для чего мы приехали в Бендор. Ты больше времени проводишь на пароме, чем на самом острове.

— Тебе что, здесь не нравится? — спросила она.

— Конечно, нравится. Но я приехал на юг, чтобы быть с тобой, а не проводить отпуск в полном одиночестве. Почему бы нам вместе не поехать в Марсель и не снять там номер в гостинице? Говорят, там весело.

— Нет, нам и здесь хорошо.

— Ты хотела сказать, мне и здесь хорошо. Тебе же значительно лучше в Марселе. Ты меня что, спрятать пытаешься? Я настолько сильно тебе мешаю?

— Ох, Пол, поверь мне, я с большим удовольствием осталась бы на острове и отдохнула вместе с тобой, — сказала она. — Но я не могу. Прости.

Она отвернулась и открыла шкаф, чтобы достать свой пиджак.

Вот и все, подумал я, конец дискуссии.

Провожая паром, я знал, что чувствуют парижские домохозяйки. В начале июля мужья отвозят жен с детьми в Бретань, устраивают их на летних дачах и в воскресенье возвращаются обратно в Париж, в реальную жизнь, зачастую к своим любовницам, с которыми теперь можно было проводить ночь целиком: нет необходимости заканчивать свидание в девять вечера и тащиться домой, кивая на затянувшуюся деловую встречу.

Дело не в том, что я подозревал, что М. отправилась на свидание с другим мужчиной. Это было бы чересчур абсурдно. Зачем ей приглашать меня сюда, чтобы потом мне изменять. Нет, сказал я себе, просто она из тех женщин, которые без конца передумывают. А точнее, которые говорят одно, а делают другое.

И все же непреложный факт заключался в том, что я бесплатно жил в шикарной гостинице на средиземноморском острове. Светило солнце, море находилось в нескольких шагах, и мне весь день нечем было заняться, кроме как отдыхать, есть и плавать. Единственное обязательство — сделать пару звонков по поводу свадьбы.

Никакого стресса.

Я переоделся в шорты и шлепанцы, захватил снаряжение для подводного плавания и отправился на пляж. Дело шло к обеду, и консьерж посоветовал мне ресторан на открытом воздухе на дальнем конце острова. Дальний конец находился на расстоянии пятиминутной прогулки.

Вместо того чтобы идти мимо фальшивого римского храма, я свернул в сторону и оказался на «дикой» стороне острова. Здесь не было построек, лишь хорошо ухоженная дорожка, ведущая вдоль каменистого побережья. Через каждые двадцать ярдов месье Рикар установил бетонные ступеньки, чтобы отдыхающие могли с легкостью влезать и вылезать из моря. Чуткий парень.

Обогнув небольшой мыс, я вышел к ресторану. Нескольких рядов белых пластиковых столов, выставленных на свежем воздухе. Я заметил, что все столы были накрыты на две персоны, и почувствовал легкий укол: мой одинокий статус в данном случае был не к месту.

Немного в стороне стоял открытый гриль. Самый незначительный дождь вынудил бы ресторан к закрытию, но то, что он работал, лучше всего свидетельствовало о погоде в этих местах. Между столиками и морем была гладкая бетонная платформа, на которой уместилось около десяти лежаков. Почти все они были заняты загорающими или их полотенцами.

Несколько человек уже обедали. По всей видимости, это были хозяева полотенец. Глядя на них, я вспомнил, что еще не завтракал, поэтому направился прямиком к столику и заказал кальмаров на гриле и полбутылки розового вина.

— Можно я пока поплаваю? — спросил я официантку.

— Конечно, — невозмутимо ответила она. В жару здесь, наверное, ныряют между блюдами, как парижане выкуривают сигарету.

Я разделся до допустимого законом минимума, сполоснул дыхательную трубку и спустился в прозрачное море по короткой металлической лестнице. Вода здесь была на несколько градусов теплее, чем в Коллиуре, и я провел несколько счастливых минут со своими старыми друзьями — пятнистым лещом и галлюциногенной сапра сапрой. Я даже обрадовался встрече с парочкой ощетинившихся морских ежей.

К тому моменту, как я вылез из воды, меня уже ждала потеющая на солнце бутылка с вином. Я обсох, надел майку, чтобы защититься от ветра, и до краев наполнил бокал, наслаждаясь булькающим звуком. Солнце подчеркивало благородную розоватость напитка. Предвкушая наслаждение, я поднял бокал… и опрокинул его содержимое себе на ноги.

Нет, это был не новый способ продегустировать вино, которому я научился на вечеринке в Коллиуре. Правильно прицелиться мне помешало кое-что серьезное. По стальной лестнице из моря поднималась она.

Само по себе, в этом не было ничего шокирующего. Но те, кто видел, как Урсула Андрес появлялась из Карибского моря в одном из фильмов о Джеймсе Бонде, думаю, меня поймут.

На этот раз это действительно была она. Ее темные волосы намокли, и она собрала их в узел, но они совершенно точно принадлежали ей. Точно так же, как и глаза и губы. Она направилась к своему лежаку. Это была та самая легкая походка, которую я наблюдал у стен коллиурского замка. Вернее, на стене…

Поймав мой взгляд, она отвернулась.

— Sèche?[63] — спросила официантка, видимо предлагая мне вытереться после инцидента с вином.

— Да, спасибо, я сам, — проговорил я, промокая шорты салфеткой.

— Sèche, Monsieur, — повторила она, держа у меня под носом тарелку с кальмарами.

— Ah, oui, seiche[64], merci, — раздраженно ответил я.

Таинственная незнакомка, лежак которой был всего лишь футах в шести от моего столика, улыбнулась. Должно быть, она услышала мою лингвистическую оплошность.

Я налил еще один бокал вина и на этот раз проследил, чтобы оно попало, куда следует. Холод обжег мне горло, и я убедился, что незнакомка — не плод моей фантазии.

Женщина, которая присутствовала в моем сознании с тех пор, как я впервые увидел ее, с улыбкой стирала остатки соленой воды со своего загорелого тела. Она не была красавицей в типичном понимании этого слова, но в ней было что-то притягивающее. Она была невысокой, и ее фигура скорее была мускулистой, чем женственной, как если бы она серьезно занималась спортом. Лицо ее за счет высоких скул было слегка грубоватым. Она вытиралась с какой-то свирепой целеустремленностью. От нее веяло опасностью. И теперь она неотрывно смотрела на меня.

Возможно, это М. все подстроила — подготовила мне ловушку, чтобы проверить меня на верность. Объявила, что уезжает на весь день и всю ночь, и через полчаса незнакомая женщина начинает строить мне глазки.

Я взмолился, чтобы к ней сейчас же подошли муж, любовник или любовница и получили от нее затяжной поцелуй, делающий очевидным, что она занята.

Но нет, ее лежак стоял отдельно от всех. Было похоже, что она никого не ждет.

Может, у нее зазвонит телефон и она ответит чередой chérï’s и je t’aime’s[65]?

Но я что-то не заметил, чтобы у нее вообще был телефон. Из вещей только полотенце, раздельный купальник, босоножки и солнечные очки. И она шла ко мне.

— Bonjour, — сказала она, протягивая загорелую руку. — Меня зовут Леанн.

— Bonjour, — ответил я, пожимая протянутые пальцы. — Пол.

— А, вы англичанин!

Я понадеялся, что ее на эту догадку навело мое имя, а не то, как я произнес Bonjour.

— Я люблю говорить по-английски. Я работаю гидом. — У нее был довольно сильный французский акцент и хриплый голос. — Я убеждена, что мы виделись раньше, — добавила она.

— Видели друг друга? Мне кажется, да. В Коллиуре.

— Коллиур? Конечно! — Она крепко сжала мою руку, которую все еще держала в своей. Рукопожатие было почти болезненным. — В ресторане, не так ли?

— Да.

— Вы были там со своей девушкой. Ее нет с вами здесь, на острове?

— Нет. Точнее, есть, но она в Марселе. И до завтрашнего дня не вернется. — Понятия не имею, какого черта я это добавил.

— Она тоже англичанка?

— Да.

— В самом деле? — Почему-то это ее удивило.

— Да. Она — ученый.

— Ученый? — Она снова взглянула на меня недоверчиво. Да, действительно, М. не похожа на типичного ученого, я тоже в первое время удивлялся.

О чем говорить дальше, я не знал. Язык чесался спросить, что она делала на стене замка, но вот так, в лоб, я не смог. Наш разговор походил на откровенный пляжный флирт, но я не собирался флиртовать. Я хотел наладить отношения с М.

— Вкусно? — Она кивнула на моих кальмаров, которые стыли на тарелке.

— Не знаю. Еще не пробовал.

— Так попробуйте и скажите, вкусные ли они.

Вот это да, какая забота. Еще чуть-чуть, и она начнет кормить меня с ложечки… Усилием воли я прогнал из головы заманчивую картинку и засунул кальмара в рот.

— Очень вкусно, — заключил я, пожевав и запив вином. Надеюсь, теперь она пожелает мне приятного аппетита и вернется на свой лежак.

— В таком случае, позвольте мне присоединиться к вам. Я очень голодна, и мне надоело есть в одиночестве.

Это точно происки М. Авантюристка в купальнике будет сидеть напротив меня, поглощая кальмаров? Что я, евнух, чтобы устоять?

Она заказала кальмаров и того же вина, что и я, и спросила, что я делаю на острове:

— Отдых?

— Да. — Это самый простой ответ. — Мы с подругой путешествуем.

— И куда вы направляетесь дальше?

— В Сен-Тропе. У моих друзей там дом. — Выпендреж, конечно, но прозвучало очень естественно.

— У ваших друзей или у друзей вашей девушки?

— У моих.

— А чем вы занимаетесь? Я имею в виду, по работе.

— Catering[66].

— Cat-ring?

— Catering Я — traître[67], в смысле traiteur, — исправился я. — На свадьбах.

Она улыбнулась и кивнула, как будто бы именно этого ответа и ждала. Может, мне повезет, и она объявит, что выходит замуж в следующем месяце, а еда для свадьбы до сих пор не заказана. Мне пришло в голову, что я бы не отказался поработать на этой ниве. Обеспечивать свадьбы во Франции было бы здорово. Стоит поговорить с Жан-Мари насчет того, чтобы сделать это ответвление нашего бизнеса постоянным.

— В Лондоне? — спросила она.

— Нет, в Париже.

— А… — Это ей, похоже, не так понравилось. Не знаю уж почему.

— А вы где работаете? — спросил я.

— Везде. Я живу в Сен-Тропе, но езжу с тургруппами или одиночными туристами по разным регионам.

— Так вы здесь с группой?

— Нет. Эта поездка чисто для… удовольствия.

Она сказала это слово не вызывающе, но я все равно вздрогнул.

Наш разговор прервал грохот, сопровождаемый женским визгом. Ветер подхватил пляжный зонт и понес его по площадке. Кричала пожилая, сильно загоревшая женщина с массивным золотым браслетом на запястье. Похоже, ее задело зонтом. Другая женщина, по всей видимости ее дочь, принялась орать на парня, сидевшего за соседним столом:

— Послушайте, я же вас предупреждала!

— Предупреждали? О чем? — пожал плечами парень. Он был маленький, курчавый, и его загар был еще темнее загара пожилой дамы.

— Я просила вас опустить зонтик!

— Послушайте, я же не виноват, что зонт плохо закреплен!

Оба говорили с сильным южным акцентом и так четко произносили слова, что я понимал их без труда.

— Посмотрите на руку маман. Она синеет!

Пожилая дама подняла руку, чтобы подтвердить слова дочери.

— Могли бы и пересесть, если вас что-то напрягало. — Парень не испытывал ни малейших угрызений совести.

— Пересесть? С чего это мы должны были пересаживаться? Мы у себя дома! — Женщина разъярилась еще больше.

— А я, по-вашему, откуда, из Парижа, что ли? — Парень покачал головой и невозмутимо вернулся к своей еде.

— Как это для нас характерно, — сказала Леанн. — Здесь, на Лазурном Берегу, мы думаем, что нам все дозволено, потому что мы у себя дома. Можем даже закон нарушить, потому что парижские законы нас не касаются.

— Может, попросить у персонала ведерко льда? — предложил я.

— Вы правы. — Леанн приподнялась, но я сказал, чтобы она доедала своих кальмаров, и отправился просить у официантки seau de glaçons, которое она выдала немедленно.

Мать и дочь шумно выразили свою благодарность; церемония окунания запястья в лед была выполнена со всеми соответствующими звуковыми эффектами, включая громыхание золотого браслета о стенки ведерка.

— Merci, monsieur, merci, — повторяла дочь, бросая через плечо разъяренные взгляды на парня, целиком посвятившего свое внимание шоколадному муссу.

Я вернулся к своему столику. Леанн выглядела задумчивой.

— Это был добрый поступок, — сказала она таким тоном, как если бы это противоречило ее мнению обо мне.

— Я должен идти, — сказал я. — Мне нужно сделать несколько важных звонков.

Она выглядела разочарованной.

— Вы не будете заказывать десерт?

— Нет, — сказал я не без запинки.

— Может, встретимся позже и выпьем по стаканчику? — предложила она.

— Выпьем?

— Да. Если твоя девушка до завтрашнего дня не вернется, полагаю, ты свободен?

Я проглотил это «ты».

— Ну…

— Давай встретимся в шесть вечера в баре гостиницы…

— Хорошо. — Отказаться было невозможно.

— Прекрасно. Не волнуйся, я заплачу, — сказала она.

— Нет-нет, позволь мне. — Я достал из кармана кредитную карточку и вместе с ней, по случайности, электронный ключ от номера. Проскользив через весь стол, он остановился прямо перед Леанн, словно непристойное предложение.

Да ну к черту, сказал я себе, возьми себя в руки.

Забрав свой ключ, я пошел к кассе и столкнулся с пожилой дамой, которая теперь смотрела на меня без особой благодарности. Ведерко со льдом перевернулось, и лед высыпался на ее облаченное футболкой до колен тело, заставив заверещать еще громче, чем при ударе зонтиком.

— Простите месье, он не у себя дома! — смеясь, крикнула Леанн.

3

Был бы я посмелее или попьянее, прыгнул бы с балкона моего номера в лазурно-голубые волны, мягко подгоняемые ветерком с востока на запад, к материку. Бандоль был так близко, что, стоя на балконе, я мог при некотором усилии различить золотые логотипы на солнцезащитных очках людей, гулявших по набережной. А вот на острове было безлюдно, тишину нарушали только мерные удары волн.

Что бы там ни говорили психотерапевты, это меня не успокаивало. Я никак не мог решить, встречаться мне с Леанн или нет. Как ни крути, на таком маленьком островке трудно будет избежать дальнейших встреч.

Я постарался убедить себя в том, что ничего предосудительного в предложении выпить вместе нет. Я не был увлечен этой женщиной. В ней было что-то излишне жесткое. В отличие от М., которая при первой же встрече показалась мне ранимой, Леанн была как алмаз (я имею в виду исключительную твердость этого камня). Легкость, с которой она подсела ко мне в этом своем бикини… И полная невозмутимость, когда она предложила выпить по стаканчику. Ей было совершенно наплевать, что у меня есть девушка. Она увидела шанс и вцепилась в него. Правильно о французских женщинах говорят, что они бесстрашные и бессовестные пожиратели мужчин. Теперь она собирается и от меня отхватить кусок.

Ну нет, это чересчур самоуверенно с моей стороны. Приглашение выпить вовсе не означает, что за ним стоит что-то большее. Ее позабавило, что наши пути снова пересеклись. К тому же она путешествует одна, и ей захотелось посидеть в компании. Наверное, ей не часто предоставляется возможность попрактиковаться в английском с настоящим британцем. Мне и раньше попадались подобного рода языковые фанаты. Правда, фанаты любого рода — это последнее, что мне сейчас нужно.

— Черт подери, М., — сказал я пролетающей мимо чайке, — какого черта тебе понадобилось отправиться в Марсель?

Мне нужен был совет, и, как и много раз до этого, я поддался мазохистской стороне своей натуры, набрав номер Джейка — единственного человека, который гарантированно запутает меня еще больше.

— Джейк? Привет, это Пол.

— Поль! Привет, старикан. Как жизнь?

Я рассказал ему, что оказался в небольшом пастисе, и описал свою встречу с Леанн.

— Леанн… А какой она национальности? — Это его первый вопрос о любой девушке.

— Француженка.

— Француженка? Поль, ты так предвидим!

— Что?

— В смысле, черт… Сначала англичанка, потом француженка. Трахнул бы спаниеля для разнообразия.

— Спаниеля?

— Ну да. Как их там называют. Девушку из Испании. Или итальянку, по крайней мере.

Я сказал ему, что география не имеет к моей проблеме никакого отношения, и постарался разъяснить ситуацию с М. и Леанн.

— Все это просто, — заявил он. — Ты переспал с англичанкой. Теперь переспи с француженкой. Однообразно, конечно, но с какой-то переменностью.

Как обычно, он поверг меня в бездну отчаяния.

— Господи, Джейк Ты хоть когда-нибудь задумываешься дальше своего следующего оргазма? А как насчет чувств? У тебя сейчас есть девушка?

— Да.

— И какой она национальности?

— Ладно, старикан. Задел, — застеснялся он. — Она американка.

— Ага!

— Но она из каджунов. То есть, по крайней мере, другая группа этноса. И моя пози трогает ее.

— Звучит двусмысленно.

— Не весели себя за мой счет, Поль. Она понимает мою пози. Она читает ее.

Ничего себе, новая девушка Джейка оказалась садомазохисткой.

— Она любит, когда я выписываю пози на ее теле кленовым сиропом. Я макаю свой зизи в сироп и…

— Без видеоряда, Джейк, большое спасибо.

— Раз мы запарлили о пози… — сказал он. — Как насчет пары Элоди?

— Какой пары?

— Ее папы.

— Жан-Мари?

— Ну да. Ты продискутировал с ним мой фестиваль? Он передаст мою просьбу о финнах министру франкофонии?

— Возможно. Я не знаю.

— Это наиважнейше, старикан, наисрочнейше.

— Хорошо, я с ним снова поговорю. А пока спасибо тебе огромное за все твои советы.

— Без проблем, старикан. Ты в них серьезнейше нуждался.

Я повесил трубку и был вынужден признать, что мне полегчало. Просто разговор с кем-то, кто был в миллиард раз более чокнутым, чем я, и не парился по этому поводу, уже поднял мне настроение. Это как если бы у меня началась мигрень, а потом на моих глазах кому-то отрубили голову.

Я набрал номер отца Элоди:

— Жан-Мари?

— Поль? Ты с Элоди?

— Нет.

— Ах, черт. А где она, не знаешь?

— Нет, а ты не знаешь?

— Нет. Между нами произошла ссора. Она не отвечает на мои звонки.

— Ссора? По какому поводу?

— По поводу свадьбы с этим аристократическим кретином, по какому еще?

— А, Валери. Я с ним знаком. Приятный парень.

— Возможно, но его бабушка — vieille pétasse.

Так. Помимо стервы и коровы, Бабуля теперь была еще и старой пукалкой. Эта высокопоставленная леди, несомненно, добилась уважения в семье Элоди. Я задумался о том, что на самом деле вызвало ссору. Насколько я знал, их взгляды во многом совпадали.

— Разве ты не рад, что Элоди войдет в такую семью? — спросил я. — Это уж точно лучше ее прошлых ухажеров, например юнца-модели и престарелого рок-звезды.

— И конечно, тебя, Поль.

— Если ты включаешь меня в число ее ухажеров, большое спасибо. Наверное, она в Сен-Тропе. Я должен туда поехать и обсудить меню с пукалкой, как ты ее называешь.

Жан-Мари рассмеялся и немного расслабился.

— Главное, не позволь им снобить, — сказал он. — Они ведь ничем не лучше нас. Франция — это республика, а не монархия. Не позволяй пукалке возомнить себя королевой.

— Она наша клиентка, Жан-Мари, а я всегда считал, что клиенты должны чувствовать себя королями.

— Ты слишком много времени провел в Америке, друг мой, — заворчал он. — Здесь, во Франции, мы предпочитаем, чтобы наши клиенты нас боялись.

— Ладно, согласен. — Обычно с ним проще согласиться и сделать по-своему. — К вопросу об Америке, ты подумал над проектом моего друга Джейка?

— Что? А, ну да. Думаешь, у меня есть время на идиотов, которые поощряют этих каджунских неудачников на написание стихов? Найди Элоди и скажи ей, чтобы она мне позвонила, хорошо? Au revoir[68].

Похоже, Джейку придется припасть к другому источнику. Грустно, но с другой стороны, в глубине души я считал, что любая возможность ограничить поток стихов Джейка (равно как и стихов, написанных под его влиянием), в конечном счете, к лучшему для всех.

Я позвонил Элоди, которая сразу ответила и нажаловалась на своего отца, который «не понимает, что стоит на кону». Потом, без всякого перехода, она заявила, что ей нужно идти, потому что в замке царит la crise totale[69].

— Кризис какого рода? — спросил я.

— Нет времени объяснять. Приезжай побыстрее. Пока.

Она повесила трубку и оставила меня наедине с мыслями о том, в какой хаос я попаду по приезде в Сен-Тропе. Хотя ничто не могло сравниться с тем merde, в которое я вляпался здесь, на Бендоре.

4

Merde — самое мягкое из слов, которые пришли мне в голову, когда я увидел Леанн, сидящую на высоком стуле у барной стойки, в черном платье с открытой спиной и с распущенными волосами. Она закинула ногу на ногу. Глаз беспрепятственно скользил от ее крепких икр к туфлям на высоких каблуках. Леанн была в полном боевом прикиде.

К тому же на часах было ровно шесть. Само по себе, это удивительно. Ни одна французская женщина не является на встречу с мужчиной вовремя. Иначе ее поведение трактуется как излишне нетерпеливое. Французский мужчина, скорее всего, решит, что ей так хочется секса, что она уже на стенку лезет, и предложит, пропустив ужин, сразу подняться в номер.

Однако, будучи британцем и не будучи плейбоем, я вежливо поздоровался и сказал ей, что она прекрасно выглядит. Это меньшее, чего можно ожидать от настоящего джентльмена.

Леанн соскользнула со стула и подставила мне щеку для поцелуя.

— Ты пьешь пастис? — спросил я.

— Да, я вьюгная девушка.

— ?

Она рассмеялась и попробовала еще раз:

— Вьюжная.

— В смысле? — не понял я.

— Ну, знаешь, с южа.

— А, ну да.

Крепкий орешек для французов — произношение слов «юг» и «южный». То же самое со словом «одежда». Я дал ей небольшой урок, и мы вместе посмеялись над ее шепелявыми попытками разобраться в согласных.

— Мне казалось, это скорее мужской напиток, — сказал я, указывая на бокал с пастисом, когда мы более-менее наладили координацию ее речевого аппарата.

— Да, возможно… Я пью пастис, потому что занимаюсь мужской профессией.

— Да? А мне казалось, что в женщинах-гидах нет недостатка.

— Ты ошибаешься, на юге очень много гидов-мужчин. Что ты будешь пить?

Я выбрал мускат. Мы чокнулись бокалами, и она предложила переместиться на веранду.

— Там ветрено. Я не хочу, чтобы ты простудилась, — сказал я, глядя на ее декольте.

— Я не боюсь холода. — Она прекрасно понимала, куда именно направлен мой взгляд.

Мы вышли на широкую веранду с видом на море и небольшой бассейн. Солнце уже садилось за горизонт, и город напротив нас погружался в тень, на набережной вдали зажглись фонари. Красиво, как на открытке, и удивительно тихо. Не верилось, что это тот самый Лазурный Берег с гремящими дискотеками, в получасе езды от портового Марселя.

— А чем именно занимается твоя девушка? — спросила Леанн.

Я попытался суммировать все, что М. рассказывала мне об океанической экологии, не затрагивая осетров.

— А в каком НИИ она работает?

Я вынужден был признаться, что не знаю, и в свое оправдание добавил, что мы знакомы не очень давно.

— Так это английский институт? Или французский?

— Не могу сказать… — Я почувствовал себя глупо — даже не знаю, где работает моя девушка. С другой стороны, я тоже не сообщал М. адрес моей чайной. — Она работает внештатно и здесь по одному делу.

— А по какому именно делу?

— Она работает с французскими учеными в океанографических институтах и аквариумах. Над одной запутанной экологической проблемой. Что-то связанное с токсическим алгае, — сымпровизировал я.

— Алгае?

— Ну да, это водоросли такие.

— Ах, водоросли… И в чем заключается проблема?

— Они отравляют рыбу. И морских ежей.

— Ужей?

— Ежей.

— А… — кивнула Леанн, по всей видимости, удовлетворенная ответом. — А теперь расскажи мне об этой свадьбе. Ты отвечаешь за еду?

— Да.

Я описал ей основных персонажей гастрономической мыльной оперы, начиная с Элоди и срочных уроков вальсирования, продолжая пукающей бабкой-стервой и заканчивая короткой обрисовкой Валери, который лихо подмигивал мне в полицейском грузовике.

Слушая меня, Леанн смеялась, и что-то в выражении ее лица изменилось. Как в тот раз, когда я пошел за льдом для пожилой дамы. Как будто мой треп раскрыл мой характер с неожиданной стороны, не вполне совпадающей с ее первоначальным впечатлением. Я задумался о том, что она обо мне напредставляла. Может, она решила, что я типичный бизнесмен-казанова или миллионер, владелец яхты, а не оптовый закупщик анчоусов?

— А как вы с М. познакомились? — спросила она.

Странно, что она интересуется М., обычно, когда хотят завлечь в постель, говорят о другом. Может, ей просто хочется общения?

Я рассказал ей, что мы столкнулись у аквариума в Лас-Вегасе, затем случайно пересеклись на пирсе в Лос-Анджелесе и начали встречаться, как только я вернулся из Америки.

— То есть летом ты с ней не был? — спросила она.

— Нет, я был в Калифорнии. А как насчет тебя? У тебя есть муж или бойфренд? — Я выразительно посмотрел на ее безымянный палец, на котором не было кольца.

— Нет, — быстро ответила она. — В данный момент никого.

— А…

Мы провели минуту в молчании. Бандоль уютно светился, его огни, теперь уже яркие, гирляндой тянулись вдоль берега.

— Знаешь, — сказал я, — неважно, какого мы мнения о человечестве, но в электрическом освещении нам нет равных. Вполне возможно, что Земля — единственная планета с электрическим освещением. То есть я, конечно, в курсе, что оно перегревает атмосферу, но смотрится фантастически, согласна? — Хорошо, что М. меня не слышит, подумал я.

Леанн кивнула:

— Да. Я уверена, что токсичные водоросли тоже кому-то кажутся прекрасными.

Если бы это произнесла М., то только с ядовитым сарказмом, но Леанн всего лишь продолжила мою мысль. С ней было очень легко разговаривать.

— Ты голоден? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Поужинаешь со мной?

— Avec plaisir[70], — ответил я.

Интерьер первого этажа гостиницы был смесью средневековой сдержанности и роскоши шикарного бутика. Камин в гостиной терялся на фоне огромных панелей оранжевого, ядовито-зеленого, кроваво-красного и бирюзового цвета. Диваны и кресла были обтянуты бледным льном, на них лежали розовые и желтые подушки.

Сам ресторан выглядел элегантно. Для ужина еще рано, и народу было немного. На нашем столе, покрытом белой скатертью, красовалась ваза со свежими цветами.

Официантка принесла меню, и я открыл винную карту.

— Ты выбираешь вино до того, как выбрать еду? — Леанн позабавило подобное нарушение ресторанного протокола.

— Почему нет? Мне нравится пить вино, которое произведено в ближайшем от ресторана месте. Смотри. — Я указал на название, которое бросилось мне в глаза: Domaine de l’île des Embiez, розовое. — Вот что стоит заказать. Оно с другого острова месье Рикара. Должно быть, его доставили сюда на лодке.

Леанн не поняла всей значимости этого факта, и я поделился с ней своей навязчивой идеей о минимализации углеводородного следа.

— Не подумай, я вовсе не указываю тебе, что ты должна выбрать, — сказал я. — Можешь заказать аргентинскую говядину и салат из манго.

— Такты тоже эколог? — спросила она. — Как их называют по-английски? Радужный воин?

— Экоактивист. Нет, я не настолько активен. Скорее уж, я экообеспокоенный.

Затем в течение пяти минут я был вынужден объяснять игру слов со всеми соответствующими нюансами произношения.

Внезапно я поймал себя на мысли, что позволил себе увлечься Леанн. А вернее, позволил быть соблазненным — лучше не скажешь. С ней я почувствовал собственную значимость. Она разговорила меня и слушала с интересом. Вообще-то это классический мужской прием — по всем правилам, я должен был делать это по отношению к ней.

Нам принесли еду, и мы начали есть. Леанн смотрела на меня задумчиво.

Когда я в третий раз уставился в меню, пытаясь решить, стоит ли заказать диджестив после десерта, она вытащила из сумки зазвонивший телефон, несколько секунд напряженно слушала собеседника, а потом повернулась ко мне и сказала:

— Прости, мне нужно идти.

Потрясающе, подумал я, сначала М., а теперь вот она. Почему все женщины хотят от меня побыстрее смыться?

— Идти? Как?

— Это очень срочно. — Леанн встала и посмотрела на меня сверху вниз. — До встречи.

— Ладно, — ответил я, хотя понятия не имел, когда наша встреча могла произойти.

Леанн подошла к официантке и что-то сказала ей — наверное, отменила заказ и объяснила причины своего ухода. Хотел бы я, чтобы она объяснила их мне.

Официантка сообщила, что счет оплачен, и я остался за столом в полном одиночестве, пытаясь понять, какого черта только что произошло. Может, все дело в токсичных водорослях? — подумал я. Похоже, они тут всем женщинам голову сносят.

Окончательно потеряв аппетит, я вышел на улицу, ожидая стать свидетелем того, как Леанн увозят на скоростном катере. Но все было спокойно. С противоположного берега подмигивали огни Бандоля, как если бы они были в курсе внезапного ухода симпатичной женщины, но не планировали со мной делиться этой тайной.

Я вдохнул свежий ночной воздух и только собрался выдохнуть, как мне на грудь легла рука в черном и сжала с такой силой, что легкие едва не выскочили у меня из ноздрей. Кто-то перехватил мои руки сзади и вывернул так, что я был вынужден наклониться вперед, чтобы не вывихнуть локти.

Я хотел возмутиться, но мне в рот засунули что-то теплое и гладкое, кажется кожаную перчатку. Чей-то голос по-французски прохрипел мне на ухо, чтобы я заткнул свою пасть (что с перчаткой во рту сделать непросто) и шел с ними. Не скажу, что у меня был большой выбор, поэтому пришлось послушаться.

Пока меня в прямом смысле этого слова волокли, как бревно, по направлению к итальянской деревне, я попытался сообразить, кому понадобилось это нападение. Может, спецназовцы решили поймать английского шпиона? Или, что более вероятно, икорные бандиты прослышали о моем интересе к осетрам? Черт, они, наверное, и до М. добрались. Но почему? Единственная информация, которую мы умудрились добыть, заключалась в том, что, возможно, в районе Камарга видели осетра…

Меня протащили мимо домов в темный двор у римского храма. Теперь я уже ни о чем не думал — мне было просто страшно.

Меня посадили на холодный камень. Во дворе было темно, но в лунном свете я узнал мужчину, склонившегося надо мной. Это был полицейский из Коллиура.

Тот самый, в кожаном пиджаке. От него пахло пастисом и табаком, и он сообщил, что сейчас вытащит кляп, но если я закричу, то он с огромным удовольствием свернет мне шею.

Я кивнул. Все по-честному.

Когда он вынул перчатку, я повернул голову, чтобы сплюнуть, а заодно разглядеть другого парня, который держал в захвате мою правую руку, но второго сделать не смог.

— Bonsoir, — поздоровался я.

Кто-то мне говорил, что для французов Bonjour и Bonsoir сродни «Сезам, откройся». Они подсознательно начинают вести себя исключительно вежливо.

— Ta gueule! — рявкнул Кожаный Пиджак. — Заткнись. — Совершенно очевидно, что он ничего подобного не слышал.

И все-таки тот факт, что это полицейские (или жандармы, пойди в них разберись), меня приободрил. В конце концов один из дядьев Валери велел им оставить меня в покое.

— Чем могу помочь? — спросил я.

— Та gueule, — повторил он, и мою руку вывернули еще сильнее.

— Я совершил что-то незаконное?

— Та. Gueule. — На этот раз Кожаный Пиджак буквально выплюнул каждое слово. Но шею он мне не свернул, что обнадеживало. Вероятно, где-то приняли решение меня не избивать. Впервые за несколько минут мой пульс замедлился до двухсот ударов в минуту.

Правда, усмешка на лице Кожаного Пиджака ничего хорошего не сулила. Возможно, он ждал того, кто приказал меня не трогать. Право первого удара всегда достается хозяину.

К тому же, сообразил я, ничто не мешает полицейскому в свободное время работать на преступников. Этот парень вполне мог быть заодно с браконьерами. Ведь говорила же М., что не хочет, чтобы полиция и спецназ узнали о ее поисках.

У меня за спиной раздались шаги. Пульс снова ускорился. Ну вот и все, подумал я.

Однако, когда я увидел, кто это, сердце вообще перестало биться.

Передо мной стояла Леанн в джинсовой куртке, которая прикрывала вырез ее платья. Она выглядела как панк-певица, одетая в стиле гранж, но все равно элегантная.

— Послушай, Поль, — сказала она, прежде чем я успел спросить, в чем дело. — Все, что я сейчас тебе расскажу, — правда. Так что просто поверь мне, хорошо?

Но когда она начала говорить на медленном, понятном французском, я замотал головой, сначала от неверия, а потом в вящей попытке избавиться от кошмара, в который она меня втянула.

— Фигня, — заявил я, как только она закончила.

— Что? — Она не знала этого слова.

— Conneries, — перевел я. — Merde.

— Нет, это правда. — Леанн снова повторила основные факты: — Твоя подруга Глория, или М., — никакая не ученая. У нее совсем другая профессия. Она пытается найти наемного убийцу.

— Фигня! М. эксперт по осетрам. В этом нет никаких сомнений. Она одержима этими уродцами.

— А ты не заметил, что она странно себя ведет? — прервала Леанн мою речь.

— Нет. То есть да. Ну… конечно, она странно себя ведет. Но она ученая.

— Тебя не напрягло, что она так внезапно уезжает на все эти встречи? И что это за встречи, ты знал?

— Да, с другими учеными…

— Нет, с преступниками! Мы прослушали несколько подозрительных телефонных разговоров. Мы следили за ней. Мы следили и за тобой. Поэтому я и была в Коллиуре. Те двое мужчин в вашей гостинице были полицейскими. И следователь в участке, не первый, а второй, тоже из моей команды. Правда, — она повернулась и вперилась строгим взглядом в Кожаный Пиджак, — он ослушался моего приказа. Он не должен был тебя допрашивать.

Скрестив руки на груди, мужчина отвернулся. Судя по всему, он был индивидуалист по натуре.

— Правда, получилось забавно? — понизила голос Леанн и перешла на английский. — Когда ты начал говорить о «большой рыбе», он решил, что ты имеешь в виду кого-то из гангстеров. А когда ты заявил, что «большая рыба» родом из России или Ирана, он был убежден, что раскрыл главную тайну международного преступного мира. — Она рассмеялась.

Я заметил, что Кожаный Пиджак прислушивается.

— Так ты работаешь в полиции? — спросил я.

— Да.

— А где же твой полицейский значок?

— При таком-то платье? — Она провела руками по бедрам, чтобы продемонстрировать отсутствие карманов и, кажется, белья.

— Такты считаешь, что М. пытается найти наемного убийцу? Не может быть… — сказал я. — Кого она собирается убивать? Контрабандиста? Браконьера?

— Нет, — Леанн глубоко вздохнула. — Мы не собирались тебе этого рассказывать. Но я все же рискну. Мы думали, ты ее сообщник, но теперь я убеждена в твоей невиновности. Возможно, ты поможешь нам спасти его.

— Спасти кого?

Она сглотнула.

— Президента.

— Президента чего?

— Самого президента. Нашего президента. Le Président!

Если бы я не задыхался, то рассмеялся бы от души.

— Ты чокнутая, — заявил я. По всем параметрам это уже превосходило категорию фигни.

— Чокнутая?

— Folle. С какой стати М. участвовать в заговоре с целью убить президента?

— У него много врагов, — ответила Леанн. — Профсоюзы, мафия, террористы…

— К тому же он излишне любезен с аглосаксами, — вставил на французском Кожаный Пиджак.

— Вот именно, — заявил я. — А М. — англичанка. Зачем ей убивать вашего проанглийского президента? — Какая безобразная куча дерьма… Они все перепутали. У М., конечно, темперамент еще тот, но не убийственный.

— Естественно, ты в шоке. — Леанн подошла поближе и вцепилась ногтями в мое плечо, заглядывая в глаза. — Пожалуйста, Поль, послушай меня. На самом деле М. не англичанка. Она наполовину француженка. Она не та, за кого себя выдает.

— Но кто же она?

— У меня нет времени объяснять. М. сейчас на пароме по дороге на остров. Поэтому я была вынуждена прервать наш ужин. Она будет здесь через десять минут. У тебя есть выбор. Ты можешь помочь нам спасти президента. М. ничего не рассказывай, и она не должна видеть нас вместе. Но есть и другой вариант.

— Какой? — спросил я.

— Если ты откажешься нам помочь, мы немедленно арестуем вас обоих, и вы отправитесь в тюрьму на двадцать или тридцать лет.

— Что? — Мне повезло, что она крепко держала меня за плечи, иначе бы я свалился в клумбу. — Но ты только что признала, что я невиновен.

— Я думаю, что ты невиновен. Но я не судья. И я не хочу тебя сейчас арестовывать, потому что ты мне нужен. Мы еще не знаем, кто согласится на ее предложение и кто нанял саму М. Мы не знаем, почему они хотят убить президента. Ты поможешь нам все это выяснить?

— Я…

Всего десять минут назад я полагал, что главной дилеммой сегодняшнего вечера будет, уступить ли мне этой женщине или нет. Уступить — в известном смысле, но даже это казалось мне чересчур сложным. Теперь же на мой неподготовленный мозг свалилось новое испытание. К тому же я выпил большую часть розового из нашей бутылки за ужином. Она меня еще и напоила, осознал я. Ну я и дурак…

— Пожалуйста, не вынуждай меня арестовывать тебя, Поль, — сказала Леанн. — Моему коллеге не терпится возобновить допрос. А судей во Франции не смутит пара отметин на твоей физиономии.

Кожаный Пиджак кивнул и усмехнулся.

— Чего вы от меня хотите? — спросил я.

— Просто пообещай, что ничего не расскажешь М. И ты должен покинуть остров завтра утром. Один.

— Как?

— Сядешь на первый паром. С тобой свяжутся, и мы спланируем… как это называется?.. La suite. — Она имела в виду ближайшее будущее. — Но вначале ты должен перезвонить М. Она оставила тебе сообщение.

Я полез в карман. Естественно, как настоящий джентльмен, отправляясь на свидание с дамой, телефон я выключил.

— Потом ты должен с ней поужинать.

— Еще раз поужинать?

— Да. Это естественно. Она должна думать, что ты ждал ее. В одиночестве.

— Но я не смогу съесть еще один ужин. И это единственный ресторан на острове, открытый вечером. Я не могу снова там появиться. Все видели, что я был там с тобой.

— То есть ты отказываешься? — Леанн выглядела печальной. Но в ее голосе явственно звучала угроза. Она повернулась к Кожаному Пиджаку и сказала ему по-французски: — Допросом подозреваемого займешься ты. Подобно нашему президенту, я слишком любезна с англичанами.

5

Я сидел у пристани и потирал ноющую руку. Один. Как только я согласился им помочь, Леанн и ее коллеги растворились в темноте, чтобы не попасться на глаза М.

Паром причалил совершенно так же, как и вчера, когда мы с М. прибыли на остров. Но кое-что все же изменилось. По крайней мере, на пароме не было полицейских. А М. вовсе не ученая, спешащая с деловой встречи к любимому. Нет, лучше так — к партнеру по постели.

— Привет! — Она спустилась по широкому металлическому трапу и поцеловала меня. — Мы рано закончили. Я же говорила, что так может случиться.

— Отлично. Ты узнала что-нибудь новое? Ты чего-нибудь добилась?

Мне было больно смотреть ей в глаза.

— Bof[71], — сказала она, уходя от ответа, и отвернулась. Я вспомнил слова Леанн о том, что М. — не англичанка.

— Ты говорила про осетра в Камагре? Договорилась об аэроразведке?

— Такие вещи быстро не решаются.

Особенно если ты и не пытаешься их решить, подумал я.

— Разве ты не собиралась сказать им, что не хочешь больше с ними работать? — спросил я.

Если она действительно собирается все бросить, мы сможем вместе помочь Леанн, озарило меня. Все, что от меня требуется, — рассказать обо всем М., и мы соскочим с крючка.

Она пожала плечами. Еще один характерный французский жест.

— Понимаешь, все не так просто. Пока что они не позволят мне уйти. Господи, я умираю от голода, — сменила она тему. Или, по крайней мере, попыталась сменить.

— Но они ведь не могут заставить тебя продолжать, если ты не хочешь больше этим заниматься, правда? — дипломатично спросил я.

— Заставить? Нет. Но ты же знаешь, как это бывает. Когда долго работаешь над каким-то проектом, не можешь подвести людей.

— Я думал, это они тебя подводят, потому что слишком медленно все делают и не воспринимают тебя всерьез? — выпалил я, провоцируя ее на признание: я не та, за кого себя выдаю. Моя теория о том, что я могу без труда догадаться, когда женщина врет, рассыпалась как карточный домик.

М. неодобрительно покачала головой:

— Это слишком депрессивный разговор. — Как всегда, как только дело доходило до деталей, она меняла тему. — Ты ел?

Что будет, если я расскажу М., что ужинал с женщиной, которую видел в Коллиуре? Может быть, М. во всем признается и попросит о помощи? Или предложит другое объяснение всему происходящему?

А вдруг Леанн все перепутала? Вдруг она ошиблась?

Так много вопросов, и так мало времени, чтобы представить все возможные варианты развития событий. Мне оставалось одно — довериться своей интуиции.

— Нет, я еще не ужинал, — произнес я.

Шаг сделан — обман начался.

Та же самая официантка проводила нас к тому же самому столику. Лицо у нее было невозмутимым. Чего не скажешь о других посетителях. Кое-кто из них замер с вилкой у рта. Женщина в красном платье неодобрительно нахмурилась, а ее муж, напротив, подмигнул мне. Еще бы: сначала тет-а-тет с полуобнаженной брюнеткой, затем ужин при свечах с сексапильной блондинкой. Тот еще казанова.

— Вы желаете винную карту, сэр? — спросила официантка.

— Почему бы тебе не выбрать? — Я передал карту М. На то, чтобы снова прочитать все эти названия, у меня не было сил.

М. уткнулась в карту. Наблюдая за ней, я испытывал что-то сродни восхищению. Судя по всему, она находится под сумасшедшим давлением, а если она и вправду заявила своим боссам, что готова выйти из игры… Вот откуда ее перепады настроения. Каким же я был дураком, когда думал, что она всерьез переживает из-за рыб.

— Ты будешь закуску? — спросила М., и мой желудок заныл.

— Нет, — ответил я. — Я съел слишком много орешков с аперитивом.

— Тогда что ты будешь? — спросила она, и я заставил себя смириться с предстоящими пытками.

— Только салат. Я не очень хорошо себя чувствую. — Это было единственной правдой, которую я сказал М. за весь вечер.

— И сколько же аперитивов ты выпил? — игриво взглянула она на меня.

— Как минимум, три бокала муската… — Я постарался выглядеть виновато. — А за обедом мне попались не очень свежие кальмары. — И снова ложь.

— Жаль… Потому что я хочу съесть что-нибудь большое и кровавое.

Это игра воображения или у нее в глазах действительно промелькнуло что-то убийственное?

— А мне казалось, ты первый кандидат на вегетарианство, — сказал я. — Эколог, работающий в Лондоне, студенческое прошлое и все такое… — Говоря это, я внимательно следил за ней.

— Нет, — ответила она. — Сейчас вообще стало значительно меньше вегетарианцев. С тех пор как появилось органическое мясо. А потом, британцы в наше время увлечены настоящим вкусом продуктов, ты не находишь?

Прекрасный увиливающий ответ, подумал я. Как и все ее ответы.

— Большой сочный стейк приведет меня в нужное настроение. — Она наклонилась поближе. — Сегодня я буду охотником, а ты добычей. Я жажду твоей плоти…

Видимо, от ужаса я побледнел, потому что она обиделась:

— Разве ты не жаждешь моей плоти?

— Конечно, конечно, — быстро сказал я. — Просто я себя чувствую немного, ну, сама понимаешь…

Она посмотрела на меня изучающе:

— Да, ты действительно выглядишь бледным. Как в тот день, когда тебя арестовали. Тебя здесь случайно никто не арестовывал? — Она засмеялась, и вдруг глаза ее сузились. Шутка превратилась в серьезный вопрос.

Я выдавил из себя смешок.

— Давай закажем вина, по-моему, мне нужно напиться.

— Вот это правильно.

М. подозвала официантку и заказала бутылку розового с île des Embiez. Мне показалось, что официантка едва не ляпнула: «А, любимое вино месье…»

Моя подруга действительно была голодна. Она сожрала стейк с кровью, картофельное пюре с трюфелями, фруктовый мусс и целую гору миниатюрных печенюшек с кофе. Я же ковырялся в зеленом салате.

Перед тем как пойти в номер, М. предложила прогуляться по острову.

— Здесь так спокойно, — сказала она. — Такое чувство, что мы в миллионе световых лет от всех жизненных проблем.

Знала бы она, что ее проблемы прячутся за каждым кустом на острове.

— Давай пройдемся по берегу. Темно, и никого нет поблизости. — Она обняла меня за талию. — Мы могли бы заняться любовью на камнях.

Спору нет, в другое время это привело бы меня в восторг, но мысль о том, чтобы трахаться под наблюдением французских полицейских, спугнет чье угодно либидо.

— Давай же, милый, — проговорила М., потянув меня за руку.

— О господи, — промычал я, схватился за живот и постарался позеленеть. — Извини. Это все кальмары. И вино.

Я повернулся и побежал к гостинице, прихрамывая, как человек, чьи внутренности со всех сторон внезапно подверглись атаке зловредных бактерий.

6

Такого светло-голубого неба я не видел никогда в жизни. Оно было почти прозрачным, и любого производителя краски засудили бы, посмей он назвать этот цвет голубым. На гладком фоне, как мазок на картине фовиста, красовался длинный край ананасово-желтого облака, края которого были подернуты оттенком коралла.

До рассвета оставалось несколько секунд. Я сидел на первом утреннем пароме, дрожа от холода и от мысли о том, что я сотворил.

Я смылся. Поступок, которого я не совершал с тех самых пор, как был студентом. (Тогда пришлось смываться из-за того, что я задолжал месячную плату за квартиру, владелец которой отказался починить отопление в середине февраля.)

Я оставил М. записку, извиняясь за вчерашнее и за внезапное бегство. Вечером я проглотил все таблетки от живота, любезно предоставленные отелем, и совершил шумный поход в ванную комнату, чтобы выплюнуть их, пока они не нанесли мне вреда. Бедная М., она так и не получила веселую ночь, на которую рассчитывала.

В записке я объяснил, что посреди ночи мне позвонила рыдающая Элоди и я пообещал ей сесть на первый же паром, чтобы приехать и разобраться с ее проблемами. Я попросил М. позвонить мне, как только она проснется, хотя и не был уверен, что меня хватит на то, чтобы ответить на звонок. Больше всего мне хотелось плюнуть на Сен-Тропе и прямиком отправиться в ближайший аэропорт. На второй странице моего паспорта написано: Ее Величество велит всем, кого это касается, оказывать обладателю сего документа помощь и защиту в тяжелые времена. По мне, для «Эр-Франс» наступил идеальный момент, чтобы прислушаться к просьбе старушки и найти место на первом же вылетающем из Франции самолете.

Паром отошел от причала, и я бросил виноватый взгляд на окно комнаты, которую только что покинул. Оно было темным. М. все еще спала и видела либо рыб, находящихся под угрозой исчезновения, либо президента, которому грозило то же самое. Возможно, когда-нибудь я узнаю, кто она на самом деле: англичанка или француженка, ученая или агент по найму киллеров, — но на данный момент это не имело значения.

Судно набирало скорость. Я дотронулся до паспорта у себя в кармане, пытаясь убедить себя, что путь для побега все еще открыт.

— Добрый день, Поль. Рада тебя видеть. — Рядом со мной возникла Леанн и почти нежно положила руку мне на плечо. Она переоделась в джинсы и смыла макияж роковой женщины.

— Надеюсь, сегодняшний день действительно окажется добрым, — сказал я. — Я тоже рад тебя видеть. Хочу задать тебе несколько вопросов. Но предупреждаю, жизнь научила меня угадывать, правду говорит женщина или нет.

Это было явным преувеличением, но Леанн не стала злословить. Она улыбнулась и сказала, что все вопросы потом.

На материке нас ждала машина с включенным двигателем. Это был маленький серый «рено», за рулем которого сидел парень, похожий на альбиноса. Это был один из тех голубых близнецов, карауливших нас в гостинице в Коллиуре. Он вежливо кивнул мне, когда я влез на заднее сиденье. Рядом с парнем сидел Кожаный Пиджак. Он бросил на меня строгий взгляд, который означал примерно следующее: «Я слежу за тобой, так что не вздумай выкинуть ничего такого».

— Отвезите нас в anse, — сказала Леанн, садясь рядом со мной.

Я не знал, что такое anse, и понадеялся, что на южном диалекте это не означает камеру пыток.

К счастью, мои страхи оказались напрасными. Машина довезла нас до вершины небольшого утеса с видом на пляж. Вокруг росли огромные сосны, источавшие густой аромат. Вода в бухте под утесом была темно-синей, а по песчаной кромке — нежно-бирюзовой. Хотелось окунуться в нее, несмотря на раннее утро и довольно ощутимый холодок.

— Давай поговорим спокойно, Поль, — сказала Леанн, кивнув в сторону.

Я огляделся и увидел, что место было обжитым. Чуть дальше, за соснами, виднелись коттеджи. Судя по всему, это была территория какого-то отеля.

Мы спустились на пляж по вырубленным в скале ступенькам. Я снял ботинки и зашел по щиколотку в море. Стало легче, по крайней мере, пальцы моих ног были по-настоящему свободны.

Леанн сидела на камне у самой кромки воды и смотрела на меня.

— Почему мне нельзя напрямую поговорить с М.? — спросил я. — И для начала было бы неплохо разобраться, что на самом деле происходит. У тебя при себе есть документы?

Она терпеливо улыбнулась и достала удостоверение личности с красной, белой и голубой полосками[72]. Я подошел и сел рядом, чтобы рассмотреть повнимательнее.

На удостоверении значилось Brigade Anti-Criminalité, Commissaire Cogolin, Léatine[73]. Фотография была настолько невыразительной, что в подлинности удостоверения не возникало сомнений: даже мужчина не выберет такую фотографию для поддельных документов.

— Нет, тебе нельзя разговаривать с ней напрямую. Я понимаю, что ты хочешь добраться до иштины, — несмотря на мои уроки, у нее все еще были проблемы с произношением, — но сейчас не время для подобного разговора. Представь себе, что ты французский муж.

— В каком смысле?

— Представь, что ты — французский муж, который узнал, что у его жены есть любовник. Ты будешь следить за ней, но никогда не станешь устраивать очную ставку, пока не узнаешь его имя и не убедишься, что соперник на самом деле существует.

— Это совсем не одно и то же, — возразил я. — Я в курсе, что у французских любовников плохая репутация, но далеко не многие из них готовятся убить президента. Это чуть посерьезнее, чем попытки узнать, правда ли, что моя жена спит со своим инструктором по йоге.

Когда я объяснил все это на более простом английском, Леанн со мной согласилась:

— Да, ты прав. Это гораздо, гораздо серьезнее. — Она загребла в руку горсть крупного белого песка и бросила его в воду. Стайка мелких зеленых рыбешек метнулась в сторону. — Позволь, я расскажу тебе кое-что об М., — продолжила Леанн. — Ты полагаешь, что она англичанка, так?

— Да.

— Это не правда, я тебе уже говорила, что она наполовину француженка. Ее отец был французом.

— Был?

— Он умер.

— От чего он умер? Когда?

— Ты можешь сам у нее это спросить. Так будет лучше. А то я тебе сейчас расскажу, а потом ты случайно выдашь, что уже в курсе, понимаешь?

Я кивнул. Это было логично.

— А еще ты считаешь, что до вашей поездки в Коллиур она была в Лондоне, так? — спросила Леанн.

— Да, — согласился я.

— И снова пальцем в небо. Она была на юже Франции, на яхте в Сен-Тропе.

Теперь я понял, откуда у М. такой загар. Дождливым летом у Темзы вряд ли можно добиться ровного шоколадного оттенка.

— Она впервые попала в поле нашего зрения, когда один наркодилер, которого мы арестовали, рассказал о том, что слышал на яхте, — продолжила Леанн.

— А что он слышал?

— Извини, но тебя это не касается.

— Ну, а чья это яхта?

— Поль… — Леанн покачала головой. — Ладно, если уж ты горишь любопытством, скажу, что яхта принадлежит человеку, у которого нет причин испытывать любовь к французскому президенту, равно как и к правительству.

— Это террорист? Преступник? Муж одной из любовниц президента?

Она пожала плечами и снова бросила в море горсть песка.

— Так М. была на этой яхте? — спросил я.

— Да.

— И чем именно она там занималась?

— Мы точно не знаем, но она там была и, когда сошла на берег, приступила к своей миссии.

— Ее миссия заключается в том, чтобы нанять мочилу?

— Что такое мочила?

Я изобразил прицеливающегося снайпера.

— Да, — ответила она.

— Но почему М. работает на них? У нее есть своя причина ненавидеть президента?

— У президента любой страны много врагов, — уклончиво ответила Леанн. — Меня больше интересует практическая сторона дела. Нам известно, с кем она встречается, когда отправляется на свои «деловые встречи», но эти люди не руководят операцией. Они — как бы это сказать… подсолнухи?

— Посредники.

— Да. Нам нужно, чтобы ты стал… Как по-английски будет espion?

— Шпион? Spy.

— Да, чтобы ты стал шпионом. Мы знаем посредников. Нам нужно, чтобы ты узнал, кто их chef[74].

Я догадался, что она не имела в виду повара.

— И как я должен это сделать?

— Ты должен задавать вопросы и слушать. Попытайся выяснить, когда у нее следующая встреча. Но и слишком много вопросов не задавай. М. не должна — как правильно выразиться? — засомневаться.

Сомнениями как раз мучился я. Если бы я все еще работал в Лондоне, то был бы совершенно убежден, что это все подстава. Не слишком умная шутка, организованная каким-нибудь коллегой-придурком. Но французы в такие игры не играют. И удостоверение Леанн внушало доверие. Так же, как и ее решимость использовать меня.

Интересно, как далеко она готова была зайти в своих попытках выудить информацию, продолжая считать меня соучастником? Это открытое платье, и это бикини на пляже…

Я посмотрел на море. У линии буйков ленивым кролем плыл одинокий пловец. Мне захотелось присоединиться к нему, чтобы избавиться от всего этого дерьма, в которое вляпался.

— Подожди секундочку, — сказала Леанн.

Она встала и позвонила по телефону, и через несколько секунд на пляж спустился полицейский в кожаном пиджаке.

— Присмотри за ним, — велела моя тюремщица.

Парень кивнул с таким видом, как если бы я мог внезапно броситься в море и поплыть в сторону Англии.

Это была соблазнительная мысль. Я заметил, что одинокий пловец отдыхал, лежа на спине у самых буйков. Нетрудно было представить блаженство, которое он сейчас испытывал. Меня одолел ослепляющий приступ зависти. Нет, это была даже не зависть, а скорее необходимость тоже почувствовать это наслаждение — хотя бы для того, чтобы убедиться: помимо шпионских страстей, лживых женщин и осетров (теперь я уже сомневался, что они водятся в Средиземном море), есть и кое-что другое — нормальная, не обремененная страстями жизнь.

Леанн в дальнем углу пляжа разговаривала по сотовому телефону. Совсем как М., подумал я. Ничего удивительного: они обе замешаны в одной истории.

— Ну что, будешь нашей Матой Хари? — ухмыльнулся Кожаный Пиджак.

— Матой Хари? Это та, которая танцевала восточные танцы?

— Как, ты не в курсе? Мата Хари была известной шпионкой. Она трахала немецких генералов, и те выкладывали ей военные тайны. Так что будешь трахать свою полуангличанку, и если окажешься достаточно хорош, может, узнаешь что-то полезное.

Он говорил медленно, чтобы я понял его французский. Но я бы и так понял. Половину — уж точно.

— Мы это называем l’espionage horizontal[75], — продолжил Кожаный Пиджак. — Мата Хари была не единственной. Франция многих шлюх использовала в своих интересах. — Он рассмеялся, но, увидев, что Леанн закончила разговор и направилась в нашу сторону, быстро замолчал.

— Что ты сказал М.? — спросила она. — Под каким предлогом покинул остров?

Я еще раз коротко рассказал про Сен-Тропе и свадьбу Элоди.

— Что ж, неплохо, — кивнула Леанн. — Пусть побудет одна день или два. Мы проследим — может, сделает какие-то интересные звонки, может, вернется в Марсель. Нам известно, что у нее там не ладится. Займись свадьбой, а потом приступишь к шпионажу.

— Горизонтальному, — добавил Кожаный Пиджак.

— С кем ты должен встретиться в Сен-Тропе? — спросила Леанн.

— С Валери, — ответил я. — Ну, с тем парнем, которого арестовали вместе со мной в Коллиуре.

— Ha, ce petit con[76], — фыркнул Кожаный Пиджак. — Он наркоман, и его дружки тоже. Они нам еще попадутся.

— В Сен-Тропе часто бывают облавы в модных кафе. Если твой Валери попытается купить кокаин, его ждет неприятный сюрприз, — пояснила Леанн.

— Валери? Кокаин? Да нет, не может быть! — Я надеялся, что мое удивление выглядит искренним. — Валери приличный парень, плоть от плоти своей семьи. В особенности он близок со своей старенькой бабушкой… и до сих пор живет дома с родителями…

Пока я отстаивал чистую, как дорогой кокаин, репутацию Валери, мне пришло в голову, что сам я от дома, если подразумевать под домом старушку Англию, давным-давно оторвался. Чем, собственно, я занимаюсь? Защищаю французского жениха дочери моего французского начальника (бывшего, но это не имеет никакого значения), а теперь вот меня силой вынуждают спасти французского президента от банды французских наемных убийц.

Мне казалось, что меня заточили в Бастилию и не дали почитать ничего, кроме правил игры в петанк.

ВПЕРЕД, ЗА ДИЛЕРОМ

СЕН-ТРОПЕ

1

Во Франции о Сен-Тропе я впервые услышал от отца Элоди.

Я только что переехал в Париж и начал работать на Жан-Мари. Однажды, возвращаясь в офис после совместного обеда, мы остановились на перекрестке поблизости от Елисейских Полей. По «зебре» шли пешеходы. Мое внимание привлекло странное существо наподобие волосатой игуаны. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это женщина. Ей могло быть сколько угодно лет — от шестидесяти до шестисот, и она наверняка перенесла не одну пластическую операцию. Нос у нее был размером с орешек, а накачанные ботоксом губы можно было использовать вместо дивана. Вместо волос — несколько килограммов блондинистых водорослей. Тело мадам было втиснуто в кожаный комбинезон, сшитый на двенадцатилетку, поэтому силиконовые груди торчали из декольте, как несвежие куски камамбера. На ногах у нее красовались туфли на высоченных каблуках — странно, что она до сих не переломала себе лодыжки. Повертев головой, я пришел к выводу, что женщина оставила свой серебристый смарт в двух метрах от перехода и теперь шла в ресторан, один из самых дорогих в Париже. На светофоре все еще горел красный (для машин), и я успел увидеть, как «игуану» провели к столику, за которым ее ждала такая же штучка. Дернув губами (как я понял, это была улыбка), дамы расцеловались, и в эту минуту зажегся зеленый.

Когда машина поехала, я спросил у Жан-Мари, что это было. Он пояснил, что это редкий подвид француженок, наблюдать за которыми можно, только тусуясь в шикарных местах. И добавил, что большую часть своего жизненного цикла они проводят вне Парижа.

— А где? — спросил я.

— Например, в Венгрии, потому что там делают дешевые пластические операции. Но чаще всего — в Сен-Тропе, — ответил он. — Понимаешь, они все хотят выглядеть, как Брижит Бардо в 1964-м. В Сен-Тропе все делают вид, что на дворе 1964-й. Кроме тех, кто назначает цены. Вот эти считают, что сейчас 2064-й.

Он также сказал, что Сен-Тропе — это место, где богатенькие папики поливают шампанским девушек в бикини и где можно встретить женщин, накачанных силиконом до такой степени, что они держатся на воде, как поплавки. Сам он ненавидел это место.

Еще одна позиция, в которой они с Элоди не совпадали.

— Сен-Тропе — отличное место, — сказала она мне однажды. — Лучший кокаин во всей Франции.

Родовое гнездо семьи Валери находилось не в самом Сен-Тропе, а в двадцати километрах в юго-западном направлении. На мой взгляд, идеальный особняк в духе Прованса — высокое белое здание (по крайней мере, три этажа) со слегка покатой крышей, выложенной черепицей цвета охры. Окна на верхнем этаже были закругленными, вдоль второго этажа тянулись балконы. Нижнюю часть здания я не мог разглядеть из-за сада, над которым поднимались свечи кипарисов.

От массивных металлических ворот к входу в дом вела двойная аллея низкорослых пальм. Пальмовые ветви напоминали ярко-зеленые фонтаны.

Внизу сверкало Средиземное море. Отец Валери мог вызвать яхту из Сен-Тропе и дожидаться ее прихода на собственной пристани.

Притормозив перед воротами, которые, кстати, были открыты, я обернулся посмотреть на дорогу. Леанн сказала, что полицейские будут на связи, не вдаваясь в подробности. Как понимать ее слова? Что они за мной следят? Мимо проехала одна машина, потом другая, но ни один из водителей не взглянул в мою сторону. Вертолетов в небе тоже не наблюдалось. Не видел я и бликов биноклей в кустах. Наверное, подумал я, они доверяют мне в достаточной степени и мысль о том, что я могу сбежать под защиту Ее Величества, отметена ими на корню. Хотя что-то подсказывало мне, что это не в духе французов. Скорее всего, Леанн и ее люди появятся… ммм… в самое ближайшее время и в самый неподходящий момент.

Ладно, пора ехать. «Пежо», который я взял напрокат в Бандоле, громко зашуршал шинами по насыпной дорожке. Шоколадно-коричневые стволы пальм были похожи на ноги слона. Воображение нарисовало картинку: сейчас одна из них пнет мою маленькую машинку в направлении моря…

Было около 13. 30, и я был голоден как собака. Слева осталась беседка в греческом стиле. Пурпурные виноградные грозди на ней выглядели так аппетитно, что я уже хотел остановиться и перекусить, но вовремя вспомнил, что Элоди с Валери ждут меня у входа в дом.

Увидев машину, Элоди жестами показала мне, чтобы я повернул направо. Она что, хочет, чтобы я врезался в пальму (у дома они были повыше)? Но между пальмами оказался проезд. С трудом вписавшись в него, я вырулил на асфальтированную дорожку, ведущую к парковке, полную больших семейных «рено»; из общей темы выбивался только красный спортивный «мерседес».

Капот моего скромного «пежо» уткнулся в огромный лавандовый куст, который так сильно благоухал, что я испытал неодолимое желание набить цветами мешочек из льна, как это делала моя бабушка. Правда, в Англии лаванда — редкость, и мешочки она набивала мятой.

Мы поздоровались, и я заметил, что за прошедшую неделю Элоди постарела лет на десять. Не то чтобы она поседела или у нее прибавилось морщин, нет. Все дело в одежде. Элоди нарядилась, как если бы ее пригласили на костюмированную вечеринку «Ботаны и стариканы». На ней были темно-синяя юбка ниже колен и блузка, скроенная таким образом, чтобы грудь была незаметна. Наверное, так одеваются монахини, которых на день выпустили из монастыря.

Валери выглядел так же, как в день нашей встречи в Коллиуре, — широкая улыбка на лице и копна спутанных светлых волос. Плюс дорогие солнцезащитные очки. Его одежда выглядела мальчишеской — ни дать ни взять, паренек накануне выпускных экзаменов.

— Ммм… Пол, не мог бы ты в следующий раз подъехать по другой аллее? — Он смущенно показал в сторону асфальтированной дорога. — Старой дорогой с гравием пользуется только моя бабушка.

О боже… Я еще не переступил порог дома, а уже успел допустить оплошность…

— Прости, Валери. Большие ворота были открыты.

— Да, бабуля приехала утром. Они всегда открыты, когда она приезжает. В любом случае, ты как раз вовремя. Все собрались в гостиной на кофе. — Как только правила были обрисованы, Валери приободрился.

— Кофе? Наверное, мне следовало купить по дороге какой-нибудь бутерброд.

— Да, обедают здесь очень рано, — кивнула Элоди.

— В этом виновата Му-Му, — объяснил Валери.

— Му-Му?

— Моя мать.

— На самом деле ее зовут Мари-Анжелик, — проинформировала Элоди.

— Да. В этом доме мы едим ровно в полдень, — сказал Валери. — Мама говорит, что мы должны уважать расписание Господа Бога.

— А Он всегда завтракает в восемь утра и обедает в полдень. — Элоди обратила взор к небу, словно моля о более гибком графике принятия пищи.

— Ну, на самом деле это наша бабуля любит есть пораньше, — сказал Валери. — А Му-Му, как папа Римский, претворяет Божьи законы в жизнь. Наша бабуля — Бог. Все остальные — Адам и Ева.

— Понятно… — Метафора показалась страшноватой, но я был вынужден согласиться, что это место и в самом деле похоже на райский сад. Казалось, целая вечность прошла со всех этих адских событий в Бандоле.

— А еще ты сможешь познакомиться с Бабу и Мими, перед тем как они отправятся играть в гольф.

Я повернулся за помощью к Элоди.

— Это его дяди, Шарль-Анри и Доминик, — объяснила она.

Му-Му, Бабу и Мими. Похоже на семью телепузиков.

— А теперь, Пол, до твоего знакомства со всеми мы должны решить одну проблему. Твоя одезда.

— Моя одежда? — Опять эта проблема с произношением!

— Да, — перехватила инициативу Элоди. — Мы должны продемонстрировать семье, что ты хороший traiteur, способный поставить лучшие продукты. Не хочу показаться жестокой, но сегодня ты больше похож на разносчика пиццы.

— Да, так уж получилось… — Не мог же я ей сказать, что полицейские буквально вытащили меня из кровати посреди ночи. — Может, мне следует сначала переодеться?

— Как видишь, мне пришлось, так что придется и тебе.

Элоди повела меня к дому, приподнимая юбку выше колен. Ей определенно пришлось переступить через себя, чтобы угодить Му-Му, и она пользовалась любой возможностью оголить ноги.

— Эээ…

В дверях стояла женщина. На ней были бледно-голубая блузка с круглым воротничком и длинная клетчатая юбка, сантиметров на пять длиннее, чем у Элоди. Темные волосы (классическая стрижка «каре») убраны назад большим обручем. Она сердито смотрела на голые коленки Элоди.

— Моо-Моо, voici Monsieur West, — объявил Валери. — II arrive de Londres[77].

Я догадался, что он преувеличил расстояние, чтобы оправдать мой помятый вид.

— Он как раз собирается переодеться.

Му-Му оторвала взгляд от коленей Элоди, которые были уже прикрыты, и посмотрела на меня так, как если бы я был змеем, проникшим в Эдем.

— Хм… Ему придется поторопиться, если он хочет кофе. Помните, никакого кофе после двух часов.

— Oui, Моо-Моо. — Валери разговаривал, как шестилетний ребенок.

Женщина исчезла, и мы вошли в дом в понуром молчании. Напротив двери висел огромный кованый крест, по всей видимости служивший для того, чтобы отпугивать вампиров и плохих поставщиков продуктов.

— Никакого кофе после двух? — прошептал я.

— Никаких стимулянтов, — так же тихо ответила Элоди. — По-моему, она боится, что под их воздействием мы превратимся в сексуальных маньяков.

Мы начали подниматься по спиральной лестнице. Казалось, она никогда не закончится. Наконец лестница привела в узкий коридор с крошечными круглыми окошками. Закуток для слуг, догадался я. Мне указывали на мое место.

— Теперь это этаж для детей, — сказал Валери и нырнул в одну из дверей.

Я последовал за ним и оказался в пыльной комнате, настолько маленькой, что Международная амнистия развернула бы целую кампанию за права человека, если бы какого-нибудь арестанта заставили здесь ночевать. Потолок был таким низким, что Валери пришлось наклониться, чтобы открыть окно. Очень похоже на дома для карликов, которые агенты по недвижимости, желая поиздеваться над плохо знающим язык «иммигрантом», показывали мне, когда я переехал в Париж. Единственное отличие — внушительное семейство плюшевых медведей и старые детские книги (в Париже их не было).

— Прости, это единственная свободная спальня, — сказал Валери. — Если тебе будет тесно, я могу раздобыть комнату в отеле рядом с пляжем.

— Но стратегически тебе лучше остаться в доме, — добавила Элоди. — N’est-ce pas[78], Валери? Пол должен быть здесь, чтобы защитить нашу свадьбу.

— Да, будет хорошо, если ты останешься. — Валери наклонился и смахнул с десяток или вроде того медведей с узкой кровати, так что теперь, в случае крайней необходимости, на ней мог уместиться чрезвычайно гибкий йог.

Он заметил, что я уставился на гору плюшевого меха на полу.

— На каждого ребенка в семье есть по медведю, — проговорил он.

Ничего себе, подумал я. Говорят, кролики быстро размножаются… Да они в сравнение не идут с французскими аристократическими семьями!

— Ладно, мне пора ехать, — объявил Валери.

— Ты уезжаешь? — ужаснулась Элоди.

— Да, в Сен-Тропе. Ну, ты знаешь… — Он сделал заговорщицкое лицо, как будто пытаясь телепатически передать ей некую тайну.

— Именно сейчас? — спросила Элоди.

— Да. Все спланировано. — Валери поцеловал ее в лоб, широко улыбнулся и вышел в коридор. Элоди уставилась ему вслед.

— Важные дела? — спросил я. — Насчет свадьбы?

— Дела — это да. Вот только не свадебные, — проворчала она.

Внезапно я ощутил беспокойство.

— Элоди… — Как бы преподнести это подипломатичнее? — Он ведь не за кокаином поехал?

К черту дипломатию, других слов все равно не подобрать.

— Да, за ним. Не знаю уж, почему он не может подождать до вечера…

Я вспомнил злобный взгляд Кожаного Пиджака, когда он говорил о Валери.

— Твоему жениху следует быть осторожным. Полиция пристально за этим следит, — начал я, и вдруг осознал, что не смогу объяснить, откуда мне так много известно о наркоторговле в Сен-Тропе. — Я слышал, как какие-то люди обсуждали это в Бандоле, — поспешно добавил я. — Они сказали, что некий торговец белым порошком был взят с поличным и теперь поет как канарейка.

— Что? — у Элоди хороший английский, но подобный компот из метафор для нее оказался чересчур.

— Похоже, что полиция в Сен-Тропе метет дилеров и их клиентов, — перевел я. — Валери должен быть осторожен.

Но Элоди отмахнулась от моих предупреждений:

— О нет, это совсем не тот сорт ребят, которых арестовывают в барах. Чтобы посадить дилера Валери, полиции пришлось бы разозлить очень влиятельных людей. Он… как это сказать… крепкий, как крепость? — Она с сомнением посмотрела на мою бесформенную сумку. — Пол, ты должен быстро переодеться. Мы просто обязаны выпить кофе вместе с семьей. Му-Му уже доложила, что ты здесь, и наверняка сказала, что одет как бродяга. Ты должен продемонстрировать им обратное. Ты ведь можешь это сделать?

— Ну, я, конечно, не привез костюм от Пола Смита, но у меня есть с собой рубашка, которую я надевал всего раз десять, — сказал я ей.

— Так переодевайся давай!

— Хорошо. — Я вежливо дожидался, когда она покинет комнату, — не разоблачаться же при ней.

— Давай же, Пол. Нам много чего надо обсудить, а у нас мало времени. Я видела тебя в любом виде, даже без трусов, так что не надо прикидываться застенчивым школьником. Allez![79]

Было странно слышать такое от монашки, но я повиновался и принялся искать одежду поприличнее. Наконец в сумке нашлись почти не мятые брюки карго и белая льняная рубашка, которая по замыслу должна была выглядеть артистически помятой. Элоди одобрительно кивнула.

— А теперь расскажи мне о М., — сказала она, когда я разделся. — Как у вас все движется?

— А…

Я прикинулся, что с головой увлечен застегиванием пуговиц, отгоняя от себя эротические картины: М. в ванной, М., разговаривающая по телефону, Леанн в открытом платье, Леанн, читающая мне лекцию на пляже. Как много правды я мог рассказать Элоди? Самый простой ответ: нисколько. Поделиться с ней тайной было равнозначно тому, чтобы открыть свой блог и назвать его «Приглашаем посвятить в свои тайны весь мир».

— Отлично, — бодро ответил я. — Но, знаешь, она не очень-то довольна тем, что я оставил ее одну в Бандоле.

Это было правдой. Я позвонил М. из машины по дороге в Сен-Тропе. Она была в высшей степени подозрительна и заметила, что ей показалось странным, как это я, всю ночь промаявшись животом, умудрился встать с утра пораньше, чтобы успеть на паром. Она сказала, что я ее избегаю. «Не в большей степени, чем ты избегаешь меня, — нашелся я. — Отправилась в Марсель, как только мы прибыли на остров…»

Говоря это, я чувствовал себя паршиво, но уловка удалась: М. подумала, что я всего лишь плачу ей той же монетой. Леанн оказалась права — любые странности в поведении можно объяснить, прикинувшись обиженным партнером. Не деловым, понятно.

— Почему ты не взял ее с собой? — спросила Элоди.

— Не хотел все усложнять. Будет лучше, если я на сто процентов сконцентрируюсь на переговорах по доставке продуктов, не так ли?

— Да, это правда. Ты чего пришел?

Я обернулся и увидел миниатюрную копию Валери, которая материализовалась в дверях и теперь глазела на мои голые ноги. На копии была одежда 1930-х годов: голубая рубашка в клеточку (воротничок туго застегнут у горла) и вельветовые шорты чуть ниже колен, с застежками, предназначавшимися для длинных носков. Прическа — короткий светлый ежик с челкой. Не хватало только повязки со свастикой на рукаве.

— Маман говорит, что они уже заканчивают пить кофе, — сказал мальчик (на вид ему было лет семь), все еще пристально изучая мои ноги.

— Хорошо, мы уже идем. — Не особо церемонясь, Элоди выставила его за дверь. — Это один из младших братьев Валери, — объяснила она, когда он ушел. — Бедный ребенок…

— Поверить не могу, что эта ваша Му-Му произвела на свет такое обширное потомство. С виду она типичная старая дева.

— О нет, Пол. Когда имеешь дело с grandes familles, существует большая разница между тем, чтобы выглядеть совершенно несексуально, и быть не замужем. Для жены даже лучше быть несексуальной. В этом случае муж будет совершенно уверен, что она не спит с дантистом. У Му-Му шестеро детей. Или семеро? Валери — старший, а этот мальчик — младший. Они с мужем настолько католики, что должны заделать ребенка каждый раз, когда занимаются сексом, иначе это грех.

— Ты хочешь сказать, что Му-Му уже несколько лет не занимается сексом? Тогда понятно, почему она выглядит так напряженно.

— Пол, я тебя прошу! И надень штаны, пожалуйста. Ты не должен обсуждать Му-Му в полураздетом виде. Твой вид напоминает мне о том, как однажды я провела каникулы в Италии. Там я познакомилась с мальчиком, который любил заниматься сексом во время мессы. Это было отвратительно. Я все время чувствовала, что на нас смотрит папа Римский. — Элоди ностальгически улыбнулась, как если бы такого рода действо могло придать красок жизни в замке. — Единственный сексуальный член семьи в поколении Му-Му, — продолжила она, — это одна из теток, Людивин. Она — как правильно выразиться? — porte-parole.

— Пресс-секретарь?

— Да, одна из них. В Елисейском дворце.

Я застрял в штанине.

— Ты хочешь сказать, что она работает в президентском дворце? — Вот уж на кого убийство первого лица Франции может повлиять напрямую…

— Людивин — старая подруга президента, — сказала Элоди. — Они вместе учились в школе. Валери рассказал мне, что они в первый раз попробовали… Ну, знаешь, когда оба девственники.

— О, так она была его самой первой леди!

Элоди рассмеялась:

— Ты все шутишь, Пол, но, видишь ли, эта семья — в самом сердце французского общества. А как ты знаешь, сердце Франции находится у нее между ног.

2

Я чувствовал себя как осужденный, которого на телеге везут на эшафот, а он пытается все рассмотреть, прежде чем проститься с миром.

Большую часть передней занимала картина в позолоченной раме, на которой был изображен полуобнаженный святой, которого расстреляли стрелами. Стрелок, похоже, был не из метких, так как стрелы в основном торчали из рук и ног святого, и только одна угодила в туловище (в этом месте по фарфорово-бледной коже текла тоненькая струйка крови). Не похоже было, чтобы святой сильно разозлился на обидчика. Лично я был бы в ярости. Но на то он и святой, чтобы проглатывать обиды.

Элоди остановилась у картины, чтобы добавить последние штрихи.

— Так, ты должен запомнить следующее, — прошептала она. — Бабка-стерва не хочет, чтобы свадьба состоялась. А Му-Му во всем с ней соглашается, потому что надеется, что ее дети будут главными, ну ты знаешь… héritiers.

— Наследниками?

— Да. А также потому что она тоже стерва.

— А как насчет остальной семьи? — спросил я, оглядывая стены, завешанные старыми фотографиями усатых мужчин и дам в чепчиках. Предки Валери не спускали с меня глаз.

Элоди рассказала мне, что отца Валери все зовут Даду, хотя его настоящее имя — Франсуа-Луи или «еще какая-то королевская комбинация вроде того». По ее мнению, в родстве с Валери были еще три тетки, включая одну монахиню.

— Немалая часть членов семьи приедет сюда на выходные, — сообщила Элоди. — Странно, они тянутся друг к другу как магнитом… Но, надо признать, это и есть причина успеха их клана в обществе. Одна из причин. Понимаешь, они как пять пальцев на одной руке.

— А чем они занимаются? — спросил я. — Банкиры? Монашество?

— Даду — управляющий в банке, а еще он занимает пост в Министерстве иностранных дел. Мими — управляющий в банке и какая-то шишка в «Тотал Фина Элф»[80]. Бабу владеет компанией, которая строит теннисные корты. Он — самый богатый из всех, но все же его занятие не такое престижное.

— А женщины? Они все — монашки или любовницы президента?

Элоди пожала плечами:

— Не знаю. Замужние женщины перестают работать, как только рождаются дети. Пойдем, пришло время встретиться с ними лицом к лицу.

Она отворила тяжелую дверь, и до нас донеслись обрывки разговора. Я получил возможность понаблюдать за собравшимися, пока нас не заметили.

Му-Му восседала на громоздком диване спиной к нам, обратив взор в парк. Она оживленно кивала, как будто бы соглашаясь с каждым словом своего собеседника. Я не мог разглядеть, кто это, поскольку обзор загораживала девушка с довольно привлекательной попой; она стояла, перегнувшись через спинку дивана и обнимала кого-то, укрытого от моих глаз.

У окна разговаривали двое мужчин; должно быть, дяди Валери — Бабу и Мими. Хотя они были одеты в костюмы для гольфа, не совсем скоординированные движения указывали на то, что спортивные гены в семейном ДНК напрочь отсутствовали. Один из них был настолько белокожим, что было очевидно: с прошлой зимы он провел на улице не более часа. Судя по всему, это был Мими — Бабу должен быть загорелым, раз уж он строил теннисные корты.

Молодые члены семьи казались вполне обычными подростками, если не считать чрезмерной склонности девушек к чопорным воротничкам и длинным юбкам и наглаженных брюк юношей. Здесь же бегали дети. Трое из них были одеты так, будто только что вернулись из летнего лагеря в Баварии.

— Ага! — Один из гольфистов заметил нас с Элоди и направился в нашу сторону. Он крепко пожал мне руку и представился: — Шарль-Анри.

Ага, это, значит, Бабу.

— Пол Уэст. Enchanté, — вежливо поклонился я.

— Пойдемте, пойдемте.

Бабу втянул меня в комнату, и я проделал круг по гостиной, как на любой вечеринке, представляясь всем по очереди и немедленно забывая имена. Тем, кто выглядел старше меня, я учтиво пожал руки, а некоторых девушек помоложе поцеловал в щеку (следуя указаниям пальчиков с безукоризненным маникюром), хотя и чувствовал на себе неодобрительный взгляд Му-Му. Поцелуи возвышали меня до статуса гостя, а не ремесленника.

Девушка, стоявшая за диваном, и спереди оказалась такой же привлекательной, как и сзади. Она сказала, что ее зовут Sixteen[81] и что она — сестра Валери.

— Sixteen, — повторил я, думая о том, какое ей дали странное имя. Возможно, у девушки так много братьев и сестер, что ее родителям пришлось перейти на числительные.

— Английское имя?

— Нет, — покраснела она.

— Это капелла, Пол. В Ватикане. — Элоди посмотрела на меня как на полного идиота.

До меня наконец дошло.

— По-английски мы называем ее Sistine chapel[82], — рассмеялся я. — С Ватиканом вообще все запутано, не так ли? Мы зовем папу Римского Бенедикт, а вы — Бенуа. Не знаю, почему бы им не… — Ощутимый удар по щиколотке, нанесенный Элоди, напомнил мне, что тема религии — не из тех, которые следует развивать.

— А с матерью Валери, Мари-Анжелик, вы уже познакомились? — спросил Шарль-Анри, он же Бабу.

— Ах да, имела удовольствие, — ответила за меня Му-Му, при этом лицо женщины напряглось, как если бы на нос ей села оса. Очевидно, она считала грехом одно уже только слово «удовольствие».

— А это моя мать, — объявил Бабу.

Я учтиво склонился, чтобы пожать руку пожилой дамы, сидевшей с прямой спиной в центре дивана. Как лучшие из диктаторов, она была очень маленькой — деспот в миниатюре. У нее было гладкое, изрядно припудренное лицо, не по возрасту яркие светло-карие глаза и каштановые волосы, уложенные в идеальную прическу. Одета она была в кардиган и зеленую блузку, жемчуг на морщинистой шее. На лице — выражение благосклонного превосходства, как если бы я был пуделем, которого принесли сюда, чтобы приучить к туалету.

— Enchanté, madame de Bonnepoire, — сказал я, прилагая усилия, чтобы не раздавить ее хрупкую ручку. — Или вы позволите мне называть вас Бабуля?

У меня за спиной раздался тихий стон Элоди, Сикстин хихикнула. Я всего-то хотел продемонстрировать бабушке, что слышал, как ласково называет ее Валери, а вместо этого допустил очередную оплошность. Сначала выбрал неправильную подъездную дорожку, а теперь вот оплошал с именем.

— Нет, — ответила она, — вы можете звать меня мадам. В случаях, когда вместе с «мадам» используется фамилия, приставка «де» отпадает. Поэтому обращайтесь ко мне «мадам Боннпуар».

— Enchanté, мадам Боннпуар, — поправился я. — У вашей семьи — потрясающе красивый замок.

— Bastard[83], — перебила меня. Му-Му.

Я постарался понять, что еще сделал не так. Может, она подумала, что я заигрываю с Бабулей?

— Месье, это не замок, — объяснила Бабуля, заметив мое замешательство, — а типичный большой дом. Бастард.

— А… Ну, в таком случае, у вас чудесный бастард. — Кто я такой, чтобы спорить?

— Бастид, — сказала Элоди, поправляя мое произношение.

— Ну да.

— Вы опоздали на кофе, — проговорила Му-Му, — но для вас мы сделаем исключение. Сикстин?

— Не хотел бы ты… — начала Сикстин, но Му-Му издала кашель простуженного верблюда. Девушка покраснела и начала заново, на этот раз употребив «вы» вместо фамильярного «ты».

Оставалось взмолиться, чтобы к кофе принесли пару килограммов сыра и пачку печенья.

— Очень рад, что вы пригласили меня обсудить организацию свадьбы, — обратился я к Бабуле, стараясь отчетливо выговаривать каждое слово, чтобы не наделать ошибок.

— Бабуля вас не приглашала, — поправила меня Му-Му. — Мы согласились на просьбу Валери принять вас с целью обсуждения возможностей проведения церемонии.

План Элоди обвенчаться в ближайшее время внезапно показался мне наивным.

— Ну что же, я буду рад обсудить возможности проведения церемонии, — кивнул я и снова повернулся к Бабуле. — У меня есть несколько идей, и я надеюсь, что они придутся вам по вкусу.

— Сначала вы обсудите свои идеи со мной, месье, — отрезала Му-Му. — Мы не собираемся беспокоить Бабулю, пока в этом не возникнет необходимости.

Милая старушка, слушая нас, сидела с таким видом, будто берегла силы для предстоящего заплыва через Ла-Манш.

— Пойдемте на террасу, — предложила Му-Му.

— Ах да, — сказал я, — у вас великолепный сад.

— Это не сад, а парк.

Я начал догадываться, почему за тридцать лет она всего шесть или семь раз занималась сексом.

Му-Му, казалось, не замечала табун ребятни, носившейся по террасе, а детки, вероятно, обладали шестым чувством, позволяющим им избежать столкновения, пока она шла по направлению к каменному парапету. Каждый раз, когда кто-то из малышей несся в ее сторону, невидимая сила, казалось, хватала его и поворачивала на полдороге.

Мне же приходилось продвигаться с осторожностью пьяного на минном поле, чтобы не врезаться в кого-нибудь из юных Боннпуаров. Из-за этого я с трудом успевал замечать окружавшее меня великолепие — пышный купол виноградных лоз, спускающихся с решетки над нашими головами, сплетенные ветви и начинающие желтеть листья. В мирное время я мог бы откинуться в шезлонге и позволить дрессированным воробьям бросать виноградины мне в рот, любуясь игрой теней на мраморном полу.

— Venez, Monsieur[84]. — Му-Му терпеливо ждала, когда я наконец высвобожусь из регбистской схватки за мяч, внезапно развернувшейся у моих коленей. Элоди с обеспокоенным видом стояла неподалеку.

Естественно, это было не самое удачное время для телефонного звонка, но чему быть, того не миновать. Морально готовясь к этому, я заранее поставил мелодию «Мы одна семья», и дети, забывшие про мяч, тут же навострили уши. Я догадался, что им не часто приходиться слышать диско в этой… бастиде.

Звонила Леанн.

— Извини, что отвлекаю тебя, Поль. Надеюсь, все в порядке, — дружелюбно начала она, перед тем как переключиться на стиль робокопа. — Ты должен встретиться со мной завтра с утра, в одиннадцать часов. Мы должны обсудить М., хорошо?

— Хорошо. Где?

— В Раматюэль. Это деревня недалеко от замка, где ты сейчас находишься. Свернешь на шоссе Д93 на Сен-Тропе и проедешь по нему километров десять. Следи за указателями. Жди меня в большом кафе на деревенской площади, хорошо?

— Хорошо, — ответил я и, извинившись, снова присоединился к Му-Му и Элоди.

— Надеюсь, месье, вы не из тех, кто каждые пять минут хватаются за телефон, — сказала Му-Му.

Похоже, мне здорово повезло: она не в курсе куда более существенной проблемы — моя девушка планирует убить президента.

— Простите, мадам, — повторил я, — это мой клиент. В следующем месяце мне предстоит обслужить большую свадьбу в Англии.

Элоди чуть не взвизгнула от такой наглой лжи.

— Ах да? И чью же? — спросила Му-Му. Как настоящей светской даме, ей требовались имена.

— Свадьбу одного герцога.

— Какого герцога?

— Не очень известного.

К этому моменту Элоди уже готовилась броситься со скалы.

— Мы знакомы с некоторыми герцогами, — сказала Му-Му.

Кто бы сомневался, заносчивая ты корова, подумал я. Почему мне не пришло в голову соврать ей про миллионера, производящего пластиковые ножи и вилки? Тогда бы она из снобизма не стала выяснять подробности.

— Он хочет, чтобы его имя оставалось в тайне.

— Ах! — Судя по всему, я выбрал правильный ответ. — Английская знать умеет быть сдержанной. — Му-Му кивнула с одобрением, и я понял, насколько французские буржуа идеализируют английскую аристократию.

— В любом случае, герцог подал мне великолепную идею для свадьбы вашего сына… — В душе я поздравил себя с тем, как плавно перешел к основному предмету разговора.

— Нам не нужны ширпотребные идеи, — немедленно прервала меня Му-Му, — даже если они исходят от знатных английских семей.

Пришлось выкручиваться на ходу:

— Нет-нет, я подумал, что мы с вами можем использовать противоположную идею. Уникальную идею. Une idée unique. — Я смаковал эту фразу, во-первых, потому, что не знал, что говорить дальше, а во-вторых, по той причине, что обсуждать свадьбу все-таки лучше, чем ловить потенциальных убийц президента. Хоть что-то позитивное вместо всего этого полицейского merde.

— Вот как? — произнесла Му-Му, выразив минимальное количество интереса.

— Местные продукты, — наконец объявил я. Если бы я знал, как сказать по-французски «углеродно-нейтральные», то ввернул бы и это.

— Comment?[85]

Му-Му не выглядела впечатленной. Хотя на самом деле что может быть лучше, чем обильный ужин из свежесорванных, свежевыловленных и свежеприготовленных продуктов с юга Франции? Возможно, я неправильно выразился. Не исключено, что для ее избалованных французских ушей это прозвучало, как если бы неаполитанцу предложили закатить вечеринку с пиццей.

— Представьте блюдо из маринованных анчоусов из Коллиура, — сказал я, и почувствовал, как мой рот наполнился слюной. — Сезонные овощи, обжаренные в местном оливковом масле… — Мой желудок вмешался в разговор громким бурчанием, напомнив о том, что с самого утра я не прикоснулся ни к чему солиднее жвачки. — А как вам барбекю из свежего морского леща, приготовленного с прованскими травами и лимонами из Ментона? И ко всему этому мы подадим розовое вино, может быть, îles des Embiez.

Му-Му снова перебила меня:

— Месье, — взмах руки в сторону виноградников, — мы производим собственное вино.

— Encore mieux, — заявил я. — Тем лучше. Мы подадим ваше вино. И рис из Камарга.

— У нас здесь есть собственные рисовые поля, — не удержалась она.

— Прекрасно! — Я и не ожидал, что снобизм загонит эту штучку прямиком в мою ловушку. — Вы только представьте, мадам, обед будет в полной гармонии с вашей семьей, с регионом и с экологией.

— С экологией? — Похоже, я произнес ругательное слово.

— Он не имеет в виду Партию зеленых, — вмешалась Элоди. — Пол, во Франции экологов представляют людьми, которые полагают, что машины должны ездить на подсолнечном масле. — Она снова повернулась к Му-Му: — Пол говорит о том, что следует выбирать сезонные продукты, произведенные поблизости, поэтому они будут свежими. Но, конечно, будут еще и шампанское с закусками, так, Пол? — подсказала она.

— Конечно, — снизошел я. — Лучшее шампанское и тапенада[86] на тостах, поджаренных на дровах, маленькие круги козьего сыра, маринованные в оливковом масле, а в качестве центральной композиции банкета…

— Нет, нет, нет! — Му-Му затрясла головой и руками, выражая отрицание. — Еда, еда, и только еда! Вы должны думать об удовлетворении ртов, и не более того. — Она содрогнулась и впервые умудрилась выглядеть почти сексуально, потому что французская женщина не может произнести фразу об удовлетворении ртов без того, чтобы впечатляющим образом не выпятить губки. — А что насчет столов?

— Столов? — переспросил я.

— Да. На свадьбе моей племянницы Бенедикт была ужасная проблема со столами. — Му-Му снова вздрогнула.

— Правда? — Я припомнил, что Валери упоминал об этом. — У нас будут отличные столы, — пообещал я. — Устойчивые круглые столы? — Осторожно, шаг за шагом, я стал проводил разведку в незнакомом мне мире столов. — Наверху постелим белые… — Я повернулся к Элоди.

— Nappes? — подсказала она. Скатерти?

— Именно! Белые nappes!

— Но меня беспокоит не цвет скатертей, месье.

— Нет?

— Нет. Но если вы не в курсе проблемы со столами, как же вы успеете все организовать за такой короткий срок? — Она возвела глаза к небу, будто ожидала, что команда ангелов немедленно доставит идеальную мебель.

Не успел я обратиться к Элоди или к самой Му-Му за дополнительной информацией, как возникли сразу два отвлекающих фактора.

Сикстин принесла на террасу маленький поднос с чашкой кофе и — вот умница! — тарелкой бисквитного печенья «Мадлен». Как и мне, ей пришлось прокладывать себе дорогу сквозь ораву бегающих детей.

— Merci, вы подобны ангелу из капеллы, носящей ваше имя, — сказал я, вызвав румянец на щеках Сикстин и услышав предостерегающее покашливание Элоди.

Сикстин поставила поднос на парапет и, судя по всему, намеревалась задержаться, но Му-Му отправила ее восвояси, сказав со значением: «Спасибо, Сикстин».

Вторым отвлекающим фактором был мужчина — что-то среднее между Бабу и Мими, только еще более худой и долговязый, и волосы у него были значительно длиннее. Вместо того чтобы сделать пробор, он зачесывал седые кудри назад, и они топорщились у него над ушами, напоминая крылья.

— Дорогая, я иду в гольф-клуб, — обратился он к Му-Му. — А! — Заметив меня, он представился: — Франсуа Луи де Боннпуар, отец Валери.

Значит, это и есть Даду, банкир и дипломат… Я с чувством пожал его вялую руку.

— Гольф? — повторила Му-Му. — С тех пор как Бабу и Мими начали играть, ты не упускаешь случая, чтобы посетить этот клуб. Но ты никогда не играешь. Не понимаю твоего интереса к этому месту!

— Пойдем, — потянула меня за руку Элоди.

Схватив свой поднос, я позволил ей утащить меня на дальнюю сторону террасы, где был устроен римский фонтан: бог солнца извергал изо рта воду в каменную чашу.

— Погоди, — сказал я, посматривая на скандалящую парочку. — Отец Валери — один из братьев Боннпуар, не так ли? Не понимаю, как во все это вписывается Му-Му? Неужели он женился на своей кузине или даже родной сестре?

— Пол, пожалуйста, перестань на них глазеть, — одернула меня Элоди. — Это и есть самое поразительное. Му-Му всего лишь pièce rapportée.

— В смысле?

— Му-Му такая же, как я. Или какой я буду. Она не из семьи, а всего лишь жена Боннпуара. Му-Му — дочь местного врача.

— Но почему она такая высокомерная по отношению к тебе?

— Знаешь же, что говорят про иммигрантов? Что они — самые большие расисты. Му-Му могла бы стать союзницей Валери, но вместо этого предпочитает целовать задницу Бабуле. Представляешь, даже этот дом принадлежит не им с Даду, а целиком и полностью старой карге.

Это проливало совершенно новый свет на святошу Му-Му.

— А что за история со столами? — спросил я.

— Понятия не имею. Надо узнать у Валери, если он когда-нибудь вернется из Сен-Тропе. Смотри, — она ткнула меня в бок, — путь свободен.

Даже не взглянув в мою сторону, Даду покидал террасу. Его походку я бы назвал жеманной. Плечи и небольшие ягодицы выписывали своего рода танец, навевая определенные мысли.

Нет, сказал я самому себе, не валяй дурака. Шестеро детей, рьяный католик. Не может быть, чтобы он был голубым.

Му-Му встала и сказала, что ей нужно уйти. Элоди проследовала за ней, а я спустился с террасы в сад. За парковкой мне на глаза попалось нечто похожее на огород. Я надеялся найти там достаточное количество витаминов, чтобы продержаться до ужина. Если не принимать во внимание удушливую семейную атмосферу, день стоял великолепный. Небо, как голубая арка, объединяло мягкую округлость холмов и подернутый дымкой морской горизонт.

Огород был разбит на участки кустиками розмарина, доходившими мне до колена, так что он выглядел как классический французский сад. Только вместо роз в нем росли фасоль, салат и помидоры. В углу, между оливками и фигами, стояли пчелиные ульи.

Не заметив никаких признаков садовника, я сорвал несколько помидорчиков черри и направился к деревьям. Оливки пахли божественно, и, хоть они и не были вымочены в масле, я решил, что попробовать стоит. Протянув руку к серебристым веткам, я начал шарить в поисках спелой ягоды.

— Пол!

Обернувшись, я увидел Валери, он стоял в своем спортивном «мерседесе». Или, скорее, на нем — на багажнике.

— Что ты делаешь? — окликнул он меня, смеясь.

— Ничего. Просто любуюсь садом. В смысле, парком.

— Что? — Он спрыгнул с машины и резво зашагал ко мне через кусты розмарина. — Как все прошло с Бабулей и Му-Му? Вы обсудили свадьбу? А еду? Вы еду обсудили? А? А какую еду ты предложил? Оливки? Ха! — Он издал смешок в сторону оливок, как если бы они покрутили пальцем у виска. — Му-Му ужасная, правда? А с моим папой ты уже познакомился, да? Ты знаешь, что он голубой, да? Он ходит в гольф-клуб и трахается там с одним из садовников. Смешно, правда? Нет? Да? Ха!

Да уж, подумал я. Кожаный Пиджак наверняка нашел бы повод, чтобы вменить Валери хранение кокаина в особо крупных размерах.

— Послушай меня, Валери. — Я схватил его за запястья, пытаясь остановить поток сознания. — Ты ездил в город за кокаином?

— Что? Ты в курсе? — Он начал с прищуром оглядываться по сторонам, как будто пытаясь обнаружить того, кто на него настучал.

— Да, и это в некоторой степени очевидно.

— Ну, это единственный способ поддержать мою семью, — сказал он и скорбно замолчал.

Поддержать семью? Он что, дилер? Неудивительно, что парень на крючке у полиции…

— А как же твоя работа в банке? — спросил я. — Мне казалось, что это должно обеспечивать тебя в полной мере…

— Ха! Я никогда не делаю это в банке. Только, может, по пятницам. — Он снова впал в маниакальное состояние. — А ты что делаешь? Оливки для свадьбы собираешь?

— Нет. Если уж тебе так нужно знать, я голоден, — признался я. — И искал, чего бы пожевать.

— Пожевать? Я тебе приготовлю обед! Что ты хочешь? Бутерброд? Ветчины? Нет! Яиц! Я сделаю омлет! Большой омлет с ветчиной, да? Гигантский!

Он пришел в такой восторг от этой идеи, что я поспешил согласиться, пока с ним не случился оргазм прямо посреди огорода.

— Жди здесь! — Валери поскакал в дом.

Сомневаясь, что когда-нибудь дождусь обещанного омлета, я вернулся к оливкам. Некоторые из них были совершенно черными и блестящими и, казалось, так и взывали к тому, чтобы высвободить скопившийся внутри сок.

Я выбрал наиболее подходящую по виду ягоду, надкусил и немедленно выплюнул. Как что-то, в маринованном виде совершенно потрясающее, может быть таким отвратительным?

— Я вижу, вам не по вкусу наши оливки, месье?

В некотором отдалении от меня стояла Бабуля с секатором в руках. Надеюсь, секатор нужен ей был не для того, чтобы атаковать вора. Обнадеживало то, что она улыбалась мне из-под широкополой соломенной шляпы.

— У нас в Англии нет оливковых деревьев, — объяснил я, стараясь выглядеть непринужденным.

— У вас в Англии много чего нет. И несмотря на это, вы полагаете, что можете организовать французскую свадьбу? — Она как саблезубый тигр лязгнула секатором. В точку.

— Но у меня в Париже есть свой чайный салон, — сказал я. — В районе Елисейских Полей. И все мои французские клиенты очень довольны.

— Гмм…

Бабуля обдумывала эту информацию, когда на парковке вновь возник Валери.

— Два яйца? Три? Четыре? — размахивая сковородкой, прокричал он.

Я поднял два пальца вверх.

— Два? О’кей, два! — обрадовался Валери и к тому моменту, как Бабуля обернулась, снова исчез в доме.

— Дети шалят, — ответил я на ее вопросительный взгляд, надеясь на то, что она не узнала голос внука.

— А… Да, есть много такого, чего нет у вас в Англии. Но у нас есть и кое-что общее. Уважение к происхождению, не так ли?

На всякий случай я кивнул, хотя вообще-то не был в этом уверен. По-моему, громкий голос и большая зарплата значат гораздо больше, чем то, в какой семье ты родился.

— Да, происхождение… — продолжила Бабуля. — Вы знаете, кто посадил это оливковое дерево? Мой муж. Здесь у нас корни. Мой муж купил эту бастиду во время Второй мировой войны. Она была полной развалиной, но находилась в неоккупированной зоне, и он перевез сюда семью из Парижа в целях безопасности. Это стало нашим убежищем. — Слушая ее, можно было подумать, что великолепный особняк не более чем скромное бомбоубежище на задворках сада. — Еще он посадил виноградники и настоял, чтобы у нас всегда был огород. А на территории вокруг нашего особняка в Камарге он развел скот и разбил рисовые поля. Он хотел защитить свою семью от опасностей, которые несет в себе история.

А еще, цинично подумал я, он хотел вложить деньги во что-нибудь надежное, вместо того чтобы держать их в оккупированном нацистами Париже.

— Лук? Лук? — Валери скакал по парковке, размахивая двумя луковицами с зелеными побегами.

— Что это? — Бабуля опять не поняла, в чем дело, — обернуться к парковке ей, видимо, не хватало ума.

Глядя в другую сторону (отвлекающий маневр), я поднял вверх указательный палец и помахал им в знак отрицания. Валери зашвырнул луковицы в лавандовый куст и снова исчез.

— Месье, вы понимаете, что такое происхождение, а поэтому… — Бабуля замолчала, как если бы собиралась с силами, чтобы продолжить, но я давно уже понял, что она наслаждается каждой секундой своей маленькой лекции. — Поэтому вы понимаете, что юная Элоди — девушка не нашего круга. Ее дедушка был простым мясником, не так ли? А ее отец… Ну, он занимается тем же самым, за исключением того, что в наше время непосредственную работу мясника выполняют машины.

Принимая во внимание, что Жан-Мари не только партнер по чайной, но и мой бывший начальник, я догадался, что нахожусь в самом низу социальной лестницы.

— Но Элоди умная женщина, и у нее прекрасное будущее, — сказал я. — Она изучала бизнес в Нью-Йорке. — Большая часть этого бизнеса заключалась в поисках проституток для престарелой французской звезды, но разве это не часть индустрии развлечений? К тому же Бабуле не обязательно знать подробности. — И Валери любит ее, — добавил я, заметив с легким беспокойством, что жених Элоди снова появился в поле моего зрения, на этот раз с дымящейся сковородкой, в которой лежало что-то черное — по всей видимости, кремированный омлет. Поймав мой взгляд, Валери виновато пожал плечами. Изобразив мечтательную улыбку, я философски заметил: — Что поделаешь с любовью…

— Любовь, — хмыкнула Бабуля. — Этого достаточно для бедных, но не для нас.

Валери разразился хохотом, черный круг взметнулся со сковородки, пролетел в воздухе и приземлился на лобовом стекле темно-синего «рено».

— В чем дело? — На этот раз Бабуля повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть внука, отплясывающего на парковке победный танец.

— Он обезумел от любви, — сказал я, изо всех сил стараясь выгородить нанюхавшегося придурка. В конце концов, от Бабули зависит его финансовое благополучие.

— Может, и от любви, — согласилась Бабуля. — Но по-моему, и от кокаина, как по-вашему?

Оставив меня в раздумьях по поводу своей осведомленности, Бабуля срезала несколько веточек розмарина и вернулась в дом.

Валери тоже исчез, поэтому я сосредоточил свое внимание на фиговом дереве. У бледно-зеленых плодов была толстая кожа, и они были не совсем спелыми, но вполне съедобными. Пять или шесть плодов немного приглушили голод. После пикника с нулевым углеродным следом я заметил гамак между двумя персиковыми деревцами и прилег, позволив животу счастливо побурчать. Пели птицы, издалека долетало журчание ручья — идеальное место, чтобы расслабиться.

Закрыв глаза, я стал думать о Бабуле. Вообще-то я был здорово удивлен. Она только что подтвердила, что от диктаторов ничего нельзя скрыть. Я бы не удивился, если бы она заявила, что собирается нанять садовника из гольф-клуба, чтобы о пристрастиях Даду не говорили на стороне.

Ее замечание по поводу кокаина подталкивало к мысли, что, если она решила, что Валери не женится, он и не женится. Бабуля полностью контролировала ситуацию, и все мои речи по поводу морского леща и маринованного козьего сыра не более чем пустой звук. Печально, но факт…

Осознание этого в некоторой степени сняло груз с моих плеч. Я заснул, и мне приснился президент, убитый летающим омлетом. Когда его похороны превратились в дискотеку, я проснулся и понял, что это поет мой телефон. Да ну к черту, пора сменить звонок.

— Я хочу уехать с острова, — заявила М.

— Почему?

Не догадалась ли она, что за ней следит полиция?

— Мне здесь без тебя скучно.

— Но ты никогда не проводишь со мной больше десяти минут. Тебе вечно нужно мчаться на очередную встречу.

— Да… Я понимаю, что это звучит банально, но мне нравится знать, что ты меня ждешь.

— Ты права, — сказал я. — Звучит действительно банально. — Она тоже обращается со мной, как с пуделем.

— Я имею в виду, что я по тебе скучаю. Почему бы мне не приехать к тебе в Сен-Тропе?

— В настоящее время это было бы неразумно. — Я изо всех сил старался скрыть ужас. — Я остановился в семье Валери, а они глубоко верующие католики. Никакого секса ни до, ни после свадьбы.

— Неужели ты не сможешь впустить меня через окно своей спальни? Было бы весело, — захихикала М.

Такое могла предложить любая девушка, озабоченная сексом, и я чуть было не сдался. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, кем она на самом деле является.

— Меня поселили в детской комнате размером с душевую кабину, — сказал я. — Не уверен, что сам помещусь в кровати, не то что вместе с тобой. В любом случае, разве ты решила все проблемы по работе?

— Я могла бы вырваться на пару деньков.

— А что насчет осетра в Камарге? Ты идешь по этому следу?

— Пол, неужели так обязательно говорить о моей работе?

Ну вот, как всегда уклончиво. Она действует непрофессионально. Я был дураком, что сразу этого не заметил.

— Мне нужно идти, — сказал я более резко, чем собирался, и добавил: — Извини, перезвоню тебе позже. — В конце концов, полиция приказала мне сохранять с ней хорошие отношения.

Над садом спустились сумерки, когда я проснулся. Вернее, когда меня разбудила Элоди. Она наклонилась над гамаком и щипала меня в разные чувствительные места.

Едва я открыл глаза, Элоди хриплым шепотом заговорила о столах. Я заподозрил, что она тоже нанюхалась порошка.

— Слушай, я заставила Валери рассказать мне… Это ножки… Ножки должны быть закрыты.

— Что, прости?

— Да. На свадьбе Бенедикт ножки столов были тонкими и металлическими.

— И что?

Вытаращенные глаза Элоди укрепили меня в мысли, что она под кайфом.

— У ножек было множество столов. То есть у столов было множество ножек. И все они не были прикрыты скатертью. Это попало в камеру. Кто-то увидел фотографии в «Пари матч», и сказал, что это выглядело, как простецкий fête de village[87]. Бабули от стыда чуть не случился сердечный приступ.

— Понимаю… — На снобов Боннпуаров нашлись другие снобы.

— Как ты догадываешься, мы должны показать Му-Му фотографии столов без ножек Или с деревянными ножками. И как можно скорее. — Элоди замолчала и уставилась на меня с безумной улыбкой.

— Ладно, — ответил я. — Но случилось кое-что посерьезнее столов.

Не дав ей возможности перебить меня, я изложил ей свое видение проблемы.

— Бабулина осведомленность может плохо кончиться, — сказал я. — Чтобы сорвать свадьбу, она примется шантажировать его кокаином. Или настучит куда следует.

— Нет, никогда! — заявила Элоди. Но выглядела она не так уверенно. — Бабуля не расскажет об этом полиции. Она никогда не предаст свою семью.

— То есть ты на самом деле считаешь, что она позволит тебе выйти замуж за Валери?

— Да. Если мы сможем убедить остальных членов семьи, Бабуле ничего не останется, как согласиться.

Мы замолчали, потому что услышали приближающиеся мужские голоса.

— Розмарин, — сказал один из них. — Конечно, я знаю, как он выглядит. Мы здесь выращивали кое-что, ты разве не помнишь?

— Бабу, — прошептала Элоди. — По-моему.

— А… ну да. Бабуля еще нашла нашу маленькую плантацию… Мы думали, она понятия не имеет, что это, но она наткнулась на них именно тогда, когда листки были самого правильного размера для курения.

— Это точно Даду, — сказала Элоди еще тише.

Мужчины были совсем близко, и мы задержали дыхание.

Братья смеялись, обсуждая что-то. Теперь я ясно различал их силуэты.

— А если бы твой ребенок женился на коммунистке? Что, было бы хуже? — спросил Бабу.

Новый взрыв смеха.

— С коммунисткой, — продолжил Бабу, — все, по крайней мере, ясно. Но эта Элоди — дочь мясника-нувориша.

Я инстинктивно схватил Элоди за руку, испугавшись, что она может вытянуть из земли морковь и пульнуть в них.

— Ты продаешь этим людям теннисные корты, — заметил Даду.

— Ну конечно. Что делает умный мужчина, когда видит корову? Он ее доит. Но уж точно не женится на ней и не вводит в свою семью.

Мужчины снова рассмеялись и наконец отыскали свой розмарин. Сорвав пару веточек, они ушли, продолжая беседу.

— Ты действительно хочешь стать частью этой семьи? — спросил я у Элоди.

— О да, — ответила она. — И теперь больше, чем когда бы то ни было.

3

Начало ужина было не совсем удачным. Опять лингвистические проблемы. Даду вежливо поинтересовался, по какой дороге я добирался до бастиды. Из Хииэйра, сказал я, вовремя вспомнив, что прибыл на юг Франции «прямиком из Лондона». Мне казалось, что я правильно назвал аэропорт к востоку от Тулона. Но это вызвало смешки у взрослых Боннпуаров, собравшихся в столовой (дети ужинали на кухне).

— Йер-р, — поправил меня Даду и стал выспрашивать подробности, видимо в надежде, что я искорежу еще парочку географических названий. Он не был разочарован. Кавалер-сюр-Мер вышло у меня без сучка и задоринки, чуть похуже — Бормес-лес-Мимозас, но на прибрежной деревеньке Ла-Буйабез я застрял и только с третьего раза выдал что-то похожее. В свою очередь я спросил: это от деревни произошло название рыбного супа или наоборот? Французы сели в лужу — никто не знал, но все веселились от души, за исключением Му-Му, бледное лицо которой побледнело еще больше. Спасибо Элоди — она положила конец моим мучениям, прошептав, что правильно говорить на конце «с» вместо «з». В моем произношении по-французски это звучало как «вареный хрен».

— Ты не мог бы чуть-чуть помолчать? — заодно взмолилась она.

Пока мы ели горячее, я молчал, опустив глаза в тарелку, но потом, во время десерта, снова разговорился. Может, конечно, мой язык оставляет желать лучшего, но слушать, как Боннпуары всей семьей обсуждают окрас нового пони у кузена, не было сил.

Случайно или нет, но ужин был приготовлен из местных продуктов, так что мне удалось возобновить тему свадебного банкета.

Как мог, я описал свое изобретение: Pièce montée, огромная пирамида, приготовленная из карамелизированных тестяных шариков, наподобие профитролей. Мы бы могли заменить шарики свежим инжиром (эти мясистые плоды всегда представлялись мне недооцененным даром природы человечеству).

— Нет, нет, это невозможно, совершенно невозможно, — эмоционально проговорил Бабу.

Элоди, сидевшая рядом с ним, выглядела так, будто готова была заколоть его вилкой.

— Инжир и впрямь не так прочен, как теннисный мяч, — сказал я, вызвав одобрительный смех у большей части собравшихся за столом.

Бабу притворился, что подобная насмешка его только развеселила, но я не сомневался, что нажил себе врага. Так ему и надо, подумал я. После монолога в огороде он заслуживал и не такого наказания.

— На всякий случай я уже попросил менеджера моей чайной в Париже сделать пробный экземпляр, — сказал я.

— А что вы имеете против традиционного английского свадебного торта? — спросила одна из тетушек Валери, пресс-секретарь президента. Мне она представилась как Людивин Сент Арманд де Боннпуар. Да уж… Свою девичью фамилию она приткнула в самый конец, и теперь, когда ей требовалось подписать чек, теряла целую минуту.

Высокая и худая женщина, темные крашеные волосы, забранные в простой конский хвост, тонкие черты лица… Ничего особенного, более молодая версия Даду, подумал я. Высокомерия в ней было хоть отбавляй, словно, потеряв девственность, она выиграла в лотерею. Но должен признаться: возможность понаблюдать за пресс-секретарем, который по роду своей службы сделает официальное заявление в случае, если президента все-таки застрелят, в некотором роде возбуждала.

— Английский свадебный торт? Не думаю, — сказал я. — Мы, англичане, сильны в поп-музыке и комедиях, но не в выпечке.

— Но ведь Pièce montée — это ваша идея? А вы, простите, англичанин. Так что, где гарантия, что все получится?

— Идея родилась у англичанина, но была вдохновлена Францией, — сказал я, заработав короткий взрыв аплодисментов со стороны Сикстин.

Му-Му метнула в девушку, которая к тому же осмелилась подмигнуть мне, хмурый взгляд. Не надо было подмигивать ей в ответ…

После десерта (фруктовое ассорти в тарталетках, сделанное кем-то из кузин, чье имя я уже благополучно забыл) все разошлись в разные стороны с чашками травяного чая в руках. Я взял чашку с розмарином, который, судя по всему, собирала Бабуля, а может, и братья. По вкусу чай напоминал суп без мяса, соли и овощей.

Я прошелся по гостиной, раздавая улыбки направо и налево, и даже рискнул завести небольшую беседу с Бабулей, которая сидела рядом с Му-Му на длинном диване, попивая чай и рассматривая журнал с играми.

— А, судоку, — сказал я, — это мне по вкусу.

Старушка едва не выплюнула свой чай на колени Му-Му.

Подошедшая Элоди немедленно уволокла меня в сторону.

— Пожалуйста, заткнись, — взмолилась она.

— Почему? — Мне казалось, что со времени «вареного хрена» все шло очень удачно.

— Правильно говорить су-до-куу, — сказала она, повторяя слово почти в точности, как до этого произнес я.

— Я так и сказал.

— Нет. Ты неправильно произнес «у». Понимаешь, ты только что объявил, что любишь потеть задницей.

Ночью я лежал, согнувшись пополам в своей кровати (колени упирались в подбородок), и размышлял, какого хрена я вообще здесь делаю. Не только на этом чердаке и не только в Сен-Тропе, но и вообще во Франции.

Другой на моем месте, поблагодарив семейство — нет, всю французскую нацию — за гостеприимство, мотнул бы отсюда куда подальше. Но меня-то что удерживало?

Пораскинув мозгами, я решил, что всему причиной — дружба, путь это и звучит сентиментально. Что бы ни случилось с президентом, теми людьми, кто намеревался его убить, полицией и М., я должен был помнить о своих друзьях. Элоди и Джейк нуждались в моей поддержке.

Элоди несколько раз некрасиво поступила по отношению ко мне, но это ни о чем не говорит. Что касается Джейка, то он был полным разгильдяем, самым непризнанным из непризнанных поэтов и никаким лингвистом, но он послал крик о помощи, и я должен был ответить.

Решив, что с моего позвоночника хватит деформации, я сбросил матрас на пол и обложился плюшевыми медведями. Из этой берлоги я позвонил в Луизиану.

— Эй, Поль, упади, что я делаю. — Джейк имел в виду «угадай», понял я, но угадывать не было сил. — Принимаю кофе в ресторане, который мы посетили вместе. Где у людей не было десен.

— Не было зубов? — Да, конечно, я помнил это место. Забегаловка для водителей грузовиков неподалеку от Миссисипи, где на голове у каждого пожизненно была прикреплена бейсбольная кепка, а в самом ухоженном рту зубов хватало на пол-улыбки.

— Я приносу… нет, я принисил… как правильно сказать?

— Принес? — предположил я.

— Да. Я принос сюда моих студиентов для наблюдения за жизненным правдоподобием их региона, чтобы вдохновить их пози. Мы пишем некоторые об этом ресторане. На фринчужном языке, ясное дело.

— Я как раз по этому поводу тебе и звоню, Джейк. Насчет твоей пози.

— Моей пози? — В его голосе сквозило подозрение. В прошлом я не всегда относился к его стихам с большим уважением.

— Да. У меня есть идея, где ты можешь получить свой грант.

— Да? Ты речался? Встренулся?

— Встречался, — подсказал я, вспомнив, что именно мне предстоит платить за роуминг.

— Да. Ты завстренулся с министром франкофонии?

— Нет, но отец Валери работает в Министерстве иностранных дел, и я собираюсь с ним переговорить. У меня есть большие надежды, что он сможет тебе помочь.

— Во, жениаль! — сказал Джейк. — Ты хочешь, чтобы я пису… писаю?

— Написал?

— Да, черт побери, чтобы я написал ему емель? Послал свою пози?

— Нет! — Испугавшись, что он так и поступит, я объяснил, что в электронном письме не было необходимости.

— Хочешь послушать нашу пози? — предложил Джейк.

— Нет, спасибо. Мне нужно идти, — проговорил я. Достаточно того, что придется провести ночь на горе пыльных медведей, не хватало еще, чтобы мне снились кошмары.

4

Утром у моей двери, уткнувшись сопливым носом в ногу Сикстин, рыдал светловолосый мальчик. Сикстин смеялась и уговаривала малыша перестать плакать. На ней была пижама, которую она носила, по всей видимости, лет с тринадцати. За прошедшие пять лет девушка слегка подросла, и мягкая розовая маечка доходила ей только до пупка. Штаны были коротки и сидели в обтяжку, опасно низко спускаясь на бедрах. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не глазеть на это. Я боялся кошмаров, но прекрасная реальность оказалась еще хуже. И опаснее к тому же.

— Он ревнует, — сказала Сикстин. — Обычно он спит в этой комнате со всеми медведями. Но в этот раз ему пришлось спать со мной. — Слишком мал, чтобы оценить свою удачу, подумал я. — Пойдемте, время завтрака. Вам нужно поторопиться.

На то, чтобы собраться с силами и одеться, ушло минут десять. Спросить, где сервирован завтрак, было не у кого. Спустившись вниз я увидел в отдалении Валери с банкой джема в руках (на нем тоже была маломерная пижама) и Бабулю, одетую в бесформенный халат и сандалии на пробковой подошве. Картинка была еще та: Валери стоял съежившись, а Бабуля, при ее маленьком росте, казалось, нависала над ним.

Я снова поднялся на пару ступенек, чтобы остаться незамеченным, и стал прислушиваться к их разговору.

— Где ты с ней познакомился? — спросила Бабуля, явно подразумевая Элоди.

— Я же тебе уже говорил — когда брал Vélib напрокат.

— Когда делал что? — переспросила Бабуля.

Потряхивая банкой джема, Валери попытался объяснить парижскую систему велопроката. Он уже спустился с планеты под названием Кокаин, но, по всей видимости, посадка была аварийной.

— Ах, Валери… — вздохнула Бабуля. — Не знаю, что бы подумал обо всем этом твой дорогой дедушка. Прежде всего он не понял бы, почему его внук предпочитает общественный транспорт. Разве у нас нет своих машин? — Она недовольно пожевала губами. — И многие пользуются этим fétide[88]?

— Vélibs, Бабуля. Это сокращенное от vélos libres[89]. Любой может сесть и…

— Как отвратительно! — перебила его Бабуля. — Велосипеды, да еще в общем пользовании! А ведь твои предки работали день и ночь, чтобы ни у кого из членов семьи не было необходимости пользоваться транспортом для бедных. Не меньше четырех колес — так всегда говорил твой дед!

— А яхта, Бабуля? У нее вообще колес нет.

Это был жалкий аргумент, и Валери понял, что сморозил глупость.

Бабуля ответила ему взглядом, который потопил бы целый броненосец:

— Хоть Валери и рифмуется с repartie[90], не забывай, что есть еще одна рифма — appauvri.

На этом она с королевским достоинством удалилась, оставив внука примерно с таким же выражением лица, как у расстрелянного святого на картине.

Я подошел его поддержать.

— Что значит appauvri? — спросил я.

— Бедный. Очень бедный, — простонал он.

— Да, в этом нет ничего хорошего. Кстати, мне нужно еще кое-что с тобой обсудить, если ты не хочешь оказаться не только бедным, но и за решеткой.

— Что? — Он изобразил святую невинность.

Я близко наклонился к нему:

— Не езди в Сен-Тропе за кокаином. Полиция настороже. Тебя поймают.

Валери открыл было рот, чтобы ответить.

— Послушай англичанина, Валери. Он впервые говорит что-то разумное.

Это произнесла чертова Бабуля, которая вдруг возникла у нас за спиной. Видимо, на ее сандалиях стояли глушители, потому что мы оба не услышали ее приближения.

— Идемте к столу, — сказала она, — нам нужен этот джем.

Вся семья Боннпуаров собралась за столом в пижамах и ночнушках. Надо сказать, это их молодило. Бабу, Даду и пресс-секретарь Людивин были похожи на морщинистых студентов. Поколение Валери смахивало на подростков, а подростки выглядели так, будто, позавтракав, отправятся играть в куклы.

Комната была оформлена в деревенском стиле. На светло-желтых стенах висели разнокалиберные семейные фотографии. Длинный стол был заставлен горшочками, кувшинами и мисками, пахло кофе и горячим шоколадом. Закончив есть, одни Боннпуары уходили, чтобы освободить место следующим. Мы с Валери уселись на стулья, согретые тощими задницами мальчиков-гитлерюгенд.

— Ты ведь будешь на мессе, не так ли, Валери? — спросила Му-Му с противоположной стороны стола. Если наряд с длинными рукавами и высоким воротником служил ей ночной рубашкой, удивительно, что у нее вообще были дети.

— Да, Му-Му, — кивнул Валери.

— А вы, месье Уэст? — спросила она, изогнув брови.

Боннпуары как по команде прекратили жевать, чтобы расслышать мой ответ.

— Нет, — ответил я. — Я принадлежу к англиканской церкви.

Принадлежность к англиканской церкви отличный предлог для того, чтобы особо не заморачиваться с отправлениями культа.

— Ах, простите. Возможно, в Сен-Тропе есть англиканская церковь?

— Нет-нет, спасибо, все в порядке. Я могу послушать мессу по Би-би-си.

Схватив кусок хлеба, я намазал его маслом и абрикосовым джемом и встал из-за стола.

— Вы собираетесь послушать радио прямо сейчас? — строго спросила Бабуля.

— Нет, но я бы предпочел поесть в саду, то есть в парке, если можно. Такая восхитительная погода.

— Хорошая идея, — кивнула Бабуля. — Ваше место пригодится одному из членов семьи. — Мне снова указали, что я здесь никто.

На самом деле меня вовсе не влекло на природу. Просто я заметил, что Даду вышел из-за стола, и решил поговорить о Джейке.

Он стоял у клумбы с петуниями и прикуривал сигарету.

— Идете в гольф-клуб? — спросил я.

— Не в пижаме же.

— А, да, конечно… Простите, но я хотел узнать… У меня есть друг…

— Повезло вам. — Даду улыбнулся, явно наслаждаясь моим неумением завязать беседу.

— Он пишет стихи.

— Неужели?

— Да. И живет в Луизиане.

— Как интересно, — соврал он.

— Ему нужны деньги.

— Что?

— Я имею в виду… une subvention… грант. Не могли бы вы передать запрос нужным людям в департаменте франкофонии? Этот департамент — часть вашего министерства, не так ли?

— Да. — Теперь он выглядел обозленным моей назойливостью.

— Дайте мне адрес вашей электронной почты, чтобы я мог переслать вам его координаты. — Эту длинную фразу я выпалил без запинки.

— Адрес моей почты?

— Да.

В конце концов я добился своего: он неохотно продиктовал мне довольно длинную комбинацию.

— Bon golf[91], monsieur. — Удаляясь, я чувствовал на себе его взгляд, без сомнения вопрошавший, какого черта здесь только что произошло.

Теперь все, что мне оставалось, это найти Элоди и убедить ее привязать Валери к кровати, чтобы он не отправился в Сен-Тропе, где его могут арестовать. Из личного опыта я знал, что все, что касается кровати, для Элоди пара пустяков.

Я нашел ее на террасе за просмотром эсэмэс.

Посмотрев по сторонам, дабы убедиться, что Бабуля не прячется в кустах, я самым тихим шепотом, на который был способен, предупредил Элоди, чтобы она присмотрела за Валери. Особенно если ее жених будет продавать наркоту.

— Продавать? — вскричала она. — Кто тебе это сказал?

Я передал ей слова Валери о том, что это «единственный способ содержать семью».

— Дурак ты, — с облегчением рассмеялась она. — По-французски у этого слова совершенно другое значение: выдержать.

— В смысле?

— Выдержать свою семью. Общение с этим зоопарком, — Элоди понизила голос, — можно выдержать только под кайфом. Дилер? Ерунда! И вообще, откуда ты знаешь про полицию? О, я, кажется, догадалась… М. дилер? Ее арестовали? В этом все дело? — Глаза у Элоди загорелись. Она решила, что наткнулась на аппетитную тайну.

Если бы она только знала, подумал я, если бы она только знала…

В жизни есть шансы, упустить которые может только дурак. Бесплатный полет на Луну… Возможность рассказать лидерам Большой восьмерки, что ты на самом деле о них думаешь (при гарантии, что не окажешься после этого за решеткой)… Путешествие во времени…

Так вот, заплыв с соблазнительной русалкой, успевшей переодеться, был одним из таких шансов, и я от него отказался. Мне необходимо, сказал я Сикстин, уехать на важную встречу. Ее разочарованно надутые губки были самым сильным эротическим впечатлением, которое я пережил за последние дни.

Все дальше и дальше удаляясь от соблазна, я ехал по шоссе на встречу с Леанн.

Дорога в Раматуэль головокружительно петляла. Сама деревня была расположена высоко в горах. Вероятно, место для ее строительства выбирали мужчины, желавшие избежать частых визитов своих тещ.

Вообще, такие живописные местечки обожают туристы, но этим воскресным утром кафе на деревенской площади пустовало. У официанта был сильный местный акцент, что после Боннпуаров, говоривших на правильном французском языке, почти лишало меня возможности понимать его. Зато здесь была связь с Интернетом, и в ожидании Леанн я набросал весточку Джейку, спрашивая о деталях его фестиваля поэзии, чтобы написать о них Даду.

В моем почтовом ящике обнаружилось письмо от Бенуа. Он сообщал, что уговорил Жиля, нашего повара, создать пробную пирамиду из инжира, но она развалилась и превратилась в зеленую кляксу, которую они в течение часа выскребали из духовки. Я попросил, чтобы они попробовали сначала закарамелизировать инжиры, а потом уже собирать их в пирамиду.

Избавившись от спама (самые назойливые спамеры предлагали поделиться моей банковской информацией, а заодно увеличить размер груди), я задумался над тем, куда могла запропаститься Леанн. Я пил уже вторую чашку кофе. Она опаздывала на полчаса.

Хотя донимать французских женщин невежливо, я ей позвонил. Леанн ехала в машине. Как оказалось, вовсе не в Раматуэль.

— Извини, Поль, — сказала она, — я не смогу с тобой сегодня увидеться. Но в любом случае, ты должен вернуться в Бендор.

— Как?!

Леанн помолчала, перед тем как ответить, видимо перестраиваясь на другую полосу.

— Мы считаем, что М. заключила сделку, — продолжила она. — Именно поэтому она хочет уехать с острова и встретиться с тобой. Нам нужно, чтобы она не уезжала. Она должна вывести нас на след организаторов и киллера. Это единственный способ защитить президента. Поэтому ты должен находиться там и наблюдать за ней. Возвращайся на остров.

— Сейчас?

— Самое позднее, завтра. Позвони ей и сообщи, что приезжаешь. Я еще переговорю с тобой до твоего отъезда. Прости, что не могу приехать. В Сен-Тропе намечается спецоперация, на которой я должна присутствовать.

Я немедленно набрал номер Валери. Нет ответа. Элоди — тот же результат.

Черт, подумал я, если это та самая спецоперация, свадьбу, возможно, придется отложить на несколько лет.

Выключив компьютер, я помчался к парковке. Когда я ехал по серпантину, мне пришлось приложить максимум усилий, чтобы нечаянно не свернуть в оливковые заросли, а то и вовсе свалиться вниз.

Въезд на «правильную» дорожку был заблокирован пустым «рено». Черт, эти их дурацкие правила… Единственное, что мне оставалось, — сдать назад, открыть большие ворота и воспользоваться пальмовой аллеей. Будем надеяться, что старшие Боннпуары еще не вернулись с мессы.

Чтобы побыстрее проехать запрещенное место, я надавил на газ и поднял целое облако пыли. По всей видимости, именно это привело к тому, что на террасу высыпала целая толпа Боннпуаров.

Ну и ладно, решил я, припарковался и снова набрал номер Валери, одновременно окликая Элоди, — вдруг она бродила где-то поблизости?

— Месье Уэст! — Кто-то звал меня с еще большей настойчивостью, чем я — свою подругу.

Это был Даду, шагающий через парковку мне навстречу. За ним семенила Му-Му, пытавшаяся догнать мужа.

— Вы не видели Валери? — спросил я.

Даду открыл и закрыл рот, как будто пытался проглотить мой вопрос, а затем принялся отчитывать меня:

— Разве Валери не объяснил вам, какой дорожкой пользоваться? Да еще на такой скорости! Вы знаете, какой ущерб был бы нанесен старой аллее, если бы вы врезались в одну из пальм? Или вы полагаете, что бастида — место для проведения высокоскоростных гонок?

Му-Му поддержала мужа одобрительным кивком. Вне всякого сомнения, они были разными людьми — набожная ханжа и соблазнитель садовников при гольф-клубе, — но у них была общая цель в жизни: защита клановых ценностей.

— Другой подъезд был блокирован, — сказал я. — Вот этим «рено». — Большая машина как раз ползла по асфальтированной дорожке в нашу сторону. — Простите, вы не видели Валери?

— Валери? Он поехал в Сен-Тропе. А что?

— Вот чертовщина, — сказал я.

Вырвавшееся у Му-Му восклицание служило доказательством того, что она прекрасно понимает английские ругательства.

В довершение всего на площадке появилась Бабуля. Лицо ее сияло: наконец-то гость проявил свою истинную натуру.

— Трудно понять, месье, чего вы добиваетесь, — сказала она. — Расхаживаете перед детьми в одном белье, спорите с нами, когда мы пытаемся объяснить вам, почему эта свадьба преждевременна, пытаетесь соблазнить бедняжку Сикстин…

— Moi?[92] — Мне хотелось возмутиться, но галантность не позволила. Не имело смысла рассказывать, кто кого пригласил на утренний заплыв.

— К тому же, — продолжила, нахмурившись, Бабуля, — мне не совсем понятна эта история с Даду и Луизианой. Вы в курсе, что Франция продала Луизиану американцам в 1803 году? Мы не можем продолжать оплачивать их счета.

После этой колкости все трое обменялись самодовольными улыбками, и Му-Му с Даду отправились встречать новую партию Боннпуаров, прибывших в «рено». Но Бабуля задержалась, чтобы завершить свою лекцию.

— Я думаю, вы согласитесь со мной, — ядовито сказала она, — что у вас нет причин здесь задерживаться. Будьте так любезны собрать свои вещи и уехать.

— Конечно, — ответил я, с трудом удержавшись от того, чтобы не добавить: «Для меня будет огромным удовольствием вырваться из ваших когтей». — Но с вашего позволения, я напоследок повидаюсь с Элоди и Валери. Вы не видели Элоди?

— По-моему, они с Сикстин отправились на пляж. Но мне кажется, беспокоить их нет необходимости.

— К сожалению, есть. — Пусть думает об этом «к сожалению».

Я не мог уехать, не предупредив Элоди о полицейской спецоперации. Бог с ним, с контрактом на обслуживание ее свадьбы, а вот приложить все усилия к тому, чтобы ее жених не встретился с Кожаным Пиджаком, стоило.

Я предпринял еще одну попытку дозвониться до подруги, как вдруг до меня донесся скрежет тормозов. В двух шагах от меня остановился красный «мерс» Валери.

Он вывалился из машины и быстро заговорил. Понять его было сложно. Я подошел, положил руку ему на плечо, и постепенно его речь начала обретать смысл.

— Полиция… Дилер… Кокаин… — И один рефрен: merde.

— Полиция преследует твоего дилера? Или тебя? — спросил я.

— Да, — ответил он.

— Что именно?

— По-моему, и то и другое. — Он оглянулся на ворота, как будто ждал, что там с минуты на минуту появится армия зомби. Или полицейских, что для него было гораздо хуже.

— При тебе есть наркотики? Или в тебе? — спросил я.

Вместо ответа Валери снова сел в машину и задергался на сиденье, как будто не мог решить, то ли ему снова завести мотор, то ли бежать на своих двоих подальше от этого места.

Я обернулся и увидел черный «BMW» с тонированными стеклами, несущийся по старой аллее. Упс, кажется, мой скоростной рекорд побит… «BMW» въехал на парковку, и из машины выскочил симпатичный молодой парень в белоснежной рубашке, чистых джинсах и дизайнерских очках. С его классическими чертами лица и твердым волевым подбородком он мог бы играть хирургов в телесериале, но я почему-то подумал, что это дилер.

Едва парень открыл рот, все его обаяние испарилось. Он костерил Валери на чем свет стоит, прибегая к метафорам, которые я понимал только наполовину. Одна из фраз прозвучала достаточно четко: Валери привел полицейских на их последнюю встречу. Черт… Мне показалось, что я услышал звук сирен вдалеке.

— Non, non, je te jure que non![93], — клялся трясущийся Валери.

Дилер прислушался, и я понял, что сирены — не плод моего воображения. Затем он широко улыбнулся и достал из кармана завернутый в пластик сверток размером с мобильный телефон.

— Держи, — сказал он, — это подарок твоей семье. — Сверток полетел в лавандовый куст.

Та-ак… Сейчас появятся полицейские, начнется обыск, и из-за этого свертка, в котором наверняка наркотики, Валери и вся его семья окажутся в полном дерьме.

Пожелав нам bonne journée[94], дилер вернулся к своей машине, завел мотор и по старой аллее поехал к выходу. Секунды через две до меня донесся глухой удар: придурок врезался в пальму. Еще несколько секунд ушло на то, чтобы сообразить: отсутствие других звуков означало, что парень либо повредил мотор, либо пострадал сам. А возможно, и то и другое.

Сирены все еще были далеко, но времени предпринять что-то оставалось все меньше. Я бросился в заросли лаванды, приблизительно представляя, где приземлились наркотики. Сверток лежал на самом виду среди сиреневых цветов. Отличная идея для рекламы, подумал я: «Кокаин с запахом лаванды, наркотик, который придаст свежесть вашим ноздрям». Схватив сверток, я потащил Валерии за собой:

— Пойдем поможешь мне.

Дилер не успел пристегнуть ремень безопасности и потерял сознание, стукнувшись головой о лобовое стекло. На его переносице наливалась кровью здоровенная шишка.

— Давай перетащим его на пассажирское сиденье, — скомандовал я.

Кое-как нам удалось это сделать. Парень громко застонал, но в себя так и не пришел.

— А теперь беги и спусти в унитаз все, что у тебя осталось при себе, — сказал я Валери.

— Хорошо, хорошо… — Он бросился к дому.

Молясь, чтобы хватило времени, я повернул ключ зажигания. Двигатель завелся сразу, и я осторожно дал задний ход.

Пальмовый ствол был поврежден. Ладно, переживут. А вот если я не вывезу этот чертов «BMW» из их сада — простите, парка — до приезда полиции, реноме Боннпуаров будет нанесен ощутимый удар.

В очередной раз нарушив семейные правила, я со скоростью «Формулы-1» промчался по аллее, выехал на дорогу и с опаской взглянул в зеркало заднего вида. К счастью, машин с мигалками пока не было видно.

Теперь скорость «BMW» не превышала скорости черепахи. Пусть думают, что я еду на пляж с приятелем, мирно задремавшим на пассажирском сиденье. У обочины стояло довольно много машин, и я стал выискивать место, где бы приткнуться. Мне не нужны были свидетели, которые покажут полицейским водителя этой колымаги с вмятиной на бампере. Но мои опасения, кажется, были напрасны. На пляже было полно народу, и затеряться среди загорающих ничего не стоило. Я остановил «BMW», стер отпечатки с руля и коробки передач, покрутил головой и вышел из машины, похвалив себя за явные успехи в шпионских делах.

Парень на пассажирском сиденье что-то пробормотал. Когда он окончательно очнется, то обнаружит, что сверток вернулся к нему. Если додумается заглянуть в бардачок.

5

Мы сидели на террасе. Было уже прилично за два, но Бабулю это не беспокоило. Она указала на мою пустую чашку, и Му-Му вынуждена была налить мне новую порцию кофе.

Я уже в третий раз пересказывал историю о наркотиках в лавандовом кусте и о спасшей семью пальме, в которую врезалась машина незадачливого дилера. Боннпуары были восхищены. Разумеется, на кофейной вечеринке присутствовали только взрослые особи. Даже Сикстин была признана слишком юной для того, чтобы быть посвященной в некоторые подробности.

Бабуля конечно же видела, как я уехал на машине дилера, и потребовала от Валери полного признания. Он получил нагоняй и сидел пристыженный. Элоди держала его за руку и впервые за весь уик-энд улыбалась от души. Бросив машину, я разыскал их с Сикстин у моря и рассказал о том, что произошло. Элоди немедленно бросилась к телефонной будке, чтобы анонимно проинформировать полицию о том, где находятся дилер и его товар. Благодаря этому она тоже была героиней дня и даже осмелилась надеть юбку выше колена.

От Бабули я узнал, что через несколько минут после моего отъезда приехала полиция. Они заявили, что на территории бастиды находятся наркотики и что даже связи Боннпуаров не помешают обыску. Обыск, кстати, еще не закончился. Несколько мужчин и женщин копались внизу в клумбах. Один из полицейских водил на поводке специально обученного пса, способного унюхать кокаин, но Валери пообещал нам, что все они отправятся домой разочарованными.

— Похоже, вы все-таки понимаете, что репутация семьи многое значит, — заявила Бабуля, вызвав волну кивков. Было бы жестоко сказать ей, что я старался для своих друзей, а вовсе не для этих снобов. — Последствия скандала были бы необратимы. Наркотики не одобряются ни в Елисейском дворце, — Бабуля посмотрела на Людивин, — ни банковским сообществом, — кивок в сторону Мими, — ни правительственными учреждениями, — зоркий взгляд в сторону Даду. — Поэтому, — продолжила она, проигнорировав мольбу в глазах Бабу о том, чтобы была затронута индустрия теннисных кортов, — мой сын великодушно согласился рассмотреть луизианский вопрос.

— Ничего не могу обещать. Пришлите мне письмо на электронную почту, — сказал Ладу. Сама мысль о том, что придется заниматься моей просьбой, причиняла ему боль, но он хорошо знал, что решение Бабули нельзя игнорировать.

— Валери заверил меня, что сегодняшний инцидент положит конец его дурным привычкам, — сказала Бабуля, и Валери закивал, как китайский болванчик. — Мой внук вел себя как молодой идиот, но, возможно, благодаря этому потрясению он наконец-то повзрослеет. Мадемуазель также доказала свою лояльность, — она благодарно кивнула Элоди. По-хорошему, на этом месте небеса должны были испустить молнию, но кто-то там наверху явно был настроен снисходительно. — Поэтому я готова проигнорировать ее… скромные корни, — произнесла Бабуля. Зная Элоди, я понимал, что она борется с искушением прибить старую мышь. — Проигнорировать и от имени семьи рассмотреть возможность брака этой девушки с моим внуком.

Безграничная щедрость узурпаторши вызвала взрыв аплодисментов. В стороне осталась только Му-Му, в организме которой напрочь отсутствовал какой бы то ни было позитив. Валери сдержанно поцеловал Элоди в щеку.

— При условии, что свадьба пройдет в одном из наших семейных домов. — Странно было бы, если бы она не выдвинула условий. — Самое лучшее место — Chefs.

— Их замок в Камарге, — прошептала мне Элоди.

— К вопросу о свадебном банкете, — Бабуля повернулась ко мне. — Если месье Уэст может гарантировать, что все пройдет на должном уровне, нет необходимости искать другого поставщика. Мне кажется, этот молодой человек зарекомендовал себя с лучшей стороны, несмотря на тенденцию идти вразрез с определенными правилами хорошего тона.

Я улыбнулся в благодарность за прекрасную рекомендацию.

— С удовольствием приму ваше предложение. — Услышав писк Му-Му, я вспомнил, что употребление слова «удовольствие» является грубейшим нарушением этикета.

— И конечно же, Валери, ты согласишься со мной, что вы должны перенести дату.

Улыбка на лице Валери сникла.

— Но я уже отправил приглашения, — возразил он.

— Мы можем отправить новые, — пожала плечами Бабуля.

— Нам назначили дату церемонии в мэрии.

— Ничего страшного. Мы знаем множество людей в мэрии.

— Но, Бабуля, все уже решено. — Подталкиваемый локтями Элоди, Валери сопротивлялся изо всех сил.

— Друг мой, свое мнение оставь при себе, — с ледяным спокойствием произнесла Бабуля.

— Но…

Спор продолжился на фоне дипломатического мычания Му-Му и Даду, которые целиком и полностью были на стороне старой карги.

Я не понимал, в чем проблема. Какая разница, если придется подождать со свадьбой несколько недель или даже месяцев? Осчастливьте старушку, и жизнь станет значительно проще. Главное, свадьба состоится.

Но это было не мое дело. Я сделал глоток вкуснейшего кофе. Солнце мягко отражалось в море, по террасе пробегал легкий ветерок, пение птиц почти полностью заглушало разочарованное тявканье полицейской собаки. Я решил, что жизнь снова налаживается. Все, что от меня требовалось, — проследить за тем, чтобы М. не прибила президента.

А потом, возможно, помешать Элоди нанять киллера, чтобы избавиться от Бабули.

БЛАГИЕ НАМЕРЕНИЯ МЫШЕЙ И ЛЮДЕЙ[95]

МАРСЕЛЬ

1

Как ни досадно признавать это, но многие известные на весь мир песни берут свое начало из французского шансона. «Му Way»[96] Фрэнка Синатры мало чем отличается от «Comme d’Habitude»[97] в исполнении Клода Франсуа, который без труда победил бы на конкурсе тех, чей голос наименее похож на голос Синатры. А песня, известная нам, англичанам, как «If You Go Away»[98], — перепев «Ne Me Quitte Pas»[99] Жака Бреля.

Про «Мой путь» я знал и до этого, а вот про «Если ты уйдешь» меня просветила М., когда мы были в Коллиуре. Мы как раз закончили свои эротические игрища в ванной, и она нашла в гостиничном телевизоре канал с клипами. Слушая «Не оставляй меня», я похвалил перевод с английского. Особенно мне понравилось, что французский певец добавляет лишний слог к слову «оставляй», чтобы уложиться в ритм.

Убедившись, что я не шучу, М. объяснила, что эта песня — оригинальная версия, и специально для меня перевела слова.

— Все начинается очень поэтично, — сказала она. — Если его любимая согласится не оставлять его, он обещает подарить ей жемчужины дождя из стран, где никогда не идет дождь. Он говорит, что создаст для нее новую страну, где любовь будет королем, а она королевой.

Я кивнул.

— Но потом он впадает в отчаяние, — продолжила М. — Он обещает рассказать ей историю о короле, который умер, потому что никогда не встретил ее, а это уже полная глупость. В конце он стоит на коленях, говоря, что для него будет счастьем просто быть рядом с ней, тенью ее тени, тенью ее собаки.

— Тенью ее собаки? — Я не мог в это поверить. — Исполнитель не очень-то походил на страстного любовника.

— Да, ты прав, — согласилась она. — Типичный француз заявил бы: ну и вали куда подальше, все равно я давно уже сплю с твоей лучшей подругой.

Потом она объяснила, почему эта песня такая нетипичная. Жак Брель был вовсе не французом, а бельгийцем «с самодеструктивной комбинацией французской поэтики и фламанской неуверенности в себе».

Теперь, неделю спустя, я мысленно возвращался к этому разговору в Коллиуре. Я только что позвонил М. и сообщил ей, что возвращаюсь обратно в Бендор. Она все еще была обижена на меня за то, что я велел ей не приезжать в Сен-Тропе, и отреагировала без особой радости.

Проблема в том, что во мне не было ни капли бельгийской крови. Так что очень сомневаюсь, что сумею уговорить М. не покидать меня.

На утро в понедельник, после драматических событий в бастиде, Элоди разбудила меня заявлением, что я должен отвезти ее как можно ближе к Марселю. Там она собиралась сесть на скоростной поезд до Парижа.

— По дороге поговорим, — сказала она.

Большинство Боннпуаров разъехались либо ночью, либо на рассвете, так что завтрак прошел в интимной обстановке. Бабуля была в сносном расположении духа, но чувствовалось, что гости ей надоели до чертиков.

Валери и Элоди долго прощались, как и положено влюбленным. Я отошел в сторону, чтобы не мешать им. Валери оставался, вероятно, чтобы решить вопросы, связанные со свадьбой.

Наконец они оторвались друг от друга, и мы с Элоди выехали на прибрежное шоссе. Чувство было такое, что мы в одном из фильмов шестидесятых годов, когда юг Франции подавался как самое шикарное место на Земле.

Конечно, в подобных фильмах спортивная машина с открытым верхом беспрепятственно летит вперед, обгоняя лишь «роллс-ройсы» и смешные малолитражки наподобие «Ситроен 2CV». В реальности же мы с Элоди встали в пробке за немецким трейлером километрах в пяти от бастиды. Пробка двигалась еле-еле. При желании можно было пересчитать все камушки на обочине. В конце концов Элоди не выдержала и ударила кулаком по рулю, вызвав протяжной гудок.

— Connards! — заорала она. — Придурки!

Я рассмеялся, но она зло велела мне заткнуться.

— Что с тобой такое? — спросил я. — Ничего не понимаю. Бабуля дала согласие на свадьбу, а ты не в настроении. Ты же не ожидала, такого исхода. Но вообще я тебе не завидую. Боюсь, тебе придется дорасти до их уровня высокомерия. Ты ведь не надеешься, что они спустятся с небес? Такие люди живут исключительно на большой высоте. Как орлы-стервятники.

— Ты круглым счетом ничего не понимаешь во Франции, — огрызнулась Элоди. — Неужели ты не заметил, что они все еще не принимают меня? Старая карга по-прежнему обращается ко мне на «вы».

— Разве это не символизирует уважение?

— Не в этом случае, дурачье. Если бы она считала меня равной Валери, то говорила бы «ты». Тогда, возможно, некоторые из родственников Валери тоже начали бы обращаться ко мне на «ты». А я, может быть, смогла бы и им говорить «ты». Но уж, конечно, не Му-Му. Фу!

Мы проехали сквозь труднопроизносимый город, напоминавший о супе, но даже это не вызвало у Элоди улыбки, и последующие несколько километров она провела в полном молчании, нарушив его, лишь когда вереница машин снова встала.

— Merde, — выругалась она. — Обязательно было выбрать самую дурацкую дорогу? Почему ты не поехал по автостраде?

— А почему ты не попросила Бабу тебя подбросить? — проворчал я в ответ.

— Этот бастард!

— Ты хотела сказать: бастид, — пошутил я, и тучи наконец-то разошлись.

— Прости, что разозлилась на тебя, Пол, — сказала Элоди. — Это все потому, что есть кое-что, о чем ты не знаешь. Я пообещала Валери ничего тебе не рассказывать, но придется. По поводу даты свадьбы. Это на самом деле важно. Очень важно. И старая стерва об этом знает.

Я продолжил езду, переключая скорости каждые двадцать ярдов, и она рассказала мне, в чем дело.

— Видишь ли, Валери узнал, что существует некий договор. Ему об этом рассказала одна из его теток — жена Мими. Она в меньшей степени верна семье, потому что не урожденная Боннпуар. Она из…

— Договор? — напомнил я, пока моя подруга не отвлеклась окончательно.

— Да. Валери должен жениться до своего тридцатилетия. В случае если этого не произойдет, его часть donation — это дар, который делается с тем, чтобы избежать налогов…

— По-моему, это называется прижизненная дарственная.

— Так вот, его часть дарственной, отписанная дедушкой, вернется к Бабуле. Дедушка умер десять лет назад, и Бабуля отказывается что-либо раздавать. Она хочет владеть всем. Когда она умрет, это будет полное merde fiscale — налоговая задница.

— А когда Валери исполняется тридцать?

— На следующий день после того дня, на который мы назначили свадьбу.

Я был вынужден рассмеяться:

— То есть он женится на тебе ради своих же собственных денег? Это что-то новенькое.

Раньше я никак не мог понять, почему Элоди, весьма цинично настроенная по отношению к браку, так стремится породниться с этой кучей снобов. Теперь все встало на свои места.

— Дело не только в деньгах, — защищалась она, — но и в независимости. Дарственной хватит на то, чтобы купить фантастическую квартиру в Париже и сбежать из семейного гнезда.

— Валери все еще живет дома с родителями? — Я-то думал, что вешал полицейским лапшу на уши, когда говорил об этом.

— У него есть квартира в их доме в Шестнадцатом округе. Но все равно это их дом. С деньгами он будет свободным. Мы сможем быть свободными.

Пробка поехала поживее, и я не смог посмотреть в глаза Элоди. Немного помолчав, я задал довольно жесткий вопрос, состоит ли она в процентной доле. Согласен, не лучший вопрос для невесты, только что ворковавшей со своим женихом, но Элоди и не была типичной невестой. Она была дочерью Жан-Мари, такая своего не упустит.

Вместо того чтобы дать мне по морде, она принялась издавать звук, который можно было бы принять за рыдания. Но Элоди не умела рыдать. Когда жизнь наносит ей удар, она всегда дает сдачи.

— Ох, Пол, ты попал в точку, — наконец проговорила она. — Я стала слабой. С Валери я обнаружила, что во мне скрывается очень чувствительная женщина…

И хорошо скрывается, подумал я.

— Знаешь, — продолжила она, — я поняла, что на самом деле хочу выйти замуж. В конце концов, это так романтично быть соединенным с кем-то узами брака, а не только сексом.

— Да, весьма романтично, — согласился я.

— Я так долго была свободна — мы зовем это les quatre cents coups. Можно перевести как «четыреста тяжелых времен» или как «четыреста трахов». В моем случае мужчин, конечно, было не четыреста… — она задумалась, будто производила мысленный подсчет, — но смена партнеров понемногу начинает вызывать скуку. Завязывать отношения, встречаться, расставаться — все это дерьмо. Я хочу остаться с Валери. С ним весело, он меня любит…

— Он богат…

— Да, согласна, он богат, но никто не в силах отказаться от своего происхождения. Моя семья тоже богата. Я физически не способна жить в бедности. Я деликатный цветок.

— Который нужно поливать шампанским.

— Да. Я роскошный цветок.

— А ты не хочешь выйти замуж за Валери просто для того, чтобы отомстить этим снобам?

Элоди задумалась.

— Ладно, — согласилась она. — Я действительно хочу бросить им вызов. Но, понимаешь, мы хотим пожениться… Все настолько просто. И если вдобавок к этому мы можем получить деньги Валери, то почему нет? Это большая сумма, хороший подарок на свадьбу. Такой подарок, которого может хватить на всю жизнь, даже такой вот девушке, как я, с платиновой кредитной карточкой.

Дорога огибала залив, застроенный прекрасными виллами. Каждая из этих вилл кому-то принадлежит… Мне была понятна точка зрения Элоди. А если Валери действительно любит ее, оставалось искренне пожелать ей удачи.

— Ну что ж, — проговорил я. — Тогда мы должны придумать, как помешать Бабуле изменить ваши планы или найти способ заставить ее разрешить вам пожениться в назначенный день.

Элоди невесело рассмеялась:

— Это так же просто, как заставить Му-Му вытатуировать «Трахни меня вот сюда» на своей заднице.

Представив такое, я вырулил на встречную полосу.

— А что, если переговорить с твоим отцом? — сказал я, отдышавшись.

— С папой? Нет, я тебя умоляю. Если ты расскажешь ему про деньги, я все потеряю.

— И все-таки мы должны рассказать ему про деньги. Это единственный выход. Звони ему, — сказал я.

Как ни странно, Элоди послушалась.

2

Я перестроился на полосу, ведущую к железнодорожной станции Бандоля, и припарковался на крошечной парковке. Это было почти как возвращение домой. Несколько дней назад я прибыл сюда вместе с М., думая, что самая большая проблема в моей жизни — дождаться парома до Бендора. С тех пор все здорово изменилось.

— Поезда останавливаются здесь каждые двадцать — двадцать пять минут. Отсюда полчаса до Марселя, — сказал я Элоди.

— Гм… — ответила она.

— Дай я помогу тебе с твоей сумкой.

— Гм… — Как будто у нее проколот язык и она не может говорить из-за отека.

— В чем дело? — спросил я.

Внезапно она подмигнула мне:

— А почему бы мне не сесть на более поздний поезд? Я хочу познакомиться с М.

— Но у тебя пропадет билет на скоростной до Парижа.

— Я поменяю бронь.

— Ты уверена? Некоторые билеты обмену не подлежат.

— Ты забываешь, что у меня есть платиновая кредитка.

Как объяснить Элоди, что ее знакомство с М. — плохая идея? Моя встреча с этой девушкой — не обычное воссоединение после короткой разлуки. Меня втянули в шпионскую игру, и Элоди в ней нет места.

— В чем дело? — спросила Элоди. — Ты не хочешь ее показывать? Только не говори мне, что она страшилка.

— Она не страшилка.

— Бисексуалка?

— Никакая она не бисексуалка. По крайней мере, насколько мне это известно.

— В таком случае, пойдем знакомиться.

Элоди тут ни при чем, решил я. Просто она не знает, что стоит на карте. И я никак не мог ей этого объяснить.

Пытаясь выкинуть из головы грустные мысли, я вновь включил двигатель, и мы поехали с холма в город.

Покинув остров, М. поселилась в гостинице с видом на Бандольскую заводь, объяснив это тем, что здесь тихо и уютно. Она конечно же не догадывалась о биноклях, камерах и микрофонах, нацеленных на нее со всех сторон.

Мы нашли ее в саду за чтением французского политического журнала. М. сидела в тиковом кресле, положив ноги на подлокотник. Интересно, сколько полицейских в данный момент глазеют ей под юбку?

На появление Элоди М. отреагировала, вопросительно нахмурившись. Что это, ревность? Возможно, я и в самом деле ей небезразличен. Но скорее другое — взгляд М. мог выражать недоверие: кто эта посторонняя женщина и зачем она приехала со мной?

Элоди смерила М. долгим взглядом. Оценивает ее сексуальную привлекательность, понял я. Она всегда так поступает с незнакомыми людьми. Хотелось бы знать о ее выводах.

— Так ты все-таки не смог обойтись без меня? — спросила М., в свою очередь не сводя глаз с Элоди.

— Смог, но лишь на тот отрезок времени, чтобы наладить свадебные дела, — отшутился я. — Кстати, это Элоди, невеста.

Похоже, М. испытала облегчение.

Девушки обменялись вежливым bise — поцелуем. Глядя на них, я подумал, что они в чем-то похожи. Элоди беспощадна в том, что касается денег; М. выбрала для себя агрессивную работу политического убийцы, которая, надо полагать, совсем неплохо оплачивается.

— Рад, что мы снова встретились, — сказал я М., хотя правды в этом было не больше тридцати процентов. Будь моя воля, я бы сбежал от нее на полной скорости, но Леанн приказала остаться, и у меня не было выбора.

М. прильнула ко мне в долгом поцелуе. Когда я высвободился, Элоди смотрела на нас с явной насмешкой.

— Так тебя зовут М. в честь фильмов о Джеймсе Бонде, не так ли? Ты случайно не шпионка? — Она рассмеялась, а М. залилась краской.

— Нет. Просто у себя на работе я всеми распоряжаюсь, вот меня и сократили до одной буквы, и мне понравилось, — ответила она без тени улыбки.

— А Полом тебе тоже приходится распоряжаться? Он ведет себя как типичный холодный англичанин?

— Только когда выпьет слишком много муската на голодный желудок, — со значением сказала М.

— Можешь быть спокойна, он хорошо себя вел в Сен-Тропе, — заявила Элоди, — несмотря на все соблазны в постели.

М. бросила на меня убийственный взгляд, и я не нашел ничего лучшего, как недоуменно пожать плечами.

— Плюшевые медвежата, — объявила наконец Элоди, наслаждаясь произведенным эффектом. — Пол был вынужден делить кровать с выводком плюшевых медвежат. Это выглядело, как оргия в диснеевском мультике.

М. рассмеялась.

— Так вы разобрались со свадьбой? — спросила она у Элоди. — И все еще уверены, что хотите нанять Пола кормить ваших гостей?

— Я надеюсь, что кое-кого из них он отравит, — ответила Элоди.

И снова я был единственным, кто заметил румянец М. Еще одно неосторожное слово, и она почует неладное. По-моему, Элоди пора уезжать, и как можно скорее.

Элоди настояла на том, чтобы угостить нас обедом, и мы отправились по тропинке вдоль берега к гнездившемуся в скале ресторану.

И снова свежая рыба и бледно-розовое вино, а стол можно было использовать вместо трамплина, чтобы нырнуть в чистейшее море. Эти южане умеют жить, думал я, наслаждаясь вкусом крем-брюле с добавлением цветков апельсинового дерева.

И все же обед не доставил мне удовольствия. Все испортила Элоди. Она без конца говорила об убийствах. Например, предложила гильотинировать самых высокомерных представителей французской знати и тут же спросила у М., кем та работает, — как если бы это имело отношение к насильственным актам. Но оказалось, что Элоди просто хотела узнать, приносит ли океанография серьезные деньги. И еще ее интересовала икра с черного рынка — можно ли достать пару килограммов для свадьбы?

К счастью, М. восприняла это как шутку и разразилась фирменной речью об истреблении осетров.

— Ты зря тратишь время на рыбную экологию, — глубокомысленно изрекла Элоди. — Тебе нужно заняться серьезным бизнесом, на котором можно прилично заработать. Пол, почему бы тебе не взять М. партнером?

Мы и так в одной связке, подумал я. М., как акула, прокладывает путь к своей цели, а я… что-то вроде рыбы-прилипалы.

— Знаешь, Пол незаменим в минуты кризиса, — продолжила Элоди и подбила меня на рассказ, как я спас Боннпуаров.

— Да уж, действовал как секретный агент, — вяло похвалила меня М., и я как можно скромнее пожал плечами.

— Он и в дипломатии мастак, — не умолкала Элоди. — Если бы не Пол, мне бы пришлось иметь дело со своим отцом напрямую. А-а! — Она изобразила немой крик ужаса.

— Элоди и ее отец не очень-то ладят, — объяснил я М. — Они либо кричат друг на друга, либо швыряются фруктами.

— Ты должна радоваться тому, что он у тебя есть, — выпалила М. и тут же пожалела об этом, потому что Элоди вцепилась в нее как клещ.

— Ты хочешь сказать, что твой отец… — Она сделала скорбную паузу.

М. замялась.

— Да, — наконец сказала она, — когда мне было три года.

— О… — Элоди сочувственно положила руку ей на плечо, но не смогла подавить в себе любопытство. — Как это произошло?

— Авария.

— Автомобильная авария? — спросила Элоди.

— Нет. Это случилось в море.

— Он был рыбаком? — спросил я. — Или у него была яхта?

— Честное слово, Пол, ты что, не видишь, что огорчаешь ее? — внезапно воскликнула Элоди.

Черт бы ее побрал, это был первый случай, когда М. рассказала о себе что-то личное.

И тут Элоди испортила все окончательно.

— Место просто фантастическое, — сказала она, с наслаждением вдыхая морской ветер, несущий аромат оливковых деревьев. — Думаю, я останусь здесь на ночь. Как вы полагаете, они смогут поставить в вашей комнате дополнительную кровать?

Девушки объединили усилия, чтобы вытрясти из меня кусок крем-брюле, которым я подавился.

— Пол, это хорошая идея, — проговорила М. — Элоди снимет комнату в гостинице, а наутро мы все вместе отправимся в Марсель. Ты мог бы забросить ее на станцию, пока я буду на встрече.

— У тебя там назначена еще одна встреча? — спросил я, когда ко мне вернулась способность говорить.

— Да. Почему бы тебе не позвонить в гостиницу и не узнать, есть ли у них свободные комнаты.

Я отошел к стойке, чтобы забронировать вторую комнату, и воспользовался возможностью, чтобы позвонить Леанн.

— Встреча завтра? Это, должно быть, то самое! — Голос у нее был довольный. — Мы приближаемся к кульминации.

— Отлично, — ответил я, хотя был далек от экстаза.

После обеда мы отправились на маленький пустынный пляж под рестораном. Я кожей ощущал волну зависти, исходившую с террасы над нами: и как этому англичанину удалось оказаться между двумя красотками, загорающими без лифчика?

Я задремал, когда камушки под моей головой вдруг начали вибрировать. Все трое потянулись к телефону, но самой проворной оказалась Элоди.

— Что? Кто? Qui?[100]— ответила она, послушала кого-то, а потом сказала: — Нет, конечно, отец Валери еще ничего не предпринимал. Пол только вчера поставил перед ним вопрос.

Я догадался, кто звонит, и стал прислушиваться.

— Что? Ясное дело, твой фестиваль пози очень важен, но у меня тут катастрофа с моими матримониальными планами. — Элоди поморщилась, видимо ощутив, что ее английский дает сбой. — Нет, я не скажу тебе номер Валери. Оставь его в покое вместе со своим фестивалем. Что? Заявиться на бракосочетание? Лоббировать с Даду напрямую? T’es fou ou quoi?[101] — Последнее предложение она выкрикнула, но родной французский подействовал на нее успокаивающе, и она вдруг произнесла совсем другим тоном: — О, Джейк, извини, почему бы и не приехать? Хорошая идея. Если сможешь достать билет на самолет, я предупрежу Даду, чтобы он тебя ждал. — Она положила трубку и захихикала: — Даду любит таких потрепанных, обросших типов. Я намекну ему, что Джейк голубой, и мы все изрядно повеселимся. Да, Поль, извини, я думала, это мой телефон звонит.

После целого дня, проведенного на солнце, с хорошей едой и вином, любой человек почувствует себя расслабленно. Постоять под горячим душем, смыть соль Средиземного моря, лечь под простыню и закрыть глаза… То, что рядом лежит обнаженная женщина, для большинства мужчин было бы несомненным плюсом. Однако для меня М. представляла угрозу. Я почти хотел, чтобы ее здесь не было. С тех самых пор, как я узнал, что мальчики и девочки могут заниматься еще кое чем, кроме игры в салочки, я мечтал каждый свой день завершать рядом с такой девушкой, как М. И вот теперь, когда мечта стала реальностью, я хочу назад, к плюшевым медвежатам. Это было как наказание, ниспосланное греческими богами. Но в роли Зевса выступила французская полиция. Я готов был взвыть от бессилия.

Вместо этого я поинтересовался у М., которая, скорее всего, была настроена на совсем другую волну:

— Так ты сказала своим людям, что хочешь покинуть проект?

— Пол, давай не будем сейчас обсуждать мою работу, — простонала она.

— Значит ли это, что ты попыталась, но они не позволили?

— В каком-то смысле, — ответила она. — Слушай, нам обязательно продолжать разговор? Я вообще не хочу разговаривать. Все, что я хочу, — заняться любовью. Мы можем заняться любовью, Пол?

Она подвинулась ко мне, и я замер.

— Прямо за стенкой Элоди, — возразил я. — Эти стены такие тонкие, как бумага… Я совершенно точно убежден, что слышал звук ее трусов, падающих на пол.

— Не буду спрашивать, откуда тебе известно, с каким звуком падают ее трусы. — Она придвинулась еще ближе и положила руку мне на живот. — Ну давай же, Пол. Нам не обязательно поднимать шум. Спорить готова, было время, когда тебе приходилось вести себя тихо. Когда ты привел девушку домой и не хотел, чтобы об этом узнали родители, да? — Рука заскользила вниз, пальцы легко щекотали кожу. — Или, может быть, в самолете, когда все спят, а твоя девушка просовывает под плед руку и делает тебе небольшой массаж? — В данный момент М. приступила именно к такому массажу. — Или же ты приходишь с девушкой к ней домой, а она делит комнату с подругой, и ты вынужден заниматься любовью тихо и медленно, чтобы не разбудить ее соседку.

Я не пошевелился — да мне и не пришлось, — когда она села на меня сверху. После двух почти одновременных выдохов я стал Матой Хари. Я трахнулся ради Франции.

Обессиленная М. легла мне на грудь, мы оба с минуту помолчали.

— За меня не беспокойтесь, — раздался голос из-за стены. — Можете сделать это еще раз, и, пожалуйста, шумите, сколько хотите.

3

Когда я проснулся, М. разговаривала по телефону на пляже у отеля. Она слушала, кивала и расхаживала взад-вперед. Я смотрел на нее с нашего балкона. Рядом с кроватью зазвонил мой телефон. Это была Леанн.

— Bonjour, Поль, наконец-то ты проснулся. Что-то ты сегодня долго спал. Значит ли это, что ты хорошо провел ночь?

— Так вы следите за моим окном? — спросил я, избегая ответа на ее вопрос.

— Да. Ты мог бы поздороваться со мной, взглянув в сад у пляжа. Только, пожалуйста, не делай этого, потому что М. как раз смотрит на ваш балкон.

Так значит, они глаз с нас не спускают… Я задумался, есть ли у них инфракрасные бинокли, поскольку ночью окно был открыто.

— Она говорит с Марселем, — сказала Леанн, — договаривается о встрече.

— С кем?

— Мы уверены, что с человеком, который… выполнит задание. — Она имела в виду киллера.

— Что вы хотите, чтобы я сделал?

— Отвези М. вместе с твоей подругой в Марсель, хорошо?

— Хорошо.

— Я знаю, что сегодня заканчивается аренда на твой автомобиль, но мы ее продлили. Так что отправляйся в Марсель, как только М. этого захочет, хорошо? Но учти: для заплывов и прочей роскоши нет времени.

— Хорошо. — Вчерашние занятия любовью, во время которых я оставался пассивным, похоже, не прошли даром: подчиняться приказам женщин почти что вошло в привычку.

— Поль, вставай, завтракаем и едем! — Элоди ворвалась в комнату с таким видом, как если бы надеялась застать нас с М. за чем-то неприличным. — Я должна поехать в Париж и купить платье. Сегодня же куплю и вернусь на юг, чтобы поддержать Валери.

— Но почему бы тебе не купить платье в Марселе?

— Купить свадебное платье за пределами Парижа? En province?[102] Ты в своем уме?

А, понятно, с тем же успехом я мог предложить ей обвенчаться в землянке и подать к столу тараканов.

— Allez[103], Поль, пойдем!

— Хорошо. — Этим утром желание женщины было для меня законом.

Мы были в пригороде Марселя, когда у Элоди зазвонил телефон.

— Ah? С’est toi[104], — проворчала она и послушала пару секунд перед тем, как постучать меня по плечу. — Он хочет поговорить с тобой.

— Кто?

— Мой отец. — Она приложила телефон к моему уху, и я услышал голос Жан-Мари, рассказывающего о том, какой он молодец.

— Я побеседовал с некоторыми важными людьми, я использовал свое влияние, я законтачил с моими… ну, в общем, контактами… и кажется, кое до чего додумался, — заявил он.

Да уж, при таком раздутом самомнении можно без самолета перелететь через Атлантический океан.

— Ты знаешь, что у меня есть кое-что общее с президентом? — спросил он.

Кто бы сомневался. Например, убеждение в том, что мир станет несравнимо лучше, если все будут говорить по-французски и ездить на «рено».

— Во-первых, мы живем в одной части Парижа. До того как он стал президентом, он был нашим майором. — Он имел в виду мэром. — И знаешь ли ты, что я представляю здесь его политическую партию?

— Право же.

— Да, но не крайне правую.

— Да нет, я имел в виду право же, в смысле действительно.

— Что? — не понял он.

— Продолжай, Жан-Мари, на чем ты остановился?

— Не знаю, ты меня сбил. — А я и забыл, что француза нельзя перебивать, когда он задает риторические вопросы.

— У тебя есть кое-что общее с президентом…

— Ах да! — Жан-Мари снова был счастлив. — Во-вторых, мы оба очень заинтересованы в бездвижном… Как это правильно сказать?

— Понятия не имею, — честно ответил я.

— L’immobilier… Дома, квартиры.

— Недвижимость? — предположил я.

— Да. Мы оба участвуем в сделке в нашем районе, которая… как бы правильно выразиться? — не на сто процентов традиционна. — Он хихикнул. Ему нравилось это слово. — Мы, если хочешь, являемся associés. Как это будет по-английски?

— Соучастники в преступлении?

— Преступление? О каком преступлении речь? Президент не может совершить преступление. У него иммунитет. Обвинять президента в преступлении противозаконно. И вообще, неужели ты думаешь, что я стал бы участвовать в чем-то незаконном?

Это было сродни вопросу, станут ли голуби какать на памятники.

— О нет, конечно же нет! — сказал я. — Прости, что я об этом заговорил. Пожалуйста, продолжай.

Обе девушки уставились на меня, пытаясь понять, о чем идет речь. Я и сам представления не имел.

— Хорошо, хорошо… — Жан-Мари постепенно успокоился. — Это значит, что, может быть, мне удастся повлиять на президента. Понимаешь? — На этот раз это был не риторический вопрос.

— Начинаю понимать. Продолжай.

— Как тебе известно, он дружит с этими аристократическими придурками Боннпуарами. Одна из них делает ему эти… как их? — des pipes. Перед пресс-конференциями.

— Минеты?

Теперь мои пассажирки еще больше заинтересовались разговором.

— Ты имеешь в виду Людивин, пресс-секретаря?

— Да. Можешь сколько угодно критиковать французских президентов, но они всегда благодарны женщинам, которые делают им…

— Минеты, — подсказал я.

— Да, минеты. — Похоже, он пытался заучить это слово, как будто оно могло пригодиться ему в политической карьере. — И это, в сочетании с нашим совместным бездвижным делом, может оказаться весьма полезным. Сегодня на одном приеме я увижусь с президентом. Думаю, если я с ним переговорю, он сможет повлиять на семью, чтобы свадьба состоялась в нужный день — то есть за день до дня рождения Валери. Voilà! — Мне показалось, что он вот-вот начнет себе аплодировать.

— Прекрасно, Жан-Мари, но почему ты рассказываешь об этом мне, а не Элоди.

— Официально мы все еще fâchés, в ссоре. Расскажи ей сам. На меня она накричит и заявит, что я делаю это только для того, чтобы получить деньги старой коровы.

— Разве это не так?

Вешая трубку, он все еще продолжал хихикать.

4

М. предложила высадить ее у гостиницы в Старом порту, где она забронировала для нас номер, а потом отвезти Элоди на железнодорожную станцию.

Впервые с сегодняшнего утра я ослушался женского приказа и, как только М. вошла в гостиницу, ударился в извинения перед Элоди.

— Мне очень, очень жаль, — сказал я, — но не могла бы ты взять такси?

— Такси? — Элоди скорее удивилась, чем разозлилась.

— Все дело в М. — Я мысленно отрепетировал свой ответ. — Последнее время она часто ездит в Марсель и каждый раз говорит про какие-то встречи. Я убежден, что здесь замешан другой мужчина.

— О… — Элоди сочувственно дотронулась до моей руки. Она определенно заметила напряженность между нами. — Думаешь, она собирается с ним сейчас встретиться?

— Да.

— Хорошо, довези меня до утла на главной улице. Я поймаю такси.

Подсказка Леанн снова сработала. Во Франции стоит только намекнуть на проблемы в отношениях, и можешь вести себя как угодно странно.

— Позвони мне и расскажи, чем все кончится, — сказала Элоди, когда мы доставали ее сумку. — И помни, может оказаться, что твой соперник — вовсе не мужчина, а женщина. — Она ткнула меня под ребро, чтобы показать, что она шутит.

Я оставил машину на боковой улице, проигнорировав счетчик на автостоянке, вернулся к Старому порту и нашел арку, из которой мог наблюдать за входом в гостиницу. Гостиница была четырехэтажной, и я не знал, где расположены наши окна, но М. сказала, что сняла номер наверху, откуда открывается красивый вид на порт, да и шуму поменьше. С момента нашего расставания прошло минут пятнадцать, должно быть, сейчас она распаковывает вещи и переодевается.

Место для слежки оказалось удачным, я никому не бросался в глаза. Мимо меня шли пассажиры с круизного лайнера, причалившего в порту.

Я задумался, почему этот порт называют Старым — выглядел он вполне современно. В прямоугольном резервуаре теснились новенькие яхты. Сразу за портом начинались многоквартирные дома, дальше змеилась переполненная дорога.

Правда, в отдалении просматривался старинный замок с остроконечной башней, чем-то напоминавшей коллиурский фаллос.

Наконец М. вышла на улицу, и я нырнул в тень. Она переоделась в джинсы и надела солнечные очки. Покрутив головой, как будто проверяя, нет ли за ней слежки, она быстрым шагом направилась к ближайшему перекрестку.

Через минуту я уже ругался на беглом французском: М. взяла напрокат велосипед. В Марселе, как и в Париже, имелись Vélib, и у М. к тому же был абонемент. Она прокатила свою карточку, села и выехала на дорогу. У меня не было времени последовать ее примеру. Продолжая сыпать ругательствами, я побежал следом. К счастью, у нее не получилось быстро набрать скорость. Я достиг перекрестка, отставая на нее всего на несколько ярдов, и облегченно вздохнул, когда увидел, что впереди был холм, ведущий к еще более крутому холму, на котором стояла гигантская статуя Девы Марии.

М. с трудом преодолевала подъем, я бежал за ней. Машин было довольно много, и М. приходилось концентрировать свое внимание на дороге, поэтому я не боялся, что она обернется и заметит слежку.

Она проехала мимо Дворца юстиции, не удостоив взглядом прелестных золотых херувимов, выглядевших так, будто они изо всех сил пытаются не загреметь в загаженный мусором фонтан. Подъем стал не таким крутым, и М. набрала скорость. В конце концов случилось то, что должно было случиться: на площади, в центре которой был газон со статуей какого-то политика в камзоле, которого пыталась проткнуть багетом Марианна, символ Франции, я потерял ее из виду.

Безуспешно побегав вокруг газона в надежде разглядеть попку М., обтянутую джинсами, я наткнулся взглядом на кое-что любопытное. На углу был женский секс-шоп. Обычные секс-шопы предназначены для мужчин, и в Париже они встречаются на каждом углу, а вот женский секс-шоп я видел впервые. Большая витрина позволяла без особых помех рассмотреть интерьер, в котором доминировали розовый и фиолетовый оттенки. Справа от входа переливался красками сад из трусиков, слева лежали вибраторы. У некоторых вибраторов были головы и морды животных. Мое внимание привлекли розовый дельфин и довольно злобная с виду голубая мышь. Я задумался над тем, кому может прийти в голову заниматься сексом с вибрирующим грызуном.

— Желаете войти, месье? — В дверях курила высокая девушка в обтягивающей черной футболке и низко посаженных джинсах. Я догадался, что это одна из продавщиц. — Извините, но мужчинам запрещено находиться внутри без сопровождения, — добавила она.

— Ah, merci, non, je…[105] — Я прервал свое бормотание посередине. Дело в том, что внутри я разглядел М. Она стояла в глубине магазина, между корсетами и меховыми наручниками, как если бы ждала, когда ей принесут велосипедные шорты со стратегической дыркой в нужном месте.

Значит, это и есть место встречи… Женский секс-шоп… Что бы это значило?

Продавщица докуривала сигарету, поглядывая на меня. Я приветливо помахал ей и пошел дальше. Пусть думает, что хочет, например, что меня отпугнули электрические пенисы с мордами животных. В каком-то смысле это так и было.

— Зачем ты следил за ней, Поль? Merde! — Леанн изо всех сил пыталась сдержать ярость, но у нее это не очень-то хорошо получалось. — Мы следим за ней, а не ты. Я же предупреждала тебя, что это очень важная встреча!

Леанн позвонила мне почти сразу, как я отошел от магазина. Ее звонок чуть меня не убил, и не потому, что телефон завибрировал в кармане. Чтобы ответить, я остановился посреди улицы, а в это время из-за угла выскочила машина и затормозила в последний момент. В машине сидели четверо молодых людей, по-моему готовых устроить мне кровавую вендетту.

Я прижал руку к груди, и сделал виноватое лицо.

— Вы сами велели мне присматривать за ней в Марселе, — сказал я Леанн, — вот я этим и занимаюсь. Я должен знать, что происходит. Это мне приходится проводить с ней целые дни. И ночи.

Последовало долгое молчание, но я догадался, что Леанн раздражена. Она рассчитывала, что я буду марионеткой, но меня не устраивала эта роль.

— Дело в деньгах, — наконец проговорила она. — Мы думаем, она приехала за деньгами, которые собирается заплатить этому человеку….

— Дерьмо собачье, у тебя глаза есть?! — Водитель машины догнал меня и шел следом, сыпля ругательствами, но то, что говорила Леанн, для меня было значительно важнее.

— Она берет наличные? — спросил я. — Но банковский перевод… Разве это не проще?

— Некоторым людям не нравится… как это сказать… электронный банк. Они предпочитают почувствовать деньги в своих руках. Она заберет деньги и спрячет их. Поэтому отправляйся, пожалуйста, в гостиницу и сообщи мне пароль к вашему сейфу.

— Hey, toi, l’Anglais, la? Tu m’ecoutes ou quoi?. — Ha этот раз водитель, догадавшийся, что я англичанин, спрашивал, слушаю ли я его. Понятное дело, нет.

— Ты знаешь, у нас, во Франции, есть большая проблема, — сказала Леанн. — Границы у нас чрезвычайно открытые, а евро — лучшая валюта для оплаты преступлений. Пятьсот евро — самая крупная купюра в мире. Миллион евро уместится в сумку размером с ноутбук. Его очень легко спрятать. Мы думаем, что это еще одна причина, почему М. пользуется велосипедом. Она не хочет разгуливать по улицам с таким количеством денег, а предпочитает быстро доехать до гостиницы. Улицы могут быть опасными.

Да, могут быть. Водитель, привязавшийся ко мне, продолжал настойчиво вопрошать, почему я не обращаю на него внимания. У него была идиотская стрижка — короткие волосы спереди и по бокам и черный петушиный хохолок на макушке.

— Madame la commissaire[106], машина с номером девять, два, семь… — Я зачитал номерной знак целиком на громком французском. — По-моему, ее водитель собирается на меня напасть. У вас есть свой человек на этой улице?

Парень рассмеялся, но я видел, что зерно сомнения упало на благодатную почву. Обозвав меня cong, он потряс своим хохолком и потрусил к машине. Сдавая назад, он пробуксовал задними колесами по асфальту, чтобы доказать свою крутость.

— Что это было? — спросила Леанн, и я ввел ее в курс дела. — Я же сказала, что здешние улицы могут быть опасными, — резюмировала она.

— Ты давно не была в английских городах, — ответил я. — Там бы меня уже не было в живых.

Я не из тех парней, которые изменяют своим девушкам. Во всяком случае, преднамеренно. Случалось, конечно, когда был пьян либо когда считал, что меня бросили. Но долгие параллельные отношения с кем-то еще? Нет, для меня это слишком сложно.

Однако на этот раз, хоть я и не изменял М., мне приходилось много от нее скрывать. Как и ей — от меня.

Достаточно ли естественно я выгляжу, постоянно спрашивал я себя. Или моя естественность неестественно естественна? Еще я думал, знает ли она, что я знаю. А если знает, то что именно? Свихнуться можно от всех этих «знак»…

Мы сидели в ресторане рядом со Старым портом и в ожидании горячего пили Côtes de Provence чересчур розового цвета.

М. рассказала мне, что провела большую часть дня, разъезжая по городу на велосипеде под восхищенный свист мужчин. Я был уверен — или почти уверен, — что она внимательно следила за моей реакцией: верю я ей или нет?

В свою очередь я позабавил ее рассказами про Боннпуаров, ища любой намек на то, что она в курсе, что я за ней следил.

Еще в самом начале ужина я понял, что совершил ошибку, заказав буйабес, фирменную марсельскую уху (хотел под нее рассказать М. о том, с каким трудом мне давалось это слово). Но настоящий буйабес должен содержать в себе от трех до четырех видов местной рыбы, которую поймали в тот же день, и стоит он целое состояние. Нам же принесли дешевый и не особенно свежий рыбный суп. Я без энтузиазма поковырялся в рыхлой картофелине и постарался поднять себе настроение разговором на гастрономическую тему.

— Интересно, как там у Бенуа продвигается работа над десертом из инжира? — сказал я.

— Почему бы тебе не позвонить ему и не спросить?

Естественно, поскольку мы пребывали во взаимно подозрительном настроении, я задумался над тем, почему она это предложила.

— Во время ужина? Для этого я слишком вежлив.

— Но если ты действительно переживаешь по поводу свадьбы, тебе следует позвонить. Ты явно чем-то обеспокоен. — М. улыбнулась и погладила меня по руке.

— Я позвоню ему позже, — сказал я, а сам подумал, что она наверняка хочет отправить кому-то сообщение, пока я буду звонить.

Взаимная подозрительность превратила меня в полного параноика. Если так живется полноценным лжецам, подавайте мне старую добрую моногамию.

До гостиницы мы прошлись по улице, каких уже не найти в Париже. Группки ребят тусовались по углам, окруженные облаком марихуаны. Женщины в супер-коротких юбках стояли у входа в темные бары и цепляли проходящих мимо мужчин. Одна из них, высокая, средних лет, в сапогах до бедра, громко рассказывала кому-то по телефону о подруге, которую недавно арестовали за то, что она «сдавала напрокат некоторые части своего тела». Мне показалось, что вокруг меня развивается какой-то спектакль — так не бывает в нормальной жизни.

Наш номер был маленьким и душным, так что пришлось открыть окно. В комнату ворвался шум машин, но вид был потрясающий — цепочки огней тянулись от Старого порта до самого замка, залитого светом.

— Ого…

Я обернулся. М. стояла у кровати и оглядывала мебель.

— Что?

— Кто-то побывал в нашей комнате…

Она заглянула в шкаф и подергала замок на своем чемодане.

Скорее всего, она абсолютно права, подумал я. Кто-то из подчиненных Леанн уже побывал здесь в поисках денег, которые М. забрала из секс-шопа. А вдруг нет?

— Что-нибудь пропало? — спросил я.

— Не знаю, — ответила М.

Я внимательно наблюдал за ней в надежде на то, что она решит проверить место, где спрятаны деньги.

М. открыла свой чемодан; лицо ее оставалось спокойным. Я постарался подглядеть комбинацию на замке, но чемодан стоял слишком далеко.

— Ты не будешь проверять свои вещи? — спросила она.

Черт, подумал я.

— В моей сумке красть нечего. Если только это не фетишисты, помешанные на грязных футболках. Мой ноутбук в сейфе, — сказал я. — Посмотри сама, с ним все в порядке?

М. открыла сейф, пароль от которого я уже передал Леанн. Денег там не было, я проверял.

Ноутбук был на месте, но она недовольно хмыкнула.

— Хочешь, я позвоню на ресепшен? Или в полицию. — Этой последней идеей я особенно гордился. Тот, кто имеет дело с полицией, никогда не предложит позвонить в полицию. Или, наоборот, предложит?

— Да уж, эта полиция… — вздохнула М. — Я думала, ты читаешь местную прессу. Тут все полицейские продажные и заодно с мафией. — Так сказал бы тот, кто заодно с мафией. Или тот, кто не заодно с мафией? Черт, все это слишком запутанно.

— Мне нужно выпить, — заявил я. — Пойдем найдем какой-нибудь бар.

— Ты не хочешь остаться? У меня есть для нас подарок.

М. порылась в сумке и достала небольшой золотой сверток, перевязанный розовым бантом.

— Что это?

Мысленно я взмолился, чтобы это не было то, о чем я подумал.

Загадочно улыбаясь, М. развязала ленточку, засунула руку в пакет и достала коробочку.

— Черт подери, — не удержался я.

— Ты знаешь, что это? — Она выглядела разочарованной.

— Э… да. То есть нет.

М. открыла коробочку, и я оказался лицом к лицу с улыбающимся розовым дельфином. Она покрутила его за хвост, и он принялся вибрировать, маниакально кивая маленькой головой.

— Я думала, мы развлечемся, — сказала она. — Знаешь, ведь эти штучки предназначены не только для женщин. — Она шла в мою сторону, направив на меня дельфина, ее легкий пиджак уже сползал с плеч. — Некоторые мужчины получают большое удовольствие, когда женщины засовывают его…

— Я не позволю тебе засунуть эту рыбу мне в задницу, — сказал я. — Это травмирует меня на всю жизнь.

Я никогда больше не смогу чувствовать себя в безопасности, занимаясь подводным плаванием.

— О… — Дельфин, брошенный на кровать, бился в конвульсиях. — Пол, я тебе больше не нравлюсь, да?

— Конечно нравишься. Ты красивая и сексапильная, — честно ответил я, утаив, что до полусмерти напуган ее деятельностью.

— Но я тебя больше не завожу. Мне пришлось практически изнасиловать тебя в Бендоре. — Она выглядела искренне огорченной. — Может быть, нам пора положить этому конец?

— Положить конец?

— Расстаться.

— Merde… — прошептал я. Не очень-то правильная реакция для мужчины, который любит свою девушку и не хочет с ней расставаться. Нет, скорее я был похож на мужчину, которого предупредили, что, если он расстанется с девушкой, их обоих бросят за решетку.

Большую часть ночи я провел, лежа на спине и обдумывая проблему со всех сторон. Мне нужно было найти способ остаться с М. К сожалению, я не был способен на то, чтобы немедленно встать на колени и запеть «Ne Me Quitte Pas».

Примерно в четыре часа на меня снизошло озарение. Я как раз очнулся от короткого кошмарного сна, в котором Жан-Мари хвастался своими политическими связями и делал еще кое-что с помощью розового дельфина. Идея, была либо абсолютно гениальной, либо абсолютно сумасшедшей, но мне надо было посоветоваться. Вперив взгляд в потолок, я стал дожидаться рассвета.

Как только за окном посветлело, я выскользнул из постели и отправился звонить Леанн. М. я оставил записку, что отправляюсь попить кофе, а то не дай бог подумает, что я согласился с ее словами и решил положить конец нашим отношениям.

На набережной я наткнулся на рыбный рынок, который уже работал (вернее, работал он только в такую рань). Рынок состоял из единственного ряда прилавков с табличками, на которых указывался регистрационный номер лодки, и пары прилавков с зеленью и фруктами. Сами лодки покачивались поблизости. Рыбаки, сидевшие в них, походили на угрюмых крестьян, находивших единственное примирение с жизнью в изрядных порциях алкоголя.

На женщинах, торговавших рыбой, были бесформенные свитера и пластиковые передники. У многих волосы выкрашены в желтый цвет или в цвет спелого баклажана, как у продавщиц из парижских булочных. Все говорили с сильным местным акцентом.

Рыба была живой. По прилавку бились морские окуни, а барабульки смотрели на покупателей со скорбным презрением. На одном из прилавков лежала гора разноцветной мелочи — такие рыбешки обычно сопровождали мои заплывы. Я хотел купить их и выпустить на волю, но вовремя сообразил, что в грязной портовой воде они тут же всплывут на поверхность кверху брюшками, на радость чайкам.

Я отвернулся и набрал номер Леанн. Она моментально ответила и велела посмотреть на гостиницу. Ее голос звучал так, будто она находилась в аэродинамической трубе. Я обернулся и, к своему ужасу, обнаружил, что она стоит на крыше, опасно балансируя на краю, как в Коллиуре.

— Будь осторожна, — прокричал я и тут же сбавил голос: — М. спит в номере. Она может услышать тебя и проснуться. Она уже что-то подозревает из-за того, что вы обыскали комнату. Вы ведь обыскивали комнату?

— Да, — проговорила Леанн. — Подожди, пожалуйста, я тебе сейчас перезвоню.

— Но мне нужно с тобой поговорить. М. считает, что нам нужно рас…

— Месье, месье… — Меня за руку дергала пожилая женщина. На ней были бесформенный зеленый кардиган и ярко-красный головной платок. Она пыталась всучить мне в руки сумку с лимонами. — Des citrons, Monsieur? — умоляла она, хватая меня за локоть и пытаясь утащить к прилавку с цитрусовыми.

— Non, merci, — сказал я, но она меня не отпускала.

— Прекрати звонить Леанн, — вдруг услышал я, и тут же: — Des oranges, alors?[107]

Я присмотрелся, и у меня челюсть отвисла. Это был гомик-близнец из Коллиура. Переодетый полицейский.

— Мы считаем, что твоя подружка спрятала деньги на крыше. Un kilo de citrons? — добавил он на всякий случай для старичка, который покупал обезглавленного морского черта у соседнего прилавка.

— И Леанн собирается их забрать? Да, килограмм, пожалуйста.

— Нет, она собирается установить в них жучок. Если она их найдет, конечно. — Он начал выбирать лимоны и укладывать их в пластиковый пакет.

— Но мне необходимо поговорить с Леанн, — сказал я. — М. считает, что нам нужно расстаться.

— Нет-нет, ты должен остаться с ней и следить за деньгами. Что-нибудь еще желаете, месье?

— Но если в упаковке с деньгами жучок, то мне нет необходимости оставаться с ней. Нет, спасибо, месье, то есть мадам. Сколько я вам должен за лимоны?

— Нам все еще нужно, чтобы ты оставался с ней. Что, если Леанн не удастся установить жучок или твоя подружка его обнаружит? Ты должен быть там. Миллион евро, пожалуйста.

— Сколько?

Он рассмеялся.

— Ты не можешь себе это позволить, — сказал он. — А твоя подружка уж точно может.

Неожиданно на рынке появилась М.

— Я увидела, как на тебя напала старушка, и решила прийти тебе на помощь. Пойдем выпьем кофе? — За шутливым тоном слышалась решимость. Похоже, этот наш завтрак станет последним.

— Конечно.

Я повел ее в сторону от прилавка с цитрусовыми, по направлению к кафе на другой стороне порта. Если мои подозрения верны, то сейчас она скажет прощальные слова и отбудет в неизвестном направлении. Но у меня была идея. Единственная сложность заключалась в том, что я не успел выяснить, одобрит ли Леанн мой план.

Мы заказали два crèmes[108] и круассаны у мрачного официанта. Я закрыл глаза и повернул лицо к солнцу, готовясь произнести свою речь.

— Пол, — начала М. серьезным голосом.

Merde, подумал я, вот оно.

— Эй, угадай, с кем я только что разговаривал! — Действуя, как настоящий француз, я не дал ей времени ответить: — С Жан-Мари. Догадайся, что он мне сказал? — И снова натиск: — Это потрясающе! Во-первых, свадьба состоится именно тогда, когда это нужно Валери и Элоди, а во-вторых, на ней будет особый гость. Сюрприз! Ты никогда не догадаешься кто. — Она и не могла догадаться, потому что я без остановки выпалил: — Президент!

— Президент? — М. выглядела ошеломленной.

— Да. Жан-Мари переговорил с ним. А поскольку президент друг семьи, он в свою очередь переговорил с Бабулей. — Притормози, сказал я себе, но остановиться уже не мог: — Сначала она заявила, что дату придется изменить, но президент сказал, что будет в Камарге в следующие выходные. С секретным визитом, — добавил я на случай, если М. и ее приятелям было известно расписание главы государства. — И когда он заявил ей, что лично явится на свадьбу, бабке ничего не оставалось, как сдаться, хотя это и означает, что Валери женится за день до своего дня рождения.

— То есть президент будет там, во дворце Боннпуаров? — переспросила М.

— Да.

М. задумалась.

— Ничего себе, — наконец проговорила она. — И когда это?

— В субботу. Через четыре дня.

— В субботу… — повторила она. Видно было, что она уже строит планы.

— В общем, придется закупать продукты и заниматься их доставкой в страшной спешке. Ты ведь поможешь мне?

— Да, конечно, помогу.

Я понял, что разговор о разрыве отношений отменяется. Мой план сработал. Может, это прозвучит излишне самодовольно, но идея оказалась гениальной. Все, что требовалось от людей Леанн, — организовать фальшивую свадьбу, на которую заявится киллер. Но — фокус-покус — вместо высоко гостя он обнаружит кучу полицейских в штатском.

А если свадьба будет настоящей, как планирует Элоди, хотя надежды на это по-прежнему мало, полицейские могут устроить засаду в замке и схватить киллера по прибытии.

Главный же плюс заключался в том, что президент останется жив-здоров.

Я приготовил идеальную ловушку, Леанн будет довольна. И больше никаких угроз загреметь в тюрьму. Возможно, меня даже пожизненно освободят от уплаты подоходного налога.

— Мне нужно позвонить Бенуа насчет десерта, — сказал я. — Пришло время пошевеливаться.

— Да, хорошая мысль, — кивнула М. — Извини, мне нужно сходить в туалет. — Она вышла из-за стола. Видимо, чтобы позвонить своим боссам и договориться насчет субботы. Отлично!

— Bonjour, Поль, — как обычно сонно ответил Бенуа.

Я поинтересовался, как там эксперименты с инжиром.

— Неплохо. Но сейчас я с папой. Он ждал, пока ты проснешься, чтобы тебе позвонить. У него для тебя новости.

— Пол? — Жан-Мари взял трубку, и я понял, что он сияет от радости. — Прекрасные новости! Прекрасные новости! Прекрасные, прекрасные…

— Новости? — рискнул предположить я.

— Да. Вчера вечером я был на ужине в мэрии. — Ну да, тот ужин, о котором он мне рассказывал. — Все было очень, очень шикарно. Там были все: мэр Парижа, министр юстиции — ты знаешь, очень сексапильная женщина — и даже Джонни Холлидей…

— Так в чем новости? Вы собираетесь все вместе записать пластинку?

Он рассмеялся. Должно быть, новости и в самом деле хороши, если он адекватно отреагировал на шутку.

— Президент конечно же тоже был. И не один, а со своей подругой Людивин. Ты знаешь, та самая, которая делает ему кокаин… Дерьмо!

— Минет, Жан-Мари. Кокаин с дерьмом — это что-то совершенно другое, и я сомневаюсь, чтобы кто-то из Боннпуаров был бы любителем.

Он снова рассмеялся:

— Я переговорил с ними обоими. И президент сказал… президент сказал… — Он был так доволен собой, что у него даже язык заплетался.

— Что?

— Что он гарантирует: свадьба состоится в эту субботу. Он убедит семью. Валери все-таки разбогатеет.

Я не ответил.

— Это прекрасные новости, разве нет? — Жан-Мари был разочарован отсутствием реакции.

— Да, прекрасные, — согласился я.

— Но и это еще не все. Самая лучшая новость впереди… — Он выдержал драматическую паузу.

— Да? — подтолкнул я его.

— Ну так вот, в конце ужина он снова подошел ко мне и сказал, что посоветовался со своим штабом, и… и…

— И?..

— И он сам проведет церемонию!

— Президент? Нет, ему нельзя!

— Можно. Это одно из его полномочий, как представителя власти. Разве это не прекрасно? Брак моей дочери Элоди закрепит сам президент. Какая честь! А фотографии! Ты только представь, сколько «Пари матч» заплатит за эксклюзивные снимки. Ну разве это не merveilleux[109]?

Я был слишком шокирован, чтобы как-то отреагировать. Особенно потому, что он был прав. Президент, инкогнито появляющийся на свадьбе в высшем обществе. Президент, благословляющий красивую молодую пару. Голова президента, разлетающаяся на куски. Капли крови на модном парижском свадебном платье Элоди.

Я уже видел заголовки:

«Объявляю вас мужем и… кровавой лужей…»

«Пока смерть его не отлучит…»

«Мозг главы государства вместо свадебного конфетти…»

«Благодарим Пола Уэста за помощь в организации съемки…»

Вот уж чертовски merveilleux.

МАТА ХАРИ: ДЕЛО ЖИЗНИ И СМЕРТИ

КАМАРГ

1

Я сделал запрос в Интернете о смертях французских президентов. Некоторые истории впечатлили. Самой лучшей из всех была смерть Феликса Фора в 1899 году в Енисейском дворце. Предполагается, что в мир иной он отошел вскоре после того, как любовница сделала ему минет.

Некая Маргерит Стенель явилась во дворец и была препровождена в президентские покои. Спустя какое-то время она позвала на помощь, и прислуга обнаружила 58-летнего месье Фора в постели без сознания. По слухам, в кулаке у него был зажат клок волос мадам Стенель. Адюльтер породил скандал, а если точнее — один из самых известных во Франции анекдотов. Чтобы понять его, надо знать, что на французском языке слово connaissance может означать как «сознание», так и «приятельница». А анекдот такой. Когда священник прибыл, чтобы провести обряд отпущения грехов, он спросил у одного из слуг, находится ли президент в сознании.

— Нет, — ответил слуга, — мы вывели ее через запасной выход.

Фор скончался через несколько часов, по всей видимости, от кровоизлияния в мозг.

Но далеко не все французские лидеры заканчивали свои дни при таких приятных обстоятельствах. Я обнаружил, что существует древняя традиция покушений на президентов.

Мари Франсуа Сади Карно стал президентом в 1887 году и, по словам одного из сайтов, как раз достиг «пика популярности», которая, скорее всего, привела бы к его переизбранию на второй срок, когда ему было нанесено смертельное ножевое ранение 20-летним итальянским анархистом Санте Джеронимо Казерио. Убийца был осужден и через два месяца отправился на гильотину.

Поля Думера ждала схожая участь. В 1932 году его пригласили на открытие книжной выставки, чтобы привлечь внимание к творчеству ветеранов Первой мировой войны. Дело похвальное, но именно там месье Думер был застрелен «психически неуравновешенным русским эмигрантом» по фамилии Горгулов, которого тоже весьма быстро осудили и казнили на гильотине.

Жаку Шираку повезло больше. Во время парада в честь Дня взятия Бастилии, в 2002 году, месье Ширак следовал по Елисейским Полям в машине с открытым верхом, когда правый экстремист неожиданно выхватил охотничье ружье из футляра для гитары. Ему удалось один раз выстрелить, но тут канадский турист дернул за ружье и спас президента. Событие, которое, по всей вероятности, является одним из немногих взносов Канады в мировую политику[110].

И вот теперь значительно более профессиональная рука готовилась взять на мушку нынешнего президента, и я должен был примерить на себя роль канадца.

— Забудь, пожалуйста, о том, что я говорила прошлой ночью, — сказала мне М. — Понимаешь, когда девушка произносит фразы вроде «давай расстанемся», она не всегда имеет это в виду. Иногда это просто проверка. Ты должен ответить: «Нет, не оставляй меня», — тогда она почувствует себя любимой, и все наладится.

М. перегнулась через столик и погладила меня по щеке. Ее глаза лучились искренностью. Она была похожа на отчаянную домохозяйку, чей зануда муж только что выиграл в лотерею. Жизнь вот-вот должна была компенсировать все неприятности.

Воссоединение — это, конечно, очень хорошо, но сейчас я больше всего нуждался в подробном разговоре с Леанн. Ее задача — предотвратить появление президента на свадьбе. Сожалею, но Элоди придется, как и любой другой француженке, получить статус жены за подписью обычного мэра.

Проблема состояла в том, что у М. внезапно исчезла необходимость уходить на встречи. Она сказала, что абсолютно свободна и может вместе со мной отправиться в Камарг.

— Никаких встреч в ближайшие четыре дня? — спросил я. — А что, все эксперты по осетрам ушли на каникулы в честь иранского Нового года?

Это прозвучало агрессивно, и я видел, что М. борется с соблазном огрызнуться, но она сдержала свой порыв и ответила, что на данный момент переговоры прекращены. Что наводило на мысль о том, что с киллером она уже виделась. Я догадался, когда произойдет следующая встреча: она передаст ему деньги после того, как он выполнит свою работу. Мне было просто необходимо срочно донести эту информацию до Леанн.

— Я готова помочь тебе с твоей работой, как ты помог мне, — сказала М.

Я изо всех сил постарался изобразить признательность. В отчаянии я даже решился провести ее мимо рыбного рынка, который уже закрывался, чтобы сделать многозначительный жест в сторону торговки лимонами. «Позвоните мне», — попытался показать я, прижав к щеке большой палец. Но переодетого полицейского сменила настоящая старушка, которая, судя по тому, как она похотливо подмигнула, решила, что я геронтофил.

Операция, проводимая Леанн на крыше, завершилась, и полицейские снова растворились в воздухе. И все-таки я знал, что они наблюдают за нами, поэтому слегка отстал от М. и принялся беззвучно произносить «Позвоните мне» на английском и французском языках, поворачивая голову вправо и влево, чтобы мой сигнал бедствия был заметен со всех сторон Старого порта.

— Что ты делаешь? Ты похож на одну из этих несчастных рыб. — Обернувшаяся М. уставилась на меня с удивлением.

— Не обращай внимания. Мне предстоит заказать несколько сотен морских лещей на свадьбу. Это тяжкий груз для моей совести.

— А почему бы тебе не купить кита и не подать гостям стейки? Тогда за тобой будет числиться только один труп.

Она рассмеялась. В отличие от меня.

Мы собрали вещи и выписались из гостиницы. М. постоянно находилась рядом со мной, не проявляя никакого желания залезть на крышу или хотя бы выйти на балкон. Видимо, деньги были спрятаны в ее багаже.

Пока мы собиралась, я открыл компьютер и написал письмо Бенуа, сообщив ему, что десерт теперь будет наименьшей из его проблем. Он должен нанять официантов и поваров, заказать посуду, столовые приборы и, может быть, даже шатер. Все приходилось делать в последнюю минуту, и я велел ему подстегивать поставщиков известием о том, что на свадьбе будет присутствовать сам президент. Было бы неплохо сказать ему, чтобы он посоветовал им застраховать столы и скатерти от следов пуль и крови, но я не мог этого сделать.

Заодно я посвятил Бенуа в свои идеи по поводу меню, свободного от углеводорода, которое я шлифовал в уме с тех самых пор, как попробовал вкуснейшие коллиурские анчоусы. В приложенном файле был следующий текст.

— Тапенада на тостах, пропитанных оливковым маслом.

— Козий сыр в оливковом масле.

— Барбекю из дорады (заказать в ближайшем порту), приготовленное на «виноградных» дровах (поставщики сухой лозы?), с камагрской солью и лимонами из Ментона.

— Камаргский рис (семейный).

— Помидоры из Прованса и другие сезонные овощи (обязательно местные).

— Щербеты: лавандовый, медовый, мускатный.

— Десерт (центральная композиция) из карамелизированных инжиров (должна состоять из как минимум 200 плодов).

— Вино (семейное).

— Шампанское (я договорюсь с поставщиком).

Вести себя так, будто свадьба, несмотря ни на что, состоится, было глупо. Но сам процесс успокаивал. Когда я перечитал меню, мое настроение поднялось настолько, что я почти физически почувствовал, что выбираюсь из того дерьма, в которое угодил. Мое сознание временно освободилось от стресса и наполнилось картинками, запахами и звуками свадебного обеда. Потрескивающий огонь, поблескивающее оливковое масло, покалывание веточек тмина и розмарина, пикантная липкость свежей карамели…

— Ты знаешь поставщика шампанского? — М. читала письмо через мое плечо.

— Да, это один парень неподалеку от Реймса. Производит органическое шампанское. У меня есть его номер телефона.

По пути к машине я рассказал ей историю. Мы с друзьями (на самом деле я был с Алексой, моей бывшей девушкой) наслаждались пикником в парке Монсури, недалеко от университетского городка, в южной части Парижа. Это одно из немногих мест в городе, где можно бросить фрисби и не бояться, что тарелка приземлится прямиком на проезжую часть или на голову ворчливому смотрителю парка. После одной из таких акробатических игр, мы открыли бутылку шампанского (ее принесла Алекса). Я никогда раньше не слышал об этой марке — шампанское производили в маленьком семейном винограднике. Внизу на этикетке была фамилия фермера и даже номер его сотового телефона. Я решил позвонить и поздравить его с прекрасным игристым.

— Allo, oui? — ответил мужчина, судя по шуму в трубке, он находился на открытом пространстве, где гуляет ветер.

Я спросил его, не тот ли он самый парень с этикетки, и он устало ответил «да», будто ожидая, что его начнут разыгрывать, особенно принимая во внимание мое неидеальное произношение.

— Я просто позвонил вам, чтобы сказать: у вас великолепное шампанское.

— Что? — Похоже, он не мог поверить, что все может быть так просто.

— Я сейчас пью ваше шампанское на пикнике в Париже, и оно великолепно.

— О, merci, merci, — сказал мужчина, оживляясь.

— Да. Я просто хотел вам об этом сказать.

— Merci, — еще раз повторил он. — А оно достаточно охлажденное? Вы же все-таки на пикнике…

— Да, мы его принесли в сумке-холодильнике, — сообщил я. — Оно холодное и великолепное. То есть было холодным и великолепным, потому что мы его уже почти допили.

— Я рад, — сказал он, и по его голосу было слышно, что он действительно рад.

— Moi aussi[111], — ответил я.

Больше нам говорить было не о чем, поэтому я поблагодарил его еще раз, и мы попрощались.

М. прослезилась. Я решил, что все дело в штрафной квитанции за стоянку в неположенном месте, которая торчала из-под дворника. И ошибся.

— Как это трогательно, — произнесла она. — Спорить готова, что он пришел домой и сказал своей жене: «Угадай, что только что приключилось. Кто-то позвонил мне только затем, чтобы сказать, что ему нравится наше вино». Как хорошо было бы вести такую простую жизнь, правда?

Ну да, подумал я, звучит куда соблазнительнее, чем бегать по задворкам Марселя, собирая кровавые деньги.

— Да, и думаю, они будут еще более довольны своей жизнью, когда я позвоню им насчет заказа на триста бутылок, — сказал я, разрывая штрафную квитанцию пополам. С меня взятки гладки: какой-то полицейский с успехом оштрафовал сам себя, поскольку официально эта машина числится за его коллегами.

— Тебе не кажется, что лучше сохранить квитанцию? Людям из проката она может понадобиться, — удивилась М.

— Ой, черт, и правда, — ответил я, вспомнив, что должен вести себя как обычный турист, взявший машину напрокат.

Сложив вместе две половинки, я обнаружил, что на бланке была записка с подписью Л. Но, увы, единственным способом прочитать ее внимательно было рискнуть своей жизнью.

Мы выехали из Марселя в северо-западном направлении. На ближайшем съезде с шоссе я остановил машину и направился в бетонную постройку, гордо называвшуюся туалетом.

В кабинке я постарался не смотреть в сторону металлического унитаза без сиденья. Но даже не приглядываясь, можно было понять, что унитаз использовали скорее для метания на дальние расстояния, чем для прицельного попадания.

Надеясь, что запас кислорода в моих легких не иссякнет, я стал читать записку.

«Все в порядке, — написала Леанн. — Мы в курсе присутствия объекта. Позвони мне, когда будет такая возможность. Я не могу тебе звонить, когда ты не один. Не надо рисковать».

Смяв записку, я бросил ее в унитаз, подумав, что нажимать на спуск нет смысла. Никто, кроме суицидальной крысы, нырять за ней не станет.

Мои легкие уже были на грани того, чтобы разорваться, когда я наконец открыл дверь и выбрался наружу. Для М., наверное, было загадкой, почему я так жадно глотал воздух после краткого посещения туалета, но у нас были не настолько близкие отношения, чтобы расспрашивать меня о проблемах с пищеварением.

— Так-то лучше, — сказал я, залезая обратно в машину. Ее сотовый слегка торчал из сумки. Выходит, не один я разбирался со своими сообщениями.

Я попросил ее сесть за руль. Мне нужно было дозвониться до Валери, чтобы узнать адрес хорошей гостиницы в Камарге рядом с замком Бабули. Мне требовалась база, из которой я мог бы руководить операцией.

Валери ответил после четвертого или пятого гудка. Он парил в небесах. И под этим я подразумеваю, что он был не просто счастлив, а в буквальном смысле парил в небесах, подзарядив свой мозг каким-то топливом. Вот вам и клятвенные обещания навсегда завязать с кокаином.

— Это супер, Поль, просто супер, — пропел он. — До меня донесся странный скрип — по всей видимости, такой звук издавали его самодельные крылья. — Отличная дата, в присутствии всей семьи и даже с самим президентом! — Он вздохнул и, похоже, на время забыл, что с кем-то разговаривает.

— Да, Валери, фантастика. Мне нужно кое-что у тебя спросить.

— Элоди так счастлива. Я так счастлив. Ты счастлив? — Поскрипывание усилилось. Возможно, он решил изменить направление полета и отправиться на темную сторону Луны.

— Да, Валери, я чертовски счастлив. Так вот, насчет…

Внезапно раздался грохот.

— Oh merde…

— Валери, что случилось?

— Да это я из гамака падаю, — сказал он, как если бы еще находился в воздухе. — Ой, mon bras[112]. Нет-нет, я не уронил телефон, я ударил руку. Ай!

— Валери! Валери! — Это кричал не я. Какая-то женщина звала Валери. И судя по голосу, не просто звала, а собиралась устроить головомойку.

— Упс, — проговорил Валери и отключился.

Насчет гостиницы ничего не прояснилось, но теперь я по крайней мере знал, кого при любых обстоятельствах нельзя просить о помощи.

М. пристроилась в хвост грузовиков, направляющихся на север, в сторону Авиньона и Роннской долины, когда на экране моего телефона вдруг возникло имя Валери.

— Тебе удалось забраться обратно в гамак? — спросил я.

— Месье Уэст? — Это был не Валери, если только он не превратился в женщину.

— Oui, — ответил я.

— Un instant[113]. — проговорила она, и в трубке сильно зашуршало.

— Месье Уэст? — Это была другая женщина. Похоже, они там в очередь выстроились, чтобы проверить тот ли я, за кого себя выдаю.

— Oui?

— О, вы что, в самолете?

— Нет, в машине.

— Надеюсь, вы не за рулем?

— Нет, — ответил я, — я пассажир.

— Вас плохо слышно. Нет, честное слово, невозможно разговаривать.

Так какого же черта вы мне звоните, подумал я, но вслух вежливо извинился. Я узнал этот голос. Он принадлежал Бабуле. Первой женщиной, по всей видимости, была Му-Му, которая выступила в роли секретаря. Похоже, телефон Валери конфискован.

— Чем могу вам помочь? — спросил я.

— Вы в курсе визита президента? — несколько угрюмо поинтересовалась Бабуля. Ее все-таки перехитрили, заставили согласиться на неугодную ей дату.

— Да, прекрасная новость. Какая честь для вашей семьи.

— Это действительно честь, — признала она. — И прием должен быть à la hauteur. — Подразумевалось, что он должен быть на высочайшем уровне. — Поэтому я вынуждена поинтересоваться, способны ли вы организовать свадьбу такого калибра?

Высокомерно, но по делу.

— О да, — ответил я. — Я как раз по пути в Камарг. Мои сотрудники в Париже уже заняты приготовлениями.

— Но достаточно ли у вас людей, чтобы организовать мероприятие государственной значимости?

Насчет государственной значимости — это в точку, подумал я. Если Леанн не сможет ничего предпринять. это событие навсегда войдет во французскую историю и будет находиться в Интернете в непосредственном соседстве с минетом Фора.

— Certainement[114], — сказал я. — Мы наймем… много работников.

— А что насчет столов?

Ах да, животрепещущая проблема мебели.

— Мы найдем прекрасные столы, элегантные, с деревянными ножками, — пообещал я. — Но мне нужно уточнить количество гостей. Валери сказал, что будет человек двести. Это так?

— Ха! — Бабуля гавкнула так, будто Валери снова выпал из гамака у нее на глазах. — Двести! У Валери семьдесят двоюродных и троюродных сестер и братьев. Половина из них обзавелась семьями. И теперь, когда приезжает президент, гостей будет как минимум триста пятьдесят.

Ничего себе, подумал я. Нужно как можно быстрее сообщить эту неприятную новость Бенуа. И Жан-Мари. Полагаю, что, как отец невесты, он будет оплачивать счет за еду.

— Я сама распределю места за столами, — сказала Бабуля. — Естественно, я буду сидеть рядом с президентом.

— Конечно, — ответил я и подумал, что, если бедняга доживет до ужина, ей придется следить за тем, куда ставить ноги. Одно неверное движение, и она может наступить на Людивин, которая, без сомнения, будет сидеть под столом, развлекая главу государства.

Когда мы остановились перекусить в римском амфитеатре в Арле, мне наконец удалось позвонить Леанн.

Несмотря на внушительный возраст, это действующий амфитеатр, и здесь все еще проливается кровь. В наши дни вместо гладиаторов и христиан на потеху зрителям приносят быков. Вокруг арены, засыпанной песком, высились современные металлические трибуны.

Я поскакал наверх, сказав М., что хочу полюбоваться на город. Она кивнула и, оставшись внизу, растянулась на одной из каменных ступеней.

Древние амфитеатры славятся тем, что в них отличная акустика. Поэтому, достав телефон, я громко сказал: «Валери?», — будто отвечаю на его звонок. К счастью, мой голос не прогромыхал, как голос Зевса.

Повернувшись спиной к М., я набрал номер Леанн.

— Ты ведь помешаешь президенту приехать на свадьбу? — спросил я.

— Нет.

— Что? — Я почувствовал приближение паники. — Но ты должна… Скажи, а он знает о том, что происходит? — Секретность является неотъемлемой частью французской жизни, и полиция может молчать до последнего, пока голова президента не окажется в оптическом прицеле киллера.

Ответ меня удивил:

— Конечно знает. Неужели ты думаешь, что президент согласился прийти на эту свадьбу, потому что об этом его попросил твой друг Жан-Мари? Нет, это часть нашего плана.

А, ну да… С моей стороны глупо было думать, что обычные граждане могут повлиять на ход событий. Глядя на Арль, становилось ясно, что на самом деле Франция никогда не менялась. Все эти тонкие старые шпили, вечнозеленые деревья, голубизна Роны вдалеке… Картинка почти такая же, как тысячу лет назад. То же самое и в области социальных отношений.

— Я думал, он не приедет…

— Нет, это не сработает. Преступники — не дураки. А так мы можем быть уверены, что преступник объявится.

— Но вашего президента могут застрелить, — сказал я.

— Ну нет. — Она рассмеялась. — Он планирует приехать, выжить, а потом рассказать о своей смелости средствам массовой информации. У него сейчас небольшой спад популярности в sondages.

— В опросах?

— Да. А после всей этой истории его популярность возрастет на десять — двадцать процентов. — Она снова рассмеялась. — Именно это произошло с Шираком, когда на него покушались. А он понятия не имел о том, что готовится покушение. Президент, который знает об опасности и невзирая на нее рискует жизнью? Да он станет героем! Опередить его на выборах будет невозможно. Умный ход.

Черт побери, подумал я, эти политики готовы на все ради победы на выборах.

— Так что, Поль, ты просто обязан быть с М., понимаешь?

— Пытаюсь… — Я обернулся, чтобы убедиться, не смотрит ли она в мою сторону. Она смотрела. Черт! Я помахал ей рукой и пожал плечами, будто извиняясь за то, что повис на телефоне.

— И пожалуйста, не нужно за ней следить, если она отправится на встречу. Для нас интереснее наблюдать за людьми, с которыми она не встречается. Возможно, какой-то мужчина пройдет мимо, и она просто посмотрит ему в глаза, чтобы подать знак. В ресторане или в гостинице. Просто мужчина, который ничего не станет говорить. Как тогда, когда я была в Коллиуре, помнишь?

— Да. — Я вспомнил то милое время, когда думал, что она просто одинокая женщина, решившая состроить мне глазки.

— Поль, я догадываюсь, как тебе трудно. Должно быть, сложно быть с ней теперь, когда тебе все известно. Особенно по ночам, не так ли?

— Да, — сказал я. — Чертовски сложно.

— Мне жаль, но это необходимо. Я бы, честное слово, предпочла, чтобы тебе не пришлось разыгрывать для нас Мату Хари. Особенно если принимать во внимание…

— Что? — Мне не понравилось, что она не закончила предложение.

— Ну, ты же в курсе, чем все закончилось для Маты Хари?

— Нет. — Я знал, что она была танцовщицей и немножко проституткой высокого класса, но, по моему мнению, ни то, ни другое мне не грозило.

— Когда она работала шпионкой на Францию, ее арестовали.

— Немцы? — Это мне тоже не грозит.

— Нет, французы. Она была… как это будет по-английски? — поставщиком.

— Ее арестовали за то, что она поставляла продукты?

— Нет-нет, как назвать кого-то, кто traître.

— Предатель?

— Ну конечно, предатель! — Леанн рассмеялась этой вечной путанице.

— Так что с ней случилось? — спросил я.

— А, ну да, — пренебрежительно проговорила Леанн. — Ее расстреляли.

2

После осмотра Арля у меня возникло легкое головокружение.

— Проблемы? — спросила М., когда я присоединился к ней.

Да, большая проблема, хотел ответить я, — ты.

— Это Валери. Он снова нанюхался кокаина. Остается надеяться, что очнется к церемонии. Мы хотим, чтобы это был прекрасный день для Элоди, ведь правда же?

Я уставился прямо ей в глаза, чтобы не пропустить, когда она моргнет, и она меня не разочаровала. Я снова спросил себя, какого черта она в это впуталась. М. не производила впечатление насквозь порочного или агрессивного человека. Судя по всему, она предпочитала людям осетров, но мне не приходилось слышать, что президент истязает рыб или набивает свое джакузи браконьерской икрой. И уж конечно, глупо убивать лидеров Франции по политическим мотивам, поскольку они крайне мало занимаются непосредственно политикой. Они любят проводить время в заграничных поездках, наслаждаются жизнью в президентском дворце и не прочь засветиться в «Пари матч» по какому-нибудь скандальному поводу. Было бы замечательно спросить у М., в чем смысл покушения, но, понятно, я не мог этого сделать.

На западном берегу Роны тени стали длиннее. Прямая дорога тянулась сквозь заросли качающегося на ветру тростника. Справа и слева пролегли рисовые поля и луга. Нас провожали взглядом дымчато-серые лошадки. Одну из них оседлала ярко-белая цапля, выклевывающая насекомых из спины животного. Небо казалось голубым стеклом, прислоненным к горизонту, вдоль него метнулась большая стая скворцов. Пейзаж создавал подходящее настроение для разговора по душам.

— Ты не против, если я спрошу про твоего отца? — спросил я, внимательно изучая профиль М.

Она продолжала смотреть прямо перед собой.

— Сколько тебе было? Ты говорила, три года?

— Да. Я его почти не помню. Большая часть моих воспоминаний основывается на фотографиях.

— Это ведь был несчастный случай, да?

— Я не хочу говорить об этом. — Она покачала головой. — Но, если тебе интересно, это из-за него я больше не пользуюсь ручками с черными чернилами.

Я вспомнил, как она настояла на том, чтобы писать синей ручкой в Коллиуре.

— Почему? — спросил я.

— До… аварии, — ей явно не нравилось это слово, — он написал письмо. Моя мать получила его после его смерти. Когда я достаточна подросла и научилась читать, она показала его мне. Письмо было написано черной ручкой с толстым следом. С тех пор я использую только тонкие синие ручки.

— И что в нем было написано? — если ты, конечно, не против, что я спрашиваю.

— Чернила так пропитали бумагу, что его практически невозможно было разобрать. Но в целом… смысл был в том, что он скучает по нам с мамой и… — Она внезапно замолчала. Видимо, она раскрыла мне больше, чем собиралась.

— Твоя мама была француженкой? — спросил я.

— Да.

— Это объясняет твое знание всех этих глупых французских песенок в Бандоле, — сказал я, подшучивая над ней.

Она рассмеялась:

— Да. Мамина музыкальная коллекция довела бы тебя до слез.

— И поэтому у тебя такой хороший французский.

— Да.

Я не стал напоминать о том, что раньше она объяснила свой великолепный французский тем, что это рабочий язык океанографов во всем мире.

— Почему твой отец писал вам письма? — спросил я. — Он был в отъезде? На своем корабле?

— Да. На другом краю света. Но это был не его корабль. Он был фотографом.

— Подводным фотографом? — рискнул я, но это был уже лишний вопрос.

— Прости, Пол, но я на самом деле очень не люблю говорить об этом. Так куда именно мы направляемся?

Я изучил карту и присвистнул от восхищения. Замок был настолько важным объектом местности, что заслужил свой собственный маленький треугольник, подписанный Mas des Chefs. Боннпуары были неотъемлемой частью французской географии.

Мы увидели его почти за километр, когда перед нашими глазами посреди равнины внезапно возникли целые джунгли, окруженные высокой, покрытой мхом каменной стеной. На семейных угодьях росло Дольше деревьев, чем во всем остальном Камарге, вместе взятом.

Выцветший указатель, золотым по зеленому, направил нас к арке в стене. Ворота были открыты. Поскольку второй подъездной дорожки не наблюдалось, М. смело завернула в ворота. Мы проехали по аллее, и перед нами открылся участок, походящий на плантацию в Миссисипи. Огромный дом на берегу реки был окружен лугами и ручьями. За нашим прибытием наблюдал одинокий черный бык с длинными острыми рогами, пасущийся на огороженном месте.

— Черт возьми, — сказал я, — по сравнению с этим бастида в Сен-Тропе — деревенский домик.

— Как ты думаешь, нам подъехать к центральному входу? — спросила М.

— Почему нет? — Никаких других вариантов в голову не приходило.

М. аккуратно повела машину по гравию.  Вместо пальм по сторонам были высокие платаны.

— Если тебя кто-нибудь спросит, не называй это садом. Это как минимум парк. Старая мышь небось зовет его саванной или чем-то в этом роде.

— А где ты устроишь свое барбекю? — спросила М. Она озиралась по сторонам, изучая обстановку, и я внезапно понял, какой я идиот. В самом деле, надо быть дураком, чтобы позволить ей все разведать.

— Пока не знаю, — ответил я. Меньшее, что я мог сделать, — это заставить ее помучиться в догадках насчет того, куда именно ее человеку придется целиться.

Помимо флигеля, который размерами превосходил большинство частных французских домов, нам попался на глаза усыпанный листвой теннисный корт — несомненно, вклад Бабу. И наконец, проехав всего-то километр или около того, мы оказались непосредственно перед замком и смогли рассмотреть его поближе.

Это было внушительное трехэтажное здание из камня песочного цвета с небольшой центральной башней, которая была окружена каминными трубами. Для того чтобы быть красивым, замок был чересчур угловат, но каким-то образом казался преисполненным чувством собственной значимости. Очень похоже на знакомых мне Боннпуаров (за исключением Сикстин).

Вылезая из машины, я заметил, что в архитектуре дома присутствует много забавных элементов — усмехающиеся шутовские морды, высеченные на фасаде, или торчащие на уровне крыши длинные горгульи в форме пушек… хотя нет, скорее пенисов. Бедная Му-Му, наверное, заливается краской всякий раз, когда приезжает сюда. По стенам ползали ящерицы. Пальмы здесь все же присутствовали — росли в огромных горшках по обе стороны лестницы.

В дверной раме был установлен звонок. Я уже поднял руку, чтобы нажать на кнопку, как вдруг услышал за спиной похрустывание. Обернувшись, я увидел, что по направлению к нам идет какой-то ковбой. Он был одет в узкие черные штаны, черную рубашку и мягкую фетровую шляпу.

— Закрыто для посещений, — проорал он.

— Но мы не туристы, — ответил я.

— Это частная собственность. — Он четко произносил все слоги. Пожалуй, у него был самый сильный южный акцент из всех, что мне до сих пор приходилось слышать.

— Да, — согласился я, — мы в курсе.

— Закрыто для посещений, — повторил он, как для глухих, затем подошел ко мне впритык и по-лошадиному задышал в лицо. Он был как маленький бочонок, лет шестидесяти, с красными глазами и красным лицом. Единственным, что мешало ему подойти еще ближе, был живот, который выпирал над толстым ремнем. Теперь я рассмотрел, что на самом деле его черная рубашка была белой, с частым узором из крошечных черных бычков. Он смотрел на меня, как если бы я был апачем, заявившимся в его салун.

— Мы приехали на свадьбу, — сказал я.

— Какую свадьбу? Нет здесь никакой свадьбы.

— Разве мадам Боннпуар вам не звонила?

— Мадам Боннпуар? — Теперь он выглядел вдвойне подозрительным. Мало того что я был непонятливым туристом, так еще и располагал секретной информацией о семье.

— Да. Бабуля, — проговорил я, и он побледнел. Очевидно, как и Му-Му, ковбой считал использование этого домашнего прозвища богохульством.

— Валери женится здесь в субботу, — быстро добавил я. — Я предатель. То есть поставщик. Мне бы хотелось посмотреть, где мы можем устроить барбекю, разместить столы и все прочее.

Ковбой покачал головой.

— Это совсем новая новость, — сказал я. — Спросите Бабу… Мадам Боннпуар.

Он запыхтел, как бык перед атакой:

— Мадам посвящает меня во все. Если она не сказала о свадьбе, значит, никакой свадьбы не будет.

Пришло время дипломатично сменить тактику, подумал я.

— Должно быть, вы гардиан… э… хранитель этого замка, — сказал я. — Я понимаю ваши… — Я не знал, как сказать «опасения», но этого не потребовалось, потому что он запыхтел еще громче.

— Я не гардиан. Я — гардиан, — слегка путано объяснил он.

— Ага.

— Вы меня понимаете?

— Да. То есть нет.

— Я — гардиан.

— Верно.

— Понимаете?

— Пока нет.

— Ты вообще ничего не понимаешь? — Переход на «ты» был неожиданным; даже ящерицы, замедлив свой бег, с интересом посматривали на нас из-за горшков с пальмами.

Чтобы спасти ситуацию, вмешалась М.:

— Он не гардиАн, как консьерж, а гардиОн, камаргский ковбой.

И все-таки дело было в произношении…

— Да, так, — похвалил он М. — Теперь понял? — Это уже обращалось ко мне. Его рот все еще находился в нескольких сантиметрах от моего подбородка.

— Да, я все понял, — кивнул я. — А теперь, если можно, мы посмотрим замок.

— Non, foutez le kang, — заявил он. То есть послал нас к черту по-местному.

Ладно, сам виноват. Надо было попросить Бабулю позвонить ему и все разъяснить.

— Ну, а хорошую гостиницу вы можете порекомендовать? — спросил я.

— Я тебе что, турагентство? Бюро путешествий? Торговая палата? — Он подталкивал нас к машине, наслаждаясь каждым изрыгаемым словом. Он все еще перечислял возможные источники информации о гостиницах, когда мы ехали к воротам. Жаль, к ним не прилагались номера телефонов.

Подумав, мы отправились в сторону Сент-Мари-де-ла-Мер, ближайшего городка на побережье.

— По словам спецназовца, именно здесь ему попался осетр, — напомнил я М.

— Ну да, — без особого энтузиазма произнесла она.

— Ты отправишься на разведку?

— Может быть. — М. явно думала о более серьезном улове.

Всего несколько километров, и нам наконец попалась гостиница. Это был типичный для Камарга отель: несколько низких белых построек на твердой почве среди болот. К нему вела узкая дорога, пролегающая между двумя озерами. По обе стороны расхаживали фламинго, брюзжа, как банда нетерпеливых парковщиков. Птицы вышагивали на своих негнущихся ярко-розовых ногах, выискивая рыбешку в мелкой воде. Одна из них внезапно взмахнула крыльями, и перед нами мелькнули оттенки черного и кроваво-красного.

За главным зданием в стиле испанской фазенды был загон для выезда лошадей, и до парковки доносился легкий запах лошадиных какашек. Я опасался, что нас ожидает еще одно приветствие в ковбойском стиле, но консьерж встретил нас на удивление вежливо и сказал, что у них есть замечательная комната с видом на заповедник.

— Фламинго послужат вам будильником, — сказал он.

— Нам будильник не нужен, — рассмеялась М., и я вспомнил, что в прошлом она служила мне будильником, когда залезала на меня для быстрого секса на рассвете.

Предоставленная нам комната с выбеленными стенами находилась в одной из пристроек. Ее окна выходили на поросшие травой берега и озеро, голубое, как море.

— Вы можете гулять хоть целый день, — сказал нам владелец отеля. — До главной дороги или к морю. Когда я был мальчишкой, мы прятались на болотах, и нас невозможно было найти.

— Идеально. — М. задумчиво смотрела на горизонт.

Чересчур идеально, подумал я. Получалось, что именно я упростил все дело с покушением. Мало того что я преподнес им президента на блюдечке, но и место оказалось идеальным, чтобы потом дать деру. Президент будет такой же легкой добычей, как фламинго.

3

С момента нашего прибытия в камаргскую гостиницу-ранчо мы с М. дважды занимались любовью. Вечером это был своего рода утешительный секс, как в последний раз перед разрывом. У меня было такое чувство, что мы оба пошли на это, чтобы избавиться от стресса, погружаясь в физические ощущения. А вот утром произошел шумный быстрый секс в стиле «Тур де Франс». Инициаторшей выступила М. Мое тело было для нее велотренажером, и она довела себя — и меня — до полного изнеможения. Дельфина мы не использовали. Он остался лежать в косметичке. Я выудил его, пока чистил зубы, и, не в силах побороть искушение, покрутил хвост — в ответ дельфин маниакально затряс головой.

— Эй! — крикнула М. из своей кровати.

— Извини, извини… — Ее реакция была примерно такой же, как когда я дотронулся до ее компьютера.

М. абсолютно не выносила, когда кто-то копался в ее вещах.

Я положил дельфина обратно в косметичку, заметив внутри маленькую коричневую бутылочку. Похоже, в добавку к вибратору она прикупила в секс-шопе и смазку с добавками. Меня потянуло открыть бутылочку и понюхать. Если пахнет тропиками, я мог бы досадить М. вопросом о том, почему она не приобрела что-нибудь с меньшим углеродным следом.

Внезапно она ворвалась в ванную.

— Пол, прошу тебя! — М. выхватила из моих рук бутылочку, взяла косметичку и унесла в спальню.

Я решил, что сейчас не самое удачное время для шуток об «экологическом сексе».

Между тем свадебные хлопоты набирали обороты, и я чувствовал себя как новичок на водных лыжах. Мне казалось, стоит сбросить скорость, и я утону.

У меня состоялся абсурдный разговор с компанией, предоставляющей мебель напрокат. Менеджеры не понимали, почему мне так необходимо увидеть увеличенные снимки ножек столов, прежде чем договор будет подписан. В результате пришлось играть по французским правилам и сказать, что у меня une cliente chiante — чертовски надоедливая клиентка. Это сработало, и мне прислали фотографии идеальных столов, чьи ножки были достойны высшего общества. Оставалось надеяться, что доставят столы вовремя.

Еще у меня состоялся короткий и не менее абсурдный разговор с Жан-Мари. Отец Элоди был в ярости по поводу того, что список приглашенных внезапно вырос вдвое. Он настаивал, чтобы я позвонил Бабуле и выяснил, сколько детей будет на свадьбе, чтобы соответствующим образом сократить количество еды.

— Ясное дело, — сказал я ему. — А заодно спрошу, не принял ли кто-нибудь из семейных монашек обет голодания.

Бенуа, напротив, пребывал в состоянии нирваны. Он в подробностях пересказал мне самую последнюю попытку сотворить десерт. Он так медленно говорил, что я не удивился бы, узнай, что за время нашего разговора застыла вся карамель.

«Черт возьми, получилось или не получилось?» — хотел заорать я, но Бенуа повторял как заведенный: «Подожди, подожди» — и переходил к следующему пункту процесса.

Наконец, после десяти нескончаемых минут, он открыл тайну: всё получилось. Крошечная кухня в чайной с трудом вместила в себя гору карамелизированных инжиров в метр высотой, и теперь он не знал, как вынести ее на улицу. Вероятно, ему придется рыть тоннель. Пока Бенуа не отправился покупать лопату, я велел ему не дергаться. Пусть берет нашего повара Жиля и приезжает сюда, прикупив инжир по дороге. Новый десерт они приготовят здесь, в замке.

Валери объявился, как дельфин, вынырнувший на поверхность, перед тем как снова погрузиться в наркотические глубины. Тот факт, что его свадьба, похоже, все-таки произойдет и что он первым в семье одержал победу над своей тиранической бабкой, судя по всему, поверг его в панику. Он позвонил мне из машины, когда ехал в Марсель, чтобы встретить Элоди. Но я боялся, что до Марселя он не доедет. Валери подключил свой айпод к радио и хотел, чтобы я послушал какие-то мелодии. Почему-то он решил выступить на свадьбе в роли диджея. В перерывах между взрывами диско, лепетом шансона, кошмарного французского рока — и всё это на фоне автомобильных гудков — я пытался объяснить ему, чтобы он нанял профессионала. Но Валери в ответ предлагал «заценить это», переключаясь на следующую песню. Кончилось тем, что я потерял терпение и проорал, чтобы вечер начинался с вальса, потому что Элоди берет уроки танцев.

— Что? Вулс? — прощебетал он.

— Вальс! Une valse!

Раздался скрежет тормозов, и голос Валери пропал. У меня не было времени перезванивать, чтобы проверить, жив ли он, — в конце концов, и так узнаю, и совсем скоро.

Если не считать дурацкую ссору из-за косметички, мои отношения с М. развивались относительно мирно. Всего за несколько дней мы прошли от страстной любви до взаимных подозрений и от подозрений — к воссоединению. Теперь мы вели себя как женатики среднего возраста, которые почти не разговаривают друг с другом.

Во время очередного моего телефонного марафона она объявила, что отправляется на прогулку. Почувствовав сквозняк, я понял, что она вышла через французское окно и направилась к болотам. Да, так и есть — М. уверенно шла в сторону главной дороги с рюкзаком для ноутбука на плече. Я открыл шкаф и нашел ее сумку. Сумка была закрыта на замок, но это не помешало ее ощупать. Не доставая сумку с полки, я щупал и щупал ее, как пианист, подбирающий правильный аккорд. Помимо одежды, там было что-то твердое. Я вспомнил слова Леанн о том, как мало места занимают деньги. Но нет. Скорее всего, М. взяла деньги с собой. Вопрос в том, собирается ли она передать их кому-то или спрятать.

Я позвонил Леанн, и она сказала, что за М. ведут наблюдение, попросив не преследовать ее, чтобы не вызывать подозрений.

— Мы все еще не видим никаких признаков мужчины, с которым она должна встретиться. Он еще не приехал. Ты не должен ее сжарить.

— Сжарить?

— Effrayer…

— Спугнуть. Нет, я не собираюсь ее пугать. — На самом деле я бы хотел…

Леанн сообщила, что прибыла Бабуля и мне следует посетить замок. И не просто так, а чтобы составить план всех входов в основное здание и пристройки.

— Bon courage, — сказала она, прощаясь. Французы говорят так, когда кому-то предстоит что-то неприятное, например визит к зубному врачу или вечеринка для полусотни гиперактивных детей. То, что предстояло мне, было гораздо хуже.

— Замок? Это вам не замок, месье, а поместье!

По глупости я попытался сделать Бабуле комплимент по поводу ее дома, и меня вновь поставили на место. Я и представить не мог, что во французской замкологии столько нюансов. Это равносильно путанице с «ты» и «вы», а также когда следует употреблять частицу «де» перед Боннпуар, а когда нет. Ничто и никогда во Франции просто не бывает!

— Так называется дом дворянина, — продолжила Бабуля. — В данном случае — моего дорогого покойного мужа. — Она протянула бледную руку к висящему в холле портрету, на котором был изображен седовласый мужчина в темном костюме. Он сидел в бархатном кресле, у его ног лежал пятнистый коричневый пес, и оба выглядели весьма довольными жизнью. Вообще-то дед Валери тянул на хулиганистого старикана, и служанки наверняка бегали от него. Было похоже, что он кокетливо посматривает на картину на противоположной стене — изображение Девы Марии в витиеватой рамке, подозрительно напоминавшее Бабулю.

Я планировал приехать сюда один, но по пути наткнулся на М., бредущую вдоль дороги. Она жестами показала, чтобы я остановился, и залезла на пассажирское сиденье. Вероятно, она собиралась провести разведку в замке, и я ей здорово помог.

Показывая нам с М. дом, Бабуля объясняла, где, по ее понятиям, должны были происходить свадебные мероприятия. Она заявила, что примет президента в гостиной, подчеркнув, что всем остальным путь туда будет закрыт. Эта новость, похоже, сильно заинтересовала М., и она подошла к окну, словно собираясь проверить толщину стекла. Я представил, как сквозь него пролетает пуля… Надо сказать Леанн, чтобы она запретила президенту любоваться видом из окна.

— Можно, мы посмотрим кухню? — спросил я.

— Конечно.

Бабуля снова провела нас по коридору мимо огромной резной лестницы. Под лестницей находился шкаф с решеткой, в котором хранилось с десяток ржавеющих ружей. Здесь для президента нет никакой опасности, подумал я, если только он сам не нажмет на курок какого-нибудь раритета.

Мы прошли сквозь двойные двери и оказались в прохладной части дома, выложенной черным и белым кафелем. Вначале Бабуля провела нас в комнату для сервировки с длинным деревянным столом и громоздким металлическим сейфом у стены.

— Это для серебра, — поделилась она. — Но мы не будем использовать его на свадьбе Валери. За исключением президентского стола.

Еще там была большая доска со звонками. Их было штук двадцать, и каждый сопровождался надписью: «Большая гостиная», «Маленькая гостиная», «Столовая», комнаты. Даже в туалетах были свои звонки.

Основное место на кухне занимал огромный камин шириной футов в десять. На газовой плите я насчитал не меньше десяти конфорок. А что, удобно, подумал я, по утрам можно варить кашу на любой вкус.

В углу я заметил дверь с такой большой замочной скважиной, что в нее можно было засунуть два пальца.

— Винный погреб, — объяснила Бабуля. — Я единственная, у кого есть ключ.

— А мы можем попасть из кухни напрямую… в парк? — спросил я и с облегчением узнал, что впервые использовал правильное слово.

— Да. Пойдемте.

Бабуля провела нас через застекленную дверь, и мы оказались в небольшом садике, из которого тропинка вела вбок, на лужайку, где я планировал устроить барбекю. Это значительно облегчало проблему транспортировки еды во время приема.

— А это часовня. — Бабуля указала на постройку в форме куба, с небольшим крестом на пирамидальной крыше. — Здесь месье президент проведет церемонию. Гражданскую церемонию, за которой последует церковная. Нам повезло, — добавила она. — До недавнего времени нам, католикам, приходилось сначала идти в мэрию, а потом в церковь. В наше время Бог все еще занимает второе место после бюрократов, но, к счастью, правила о том, где проводить гражданскую церемонию, изменились, и теперь нет нужды идти в административный офис.

— Вы все будете присутствовать? — спросил я. Часовня была крохотной, не больше эстрады для оркестра. Зная Элоди, я подозревал, что ее платье там поместится с трудом.

— Президент, священник и ближайшие члены семьи. — Старушка была счастлива: архитектурные особенности ее поместья вполне соответствовали эксклюзивности происходящего.

Я тоже был вполне доволен. Никто не грохнет президента во время обмена кольцами. Если только эту задачу не возьмет на себя священник. Надо напомнить Леанн, чтобы они обыскали его одеяние.

— Отлично. — Поблагодарив Бабулю, я сообщил, что мы на время оставим ее в покое.

— А можно совершить небольшую прогулку по парку? — спросила М. — Он великолепен…

Бабуля улыбнулась, определенно отдав должное идеальному произношению и, как мне показалось, оценивая М. как возможный источник нового генетического материала для семьи. Десятки молодых Боннпуаров мужского пола наверняка были бы счастливы иметь такую жену-блондинку.

— Нет-нет, — сказал я М. по-французски. — Ты должна поехать со мной. Мне нужна твоя помощь. — Я взял ее под руку и мягко, но настойчиво увел с места ее будущего преступления.

— Что ты хотел этим сказать? — принялась выяснять она, как только мы сели в машину.

— Надо уезжать, пока мы чего-нибудь не напортачили. Важно оставить хорошее впечатление, — вполне правдоподобно высказался я. — Кроме того, мне и в самом деле хочется, чтобы ты составила мне компанию. Я собираюсь поехать пробовать масло. Оливковое масло, конечно, а не одно из тех парфюмированных масел, которые ты так любишь.

Она притворилась, что понятия не имеет, о чем я веду речь.

Когда мы вернулись в замок, Бенуа и Жиль подвергались атаке со стороны ковбоя, чье имя, как мы узнали, было месье Йен. О прибытии двух незнакомцев с ящиками инжира его никто не предупредил, и он пытался отогнать их длинным шестом с острым металлическим наконечником в форме полумесяца. Я отвлек его вопросом о том, какая погода, по его мнению, ждет нас в субботу. Этот вопрос заставил ковбоя так раздуться от ощущения собственной важности, что на нем чуть не лопнула рубашка с бычками. Он ударился в пространную речь о том, в какую сторону с утра смотрел его бык и как далеко от реки цапли охотились на лягушек. В конце концов он пришел к выводу, что погода будет солнечной, добавив, что его любимая телеведущая, читающая метеопрогнозы, с ним согласилась.

Пока я все это слушал, Бенуа с Жилем успели пройти на кухню вместе со своими ящиками.

Мы с месье Йеном выгрузили оливковое масло, и я передал несколько бутылок его жене за то, что она вызвалась помочь.

Когда я снова вышел на улицу, мне бросилось в глаза, что М. изучает все выходы из основного здания. Мне даже показалось, что она что-то фотографирует на свой телефон. По моему позвоночнику потекла струйка холодного пота.

Чтобы оторвать М. от шпионской деятельности, я попросил ее выяснить насчет зеленого грузовика, который медленно направлялся к нам по подъездной дорожке. Она подошла к водителю, что-то спросила и показала ему на меня. Это был производитель шампанского, который самолично привез заказ. Не очень-то полезно для окружающей среды, но улыбка на его лице стоила того.

Конечно, я понимал, что он приехал не только для того, чтобы познакомиться с клиентом-англичанином. Когда он здоровался, его глаза бегали по сторонам в поисках президента. Еще он сказал, что у ворот у него взял интервью какой-то человек, который намеревался фотографировать всех гостей и поставщиков по мере прибытия.

Вот черт, подумал я. Когда мы с М. приехали, фотографа там не было. А может, он и не фотограф вовсе… Я попросил М. проводить поставщика шампанского до винного погреба и улизнул, чтобы позвонить Леанн.

Она была в плохом настроении.

— Ты что, всем рассказал о приезде президента? — рявкнула она.

— Если бы я этого не сделал, большинство производителей послали бы меня куда подальше. Они сказали бы, что не успеют все сделать за такой короткий срок Ты в курсе, кто там сидит у ворот?

— Да, — ответила она, — это фотограф из местной газеты. Остальные скоро подтянутся. Скорее всего, телевидение. В каком-то смысле, это не так уж плохо, потому что теперь мы можем официально поставить полицию. Все подумают, что это обычные меры безопасности. Но ты больше ни с кем не должен обсуждать визит президента. Пожалуйста, Поль! М. и ее соучастники не должны заподозрить, что вокруг замка будет слишком много полицейских. Они не должны бояться проявить себя.

Я согласился с ней и извинился, хотя придерживался противоположного мнения. Разве не здорово, если место будет кишеть представителями средств массовой информации и службы безопасности? Киллер передумает, и Элоди с Валери смогут спокойно пожениться, потанцевать и поужинать со своей семьей и друзьями, вместо того чтобы провести брачную ночь за просмотром пленок, на которых президенту выстрелом сносит голову.

Я задумался о том, что сказала бы Элоди, если бы знала, что ее единственным шансом выйти замуж за Валери и прикарманить наследство было подвергнуть президента риску смерти. Вообще-то, ответ был очевиден: «Застрелят — так застрелят. Только пусть он сначала нас поженит».

ВСЕ ЛУЧШИЕ БРАКИ ЗАКАНЧИВАЮТСЯ СМЕРТЬЮ

КАМАРГ

1

Была пятница, день перед свадьбой. За последние двадцать четыре часа в замок прибыли полчища Боннпуаров. Их было так много, что они могли населить один из департаментов Франции.

Как только приехала Му-Му, она немедленно составила компанию Бабуле, и они вдвоем прогуливались по территории замка, обмениваясь с членами семьи поцелуями и объятиями и демонстрируя всем и каждому, включая мебель, кто здесь главный.

Даду нарядился в костюм гардиана и отправился кататься на лошади. Его задница, обтянутая чересчур чистыми штанами, вихлялась в седле, пока они с месье Йена не исчезли из виду на болотах.

М. растворилась в том же направлении. Если последние два дня я хоть как-то пытался уследить за ней, то теперь мне пришлось сдаться и сконцентрироваться на подготовке к свадьбе. В любом случае, ей пока не с кем было обмениваться многозначительными взглядами — в замке были только Боннпуары, а они не станут убивать человека, который сделает их семье такую рекламу.

Приехала Элоди и привезла Валери. Его состояние оставляло желать лучшего. Всю ночь он кормил себя наркотиками, и его мозг превратился в кашу.

Я не мог допустить, чтобы Бабуля увидела его. Валери нужно было либо спрятать, либо привести в чувство. Глядя на младенческую улыбку этого придурка, я решил, что первый вариант был более простым.

К счастью, милейшая Сикстин вызвалась помочь мне, и я поручил им с Валери забрать несколько мешков камаргского риса с фермы неподалеку. Скорее всего, Валери использует один из мешков вместо подушки и по крайней мере не попадется в таком виде на глаза Бабуле.

— В чем мне их довезти? — спросила Сикстин. — «Мерседес» слишком маленький.

Я рассмеялся и показал рукой: во дворе было достаточно «рено», чтобы хватило на целый лагерь беженцев.

Приехавшие Боннпуары развлекали себя самостоятельно. Вокруг, падая в дренажные канавы и слетая с деревьев, носилась малышня. Вопросы безопасности родителей, судя по всему, не волновали — в детях у них недостатка не было.

Один из незнакомых мне дядьев — по манере поведения что-то среднее между Валери и Бабулей — собрал вокруг себя детей постарше и кое-кого из взрослых, чтобы сыграть в «Боннпуарскую викторину». Они уселись кружком, как на собрании секты, и стали отвечать на дурацкие вопросы:

— Кто уселся на Бабулину шляпу на пятидесятилетии Людивин?

— Где прятал свою еду малыш Поль Эммануэль, когда не хотел доедать свой ужин?

Не удивлюсь, если в анналах семьи хранится книга рекордов Боннпуаров и раз в четыре года в каком-нибудь из замков проводятся Боннпуарские Олимпийские игры.

Оставалось надеяться, что следующая игра в «угадайку» не начнется с вопроса «Кого задело перекрестным огнем, когда застрелили президента?»

Одна из тетушек Валери продемонстрировала удивительную храбрость, согласившись поехать в аэропорт за Джейком. Я не знал, кого именно об этом попросить, и в конце концов выбрал монашку, Еву Марию. Родственника мужского пола просить об этом было нельзя, потому что я знал: Джейк немедленно примется выяснять, с кем можно переспать в семье, а под конец задаст свой коронный вопрос: «Друг мой, а ты спал когда-нибудь с болгаркой (румынкой, чешкой, папуаской и т. д.)?» При таком раскладе Ева Мария была в безопасности. Во-первых, она была слишком стара, а во-вторых, ее одежда способна была убедить окружающих в том, что секса не существует.

Представьте мое удивление, когда, вернувшись в замок, она практически вывалилась из машины, бледная от потрясения.

Джейк выпрыгнул следом за ней, абсолютно счастливый.

— Немедленный успех, — объявил он, сжимая меня в американском объятии.

— Ты перешел на секс с представительницами религиозных орденов? — в ужасе спросил я.

— Что? Нет, чувак. Ты что, больной? Она взнесет в мой финн.

— Она даст тебе деньги на фестиваль?

— Oui. Я читал ей мой каджунский пози, а она говорит: «Все, хватит. Я сделаю пожертвование». Я читаю другой пози, она предлагает еще больше денег. Класс, да?

— Да уж, полный класс, — согласился я, провожая глазами несчастную, которая, ковыляя, отправилась приходить в себя.

— Так. И где президон?

— Сомневаюсь, что он приедет пораньше, чтобы помочь нам накрыть на стол, Джейк. — Я объяснил, что ему придется подождать до завтра, чтобы заняться лоббированием главы государства. — Хм… хорошо выглядишь, — сказал я, оглядев приятеля. Обычная склонность Джейка к неряшливости за время его пребывания на луизианских болотах еще больше увеличилась. Светлые спутанные волосы сильно отросли, а стиль одежды, без сомнения, был бы последним писком среди ловцов креветок. Придется им заняться… — Хорошо долетел? — спросил я, думая над тем, где бы взять для него одежду.

— Да, чувак, получил бесплатушку до Парижа иранскими авиалиниями. Пришлось, правда, лететь через Тегеран, но подумаешь!

— А почему иранскими авиалиниями? — с опаской спросил я.

— Да это я однажды переспал с иранской стюардессиной. Я ей назвонил на прошлой неделе, а она и говорит: «Конечно, я дам тебе билет». Ой, чувак, она была классная. У нее там была куча икры, и мы…

Это было уже чересчур.

— Джейк, пожалуйста, остановись. Меня за последние пару недель эта икра уже затрахала.

— Ты трахался с икрой? Мы именно этим и занимались. Я засунул ее в…

Через пять минут я отправился на поиски монашки Евы Марии. Глядя на нее, хотелось забыть детали сексуальных экспериментов Джейка.

Моя личная интимная жизнь претерпела в ночь накануне свадьбы полное фиаско. М. целовала меня, шептала мне на ухо грязные слова и даже подключила к делу дельфина, но я был слишком усталым и напряженным.

— Прости, — извинился я, когда она разочарованно улеглась рядом со мной. Я и в самом деле чувствовал себя виноватым. Не только потому, что наша, очевидно, последняя совместная ночь прошла так неинтересно, но и потому, что вел эту девушку прямиком в ловушку.

Я лежал и вспоминал унижения, которым подвергался за это время. Бесконечное вранье про осетров, то, что она использовала меня в своих интересах — ей хотелось, чтобы мы выглядели как обычная пара, путешествующая по побережью, внимание ко мне полиции… М. заслуживала возмездия. Но… Не скажу, что я так уж кипел гневом по отношению к той, с кем делил постель и кого привык обнимать.

В последние дни М. была значительно более молчаливой, чем обычно. Она часто сидела в тени деревьев, наблюдая за болтающими Боннпуарами, как будто завидовала им.

Казалось, она сожалела о том, что ввязалась в эту истбрию. Может, ее шантажировали? Не исключено также, что здесь есть какая-то связь с ее отцом или французской матерью, — почему-то я все время думал об этом. Если бы только мы могли обо всем поговорить… Но нас слишком глубоко затянул обман. Кроме того, мне на пятки наступали Леанн и ее приятель в кожаном пиджаке, угрожая длинным отпуском во французской тюрьме, если я откажусь от навязанной мне роли Маты Хари.

— Я понимаю, это все стресс, — сказала М., прощая меня за нашу несостоявшуюся ночь. Я порадовался, что мне удалось избежать экспериментов с ее ароматическим маслом. После рассказов Джейка о том, что он делал с икрой… Нет, это невозможно!

2

Наконец наступила суббота, утро свадьбы. Шумный полет фламинго все же послужил мне будильником. Я раздвинул занавески и увидел полоску тумана над болотами. Казалось, что розовые птицы садятся на снег. Воздух был таким же прохладным, как и наше молчание в машине по дороге к замку. Я был в полной запарке. Полицейские до сих пор понятия не имели ни о личности киллера, ни о его местонахождении. По всем подсчетам, он должен был находиться по пути в замок Скорее всего, М. уже передала ему деньги, поскольку при себе, насколько я понял, денег у нее не было.

М. была в нарядном темно-голубом платье и с маленькой сумочкой в руках. Это укрепляло меня в мысли, что она передала гонорар за убийство во время одной из своих прогулок по болотам.

— Похоже, ты нервничаешь не меньше, чем я, — сказал я. — Нам надо как-то приободриться, иначе мы Элоди всю свадьбу испортим. Но этого нельзя допустить, да?

Она встретила мой невинный взгляд с непроницаемым выражением лица.

Ладно, подумал я, это был последний шанс. Теперь мы оба должны дойти до конца.

В замке самую большую угрозу для свадьбы представляли дети Боннпуаров. Напоминая кудахтающих эльфов, они облепили привезенную мебель, чтобы использовать ее в своих играх.

М. отправилась наверх — помочь Элоди сделать последние приготовления к главному событию в ее жизни. На мой взгляд, это было высшим проявлением лицемерия.

В поисках Леанн я забрел на кухню. Накануне Леанн сказала, что она и несколько полицейских будут выступать в роли официантов. Она была в комнате для сервировки и выглядела весьма привлекательно: короткая черная юбка с крошечным фартуком на бедрах и облегающая белая рубашка. Здесь же находились Кожаный Пиджак, который выдавил из себя что-то вроде приветствия, гомики-альбиносы и еще двое парней помоложе.

Леанн махнула мне рукой, предлагая присоединиться, и продолжила инструктаж:

— Никто не знает, что мы полицейские. Даже люди из службы безопасности президента должны думать, что мы официанты. Понятно?

Полицейские кивнули.

— Если нам понадобится обыскать дом, я буду здесь, а вы проверите комнаты. Если всё чисто, дадите знать, — она показала на панель со звонками. — Телефонами можно пользоваться только в случае крайней необходимости, сегодня все будут начеку.

Полицейские снова кивнули.

— Поль, — обратилась она ко мне, — ты расскажешь нам что-то новое о М.?

— Ничего особенного, — ответил я. — Где деньги, не знаю. Вы видели, чтобы она с кем-нибудь встречалась?

— Нет. — Леанн задумалась. — Мы наблюдали за ней, когда она гуляла одна. Ничего особенного… Прошлась от замка до вашей гостиницы — пять километров, а второй раз — через болота до самой Роны. И все.

Я заметил, что ее мягкий южный акцент усилился, это говорило о том, что она волнуется.

— Вы все еще не знаете, кто киллер? — спросил я.

— Если бы мы знали, его бы уже в живых не было, — презрительно выдохнул Кожаный Пиджак.

— Не горячись, — одернула его Леанн. — Нам нужна от него информация.

— Я имею в виду не это, — сказал я по-французски. — Мне интересно, почему она это делает. Те, кто задумал убийство, работают на мафию? Или придерживаются оппозиционных политических взглядов?

— Может, они просто англичане? — заметил бывший продавец лимонов. Как я понял, он шутил.

— Ревнивый муж? Таких немало наберется, — предложил его близнец.

— Давайте надеяться на то, что это профсоюзы, — решительно сказал Кожаный Пиджак. — В этом случае киллер может объявить забастовку, и убийство не состоится.

Леанн подняла руку, призывая подчиненных к порядку:

— Причина не имеет для нас значения. Задача полиции — предотвратить преступление. Теперь к делу. Президент прибудет сегодня в восемь вечера. Брачная церемония начнется в девять. Он останется на ужин, Поль, так что я надеюсь, все будет на высоте.

— Если пуля его не достанет, то английская еда уж точно доконает! — Это был Кожаный Пиджак, и я кровожадно представил, как делаю из него барбекю.

3

Утро пролетело быстро, а день, наоборот, тянулся, как жвачка, обрастая тревогами.

Установили шатер. Он упал, и его снова установили. Месье Йена чуть не арестовали после того, как он заявился с канистрой бензина и ружьем в руках. Ковбой объяснил, что бензин нужен для того, чтобы развести огонь для барбекю, поскольку дерево было сыроватым. Из ружья он собирался пристрелить пару кроликов. Для себя лично — чтобы не есть рыбу, которую он не любил.

На глаза мне все время попадались Даду и Джейк. Я вспомнил, что Элоди собиралась сказать своему будущему свекру, будто Джейк голубой. А я в свою очередь сообщил Джейку, что Даду — свой человек в Министерстве иностранных дел. Похоже, они играли в кошки-мышки: сначала Джейк преследовал Даду, затем Даду преследовал Джейка и, наконец, Джейк снова преследовал Даду, который на этот раз выглядел так, будто за ним гнался крокодил. Я догадался, что Джейк решил почитать ему свою пози.

Около четырех часов дня Жан-Мари позвонил и сказал, что президент не приедет. Не успел я вздохнуть с облегчением, как он довольно захихикал: шутка. Отец Элоди все еще был в аэропорту; по его словам, его включили в свиту президента, а сам президент должен был появиться в Орли с минуту на минуту.

Жиль и Бенуа продолжали сооружать башню из инжира. Пальцами, склеенными карамелью, они отгоняли от своего шедевра детей и мух. Здесь же, на кухне, повара потрошили рыбу, резали овощи и разбирались со специями.

Я наслаждался коротким перерывом на чай, сидя в тенистом уголке сада, как вдруг объявились Бабуля и Му-Му. Старушка напустила на себя высокомерный вид, а Му-Му заявила, что они совершили «большую ошибку», позволив мне заниматься свадьбой.

— Почему? — простонал я, и Му-Му сделала знак, чтобы я следовал за ними.

— Что это? — Му-Му указала на один из безупречно накрытых круглых столов; столы, равномерно распределенные по лужайке, напоминали белые лилии.

— Что именно? — поинтересовался я.

— Смотрите! — прокричала Му-Му.

— Смотрите… — эхом повторила за ней Бабуля.

Я смотрел, но ничего не замечал. Бокалы для воды были больше, чем бокалы для вина, как положено. Карточки с именами стояли именно там, где мне и велели их поставить. Все выглядело идеально.

— Вилки! — Му-Му произнесла это так, как если бы это слово было неприличным.

— А что с ними не так?

— Они же неправильно лежат! — Она подошла и перевернула одну из вилок зубцами вниз.

— А, это моя вина, — сказал я. Осматривая столы после сервировки, я решил, что вилки смотрятся некрасиво, и собственноручно перевернул их зубцами вверх. — Не волнуйтесь, я все исправлю. — Да уж… крутить вилки в разные стороны — самое важное занятие в такой день.

— Но это еще не все. — Бабуля покачала головой. — Нет главного стола. Все столы круглые, и все рядом. Это чересчур… демократично. — Она содрогнулась.

На этом этапе передвигать столы было слишком поздно. Выдвинуть один из них в центр мы тоже не могли, потому что не хватало места.

— Но, мадам, — сказал я, собирая воедино все свои познания в области французской грамматики и хороших манер, — разумеется, стол, за которым будете сидеть вы с президентом, — главный.

Бабуля задумчиво смотрела на меня несколько секунд.

— Вы правы, — наконец изрекла она. — Просто мы с ним должны сидеть лицом ко всем, чтобы все видели, что мы вместе.

— Конечно, — согласился я. Если вдруг полетят шальные пули, то я ничего не имею против, чтобы одна из них угодила в нее.

Шесть часов вечера, семь… Боннпуары были как пчелиный рой.

На кухне творилось полное безумие. Единственными, кто выглядел расслабленно, были официанты. Настоящие, я имею в виду. Большинство из них наслаждались сигареткой у выхода из кухни. Я отправился проверить винный погреб, куда поместили пирамиду из инжира. Она стояла на полу, накрытая муслиновой тканью. Уходя, я подергал дверь — она была надежно заперта.

На кухне появилась Леанн. Она посмотрела мне в глаза и обнадеживающе кивнула.

— М.? — беззвучно шепнули ее губы.

Я пожал плечами. Кажется, большую часть дня М. провела с Элоди, но с тем же успехом она могла сидеть на каком-нибудь дереве, помогая киллеру заряжать ружье. Разве не полицейские должны были за ней следить?

Почти восемь… Я проверил телефон. Ничего. Вот было бы здорово, если бы Жан-Мари позвонил и сказал, что президент застрял в туалете в самолете. Все что угодно, только бы положить всему этому конец.

Раздумья о свадьбе навели меня на мысль о том, что я давно не видел Валери. Оставалось надеяться, что ему хватит сил объявить о своем согласии взять Элоди в жены.

На первом этаже его не было; я прошел мимо шкафа с ружьями и поднялся по лестнице, спрашивая по пути у Боннпуаров, не видели ли они жениха. Ничего, кроме смеха, это не вызывало: «Как типично для Валери — исчезнуть в такой момент!»

Я проверил все комнаты на втором этаже, включая спальни, обшитые темными панелями, и чудной старый туалет с отполированным деревянным сиденьем. В комнатах переодевались, целовались, а в одной из них размазывали по кровати шоколадно-ореховое масло — на меня никто не обращал внимания.

И никаких признаков Валери.

Я поднялся этажом выше, на каждом шагу сталкиваясь с Боннпуарами, и наконец наткнулся на Му-Му, которая стояла перед запертой дверью.

— Валери там? — спросил я ее.

Она была непривычно молчалива.

— Ему… нехорошо, — наконец проговорила она.

— Что он делает? — спросил я, боясь ответа.

— С ним разговаривает Бабуля. Он обещал, что не будет больше… Он сказал, что воздержится от… — Никакого снобизма — передо мной была расстроенная женщина.

Я осмелился дотронуться до ее руки:

— Это от волнения. Сначала дилер попытался его подставить, а теперь президент… C’est beaucoup[115].

— Он должен изменить свой образ жизни, а иначе… — Она подняла на меня глаза, полные беспокойства, и мне стало ее почти жаль.

Дверь открылась, и появилась Бабуля. Она разминала руки, как будто только что приняла младенца.

— Он в сознании, и это плюс, — объявила она. — Кто-то должен образумить этого юного идиота. Богатый человек при таких привычках — как суицидальный маньяку штурвала яхты. Он потопит и себя, и судно.

Может быть, у нее есть серьезные причины, по которым она стремится помешать Валери получить наследство? — подумал я. Этот парень запросто засунет его себе в ноздри…

— Проследи, чтобы он оставался здесь до самой церемонии, — приказала Бабуля Му-Му. — Если он захочет пить, дашь ему воды; если захочет писать — пусть писает из окна.

Я рассмеялся. Может, бабка и была снобистской коровой, но, по крайней мере, у нее было чувство юмора.

4

По дому со скоростью выстрела пронеслась новость: машина президента въехала на территорию замка.

Черт возьми, подумал я, началось.

Выглянув в ближайшее окно, я увидел длинный темно-синий лимузин. Перед ним ехали два мотоциклиста, а за ним — одна, чуть меньших размеров, машина.

Где же М.? Я не видел ее не меньше часа. Может, ей донесли, что цель на месте, и она смылась? В конце концов, свое дело она сделала.

Нет, М. появилась вместе с Элоди. Они обе отпадно выглядели. М. держала в руках свою крохотную сумочку-косметичку. Девушки спускались по лестнице, чтобы встретить президента.

С улицы раздались восторженные приветствия. Из окна было видно, что машину атаковали аплодирующие Боннпуары. И среди них ни одного, похожего на убийцу.

В коридоре я заметил Леанн, которая проталкивалась к выходу на улицу. Кто-то из женщин сделал ей замечание — обслуживающий персонал должен знать свое место. Ответа Леанн я не слышал, но, судя по румянцу на щеках женщины, он был далек от парламентских выражений.

Элоди и М. тоже старались пробраться вперед, но при такой толкотне это было невозможно.

Тем временем приветствия, раздававшиеся с улицы, усилились — видимо, президент вышел из машины, — а затем стали затихать, а вернее, отдаляться.

Давка уменьшилась. Я спустился вниз и направился к входной двери. В этот момент я заметил Валери.

— Он здесь, — сказал я ему. В ответ Валери слабо поднял вверх большие пальцы рук. И все же он выглядел относительно вменяемым. Ничего, чего нельзя вылечить бокалом органического шампанского.

Снаружи толпа растекалась вдоль здания. Леанн прокладывала дорогу, как игрок в регби, едва ли не отталкивая мешавших ей Боннпуаров. Президента не было видно, зато я заметил полицейских в форме и крепких ребят в костюмах, явно не гостей.

Подняв голову, я окинул взглядом верхушки деревьев, но ничего подозрительного не обнаружил.

За домом выяснилось, что президент решил войти через кухню. Вход немедленно блокировали телохранители. Я увидел, как Леанн спорит с ними, но крепкие ребята знали свое дело.

Тогда она побежала навстречу мне:

— Главный вход! Мы должны попасть в дом.

Вдвоем мы помчались обратно к главному входу.

Стоявший там полицейский попытался остановить нас, но Леанн велела ему «убрать с дороги свою задницу». Видимо, это был привычный для полиции жаргон, потому что он сразу посторонился.

— Он пропал… Исчез… — В коридоре мы наткнулись на Кожаного Пиджака, который выглядел значительно менее самодовольным, чем обычно.

— Кто в доме? — спросила Леанн.

— Куча народу, — ответил он. — Мы точно не знаем.

— Из наших, кретин, — сказала она.

— А, мы все.

— Хорошо. Вели им осмотреть все комнаты. Я пойду к панели со звонками.

— Да, мадам… — Я и не знал, что он может быть таким покладистым.

— Почему бы тебе просто не спросить у телохранителей президента, где он? — спросил я.

— Гм… — Леанн не считала, что это поможет.

В сервировочной мы наткнулись на Джейка, который набивал рот тапенадой.

— Эй, вообще-то это не для тебя, — сказал я.

— Извини, чувак. Это все Даду. Я читал свою пози, и он настоял, чтобы я что-нибудь съел. Практически запихнул мне первую порцию в рот, а потом я распробовал. Привет! — Он закончил пялиться на Леанн и решил, что пора действовать: — Вы окситанка?

— Джейк…

Похоже, мой друг расширил свою практику и теперь обратил внимание на древнюю европейскую этническую группу. Еще немного, и он начнет спрашивать англичанок, не пикты[116] ли они.

Естественно, Леанн проигнорировала его подходы.

Вскоре раздался первый звонок, сообщающий, что в осмотренный комнате никого нет.

— Президон здесь? Я узнаю у него по поводу моего празднования.

— Вперед, — сказал я, считая другие звонки. — Почему бы тебе не пойти поискать его, чтобы спросить прямо сейчас.

— Да? А что, вы его потеряли? — Джейк хотел рассмеяться, но убийственный взгляд Леанн пресек это на корню.

В сервировочную вошли Элоди и М. Леанн бросила на М. тяжелый взгляд, но ничего не сказала.

— Они потеряли президона, — захихикал Джейк.

Я взглядом показал девушкам, что это не так смешно, как кажется моему другу.

М. явно нервничала. Ее можно было понять: президента искали не только мы.

— Где же он, черт побери? — выругалась Леанн. — Он ведь в доме, да? Он проходил мимо тебя? — спросила она Джейка.

М. посмотрела на нее удивленно, видимо, до нее дошло, что Леанн — не просто официантка.

— Я его не видел, — ответил Джейк. — Я был с Даду. Он обожает пози, и я просил у него помощи в окультуривании моего творчества. А точнее, он без ума от одного стиха про креветок и каджунскую женщину. Хочешь послушать, Поль?

— Позже, Джейк. Намного позже.

— C’est pas possible![117] — Леанн в недоумении уставилась на панель. Полицейские обошли весь дом, но президента нигде и не нашли.

— Кухня, — сказал я. — Он должен быть там.

— Нет, его там нет, — ответила Леанн. — Мы смотрели.

— Ты ошибаешься, — внезапно осенило меня. — Идем со мной, vite[118].

Мы вбежали в кухню, которая была пуста, если не считать телохранителя. Даже поваров выставили за дверь, и закуски из козьего сыра остались лежать на подносе не украшенными зеленью.

— Он в винном погребе, — сказал я. — Это единственное место, где нет звонка.

— Отойдите от двери. — Телохранитель потянулся к пистолету.

— Я руковожу полицейским подразделением, — сказала Леанн. — Он там один? Отвечайте!

— Один? Нет… — Телохранитель занервничал.

Леанн схватила его за лацканы пиджака.

— Кто с ним? — прокричала она.

— Мужчина и женщина.

— Черт…

Леанн глазами указала на дверь. Телохранитель вошел внутрь, наполовину достав из кобуры пистолет.

Мы заглянули в крошечную комнатку, ожидая увидеть президента, забитого насмерть бутылкой шампанского или уткнувшегося головой в карамелизированный инжир.

Однако глазам открылась неожиданная картина — смущенный Валери в центре, а по бокам — Бабуля, сурово взирающая на внука, и президент, положивший руку на плечо этого идиота.

Президент кивнул телохранителю и прошептал еще несколько слов, обращаясь к Валери, последними из которых было: ОК, mon petit?[119]

Валери потупился. Это было вроде отеческого напутствия, понял я.

— Bonsoir, — поздоровался с нами президент, выходя из погреба. За ним семенили блаженно улыбающаяся Бабуля и совершенно обалдевший Валери.

Леанн с облегчением похлопала меня по спине, но мы оба знали, что это временная передышка. Вечер только начинался.

— Поль? — Элоди кивнула в сторону Леанн, требуя объяснений. Она резонно предположила, что я должен быть в курсе. М. тоже выглядела заинтересованной.

В этот момент в кухню зашел мужчина. Он был одет как официант, но раньше я его не видел. По крайней мере, сегодня. Когда я посмотрел ему в глаза, он усмехнулся. И вдруг я вспомнил. Он был в Бандоле. Это тот самый парень из ресторана, который пялился на М.!

Леанн велела мне обращать внимание на всех мужчин, в том числе на тех, с кем М. будет просто обмениваться взглядами. Там, в Бандоле, этот парень не просто обменялся с ней взглядом. Он ей целые послания отправлял своим холмиком в штанах.

Но самое главное, сейчас он пробирался мимо Джейка в сторону президента. И если глаза меня не обманывали, в штанах у него снова топорщился холмик. Пистолет?..

— Это он! — прокричал я. — Джейк, останови его!

Обычно мой друг производит впечатление человека с другой планеты, но на этот раз он прореагировал со скоростью матадора. Схватив тарелку круглых шариков из козьего сыра в оливковом масле, он впечатал ее в лицо новоприбывшему. Согласен, оружие еще то, но свою работу оно сделало. Ослепленный, парень остановился, и на него, как барс, прыгнул телохранитель. Дверь открылась, и к первому телохранителю присоединился второй. Вдвоем они скрутили любителя французских песен и красивых женщин и вывели его из кухни в комнату для сервировки.

— Блестящая работа! — Президент рассмеялся, без сомнения думая о том, как вырастет его популярность в опросах общественного мнения.

Леанн ушла в сервировочную, а я остался поглазеть на человека, которого так часто видел по телевизору и в газетах; в этот момент он протягивал Джейку руку:

— Merci, monsieur…

— Джейк, — ответил мой друг. — Любите ли вы пози?

Вопрос был настолько странным, что президент моргнул и повернулся ко мне:

— Месье?..

— Уэст, — ответил я. — Пол Уэст.

Он пожал мне руку.

— Два англосаксона? Пахожа шта фы мьеня спосли, — сказал он по-английски с таким акцентом, что это могло оказаться шуткой. На всякий случай я не рассмеялся.

Я обернулся, чтобы поделиться своим моментом славы с Элоди, и с удивлением обнаружил, что М. все еще здесь. Она стояла у раковины и рылась в сумочке.

Женщины… подумал я. Знает, что ее вот-вот арестуют, и хочет поправить макияж для телекамер.

— Супер… — сказала Элоди.

— Вы должны отметить это бокалом шампанского, месье президент. — На лице М. застыла улыбка. Должно быть, она сама открыла бутылку… Шампанское не планировали открывать, пока президент не произнесет речь. Так уж принято во Франции — сначала треп, а потом пьянка.

И действительно, рядом с раковиной стояло шампанское, а возле него — знакомая мне бутылочка из секс-шопа.

— A votre santé, — сказала М. — За ваше здоровье. Она протянула президенту бокал, и он, явно очарованный прекрасной девушкой, взял его.

— Нет! — прокричал я и выбил бокал у него из рук.

Валери, Элоди и Бабуля задохнулись от ужаса. Англичанин ударил президента… Это означало войну. По меньшей мере.

— Пол, как ты мог?

М. посмотрела на меня так, будто вот-вот расплачется, и выбежала на улицу. Я бросился за ней.

Боннпуары были повсюду, какие-то дети играли в салочки, путаясь под ногами. Преследовать М. было не так-то просто.

Она обежала дом и направилась к болотам. Было уже совсем темно. Если М. доберется до болот, которые она успела изучить за эти дни, ее невозможно будет найти.

В целом картина складывалась ясная. В бутылочке хранился яд. Хорошо еще, что мне не пришло в голову его попробовать… А вот Леанн ошибалась: задачи М. оказались более широкими. Она должна была подстраховать убийцу, если у него что-то не заладится.

М. была в отличной форме и бежала быстро. Утром я удивился, что она надела на свадьбу туфли на низком каблуке. Теперь ясно почему. Я отставал от нее ярдов на двадцать, но не терял из виду. Если не сбавлять скорость, мне удастся сократить дистанцию.

Внезапно до меня донесся всплеск. М., очевидно, не смогла преодолеть канаву. Когда я подошел (бежать уже не было сил), она пыталась выкарабкаться по скользкому откосу. Было так темно, что ее лицо казалось бледной тенью.

— Ты, Пол? — произнесла она. — Почему именно ты должен был остановить меня?

— А почему именно ты должна была убить президента?

Она промолчала, а потом спросила:

— Ты знал, что официантка работает в полиции?

— Да, знал. Они тебя уже сто лет назад просекли. Я все знаю с той самой ночи в Бандоле.

— Что? — Я видел, что М. мысленно сопоставляет факты. Моему странному поведению наконец нашлось объяснение. — Что они тебе сказали? — спросила она.

— Что ты путешествуешь по побережью в поисках киллера.

Она горько засмеялась:

— В поисках киллера? Чушь собачья. Я хотела сделать это своими руками.

— Тогда что это за придурок, который только что попытался замочить президента?

— Тот парень? Понятия не имею, кто он. Я работала одна.

Мы услышали отдаленные крики. Я посмотрел в сторону дома. Люди выбегали на улицу. Я догадался, что Леанн с полицейскими ищут нас.

Что-то подтолкнуло меня спрыгнуть в канаву. Прощай, лучший костюм и кожаные ботинки.

— Кто тебя нанял? — спросил я.

— Никто меня не нанимал, Пол. — М. разочарованно покачала головой. — Это было исключительно личное дело.

— А как же насчет всех этих твоих встреч? И парней, с которыми ты проводила время в Сен-Тропе?

— Полицейские тебе о них рассказали? — Она была удивлена количеством собранной о ней информации. — Эти парни в Сен-Тропе — просто придурки, с которыми я столкнулась, когда проводила свое расследование икорной контрабанды.

— То есть вся это история с осетрами — не просто дымовая завеса?

— Нет. — В темноте я увидел, как она замотала головой. — До меня дошли разговоры, что некоторые люди хвастаются тем, что продают французскую икру как иранскую. Я просочилась в их компанию и неделю прикидывалась дурочкой, чтобы подслушать их разговоры. А потом умоляла местных ученых помочь мне найти доказательства, чтобы посадить браконьеров за решетку. Пол, я не убийцу пыталась нанять, а спасти рыб, находящихся под угрозой исчезновения.

Все это, конечно, звучало благородно. Но она кое о чем забыла.

— И все-таки я не понимаю. Зачем тебе понадобилось убивать президента Франции?

— Потому что это проще, чем убить все французское правительство. — Внезапно мне показалось, что она способна кого угодно убить голыми руками. — Ты спрашивал меня о происшествии с моим отцом… Ты слышал когда-нибудь о «Радужном воине»?

— Конечно, — ответил я. — Это корабль экологов, который французские диверсанты подорвали в Новой Зеландии, после того как он участвовал в протесте против ядерных испытаний в Тихом океане.

— Считается, что там погиб только один человек, португальский фотограф. Но на самом деле их было двое. Мой отец провел шесть месяцев в коме, а потом умер. Его убило французское правительство.

— Черт…

— Понятно, они не раскрыли, кто именно подложил бомбы. Только двоих из шести диверсантов осудили, и французы хитростью добились их возвращения на родину. Ни один из них не провел в тюрьме больше двух лет. И кто отдал приказ об атаке? Лично президент Миттеран!

Она замолчала. Я слышал, как Леанн выкрикивает мое имя.

— Но зачем убивать нынешнего президента? — спросил я. — Столько лет прошло.

— Французы только сейчас обнародовали документы о подрыве корабля, — ответила М. — Конечно, убрав предварительно все важные детали. И это совершенно подкосило маму. Она начала писать отцу письма и отправлять их в Новую Зеландию. Грустно… Теперь за ней ухаживает целая команда врачей, которые пытаются убедить ее в том, что отец не вернется домой на борту «Радужного воина». Так что я решила, что пришло время для настоящей справедливости. Я купила яд и планировала использовать его, когда президент будет в своем замке в Брегансоне в конце месяца. Но потом ты предоставил мне идеальную возможность… Прости, Пол.

Мне нечего было ответить.

— Ну что? Ты собираешься отвести меня к своей подруге-официантке? — спросила М.

Под моими ногами хлюпала грязь. Опять пришло время решений. Черт бы побрал все эти сложные моральные дилеммы! Единственное, чем бы я хотел заниматься здесь, на юге Франции, — это подводным плаванием и организацией барбекю для Элоди.

— А ты еще будешь покушаться на жизнь президента? — спросил я.

М. снова рассмеялась:

— Нет уж. Похоже, меня уже раскрыли. Да я и не создана для покушений…

Было слишком темно, чтобы заглянуть ей в глаза. В любом случае, дни, когда я считал, что знаю, когда женщина врет, остались далеко позади.

А вдруг она планирует избавиться от меня, если я попытаюсь помешать ее побегу?

— Я не могу тебя отпустить, — сказал я, шагнув к ней.

М. напряглась.

— Не обнявшись на прощание, — добавил я.

Она громко всхлипнула и прижалась к моей груди. Я хотел сказать ей, что мог бы помочь наказать браконьеров или организовать протест по поводу «Радужного воина» у президентского дворца. И что было бы здорово просто отдыхать с ней на юге Франции. Наслаждаться солнцем и розовым вином, отстаивая ее добрые дела. Если бы она не испортила все своим обманом и этой дурацкой попыткой отравления, у нас все могло бы сложиться совсем по-другому… Но на длинные прощальные речи не было времени. Голоса приближались, — полицейские были совсем рядом.

— Ты должна уходить, — прошептал я. — А я посижу в канаве.

— Спасибо, — сказала она.

— В любом случае, я не могу пошевелиться: у меня ноги застряли.

Она крепко поцеловала меня в губы, и я помог ей выбраться. Потом она побежала к деревьям, низко пригибаясь к земле, и исчезла.

Я осторожно выглянул из канавы. Полицейские бежали в противоположном от М. направлении, в сторону главной дороги. Значит, ей удастся улизнуть. Трудно сказать, что она собирается делать дальше, но выбираться из неприятностей эта девушка умеет.

Я стоял и размышлял над тем, почему ее отпустил.

Возможно, всем нам, матам хари, суждено предать Францию… И вечная путаница с тем, как по-французски будет «поставщик», наконец-то закончилась. Я и в самом деле был не поставщиком, а предателем.

Но в любом случае, сказал я самому себе, я должен был отпустить М.

Считайте меня старомодным англичанином и мягкосердечным романтиком, но нельзя спать с девушкой, а потом сдать ее полицейским.

5

Мы с Элоди танцевали вальс. По ее словам, она брала уроки танцев, но догадаться об этом было невозможно. Благодаря ее стараниям пальцы моих ног вскоре посинели. Что неудивительно, если учесть, что на мне не было туфель и пришлось танцевать босиком на колючем газоне.

— Ничего не понимаю, — сказала Элоди, — М. весь день была со мной такой дружелюбной…

— Это из чувства вины, — ответил я. — Она же знала, что испортит тебе свадьбу.

Собственно, так и вышло.

Элоди отдавила мне еще пару пальцев и придвинулась поближе, чтобы всплакнуть. Весь вечер она со страстью отдавалась этой своей свежеприобретенной привычке. Основная часть туши с ее ресниц перекочевала на грудь Валери, и теперь на его рубашке красовались два здоровенных черных пятна.

Долю слез Элоди я принял на себя, переполненный к ней искренним сочувствием. Часы показывали полдвенадцатого, а она все еще не была замужем. В связи с покушением свадебный регламент был нарушен.

Мне пришлось прождать почти час, пока меня обнаружат в канаве. За секунду до того, как полицейский посветил вниз фонариком, я с большой неохотой перекатился в трясину и притворился, что лежу без сознания.

Потом был допрос.

— Все, что я помню, — доложил я Леанн и Кожаному Пиджаку, — это то, что я гнался за М., споткнулся и свалился в овраг, из которого меня вытащил ваш коллега.

Они резонно поинтересовались, как это я умудрился не утонуть, пролежав целый час в воде лицом вниз. Я ответил, что, должно быть, сказалось мое увлечение подводным плаванием.

— Неужели вы и в самом деле прослушивали ее телефонные разговоры? — спросил я. — Слишком уж много неверной информации.

После небольшой заминки Леанн ответила: они полагали, что М. в своих разговорах шифруется.

— Она рассказала тебе что-то новое? — спросила меня Леанн.

Я покачал головой, изо всех сил стараясь выглядеть неосведомленным. Меня кольнуло чувство вины, что я не совсем откровенен с Леанн, но ведь и она утаила от меня кучу всего. Особенно это касалось важных фактов, которые могли вызвать у меня сочувствие к М. Например, про ее отца. Похоже, Леанн с самого начала знала об этом.

Так что, в некотором роде, мы с ней были квиты. Глаз за глаз, ложь за ложь.

Полицейские, конечно, заподозрили что-то, но у них не было времени, чтобы выяснять подробности. Кожаный Пиджак забрал бутылочку с ядом в Марсель на анализ. Близнецы проверяли письмо, которое М. оставила в комнате Элоди, с именами всех контрабандистов черной икры, которых она встретила в Сан-Тропе.

Леанн призналась, что парень, на которого Джейк напал с козьим сыром, полицейский. Теперь понятно, почему он был в Бандоле. Этот кретин наблюдал (надо сказать, излишне пристально) за нами с М., а в замке я не видел его раньше, потому что он только что приехал. Оказывается, он зашел на кухню, чтобы доложиться Леанн.

К тому моменту, как его отчистили от сыра и Леанн смогла признать в нем своего сотрудника, парни из президентской службы безопасности успели вывернуть ему руку и сломать пару ребер.

После такого лихого начала вечера служба безопасности хотела немедленно увезти президента из замка, но он отказался. Он хотел лично женить своего юного переродившегося друга Валери. Но уж, конечно, не раньше, чем будут розданы все интервью и проведены все пресс-конференции. Повышение рейтинга не требовало отлагательств.

Подали ужин. Рыба отшипела свое на барбекю, литры семейного вина были жадно выпиты, мой мускатный щербет произвел абсолютно незабываемое впечатление. Нетронутой осталась только инжирная башня, спрятанная в погребе, как стыдливая невеста.

Пока президент общался с журналистами, минуты превращались в часы, и еле сдерживаемое нетерпение Элоди перешло в полупьяное бешенство, которое сменилось полным отчаянием. Ее шансы выйти замуж до полуночи становились все меньше и меньше, как пузырьки на выдыхающемся шампанском.

Жан-Мари, прибывший в замок во второй машине кортежа с матерью Элоди и пресс-секретарем Людивин, производил шикарное впечатление. На нем были блестящий серый костюм и лососевая рубашка. Правда, он не уделял особого внимания своей дочери. Вместо этого он пытался завязать полезные связи с гостями, приставал к Сикстин и, конечно, ходил по пятам за президентом, стараясь влезть во все фотографии и телекадры. Казалось, он совершенно забыл про свадьбу.

Без пятнадцати двенадцать Элоди потеряла всякую надежду. Члены семьи помоложе и постарше уже заснули, священник напился, а моя подруга все еще была не замужем. Как и Валери — не женат. Он сидел молча, и по лицу его разливалась бледность, сопоставимая с чистыми частями его рубашки. Весь вечер он оставался непреклонно трезв, давно уже осознав жестокую правду. Он не женится до своего тридцатилетия. Он не получит своего наследства. Бабуля, как всегда, победила.

Без десяти двенадцать, когда Элоди безутешно роняла слезы в щербет, старая корова подошла к ней, чтобы поглумиться. Такое, по крайней мере, складывалось впечатление.

— Не плачь, дитя мое, — сказала она. — Вечер сложился очень удачно. Только представь, если бы президента… — Она не желала произносить убийственное слово. — Вот тогда не очень-то получилась бы счастливая свадьба, да?

— Вы выглядите вполне счастливой, — парировала Элоди.

— Да, я счастлива, что удалось избежать катастрофы.

— Хм… — Похоже, Элоди решила, что старушка имела в виду потенциальную катастрофу в случае того, если Валери женится до своего тридцатилетия, тем самым уменьшив ее личное состояние.

— Знаете, мадам, — вдруг проговорила Элоди. — Плевать я хотела на деньги. Я просто хочу выйти замуж за Валери.

Она снова разрыдалась, и слезы с удвоенной силой полились в вазочку с щербетом. Я отодвинул вазочку и протянул Элоди бумажную салфетку. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь, случайно попробовав ее мороженое, решил, что я его пересолил.

— Дитя мое, — сказала Бабуля, — не нужно слез. Послушай меня. — Она села рядом с Элоди, которая зарылась лицом в салфетку. — Я должна тебе кое-что рассказать. Валери думает, что ему все известно о завещании деда, но это не так. Есть условие, по которому даже после того, как ему исполнится тридцать, он может получить определенную сумму — но при моем согласии.

Элоди перестала плакать и подняла глаза. Это было для нее новостью.

— Естественно, мое согласие напрямую зависит от его поведения. Он должен повзрослеть, бросить эти дурацкие наркотики и перестать вести себя как ребенок. Очень надеюсь, что хотя бы слова президента окажут на него влияние. Да, Валери? — Она вперила в него взгляд, и он моргнул. Затем Бабуля снова повернулась к Элоди: — Как я уже говорила, женитьба может стать шагом по направлению к зрелости. — Она улыбнулась. — А теперь, пожалуй, пришло время совершить этот шаг. Давайте пойдем и спросим месье президента, готов ли он вас обвенчать.

Элоди вытерла слезы. Она выглядела такой уставшей, как если бы только что очнулась от тяжелого сна.

— Нет, — сказала она. — Мне кажется, сейчас для этого неподходящее время.

Бабуля и Валери в ужасе переглянулись. Как, эта девчонка отказывается войти в их семью? И это при том, что церемонию будет проводить сам президент? Это был вызов истории, соразмерный Французской революции.

— Нет, — спокойно повторила Элоди. — Спасибо вам, мадам, но ради Валери, мне кажется, мы должны дождаться полуночи. Это вы должны решить, достоин ли он получить дар своего дедушки.

Услышав такое, я чуть не задохнулся. Элоди, которая любила деньги, как игровой автомат в казино, готова рискнуть потерять наследство?

Бабуля посмотрела на Элоди так, как если бы она на ее глазах превратилась в Деву Марию.

— Ну что же, — проговорила она в полном восторге. — Раз у нас есть пара минут, я должна на секунду подняться наверх, чтобы захватить из спальни мою фату. Мне хотелось бы, чтобы вы надели ее, если будете так любезны.

— Я сочту это за честь, мадам Боннпуар, — ответила Элоди.

— Зовите меня Бабуля. Если можно, я буду говорить тебе «ты».

— Бабуля, — повторила Элоди, и они протянули друг другу руки в знак семейного единения. Теперь Элоди стала для них своей.

Внезапно лицо Бабули посуровело, и она повернулась к Валери.

— Вот такую девушку ты должен был искать со дня своего совершеннолетия, — сказала она. — Вместо того чтобы окучивать своих кузин.

ВСЯ ПРЕЗИДЕНТСКАЯ МУТЬ

ЭПИЛОГ

Прошло два месяца. Я стоял в нервном ожидании в приемной Елисейского дворца. Рядом были Леанн и Джейк, а под ногами лежал самый толстый в моей жизни ковер.

К этому случаю я отчистил от грязи свой лучший костюм, Джейк постригся и стал почти похож на человека, а Леанн надела парадную форму с юбкой по колена и узким синим пиджаком с аксельбантами. Выглядела она сногсшибательно.

Мы стояли лицом к позолоченной двери, откуда должен был выйти президент. Вокруг собралась небольшая кучка гостей; от нас их отделяла шелковая лента, натянутая между тяжелыми золотыми столбами.

Я знал, что у меня за спиной, под огромной люстрой, стоят Элоди и Валери, с обручальными кольцами на пальцах. С ними была Бабуля. Я не сомневался, что она выглядит так, как будто все здесь принадлежит ей. Жан-Мари, Бенуа и мать Элоди наверняка тоже были здесь. Вероятно, Жан-Мари был слегка огорчен тем, что стоит вместе с гостями, вместо того чтобы выйти в зал вместе с президентом.

— Monsieur le Président de la Republique! — громко объявил церемониймейстер в длинном расшитом камзоле, и все замолчали.

Наконец появился сам президент, и выглядел он точно так же, как и в замке. Тот же костюм. Тот же галстук Похоже, у президентов нет времени на то, чтобы заниматься такими мелочами, как предметы гардероба. Изменилась только улыбка. Она была еще более широкой и уверенной. Его беспрецедентная храбрость была широко разрекламирована прессой: в особенности та часть, где он в одиночку одолел предполагаемого киллера и точным приемом карате выбил кубок с ядом из рук М. Его рейтинг достиг небывалых высот.

Он остановился в некотором отдалении от нас и одарил каждого взглядом, полным такой глубокой нежности, как будто бы только что узнал, что мы проголосовали за него на выборах.

— Mes amis[120], — произнес он, — мои спасители! Вы оказали Франции огромную услугу. Для одной из вас это было продиктовано долгом. Для других — стало жестом интернациональной дружбы. Республика вас благодарит.

Интересно, присоединяется ли он лично к этой благодарности. В конце концов, если бы М. удалось всучить ему шампанское, отдуваться пришлось бы не республике. Анализ показал, что основу яда составляло токсическое вещество, содержащееся в рыбе, которая водится исключительно в районе коралловых островов, где Франция проводила свои ядерные испытания. Всего одна капля практически мгновенно парализует мозговую деятельность. Навсегда.

— Я говорю, что для одной из вас это было делом долга, но, конечно, не каждый полицейский обладает таким мужеством и такой проницательностью. — Президент лучезарно улыбнулся Леанн. — И далеко не каждый полицейский может похвастаться такой обаятельной улыбкой. Такая улыбка делает честь Франции. — Я за метр чувствовал тепло, исходящее от румянца, проступившего на щеках Леанн. — Конечно, наша полиция — прекрасная ячейка государства. — Он помолчал для пущего эффекта. — Но некоторые части этой ячейки еще более прекрасны, чем другие.

Вот пронырливый скот, подумал я. Умудрился превратить публичное выступление в откровенное домогательство. И все мы должны стоять и выслушивать это.

Это был укол ревности. Мы с Леанн договорились после церемонии вместе поужинать, и я возлагал большие надежды на то, что наша повторная встреча станет… как бы правильно выразиться? — памятной.

Закончив рассказывать Леанн о том, какая она красотка, президент временно обратил внимание на нас с Джейком, парней, которые лично вмешались и предотвратили покушение на его жизнь. Он заявил, что мы доказали, что «Франция всегда может положиться на своих союзников, Великобританию и Соединенные Штаты, хотя и не всегда находит возможным сопровождать эти страны на том пути, который считает неблагоразумным». Черт, подумал я, неужели он не может хоть на секунду оставить политику в покое? Я всего лишь выбил у него из рук бокал с ядом, а не просил его отправляться вместе со мной завоевывать Ирак.

Президент поздравил нас с получением высшей награды Франции, Légion d’Honneur, и, почти подпрыгивая на толстенном ковре, подошел поближе. Рядом с ним возник церемониймейстер с тремя медалями на красных ленточках.

— Félicitations et merci[121], — сказал президент Джейку, приколов ему на грудь медаль и соприкоснувшись с ним щеками. — Я так понимаю, что ваша замечательная инициатива по продвижению французского языка нуждается в финансировании со стороны моего департамента франкофонии?

— Oui, Monsieur le Président, — ответил Джейк, — и сегодня я принес небольшой пример каджунской пози. — Он протянул президенту буклет, и тот передал его церемониймейстеру.

Пожалуйста, Господи, взмолился я, сделай так, чтобы президент это не читал, а то Джейка сегодня же ночью депортируют, и он не получит ни копейки французских денег.

— Félicitations et merci, — проговорил президент, переводя взгляд на меня. Я почувствовал небольшое давление на груди и двойную волну одеколона, когда его щеки по очереди соприкоснулись с моими. — Мне доложили, что, невзирая на долгие допросы, вы до сих пор не рассказали всей правды.

Я побледнел. Они что же, снова примутся приставать ко мне по поводу М.? Я думал, они уже окончательно смирились с ее исчезновением. Даже я ничего не знал о ней. Единственный привет — анонимная открытка с ухмыляющимся осетром, которую я получил по электронной почте.

— Насчет вашего рецепта башни из инжира, — добавил президент. — Эта тайна, знаете ли, принадлежит Франции! — Все вежливо рассмеялись в ответ на его остроту.

— На самом деле это был результат франко-английского сотрудничества, — начал я, но он уже переключился на Леанн.

— Это огромное удовольствие, — проговорил он, очевидно подразумевая, что она позволила ему дотронуться до своей левой груди, когда он прикалывал орден. — У нас совершенно не было времени поговорить тогда, в замке, когда вы спасли мне жизнь. — Он наклонился еще ближе. — Почему бы вам не поужинать со мной во дворце сегодня вечером? Здесь неплохо кормят, знаете ли. — Он испустил смешок.

— Merci, monsieur le Président, — прошептала Леанн, и он торжествующе улыбнулся. — Но… сегодня вечером я намереваюсь укрепить франко-английские отношения. — Она улыбнулась мне.

Лицо президента налилось яростью, и все присутствующие стали свидетелями его реакции:

— Вот муть!

Примечания

1

Добрый день! (фр.).

2

Меня зовут Уэст. Пол Уэст (фр.).

3

Спасибо… Я работал в Америке… Мой французский… (фр.).

4

На французском слово balance имеет несколько значений, в том числе и весы. — Примеч. ред.

5

Да, но… (фр.).

6

Очень хорошо (фр.).

7

Автомат! (фр.).

8

Автомат… моя карточка… (фр.).

9

Игра слов: Alexa и — ех — приставка, означающая «бывший». — Примеч. пер.

10

Да (фр.).

11

Имеется в виду Валери Жискар д‘ Эстен, президент Франции в 1974–1985 гг. — Примеч. ред.

12

Душка (фр.).

13

А вот это мой сюрприз! (фр.).

14

Здесь, высокопоставленная; другое значение — многодетная (фр.).

15

Еще чего; глупость какая! (фр.).

16

Вы идете на танцы? (фр.).

17

Да здравствует рок! (фр.).

18

Я не знаю (фр.).

19

Здесь танцуют тон-го (искаж фр.).

20

Район Лос-Анджелеса. — Примеч. пер.

21

От Monday — понедельник. — Примеч. пер.

22

Фовизм — направление во французской живописи и музыке конца XIX — начала XX в. Характеризуется яркостью цветов и упрощением формы. — Примеч. пер.

23

Город во Франции, в 13 км от берега Средиземного моря и в 31 км от франко-испанской границы. — Примеч. пер.

24

Банюль-сюр-Мер — городок по соседству с Коллиуром. — Примеч. пер.

25

Дерьмо (фр.); в общеупотребимом значении что-то вроде «черт побери». — Примеч. пер.

26

Букв, «проститутка» (фр.);в общеупотребимом значении «Черт побери!», «Вот черт!». — Примеч пер.

27

Жирная корова! (фр.).

28

Исполнительница роли девушки Бонда, Ширли Итон. — Примеч. пер.

29

Третий фильм из цикла фильмов о Джеймсе Бонде. — Примеч. пер.

30

Слуга Голдфингера, злодея из фильмов о Джеймсе Бонде. — Примеч. пер.

31

Добрый вечер (фр.).

32

Чуть больше 18 метров. — Примеч. пер.

33

Местные продукты (фр.).

34

Простите (фр.).

35

У меня к вам только один маленький вопрос (фр).

36

Да? (фр.).

37

Ты (фр).

38

Я? (фр).

39

Осетр (фр.).

40

Моющее средство (фр.).

41

Игроки в ходе игры бросают по очереди большие шары, стремясь, чтобы они падали как можно ближе к маленькому. — Примеч. ред.

42

Каджунцы — выходцы из Франции, отправившиеся в Новый Свет в поисках лучшей жизни. Изначально каджунцы поселились в Канаде, но после того, как Канада перешла под власть Британии, каджунцы отказались присягать английской королеве и нашли прибежище во франкоговорящей и католической Луизиане. — Примеч пер.

43

Город в Ираке, центр нефтяной промышленности. — Примеч пер.

44

Это же англичанин! (фр.).

45

Так не бывает! (фр.). Имя Paul звучит как слово pole — «полюс»; west — «запад», «западный». — Примеч. пер.

46

Здесь: отвали, идиотка несчастная (фр.).

47

На французском pauvre — «бедный», corme — «вагина». — Примеч. пер.

48

Успокойся, дружище (фр.).

49

Друг мой (фр.).

50

Французское ругательство.

51

Послушай, старик (фр.).

52

Частная британская школа-пансион для мальчиков 13–18 лет. — Примеч. пер.

53

Бойкотировали свадебную церемонию (фр.).

54

Принадлежу своей семье (фр.).

55

Маленькая Рона (фр.).

56

Какой пастис! (фр.).

57

Стоимость продукта в условных углеродных единицах; углекислый газ, поступивший в атмосферу в ходе производства, транспортировки и употребления. — Примеч. пер.

58

Сеть высокоскоростных поездов во Франции. — Примеч. пер.

59

Британский сериал 1960-х гг. о бывшем шпионе, находящемся в заключении в таинственной итальянской деревне на берегу моря. — Примеч. пер.

60

Давайте! (фр.).

61

Вы, месье! (фр.).

62

Я англичанин (фр.).

63

Кальмары? (фр.).

64

Каракатица (фр.).

65

Дорогой, и я люблю тебя (фр.).

66

Доставка и приготовление еды для различных мероприятий. — Примеч. пер.

67

Предатель (фр.).

68

До свидания (фр.).

69

Полный кризис (фр.).

70

С удовольствием (фр.).

71

Французское выражение, равнозначное по смыслу пожиманию плечами. — Примеч. пер.

72

Цвета французского флага. — Примеч. пер.

73

Бригада по борьбе с преступностью, комиссар Леанн Коголин (фр.).

74

Шеф-повар (англ.); босс, начальник (фр.).

75

Горизонтальный шпионаж (фр.).

76

Ха, этот маленький мошенник (фр.).

77

Му-Му, это Месье Уэст. Он приехал из Лондона (фр.).

78

Не так ли (фр.).

79

Вперед! (фр.).

80

Total Fina Elf — французская мультинациональная нефтяная компания. — Примеч. пер.

81

Шестнадцать (англ.).

82

Сикстинская капелла (англ.).

83

Ублюдок (англ.).

84

Пойдемте, месье (фр.).

85

Здесь: как-как? (фр.).

86

Паста из маслин, каперсов и анчоусов. — Примеч. пер.

87

Деревенский праздник (фр).

88

Зловонный, отвратительный, мерзкий (фр.).

89

Свободные велосипеды (фр.).

90

Остроумный ответ (фр.).

91

Хорошего гольфа (фр.).

92

Я? (фр.).

93

Нет, нет, я клянусь тебе, что нет! (фр.).

94

Хороший день (фр.).

95

Намек на строчки из стихотворения Роберта Бернса «К полевой мыши…»: «Ах, милый, ты не одинок: / И нас обманывает рок… / Мы счастья ждем, а на порог / Валит беда» (перевод С. Я. Маршака). — Примеч. пер.

96

«Мой путь».

97

«Как обычно».

98

«Если ты уйдешь».

99

«Не оставляй меня».

100

Кто? (фр.).

101

Ты сумасшедший или как? (фр.).

102

В провинции? (фр.).

103

Давай же (фр.).

104

А, это ты (фр.).

105

А, спасибо, нет, я… (фр.).

106

Мадам комиссар (фр.).

107

Может, тогда апельсинов? (фр.).

108

Может, тогда апельсинов? (фр.).

109

Замечательно (фр.).

110

Автор ошибается: человек, предотвративший покушение, был французом. — Примеч. пер.

111

Я тоже (фр.).

112

Моя рука (фр).

113

Секундочку (фр.).

114

Конечно (фр.).

115

Здесь: это большой груз (фр.).

116

Древнейший из народов, населявших Шотландию. — Примеч. пер.

117

Это невозможно! (фр.).

118

Быстро (фр.).

119

Договорились, малыш? (фр.).

120

Мои друзья (фр.).

121

Поздравляю и благодарю (фр.).

Content

Кларк Стефан Боже, спаси президента

Кларк Стефан Боже, спаси президента

ПРЕДИСЛОВИЕ

НЕ ВСЕ ПЛАТИНА, ЧТО БЛЕСТИТ ПАРИЖ

СЛОВО НА БУКВУ «М» КОЛЛИУР

ПО УШИ В ПАСТИСЕ БАНДОЛЬ

ВПЕРЕД, ЗА ДИЛЕРОМ СЕН-ТРОПЕ

БЛАГИЕ НАМЕРЕНИЯ МЫШЕЙ И ЛЮДЕЙ МАРСЕЛЬ

МАТА ХАРИ: ДЕЛО ЖИЗНИ И СМЕРТИ КАМАРГ

ВСЕ ЛУЧШИЕ БРАКИ ЗАКАНЧИВАЮТСЯ СМЕРТЬЮ КАМАРГ

ВСЯ ПРЕЗИДЕНТСКАЯ МУТЬ ЭПИЛОГ

Примечания