Екатерина Безымянная

Записки prostitutki Ket

Часть 1

Продлевать будете?

Георгий

Ну, признавайтесь, кто же там у вас живет?

Нежнейший Иннокентий?

Брутальный Александр?

Хитрый Яков Соломоныч?

Застенчивый Витюша?

Или, может быть, Антон?

* * *

…Я уже разделась, разложила резинки, смазку и села ждать.

Он — полненький коротконогий колобочек, слегка дрябловатый и жизнерадостный, уже десять минут плескался в душе, фыркая там так, что слышно было даже в комнате. И когда я уже почти устала ждать, он наконец-то вышел ко мне. Конечно, совсем голый.

Под пухленьким животиком болтался махонький и безобидный корешок.

Колобочек задержался ненадолго в центре комнаты.

Постоял.

Подумал.

Подмигнул.

Принял страшно гордый вид, мол, «как я, зацени», блеснул глазами, и…

Цыганочка с выходом! Хватайте билеты!

Он согнул руки в локтях, поднял их вверх, почти на затылок, кокетливо склонил голову набок и сделал три-четыре трудноописуемых движения. По кругу. Тазом.

Тыдынц! Тыдынц!

Я потрясенно молчала.

Колобочек принял озадаченность за восхищение и решил усилить эффект.

Он подошел ко мне, взял в руку своего уставшего и безучастного гусара, помахал у меня перед носом и на полном серьезе сказал:

— Знакомься, это Георгий.

И, обращаясь уже не ко мне — к нему:

— Георгий?

«Спокоойно, спокооойно, Кать!» — сказал мой внутренний голос, прыснул и уписался.

— Привет, Жорик, — поздоровалась я, отмахнувшись от голоса и постаравшись сохранить почти серьезный вид.

— Ну нееет, — обиженно сказал Колобок и уточнил, — он не Жорик, он — Георгий.

— Ладно, — я подняла руки, сдаваясь. Потом подумала, что дурковать — так дурковать, и спросила:

— Ну что, Георгий, познакомишься с Валюшкой?

И показала Георгию сиську.

Георгий молчал. Ни мне здрасьте, ни нам комплимента. Очевидно, он был невоспитан.

— Мы с Георгием хотим, чтобы было хорошо, — зачем-то сказал мне Колобочек и ласково потрепал его за холку.

Впрочем, вскоре оказалось, что насчет «мы» он слегка погорячился.

Дело в том, что Георгий, хоть и поначалу подскакивал довольно бодро, но оказался законченным нудистом — любая попытка приодеть Георгия в модный плащик заканчивалась полным крахом. Он капризничал, сникал и строил привереду.

— А может, так, без всего? — с надеждой спросил Колобок.

— Нет, — сказала я серьезно. — Моя Татьянка так не принимает.

Колобок посмотрел на меня странно, задумался и спросил:

— В смысле? Какая Татьянка?

— Ну как… — неопределенно пожала плечами я. — Такая… Татьянка.

Он подзавис.

— Ну, хочешь, давай рукой, — перезагрузила я его.

— Не надо, — засопел он, — если рукой, то тогда я лучше сам.

— Ну, Георгий, давай, ну чего ты, — ныл Колобок через десять минут, страшно скручивая голову несчастному Георгию.

Жорик психанул и объявил нам всем бойкот.

— Эээх, Георгий, подвел ты меня, — тоскливо сказал Колобочек, вставая с кровати, когда час закончился. — И тебе не стыдно?..

Георгий понуро молчал.

Мой внутренний голос валялся и рыдал.

* * *

Извечная мужская мулька — давать своим пиписькам имена.

Не знаю, почему так, но встречаю часто.

Я общалась с Суперменом (он был действительно хорош), поднимала к бою Максимку, однажды говорила с суровым крупным Валентином (ооо, как он был умен!), а как-то долго объясняла апатичному Кириллу, что правила этикета предписывают вставать при дамах.

Кирюша, правда, оказался совсем не джентльменом.

Мужчины страшно любят своих мальчиков, гусаров, бойцов и одноглазых змеев.

Иногда настолько, что я даже думаю, что и женщина им нужна исключительно для того, чтобы похвастаться сокровищем.

Порноакробат

Я думаю, порнуху надо запретить. Она пагубно влияет на неокрепшие умы.

Ну или, допустим, разрешить, но только после медкомиссии. У психиатра.

И чтобы справку выдавал: «Сим удостоверяю, что пациент действительность воспринимает адекватно, допущен к просмотру фильмов формата ХХХ».

Нет, ну действительно, они ж насмотрятся и начинают воплощать. И слишком удивляются, что в жизни все не так.

Приходит штрих. Ну так, штришок. Типок пренеприятнейший, высокий, лысый и худой. Очки, глазища за очками — блюдца. И почему-то дрожат руки. То ли от нетерпения, а то ли оттого, что на живую женщину в первый раз так близко смотрит. Ну да, не каждый год такое счастье.

Берет на час.

Проходим в комнату, он раздевается, стыдливо прячет труселя в карман джинсов и трусит в душ.

Пока он там — я медитирую: «Брэд Пит, Брэд Пит…»

Заходит после душа голый, кидает кости на кровать, я строю кошечку, мурлычу что-то глупое, ложусь, поглаживаю тельце, он поворачивает мою тушку на спину… Заходит снизу и начинает меня есть.

Я медитирую.

Брэд Пит икает где-то в Голливуде.

Минута, две, он явно вошел в раж, пищит и булькает; вдруг чувствую — ползу.

Ну натурально, по кровати вниз, и попа выше, выше, выше. И он такой — подтягивает ее вверх, подтягивает и сам приподнимается, приподнимается…

Я:

— Милый, ты чего?

— О! — говорит он вдруг скороговоркой. — А ты можешь встать на голову?

— Не поняла, — вдупляюсь я. — Зачем?

— Ну, будет как шестьдесят девять, только стоя. Ты будешь тут (показывает на постель) на руках, а я тебя буду сверху держать, ну и… Я видел так, хочу попробовать.

— И где же ты такое видел, зайчик? — маленько изумляюсь я.

— Ну как… ну в фильме видел…

— Милый, — мурлычу томно, — так будет неудобно. Да и я цирковое не кончала, акробатка из меня — не очень.

— Я тебя подержу сверху, — с готовностью подхватывает он, — ну давай так попробуем, а?

И, даже не дождавшись, что же я скажу, он тащит мою попу вверх.

Не буду описывать, как я старалась занять хоть сколь-нибудь удобное положение, пока он там кряхтел и надрывался.

Это ни фига не описуемо. Лицо в подушке, попа сверху, в глазах — тоска, и мысли бродят: «Уронит — сверну шею… Сначала себе, потом, если выживу, — ему».

И вот пока я, морда красная (кровь-то прилила), пытаюсь удержаться и не грохнуться, стою и думаю «вот только бы не навернуться…», он сверху отрывается от процесса и задает мне потрясающий вопрос:

— А чего ты не стонешь? Тебе что, не нравится?

— Милый! — хриплю я снизу. — Мне не очень удобно, может, ты меня опустишь, как было?

— Ну нет! — как-то даже обиженно поучает он сверху, выглядывая мокрым из вареника. — Просто ты неудобно стоишь. Ты чуть подвинь руки, вот так…

И ножкой своей мою руку, на которую я упиралась, так аккуратненько — рраз! И подвинул.

Говорить, что было дальше?

Дальше был клубок. Конечно же, я потеряла равновесие, конечно же, он меня не удержал, конечно же, я грохнулась бедром об стену, и, конечно же, он навернулся сверху.

«В перевернутой кроватке ножки, ручки, сиськи, пятки.

Вот к чему всегда приводят в Камасутре опечатки»©

Я думала — все, с экспериментами покончено. Но когда он отполз и начал снова становиться на ноги — меня впаяло.

— Послушай, — сказала я, — я не акробатка, и вообще, я тяжела для столь странных этюдов, давай что-то стандартное, ладно? Попробовал — и хватит.

— Да ну чего ты? — заныл он. — Все ж нормально было. Вот почему они могут, а ты — нет?

— Кто они? — скептически спросила я.

— Ну они… девочки эти, — неопределенно пожал плечами он. — Те, что в фильмах.

— Милый, — глубоко вдохнула я, чтобы не треснуть ему по лбу, — милый, оставим девочек в покое. Давай лучше я тебе сама что-то сделаю, ладно?

Мне хотелось побыстрее с ним закончить.

— А ты можешь стать вот так, как на березку? — спросил он меня через пять минут, когда я только приготовилась лечь снизу.

— Зачем?! — спросила я, предчувствуя.

— Ну, смотри, — озвучил он план, — ты станешь вот тут, как на березку, если тебе тяжело — упрись об стену, попа будет тут, сверху, а ноги ты себе на плечи завернешь… ну и я тебя как бы сверху того… попробую… давай? Вот, я тебе подушку подложу, чтоб удобнее было.

— Ты решил сломать мне позвоночник? — съязвила я.

— Нет, ну почему сломать, — обиделся он, — я видел, вот они вот так становятся, ну вот смотри… — и он попытался меня поднять и загнуть.

— Тихха! Тиххха! — завопила я, понимая, что он все равно меня достанет, а так пусть уж лучше побыстрее закончит и уйдет.

Уж лучше я сама.

И я загнулась пятой точкой кверху. Любой каприз, однако. Видимо, ему сразу открылся благоприятный вид, потому что глаза за очками плотоядно засверкали.

— Сейчас я тебя сделаю! — сказал он громко и довольно.

Он попытался приступить к процессу, встал, скрутился весь на полусогнутых, вцепился в стену, прицелился, промахнулся, прицелился, догнулся, качнулся, оступился и…

…И наступил мне на волосы.

— Эээй! — завопила я. — С волос сойди?

— Ой, извини, — сказал он.

Но ногу переставил:

— Сейчас… сейчас я… Вот, да, вот так, сейчас…

Попал и начал.

Стонал он, видимо, тоже лишь потому, что в фильмах стонут, значит — надо.

Снизу я наблюдала — ему явно было крайне неудобно.

Я молчала и пыталась удержаться в долбаной березке, попой кверху и с ногами на своих плечах. Ноги начинало сводить, а меня — плющить.

— А почему ты молчишь? — спросил он вдруг. — Ты что, фригидная?

Бляяяя…

— Ааа, аааа, оооо! — замычала я погромче.

— Воот! Воот! — довольно сказал он. — Сейчас я тебя, сейчас… сейчас..

Но сейчас все никак не случалось.

— Может, все-таки по-нормальному? — аккуратно прохрипела я. — Ну, хочешь меня сзади?

— Да-да, давай так, — вдруг обрадовался он. — Только не сзади, а вот так…

Он лег на спину, я со скрипом разогнулась, он притянул меня к себе и выдал:

— Садись, но только поперек.

Я села. Поперек так поперек. Ну, все же лучше, чем на голове.

Я приложила максимум усилий. Я чувствовала: если не сейчас — придется мне еще висеть на люстре. На люстру как-то не хотелось. И я сделала все, что могла.

— Какая-то ты не такая, — сказал он после, отдышавшись.

— Да? — вскипела я. — А какая должна быть?

— Ну ты такая какая-то… холодная. Я же говорю — фригидная.

— Это почему? — не выдержал мой мозг…

— Нууу… — сказал он неопределенно. — Не стонешь, да и вообще… Это же ненормально.

— Зайчик, — сказала я вкрадчиво. — Видишь ли, зайчик, я не знаю женщин, которые в позе березкой будут стонать от восторга.

— Ну как это? — вдруг изумился он. — Ну девочки же получают удовольствие! Ну вот они же получают! И кончают. Это ты просто холодная.

Я закурила. Я задала один вопрос:

— Какие девочки-то?

— Ну как какие? — сказал он уверенно. — Ну, эти, которые в фильмах. Ну они же получают…

Его лоб был так близко, а соблазн — так велик!

Я удержалась.

Лапушка

— Зайка, давай быстренько, у меня очень мало времени! — заявил он прямо с порога.

И сунул мне заготовленную денежку.

Только разувшись, он зачем-то первым делом понесся к окну и, прячась за шторкой, нервно осмотрелся — кто там ходит у парадной?

Похоже, не впервой и чисто рефлекторно.

В следующую минуту я узнала, что мужик женат и истерично сцыт от мысли, что жена его могла пасти. Ну да — от самой работы — и прямо ко мне.

Нет, сцут, допустим, многие женатые.

Но этот сцыт особенно, с размахом, от души.

Здравствуй, паранойка!

Видимо, жена и опыт научили.

Не узрев никого подозрительного, он чуть расслабился, и я смогла запихнуть его в душ. Через минуту после душа он вырос в комнате, пугливо косясь на собственный же телефон.

И я поняла, что жена — та еще штучка.

Начали мы стоя и с французской любви. Ну, то есть он стоял, а я внизу любила.

Любила я его недолго, потому что ожил телефон. Ну да, из рук он его не выпускал.

Я замерла перед ним на коленях, с запасами за щекой, как хомяк, и вопросительно посмотрела снизу вверх.

Он кивнул мне — мол, детка, продолжай. И я продолжила. А что мне?

— Лапушка, — елейно внушал он трубке, поглаживая свободной рукой трудолюбивого хомяка. — Лапушка, да-да, я уже еду, нет, не задержусь. Да нормальный у меня голос! Нормальный, это тебе кажется. Нет, я один, ну что ты придумываешь. Да я тебе говорю — нормальный голос. Ага, целую… Давай.

Процесс плавно перетек в горизонтальную фазу. На этот раз поводок-телефон лежал рядом.

Впрочем, сие действо обороты набрать не успело, потому что через минуточку опять нарисовалась Лапушка.

— Да, зайчик, — схватился он за телефон. — Нет, это тебе показалось. Ты же знаешь, я люблю только тебя. Нет, я не задержусь. Я уже еду. Нормальный голос…

Я задумчиво отдыхала под ним, ощущая легкое шевеление внутри себя.

Он падал, мы его теряли.

— Блин, вот нашла время! — зашипел он, когда Лапушка закончила. — Каждый шаг контролирует, сука.

— Да, мась? — трубка ожила ровно через две минуты. — Нет, лапушка, я уже точно еду. Нет, тебе показалось, все хорошо. Да, буду вовремя. Что-то купить? Ага, ну давай, я с магазина наберу.

— Слушай, — сказал он мне сразу после магазинной эпопеи, — давай как-то очень быстро будем, а?

Ну, быстро я вообще не против.

— Милый, — внесла я дельное предложение после четвертого звонка, когда даже мне стало ясно, что быстро мы не будем, ибо Лапушка не даст, — почему бы тебе не выключить телефон?

— Ты что? — шуганулся он от одной только мысли. — Ты что! Она мне потом харакири сделает, не раздумывая. Ревнивая — капец! Задолбала уже.

— Так чего не разведешься? — аккуратненько спросила я.

Его порвало в клочья:

— И что? Квартира ее, машина ее, а я что — с голой жопой останусь?

Похоже, с Лапушкой они друг друга стоят.

За те ровно полторы минуты, что она не висела в эфире, нечеловеческим усилием воли он успел-таки закончить. Впрочем, и это он делал как-то быстро и пугливо — очевидно, даже под моей кроватью ему мерещилась жена, сидящая в засаде.

И началась у нас вторая часть марлезонского балета.

Он метался по моей квартире, хватал манатки, обувался на ходу и смутно напоминал персонажа мультика, который перемещался, оставляя в воздухе следы.

Ибо Лапушка истерила в телефоне так, что слышно было даже мне.

Вымелся он стремительно, на ходу успокаивая свою скандалистку, прикрывая рукой трубку и делая мне страшные глаза — чтобы я была как мышь.

Они, похоже, очень весело живут.

Я пожалела, что не запаслась попкорном.

Кстати, паранойя — штука заразная. Ибо еще полчаса после его ухода мне было слегка напряжно.

Иди знай — вдруг за дверью затаилась Лапушка?

Мальчик-колокольчик

Ну вот бывает же так, что ожидаемое с действительным не совпадает.

Бывает? Бывает!

Ну, например, смотришь, как у него в штанах возле коленки что-то выпирает, и думаешь — ого! Даже не простое там какое-то «ого», а такое, с придыханием, женское такое «оххххооо!»

И он раздевается, а там…

А там не ого, в общем, а совсем хи-хи.

А то, что «ого» было — так это кальсончик завернулся.

Или вот внезапно соглашаешься анально без доплаты, и вообще все очень недорого, потому что он, сволочь, торгуется нещадно, а ты сидишь четвертый день без работы вообще и думаешь — черт с тобой, зараза, надо ж распочиниться. И вот пока он едет, красишься и надеешься, что пусть там хи-хи будет.

Он приезжает, а там по закону подлости…

Ну, не как кальсончик, конечно, но все равно ого. И не ого, а ого-го! Или даже ого-го-го-го! И по времени тоже — как будто он в процессе о России думает.

И стоишь, морду в простынь, и про себя так: нну свооолочь…

Впрочем, заболталась.

Это я просто все думаю — как же к главному-то подвести.

Ладно.

Явился тут ко мне намедни отличный экземпляр. Я даже удивилась — неужто бабы дают мало? У такого должно быть вообще на выбор — и на три рубля десяток. Высокий, видный, интересный. Морда красивая, мужская: щетинка, скулы, нос, глазищи.

Под свитерочком бугорочки: фигура, вид — ну все.

Ну ладно, думаю, может, просто за разнообразием пришел.

Денежку беру, говорю: милый, раздевайся и в душ, вот тебе полотенечко чистое, вот тебе тапочки — все время мою…

Ну, он и раздевается. Спокойненько так.

Брючки снимает.

А под брючками у него, на мускулистой крепкой попочке, отличненько сидят симпатичненькие, в кружавчиках и бантиках, розовые трусики. Шортиками.

Ну да, женские. А че?

И не надо хи-хи — что, никто из мужчин никогда розовых женских трусиков не носил, что ли?

К трусишечкам ансамблем прилагались пушистые мужские ноги и белые хэбэ носки.

А я еще подумала — ну почему же не чулки? И пояс.

И главное — деловито он так разделся, как будто ничего особого и не происходит. Ну подумаешь, кружавчики на мускулистой попке — та каждого первого раздень, там розовые кружавчики — а че?

Не, ну ладно, шарикам там, видно, неудобненько. Это да.

Не приспособлено бельишечко под яйки-то.

А! Ну, и, в общем, он так спокойненько разделся, что у меня и выбора реакции-то не осталось. Раз он не в шоке, так что я буду?

Я только сказала:

— Мммм, симпатичные…

Ну тут он совсем уже расслабился, пошел в душ. Выходит — ну что ты скажешь — опять в них! Надел, видно, специально.

Я ему аккуратненько:

— Ты раздеваться не будешь?

Он:

— Не, давай так.

Ну вот так он меня и трахал. Отодвинул только кружавчики свои. И главное — я вообще не поняла, что это было: на страпон я намекнула — не захотел (может, денег пожалел?), обзывать себя тоже не просил, и вообще ничего такого — просто в трусиках пришел — в трусиках ушел.

Но это ладно. Не в этом дело.

Я к чему это рассказываю…

У меня просто в ванной мои трусики сушились. Разные, забыла снять.

Он ушел, а я смотрю — синеньких-то нету…

Стесняшка

Ходит мужичок ко мне один. Давно ходит, не часто, но давно.

Тем примечателен, что каждый раз как в первый раз.

Наверное, ему каждый раз стыдно, что он сюда пришел, а потому он все время делает вид, что раньше он — ни-ни.

Он, очевидно, на полном серьезе думает, что я его не помню и не узнаю.

Вот он пришел, дело сделал, а потом у меня — бабах! — и провал в памяти. И я ниче не помню.

До следующего раза. Разве не может так быть?

Он считает, что может.

Хотя я его по телефону уже по голосу узнаю. Есть у него нотки такие, характерные, чисто его.

И каждый раз — как в первый раз:

— Здравствуйте, я вот на сайте вас нашел…

И всякий раз он тщательно выпытывает, как ко мне доехать (хотя уже, по-моему, может с закрытыми глазами найти), я каждый раз тщательно пересказываю то, что и так ему давно известно.

Он каждый раз, заходя, как в первый раз, говорит: «Уютненько у вас тут. А где ванная?»

Я из раза в раз показываю ему, где.

Он каждый раз, стараясь не смотреть мне в глаза, осматривается по сторонам, старательно делая вид, что он тут впервые.

Я всячески в нем эту иллюзию поддерживаю.

Ну а чего?

Дурковать так дурковать.

А дальше — длинная сбивчивая речь про то, что он вообще-то к девочкам никогда не ходил, но вот решил попробовать, всего только один разик, вот… конечно, это не очень хорошо, наверное, но надо же когда-то попробовать и это…

В этот момент очень важно делать лицо кирпичом.

Это, надо сказать, дается мне с трудом, потому что я давно уже знаю, где в этой речи запятые.

Трахает он меня молча, сосредоточенно и, я бы даже сказала, торжественно.

Как в анекдоте про молодую жену, которая, встав на табуретку, говорила: «Супружеский долг. Исполняется впервые».

Только сопит.

Он, кстати, со мной на «вы». Ну вот так — трахать меня ему карма позволяет, а на «ты» — нет)

Впрочем, это объясняет, почему он делает это всегда в торжественной тишине — обращаться к незнакомому человеку на «ты» дяде явно стеснительно, а говорить в процессе «Катя, отсосиТЕ» — что-то из серии когнитивных диссонансов.

Закончив, он зачем-то быстренько натягивает трусишки и бежит в ванную.

Выйдя, истерично одевается, стараясь не смотреть на меня, и на прощание, страшно смущаясь, произносит что-то вроде:

«Знаете, Катенька, вы хорошая, но я, наверное, больше не приду. Все-таки это нехорошо… я вот никогда до этого вот так… к девочкам… я вообще это не слишком приветствую, но надо же хоть раз попробовать… но я вот, знаете, наверное, больше не буду этого делать».

— Да-да, конечно, — говорю, — очень жаль, до свидания.

И он уходит, стремно озираясь во дворе.

А через месяца три снова голос с характерными нотками:

«Здравствуйте, я вот на сайте вас нашел…»

Самый страшный клиент

А сейчас я расскажу, какие клиенты самые страшные.

Вы думаете, извращенцы со страпоном?

Нет.

Бритоголовые распальцованные?

Нет.

Пьяные?

Нет.

Укуренные?

А вот нет!

Самый большой кошмар проститутки — это клиент, искренне желающий, чтобы она получила оргазм! И не просто желающий, а делающий все, чтобы она его таки получила.

Им кто-то когда-то сказал, что проститутки не кончают, и осознание этого перевернуло их понимание мира вообще и секса в частности. И теперь они затрахивают всех встречных баб до полного, блин, оргазма. Потому что им вот, наверное, для самооценки необходимо, чтоб от него, блин, проститутка кончила. А то он спать спокойно не сможет.

Да.

От меня только что такой ушел. И сижу я — глаза в кучку, ноги в раскорячку. Отхожу от стресса.

Ничто, как говорится, не предвещало. Зашел такой себе обычный дядечка — из тех, кого на улице встретишь — не обернешься; разделся, в душ, в кровать…

Резинку натянули и погнали. Минут десять он меня потрахал, я уж думала — все, скоро будет готов. И тут он останавливается и, так внимательно-внимательно глядя мне в глаза, выдает сакраментальную фразу: «Я хочу, чтоб ты кончила…»

«Итить твою мать, профессор!»

И на-ча-лось.

Через три минуты я изобразила ему оргазм.

Он просиял, промурчал что-то вроде «ну вот, хорошо же» — и продолжил на мне наяривать, периодически останавливаясь, чтобы не кончить. (Ой, ну как я эти мансы не люблю!)

Еще через пять минут я поняла, что пора изображать второй, а то он не успокоится, и скорчила оргазменную судорогу.

Дядя засветился, но кончать сам, судя по всему, не собирался. Точнее, кончать он совершенно точно не собирался. Он останавливался поминутно, и я видела — всячески держится.

Все, лишь бы мне было хорошо.

Я с тоской подумала, что у меня закончились огурцы с помидорами, салат на ужин сделать не из чего и надо бы сходить в магазин.

И изобразила третий.

На моем третьем обычно кончают все.

Только не этот террорист.

Он вертел меня во все стороны.

Он трахал меня раком, боком и с подскоком, дергал за грудь (очевидно, это изображало изысканные ласки), каждые полминуты спрашивал: «Ну что, хорошо тебе?» — и приговаривал: «Ну же, девочка, да, да, кончай! Давай!»

Я мычала, что мне неимоверно офигенно. И давала.

Через полчаса я намекнула ему, что я и так уже три раза и что если все это счастье для меня, то больше не надо и пора бы ему таки закончить самому и покурить.

А он сказал: «Это пока три! Со мной недавно одна, твоя коллега, шесть раз кончила! Ты же тоже так хочешь, я знаю…»

Коллега! Если ты это читаешь, я хочу тебе сказать — это ты зря!

Ну почему, почему ты не изобразила ему всего лишь два?

Ну почему шесть?!

У него же мировоззрение в клочья порвалось! Он же теперь всех на своем пути затрахает до смерти.

Короче… пока я не выдала ему на гора шесть оргазмов, он, зараза, с меня не слез.

После седьмого, бонусного, он позволил себе закончить, и еще долго лежал с неимоверно довольным лицом, и все спрашивал: «Ну что, хорошо тебе было? Видишь, тебя же наверняка не часто так хорошо трахают! А я всегда думаю о женщине в первую очередь!»

Альтруист, блин.

Дверь я за ним закрывала с чувством бооольшооого облегчения. Где-то в глубине сознания шевелилась мысль, что неплохо бы ему на прощание забить в спину осиновый кол.

Он ушел довольный, аки слон, и пообещал заходить еще.

Я знаю точно — для него меня не будет дома.

Оперный певец

Этот начал без предисловий:

— А вы знаете, Катерина, какой человек к вам пришел?

И гордо посмотрел на меня, демонстрируя сначала фас, потом и профиль.

Я рассмотрела. Его лицо мне не было знакомо.

Достаточно полный, лет сорока пяти, вид он имел жутковатый. У него были рыжие волосы, абсолютно белая, как у альбиноса, кожа на лице, такие же белые брови и ресницы, и самое главное — на глазу было бельмо. Я подумала про себя, что Азазелло в сравнении с ним отдыхает и что если бы не деньги, то я бы — ни за что, но вслух, конечно же, сказала совсем другое.

Я облокотилась на дверной косяк, изобразила настоящую заинтересованность и спросила не без доли юмора:

— Какой же?

— Великий, — сказал он. Значимо так сказал. И еще раз продемонстрировал мне профиль.

Я стояла и молча улыбалась. Надо было, наверное, что-то говорить, но я искренне не понимала что.

Он явно ждал моей реакции. Пауза затянулась. Сказать честно, я силилась вспомнить, где я могла бы его видеть — а то, может, он известный депутат или, скажем, актер, — но, увы, он был мне точно незнаком.

— Нет, — сказала я, — не узнаю.

Он на секунду расстроился, сделал вид, что обиделся, но быстро взял себя в руки. Видимо, собственное величие не позволило ему долго обижаться на ничтожество вроде меня.

— Я, Катерина, — сказал он назидательно, как глупой школьнице, потом сделал паузу, явно давая мне прочувствовать собственную ничтожность, — так вот, я, Катерина… Великий. Оперный. Певец.

Не знаю, насколько был велик он, но лично я в опере не была ни разу. В свое время мне хватило и балета с филармонией.

Я не понимаю опер — для меня это несусветная тягомотина. То ли слуха у меня нет, то ли мозгов — не поняла пока.

И пока я доставала чистое полотенце, попутно размышляя над тем, кто же я на самом деле, он запел.

Гахнул так, что я подскочила. Это было совсем внезапно.

Я застыла с полотенцами в руках, и мне подумалось вдруг, что соседи, должно быть, уже набирают 02. Время-то не раннее, да и голос у него такой, что окрестные коты — ясное дело — попрятались сразу.

— Тссс! — замахала я руками и затолкала оперного в душ.

Плескался он там долго, от души. И ладно бы просто плескался — он пел. Видимо, решил приобщать меня из ванной.

Через пять минут я постучала в двери. В моей ванной особенно хорошая слышимость, а дарить соседям прекрасное после одиннадцати мне показалось дурным тоном.

Он вышел минут через десять и был абсолютно гол. Ну как гол — на его хммм… эрегированном члене болталось полотенце, которое он заботливо поддерживал руками, дабы не сползло.

«Маниакальный шиз», — грустно подумала я.

Я знала, что будет дальше. У меня опыт. По всем законам жанра он должен был скинуть сейчас полотенце и с гордым видом продемонстрировать мне свое недлинное достоинство. В том, что оно не будет длинным — я ни на секунду не сомневалась. У мужчин подобной комплекции хороших почти никогда не бывает.

Я угадала по всем пунктам. Он действительно картинным жестом циркового фокусника, срывающего разноцветный платок со шляпы с кроликами, стянул с себя полотенце, и действительно его достоинство оказалось очень небольшим.

Дальше я, ну, тоже почти по законам жанра, выслушала длинный и заунывный монолог про гордого, но одинокого змея, который жаждет женской ласки, а под конец тирады еле сдержалась, чтобы не заржать заливисто, вслух, когда он, выделяя каждое слово, сообщил мне, что всем его змей хорош, жаль только, судьба размерами обделила — дала всего восемнадцать, а хотелось — двадцать пять.

«Двенадцать и не больше» — констатировала я про себя. Мой глазомер еще ни разу меня не подвел.

Дальше была настоящая жуть. Он топтался на мне минут сорок. Через десять минут после того, как он начал, я поняла: специально не кончает, сволочь. Потому что в те моменты, когда финал был уже близок, он останавливался и… начинал назидательным тоном, не слезая, пересказывать мне разные либретто.

Пот по нему тек струями, но он держался стойко.

И лишь поняв, что час подходит к концу и сейчас я точно психану, он перестал задумываться о вечном, зачем-то выскочил из меня, откатился на бок, махом стянул презерватив и… мощно испачкал мне грудь.

Я озверела. А он запел.

Старикам здесь не место

Есть у меня один клиент постоянный — дядя Геша. Он один из немногих, кто посещает меня, будучи в столь почтенном возрасте. Обычно он звонит в дверь тремя короткими звонками и одним длинным. Он сам придумал такой хитрый, как он считает, способ. И невероятно этим гордится.

Еще дядя Геша никогда не приходит с пустыми руками. В руках у него всегда бабаевская шоколадка и одна гвоздичка.

Гвоздичка — это вообще отдельная тема. Видимо, дядя Геша считает меня передовиком, раз с таким упорством носит именно этот цветок на протяжении уже двух лет. Порой мне даже кажется, что хорошо, что гвоздичка одна. Ведь если бы он две носил, это заставило бы задуматься…

Дяде Геше за семьдесят. Точнее, я бы даже сказала, что под восемьдесят. И у него давно уже ничего не стоит. Но это дядьгешиного пыла не умаляет. Он методично, раз за разом, пытается настроить свой аппарат на боевой лад. Стоит ли говорить, что это бесполезно.

Так вот — вернемся к приходу дяди Геши.

Он всегда заходит, хитро улыбаясь. Расшнуровывает кожаные кроссовки (в любое время года), поднимает на меня голову и достает из кармана брюк небольшую шоколадку, которая всегда почему-то оказывается просроченной. Где он из раза в раз такие находит — для меня загадка. Но что-то подсказывает мне, что дома у него стоит целый ящик с этим добром.

Дядя Геша раздевается и ложится на кровать. Хочу заметить, что выглядит дядя Геша в свои восемьдесят как столетний старец: маленького роста, дряхленький, с густой белой шевелюрой и морщинами, прошивающими лицо.

Он лежит на постели, зачем-то широко раздвинув ноги, и призывно смотрит на меня. К чему он меня призывает, я, конечно же, уже знаю. Дядя Геша хочет, чтобы я, обязательно глядя на него томным взглядом, взяла его маленький ссохшийся стручок в рот и начала сосать.

В эти моменты мне всегда приходит в голову мысль, что это кощунство — издеваться над давно почившим трупиком.

Каждый раз, когда я беру в рот член дяди Геши, у меня ощущение, будто я набила рот курагой и надеюсь, что по мановению волшебной палочки она превратится в абрикос.

Не превращается.

Вторым этапом нашей встречи обычно становится столь популярная в последнее время поза 69. Я продолжаю обсасывать курагу, а он в это время с интересом рассматривает то, на что ему открывается очень увлекательный вид, периодически копошась там у меня пальцами.

А еще у дяди Геши есть милая привычка (которая, впрочем, меня страшно выводит) — когда дядя Геша в очередной раз понимает, что и сегодня у нас любви не выйдет, он, чтоб занять оставшееся время, кладет меня на спину и начинает, ковыряясь и глядя в глубины того места, где ему уже не побывать, миленько сюсюкая, спрашивать: «Кто-кто-ктоооо у нас тааам живееет?»

Было бы забавно, если бы из глубин ему однажды ответило эхо: «Ктооо-ктооо! Твооояяя ушееедшааая мооолодость!»

Дядя Геша тусуется у меня несколько часов, и в эти дни я обычно заканчиваю прием. Энергию этот товарищ высасывает из меня всю. Это словно биться головой о бетонную стену — все равно не пробьешь, еще и шишку заработаешь.

Я вот думаю порой, что к столь почтенному-то возрасту уже пора бы прекратить быть похотливым самцом и заняться другими вещами — мемуары там писать, внуков, в конце-то концов, воспитывать. Так нет же!

Все туда же. Седина в голову — бес, сволочь, в ребро.

Игроман

Есть у меня один клиентик…

Хм… нет, не так.

Клиентиков у меня есть много, но есть один такой, чуток отличный от других.

Игроман, короче. Заядлый. Азарт прет из всех щелей.

Дяде под полтинник. Солидный такой человек. У меня вообще солидных много попадается. Несолидных поменьше.

Ну так вот… о чем это я?

Ах да! Солидный такой! В сереньком костюмчике, с портфельчиком. Бумажки он там всякие носит. Важные. Приезжает ко мне на черном «крузачке», ооочень редко, но регулярно. Чаще, видимо, времени нет. Приезжает обычно надолго. Полдня точно отнимает. Но и оплачивает их соответственно.

На шее у него чудный кулончик. Золотой и в камушках разноцветных, со зверюшкой. Огромный! Я таких украшений на мужчинах еще ни разу не видела. До него.

Ну так вот. Играть он приходит, понятное дело, не в домино. И не рогатку с собой приносит.

Наборчик у него такой хорошенький. Чемоданчик, я б сказала. Медицинский. Беленький.

В доктора дядя поиграть любит. Видимо, в детстве не наигрался.

Приходит, раздевается, в душ — ну, короче, программа стандартная.

А дальше начинается. Любимая его атрибутика — халат, всегда новый, накрахмаленный. И медицинские перчатки.

Он скидывает полотенце и прямо на голое тело надевает свой халат. Потом перчатки, и мы готовы.

Меня он просит оставаться в юбке, я ему раздетая, видите ли, не нужна. Никакой пошлости. Где это видано, чтобы клиентки, приходя к доктору, снимали с себя всю одежду? Нееет! Ни в коем случае! Только трусы!

Дальше он выпихивает меня в коридор, закрывает дверь, и через 2–3 минуты я стучу.

— Входите, — говорит он снисходительно.

— Здравствуйте, доктор, — пищу я жалобно, — к вам можно?

Он приподнимает очки (которые тоже, кстати говоря, являются только лишь атрибутикой) и улыбается хищной улыбкой тигра.

Сначала он у нас маммолог. Доктор, видимо, сильно любит систему «три-в-одном». Шампунь-бальзам-гель для душа. Маммолог-гинеколог-проктолог. Явно в детстве врачей боялся, вот теперь и переносит свой страх на иную грань.

Сначала этот милый экзекутор начинает мять мне грудь, ощупывая и тиская ее всеми возможными и невозможными способами. Получается у него так, будто он ее вообще впервые видит, но местами мне даже приятно.

Потом аперитив дяде надоедает, и мы добираемся до закусок.

Я сажусь на импровизированное кресло, скромно поднимаю юбку, и начинается цирк.

Он начинает бурчать себе под нос что-то невнятное, перебиваемое совершенно отчетливой фразой: «Так, а что это у нас такое?»

Мне в такие моменты даже самой, порой, становится интересно, чего это он там нашел себе такого любопытного. Каждый раз как в первый раз, ей-богу!

Он аккуратно мнет пальцами мой клитор (совсем уж не гинекологическое, на мой взгляд, занятие), потом пробирается глубже… и тут приходит время чемоданчика. Из него появляется медицинский расширитель.

Он вводит его в меня и, продолжая бурчать, разглядывает с неподдельным интересом то, что спрятано внутри.

В такие моменты мне хочется уснуть, потому что разглядывает он очень долго, словно пытается запомнить каждый кусочек моих внутренностей, чтобы потом изобразить на холсте с фотографической точностью.

Насмотревшись вдоволь, он встает и начинает ходить по комнате туда-сюда, касаясь рукой того места, где, судя по всему, по его мнению, должна быть бородка клинышком. Бородки нет. Но он продолжает тереть свой подбородок. Член выпирает из-под белого накрахмаленного материала, пытаясь пробиться наружу.

В конце концов так и происходит. Семяизвержение у него наступает само по себе, он даже руками себя не касается.

Ну, а в завершение начинается самый интересный для меня момент.

Дядька меняет перчатки, ставит меня в коленно-локтевую позицию и начинает проделывать разнообразные манипуляции с моей самой эрогенной зоной, то бишь с попой.

На первых минутах его пальцедвижений я обычно кончаю, и все происходящее дальше мне до фонаря.

Уходит он довольный, как студент, благополучно сдавший сессию. То есть с улыбкой до ушей.

Только после него пол мыть надо долго. Потому что пачкает он все, что можно, и все, что нельзя.

Ах да, я не сказала? Кончает он почти на каждом этапе нашей забавной игры: когда разглядывает что-то там у меня внутри, когда в попе пальцами елозит…

Хороший такой дядька. Душевный. Не злой, не садист.

Доктор, фигли.

Знаешь, как бизнес делается?

— Знаешь, Катя, как бизнес делается? — спросил Саша.

Саша был у меня впервые. Он сидел на диване в безумно дорогих джинсах и в одном носке.

Саша был пьян. Ну как пьян? В себе, конечно, но до прихода ко мне он хорошенько поддал.

И вот после того, как мы закончили и он расслабился, Саша натянул джинсы, потом один носок, потом вспомнил, что оплатил ночь, и снова сел на диван.

В его руках была бутылка с черным ромом из моих личных запасов, и он переспросил еще раз:

— Так что, знаешь, как бизнес делается?

Я рассматривала своего совсем нового клиента.

Он был не стар, но истинный его возраст определить было трудно.

Может быть, тридцать, может быть, сорок. Он имел внушительную мышечную массу, давно и плотно заросшую жирком. То есть он не был просто полным, нет. Он был растолстевшим бывшим спортсменом, из тех, у кого крепкие сильные руки и огромное тугое пузо. Можно было представить себе, что в былые годы Саша имел идеальное, по мужским меркам, тело и, должно быть, дамы на нем висели пачками.

— Неа, не знаю, — флегматично ответила я.

Но мне было интересно. Мне вообще интересно все, что рассказывают клиенты. Это стало уже своеобразным спортом. Ты сидишь, слушаешь и думаешь, можно ли об этом написать. И часто понимаешь: можно. И включаешь внутренний диктофон.

— Бизнес, Катя, в нашей стране делать трудно. Конкуренция большая, откаты, фигаты, просто так не получится. Нужно иметь хорошие мозги и приятную внешность…

Саша считал себя внешне приятным. Ну да, возможно, когда-то он таким и был.

— Я тебе сейчас расскажу, — он отхлебнул еще рома прямо из бутылки, ему явно хотелось поговорить, — я уже десять лет назад, когда еще был совсем молодым, понимал, что жесткая конкуренция погубит наше небольшое рекламное агентство.

И тогда я догнал простую вещь: вот кто управляет бюджетом в большинстве компаний? Правильно, телки! Телки-и-и… И вот именно эти телки решают, куда слить два, десять и тридцать миллионов. И я, молодой тогда, — он сделал на этом акцент, — решил, что сливать все эти бюджеты нужно ко мне в карман. Понимаешь, нет?

Я пока не понимала.

— Я так и думал, что не догоняешь, — он ухмыльнулся и посмотрел на меня чересчур внимательно, — так вот, о телках… Это вообще все дело техники. Предлагаешь свои услуги, приезжаешь на встречу в дорогом костюмчике и, если телка не совсем уж старая и не до конца уродливая, строишь ей глазки. А телки — идиотки, Катя.

Им же неважно, какие цены я выставляю, и неважно, какой у нас рейтинг. Телке хочется увидеться со мной еще раз, и она ищет повод. А какой может быть повод, как не сотрудничество?

И я начинаю телку трахать. Она тогда мягкая становится, податливая, цены я выставляю ого-го, навязываю новые и новые услуги — она на все согласна. И влюбленная телка хитра — она знает, как в компании надавить на генерального и как объяснить такие цены.

Ну, а потом все. Заказ принят, заказ исполнен. Я покупаю себе новую тачку — мой фетиш — спортивные «бэхи», телка идет в утиль.

Потом новый заказ, новая телка, и все по кругу. Понимаешь, как правильно бизнес делать?

Не знаю, зачем он мне все это рассказывал. Я далека от бизнеса и миллионов, но, видимо, в этот момент он чувствовал себя кем-то вроде властелина душ, идеальным киношным злодеем, и все снова и снова хотел переживать внутри это чувство — собственную значимость.

Мне стало неприятно, я поежилась. Потом встала и открыла окно. У него была такая гнусная энергетика, что мне стало мало воздуха.

— На одной даже как-то жениться пришлось, — продолжил он, очевидно, заметив мое состояние и решив зачем-то «дожать», — чтоб уж наверняка. Заказ был большой, упускать не хотелось, ну никак. Бюджет — на кормежку всего ЮАР хватило бы. Правда, развод, сука, долго не давала…

А один раз нашел я цыпочку — красивая оказалась, ну, думаю, хоть виагру пить не придется, чтобы ее трахать. Ну, и как всегда, цветочки дарил, в ресторанчики водил, она меня все с родителями пыталась познакомить. На хрена мне эти родители?

Он задумался, закурил.

— Вот вы дуры, не понимаете простых вещей, — выпустил дым, — отдохнуть с ней съездил, потратился, конечно… Но это того стоило, там тоже деньги неплохие крутились… А потом, когда нечего из нее выжать уже было, я на попятную пошел. А она, сука, беременна. Залетела, прикинь? Вот наверняка специально.

Ну, я задержался чуть, морковным соком ее попоил, купил ей всяких ништяков для беременных, но не выдержал. Ну куда — куда она мне с пузом? Ну, я тогда и решил, что пора валить. И отчалил в Штаты — там у меня одно дельце появилось.

А она мне звонила, писала, искала — всех знакомых на уши подняла, сука, не давала спокойно жить. В итоге пришлось ей доходчиво объяснить, что прошла любовь, завяли помидоры, а ребенка пусть себе оставляет. Ну вот, чаевые ей перечисляю каждый месяц. 14 300 руб. От официальной зарплаты.

Он так и сказал — чаевые. И заржал собственному остроумию.

Потом потянулся ко мне, повалил на кровать и спросил:

— А ты чего на меня так смотришь? Разве ты не такая же? Тебе же тоже люди на хрен не нужны, тебе бабки, бабки, бабки… Что, скажешь, нет? — он больно сжал мою грудь.

Я хотела сказать, что нет, это вовсе не так, но только стоило ли что-то ему говорить? И я смолчала. Он посмотрел мне в глаза и удовлетворенно кивнул.

Я еле дождалась утра и попросила его уйти, едва часы показали девять.

Он позвонил мне через две недели. Я сказала, что занята.

Как Борюсик жену искал

Борюсик — худенький мужичонка с повадками половозрелой кошечки.

Борюсик ходит ко мне давненько, и на это есть две причины.

Одна состоит в том, что Боре я даю совсем недорого — он когда-то сторговался в пору моего безденежья, с тех пор и повелось, а вторая — он явно нашел в моем лице свободные уши.

Ну, и просто я ему, наверное, нравлюсь.

Борюсику слегка за пятьдесят. Климакс в разгаре. Да, у мужчин он тоже бывает.

И у него идея фикс. Он искренне хочет жениться.

На молоденькой самочке не старше двадцати пяти.

И года три уж как все просит подыскать ему жену.

Однажды он даже продемонстрировал мне паспорт со штампом о разводе — чтобы мне было чем оперировать, рекламируя по девкам столь завидного жениха.

История Борюсика простая, как пенек.

Жил себе мужичок, обычно жил, меблюшечку поделывал, жену нажил, двоих детей. Дети выросли, жена тоже моложе не стала, и поселился в мужике бесенок. Ну, тот самый, который подсказал, что жизнь уходит, осталось немного, и куда ж инстинкты деть?

И Борюсик завел любовницу — дородную даму слегка за сорок.

Дама эта работала в том же цеху то ли приемщицей, а то ли кладовщицей и, видимо, от тоски по где-то бродящему женскому счастью, согласилась хоть на Борюсика.

Однако счастья в его лице она так и не сыскала, ибо вскоре из богом забытого села в город приехала поступать ее племянница — прелестнейшая нимфа со словарным запасом в тридцать слов и полненькими ножками.

Вскоре оказалось, что даже в техникумах нимф не ждут, ибо для поступления куда-то, кроме семейно-строительного, тридцати слов и троек в аттестате маловато, а потому нимфа осталась непоступившая и по такому случаю пристроенная той же тетей в тот же цех.

И Борюсик пропал.

Осада длилась недолго. Уж не знаю, от какого ума, или от безумия, или от гордости, что взрослый дядя посмотрел, но девочка Борюсику дала.

И с телом молодым случилось у него целых три раза.

Описывая те счастливые моменты, Борюсик делал в воздухе руками великолепнейшие па — показывал то сисечки — такие, то ножки — вот такие, то жопку — ууух!

Потом тело молодое одумалось, поняло, что зачем же ему дядя Боря, с которого ну как с козла молока, и переметнулось к молодому. Из той же бригады.

К слову, вся эта история прошла мимо тети, оставшейся в счастливом неведении.

А у Борюсика натурально съехала крыша. Ну, как съехала — сам он этого, конечно же, не видит. Но я-то понимаю.

И Боря начал страдать. Страдания эти состояли в том, что, вкусив прелестей молодой сельской нимфы, жить по-прежнему он уже не мог.

Роман с кладовщицей рассосался сам собой, а после он понял, что пожившая жена ему тоже не мила. Так Борюсик остался без женщин.

Квартирку пришлось разменять. Ему досталась не то общажка, не то коммуналка со спорными удобствами и кучкой алкоголических соседей.

И Борюсик решил снова жениться. Но только чтоб на молодухе.

Он давал объявления в газеты — молодухи не шли.

Он освоил интернеты — молодухи на фото смеялись, призывно выставляя прелести, но замуж что-то не стремились. Да что там замуж! Встречаться — тоже.

Боря приуныл и пошел по рукам молодых, но не бесплатных фей.

А потом он нашел меня. Не то чтобы я молода, но что-то Борю зацепило.

С Борюсиком достаточно легко. Главное — не мешать ему мной восторгаться.

— Цицици, мои сиииисечки! — причмокивает он, хватаясь лапками за мою грудь и вылавливая губами ускользающий сосок.

— Мням-мням-мням-мням-мням, мои булочки! — урчит он, обцеловывая мою попу.

— Ууууууу! — переходя на фальцетик, стонет он, закатив глаза.

— Аххххааааааа! — кричит он, выстреливая и откатываясь набок.

Потом он жалуется мне на жизнь.

Что молодые не хотят, и с ними ему как-то не везет, и что вот смотрела на него одна, но как с ней можно — ей целых сорок три! — и внучек есть; а еще одна была — так ужас! ужас! — сорок семь, а он же так не может.

— Катенька, — говорит он мне потом, — ну, может, появилась у тебя какая-то знакомая — ну чтобы лет до двадцати пяти; может, откуда приехала, так жить негде — я бы и приютил, я же с квартирой, и кормил бы, и замуж бы позвал. Ты отрекомендуй меня кому-то, хорошо? Только чтоб сисечки были — и Борюсик в воздухе корчит лапку в горстку — показывает сисечку.

Я торжественно клянусь, что, как только в моем кругу появятся молоденькие и согласные нимфы — они тут же станут его.

— Ой, Катенька, — говорит он в другой раз, — может, у тебя какая девочка есть, ну, тоже которая работает, может, ей надоело, бросить хочет, так ты ж знаешь, у меня и жить есть где, и в обиде не оставлю… И ты скажи, что прошлым попрекать не буду…

Только чтоб молоденькая, и сисечки чтоб не висели, пусть даже небольшие будут, но упругенькие, и чтоб попочка была… такая… — и корчит в воздухе уже две лапки.

А как-то Боря долго и задумчиво лежал, потом спросил:

— Катенька, а ты ж давно работаешь?

— Давно, — кивнула я.

А он потрогал мечтательно меня за сиську и сказал:

— А вот, Кать, тебе же работа надоела? Так может, ты бросишь? Ты же знаешь, у меня и квартира, и замуж я возьму…

Террорист

— Уууу, как я тебя затрахаю! Как я тебя затрахаю! Ты у меня отползать будешь! — грозит он мне по телефону.

— Приезжай, милый, я очень хочу, — воркую я, прижимая трубку плечом и помешивая варящуюся на плите кашу с молоком.

— Тебе понравится! Я так умею трахать — ты за мной потом бегать будешь!

— Давай, милый, я тебя очень жду.

И кладу трубку.

Такие обычно не доезжают.

— Детка, — я, удивленная, выхожу его встречать, а он гордо смотрит сверху вниз. — Детка, я покажу тебе сейчас, как нужно трахать женщину.

В парадной он всей пятерней смачно хватает меня за попу, и я подпрыгиваю от неожиданности.

— Хочешь меня! Хочешь, вижу, ах ты моя сладкая! Я тебя сейчас так затрахаю, ты еще просить будешь, чтобы я перестал. Ты уже мокрая? — горячо шепчет он прямо мне в ухо.

— Мммм, — мурлычу я, — конечно, милый!

В коридоре он отдает деньги и, еще не успев снять куртку, игриво зажимает меня у стенки.

— Ты меня чувствуешь? Чувствуешь, какой он большой? Уууу, сейчас я тебя буду трахать, как тебя никогда не трахали!

В штанах у него определенно что-то шевелится. Не так чтоб очень много.

— Милый, — игриво постанываю я, — давай в душ, а я буду ждать тебя в кроватке.

— Ты готова? — кричит он, выходя из ванной. — Сейчас ты у меня узнаешь, что такое настоящий трах!

Он заходит в комнату голый и с мечом наперевес.

— Мммм, какой красивый… — томно говорю я, беру его в руку, и…

Блин, вот только чистила ковер. Ну что за люди!

Герой-любовник стоит, глазами кота из Шрека смотрит на меня, на ковер, опять на меня и говорит:

— Ой…

Уууупс! Не-до-нес. Рас-плес-кал.

— Ничего, милый, — мурлычу я. — Бывает.

(Мамочки, только б не заржать, только б не заржать — «трахать буду-буду трахать!»)

— Ты понимаешь, у меня… я вот… вот я… это… ну… так… вот… — смущается он.

— Все в порядке, милый, — успокаиваю я, — у всех такое бывает. Сделать кофе?

За кофе он хватается, как за соломинку, и с мрачной сосредоточенностью сопит, уткнувшись в чашку.

Через десять минут герой явно оживает, забывает горечь неудач и решительно рвется в бой.

— Ну что, детка, ты готова? — говорит он мне тоном искушенного мачо-мена, испробовавшего за последнюю неделю двадцать женщин, прыгнувших к нему в постель после дикой конкуренции.

(Еххху! Мой дорогой ковбой…)

— Ну давай, сейчас я покажу тебе, что такое настоящий секс! — Где-то я уже это слышала, а он, кажется, забыл. — Сейчас ты будешь просить меня, чтобы я прекратил! — решительно заявляет он и хватается за меч.

Я кошу под верного оруженосца и готовлюсь подержать оружие.

— Нет, детка, — отстраняет он меня. — Ляг и покажи мне, как ты себя ласкаешь.

Дурное дело нехитрое; я ложусь и, согласно купленным билетам, показываю ему, как город ждет победителя.

— Давай! — подскакивает он через минуту, на ходу продолжая передергивать затвор.

— Как я тебя сейчас трахну! Я тебе сейчас так засажу, как я тебя сейчас оттрахаю! — рычит он, пока я натягиваю резинового друга.

— Давай, давай, становись раком, я тебе сейчас покажу! Ууу, сучка, тебя так еще никто не имел! — вопит он, штурмом берет город… полшага от ворот… иии…

Дамы, салют в вашу честь!

Делов-то. На секунду.

(Катя! Катя, держи себя в руках, не похрюкивай в подушку!)

А маладееец!

— Ну… я это… пойду, наверное… — спустя еще минуту говорит мне герой-любовник, упорно глядя куда-то в испорченный ковер.

— Хорошо, милый, приходи еще, — воркую я и думаю, сказать ли ему на прощание: «О мой мачо, ты был великолепен, так меня еще никто не имел…»

Молчу из человеколюбия.

Чего уж…

Автопилот

Ну вот да — праздники нашего человека подкашивают.

Причем часто в самом прямом смысле слова.

Началось все банальнейшим, в общем-то, образом.

Я только приехать успела. У мамы отмечала Новый год.

Позвонил, веселенький такой, поздравил первым делом, счастья-здоровья-денег нажелал, ввернул мимоходом, что от Петровича (ну да, ну да, будто они мне по отчеству представляются, а по пиписькам я их пока не разбираю — Петровичи они или Иванычи. Вот Хаимовича или Авраамовича еще бы, может, как-то отличила, а Петровича — ну никак).

Ну да ладно, раз неведомый Петрович меня советует — пора на производство. А то разгулялась.

Так вот — представился Олегом, сказал зачем-то, что мужчина он интеллигентный и любит все по высшему разряду.

Я расценочки на разряды озвучила, сказал: «Да не вопрос, красавица, гуляем! Через часик жди. Можешь не встречать, адрес знаю!»

И адрес мой говорит.

Ну, не встречать — так не встречать.

Я сразу в душ, голову помыла, сумку неразобранную в шкаф закинула, сижу и жду.

В дверь позвонили.

Я посмотрела. Стоит, нормальный такой. И с розами зачем-то.

Я открыла.

А он сказал: «Оуооооо!!!» — и упал.

Прямо так, почти солдатиком — херак! — и ввалился ко мне.

Вот такая ты, убийственная красота…

Честно — я похолодела. Столько мыслей сразу — думаю, ну все, привет, убился. И в голове: «Так, «Скорую»… «Скорую»… «Скорую»… боже, какой ужас!»

И тут это тело замычало.

И я поняла.

Нет, ну я слышала по голосу, что подшофе, и даже догадалась, что он ко мне придет нетрезв — ну, а кто в этой стране пятого января трезвый-то?

Но еще по телефону он был вполне вменяемый! И даже разговаривал нормально. И вот как — как? — за какой-то час можно нажраться до такого состояния, чтобы прийти и упасть, — это, блин, загадка души русской.

И лежит этот потеряшка в моем коридоре, носом аккурат в моей туфле, мычит, а из-под него торчат розы.

Хорошо, что хоть не с елкой…

Я собралась, за ногу его подергала, оттащила маленько, дверь закрыла.

— Эээй! — говорю. — Вставай, да? Нечего у меня тут лежать.

Мычит. Мычит, но хоть шевелится.

— Так, — говорю, — дорогой друг, ты на ноги встать можешь, нет?

Помычал, подумал, как-то сам перевернулся, отполз, сел, к стеночке прислонился, смотрит сквозь меня.

Я ему:

— Милый, куда пришел — помнишь?

И вот это, блин, автопилот!

Короче, это тело одной рукой по карманам — по карманам, достает какую-то просто тучу мятых купюр, выбрасывает мне их кучкой на пол, а второй — вот я не шучу! — тянется расстегивать ширинку.

Расстегивает и мычит: «яяяя… пршшшел… авай… сюа иииди».

Человек реально говорить не может, но в тепло присунуть — это ж завсегда пожалуйста!

— Уууу, — говорю, — милый, давай с этим вот в другой раз, ладно?

(Деньги деньгами, но я же знаю — там если начать, то пока оно кончит, я похудею.)

Сидит, глаза не фокусирует и за ноги меня хватает.

«Я человек интеллигентный…»

Интеллигенты — они теперь такие, да.

Ясненько, думаю, надо спроваживать.

Большой привет Петровичу, ей-богу…

Ну, а как его? Из квартиры я его сама не вытащу. Тяжелый.

Ну что… позвонила своему таксисту, приедь, говорю, помоги тело транспортировать, деньги — не вопрос. Пока звонила — он, интеллигент этот, и захрапеть успел под стеночкой.

Приехал таксист минут через двадцать, мы этого товарища под белы рученьки и, как есть, с расстегнутой ширинкой, поволокли.

В машину запихнули, он там какой-то адрес промычал, я рассчиталась (ну да, теми же деньгами, что он мне накидал).

— Адьес, — говорю, — милый, люблю, целую, желаю удачи в следующий раз!

Оболтус

Телефонный звонок разбудил нас с Лизой неожиданно. Мы только в половине шестого утра легли спать, а в половине десятого проснулись от громкого хита Земфиры, звучавшего откуда-то из-под кровати.

— Блииинн, — хрипло просипела Лиза, одной рукой нечаянно толкая меня в бок, а другой пытаясь нащупать где-то на полу телефон, — Олька чета звонит, что ей надо в такую рань…

К тому времени, когда она нашла трубку и нажала «ответить», я почти проснулась.

Мы зависли у Лизы почти до утра. В пять ушел Лизкин постоянный клиент, страстный любитель клубнички и лесбо-шоу, с которым мы в этот раз не столько трахались, сколько пили.

— Алле? — сонно спросила Лиза, не открывая глаз. — Я сплю, ты время видела?

В следующие полминуты она явно проснулась, а еще через полминуты села в кровати.

— Ко мне? Да не вопрос. Да нету у меня, откуда… Хорошо, да, конечно, купим, я с Катькой, да, да, мы сейчас подъедем… Да ты не расстраивайся, ага, перевезем…

— Каать, — повернулась она ко мне, нажав на отбой, — вставай, надо к Ольке срочно съездить. Не забудь напомнить по дороге — купить больших и прочных пакетов.

— Она что, кого-то ночью убила, и надо помочь вывезти труп? — мрачно съязвила я, окончательно просыпаясь.

— Да нет, — задумчиво ответила Лиза, — она ко мне с вещами переезжает. Ее там из квартиры выгоняют, или что… Я так и не поняла. Но сказала, что очень срочно. Ладно, на месте уточним. Вставай, соня. Кофе сделать?

Лиза, шатаясь, уже плелась на кухню.

По квартире плыло дивное послевчерашнее амбре.

Через десять минут мы вызвали такси, а уже через час, еще немного пьяные после вчерашнего, с запасом больших пакетов, стояли на пороге уютной Олиной квартиры. Впрочем, в этот раз в квартире был непривычный бардак: Оля собирала вещи.

Увидев нас, она как-то истерично захихикала.

— Хозяйка чудит? — уточнила Лиза, оглядывая жуткий беспорядок.

— Хуже, — несвойственным ей голосом ответила Оля, — у меня тут такой цирк вчера был…

И, нервно закурив, добавила:

— Сука, лучше б я его вообще не брала… Еще ж подумала, когда домой зашли, что, блин, вообще малолетка на вид…

— Кто малолетка-то? — переспросила я.

— Да придурок этот, — Олька затянулась и выпустила дым, — девчонки, помогите вещи собрать. Прямо как есть складывайте в пакеты, надо отсюда рвать как можно скорее.

И, пока мы помогали ей собираться, Олька, страшно матерясь, рассказала нам, из-за чего вышел весь этот сыр-бор.

* * *

Было что-то около шести, Олька сидела дома и, в общем-то, никого не ждала. Клиентов последнее время было маловато, и предыдущий раз она отработала аж четыре дня назад.

Она уже собиралась было принять долгую пенную ванну и ложиться рано спать, как зазвонил телефон.

Довольно низкий, но молодой голос поинтересовался ценами на услуги, спросил, что входит, долго торговался, сначала сбил с двушки до полутора, а потом еще и так, чтоб за эти полторы тысячи, кроме классики, входил анал.

В другой раз Оля бы его не взяла. В другой раз она и торговаться-то с ним не стала бы, а просто послала бы ко всем чертям. Она, как и все мы, не любит халявщиков, но пятый день без единого клиента смягчил ее категоричность.

И Олька решила его взять. В конце концов, полторы тысячи тоже на дороге не валяются.

Через час накрашенная Ольга встречала его возле дома. Клиентом оказался достаточно высокий молодой парень, с остатками подростковой еще прыщавости, и в сумерках Олька на глаз определила: ему примерно девятнадцать-двадцать. Парень был зажат, смущен и сильно молчалив, спросил, когда ему отдавать деньги: здесь или уже в квартире; сразу или после…

Оля с ходу поняла: он у наших — в первый раз.

«Тем проще», — решила она для себя и повела его наверх. Дома она отправила его в душ, откуда он вышел уже возбужденный; практически без всяких ласк надела на него презерватив (а что там ласкать, за такую-то цену) и прилегла. Мальчишка жадно набросился и кончил буквально сразу.

Все случилось настолько быстро и он выглядел таким обиженным на себя, что Оля, после десяти минут ненапряжного трепа ни о чем, разрешила ему второй и сзади. Второй раз получился тоже недолгим, но был уже хотя бы пятиминутным. Олька привычно скучала под клиентом, а когда он закончил — быстренько выпроводила его из квартиры.

Уходил он, впрочем, со светящимся лицом.

А Олька решила не ложиться рано спать, а сходить в душ и съездить к давнишней приятельнице.

На том бы и закончился вечер, если бы не одно маленькое обстоятельство.

Вообще — доподлинно неизвестно, что произошло. То ли он, придя домой, сам похвастался маман, что наконец-то стал мужчиной, а потому орать на него она права не имеет, то ли сама властная мамаша, глядя на слишком уж довольное лицо прыщавого отпрыска, выпытала у него, где именно он был в последний час и почему не явился вовремя к ужину, — в общем, неясно, как это все так случилось. Да и неважно.

Важно то, что примерно часа через полтора после того, как он ушел, в Олину дверь позвонили. Оля как раз собиралась уходить и едва успела надеть туфли и влезть в рукав пальто.

Глазок подсказал: за дверью стояла крупная женщина непонятных лет.

— Кто там? — спросила удивленная Оля на всякий случай.

— Откройте, домоуправление, — как-то слишком уж звеняще ответили из-за двери.

И Оля открыла.

Дальше было странное. Дама по-хозяйски вплыла в квартиру, и лишь когда она уже стояла посреди коридора, Оля, наконец, заметила за ее могучей спиной сгорбившуюся тень недавнего клиента.

— Она? — властно спросила дама, повернувшись к юнцу и указывая толстым пальцем на Олю.

Юнец еще больше сжался, сглотнул и несмело подтвердил кивком головы.

Да, он сдал все явки и пароли.

Оля не успела ничего понять. Откуда-то слева к ее щеке прилетела мощная подача, а в следующую секунду чья-то рука схватила Олю за волосы и начала трепать.

— Ааахх тыжж, ссука! — визжала хозяйка цепкой руки.

Следующие слова, которые Оле удалось разобрать, были: «блядь», «скотина» и почему-то «невинного мальчика».

— Аааа! — от боли и неожиданности зычно заорала ничего не понимающая Оля. — Аааа! Отпустите! Что вы делаете?!

— Что я делаю?! — истерически вопила дама Оле прямо в лицо. — Да ты, скотина, моего мальчика…

Дальше было много и слишком нецензурно.

Мальчик, виновник событий, панически жался где-то возле дверей.

Кстати, двери в квартиру остались открытыми. Их так никто и не закрыл. Вопли разъяренной дамы вылетели в парадное, потекли вниз и вверх по лестнице, и на свои площадки начали выходить любопытные соседи, массово скучавшие в квартирах перед телевизорами.

Через минуту самые отчаянные начали удивленно заглядывать в открытую дверь Олиной квартиры.

Вид, открывавшийся прямо в коридоре, был великолепен. Обувь была разбросана, на ламинате валялись расчески, ключи и помады, с вешалки попадали вещи, пакет с мусором, предусмотрительно вынесенный Олей к дверям, чтоб не забыть захватить перед уходом, был растоптан, разорван, а его содержимое — размазано по всему полу.

— Что случилось? — робко поинтересовалась одна из бесстрашных старушек, сунув нос аккурат в эпицентр событий.

— Случилось? — взревела дама, на секунду отпустив Олю. — Случилось! Случилось! Она! (Дама показала негодующим пальцем на Олю.) Она! Невинного ребенка! Совратииила!

Где-то послышался придушенный смешок.

Лица слушателей стали предельно любопытными. Мадам, почувствовав, что нашла аудиторию, отпустила Олю и начала вещать на публику. Публика была безмерно благодарна. Сходить за попкорном все прибывающей публике мешала только боязнь пропустить интересное.

— Да вы знаете, кто она? — визжала дама, показывая на красную растрепанную Олю, и, вложив максимум негодующей драмы в голос, продолжила:

— Пррроститутка!

Раскатистое «ррр» Оля запомнила особенно четко.

Все внимательно посмотрели на Олю. В задних рядах зашушукались.

Не то чтобы никто из соседей не догадывался об Олином образе жизни. Трудно притворяться паинькой, когда к тебе каждый день ходит новый мужчина. Но одно дело — догадываться, а другое — знать наверняка.

Фиаско было полным.

Деморализованная Оля попыталась пискнуть, но ее срывающийся голос сразу потонул в раскатистом контральто разъяренной бабищи.

— Она, — дама зачем-то пустила истеричную слезу, — она моего мальчика затащила, изнасиловала, а мальчику всего пятнааадцать. Моего мальчика! За деньги! Совратила!

Смешок на заднем плане стал коллективным. Следом за смешком чей-то неуверенный голос решил уточнить:

— Так подождите! Как это — за деньги совратила? Она ему денег, что ли, дала? И что, он взял?

Почти десять любопытных пар глаз уставились на виновника событий.

Пятнадцатилетний виновник, ростом выше мамы на полголовы, пунцовый от стыда, явно хотел то ли мимикрировать под окружающую обстановку и полностью слиться со стеной, то ли вообще дематериализоваться подальше от этого весьма приятного места.

— Он ей! Ооон! Полторы тысячи отдал! — истерила мамаша.

— Не понял, — уточнил все тот же голос, — а как это? Он ей дал, а она — совратила? А кто проститутка тогда?

— Гадина такая! — снова завопила дама, не обращая внимания на вопрошавшего. — Ну подожди, гадина! Я тебе устрою!

Публика хихикала и рассматривала попеременно то Олю, то мальчика. У смелой старушки проснулся голос:

— А я всегда догадывалась, кто она! Я всегда! — торжествующе заявила бабка, наступая на Олю.

Оля пятилась на кухню.

Дама, внезапно поняв, что внимание, до сих пор предназначавшееся только ей, теперь перехвачено старушкой, в злости сорвала последний оставшийся висеть на вешалке жакет и швырнула его на пол.

И тут, при виде того, как дико обошлись с любимым жакетом, купленным за немалые деньги, у Оли пробился настоящий голос, а с ним и злость.

— А ну пошла отсюда! — заорала Оля. — А ну пошла со своим недоноском!

И сделала шаг в сторону дамы. Старушка испуганно метнулась к выходу.

Дама поняла: девочка настроена серьезно. Слушатели, почувствовав тайфун, начали пятиться задом к лестнице.

— Вышли все! — закричала Оля и ринулась выпихивать толпу.

— Я тебе устрою, я тебе устрою, прроститутка! — в последний раз истерично заявила дама, схватила за руку бордового сынка и потащила его в дверь, через толпу соседей. — А ну пошли!

Через три минуты в квартире не осталось никого. Впрочем, Оля, закрывая дверь, все же успела заметить, что соседи, видевшие шоу, расходиться не торопились и толклись возле лестницы, живо обсуждая последние события.

Оля пошла на кухню и упала на стул. Положение было крайне плачевным. Да что там плачевным! Оно было хуже некуда.

Из съемной квартиры, в которой Оля была хозяйкой почти год, вероятнее всего, придется съехать. Нет, конечно, можно было бы просто переждать, пока все успокоится и устаканится, но Оля была явно не готова долго терпеть на себе любопытные взгляды.

Съезжать было жалко. Квартира хорошая, место насиженное, постоянными клиентами облюбованное. Да и хозяйка квартиры, флегматичная пятидесятилетняя Елена Николавна — просто душка. В том смысле, что живет у детей, в другом городе, достаточно далеко, и наведывается к Оле раз в два месяца — за расчетом на следующие два. Так всем удобнее. Елену Николавну до сих пор мало интересовали доносимые соседями сплетни о количестве мужчин, приходящих в Олину квартиру.

Впрочем, хозяйка квартиры, похоже, действительно считала их просто сплетнями, а мужчин — всего лишь незадачливыми ухажерами, и даже как-то намекнула Оле, что, мол, ей, как девушке незамужней, конечно, нужно подыскивать себе пару, но стоит быть осмотрительной, а то мало ли что, — да на этом дело и кончилось.

Главное — чтоб в квартире было чистенько и аккуратненько, а уж этим Оля всегда могла похвастаться.

Но теперь, пожалуй, после такого скандала, Елена Николавна равнодушной к сплетням не останется.

Оля думала до ночи.

Да — с квартиры придется съезжать. Куда и когда — Оля пока не знала. До следующего расчета был почти месяц. Хватит, чтоб придумать благовидный предлог, предупредить хозяйку о поменявшихся планах и найти другую приличную квартирку где-то в этом же районе. А уж месяц здесь Оля как-то перетерпит. Ну да, с клиентами придется немного обождать…

Ближе к двум страшно уставшая Оля, разобравшая весь бардак в коридоре, пошла спать, еще успев подумать перед сном, что, может быть, все как-то образуется и зря она себе надумала проблем. Может, успокоится все, и Оля останется в своей симпатичной квартирке…

Олиным планам сбыться было не суждено. Потому что в начале десятого утра следующего дня Олю разбудила трель дверного звонка. Внезапно вырванная из крепкого сна, обалдевшая Оля вскочила, схватила мобильник, чтобы посмотреть время, увидела на нем четыре неотвеченных звонка от участкового, которые она совершенно не слышала во сне, и испуганно помчалась открывать.

За дверью стоял все тот же участковый Сережа, который звонил ей на телефон, и странно смотрел на Олю.

Тут надо сказать, что он приходился ей хорошим знакомым (если такие знакомства вообще можно назвать хорошими); отчасти потому, что раз в месяц взимал с Оли нехитрую дань за ее же собственное спокойствие, и еще отчасти потому, что периодически сам пользовал Олю, можно сказать, по старой дружбе.

— Что? — хмуро спросила Оля, явно не ожидавшая увидеть его в такую рань в дверях своей квартиры. И мрачно добавила:

— Чего пришел? Еще ж не конец месяца.

— Не за этим, — все так же странно поглядывая, ответил он, — дай пройти, а?

И Оля прошлепала за ним на кухню.

— Ну ты и умудрилась влипнуть, — со сдавленным смешком сказал он и добавил уже серьезно-протокольно, — тебе что, клиентов мало? Что ты несовершеннолетних трогаешь?

Оля от неожиданности села.

И в следующие пятнадцать минут он рассказывал, а в ее голове складывался дикий пазл.

С его слов вырисовывался ход событитй.

Разъяренная дама, с недоросшим оболтусом за ручку выйдя из Олиной негостеприимной квартиры, помчалась аккурат в ближайшее районное отделение милиции, где и выложила нервно похихикивающим дежурным суть: ее сына, ее мальчика, ее любимку и кровинушку, изнасиловала проститутка.

Дежурные (конечно же, мужчины) оказались весьма заинтересованными, хоть и давящимися в кулачок от хохота, слушателями. Они, неумело постаравшись сохранить серьезный вид, усадили мамашу с сынком в отдельном кабинете и начали расспрашивать. После долгой и гневной тирады на тему «невинного, изнасилованного зверским способом мальчика» мамашу попросили заткнуться и предоставили слово самому мальчику, от которого к тому времени остался один стыд и нервы.

Мальчик не стал изменять действительность и, под испепеляющим взглядом мамаши, рассказал, как есть.

Ну, то есть сам нашел, сам пришел, сам попросил, сам оплатил и сам же сделал свое дело. Деньги собрал с карманных. Долго откладывал, да.

Надо ли упоминать, что все это сопровождалось постоянным маминым: «Да что же ты такое говоришь, не слушайте его, это она!» В конце концов маму попросили заткнуться, выслушали историю до финала и, вволю нахохотавшись за дверями, посоветовали маме успокоиться да и идти себе с миром. Ибо недоказуемо — раз, а с таким раскладом еще и ненаказуемо — два.

Да не на ту напали. Дама, под блеющий аккомпанемент сыновнего «пойдем, мам», очень даже всерьез требовала у дежурных принять заявление. Конечно же, никто не стал ничего принимать. К тому же в сыне, под гнетом стыда, наконец-то проснулся мужчина, и он наотрез отказался что-то подписывать или подтверждать для протокола и заявил, что это все он придумал.

Через два часа, разъяренная на всех, и на сына в том числе, дама с воплями «я на вас управу найду!» покинула отделение.

Дежурка всем мужским составом смаковала услышанное и хохотала всю ночь.

Утром стало не до смеха.

Ибо буквально с самого утра все та же маловменяемая дама, от которой за версту несло валерьянкой и корвалолом, появилась под дверями все того же отделения с заявлением «от себя» о совращении ее мальчика, громко кричала и требовала пропустить ее к начальнику. Теперь она была одна, но она же была, и это невозможно было игнорировать.

Начальника на месте не было.

Зато мимо пробегал тот самый участковый, которого милицейский народ, похихикивая, быстренько в сторонке ввел в курс событий.

Участковый, мельком глянув заявление, успел прочитать адрес обвиняемой стороны и через пять минут, стоя под деревцем на улице, попытался ей дозвониться…

— Тебе лучше бы отсюда съехать, — серьезно сказал он мрачной Оле, — причем чем скорее, тем лучше. Желательно вообще сегодня. А то и сейчас.

И, помолчав, добавил:

— Конечно же, заявление у нее никто не примет, потому что чушь полнейшая. Ей там, конечно же, объяснят, но ты ж понимаешь, теперь к тебе здесь такое повышенное внимание будет… жизни не дадут. Ну, а если не объяснят — иди знай, куда эта полоумная дойдет. Слышь, я серьезно говорю.

Через пять минут он ушел.

Оля, матерясь и плача от нервов, кинулась собирать вещи, коих за год в квартире накопилось очень много.

Немного успокоившись, она набрала Лизу.

И через полтора часа мы приехали с пакетами.

— Капец! — выдохнула Лизка, дослушав. — Да, мать, попала ты капитально… Слушай, а может, все обойдется, а? Ты ж столько времени в этой квартире, все ж нормально было, что ж теперь, из-за одного придурка переезжать? А соседи успокоятся, им не пофиг? Для хозяйки что-то придумаем… Можно подумать, ей в первый раз про тебя рассказывают.

— Для хозяйки-то придумаем, — внезапно всплакнула Оля, потом, быстро успокоившись, хлопнула себя ладошкой по плечу — а с этими что делать? Мне Сережа ясно сказал: съезжать быстро. Понятно, что ее заявление — идиотизм, но вы б ее видели… Иди знай, она их там на рога поставит, а они ж должны будут для галочки отреагировать. А если просто начнут ходить и меня шантажировать, что дело завели? Он же малоле-етка! — Оля снова заревела.

— Тихо, тихо! — вступила я. — Не хнычь, давай быстро собирайся. Конечно, хреново, что твои паспортные данные у хозяйки останутся по-любому…

— Останутся, — Оля вытерла глаза рукавом, — но то ладно, Сережа сказал, ничего страшного… главное, чтоб меня сейчас не приняли…

Через двадцать минут мы, в две ходки, снесли пакеты в такси.

А еще через час на Лизкиной кухне отпаивали Олю водкой.

Оля прожила у Лизки почти месяц и в итоге сняла квартиру совсем в другом районе. Часть клиентов она, понятное дело, потеряла.

Елена Николавна, приехав забирать ключи, долго сокрушалась, что от нее уходит такая приличная и положительная девочка. Видимо, на тот момент слухи до нее еще не дошли.

Ольку никто не искал.

Айболит

Люди бывают — феерически странные.

Я иногда думаю: вот видела все.

Потом кто-то приходит, что-то говорит, и я понимаю: нет, не все.

Вот, думаете — это зря про военных анекдоты сочиняют? Ну там, «копать от забора и до обеда» или «одна идет не в ногу»…

Не зря.

Я не знаю, как там остальные военные, но тот, кто недавно пришел ко мне, — так он из анекдота. Поверьте на слово. Вот анекдоты — про него.

Началось с того, что позвонил мне Саша — мой редкий, но давнишний клиент. Спросил, не поднялись ли цены, и сказал, что он даст мой телефончик старому приятелю. Но только чтобы я не удивлялась — приятель странноват. Ибо полжизни прослужил, а это отпечаток наложило.

Но так-то человек нормальный, только неулыбчив. Прими, мол, Катя, хорошо, я же тебя советую.

Через час этот Солдат мне позвонил.

Он поздоровался, сказал, что меня ему отрекомендовал Саша (да, так и сказал — «отрекомендовал»), и спросил, в котором часу я готова его принять.

Я была готова.

И он пришел.

Высокий, прямой (они там линейку глотают?), худющий, строгий. Лет так пятидесяти с лишком.

Я не смогла поймать его волну. Вот не смогла. И как-то сразу почему-то. Я не пробилась.

Он рассчитался суммой, отдельно заготовленной в кармане, и прошел в комнату.

Он увидел ноутбук и спросил:

— А это зачем?

— Сижу в Интернете, — сухо сказала я.

— Дурь это все. Тратишь время впустую, — резюмировал он.

Я не нашла, что ответить. Интересно, куда мне его тратить не впустую? Благо времени много.

Четко, все четко. Рубашку снял, сложил, уложил. Брюки снял, сложил, уложил. Трусы снял, сложил… ну понятно, да?

Клянусь, от ванной до постели он шел, почти чеканя шаг.

— Ложись, — скомандовал он мне.

Я даже слегка испугалась. Но строевую не сдавала, и то ладно.

Сантименты были ему явно ни к чему.

Люди как-то улыбаются. Хоть иногда.

Губы этого не сдвинулись ни на миллиметр. Ни разу за весь час. Вообще ни разу.

Он был строг, сух, тверд и собран. Во всем. Вообще во всем.

Все мои попытки хоть как-то пошутить натыкались на его упрямо сжатые губы и сухой недоуменный взгляд.

Очевидно, чувство юмора они сдают, когда приходят в армию.

Им его не возвращают до конца. А когда служба кончается, оно вроде как и ни к чему уже.

Но, честно говоря, он был довольно прост. Я отработала как надо.

Он встал и начал собираться.

И вот тут надобно сделать небольшое лирическое.

Дело в том, что четыре дня назад моя соседка Бабдаша, оседлав метлу, умотала осчастливливать своим отнюдь не тихим присутствием каких-то полузабытых родственников и, почти не спрашивая, подкинула мне своего кота.

Бабка называет его Мурчиком, а я, из уважения к мощи и желтым глазам, просто и уважительно — Котом.

Кот не доставляет мне особых проблем. Большую часть времени он где-то бродит, потом приходит, дрыхнет на подоконнике, свесив хвост над батареей, и изредка выходит пожрать.

Так вот, в тот самый момент, когда Солдат уже натягивал рубашку, в комнату вошел Кот — мохнатая худющая детина.

— Твой? — спросил меня Солдат и кивнул на Кота.

— Мой, — ответила я.

Мне не хотелось вдаваться в подробности.

— Сидеть! — скомандовал он коту.

«Обалдеть, чего это он?!» — явно ответил Кот и удивленно посмотрел на меня.

«Извини, он скоро уйдет», — пожав плечами, одними глазами ответила я коту.

Кот вздохнул.

Все только начиналось.

— Хороший зверь, — сказал Солдат. — А он что, он команд не понимает?

— Милый, это кот, а не собака, — тактично намекнула я.

— Все равно, — сухо отчеканил он. — Животное должно быть приручено.

…«и уметь ходить строевым…» — про себя закончила я.

— А чего он такой худой? — вдруг нахмурился он. — Не кормишь?

— Кормлю, — флегматично сказала я. — Гуляет. По окрестным девкам ходит.

— Он не кастрированный? — удивился Солдат.

— Да как-то руки не доходят, знаешь ли… Все работа, работа, — съязвила я.

Он начал мне надоедать, да и не буду ж я рассказывать, что обчекрыжить котика я предлагаю Бабдаше уже давно, а Бабдаша машет на меня руками и говорит, что не нужно лезть в природу.

Солдат на секунду задумался, завис и начал вдруг снимать рубашку.

— Мне нужна горячая вода, тряпка и нитки. Нож надо прокипятить. Кастрюльку дашь? — деловито спросил он.

— Не поняла, зачем?! — страшно затупила я.

А кто б не затупил?

— Кастрировать буду, — все так же деловито, как будто ничего такого, сказал он. — Ты подержишь, а я все сделаю.

Я не могу сказать, что у меня глаза на лоб полезли — нет, это будет совсем не то сравнение.

Скажем так: лба у меня не осталось вообще, одни глаза.

— То есть как кастрировать?! — сглотнула я. — Как это кастрировать?! Кота? Здесь? — я не верила ушам.

— Не бойся ты, это не сложно. Я видел, как это делается, — сказал он, как будто так и надо.

— Не надо никого кастрировать! — заверещала я. — Не трогай моего кота!

Меня порвало. Кот забился под кровать.

Да, у меня была истерика. Я почему-то испугалась.

Дальше был цирк. Он одевался на ходу, я, перепуганная, все же наступала…

Он ушел, а я достала виски.

Кот не выходил до вечера.

Лизун-изобретатель

Лизуны — народ особый и, к слову, очень многочисленный. У них у всех есть общая черта. Лизуны — мужчины вдохновленные. Ну как же тут не быть по жизни вдохновленным, если ты — гурман. Ну, то есть всегда перед глазами эклерчики и сахарные кольца. Мммм, нямка, да.

Они, любители десертов, частенько поначалу чуть смущены, но в глазах у них ясно читается, что им не терпится добраться…

Лизуны безобидны. Всего-то надо им, чтоб открывался перед глазами хороший вид, и тогда уж они забывают обо всем на свете.

Да им и женщину-то целиком не нужно, по большому счету.

Невысокий лысоватый мужичок, лет сорока пяти, улыбчивый, смущенный, рассчитался, осмотрелся и прошел. «Гурман», — почему-то вдруг интуитивно определила я.

— Кофе? — спросила приветливо.

— Ага, — отозвался он, неловко садясь в мое кресло, — неплохо у тебя.

Через пять минут мы мило болтали, и понемногу его скованность ушла.

— Ой, — как-то суетливо вдруг начал он спустя еще пять минут, — я сказать хочу… это… я люблю, когда, ну чтоб орально… вот. У тебя ж есть презервативы для этого дела? С женой-то я так мог, а тут… сама понимаешь…

— Милый, орально так орально, конечно же, — не поняла я сразу, — и презервативы какие хочешь. И даже фруктовые! Ну, это они больше для меня фруктовые, тебе-то неважно.

— Нет, ты не поняла… не для тебя, — жутко смутился он и вдруг решился, — ну, чтоб не ты мне, а я — тебе. Я хочу тебе доставить удовольствие. Презерватив нужен, ну такой, особый, для этого дела.

— В каком смысле? — вытаращилась я.

— Ну, я люблю языком, только… ну, ты ж сама понимаешь, я так просто не могу, я тебя не знаю, ну и… мне нужен этот, презик такой, специальный… для этого всего. Ну, чтоб я тебе мог удовольствие доставить, — он терялся и мямлил.

— Ах, специааальный! И на что ты его наденешь? — я решила зайти издалека.

— Ну как на что, на язык… — неуверенно заключил он.

— На эрегированный? — уточнила я с невинными глазами.

— Как же так? — разочарованно спрашивал он пять минут спустя, когда я почти уже донесла до него всю абсурдность столь странного девайса. — Я слышал, что есть такие, я думал, у девочек такое точно должно быть. Я просто первый раз так иду, я ж не знал…

— Милый, — терпеливо уточнила я, — ты их сам-то видел, ну хоть когда-нибудь? В руках, может, держал?

— Ну нет, — неохотно согласился он и растерянно продолжил, — а как же я тогда буду? Я же так не могу, чтоб, ну… чтоб совсем без этого… я ж хочу…

— Ну извини, — прервала я его, — чего нет — того нет. Могу дать обычный, если хочешь. Только, боюсь, неудобно ж будет, зубами зажимать… А нет — так придется заняться чем-то другим.

И улыбнулась максимально обольстительно.

Он, видимо, представил себе этот процесс и сразу как-то сник.

Через десять минут, после душа, он сел на кровать. Я ждала его полулежа, облокотившись на руку, согнув одну ножку в колене и демонстрируя новое прозрачное белье за две пятьсот по скидке.

— Ну, дай я хотя бы посмотрю на тебя… — он аккуратно стянул мои трусики, подтянул подушку, запихнул ее мне под пятую точку, развел ноги, устроился и всмотрелся в глубины.

— Ммм… — протянул он с сильным сожалением, как на конфетку, которую нельзя, но ооочень хочется, — ммм…

— А ты здоровенькая? — вдруг почему-то спросил он. В нем явно боролись желания.

— Ничего не болит, — съязвила я.

— Я не об этом, — он посерьезнел, — ты там как? Все нормально?

— Нормально, — закивала я.

— А справка есть? — уточнил он.

— Милый, — я отбивалась с легким сарказмом, — извини, милый, я к врачу для себя хожу, справки как-то не беру…

— Ну как же так, — горестно протянул он, — о таких вещах надо думать. Вот я бы сейчас убедился, что все в порядке, и сделал бы тебе хорошо…

— Послушай, дорогой, — мне начало надоедать, — а давай лучше я тебе хорошо сделаю, ладно? И справок не нужно, и презики такие есть.

И начала я выползать из-под него.

— Подожди, — остановил он меня, хватаясь за мою ногу, как за последний шанс лизнуть, — а может, мы что-то придумаем? Ну, ты ж опытная, должна знать какие-то способы, чтоб безопасно…

Полизать ему хотелось, видимо, нечеловечески. Но осознание того, что я все же не только его, а кругом стреляют, из последних сил удерживало его от столь опрометчивого шага.

— Ну, раз надо безопасно, — как-то истерически вдруг выпалила я, ибо он меня достал, — может, пищевую пленку дать?

Я пошутила. Клянусь, я пошутила.

Оказалось, шутила в этом доме я одна.

— А есть? — вдруг загорелся он идеей.

— Есть, — серьезно подтвердила я, пытаясь сохранить лицо.

— Дашь? — он посмотрел с надеждой.

— Ща, — совершенно ровно ответила я, — пусти, а?

И, видя, что он не очень понимает, зачем, уточнила:

— На кухню схожу.

На кухне меня расплющило в хлам, и, в поисках пленки, гремя дверцами шкафов, я надеялась, что он не услышит мои тщательно сдерживаемые повизгивания.

Очевидно, меня не было чуть дольше, чем следовало, потому что он вдруг окликнул меня:

— Не нашла?

— Сейчас, милый! — я собрала волю в охапку. — Есть целлофановый пакетик, подойдет?

Фольгу я предлагать поопасалась.

И дело было вовсе не в нем. Просто мне вдруг стало понятно, что если я предложу это вслух, то истерику, которая со мной приключится, вряд ли можно будет заглушить звуком шкафчиковых дверок.

Но когда из комнаты долетел вопрос-сомнение:

— …пакетик толстый?

…у меня потекли слезы.

В комнату я вернулась спустя минуты две с сильно покрасневшим лицом.

В руках у меня был рулончик стрейч-пленки.

Его лицо почти что озарилось счастьем.

— Ну, ложись, как была, — он потянул рулончик у меня из рук и, пока я принимала позу, устроился где-то в ногах.

— Подушку под попу подложи, — деловито приказал он, пытаясь найти пальцем залипший край пленки.

Я легла и раскинула ноги, пытаясь подсмотреть.

Пленка от рулончика отматываться категорически не хотела. Она прилипала и путалась. Лизун-изобретатель вспотел и сосредоточился.

— Давай помогу, — я напряглась и потянулась к нему. Если бы я полежала без действий еще полминуты, просто наблюдая за всем этим, подозреваю, меня можно было бы транспортировать в Кащенко прямо с постели.

Я забрала рулончик, старательно ногтем поддела край и аккуратно, на приколе, отмотала лоскут сантиметров тридцать.

Он наблюдал за целлофанкой, прямо скажем, с вожделением.

— Рррр, — он вдруг потянулся к рулончику в моих руках, выдернул его и с характерным звуком рванул пленку зубами, взглядом змия-обольстителя глядя на меня. Очевидно, это «рррр» должно было символизировать порывы охватившей его страсти.

— Оооо! — восхищенно выдохнула я, стараясь не смотреть на прозрачный лоскут, налипший на его зубах и свисающий с губы. — Ооооо!

Это было выше моих сил, и я откинулась назад, старательно маскируя истерику под стоны внезапно нахлынувшей страсти.

Я не буду рассказывать, как он мне ладил эту штучку дрожащими от нетерпения руками. Уверяю, мне было морально непросто. Никогда еще я не была такой актрисой.

Он залепил меня всю ею — от низа живота и почти что до копчика. Он старательно растягивал ее на внутренние части бедер и приглаживал руками ко всем тем выпуклостям, что находились между ними.

Я чувствовала себя бутербродом, собираемым заботливой рукой хозяюшки.

При мысли «зато не обветрюсь», невесть откуда проскочившей в моей голове, меня разбило на кусочки.

…И дальше мне было кино. Он, подрагивая от нетерпения, нежно облизал целлофанку, раз, два, еще, еще, как-то странно замычал и вошел в раж. О, как же он ее любил!

О, как же я старательно стонала!

Он придерживал пленку руками у бедер, он подтягивал сбившийся край мне снова к животу и лизал, лизал, лизал меня, как чупа-чупс в обертке.

Минут через семь меня попустило, и я на полном серьезе изобразила ему пик конвульсивной страсти. Он восхищенно осмотрел мое тело, и я поняла: он доволен собой.

Пора мне было приниматься за работу.

Я высвободилась из обхвата, сбросила подушку на пол, деловито сняла с себя налипший мокрый лоскуток, положила мужичка на спину и сделала то, что мне делать давно не впервой.

Он уходил спокойный и довольный. Смотрел на меня нежно, в коридоре гладил по груди, уже почти в дверях обернулся и гордо-снисходительно сказал:

— Вот видишь, если захотеть…

Через пять минут я набрала подружкин номер. По-моему, я сделала ей вечер.

Игорек и счастье

Игорек был существом на вид глуповатым, но каким-то по-детски безобидным.

Нет, строго говоря, он, наверное, совсем не глуп, иначе не имел бы к своим сорока квартиру в центре, отнюдь не дешевую машину и туфли, по цене сравнимые с бюджетом небольшой африканской страны.

Впрочем, для меня до сих пор остается загадкой то, чем он в жизни занимается. Немного отстраненный взгляд и блуждающая полуулыбка придавали этому слегка полноватому мужчине вид типичного ботана. А ботаны могут заниматься чем угодно.

Заявлялся он ко мне примерно раз в два месяца, всегда на ночь и всегда с пакетами, набитыми чем-то вкусненьким и жутко дорогим. И у него начинался праздник жизни.

Я, мурлыча, нарезала-расставляла закуски, разливала дорогое бухло, и мы садились легко болтать ни о чем.

К Игорьку, честно сказать, я относилась хорошо. Он меня не напрягал, и я почему-то всегда была рада его видеть.

И дело даже не в деньгах, которые он щедро оставлял вместе с не заслуженными мною чаевыми, и не в холодильнике, который еще три дня после его ухода был набит едой — просто с Игорьком было легко.

Впрочем, справедливости ради, у меня всегда почему-то было ощущение, что он ко мне относится скорее не как к женщине, а как к бесполому существу или подружке. Прелести мои, выставляемые напоказ, похоже, не сильно его завлекали, и секс всегда был быстрым и настолько скучным, что и рассказать-то нечего. Всегда один раз, со слегка даже скучающим видом исполнив свой оплаченный долг, Игорек расслаблялся и дальше просто мило пил в моей уютной компании. И так было постоянно.

Он всегда напивался до состояния абсолютной прострации, а потом, вставая утром, хватался за голову, просил воды, кофе, лимона и вызвать такси. Его машина стояла под моими окнами до вечера.

Помню, когда он уходил от меня утром после третьей нашей встречи, я осталась в сильнейшем недоумении: зачем он ко мне ходит, если я явно его не очень-то и возбуждаю?

Потом я к этому привыкла. Мало ли у кого какие странности?

И даже не удивилась почему-то, когда он, придя в очередной раз с пакетами еды и бухла, умудрился нажраться столь быстро, что я и понять не успела, и, буквально упав на мою кровать, выдал: «Ты меня только не трогай, ладно?», а утром ушел, оставив «на чай», но не попросив даже минета.

Одно я знаю точно: у Игорька были сильные нелады с женой. Как-то, по совершенно пьяной лавочке, он признался мне, что она его не возбуждает, впрочем, как не возбуждала особо никогда. И женился-то он на ней лишь потому, что она вдруг, после второй встречи, залетела, а он, как честный человек… Да и пора было жениться. Родители давно хотели внуков.

Единственным человеком, которого Игорек, похоже, искренне любил, была его десятилетняя дочь от этого брака. О ней он говорил часами.

Однажды, когда мы совсем уж сильно нажрались, я расхрабрилась и спросила, зачем он ко мне ходит всегда на ночь, если ему так немного надо. Так я узнала, что Игорька никогда особо секс и не интересовал, а со мной ему просто приятно пить и говорить.

«Ну и ладно», — решила я и закрыла эту тему.

Последний раз он был у меня чуть больше года назад. Жаловался, что жизнь стала совсем невыносимой, что жена третирует его до полусмерти своим постоянным желанием секса, и он уж совсем готов развестись, но дочь…

А потом как-то пропал.

И появился совсем недавно.

— Замуж не вышла? — весело спросил знакомый голос в трубке, и я обрадовалась:

— Игорь, ты, что ли? Сто лет тебя не видела!

— Ну вот и увидишь, — бодро сказал он, — ты ж найдешь для меня сегодня вечерок? Ну, как всегда…

— О чем речь, — смеялась я, — всю толпу разгоню, а тебя приму!

— Вот и отлично, — голос вдруг посерьезнел, — только, Кать, я не один буду, ладно? Я, в общем, ну, с другом буду. Короче, я тебе потом на месте все объясню. Ты только не пугайся, все нормально будет…

Мне ли бояться двоих?

И вечером они пришли.

— А ты все такая же прекрасная! — изящно ввернул Игорек комплимент, едва я закрыла дверь.

И смущенно уже добавил:

— Знакомься, Катя, это Коля. Коля, будь как дома, нам тут всегда рады…

Коля — невысокий, в модной футболке и стильных джинсах, крепенький мужчина средних лет с легкой сединкой и залысинками — совсем слегка смущаясь, улыбнулся мне и как-то странно, я бы даже сказала — влюбленно, посмотрел на Игорька.

Я внутренне хмыкнула от неожиданности, решила, что мне показалось, и провела их в комнату.

А потом нарезала закуски, доставала бокалы, щебетала и излучала саму гостеприимность.

И удивлялась метаморфозе, которая произошла за этот год с Игорьком.

Он как-то совершенно изменился.

Исчезли странноватый взгляд и блуждающая улыбка, он похудел, был явно уверен в себе, по-другому подстрижен, даже одет как-то по-другому, все так же дорого, но теперь уже стильно, и, если можно это слово применить к мужчине, то Игорек — расцвел.

— Катя, — сказал Игорек, когда мы выпили по первому, и от меня не ускользнуло легкое движение Колиной ладони, которая легла ему на колено, — мы не просто так пришли. Ну, тебе, наверное, странно, но… вот…

Он снова налил нам всем, мы чокнулись, он залпом осушил, явно для храбрости:

— В общем, я тебе сейчас расскажу, а ты… А, наверное, ты и не такое видела… Я не стал сразу по телефону предупреждать, не телефонный, знаешь ли…

…А дальше мне оставалось только глупо улыбаться, удивляться и снова улыбаться.

Игорек был откровенно несчастен все одиннадцать лет супружеской жизни. То, что они не сошлись характерами, стало ясно еще в первые месяцы. Жена, домашний мини-тайфун, быстро установила в доме свои порядки, Игорек тихо зарабатывал деньги в семью и твердо знал, что в жизни счастья нет.

Он мог бы, конечно, завести спокойную и покладистую любовницу и с ней удовлетворять если не тело, то хотя бы душу, но… он давно заметил: женщины ему почему-то не сильно нравятся. Не то чтобы он их не любил совсем — просто они были ему как-то безразличны. Даже сексуально. Он знал, что как мужчина — должен, но делал это без души, скорее для галочки перед самим собой.

Впрочем, одна постоянная любовница у него все-таки случилась. Устав от буйного характера жены, он как-то, лет через пять совместной жизни, ушел к тихой разведенке, но быстро понял, что это — не его, и уж лучше жить с темпераментной женой, но со своим ребенком, чем воспитывать чужого вместе с такой же чужой ему женщиной.

Остались редкие проститутки — вот будто не хватало ему чего-то, а чего — он и сам понять не мог. Впрочем, и они ему особого счастья не принесли. А потом он прикипел ко мне, потому что (о боже!) почувствовал родственную душу.

Когда он был у меня последний раз, ситуация в его личной жизни сложилась — хуже некуда. С женой они уже даже ругаться устали, но Игорьку для того, чтоб развестись, все не хватало какого-то толчка. Сложно вот так менять жизнь. Да и что дальше? Один-один-одинешенек.

И в один действительно прекрасный вечер, недели через две после последнего посещения меня, он, буквально с горя, отправился в ночной клуб — то ли снять кого-то от отчаянья, а то ли просто развеяться.

И именно там, в клубе, он познакомился с одиноко скучающим у стойки Колей. Ну, там уж слово за слово, рюмка за рюмкой, такси, следующее заведение, потом еще, еще, и, даже непонятно для самого Игорька — как, но они, напившиеся вусмерть, оказались у Коли дома.

Алкоголь снимает тормоза, да и звезды встали так странно, что утром они проснулись вместе.

На следующий день Игорек переехал к Коле.

Причем настолько резко слетел с этих самых тормозов, что даже не стал скрывать от жены, к кому он уходит. Конечно же, был дикий скандал, а потом и быстрый развод с откупными.

Коля был в этом деле совсем не новичок, но тоже, похоже, нашел с Игорьком свое счастье.

Они живут вместе.

И Игорек признался мне, что дико счастлив и не потратил бы впустую столько лет на унылую жизнь, если б раньше понял, что именно ему надо. Нет, он, конечно, и раньше задумывался, но всякий раз испуганно гнал эти мысли, и если б не клуб, алкоголь и нежно-настойчивый Коля…

А ко мне зачем пришли? Ну, так все просто. Разнообразить, так сказать. Очень хочется, чтоб кто-то посмотрел, да и Коле иногда, редко-редко, но хочется женщину…

Ну, а потом мы пили, говорили, и парни мои смотрели друг на друга совершенно влюбленные.

А еще через полчаса я, развалившись с бокалом в кресле, смотрела, как они это делают.

И, надо сказать, в Игорьке было абсолютно не узнать того вялого, одноразового и тюфякообразного любовника, который приходил ко мне год назад, — ибо он жарил Колю с таким отменным стояком и страстью в глазах, что я, ей-богу, даже удивилась.

Ну, а дальше был легкий совсем бутербродик, с начинкой в виде совершенно счастливого Коли; и к утру я подумала, что никогда не видела в Игорьке столько силы и темперамента.

Утром мы, смеясь и подкалывая друг друга скабрезными шуточками, попрощались. Коля поцеловал мне руку, и они, довольные, ушли.

…А у меня остался полный холодильник. Как всегда.

Сибирский пельмень

Сижу утром на кухне, пью кофе, никого не трогаю, доедаю овсяные печеньки.

Звонок в дверь. Думаю — кого принесла нелегкая в столь добрый час?

Прям как есть, неумытая, растрепанная, бреду открывать. В глазок что-то спросонья не посмотрела.

Открываю, а там детина, два метра ростом, голова круглая, уши торчком, щечки розовые, улыбка в тридцать два, и с сумкой огромной.

— Вы Катерина? — спрашивает он.

— Я, — говорю растерянно.

— Ну, слава богу, нашел! — говорит детина и, отодвигая меня, входит в квартиру.

Ни капли не смущаясь и не разуваясь, прямиком идет в кухню. Я, с открытым ртом, стою в дверях.

— Шо ж вы с дверью-то нараспашку стоите? — спрашивает он.

На автопилоте закрываю дверь, иду на кухню, облокачиваюсь на косяк и смотрю на него в офигении.

— Ух, как я рад, что вас нашел! — поет он мне. — Уже в три квартиры позвонил! Я к вам прямо с самолета.

И уверенно садится за стол.

— А вы, простите, кто? — уточняю я.

— Как кто? — с удивлением спрашивает детина. — Вас Колян не предупредил? Он же мне сказал, что договорится. А! Он, наверное, телефон так и не нашел! А я ж Миша, из Кемерово, мне Колян сказал, что у вас остановиться можно. Так сказать, и приютите, и обогреете. Только он совсем точно номер квартиры не помнил, так мне соседей немного потревожить пришлось…

И сидит, лыбится.

Я обалдела немало.

Нет, ну ладно обогреть, но чтоб приютить?! У меня ж не хостел, епта.

Пока я соображала, как его выдворить, этот Миша открыл сумку и начал вываливать жратву.

— Ну что, ставь чайник, хозяюшка!

Тут я возмутилась:

— Подождите, — говорю, — с чайником, вы вообще чего ко мне пришли?!

— Ну так это… Колян же сказал, что вы услуги предоставляете, эти… нуууу… и остановиться у вас можно, но я же ненадолго, всего на три дня.

— Какой, мать его, Колян? — почти ору я.

— Да Колька! — теряется он. — Он сейчас здесь живет, а мы с ним одноклассники. Там еще учились. Ну Колька… такой рыжий который, худой, маленький.

Вот тут у меня пазл и сложился. Вспомнила я этого рыжего клоуна. Он ко мне заходит иногда, редкий приколист. Очень веселый парень, однако вечно глумится над всеми; бывает, мы с ним разговаривать начинаем после, так он всегда рассказывает — то одного развел, то другого. И ржет как дурачок.

Ну и, короче, дальше выяснилось, что этому сибирскому пельменю Мише приспичило Питер посмотреть, так он позвонил Коле, а Коля ему и сказал, мол, зачем тебе гостиница, там вон такая Катя живет, так ты иди к ней, она и пожить пустит, и все остальное.

Шутник, однако.

А этот пельмень все за чистую монету принял и прямо ко мне и приехал.

Вот честно — будь у меня Колин телефон — наваляла б за такие шутки.

А главное, он так страшно расстроился, что его разыграли, что не напоить его хотя бы чаем я не могла. Ну, мы попили-поели, сидим, молчим.

И тут он вдруг мне говорит, что, мол, раз он уж тут, то, может, все-таки… того-этого?

— Ну, — говорю, — того-этого можно.

Цену ему озвучила, он, конечно обалдел. Коля, гад, ему сказал, конечно, что не бесплатно, но цену назвал, сволочь — пятьсот рублей! Пятьсот!

— Ну, — говорю, — мощно тебя твой Коля развел. Пятьсот — у нас и цен-то таких нет. У вас, наверное, тоже.

А он мне:

— Да откуда я знаю, почем это все? Я же никогда не ходил. Вот, с Леночкой только разошелся, а так, кроме Леночки, и не было никого. А давай, может, чуть дешевле договоримся? А то что-то слишком много, а мне же еще и гостиницу какую-то надо, и посмотреть все. А к Коляну нельзя, там же жена и теща, что я там буду…

Короче, все-таки мы сторговались. Сбросила я ему немного. Все равно ж зашел уже.

Член у него оказался обалдеть какой здоровый. Ну да, Миша большой, и член у него не меньше Миши, и толстенный — еле влез. Какое добро мужик в штанах носит — ух!

А так, в сексе, ну точно пельмень, лапы огромные, а скромный-скромный, и весь мягкий какой-то.

Я таких давно не встречала. Даже минет не захотел. И кончил быстро.

Встал, в ванную пошел, потом вышел, на кухню потопал, осмотрелся.

Говорит:

— Как-то у тебя, Катя, сразу видно, мужика в доме нет.

— Ну да, — смеюсь, — мужиков-то у меня в доме и не бывает.

— Полочка вот в ванной еле держится, стол шатается… а давай я посмотрю, что там?

И полез под стол. Выныривает:

— Отвертка есть?

Я стою, смотрю на все это. Ну что ты с ним делать будешь? Хозяйственный, фигли.

— Нет, — говорю, — откуда здесь у меня отвертка?

Нож попросил. Ну, дала. Потом вообще стол мне перевернул, меня из кухни выставил, и давай колдовать. А я что — ну, хочет мужик починить — так пусть чинит.

В итоге задержался он у меня на полдня.

Стол починил, полочку поправил, петли в шкафу проверил, — короче, перечинил все, что нашел. И даже розетку вываливающуюся на место вставил, сидел, что-то там долго зачищал.

Блин, ну золотой мужик!

Ну, и я в долгу не осталась, девок знакомых обзвонила, нашли мы ему очень быстро квартиру дешевую, посуточно.

Хотя с таким-то достоинством и золотыми руками можно было и так по девкам пристроить.

Ушел бы на ура.

Самый лучший

— Катя, я подъехал, куда мне дальше? — спросил меня приятный голос в трубке.

Этот клиент был в первый раз.

— Секундочку, милый, — сказала я как можно игривее, — сейчас я тебя встречу.

Две минуты спустя я уже строила глазки мужчине лет сорока, который нерешительно переминался с ноги на ногу, стоя у моей парадной. Кстати, он был весьма симпатичен, и я уж успела решить про себя, что следующий час, на который он меня заказал, будет если и не слишком приятным, то хотя бы не напрягающим.

Клиента звали Темой.

У меня дома он сразу скинул рубашку, при этом странно поведя плечами, как будто показывая мне — мол, смотри я какой; попросил сделать ему кофе, а заодно отвесил мне несколько изящных комплиментов. Там было что-то про мои глаза, грудь, ноги и про то, что он практически влюбился в меня с первого взгляда.

Я обольстительно улыбнулась и решила, что с минетом точно хорошо для него постараюсь.

В общем, вышло аккурат как в той присказке: «Дамам из высшего общества он предлагает деньги, а c куртизанками говорит о любви. Что интересно — везде имеет немалый успех…»

Потом я отправила его в душ и, пока он был там, быстренько сменила свои трусики на чуть более прозрачные — для совсем уж приятных гостей.

Он вышел из ванной в полотенце, обернутом вокруг пояса, лег на кровать, закинул руки за голову и сказал:

— Ну, давай уже, иди сюда, — и зачем-то добавил, — детка.

И я пошла. Томной кошечкой прилегла рядом, облизнула свои губы (эффектный жест), кончиками пальцев подцепила легкий узелок на полотенце, и…

— Правда, он красивый? — спросил меня вдруг Тема, делая особое ударение на слове «он».

Моему взгляду открылась часть мужского тела совершенно обычнейших размеров и обычного же вида. В общем, ничего особо выдающегося. Да и не особо — тоже.

— Правда, милый, — мурлыкнула я, натягивая на него презерватив, — красивый.

И приготовилась было со всей душой приступить к обыденному для меня занятию.

Собственно, я была уже буквально в двух сантиметрах от…

Как вдруг он решительно отстранил мою голову:

— Нет, вот ты скажи, классный?

— Классный! — улыбнулась я, пытаясь придать голосу как можно больше уверенности и правдоподобности. И потянулась к нему губами.

— Да подожди ты, — сказал он даже как-то обиженно.

Я подняла голову, посмотрела на него и заметила: он, что называется, надул губы. Прямо как девочка.

Признаюсь: в этот момент я почему-то растерялась. К счастью, он мне помог:

— Ну расскажи, насколько он красивый.

Рассказать — это я запросто. Я аккуратненько захватила его достоинство пальчиками, сделала вид, что увлеченно рассматриваю, и выдала:

— Ну, он такой крупный…

— Еще! — требовательно сказал мне голос сверху.

— И красивый! — зачем-то повторила я его же слова.

— Еще! — повторил он как заведенный.

Я откровенно не знала, что говорить, — обычная ж часть тела, размером не ахти, но говорить-то что-то надо было.

— Он такой твердый! — ну да, это было правдой.

В этот момент Тема так резко вскочил и сел на кровати, что я даже немного испугалась.

А в следующую секунду всерьез посмотрела на него ну очень большими глазами.

— Ну не-е-ет! — тоном капризного ребенка сказал он мне. — Ты не так рассказываешь!

И тут же, не дожидаясь моего ответа, продолжил:

— Вот я ходил к твоей коллеге, жалко, она переехала, вот она умела это делать!

— И как же? — спросила я.

— Ну, вот она его гладила и говорила, что он — самый лучший из тех, что она видела…

Мне было несложно это сказать, и я, быть может, польстила бы ему так, не подскочи он не вовремя в кровати.

А сейчас был уже как-то совсем не тот момент. Это смотрелось бы слишком грубой лестью.

Очевидно, он сам так не считал.

— Ну скажи, что он — самый лучший! — попросил он внезапно.

— Самый-самый! — вдруг подхватила я. Это было неожиданно даже для меня. — Он просто прекрасен, правда! Я редко вижу такие красивые!

— Правда? — в его голосе звучала надежда.

— Да! — вдохновенно соврала я. — Ты ж понимаешь, я многих видела, но твой — просто идеальный. Крупный, ровненький…

Для пущего эффекта я слегка погладила его достоинство пальчиками.

Он просиял и снова откинулся на подушку.

Я решила не терять время и приступила было к процессу, но… опять была остановлена.

— А подожди, — допытывался он, — вот ты говоришь, что редко такие видишь… Значит, все-таки бывают еще такие?

«Млин…» — подумала я обреченно про себя.

Вслух сказала:

— Ну ооочень редко!

Почувствовала, что он явно недоволен, и быстро исправилась:

— Но твой, пожалуй, из них самый классный!

Он задумался. Потом сказал совсем не то, что я ожидала услышать:

— А мне кажется, он немного кривоват…

В его голосе действительно было сомнение.

— Нет, что ты! — я мгновенно попыталась его переубедить.

Интуиция подсказывала мне, что это нужно делать быстро, иначе мой мозг просто не выдержит накала…

— Ну вот, смотри, — он снова отстранил меня, взялся сам за своего небольшого друга и начал рассматривать его под разными углами.

Я исподтишка посмотрела на часы. Терпеть мне было еще долго. Примерно с полчаса.

Я уже знала: они станут вечностью.

— Вот правда, посмотри сама, — он снова обратил мое внимание на себя, — вот смотри, вот отсюда видно, что он немного искривлен влево, видишь, да?

Я совершенно не слепая, но я ничего не увидела. О чем ему и сообщила.

— Зачем ты врешь? — с укоризной сказал он и пристально посмотрел на меня.

Мне захотелось, чтобы он немедленно ушел. Вот прямо сейчас встал, оделся и ушел. Потому что аттракцион пошел по кругу, а нервы мои — не железные. Вслух я, конечно, сказала совсем другое.

Забегая вперед, скажу, что оставшиеся полчаса распределились у нас так: первые двадцать минут я придумывая неимоверные доводы, убеждала его в том, что у него не только ничего не криво, но и вообще самое лучшее из тех, что мне доводилось видеть; еще три минуты у нас был вяленький секс, который он даже не закончил, буквально сняв меня с себя и сказав: «А знаешь, дело-то не в этом», и в оставшиеся семь — он одевался и горячо благодарил меня за прекрасно проведенный вечер, пообещав зайти еще.

Иногда я думаю, что вместо кровати в моей квартире надо поставить кушетку психоаналитика. Вот это было б в самый раз.

Нытик

Пришел нормальный. Вернее, нормальным он просто показался.

Лет до тридцати, и с внешностью порядок.

С сексом — да все стандартно, классика, орал.

Не прыгал на мне очень долго, не кончал за 10 секунд.

Не стонал особо громко, не молчал, как партизан.

Брючки сложил аккуратно, в душ пошел сразу, вышел в полотенце.

Симпатичный даже. Везде.

Взял два часа. Два раза получилось. Минут на сорок.

А дальше… понеслааась…

Я поняла: он пришел ко мне ныть.

Потому что зарплата вроде не маленькая, но не хватает.

Мама мешает личной жизни, девушку привести невозможно.

Отдельную квартиру снять не может — на что тогда жить?

Светочка с работы — бывшая любовь — уже второй год воротит нос от его гвоздичек.

Леночка — нынешняя любовница — хочет замуж, а он ее не любит.

Вадик — лучший друг — уже и не друг вовсе. Пару лет назад по великой пьяни Светочку трахнул.

И погода мерзкая.

Ботинки себе выбрать не может, ничего не нравится, или нет его размера в магазине.

День неудачный, да и неделька вышла ого-го.

Продавщицы в магазине хамят, на последний автобус вчера опоздал…

Но это ладно…

Говорил-говорил, потом подорвался, на кухню пошел. Как у себя дома, чесслово.

Я думала — воды пошел попить. Лежу, слышу — холодильник открывается! Ладно, думаю, воду холодную ищет (ну тоже, не спросил, ни слова не сказал…). Кричу ему:

— Там кола есть!

Он мне:

— Да-да, сейчас!

Лежу, долго его нет. Уже думала встать, посмотреть. Тут возвращается. С бутербродом!

С одним. Не, ну ладно, что в холодильник сам полез, так и бутер себе только сделал.

И сидит, и топчет мой бутерброд, и топчет, и бу-бу-бу, и бу-бу-бу…

Машина ехала мимо — водой из лужи окатила.

В правительстве — взяточники, в парадной консьержка — чекистка.

В мире — глобальное потепление, в России — лютая зима была прошлая, а эта — непонятно.

В Москву съездить на выходные — в принципе, можно, но лень; в отпуск — в Египет не хочется, на Мальдивы денег нет.

Я чувствую — у меня уже башка набекрень от него. Я говорю: «Падажжжии…»

Пошла, себе тоже бутер сделала. Сижу напротив, жую глубокомысленно.

…Член — четырнадцать сантиметров, а хочется хотя бы восемнадцать.

Прыщ вскочил прямо на лбу, болит.

Мама испекла пирог с клюквой, а он любит с малиной. С малиииной.

Любимые штаны протерлись между ног — а где теперь такие взять?..

И бу-бу-бу, и бу-бу-бу…

Он мою кровать, наверное, с кушеткой перепутал.

Он ушел, а мне весь этот хлам оставил.

И ходила я с головой беременной, и думала: бляяяааа… бляяяаааа!

Но главное — я поняла, почему Светочке гвоздички не нужны.

Потому что к гвоздичкам это чучело нудное комплектом идет. Уж лучше вообще без гвоздичек, чем с таким.

А Леночка — так она или глухая, или просто камикадзе.

Думаете, ушел и все? А фиг там!

Позвонил через 15 минут — начал ныть, что на метро опоздал, а на такси не осталось, все на меня потратил…

Намекал, очень прозрачно, чтобы у себя его оставила до утра, а то он, бедный, будет сидеть всю ночь на улице и мерзнуть. Сидеть и мерзнуть… сидеть и мерзнуть…

«Аааа! убей себя об стену!»

Я не сжалилась.

А встала и испекла пирог с клюквой.

Вот прямо ночью и испекла.

Клюкву еще месяца три назад покупала — до сих пор в морозилке валялась.

А я люблю с клюквой.

Скидка на могиломесто

Есть у меня один могильничек.©

Мне всегда очень нравилась эта фраза Галыгина в «Камеди». Это был такой странный юмор на грани. Маразм в квадрате, но было смешно.

Несмешно стало, когда ко мне как-то давно такой пришел.

Зашел, разделся, в зеркало полюбовался, волосенки прилизал, из пиджачочка денежку достал, мелкими купюрами. Пока стояла, пересчитывала, еще визитку протянул.

Глянцевая, черная, с красно-золотыми завитушками, апофигей китча.

Услуги, правда, не гламурные.

Ритуальное агентство «У Вовы».

Генеральный директор.

Психоделичненько, ниче не скажешь.

Я страшно завтыкала. Подышала, пощупала себя украдкой — вроде жива, ничто не предвещает.

Пока я думала, он тапочки надел, в комнату прошел, и…

…Он, видимо, перенапрягся на работе. Ну, в здравом же уме такого не предложишь.

Короче, бартера хотел.

Мол, я его обслуживаю со скидкой 50 % (ну, то есть, или возвращаю половину, или оставляю на второй час бесплатно), а он потом мне скидку сделает, если понадобится.

Я на него посмотрела скептически, пришла чуть-чуть в себя и сказала, что если мне что от него и понадобится, то сама я к нему обратиться уж никак не смогу.

Он сразу одуплился, завертел головой, мол, не так я его поняла. Не мне, конечно же, ни в коем разе!

Мне-то он желает всего хорошего и долгих лет жизни; просто, может, кому из родственников или друзей?

Зашибись, думаю — «пососи гендиру ритуалки, схорони кореша со скидкой!»

— Не-не, — говорю, — скидки мне не надо, а то вдруг потом отбить ее случай не представится… Давай уж лучше и ты без скидок, и я.

На том и порешили.

Ну, секс как секс. Не заставлял неподвижно лежать — и то ладно.

Так вот, закончили, развалился вальяжно, смотрит — время еще осталось.

— А давай, — говорит, — Катя, я тебя проконсультирую немножко, а то работа у меня нервная, второй раз я быстро все равно не смогу. (Ой, блин, ну и не надо!)

Ладно, думаю, отрицательный опыт — тоже опыт.

Пускай консультирует, а я пока о своем подумаю.

И как он начал, как он начал!

Подскочил, каталог достал, на кровати развернул… Начал мне, значит, гробы показывать и обшивку демонстрировать.

Я, честно говоря, подумала, что он все поймет по моему лицу.

Не понял.

Есть, видимо, такие, непробиваемые. Или просто с живыми не привык?

Я перебила, — мол, может, другое что обсудим или просто тихо полежим, а?

Он как-то вдруг включился, извиняться начал, что вот бизнес в голове сидит, и чтобы я его останавливала, если что.

Посидел, помолчал, коленку погладил.

И вот надо ж было — что у меня как раз напротив его глаз на столе букет стоял.

Он аж подскочил, его как осенило.

— Катя, — говорит, — вы не представляете, какие у нас есть венки! Из живых цветов. У меня флорист — конфетка! Проходила практику в Голландии, а вы ж знаете, какие в Голландии цветы красивые.

Я про себя: «Ууууу, блин!»; вслух:

— Уж не представляю, в Голландии бывать не приходилось.

И он мне:

— В общем, если понадобится, соберу в лучшем виде.

Я, тихо шизея:

— Кого соберешь?

Он, не смущаясь:

— Венок.

И тут меня впаяло. Дотянулась к сигаретке, закурила, каталог листнула, пальчиком ткнула, спрашиваю:

— А такой у тебя есть?

Он удивленно:

— Надо — сделаем. А зачем?

— Ну, — говорю, — может, сделаешь, дома повесишь? Красиво же, венок с живыми цветами.

Он, опять удивленно:

— Так у меня ж живы все.

— Ну это пока, — затягиваюсь, дымок выпускаю. — А ну как умирать соберутся?

Он такой, уверенно:

— Да ну перестань. Как они соберутся? У меня никто не собирается!

Я, философски-глубокомысленно:

— Ннууу, тут не угадаешь. Пойдет, к примеру, твоя бабуля за хлебушком, а тут ей кирпичик на голову — тюк! И нет бабули…

Он аж подскочил:

— Да нет у меня никакой бабули!

Тут я, такая:

— А дети есть?

— Да, — говорит и как-то испуганно смотрит, — две дочки и сын.

— Ну, — говорю, — вот и отличненько! А если б твой сын пошел и, допустим, в канализационный люк навернулся — ты б какой гробик выбрал?

И тянусь за каталогом.

Видимо, это его, наконец, проняло. Он подскочил, штаны натянул и вымелся со скоростью света. Только дурой обозвал.

Ну вот. Это я-то дура?

Короче, как убежал тогда, так и все. Больше не появлялся, каталоги не совал и скидок не просил. Я и забыла про него давно.

Чего вспомнила-то…

На остановке сегодня стою, с букетом, кстати, смотрю — Вова этот, буквально в трех метрах. Стоит с каким-то чуваком и — видно — говорит ему что-то, говорит, говорит…

И так, значит, пуговичку тому на пальтишке крутит-крутит, в глаза доверительно заглядывает; чувак этот, бедный, так аккуратненько, на полшага, на полшага отходит, отходит, а Вова все наступает, наступает…

Видимо, Вован ему купон какой толкал, на скидку.

30 % на могиломесто…

Ну а че?

Собака — друг человека

Сижу, читаю в Интернете порнорассказы. Ну, понятно, пишут их кто во что горазд. Кто про группу, кто про аналы-оралы в подробностях, и прочее.

Смотрю, раздел на сайте — «зоофилы».

Фигасе, думаю… затейники какие. «Улетела в теплые края, когда вернусь — не знаю. Крыша твоя».

Ну, смех смехом, а я раз такого невседомовского в жизни имела счастье наблюдать.

В общем, приходит ко мне как-то мужичок такой, ну никакой, короче. Худощавый, но с животом. Штаны подстреленные, волосенки жиденькие, лысина намечается, ну в целом обычный такой неудачник среднего возраста.

Садится в кресло, очень уверенно, замечу, садится. Кидает мне на стол пачку российских денег. Навскидку там тысяч десять-пятнадцать, наверное. Пятисотрублевыми купюрами. Причем пачка такая потрепанная, видно сразу, что деньги не пачкой ему достались, а собирались и откладывались со всех сторон. Наверное, на штанах экономил.

Ну, думаю, сейчас начнутся прихоти, это ж типичный «миллионер из трущоб» очередной.

Этому сейчас тут полизать понежнее, там пососать подольше, а во время оргазма щелбан дать четко по центру лба. Потому что он только таким способом и кончает. (Кстати, был у меня один такой. Ему вот во время оргазма щелбан был необходим для полной разрядки, и ты хоть убейся.)

Ну так вот, товарищ представился, ни много ни мало, а Степаном Леонидычем.

И говорит мне Степан Леонидыч таким тоненьким фальцетиком, что у него запрос немного необычный, но он же «башляет, а значит, и карты раздает».

Ну да, мачомена разыгрывает.

Я уселась поудобнее, ручки положила на коленочки, как примерная девочка в первом классе, и превратилась в слух. А Степан Леонидыч этот подскакивает, убегает куда-то в коридор, слышу, дверь открывает, ну, думаю, попала.

За дверью небось стоят Василь Иваныч и Николай Михалыч.

А вот фигушки! Вводит, не побоюсь этого слова, Степен наш Леонидыч, собачку такую большуууую. И говорит мне знаете что? Это, говорит, Степан Леонидыч-младший.

Я поперхнулась.

— И чего? — спрашиваю, а у самой глаза по 50 копеек.

— Тут дело такое, — толкует Степан Леонидыч уже старший, — в связи с данными обстоятельствами… Мой пес уже достаточно взрослый, а сучки у него до сих пор не было. Ну, не встает у него на сук его породы. Не встает. Мы когда по улице идем, он у меня все больше на мелких шавок прыгает, такс там всяких да этих… чху… чихи… хао…

— Чихуахуа, — как под гипнозом уточняю я.

— Точно! — отвечает он. — На них. И на женщин… молодых.

— И?.. — я плавно съезжаю с кресла.

— Что и? — возмущенно начинает дергаться он, как второклассник, не выучивший уроки, но уверенный в своем знании природоведения. — Не могу же я позволить своему красавцу трахать каких-то шавок!

На этом месте я окончательно съехала со стула, пес только довольно гавкнул.

— А от меня вы чего хотите? — спрашиваю.

— Как чего? — спросил меня мужичок, словно я с другой планеты и не понимаю простых вещей. — Я же говорю, у него на женщин стоит. Вы его трахните хорошенечко, и все дела. Это можно, я читал, анатомически вы с ним друг другу подходите.

Я! Анатомически подхожу собаке! Приплыли. Блин, хорошо, что не лошади. А что? Неплохая такая идея. С собачкой за пятнашку, а с лошадкой, так уж и быть, за тридцатничек…

Нет, я понимаю, тараканы там в голове хороводы водят и фейерверки устраивают.

Нет, я понимаю, весеннее обострение у них, у шизанутых, дурка плачет, понимаю.

Но я так орала! Я так орала!

В общем, дядечка был послан в пеший тур далеко и надолго.

С напутствием собачку кастрировать, самому полечиться, и без возможности вернуться снова.

Крокодиловы слезы

Бытует миф, будто крокодилы, поедая жертву, проливают слезы.

Верить или не верить в такие шутки природы — вопрос второй, но «Википедия» утверждает, будто это действительно так.

Так вот: клиенты иногда тоже бывают плачущими крокодилами.

И хочется из них сразу сделать сумочку. И туфли.

Вот приходит мужичонка — худ, высок, широкоплеч. Ничем не примечателен. Только жалостлив уж слишком. Глаза внимательны, участливы, все по ручке норовит погладить. Того гляди — конфетку даст.

Начинает не сразу. Ему проникнуться надо, расположить к себе, о жизни расспросить.

Смотрит грустно и печально, в душу лезет, головой кивает.

Не просто лезет — без мыла пролезает.

Ну понятно — расчет в коридоре, берет стандарт. Орал и классику, прошу заметить.

Дальше шмотки на кресло, душ, тапки, полотенце.

И вот сидит он уже голый на моей кровати, но начинать все как-то не спешит.

— Ну, рассказывай. — говорит он. И смотрит грустно.

— О чем, милый? — спрашиваю я.

И готовлюсь к девиационной прозе.

О чем может попросить рассказать голый мужик, сидя на моей кровати? Щас угадаю. Нашептать про групповушку? Рассказать, как я себя ласкаю? В какой позе я хочу?

Мне-то пофиг. Что захочет — расскажу.

— Как дошла до жизни такой… — уточняет он.

И смотрит пристально.

Баалиин! Вот как я это ненавижу! И вопрос этот дурацкий, и людей, что его задают.

Шла, шла и дошла.

Улыбаюсь заученно:

— Милый, это совсем не интересно. Давай лучше ты мне расскажешь, как любишь. Да?

И аккуратненько беру его за член.

Он убирает руку:

— Нет, ну подожди. Не так сразу. А вот расскажи, тебе нравится твоя работа?

И тут же, не давая мне ответить:

— Только не говори, что нравится. Это же ужасно, правда? Вот так, с любым… Ужасно, да?

И смотрит печально-печально.

Я перезагружаюсь. Какого ответа ждет голый мужик, который пятнадцать минут назад оставил мне баблишка и потопал в душ?

Вот я скажу, что да, ужасно — и что, он встанет и уйдет, подкинув мне деньжаток?

— Работа как работа, — говорю я ровно, — бывает хуже. Давай-ка лучше что-то делать.

Он явно понял, что жаловаться я не собираюсь, и сразу завел монолог:

— Ах, бедная девочка, я понимаю, ты не можешь мне сказать всю правду.

Но ты знаешь — я вас всех так жалею… Вот жалко мне. Я когда смотрю на это все — молодые девочки, как мне вас всех жалко, что так жизнь сложилась. Я же все понимаю, я понимаю, что на самом деле это все очень тяжело. Ну ничего, все еще наладится, обязательно…

В этот момент я одупляюсь, что он гладит меня по руке.

— Иди сюда, моя девочка, — тянет он меня и зачем-то начинает гладить по голове, — я буду с тобой очень нежным, я не такой, как они все… бедная моя девочка.

Я аж расчувствовалась.

А у него встал.

Ээх, видали мы вас, извращенцев.

И я надеваю резинку, становлюсь лицом в подушку.

— Моя бедная дееевочка, моя бедная дееевочка… — шепчет он, поглаживая мою спину, и…

— Аай! — выскакиваю тут же. Он явно не туда попал. Точнее, туда, но не туда, куда уплочено.

— Ой-ой, прости, — говорит он виновато, — я нечаянно.

И смотрит преданно-преданно.

— Осторожней, милый, — воркую я.

С кем не бывает?

— Аааай! — вылетаю я из-под него второй раз. На этот раз он мало того, что попал в неоплаченные номера, так еще и прошел дальше.

— Ой-ой! Прости, что, снова не попал? — он донельзя сконфужен.

— Не туда, — нахмуриваюь я, — давай я лучше буду снизу. Тебе удобней будет попадать.

— Нууу… — говорит он обиженно, — я не хочу, чтобы ты снизу. Я буду аккуратно, извини.

— Ладно.

Я снова встаю в позу зю.

Он попадает куда надо, две-три фрикции, иии…

— Та твою ж маму! — ору я.

На третий раз я понимаю, что целится-то он как раз очень хорошо. И как раз туда, куда он хочет.

Я разворачиваюсь, сажусь:

— Милый, если ты хочешь попадать туда, куда ты попадаешь, доплати, возьми смазку и попадай.

— Ой, прости-прости! — тараторит он. — Я действительно случайно. Прости, ты такая сладенькая, я просто не могу себя контролировать.

— О’кей, — говорю я, — тогда давай я буду все контролировать.

И ложусь на спину. Он слегка обижен, но не возникает. Громоздится сверху, и процесс идет.

— Расслабься, — шепчет он, — ты так напряжена. Расслабься, доверься мне, все будет хорошо, моя хорошая бедная дееевочка…

Его руки скользят, скользят, скользят… ну и куда они скользят?!

Я ловлю палец на подлете. Вот прямо где-то рядом с неоплаченными номерами.

Зассрранец!

— Ну что тебе, жалко? — вдруг говорит он мне зло. — Я только разик, тебе что, жалко?

— Да, жалко, — отвечаю я не менее зло, — на анал мы не договаривались.

— Ой, что ты из себя целку строишь? — взрывается он. — Какая тебе разница, куда?

— Разница есть, — спокойно отвечаю я, — доплатишь — не будет.

— Ладно, нет так нет, — как-то слишком спокойно говорит он, — давай тогда лучше минет.

— Хорошо, милый, — усмехаюсь я, меняю резинку, устраиваюсь поудобней, наклоняюсь…

И понимаю: что рвать — ему совсем не принципиально. Начал с моей попы, а теперь рвет волосы.

Ему явно нужен мой скальп. Целиком.

— Милый, — замечаю я, — ты не мог бы аккуратней? Расслабься, я все сделаю.

— Да-да, хорошо, хорошо… ООО, как хорошо, — он расслабляется, — да, да, давай, моя девочка…

И тут так — ххоп!

Живой шампур, глаза навыкате, мычу.

Нет, я-то могу так глубоко. Но не внезапно же! Я ж не готова. Ну и скальп мне отчаянно жаль.

Он ослабляет хватку, и я отскакиваю, как ошпаренная.

— …..!…!…! — выдаю я ласково, хриплю и хватаю воздух.

— Больно, да? — виновато спрашивает он. — Прости, я нечаянно.

И так пять раз.

— Ой! — каждый раз говорит он участливо.

«Сссука…» — думаю я про себя.

Он одевается долго, сопит, в последние пять минут садится на кровать, смотрит печально и полуспрашивает-полуутверждает:

— Ну, я еще приду?..

И продолжает:

— Ты знаешь, я девочек всегда так понимаю, мне вас всегда так жалко…

Павлины

Я не встречала женщин в возрасте, неважно выглядящих, но при этом считающих себя еще ого-го и вообще кругом королевами.

А мужчин таких встречаю регулярно. Престарелых павлинов с выдерганными жизнью перьями, которые искренне считают себя пределом мечтаний любой вкусной молоденькой самочки.

У меня тут в ванной сорвало кран. Пришлось экстренно вызывать сантехника.

Через пару часов пришел дядечка, обвешанный торбами. Дядечка вид имел непрезентабельный, — впрочем, я еще не встречала сантехников, выглядящих аленделонами.

Обычный такой морщинистый дядечка, годов так пятидесяти, малого росточка, седой, с нависающим над ремнем пузом и волосатыми подмышками. В общем, на такого бесплатно позариться — это надо десять лет на необитаемом острове мужчин даже на горизонте не видеть.

Ковырялся дядечка с моим краном, ковырялся, на меня сально посматривал.

А потом у дядечки зазвонил телефон. Динамик был громкий, и я не все, но местами слышала. Женский голос о чем-то долго ему говорил; в конце сказал: «Все, пока, папочка!» — и отключился.

— Что, дочка? — спросила я.

Дяденька на секунду завис, у него на лице отобразилась нехилая борьба между желанием сказать правду и повыпендриваться.

Победило второе. Он, видимо, решился и выдал мне совсем уж неожиданный ответ:

— Нет, не дочь. Это я выбираю себе жену на конкурсной основе, вот они и трезвонят все, стараются. И все молодые!

И гордо посмотрел на меня.

Это была минута рекламы, не иначе. Наверное, после этой фразы я должна была возопить: «Вааау, какой самец», и потащить его сношаться.

Я не смогла стереть с лица выражение сарказма. Но дяденька, похоже, таких мелочей не замечал. При этом вид у него был — зацени, мол, как я, а!

Я заценила.

И спросила едко:

— Молодые? И сколько им лет-то, молодым вашим?

— От восемнадцати до двадцати пяти! — гордо ответил дядька.

Я ничего не могла сделать со своим лицом.

Ну кому ты чешешь, старый пердун! Да посмотрел бы на себя, что ли!

Девочки! От 18 до 25! Да на фиг ты такой потрепанный, непрезентабельный, молоденьким-то сдался? Тебе бы до пенсии без инфаркта дожить!

Мне тридцать, так мне и в страшном сне не приснится, что я бы добровольно и бесплатно, да на это позарилась.

А самое смешное, что он не один такой.

Их таких, павлинов ощипанных, — много встречаю. Они все на одно лицо. У них большие животы, дряблая кожа и заплывшие жирком руки.

Но как они мнят себя мачо, как они крутят перед моим носом своими полуотработанными сморчками, с какой гордостью задают мне вопрос: «Ну, как ОН тебе?»

И я всегда говорю: «Мммм, какой красивый!»

А что я еще могу сказать?

И, по-моему, каждый из них в глубине души лелеет мысль, что а вдруг мне будет настолько хорошо с ним, что я возьму и в конце верну ему деньги!

Скажу: «Милый, ты был великолепен!»

И достают они меня страшно. Скорее морально. Достают разговорами, достают нелепым хвастовством, как «он один, да трех молоденьких имел» или как «а я вот к девочке ходил, так она в конце от меня отползала», достают рассказами про своих мифических молодых любовниц, которые искренне их любят…

И разговоры эти, после траха уже, заканчиваются чаще всего одним и тем же — каждый второй так и норовит в конце гордо ввернуть ту самую любимую фразу мужчин в «возрасте за…»: «Старый конь борозды не портит».

Если б не деньги, я б напомнила им конец этой фразы: «Но и не вспашет хорошо».

Они его все, как один, забывают.

И вот не приходит в голову этим ощипанным павлинам, насколько жалко и смешно они выглядят, когда еще изо всех сил пытаются пыжиться и распускать свои обтрепанные хвосты.

И я когда с ними общаюсь, то всегда почему-то анекдот вспоминаю.

Пожилой мужик в компании хвастается, — мол, сам пожилой, но женился на молоденькой и так ее удовлетворяет, так удовлетворяет, она такая довольная ходит!

Тут молодой ему:

— Ты знаешь, я раз гуляю по лесу, смотрю, а на меня медведь идет. А у меня с собой только палка. Так я эту палку поднял, на медведя наставил, сказал «ба-бах!» И медведь упал замертво.

Пожилой, самодовольно:

— Ну вот, это еще раз доказывает, что иногда и палка стреляет.

Молодой:

— Нет, просто за мной стоял охотник с настоящим ружьем…

Скрудж

Если честно, меня ему подарили.

Сам бы он, конечно же, ни в жизнь бы на такие траты не решился.

Ну как подарили… По правде говоря, проспорили.

Позвонил мне мой давний поклонник, мужик хороший и приятный. Я уж думала, что сам придет, ан нет.

Рассказал, что поспорил с приятелем, на девочку. В чем суть спора — не столь важно, но только уговор: кто проспорит, тот другому даму и оплачивает. Ну и проспорил мой поклонник.

«Съезди, мол, Катенька, на ночь. Если свободна — в восемь за тобой заедут, а я уж до вечера забегу, оплачу».

Работе Катька всегда рада. Собралась, приоделась, всем, чертовка, хороша.

В полдевятого звонок, мол, выходите, дама, ждем.

У парадного стояла машина. И я села. Мужчин в машине было двое.

Подвоха я не ждала (поклонник мой плохого не подгонит), а потому не напрягалась. Подвоха, собственно, и не было.

Мужчина помоложе, тот, что за рулем, — водитель (потом узнала — личный). Справа от него сидел классический такой пузанчик.

Пузанчик повернулся, довольно хмыкнул и сказал:

— Илларион.

— Какое красивое имя, — покривила душой я.

Пузанчик засмеялся:

— Для тебя можно просто Ларик.

И уже не мне — водителю:

— Ну, Валера, че стоим? Поехали. Через магазин давай.

Ехали недолго, трепались ни о чем, я заученно смеялась, пузанчик был доволен. То ли мной, а то ли собственным, довольно странноватым, остроумием.

И мы остановились у «Пятерочки».

— Красавица, пьешь? Что-то взять? — спросил он у меня.

И как-то странно, как будто опасаясь, что я пойду с ним, уточнил:

— Ты посиди, я сам схожу.

— Милый, возьми шампанского, — игриво протянула я, — или виски. Хорошо?

И он ушел. Мы с водителем сидели и молчали. Прошло буквально минут пять. Ларик вышел с хиленьким пакетом, на ходу засовывая деньги в кошелек, открыл дверцу, наклонился, почти сел и…

В машину посыпались монетки.

— Валера, сделай свет, — скомандовал Илларион, вылез и начал осматривать пол.

Две нашлось сразу. Третья, видимо, ушла в страну потерянных вещей.

— Иди-ка сюда, посвети зажигалкой, — снова позвал он несчастного Валеру, и тот обреченно обошел машину.

Ларик искал, Валера светил, монетка все не находилась.

Я сидела сзади и тихо фигела. На монетку — такую облаву!

— Та что ж такое, — бормотал пузанчик, — куда она укатилась? А ну, ты можешь отодвинуть мне сиденье? Наверное, она там где-то.

Это надо было видеть. Ларик стал коленом на порожек, скрючился-скорячился и полез шарить по полу ладошкой. Объемная попа торчала из двери наружу. Валера делал вид, что он не с нами, и, судя по лицу, молился, чтобы не заставили снимать сиденья…

У монетки не осталось шансов, она была с довольным хмыком выловлена, обтерта и отправлена обратно в кошелек. Водитель поправил сиденье, пузанчик почти сел и…

— А, сигареты забыл, сейчас приду…

И вылез из машины.

— Видала? — спросил Валера, когда Ларик скрылся за дверями. — Он же тебя тоже не сам покупал? А то б точно облез…

— Жмот? — одним словом поинтересовалась я.

— Не то слово. Чего, думаешь, он тебя в магазин не взял? Боится, чтоб, не дай бог, не развела на лишний рубль! — угрюмо съязвил Валера. — Сил никаких нет.

И оживившись:

— Ну ничего, последнюю неделю у него дорабатываю, уже и нашел куда свалить…

Пузанчик вышел, сел, и мы поехали.

Дом был огромный и красивый, но какой-то уж совсем пустой. С улицы было понятно: на многих окнах даже не было штор.

Собственно, действительно обжитым был только большой зал-студия на первом этаже. Везде в беспорядке валялись вещи. На столе стояли бутылка «Блю Лейбла» и один стакан.

— Ну, ты пока в душ сходи, — сказал мне Ларик и спешно начал ныкать бутылку в бар. И я сообразила: дорогого нам сегодня не обломится.

Как близко это было к истине, я окончательно поняла, когда вышла из душа. На столе больше не было вискаря, зато гордо возвышалась одинокая бутылка отчаянно дешевого пойла — «Советского шампанского». Пейзаж дополняла разломанная на кусочки такая же мегадешевая побелевшая шоколадка, и на тарелочке — аккуратная, явно магазинная, нарезка колбасы. Кусочков шесть.

Видимо, я не всегда умею скрывать эмоции, и на моем лице явно прочиталось удивление. Огромный дом, дорогущая мебель и личный водитель никак не вязались с «Советским» и обветренной колбаской.

— Ой, ты знаешь, — уловив мой взгляд, почему-то занервничал Ларик и понес ахинею, — я думал сначала взять чего-то другого, но тот отдел с более дорогими напитками был закрыт, и я решил не ждать продавца… Я так торопился к тебе, моя дееевочка…

И он протянул ко мне лапки.

Раньше ляжешь — раньше выйдешь.

В принципе, напряжным он не был. Чуть подергался, пискнул, затих и откатился. Полежали, помолчали.

— Налить тебе? — вдруг спросил Ларик.

Я ненавижу «Советское», но другого мне не предлагалось, а выпить почему-то захотелось.

И он разлил пойло по бокалам. Я отхлебнула, он отхлебнул… поморщился, шлепнул меня по попе и сказал:

— Ну, давай быстренько в душ, а я после тебя.

— Угу, — буркнула я и поплелась.

В этот раз в душе я была недолго. Похоже, меньше, чем он рассчитывал. Потому что когда я, видимо, внезапно для него объявилась в дверях комнаты, то застала картину: одной рукой Ларик спешно тулил бутылку вискаря в бар, а другой — молниеносно пихал туда же стакан. Судя по выпученным глазкам и дернувшемуся кадыку — он только успел промочить горло. Без меня, разумеется.

Я сделала вид, что не заметила. Мне почему-то стало весело.

На этом веселье прошел второй раунд.

«Советское» тихо томилось на столе, колбаска скучала без нас.

— Мне остаться или уехать? — аккуратненько спросила я после второго раза, когда стало ясно, что Ларик точно бы уже всхрапнул. — Я могу вызвать такси.

— Ну нееет, — обиженно протянул он, — тебя ж до утра оплатили, вот и оставайся. А такси не надо. Утром тебя Валера отвезет, пусть работает.

Видимо, сама мысль, что а вдруг я попрошу на такси, доставила ему душевных терзаний. Хотя я б его не попросила.

Ну, а потом мы легли, он положил мою руку себе на стручок и моментально заснул.

* * *

В десять меня забирал водитель.

Ларик был вял, безучастен и явно доволен минетом, который сам же и стребовал с утра. Ну а что — уплочено ж.

Мы мило попрощались (с явным обоюдным облегчением), и я села в машину.

— Замучил? — подмигнул Валера, когда мы отъехали.

— Да нет, — начала было я, но вдруг не выдержала, — слушай, но он же пипец какой жмот! Он тебе хоть нормально платит?

И рассказала про «Советское», колбаску и вискарик.

Отсмеявшись, Валера протянул мне зажигалку и сказал:

— Дааа, он такой. Я свою зарплату, веришь, каждый раз по две недели выбиваю, все ноет, что денег нет. Он и за продуктами сам всегда ездит — боится, чтоб нигде не натянули на копеечку… А себя как любит! Себе — все самое лучшее, но чтоб кому-то… Вон, домище какой отгрохал — и что? Кому это все?

Так это еще что! Он как-то жениться решил, на «Мамбе» девок искал, ну а девки что — ведутся… Он как-то, помню, встречу одной назначил, надухарился, оделся, едем, я ему говорю:

— Илларион Палыч, может, девушке цветов купить надо? Все-таки свидание.

Он мне: «Ты думаешь? Так не пройдет? А хотя ладно… Останови у цветочного, куплю чего-то…»

Я аж обалдел. К цветочному подъехали, он пошел, стою, жду.

Ну, думаю, сейчас будет событие века — Ларик на розы расщедрится.

Долго его не было, я уж подумал, у него там коллапс случился, что деньги отдавать придется…

Выходит такой, а в руке — гвоздичка. Одна. В целлофанчике. Они ж недорогие…

Укурок

Пришел, туфли снял, деньги дает и ржет!

Я смотрю — мамадарагая — ну точно под травушкой.

— Оооо, — говорю, — милый, а ты весеелый!

— Ну да, — говорит, — я несу радость…

И улыбается в 32 зуба.

Пошел в ванную. Долго там плескался, приторчал, наверное, с водичкой тепленькой. А я сижу и думаю, что с ним делать.

Короче, ответ сам собой пришел.

Вышел, полотенце снял, постоял, поболтал. Стою, улыбаюсь с него.

Спросил меня, есть ли что пожрать. Нормальный ход — пожрать ко мне пришел.

Ну, конечно, я ему подоставала из холодильника. Ну, а что с ним делать?

Сел на кухне, топчет.

— А кино какое-то есть? — спрашивает.

А я ему говорю, мол, какое кино, у тебя время вообще-то идет, деньги ты дал уже, а я их как бы не возвращаю.

Он мне: «На фиг деньги, давай кино».

Поставила ему «Приключения Шурика». Первое, что в голову пришло. Сел, втыкнул.

Потом достает бумажку свернутую.

— Будешь?

Ну я что… Ну, буду. Давно уже не баловалась.

Короче, мы с ним в хлам! Я уже и про то время забыла. Он еще в магазин пошел, еды накупил, ну реально, пооставалось столько, что я еще неделю ела.

Это при том, что мы с ним и так вдвоем сразу неплохо умяли.

Про жизнь поговорили. А под этим делом про жизнь прикольно разговаривать. Я так поняла, денег там — немерено. Только чем занимается — так и не узнала.

А ко мне расслабляться пришел. Ему этот секс и не важен. Ему компанию подавай.

В общем, был он у меня больше пяти часов. Даже не обнялись. Вообще ничего не было.

Реально — такой веселый парень!

В общем, бывают дни хорошие, спасибо ему большое человеческое.

Отдохнула классно.

Только есть потом долго не хотела.

Шофер

Он мне нравится, вот честно, чисто интуитивно.

Он такой весь, на вид зол и брутален, и, помнится мне, когда он первый раз появился у меня в десять вечера, сказал басом: «Добрый вечер, это я сюда попал», и занял собой все пространство коридора, я, признаюсь честно, испугалась. Ибо вид у него был настолько огромен, внушителен и грозен, что одним только этим видом, ей-богу, можно пугать.

И я мысленно мгновенно написала завещание.

Хотя завещать мне, в общем-то, особо нечего.

А дальше он сам прошел на кухню, осмотрелся, спросил, есть ли кофе.

И вот тут-то начали происходить чудеса — ибо люди внутри часто совсем не такие, какими хотят казаться снаружи.

Каким-то чувством я вдруг поняла, что ничего страшного не случится.

Так бывает — когда вдруг ловишь волну человека, а дальше уже совсем не сложно. Его волна оказалась совсем не страшной.

А присущие ему грозность и внушительность — просто внешними манерами.

Про себя я называю его Шофер. Очень неудобно, он представлялся, но я совсем не запомнила имени, а больше оно в разговоре нигде и не промелькнуло. Даже когда он стал ходить ко мне постоянно. Он и по телефону-то представляется: «Привет, это твой постоянный клиент…»

Так и обращаюсь к нему — милый. Очень универсально, очень.

Он рассказывал, что был женат три раза.

Первая жена ушла от него еще в глубокой его молодости; к мужчине на 30 лет (!) старше себя. Новый муж прожил после того еще года два и тихо умер, оставив ей ребенка.

Она замуж после того не вышла, снова они все равно не сошлись, но Шофер говорит, что как-то так случилось, что следующие 18 лет, пока сын ее мужа не вырос, он, чисто по-человечески, первой жене помогал. И сейчас у них нечто вроде совсем родственных отношений. Ну, так бывает.

От второй жены он ушел сам. История банальна до ужаса — когда он уже крепко стоял на ногах, добрые люди подсказали, что женушка крутит любовь с его партнером. Собственно, вскоре он получил возможность убедиться в этом сам, застав парочку просто в процессе.

От второго брака был ребенок. Шофер в итоге оставил жене квартиру и довольно приличные добровольные алименты. После развода он видел ее и ребенка всего несколько раз. Сначала она не давала, а потом, он сам говорит, перегорело.

Возможно, правду говорят, что мужчина любит своих детей ровно до тех пор, пока любит их мать.

С третьей тоже была не судьба. Через полгода милая девочка, намного младше него, влюбилась в вернувшегося из армии одноклассника своего брата и, недолго думая, свинтила к нему. Впрочем, девка оказалась молодцом. Уж не знаю, как это у нее так вышло и какую жалость к себе она умудрилась вызвать, но только Шофер еще несколько лет после их разрыва, как ни парадоксально, но помогал той молодой семье, в которой, кстати, появился ребенок. Пока молодой муж сам не встал на ноги.

Он рассказывает это так просто, как будто ничего особенного в этом нет. Меня это, признаться, немало удивляет.

Он шутит иногда: «Вот так, Катюха, я всю жизнь на вас, на баб, работаю».

Я улыбаюсь и говорю, что, наверное, он отрабатывает старые кармические долги.

Он сейчас одинок. Снова жениться уже и не хочет. Да и возраст.

А, кстати, почему Шофер-то?

Ну, так это у него милая привычка есть.

Каждый раз, когда дело доходит до тела, он сгребает меня в охапку своими лапищами, без всяких сантиментов кладет на спину, натягивает презерватив и делает так: подносит ладонь ко рту, основательно мочит ее, потом ладонью — меня, и говорит:

— Пааеххали!

И мы едем.

Чего уж там.

Но в глубине души я все-таки, наверное, понимаю, почему от него всегда уходили жены.

Две по цене одной

Яна живет недалеко от меня и мается от скуки и безделья в специально снятой для нее очень небольшой, но приличненькой квартирке.

Квартирку и Яну содержит очередной ее очень женатый и богатый толстопуз, которого Яна за глаза называет Пупсиком.

К толстопузу Яна перешла буквально по наследству. Ибо сначала ее вместе с квартирой пользовал толстопузовский друг, потом у друга случились некоторые проблемы с бизнесом, но девочку он все равно пристроил, отрекомендовав ее Пупсику.

Вместе с квартирой.

Пупсик страдает одышкою и иногда импотенцией, наведывается к ней редко, ненадолго и больше на поговорить. Яна в роли содержанки ему нужна скорее по статусу, ибо, похоже, он искренне уверен, что мужчины его круга просто обязаны иметь любовниц.

У Пупсика есть жуткий недостаток. Он не очень-то и щедр. Ну, то есть квартиру и поесть он Яне обеспечивает, а вот на тряпочки ей явно не хватает. А тряпочки она страсть как любит.

Поэтому Яна, в отсутствие Пупсика, крутится как может.

Нет, она не работает, как я, но никогда не против подработать.

У Пупсика есть один неоспоримый плюс. Плюс этот заключается в том, что он совершенно не имеет иллюзий и, как считает Яна, очень даже догадывается, откуда у нее появляются хорошенькие тряпочки, на которые его пупсиковских денежек явно не хватило бы.

Почему-то мне кажется, что это обстоятельство он воспринимает даже с некоторым облегчением.

Впрочем, отвлеклась.

Я звоню Яне, если кто-то хочет лесби. Или пара на пару, что случается нередко.

Она хорошенькая, везде ухоженная и вообще кругом приятная.

* * *

Позвонил мне один дядя. Кстати, звонил он мне с неделю, через день — интересовался, спрашивал подружку, обещал, что скоро будет, и я уж думала, что этот — очередной «поговорить».

И надо же — доехал.

И попросил — с подружкой. Оплата за двоих, плюс лесбос. Ну не даром же, в самом деле, кино ему крутить.

Слегка поторговался и выторговал аж пятьсот рублей. Оптовым — скидки.

Яна приехала за десять минут до него. Дядя нарисовался сразу после. Живьем мы ему понравились.

Дядя осматривал нас масляными глазками, щедро расточал сальности, долго интересовался, в самом ли деле мы друг друга любим, просил поцеловаться, мы вдохновенно врали и так же вдохновенно целовались, и он сказал, что как только он выйдет из ванной — чтобы мы были уже готовы — ну, то есть раздеты и фигурно уложены, ага.

— Вот идиоты, а! — шепотом сказала Яна, когда он пошел в ванную.

— Ну что, девочки, начнем? — сказал он, выйдя из душа в сильно выпирающем в причинном месте полотенце. — Только давайте вы мне покажете, как вы друг друга любите. Давайте 69.

И уселся в мое кресло.

Мы показали. Ну как показали…

Длинные волосы Яны — прекрасная вещь.

Он вдохновенно дрочил, Яна не менее вдохновенно лизала мою ногу где-то рядом с тем местом, которое, по его представлению, она должна была лизать.

Я была снизу и где-то далеко от его глаз, и мне вообще можно было не париться. Париться нужно было Яне — она боится щекотки, особенно на внутренней стороне бедра.

— Мне кажется, девочки, вы мухлюете… — задумчиво сказал дядя через пару минут, хотя мы весьма актерски постанывали в унисон.

— А давайте — ты ляжешь (он показал на Яну) сюда, и ножки на пол, а ты вот тут будешь. Я хочу все видеть.

Режиссер, блин, ну!

А дальше я изобразила все как надо, дядя остервенело боролся за оргазм, подстанывал с Яной дуэтом и руководил процессом.

— Милый, может, ты присоединишься? — в конце концов игриво закинула удочку Яна.

И он таки присоединился.

Режиссировал, опять же, сам. Яна устроилась на нем верхом, мне же определилось место тоже сверху, но выше, на его лице (блин, что ж они не бреются?)

Кончил он быстро, весь как-то моментально сдулся, потерял к нам интерес и начал собираться. Хотя вполне мог бы остаться на второй заход. Время позволяло.

А дальше…

А дальше у нас вышел легонький скандальчик. Дядя хотел часть денег назад. Логика была проста, как три копейки.

Ну то есть, за лесбос, мол, оставьте себе все, но пользовал-то только Яну, следовательно, за меня ему надобно вернуть.

Ну, я, значит, так просто, удовольствие получила — он же ж, мол, тоже постарался.

— Ага, щас! — сказали мы с Яной почти что хором и долго рассказывали ему, как и где он неправ.

Через пятнадцать минут он окончательно проникся, понял, что не выйдет, скис, сказал, что больше в жизни не придет и что мы — суки.

— Вот идиоты, а! — задумчиво сказала Яна, когда он наконец-то вымелся за дверь.

Ну что тут скажешь?

Ну… да.

Бизнесмен

Квартирка была убогой. Обои, которые явно не меняли лет тридцать, крашеные скрипучие половицы, раздолбанная мебель и задрипанный палас на полу. Поначалу я даже засомневалась в том, есть ли у обитателя квартиры, который представился Эдиком, деньги, чтобы покупать удовольствие в лице меня, но когда он рассчитался с Сережей, моим таксистом и телохранителем по совместительству, я успокоилась.

Сережа уехал, и мы прошли в комнату.

Если бы я своими глазами не видела таблички с номером квартиры на дверях, я бы подумала, что попала на какой-то склад. В жуткого вида комнатушке вдоль стен были разложены баулы. Они занимали так много места, что почти не оставляли пространства для жизни.

Пожалуй, все, что было ценного в этой квартире — это хозяйский ноутбук да поношенный костюм, висевший на дверце старого серванта.

Кстати, из всей мебели в комнате и были только этот самый сервант, расшатанный диван да два стула, на которые было страшно садиться. Ни шкафа, ни стола в комнате не было.

— Садись, — во весь рот улыбнулся мне Эдик и великодушно указал на диван.

— Миленько, — покривила душой я. Мне нечего было больше сказать.

— Не обращай внимания, — засуетился вдруг он и заявил неожиданно гордо, указав на баулы, — это — товар!

— Аааа! — протянула я и стала стягивать кофточку. В душ решила не идти. Побоялась, что не перенесу вида душевой.

Секс с ним был совершенно обычный, такой, как сотни других моих сексов. Он вяло погладил меня по груди, шлепнул по бедру, отчего я, очевидно, должна была возбудиться, суетливо подергался сверху, пискнул, затих и откатился.

Чутьем я поняла: больше ему и не нужно.

Мы лежали рядом, и я вяло решала: сбежать уже сейчас или полежать с ним остаток оплаченного часа.

— Жениться хочу! — сказал он вдруг. Прозвучало это как-то истерически.

— Женись, — спокойно ответила я и потянулась за сигаретой и пепельницей, попутно рассматривая кандидата в чьи-то мужья.

Он посмотрел на меня с укоризной, будто я совсем не в себе.

— Ну ты че! Где она, а где я?

Да вот уж, действительно. Судя по виду комнаты, в которой он жил, свадьба была страшно далека.

— А где ты? — спросила я скорее для того, чтоб поддержать разговор.

— Ну вот смотри, — начал он монолог, и я поняла, что это надолго, — я приехал из жопы мира… Родился в Гюмри, оттуда уехал в Самару, и вот второй год как в Питере. Это, конечно, шаг.

— Шаг, — согласилась я, и еще раз осмотрела комнатушку, — так а что она-то? Замуж не идет?

— Не идет, — грустно согласился он, — но она передумает!

И вдруг, почти без паузы, мечтательно:

— Она знаешь какая! Красивая! Педагогический закончила, преподает, курсы еще ведет, английского…

— И что, ты тоже английский знаешь? — спросила я скорее для проформы.

— Ну не, ты че, — как-то даже возмутился он, — русский до конца б выучить… У нее квартира большая, прямо на Невском, представляешь?

Закурил, задумался.

— Ну ничего! Я еще раскручусь! У меня, знаешь, жилка есть!

— А чем занимаешься-то? — заинтересованно спросила я. Комнатушка никак не вязалась с жилкой.

— Бизнесом! — гордо сказал он и многозначительно показал глазами на баулы.

— И что в них?

— Сумки! — он подскочил с кровати, подтянул баул и развязал его. — Смотри!

Это был какой-то сумкотрэш. Розовые дольчегабаны с расползающимися нитками в строчках, пахнущие затхлым дермантином красно-желтые шанели с пошарпанными позолоченными цепочками и совсем уж безумные луивитоны со стекляшками, которым Эдик польстил, гордо назвав их «стразами этого, как его, Варовского».

— Слуушай! — ему явно пришла в голову какая-то идея. — Ты же с девочками общаешься, помоги распродать, а? С меня — процент, пять долларов со штуки…

— Боюсь, не распродам, — саркастически хмыкнула я.

Да что там «не распродам»! Я перестала бы общаться с человеком, не постеснявшимся носить такое.

Он сарказма не заметил, и в следующие двадцать минут я узнала дивную историю становления Эдика в большом бизнесе.

Если быть совсем краткой, то вскоре после приезда в Питер он познакомился с неким китайцем Ваней, и Ваня этот совсем по дешевке сбыл ему партию великолепных сумок, по пятнадцать долларов за штуку. Деньги у Эдика были — прислала мама из Гюмри.

Расчет был прост, как пень: Эдик берет сумки крупным оптом и рассовывает их по небольшим рыночным лавчонкам на реализацию.

Но тут выяснилась пикантная деталь: на товар не было документов, китаец Ваня как-то вмиг растворился, и дальше сбыть это великолепие без документов оказалось решительно невозможно. (Да и кому оно надо — хоть с документами, хоть без.)

И Эдик решил: будет торговать через «Вконтакте». Он где-то слышал — так тоже можно делать. Он через пень-колоду создал группу, заспамил ссылками всех, кого только можно, но… дело как-то не пошло. Питерские модницы совершенно не желали ни дермантиновых шанелей, ни дольчегабан с расползшимися строчками.

За три месяца Эдик продал восемь сумок. Остаток денег, высланных мамой, стремительно подошел к концу.

Через полгода Эдик был в долгах как в шелках.

Примерно в это же время ему и подвернулась Ирочка с Невского. Не то чтобы Ирочка желала Эдика — скорее Ирочке просто раз в две недели было жутко скучно, и она позволяла выгулять себя на кофе, когда он совсем уж доставал ее звонками. Ну, а дальше — ни-ни…

— Так что, поможешь продать? Прибылью поделюсь, — еще раз сказал мне Эдик, и вид у него был такой, будто речь шла как минимум о нефтяном миллионе.

— Прости, не могу, — отмахнулась я, — жилки нет…

Эдик как-то сразу сник. Похоже, светлый лик Ирочки становился все более недосягаем.

Мне на секунду стало его жалко. Ну, дурачина, это да, но совершенно ж искренний дурак.

— Слушай, — дружески погладила я его по плечу, — а может, тебе в модели податься? А что, внешность позволяет! Да и Ирочка оценит…

Внешность у Эдика и вправду была шикарная. Худой, пожалуй, даже очень. Глаза зеленые. Ресницы — мечта каждой девочки, губы — идеальные. Очень, очень красивый мужчина. Даже жалко было, что при такой-то внешности он был настолько обижен мозгами.

— Да ну, — ответил он сразу же, — что ж я, не мужик, что ли? Грудь брить, спать с кем попало… Но я уже придумал! Я тебе по секрету скажу. Я все равно буду свой бизнес делать. Я кредит уже даже взял.

Мне вдруг стало понятно, откуда у него деньги на то, чтобы купить меня, но вслух, конечно же, сказала совсем другое.

— Какой бизнес-то? — спросила я.

Вышло почти обреченно.

Его глаза загорелись.

— Продажа дизайнерских брелков!

В этот момент я поперхнулась дымом и закашлялась. Он подождал, пока я приду в себя, и продолжил:

— Ну да, именно брелков! С гравировками!

— И кому ты собираешься их продавать? — скептически усмехнулась я. — И откуда их возьмешь-то? И кто их гравировать будет? — в моей голове сразу родилась масса логичных вопросов.

— Они уже есть! — сказал он хорошо знакомым мне тоном, и я снова вспомнила про нефтяной миллион. — Я их закуплю и буду предлагать интернет-магазинам, и сам буду продавать, через группу «Вконтакте»…

— Что на них выгравировано-то? — спросила я не без издевки.

— Марки машин! Смотри, вот такие!

Его глаза горели ярко-ярко.

Он подвинул ноутбук, порылся в Интернете и ткнул пальцем в экран:

— Вот такие…

— Дружок, хочешь совет? — серьезно сказала я. — Не влезай в это, завязывай. Плохой ты бизнес выбрал.

— Почему?

— Потому что твой бизнес не пойдет. Потому что брелки эти на фиг никому не нужны.

— Хорош умничать, — разозлился вдруг он, — другие-то ими торгуют! Ты конструктивное что можешь сказать?

— Конструктивно: брелки никому не нужны. Особенно брелки, на которых уже выгравированы логотипы известных компаний. Если у человека есть «БМВ», то и брелок БМВ у него тоже есть. А если нет — значит, и не нужен ему такой брелок.

— Нужен! — закричал он с чувством, и я подумала, что мне пора.

Я встала и начала одеваться.

Он явно вошел в раж:

— Нет, ты скажи! Вот ты скажи мне, почему это я не должен заниматься бизнесом?!

— Послушай, дорогой, — спокойно сказала я, — у тебя нет бизнес-жилки, нет понимания, нет плана. Ты просто закупишь партию хлама, и тебе надо будет ее куда-то впарить. Так вот, извини, но, думаю, не впаришь. Не влипай в это, а то долгов будет еще больше, а толку никакого.

— Люди понимающие найдут, куда их деть и как выгодно продать! — заорал вдруг он. — Ты — нет. Потому что ты — проститутка!

— Ладно, мне пора, — сказала я совершенно ровно и вдруг, не выдержав, съязвила, — Ирочке привет…

— Все! Все! Выметайся! — зашипел он на меня. И внезапно сорвался почти на фальцет. — Я стану богатым! И она меня полюбит! И я женюсь! А ты — дура!

— Женись! — крикнула я, когда он почти закрыл за мной двери.

На улице было солнечно и не по-зимнему тепло. Я шла и почему-то думала об Ирочке, преподавателе английского, петербурженке, с квартирой на Невском.

И о брелках.

Лизуны

Вот опять лизун приходил.

Вот они забавные бывают!

Присосется, чмокает, урчит — за уши не оттащишь. Трахнуться — это вопрос второй, главное — понямкать.

Интересно, вот как не боятся? Все-таки мою профессию безопасной не назовешь. А все равно лижут. Каждый второй — точно лизнет.

Каждого третьего — вообще не оттянешь.

Лааакомки.

Многие мужчины любят лизать. Не просто лижут, а видно — именно любят.

Окопается такой между ног, только брови торчат, и трудится там себе самозабвенно — траншею роет.

Кстати вот, главное, чтобы он в это время голову не поднимал и в глаза тебе не пытался заглянуть (вот почему-то часто так делают).

Потому что вид получается — ну точно солдат из окопа.

Меня часто на ржач пробивает, когда они на меня оттуда смотрят.

Я всегда мимо воли фразу из анекдота вспоминаю «И вот сижу я один в окопе, и на меня ползут фашистские танки».

Вместо смеха изображаю хрипы страсти. Иногда проходит за оргазм.

А кстати вот, многие лизать-то нормально не умеют. Ну как, они-то думают, что умеют.

Но как, бывает, присосется очередной умелец — завыть можно. Оно ж там нежное все, как-то аккуратно надо, а не так — приложился и давай меня жрать.

Хочется пожелать приятного аппетита и предложить салфетку, нож и вилку.

Ну бывает, что уж там.

А, ну так вот этот, лизунчик…

Этот нормально так вылизал, мне даже понравилось. Почувствовала себя мороженым.

Почмокал, поурчал, постонал сам, по ножке меня погладил, спросил, хорошо ли мне было — очень душевный дядечка.

В конце, конечно, сзади таки пришлось, но так, ненапряжно, он-то уже и сам на подлете был, минута — и готов.

А на второй заход он и сам не пошел.

Ну и слава богу.

На все про все — минут сорок.

Сказал — вкууусненькая.

Дункан Маклауд

Ой, ну как они меня затрахали, бесстрашные эти!

Вот пришел один с утра. (И не спится же, ну!) Разделся, помылся, лег.

Давай, говорит, без презика будем.

Извини, отвечаю, без презика не трахаюсь.

Начинает ныть: «Ну чтооо ты, я же чиииистый, я ничем не болею…»

И смотрит, блин, собачьими глазами.

А мне пофиг, говорю, чистый ты или грязный. Без презика мы не будем.

Ноет: «Ну почемуууу… Ты что, боииишься? Я чиииистый, у меня ничего нееет».

Слушай, говорю, у тебя что, это на лбу написано? Нет? Ну и все!

(Как меня это слово вообще бесит — «чистый»!)

Лежит. И ни туда, и ни сюда. И ноет: «Ну давааай, я чистый, у меня же женааа. Я чиистый, ты мне что, не веришь?»

Сочувствую жене.

Тут меня поддостало.

Короче, говорю, верю.

У тебя ничего нет, а у меня, может, есть. Не думал, нет?

Подумал, отвечает:

— Ты врешь, ты тоже чистая, это ж видно.

Как это видно?! Как, блин? Как меня достали эти Дунканы Маклауды! Что за идиотизм такой у этих людей? Забыл, куда пришел, что ли? Он че, считает, что он бессмертный?..

Подумал и аргумент выдал (он, наверное, думал, что меня это убедит):

— У меня в резине плохо стоит. А я вот к девочке раньше ходил, она мне всегда без резины давала…

Ну я же говорю — дебил. Вот он что, реально не понимает, что если девочка согласилась с ним без резины, то она точно так же могла за два часа до него с кем-то еще согласиться. А ему — привет, букет! Жене принесет.

И хорошо, если то, что вылечивается.

Меня это уже злить начало. Говорю, мол, давай или с резиной, или будем прощаться.

Морду скривил, согласился. Натянули, все дела.

Ставит он меня раком. А я ж тоже не дура, ноги расставила, смотрю, что он там сзади делает.

Так этот падлюка стоит и резину стягивает! Думал, что быстро, что я ничего не замечу!

Ну ж, блин!

Я встала. Так, говорю, все, на фиг. Собирайся, и вперед к своей девочке, к мальчику, к кому хочешь.

Мне такой цирк не нужен.

Стоит, улыбается как дурачок. Я ему вещички подала и выпроводила. Ушел перекошенный.

Морально вымотал. Вот бывают же такие, ну! Самое интересное, что один на десяток точно без резины просит. Они все, наверное, думают, что они бессмертные.

Меня от этих вот «я чиииистый» уже трусить начинает, бывает.

Зря только красилась с утра.

Йети

Вы знаете, кто такой йети? Йети — это снежный человек. А вы когда-нибудь видели вживую это прекрасное создание? А я видела!

Говорят, снежного человека можно встретить в высокогорных и лесных районах, а мне посчастливилось увидеть его в городе. В нашей славной культурной столице.

Это был не совсем обычный случай, потому что сама я редко езжу к клиентам, хотя такое тоже встречается. Ну, вот и тут. Позвонил — вызвал — поехала. А фигли.

Выхожу из машины в нужном месте. Оглядываюсь. Дом старый, красивый. Фентеля повсюду, лепнина. Поднимаю голову, начинаю считать этажи.

Смотрю, окна пластиковые, не все потеряно.

Стою у двери, мнусь, как школьница. Давно на вызов не ездила. Страшновато как-то, а мой таксист, Сережа, как назло, занят был, пришлось с чужим ехать. Так-то я обычно с таксистом поднимаюсь.

Открылась дверь…

И предо мной явился ты,

Не мимолетное виденье,

Не гений чистой красоты…

Дядечка. В возрасте. Видно, что за пятьдесят, но непонятно, насколько. Ростом ниже меня на полголовы точно, а уж я-то в образе, на шпильках, он мне прямо в плечо макушкой упирался.

Вот знаете, бывают мужчины, у которых волосатость повышена?

Ну там, руки, ноги, попа, все в волосах.

А знаете, бывает, когда очень повышена?

Вот у кавказцев такое иногда встречается. Это когда руки, ноги, попа. Лядская дорожка на пузе очень гармонично и густо переходит в щетину на лице.

Главный номер такой внешности — это спина. Спину в таких случаях создатель тоже не обходит стороной. Спина покрыта волосами, как мхом болотистая местность. Никакого просвета. Эдакий чебурашка, только с маленькими ушами. Плюшевый весь.

Встречаются такие. То ли гормоны, то ли матушка-природа так от холодов защитила…

Ну что ж, ничего страшного. Кто-то любит брутальных волосатых мужчин.

Но вернемся к нашему клиенту. Представился он, как ни странно, по имени-отчеству. Ну, будем называть его Артуром Альбертовичем. Настоящее имя его, по понятным причинам, я назвать не могу, но звучало оно примерно так.

Наш красавец, ко всему прочему, был еще длинноволос и — внимание — совершенно сед! Снежный человек, ей-богу.

Ребята из рекламы сыра «Хохланд» отдыхают! Как я узнала уже позже, все его тело, кроме лба, ладоней и, собственно, пяток, было покрыто белым мехом. Вот бы из такого шубку. Зачем только бедных норок истязать?

Артур Альбертович важно курил трубку с каким-то сладким табаком и показывал мне свои владения. О, он прекрасно знал, чего хотел. Потому что на каждом этапе осмотра достопримечательностей он замечал, что вот в этой части квартиры его нужно погладить по животику, в этой сделать легкий минетик, а вот на ту табуреточку в спальне опереться и встать рачком. Да, рачком. Он так выражался.

Турне предстояло нехилое.

Марафон мог бы быть пройден на ура, если бы не одно «но». Все-таки с возрастом фен-шуй сильно нарушается, и у дяди все время падало то, что и так не крепко стояло, и наш марафон в итоге превратился в борьбу за выживание мохнатого друга.

Тут я, конечно, утрирую, друг-то как раз мохнатым не был. Просто он скромно возлежал посреди заснеженной пустыни и явно хотел спать. Больше того, я думаю, он просто умирал и давно мечтал, чтобы его оставили в покое.

Ох уж эти старички!

Знают, знают, что уже пора на покой, а все туда же. Мне почему-то вспоминался дядя Геша с его сушеной курагой. Со снежным человеком мы таки прошли через тернии к звездам. Нам все удалось. Но было очень трудно.

На прощанье дядя спросил, сколько ему, по моему мнению, лет. Я ответила честно, что не разбираюсь, сделав для себя вывод, что от пятидесяти-то он далековато ушел. Лет на пятнадцать-то уже точно.

— Мне позавчера стукнуло 86 лет, милая леди… — гордо произнес Артур Альбертович.

Дядя Геша! Приходи еще, будем бороться за твою курагу. Не все еще потеряно, оказывается.

Мальчик-с-пальчик

Пришел, весь какой-то зажатый, стеснялся, как целка. Так стеснялся, что я даже успела подумать, что в первый раз. Обычно-то со мной раскованно себя ведут. Хотя на девственника не похож — вряд ли к сорока мужики нетраханные остаются.

Ну, я его в душ отправила, выходит в полотенце, мнется.

Становлюсь на колени — начинаю привычно бабахать минет, отстраняет.

Мне, говорит, секса не надо, секс и дома есть.

Капец, думаю, что-то особенное просить будет. Не люблю я «особенных». Черт его знает, чего от них ждать.

А этот: «Можно, — говорит, — ничего этого не будет, а я просто посмотрю, как ты мастурбируешь?»

Так и сказал — мастурбируешь. Не «дрочишь» — обычно все так говорят, а именно «мастурбируешь».

Ууу, думаю, как запущено все.

Ну мне что, легла, ноги раздвинула, как в порнухе, лежу пальцем тру туда-сюда. Второй рукой сиську свою сжимаю. Я эту фишку давно просекла — как надо делать так, чтоб понравилось тому, кто смотрит.

Когда делаешь как для себя, так, как оно на самом деле для удовольствия, — это не зрелищно и никому не нужно.

Ну да — на что там смотреть? Ноги вытянула, лежишь тихо, не стонешь, не орешь, сосредоточилась, пальцем совсем слегка подвигала на одном месте — две минуты, и кончила.

Так вот так не проходит.

Все ж порно насмотрелись, привыкли, что как в порнухе — надо клитор до мозолей натереть, обязательно всунуть себе средний палец или два (на кой черт?!) и обязательно громко стонать. Лежишь, как идиотка, и — ааа! ааа! ааа!

Я давно, помню, как-то прикололась с одним, в кураж вошла, подвыпившая была, — в процессе застонала: «Ооооо! Ееее!» — как немки.

Думала, поймет, что прикалываюсь. Нет, не понял вообще! Как так и надо.

А, ну так и с этим — села, ноги раздвинула, аааа-оооо постонала, мозоль натерла, лицо оргазменное сделала. А все равно не поймет — и так мокрая, пальцы ж в слюне.

Он напротив посидел, посмотрел, подрочил и кончил.

Все.

Он оделся, я оделась. Спросил, есть ли кофе. Заварила. Пока пил, поговорили чуть. Оказалось, чего не трахал — жене изменять не хочет. С женой все хорошо — дает, сосет, все нормально. А подрочить перед ним не может — стесняется. А он такое только в порно видел, а ему хочется еще и в жизни посмотреть.

Ну вот, показала. Пусть думает, что так и бывает.

Я только не поняла, зачем он в душ ходил — трахать-то он меня не собирался.

Меньше часа у меня был.

Актер

Он актер.

Он иногда торгует лицом на вторых ролях третьесортных сериалов.

Его театр давно погорел, а он остался. Да.

Когда он приходит, я понимаю — этот театр начнется с вешалки. Ну, в смысле — его появление для меня — чистая вешалка.

Он драматичен в каждом жесте, но я вижу — одним глазком он наблюдает за реакцией зала.

Зал, в лице меня, от безнадеги рукоплещет и думает о том, что скорей бы этот спектакль закончился. Спектакль у нас всегда один и тот же.

Он раздевается, идет в комнату и сразу падает на кровать.

Он говорит:

— О, иди же ко мне, моя дорогая!

Дорогая, в лице меня, отвечает, что надо бы сначала в душ.

— Ах, как ты меня мучаешь! — трагично восклицает он. И плетется в ванную. Из ванной он выходит, картинно подергивая жирком, который, по его глубокому убеждению, выглядит как хорошо прокачанные мышцы.

Он смотрит на меня призывно, с гордостью. Я думаю, что лишь бы не заржать.

Он бросается на кровать и говорит:

— Смотри! Ну правда, он красавец?

Из чахлых кустиков выглядывает тощенький и мелкий, но уже восставший одноглазый змей.

В детстве меня учили, что врать нехорошо. Детство кончилось.

Я закатываю глаза и говорю:

— Мммм! Просто красавец!

— Оооо! — расцветает он на своей сцене. — Оооо, иди же ко мне!

И начинается второй акт.

Почему-то он любит на боку. Он лежит, неритмично подергиваясь, и долбит меня шепотом в самое ухо:

— Ну что, детка? Ну? Ну? Что? Тебя же так никто не драл, да? Ну скажи честно! Никтооо! Ааа! Даа! Даа! Ты будешь меня помнить! Дааа!

После секса он любит поговорить о вечном.

Почему не уходит сразу — я понимаю. Он искренне уверен, что недотраханное время надо хотя бы досидеть.

Поскольку на все про все уходит минут пятнадцать, остальные сорок пять — страдает мой мозг.

Он бросается в кресло, картинно подпирает голову рукой, прикрывает глаза, трет виски и долго-долго рассказывает, какой он творческий, но непонятый этими серыми, серыми, серыми людьми…

Как его утомила, ах, как же его утомила эта бессмысленная жизнь!

И ко мне он пришел, потому что все ему приелось — жена настолько неотразима, что тошно, любовница настолько развратна, что он тупо устал, и ему хочется просто обычного траха на стороне от незнакомой женщины, которая будет относиться к нему как к простому мужчине, а не сдувать с него пылинки, как с божества.

Я не осмеливаюсь напомнить ему про нестыковки — то он непонят, то божество…

В конце драматического монолога он говорит мне:

— Ах, да что ты можешь в этом понимать! Чтооо?

Я молча сижу в зале.

Он делает из меня отбивную. Я намекнула ему как-то недвусмысленно, что моя работа — секс, и пусть бы он оставил мои мозги в покое. Но он настолько увлечен собой, что, по-моему, и не заметил.

Он пришел ко мне вот уже в четвертый раз. После третьего я записала его в телефоне — «Мудозвон».

И просто не брала трубку. Он позвонил с другого телефона, и я его не узнала по голосу.

В этот раз я, по старинной народной примете, помыла за ним полы.

Авось поможет.

Колл-центр

Мужчины вообще, бывает, звонят странные.

Я иногда чувствую себя оператором колл-центра по оказанию скорой сексуальной и не очень помощи всем окрестным дрочерам и просто говорунам.

Итак, пожалуй, немного о видах:

Govorun Vulgaris

Drocher Vulgaris

Ну, то есть говорун обыкновенный, и дрочер. Обыкновенный же.

Говорун обыкновенный:

— Здравствуйте. Я вашу анкету нашел на ***. А скажите, это ваши там фото? Ваши, да? Точно ваши? А вы красивая!

И кладет трубку.

Чего звонил — вопрос. Наверное, не с кем было поделиться впечатлением. Но за комплимент — спасибо.

* * *

— Здравствуй. Я анкету твою нашел. Это ты там на фото, да? Мммм, хорошая какая. А сисечки у тебя упругие? А размерчик какой? О, как хорошо. Я как раз такую хотел. Ну хорошо, ладно, как-нибудь заеду.

Кстати, просто любопытствующих вообще многовато. Звонят, уточняют, говорят, что как только, так сразу… и все.

Наверное, как в басне про лису и виноград — око видит, зуб неймет.

Ну, то есть присунуть хочется, а денежек нема. Так хоть поговорить.

* * *

Или вот тоже:

— Привет, тебя Катя зовут? Катенька, а у меня вопрос: ты ножки бреешь? Ага… ага… А писечку? А ты давно брилась? У тебя там сейчас как? Есть что-то?

Нееет? (разочарованно) А ты не можешь подсказать, у кого есть? Мне нужно, чтоб небритенькая.

Нет? А что, у тебя подружек нет таких? Ну, ты же должна знать кого-то. Или, может, просто девочки знакомые? Я заплачу хорошо.

Нет? Вот что у вас за мода пошла — все лысые…

Понятно — дядя хочет медвежонка. Медвежат в нашем зоопарке, увы, нет.

* * *

— Привет. А что входит в стандарт-услугу? Ага, ага… А анал? А почему отдельно? А если я вместе хочу?! Почему я должен за это доплачивать? Какая тебе разница, куда? А ты там что, сильно тугая, что доплату хочешь?

Прощаюсь.

Говорю, что уже занята. От таких вот, которые уже по телефону торговаться начинают и слегка наезжать, ничего хорошего ждать не приходится.

* * *

— Мась, привет. Что у нас почем? Ну, то есть не у нас, а у тебя. А минетик отдельно сколько будет? А почему столько же? Это же проще! А я вот звонил Оле темненькой, ну, тут есть тоже, так она отдельно может, и у нее дешевле.

Говорю, что да, дешевле — это выгоднее явно, и пусть бы он шел к Оле.

— Ну нееет, — отвечает обиженно, — я же к тебе хочу, ты мне понравилась!

Ну да, блин, охота пуще неволи…

* * *

— Привет? А есть подружка? Лесбос хочу.

В принципе, «подружка» есть; если надо, вызвоню, быстро приедет.

— А какая она? Хорошая? А грудь? А вы любите друг друга?

Ну да, блин, любим мы друг друга, завтра в загс.

— Милый, — говорю, — еще как любим! Приезжай, и тебя полюбим тоже.

— А целоваться будете? А все по-настоящему? — спрашивает он. — Хорошо. Я приеду.

И кладет трубку, не спросив адреса.

Мииилый! Де ж ты делся! Мы ж тут ночей не спим, тебя все ждем! Приходи. У нас скоро первая брачная ночь.

Дрочер обыкновенный:

— Привет. А опиши себя. Нет, я вижу, что там фото. Но я хочу, такскать, еще другие ракурсы. Нету? Ооой, плохо, плохо…

А ты можешь сейчас сняться с раздвинутыми ножками и кинуть мне на телефон? Только мне, оно дальше не пойдет.

А почему не можешь? Я же должен видеть, что беру. Нет? Ты так всех хороших клиентов растеряешь!

Отключается.

Хороших не растеряю. А вот дрочеров — точно.

* * *

Один звонит часто. Я уже привыкла к нему, как к родному.

Подпольная кликуха — Хвастун.

— Привет. Это Катя? Катя, а тебя имели когда-то большим членом? Ты видела по-настоящему большие члены? Я сегодня приеду, покажу тебе, что такое действительно большой… Ооооо… аааа… у-у-у-у…

Весь разговор — полминуты. На последнем протяжном «уууу» он бросает трубку. Я даже не успеваю ответить.

Но я понимаю — успел, сука, кончить.

По-моему, он дрочит сам на себя, а я так, для декораций.

* * *

Вместо здрасьте:

— Я так хочу вылизать тебе киску. Твоя киска слаааденькая, я бы ее так вылизал!..

Так. Все понятно. Беззастенчиво дрочим-с.

Говорю, что моя кошка не любит, когда ее лижут, и кладу трубку.

* * *

— Привет, красивая. А ты одна сейчас? А опиши себя. А что на тебе сейчас надето? А трусики на тебе сейчас есть?

(В трубке сопение, явно идет процесс.)

Ухмыляюсь. Говорю, чтоб приезжал с денежкой и посмотрел, есть ли на мне трусики.

— Да-да! — сопит. — Скоро буду. А у тебя…

Кладу трубку. Адрес и не спрашивал. Зачем ему, он явно и сам справляется.

Через десять секунд телефон оживает:

— Ой, что-то сорвалось. А сисечки у тебя большие! Ты можешь язычком до сосочка дотянуться?

Отключаюсь.

Сразу почти звонок.

Хватаю трубку не глядя, взрываюсь:

— Смольный, блять!

Пауза, тишина. Совсем другой голос, осторожно:

— Ооой… а куда я попал?

Смеюсь, объясняю, что попал куда надо. И уж этот-то приезжает. И смеется при встрече, картинно картавя: «Багышня, а багышня…»

Терплю их всех, зайчиков и козликов.

А что делать…

Что бабам нужно?

Есть у меня хороший и давно уже постоянный клиент — Влад. Серьезный бизнесмен, очень умный и приятный человек, да и просто интересный внешне мужчина. Высокий, чуть полноватый, с небольшой залысиной и модной, стриженой, уже слегка седеющей бородкой — он весь соткан из русско-грузинских кровей, а потому я легко могу представить, с каким восхищением смотрят на него женщины.

Он приезжает ко мне нечасто, больше — в периоды серьезных запоев, что бывает пару раз в год, когда одна, та самая, любимая женщина сваливает от него к другому или когда срывается какой-то жутко важный контракт.

— Катя, ты мне нужна на сегодня, — говорит мне Влад в трубку, и я собираюсь.

Я знаю: Влад платит хорошо, очень хорошо.

Чаще он приезжает за мной сам и везет меня к себе, реже — остается у меня.

Для него нет проблем не только в том, чтобы платить мне в два раза больше, чем стоит мое время, но и в том, чтобы запросто купить мне в подарок что-нибудь золотое, если по дороге к нему мы натыкаемся на ювелирный. Наверное, ему просто хочется сделать мне приятное.

Влада я люблю. Очень искренне, по-человечески. И дело даже не в цацках. Просто Влад умный. Влад знает четыре языка и все правила этикета.

И еще Влад очень грустный. Очень искренне грустный. Видимо, он для меня всегда такой просто потому, что я вижу его в нелегкие моменты жизни.

Влад приезжает ко мне на своей огромной машине и говорит:

— Поехали, я покажу тебе свой новый дом.

— Ух ты, у тебя новый дом? — спрашиваю я с восхищением.

— Да, — говорит Влад совершенно буднично, без толики гордости или радости, — купил на днях. На Финке…

И мы едем.

По дороге Влад останавливается и ведет меня в магазин.

Мы берем утку с яблоками, жутко дорогие шоколадные конфеты, семгу и всякую ерунду, которую Влад, не глядя, бездумно хватает с полок.

Бухла Влад не берет. Бухло у него всегда есть.

Мы мчимся ночью, выезжая из города.

Влад молчит, потом жестом фокусника достает откуда-то бутылку «Хеннесси ХО» и делает два больших глотка. В такие моменты закуска ему не нужна.

Я знаю, что за рулем пить плохо, и сама не одобряю этого. Но Влад пьет.

Он хорошо водит.

Я тоже отхлебываю из бутылки и долго потом держу ее в руках для того, чтобы протянуть Владу, как только он попросит.

* * *

Мы практически никогда не трахаемся.

Влад любит поговорить.

Он снова и снова рассказывает мне про свою женщину, с которой живет. Снова и снова говорит, как любит ее, и каждый раз его рассказы заканчиваются одинаково: он говорит, что она снова ушла.

Она ушла, потому что он слишком занят для нее.

Она ушла, потому что он обещал поехать с ней в отпуск, а тут контракт. И он отправил ее одну. В Доминикану. Что делать ей одной в Доминикане?

Она ушла, потому что он так редко занимается с ней сексом — то занят, то думает о делах и у него банально не стоит.

А она устраивает истерики, кричит, что чувствует себя нежеланной, что у него кто-то есть, что она ему не нужна, и часто, слишком часто, собирает вещи.

И уходит.

Каждый раз, слыша эту историю, я знаю, чем все закончится: она, конечно же, вернется.

Но он и вправду страдает каждый раз.

— Катя, — говорит он мне. — Катя, что бабам нужно? Но ведь говорят же, что деньги, но ведь все это знают!! А все эти деньги, эта машина, этот дом, дача во Франции, все эти цацки — они же не с неба берутся…

Катя, а знаешь, когда я начинал, ничего ведь этого не было, ничего. Я был гол как сокол, у меня ни черта не было, вообще, понимаешь? И от меня жена ушла, с ребенком, с дочкой — к богатому! У того своя квартира была на Васильевском, и старый «мерс». Это в девяносто втором было… Понимаешь, это он тогда богатым считался… Это она тогда меня из-за этого бросила, понимаешь?

В этом месте Влад делает паузу, задумывается и говорит:

— А знаешь, она ведь потом и от него ушла, — он усмехается, — только у нового машина чуть новее была, и на комнату больше… А в итоге что? Дочь в Штатах, бывшая, сама знаешь, спилась…

А я поднялся! Я пообещал себе, что я смогу. Я буду. Катя, у меня все есть! У меня бизнес! Деньги! Дома эти, квартиры, все есть. Но вот с этим, — он делает отмахивающийся жест вниз, — проблема, понимаешь?

Он говорит об этом совершенно просто, без стеснения, как будто рассказывает не о том, что у него нелады, а о том, что ел на завтрак. Я молчу и не знаю, что сказать. Как-то я посоветовала ему сходить к врачу. Да, знаю, это было самое нелепое из всего того, что я могла сказать.

Он тогда посмотрел на меня снисходительно и рассказал, что был уже, и не раз, и врачи говорят ему, что все нормально, нужно просто поберечь себя и больше отдыхать, но… разве может он позволить себе ни о чем не думать? Время такое: едва зазеваешься — тебя сожрут.

А потом он всегда говорит про свою Дину. Про то, что понимает — ей всего двадцать восемь, и ей нужно, нужно больше того, что он может ей дать, но…

— Я ее люблю, очень люблю, понимаешь? Но когда я на нее забираюсь, у меня либо глаза закрываются от недосыпа, либо я думаю о завтрашней встрече, которая мне принесет еще и еще. И не могу от этого отделаться…

Влад говорит, говорит, говорит. Он знает: я слушаю его с интересом.

Иногда он отщипывает кусочек утки и спрашивает, почему я не ем.

Я не люблю утку.

Влад мне нравится. Люблю умных мужчин.

Он, хоть и в возрасте, но симпатичен, обаятелен и щедр.

Когда он напивается, то не засыпает, а зачем-то пытается заняться со мной неким подобием секса. Наверное, это что-то вроде акта отчаяния.

И мне приходится постараться, чтобы у Влада встал.

Влад кончает быстро. А потом всегда предлагает мне остаться.

Я вызываю такси. Каким-то чутьем понимаю: на самом деле ему надо побыть одному.

Влад выходит со мной во двор и продолжает говорить. Говорит он еще долго. Таксист злится.

Влад открывает двери такси и протягивает водителю деньги — там столько, что можно стоять еще несколько часов. И таксист затыкается.

И Влад говорит, говорит, говорит.

А потом обнимает меня и сажает в машину.

И я уезжаю.

А Влад остается. Один в своем большом доме.

Он потом еще несколько дней пьет, я знаю. Иногда звонит, напившись в хлам. Но в этот раз больше меня не зовет.

А спустя несколько дней он присылает мне букет цветов. Говорит — спасибо за все.

И так каждый раз.

Это значит, что Дина вернулась.

Фея. Недорого

Галки, Машки и Надюхи — дурочки-глупышки с неизящными руками и толстыми лодыжками, приехавшие за красивой жизнью и попавшие в наш бизнес, начинают мнить себя уж если не принцессками, то хотя бы дамами полусвета.

И придумываются, подбираются имена покрасивее. Чем красивее — хрен его знает, но они уверены, что это так.

И появляются Анжелики всякие, с ударной «е», Каролины, Изабеллы, Виолетты и даже Эсмеральды.

И новоявленные Эсмеральды в дешевых кружевах, с отросшими корнями и диким макияжем корячатся на фото своих веб-страничек, выставляя красные коленки, попки с ушками, сиськи молочные. И, завернув неестественно руку локтем вверх, обсасывают пальчик и призывно смотрят — «мииилый, я твоя».

На них есть спрос.

Они не слишком дорогие.

Мужик на недорогих ведется. А что делать, если денежек немного, а присунуть хочется.

Полторашка — и она твоя. Со всеми потрохами. Ненадолго.

Клиент сегодня сидел, на коллег моих жаловался.

Накипело у него.

А мне — ну интересно. Это же всегда забавно — про коллег послушать.

В общем, рассказал — сидел как-то деньком, на сайтики надрачивал, деву юную, недорогую выбирал. Просто до зарплаты было далеко, финансов осталось немного, а приключений страсть как хотелось.

Дев было до фигища — одна краше другой.

И знал же, что хорошее дешевым не бывает, но все равно купился. Точнее, прикупил. Нашел на час за полторашку некую Сюзанну.

Девичий грубый голосок, с характерным украинским «гэ» (девки, у вас там, в Украине, что — дефицит клиентов?), сказал по телефону, что будет ждать.

У дома его встретило нечто худое, косматое и даже отдаленно не похожее на фото.

Не успел он толком обалдеть, как нечто, с тем же акцентом, представилось Миленой и кокетливо сказало, что девочка, которой он звонил, ждет дома.

А оно, нечто — это подружка, и если вдруг он хочет поиметь двоих, то еще тысяча (скидочка за опт) — и девочки согласны.

От групповушки он благоразумно отказался. Подружка была больно страшненькой и плоской.

И они пошли наверх.

— Свееет! Привела? — заорал откуда-то из ванной тот самый грубый девичий голосок.

В этот момент он почувствовал себя баранчиком.

Света-Милена, ничуть не стушевавшись, гаркнула в ответ:

— Не ори! Привела!

— Проходите, сейчас выйду! — проорала из ванной дешевая фея.

Он разулся и прошел.

Света-Милена потопала за ним в комнату, потребовала деньги вперед — а он так растерялся от обстановки и напора, что дал, еще не глядя на то, что будет трахать.

Милена-Светка на прощание зачем-то цепко схватила его через брюки за яйца и томно (как ей казалось) зашептала табачным дыханием:

— Мииилый… а может, все-таки двоих?

Двоих ему не хотелось.

Тут бы выдержать одну.

И Милена утопала за дверь.

И в комнату вплыла Сюзанна.

В полотенце на бедрах и зачем-то в поношенно-линялом лифчике.

От фото оригинал отличался примерно так, как отличаются рисунки первоклашки от полотен Рафаэля. Ну, то есть сильно.

На фото с припиской «100 % мои!» была миленькая девчушечка с аккуратненькими сисечками, фарфоровой кожей и сексуально растрепанными блондинистыми прядями, прикрывавшими лицо.

Перед ним стояло нечто неожиданное, и он вдруг понял, что попал.

Сиси подкачали — ну, то есть даже через лифчик было ясно, что упругими они если и были — то давно; фарфоровую кожу малехо портили растяжки на всем, что было ниже сисек. Талии совсем не наблюдалось, а глядя на подуставший живот, он молча сделал вывод — девочка рожала, и явно не раз.

Да и возраст выдавал — плюс пять, а то и семь.

Кстати, пергидрольная мочалка на головке оказалась действительно растрепанной — она такой и будет, если долго волосы не мыть.

Он сильно озадачился и подорвался было валить, но тут украинская фея картинно сбросила полотенце, и с голодухи у него привстал.

Ладно, решил он — недорого, так хоть соснет.

Слово «сосать» фея понимала явно не так, как это обычно бывает. Сосать она понимала как грызть и слюнявить. Ну, не то чтобы совсем уж грызть, но в какой-то момент ему стало страшновато — зубы ощутимо вовлекались в процесс.

Пытку сосанием он долго выдержать не мог, ибо в голове крутилась мысль: если не прервется — принесет домой огрызок.

Через пять минут он не выдержал и таки загнул фею раком — видеть ее лицо грозило психологической импотенцией.

— Ой! — сказала фея, когда он вставил.

— Ооой! — продолжила она после пары фрикций.

На стоны страсти это мало походило.

— Ты чего? — остановился он.

— Да ничего, — зло сказала барышня, — у меня воспаление, на холодном посидела…

Он слез.

Его дружок упал в обморок и явно умолял хозяина не предпринимать реанимаций.

— Слышь, а может, тебя в попу отодрать? — с сарказмом спросил он потасканную деву.

— В жопу не даю! — сказала Сюзи и для верности мигом повернулась и села на попец. Наверняка боялась, чтобы силою не взял.

Брать силой убогие потрошки у него не было никакого желания. Впрочем, просто брать — тоже.

Он угрюмо молчал, и в воздухе запахло порохом.

Девчушечка нюхнула и неуверенно сказала:

— В жопу Милена дает, но доплатить надо…

И, глядя на его лицо, которое явно не предвещало ничего хорошего, уточнила:

— Позвонить позвать?

— Девки… — сказал он, поднимаясь, — девки, идите вы на фиг с таким обслуживанием!

И натянул брюки.

Сюзанна сидела на кровати, хмуро смотрела на него и вдруг, набравшись наглости, сказала:

— Деньги не возвращаю!

— Себе оставь, сиськи сделай, блин! — ответил он ей и вымелся за дверь.

* * *

Ну, в общем, выпустил он пар, я посмеялась, посочувствовала и обслужила его.

Как надо, а не как-нибудь.

Натурпродукт

Короче, звонок:

— Здравствуйте, я на сайте вас нашел.

— Здравствуйте.

— А вы работаете, да?

— Ну, можно и так сказать.

— А вы что вообще делаете?

— Уу, — говорю, — что хочешь, милый, то и буду делать.

Пауза. Долгая пауза. Вникает.

Вопрос:

— А минет делаете?

— Делаю, конечно.

— А на сколько времени вас можно взять?

— На сколько хочешь, — говорю.

— Скажите, а вот тут цена — это вы за час берете, да?

— За час. Беру.

(Терпеливо жду, что дальше. Долго мужик раскачивается, долго.)

— Аааа… Хммм… А вот… а скажите, а если это будет не час?

— Можно и не час, — отвечаю, — можно два, можно три, можно на ночь, как хотите.

— Нет-нет… я не об этом… А вот если будет меньше часа?

Подвисаю. Перезагружаюсь.

— Ну, — говорю, — вообще-то час — это минимально.

— Ой, вы знаете, у меня вот денег не сильно много… но я у вас много времени не займу. Давайте вы немного уступите, и я приеду? Ну давайте так, а?

— Ну, вообще-то я не уступаю. Если у вас немного, то есть девочки подешевле. Можно и в два раза дешевле найти.

— Ой, ну вы мне понравились сильно… я быстрый, честное слово!

Ептыть, как школьник — «честноепионерское».

— Вот давайте на полчасика? Мне бы только минетик… Я с вами даже спать не буду, только минетик. Я быстрый!

Ладно, думаю, хрен с ним. Все равно свободна, ничего не делаю, пусть бы уже пришел. Но только минет. И через полчаса, ей-богу, минута в минуту, выставлю. Даже если не кончит. А нечего халявничать.

Пробиваю почву:

— А сколько у вас денег-то?

А он:

— Ой, вы понимаете, тут такое дело… Ну вот… с деньгами… так чтоб деньги — так не сильно много у меня. Но у меня есть мясо! Свеженькая телятинка, мне вот только из деревни привезли! Тут почти пять кило… Она же дорогая… Пять кило почти… Но я же на полчасика, только минетик…

В первые секунды до меня доходило. А потом, когда дошло, я села и ржала. Прямо в трубку. Я так ржала! Трубку он, конечно, бросил.

Не, ну бывает, хочется именно меня, а с деньгами туго, не, ну бывает, торгуются…

Но чтоб так — минетик за пять кило телятинки «свежей, из деревни» — это просто аут.

Интересно, кто из девочек разжился отбивными?

Армянский папа

Мне позвонил мужик какой-то с четким кавказским акцентом, но, ясен пень, я по акценту не разобрала, откуда он взялся.

Сообщил, что телефон мой ему дал N. N, кстати говоря, мой постоянный клиент. Очень приличный такой дядечка, чуть за сорок. Всегда нежен, с цветами, и платит хорошо. Говорит, что на жену у него не стоит.

Ну так вот, товарищ сказал, что заплатит денег много, но дело очень серьезное. Потребовал тысячу справок из КВД и прочего. Причем просто справки, сказал, его не устроят. Нееет. Он, мол, меня сам к врачу отвезет, к своему.

А потом, если чистая, как он выразился, будет мне задание.

Я, ей-богу, послала бы товарища, чессслово, но он столько мне денег предложил, что отказаться было просто невозможно. Я согласилась.

Позвонил в назначенный час, подъехал. Я села в машину. «Майбах», если что. Попросил грудь показать. Сказал, что ему важно, чтобы грудь была красивая. Форма сосков ему, мля, правильная нужна. Ну, я подняла. С сосками я не подкачала.

Они у меня не крупные и четко очерченной формы.

Посмотрел дядька, трогать не стал. Ну, мы и поехали.

Ну, думаю, сейчас лишь бы не в лесок. Нет, не в лесок. В больничку привез, в хорошую.

Сказал, чтобы ноги раздвигала, но молчала. И ни слова о том, кто я такая. А мне-то что?

Вывез меня из клиники, домой привез. Сказал, как результаты получит послезавтра, позвонит. Четко сказал ни с кем до этого времени не трахаться, а то зароет. Прямо так и выразился, «зароет». Мама моя, думаю, с кем я связалась? Ну ладно, отступать поздно, «впереди Москва», думаю. Да и денег он дал действительно много. Полсуммы — аванс.

Короче, позвонил он уже на следующий день. Еду, говорит, жди через полчаса. Я ему было попыталась возразить, что как-то не готова особо так сразу, а он мне голосом, не терпящим возражений, заявил, что не трахаться он едет, а поговорить. Приехал, в общем. Положил на стол вторую половину заявленной суммы, спросил, когда у меня критические дни, сказал, чтоб завтра была как огурчик, побрита, подмыта, все дела. Сына он привезет.

Сына! Пацану восемнадцать лет, а у него бабы не было. Он в следующем году в универ идет (че так поздно — не уточнял) и должен быть опытен. И я должна, нет, просто обязана понравиться ему и научить его правильно трахаться. Ну и все вытекающие. Я так пачку и открыла. Нашли, блин, учительницу!

В общем, в назначенный час приводит он сына и сообщает, что утром его заберет. И сваливает. Оставляя меня с этим вот мальчишкой. А тот так очечки поправляет и смотрит на меня во все глаза. Я его тоже рассматриваю. Смуглая кожа, гладкая; правильные, даже красивые черты лица. Четко очерченные губы.

— Ну, — говорю, — чего ты хочешь? С чего начнем?

Он мне, очки снимая и бросая на кресло:

— Сиськи, — говорит, — покажи.

Я поднимаю кофточку. Смотрю на его реакцию. Он подходит, проводит рукой по соскам.

— Повернись, — говорит, — ко мне спиной!

Я разворачиваюсь.

Задирает мне юбку, проводит рукой по резинке чулков и со словами: «Ммм… чулочки» одним движением срывает с меня трусы. Долго что-то под ними разглядывает.

— Раздвинь, — говорит, — ноги пошире!

Я себя чувствую как на медосмотре, чессслово. Раздвигаю.

А малыш забирается снизу и начинает меня ласкать язычком. Ола-ла. На меня в тот момент даже возбуждение накатило такое нешуточное. Чувствую, потекла. Мальчик просек и пальчиком аккуратненько меня погладил.

— Ничего себе ребенок, — выдавливаю я.

— Ой, да не слушала бы ты его, — засмеялся Арно.

Так его папа представил.

— А давай, может, в попку?

— Так сразу? — спросила я, удивляясь.

— Ага, тока пососи сначала чуток. Люблю мягкий язычок…

Тут уже я раскрыла рот от удивления, понимая, что где-то меня жестко нае… обманули, в общем. В этот-то рот раскрытый он мне свое богатство и запихнул. Богатство, кстати, оказалось ничего таким, сантиметров восемнадцать. Выше среднего.

В общем, мальчик долго не думал. Взял смазку, пальчикам аккуратненько обработал все, что нужно, и сделал свое грязное дело. Потом еще и еще.

Мы лежали с ним потом в кровати, травку курили, которую он, кстати, и притащил, распивали вискарь прямо из бутылки, и он рассказывал мне, какая у него семья приличная и богатая, и марку держать просто необходимо. А так…

Его еще год назад какая-то училка физики молоденькая девственности лишила, и они у нее в кабинете трахались целый год.

В попку только, говорит, не давала…

Эстет и попа

Сидели мы как-то с Машей, подругой моей, и что-то у нас разговор про лишний вес зашел.

Ну, как всегда там — тряпочки, мужчины, лишний вес.

Маша жаловалась, что поправилась.

Ну да, что есть — то есть. Не так чтоб сильно, но заметно. Платьице на Маше слегка потрескивало. Впрочем, если б только платье по размеру, то фигурка смотрелась бы очень аппетитно.

И вот что-то вспомнила я, давненько у меня история была.

Я, в общем-то, совсем не тоненькая. Ну, в руки взять есть что. Сиськи, попа, ножки — все, что нужно.

Сказать по правде, несколько лет назад я была слегка хмм… шикарней, чем сейчас. Я про размерчик. Не скажу, что меня это портило — на моей фигуре вес особо не критичен, все в попочку идет, а не в животик, как бывает.

Ну и сиськи, опять же, просто красавицы были.

А впрочем, они, мои девочки, и сейчас красавицы.

И были мои фоточки на сайте. И хоть совсем уж пышечкой я не была, но было вполне ясно, что девчушечка отнюдь на ветру не шатается. Нет, ну ладно, ладно, минус несколько кэгэ на фотошопе — добрый человек помог.

Такая аппетитная милашка.

Да и мужик — он же такой. Пока носом в эти кэгэ не ткнешь, сам не заметит. Мужик обычно видит образ в целом, а не кэгэ считает. Что бы они, зайчики, ни говорили.

А уж что-что, но образ у меня всегда был.

Вот я и решила с фотками, что вполне сойдет.

В общем-то, всегда сходило.

Ровно до тех пор, пока на пороге моей квартиры не появился один штрих. Штрих оказался обладателем нехилого такого глазомера и встроенных в мозг весов, а потому, зайдя и осмотрев меня, он так слегка презрительно поморщился и сказал:

— О, а ты покрупнее, чем на фото.

Крыть было нечем, я была действительно слегка крупнее. Хотя на фото я тоже была совсем не тонкая.

Дальше он выдал пространный монолог про то, что вот «хочется нормальную, а кругом одни поросятки», я молча слушала, слегка кипела и уж было решила, что он сейчас, наверное, уйдет.

Он не ушел. Он отсчитал деньги и со словами «ну ладно, все равно пришел» сунул их мне.

Дальше была трагикомедия. Когда я разделась, он открыл рот и больше его не закрывал.

И жопа, мол, большая, и жирок вот сбоку, и…

Есть анекдот про «е*ал и плакал». Так вот этот е*ал и ныл.

У меня было два варианта: один — послать, второй — отключиться и думать о приятном.

Деньги нужны были очень. Я предпочла второй.

Когда он кончил и ушел, я искренне обрадовалась и пошла отскребать свою самооценку от плинтуса.

Когда через две недели он появился снова, я немало удивилась.

Начал он с ехидного:

— А ты, я смотрю, все такая же булочка.

Потом, поняв, очевидно, по моему лицу, что я готова слегка послать, быстро отсчитал баблосы и сунул их мне. Деньги нужны были очень.

Трагикомедия продолжилась. Он вертел меня и ныл, что, мол, и жопа-то большая, и…

В этот раз самооценку отскребать не пришлось. Ну, жопа-то большая, но он же пришел.

Когда он вскоре позвонил, я уже не удивилась.

В третий раз я встречала его с легким смешком. Что он делал на этот раз? Правильно. Его монологи я успела подучить. Мне было уже как-то все равно.

Он пришел и в четвертый.

А потом внезапно пропал. И я, признаться, по нему не скучала.

Прошло примерно полгода. За это время я взяла себя в руки и похудела на десять кг. Могу, когда надо.

Когда на моем телефоне однажды днем высветилось «Жопа», мне пришлось даже слегка напрячься, чтобы вспомнить, кто это.

«Посмотрим, что ты скажешь на этот раз!» — злорадно думала я, сильно похудевшая, открывая ему дверь.

Он зашел и застыл. Он долго на меня смотрел, потом скривился и спросил:

— Ты что, похудела?

— Ну, как видишь! — победно ответила я.

— Нет, ну что это! — возмущенно сказал он. — Чего я сюда пришел? Та ну что это! Нормальных девок не осталось! Ты что, не могла по телефону сказать, что похудела? Я бы не тратил время!

…И дальше в таком духе на десять минут.

Он отчитывал меня, как девочку, я не могла подобрать челюсть и совершенно не знала, то ли ржать мне, то ли плакать.

И уж совсем я обалдела, когда он просто развернулся и ушел. Я стояла в коридоре еще долго и все пыталась въехать — что это было?

На этом он пропал совсем.

Но история не кончилась.

Ибо пару недель спустя я сидела с приятельницей Ирой, из наших, девушкой отнюдь не хилых форм — прямо скажем, ну очень не хилых, раза в полтора больше меня — и мы мирно терли под бутылочку про жизнь. И мы говорили про ее формы, и я сказала, что вот, мол, мужикам этим хрен поймешь, что надо, и вот был один такой…

— Подожди, — сказала Ира, — а это не такой?..

И описала мне его.

Я засмеялась. Я сказала:

— А что, к тебе он тоже приходил?

— Приходил? — заржала Ира — Да это мой постоянный клиент! Как штык — два раза в месяц! И каждый раз, ну прям с порога: и жопа-то большая, и жирок везде…

Вподмышечку

Куда мужчины обычно присунуть пытаются?

В-туда-откуда-мы-все-вышли?

Да!

В попу?

Угу.

В рот?

Ага!

А куда еще?

А, «между сисечками»! А, кстати вот, это устойчивое выраженьице «между сисечками» — оно не мое. Это клиенты так говорят. Не между грудей, не меж сисек, а так:

— Адаваймеждусисечками??

А давай, дорогой друг, не вопрос. Мои сисечки позволяют междусисечками делать.

Если я спрошу вас сейчас, куда еще, — одна половина сильно задумается, другая уйдет в глубокое умственное пике.

Даю наводку. Есть, ееесть еще одно место!

«Вподмышечку» называется.

Ходит дядечка ко мне один. Тоненький, тощенький, весь какой-то жиденький, ручки-ножки на шарнирчиках. И разговаривает он так же, как и выглядит:

«А есть чайчик?»

«Мне еще сахарочку».

«Кинь мою рубашечку».

«Дай полотенечко».

«Ляг на спиночку».

«Адаваймеждусисечками».

И воооот! Вот апофеоз!

«А давай в подмышечку»

Он меня «вподмышечку» всегда.

Вподмышечку у нас всегда происходит так: дядя несколько раз, постанывая, облизывает мне это вожделенное место, потом я плотно прижимаю руку, и начинается. Дядя двумя пальчиками начинает аккуратненько входить мне «вподмышечку». Потом тремя. Что он представляет, я догадываюсь.

При этом он закрывает глаза, откидывает голову и явно наслаждается.

Зачем это делать с моей подмышечкой, когда у меня есть другие, более уютные места, для меня всегда загадка.

Но хочет — и ладно.

Поелозив пальчиками у меня вподмышечке, он долго пристраивается и приноравливается. Что вполне естественно, учитывая то, что член у дяди коротковат и «вподмышечку» еще ни разу полностью не зашел.

«Междусисечки» мешают.

Наконец — ура! — дядя пристраивается, процесс идет. Одной рукой он держит меня за плечико, другой за одну из междусисечек.

Я подмахиваю подмышечкой, дядя прется страшно, слегка мычит и, наконец, с тоненьким стоном кончает.

— Заинька, ну я пойду? — говорит он мне на прощание.

Целует меня в шеечку и уходит.

Он вернется. Куда ж он без «вподмышечки»…

Эдип

Он не понравился мне сразу.

Среднего роста, с потрясающей фигурой, очень красивый, светловолосый, кареглазый, с тонкими губами и отточенными, как под резец, чертами лица, но так бывает: смотришь на человека и ловишь себя на том, что от странной, почти интуитивной неприязни невозможно избавиться.

Но он не делал ничего такого, за что можно было бы сразу отказаться от него как от клиента. И я списала это чувство на собственные нервы.

Удовлетворенно скользнул по мне взглядом, сказал: «Похожа», улыбнулся шикарной улыбкой признанного соблазнителя — мне, и совершенно безразлично посмотрел на маячащего за моей спиной Сережу.

Похоже, он привык к таким вещам.

— Охрана? — спросил он меня, улыбаясь. — Сама боишься, или все-таки салон?

— Такая жизнь, — неопределенно хихикнула я, — милый, рассчитайся с мальчиком, он уйдет, я останусь.

Каюсь, не всегда, но часто, когда я езжу к клиенту, я прошу Сережу подняться со мной. Сережа, мой таксист, крупный мужик, проверенный человек, за небольшую благодарность изображает эскорт девочки по вызову. Так безопаснее.

Деньги он привезет мне позже или наутро, если меня берут на ночь.

Клиенты иногда пугаются такого бесплатного приложения, но я не люблю выезды, а жизнь такова, что приходится рисковать.

Этот рассчитался сразу, без лишних вопросов. Сережа взял деньги, под безразличным взглядом хозяина квартиры для проформы заглянул в комнату, ванную и кухню и ушел.

— Ну заходи, Кээтрин, — чуть растягивая звуки, сказал мне кареглазый. И представился:

— Ник.

— Никита? — я заставила себя улыбнуться и потянулась к ремешку босоножки.

— Просто Ник, — уточнил он, — не снимай обувь, мне нравятся ножки на шпильках.

И проводил меня в комнату. У нас было два часа.

Я села на кровать.

— Знаешь место, — ухмыльнулся он, и мне почему-то стало не по себе. — Пьешь?

И, не дожидаясь ответа, открыл шампанское из бара. Разлил по бокалам.

— Давай за вас, прекрасных… Девочек… — он посмотрел на меня изучающе, и мы чокнулись.

— Нравится? — спросил он меня вдруг и обвел глазами комнату.

— Интересная, — покривила душой я.

Комната была мрачновата (сине-серо-черные обои с четкими вертикальными линиями), хайтэковская стенка с плазмой по одну сторону, кровать с кованой спинкой — по другую, столик и пара бескаркасных кресел-пуфов.

И полное отсутствие штор на огромных, во всю стену, окнах.

Комната была очень мужской.

Комната была какой-то совершенно холодной и нежилой.

— Мне нравится, — безразлично сказал он вдруг и налил снова, — я делал ее так, как сам хотел (он выделил это «сам»).

На секунду задумался, пробежался взглядом по моим ногам и сказал совершенно ровно:

— Сними трусики.

Я встала, скользнула руками сбоку по бедрам, приподнимая юбку, подцепила пальцами тонкие ниточки, повела руки с трусиками вниз.

— Стой, — сказал он резко, — медленно. Медленно.

Я подчинилась. По спине пробежал легкий холодок.

— Смотри мне в глаза, — так же ровно продолжил он, холодно-оценивающе разглядывая меня.

Я стояла. Он, расставив и вытянув ноги, сидел в кресле напротив, с бокалом в руке. Я смотрела ему в глаза и очень медленно стягивала с себя черные стринги.

— Садись, — улыбнулся он и долил в бокалы.

Я ни на секунду не упускала их из виду.

— Красивая, — он отпил, — я даже не знаю, зачем я тебя позвал, — сказал он вдруг, больше себе, чем мне, — у меня нет проблем с тем, чтоб найти себе женщину.

И мне почему-то стало страшно. Невозможно объяснить почему, но это вязкое чувство было. Я еле смогла выдавить из себя дежурную улыбку. Я молчала и не понимала, что говорить.

Он сам начал:

— Ты знаешь, я сюда обычных женщин не зову, — отпил и продолжил, — с вами так просто, вы ведетесь на всякую дрянь.

Я поняла вдруг, он говорит не про нас, таких, как я, а вообще, про всех женщин.

— Ты же тоже женщина, надеешься, что тебя какой-то клиент замуж возьмет, да, Кээтрин? — спросил он вдруг, так же растягивая это «Кээтрин».

Ухмыльнулся:

— Чего ты молчишь, разговаривай со мной.

— Не надеюсь, — выдавила я.

Я сказала то, чего он, кажется, ждал.

— Правильно, — холодно одобрил он, — а они, нормальные, все надеются, что я с ними буду. Надолго. Идиотки!

— Кто они? — мне не хотелось ему отвечать, но разговор надо было поддерживать.

Он, кажется, и не заметил вопроса.

— Знаешь, Кэтрин, как легко влюбить в себя бабу? Очень просто. Вас можно брать где угодно и как угодно. Надо только знать. Вы, женщины, думаете, что вы суки, но вас можно брать. Почему ты не пьешь?

У меня вдруг возникло ощущение, что он на какую-то минуту забыл обо мне и вот вспомнил.

— Пью, — безразлично сказала я.

— Майку сними. Медленно. Что там у тебя под ней? И это тоже, — он показал пальцем на лифчик.

Я подумала, что уходить поздно. Я не смогу вот так встать, вызвонить Сережу, чтобы он привез обратно деньги, и ждать его в этой квартире. Я была уверена — он не даст мне это сделать.

Я сняла.

— Нормально, — снисходительно сказал он, — ты знаешь, как они потом мне звонят? А я просто не беру трубку. А когда мне надоедает, я заношу ее в черный список. Все, она меня никогда не найдет. Здесь не было ни одной. Вы идиотки, вы думаете, что вы мне нужны. А я вас просто е*у. Последняя, знаешь, какая хорошенькая была? Она влюбилась уже на второй встрече, я сразу это понимаю, когда вы влюбляетесь. А я ее только на пятой трахнул, тянул, смотрел. Знаешь, как интересно смотреть, как баба в тряпку превращается? Смотрит, влюбленная, думает, что я с ней насовсем… Я с ней был очень нежным, представляешь? — он выдавил смешок. — Цветы, номер, романтично так (странный передразнивающий голос), поцеловал наутро, отвез и всее… И пропал Ник (он заговорил о себе в третьем лице).

(«Пожалуйста, только бы это закончилось скорее…» — про себя молилась я непонятно кому.)

— Юбку тоже сними. Обувь оставь, — сказал он резко и снова, как будто меня нет, — а до нее была… Модель. Эти думают, что красивой мордой можно получить любого. Эту я трахнул дважды. Ей одного раза было мало. Она тоже звонила.

Они все потом мне звонят… Я трахаю их пачками. Они все ведутся на романтику, все. Они все потом звонят… Им нужен Ник. Вы мне не-нуж-ны! — отчеканил он зло. — Иди сюда.

И указал рукой на пол.

Мне было страшно.

Я села перед креслом, начала рукой, потом дотянулась до сумочки, вскрыла презерватив.

— Зачем? — начал он недовольно, потом вдруг, — ладно, дело твое.

Сказал безразлично, как будто ему было абсолютно все равно.

Минет я делала недолго. В какой-то момент я подняла голову, он спокойно и изучающе посмотрел на меня, потом взял за волосы:

— Пошли в кровать.

Я боялась ему что-то говорить. Он навалился сверху, сделал пару движений, схватил мои запястья и зафиксировал одной своей рукой над моей головой. Хват был настолько сильный, что у меня потемнело в глазах.

Это был эмоциональный ад.

Он провел пальцами по моей щеке и вдруг сказал:

— Скажи мне: «Ник, пожалуйста, не бей меня». В глаза смотри! Скажи мне: «Ник, не бей меня!» Говори!

Меня парализовало. Я смотрела на него снизу и понимала, что я ничего не могу сделать со своим лицом. Я поняла, что здесь изображать страсть — бесполезно.

Здесь эта страсть никому не нужна.

— Ну? — он замахнулся чуть медленнее, чем обычно замахиваются, — ну? Говори!

«Это все», — обреченно подумала я за какие-то полсекунды.

— Ник, пожалуйста… — просипела я каким-то странным полушепотом.

— Громче! — приказал он, не опуская руки.

— Ник, пожалуйста, не бей меня.

— В глаза. В глаза мне смотри. Еще. Говори, сука!

В какой-то момент мне показалось, что все, живой я не выйду. И самое странное — я поняла, что убежать не смогу.

Страх бывает разный. Я проходила много видов страха. Бывает страх, который заставляет защищаться. Бывает страх, который заставляет уговаривать. Бывает страх, который заставляет делать хоть что-то.

Это был совсем другой страх. Странный, безвольный страх, я почему-то не могла даже думать.

Я поняла вдруг, почему иногда жертвы не сопротивляются.

— Ник, пожалуйста. Пожалуйста, не бей меня… — это был чужой голос и чужая я.

— Хорошо, мама, — глядя мне в глаза, вдруг улыбнулся он надо мной и опустил руку, — хорошо, мама, я не буду тебя бить. Я не буууду. Тебя. Бить. Нравится, мама?

Я молчала и смотрела на него.

— Мама, тебе нравится? — угрожающе спросил он.

— Да, Ник, — зашептала я. Эту игру надо было принимать. Это была совсем не игра.

Он держал мои запястья и смотрел мне в глаза.

— Теперь я сильнее, мама… Теперь я сильнее!

На самом деле это все было очень долго. Или мне казалось, что долго.

Я плохо помню, как он кончил.

— Ты хорошая, — ровно сказал он через пару секунд после этого, замахнулся (я успела зажмуриться), перед самым лицом остановил руку (я почувствовала бьющий воздух) и потрепал меня по щеке; я открыла глаза, — ты хорошая…

Скатился и так же ровно сказал:

— Пошла отсюда.

Меня не нужно было просить дважды. Я молилась, чтобы он не передумал. Я встала очень быстро, только натянула майку и юбку, быстро запихнула белье в сумочку и метнулась в коридор. Он лежал на кровати лицом вниз.

— Дверь закрой! — крикнул вслед. Он не встал.

Я вышла.

Я вызвонила Сережу. У меня дрожали ноги.

Чистоплюй

Нет, я не о девиациях.

Да что о них говорить? Ну, подумаешь, любит боком и с подскоком, ну, подумаешь, палец ему нужен в труднодоступных местах.

Мелочи, ей-богу!

Бывают экземпляры, вполне нормальные такие экземпляры, которые выносят мозг похлеще остальных.

Этот долго узнавал по телефону, есть ли у меня горячая вода и насколько чисты мои полотенца.

Я красила глаз и лениво отвечала, что с водой все нормально, а полотенца — не вопрос вообще — ему дам даже новое.

Конечно же, нет у меня совсем уж новых полотенец. А если бы и были, я б их сама опробовала (новое бельишко — это так приятно!)

Но я и не думала, что он придет.

А он пришел, зараза. Ну, то есть, конечно, он не зараза, и очень даже наоборот, считает, что зараза — это у меня.

Так вот, пришел, я встретила, поднялись, зашли в мой коридор, стоит, ботиночки снимает. И вот пока он, стоя, носочком задник у ботинка поддевал, его качнуло. А потерявший равновесие человек делает что? Ну да, хватается за стену. Он и схватился. Ну как схватился — пальцами на миг дотронулся.

И я смотрю и понимаю: вот что-то не так. Ну с чего бы ему собственные пальцы, до стены дотронувшиеся, еще полминуты испуганно тереть о брюки?

А он стоит и вытирает. И проблеск паники в глазах.

Тапки он, конечно, не надел. Хотя тапки для клиентов у меня почти стерильны. Они, как в саунах, резиновые. И я их мою каждый раз. Чтоб ни малейшего запаха!

— Ты в душ пойдешь? — спросил он меня, как только мы вошли в комнату.

— Милый, — сказала я, — я только пять минут назад оттуда вышла.

Чистая правда. Душ перед каждым клиентом. А уж после!..

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Послушай, — вздохнула я, — мне, конечно, совсем не сложно, но я только оттуда. Вот, смотри, еще кончики волос чуть мокрые, не успела досушить.

Хоть волосы и были совсем сухие, видимо, мои честные глаза его убедили.

— Лучше ты сходи, — сказала я. И достала ему чистенькое полотенце.

— Ты их как обрабатываешь? Вывариваешь? — вдруг спросил он.

Я поперхнулась и уставилась на него.

— Ну, ты с ними что делаешь? Оно точно чистое?

— Милый, — вкрадчиво сказала я, — там у меня стоит стиралка, иди посмотри, стираю на 90 градусах после каждого клиента. После тебя тоже простирну.

— А проглаживаешь? — засопел он.

— Конечно! — бодро отрапортовала я. — Вон, смотри, утюг стоит.

(Хрена с два я буду гладить полотенца!)

Видимо, это его успокоило, и он пошел в душ. Но… на полдороге к ванной обернулся и позвал меня с собой.

— Зайчик, лучше на кровати, — не поняла я.

— Я не для этого, — засопел он, — иди, ванну мне сполосни.

«Невседомовский», — решила я, но покорно пошла за ним. В ванной мне пришлось взять губку и порошком протереть и без того чистую ванну и ручки кранов.

Только после этого он встал в ванну ногами и ополоснулся под душем.

Я дожидалась его в комнате.

— Надо постель поменять, — сказал он, как только прошлепал в комнату.

— Она чистая. Специально для тебя постелила.

(Нет, ну в самом деле! Мои деньги — это, в том числе, и чистота белья. Для клиента постель должна быть свежей.)

— Поменяй, пожалуйста, — твердо сказал он, — чтоб я видел.

Я вскипела, но сдержалась. И поменяла чистое белье на чистое.

Только после этого он лег. Глупо было думать, что после всего этого он не устроит цирк в постели. И он устроил.

Во-первых, презерватив он открывал и натягивал исключительно сам.

Во-вторых — это было явно — он старался как можно меньше прикасаться ко мне руками.

А в-третьих, меня никогда в жизни не трахали с таким брезгливо сморщенным лицом.

Кончил он быстро. Видимо, от перепуга за собственное здоровьишко ему хотелось побыстрей сбежать.

Везде мерещились страшнющие микробы.

Как он, с такими закидонами, вообще решился на поход к проститутке — для меня осталось загадкой.

Но вот удивительно — как только он закончил, он слегка расслабился. И даже позволил себе полежать на подушке. Впрочем, недолго. Вскоре природа взяла свое, потому что он вскочил и начал быстро собираться.

— Пыыыль… — протянул он задумчиво, натягивая брюки.

— Че? — не поняла я, надевая халатик.

— Я говорю — неряха ты! — высокомерно сказал он. — Вон, у тебя пыль. Ты что, совсем не убираешь?

Я обернулась. Я ничего не поняла. Я долго думала, о чем он.

— Да вон, смотри, в углу, — ткнул он пальчиком.

На два часа назад помытых полах, в уголке, почти забитый под плинтус, одиноко лежал мааааленький, с полногтя, воздушный комочек пыли…

Через пять минут он был уже одет и топал в коридор. Он так бы и ушел, но…

Тут на сцену вышел соседский кот, который, похоже, прочно обосновался у меня. Кот постоял, мявкнул, подошел к гостю и слегка потерся об его ногу. Гость отступил на шаг назад и с ужасом посмотрел на меня.

— У тебя жживооотные в доме?! — почти завопил он.

Да, он так и сказал: «жживооотные?!»

— Нну да, кот, — согласилась я.

— Почему ты раньше не сказала? — возмутился он.

— О чем? — недоумевала я.

— Ну, что у тебя животные тут! У него же блохи могут быть, глисты, паразиты всякие! А я тут лежал!

— Да нет у него ни блох, ни глистов, — флегматично парировала я, — нормальный, здоровый кот.

— О таких вещах нужно предупреждать заранее! — гавкнул он то ли на меня, то ли на кота. — Еще по телефону! В таких местах не должно быть животных!

— Слушай, час закончился! — взорвалась я.

— Да я бы сюда вообще не пришел, если б знал… — бубнил он, обуваясь.

Я открыла ему дверь.

Браться за ручку сам он явно побоялся.

Вампирчик Миша

Есть у меня один клиент. Михаил.

Если что, очень приятный мужчина. Офисный сотрудник. Насколько я поняла, он занимает невысокую руководящую должность. Что-то вроде руководителя отдела, или как там у них это называется.

Одевается очень хорошо. Туфли у него дорогие. Кожаный портфель, и всегда идеально подобранный и завязанный галстук.

Галстук, кстати, ему так идеально завязывает жена, потому что он сам не умеет.

Когда он уходит от меня, мы на прощание долго мучаемся с этим узлом, потому что я по галстукам совсем не спец, а он, раздеваясь, вечно, по домашней привычке, развязывает его полностью.

Я вообще как-то с галстуками/рубашками/брюками не очень.

Да и с утюгом не дружна. Я предпочитаю покупать немнущиеся вещи. Хотя, кто знает, был бы у меня муж, может, я бы уже из этих галстуков узлы морские вязала и не морщилась.

Ну так вот, Михаил. Я бы не сказала, что он какой-то особенно красивый. Нет. Миша просто обычный мужчина, с достаточно правильными чертами лица и тонкими губами. Наверное, будь у меня стандартная такая, стремящаяся спихнуть дочуру замуж мама, она бы умилилась, сложила ручки на груди и сказала бы, что Миша — просто идеальный мужик. Клад, а не мужчина. Умный, воспитанный, приличный. Сокровище, в общем.

Вряд ли он способен производить иное впечатление на окружающих.

Но только не на меня.

Ко мне-то люди ходят со своими тараканами. С самым потаенным, что называется. И даже я, с высоты своего опыта, не всегда знаю, с чем пришел тот или иной человек или, о боги, что за придурь на этот раз.

Но за годы работы я заметила такую вещь. Чем приличнее мужчина выглядит снаружи, тем более ненормальный маньячок сидит у него внутри.

(Я, кстати, с тех пор как это поняла, полюбила, знаете ли, придурков. На поверку они нормальнее многих интеллигентов с правильными манерами. Потому что предсказуемы, все на виду, и знаешь, чего ждать.)

Миша ходит ко мне всего раз в месяц. Зато каждый месяц уже на протяжении полутора лет.

Миша приходит в костюме с работы, Миша приезжает в спортивном костюме с вечернего футбола, Миша может заявиться в тенниске после выходных, проведенных с детьми, но в строго определенный день он будет у меня.

А почему?

Да потому что Мишу хлебом не корми, а дай измазаться в крови.

Нет, он меня не бьет и ножичком не режет.

Миша ко мне ходит исключительно на второй день менструации. В тот самый, когда этой самой крови побольше. Запах ему, видите ли, нравится.

Ну ладно, запах, ладно, секс… Но он еще и, как бы это сказать…

Буду говорить как есть — в общем, он большой любитель слизывать, да практически высасывать из меня всю эту кровь, пока не кончится.

Кончает он, кстати, каждый раз бурно, а потом я с любопытством рассматриваю его лицо, замазанное кровью, и довольную улыбку деревенского кота, нажравшегося сметаны.

Сразу вспоминается нетленный анекдот. «Убил. Убил и съел…»

А разгадка проста до безобразия.

Жена ему не дается в критические дни. Говорит, что это очень вредно для мужчины и для женщины. Она крови своей стесняется, говорит, что и вид не тот, и запах, и ей неудобно.

Женщины, вы запомните! Мужчины ходят к нам не всегда из-за нехватки секса. Они, собственно, и подрочить могут, не проблема вообще. Они ходят к нам потому, что имеют фантазии, которые вы не удовлетворяете. Так что, если просит вас муж о чем-то, или дайте ему это, или не плачьте потом в подушку со словами: «Этот козел проститутку снял, чего ему дома не хватает?»

А не хватать может даже таких вот странных вещей.

Первооткрыватель

А я вот тут подумала: расскажу-ка я что-то такое… хммм… бодрящее.

Я когда только работать начинала, ну еще опыта такого большого не было, у меня была стандартная программка: классика, орал. Ну и все.

Хотя вообще анал часто просили и просят — фигли, модно.

Раньше вон всю жизнь жили и не думали, что туда тоже можно.

А теперь — каждый второй, ей-богу. И берут, и сами дают с удовольствием — чего уж там.

Ну да ладно, отвлеклась.

Конечно, я-то понимала, что, поскольку спрос есть, должно быть и предложение. Некоторые, конечно, именно потому и не доезжали, что предложения у меня не было. Ну да, если кругом полно девочек, которые по-всякому. За доплату, конечно же, но все равно — любая прихоть.

А тут я такая вся — и только с классикой.

Ну вот у меня, было дело, клиент случился, очень постоянный. Почти что роман на работе. Неплохой такой мужик, не жадный, размеров средних.

Он-то знал, что я не даю, но не оставлял надежды уговорить. Видимо, чертовски хотелось ему первооткрывателем стать.

По-моему, поэтому и ходил. И каждый раз: «Ну давай попробуем, я аккуратно», все дела.

Ну и доплату, конечно же.

Я все отшучивалась, отшучивалась.

И вот он как-то на ночь пришел, бухла с собой принес немерено. И закуси всякой. Ну, пили мы, пили, он опять, мол: «Катя, давай, не обижу…»

Ну, я и расхрабрилась. А что — все равно когда-то начинать. Так-то не с кем, если не по работе, а этого хоть знаю уже хорошо. Аккуратный, негрубый.

А давай, говорю.

Ну, как готовилась — упущу. В ванную пошла, спринцовку нашла, понятное дело.

Долго в ванной торчала, больше со страха. Он уже кричит: «Кааать, выходи!»

Вышла, наконец. Он ко мне, давай меня обнимать, расслаблять.

Я ему говорю, мол, подожди, выпьем еще.

Выпила.

Выпила.

Выпила.

На балконе уже одупляться начала. Короче, я с перепуга умудрилась за 10 минут нажраться до потери пульса. И пофиг, что с клиентом.

А что — не каждый день ведь девственность теряешь в столь непредназначенных местах.

Ну вот он, когда понял, что не углядел, меня на балкон и отволок. А на улице ж холодно — звездец, а я стою как дура, в чулках и с чистой попой.

Занялась, блин, анальным сексом, красавица.

В общем, не стал он мою бесчувственную тушку трогать.

Спать только уложил.

Утром посмеялись, конечно. Сказал, что ничего, в следующий раз — так точно.

Позвонил дня через три. Я уже и морально настроилась. Пришел. На этот раз только вина бутылку взял — научен опытом, что много брать нельзя — мадам пуглива.

Чуть выпили, и он мне говорит, что, мол, ложись, и будем начинать.

Ну, легла.

Он со мной разговаривает, а сам там пальцами что-то, аккуратненько так. Лежу, прислушиваюсь — ну ничего, не особо приятно, но так, жить можно.

Вроде расслабилась.

Он резину натянул, смазки полбанки вылил и…

…И вот дальше была картина маслом: он на кровати, с мощным офигеньем на лице, с разведенными руками, которые как бы означали «ээээ… ну и где?!», а я скачу, приседая, по комнате, зажав коленки, держусь за попу и причитаю: «Ой, мамочки, ой, мамочки… аааа… ой, мамочки…»

И главное — как я из-под него так вылетела, я и сама не поняла.

Вот он как только начал — так я вылетела. Ну а что, хоть он и аккуратно, а все равно же очень больно, когда первый раз.

Ну, вот я и рванула.

Он мне, задумчиво:

— Дааа, Кать, броня крепка…

Ну что? Мучились мы с ним, мучились, аж до утра. И так, и эдак — ну не могла я, хоть убейся. Он туда — а я ору. Ну, а потом как-то, по чуть-чуть, по чуть-чуть, и пробрался-таки.

Потом еще неделю какала и плакала.

Ну, а потом как-то с ним еще пробовали, пробовали, а потом уже и не с ним.

А сейчас — так вообще люблю это дело. Распробовала.

А клиент тот потом с дамочкой какой-то познакомился и перестал ко мне ходить. Жаль, хороший мужик был.

И не жадный.

Звукорежиссер

Как говорил герой одного фильма: «Иногда люди сами не знают, чего пожелать».

Ну, ему-то, герою этому, с такими было просто — недаром он был волшебником и лучше знал, что кому надо. А я-то, увы, не волшебник, ну и совсем не экстрасенс.

Дядечка был невысок, опрятен, худ и, если можно так сказать — благообразен. Когда я встретила его у парадной, он поцеловал мне руку, сказал, что я прекрасно пахну, и мы пошли наверх.

У меня дома он аккуратненько поставил в уголок свои ботинки, спросил, куда можно повесить плащ, расплатился и, слегка смущаясь, сразу прошел в ванну.

Я ждала его, сидя на кровати в одной из своих соблазнительных поз.

Вернулся он быстро, абсолютно голый, держа в руках свои сложенные вещи. Он был слегка смущен, а потому я почти сразу постаралась приступить. Я предложила ему лечь, сказала, чтобы он расслабился и что я все сделаю сама.

В следующие пять минут он был совершенно готов выйти на поле боя и покорить мою крепость.

И мы начали. Я выгнулась, как кошка, жаждущая ласки, уткнулась лицом в подушку.

— Слушай, а зачем ты стонешь? — внезапно спросил он минут через пять.

— Че? — от неожиданности я обернулась к нему сразу, даже как-то забыв, что десять секунд назад усиленно изображала ему собственный экстаз.

— Говорю, стонешь зачем?

— В смысле? — переспросила я.

Он все так же был во мне.

— Ой, да ну что ты притворяешься, — вскипел он, — я же знаю, что вы от этого удовольствие не получаете.

— Как это не получаем? — я попыталась уйти от неприятного разговора, хотя прекрасно понимала, о чем речь. — Что ж я, не женщина, по-твоему?

— Я не об этом, — серьезно сказал он, покрепче схватив меня за бедра, — ты думаешь, я не понимаю, что это ты просто играешь? Ну, потому что тебе за это платят.

— Миилый, — замурлыкала я, — платят — это одно, но мне с тобой действительно хорошо…

Ну да, я врала, а что? Мне же платят.

— Давай так, — не слышал он меня, — я же понимаю, что тебе это не нравится… ты, короче, просто лежи, а я все сам сделаю, а вот этого цирка мне не надо…

«Ну не надо, так не надо», — даже как-то обиженно подумала я и уткнулась в подушку.

Следующие пару минут все проходило в полнейшей тишине, если не считать звуков музыки из ноутбука и его собственного сосредоточенного сопения.

И аккурат в тот момент, когда я подумала, что он вот-вот закончит, он остановился и похлопал меня по плечу.

Я повернулась, постаравшись хотя бы изобразить на лице удовольствие.

— Почему ты молчишь все время? — вдруг спросил он. — Тебе что, совсем-совсем со мной неприятно?

— Приятно, — конечно же, соврала я, — но ты же сам сказал молчать, вот я и молчу…

— Неет, ну подожди, — обиженно засопел он и слегка отстранился, — я же не имел в виду совсем молчать. Ну, покажи хотя бы, как тебе приятно, а то я так не могу…

— Хорошо, милый, тем более мне и в самом деле приятно, — быстро уточнила я и снова уткнулась в подушку.

Он продолжил процесс, я то ли попискивала, то ли похрюкивала — в общем, старалась издавать звуки, похожие если и не на стоны страсти, то хотя бы на какое-то удовольствие.

Через две минуты он остановился:

— А что ты сейчас делаешь? — спросил он.

Я, прежде чем повернуться к нему, чертыхнулась про себя.

— Дорогой, — сказала я аккуратно, лицо мое выражало саму любезность, — дорогой, ты же не хочешь, чтобы я совсем молчала, правда?

Он отстранился от меня, потом и вовсе сел на кровати рядом. Я стояла все в той же позе и ждала, что он скажет.

— Нууу, — протянул он и вдруг слегка разозлился, — вот все вы врете! Конечно, вы хотите как побыстрее!

— Милый, — я тронула его за плечо, стараясь отвлечь, — может, поменяем позу?

Вступать в длинные психоделические разговоры мне вовсе не хотелось.

— Ладно, — вдруг очнулся он, — ты ложись на спину.

И я легла. Он пристроился сверху.

— Только не надо мне этого цирка, ладно? Вот ты просто лежи, я же все понимаю… Я же знаю, о чем ты на самом деле думаешь!

Я лежала молча, закрыв глаза, стараясь только посильнее работать бедрами.

— Слушай, ты живая вообще? — закипятился он спустя ровно одну минуту.

— Живая! — вдруг разозлилась я. — А что?

— А чего ты тогда молчишь, как партизан?

— Слушай, — сказала я, — ты определись: молчать мне или не молчать? А то я как-то потерялась…

— Ну, — задумался он, — нет, вот совсем молчать не нужно, а то я так не могу, но ты можешь как-то так стонать, чтоб я не думал, что это все из-за денег?

«Абрамович, блин, — подумала я, — денег-то три тысячи рублей…»

— Хорошо, милый, постараюсь, — и я села сверху.

Следующие десять минут напоминали театр одного актера. Я, тщательно выверяя паузы, попискивала через два выдоха на третий, он, пристально глядя на меня, очевидно, больше был занят не собственными ощущениями, а подсчитыванием моих писков и в тот момент, когда, как ему казалось, я частила, делал недовольное лицо…

Не знаю как, но нам это удалось. Он лежал рядом, вполне довольный, и, пока я снимала с него презерватив, вдруг сказал:

— А знаешь, я думаю, тебе и в самом деле было классно. Правда?

Любовь зла

Есть такой у меня интересный контингент, не скажу, что часто я с ними сталкиваюсь, но бывает, звонят, приходят, приглашают. Да, пожалуй, чаще приглашают.

Парочки. Эдакие влюбленные, которым в отношениях изюминку подавай.

Да и не просто изюминку, а килограмм целый, а то и два этого изюма.

Как я выяснила со временем, в 90 % таких случаев инициаторами похода ко мне выступают мужчины.

А бабы чаще всего только терпят. Ревнуют, злятся, но терпят.

Парочки делятся обычно на то меньшинство, где в паре оба согласны и пришли получать удовольствие, позволив себе все; и на большинство — где женщину мужчина уговорил прийти, а удовольствие ей получить трудно, ибо каждую секунду она внимательно за мной наблюдает — как бы я не заглотила лишний сантиметр члена ее любимого мужа.

Этих я вообще побаиваюсь. Мало ли что ей там в голову придет.

Бывали такие, которые, не выдержав стрессовой картинки, и в глотку вцепиться пытались, но были, к счастью, быстро остановлены любимыми мужьями и в лучшем случае — просто уведены, а в худших — получали еще и люлей. Ну да, я и это видела.

Ну так вот. Парочки бывают разные.

А еще я заметила, что девки в парах сами сто раз уточняют, чтобы в губы с их мужиком не целоваться ни при каком случае.

(Да где вы видели, дорогие гости, чтобы проститутка брала в рот ваш слюнявый язык? С ума сошли, что ли? Я ж девушка приличная…)

А еще в большинстве случаев эти семейники припираются пьяными. Им с трезвости, видимо, совесть не позволяет своего партнера под чужого человека подкладывать, а по пьяни — да пожалуйста, говно вопрос.

И ведь меня еще зачем-то постоянно напоить пытаются. Видимо, и за мою совесть переживают.

А мне что, а мне не жалко! Наливаете — выпьем! Любой каприз за ваши деньги.

Вы думаете, мы втроем часто трахаемся?

Как бы не так! Втроем с такими, конечно, бывает, но это такая редкость!

Мне кажется, каждый раз, приходя ко мне, они еще знать-то и не знают, что трахаться будут только они. А я так, в стороночке понаблюдаю.

Это ж такая психология, парочки-то эти, ола-ла!

Наблюдать за этой плохо скрываемой женской ревностью одно удовольствие. Порой их даже жалко становится, девок этих.

Вот что это — такой страх мужика потерять? Настолько страшно, что даже потерпеть готова? Помучиться, пострадать, но потерпеть?

Вон у меня Наташа с Серегой третий год ходят. Раз в полгода где-то, когда им новизны не хватает.

Приходят, располагаются, ржут (она все как-то больше с истеричными нотками), пьем с ними вискарик. Они «Рэд Лейбл» приносят, стандартный у них такой набор. «Рэд Лейбл» и кола. Не могу сказать, что этот напиточек мне сильно нравится, ну так… не «Лошадь», короче.

Посидели, попили. Просят меня приглушить свет, раздеваемся все немного.

Наташка сразу майку стаскивает и остается в брючках одних. Лифчика она не носит.

Не, ну, может, и носит, но ко мне она без него приходит. Стандартно.

Серега сразу кивает мне, мол, тоже сними. Не подобает женщинам в нашей компании одетыми ходить. Я снимаю. Серега садится на кровать и притягивает нас к себе. Начинает гладить обеими руками наши груди, Наташкину покусывает даже периодически… Потом расстегивает на любимой женщине брючки и аккуратненько, нежненько их стаскивает. Сразу видно, что любя.

У меня же юбка обычно. Чулки, все дела. Ну а че? Так удобнее, и мужикам нравится. Задрал, и все.

Потом он быстренько меня разворачивает, коленями на кровать ставит и задирает юбку.

Я вот чувствую, как Наташа начинает нервно психовать от таких движений мужа, но ничего не делает. Молчит, словно партизан. Но энергию ее я ощущаю.

Наверное, если бы не этот страх — мужика потерять, она бы встала и ушла.

Серега тоже, судя по всему, чувствует, поэтому быстренько ее в такую же позу рядом со мной ставит.

И вот мы стоим, она голенькая, я с задранной юбкой и мастерски стянутыми трусами, как две улыбки на солнышке.

Сережа сразу, долго не думает, готовит две руки и пальцами въезжает нам куда нужно.

Пальцы у него, кстати, красивые, длинные, ровные, ну и маникюр хороший.

Наташка стонать начинает. Любит, видимо, пальцами. Натрахает он вот так немножко, к попке моей приступает.

Только к моей, ибо Наташа в попку не дает.

Трахает пальцами, тащится. Тут уже я постанывать начинаю.

Наташка ревнует, злится. Стонать перестает, разворачивается и член мужа в рот — хрямс! — и начинает сосать неистово. Ну, думаю, все, я отработала. После этого движения про меня обычно минут через пять забывают.

Точнее, Серега-то помнит, я знаю. Попа моя ему покоя не дает, но, чтобы любимая женщина не нервничала, мне уделяется внимания все меньше и меньше.

Оставшуюся часть вечера я наблюдаю за тем, как эти двое сношаются. Знаете, так злостно, неистово. Уверена, дома у них все более скромно и нежно. Ну да бог с ними.

В целом уходят довольные.

А я че? Я ниче! Сижу, ничего не делаю, примус починяю.

Последний раз у меня эта парочка была совсем недавно. Хорошенькие они все-таки. Любовь у них, все дела. Если б не его заскоки — третью в постель тащить, наверное, вообще бы все отлично было.

Кстати, через пару дней после их посещения Серега заруливает чайку попить. Ну так, чисто на полчасика. Попка моя ему все покоя не дает.

Платит, трахает. Уходит довольный.

Говорит, еще придут. Ну, это как всегда.

Любовь зла, фигли…

Малыши

Пришел нормальный такой мужик, крупный (не толстый — именно крупный).

Сели, выпили, поговорили, в душ сходил, дело до тела дошло.

И вот я на нем, изображаю страсть дикую, он там тоже внизу что-то корчится, а я скачу — и думаю — интересно, может, я зря оргазмы изображаю?

Может, он вообще давно выпал?

Несчастье такое. Вообще не чувствуется.

А то смешно получилось бы.

Я видела маленькие члены. Много маленьких (хотя тут как смотреть — я читала статистику, что у европейских мужчин средние члены — 13–15). Ну, если в среднем — то да, согласна.

Раз статистика утверждает, что 13–15 — это не мало, а очень нормально, то и мы условно будем так думать. Нет, ну в работе-то нормально.

Зато как хвастаются все!

Вот любого мужика спросить — ответит, что не меньше 18.

Это к гадалке не ходи — ответит. И будет смотреть на тебя честными глазами. Не мигая. Он свято верит. Он же от начала мерил — а начало-то у пупка.

А по-нормальному больших пиписек не так уж много.

В основном — дай бог, чтоб до 15 дорос. Если глубоко глотнуть.

Самый маленький член, который я видела — сложно поверить — если б не видела своими глазами, думала бы, что так не бывает, — был не больше спичечного коробка.

Это на самом деле не клиент был. Это я года два назад с мальчиком познакомилась. Вот где — не помню уже, но точно не клиент. Красавчик, под тридцать, машина, одет хорошо. Вообще приятный. И вот стал он мне звонить, на кофе звать.

Сходили мы с ним на кофе.

Довез он меня до дома, сидим в машине, разговариваем. Домой не зову. Зачем?

Ну, я-то себя знаю — в голове-то уже винтов нет, любой разговор рано или поздно к сексу свернет.

И тут свернул. То да се, я подвыпившая, и давай он меня «уговаривать». Как в анекдоте — кругом станки.

А потом такой сидит, и со словами «на, посмотри на бойца» расстегивает ширинку.

У меня реакция была почти как в том фильме «Трасса 60» — когда девушка ширинку расстегнула и поняла, что члена-то там и нет! Вот она там заорала, а я чуть «ой» не пискнула.

Сижу и смотрю туда круглыми глазами.

В машине темно, плюс он там небритый и нестриженый, мне показалось, что там вообще ничего нет!

А потом разглядела, когда он его выудил из зарослей.

Это шок был, конечно. Я такое раз видела и надеюсь, что последний. Чур меня, чур. Чур всех российских баб.

Он настолько маленький — ну то есть не длиннее коробка! Микропенис. И в зарослях его, считай, что вообще нет.

Тут-тук!

Ктто тамм?

И это он стоял. Стоял!

Я обалдела тогда страшно.

А что самое интересное — в толщину как обычный был.

Ну, ничего у нас не было. А куда?! А чем?!

Да и за щекой этот леденец катать мне не хотелось. Вдруг потеряется.

Я ему шириночку аккуратненько застегнула — и домой.

Он мне еще звонил два раза.

На кофе звал. Наверное, не комплексует.

Интересно, когда его о длине спрашивают, — он тоже говорит, что восемнадцать?

Фантазер

Парень такой на днях был, лет тридцати, наверное. Кстати, очень, ну очень похож на Семи Насери, того, который в «Такси» играл. Интересный типаж. Высокий, худой, очень приятный. Как-то сразу приятный. Вот бывает — заходит, и сразу так легко с ним, без малейшего напряга. Как старые знакомые.

Посидели, выпили чуть-чуть, поговорили, до траха дошло.

Он и в постели какой-то «легкий» такой оказался. Вот бывает, что я совсем не напрягаюсь.

Но не об этом речь.

В общем, классическая поза — он на мне. И мне даже приятно и хорошо. Так тоже бывает.

И он смотрит на меня и говорит:

— Разговаривай со мной.

А я сначала даже и не поняла, что он хочет. И я ему говорю то, что, наверное, все женщины говорят в такие моменты, — я ему говорю какие-то там ласковые слова.

А он меня прерывает, и шепотом:

— Не так…

А сразу что в голову приходит? Если не ласковое, то наоборот, мол, «да! трахай меня», и все такое.

А он опять:

— Не так…

И тут я, сказать честно, даже и растерялась. Ласково — ему не нужно, грубо — тоже. Ну и как ему нужно?

А он смотрит на меня, и я понимаю, что он мне вот что-то хочет сказать, но то ли как сформулировать не знает, то ли банально стесняется.

И я ему:

— Как? Расскажи мне, как?

И смотрю на него и понимаю, что мне и самой и нравится, и хочется, чтоб ему хорошо было.

Не был бы такой приятный — черта с два я бы стала еще и этим заморачиваться. А тут захотелось.

Он еще помялся, а потом так: «Расскажи мне… историю».

Я тут уже поняла, что надо. У меня давно когда-то похожий был — ему тоже в процессе рассказывать надо было.

А тут главное — самой начать. Дать завязку. А потом он сам и направит куда нужно, и даже сам себе все придумает и расскажет.

И точно, как я и думала — главное было начать. Я и начала. А дальше он сам придумывал сюжет, задавал вопросы, добавлял… Понятно, здесь так не перескажешь, потому что и момент не тот, и место, но если просто, в двух словах, то в итоге получилось что-то вроде порноистории. Достаточно жесткой порноистории о том, как меня трахали несколько, а он то просто наблюдал, то присоединялся.

Это примерно как:

— Тебя же трое трахают, да?

— Да! Меня трое трахают, одновременно…

— А я сижу и смотрю, а потом подхожу к вам, ставлю тебя раком и…

Завелся он, конечно, сильно. И кончил очень бурно. Да, впрочем, я и сама, пока рассказывала, страшно возбудилась… Ну и… вот…

Хороший мальчик. Интересный, ненапряжный. Даже несмотря на такой вот «закидон».

Ну, не хватает ему до оргазма чуть-чуть порноисторий.

Надеюсь, он еще придет.

А был ли мальчик?

Меня спрашивают иногда — а бывают ли нормальные клиенты?

Да, бывают. Много.

Просто что о них писать?

Один вот был, который сильно запомнился.

Он приходил ко мне почти каждый день.

Он платил каждый раз за ночь. Приезжал вечером и оставался до утра.

Иногда он не приезжал, наверное, отсыпался или еще агрессивнее зарабатывал деньги, чтобы снова принести их мне.

Я не знаю, чем он занимался. Не знаю, с кем жил. Но три недели я видела его постоянно.

Он завел зубную щетку у меня в ванной и оставлял запасной костюм.

В порыве умопомрачения я гладила ему утром рубашки.

Я могла бы не брать с него денег, но боялась. Боялась, что он может остаться насовсем, а потом уйдет. Пока он платит — он клиент, другое — просто страшно. Да и ни к чему.

Все было вообще очень банально. Он позвонил — я ответила.

Приятный спокойный голос. Спросил, занимаюсь ли анальным сексом. Умею ли делать глубокий минет. Все стандартно, правда.

Он приехал в тот же вечер, на два часа, был вежлив и красив. Знаете, такая брутальная мужская красота.

Темные сросшиеся брови, двухдневная щетина, большой прямой нос.

Его не стали бы снимать в сладких журналах, он был для этого слишком мужиком.

Не очень высокий, где-то метр семьдесят пять. Красивые руки, смуглая кожа, чуть сутулый.

Попросил чаю. Мы разговорились.

Он не выспрашивал, как многие, что я, почему и как дошла до жизни такой.

Мы просто говорили, о кино, о книгах.

Оказалось, что он смотрит и читает то же, что и я.

Не знаю, может, врал.

Он вернулся через два дня. На этот раз взял ночь. Притащил китайский листовой чай, сказал, что не любит в пакетах.

В третий раз он зашел ненадолго, сказал, что очень устал, попросил сделать ему минет. И как-то быстро уснул. Я почему-то не стала его выгонять. Так и проснулись утром.

Его потом не было неделю. Я уже думала, что все. Ну, клиент и клиент. А он снова нарисовался. На этот раз с цветами и конфетами. Ракушки были, из белого и темного шоколада. Бельгийские. Я люблю такие.

Попросился со мной в ванную. В ванной я еще ни с кем из клиентов не лежала. Другому, пожалуй, отказала бы. Этому — нет.

Он смеялся и кидался в меня пеной. С ним вообще было как-то хорошо.

Ну, а дальше — как в красивом фильме. Вынес меня из ванной на руках. Положил на кровать, начал ласкать мое тело, гладить, целовать…

Из-под подушки достал презерватив — запомнил.

Через день он снова пришел. Пригласил в ресторан, я пошла.

Ну, а потом стал приходить каждый день. А однажды утром поцеловал меня в губы.

Я так этого боялась. Меня пугали эти поцелуи. Секс — это секс, разговоры — можно общаться со всеми. А тут вот так.

Он не относился ко мне как к шлюхе. Пытался как-то романтизировать наш секс. Наверное, ему не хотелось думать, что он за этот секс платит. Бывают такие романтики. Они тоже не редкость.

Я уже даже как-то попривыкла к нему. А потом как-то он приехал совсем поздно, около трех часов. Без предупреждения, сильно выпивший.

Сказал, что ему предлагают очень хорошую работу в Лондоне.

Позвал поехать с ним.

Он уехал утром.

Поцеловал меня в макушку, сказал, что вечером приедет, и мы все решим.

Это было позапрошлой осенью.

Больше я никогда его не видела.

Часть 2

Дружба народов

Китайские гости

Ох, сходила недавно!

В общем, звонит мне девушка. И таким серьезно-деловым тоном спрашивает, работаю ли я с иностранцами. Я ей отвечаю таким же очень серьезным тоном, что, безусловно, работаю, пару-тройку слов и выражений знаю, и ежели они встречаются со мной исключительно ради секса, а не Гете обсуждать, то языкового барьера не будет.

Девушка для проформы позадавала мне еще важно-нужных вопросов на предмет ВИЧ, презервативов и всевозможных высыпаний на коже и, кажется, успокоилась.

— Вы нам подходите, — сказала она мне деловым тоном.

У меня сиюминутно возникло стойкое ощущение, что меня принимают на работу в престижную иностранную компанию, и завтра же необходимо явиться в дизайнерском костюме ровно в десять нуль-нуль.

Как оказалось, от истины я была недалека.

Явиться следовало не завтра, а сегодня. И не в десять, а в восемь вечера к парадной одного из престижных питерских домов.

Дресс-кодом, только не смейтесь, и был обозначен деловой костюм. Я подумала, что у интуристов переговоры с какой-нибудь бизнес-леди не задались, и они решили отомстить.

Я хотела было возразить, что из меня офисный сотрудник — как из песка гороховая каша, но да ладно.

Через пару часов я сидела в гостях, выпрашивая у подружки офисный костюмчик.

— В сисечках маловато, — задумчиво разглядывала Маша мой новый облик.

Я была вылитой блядью из порнофильмов. Не хватало очков, члена во рту и призывного взгляда в глаза оператору.

— Хм, может, пуговку не застегивать?

— Точно! — засмеялась подружка. — Ты ж не на собеседование едешь. Им понравится. А какой они хоть нации?

Уупс. Тут я впала в ступор.

Я совершенно забыла спросить, откуда интуристы. Испанцы, итальянцы, немцы?

Вот немцы, кстати. Им с женами не повезло — они все как из монастыря подобранные. Дают любимым мужьям только в позе пирожка и минет делают исключительно при выключенном свете. Если снисходят до минета.

Вот эти немцы и дорываются до русских женщин, в частности, до русских проституток.

А дорвавшись, не знают, что с ними делать. Они к женам привыкши. И к позе пирожка.

И трахают тебя как будто с секундомером в голове. В программе вечера — три минуты сверху, три — снизу, три — сзади. И не дай бог не уложиться в график.

Но у немцев неожиданный плюс — они не могут отказать. Только на немца надо смотреть жалостливыми глазами — и тогда он явно расщедрится на чай.

От моих размышлений подружка меня отвлекла.

— Кааатя, что за иностранцы?

А слона-то я и не заметил…

Пришлось сказать, что какие-то итальяшки, дабы не падать лицом в грязь от своей собственной невнимательности. Ну надо же! Забыла спросить, кто меня сегодня трахать будет. К чему хоть готовиться?

«К собеседованию, — подсказала я сама себе. — Судя по наряду-то — точно к нему».

Надела туфли на шпильках, чмокнула подружку в щеку и пошла.

У парадной меня встретила девушка, представилась переводчиком.

Сказала, чтобы я особо не старалась, этим и так сойдет. Они у нас люди серьезные, деловые, им бы только разрядиться немножечко, и снова в бой. Деньги зарабатывать для страны.

Заплатила мне вперед, конечно. Пожелала удачи. Открыла дверь.

Вхожу. Сидят.

Трое.

На ковре посреди гостиной.

Китайцы, ептыть!

Жуют что-то. Хрустящее. И трындят на своем этом ахалай-махалай-дзынь-чань-шунь.

Я даже опешила. Таких у меня еще не было. Ни разу.

Я им что-то вроде «хеллоу пипл», а один подпрыгивает, и ко мне. Бежит, сумочку хватает, кивает. Уверена, была б в пальто, он бы его галантно снял и стоял бы с ним у входа.

И сам мееееелкий такой!

А китайцы вообще высокие бывают, не?

Улыбчивые они.

Вот впечатление, что они меня всю жизнь ждали, с самого детства. И радуются теперь, улыбаются. Щебечут на своем.

Они мне палочки в руки суют, а я им «ноу, ноу! ай донт вонт ит».

Налили чего-то в стакан. Я понюхала. Водка, чистая водка.

Ну ни хрена себе китайцы дают!

Ну, сделала глоток, чокнулась с ними. Эх, точно захотелось интуристам колорита.

Русской водки, русских баб, чего уж тут. Хорошо, хоть медведя не заказали.

Есть я не стала. Говорю, мол, мальчики, время тикает. И начинаю раздеваться.

Так они как увидели мою грудь голую, все сразу одним махом трусы поснимали.

Ничего себе, думаю, скорость восприятия.

А там — ну что сказать… Зря я, короче, презики размера классик с собой взяла. В этот момент я поняла, что классик — на гигантов. Гигантов тут не было.

Один, судя по всему, самый смелый, подошел, руку так деловито на сиську положил, потрогал и что-то радостно заорал на своем языке.

Ну тут и остальные сразу подскочили — и давай меня трогать.

Шо же ж делается, люди добрые, если китайцы груди-то женской будто никогда не трогали? Столько радости у них вызвала, я даже прослезилась.

Чувствую, теплое что-то на меня полилось. Ну, думаю, приплыли.

Смотрю — и впрямь, один все, готовый. Даже резинку-то натянуть не успели.

Стоит в блаженной улыбке, сиську мою не отпускает, а у него там все уже стекает на пол.

«Минус один», — подумала я. Так даже лучше.

С двумя быстрее будет.

Следующий кончился, как только я его добро губами прихватила.

Вот клянусь — я взяла, и он кончился. Весь.

Что ж они у себя, в Чайне, такие нетраханые-то?

Ну, думаю, третьему-то я уж точно удовольствие доставлю, уже дело чести. Должен мужик с того конца света узнать, как русские бабы сосать умеют.

Этот стойкий оказался. Минуты полторы продержался, а потом задергался, да и обмяк.

Развалилась я на ковре, лежу, думаю о жизни, о китайцах, о том, что квартирка больно красивая.

А эти радостные стоят втроем, шепчутся.

Ну, думаю, чего шепчутся, я ж все равно их этой узкоспециализированной речи не понимаю. А они ко мне втроем, главное, идут. Чего, думаю, ждать от этих? По второму разику, что ли? А мне уже тааак в лом!

Ан нет. Подошли, руку пожали! Опять на своем что-то так довольно сказали, по плечу похлопали. Все! Делов на 15 минут.

Цветок какой-то подарили, в горшке. На фикус похож.

Прощались мы почти родственниками. Если я верно их поняла, было что-то вроде: «Россия — отличная страна, ты — лучшая женщина на земле, мы рады, что потрогали священную сиську, теперь можно снова три года без выходных работать».

Я вот только не поняла — почему они меня одну-то взяли? По деньгам-то все равно как за троих.

Дружба народов. Фигли.

Дети Колумба

Наверное, продолжу я все-таки тему дружбы народов.

Я вот сейчас составлю конкуренцию Задорнову. Ну а че, мне ж вот тоже есть что сказать.

Но немного с другой стороны.

Короче, буду про американцев.

Я их, честно, не слишком почему-то люблю.

У меня их было не то чтоб сильно много, но и не мало. Для выводов хватит.

Вот знаете, если зайдешь в номер — то можно на глазок определить, кто в нем живет.

Если заходишь и видишь: носок на люстре, полотенце на тумбочке, и — классика жанра — кусок бутерброда в кровати, — можно быть уверенной.

Это он — белый американец.

Я честно скажу — они почти сплошь ебуны-террористы. Но такие, синтетические. То есть не потому, что темпераментом сильны или членом шибко крепки — нет.

Тут другое.

Они затрахают до смерти, но не потому, что хотят, а потому, что кровные уплочены.

Больше того — это у них, видимо, национальная примочка такая — они все поголовно почти, даже молодые, когда зовут девочку — жрут виагру. Они еще и об этом обязательно радостно скажут.

Типа, я должна обрадоваться, наверное. Ох, как я радуюсь. Дико, причем.

А знаете, зачем они ее жрут? Я поняла. Это не потому, что не стоИт — нееет!

Это чтоб натрахаться по-максимуму на свои деньги.

А то их потом, очевидно, жаба душит, что денюжка уплочена, а палочка — одна.

Вот они и кидают до посинения меня и себя.

Вот он оговорит (а он оговорит обязательно, это к гадалке не ходи), что, допустим, хочет кинуть четыре, и можно быть уверенной — язык на плечо вывалит, но это будет четыре. Причем сдыхать он будет уже на второй, на третьей — в мыслях писать завещание, но четвертую он выложит.

Они торгуются страшно. Но не в совсем обычном понимании слова. Не за деньги торгуются (хотя за них тоже), а за качество, блин, услуг.

«Наш дом претендует на звание дома высокой культуры быта» (с)

Вот он, мужик американский, обязательно подробненько расспросит — что делать будешь, что входит, что бы еще получить. Бонусом, угу.

И чтоб глотнуть не на 10 сэмэ, а на 12.

Это я уж, про глотнуть, шучу, конечно, но вот примерно где-то так.

Это у них, видимо, привычка такая — акции со скидками везде искать, купоны, блин.

Attention!

Sale!

Две по цене одной!

Кинь две, напихай третью, сдохни, но выдай четвертую, и будет тебе большое счастье.

Наверное, будь их воля, каждый бы, заканчивая, еще бы и дисконтную карту просил.

И бесплатную футболочку оставшемуся дома дедушке.

Они сами же отрабатывают свои потраченные деньги. Нет, я, конечно, тоже. Но они больше. А еще они действительно постоянно улыбаются. Постоянно. По-сто-ян-но.

В глазах пустота, в пластмассовых зубах — улыбка.

Даже когда тебя во все стороны вертят — улыбаются. Стоишь в позе пьющего оленя, он там трудится сзади, поворачиваешься внезапно — ну да, так и есть.

Как только видит, что на него смотрят — начинает улыбаться.

Очевидно, больше от любви к себе.

Потому что даже в эпический момент феерической ебли он чувствует себя частью великой нации.

Да.

Арабская любовь

Этот был араб. Я не уверена доподлинно в его национальности. Быть может, он был сириец или иорданец, а может, ливиец — я по чертам лица не отличаю, а спрашивать не стала. Так что араб — он араб и есть.

Он пришел, рассчитался без торга, щердо сыпал комплименты, строил масляные глазки и слегка трепал меня за грудь.

Там, у себя, на арабических курортах, они сплошь косят под мачо.

Тут с ними вообще творится что-то страшное.

Началось банально. Разделись, душ, кровать.

Он разлегся на всю мою постель. Я сидела рядом и гладила его по темной меховой груди.

— Будишь моя девушька? Я тиба льублю, — вдруг сказал он.

Так, между прочим. Ну вот с проходняка.

— Посмотрим, милый, — засмеялась я и опустилась вниз.

— Шито ты, зашем? — остановил он мою руку с резиновым дружком, — я тьибе верьу, и ти мине долшена верить.

— Что ты, дорогой, — непринужденно хихикнула я, — разве можно в этом мире кому-то верить?

И отточенно надела шапочку.

— Мине можешь верить, — серьезно заявил он. — Я сирьозный чилавек, все что хочишь — будет. Скаши: «сдьелай это» — я сдьелаю, минье мошна верить…

— Ты харошьая, ты красивая, — приговаривал он, пока я трудилась где-то внизу, — идьи сюда.

Потом он стонал, вертел меня во все стороны, гладил грудь и продолжал: «Льублю тибьа, будишь моя девушька».

Я хихикала. Мне было вот слегка щекотно.

У него осталось полчаса.

Уходя, он долго меня обнимал и говорил, по ходу, больше сам себе:

— Ты типерь моя девьюшька, я тибьа льублю, ты миня жди, ни с кем сматри…

Я строила глазки и улыбалась:

— Милый, приходи еще…

Клиент же должен уходить довольный.

Эти, с южных земель, вообще забавные. Горячая кровь шепчет, что для удовольствий надо слегка сыграть то ли в любовь, то ли в гарем.

Интересно, скольким русским проституткам он сказал «Льубльу, ни с кем сматри»?

Он ушел, я облегченно закрыла дверь и пошла проветривать квартиру.

Зачем они так страшно поливаются духами?

И это ведь не легкий Давидофф, это какая-то дико-арабская ночь. С примесью перца.

* * *

Он явился, когда уже больше месяца прошло. Позвонил, сказал:

— Привет, Катья, это **** (как они живут с такими именами?) Ти мьеня ждьешь? Ждьешь, Катья, я буду…

— Приходи, милый. — Улыбаюсь трубке.

Постоянные клиенты — это хорошо.

Он заходит, и от его «арабской ночи» дохнут тараканы у соседей.

Я чуть более живуча и просто стараюсь сильно не дышать.

Он улыбается во все свои тридцать два и зажимает меня у стенки:

— Ты мьеня ждала?

— Ждала, ждала, — выскользаю я из черных рук и интересуюсь: — Милый, ты ко мне на сколько?

— На сколько захочишь, ты же мой девьюшка, будит харашьо, льубльу тибьа, иди ка мне, — несет он свою тарабарщину, пытаясь меня изловить и приобнять.

Я уворачиваюсь.

— Милый, — очень универсально, очень, я как-то не запомнила, как его зовут, да и разве их имена запомнишь? — Люблю — это отлично, но я не бесплатная девушка. Ты на сколько? Час, два? На ночь останешься?

— На ношь, на ношь, — довольно улыбается он.

— Ну вот и давай сначала решим с оплатой, — твердо говорю я.

— Айй, чьто ты гаваришь, — он вдруг начинает недовольно махать руками, — все будьит, патом будьит! Я тибья льублю.

— Так… Давай ты сначала рассчитаешься, да? А потом тебе все и будет, и люби потом сколько хочешь. А бесплатно меня любить не надо.

Я постепенно раздражаюсь.

— Шьто ты гаваришь! Ты же моя девушька. Какие деньги? В ресторан поедем, в магазьин поедем, сапоги хочешь завтра? Все у тибьа будит, красавица, будишь мая, все будит, красавица, — гнет он, не слушая меня.

— Так, стоп! — Я начинаю понимать, что он пришел на шару.

Не поддается моей русской логике, но это так.

Я же говорила — они странные.

Очевидно, этот смуглячок всерьез считает, что от этого его «Я тибьа льубльу» я должна дико возрадоваться, прослезиться от счастья, пасть ниц и пососать бесплатно.

У меня ж теперь есть парень, да!

И я выхожу из себя. Шаровиков я не люблю. Шаровиков с затеями — вдвойне.

Я подлетаю к двери, открываю и говорю:

— Так, на выход!

— Ну шитьо ты! — пытается он закрыть дверь.

— А ну пошшел! — зверею я и выпихиваю его.

— Шилюха! — ругается он, отступая за порог. — Ни нужьна ты мьине! Шилюха!

— Давай, двигай отсюда… Девушку нашел! В Арабии своей поищи! — шиплю я и закрываю дверь.

Нашел кого разводить, ага, щас.

Ну жучара!

Северный жених

Лиза звонит, в трубке смех, музыка, и говорит — то кому-то, по-английски, хохоча, то мне:

— Кать, привет, ты не занята? Тут вариант есть, хороший, приезжай. Интурист, короче, вторую хочет. Давай (диктует адрес, сауна), мы сейчас туда подтянемся. Страпончик только прихвати, ладно?

Приезжаю, выскакивает Лиза, говорит: «Ты только не пугайся сильно, ладно? Он страшный шозвездец. А, и деньги я уже взяла». Называет сумму — ну, красотка, умеет работать.

А что страшненький — ну так не привыкать. Да кто там из мужчин красив?

Зашла и поняла: привыкать мне все-таки придется.

На диване, в простыне на поясе, сидело нечто жабовидное. Большая туша с жирной трехэтажной шеей, какой-то даже на вид рыхлой кожей и грудью, заросшей драными клочками.

Туша качнула плешивой головой, сверкнула пучеглазым пьяным взглядом, улыбнулась какой-то совершенно нереальной, как от другого человека, ровной улыбкой, отчего рябая морда с картофельным носом стала еще более жуткой, и представилась:

— Матс.

— Натс? — зачем-то ляпнула я и захихикала.

Больше от шока.

— Ну, можно и так, — заржала Лизка. — Он из Норвегии, кстати.

И продолжила, уже ему:

— Матсик, это Катя. Нравится?

Он закивал, засмеялся, обнял Лизу и затрещал ей что-то по-английски. Лиза игриво шлепнула его по проплешине, потом перевела мне, что, мол, я понравилась. И снова ему:

— Матсик, зайка, говори по-русски, Катя не все понимает.

Оказалось, что, кроме английского, норвежец довольно сносно умеет лопотать на русском.

Дальше — ничего особо интересного. Иностранный гость оказался с затеями, хотя сильно трудиться над ним не пришлось. Так, классика, страпон, минет — готов.

Выл, правда, в процессе слишком громко.

Интересное началось после.

Сидели мы, бухали перед вторым заходом, он накачался уже по брови, и понесло его поговорить. Со смешками, пуча глаза, делая руками жесты, не оставляющие простора для фантазии, он рассказывал про наших женщин.

Оказалось, Матс приехал к нам «жениться». В очередной раз.

Он делает это последние семь лет. По пару раз в год. Это такой спорт. Развлекушка.

Очень весело, очень.

Еще там, у себя во фьордах, он хорошо прошарил бизнес профессиональных русских невест: письма, написанные невесть кем, встречи с переводчиком, деньги на подарки… а в итоге ни дамочки, ни удовольствий, и дальше доят, доят, доят.

Он понял, как все устроено.

И зашел с другого входа.

Все просто.

Матс сам находит на сайте знакомств очередную одинокую бабенку. Выбирает — от сорока и старше. И чтоб не слишком красивых. Это, впрочем, объяснимо. Их проще всего взять.

Они, те, кто в возрасте и одинок, часто недоласканы и обделены вниманием.

Те, кто помоложе, или еще надеются на лучшее, и Матс для них — не вариант; или профессионалки, но они — не вариант для Матса.

Окрутить несложно: три фотографии на фоне собственного дома (на фото — минус десять лет и тридцать килограммов), виртуальные открытки, флер обожания в электронных письмах на ломаном русском, звонок, обещание приехать — она уже готовится и ждет.

Потому что всерьез уверена: ухватила птицу счастья за хвост.

Но он не собирается тратить на это слишком много денег.

Аэропорт, встреча, в подарок — стандартно — набор кружевных трусов с распродажи. Не всегда попадает в размер, но это неважно.

Ресторан в день приезда, и следующие неделю-две можно ни о чем не беспокоиться — она будет стараться сама. Секс, секс, секс.

Бабенки, задроченные жизнью, ради призрачной возможности свалить туда, где хорошо и вроде сытно, готовы его ублажать.

Матс не дурак, его не провести. Он не имеет иллюзий насчет собственной внешности и прекрасно понимает, почему они, русские невесты в возрасте, хоть и не могут при встрече скрыть разочарования, но все равно ведут его к себе.

Он знает, зачем они это делают, и после очередной порции бухла спародировал нам брезгливо перекошенное лицо: показывал, с таким видом его ублажала очередная русская, в прошлый его приезд.

Корчилась, но делала же. Только с лицом ничего сделать не могла.

Его это особо не смущает. Такие мелочи… Скорее веселит.

Ну, а потом он уезжает — до свиданья, милая, нам было хорошо, я обязательно возьму тебя к себе — взгляд облегчения на лице почти жены.

И исчезает.

Вот в этот раз, правда, случился прокол. Он приехал, очередная невеста в летах его встретила, посмотрела в реале, извинилась, вежливо сказала «нет», помогла найти гостиницу и предпочла не продолжать.

Впрочем, особо он и не настаивал. Хотя и жалко — не попробовал. Была, сказал, еще очень ничего.

И всю эту неделю до отъезда он развлекается с феями. Чего время терять.

Денег, правда, потратил намного больше, чем ожидалось. И не просыхает почти.

Ну да ладно.

* * *

И вроде бы — чего уж там. Наши бабы дурят иностранцев — иностранцы дурят наших баб.

Один-один.

Ничья.

Хотя, конечно, тут ведь сами дуры. Я понимаю — мужиков хороших мало, всем не хватает, особенно, наверное, когда уже в возрасте за… Но хоть кого-то все равно можно найти.

А получается, что плохонький какой-нибудь, но свой, весь на ладони, проигрывает этой хитрой, рыхлой, но заграничной жабе?

Ну и идиотки же.

Но почему-то обидно.

И когда мы пошли на второй заход — я не налила смазки на страпон.

2:1, дорогой Матс.

Индийская мулька

Клиент позвонил днем. На ломаном русском договорились на «просто секс». Без изысков и без изюма. По голосу я поняла: интурист откуда-то с юга. Откуда именно — спрашивать не стала, подумала, на месте разберемся.

К интуристу нужно лучше подготовиться, интуристов у меня давненько не было.

Помылась, прошла скрабиком неделю назад сделанную эпиляцию, волосы уложила утюжком, даже коту зачем-то завязала бант. Ну прямо вот предчувствовала праздник.

Жду-жду, а нет его. В Интернете посидела, пару фраз на английском повторила — вдруг он расчувствуется и забудет русские слова.

Час прошел, полтора.

Звонок.

Заблудился мой интурист. У них там, не знаю уж где, дома как-то иначе расставлены, а он в Питере хоть и не впервые, но еще не до конца догнал, как ехать.

— Эй, приятель, ты таксисту трубочку дай, я объясню, — сказала я.

— Я пьешьком, — услышала в ответ.

Ну и какие из этих-то у нас особо жадные? Не припомню я, чтобы иностранцы ко мне хоть раз пешком приходили, чай, не на Невском живу.

— Где ты? — спрашиваю безнадежно.

— На проспекте, — выдает он, и разговор наш сразу прерывается.

Таааак, думаю, ну хорошо, что не в лесочке.

Телефон звонит снова:

— На каком проспекте, милый? — спрашиваю я.

— Я не знаю, — как-то понуро отвечает он с жутчайшим акцентом, — тут торговый центр есть.

— Отлично! — говорю. — Какой?

— Продукты! — выдает он, и я сползаю. Потому что понимаю вдруг, что торговые центры с площадью в 25 квадратов могут быть только в очень бедной стране. Быть может, он из Африки добрался?

— Тааак, — я начинаю кипеть, так как на вечер у меня уже есть планы, а этот, похоже, только к утру доберется, — милый, поймай машину, а? И продиктуй адрес.

— Дорого, — спокойно выдает он.

«Точно Африка», — решаю я про себя.

— Милый, — говорю в трубку, — я тебя долго ждать не буду. У меня планы, понимаешь? Так что ты или скорее добирайся, или прогуливайся дальше, в Питере достопримечательностей много. Только без меня.

Не уверена, что он понял все, что я ему сказала, но нотки моего голоса явно словил точно.

— Повтори адрес, — попросил он.

Я повторила.

— Сейчас уже, скоро, — сказал он и отсоединился.

Не прошло и пары минут, как я услышала звонок домофона.

— Да.

— Я пришел.

Спустилась, забрала. Смотрю: мамадорогая, это же индус! Живой!

Ростом с меня, крепенький такой, лицо — землистого цвета, и зеленющие глаза.

А на глазах очечки, сам в пиджачке в зеленом, под цвет глаз. Бородка двухнедельная, густая. И большие губы.

И самое смешное: на голове тюрбан, а из тюрбана торчит какая-то мулька. Замотал он его, что ли, косо?

— Что это у тебя из чалмы торчит, милый? — интересуюсь не из вежливости, а просто любопытно.

Оказалось, темная я, не знаю совсем, что у индусов чалма замотана ровно, когда они давно и прочно окольцованы, а вот эта мулечка торчащая — это что-то вроде специальной зазывалочки для самочек, вроде павлиньего хвоста. Ну вроде «налетай, свободно!»

Удобно все-таки у них в этой Индии. Это они круто придумали — отметки на людях ставить, сразу видно, женат мужик или свободен, при муже мадам или ищет.

Индус этот оказался уже обрусевший слегка, а потому, хоть и имел он жуткий акцент, но болтал довольно сносно. У него здесь, в России, дела — небольшой, но все же бизнес. Что-то вроде продажи сувениров в гостиничных номерах.

И мотается он в Питер уже пару лет как. И мульку свою всем выпячивает, да только вот пока не забрали его в русские мужья.

Податливый он оказался. Предложила чаю — согласился.

Предложила в душ — взял полотенце и пошел.

Предложила в покои пройти — прошел, трусы снять — снял. Сел на кровать, смотрит на меня во все глаза и зажимается слегла.

— Расслабься, милый, — говорю, а сама ближе подхожу.

Деньги получены, время идет, пора уже и действовать.

И тут он, бедный, как-то сжался и… начал отползать на край кровати.

«Боится, что ли?» — промелькнула мысль.

Я потянулась к нему, он отодвинулся еще, я замерла, а он спросил:

— А у тебя водка есть?

И я опешила слегка.

— Есть, — говорю.

— Неси!

Я принесла пузырь и два стакана. Ну, гулять так гулять.

Пару лет поездок в Питер, похоже, даром не прошли. Он схватил бутылку и из горла: буль-буль, буль-буль…

Пока я ловила воздух ртом, он выдул граммов сто. А то и больше.

И ладно б это! Мне стоило немалых трудов не выпучить глаза, когда я увидела, как он занюхивает лежащей рядом чалмой. В следующий миг он блаженно растянулся на кровати.

— Можно! — сказал уверенно.

«Делааа…» — подумала я.

Я подобралась к нему, он лежал и, ни слова не говоря, задумчиво смотрел на меня. И в тот момент, когда я решила было слегка испугаться, он спросил:

— А у тебя помада есть?

— Есть, — опешила я, — тебе зачем?

— Дай, а? — жалобно попросил он.

Ну что ж, слова клиента — закон.

Я встала и принесла из ванной помаду. Бежевую, от «Ланком».

— Что это? — спросил он расстроенно.

— Помада…

— А красной нет?

— Есть, — растерялась я и встала снова.

Когда я притащила красную помаду, он как раз устраивал второй буль-буль.

Помаду было очень жалко — отчего-то я решила, что ею он закусит.

— Дай, — сказал индус и протянул ко мне свои коричневый лапки.

Я отдала помаду, мысленно прощаясь с ней и убеждая себя в том, что это — издержки профессии, да и вообще, она, помада эта, давно мне надоела, и я хочу другую — ну и зачем мне две красные помады? Пусть ест!

Не успела я додумать мысль, как он привстал, открутил колпачок, вывинтил помаду и… очень ловко, одним махом, ткнул ею в мой лоб. Аккурат промеж глаз.

— Эй, ты чего? Это ты на фига? — я ошалело повернулась к зеркалу, рассмотрела красную точку на лбу и вдруг словила себя на мысли, что так я, темноволосая, и впрямь очень похожа на индианку.

Он прижался сзади, и я поняла: его чудо было в полной боевой готовности.

Индийский гость ловко опрокинул меня на кровать и, не сводя глаз с красной точки, которую изобразил у меня на лбу, сам натянул презерватив.

Дальше все было быстро и довольно скучно. Он пробыл во мне минуту, от силы полторы.

Все это время он не сводил с меня глаз. Должно быть, красная точка служила ему если и не путеводным маяком, то афродизиаком — точно. Потом он тихо кончил и развалился на кровати.

Я лежала, курила и думала, что Камасутра у них там, должно быть, дается не всем.

И главное, я поняла, почему он до сих пор не женился на русской и ходит с мулькой, торчащей из чалмы.

Часть 3

Разноцветная жизнь

Ахтунг, партизанен!

У меня тут в свое время кино было в парадной. Про войну.

В главной роли — я, в роли моего противника выступала баба Даша.

Будь мы на настоящей войне, из Бабдаши получился бы отличный партизан.

Она очень лихо маскировалась под божьего одуванчика, сидела в тылу и наблюдала, а потом стучала-кому-надо.

Тыл, кстати сказать, у нее неплохой. Пластиковые окна, синие плотные шторы и вечно торчащий из-за этих самых штор длинный нос.

Глаза она тщательно маскировала, а вот с носом непорядочек вышел.

Баба Даша денно и нощно была на посту. Она наблюдала, куда и когда я выхожу, с кем возвращаюсь, и явно отслеживала время присутствия у меня гостей.

Скажем прямо, ко мне-то ходят чаще, чем к любым другим соседям в доме, а потому Бабдашин интерес к моей скромной персоне просто-таки зашкаливал.

Надо сказать, противник был не лишен аналитических способностей, а потому о том, кто я и чем занимаюсь, она явно поняла очень быстро.

После Бабдашиных доносов ко мне приходил мой самый любимый клиент — участковый. Ну, то есть сначала он заходил к бабе Даше, чтобы предупредить, что идет разбираться, потом, вальяжно развалившись в моем кресле, курил, улыбался, хлопал себя по наполненному карману и, картинно отдавая честь, благополучно сваливал. По дороге, понятное дело, он снова навещал партизаншу, чтобы доложить: преступник обезврежен, воспитательная беседа проведена, все в порядке. Ежели снова непорядочки — стучите.

Баба Даша терпела, пока могла. Когда силы ее кончились, она поняла, что придется брать врага самой. В один не слишком прекрасный день она дождалась моего появления на лестнице и выпрыгнула на меня с поварешкой.

Мне было сказано много красивых и сочных слов. Особый шарм им придавало отсутствие у партизанши некоторых зубов, а потому я была:

Профурфетка!

Шалафа!

Мандафошка!

Подобные термины бабушка Даша использовала, чтобы поздороваться и выказать мне свое почтение всякий раз, когда встречала меня в парадной.

Судя по количеству встреч — баба Даша по мне ужасно скучала, а потому каждый раз ждала меня с нетерпением.

Встречи эдак после шестой терпение кончилось у меня, и я, устало встав напротив старой мымры, спросила ее, что ей не нравится и чего она от меня хочет.

Баба Даша заявила, что, являясь ветераном войны (это в шестьдесят-то с хвостиком), она имеет право на уважительное отношение, помощь и взаимовыручку в одностороннем, понятное дело, порядке.

Мне ругаться не хотелось. Явление участкового в мою квартиру зашкаливало, и я приняла решение дружить.

Первое принятое мною решение — помогать бабуле с походами в магазин — оказалось в корне ошибочным. Под походом в магазин «за хлебушком» понималась поездка в гипермаркет, где баба Даша закупалась, кажется, на месяц вперед. Сумки перла я.

Ну ладно, я бы потерпела, вот только если б милая старушка не выбирала продукты, изучая состав и срок годности даже на пакетах с чаем.

Когда-то я слышала анекдот про бабушку, которая покупала всего по сто: сто таблеточек, сто черешенок, сто виноградинок…

Вот это был как раз подобный случай.

На этом счастье не кончалось, потому что даже если взвалить на горб все эти нехилые тюки, донести это своим ходом возможным не представлялось. Приходилось брать такси.

Бабе Даше на такси ездить понравилось.

Мною было принято волевое решение — откупиться от бабы Даши. За заслуги перед отечеством, от имени всех профурсеток в лице меня, лазутчице был подарен хороший, с наворотами, утюг.

Баба Даша пропала.

Но я осталась начеку.

В качестве перестраховки, примерно раз в месяц, я прихожу к бабе Даше с бутылкой шампанского и коробкой дорогих конфет, не забывая поздравить ее со всеми праздниками: Днем Победы, 8 Марта, Днем всех влюбленных и даже с Днем десантника. На всякий случай.

Кстати, конфеты она съедает сразу, а шампанское ставит в сервант.

Последний раз я увидела, что моя новая бутылка пополнила старую коллекцию, в которой вместе с моим шампанским соседствовали совершенно иные алкогольные дары.

После чего я поняла, что баба Даша — очень прошаренный стратег, и, судя по всему, откупаться от излишнего Бабдашиного внимания приходится не только мне.

Олененок

Мужчины — существа дико странные.

Странные и ну вообще непредсказуемые.

У меня случилась личная, не отягощенная денежными отношениями жизнь. Внезапно и неожиданно.

Жизнь нарисовалась в образе высокого и мускулистого, а-ля мечта, молодого мужчины.

Компания, девчонки, еще-по-пиисят, и вот она — жизнь, сидит за соседним столиком и призывно смотрит куда-то, то ли в глаза, то ли на грудь.

И мне захотелось чего-то такого, земного вполне, как у всех.

Кругом станки.

Я не знаю, зачем мужчины это делают. Я видела сотни мужчин, но мне никогда не понять одной вещи.

Зачем они говорят это вслух:

— Я хочу секс без обязательств.

Вот так, прямо, вы сидите, пьете, говорите ни о чем, а он вдруг посмотрит и скажет: «Я хочу секс без…»

У него были все шансы остаться без секса вообще. Я, как и любая женщина, ну очень не люблю, когда такие вещи произносятся.

Но в этот раз я была легка, послушна и не стала усложнять. Мне просто хотелось живого и теплого, и чтоб я могла делать все то, что я хочу, и так, как я хочу. А не то, что кому-то там нужно.

И через час и полбутылки виски мы ехали в такси ко мне.

Через два он с задором молодого оленя скакал на мне, что, впрочем, было хорошо.

Через три я с удивлением узнала, что ему всего-то двадцать пять.

Потом мы снова пили, варили кофе, и до утра он смог еще три раза.

И два часа на сон.

Утром он прикусил меня за шею, чмокнул в губы и отбыл.

Казалось, насовсем.

А я осталась спать.

А в шесть меня поднял звонок.

Звонил мне мой ночной олень.

— Я приеду, — сказал он, то ли спрашивая, а то ли утверждая.

— Откуда телефон? — полюбопытствовала я.

Я не давала. Помню. Точно помню.

— Набрал, пока ты спала, — ответил он.

Я разрешила. Он приехал. Гулять так гулять.

И ближе к утру, когда я только приготовилась заснуть, он тронул меня за плечо и спросил:

— Ты можешь мне кое-что пообещать?

— Нет, не могу, — сказала я на автомате.

Я вообще не хочу никому ничего обещать.

— А все-таки? — зачем-то настаивал он.

— Все равно не могу, — я улыбнулась и растянулась на простыни, озорно заглядывая ему в глаза.

Он даже сел в кровати.

— Нет, ты пообещай.

— Да что ты хочешь? — взорвалась я.

Четыре утра — не лучшее время для обещаний.

— Пообещай мне, — громко и торжественно сказал он, — пообещай мне, что, пока мы с тобой, у тебя больше никого не будет.

Теперь уж села я. Даже спать расхотелось, честное слово.

— Че? — я сделала квадратные глаза.

— Тебе хорошо со мной? — вдруг спросил он и, не дождавшись ответа, добавил:

— Ну, тебе же хорошо со мной. И мне с тобой хорошо. Зачем тебе кто-то еще?

Я засмеялась. Такие неожиданные расклады не входили в мои планы на «секс без обязательств».

— Милый, — сказала я, — ты помнишь? Это — секс без обязательств. Или не ты мне это говорил?

— Ну, говорил! — взорвался он. — И что? Тогда я думал так, а сейчас я так не хочу.

Он думал, а теперь — не хочет. А я тут вроде мимо проходила.

— Какой же ты, парниша, переменчивый, — съязвила я.

Ну, было ж отчего.

— Чего смеешься? — разозлился он. — Тебе что, не нужен постоянный мужчина?

Постоянный мужчина? Ну да, ну да! Только вот мужчина, а не мальчишка, который сам не понял, что он хочет.

— Нет, — засмеялась я, — пока не нужен. Мне нужен секс без обязательств.

— И что? — продолжал он допытываться. — Ты приведешь еще кого-то и будешь с ним на этой кровати делать то же, что и со мной?!

— Вероятно, буду.

Какая милая наивность. Как много ты не знаешь, милый олененок…

— Нет, подожди! — сорвался он. — Для тебя это что, в порядке вещей?! И что, ты на эту же кровать приведешь еще кого-то?

Далась ему моя кровать.

— Нет, милый, что ты, — язвила я, — кровать я выброшу. Я всегда так делаю. Новый любовник — новая кровать. Я даже думаю правило ввести, чтоб любовник ко мне сразу с новой кроватью приходил. А то накладно.

Разговор меня начал напрягать. Я легла и отвернулась к стенке. Он молчал, ожидая, что сейчас я развернусь к нему и скажу, что пошутила.

— Катя, — спросил он спустя пару минут, — у тебя было много мужчин?

Я повернулась. Я посмотрела на него. Вид у него был отстраненный.

— Были… — неопределенно съехала я.

Он помолчал.

— И что, если у тебя вдруг появится кто-то еще (ха-ха, «вдруг»), ты приведешь его сюда и будешь с ним прямо на этом белье… как со мной?

— Милый, — разозлилась я, — бельишечко я поменяю. Постелю другое. У меня их много.

— Но нам же хорошо… — зачем-то снова сказал он.

— Неплохо, — подтвердила я, — но не встречаться же со всеми, с кем неплохо. Слушай, ну к чему это? Давай спать. Уже почти утро.

Он молчал.

Прошло, наверное, минут пятнадцать, я уже почти начала засыпать, как почувствовала, что тяжелая рука опустилась мне на плечо:

— Катя, тебе совершенно плевать на меня? Я тебе только для секса нужен?

Сказать, что я была раздражена в тот момент — ничего не сказать. Мне? Для секса?! Да ну, как можно так обо мне, приличной девушке!

— ДА!!! — почти заорала я. — И мы с тобой это обсуждали! И ты первый завел эту песню. Ты сам это предложил! Это была твоя идея — в самом начале расставить все точки над «i»!

— Ну я же не думал, что ты такая… — сказал он как-то растерянно.

— Какая?

— Нуу… умная, интересная…

Сдуреть!

Ну да, чего греха таить, в первую с ним ночь между всеми этими разами подпитая Катюшка успела порассуждать на тему смысла жизни, творчества любимых поэтов и важности арт-хаусных фильмов, ну и чего-то еще рассказала, наверное.

— Я, когда тебя увидел в том кабаке, — подумал, красивая, а грудь такая — закачаешься. И Витек сказал еще, вот бы такой вдуть. Ну, я и решил… Ты же понимаешь, что красивые телки обычно пустышки, а ты другая…

Я села на кровати, поставила пепельницу на коленки, прижалась головой к ребристым обоям и молчала.

Наверное, дело было не в том, что этот мальчик вот так вот просто, ни с чего, решил мною завладеть. Наверное, я просто понимала, что он — не мое.

Когда я там разбрасывалась интеллектом, мне казалось, что у него складывалось ощущение, будто он все это слышит в первый раз, эдакая научно-популярная передача «Между сексом». Я говорила, говорила, а ему было совсем нечего мне ответить.

— Катя, я ж видел, что тебе небезразличен. Поехали со мной в Тюмень, а? Я тебя с бабушкой познакомлю, у меня дом там большой, поехали, а?

Меня сняли в клубе, потому что хотели вдуть. Потому что понравились буфера.

Меня предупредили, что это секс без обязательств.

Меня трахали и поили вискарем.

А спустя сутки меня зовут на Урал, чтобы я стала маленькой хозяйкой большого дома в Тюмени, где, кроме меня, будут бабушка и гуси.

Я что-то упустила в этой жизни.

Но вот знаю одно: он сидел, это все говорил-говорил, а мне так хотелось остаться одной, так хотелось, чтобы этот наивный олененок свалил, желательно подальше, желательно в Тюмень, сразу, первым поездом.

— Милый… — сказала я. — Милый, ты это, спи, да?

Он совсем обиженно засопел и отвернулся.

Утро было хмурым. Олененок был мрачней, чем утро.

— Каать… — аккуратно начал он, обуваясь в коридоре.

Я напряглась. Дубльдва про Тюмень меня маленько напрягал.

— Каать, — продолжил он, шнуруясь, — спасибо тебе. За все.

— И тебе, — флегматично ответила я.

Он ушел, я про себя сказала «ффух» и отправилась в душ.

— Каать, — печально сказала трубка ровно через час, — а может быть, я вечером к тебе приеду?..

Вот как с такими, ну!

Грабли, стервь и кирпичи

Часть 1

На моей кухне был потоп.

Кучка использованных бумажных полотенец и окопавшаяся в них красная, мокрая, припухшая и икающая Машка в полной мере отображали картину всамделишнего девичьего горя.

— Маш, ну перестань, из-за каждого придурка плакать — никаких нервов не хватит! — делано-спокойно говорила я, протягивая Машке стакан с водой и внутренне кипя от возмущения…

* * *

Машка встретила его в автомастерской, куда она пригнала свою ласточку то ли на плановый осмотр, а то ли что-то поменять. И, отдавая ласточку в заботливые руки замызганных мужчин в робах, познакомилась со стоящим рядом хозяином приболевшего орла цвета мокрого асфальта.

Оставив своих пташек в надежных руках, они разговорились. Разговор плавно перетек в ближайшее кафе, и через полчаса Маша уже была в восторге.

Еще бы! Не каждый день на пути среднестатистической молодой незамужней женщины попадаются интересные, умные, красивые и высокие мужчины тридцати пяти лет, смотрящие тепло и заинтересованно.

И главное — он был свободен.

Ну как свободен… Штамп в его паспорте все еще стоял, но, по словам красавца, это было всего лишь вопросом времени, ибо с женой он уже не жил. А вот так — после очередной, совсем уж глобальной ссоры, оставив жене и сыну все совместно нажитое, он ушел на съемную квартиру, где и пребывал в гордом холостяцком одиночестве вот уж месяца два как.

И Машка, пообщавшись с ним еще немного, попала в эйфорию первой стадии влюбленности. А потому, когда он позвонил на следующий день и предложил за ней заехать, собралась, совершенно не раздумывая.

Он был хорош во всех смыслах, только глаза у него были слегка печальны, но, как казалось Машке, это придавало ему особую романтичность.

И, спустя еще несколько дней прогулок и романтических вечеров в кафе, они оказались у него дома, на той самой съемной квартире.

Он смотрел на Машку восхищенным взглядом, а она таяла в его руках. Секс был великолепен, во всю силу накопленной у обоих страсти.

Потом они лежали на сбившейся простыне, она положила голову ему на плечо, он обнял ее свободной рукой и закурил.

И Машка поняла, что счастье где-то очень близко…

— Знаешь, — сказал он вдруг, выпуская колечко дыма, — я очень по ней скучаю. Очень-очень, я все время о ней думаю — как она там?

— Олежек, ты о чем? — улыбнулась своим мыслям ничего не понимающая Машка.

— О жене… — задумчиво ответил он, подвинул Машку, повернулся, приподнялся на локте и посмотрел на нее, — не знаю, что мне делать…

Маша села и уставилась на него.

— О жене? — тупо переспросила она, все еще не особо понимая, о чем речь.

Он тоже сел. Напротив.

— Ну да. Вот ничего не могу сделать, скучаю по ней. Нет, ты понимаешь, поругались мы, и я ушел, а теперь скучаю…

Машка замолчала.

Они сидели голые, друг напротив друга, спустя десять минут после страстного секса.

Шкала идиотизма ситуации резко пошла вверх.

— Нууу… — нечленораздельно промычала ошарашенная Машка, — это… пройдет…

— Нет, нет, ты знаешь, не проходит, — он подскочил и натянул трусы, — идем на кухню, кофе выпьем.

И Машка поплелась за ним.

— Ты классная, — сказал он, размешивая в чашках коричневую жижу, — мне с тобой хорошо, но я не знаю, что мне делать. Вот скажи, что мне делать?

Машка, бросившая курить месяц назад, потянулась за сигаретой.

— Мы с ней шесть лет прожили, сын у меня, опять же… нет, она, конечно, не права, ей не надо было со мной так разговаривать… черт, — он запустил пятерню в волосы, — понимаешь, любить я ее — не люблю уже, наверное, но вот скучаю же… Мы, знаешь, как жили…

И в следующий час Машка много курила и слушала душещипательную историю семейных разборок своего ненаглядного Олеженьки.

Ей хотелось уйти или хотя бы что-то ему сказать, что-то такое резкое, чтоб он прекратил, но… вежливость, хорошее воспитание и собственная легкая влюбленность, вкупе с типично женской способностью сострадать, не позволили ей послать его ко всем чертям сразу.

Он, судя по всему, душевных терзаний Машки совсем не замечал.

Ему нужно было излить душу, и неважно, что момент он выбрал, мягко говоря, неподходящий.

Утром он отвез ее на работу, в офис, и Машка принялась с размахом переживать о своей неудавшейся любви.

Ну да, когда мужчина после секса принимается столь показательно страдать по бывшей, тут психического иммунитета и нервной стойкости надо — ого-го! У Машки не было ни того ни другого.

Накрывало Машку дня два подряд. Ровно до того момента, пока его голос не ожил в телефоне:

— Привет, малышка, как у тебя дела? Ты знаешь, я так соскучился, я очень хочу тебя увидеть…

И Машка…

Ну да, бабы — дуры. Не потому, что дуры, а потому, что бабы.

…И Машка пошла на свидание.

Он расцеловал ее при встрече, был безупречен и галантен и, пока они сидели в уютном ресторанчике, ни словом не обмолвился о бывшей. Машка поняла: он, наверное, наконец-то осознал, что с женщиной вот так о бывших нельзя.

К ночи они оказались у него. Секс был еще лучше прежнего.

…А через час он, закуривая, обнял Машку и сказал:

— Помоги мне с этим справиться…

— С чем? — не поняла Машка.

— С этим… — неопределенно сказал он, — мне надо ее забыть.

И, подумав, добавил:

— Это все в прошлом, я решил, точно в прошлом. А ты мне нравишься.

И Машка растаяла. Потому что бабы — что?.. Ну вот да.

Потом они снова занимались сексом, но еще не раз он нет-нет да и рассказывал о чем-то из прошлого.

Машке было больно, жутко больно, но все то же типично женское сострадание и способность ставить интересы другого человека выше собственных не позволили ей сказать ему, чтоб он заткнулся. Машка слушала, слушала, слушала, внутренне страдала сама, внешне сочувствовала и утешала, а он, теперь уже лежа у нее на плече, к утру восхищенно сказал:

— Ты такая… замечательная… Знаешь, давай начнем сначала. Не хочу больше ничего вспоминать. Я понял, что хочу быть с тобой.

Утром он отвез ее домой. Следующие дни они перебрасывались милыми нежными эсэмэсками, и Машка оживала и влюблялась все больше.

И, когда у них обоих выдалось свободное время, она не пошла, а полетела.

Все было прекрасно, как всегда: поцелуи, объятия, его холостяцкая квартира, простыни, страсть, милые нежности и… Когда где-то в коридоре, пробиваясь через романтическую музыку, зазвонил телефон, Машка даже и не поняла, что происходит.

Ее любовник остановился, прислушался, напрягся, быстро слез с Машки и понесся в коридор.

Машка лежала, прислушиваясь к обрывкам разговора:

— …нет, один. Что? Зачем? Что, сейчас? Может, завтра?.. Да, да… хорошо, ладно, через сорок минут буду…

Он вошел в комнату, сконфуженно посмотрел на голую Машу и пролепетал:

— Ты знаешь, мне надо… вот… В общем, я тебя сейчас домой завезу, ладно? Ну малыыыш, не обижайся, пожалуйста, — он погладил ее, обалдевшую, по щеке, — все будет хорошо, я тебя отвезу куда скажешь, ладно?

— Жена звонила? — ровно поинтересовалась интуитивно почуявшая пи*дец Машка.

— Ну… да. Поговорить хочет… Я вот… я ей предлагал завтра… ну, сейчас хочет… Блин, я поеду, да? Узнаю, чего хочет…

Они молча оделись и вышли. Машка позвонила мне, мы перебросились парой слов.

— Отвези меня к подруге, — безучастно сказала она, садясь в его машину. И назвала мой адрес.

Я привычна к гостям в виде подружек среди ночи.

Всю дорогу ехали молча, он заметно нервничал. Когда до моего дома оставалось полквартала, Машка сухо сказала:

— Останови.

Он остановил, странно посмотрел на нее, потянулся, погладил по голове и со вздохом сказал:

— Малыш, ну не обижайся, ладно? Ты же мне нужна, а с ней мне надо поговорить, просто расставить точки над «i»… Я тебе позвоню завтра, расскажу, как все прошло.

— Знаешь, милый, — снимая его руку со своей головы, наконец-то озверела Маша, — не надо мне звонить. И вообще, милый, иди ты на хрен вместе со своими рассказами и своей женой!

И пока он, явно не ожидавший такого, смотрел на нее круглыми глазами, вылезла из машины.

— Маааш! Ну Мааш! Ну малыш, ну че ты? — кричал он ей из-за опущенного стекла.

— На хрен, сказала, иди! — гаркнула Машка в ночной воздух и быстро пошла к моему дому. Ей надо было пройтись в одиночестве.

И только когда он отъехал, Машу, наконец, одолел настоящий потоп слез. Ко мне она завалилась не в лучшем своем виде…

* * *

— Кать, ну как так можно, ну скажи, а? — затравленно спрашивала она меня, пытаясь влить в себя воду и успокоиться. — Вот скажи, он что, не понимал, как мне это все неприятно?

— Ой, понимал — не понимал, — раздражалась я, — да ему пофиг, он вообще о тебе не думал, так, уши свободные нашел… Мудак! А ты тоже хороша! Да сразу, как это началось, еще в первый раз валить надо было!

Маш, в таких ситуациях никогда нельзя мужчину слушать! Вот как только началось такое — все, не слушай, обрывай и уходи.

— Я хотела, — Машка как-то странно посмотрела на меня, — а потом подумала, что он же обидится, и нехорошо вот так с человеком, он мне рассказывает, а я…

— Нехорошо — это на тебя всю эту дрянь выливать! — перебила я ее. — Понимаешь, как только ты начинаешь это выслушивать, да еще и, не дай бог, сочувствовать, ты превращаешься из женщины в носовой платок. А носовые платки никто не хочет, понимаешь, Маш? Их используют и выбрасывают. Ты понимаешь, даже если бы он со временем переболел и успокоился, ты у него всегда ассоциировалась бы с тем периодом жизни, когда ему было плохо.

И в итоге он от тебя все равно бы ушел и нашел бы свеженькую, с которой можно будет сначала.

Просто поверь мне. Ну, не знаю, считай, что это — закон жанра…

Часть 2

…Истории так просто не кончаются. Уж не знаю, то ли дело в способности иных людей снова, с особым мазохизмом, наступать на те же грабли, то ли в чем…

Но Машка сидела на моей кухне, и ее трясло. Впрочем, на этот раз обошлось без осадков. Время было — два часа ночи.

— Каать, — обреченно сказала она, — я дура, Кать…

— Есть немного, — не стала отговаривать я Машку, — зато живешь весело… Есть хочешь, кстати?

— Давай, — устало согласилась она, — буду заедать стресс.

* * *

Прекрасным отпускным деньком, в четыре часа, у Маши ожил телефон. Машка глянула, обалдела и уж совсем была готова не поверить глазам, но ушам-то поверить пришлось: в трубке был именно его голос. В Машкиной жизни снова нарисовался тот самый Олеженька. Посопев немного в трубку, он скорбным голосом сказал, что все обдумал, все свои вопросы решил, а заодно и понял: жизнь без Машки ему не мила. И что им, как двум взрослым людям, стоит забыть все обиды и начать все сначала, потому что такое слияние двух родственных душ, как было у них, — такая редкость, что грех его терять. И ничто больше не мешает им теперь быть вместе.

И вот бы Машке снова указать ему маршрут и направление, но… грабли — вещь настолько заманчивая, что на них хочется наступать снова и снова.

И Маша растаяла, как эскимо на лавочке под солнцем. Растаявшая женщина вмиг теряет способность здраво рассуждать, и в этот момент ее можно брать тепленькой. Он и взял.

Для виду поломавшись, она снова согласилась на свидание.

— Прости, — сказал он при встрече, протягивая Машке вычурный букет, — нам было так хорошо вдвоем, давай так и будет всегда.

И Машке стало ясно: счастье прощено и снова с нею.

Через час они были у него на квартире, Машка лежала на знакомой кровати, и ей было хорошо.

Трудился он над ней как никогда, и вот он, вот он, кульминационный момент!.. Он откатился, полминуты полежали молча, как вдруг он сел на край кровати и странно задумался.

Маша поняла внезапно: что-то здесь не то.

— Что случилось? — она слезла с кровати и устроилась на кресле.

— Я… я… так виноват… — сказал он вдруг, и Машке даже показалось, что он сейчас пустит слезу.

Она вскочила с кресла, села на пол перед ним, подняла пальчиком его подбородок и проникновенно посмотрела в глаза:

— Ну чего ты? Уже все хорошо, я с тобой, мы вместе…

— Да, да, ты со мной, — как-то истерично поддакнул он, — я такой гад, я так виноват перед ней… Она там сейчас одна, а я… я обманываю ее, я же ей обещал…

Маша посерела и облезла. Дежавю было страшным.

— Что ты обещал? — сухо уточнила она.

— Я ей обещал, что у нас теперь все будет хорошо, а сам… я так виноват перед ней…

Маше стало дурно:

— У вас?! Все хорошо… у вас?! Так ты вернулся к жене? — непонятно, как она еще держалась.

— Ну да, вернулся, — сказал он и посмотрел на Машу. — Мы поговорили и все уладили.

— Подожди, — зло уточнила Машка, — а эта квартира? Ты разве не вернулся жить домой?

— Не, я вернулся… А квартиру я решил дальше снимать, я подумал, нам же с тобой надо будет где-то встречаться…

— Почему. Ты. Сразу. Меня. Не предупредил? — металлически отчеканила Машка. — Почему я только сейчас узнаю, что ты вернулся к жене?

— Нууу… — юлил он, — я подумал, что ты ж не будешь против, если мы продолжим встречаться. Тебе что, так важна эта жена? Да не люблю я ее, я тебя люблю… Малыш, ну малыыыш, — потянулся он к ней с поцелуем, — ну прости, ладно?

— Слушай, — сказала Машка, вставая, — я тебе в прошлый раз говорила, чтоб ты шел на х*й? Так ты сходи.

И начала спешно одеваться. В этой квартире ей не хотелось задерживаться ни на минуту. Даже для того, чтобы принять душ. Даже для того, чтоб подождать такси.

— Подожди, куда ты? — горе-любовник бегал голый по коридору и хватал ее за руки. Он то ли делал вид, то ли действительно не понимал, почему она уходит.

— Какого хрена! — возмущалась Маша, и ее было уже не остановить. — Какого хрена я сейчас узнаю, что ты с женой? Какого хрена ты мне врал по телефону?! Какого мне теперь надо слушать про это твое долбаное чувство вины?! Какого ты на меня это все выливаешь сейчас?

— Ну прости, ну прости, — суетился он, — ну, я же сейчас тебе правду сказал, я же был с тобой честен… Помоги мне с эти справиться, у нас все будет хорошо…

* * *

— Вот же скот, а! — возмущалась я, слушая Машку и разливая по стаканам горячительное. — Правду он сказал! Да пусть бы он со своей правдой к жене греб и ей рассказывал, придурок!

Машка вдруг подняла голову и пристально посмотрела на меня.

И по чему-то неуловимому в ее глазах я поняла: в Машке наконец-то проснулась стервь.

— Жене, говоришь? — спросила она таким голосом, что даже мне стало не по себе. Хорошая мысль: с правдой — к жене. Ну, а что? Почему бы всем не быть честными?

— Тихо, тихо, — испугалась я, — ты что, к жене собралась?

— Ну, не совсем, разборки с женой мне ни к чему, — ответила Машка, — но ему я нервы потреплю.

Надо признать, что план, рассказанный Машкой, в целом показался мне удачным.

— Слушай, а если он не поверит, что ты знаешь телефон его жены? Если спросит?

— А кто тебе сказал, что я не знаю? — мрачно опрокинула стопарик Машка. — Что там его искать, тот телефон, вон, «Вконтакте» висит… Хочешь, кстати, я тебе его жену покажу?

— Ох ты ж! — удивилась я. — А это откуда?

— Так тогда еще, когда разошлись в первый раз, сразу и посмотрела. Любопытно мне было. Фамилию свою он сам мне как-то сказал.

* * *

Утром мы проснулись с легкого похмелья.

— Ну что, погнали? — выдохнула Машка, едва успев выпить кофе.

И настрочила ему первую эсэмэску:

«Меня тоже мучает чувство вины. Нам всем надо быть честными друг перед другом. Расскажу-ка я твоей жене о нас».

Звонок раздался почти сразу. Маша трубку не взяла.

Утро начиналось весело.

«Некрасиво так поступать», — следом за звонком пришла обиженная эсэмэска.

«Некрасиво жену обманывать. Жена имеет право знать», — совместными усилиями продумали мы текст.

«Не устраивай сериалов, пожалуйста, прошу тебя», — пиликнул телефон в ответ.

«Ничего. Если любит — простит», — зло настрочила Машка.

Телефон зазвонил истерически. Маша нажала на сброс.

«Пожалуйста! — верещала эсэмэска. — У меня ребенок, не ломай ребенку жизнь!»

«Ребенком прикрываться — это очень по-мужски!» — едко ответила проснувшаяся в Маше стервь.

«Я не прикрываюсь, — обиделась эсэмэска в ответ. — Я очень прошу тебя, не делай этого! Пожалуйста!»

Мы взяли пятиминутный тайм-аут, потом Машка настрочила ему контрольный в голову:

«Расскажешь потом, чем закончилось. Пока».

«Не делай глупостей!» — пиликал телефон.

Мы молчали.

«Пожалуйста, прошу тебя по-человечески!» — не унимался мобильник.

Мы молчали как партизаны. Не успела я налить, пошли звонки. Маша сбрасывала, а он звонил, звонил, звонил…

— Ого! — удовлетворенно сказала я. — Похоже, мужик срет кирпичами!

— У маси ди-а-ре-я, — выговаривая каждый слог, злорадно издевалась Машка.

То ли страх Олеженьки был настолько силен, то ли он тоже подумал про «Вконтакте», но только ему, похоже, даже не пришло в голову поинтересоваться — откуда у Машки мог бы появиться телефон жены…

Паника — страшная вещь.

Кирпичами, похоже, было завалено все.

«Возьми трубку, пожалуйста, прошу тебя!» — умоляющая эсэмэска пришла через пятнадцать минут и тридцать неотвеченных звонков.

— Фу, сцыкло какое! — брезгливо сморщилась Маша. — Налево ходить оно не сцыт, мозги мне трахать — нормааально, а как жареным запахло — диарейка у бедненького приключилась…

— Зато ему теперь прививочка будет, — хихикнула я, наливая, — он теперь, наверное, сто раз подумает, как налево идти… и мозги девкам трахать. Не задалось у мужика приключеньице.

— А ему что, есть чем думать? — закурила Машка. — Там мозга нет, одни яйца…

Выпустила дым и продолжила:

— Но знаешь, мне полегчало.

…Телефон звонил и умоляюще писал до вечера. Мы поставили его на беззвучный режим.

Месть

Есть у меня одна знакомая Оля.

Оля вроде неглупа, но иногда в ее симпатичную головку приходят такие странные идеи, что даже я теряюсь. Она и рассказала мне эту премилую историю. Отправили ее с работы на тренинг в прекрасный город Екатеринбург. Оля, побывавшая там уже не один раз, с жильем определилась заранее и, позвонив знакомой тетеньке, заказала себе квартиру на двое суток. Договорились, что Оля подъедет к парадной в назначенный час. Как всегда.

И Оля приехала, да не одна, а с чемоданом. И действительно увидела под парадной хозяйку квартиры, преспокойненько сидящую на лавочке.

— Олечка, — елейно произнесла тетенька, — ты подожди пару часиков, ладно?

И тут же, не давая Оле опомниться:

— У меня клиенты, ну такие голубки! Должны были съехать еще утром, но просили продлить на полденечка, не налюбовались еще друг на друга…

Оля растерялась. Оля села на чемодан, раскрыв рот. Приехала в командировку, настроила планов, а тут на тебе, в квартиру не пускают! И теперь что — сидеть у парадной в обществе хозяйки или с этим же своим тяжелым чемоданом скакать в кафе на обед, да на тренинг без душа? Оля решила подождать, тем более что до тренинга было еще часа три, да и хозяйка клятвенно заверила ее, что парочка быстро управится — уплочено-то до полудня.

Спустя пару часов из подъезда вышла довольная обнимающаяся парочка. Они отдали ключи, и хозяйка помчалась менять белье и драить ванну. Спустя еще час Оля смогла наконец-то получить ключи и забраться в душ. На тренинг она слегка опоздала.

— Я была такая злая, такая злая! — рассказывала мне Оля по приезде.

— Н-да, бывает же, — сочувствовала я.

— Но я в долгу не осталась! — хитро улыбнулась Оля и посмотрела на меня победителем. — Там ящичек был в столике, а в нем лежали пачки с презервативами. Так я взяла иголочку, и аккуратненько так каждый презервативчик и проткнула. Каааждый!

У меня невольно открылся рот. Я смотрела не нее большими глазами.

— Зачем?! — спросила я.

— Отомстила! — гордо вскинув голову, уточнила она.

— Оля, — сказала я, отойдя от легкого шока, — видишь ли, Оля… Если это и была месть, то какая-то ну очень глупая, потому что презервативы эти мало того что достанутся совсем другой парочке, так еще и мстить-то, по уму, стоило хозяйке, а вовсе не любовничкам.

— А, ччерт! — растерянно и даже как-то испуганно вдруг сказала мне Оля. — Блин, ты права… Но тогда это мне в голову как-то не пришло.

Я и говорю: милая девочка. Мстительная только.

Лолита

Я сидела на ее спине и делала массаж. Она вдруг чуть приподнялась, обернулась, посмотрела на меня и спросила:

— Ты любишь порно?

Десять минут назад у нас был неловкий секс. Даже и не секс, а так…

Она взяла меня на ночь. И приехала. Лет тридцати, высокая, чуть полноватая, с шикарными волосами, чуть пьяненькая. Выставила на стол две бутылки шампанского.

Спросила:

— Дашь запить?

Она собралась запивать шампанское.

Шампанское оказалось на редкость дрянным. Мы одновременно поморщились и отставили бокалы.

— У тебя тут есть что-то? — спросила она.

Я достала водку, нарезала сыр и выложила оливки.

По-моему, я была ей не очень нужна. Ей вообще, по ощущениям, никто не был нужен. Я поняла как-то сразу: она из тех людей, которые даже развлекаются со скукой в глазах.

Минут через сорок мы были в кровати.

Она сказала: «Я сама», убрала мои руки, потом долго, задумчиво и неумело гладила меня, попробовала, едва касаясь кончиком языка, а через десять минут вдруг прервалась, закурила и посмотрела мне в глаза:

— Ты знаешь, всегда хотела попробовать, а теперь как-то «не идет». Похоже, это все-таки не мое. Так тупо, да? Принеси сюда, выпьем.

Я встала.

Было ясно: ей не в кайф.

Я прошлепала на кухню за рюмками; притащила в комнату сыр, оливки и пепельницу. Мы выпили, она снова закурила, потом перевернулась на живот:

— Слушай, сделаешь массаж?

Я села сверху и начала щипать ее спину.

Она вдруг чуть приподнялась, обернулась, посмотрела на меня и спросила:

— Ты любишь порно?

Я кивнула.

Она затянулась, выпустила дым в стену и уточнила:

— А что ты любишь?

— Пожестче, — сказала я сухо.

Я не понимала, о чем с ней говорить.

— Я тоже, — она помолчала, потушила сигарету, — слушай, такой бардак в голове.

И вдруг отстраненно, как будто не мне, сказала:

— Я когда-то папу чуть не соблазнила, — и усмехнулась.

— Папу? — не совсем поверила я ушам.

— Угу, — она повернула голову на другую сторону, — ну как папу… он мне отчим был. Меня из детдома взяли в три года, так что я помню. Мама своих троих вырастила, сестры замуж вышли, ну и разъехались. Вот меня и взяли. Знаешь, как Снегурочку в сказке. У стариков не было детей…

Я молча разминала ее спину.

— Мама у меня хорошая, я бы так не смогла, ей уже, считай, сорок два было.

— А папе? — не удержалась я.

— Когда меня взяли? Сорок семь, кажется. Он знаешь какой был? До последнего был видный мужик. Я думаю, мама с ним намучилась, — уверенно заключила она.

— Почему? — не выдержала я, скользя ребрами ладоней вдоль ее позвоночника.

— Ну, он гулял по-страшному. Мама мне тоже, знаешь, всего не рассказывала, но я понимаю, что там у них с этим постоянно проблемы были. Я не знаю вообще, зачем они женились. Ай! Так чуть больно! Пониже опустись… Так, считай, сколько лет прожили. Она его из-за этого жрала постоянно. Пос-то-ян-но. Представляешь, всю жизнь так прожить?

— Слабо, — честно призналась я и уколола ее, — так ты решила к маминым проблемам еще и себя добавить?

Я сказала это как-то зло, она явно почувствовала, но предпочла не замечать.

Замолчали вдвоем, мои руки опустились ниже.

— А ты такая же, — внезапно сказала она, — у тебя мама жива?

— Да.

— И что, она знает, чем ты занимаешься?

— Ну, нет, — неохотно ответила я.

— Ну, вот и моя никогда не узнала.

Она снова потянулась за сигаретами, я ненадолго остановилась.

— Я думаю, со мной и кроме этого проблем было немерено. Мне как тринадцать исполнилось — я из дома начала уходить. Ну там, переходный возраст, знаешь, такое все…

Ну, как уходить — на несколько дней. Мы поругаемся, а я ухожу. Где-то у подруги переночую, раз было — на скамейке летом два дня спала… Ну, так. Мама меня постращать решила, на учет поставила. Я еще, помню, ходила, отмечалась там…

— Так а с папой что? — не выдержала я.

— Ну что с папой, — подхватила она задумчиво, — это мне уже лет четырнадцать было…

Ты знаешь, я папу очень любила. На самом деле любила. Больше, чем маму. Ну и вот у меня идея фикс появилась — я решила, что он у меня должен первым стать. Он мне нравился.

— Ниче так идейка, — мрачно усмехнулась я, — дельная, что сказать.

— Да ладно тебе, он же мне все равно неродной. Он знаешь какой красивый был! Ему 58, а по нему видно — мужик еще! Высокий был, ну да, седой уже.

Ну, я и начала его соблазнять. Так, знаешь, мамы когда нет — я его то полотенце прошу подать, то из душа без ничего в комнату иду. Несколько раз, было, натыкался он на меня, — помолчала, — я, знаешь, уже тогда была какая-то испорченная…

— И что? — перехватило дух у меня.

— Ничего, — она пожала плечами, — вот я сейчас думаю, он, наверное, все понимал, ну, что мне надо? Черт его знает… А может, и не понимал. Или не хотел понимать. Может, думал, что случайности. Хотя вряд ли. Помассируй мне поясницу, а? Очень ноет…

Ой, я тогда вообще вытворяла. У меня мама часто на дачу уезжала, папа в городе оставался, ну, и я тоже. Веришь, мне снилось, как он со мной это будет делать…

Я тот момент так хорошо запомнила: дома очень жарко, мамы нет. Я в своей комнате лежу, в одних трусах. И слышу — ключ поворачивается, он входит и идет к моей комнате, посмотреть, дома ли я. И зовет меня по дороге.

Ты думаешь, я простыней прикрылась? Нет. Я специально так повернулась, еще руку закинула, чтоб он видел все. Лежу, глаза закрыла — и меня трясет — вот вдруг сейчас это случится… И смотрю через ресницы на дверь, как он в комнату заходит. Дышать перестала, веришь…

А он вошел, посмотрел на меня и стоит, молчит, смотрит. Я решила, что он сейчас подойдет — мы же одни дома, никто не узнает. А он несколько секунд потоптался и вышел. И дверь закрыл плотно.

— Слушай, — вступила я и тут только поняла, что все это время я даже не шевелилась, — а если б он не выдержал тогда? Ты думала, как бы ты потом маме в глаза смотрела? Как бы он смотрел?

— Не знаю, — флегматично сказала она, — не знаю. Как-то смотрела бы.

Я потом уже думала, как ему тогда было — здоровая молодая кобыла в доме, еще и неродная… Я не знаю, как он устоял.

— А потом ты еще пыталась?

— А потом как-то так получилось, что он почти сразу к бабушке уехал, ей плохо было, он перебрался к ней пожить. Из-за меня, наверное, — мрачно усмехнулась она, — а я потом отравилась. Но не из-за папы — из-за Костика.

— О боже… А Костик откуда взялся? — я ловила каждое слово.

— Да ниоткуда… Откуда они все берутся? Так, в компании познакомились. Он меня на три года старше был. Сама понимаешь, любовь, все дела, и с ним я уже начала. Ну, в итоге он меня бросил, к девке одной ушел. А я отравилась.

— Откачали? — совершенно глупо переспросила я.

— Как видишь, — ухмыльнулась она, — клиническая смерть была. Меня потом в дурке долго держали, типа, нервный срыв лечили…

Папа спас, кстати. Я выпила тридцать таблеток клофелина. Где взяла? У нас дома лежали, давление сбивать. Мама на даче была, папа у бабушки. Я и решила. Веришь, тогда так серьезно решила, даже записок не оставляла, ни к чему это все.

А папа приехал от бабушки случайно, на минутку буквально, что-то взять хотел. Я к тому времени сутки спала. Он пришел, начал меня будить, понял, что разбудить меня нельзя, и вызвал «Скорую». Они сказали, что еще бы буквально чуть — и начались бы уже необратимые изменения. Меня и забрали. Я крепкая оказалась.

Менты еще потом приходили, ну, знаешь, несовершеннолетняя травится… Кто, что, из-за чего, мол, доведение до самоубийства. В итоге сошлись: я им написала, что по неосторожности выпила пачку анальгина. По не-ос-то-рож-нос-ти… Ну да. Им-то этот гемор ни к чему. Так…

— А Костик?

— Костик? Костик ни разу не пришел.

— А знал вообще?

— Что в больнице — знал, что отравилась — знал… А так… нет, наверное. Кто ж ему скажет? Да и зачем?

Я потом уже в училище ушла, там мужа будущего встретила, ну и так…

— С мужем не живешь уже? — глупый вопрос, и так было ясно, что нет.

— Неа, — она снова потянулась за сигаретой, — он сел. Друга прирезал.

— Друга зачем?! — это был какой-то трэш.

— А я с ним спала. Муж узнал. Не насмерть прирезал, но так, серьезно… Потом у меня еще один муж был. Короче, это уже скучно…

— Знаешь, — она вдруг повела телом, давая понять, чтоб я слезла, — я вызову такси. Не хочу до утра оставаться. Какой там у тебя адрес?

Она встала и потянулась к телефону.

Я продиктовала адрес. И, когда она положила трубку, спросила вдруг:

— А мама твоя сейчас где?

— Я с ней живу, — усмехнулась она, — мама уже старенькая. Папа умер. Еще пять лет назад. Считай, два раза меня замуж выдать успел…

Она оделась и ушла. И я закурила.

Обещать — не значит жениться

У меня была знакомая — Любочка. Не подружка, нет. Так, подруга подруги. Пили вместе иногда.

Во мне она видела добрую душу и свободные уши. Не знаю уж сейчас, что привлекало ее больше.

Ну так вот, было у Любочки давнее прошлое, которое, по сути, ничего уже не значит.

Когда-то Любочка работала в салоне красоты администратором.

То есть она как бы и не парикмахер была, и не мастер маникюра, но торчала целыми днями в небольшом, но приличном салончике. Контингент разный — девочки, редко мальчики…

Все больше приличные, но никак не элита.

Кстати, Любочка должности таки соответствовала. Длинные волосы, мастерски затонированные в «натуральный» каштан, грамотный макияж, ухоженные ногти. Симпатичная дамочка, очень.

И вот однажды, давным-давно, двенадцать лет назад, в салон к Любочке пожаловал дядечка. Ну, то есть, он как бы не к самой Любочке пожаловал, а заскочил подстричься туда, где мимо проезжал.

Любочка потом рассказывала, что и не обратила бы на него внимания, но дядечка начал с заметной регулярностью возвращаться.

Где-то после третьей встречи Любочка заметила, что дядя к ней неравнодушен. И пригляделась.

И понеслось.

Дядечка водил Любочку по ресторанам, целовал ей ладошки и дарил букеты охапками. Букеты, между прочим, дядечка доставал из собственного «Мерседеса» при каждой встрече. Любочка была вне себя от счастья.

Иногда они проводили вместе выходные, иногда ездили за город. Как-то даже успели сгонять в Китай на недельку — у дядечки там были страшно важные дела.

Омрачало Любочкино счастье лишь одно незначительное, но невероятно мерзкое обстоятельство.

Дядечка был давно и прочно женат. Жену, по его же словам, не любил, но воспитание четырехлетнего сына не позволяло дядечке бросить женщину, шедшую с ним рука об руку всю их долгую совместную жизнь.

Любочка терпела, когда в Новый год ей приходилось вздыхать в одиночку на маленькой кухоньке. Терпела, когда раз за разом любимый дядечка доставал новую пачку презервативов, на которые у Любочки была жесткая аллергия.

Терпела тишину телефона и ждала, пока он сам позвонит, потому что самой ей запрещалось набирать его номер без веских и таких что-лучше-б-и-не-было причин.

Раз в пару месяцев Любочка устраивала концерты с истериками. Ну, как обычно, да.

Она лила слезы ведрами и выкидывала тапочки, которые дядечка покупал себе каждый раз после примирения.

И каждый раз, успокоившись, она спрашивала его о будущем, их совместном будущем.

И каждый раз дядечка говорил ей, что осталось подождать чуть-чуть, совсем немного, еще капелюсечку.

Знакомая история, короче.

И каждый раз дядечка, в доказательство серьезности своих намерений, устраивал Любочке романтический вечер, полный шампанского, тигровых креветок, поцелуев безымянных пальчиков на левой ноге и феерического секса. Любочка снова верила и снова ждала.

А время шло. И потом снова были дежурные скандалы, выкинутые тапочки, шампанское, креветки и обцелованные пальчики. И обещания-обещания-обещания.

Незаметно вырос его четырехлетний сын. И тут бы дядечке уйти от ненавистной жены и прибиться к Любочке, но…

Сына надо же поставить на ноги, там институт и все такое… И уж потом…

Ну, в общем, ничего принципиально нового.

Любочка себя не обманывала.

Она действительно искренне верила, что дядечка говорит правду. Все двенадцать лет.

Он всегда так убедительно смотрел на нее своими грустными, печальными глазами, и Любочка знала, что такие глаза не могут врать.

И сидела она со мной в одном из недорогих пивных баров и рассказывала мне всю их длинную историю в подробностях и мелких деталях.

Я слушала, качала головой, понимая в стопятидесятый раз, какие ж бабы дуры.

А, так к чему я это говорю?

К тому, что месяц назад Любочка с дядечкой порвала. Она в самый последний раз вынесла его тапочки в парадную, поставила рядом его любимую пепельницу, привезенную им хрен-знает-откуда, и заодно положила на холодный пол всю связку его прошлогодних газет.

Все это было абсолютно хладнокровно. На этот раз она не устраивала ему скандалов и истерик, а просто молча, не предупредив, вычеркнула его из своей жизни.

В тот день Любочке исполнилось сорок лет.

Думаю, что ощущение безнадежности упало на уже не молодую женщину, которая зря потратила столько лет своей жизни на бесплодные ожидания любви, которой, видимо, и не было.

Возможно, понимай она, что это просто интрижка, роман на стороне и просто качественный секс, — Любочка по-другому смотрела бы на свою жизнь и на эту нелепую связь. Но она всегда верила, что эти глаза не могут врать.

Видела я те глаза.

Печальные глаза уставшего от жизни, уже пожившего человека.

Кольцо на пальце, волосы с сединками, ботинки дорогие.

Он молча смотрел, как тело уже немолодой Любочки закапывают в землю.

А я смотрела на него.

Была ли там скорбь?

Ну да.

Любовь?

Может быть.

Не знаю. Не мне решать.

Но я вот все думаю… Как они, мужчины, умудряются так мастерски это проделывать, что женщины теряют напрочь мозг и годами ждут-ждут-ждут? И главное — зачем они, мужчины, это делают?

Зачем обещать то, чего все равно не будет?

Зачем давать надежду человеку, ломая жизнь?

Но держат этих женщин на коротком поводке. И страх, что женщина сорвется, мешает им честно сказать: «Да, мне с тобой хорошо. Да, ты нравишься мне в постели. Да, мне приятно обнимать и целовать тебя. И мне хотелось бы, чтоб это продолжалось. НО. У меня уже есть жена, и я не хочу другую».

И не говорят. И обещают, обещают, обещают… зная, что никогда не сдержат обещаний.

И Любочки бесплодно и бездарно проживают жизнь.

Вечный зов

Обеих своих жен Андрей, в прямом смысле этого слова, прое*ал.

Как? Да просто.

Гулял направо и налево. А также вперед и назад. Ну, то есть, всегда, не особо стесняясь.

Андрей был везде, где хоть что-то шевелится.

Жены терпели стойко, примерно по два года каждая. Одна даже, закрыв глаза на обстоятельства, решилась родить, но, в конце концов, не вынеся любвеобильности супруга, жены уходили обиженными, оставляя его в недоумении — да как же так?

В перерывах между женами были загулы с хорошенькими малышками, милыми стройняшками и симпатичными милашками.

Андрей — сильно бывший бойфренд моей приятельницы Лики.

Она встречалась с ним давно, еще до жен и собственного мужа, лет десять назад, когда ей было двадцать.

Разошлись они после того, как однажды он, придя домой, абсолютно ровно сообщил причесывающейся у зеркала Лике:

— А я сегодня одну блондочку развел. Нормально так ее…

Спокойно так сказал, и даже слегка похвастался.

И, глядя на ее перекошенное лицо, совершенно недоуменно добавил:

— Ну чего ты? Я же тебя люблю, а это — так просто.

«Так просто» оказалось тогда последней каплей, и Лика от него ушла.

Впрочем, когда остыли страсти, они как-то ухитрились сохранить отношения, не то чтобы приятельские — так, на уровне раз в год по телефону поздравить друг друга с днем рождения.

Иногда Лика от общих знакомых узнавала подробности его личной жизни, да и он сам изредка по телефону жаловался ей на своих женщин, которые все уходили и уходили… и почему?

Андрей позвонил Лике две недели назад. Говорил с трудом, комкая слова, о дамах разговоров не вел и сильно просил приехать.

За месяц до этого он перенес инсульт.

В тридцать пять лет. Так бывает.

И тут-то выяснилось, что друзей особых не нажил, прежние супруги знать не знают (да и понятно), а милашки как-то сразу рассосались.

Осталась мама, уколы, полупарализованное тело, унылая квартира и тотальная безнадега.

Общаться не с кем, никому не нужен, выходить из дома — просто нет сил.

И Лика приехала.

Дверь открыл Андрей.

Шаркая ногами, с трудом по стеночке передвигаясь, держа вдоль тела скрюченную безвольно повисшую руку, он с усилием поздоровался, устало улыбнулся и провел Лику в давно забытую ею комнату.

Лика застелила покрывалом скомканную постель и поняла: под простыней — клеенка.

От Андрея осталась худая немощная тень.

Лика села в кресло рядом с кроватью. Она расспросила его о здоровье, он в двух словах с трудом рассказал. Возникла пауза. Больше говорить было особо не о чем.

Столько лет не виделись, а поздравлять друг друга с праздниками — вряд ли это можно считать дружбой.

Перед ней сидел совершенно чужой человек, с которым у нее не было ни одной точки соприкосновения. Кроме того, давным-давно забытого, что было десять лет назад.

У каждого была своя жизнь.

У нее муж и ребенок, у него — вот так.

Лике хотелось сбежать.

Приличия диктовали ей потерпеть хотя бы часик.

Они молчали.

Она протянула ноги на стул перед кроватью.

Андрей дотянулся рукой до ее коленей и погладил их. Едва-едва.

— Положи их сюда, — с усилием проговорил он.

И Лика переложила ноги на кровать. Он обнял их, наклонился как мог и начал их целовать. Он водил губами долго, нежно, он уткнулся лбом в ее колени и молчал.

Под ним шуршала клеенка.

И Лика гладила его по голове.

Больной Андрей целовал ее колени, гладил пальцами икры, и в тот самый момент, когда Лика была уже готова расплакаться, он поднял голову, долгим взглядом посмотрел ей в глаза и проникновенно спросил:

— Пососешь?..

* * *

Моя кухня видела много историй.

Лика сидела в обнимку с чашкой и говорила:

— Он ходит по стеночке, понимаешь? Кать, под ним клеенка… клеенка, Кать! Клеенка!

— Так что, ты не пососала? — ехидно смеялась я. — А че?

— Та ну тебя! — картинно обижалась Лика. — Я срулила оттуда за три минуты. Вот так прямо встала, сказала: «Знаешь что, Андрей…» И ушла. В жизни больше не поеду!

Я, конечно, очень надеюсь, что он поправится, но пусть это счастье развлекает кто-то другой…

Фамильная клетка

Даше исполнилось тридцать три года. Не тридцать один и даже не тридцать два, а целых тридцать три. Это было позавчера. А сегодня мы сидим на моей кухне и маленькая Анечка, Дашина дочка, чирикает о чем-то своем на стульчике в углу.

Мы разговариваем, потом Дашка вдруг надолго замолкает и, пока я завариваю чай, говорит внезапно, как будто не мне, а самой себе:

— У меня не получилось, Кать. А знаешь, так теперь, наверное, будет всегда.

* * *

У Даши было трудное детство. Авторитарная мама-врач и не менее авторитарный папа-военный. И Даша до сих пор не понимает, как им это удавалось, но жили родители в гармонии друг с другом. Двое сильных людей, два лидера — они, наверное, просто боялись давить друг на друга.

Но у них была дочь.

Сначала Дашу таскали по гарнизонам, меняли школу за школой, потом родители осели в Питере.

Единственный ребенок в семье должен вырасти человеком, причем человеком с большой буквы Ч.

Воспитывали Дашу в дисциплине, все было очень по-армейски, и Даша до сих пор с содроганием вспоминает те строго пятнадцать минут, отводившиеся на завтрак.

Стерильная жизнь — никаких кошечек, собачек, крысочек и прогулок с друзьями по грязным подъездам.

Все силы только на учебу. Английский, французский, немецкий (вдруг французский не понадобится), фортепиано, танцы, плавание. Все для того, чтобы ребенок нашел свое место в жизни.

И Даша училась. Училась лучше всех. Спортсменка, с идеальным музыкальным слухом и знанием трех языков.

В самый лучший университет, на самый лучший факультет — все сама, без блата, но под покровительством отца.

Староста в институте, главред студенческой газеты, молодец, молодец, молодец.

В двадцать Даша захотела жить отдельно. Мама заохала и прикинулась сердечницей, папа заорал и задал несколько вопросов, ответы на которые ему были не нужны.

Как это — отдельно? А как же институт семьи?!

Нет, нет и еще раз нет!!!

Даша устроилась на приличную работу.

Даша защитила кандидатскую на какую-то сложную тему, вроде «Влияние сообщающихся сосудов на философский аспект французского творчества Шопена в период Великой Депрессии».

Спустя время она принялась за докторскую, но на работе словила повышение, и докторскую пришлось отодвинуть на неопределенный срок. Большую часть заработанного Даша отдавала матери с отцом.

На стройматериалы для дачи, на ремонт в квартире и снос стен, на новую кухню и дорожку к клумбам. Родители лучше знали, куда вложить деньги, и не понимали, зачем они нужны такой молодой Даше — вещи у нее есть, а кушать можно дома.

О следующем повышении Даша, не будучи полной дурой, решила умолчать. И на кровно заработанные, прикрываясь командировками, стала путешествовать. Наконец-то вырвалась из дома.

Сначала с подружками в Болгарию, а потом и в одиночку — откуда у подружек столько денег, чтобы несколько раз в год мотаться по заграницам?

Берлин, Мюнхен, Кельн, Париж, Прага, Вена, Краков — перед глазами был весь мир.

В Афинах Даша познакомилась с греком — ах, каким был тот грек! Голубоглазый, накачанный. Аполлон, не иначе. Только достоинство у него было далеко не аполлонское. Лучше, лучше! С ним-то у Даши и случился первый раз.

И Даша поняла, что много в жизни упустила.

В Париже — французы, в Кракове — поляки, потом венгры, шведы, датчане…

Новая страна — новый мужчина. Везде Даша наметанным уже глазом вырывала из толпы того самого — ненавязчивого хорошего любовника, яркого, да что яркого — самого лучшего представителя своей страны. Дорвалась до того, чего всю жизнь была лишена.

И правда, а то б познакомилась с таким в семнадцать, да замуж бы вышла, родила б — и какие уж тут путешествия.

Но в семнадцать познакомиться не дал отец. В семнадцать, в двадцать, в двадцать пять… Каждого, кто претендовал на сердце или хоть на вечер в кино с дочерью, папа отметал за непригодностью. Не для того свою кровиночку растил.

А вышло, что для фюреров да лягушатников.

И Даша поняла вдруг, что, чем дальше она от дома, тем больше там любви и меньше опеки. К тому моменту Даше исполнилось двадцать девять. И тут подружка позвала в Египет.

Даша взяла отпуск и поехала. Солнце ударило в голову, вокруг были мужчины, молодые, много. Свежие, накачанные, с мускулистыми руками и смуглой кожей.

Гуляй — не хочу.

Она и погуляла. Вечер — с одним, вечер — с другим, а вскоре встретила Ваэля.

Высокий черноглазый художник из Хургады, он покорил ее сердце сразу и, похоже, навсегда. И случилось то, что должно было случиться: она стала ездить к нему каждые две недели, хватая на работе то больничные, то отпуска.

В один из таких визитов Ваэль сказал ей, что они — люди взрослые, что жизнь он без нее не представляет, а потому отчего бы ей не переехать? И нарожать ему детей.

Даша была человеком неглупым (три языка, кандидатская и почти дописанная докторская — это не хухры-мухры), детей не планировала, да и жить в египетской деревне в ее планы как-то не входило, а потому она поклялась Ваэлю в вечной любви, но решительно сказала, что пообещала родителям: если замуж, то в России. Какая ж свадьба без любимой бабушки?

Ваэль поник, но смирился.

А Дашка вскоре поняла, что критические дни она упустила еще полтора-два месяца назад. Стала вспоминать, когда они были, да так и не вспомнила.

Доктор сказал: быть мамой.

Рожать, не рожать? Даша долго мучалась вопросом.

Но жизнь подсказала: рожать. Да и когда, если не сейчас.

Ваэль был рад и дико счастлив. Вновь предложил ей кров, стол и свекровь в парандже. Ребенку был нужен отец, но в Египет совсем не хотелось. И Даша позвала Ваэля в Питер.

Справки, бумажки, инстанции. Даша оформляла приглашение. Родители глотали валерьянку, но положение дочки уже стало слишком очевидным.

Инстанции, бумажки, справки. Даша оформляла ипотеку. Новостройка, 64 метра, Купчино.

Счастливое время: впереди — вся жизнь, отдельно от родителей, с любимым мужем и ребенком.

В аэропорту Ваэля встречали всей семьей. Бывший военный скептически осматривал новоявленного зятя и молчал, поджав губы. Мама-врач нашла в себе силы хотя бы поздороваться.

Свадьбу сыграли скромно.

Вскоре родилась Анечка. Чудесная девочка с черными, как у папы, глазами.

— А зачем жить в новой квартире, когда семейный дом стоит пустой? Молодоженам жить с нами, только с нами! — кричал папа.

— Мы и с ребеночком поможем, — визжала рядом мама.

— Квартиру новую сдавать, и точка, — не успокаивался папа.

— А то Даша в декрете, кто ж будет на семью зарабатывать? — поддакивала мама.

— Ваэля еще русскому языку научить нужно, чтобы мог тут работать, — уточнял папа.

Ваэль попробовал участвовать в дебатах, но ему сложно было переспорить папу, плохо зная язык.

Быть может, все могло быть по-другому. Но Даша сдалась. Беременность и роды не оставили ей сил сопротивляться. 64 метра заняла молодая пара с ребенком — они могли себе позволить жить отдельно. Даша — нет.

Срок действия приглашения кончился через три месяца. Ваэля временно отправили на родину, для того, чтобы снова начать бумажную волокиту.

Его новый приезд затянулся. В той далекой и жаркой стране заболела мать, начались проблемы у отца, да и внезапно подкинули работу.

Он все реже появлялся в скайпе, смотрел виновато, улыбался смущенно.

Даша поняла почти сразу: там, в Египте, снова сезон, снова новые туристки, яркие, без проблем, без маленьких детей, без растяжек и сумасшедших родителей.

Ане исполнился год, когда Ваэль снова приехал. И снова три месяца, и снова лететь, и снова Дашка осталась одна.

Она попыталась вернуться на работу. Отец заорал, чтобы сидела дома. Даша не нашла сил спорить.

— У ребенка должна быть мать! — как всегда, поддакнула ему Дашина мама.

Слишком быстро забыли они, как когда-то соглашались сидеть с внучкой «если что».

Ваэль пишет одну эсэмэску в неделю. Там всегда одно и то же: «Люблю — не могу, приеду как только, так сразу». В скайп он давно не выходит.

Даша сидит дома и растит дочь. Варит борщи по рецепту матери и под ее присмотром. Убирает квартиру, плохо спит ночами, хочет на свободу, но не имеет сил хотя бы поругаться, хоть и бурлит внутри, видя, как отец — бывший военный — объясняет маленькой и еще ничего не понимающей Анечке, что на завтрак отводится не больше пятнадцати минут.

Во всем должна быть дисциплина.

В соседней комнате спит Анина бабушка — не менее авторитарный врач, который лучше знает, как надо прожить жизнь, и хочет быть в курсе каждого чиха внучки.

В Дашиной новостройке в Купчино до сих пор живет все та же пара. Они крепкой любящей семьей растят свое ненаглядное чадо.

Даша сидит у меня на кухне — дома ее ждет скандал — ушла гулять с ребенком на час, а прошло уже больше двух. Я завариваю чай, и Дашка говорит вдруг:

— У меня не получилось, Кать. А знаешь, так теперь, наверное, будет всегда.

Староста в институте. Главред студенческой газеты. Высшее образование. Красный диплом. Защищенная кандидатская и так и не дописанная докторская…

Жертва страсти

Вот-вот, бдсм, бдсм, «возьми меня покрепче, детка», все дела.

А я смеюсь — остановиться не могу. Как вспомню — так и хихикаю.

Потому что нарочно не придумаешь. Нет, ну я понимаю, секс веселый бывает. Но так, чтоб еще и другие смеялись — это исхитриться надо.

Короче, не буду я долго мыслью по древу растекаться.

Сходила, в общем, к парикмахерше. Пора было, пора.

Юля — худенькая, маленькая, почти прозрачненькая. Девочка-нежный-цветочек.

Все бы ничего, но…

Поскольку с Юлечкой знакомы мы давненько, то я посвящена в некоторые подробности ее личной жизни.

Я вот не знаю — то ли харизма у меня какая, то ли что, но люди со мной не стесняются. Не стесняется и Юленька. Однажды мы разговорились, и, слово за слово, узнала я пикантную подробность из ее постельной жизни.

Этот нежный цветок любит, чтоб покрепче.

Ну там, покрепче взял, поплотнее вставил, опять же, иногда чтоб по личику ладошкой.

В смысле, его, мужской, ладошкой.

Нежный цветок это заводит. Нежный цветок от этого тащится.

Ну, что поделать — ну такая.

Вчера Юленька была, как всегда, нежна, воздушна и мила. И все бы ничего, но даже под искусственным светом салона Юленька была в не слишком черных, но все же темных очках.

Я села, она стрижет.

Я говорю, мол, Юль, я понимаю, мода, все дела, но солнца тут нет, сними очки-то, а то ж явно неудобно.

Юлечка хихикнула нервно, помялась, потом, видимо, решила, что передо мной — можно.

И сняла.

Под левым глазом Юленьки красовался старательно замазанный, почти сошедший, но все еще хорошо заметный желто-зеленый синяк.

Я подобрала челюсть. Ибо какой сволочью надо быть, чтобы ударить это нежное создание?

— Юль, — говорю сочувственно, — зайка, где это ты так?

И она мне рассказала.

В общем, поскольку в Юлиной жизни секс, как и у многих, случается от случая к случаю, а постоянный мужчинка кибениматериализовался еще полгода назад, приходится ей довольствоваться связями случайными и не всегда интересными.

Так, собственно, случилось и на этот раз.

Подснятый в заштатном барчике парниша оказался в постели слегка уныл и даже, как бы это сказать, немного жиденек.

Ну то есть на Юлечкины в процессе просьбы взять ее покрепче и вообще — не стесняться, реагировал как-то вяло и без энтузиазма.

Ну, не привыкши он к горячим девушкам, не привыкши.

Примерно через полчасика нежному цветочку слегка поднадоел столь трепетный секс и его неумело-пугливые движения, и она, лежа аккурат под ним, прошептала жарко сакраментальную фразу:

— Ударь меня…

Ибо ситуацию надо было хоть как-то оживить, чтобы не заснуть прямо там.

Парниша, и так не быстрый, вообще остановился, потерял нить процесса и крепенько задумался.

Было ясно, что в его голове пазл явно не складывается.

— Ну что же ты, давай, ну ударь же меня, — снова прошептала Юленька.

— Куда? — неуверенно спросил он.

— По лицу, — горячо задышала Юленька, — ну давай же, давай…

— Ты точно уверена? — растерянно спросил он.

— Да, давай же, давай, — входила в экстаз она.

Очнулась Юленька от того, что искры, посыпавшиеся из глаз, грозили прожечь диван насквозь.

Сверху нависал все тот же парниша, без всяких признаков былой эрекции, и страшно испуганно смотрел на нее.

В общем, этот деятель, очевидно, до Юленьки ни с каким горячим сексом никогда не сталкивался, а потому Юленькину просьбу воспринял абсолютно буквально и в меру своего мужского понимания.

Он собрал все силы и со всей своей дури от души зарядил ей в глаз.

Ну да, кулаком, а че?

Дальше был кордебалет.

Юленька матерно металась с заплывающим глазом по комнате, истерично собирая разбросанные вещи; милый мальчик сидел на кровати страшно испуганный и явно не понимающий, что же такого произошло, хватал ее за тонкие ручки и озадаченно вопрошал:

— Ну куда, куда ты уходишь? Я же сделал то, что ты хотела.

Юленька вымелась за дверь быстро и резво, по пути натягивая кофточку и невоспроизводимыми выражениями поминая и самого мальчика, и всю его родню до пятого колена.

В такси, по дороге домой, Юленька долго плакала от обиды на судьбу вообще и на нежных мальчиков с дурной силищей в частности.

Глаз расцветал всеми цветами радуги.

Теперь у Юленьки тайм-аут.

Нежных мальчиков, не знакомых с азами бдсм, она как-то опасается.

Глаз совсем скоро заживет и перестанет радовать окружающих своим нежно-желтым оттенком.

А сама Юленька, как настоящая жертва собственных страстей, долго и пространно клялась мне, что теперь, ежели захочется клубнички, — то только с теми, кто совершенно точно понимает — как.

Чужой

Бывают у людей в жизни такие личные трагедии, что вот сидишь рядом, слушаешь, смотришь, как он курит-курит-курит, пьет стопку за стопкой, и физически — клянусь — физически ощущаешь, как ему больно. Это где-то в воздухе, в ауре, что ли.

И ничего не можешь даже посоветовать.

Я Олега знаю давно, и он мне не клиент. У меня с ним случился когда-то небольшой роман. Не могу сказать, что была в него влюблена, да и он в меня — тоже нет. Это другое. Такие приятные, теплые отношения двух людей, без всяких претензий с обеих сторон на что-то большее.

Встретились мы с ним тогда раз пять или шесть, а потом как-то все закрутилось, и мы пропали друг у друга из виду.

Я буквально налетела на него на улице, через год после нашего расставания. Он был с миловидной брюнеточкой, катившей коляску с малышом. Она, дав нам, как явно старым знакомым, возможность переброситься парой слов, деликатно отошла рассматривать витрину.

Олег успел влюбиться, жениться и сделать сына. Я была за него рада, очень рада. Он хороший человек, из тех мужчин, которые «для жизни».

Потом мы попрощались, пожелали друг другу удачи и снова разошлись по своим жизням.

Знаете, так бывает, что вдруг как-то особенно остро всплывет в памяти человек, про которого давно не вспоминал, а потом проходит день-два, и этот человек объявляется где-то рядом.

Только утром я почему-то вспомнила Олега. Варила кофе и подумала отчего-то: интересно, как он там?

А вечером встретила его в магазине, недалеко от дома.

— У тебя есть время? — вдруг спросил он после всех приветствий. Я кивнула, а он сказал:

— Пойдем ко мне, составишь компанию. Я сейчас живу один, вон, через дорогу. Идем, Кать.

Я не знаю, как это объяснить, но в этом его «идем ко мне» не было вообще ничего сексуального. У него был такой взгляд, такой потерянный вид, что там без слов было ясно: у него в жизни случилось что-то такое, что его просто раздавило. Он буквально посерел.

Мне не слишком хотелось идти, но… он смотрел очень странным, очень умоляющим взглядом. И я пошла.

Он взял водку.

Мы поднялись в какую-то странную полупустую однушку с жутким ремонтом.

Олег, махнув рукой на стены, как-то слегка стесняясь, сказал:

— Ну, вот моя берлога. Зато дешево.

— Н-да, — усмехнулась я, — что дешево — это видно.

— Я от Аньки ушел, месяц назад, — вдруг выпалил он.

— Я так и поняла, раз ты здесь и меня приглашаешь, — кивнула я.

И мы пошли на кухню. Я помогла ему нарезать колбасу, он разлил водку, выпили за встречу.

Потом был ничего не значащий разговор ни о чем: о погоде, ценах на квартиры, моих делах.

Он как-то слишком быстро напивался.

— Закусывай, Олег, — сказала я и протянула ему бутерброд, — а то ты так быстро нажрешься…

— А я и хочу, — он посмотрел на меня пьяно и зло, — я вообще сдохнуть хочу, понимаешь?

— Сдохнуть всегда успеешь, — усмехнулась я, — молодой еще сдыхать.

И уточнила:

— Что, из-за жены?

И сказала обычную глупость, которую говорят в таких ситуациях:

— Не переживай, люди мирятся, сходятся…

— Сходятся? — зло уточнил он. — Сходятся? Ты ни хрена не знаешь!

— Можешь рассказать, буду знать, — флегматично сказала я.

Он, похоже, только и ждал, пока разговор пойдет в нужную сторону.

А потом я слушала его, и мне хотелось просто сбежать, настолько мне было неуютно от того, что и как он говорил.

Они познакомились, как-то очень быстро поженились, и она родила ему сына. Жили нормально, дружно, как, в общем-то, все молодые семьи. Когда Артему исполнилось несколько месяцев, Аня забеременела снова. Олег был счастлив, он хотел еще дочь. Молодая жена расцвела и была с ним какой-то особенно нежной.

Полгода назад она родила второго ребенка.

Сомнения не появляются на ровном месте.

Сомнения складываются из тревожных взглядов, из слегка изменившихся нервных жестов, из слишком странной нежности жены.

И из того, что второй сын был совсем на него не похож. Совсем.

И дело вовсе не в цвете глаз и не в чертах лица. Это что-то другое. Нюх, чутье, интуитивное что-то.

Он не находил себе места несколько месяцев, гнал мысли, мучался, думал, думал, думал, стоит ли проверять свои подозрения и свою жену.

Да и надо ли было ее проверять? На чем, как не на доверии, держатся счастливые семьи?

В наше время так просто сделать анализ.

И Олег его сделал.

Потом был долгий и тяжелый разговор, жена плакала и клялась, что это и было всего лишь один раз, по глупости, по такой большой страшной глупости.

Она еще кормила Артема и потому-то была уверена, что никаких последствий у этой глупости не будет.

Все просто. Аня случайно встретила свою первую любовь, с которой у нее в свое время так ничего и не сложилось. Игорь был красив, высок и женат. Ну, а потом уютная кафешка, немного воспоминаний, немного романтики, и, в память о первой влюбленности, всего один раз. Не устояла.

Она сказала потом Олегу, что сомневалась до последнего — от кого ребенок. На аборт — просто не решилась.

И двое взрослых людей попали в такой тупик, из которого невозможно так просто выбраться.

Муж. Жена. Двое маленьких детей. Один — не от него.

Игорь не знает. У него семья. Да и на кой черт ему невесть откуда вдруг свалившийся ребенок?

Олег из семьи ушел. Снял квартиру. Месяц один. Пьет.

Он не рассказал о причине даже лучшему другу. Потому что стыдно. Потому что распутье. Потому что он слишком хорошо знает друга, тот наверняка скажет, что надо послать эту жену ко всем чертям и уходить, разводиться.

А как уйти? Вот как решиться и уйти насовсем? Это была его семья. Это была его жена. Любимая жена. И там остался его ребенок.

И еще один, совсем чужой.

Жена, не достучавшись до него, подослала подругу.

— Представляешь, она сегодня на работу ко мне пришла, говорит, мол, я понимаю, с Анькой ты говорить не хочешь, но со мной-то ты можешь поговорить? А я психанул, пошел как дурак. А она, представляешь, начала мне втирать, чтоб я успокоился. И что это не самое страшное, что может в жизни случиться. И что, мол, отец не тот, кто сделал, а тот, кто вырастил…

Веришь, я ее чуть не убил там…

Ты понимаешь? Мне повесили этого ребенка, я его не хотел, меня не спросили, а я должен ему быть отцом? Я не хочу! Я могу своего сделать. Я мог бы своего сделать. У меня моих должно было быть двое. А теперь как? Кать, вот скажи. Я хотел своих двоих. Черт бы с ним, с этим, но я, получается, не могу завести своего, а должен кормить этого, да? Вот как, Кать?

Там же мой ребенок тоже. Я не могу совсем уйти, но я не могу на того смотреть, понимаешь? И на нее — тоже не могу. Катя, скажи, что мне делать?

Я, пожалуй, впервые в жизни не знала, что сказать.

Через час я уложила его, совсем пьяного, спать. И тихо ушла.

Генофонд

Часть 1

Лика разводится с мужем.

Да, у них общий ребенок, но, похоже, иначе уже действительно никак.

В разводе есть плюс: больше не нужно будет терпеть рядом вечно угрюмого, эмоционально холодного и почти что уже чужого человека.

В конце концов, так бывает: иные браки подходят к концу, и о них совсем не жалеют.

…Но есть и минус. Лика вступила в тот самый парадоксальный женский возраст — около тридцати — когда женщина еще в самом соку, но найти себе пару ей уже тяжело. Можно сколь угодно с этим спорить, но факт есть факт: одиноким женщинам в нашей стране не хватает нормальных мужчин.

Лика слишком долго была верна мужу.

Лика совсем не знает мужчин. Лике все кажется, что мужчина — это рыцарь.

Если не на коне, то хотя бы с минимальным набором мужских качеств. Она еще не знает, что мужчины часто — совсем другие.

* * *

Сын отдыхал на даче с бабушкой, мы сидели у нее дома, и Лика говорила, что, наверное, теперь надо как-то устраивать жизнь. Что бы там кто ни говорил, но одной быть — плохо.

Что делает современная женщина в возрасте, когда на улице знакомиться уже как-то не выходит, на работе мужчин нет, а на дискотеки ходить уже скучно?

Мы завели ей анкету на сайте знакомств. Это совсем не сложно. Выбрали пару фотографий, немного написали «о себе» и разлили коньяк. Лика искала мужчину.

Мужчины не заставили себя ждать. Мужчины писали. Процентов семьдесят, конечно же, уже имели жен, что для Лики — проблема. Она из тех женщин, которым спать с женатыми — западло.

Нет, Лика совсем не против секса без далеко идущих планов. Но жизнь такая штука, что вот планов нет — а вот они есть; да и люди такие существа — они имеют свойство привыкать друг к другу, и очень не хотелось бы привыкнуть к уже кем-то занятому человеку.

И через полчаса хороший вариант нашелся сам.

С фото смотрел симпатичный высокий мужик тридцати пяти лет. Он написал пару дежурных фраз, и через пятнадцать минут они мило трепались ни о чем на сайте. Я тянула коньяк. Лике стало чуть-чуть не до меня.

Еще через десять минут он пригласил ее в скайп, и Лика оживилась. «Минутку» — написала она и понеслась к зеркалу — подправить макияж.

И дала ему логин скайпа.

Он позвонил. Лика улыбалась, я сидела сбоку, так, чтоб меня не было видно.

Впрочем, когда окошко скайпа загрузилось, меня стало не только видно, но и слышно — я засмеялась.

Лика хлопала глазами и, судя по всему, пребывала в глубочайшем шоке.

Симпатичный высокий мужик тридцати пяти лет сидел по ту сторону экрана и… беззастенчиво дрочил.

Он даже не сказал «привет». Он просто сидел на диване голый, расставив ноги, наяривая свой стручок, и лицо его имело выражение сосредоточенное и дебильноватое.

— Придурок! — сказала Лика вслух.

Он продолжал наяривать. Его ничего не смущало. Лика вырубила скайп.

Я смеялась и сочувствовала ей одновременно.

— Кать, что это было? — спросила она меня, когда немного пришла в себя.

— Виртуальный дрочер. Одна штука… — констатировала я.

— Он идиот? — зачем-то переспросила меня Лика.

— Ну, учитывая то, что ты была бы согласна дать ему вживую, если б это не увидела — то да, идиот, — подтвердила я.

— Капец! — выдохнуа Лика.

В следующие полчаса мы обсуждали виртуального придурка, пили коньяк и искали Лике что-то подходящее и хоть мало-мальски приличное.

Приличный во всех смыслах снова не заставил себя ждать.

Его звали Андрей, он писал о себе, что ему тридцать, что находится он в поиске одной-единственной, холост, неглуп — и, в общем-то, по переписке это было так. Через полчаса он попросил ее прийти в скайп — посмотреть друг на друга вживую.

— Ну, дважды в одну реку не войдешь, — хихикнула мне Лика и смело нажала на видеозвонок.

Нет, я ничего не имею против крепких мужских поп. Я даже их где-то люблю.

Но не так.

«Без объявления войны» (с), без здрасьте и без прочих сантиментов, из монитора на нас смотрела задница.

Крепкая, круглая, с коричневым кружком посередине. По бокам задницу растягивали руки, где-то внизу болтался полувставший член.

Но дело было даже не в этом. Из задницы торчало что-то. Мы не смогли однозначно идентифицировать этот предмет, но то, что это был не вибратор — факт.

Скорее всего, это было что-то вроде круглой гладкой длинной ручки, похожей на те, что стояли на старых швейных машинках.

Лика молчала. Я почувствовала, что жую губу. Я могла бы сказать хоть что-то, но разговаривать с задницами мне до сих пор не доводилось.

Пятой точке разговоры, видно, были вовсе не нужны. Где-то сбоку из-за нее показалось симпатичное лицо приятного мужчины, глянуло в камеру, похоже, быстро насладилось произведенным эффектом и снова спряталось куда-то.

Оживилась лежащая на полупопии рука. Она дотянулась до предмета, аккуратно потянула его наружу, вставила, потянула-вставила, потянула…

Вторая рука взялась за сморчок и оттянула его вниз…

Я ожила первой.

— Бро, — сказала я заднице, — у тебя нет чего-то потолще? Что-то мелко совсем…

Я отчаянно стебалась.

— Сейчас, — прохрипело нам прикрепленное к заднице существо, которое до сих пор пряталось мордой где-то в подушках, встало и прямо так, с предметом в труднодоступном месте, поплыло вон из комнаты.

Мы наблюдали широкую кровать и стенку за ней.

— Каать, — потрясенно промычала Лика, — это пи*дец!

— Да, — сухо ответила я, — мужики — они теперь такие.

Поболтать мы не успели. Он вернулся, странной походкой дошел до камеры, улыбнулся нам, как родным (то, что нас двое — его, похоже, не смущало), вполз на кровать, развернулся…

Лика крякнула и зажала рот рукой.

Я икнула и отставила стакан.

Если попытаться обойтись без пошлостей, то вкратце ситуацию можно обрисовать так: мужчина оказался поклонником приличного размера овощей.

Я нажала на сброс. Судя по лицу Лики, она явно больше не хотела знать, какие еще секреты таят в себе холостые и неглупые мужчины тридцати лет.

Мы закрыли сайт, выпили еще немного и расстелили постели.

В конце концов, два виртуальных дрочера за ночь — хороший намек, чтоб не искушать судьбу и в третий раз…

— Кать, что у них в голове, а? — как-то беспомощно спросила Лика, когда я почти заснула. — Вот что у этих мужчин в голове, что они так поступают? И ведь симпатичные оба… Почему им это интереснее, чем нормальная женщина рядом? Вот что у них в голове?

— Порнуха, — сказала я зло, — легкодоступная порнуха и тараканы.

Часть 2

…Мы сидели с ней же на скамейке возле дома. Был вечер следующего дня. Я курила, Лика рассматривала редких прохожих. По переулочку шли трое. Двое молодых, один постарше.

Маргиналы, опустившиеся люди, они не стоили бы внимания и так бы и прошли мимо, но…

Один подошел вдруг и спросил, как пройти к магазинчику за два квартала от нас. Я показала рукой направление, всмотрелась в лицо, и у меня появилось совершенно четкое ощущение диссонанса.

Он был плохо одет, не имел передних зубов, но… я вдруг поняла: при другой жизни он был бы достаточно хорош. Вот только бы переодеть, помыть и зубы вставить. И убрать этот жуткий говор полупьяницы, полуторчка.

Это было странно.

Это был объективно красивый мужик, с правильными чертами, точеной крепкой фигурой, которая дается только от природы.

Молодой. Женщины за ним пошли бы пачками.

И опустившийся.

Когда он собирался отойти, я спросила вслед, хрен знает почему:

— Сколько тебе лет?

Наверное, мне просто хотелось с кем-то поговорить.

Ханыжка обернулся, посмотрел на меня пристально и с интересом и сказал вдруг, сам:

— Что, тебе интересно, почему я молодой и уже так выгляжу?

Не часто маргиналам приходят в голову такие вопросы. Я всегда считала, что они об этом не задумываются.

Он угадал, он попал в самое яблочко. Я кивнула.

И он сказал:

— Тридцать один.

Почему-то я так и думала. Тут оживилась Лика. Она, похоже, тоже разглядела то же, что и я, и смотрела теперь с неподдельным интересом — как смотрят на людей, находящихся по другую сторону жизни.

Мы познакомились. Его звали Русланом.

Сказать по правде, мы разговаривали долго, почти час. Его приятели жались в сторонке и курили. Они, похоже, тоже не совсем понимали, почему вдруг две прилично одетые девушки заговорили с таким же, как они.

Мы спрашивали, он, видимо, почувствовав наш неподдельный интерес, отвечал.

Рассказывал, как в восемнадцать прирезал человека, не смертельно, но серьезно. Дали шесть лет. Немного отсидел и совершил побег. Год прятался, потом поймали и добавили еще.

Как вышел, вернулся в бабушкину квартиру, где уже жила его тетка с мужем, как тетка вынесла ему в подъезд пожрать.

Я почему-то ее понимаю.

Рассказывал, что у него есть две футболки. В одной он сейчас, вторая лежит дома у приятеля. Туда он пойти пока не может. Вероятно, его там тоже ждут. Он в бегах.

Жить на что-то надо? Вот он и живет. Прозябает по мелочи.

Рассказывал, не стесняясь, что и как. Последнее дело, правда, вышло не слишком удачным. Ночует в парке.

…И что в том магазинчике, который они пытались найти, по слухам, дешевая водка. Хотя какая там водка — суррогат.

— У тебя давно была женщина? — зачем-то спросила я. Мне просто было интересно, как они живут.

— Забыл, когда, — как-то очень просто ответил он.

— В вашем кругу разве нет женщин?

— Есть, — не обиделся он на «ваш круг», — но ты ж понимаешь, они там уже такие…

— Понятно, — подхватила Лика, — слушай, а вот тебя не коробит такая жизнь? Ты же мог бы устроиться на работу, как-то выкарабкаться, блин, ну не знаю, люди ведь карабкаются…

Он сказал нам, что у него нет документов.

— Подожди, — уточнила она, — вам же при освобождении дают какую-то справку… Где она?

— Прое*ал, — как-то совсем просто сказал он. — Ну как… порвал… Я ехал в поезде, мы там набухались, я ее взял и порвал… Ну так, знаешь (он сделал в воздухе жест), я там орал, что все мусора — суки, ну и порвал… Ну да, идиот.

— Безнадежен, — вслух констатировала я, — ты уже не выберешься. Это в характере, знаешь, червоточина.

— Да, — спокойно согласился он, — я не выберусь.

Это было очень просто. И ясно всем. Мне, Лике, ему, его друзьям.

Этот мужик, красивый, крепкий, должен был бы найти себе бабу и родить детей. Ничего этого у него уже не будет.

* * *

Я не знаю, сколько их еще таких.

Виртуальных задротов, променявших живых женщин на собственные руки. Уже давно ничего не стесняющихся.

Сидящих по тюрьмам.

Прозябающих по мелочи и находящихся в бегах.

Или просто просравших свою жизнь.

Но я точно знаю, что уже как минимум пяти женщинам в этой стране не хватит мужчин.

Мудачок

— Не хочешь в гости приехать? — спрашивала у меня по телефону Лиза. — Посидим, поболтаем, расскажу че.

— Давай, — легко согласилась я, — через полчасика вылетаю.

И я поехала к ней. Для того чтобы услышать изумительную историю о том, откуда берутся мудачки.

Мудачки берутся из детства.

А потом они вырастают и становятся полноценными, матерыми мудаками.

Началось-то все с того, что ароматным майским вечерком хорошо подвыпившая Лиза возвращалась с гулянки. Послегуляночный градус был плотным и явно располагал к приключениям. Приключения нашлись за три квартала от ее дома в образе симпатичного высокого парнишки, курившего на лавочке и предложившего проводить красивую девушку до дома, дабы не случилось по дороге ничего.

Лиза была легка на подъем: она смерила парнишку взглядом, оценила фигуру, рост, красивую мордашку и недолго думая согласилась.

Он мило взял ее за ручку, и они пошли. По дороге выяснилось, что ему двадцать четыре.

— Надо же, а выглядишь ты лет на двадцать, двадцать два… — сказала Лиза.

— Значит, хорошо сохранился, — засмеялся он, и Лиза вдруг решила, что это так прекрасно, когда в твои совсем слегка за тридцать на тебя с восхищением смотрят высокие двадцатичетырехлетние мужчины.

И под Лизиной парадной, едва они успели обменяться телефонами, приключилась с ними страсть. Он на прощание сгреб ее в охапку своими сильными руками, и Лиза поплыла. Вечер перестал быть томным.

Целовался он с порывом, от души, и, когда градус страсти зашкалил за все мыслимые и немыслимые отметки, она пригласила его к себе.

Не сказать, что он был слишком уж хорош или техничен (она видала и получше), но мощный красавец в его хозяйстве компенсировал Лизе этот легкий недостаток.

А потом они, развалившись на ее кровати, курили.

— Выпьешь? — спросила Лиза, встала и пошла на кухню. Вернулась с мартини, разлила по бокалам и кокетливо состроила юноше глазки.

Красавец вдруг почему-то посерьезнел, опустил глаза куда-то в простынь и сказал:

— У меня просьба. Не одолжишь мне пятьсот рублей?

Лиза поперхнулась. Потом пришла в себя и сказала:

— Милый, я не спонсирую мужчин.

Помолчали. Ситуация была неловкая, Лизе вдруг стало противно, плюс нестерпимо захотелось, чтобы он свалил.

Он помаялся и вдруг перешел в наступление:

— Тебе что, жалко? Можно подумать, у тебя нет денег.

И многозначительно обвел глазами обстановку.

— Сорри, парень, по четвергам не подаю, — брезгливо отрезала Лиза, — тебе, кстати, не пора домой?

— Ну, как хочешь, — лениво сказал парниша, поднялся и начал собираться.

Ей вдруг стало зло, и она, подумав, решила добить:

— Слушай, а вот тебе, взрослому мужику, как вообще — ниче у женщины деньги стрелять?

Он помолчал. Потом сказал.

— Кстати, мне шестнадцать.

И она вдруг четко поняла, что мальчик-то на этот раз не врет.

И если бы час назад она была чуть потрезвее, то сразу обратила бы внимание на слишком гладкие его щечки, на подбородок с нежным пушком, на слишком юную розовую кожу и на то, что возраст ведь всегда читается в глазах.

Лиза сидела на кровати и зло думала, что дала, пожалуй, не тому.

— Ну, я ж к тебе еще зайду? — стоя в дверях комнаты, вдруг спросил ее залетный юный любовник.

— Вот этого делать не стоит, — сухо отрезала Лиза и собралась было просто закрыть за ним дверь.

Он прошел в коридор, обернулся, его мордаха явно озарилась какой-то не слишком приятной мыслью, и он сказал вдруг зло, но с отчетливым испугом:

— Короче, если ты вдруг вздумаешь написать на меня заяву, что я тебя изнасиловал, так смотри, у меня куча знакомых в ментовке, я докажу, что у нас ничего не было.

Надо сказать, что Лиза оказалась морально совершенно не готова к столь жестоким загонам незрелого малолетнего мозга, а потому все, что ей оставалось, — это, открыв рот, хлопать глазами в тот момент, когда малолетка с беспричинно гордым видом выметался за дверь.

«Ох, ни хрена ж себе гон!» — мысленно сказала себе ошалевшая Лиза и поплелась в душ и спать.

* * *

— Педофииилка! — смеясь, передразнила я, когда Лиза, прервавшись, закуривала сигарету. — Что, мать, «мартышка к старости слаба глазами стала»? Может, тебе очки купить, раз ты пугливых детей от мужчин не отличаешь?

— Дура! — беззлобно сказала Лиза. — Ты б видела того «ребенка», он на голову выше меня. Вот гребаные акселераты, ну! Так подожди, это ж не все…

Я утром встала, смотрю, а у меня — ну, ты ж знаешь — на полочке такая коробочка жестяная стоит, от «рафаэлок», я в ней всякий хлам храню — бусы рассыпавшиеся, открытки старые, чеки какие-то… ну так вот — я смотрю, а у коробки крышка не до конца закрыта. Просто сверху криво лежит.

А я всегда коробку закрываю.

Получается, что, пока я в кухню за мартини ходила, он в этой коробке шарил. Наверное, думал, что там деньги или золото…

Прикинь, он еще и обокрасть меня явно хотел.

Обломался, гнида. А я еще в комнату возвращаюсь, смотрю — он в какой-то такой напряженно-неестественной позе на кровати, как будто лечь нормально не успел. Я ж тогда значения не придала, утром уже поняла, что к чему…

Боже, Катя, так мерзко, фу!..

* * *

Странно, но история имела продолжение. И я почему-то даже внутренне не удивилась, когда спустя пару дней Лиза позвонила мне и сказала:

— Кать, помнишь, я тебе про малолетку рассказывала?

— Помню, — стебанулась я, — он, как честный человек, вдруг решил на тебе жениться?

— Не ржи, — отрезала она, — тут все запущенней. В общем, прикинь, он мне десять минут назад позвонил.

— Мммм… — протянула я, — предложение изволил делать? Или деточка не наигралась? Желает сексуальных утех?

— Нет, Кать, — спокойно сказала Лиза, — этот пидо*ас, прикинь, пошантажировать меня решил. Короче, звонит и говорит, что ему нужно триста баксов… Срочно причем.

— Ого! — изумилась я. — Детеныш что, совсем мозгами припух? Ему на погремушку не хватает?

— Ты дослушай! — перебила Лиза. — Он сказал, что если я ему не дам денег, то он на меня заяву напишет, за совращение. Ну, типа я его совратила.

— Гггг, — от нелогичности услышанного растерянно хихикнула я, — вообще, что ли, дебил?

— Полный, Кать. Он мне опять тереть начал, что у него в ментовке друзья работают и, если я денег не дам, то меня посадят, прикинь! За совращение, Кать! Несовершеннолетних, блять! А найдут меня, мол, быстро, он адрес знает… Но за триста баксов он, так и быть, согласен ничего не писать и забыть мой номер.

— Обкурился, что ли? — хмыкнула я. — Ничего, что ему шестнадцать — раз; а два — я представляю, как на этого дятла там посмотрели бы, даже если весь этот чес — правда…

— Так Кать! — хихикнула Лиза. — Этот мудак, представляешь, искренне был уверен, что совращение — до 18 лет. А когда я ему объяснила, ху из, и предложила себе мобилу в задницу засунуть и с ней идти, чтоб достоверней было, — понял, что не на ту напал, и начал ныть: «Тебе что, жалко? Ну дай хотя бы сто…»

* * *

Мудаки — они такие уже в детстве. Не знаю, наверное, рождаются такими.

Вырастет — будет полноценный мудак.

Кому-то достанется…

Жена художника

В семье был почти траур. Танечка собралась замуж. Мама заперлась в своей комнате и демонстративно оповестила всех, что не выйдет оттуда до тех пор, пока Танечка не выбросит из головы эту дикую идею, бабушка пила сердечные капли и причитала, а тетушка, вызванная из другого города специально, чтобы повлиять на Таню, с воодушевлением прочла долгую и сложную лекцию про кандидата в мужья вообще и про Танечкину будущую жизнь в частности.

Кандидат и впрямь был странен. Молодой художник без постоянной работы, про которого, впрочем, говорили, что он подает серьезные надежды.

Конечно же, для Танечки он был не пара. Это было ясно всем. Танечка выросла в глубоко интеллигентной семье, окруженная опекой мамы, бабушки и педагога по фортепиано — престарелой рафинированной леди, приходившейся бабушке дальней родственницей. И тут такое!

Танечке прочили блестящее будущее и не менее блестящего мужа — тонкого томного Колю, посещавшего их с визитами по выходным последние полгода, неизменно приносившего цветы для Танечки, степенно пившего чай на кухне и перед уходом целовавшего бабушке ручку.

И вдруг малопонятный художник, на шесть лет старше Танечки. Художник — от слова «худо».

Танечка даже не закончила еще свой институт. Танечка вообще была всего на втором курсе. Но любовь про институты не спрашивает. Танечка топнула ножкой, и через два месяца, тихо расписавшись без всяких нервных родственников, новоиспеченная семья заняла самую большую комнату в их квартире в самом центре.

Тихий томный Коля, случайно встречая Танечкину маму, горестно качал головой, а мама, в свою очередь, не упускала шанса пожаловаться ему на новоиспеченного зятя.

Зять, Славик, и впрямь был странен. Вечно небритый и длинноволосый, он уходил с утра в снятую через три квартала от их дома комнатушку в подвале, которую гордо называл мастерской. Вместе с ним исчезала и Танечка, которая уже через месяц после свадьбы перевелась на заочное.

Появлялись они поздно ночью и часто до трех часов жарили на кухне картошку.

Танечка почти не общалась с семьей. Зятя семья не принимала ни в какую.

Через год родилась темноволосая, очень похожая на папу Каринка. Сначала, глядя на внучку, оттаяла бабушка, а вскоре и мама. Они с зятем начали если и не дружить, то хотя бы здороваться.

Еще через год ему крупно повезло, и Таня, гуляя по галерее с выставленными работами мужа, гордо посматривала на притихшую маму.

Дела Славика вдруг резко пошли в гору. Таня щеголяла в модных нарядах, Славик обрезал волосы и стал похож на человека. Через год после первой выставки молодые сняли квартиру и стали жить отдельно. Каринка осталась с бабушкой. Таня не то чтобы не желала заниматься дочерью — просто ей было не до того.

Началась другая жизнь. Да и вокруг мужа, стремительно становившегося известным в определенных кругах, все чаще стали виться хорошенькие и ухоженные хищницы.

Таня понимала: стоит ей чуть зазеваться — уведут. А за Каринкой бабушка присмотрит.

Через пару лет у Славика появилась хорошая машина, а у Тани — отчетливое чувство, что теперь уж точно за мужем нужен глаз да глаз. Интуиция ее не подвела, и когда он пришел домой с очередного фуршета, на который Таню почему-то не взял, пришел чуть пьяненький и довольный, Таня ясно осознала: это случилось. Хоть он и вел себя как обычно.

Она сделала вид, что ничего не понимает. Но через несколько месяцев, вечером, посадив Таню перед собой, Славик совершенно просто сказал ей, что не желает врать, что он — молодой мужчина, а женщин вокруг — много, и хочет Таня или нет, но теперь все будет по-другому, или…

Таня приняла условия игры. Какая, к черту, разница, с кем у него будет на час, если вечером, ночью, до утра, всегда, с ним — она.

Она и вправду убедила себя в этом.

Жизнь потекла дальше. Тане было двадцать девять, когда муж впервые поднял вопрос о том, что им в постели чего-то не хватает. Точнее, кого-то. Таня понимала: она становится все старше, муж — все известнее и импозантнее, и удерживать его возле себя все сложнее и сложнее. Она приняла предложение, почти не задумываясь. А червячок, сидевший внутри, — ну что ж, пусть заткнется.

Славику нужны были эмоции. И он их получил.

Так в их доме начали появляться Оли, Маши, Светы. И тут Таня впервые закатила скандал и приняла воистину волевое решение: смотреть она будет, если ему это так нужно, но участвовать — нет, ни за что.

Сошлись и на этом. Вскоре она настолько к этому привыкла, что постоянные потоки разных женщин в их доме стали для нее обыденностью. Сразу после она уходила на кухню готовить им двоим кофе и не чувствовала ничего.

Зато ночью он был с ней.

Внешне они выглядели счастливой парой. Он купил Тане машину, записав ее, правда, на свое имя, а Танины наряды становились все дороже.

За любовь надо платить. Она платила тоже. Вскоре стали нормой походы в свингер-клубы: он заставлял ее трахаться с другими на его глазах, а потом, ночью, долго допытывался, было ли ей с кем-то так же хорошо, как и с ним.

Она забеременела вскоре после того, как он пристрастился к кокаину.

Он избил ее — случился выкидыш.

Таня ушла к подруге и не хотела его видеть. Он явился с цветами и долго плакал, говоря, что был не в себе. Таня простила.

Через полгода он сам заставил ее забеременеть. Еще один ребенок точно скрепит семью — решила она.

Ребенку не суждено было родиться.

В одну из самых страшных в жизни Тани ночей он явился вусмерть пьяный, с очередной Наташей, и когда сонная Таня попросила его вести себя чуть тише, избил ее так, что если бы не Наташа, оттаскивавшая его, наверное, он бы Таню убил. Наташа же и отвезла ее в больницу.

Случился второй выкидыш. В больнице как-то удалось замять. Таня сказала, что упала, Наташа подтвердила, хоть и смотрели на них странно и понимающе.

Таня ушла и подала на развод. Их развели очень быстро. Она вернулась домой, к маме и Каринке. Бабушка к тому времени уже умерла.

Через два месяца после развода бывший муж явился к ним домой с охапкой роз, колье с бриллиантами для Тани и глупым плюшевым медведем для почти позабытой подросшей дочери.

И тут сыграла свою партию Танина мама. Она, всю жизнь одинокая, сумела убедить Таню в том, что нужно возвращаться к мужу, потому что мужик он видный, хороший, хоть и дурной, когда выпьет. «Ну так не давай ему пить», — сказала мама.

И Таня вернулась. Отчасти потому, что была по-бабски дурой, отчасти потому, что все еще, несмотря ни на что, сильно любила.

Глупо было верить в то, что он изменится. И пошли по кругу снова галереи, выставки, тусовки, клубы, любовницы и пьянки.

Когда она не хотела секса, он ее насиловал. Когда ему становилось скучно, он отвозил ее к своим друзьям и заставлял участвовать в групповушке. Уйти от него снова у нее просто не было моральных сил.

Танины наряды теперь были еще дороже, чем прежде. Наверное, он понимал, что просто так — тоже нельзя.

Таня внутренне знала: теперь она с ним — навсегда. И дело было вовсе не в нарядах.

И да — они снова поженились.

В тридцать седьмой Танин день рождения они собирались лететь отдыхать. Хорватия ждала их. Каринка, как всегда, должна была остаться с бабушкой.

За два дня до отлета случился скандал. Случился из-за какого-то пустяка, но Славик ушел из дома, сказав, что лететь передумал. И хлопнул дверью.

Таня разозлилась страшно, взяла первые попавшиеся билеты в Геленджик, схватила в охапку дочь и поехала отдыхать.

Соседка, сочувствовавшая Тане, регулярно отчитывалась, что Славик ночует дома, правда, похоже, не один. Сам же Славик даже и не думал звонить или писать.

Накануне отъезда из Геленджика у Тани пропала мобильная связь. Сеть не показывала палок. Билайн не работал совсем.

Тане отчего-то было тревожно.

На следующий вечер, уже сидя в поезде, она дозвонилась соседке с выпрошенного у кого-то телефона, и та сказала ей, что Славик — умер.

Позже выяснится, что поскандалил он специально, чтобы остаться с новой молодой любовницей. И именно с ней он проводил все дни своего отпуска.

А потом, в порыве страсти, у него случился инфаркт — пять минут, и все, Славик кончился совсем. «Скорая» доехать не успела.

Всю ночь в дороге Таня много пила местное южное вино, курила в тамбуре и там же вдруг стала получать эсэмэски от через сутки включившегося Билайна.

Мобильный запиликал кучей пропущенных вызовов от всех, кого только можно; сообщениями «Позвони домой, срочно» и другими.

И среди всего этого хлама была одна SMS, которую Таня очень ждала все две недели в Геленджике. Она была отправлена как раз сутки назад.

Славик писал, впервые за все две недели: «Прости меня за все. Люблю тебя и очень жду».

Жизнь прекрасна

Соседский кот, похоже, поселился у меня надолго.

И думаю, история переселения лохматого стоит того, чтоб о ней рассказать.

Итак, как я уже говорила, моя соседка, противная старушка Бабдаша, в конце января села в ступу, взяла помело и умотала в прекрасное далеко — принудительно осчастливливать полузабытых родственников, дабы не забыли они, где зимуют раки.

А у меня остался перекантоваться Бабдашин кот.

И стали мы с ним жить и Бабдашу из вояжа ждать.

Бабдаши не было долго. Не настолько, чтобы про нее забыть, но настолько, чтоб забеспокоиться.

Можно было ей, конечно, позвонить, но… телефон родни, оставленный мне на бумажке, я благополучно похерила в первый же день после отъезда Бабдаши.

И вот аккурат в тот момент, когда я все же начала слегка переживать, старая партизанша, совесть и глаза всея парадной, вернулась.

Приехала она подозрительно спокойная и даже, что было совсем уж странно, задумчивая и слегка мечтательная.

Она зашла ко мне, забрала кота, сказала, что съездила ну очень хорошо, и пропала.

Прошла неделя.

В парадной было подозрительно тихо, и даже длинный любопытный нос не торчал почему-то на улицу из-за вечных синих штор, выглядывая, как живущие в доме сплошные проститутки, наркоманы и прочие маргинальные личности ведут к себе толпы корешей, дабы устроить притон.

Это хоть и значительно облегчало всем жизнь, но было совсем не в духе Бабдаши.

А потом мне было странное видение. И я даже протерла глаза, проверяя, не мерещится ли.

А когда поняла, что это вовсе не плод моей фантазии и утрешнего бодуна, я выпала в осадок.

По февральской слякоти, как по небесным облачкам, в сторону парадной грациозно плыла Бабдаша.

Она была в модном и отнюдь не старушечьем сером пальто, приличных сапогах на танкеточке и с новой, даже где-то слегка кокетливой, современной сумочкой, заменившей хозяйственную торбу.

Но удивило меня даже не это…

На голове у Бабдаши вместо вечно собранного в хвост непонятно чего появилась прическа. Бабдаша перекрасилась в томный баклажан и неплохо так подстриглась. Образ завершали помада, тени и подкрашенные тушью ресницы.

— Ого! — выдала я на одном дыхании. — Здрасьте! А вам идет.

— Правда? Хорошо мне? Хорошо подстригли? Я вот… как раз из парикмахерской… вот… иду… — почему-то слегка нервничая, сказала Бабдаша.

И я не удержалась. Это было сильнее меня.

Я спросила:

— Что, на весну новенького захотелось?

Бабдаша замялась, подумала и сказала:

— Ну… вот… Катя, можно я тебе опять кота оставлю, пусть пока у тебя побудет, хорошо? Он же тебе не мешает? Ко мне вот… Толик приезжает, а у него эта… аллергия на шерсть, ну и…

— Сын? — глупо спросила я.

Ну кто же еще может приехать к старой скандалистке.

И вот тут-то все и прояснилось.

Бабдаша, слегка заикаясь от смущения, рассказала мне, что, будучи в гостях в другом городе, познакомилась с тамошним дедулей — соседом родственников, Толиком.

Толик этот, военный пенсионер, был обстоятелен и галантен, цитировал на память Бродского, имел стать, выправку, вообще был кругом хорош.

И неважно, что Толику уже исполнилось семьдесят два, а Бабдаше шестьдесят шесть — уж накрыло так накрыло.

Покантовавшись там, походив на почти романтические свидания к Толику в гости и, очевидно, вспомнив все прелести жизни, Бабдаша вернулась в Питер.

А вернувшись, крепко задумалась и заскучала. Впрочем, похоже, то же самое происходило и с Толиком, ибо, когда счет за телефонные переговоры по межгороду стал немыслимым, старички приняли соломоново решение — Толик едет к Бабдаше в гости, а там уж как пойдет…

Ну а что? Он одинок и без детей, она тоже не шибко занята, а потому — чего ж не вспомнить годы молодые.

Сказать, что я обалдела, — это не сказать ничего. Ибо слабо я представляла себе скандалистку и истеричку Бабдашу в образе романтической фемины и роковой фам фаталь, от которой еще кто-то способен потерять голову.

Но вот случилось же.

И мы пошли к Бабдаше за котом.

А напоследок, отдавая мне мисочку и лоток, Бабдаша, смущаясь, сказала:

— Только, Катенька, как он приедет, не называй меня при Толике «бабой Дашей», хорошо? Говори «Дарья Алексеевна»… Ну, сама понимаешь…

— Ага, Дарьяалексевна! — весело отчеканила я, взяла кота с приданым и понеслась наверх.

И Толик — седенький, сухонький и опрятненький — таки приехал.

И Бабдаше вообще не стало дела до соседей. У нее завелась своя личная жизнь.

А на днях Бабдаша под простеньким предлогом — навестить кота, пожаловала ко мне в гости. Мы посидели на кухне, попили чаю, и я почувствовала: Бабдаше неймется чем-то поделиться.

— Ну, как вам там с Толиком живется? — аккуратно подвела я тему.

— Ой, ты знаешь, — с готовностью выпалила помолодевшая партизанша, — «Скорая» вот недавно приезжала…

— Ой! — всполошилась я. — Вы заболели?

— Да не я, — горестно подхватила Бабдаша, — у Толика был сердечный приступ.

И продолжила на одном дыхании, явно исподтишка посматривая на мою реакцию:

— А я ему говорила — не надо так часто…

— Что часто, Бабдаша? — искренне не поняла я сразу.

— Ну как что, — неопределенно махнула рукой Бабдаша. — Это вы молодые, вам часто можно, а нам-то уже что? А он — нет, как я рядом оказываюсь — так и все, сразу начинает… Замучил уже совсем…

И по блядинке-блестинке в глазах, по странно-кокетливому жесту я вдруг совершенно ясно поняла: она не жалуется.

Она хвастается.

«Мол, как я, а! Я-то еще очень ничего, раз мужик на мне сердечные приступы хватает! Я-то еще всех вас, молодушек, переплюну!»

— Ой, Бабдаша, вы не переживайте, поправится! А молодец ваш Толик! — восхитилась я так же искренне, как и удивилась. И даже слегка подлизалась:

— Да и вы вон какая интересная женщина стали! Скоро еще и любовника заведете.

— Та ну тебя, какого там любовника! — делано-сурово, но с видимым удовольствием подхватила Бабдаша, подправляя локон. И продолжила:

— Конечно, поправится! Вон сегодня уже с утра… такое все…

И она была так кокетлива и романтична, что мне стоило немалых трудов не укатиться под стол прямо там.

Впрочем, я это все-таки сделала, едва закрыв за Бабдашей дверь.

А потом мы сидели с котом на балконе и курили. Я обнимала пушистого, а он, положив лапки мне на грудь, мурчал где-то у меня в районе носа. И все были счастливы.

Жизнь прекрасна, ей-богу!

Сильные девочки

Аллочка — девочка сильная. Не то чтобы ей не хотелось быть слабой и трепетной феечкой — нет. Просто Аллочка искренне считает, что незачем напрягать других своими личными проблемами там, где она их, проблемы эти, может разрулить сама.

Она не напрягает даже собственного мужа.

Зачем, к примеру, приезжая на поезде в пять ноль пять утра, с тремя огромными сумками, звонить мужу и просить, чтоб встретил на машине? К чему его будить? Такая мелочь — пять утра и сумки.

— У тебя ж сумки? Может, тебя встретить? — накануне, когда она только садится в поезд, спрашивает муж по телефону.

— Зачем? — искренне удивляется Аллочка. — Не нужно, я доеду, вызову такси…

И доезжает ведь. И тащит сумки к лифту.

Не то чтобы Аллочке не нравилась забота. Но почему-то так сложилось, что, когда они с Борей только поженились, года четыре назад, и Боря рвался встречать ее после работы у метро, Аллочка смотрела удивленно и говорила: «Зачем? Что тут идти… недалеко».

Боря давно уже не рвется, и Аллочка ходит сама. Даже в двенадцать ночи. Она ж не маленькая девочка, чтобы бояться. Аллочка — взрослая самостоятельная женщина тридцати двух лет.

Если Аллочку оставить одну даже в джунглях — она не пропадет. Боря тоже это знает и вроде бы даже гордится женой.

Я сижу у Аллочки на кухне, она порхает от плиты к столу, готовит мужу ужин. Скоро должен вернуться Боря.

— Блин, совсем тупой, — задумчиво говорит Аллочка, глядя на нож, и… достает брусок.

С работы приходит Борис. Он входит в кухню, улыбается мне, целует Аллочку и тянется забрать из ее рук точилку.

— Не надо, — говорит она мужу, — я уже поточила, тут дел на две минуты…

Аллочка совсем не грузит мужа проблемами. Аллочка решает их сама.

Иногда муж обнимает Аллочку и делает ей комплимент. «Какая ты у меня самостоятельная, не то что эти курицы…» — говорит ей Боря и целует Аллочку в макушку.

Аллочка в такие моменты жутко гордится собой. Аллочка твердо знает, что Боря на дух не выносит этих глупых беспомощных куриц, которые совершенно не способны быть самостоятельными.

* * *

Я еду в поезде к маме.

Я, как всегда, взяла себе верхнюю полку. Я вот как-то так люблю, когда верхняя. Никто чужой на ней не сидит, хочешь спи, хочешь — спускайся вниз и мешай спать соседям. Короче, весело.

В моем плацкарте еще трое. Двое молодых мужчин и безвозвратно старый дед.

Мы не успели как следует познакомиться, а мне, после ночного накануне, отчаянно хочется спать. И пока мужчины раскладывают сумки, я, извинившись, забираюсь обеими ножками на стол, открыв моим временным соседям прелестный вид на кружевные трусики под джинсовой юбкой. Мне, собственно, не впечатление нужно произвести. Мне нужен матрац. Тот самый, что скручен рулетиком и заныкан на третью нежилую полку в нефирменных вагонах РЖД.

Я тянусь за матрацем — дедушка вздыхает, парни наблюдают молча. Я схватываю матрац наманикюренными пальчиками и тяну на себя. Равновесие удерживать проблематично, но я мужественно упираюсь двумя ногами в стол.

— Давайте я! — вдруг «просыпается» один из мужчин.

— А, — легкомысленно отвечаю я ему, — не надо, я уже достала…

* * *

Гром в Аллочкиной жизни грянул, как всегда, внезапно.

Все дело в том, что Борина подружка детства развелась с мужем. Ну развелась и развелась, да?

Нет. Олечка — такая женщина, которая совсем не может без мужчины. Олечка — трепетное, потерявшееся в этом жестоком мире, нежное создание.

Алла знает ее столько же, сколько и собственного мужа, и всегда относилась к подружке мужа немного снисходительно и свысока: Оля такая нежносделанная…

Аллочка — самостоятельная женщина, она не понимает нежносделанных людей. Она не понимает, как так можно.

Оля — страшная кокетка, беспомощное существо с невинными глазами. Мужчины подают Олечке пальто и нежно-умиленно подхватывают ее маленькую дамскую сумочку, стоит лишь Олечке сказать, что ей тяжело и у нее устали ручки.

Просто сейчас Олечкин муж, некогда горячо любимый, с головой ушел в науку, решил вдруг, что он — гений математики, в связи с чем уволился с нелюбимой работы и засел где-то дома в уголке, ожидая всевозможных премий. В общем, жить с ним в одной квартире стало решительно невозможно. Олечка таких перипетий не вынесла и сама ушла от мужа.

Казалось бы, причем тут Боря и Аллочка? Да все просто. Олечка вернулась жить в свою прежнюю квартиру. И квартира эта находится в доме, стоящем аккурат рядом с Бориным.

…И вот тут-то грянул гром. Внезапно оказалось, что Боря — тоже птичник. Ну, то есть очень любит всяких куриц и совсем не против им помогать. Особенно когда они просят.

Тут надо правильно понять: Олечка — его старинная подруга, и всегда предпочитала немножко другой тип мужчин, впрочем, как и Боря — женщин; и если б у них было что-то — это было бы уже давно, еще тогда, когда они оба были свободны. Но нет — Боря выбрал Аллочку, а Оля — своего Максимку.

Когда Олечка в девять вечера звонит Боре на мобильный и прерывающимся голоском говорит, что у метро какие-то подростки и ей страшно сделать шаг в сторону дома — угадайте, что делает Боря?

Да, он встает из-за стола с семейным ужином и идет защищать Олечку от мира.

Когда Олечка в десять вечера звонит Боре и просит встретить ее в аэропорту в полчетвертого утра, а то с таксистом незнакомым — страшно, Боря ночь не спит, но едет.

…Впрочем, помогает Олечке не только Боря. Мужчины стайками слетаются в Олечкин дом, чтобы починить протекший кран, подправить петли на двери и просто вкрутить лампочку (Олечка боится тока — «очень, очень страшно!»); и теперешний постоянный ее ухажер носит Олечку на руках от машины до парадной, потому что Олечка боится луж. Просто ухажер этот не всегда бывает в городе и не всегда может встретить/помочь/подвезти, а Боря — вот он, рядышком.

И когда Олечка в одиннадцать утра выходного дня звонит Боре и просит по старой дружбе поехать с ней и помочь выбрать обои для ремонта («я же в этом ничего не понимаю»), угадайте, что делает Боря?

Он обнимает почти собравшуюся Аллочку, говорит ей: «Ну прости, погуляем позже, ты ж ее знаешь, она сама не разберется…», и едет с Олей в строймаркет. Помогать ей выбрать тип обоев и клей для них.

В общем-то, едет делать все то, что его жена Аллочка сама решила бы за пять минут, всего лишь спросив продавца.

И когда Боря возвращается в шесть вечера выходного дня, целует Аллочку, уныло просидевшую весь день перед теликом, и говорит сердито: «Как же меня эта Оля достала, ничего сама решить не может…», Аллочка смотрит в его глаза и понимает: они светятся какой-то странной мужской гордостью.

Совсем немного времени понадобилось Аллочке, чтобы понять: что бы Боря ни говорил, как бы он ни ругал Олечкину несамостоятельность — он страшно горд, что может ей помочь.

В эти моменты он мужик-мужик-мужик.

* * *

Я расстилаю сверху свой матрац и сажусь на боковую полку. Мужчины пошли за чаем. Дед качает головой:

— Эээх, неправильно это все…

— Что — это? — немного стыдливо спрашиваю я, потому что предполагаю, что сейчас, вполне возможно, начнется нотация на тему чересчур короткой юбки.

— Разве ж так можно?

— Как? — уточняю я на всякий случай.

— Ну зачем ты сама за тем матрацем полезла, ну ты же девушка…

И пока я думаю — а в самом деле, зачем? — дед говорит мне:

— Вот тут сидят двое молодых людей, стрельнула бы глазками, попросила бы их, они б тебе мигом этот матрац спустили…

— Да я как-то сама привыкла, — удивленно отвечаю я, — да и они вещи раскладывали, а я хотела уже… Это ж нетрудно…

Дед садится напротив:

— Девочка, я не сомневаюсь, что ты сильная и независимая. И вообще сейчас время такое — женщины все почти независимые, эмансипированные. И мужикам-то, мужикам не дают себя мужиками почувствовать. Все сами, все сами. А зачем сами? Ты-то можешь сама этот матрац спустить, и сама можешь сумку до дома дотащить, и кровать передвинуть ты тоже сама можешь — да. Но зачем, зачем самой-то это делать? Если можно просто улыбнуться и попросить. А то пока ты все делаешь сама — никто не возьмется тебе помогать. А зачем? Сама ж справишься…

* * *

У Аллочки случился когнитивный диссонанс. До нее, кажется, впервые дошло, что все то, что она делала до сих пор, — может, и неплохо, но не слишком правильно.

— Как же это так выходит, — задумчиво говорит она мне, помешивая чай, когда мы сидим вечером на ее кухне (Боря встречает Олечку), — почему он мне говорит, что не любит, когда женщины ведут себя, как безрукие и безмозглые, а сам бежит, как только она звонит?..

Я рассказываю Аллочке про деда и поезд.

И про то, что мы так привыкли быть самостоятельными, так привыкли быть независимыми и сильными, что уже совсем забыли, как это — быть женщинами. Ну, такими, какие были раньше.

Когда они, женщины эти, ходили в огромных пышных платьях и не держали в руках ничего тяжелее зонтика. Впрочем, с зонтиком тоже все было непросто.

— Ах, граф, а не подержите ли вы мне зонтик над головой, а то я так устала, так устала от этой жары…

И куда было деваться графу — он держал. Держал и млел. И знал, что только так и надо.

Зонтиков нет. Есть сумки, которые, в общем-то, несложно донести самой. Есть лампочки, которые очень легко вкрутить. Есть таксисты. Есть консультанты в магазинах, которые за пять минут подскажут про обои, клей и плитку. И, если надо будет, мы сами разберемся, как включается шуруповерт.

А уж гвоздь забить или нож поточить — и вовсе дело нехитрое.

Какие там невинные глазки?..

Сама, зайка, все сама.

И подхватит зайка сумку, и вкрутит лампочку, и купит плитку. И будет зайка гордиться своей самостоятельностью.

Мужик обходит зайку стороной. Чует он нутром, инстинктом: зачем зайке мужик, если она все может сама?

И потом, где-нибудь на девичнике, скажет зайка, что помельчал мужик… И остальные зайки закивают головами понимающе.

И не придет им в голову, что мужик — он давно уже отвык от зонтиков и сам не догадается, что зайке тяжело. А как тут догадаешься — если она всем своим видом демонстрирует: могу сама.

И вот бы зайке расслабиться и научиться, наконец, быть слабой. Или хотя бы такою казаться. Просить встречать, оберегать, советовать и помочь точить все эти чертовы ножи.

Но зайка не просит. И сама — сама — ходит, носит и точит.

Это же так прекрасно — ни от кого не зависеть. Правда ведь?

Судьба-шлюха

Утром я вышла от клиента, который купил ночь и до самого утра мурыжил меня с перерывами на чай, кофе, сигаретку. Состояние у меня было — совсем не ахти. Трусы лежали в сумке.

Закурила возле лифта, спускаться по лестнице не было ни сил, ни желания. Лифт отчего-то не ехал.

Я чертыхнулась и поползла вниз на полусогнутых ногах. Через три этажа поняла: это легче, чем казалось сразу.

И вдруг вижу — воздушные шарики. Много.

И чуть снизу — молоденькие девочки в розовых платьях ползают по лестнице, как крабики. Улыбаются, лепят разноцветные листочки на стену вдоль ступенек. И на подоконнике оставляют конфеты. Ну да, конечно, свадьба.

Выкуп.

Кто его вообще придумал, этот выкуп? Носится по лестнице туда-сюда, во главе с другом друга, толпа людей, и с ними обязательно фотограф — щелкает скучающие лица гостей, которым еще не налили. А жених, как дурак, должен по отпечатку помады на листочке в клеточку угадать, какую из этих бумажек чмокнула невеста.

Проходила мимо, забрала пару конфет. Со вчерашнего дня ни крошки во рту не было. Посмотрели на меня, как на врага народа. Я ехидно улыбнулась в ответ. Да пошли вы, подумала, подружки, блин, невесты. Вы б так прыгали восемь часов на мужике, чтобы «Мишек на Севере» зажимать. И мне вдруг стало отчаянно зло. Куклы, двадцатилетние куклы! У каждой — акриловый френч на ногтях, ресницы, как у Белоснежки в ее лучшие годы, кожа мандаринового цвета (странно, что еще не трескается, кажется, осталось вот-вот) и волосы длинные и густые. У двоих из трех — нарощенные.

Эдакие искусственные барби. Это их мужья будут жаловаться потом, что они за волосы держать не разрешают, да и вообще лежат как бревна. И посуду не моют…

Выходила из подъезда с мыслью о том, что свадьба лично мне чертовски портит настроение. Наверное, есть такая зависть, с которой даже мне трудно справиться. Меня такое вряд ли когда-либо ждет.

Открыла дверь парадной, а на улице — люди. Много людей. И у всех растерянность на лицах.

Дверь пропищала, все обернулись, но быстро потеряли ко мне интерес.

И я хотела уже было пройти мимо, но вдруг поняла, что с ними со всеми не так. На фоне машин с куклами и ленточками стояли люди в черных повязках. И чуть поодаль — автобус с надписью «Ритуал».

«Чушь какая-то», — вдруг подумала я и остановилась. Дальше мои мысли напоминали хаотичное движение молекул: кто-то очень не хочет этой свадьбы — решила я спустя минуту.

Не успела я додумать эту мысль, как прибыл жених.

Жениха вообще на свадьбе как-то сразу видно: по костюму, по цветочку, втюханному добрым другом в карман пиджака, по блаженной улыбке… По ошалелым глазам, в которых всегда непонимание: то ли он делает ошибку века, то ли принимает в этот момент самое правильное в своей жизни решение.

У этого конкретного жениха, прибывшего со свитой аж на трех машинах, битком набитых молодыми самцами, блаженная улыбка на лице быстро сменилась удивлением. Он вышел из машины, к нему быстро подбежал какой-то мужчина, что-то сказал, и я увидела, как за какую-то секунду лицо жениха сменило выражение со счастливого на абсолютно паническое.

Я не смогла уйти. Я, в ожидании развязки, села на ближайшие качели и вся превратилась во внимание.

Подходили люди, смешиваясь в дикую какофонию из разноцветных нарядов, светлых праздничных костюмов и черных траурных одежд. Подходили девушки в ярких платьях, с огромными охапками красиво упакованных букетов, и заплаканные женщины всех возрастов, в черном, все с теми же цветами. Только они были с лентами.

Это все напоминало дикий, жуткий фарс.

Гадкое, неожиданное совпадение, которое может присниться только в кошмарах.

Свадьба совпала с похоронами. В одной и той же парадной кто-то умер и кто-то собрался жениться. И случилось это в одном месте в один день.

Я задержалась надолго. Видела, как накрашенные куклы, узнав о предстоящем, недовольно вытаскивают из подъезда все подготовленные шарики и охапки цветной бумаги. Как они курят свои тонкие сигареты, облокотившись на капоты иномарок, и рассуждают о том, что мог бы этот человек умереть и в более подходящее время, и почему они должны из-за того, что кто-то там подох, отменять выкуп, к которому готовились несколько дней.

Люди бывают чудовищно злы.

Разноцветные гости прибывали, свадьба ожидалась с размахом. А с другой стороны к парадной все подходили и подходили люди в черном.

Я наблюдала. Совершенно расхотелось спать. Мишка, который на Севере, быстро растаял в руке.

Гроб вынесли раньше.

Куклы грустили в сторонке. Кажется, в этот момент они хоть что-то поняли.

Невеста, к счастью, не выскочила следом.

Жених маялся и орал кому-то в трубку, что они безбожно опаздывают на регистрацию. Безбожно.

Он так и сказал. Хорошее слово подобрал, правда.

Невесту я ждать не стала. Встала и пошла к дороге.

Кто-то в толпе говорил, что хоронят молодую девушку, погибшую в аварии.

Судьба-шлюха.

Разноцветная жизнь

Звонит мне Лиза, говорит — можно приеду?

Здрасьте, гости дорогие, заходите — всегда рада. Дома одной, как назло, очень скучно.

Через час врывается Лиза. Нет, не входит — именно врывается. Видно — злая как черт, с собой бутылка виски, помидоры, шоколад, пачка сосисок, банка соленых огурцов и зачем-то упаковка селедки.

Вываливает это все на стол, и мне понятно сразу — была не в себе, мела с полок не глядя.

Падает в кресло, нервно закуривает, четким броском со всей дури отправляет пачку в стену и говорит — не мне, явно в пространство:

— Убью сссуку!

— Оппа! — смеюсь. Лиза, когда злая, становится очень забавной. — А что случилось-то?

— Ой, Кать, давай налей мне, — и снова, в никуда, — нет, я его точно прибью, скотину! Блин, ну это ж надо было так! Ну сссука!

Искры из ее глаз явно грозятся прожечь мне ковер.

Вечер намекнул, что будет интересным.

Я несу стаканы, тащу пепельницу, режу сосиски, достаю колу и украдкой тяну один огурчик.

Лиза курит, я наливаю, мы молча чокаемся, пьем, и я нетерпеливо спрашиваю:

— Ну?

— Вот! — нервно говорит Лиза и достает из сумки бланк.

— Чейта? — спрашиваю, но скорее для порядка. Я прекрасно вижу, чейта.

— Трепак! — орет Лиза. — Трепак с трихомонадой! Вот чейта!

— Ой! Так тебе же, значит, пить нельзя? — от неожиданности я зачем-то выдаю не слишком уместную в этой ситуации сентенцию.

— Ну да, блин, Америку открыла, — издевательски отвечает мне Лиза, — …убью его! Зараза!

— Зараза, — подтверждаю я, — а кто?

И она взрывается на полчаса.

Если совсем кратко, то дело было так: Лиза в очередной раз взяла себе «отпуск» и, прожигая заработанные деньги, познакомилась в клубе с прекрасным барменом, внешне сильно смахивавшим на греческого бога.

Бармен, со слов Лизы, был высок, широкоплеч и синеок настолько, что устоять было ну просто невозможно. Лиза и не думала крепко держать бастионы и сдалась почти без боя. Точнее, легкий бой все-таки случился — ибо за его прекрасную тушку у барной стойки сражались глазами не менее десятка волооких дев в декольте и мини.

Лиза вышла победителем и уволокла добычу в одно лицо. Впрочем, добыча тоже, видимо, оказалась сражена рыжеволосой Лизой наповал и была совсем не против.

Следующие три дня они провели у него дома, ломая кровать, стол, стул и чуточку перила в подъезде. На четвертый Лиза поняла, что влюбилась, и, чего с ней ранее не случалось, с удовольствием мысленно с десяток раз проиграла в голове их совместный проход от лестницы в загсе аж до самого стола регистраторши.

Ну, значит, чтоб и в печалях и в радостях… и во веки веков.

Влюбленным голова особо ни к чему, а потому в тот же день Лиза от своей избавилась.

Ну, то есть, когда синеокий прелестник, поморщившись, капризно сказал, что ему поджимает резиновый друг и без оного было бы намного лучше и романтичнее, она недолго думая наманикюренными пальчиками стянула презерватив и предалась незащищенной страсти нежной.

Когда через недельку у сияющей от страсти Лизы слегка зачесалось, она не придала этому значения и купила свечи от молочницы. Ну с кем не бывает?

Когда стало ясно, что со свечами что-то не сладилось, она понеслась к врачу. Тетя-гинеколог выслушала Лизу, ухмыльнулась, поковырялась, рассмотрела, понюхала, мазнула и велела приходить через несколько дней.

На этом Лиза начала слегка трезветь и на все страстные заезды синеокого героя предпочла пока не отвечать.

Окончательно Лиза поняла, что с загсом, наверное, все же не сложится, когда получила на руки бумажку, в которой черным по белому…

— И вот ты прикинь! — бушевала она, сидя в моем кресле. — Ты прикинь! Восемь лет! Восемь лет я работаю проституткой, и такое было, что и не приснится, но ни разу — ты понимаешь, ни разу! — я нигде и ничего не подхватила! Никогда и ничего! Ни единого раза! Я даже с Кипра ни букета, ни веточки не привезла! Потому что, блин, головой думала! Чтоб я — и без резины?!

А тут, блять, от какого-то бармена! По любви, блять! Убью суку! Я его убью!..

Во втором часу ночи основательно набравшаяся с горя Лиза ушла от меня убивать своего трихомонадистого греческого бога.

* * *

Так вот, мораль сей басни.

Иногда кто-то нет-нет да и скажет, что, мол, от проституток вся зараза. Что и подцепишь там все что хочешь, и все такое…

Нет, зайки. То есть так, конечно же, тоже бывает. Никто не застрахован. Да только не так все однозначно. Потому что мы предохраняемся. Предохраняемся лучше и тщательнее, чем обычные женщины, которые по любви.

И следим за этим. И головы не теряем.

А Лиза-то, проститутка Лиза с ее опытом, за восемь лет не заболевшая ни разу, потому что голова была на месте, умудрилась попасть в типичную ловушку для влюбленных дев — триппер по любви.

Обычные девушки как поступают?

Полюбила и дала. А потом — ты ушел, а я ждала.

А потом бежит в поликлинику и удивляется, откуда у нее там букет.

Ну откуда букет? Да от любви, понятное дело. От незащищенной. Конечно, а то ведь презервативы — это ж неудобно, чувствительность снижается, итить. И вообще, презервативы — это ж не романтично ни разу.

А таблетки у нас вагинальные уже, между прочим, и от заразы всякой предохраняют, да. А вы не знали? Вот.

А девочки многие, которые по любви, — знают. И несут эту мысль, не думая головой, не читая инструкций.

Только вот врачам еще не рассказали.

Венерологи бедные мучаются в неведении.

Зато всем есть занятие. Венерологам — лечить, фармацевтам — продавать, а жертвам страсти нежной и незащищенной — обещать себе, что больше — ни-ког-да!

А потом все по новой.

Предприимчивый малыш

Лиза часто объявляется внезапно. Суббота, день, я сижу дома, и тут в телефоне: «Быстро ко мне, приедет клиент, желает двоих».

Собираюсь я действительно быстро — деньги очень нужны. Звоню в такси. Голос милой девушки говорит мне, что в ближайший час такси не будет. В другом — чуть меньше, предложили ждать всего сорок минут — машины заняты. Все. В субботу. Днем. Заняты. Вот куда все ездят в субботу днем — не понимаю. Мне всегда казалось, что большинство дома у телевизоров штаны протирает — а нет, ездят.

И я выбегаю на улицу и поднимаю руку. Через десять секунд передо мной красиво, с визгом тормозит «жигуль»-«копейка». Старый-престарый, явно видавший и Крым, и Рим, и трубы тоже. И цвет у него потрясающий — болотный. Красотища! А внутри молодой человек.

Спрашивает — куда?

Называю адрес.

Сколько?

Озвучиваю половину стоимости моего такси.

Поехали.

И зачем я только села?

Мы успели проехать метров двести. В тот момент, когда я, было, приготовилась расслабиться и достать из сумки косметичку, водитель говорит:

— Вы, девушка, не облокачивались бы так на сиденье…

— Почему же? — удивленно спрашиваю я.

— Слааабенькое оно у меня, — он произносит это особенно, с любовью, растягивая буквы. «Слаабенькое».

«Ну ладно», — думаю я и стараюсь держать спину ровно.

Через минуту я решаю, что надо б закурить.

Уточняю:

— А мы в машине-то, надеюсь, курим?

— Курим, — довольно отвечает он и… дает мне в руки банку. Консервную. От тушенки.

Пепельниц в дверях нет, судя по всему, еще с античных времен.

Я отмечаю про себя, что курить в машине с банкой от тушенки — это крайне оригинально, и прошу открыть окно.

— А не открывается, — говорит он мне с усмешкой.

— Почему?

— А стекло выпадает, — он совершенно спокоен.

Зато мне становится вдруг не по себе. Вот же ж привела нелегкая!

Следующие пять минут я курю, мы едем молча. Ровно до тех пор, пока я не замечаю, что под ногами у меня — картонка. И под картонкой как-то странно мягко. Я чуть расставляю ступни по краям картонки и интересуюсь вкрадчиво, показывая глазами на пол:

— А это что?

— Ой, — говорит он мне тоном «только вспомнил», — вы только туда не наступайте. Там дыыыырка…

Я молчу, и мне немного страшно. Потому что когда ты едешь в машине, а у тебя под ногами дырка — это вовсе не смешно. В голове рождается картинка: вот картонка сминается, я попадаю ногами в эту дырку и бегу, с машиной на поясе, на манер циркового клоуна, облаченного в костюм лошадки.

В этот момент мне приходит в голову, что надо бы попристальнее рассмотреть водителя. Молоденький, лет 18–20. Хочет казаться старше и серьезнее — я это понимаю.

Равно как и то, что мы вдруг изменили маршрут. И едем не совсем туда, куда мне надо, а совсем в другую сторону.

Я настораживаюсь. Я поворачиваюсь к двери. Ну, чтобы выпрыгнуть, что ли, в случае чего. И в этот момент понимаю, что ручки на дверях нет. То есть отсутствует вообще, как вид.

И меня накрывает паника. Я интересуюсь осторожно, стараясь не выдать дрожь:

— А чего это мы в другую сторону-то едем?

— Да вы не переживайте, — говорит он мне, и дальше происходит то, чего я вовсе не жду. Он достает из-под сиденья жестянку с пивом, — гаишников объезжаем. Там у них пост.

— А че объезжаем-то? — ехидно спрашиваю я.

Ответ понятен. Но нет, не совсем.

— Да у меня прав просто нет…

И я впадаю в астрал. Машина разваливается, за рулем бухает, прав нет. Через полминуты прихожу в себя:

— А не страшно без прав? Машинку-то, если что, на штрафплощадку…

— А чего бояться-то? — спрашивает он спокойно. — Прав у меня и не было, а машина — так и фиг с ней, в самом деле…

— Как это не было?! — почти кричу я.

— Ну вот так, — он спокоен, как удав, — откуда ж им взяться, мне только пятнадцать лет.

Если бы я не сидела, я бы точно упала. Но рот у меня открылся так, будто меня уговорили даром на минет, а член оказался огромным.

Короче, все оказалось очень просто. Предприимчивый малыш заработал курьером 200 баксов, купил в хлам убитую тачку, починил ее своими же руками и вышел зарабатывать бабло.

Он бомбил, пока в один момент его не остановили гаишники. По закону единственное, что они смогли сделать, так это изъять тачку. Мальчонка не расстроился и на набомбленные деньги купил себе новую развалюху.

Сказал, зарабатывает на оплату института. Осталось совсем немножко. Скоро будет шестнадцать, и все станет не так гладко.

Я не юрист, я не знаю, что будет после шестнадцати. Но мальчик ведь — умничка. Пиво пить, конечно, плохо за рулем, но кто из нас без пороков?

Маленькая шлюшка

Даже девочкам моей профессии иногда чертовски хочется мужика. Да, и мне тоже.

Нет, те, которые приходят на часок и деньги оставляют — это совсем другое.

Это работа.

А хочется для души. И чтобы был такой — ну прям мужик-мужик. Чтобы сначала обаял, чтобы флюиды, феромоны, хочу-хочу-хочу, и потом такой весь сильный, крепко взял, сказал «я сам» — и сделал хорошо.

И я бы лежала и млела.

И была бы простой и классно оттраханной бабой. Ммммм!

Вот никуда от этого не деться, видно, генетическая память. Девки любят, когда их покоряют и подминают. И чтоб мужик был волевой и сильный.

Есть в этом особый бабский кайф.

На той неделе мне немало повезло.

Он подвез меня от спортзала. Ну, по дороге, понятно, как дела, как зовут, немного комплиментов, ах, не хотите ли на кофе, давайте завтра, все дела…

Мы встретились.

И это был мужик. Вечер перестал быть томным еще в самом начале, когда он, высокий, крепкий и красивый, сидя рядом за столиком, положил мне руку на коленку и посмотрел мне в глаза так, что я растаяла и потекла.

«Альфа-самец», — решила за меня моя коленка, и стало ясно: дам. Не задумываясь.

Ах, девки, это надо было слышать: глубокий хриплый голос с нотками настоящего, грубого секса — он рассказывал мне о себе.

Я не знаю почему — то ли карма у меня такая, то ли флюиды — но мужчины меня не стесняются. Он тоже был раскрепощен, и в следующий час по этим крепким и властным рукам, по слишком прозрачным намекам, по темным глубоким глазам я поняла — мужчина в теме и знает, как.

Мы говорили про секс, и было ясно: этот — верхний; сожмет, заставит, подчинит. Да он и не скрывал.

Я так соскучилась по этому! По сильному мужику…

Не знаю, какие остатки мозга удержали меня от того, чтобы отдаться ему сразу, в тот же вечер, можно прямо за столом.

Наверное, игра была слишком хороша, и я решила растянуть.

На вторую встречу я летела. И спустя час, за тем же столиком, когда он, глядя мне в глаза, хрипло сказал: «Поехали, сучка, я тебя трахну», я была в таком кисельно-томном состоянии, что чуть, ей-богу, не забыла куртку.

О, это была страсть!

Всю дорогу в такси мы целовались. Он был так восхитительно груб…

Через полчаса мы были у него.

В комнате был эротичный полумрак, мой герой сидел напротив в джинсах и рубашке.

Я полулежала на кровати перед журнальным столиком, свесив ножку на пол, и пила вино; я была уже почти голая и согласная; я уже чувствовала, как он схватит меня грубо этими сильными руками, завалит и сделает все, что хочет… Да что там, я была мокрая насквозь.

Он сидел напротив, как-то слишком серьезно смотрел мне в глаза, и в тот момент, когда стало ясно — у меня там уже можно рыбок запускать, он схватил бокал, нервно глотнул, и…

…Упал на колени. Ну да, шарахнулся на пол, наклонился, подполз и схватил губами большой палец на моей ноге.

Я взвизгнула и обалдела.

Он выпустил мой палец, по-щенячьи глянул мне в глаза и громко зашептал:

— Хочешь, я буду твоей шлюшкой?

— Эээ… кхх? — спросила я и подумала, что челюсть мою, пожалуй, стоит ловить где-то возле пола.

— Делай со мной все, что хочешь, моя госпожа. Я буду делать то, что ты скажешь. Я твоя маленькая шлюшка…

— Эээмммм… а ты не хочешь меня трахнуть? — я, как дура, все еще надеялась, что в нем проснется тот грубый альфа-мачо, который сидел рядом со мной чуть меньше двух часов назад.

Он стоял на коленях и молчал.

— Эээй, может, ты встанешь? — потихоньку раздражалась я.

Он помотал головой и тускло спросил:

— Я тебе не нравлюсь?

Вот это ж надо было так попасть!

Я люблю сильных, властных, грубых мужчин. Я люблю, чтобы меня покрепче…

Но оно, вот это вот, стояло тут на коленях, потому что, блин, мой внутренний голос два дня назад мне нашептал: «Вот это, Катька, мачо…»

Внутренний голос, сволочь, хмыкнул, стыдливо забился в уголок и сказал: «Прости, ну облажался…»

Ситуация была комичная. Я сидела в одних трусах и в шоке, а мой коленопреклоненный мачо, похоже, и не думал вставать.

— Ну… — неопределенно сказала я, — нравишься, но… я как-то рассчитывала на другое.

— Ты не можешь быть госпожой? — безнадежно спросил он.

— Нет, я-то все могу, — взорвалась я, — но ты бы хоть предупреждал заранее, что ли…

— Прости, — шепнул он и потянулся целовать мою ступню, — прости свою маленькую шлюшку…

Расстегнул ремень и начал стягивать джинсы. Он был без трусов.

— Ты меня накажешь? — спросил он с надеждой.

— Ремнем, что ли? — вдруг развеселилась я.

— Хочешь, ремнем, — шептал он, — а хочешь… сейчас…

Он подскочил и растворился в другой комнате.

— Бля! — сказала я вслух.

Мой прудик пересох, и рыбки сдохли.

Вернулся он с наручниками, довольно крупным фаллоимитатором и тюбиком дешевенького крема. Для рук.

— Ты бы смазку купил, что ли, — скептически хмыкнула я, — копейки ж стоит.

— Прости, — залепетал он, — на следующий раз возьму.

Снял джинсы, встал на четвереньки и уткнулся в пол…

И в следующий час я отрабатывала вполне себе рабочую программу и думала, что это ж надо иметь такое дурацкое счастье, чтобы из всего, блин, пятимиллионного города умудриться познакомиться именно с таким — со шлюшкой, ползающей на коленях, смотрящей в пол и визжащей от восторга с крупными предметами в непредназначенных местах.

— Слушай, — заорала я из ванной, отмывая потом руки от крема, — а зачем был этот цирк в кафе? Ты что, не мог сразу сказать, что ты такой?

Я вышла из ванной и начала одеваться.

— Ну неет, — проблеял он, все еще лежа враскорячку на полу, весь в этом белом креме, — я и правда люблю пожестче, а это… ну… вот… я…

— Ага, — съязвила я, — вот только надо было уточнить, кто кого будет пожестче. Мачо, блин!

И вызвала такси.

Ко мне он так и не притронулся. Да я уже и не хотела.

Считай, бесплатно отработала вторую смену.

Карма, да?..

Вуду-пипл

Ангелина ревела некрасиво, по-бабьи, размазывая темные, пополам с тушью, слезы.

Сморкалась, вздыхала, всхлипывала и подвывала, обтирая измызганной салфеткой опухшее пятнистое лицо.

Пожалеть ее не хотелось.

Дать подзатыльник, встряхнуть и наорать — хотелось.

А пожалеть — нет.

Хотя какая она, к черту, Ангелина.

Люська ее зовут.

Люська — она Люська и есть.

А Ангелина — это так, рабочее. Ну, как сказать клиенту, что тебя зовут Людка?

Людке-Ангелине тридцать один. Возраст, когда уже можно набраться ума.

Но, когда раздавали мозги, она стояла за попой. И попа ей досталась красивая. А к попе, бонусом, способность думать ею же. Бонус не самый прикольный, чего уж.

Долго рассказывать, как и почему мы оказались в одной компании, да и неважно.

Люська ревела по-бабьи, размазывая слезы.

Азиз снова от нее ушел.

Азиз — таджик, жену имеет, таджичку, живущую с ним же, и двоих детей.

Он пользует Люську раз или два в неделю, и вот уж третий год клянется, что однажды уйдет от жены и женится. На Люське.

Непременно.

А пока что — пусть будет все как есть.

Люська зарабатывает телом, а он — как стрельнет — устраивает ей игрушечные ревности: бьет мебель и посуду в ее съемной квартире, за которую, конечно же, не платит.

За мебель, в смысле, а за квартиру — тем более.

Азиз кричит, что Люська шлюха, но не брезгует гулять на заработанные ею деньги.

И одалживать иногда. Безвозвратно.

Но он же любит Люську и женится на ней, конечно же.

А чего деньги в семье, пусть и в будущей, считать?

И первые полгода Люська честно ждала, когда же ненавистная жена исчезнет с горизонта.

Жена сама не испарялась, и вскоре Люська запереживала.

Она устраивала ему истерики, пыталась забеременеть, картинно страдала, а когда и это не помогло — пошла к гадалкам.

Гадалки прочили ей счастливую жизнь с таджикским суженым. И карты, и хрустальные шары, и жижа черная, кофейная, — все говорило, что скоро он будет ее. Вот только надо немного подождать — месяц, два, еще чуть-чуть… И Люська ждала.

И, как штык, раз в месяц ходила спрашивать — а что же карты говорят?

Карты давали надежду и обещали… обещали… обещали…

В конце концов она устала ждать и верить и перешла в наступление.

Подружка, из коллег же, присоветовала ей ведьму — сильную, потомственную, что и отвороты-привороты, и привязки, и присушки — все сразу, и непременно сработает.

Ведьма была недешева, но, говорила подружка, она того стоит.

Ведьма встретила ее в частном доме, в красной комнате, заполненной запахами жженой золы, благовоний и мистических сущностей.

Она посмотрела на Люську пристально, спросила, что ее волнует, и обещала помочь.

И Люська снесла ей первую тысячу. Зеленых.

Ведьма провела обряд, нашептала, поводила, сверкнула хитрыми глазами, в которых отразился курс доллара к рублю, и сказала: «Жди, теперь он твой».

На следующий день, после очередного скандала, для острастки двинув ей под ребра, Азиз от Люськи ушел.

Вернулся он через два дня, с букетом и клятвами повинными, что, мол, прости, я был глупцом, люблю-жить-не-могу-я-твой.

Он проделывал этот трюк не в первый раз, но почему-то дешевенький веник и натужно-скупая слеза из его черных глаз убедили ее в том, что обряд работает.

И неважно, что после секса Азиз стрельнул у Люськи пару тысяч. Все эти тысячи — такие мелочи! Любовь!

Прошел месяц. Азиз все так же жил с женой, пользовал по пьяни Люську и менять ну явно ничего не собирался.

И в очередной раз зареванная Люська пошла все к той же ведьме.

Потомственная раскинула на карты, сказала: «Ууу, я вижу духи его предков, они не дают привороту сбыться, не дают его счастью случиться, ты же другой веры, тут нужен очень сильный обряд, на несколько раз».

И окрыленная Люська снесла ей еще пять. Зеленых косарей. На пять обрядов, по тысячонке каждый.

Правда, для этого пришлось метнуться в небольшой поселочек, где жила ее мама, с Люськиной же дочкой от первого брака, и стрельнуть в заначке немного деньжат — Люська собирала на квартиру.

Но к черту — к черту все! — когда есть такая любовь.

Она скупала полотенца, сидела с покрытой головой в красной комнате, слушая ведьмины подвывания, по совету ставила свечи в церквях на перекрестках, лила в полночь воду, втыкала в землю колышки, обтиралась заговоренной ведьминской травой и ждала таджикского суженого к себе навечно.

Время шло.

Через три месяца она снова была в том же доме. Ведьма заглянула в шар и внушительно сказала: «Вижу, вижу, жена-сука сильно ворожит на него, не дает уйти, надо еще обряды…»

На отворот к жене и приворот к Люське.

Плюс фото Азиза и волосы.

Как Люся добывала Азизовы клочки и фото — отдельная история. Но она их добыла.

И ведьма сделала ей сильнейший, ну самый сильный, какой только можно придумать, приворот.

За десятку. Зеленых. Да, Люська зачастила к маме в гости.

Плюс волшебный амулет (носить с собой) и баночку с мутной жижей — капнуть в чай.

Азиз напился чаю, в очередной раз обозвал Люську блядью (ей как раз позвонил клиент, постоянный; телефон забыла выключить), оставил легонький — так, пустячок — синяк на плече и в сто пятидесятый раз навеки отбыл в лоно семьи.

* * *

И вот Люська-Ангелина сидит, ревет некрасиво, размазывая слезы, и говорит, что, наверное, ведьма эта не очень сильна. Она, конечно же, ее не обманывала — ведьмы врать не могут, но просто ее силы не хватает.

Нет, что-то у нее выходит, Азиз ведь каждый раз возвращается, и видно — любит ее страшно, и страдает, и сохнет по ней, но сука-жена…

А потому — не знает ли кто из нас, где найти очень сильную ведьму?

Деньги у Люськи еще есть, не так чтоб очень много, правда. На квартиру уже все равно не хватает никак, и на полквартиры тоже.

(Мужчины нынче дороги.)

Поэтому — отступать некуда, суженого вернуть нужно.

Так вот я и спросить хочу: может, есть у кого знакомая ведьма, только чтоб сильная, потомственная, умеющая выбить дурь из головы? А то ведь без волшебного амулета еще как-то можно жить, а без мозгов — никак.

Мы с девочками уже договорились, что скинемся и заплатим.

Но только чтоб наверняка.

Качели

Сигареты, ночь, на столе кастрюлька с пельменями, соус, тарелки, крошки, пепел, вторая литровая. Расселись кружком — я, Лиза и Люба. Что у кого, что было и как было.

Вдруг Лиза:

— Девки, а давайте выпьем за то, что вот, представляете, соберемся мы через год, и все замужем, с животиками…

Я говорю:

— Лиз, не в этой жизни.

И Любка:

— А черт знает, девки. Жизнь — такие качели, не угадаешь вообще, как и куда…

* * *

Люба осталась сиротой в семнадцать.

Родители ушли внезапно, оставив Любке малюсенькую квартирку, без ремонта, на окраине.

Люба только успела закончить первый курс. В квартире плотно поселились странные друзья — у кого там есть мозги в семнадцать лет?

Знакомые и малознакомые заходили в гости, гуляли, оставались, уходили.

Потом как-то, почти сама собой, у Любы появилась Нинка.

Она была б ничем не примечательной, но… к своим девятнадцати — шесть лет работы на панели.

И как-то вечером, когда Любка была совсем без денег, Нинка впервые подогнала ей клиента. Он хотел двоих.

Так продолжалось больше года. Ночная жизнь не располагает к учебе, в институте пришлось взять академ. Зато вдруг стали появляться деньги.

Потом как-то удачно подвернулось место — в гостинице. Телочек собрали в смены, ночь через две. График, пропускать нельзя. Работа.

Понятно — часть охране, она и крышевала.

Нинка к тому времени как-то потерялась.

Жизнь заиграла. Деньги, такси, шмотки, шпильки, маникюр.

Любке было девятнадцать.

Любка была — звезда.

А потом она в первый раз влюбилась.

Максим был хорош собой, плечист, перебивался случайными деньгами, красил волосы по-модному и тоже, похоже, Любку любил.

К тому моменту, когда они стали жить вместе, он знал, что ночь через две она работает официанткой.

Потом как-то, то ли по пьяни, а то ли потому, что тяжело нести груз из неправд, Люба ему все рассказала.

Черт его знает, чего она ждала. Он должен был что-то сделать.

А он схавал.

То ли был молод и глуп, а то ли просто слишком ленив. Он не сказал: «Бросай, я заработаю». Он ничего такого не сказал. Перебесился, да и все.

И все осталось как есть.

* * *

Люба курит вторую подряд:

— Ну, он дома сидел. Готовил там, стирал… А еще так было — он меня вечером всегда на автобус провожал, когда я на работу ехала.

И замолчала. Подумала, потом:

— Ну так… жили… Любила я его, девки, пи*дец как любила. Я тогда совсем работать не могла — крышу сносило, что сплю не с ним. А деньги только я и приносила. На что б мы жили, если б я ушла?

У меня было такое, что он меня проводит, я на работу приезжаю, сразу к охране, штраф как за невыход заплачу, и бегом — на такси, домой, к нему.

Посидели, молча выпили. И Любка:

— Ну, и потом я от него забеременела. Случайно, расслабилась совсем. От любви часто такие дети.

Я к нему — что делать? Он бы сказал что-то, поддержал, я бы оставила. А он все на меня переложил: «Смотри сама, это тебе решать…»

Я сделала аборт.

Период был такой, безденежный, с клиентами туго, я за аборт буквально последнее отдала.

Он меня из больницы забрал, а дома жрать нечего.

Я полежала, подумала и поехала на работу. У меня кровотечение еще было, тампон поставила — кто там заметит.

А он меня на остановку провожает — авось я утром деньги привезу…

Привезла.

* * *

Довспоминалась, сидит, ревет.

И все так по-бабски, по-глупому, страшно.

Покурили, выпили, она продолжает:

— Мы с ним так три года прожили.

Было, что я уже так не могла, что-то с такой жизнью надо было делать. Он на работу вроде устроился, первую неделю только нормально проработал, а потом началось.

Раз приезжаю утром, а он спит. Я его бужу — почему на работу не поехал?

И он мне: «Денег нет на дорогу».

А деньги прямо на столе лежат. Так он хотел.

А потом как-то приезжаю утром со смены, на работе — две недели ни одного клиента, мы дома на хлебе и воде, у меня в сумочке последняя бумажка, мелочь какая-то, и больше ничего нет, и смена только через два дня — а будет там что-то?

И я захожу домой, а он спит. На работу не пошел. Сказал — не то, надоело.

И я как стояла, вот так возле двери и села. И реву.

На что надеяться?

В этот момент я его разлюбила. Домой шла — любила, пи*дец.

А как пришла, так вот там, на полу в коридоре, и поняла — все.

И мы разошлись.

Я его встретила совсем недавно, он мне сказал: «Вот если б ты тогда не сделала аборт, у нас бы все было по-другому…»

Да что было бы? Он и сейчас не работает, понимаете? А тогда? Вот что было бы тогда?

* * *

Потом прошло время, и Любе предложили уехать работать в ОАЭ.

Она сделала документы и рванула за рублем. Деньги тяжелые очень, но приличные.

Приезжала отдышаться, отдохнуть, пропить, пожить, и снова туда.

Девок там наших много.

Она сказала:

— Там такие девки иногда были, правда, с глубинок, что, верите, они фантики от конфет собирали — дома показать, что они ели…

И пошло. Бухло, гостиницы, мужчины, тряпки, золото и бабки.

Несколько лет туда-обратно.

Но когда она в очередной раз вернулась, стало ясно: это — все. Устала. Дальше ничего нет. Любка поняла вдруг, что она закончилась. Совсем.

Туда она больше не хотела ни за что, а после Эмиратов работать здесь — было совсем не то. Да и куда? В салон? Одной? Куда и как? И на хрена все это?

В жизни было слишком много грязи.

Как-то гадалка сказала ей: «Поедешь снова — уже не вернешься».

Дело было вовсе не в гадалке.

Просто это было действительно все.

Любке было двадцать девять лет.

И она осела все в той же квартирке, доставшейся от родителей, в которой почему-то, за прошедшие двенадцать лет, даже не успела сделать ремонт. В общем-то, там все осталось, как при родителях. Только добавились компьютер и стиралка.

Денег хватило еще на год.

Последние она проела с Сережей — появившимся в ее жизни спокойным мальчиком с глубокими проблемами.

Сережа был зашит. Ну, то есть закодирован.

Это была любовь. Она ждала, хотела и облизывала с ног до головы.

Первые года полтора там было все нормально, она сидела дома, он работал.

А потом он вдруг сорвался и ушел в свою реальность.

И в этой реальности для нормальной жизни места не было.

Дома, в ее однушке на окраине, случился персональный Любкин ад.

Когда в шкафчике остался только рис, она нашла работу.

Институт давно был брошен и забыт, делать она ничего не умела — устроилась в ларек.

Сережа не исчез из ее жизни. Так бывает только в сказках.

Он перебивается случайными копейками, ворует заработанные ею деньги, втихаря выносит вещи, лежит в отходняках, выматывает страшно, и снова, снова, снова…

Она говорит:

— Ну вот, такой у меня крест.

Я ору на нее:

— Люба, нет ни хрена крестов, кроме тех, которые мы сами на себя взвалили!

А она нам:

— Люблю его. Вот люблю. Ты думаешь, не выгоняла? Выгоняла, выставляла. А потом — не могу. Просто не могу жить. С ним — не могу, без него — не могу.

У нее страшно отросли корни волос, а денег лишних нет даже на дешевенькую краску; маникюр у нее уже свой, какой есть, на лице — чуть-чуть уже морщинки.

И давно кончились цепочки и золотые кольца.

Любка сидит в темно-синих штанах и в легком сером свитере под горло.

В глазах у нее — даже не усталость.

Усталость — это то, что можно снять сном.

* * *

Мы курим, разливаем вторую, курим, молчим, курим.

И она говорит нам:

— Вот так, девки, бывает. Я, представляете, в Буршель Араби столько раз была…

Ну вы ж знаете, девки, Парус в Дубаях? Самая дорогая гостиница в мире.

Там все в золоте. Я в сказке была… Мне, бывало, «на чай», так, запросто, по штуке оставляли. Не в наших деньгах, девки.

Ты ж помнишь, Лиза, какая я приезжала? Я на тряпки дешевле двухсот баксов даже не смотрела. Ты помнишь, сколько у меня золота было?

А сейчас вот (она показывает на ноги) штаны за триста пятьдесят рублей, и свитер этот мне соседка подарила, на нее маленький стал. А я взяла.

И курточку я, знаете, где купила?

Любка машет рукой в сторону коридора.

— В секонд-хенде нашла, повезло мне. Очень радовалась, девки… она приличная…

Ну вот, девки… Жизнь, сука, такие качели…

Звоночки

Муж ушел от Веры классически некрасиво, так, как уходят не слишком хорошие люди.

Просто она однажды с ребенком вернулась домой (в гостях была, у сестры, в другом городе), а дома — никого и ничего.

Ну, то есть ладно бы дома просто не было мужа.

Веру встретила почти пустая квартира. Стол, шкаф, диван.

Не было ни холодильника, ни телевизора, ни ноутбука. Старенькой микроволновки — тоже.

А также фена, мультиварки и стиралки.

И бойлера не было. Остались одни провода, сиротливо торчащие из гипсокартонного потолка.

Ни сложенных стопочкой полотенец, новых, с бирками, ни постельного белья, ни пушистого серого покрывала. И даже набор недорогих стаканчиков, еще в коробке, подаренный Вере приятельницей, — тоже исчез.

Вместе с набором в небытие ушли четыре тысячи отложенных зеленых и маленькие золотые Верины сережки, мужем же подаренные. В честь рождения сына.

Ну и так еще, по мелочам, вроде двухкилограммовой пачки стирального порошка, кастрюлек, тарелок и романтичной упаковки ароматических свечей с запахом лаванды.

Все можно было бы списать на воров, но вещи мужа исчезли вместе с ним. Зато в дверях остались целые замки.

В общем-то, все было ясно: муж от Веры ушел. И забрал с собой все хоть немного ценное, что в квартире было.

Оставив немилую уже жену и почти двухлетнего сына.

Вера давно чувствовала, что с мужем происходит что-то не то. Последние дни перед ее отъездом он был задумчив, раздражителен и зол. Ну и вот.

Телефон мужа молчал. Его приятели, спешно обзвоненные Верой, сбивчиво объясняли, что сами не видели Виталика уже дней десять, и норовили поскорее закончить разговор.

Свекровь, никогда не любившая Веру, заорала в трубку, чтоб ее не беспокоили. Телефонов коллег мужа Вера не знала.

Через неделю осунувшаяся Вера все-таки выловила мужа возле его работы. И кое-что начало проясняться. Ну да, он ушел. Ну да, ему осточертела жизнь семейная, да и девушка его (!) уже давно нравится Виталику гораздо больше, чем собственная жена.

У его девушки жить негде — там родители. У Виталика — тоже. Какой человек в здравом уме захочет жить с его мамой?..

Молодые сняли квартиру. Но надо же с чего-то начинать семейную жизнь. Поэтому Виталик забрал из Вериной квартиры все то, что посчитал нужным. И ладно бы он забрал то, что сам туда принес, или совместно нажитое. Нет, если б было так просто — то и черт бы с ними, с вещами.

Все дело в том, что муж забрал то, что было в квартире до него. То есть холодильник, телевизор и микроволновку. И бойлер тоже, да. Снял со стены и забрал.

А также личный Верин фен. И сережки. И стаканчики. И покрывало с полотенцами.

Почему? А все правильно! Вера же сидела в декрете, не работала. А кто ее кормил все это время? Кто ей все это время покупал колготки и прокладки?

Вот, компенсация.

Через час после этого разговора мы с Машей, как действительно скорая психологическая помощь, сидели в Вериной опустевшей квартире. Маленький Лешка в углу катал паровозик, Вера плакала, смотрела на нас и задавала вопросы без ответов.

Как же так? Вот как это так — прожить с человеком бок о бок три года, выйти за него замуж, родить ему сына, и чтоб потом такое… Чтоб этот самый человек — и мог так поступить. И не в вещах дело, хотя в них тоже, — дело в ситуации. Как же так могло произойти? Ведь он же, Виталик, был не таким!

Мы говорили Вере какую-то полагающуюся в такой ситуации розовую чушь: что все наладится, что переживать не надо, что Вера снова заработает себе на все новое, лучшее…

Не смогли только ответить на Верин вопрос — как могло произойти, что Виталик так внезапно стал таким? Чтоб забрать из квартиры даже то, что ему не принадлежало?

Впрочем, ответ у меня все же был. Но я не стала говорить его вслух. По-моему, Вере и так было достаточно плохих новостей.

Виталик всегда был таким. Просто Вера в свое время это предпочла не замечать.

Я хорошо помню момент, когда я с Верой только познакомилась. Я зашла к Маше в гости, а там — Машина подружка. Со своим бойфрендом. Мы сидели на кухне, и в какой-то момент Виталик пошел в магазин, а на столе остались оба его телефона. Один вполне себе обычный, а другой — не помню марку — тоже неплохой, но… какой-то слишком женский, красненький. Явно не для двухметрового Витали.

И Маша хихикнула, мол, не по Сеньке шапка. А Вера вздохнула тогда и рассказала, что телефон этот, красненький, Виталик неделю назад нашел. Они гуляли, а в листьях под ногами — телефон. Вера сказала, что надо бы его вернуть хозяину и уже было начала искать в телефонной книге контакты, но Виталик нахмурился и забрал его у Веры из рук. Он быстро снял панельку, вытащил симку и кинул ее куда-то в кусты.

И пока Вера смотрела круглыми глазами, деловито пояснил:

— А не надо было терять. Что теперь, бегать за ними по всему городу?

И оставил телефон себе.

И вот спустя три года тот же Виталик вынес из Вериной квартиры все мало-мальски ценное. Даже то, что ему не принадлежит.

И Вера сидела заплаканная и задавала вопрос: как же так произошло? Виталик ведь никогда не был таким…

* * *

Я не в первый раз задумываюсь. Бывает, люди живут-живут, а потом происходит что-то такое, и люди становятся друг другу никем. Или просто чувства остывают. И ведут они себя иногда безобразно. И тогда один из пары удивляется: как же так, партнер ведь никогда не был таким… непорядочным…

Правда? Не был? Или просто тогда, в самом начале, никто ни разу не слышал маленьких и таких, казалось, незначительных звоночков?

Если он находит на улице чужую вещь и имеет возможность ее вернуть, но не возвращает, а оставляет себе — глупо думать, что потом, не дай бог, при разводе, он будет с тобой великодушным и ни в чем тебя не обидит.

Да, это вовсе не значит, что он поступит с тобой именно так, как муж с Верой, но вероятность, что и с тобой он порядочным не будет, — уже достаточно велика.

Если он груб со своей мамой или сестрой — глупо ожидать, что ты — исключительная; и через пару лет, когда поутихнут страсти влюбленности, он будет с тобой говорить как-то иначе.

Глупо думать, что если сейчас он готов пнуть дворовую собаку («не люблю собак»), то потом, через время, он не поднимет руку на тебя. И это тоже реальный случай. И она там тоже очень удивлялась. И спрашивала — как же так?..

Я не верю в поговорку «живешь с одним — расходишься с другим». Жила все с тем же, просто не хотела видеть. Я не верю в то, что люди так внезапно меняются. Глупо рассчитывать на исключительную порядочность в отношении себя, если человек был непорядочен с кем-то другим.

Человек всегда виден сразу. Надо только замечать. Но не хотим же. И закрываем глаза на мелочи. Мелочи, да?

А это все звоночки. Пока мелкие, неназойливые и, казалось бы, совсем незначительные.

Серьезными звонками они становятся потом.

Все как у людей

Девочки, а что, хотите замуж? А зачем? Нет, вот правда, зачем?

Вам чтоб жить, или так, чтоб платье, фата, довольные пьяные родственники?..

Просто я вот от каждой второй слышу, что та ну на фиг ее, ту свадьбу, с этими выкупами-подкупами-пьянками — мы со своими зайчиком, котиком, рыбчоночком свалим куда-нибудь в Доминикану и будем там целый месяц одни…

А на выходе что?

Выкуп, загс, ресторан у Ильгиза, мамо, папо, горько, Турция — красные носы и все включено.

Причем потом так спросишь: мол, ты ж хотела в Доминикану, все дела…

Машет рукой. Какая уж Доминикана, нет сейчас на нее денег, да и все делают свадьбы, а у меня вдруг не будет? Да и родители хотели свадебку.

Надо ж, чтобы все как у людей.

* * *

Тетя Рая — женщина толстая, крикливая, типичнейшая мать семейства, взявшая все в свои руки. Рая живет в соседней парадной. Знакомы мы с ней весьма шапочно — просто как соседи по двору.

Бонусом к Рае идут: муж — тихий бухарь-подкаблучник, лопоухий сын-шестиклассник, который до сих пор не отучился ковырять при людях в носу, и дочурка Ленка — томная массивная девица лет двадцати.

Семейство живет на первом этаже, в двухкомнатной квартирке с советскими еще, ситцевыми занавесками на окнах. Иногда из окон тети Раи доносится эхо внутрисемейных войн.

Доподлинно неизвестно, как это произошло.

То ли отчаянный голод по хоть какой-нибудь женщине, то ли тотальная жизненная слепота и клиническое неумение предвидеть хоть на шаг вперед загнали прыщавого худого Павлика в эту милую квартирку на первом этаже, но только у Ленки появился ухажер.

Это было в конце апреля.

Впрочем, все эти семейные перипетии не стоили бы столь подробного рассказа, если бы не одно обстоятельство.

Все дело в том, что в начале августа в мою дверь позвонила Рая. И пока я изображала радушную ухмылку, спешно перебирая в уме поводы, по которым ко мне могли пожаловать малознакомые соседи, Рая, не давая мне опомниться, стокилограммовым ужиком ввинтилась в квартиру.

— Как дела, Катюшенька? — бодро начала она. Глазки бегали будто сами по себе.

— Нормально, — ошалела я от столь странной любезности, — Рая, что-то случилось?

— Да вот, — неловко замялась она, — Катюшенька, я к тебе по делу. Помнишь, вы как-то фотографировались в платье?

И, видя, что я не въезжаю, уточнила:

— Ну, в таком, свадебном… Оно сохранилось еще?

И я вспомнила. Когда-то, еще с год назад, мы проснулись утром у Маши с дичайшего бодуна. Через час должны были вернуться ее родители, и мы приняли мудрое решение: переползти ко мне домой, подальше от суровых глаз Машиной мамы. По дороге мы опохмелились в хлам в каком-то кабаке. А еще через час купили в секонд-хенде свадебное платье. Да, мы обе были не в себе.

Платье это, кружевное, в пол, дремучей моды, валялось на какой-то раскладушке, случившейся нам по дороге, под кучами хламья, а Машка вдруг вспомнила, что давно хотела фотосессию в свадебном наряде. За платье просили шестьсот. В рублях, конечно же. Мы сторговались за пятьсот. Потом вернулись к Машке за фотиком и рванули ко мне.

И был у меня дома свадебный алкофототрэш. Мы дурачились в том платье как только можно, залили его шампанским, порвали где-то по поясу, а под конец, в маловменяемом состоянии, выползли ко мне в парадную, дабы пофоткаться в дурацких позах на ступеньках.

Мимо нас к соседке поднималась Рая. Она поздоровалась, поулыбалась и потопала наверх.

…А спустя год, в начале августа, Рая стояла в моей квартире и спрашивала про это свадебное платье.

— Не знаю, — озадачилась я, — оно подружкино… Она его для фотосессии брала, может, и сохранилось… А вам зачем?

— Ой, как бы хорошо, если б сохранилось! — заулыбалась Рая. — А можешь узнать? Если сохранилось, можно, я его напрокат возьму?

Я подобрала челюсть с пола и попыталась сложить в голове пазл. Свадебное платье Рае напрокат… Зачем?!

Собственно, этот вопрос я и озвучила.

И услышала я дивную историю про то, что Ленка, Раина дочурка, еще в конце апреля сошлась с Павликом. И ладно бы молодые просто гуляли по паркам, но нет же, Павлик этот часто ночует у них дома, поскольку у самого Павлика предаваться всяким молодым утехам точно негде. Там однокомнатная коммуналка, бабушка и мама.

Нет, сама Рая, конечно же, все понимает — дело это молодое, но не годится ж так, чтоб молодые спали вместе — и без официальных отношений.

Точнее, пусть бы спали как угодно, но только чтоб никто не видел. А так — перед соседями стыдно: люди ж видят, что он на ночь не уходит. Опять же, жизнь идет, дочуре уже двадцать, можно сказать, в девках засиделась, а тут — готовый жених. Чего ж не взять?

И Рая созвала семейный совет, на котором и поставила вопрос ребром: мол, или все официально, или вообще — никак. Ленка озадачилась немало — они сами еще как-то не думали об этом — но мама быстро объяснила непутевой дочке, ху из ху. А то вот так и бывает: ходят-ходят, а замуж никто не берет. А нечего время просто так терять!

Павлик ошалел от таких разворотов, но от цепких лап будущей тещи не так-то просто было отвертеться. И в самом деле — чего ночевать просто так?

И моментально тещей было решено: быть свадьбе. Да такой, чтоб не было стыдно перед людьми.

То есть платье, машины, фата, шестьдесят человек родственников.

Семейный бюджет не был рассчитан на свадьбу. По правде говоря, этот самый бюджет вообще не подразумевал никаких трат, кроме текущих: на еду и за квартиру. Да и какая уж тут свадьба, когда на занавески уже лет двадцать не хватает? Но разве могут остановить такие мелочи?

Ничего, что жених еще молод, из образования у него — только школа и брошенный на первом курсе техникум, а из работы — кукиш. Ничего, что в Ленкином активе — колледж на хрен-знает-какого-менеджера и посменная работа в соседнем продуктовом.

Все это мелочи. Свадьба должна быть шикарной.

На машины Рая одолжила у родственников, клятвенно заверив, что вернет с подарков. На стол взяла кредит. А на платье — не хватило. Хотелось бы, конечно же, что-то остромодное для Леночки, хотя бы напрокат, но… цены, цены! И Рая вспомнила, что год назад, поднимаясь к соседке…

— Рая, — скептически сказала я, — Рая, дело в том, что там платье такое… не думаю, что оно Лене подойдет. Оно и у нас-то не новое появилось, ну, и мы тоже его сильно подмучили… оно уже и порвалось местами… да и по размеру я сомневаюсь…

— Катя, Катечка, — вскинулась она, — ты попроси подружку, пусть покажет, если уж совсем не подойдет, тогда мы что-то уже придумаем… В общем, ты спроси, ладно?

На следующий день немало удивленная Машка закинула мне это злосчастное платье, томившееся у нее где-то на балконе, в коробке со старыми босоножками.

День спустя довольная Рая утащила в зубах пакет с секонд-хендовской добычей.

Никаких «прокатных» мы, конечно же, не взяли.

А еще через день я уехала на отдых.

…Рая появилась, как только я приехала.

— Катя, ты есть? — удивленно спросила она, когда я открыла дверь. — Я уже переживать начала — сколько к тебе ходила, а дома — никого.

И сразу, не давая мне опомниться, перешла к делу:

— Катя, у меня просьба такая… ты не выручишь? Мне немного — долларов шестьсот-семьсот, я тебе сразу же, на следующий день после свадьбы отдам…

— Рая, — сказала я, перезагрузившись, — Рая, я только приехала, потратила все до копейки…

И посмотрела на нее, думая, насколько честно выглядят мои глаза. Деньги у меня были, но одалживать их Рае не хотелось.

— Ой, как жалко! — огорчилась она. — А я уже прямо не знаю, где взять… А у тебя негде одолжить? Я верну сразу же…

И рассказала мне про то, что столовую нашли через знакомых, очень хорошо, «по блату» (клееночки на столах там уже не ахти, но что-то можно придумать, скатерочки какие-то), готовить будут там, а спиртное — свое, и мясо — тоже (на рынке беру); машины напрокат вышли дороже, чем хотелось; прическу молодой сделают за полцены (через два квартала парикмахер-стажер); шампанского взяли три ящика, нашли совсем недорогое; коньяк брали пятилитровыми канистрами, свежеворованный с какой-то базы (ой, да ну что ты говоришь! Никто не отравится, нормальный там коньяк!), водки, правда, пока мало, и запивать пока еще не брали…

…и голубей еще очень хочется, молодых порадовать… так, чтоб вышла Леночка красивая из загса, и Павлик рядом, и голубки — из рук и в небо…

Обручалки взяли, ну конечно, золотые, красивые, массивные (а то что ж позориться с каким-то фуфлом? это ж на всю жизнь!).

И платье подошло ну прямо идеально! Всего-то отстирали, отпарили, пуговички поменяли, чуток подшили в рукавах и по росту, сделали вставочку сбоку (было тесновато), на место дырки в пояс пришили цветок…

…И в одну из суббот я имела счастье наблюдать. Да что там — счастье наблюдать имел весь дом.

Свадьба началась с размахом.

В десять утра под окна с ситцевыми занавесками прикатил немало обалдевший Павлик с явно пэтэушными друзьями. По случаю собственной свадьбы он ночевал у себя в коммуналке.

В следующие полчаса Павлуша, под бодрые вопли невестиных подружек, краснея и явно мечтая провалиться, угадывал, какой именно след от помады на бумажке принадлежит его будущей жене.

Счастливая почтитеща, обвешанная бижутерией «под золото», в диком, блестяще-тигровом платье в облипашку на невозможных телесах, шумно встречала прибывающих гостей, посматривая по сторонам гордо и чуть свысока.

Тесть, в сером костюме фасона восьмидесятых, тихо курил у парадной и явно хотел скорее поддать после вчерашнего — дочку ж замуж выдает!

Потенциальная свекровь на немодных каблуках бедненько жалась в сторонке, поддерживая сентиментальную бабушку почти что новобрачного. На них никто не обращал внимания.

В одиннадцать, с женихом под ручку, во двор выплыла смущенная невеста. То ли платье где-то пережало (вставочку на платье надо было делать как минимум на десять сантиметров шире), а то ли от повышенного к себе внимания, ее лицо имело цвет недозревшей свеклы. Невообразимая прическа была ей малость не к лицу.

Жених, судя по выражению лица, вообще, похоже, хотел закататься в асфальт и сидеть там, пока все не кончится.

В одиннадцать ноль пять во двор принесся чей-то шумный, толстый, пьяный кум с букетом астр. Астры до невесты не дошли. Просто кум был уже не очень трезв, а во дворе — поребрик… сначала собирали астры по земле, потом отряхивали кума…

В одиннадцать десять кагал погрузился в машины и понесся в сторону загса.

Мы с Бабдашей стояли в сторонке и наблюдали за кагалом.

Краем глаза засекла: Бабдаша вытирала слезы умиления…

* * *

Рая пришла в гости через два дня после свадьбы, расстроенная сильно. Хотела вернуть напрокатное платье (я не взяла, подарила на память), долго пила чай, рассказывала, что гости — сволочи: три совсем пустых конверта — и знать бы, кто; двоюродный брат подрался с Райкиным же мужем (они еще в молодости друг друга не любили); Ленкин дядя в порыве бил посуду, мясо приготовили дрянно (ну да, а чего от этих можно было ожидать!), и кто-то украл целый ящик шампанского — жалко…

А Павлик напился до такого, что, когда в середине свадьбы все поняли, что куда-то пропал жених, и начали его искать — то нашли закутанного в занавеску, на коленях… с вилкой… под окном… и как же Леночка с ним будет, бедная, если он уже на свадьбе такое себе позволяет… Она, бедняжечка, полвечера так плакала, так плакала…

И еще — что подаренных денег — очень мало. Едва ли хватит покрыть кредит. А уж что с долгами делать… и может, все-таки могу я одолжить… совсем немного, хоть долларов четыреста…

Я сумела сделать честное лицо…

Счастливого пути

Эта история была в моей голове давно, но Маша, моя подруга, не разрешала мне ее писать. Потому что это не моя история, а ее.

Но однажды Маша пришла ко мне, села на пуфик в кухне, обняла плюшевого медведя и сказала вдруг:

— Катя, а напиши о Толике.

— О том самом, о котором ты мне никогда писать не разрешала? — уточнила я, наливая ей кофе.

— Угу, — задумчиво согласилась Маша.

— Почему сейчас? — спросила я.

— Мне вдруг захотелось все это вспомнить и заново пережить, — грустно улыбнулась она. Ее трясло.

— Ну, я не помню деталей… — уклончиво сказала я.

— А я тебе снова все расскажу, — усмехнулась она и кинула в чашку два кусочка сахара, — только я потом читать это не буду, ладно? У тебя выпить есть?

Я открыла бар. Вино, водка, текила, джин, виски, ром, бехеровка. В последнее время я мало пью, и оно все как-то копится.

— Давай ром, — выбрала Машка, — колу не надо.

Я достала два стаканчика.

На самом деле я помнила историю про Толика, она рассказывала мне ее когда-то. Просто мне хотелось услышать ее еще раз.

* * *

Машке было чуть за двадцать, когда жизнь впервые показалась ей слишком пресной.

Почему-то к Машке вдруг пришло осознание того, что она не слишком красива и не слишком умна. Ей хотелось быть на десять килограммов худее, чем она была, волосы хотелось более длинные, губы более пухлые, а грудь более круглую.

Ей хотелось иметь свое собственное жилье, отдельно от семьи, учиться в чуть более престижном универе и, чего уж там, иметь приличную работу.

А еще Машка встречалась с Геной. И это не нравилось ей больше всего.

Она была с ним уже второй год, и второй год — по инерции. Безусловно, Гена Машку любил, а вот она его — нет, хоть и продолжала эти отношения просто потому, что ему всегда каким-то чудом удавалось удержать ее рядом с собой.

Эта внутренняя неудовлетворенность выливалась в крупные скандалы, но каждый раз, когда она начинала кричать, что не любит его и пора им разойтись, тряпочный Гена хватал ее в охапку и говорил, что это все пройдет. Просто у нее, у Машки, депрессия, она устала, недоспала, критические дни, ну или просто мокрый снег и слякоть.

Машка успокаивалась, и эти никому не нужные отношения продолжались.

Однажды она, не зная, чем еще себя занять, рванула на курсы — изучать английский.

Жить стало интереснее. Группа подобралась — одни девчонки. Они веселились на курсах, как дети, неправильно произнося неправильные глаголы, делали ошибки в артиклях и постигали идиомы, а иногда после занятий шлепали в кафешку и пили чай, обсуждая то, что проходили сегодня.

Он вошел в ее жизнь спокойно. Он даже не ворвался. Он вошел незамеченным. Невысокий, неприметный, он почему-то появился где-то в середине курса и тихо сел за соседнюю парту. Он лучше других выговаривал сложные английские фразы и был там лишним. Но он взял и появился.

Его звали Толиком. Он убегал после занятий с одной из девчонок, они называли себя соседями. Маша была уверена, что они спят, но ее не сильно волновал этот вопрос.

Все началось далеко не сразу. Но однажды после курсов все как-то очень быстро разошлись, и они пошли в кафе втроем — Маша, Толик и та самая его то ли подружка, то ли соседка. Подружка как-то быстро ушла, и тогда-то все и закрутилось. Уже через неделю на импровизированном пикнике на двоих у них случился секс. И было ясно, что что-то начинается, и было непонятно, что из этого выйдет.

Но этого хотелось. И она позволила этому всему начаться.

Он любил ролики, велосипед, горные лыжи и все остальное, она — тихие прогулки под луной и секс на балконе. Секс на балконе он любил тоже. У него был потрясающий балкон: там их не видели его соседи, но могли слышать все окружающие.

Они были совершенно разными. Она боялась волейбольного мяча и лыж, а он смеялся над любыми страхами. Но у них был отличный секс и почти мистическое понимание друг друга. И еще им просто было вместе хорошо. Он нежно целовал ее в лоб и крепко держал за руку. Он любил маслины и мог лопать их с ней всю ночь, между разговорами и сексом.

И да — та самая девочка с курсов оказалась действительно просто соседкой. Он был перспективным и милым. Он знал, чего хочет от жизни. И пока, кажется, только пытался понять — как.

И все это было похоже на чувства.

— Вот знаешь, — сказала мне Машка, пока я доливала в стаканы ром, — я где-то слышала, что мы умеем по-настоящему любить одним из трех мест. Головой, сердцем и низом живота. Я любила в своей жизни сердцем. Когда была маленькая. Когда мне было 14, 18…С ним же это была какая-то странная любовь: между низом жива и головой. Но это, кажется, было еще не сердце. Еще нет. Но я почувствовала в какой-то момент, что это мой человек. Он так забавно морщил нос, когда намазывал мое лицо мороженым, а потом… потом слизывал его с меня. Мы играли. Он любил играть…

* * *

Они вместе сходили на свадьбу к его друзьям, а через несколько дней у них состоялся интересный разговор.

— Давай сделаем ставки, — сказал Толик, — если мы не разойдемся до конца лета, мы будем вместе очень долго.

Машка до сих пор не может объяснить, что именно произошло в тот момент, но она вдруг почувствовала себя не очень нужной. Что значит «если не разойдемся»? То есть он думает о том, что они могут разойтись?

Машка сама раскачала эти качели. В тот раз они впервые сильно поругались. Это был скандал ни о чем, но он был. Они припомнили друг другу все мелкие обидки и недопонимания и не созванивались потом неделю.

Через неделю он позвонил ей немного пьяный и сказал, что очень скучает.

Он приехал за ней на такси, и они всю ночь катались по Питеру, а потом, под утро, сидели на набережной, и он кутал ее в свою толстовку.

— Ты любишь меня? — вдруг спросил он ее. Они говорили об этом первый раз.

И ей так хотелось сказать «Люблю», но взыграла какая-то глупая гордость и остатки обид.

— А тебе зачем это знать? Это что, меняет что-то? — она сказала вовсе не то, что собиралась.

Толик прижал ее к себе на какую-то секунду, потом отпустил, сел на ступеньки напротив и, пристально глядя в ее лицо, сказал:

— Меня переводят.

— Куда? — тупо спросила Машка.

— В Москву.

Можно представить, что чувствует женщина, чей роман длится всего лишь три месяца, все еще так непонятно, да и эта глупая ссора, а тут мужчина говорит ей, что должен уехать в другой город.

Машка встала, отряхнула юбку и сказала сухо:

— Счастливого пути.

Это было как-то глупо и по-бабски нервно, но она сделала именно это. И отвернулась.

Он поднялся, обнял ее, обиженную, сзади, прижал к себе и прошептал в ухо:

— Ты поедешь вместе со мной?

Наверное, такого вопроса ждет каждая женщина. Но Маша не ждала. Она была слишком не уверена в себе. И удивилась. И из глаз потекли слезы.

— Поедешь? — повторил Толик полушепотом.

— Да иди ты! — тихо ответила она и вывернулась из его объятий.

В ту ночь они не поехали к нему. Он отвез ее домой.

Машка ждала, что он позвонит, очень ждала и не находила себе места. Через полторы недели она нашла в себе силы позвонить ему, всего один раз, но абонент оказался недоступен.

А еще через неделю она поняла, что все это — все, что было — это такая тупая иллюзия какой-то любви, каких-то отношений. И Толик в ее памяти остался трусом, который по пьяни позвал ее с собой, а, проснувшись утром, вероятнее всего, передумал и не нашел в себе сил позвонить и сказать, что поедет один.

Это, по крайней мере, было бы честно. Это было бы по-мужски. Просто взять и признать свою ошибку.

* * *

Спустя три года он нашел ее в соцсети, и они пообщались вежливо, но сухо, как старые и уже ненужные друг другу знакомые. Он жил в Москве, поднялся в должности, женился, и у него недавно родилась дочь.

Машка закончила универ и работала в небольшой фирме.

— Можно, я задам один вопрос? — написал ей вдруг Толик. — Ты меня хоть когда-нибудь любила?

Машка, зная характер Толика, слишком хорошо поняла, как нелегко дались ему сейчас эти слова.

— Да, — коротко ответила Машка.

— А если да, то почему тогда ты не поехала со мной? Я ждал, что ты передумаешь и позвонишь.

Она тупо смотрела в монитор, и до нее вдруг начала доходить вся абсурдность того, что произошло тогда, на набережной, три года назад.

— Не знаю, — ответила она сухо, — наверное, не решилась.

Она так и не рассказала ему, как в то утро, вернувшись домой, обзвонила всех своих подружек, предупреждая, что уезжает в Москву, поругалась с мамой из-за переезда и долго собирала вещи, которые хотела взять с собой…

Лямур

Знаете, как люди иногда интересно женятся?

Ооооо!

Кто-то в трамвае увидел — и все, пропал.

Кто-то в парке на лавке сидел, а тут — оппа! — и счастьечко.

Кто-то с лестницы летел — и раз! — внизу подхватили, подобрали, поженили.

Но это все так — ничего из ряда вон. Истории как истории. Ну, конечно, не особо интересно, зато внукам потом рассказать не стыдно.

А мне вот рассказали — так это же шедевр!

Хотя, конечно, внукам не расскажешь.

А было так.

Летним вечером, в субботу, года три уж как назад, четверо молодых людей, лет эдак двадцати пяти, пошли на променад в парк.

В программу променада входило: погулять, выпить и, если совсем уж повезет, найти с кем потрахаться.

Погулять вышло сразу, выпить, знамо дело, тоже, да и с потрахаться, в общем-то, не подвело.

Ибо ближе к ночи встретились парням две прехорошенькие подружки.

Девушки были милы, кокетливы, совершенно не застенчивы, хорошо подогреты алкоголем и, что самое главное, с легкой блядинкой в глазах.

Что, согласитесь, значительно упрощает процесс.

Одна из подружек как-то сразу спаровалась с самым высоким и красивым и быстренько увела его размножаться.

Остались трое плюс одна. Вопрос как бы то ли встал ребром, а то ли сильно повис в воздухе.

Выход нашелся быстро. Уж как-то там так получилось, что слово за слово, и то ли дама была отчаянно пьяна, а то ли слишком блудлива, но… она решила никого не обижать.

Парни тоже были основательно напимшись, а потому обрадовались все.

Короче, дело сладилось с обоюдного согласия и к удовольствию всех участвующих сторон.

Далеко ходить не стали. В близлежащих зарослях нашли уютное местечко; для милого дела кем-то была пожертвована легкая ветровочка, которая и была расстелена прямо на травку.

На ветровочку уложилась девушка, и процесс пошел.

К слову, на всех сразу она не решилась, но так, по очереди — вполне.

Итак, первым пошел самый нетерпеливый, рыженький. Он взгромоздился на даму и с удовольствием ее попользовал.

Остальные ждали за кустиками.

Когда он встал через несколько минут, его место занял второй. Второй закончил быстро.

И за дело принялся третий.

В тот самый момент, когда он уже был очень вовлечен в процесс, его кто-то похлопал по плечу.

Он остановился и обернулся.

Сбоку стоял тот самый рыжий, который был первым.

— Не понял! — сказал тот, что был на даме.

— Слышь, друг, прекращай, — очень спокойно сказал рыжий, — все, хватит, слезай. Я на ней женюсь.

Да, вот так просто и сказал.

И аккуратненько снял его с дамы.

Обошлось без мордобоя, ибо все настолько обалдели, что и слов-то не нашлось.

Вот уж не знаю, о чем он думал и что случилось у него в голове, пока он за кустиком курил, но только он подобрал обалдевшую даму, вернул ветровочку хозяину и повел добычу домой.

И что самое интересное — они действительно спустя полгода поженились.

На свадьбе невеста была потрясающе хороша, а жених — безмерно счастлив.

Друзья жениха к тому времени перестали даже удивляться.

Супруги живут хорошо и почти не ссорятся.

А историю эту я знаю из первых рук.

От того самого, кто был тогда вторым.

Content

Екатерина Безымянная
Записки prostitutki Ket

Часть 1 Продлевать будете?

Георгий

Порноакробат

Лапушка

Мальчик-колокольчик

Стесняшка

Самый страшный клиент

Оперный певец

Старикам здесь не место

Игроман

Знаешь, как бизнес делается?

Как Борюсик жену искал

Террорист

Автопилот

Оболтус

Айболит

Лизун-изобретатель

Игорек и счастье

Сибирский пельмень

Самый лучший

Нытик

Скидка на могиломесто

Собака — друг человека

Крокодиловы слезы

Павлины

Скрудж

Укурок

Шофер

Две по цене одной

Бизнесмен

Лизуны

Дункан Маклауд

Йети

Мальчик-с-пальчик

Актер

Колл-центр

Что бабам нужно?

Фея. Недорого

Натурпродукт

Армянский папа

Эстет и попа

Вподмышечку

Эдип

Чистоплюй

Вампирчик Миша

Первооткрыватель

Звукорежиссер

Любовь зла

Малыши

Фантазер

А был ли мальчик?

Часть 2 Дружба народов

Китайские гости

Дети Колумба

Арабская любовь

Северный жених

Индийская мулька

Часть 3 Разноцветная жизнь

Ахтунг, партизанен!

Олененок

Грабли, стервь и кирпичи

Месть

Лолита

Обещать — не значит жениться

Вечный зов

Фамильная клетка

Жертва страсти

Чужой

Генофонд

Мудачок

Жена художника

Жизнь прекрасна

Сильные девочки

Судьба-шлюха

Разноцветная жизнь

Предприимчивый малыш

Маленькая шлюшка

Вуду-пипл

Качели

Звоночки

Все как у людей

Счастливого пути

Лямур