Жаклин Арпман

Орланда

Посвящается Деде и Тури, с благодарностью за предоставленный кров

Роман: вымышленная история в прозе, в которой автор старается возбудить интерес читателей, живописуя нравы и страсти или же придумывая невероятные приключения.

Словарь «Пти Литтре», 1990

Действие первое

День первый: пятница

Действие начинается в Париже, напротив Северного вокзала, в кафе с громким названием «Европа». Никель, пластик, искусственная кожа… Любому несчастному, зашедшему сюда — по неосторожности или чистой случайности, — гарантирована стойкая неврастения. Сейчас около часа дня. Кто-то из клиентов ест яйца по-русски, другие поглощают сандвичи. Тридцатипятилетняя Алина Берже читает, сидя за столиком, перед ней — бутылка минеральной воды, время от времени она отпивает несколько глотков. Диктор по радио объявляет номер платформы за двадцать минут до отправления поезда, а Алина не любит сидеть в огромном, шумном и нелепом зале ожидания — тем более что и место там не всегда найдешь.

Мадам Берже не кажется совершенно поглощенной чтением. Периодически она обводит вокруг себя взглядом, смотрит на часы. Время словно остановилось. Не следовало выходить загодя, но у Алины беспокойная натура — она вечно боится опоздать. Да и работа окончена — что бы она стала делать в городе? Алина провела час в «Оранжери», потратила тридцать минут на книжную лавку Смита… Единственное, что оставалось, — нырнуть в метро. Алина вздыхает. Цепляется за текст — он ее не слишком возбуждает. Она в десятый раз перечитывает центральный эпизод «Орландо» о превращении, пытаясь ухватить глубинный смысл. (Алине все время чудится, что она скользит по поверхности, но мозг решительно отвергает саму мысль о том, что, возможно, этого смысла просто нет!) «Так, сосредоточимся на тексте: «Первой появляется она, Наша Госпожа — воплощение чистоты, чей лоб украшает повязка из шерсти белоснежного ягненка, чьи волосы подобны снежной лавине…» И так далее». Алина зевает. За словами, над которыми она корпит, проглядывают другие мысли — они подобны извилистой реке, то и дело уходящей под землю, а потом снова появляющейся на поверхности. Пользуясь привилегиями романистки — я ведь никогда не скрывала, что наделила себя ими! — я «слушаю» именно подсознание моей героини, и изумлению моему нет предела.

— А что, если я сменю пол? Если покину тебя, о робкая душа, если уйду из этого женского тела и отправлюсь жить в мужское… да хоть вон в то! В парня, что сидит напротив, во взъерошенного блондина с убегающим взглядом и крупным ртом, который как будто создан с единственной целью — выражать решимость? Когда я окажусь у него в голове, какой ты мне покажешься — со стороны? О, думаю, ты мне быстро надоешь, ведь без моей силы, моей энергии, моего азарта — все эти качества порой пугают тебя, ты называешь их жестокостью! — ты поблекнешь, проиграешь, сдашься, будешь перетаскивать себя от одного поражения к другому по убогой жизни. Я всегда тебе мешал, ты прячешь меня, как можешь, за помадой, длинными волосами и шелковыми юбками, которые при самом легком твоем движении шуршат и колышатся, тебя считают очаровательной и женственной, но я живу в твоих страхах, и мне здесь тесно. Будь я мужчиной, не искал бы общества женщин — я их слишком хорошо знаю; нет, я радостно выставлял бы себя напоказ перед другими мужчинами, сделал бы то, на что не осмеливался, когда был женщиной, — я бросил бы им вызов! Возможно, моя любовь к мужчинам всегда была гомосексуальной? Была чувством человека, стыдящегося своей склонности? Может, по этой самой причине я и замаскировался — или замаскировалась? — надев на себя странное тело, в котором никогда не чувствовал себя дома? Они иногда желали меня, но я этого не понимал — потому что сам себя не хотел. Боже, какое это счастье — быть мужчиной! Стоит мне отпустить уздцы моих мыслей — ты всегда так жестко их пришпоривала! — и я воображаю другое тело, крепкое, с широкой мускулистой грудью, узкими бедрами и дивной припухлостью внизу живота, похожей на древко знамени Победы, которым размахивают после битвы на полях сражений, усеянных телами мертвых солдат. Ты боишься, ты съеживаешься, ты мне надоела. Я буду идти по жизни уверенной поступью, стану смотреть мужчинам прямо в лицо (ты никогда на такое не осмеливалась!), пугая их, но некоторые из них обернутся, чтобы проводить меня взглядом, и я, возможно, выберу одного из них, соблазню и увлеку за собой в такие бездны, о которых он и понятия не имеет. Я хорошо их понимаю, я знаю, что́ они любят. Я чувствую, что буду лучшим любовником — чем был любовницей, потому что ничего не боюсь, это девочек учат сдержанности и стыдливости, но я-то — мальчик, и я ничему не научился, потому что о моем существовании никто не подозревал. Я как неофит отправлюсь в неизведанные земли. Боже, ну и путешествие! Подумаешь, Америка, подумаешь, Колумб, тьфу — на Амазонку, на полярный круг, на Луну и даже на Марс! Неведомое смотрит мне прямо в лицо, я сто раз лежал в его объятиях и ни разу не вошел (или не вошла?!). Противоположный пол дальше от меня, чем вега Центавра, я бьюсь лбом об их головы, но взаимопроникновения не случается, и я говорю: «О чем ты думаешь?» — а они улыбаются, и я остаюсь снаружи, потерянный (или потерянная?), одинокий (или -ая?), запертый (может, -ая?) в теле женщины, которая всегда уступала страхам и ни на что не могла решиться. Но я не в претензии, это не моя ошибка, но и не их, все мы — заложники непреодолимой идентичности, разделяющей нас, как разбегающиеся галактики, и толкающей нас друг к другу, и побуждающей подменять любопытство наслаждением. Никогда ни одна женщина не была мужчиной, как ни один мужчина не бывал женщиной. Каждый пол наделен знанием, которое никому не может передать, идиотские манипуляции, о которых мне кое-что известно, просто глупость, иллюзия, переодевание, не затрагивающие сознание, дух, они маскируют тело и убивают желание. Да, но внедриться в безупречное тело? Изменить мир, сделав всего три шага? Я есмь другой?

Я — тысячи других и, поскольку это я мне надоело, возможно, мы расстанемся?

Молодой блондин только что заказал вторую чашку кофе. Он кажется мне чуточку утомленным: зачем пить столько кофе, когда нужно просто поспать? У его ног стоит дорожная сумка, может, он тоже едет? Черт, он меня искушает! У него крупные руки с длинными пальцами, ногти неаккуратные, но черты лица оформленные, оно создано, чтобы выражать твердость. Даже на этом неудобном стуле он сидит изящно, из него может выйти толк. На нем черная куртка из искусственной кожи, вся в молниях — такие были в моде несколько лет назад, и выцветшие джинсы — не драные… Вряд ли он много зарабатывает. Даже если бы я не был заперт в благоразумной женщине так долго, что успел с ней сжиться, и то не обратил бы на него внимания — он скучен, как старый пиджак… Единственное достоинство этой человеческой особи — он молодой, крепкий и не слишком уродливый парень. А что, если я… рвану в это «тело»? Буду в нем жить, сделаю его красавчиком… Быть молодым мужиком — это просто чудо, так что никакие заморочки не омрачат его сознания. Под моей властью этот парень расцветет, в тускло-рыбьих глазах вспыхнет огонь, в манерах появится уверенность, даже жесткость. Он — не женщина, он может все, откуда же эта пришибленность? Разве можно попусту разбазаривать свой капитал? Черт, если бы я проник в него! Возможно, достаточно просто захотеть? Кто знает, никто ведь никогда не пробовал осуществить неосуществимое. Ты всегда позволяешь здравому смыслу заступить тебе дорогу, даже в мыслях, поэтому ты такая зануда. Решено, я меняюсь.

Я меняюсь?

Это невозможно, это невероятно, и я это делаю. Я покидаю тебя, и не оборачиваюсь, и прохожу сквозь невозможное. Я ничего не чувствую, я только знаю, что совершаю переход, я плыву в неопределенности, между «до» и «после», в точке, где нет ни времени, ни пространства, это абсолютный временной ноль, растягивающийся до бесконечности, я целую вечность существую в «нигде», о котором ничего не могу вспомнить, даже находясь внутри, потому что «во время» утратило всякий смысл, нет никакой иной реальности, кроме нерасторжимого я, в сути которого я ничего не понимаю, но его чудесная очевидность меня вдохновляет, в толще безобразного это я является средоточием уверенности, несомненности, оно — гарантия, оно — якорная стоянка, делающая возможным то невероятное плавание, в которое я отправился без тени сомнения, хотя там нет ни верха, ни низа, ни фронта, ни тыла, но я все-таки знаю, куда направляюсь, не успел я отплыть — и вот уже причаливаю, я пересек вечность, не потратив ни одного мгновения, я воплощаюсь, я достиг цели, мир вокруг меня снова существует, я вижу, я слышу, я чувствую, я — есть!

Я это сделал!

Алина — там, а я — здесь, разделение состоялось, я с изумлением смотрю на себя читающую — все внимание на текст, поллитровая бутылка «Бадуа» допита почти до конца («регулярная очистка почек — залог здоровья» — так говорил мой отец), и на себя — за столиком напротив, в молодом блондине, я проник в его голову. Он ничего не замечает. Как он мог так легко позволить себя «выселить»? Должно быть, не слишком дорожил собой, если исчез, даже не крякнув. Дом теперь — мой. Я дрожу от волнения, я сдерживаю эмоции, мне хочется вскочить, танцевать, орать от счастья, но нужно оставаться спокойным, я только что совершил невозможное, но, если объявлю об этом вслух, «друзья в белых халатах» меня тут же повяжут. Ладно, обследуем наше новое владение. Ногти неухоженные? Хуже! Он их грызет! Нужно быть последним идиотом, чтобы портить такие красивые руки! Я ощупываю свое плечо: крепкое, мускулистое; грудь… Черт, какой же это кайф — провести ладонью и не наткнуться на привычную округлость сисек! У меня изумительно плоский живот и поджарые ляжки. Это тело мне очень нравится, я даже возбуждаюсь. Я всегда любил мужиков даже больше, чем осмеливался это признавать (я и себя-то обманывал!), я дрожу от нетерпения, мне не терпится распорядиться им по собственному усмотрению, но необходимо сдерживаться — я в общественном месте, не стоит начинать новую жизнь с идиотских выходок. И я спокойно кладу руки на стол, и устремляю внимание на внутренние ощущения: смотри-ка, у меня, оказывается, легкая мигрень. Вот почему парень так дурно выглядел! Мне это не нравится: я поменял тело не затем, чтобы болеть. Что он натворил? Видимо, перепил вчера вечером — со мной (с Алиной!) такое случалось, только если вино было неважнецкое, наверняка он плохо переносит алкоголь. Ой-ёй! Неужели я бесхарактерный? Слабак? Да нет, бояться нечего: каким бы ни был этот парень, я — не он, я занял его тело, я им распоряжаюсь, но в женском обличье я никогда не злоупотреблял ни жратвой, ни выпивкой. Мне нужен аспирин. Ага, он все еще здесь! Я почему-то знаю, что он не любит и никогда не принимает лекарств, считает, что они загрязняют организм! Ха! Загрязняют! Интересно знать, что именно? Вот дурачок — боится ацетилсалициловой кислоты — и напивается! Аспирин был в моей сумочке — я всегда ношу его с собой — пойду попрошу.

Я встаю. Происходит что-то настолько странное, что приходится притормозить: я теперь значительно выше Алины, ноги тоже намного длиннее, так что я едва не опрокинул стол. Да, к лишним десяти сантиметрам придется привыкать! Пространственная перспектива на мгновение вызывает головокружение — то ли я приподнялся над землей, то ли предметы слегка «сдулись». Но все тут же проходит, потому что я никому и ничему не позволю испортить мне удовольствие от превращения!

Я направляюсь к себе, поглощенной чтением.

— Мадам?..

Она поднимает голову. Вид у нее слегка растерянный. Мои недавние размышления должны были взбудоражить ее — я-то это точно знаю! — и ей пришлось сделать над собой невероятное усилие, чтобы собраться. Вот умора, она и представить себе не может, насколько ей удалось абстрагироваться!

— Да?

— Нет ли у вас аспирина? У меня болит голова.

Она вовсе не удивлена — даже не озадачена, главное для нее — оказать услугу. Узнаю себя. Обо мне говорят, что я обязательный и чуткий человек, но это всего лишь видимость, а истина в том, что она готова совершить, что угодно — пристойное, разумеется! — лишь бы чувствовать себя любимой. Это рефлекс, с которым она борется — правда, не слишком успешно.

Она открывает сумку, и ей не нужно там шарить, она точно знает, где что лежит, потому что ненавидит пресловутый беспорядок, который женщины якобы обязаны поддерживать в своих сумочках. А вот интересно, теперь, когда я ее покинул, она останется такой же методичной? Она достает упаковку аспирина.

— Возьмите две таблетки, дозировка небольшая.

Я беру. И благодарю ее сияющей улыбкой. Она очарована, улыбается в ответ и снова погружается в книгу.

Я опускаюсь на стул — с осторожностью (теперь ведь все иначе!), поднимаю чашку, и результат этого простейшего действия снова застает меня врасплох: когда я пытаюсь приблизить губы к краю, чтобы сделать глоток, оказывается, что я промахнулся на целых три сантиметра. Запиваю лекарство остатками несладкого кофе, который ненавижу. Кстати, головная боль почти успокоилась — я хорошо переношу алкоголь, хоть и пью редко (просто это не мое!). Да, у нас с этим парнем мало общего! А кстати, как его зовут? По идее, у меня должен быть бумажник? Если он правша, то в левом кармане куртки. Итак: меня зовут Люсьен Лефрен, и я живу в Брюсселе, на улице Малибран, дом 19. Блеск! Выбираешь вслепую и попадаешь на соотечественника. Вообще-то, ничего удивительного: мы сидим в кафе напротив Северного вокзала, через полчаса отходит поезд, которым мы с ней должны были ехать. Что ж, прекрасно, не придется бросать прежние привычки. Где мой билет? Так, в бумажнике нет, поищем в карманах: ну вот, я еду вторым классом!

Она читает «Орландо» Вирджинии Вулф, я прекрасно помню, ей ведь предстоит составить текст лекции. Она предпочла бы Барбе д’Оревильи[1] — томик у нее в сумке, она обожает этого автора, рассказывающего чудовищные истории, находит у него утешение, — но профессиональная сознательность не оставляет ей выбора. Не похоже, чтобы ей меня не хватало. Она что, вообще ничего не заметила? Половина ее существа «сделала ноги», а она не поняла? О Небо, что за женщиной я был! Хорошо, что мы расстались. Я знаю, в чем дело: она меня терпеть не могла, я все время создавал ей проблемы, она краснела за мои желания. Она почувствует облегчение, когда поймет, что избавилась от меня, сочтет достижением утрату самой живой части своего «я».

«Орландо» ее нервирует, но именно в этой книге я нашел изумительную идею перевоплощения — никогда больше не стану поносить Вирджинию Вулф! Эй, да она собирает вещи! Ну и правильно, на отвратительных дешевых часах Люсьена Лефрена уже час двадцать, пора идти, сейчас на табло высветится номер пути. В моем правом кармане нахожу бумажник с мелочью — да этот парень педант! Кладу двадцать франков на стол и иду за ней. Смотрю ей вслед: походка легкая, и одета со вкусом — это уж точно!

Сапоги из светлой кожи, шелковая юбка и жакет от Лауры Эшли создают бежевый ансамбль, в котором ткани и материалы мягко контрастируют и дополняют друг друга. Она должна нравиться, но я-то знаю, что ее практически не замечают. Она идет вперед, глядя прямо перед собой, на людей не смотрит, иногда не замечает даже знакомых, поэтому некоторые считают ее высокомерной. Вот сейчас она не видит идущего ей навстречу элегантного ухоженного мужчину лет сорока пяти в кашемировом пальто (слегка не по сезону!) и с маленьким чемоданчиком из свиной кожи. Он «обнимает» ее цепким оценивающим взглядом, пытается поймать ее взгляд… проходит мимо и тут же забывает. Какая расточительность! Зато я останавливаюсь, улыбаюсь ему. Он меня замечает, не хмурится, хотя легкое облачко набегает на красивый загорелый лоб, и отводит глаза. Я не двигаюсь с места, он идет мимо меня, и я, не скрывая восхищения, любуюсь им, это так забавно! Обернется или нет? Уверен, что да, я знаю мужчин, они обожают, когда их провоцируют. Я жду. Он прошел метров десять вперед, вот он уже на тротуаре — и не выдерживает, бросает взгляд через плечо, даря мне свое признание, а я все улыбаюсь. Он быстро отворачивается и уходит. Я торжествую. У него пружинистая походка человека, привыкшего носить дорогую обувь, что заставляет меня взглянуть на башмаки Люсьена Лефрена: унылые и потертые, как нелюбимая жизнь, да, этот парень — не весельчак, но он молод и, как бы ни был хорош собой тот случайный прохожий, ему сорок, следовательно, обитать в его теле было бы не так комфортно — ему осталось лет десять до встречи с ревматизмом! Так, теперь надо догнать другую часть «меня»: она сейчас войдет в здание вокзала, а я не хочу ее потерять. Черт, но какой интересный опыт я только что поставил! Почему я никогда не делал ничего подобного, когда был Алиной? Выдержать чей-то взгляд, удержать его, вызвать желание… черт возьми! Я весь дрожу от наслаждения! Алина хочет быть красивой, но как будто не знает, для чего нужна красота. Кстати, я не слишком долго разглядывал Люсьена Лефрена, прежде чем в него переселиться, так что необходимо найти зеркало. Но где? Туалет в вагоне будет заперт до самого отправления поезда, но в зале ожидания наверняка есть туалетная комната.

Ну надо же, она пользуется гораздо большим успехом, чем я мог вообразить! Вон, двое парней обернулись, чтобы на нее посмотреть, — ну да, конечно, не переставая трепаться, почти платонически! Но она-то их даже не заметила. Гляди-ка, мужик только что встретил жену, берет у нее из рук чемодан, заметил Алину, на секунду забыл о благоверной и промахнулся с поцелуем. Мое экс-я проходит мимо, рассекая пространство, поднимает взгляд на электронное табло: 13.41, 16-й путь, прекрасно, вперед! Я вижу, как она садится в вагон первого класса, но не иду следом. Я знаю, где ее найти.

* * *

Понаблюдаем за нашим странным персонажем, изучающим щиты-указатели, украшающие стены вокзала: таможня, метро, справки о забытых вещах, информация. Ага, он обнаружил то, что искал. Как мне его называть? Он — не Люсьен Лефрен — скоро он обнаружит некоторые не слишком привлекательные качества личности молодого человека, который ему так нравится, он больше не Алина — она устраивается в купе, ничего не зная о «дезертире». Он, безусловно, прав, утверждая, что его вдохновила «на подвиги» Вирджиния Вулф: пока Алина билась над английским текстом и он казался ей непомерно сложным, в ее мозгу обнаружились разрывы, возникла сумятица, Пречистая Госпожа начала раздражать ее, она чувствовала, что распадается на куски, подобная «раздерганность» часто приводит к безумию, так что выходка парня спасла Алину. У меня добрая душа, и я рада за молодую женщину, хоть и не знаю, как она справится с подобным «обнищанием». Ладно, я действительно должна придумать имя другому своему герою. Захоти я пойти по пути наименьшего сопротивления, взяла бы производное от Алины — Ален, но это так пошло! Никакой двусмысленности! Ален — он Ален и есть, настоящее мужское имя, но мой персонаж (я провожаю его взглядом до дверей туалета) не таков! Я всегда восхищалась проницательностью Вулф: сменив своему герою пол, она сохраняет имя Орландо, но местоимения употребляет в женском роде, смущая души читателей. Я «собезьянничаю»: назову сбежавшую половинку Алины Орландой и буду надеяться, что Вирджиния на меня не рассердится и не вернется с того света, чтобы наказать меня ночными кошмарами. Спешу намекнуть ей — конечно, если она меня слышит! — что я не вульгарная плагиаторша с воображением дятла, а робкая почитательница.

* * *

Орланда опустил жетон, толкнул дверь и оказался перед большим зеркалом. Вглядываясь в отражение Люсьена Лефрена, он удовлетворенно вздохнул.

— Мне кажется, я уже изменился! — сказал он себе. — Взгляд утратил поразившую меня (то есть Алину!) усталость, спина прямее, глаза открыто смотрят на мир. И голова прошла. Да-а, я всегда знал, что лицо «творит» душа, я уже красивей него, потому что чувствую себя свободным, как никогда. Может, в его теле жила девушка, которую он держал в заточении, как Алина меня, а я перетряхнул всю компанию? Не важно, пусть каждый остается там, где оказался! Посадка головы гордая, цвет лица улучшился. До чего же я хорош! Но волосы!.. Просто беда! Я не обратил внимания, что его шевелюра облита какой-то дрянью — от нее волосы стоят дыбом, как у персонажа фильма ужасов! Теперь я понимаю, почему тот сорокалетний красавчик так и не клюнул! Нужно вымыть голову, так я жить не могу!

В вокзальном туалете чистоплотному путешественнику приходится довольствоваться холодной водой и жидким мылом из бутылки-невыливайки, но кокетство толкает человека на подвиги, и Орланда наклонился, сунул голову под кран и, стиснув зубы, чтобы не выбивать ими дробь от холода, щедро намылил волосы, потом промыл их, как мог, открыл сумку Люсьена и, на свое счастье, обнаружил махровое полотенце. Просушив волосы, он причесался и нашел себя красивым.

Так и слышу ворчливое брюзжание: «Ну и Нарцисс этот ваш Орланда!» Без конца облизывает себя! Не могу с этим согласиться: он восхищается телесной оболочкой другого человека — так девушки радуются новым тряпкам, а Орланда всего четверть часа назад был женщиной, любящей мужчин. Предлагаю любому, кто неравнодушен к противоположному полу, представить хоть на мгновение, что он попал в тело объекта своей страсти… Ага, вы поняли чувства Орланды! То-то же…

Орланда последний раз нежно улыбнулся своему отражению, закрыл сумку и вдруг вспомнил, что он в туалете и что люди приходят сюда не только для самоидентификации. Он почувствовал, что вполне готов использовать сортир по прямому назначению. Тут на меня наплывает образ Вирджинии Вулф, и я чувствую, что стыдливость, правившая бал в былые времена, велит мне остановиться, Наша Госпожа — воплощение Целомудрия — смотрит на меня так строго… но сейчас 90-е, век стремительно заканчивается, я старею и не стану лицемерить, изображая воспитанность, я не отвернусь, как меня учили в детстве, когда я восхищенно глазела на пляже на маленького мальчика, доставшего из штанишек кое-что, чего не было у меня (он взял свою «штучку» в руки и начал писать — стоя! — а я-то думала, что это можно делать, только присев на корточки или сидя на горшке).

— А ну-ка, отвернись сейчас же! — приказала мне мама, сопроводив слова затрещиной (тут-то я и перестала глазеть!). — Эта малышка воистину порочна!

Вечером мама пожаловалась отцу на мое нездоровое любопытство. В ответ он грустно покачал головой.

Итак, Орланда захотел пописать и пришел в восторг от возможности пережить очередные незнакомые ощущения. Он с сожалением оторвался от зеркала, вошел в кабинку и автоматически потянулся к ремню, потом вспомнил о своем новом обличье и расхохотался. Расстегнув молнию, Орланда от волнения даже покачнулся. В детстве он, как и положено маленьким девочкам, завидовал мальчишкам, но никогда не мечтал завладеть их главным сокровищем. Орландой овладела странная робость: в кафе он с радостным вожделением ощупывал свои плечи и бедра, а сейчас вдруг почувствовал, что у него дрожат пальцы. Так колебалась бы Алина, окажись перед ней ширинка незнакомого мужчины.

— Ну нет, она мне не помешает! — нервно пообещал он сам себе.

И решительно ухватил рукой странный маленький мясистый отросток, управляющий судьбой каждого человеческого существа, вынул его и, слегка расставив ноги (он видел, как это делается!), принялся справлять нужду.

Господь милосердный, Вирджиния! Умоляю, не читай эти строки!

Дальше произошло нечто, что твой проницательный ум наверняка предполагал, но его заставила замолчать твоя деликатность: Орланда смотрел, как на его красивой (несмотря на обгрызенные ногти!) мужской ладони «отдыхает» нежное розовое существо, и внезапно тридцать лет любовного желания воспламенили его кровь. Он восхищался очертаниями, элегантными размерами, изящными складками (Люсьен Лефрен не был обрезанным иудеем)… Он был очарован и, подняв левую руку, легонько погладил сокровище, которое держал в правой. Реакция оказалась мгновенной: свершилось чудо, и под восхищенным взглядом Орланды его новая сущность за несколько секунд (не забудем, Люсьену всего двадцать!) расправила крылья и достигла полного расцвета. Орланда задрожал. Алина сотни раз была свидетельницей этого чуда, но никогда не проживала его изнутри. Орланда в эту минуту был воплощенным желанием. Но кто испытывал это желание? Алина или он сам? Орланда ни о чем таком не думал — это мои мысли (меня ведь отлучили от чуда, которое я описываю!), он просто подчинился инстинкту, и наслаждение началось. Орланда восхищался работой своей руки, чувствуя, как волны сладострастия поднимаются все выше. Сначала ему показалось, что он узнает наслаждение, которое испытывала Алина, но потом все изменилось: начались странные судороги, он задыхался, сердце билось в его руке, от волнения ему хотелось закрыть глаза, но любопытство пересилило, и он увидел, как пролился его сок…

— О Боже! — прошептал он, когда все закончилось.

Орланда прислонился к стене, чтобы отдышаться, и послал нежно-благодарный взгляд медленно «сдувавшемуся» источнику наслаждения.

После чего использовал туалет по прямому назначению, правда, с не меньшим интересом.

* * *

А что же Алина?

Что почувствовала она во время невероятного разделения?

Она как раз застряла между воплощениями Чистоты, Целомудрия и Стыдливости, чьи лбы украшают повязки из шерсти белоснежного ягненка, чьи волосы подобны снежной лавине, когда испытала странное чувство — то ли голова закружилась, то ли пол качнулся под ногами? — на секунду перехватило дыхание, как в пароксизме самого горького, но безымянного горя, пальцы, сведенные судорогой, потянулись к стакану с «Бадуа», она почти поднесла воду к губам, передумала, протиснулась сквозь стену тишины и вдруг опомнилась и поняла, что глотает воду.

«Черт, но я же не хочу пить!» — подумала она. Сидевший напротив молодой блондин смотрел на нее с полуулыбкой.

Она совершенно рефлекторно отвернулась, даже не отдавая себе в этом отчета. Окружающий мир казался совершенно нормальным, люди спокойно разговаривали между собой, пили пиво, потягивали белое вино. Землетрясения не случилось. Как-то ночью, несколько лет назад, она проснулась в паническом ужасе: комната вибрировала, собака, лежавшая в ногах, поскуливала во сне, а потом все прекратилось. В утренних новостях по радио сообщили о подземных толчках средней силы. «Ничего не произошло», — сказала она себе, облившись холодным потом, и вспомнила свою бабушку: та при малейшем колыхании, дрожании и даже шелесте произносила нарочито замогильным голосом одну-единственную фразу:

— Кто-то прошелся по моей могиле…

— Но, бабушка, ты ведь жива, нет у тебя никакой могилы!

— Нет, но будет, и это единственное, в чем наши бедные христианские души могут быть уверены на этой земле.

Алина попыталась успокоиться и вернуться к прерванным размышлениям. «Я была рассеянна, читала, не вникая в смысл, думала о другом, нужно собраться». Но тут, пытаясь сфокусировать внимание, она испытала нечто почти непередаваемое — условно я назвала бы это пустотой, отсутствием, — подумала о потере равновесия, о некой «воздушной яме» (так бывает, когда самолет ныряет вниз и душа, на десятую долю секунды расставшаяся с телом, пугается). «Боже мой, чего мне бояться?!» Алина попыталась принудить себя к чтению. «Черт, как же мне надоел Орландо!» И все-таки ей следовало перечитать книгу до конца, если она собирается говорить об этом произведении умно… Хотя бы и понося Вирджинию Вулф во все рогатки. Книгу, возведенную общественным мнением в ранг шедевра, можно небрежно хвалить, но нападки должны быть точными и глубокими. Когда ее студенты попросили прочесть им лекцию о Вирджинии Вулф, Алина удивилась столь несвоевременному интересу, но сразу согласилась. Через несколько дней у нее возобновляется курс по английской литературе, и она могла вернуться к произведениям, которые помнила плохо, но считала — так ее учили! — безусловно интересными. Результат оказался плачевным: она зевала над «Миссис Деллоуэй», отчаивалась над «Волнами» и не могла дольше двух минут удержать внимание на «Орландо». Как же ей понять это чертово превращение в девушку? Алина читала и перечитывала отрывок: Орландо проспал, не открывая глаз, целую неделю, вокруг него царит суматоха, достойные Госпожи произносят дивные слова… «Хуже всего то, что все линии романа совершенны, каждая идеально выписана, но целое скучно до зубовного скрежета! — рассеянно думала Алина. — Потом Орландо просыпается женщиной: кто-то чудесным образом наделил ее всеми признаками дамского пола, но она нисколько не удивлена. — Алина сомневается. — Возможно, виноват мой английский и от меня ускользает часть смысла? Пожалуй, стоит взять французский перевод. «I am the guardian of the sleeping fawn — Я стерегу уснувшего олененка». Как это понимать? До сих пор в Орландо не было ничего от невинной маленькой косули, трубы вот-вот обратят добродетели в бегство, они словно защищают спящего: но от чего, черт бы их побрал?! Неужто тот факт, что Орландо во сне сменил пол, подтверждает победу Истины?»

Алина чувствовала смутное беспокойство, со всей очевидностью понимая, что ей не удается направить свои рассуждения в нужное русло. Нет, Алина, конечно, не объясняла свое состояние именно этими причинами, она по-прежнему полагала, что не все улавливает (Неужели на меня все еще влияет тот странный «намек» на землетрясение?), как вдруг поняла, что тот молодой блондин молча стоит перед ней и с улыбкой ждет, когда она его заметит.

— Нет ли у вас аспирина? У меня ужасно болит голова.

Алина не нашла ничего странного в том, что незнакомый человек просит у нее лекарство, напротив, мимолетный контакт принес ощущение смутного блаженства. Спроси она себя: «К чему бы это?», ответ был бы следующим: «Он на мгновение отвлек меня от раздумий о собственной профессиональной непригодности!»

— Возьмите две таблетки — дозировка небольшая.

Алина проводила незнакомца взглядом: он вернулся за свой столик и, поморщившись проглотил лекарство. «У него кофе несладкий», — сказала себе Алина, не задумавшись, почему она так в этом уверена (но мы-то знаем!), и, верная чувству долга, снова углубилась в текст «Орландо».

А я, пожалуй, позволю себе отдохнуть от классики…

* * *

А кем, в сущности, была Алина Берже до того, как утратила половину своей сущности? Я позволила Орланде увлечь меня, бездумно восприняв его презрение к Алине, а это совершенно несправедливо и оскорбляет мое профессиональное достоинство — не люблю попадать впросак по глупости. Безумное приключение, в которое он — или она? — окунулся с головой, как если бы это было самым естественным делом на свете, поражает и ошеломляет меня (что естественно!): нужно только помнить, что до разделения это безумие было частью Алининой натуры. Эта жизнь разумной женщины, которую я выбрала, — что означает: она его не хотела, и ему оставалось либо заткнуться, либо уйти. Орланда смотрит на Алину изумленным взглядом и думает: «Она утратила половину себя самой и ничего не чувствует?» Но как же мне понять Алину? Я сразу решаю, что искать нужно в детстве: вот Алине двенадцать лет, это крепкая, уверенная в себе девочка, у нее размашистая походка, она громко смеется, врывается в дом, как ураган, бросает пальто на кресло в гостиной, швыряет, не глядя, ранец.

— Боже, до чего ты мужеподобна! — говорит, вздыхая, ее мать.

Эти слова не взорвались в Алинином мозгу — они внедрились в ее сознание бесшумно, Алина ушла к себе, разбросала свитер и туфли по комнате и отправилась мыться: в старинном лицее, где она занималась гимнастикой, ученицам внушали непреложные правила личной гигиены, вот только душевая там работала через два дня на третий. Не знаю, возможно, Алина смутно надеялась, что теплые струи, омывающие тело, унесут с собой ужасные слова матери, но те бесшумно преодолели все защитные барьеры и просочились в болото памяти, осели под зыбучими песками забвения, невидимые взглядом, они дрейфуют, оседают и гниют, заражая воду, питающую корни будущего. Чуть позже у Алины случились первые месячные, но она не удивилась и не испугалась (слава мадам Берже!), обнаружив утром кровь на пижамных штанах, и взяла в ванной две гигиенические прокладки — одну «на сейчас», другую — «на потом», «на смену», для школы. Следующим вечером, за ужином, Алина выслушала возмущенные инвективы матери:

— Дожили! Мадлен теперь пользуется моими прокладками! Запасная коробка почти пуста. Невероятно, я всегда считала ее такой честной!

Мадлен трижды в неделю приходила к ним убираться.

— Да нет же, мама, это я взяла, — сказала Алина.

— Как?! Ты не сказала мне о первых в жизни месячных?

Наставляя дочь, госпожа Берже не уточняла, что та должна будет сообщить ей о великом событии.

— Но это же само собой разумеется! А боли? Ты что, ничего не почувствовала?

Отсутствие недомогания в «критические дни» было верхом «неправильности». Роковые слова, дремавшие в темных глубинах памяти, зашевелились, вернее, они никогда не замирали в неподвижности, незаметно и бесшумно отравляя мозг. Так что лобовой атаки не случилось, но уже вторая менструация вызвала у Алины легкие спазмы внизу живота, и успокоенная госпожа Берже посоветовала дочери полежать денек в постели. Алина не захотела пропускать занятия по геометрии и биологии — она их любила больше всего — и отправилась в школу, наплевав на свою матку, но через месяц боль оказалась такой сильной, что она пролежала в постели весь день, обложенная грелками с кипятком (по мнению мадам Берже, это было лучшее средство от дамских недомоганий!).

Так началась капитуляция Алины. Она поняла, что в «дни гигиенической прокладки» не следует — по практическим соображениям, на описание коих Вирджиния наложила табу! — ни бегать, ни ходить размашистым шагом. Дальше она сдавала позиции постепенно и незаметно. Ее густые роскошные волосы укротили лучшие парикмахеры, она перестала ломать ногти, делая что-нибудь руками, и научилась высказывать свои мысли, не обижая собеседников. Она полюбила нравиться — а что, как не это, убивает мальчика в девочке! В день семнадцатилетия отец сказал Алине, что она стала очаровательной девушкой, а мадам Берже, соглашаясь с мужем, важно кивнула (честно говоря, она удивилась, что ее сдержанный супруг оказался способен на столь искренний комплимент). Алина нуждалась в похвале, потому что ей приходилось все время обороняться от смутной и немотивированной грусти.

Я вовсе не утверждаю, что Алина сожалела о свободе движений и размашистой походке, — она ведь не знает, что отреклась от них; не верю я и в то, что она стала сдержаннее выражать свои мысли и чувства и избегать подводных камней только потому, что ей надоело набивать синяки и шишки из-за собственной прямоты. Любовь Алины к геометрии тоже пошла на убыль — мать часто повторяла ей, что женщины ничего не понимают в цифрах, — так что, закончив университет, она написала блестящую диссертацию о Прусте, которая пылилась теперь на полке в библиотеке, в числе десяти тысяч подобных работ. Потом Алине предложили место ассистентки профессора на филологическом факультете — тот был достаточно стар, и Алина надеется получить в один прекрасный день его должность и место.

Короче говоря, жизнь моей героини устроилась более чем благополучно, вот только ей не следовало шагать по жизни широким шагом — чтобы не оказаться ненароком в секретных подземельях собственного подсознания, и нельзя было хохотать — слишком громкий смех мог эхом отозваться в закоулках памяти. Она не вышла замуж, хотя относилась к числу именно тех женщин, на которых мужчины охотно женятся, и это был единственный момент, в котором она стойко сопротивлялась желаниям недоумевающей матери.

— Ты что же, не хочешь иметь детей?

Алина уклонялась от ответа, не желая тревожить этим вопросом свою душу.

У нее было два или три более или менее удачных романа, потом она встретила Альбера Дюрьё, спокойного, надежного человека, предложившего ей жить вместе. Альбер занимал квартиру напротив на ее этаже, так что Алине практически не пришлось менять свои привычки. Некоторое время они ходили туда-сюда, но позже Альбер сломал перегородку, разделявшую две гостиные.

Иногда, по утрам, сидя за туалетным столиком и тщательно подкрашивая лицо, Алина замирала и долго смотрела на свое отражение в зеркале, спрашивая себя: «Ну что за черная несправедливость? Почему Альбер радуется, а я скучаю?» Где бы она ни была, что бы ни делала, ее сопровождало смутное ощущение пустоты. Алина к нему привыкла, считала естественным и почти не замечала — вот почему она практически ничего не почувствовала, когда Орланда отделился от нее.

Я совершенно сбита с толку встречей с Алиной, потому что мне почти нечего сказать о ней. Алина похожа на свою мать, как та была похожа на свою, они принадлежат к числу тех хорошо воспитанных женщин, которым в жизни очень повезло: они не получили в подарок от фей-крестных слишком больших талантов, а с теми, что им достались, прекрасно управляются. Во всяком случае, так кажется со стороны. Возможно, мне следует поблагодарить судьбу за то, что она не навязывает мне их общества: не дай Бог, пришлось бы рисовать портрет госпожи Берже-матери. В Алине, правда, есть нечто особенное, она написала выдающуюся работу о Прусте: изучив каждую строчку первой главы «Поисков», она сумела доказать, что в ней заключена квинтэссенция всего романа. Алина блистательно показывает, что глупые тетушки служат прообразом не только Вердюренши, но и одряхлевшего герцога де Германта, сидящего в кресле в гостиной Одетты, ставшей Одеттой Форшвиль и позволяющей вводить в ее дом первого встречного. Но Алина жестко ограничила свой талант рамками профессии и даже тут скряжничает: ей предложили сделать из диссертации книгу, она согласилась — Алина никогда и никому не осмеливается ответить нет, — но, конечно, ничего не предприняла.

— О Прусте так много всего написано!..

Думаю, что могу объяснить ее поведение: Алина попыталась стать такой, какой хотела видеть ее мать, а потому она не чувствует себя единственной в своем роде — хотя это неотъемлемое право каждого из нас — и не считает, что может сообщить миру нечто уникальное.

* * *

Беззастенчиво проследовав за Орландой в туалет, я оставила Алину перед поездом: она всегда садится в вагон в числе первых, чтобы занять место у окна (лишнее преимущество — откидной столик!) и по ходу движения поезда — она любит смотреть на проносящиеся мимо виды. Алина сложила пальто, убрала его в багажную сетку, поставила свой маленький чемоданчик у ног, со вздохом достала томик «Орландо». Моей героине не по себе, она заранее скучает при мысли о трех часах в пути. В Брюсселе Альбер будет ждать ее на перроне, радуясь встрече после нескольких дней разлуки. «Нужно постараться выглядеть веселой!» Алина чувствует подступающие слезы.

— Да почему мне так грустно?

Ответ пришел сразу — точный, единственно возможный, хоть и неполный, как мы знаем: «Потому что я всегда грущу, но делаю вид, что счастлива. Изображаю довольство, которого не испытываю, и вечная восторженность Орландо доводит меня до исступления, я нахожу ее смешной — из ревности. У меня тоска. Я скучаю. Я надоела сама себе. Я самая большая зануда на свете, и у меня нет ни одного шанса сбежать. Встреть я себя в светской гостиной — не выдержала бы и часа такой компании, я все время спрашиваю себя, как Альбер меня выносит, да что там выносит! Откуда в нем эта уверенность, что никто другой ему не нужен?!» Она коротко судорожно всхлипнула. «Кажется, будто я завидую счастью, которое дарю ему, а это уж полное безумие! Объяснить столь абсурдный выбор можно разве что отсутствием у него воображения. Я смертельно боюсь жизни в одиночестве, он отвлекает меня от меня самой, худшим наказанием стало бы бессрочное заключение наедине со скучной душой, живущей в моем теле».

Алина крепко зажмурилась, отгоняя подлые слезы — «Это просто смешно!», — снова угрожавшие пролиться из глаз. «Нет, решительно, «Орландо» мне не дается!» Она убрала книгу в сумку, достала томик Барбе Д’Оревильи, поколебалась мгновение и вернула его на место: может, он и продал душу дьяволу за талант, но ей сейчас требуется лекарство позабористее. Оставалось сделать выбор между «Доктором для бедняков» Ксавье де Монтепена (подруга Алины Шанталь, жившая в Безансоне и снабдившая ее этой книгой, уверяла, что Монтепен восхитительно описывает Франш-Конте XVII века!) и «Darkover Landfall»[2] (этот «шедевр» она сама купила у Смита под влиянием рассказа другой своей приятельницы). «Будущее тысячелетие — вот что мне сейчас нужно!» — подумала она. Алине показалось, что, читая роман на английском языке (пусть даже сочиненный американкой!), она не так жестоко предает Вирджинию Вулф.

* * *

Орланда впрыгнул в хвостовой вагон на последних словах извечно жестокого предупреждения о неминуемом «закрывании дверей». Из-за обрушившегося на него урагана эмоций он конечно же забыл в туалете свой рюкзачок и вынужден был вернуться, рискуя опоздать к отправлению. Алина была не слишком спортивной, так что, несясь на всех парах по перрону, маневрируя среди толпы в зале ожидания и легко перепрыгивая через груды чужого багажа, Орланда упивался новообретенной физической ловкостью. Он молод, тело, новое тело пребывает в отличной форме, а душа двенадцатилетнего ребенка радуется, вновь обретая, казалось бы, безвозвратно утраченную размашистость походки и прежнюю силу. И вот он в поезде, а у него даже дыхание не сбилось, и он смеется — небесам (прикройте глаза, святые угодники!) и женщине с миллионом свертков, которая бежала следом за ним по перрону (но она-то задыхается от натуги!). «Позвольте мне помочь вам!» — говорит он, почти насильно отбирая у нее чемодан. Дама хмурится, у нее недоверчивый вид, Орланда не настаивает и, занеся ее багаж в ближайшее купе, идет по проходу дальше, чуть насмешливо поклонившись на прощание. Он хочет найти Алину, а для этого ему предстоит пройти восемь или десять вагонов, он держит сумку над головой, ловко пробираясь мимо пассажиров, ищущих свои места, он улыбается — нет, смеется! — и никто не узнал бы в нем сейчас того молодого человека, мучающегося головной болью, что сидел в кафе. Поезд набирает скорость и закладывает длинный вираж, выруливая к северу, но Орланда даже не покачнулся — он балансирует, как танцор, в такт толчкам, какой-то пассажир провожает его взглядом, но он не замечает… Он ищет Алину.

Она сидит, слегка склонившись и поставив ноги на банкетку, погруженная в чтение научно-фантастического романа, который Орланда заставил ее купить у Смита. Он чувствует укол ревности, слегка кривится, но быстро утешается, сказав себе: не пройдет и часа, как угрызения совести заставят ее вернуться к Вирджинии Вулф. Точно зная, что Алина никуда не выйдет из купе, он идет назад, к вагонам второго класса. В первом по счету он видит группу школьниц, возвращающихся после каникул: они шатаются туда-сюда по вагону, возбужденно что-то обсуждают, он морщится и идет дальше. Так, а тут у нас что? Молодой человек с плейером слушает какую-то дикую музыку, несколько солдат, едущих в отпуск, похрапывают, лежа на полках, мать семейства пытается урезонить троих шумных отпрысков.

— Лучше доплатить разницу! — говорит он сам себе и возвращается в первый класс.

Впрочем, это не понадобилось: встретившийся с Орландой в проходе контролер пробил его билет, мало заботясь о том, что станет делать дальше этот пассажир. А Орланда выбрал купе, в котором сидели несколько мужчин, показавшиеся ему бизнесменами в деловой поездке: один из них лихо нажимал на клавиши ноутбука, пристроенного на столике, другой перебирал какие-то папки с делами, третий едва оторвал взгляд от журнала, когда Орланда начал убирать сумку на полку.

— Это что же, мне придется скучать целых три часа?!

Он мгновенно понял, что чувствуют подвижные дети, запертые в замкнутом пространстве. «В их возрасте я уже научился беспрекословно подчиняться желаниям матери, мог часами сидеть, уставившись в какую-нибудь книжку, и молчать, пряча нетерпение. Да уж, я хорошо помню поездки к тете Адели! Они вполне могли потягаться с путешествиями Пруста, а Урскамп вряд ли уступал в занудности Комбре». Эти рассуждения до крайности раздражили Орланду, и он вышел в коридор, похлопал себя по карманам в поисках сигарет, но был разочарован: Люсьен Лефрен не курил.

— Сигарету?

«Журнальный» господин с улыбкой протягивал ему пачку «Кэмела». Реакция Орланды была мгновенной: «Я не люблю светлый табак!» — но он тут же спохватился: «Почему это я не люблю? Светлый табак не выносит Алина!» И он взял сигарету.

— Благодарю вас.

— Не за что.

Любезный пассажир щелкнул зажигалкой, привстал: некоторые люди, давая прикурить, заставляют вас наклоняться к пламени или, напротив, так резко выдвигают руку с зажигалкой вперед, что рискуют подпалить вам волосы, и приходится в панике отшатываться. Иногда зажигалка «отъезжает» сантиметров на двадцать вправо, вы изгибаетесь, провоцируя судорогу, да еще вынуждены благодарить. Алина, которой с детства внушали, как невежливо отвергать оказываемую вам любезность, придумала хитрый выход: она купила себе очень дорогую изящную зажигалку от Картье или Дюпона, не знаю, я в этом не сильна! — производившую на окружающих столь сильное впечатление, что они смущенно прятали в карман десятифранковые «одноразовки». Орланда, ожидавший привычного неудобства, удивился, когда незнакомец подвел пламя точно к концу его сигареты, поднял глаза и затрепетал: этот мужчина уступал в элегантности парижанину с Северного вокзала, но его пристальный взгляд и легкая — приглашающая — улыбка стоили дорогого кашемирового пальто! Алине был хорошо знаком подобный взгляд — она никогда не могла его выдержать: настойчивый, жесткий, заманивающий, подавляющий… Выдержать — значит, согласиться, секундная задержка — и пути к отступлению отрезаны, ты сдался. Орланда задрожал. Прикурив, он шагнул назад, прислонился к окну, удивляясь, что его завлекают, — его, который собирался сам провоцировать все и вся вокруг! «Надо же! Как удачно я выбрал себе обиталище!» — подумал он. Люсьен Лефрен действительно очень хорош. Орланда спросил себя, как происходит «кадреж», если тот, кого «кадрят», — мужчина. Вы живете с матерью? Мы с вами не встречались? Нет, это явно не то. В голову пришла фраза Жюпьена — «Какой же у вас снаряд!», но тот произносил этот изысканный комплимент потом, после того, да к тому же у Люсьена были узкие бедра и аккуратная поджарая задница. Собеседник чуть отодвинулся от Орланды, не отпуская его взгляда, и спросил, куда он едет.

— В Брюссель.

— А я выхожу в Сен-Кентене.

— Уже скоро.

— Слишком скоро.

«Ну и ну! Что, прямо так, в лоб? Да-а, он не стесняется!» — подумал Орланда, увидев, что незнакомец расстегнул пиджак и сунул руки в карманы брюк, явив объекту своего вожделения возбужденное естество. Орланда ощутил ответный огонь и выпрямился, демонстрируя подтверждение своей страсти.

— Пойдемте…

Как мы знаем, Алина — более чем «приличная» женщина, так что Орланда спросил себя, куда это его приглашают. Его собеседник тем временем быстро направился в конец вагона: походка была твердой, красиво пружинистой. «Я едва его разглядел, — думал Орланда, — следовательно, меня возбуждает ситуация. Бедняжка Алина верит, что долгие прочувствованные беседы и порывы души — суть краеугольные камни желания, она так внимательно прочла описание встречи во дворе особняка де Германтов, но ничего не поняла. Куда, к черту, он меня тащит? Тут ведь нет подсобки, как в лавке…» Мужчина свернул налево, и тут Орланда нагнал его: он открыл дверь туалета! «Ах я, святая простота! Ежу понятно, другого варианта просто нет!»

— Входите, быстрее!

Он проскользнул в узкое пространство, чуть подвинулся, оставляя место для того, кому суждено было стать первым любовником в его новой жизни, тот захлопнул дверь и немедленно обнял его. Орланда поднял глаза: красивое лицо с крупными энергичными чертами, шатен, короткая стрижка, и главное — взгляд, острый, проникающий в душу, как будто вся мощь этого человека сконцентрировалась в его глазах, готовая рвануться вперед, схватить, сжать в яростном объятии, такая же сильная, как руки, обнимающие, пробуждающие ответный порыв. Орланда задрожал всем телом — Алина никогда не переживала подобной бури чувств, плотина прорвалась, желание вырвалось наружу, всевластное, всепоглощающее, растворив в небытии последние остатки личности Люсьена Лефрена. Орланда почувствовал, что погружается в чудовищный мир опасных страстей, где можно рискнуть своей бессмертной душой ради одного только мига наслаждения, потому что наслаждение обладает страшным величием преступления, он осознал, что есть адский огонь и вопли грешников, ввергающие в недоумение наш век, он понял, что проклят навечно. Чистота, Целомудрие и Стыд отступили с криками ужаса и отчаяния, губы юноши встретились с губами мужчины, и Орланда застонал, потрясенный своей реакцией. Его обнимают, и он обнимает в ответ, обеими руками притискивает к себе бедра партнера… О, как жестока эта схватка, какой огонь разливается по чреслам, о, утонченная пытка предвкушения будущих соитий… Они задыхаются, хрипят в лицо друг другу, Орланда придвигается все теснее, а мужчина скользит ладонью по его животу в поисках восставшей плоти, Орланда, знавший всего одну потайную дверцу, упивается чудесной новизной иного входа, вот древко стяга, вот мачта, вот само знамя, он кидается в атаку, через секунду он… Нет, думаю, это уж слишком! Мне пора удалиться, благовоспитанной даме моего возраста здесь не место, лучше мне вернуться к Алине.

Она читала. Потерпевшие крушение астронавты пересчитывали своих погибших товарищей и смотрели в незнакомое небо, куда не смогут устремиться вновь, конкистадоры, затерянные в глубинах световых лет… Они вечно будут ходить по чужой планете, толкая перед собой тачки с фунтом.

Алина закрыла книгу, почувствовав, что в ее томящемся скукой мозгу зарождается крупинка безумия, душой овладевают странные желания, а здравый смысл разлетается вдребезги. Боже, как же далеко отсюда был Орландо, следующий нормам морали собственного века, помнящий, что дамам надлежит быть целомудренными, и прячущий ножку, смущающую покой капитана корабля! Здесь в воздухе распространяется опасная пыльца, те, кто ее вдыхает, забывают о всяком принуждении, они забрасывают чепчики (то есть шлемы, конечно!) за ядерные реакторы, а форму — в крапиву и предаются самым разнузданным страстям. Что делает Орландо, рассекая столетия? Трахает крестьянских девок, занимается любовью с королевой и юной русской аристократкой, а потом, став женщиной, он — или она! — спит с проститутками и выходит замуж за благородного мореплавателя: славное приключение, великое освобождение! В самом конце она оказывается в большом лондонском магазине в образе миссис Деллоуэй и покупает — нет, не цветы! — но двуспальные простыни! «Язык Мэрион Циммер Брэдли далеко не так хорош, конечно, — думала Алина, — но до чего это забавно! Именно то, что мне требовалось». Невероятное создание с очень светлыми волосами выходит из леса, направляется неверными шагами к изумленно-восхищенной женщине, мысленно обращается к ней, это существо так нежно, так безумно, внушает такое успокоение, что глаза Алины снова наполняются слезами. Она вообразила, как это было бы сладко — почувствовать себя совершенно защищенной, побыть в безопасности в душе другого существа, чьей единственной заботой стало бы ее счастье, какой бы я ни была, меня приняли бы, и любили, и ласкали, одно только мое существование наполнило бы благостью душу любящего меня человека, и я забыла бы — о, забыла бы навек! — что значит тяжко завоевывать чужую благосклонность, ко мне вернулись бы былая невинность, храбрость и доверчивость». Алина не знала, что в это самое мгновение Орланда, вернувшийся в «до первородногрешный» мир, забыл о необходимости подчиняться запретам и взлетает все выше в небеса, чтобы очнуться на седьмом небе, над облаками, под ярким солнцем манящего взгляда любовника.

* * *

Они покинули свое убежище, когда по радио объявили Сен-Кентен. Орланда вышел первым и снова столкнулся с женщиной, обвешанной багажом и глядящей на мир и окружающих с подозрением.

— Надеюсь, вы нашли удобное купе?

Она все еще с тревогой смотрела на молодого человека — изысканно вежлив, но одет как оборванец! — и тут вдруг, к ее изумлению, из тесной кабинки появился еще один человек. Он сдержанно поклонился и пошел по коридору. Надеюсь, нашим героям повезло и в наивную душу пассажирки не проникло ужасное подозрение.

Орланда смотрел вслед своему «любовнику на час», который быстро шел по перрону: вот ему на шею кинулась девочка лет двенадцати, потом отца обняла младшая дочь, он нежно поцеловал молодую белокурую жену. «Черт возьми! — сказал себе Орланда. — Вот достойный пример человека, множащего удовольствия! Пожалуй, мне следует взять его за образец… Но теперь я хочу одного — спать, так что поищем свободное купе и отдохнем».

* * *

Орланда, знавший — ничего удивительного! — Алину как самого себя, не ошибся: она вернулась к Вирджинии Вулф и добродетельной скуке, дарующей чувство выполненного долга. Алина хорошо поспала, любовные подвиги Орланды ее не утомили, и она читала до самого Брюсселя. XVIII век уже подходил к концу, а бури XIX собирались над Сен-Полем, когда она, подняв голову, увидела за окном огромные стоянки, заставленные бесчисленными новенькими «фольксвагенами» на продажу. «Уф!» — выдохнула она. Закрыла Вирджинию Вулф, надела жакет, взяла свой маленький чемоданчик и пошла к выходу. Проходя, она краем глаза заметила молодого человека, крепко спавшего на сиденье. «Счастливчик! Дорога не показалась ему такой долгой, как мне! Какого черта, хотела бы я знать, Вирджиния Вулф тащит своего героя сквозь века? Мне следует найти ответ на этот вопрос, прежде чем задавать его студентам, и хуже всего то, что он должен быть логичным!»

* * *

Орланда — не забудем, что в теле двадцатилетнего юноши живет душа двенадцатилетнего подростка, — спал счастливым сном ребенка, и объявление о прибытии на вокзал не разбудило его. Он открыл глаза только после остановки, рывком сел на полке, протер глаза, зевнул, взял сумку. На перроне у вагона стоял Альбер, встречавший Алину. Орланда рассеянно наблюдал за хорошо знакомой ему сценой, но вдруг почувствовал неожиданное удивление: оказывается, он воспринимает Альбера, в точности как Алина, на манер супруги с многолетним стажем, которой все поднадоело. «Да она чокнутая! — сказал он себе. — От такого мужика дрожь забирает! Высокий, широкоплечий, атлетически сложенный, а походка легкая и манеры обволакивающие, так и хочется прижаться! Ну ладно, она не знает, что хороша, с этим я еще готов смириться! Но не ценить по достоинству такое богатство… Какое расточительство! Да, я был прав, что покинул ее! Как жаль, что у меня нет ни малейшего шанса соблазнить Альбера, — мужчины его совершенно не интересуют!» Орланда вздохнул, сошел с поезда и отправился следом за Алиной и Альбером.

* * *

Альбер обнял Алину за плечи, спросил, как у нее дела — «Прекрасно», — ответила она, ей и на секунду не пришла в голову мысль рассказать о мучившем ее странном беспокойстве, — и принялся перечислять новости: он четыре дня работал вместе с архитекторами над планами башни Бордье, что потребовало невероятной изобретательности.

— Их запросы растут просто непомерно — они хотят сравняться с Фостером в Гонконге, больше того — превзойти его! Ренье хотел все бросить — ты знаешь, он слегка трусоват, но я вцепился в проект зубами и когтями. Ренье больше всего пугает проблема внутреннего движения, он выставил себя почти дураком, заявив, что нас, дескать, просят спроектировать лестницы и лифтовые шахты в окружении нескольких стен.

Что бы там ни думал Орланда, Алина ощущала исходившую от Альбера силу и сокрушалась, что не может вдоволь ею напитаться. Она была выбита из колеи. Не помогали ни нежное, защищающее ее объятие, ни богатый модуляциями голос, ни то, как ловко и бережно вел ее Альбер через толпу пассажиров, мимо носильщиков с тяжелыми багажными тележками. Алина была не в силах принять его защиту. Опасность исходила не извне, а изнутри, так что Альбер напоминал сейчас армию, окружившую крепость, но наблюдающую за равниной, тогда как враги — в городе, вылезают из погребов, спускаются с чердаков, растекаются по коридорам, невидимками просачиваются к покоям, где перепуганные сеньоры в ужасе ждут смерти. «Мне плохо, — подумала она, — и я не знаю, где рана». Откуда же ей, бедняжке, знать, что половина ее сущности следует сейчас за ней на расстоянии десяти метров и что душа ее пережила в прямом смысле слова «ампутацию»?

— Я согласился поужинать сегодня вечером у Лардинуа, сказал, что мы придем, если только ты не слишком устанешь после дороги. Будут — Ренье, с Ольгой, естественно, Жельфюсы, Шарль и Адриенна — сама видишь, народу достаточно, если откажемся, никого не подведем.

Альбер все предусмотрел. Он всегда все предусматривает, его чувство такта и воспитанность на посту…

— Я не устала, — говорит Алина.

Потому что разве можно назвать усталостью ту безнадежную утомленность, которая ею овладела? Она хорошо спала, потом работала — в обычном режиме — восемь часов в тиши библиотеки, ничего необычного для человека в добром здравии. Жанин Лардинуа сказочно готовит, и Алина с Альбером почитают за смертный грех пропустить ее прием.

— Я получил наконец известия от Антуана. Он в Гватемале. Вообрази, когда его самолет приземлился в Санто-Доминго…

Алина больше не слушала Альбера. Пронзившая ее боль была такой острой, что она испугалась: Альбер вел ее к машине, а Орланда, стоя у входа в метро, смотрел, как она удаляется от него. Он улыбался с насмешливым видом, точно зная, что ничего еще не кончено и у него много времени впереди.

Двумя минутами позже.

— За каким чертом я спустился в метро? — с досадой спрашивал он себя. — Наверняка сработал рефлекс Люсьена Лефрена, этот тип мне надоел, надо будет следить за ним получше.

Алина передвигалась по городу только на машине, так что Орланда ничего не знал о маршрутах общественного транспорта, но он разобрался в развешанных по стенам планам, отыскав улицу Малибран. Ему следовало сесть в поезд на 1-й линии, выйти на станции «Порт-Намюр» и сесть в 71-й трамвай. Орланда мысленно застонал и полез в карман, ища карандаш и клочок бумаги, чтобы записать маршрут. В Париже Алина запросто запоминала всякую такую информацию, так что Орланда, брезгливо фыркающий при виде вагона 2-го класса или заявляющий, что понятия не имеет о том, как ходят по его родному городу трамваи, кажется мне чуточку снобом. Наверное, я не права: ему двенадцать лет, а это возраст, в котором мы обнаруживаем, что существуют вещи шикарные — и все остальные. Да нет, какие там, к черту, шикарные — теперешние дети говорят клевые! (Если, конечно, я не совсем отстала от жизни и они не придумали словечко позабористее.) Так вот, трамвай никогда не входил в число шикарных вещей.

Народу набилось под завязку. Орланда стоял на площадке, в гуще колышащейся в такт движению толпы. При каждом толчке к Орланде прижималась стоявшая рядом с ним девушка, и в первый момент его это раздражило, но он тут же вспомнил — «Я больше не Алина!» — и решил, что стоит, пожалуй, испытать и такого рода соприкосновение. От девицы пахло туалетным мылом, и это напомнило Орланде мадам Берже. Он не желал думать о ней как о матери — поскольку отказывался быть Алиной! — и называл ее про себя Мари. Так вот, Мари не жалела на Алину мыла, обильно поливала ее одеколоном, и запах, исходивший от волос молодой брюнетки — нежный аромат холеной женственности, — показался Орланде невыносимым, потому что был связан с тюрьмой и ощущением безнадежности… Орланда отодвинулся на максимальное расстояние. Впрочем, девушка не слишком и обиделась. «Думаю, женщины — не для меня, — сказал себе наш герой. — Что означает — я изменил пол, но не сексуальные вкусы».

* * *

Острая боль, настигшая Алину на выходе из вокзала, успокаивалась очень медленно, и она даже подумала, что не сможет пойти к Лардинуа. Альбер заметил, что она притихла и как будто отстранилась от окружающего, и тоже замолчал. Когда они остановились на красный свет, он повернулся и внимательно оглядел ее.

— У тебя жутко усталый вид, — сказал он.

Она заставила себя улыбнуться.

— Все-таки не люблю я поезда. Приходится три часа неподвижно сидеть в купе, а там из-за кондиционера — будь он трижды неладен! — холодно, как в могиле! Ничего, приму горячую ванну, полежу полчасика и стану как новенькая.

Но почему же, не испытывая ни малейшего желания идти в гости, она себя принуждает? «Вот так я и живу — без конца придумывая себе обязательства, как поступали до меня двадцать поколений женщин в моей семье, в том числе мама, — думала Алина в тот самый момент, когда Орланда «бежал» от запаха туалетного мыла. «Здравствуй, Жанин, привет, Ольга, ну что, ты избавилась от своего бронхита?» — и упаси вас Бог показать, как же всем надоело спрашивать эту дуру, оправилась ли она от очередной болезни! И не моги сказать наконец Ренье, как всех достала его нерешительность! Что отличает меня от миссис Деллоуэй? Она богата, я — работаю, как и Вирджиния Вулф, чьи героини никогда не работали. Думаю, что права, хотя, признаюсь, не все перечитала — это была бы та еще работенка! Кстати, вряд ли я осмелюсь «обнародовать» эту свою мысль, иначе Шарль замучает меня лекцией на тему о романной технике, оказавшей влияние на всех писателей XX века, не скажет при этом ничего такого, чего бы я не знала, но слова вставить не позволит. Ее персонажи — прибежище банальностей. Боже мой, проводить месяцы и годы своей жизни в обществе Клариссы Деллоуэй или Бетти Флендерс! Есть от чего сойти с ума! Алина, девочка моя, ты все переиначиваешь, ведь совершенно очевидно, что, именно борясь со своим безумием, она вкладывает в голову каждого своего героя избитые мысли, потому что ее ужасают собственные».

Альбер рассмеялся:

— Если ты заявишь такое при Шарле, он тебя проклянет.

Тут Алина поняла, что последние пять минут рассуждала вслух, что утешило ее и успокоило: мне лучше. «По сути дела, размышления о литературе — единственная территория, на которой я чувствую себя свободной». Она поморщилась. «Размышления? Ну да, наедине с собой или перед аудиторией, состоящей из одного слушателя — Альбера, с Шарлем мне поспорить слабо!»

* * *

Иногда Алина спрашивала себя — мимолетно, не фиксируя внимания, — не живут ли они с Альбером вместе только из-за квартир. Мне придется начать издалека, чтобы объяснить читателям ее мысль. Отец Алины унаследовал старинную придорожную харчевню километрах в тридцати от Брюсселя. Собираясь жениться и выбирая, где поселиться, он отправился взглянуть на свое наследство, увидел огромный дом — во вполне приличном состоянии — и немедленно влюбился, так что Алина росла в просторных комнатах с низкими потолками, где можно было разогнаться и пробежать вперед метров двадцать, не натолкнувшись на стену. В соседней деревне была начальная школа, а в пяти минутах езды на машине — лицей, и мать каждый день отвозила туда Алину. Правда, когда Алина поступила в университет в Брюсселе, отец снял ей крошечную комнатку, где нельзя было сделать и трех шагов, не наткнувшись на кровать, стол или умывальник. После того как люди, арендовавшие у Берже квартиру на площади Константена Менье[3], съехали, господин Берже сжалился над дочерью, выглядевшей арестанткой в одиночной камере, и решил не искать новых жильцов. Он привел Алину в это трехкомнатное жилье с кухней и ванной, пустое и светлое, и девушке показалось, что ей снова позволили дышать полной грудью. Алина так хотела вернуть себе ощущение свободного пространства, что вначале ограничилась минимумом мебели: ей и так казалось, что небольшой квадратный стол и четыре стула слишком загромождают двадцатипятиметровую комнату.

— Но ты не можешь жить в этой пустыне! — восклицала мадам Берже.

Алина отвечала, стараясь быть уступчивой:

— Нужно повесить шторы.

Мадам Берже купила море газа и бархата, три дня просидела за машинкой, а потом вернулась, чтобы все это повесить. Уже тогда, пятнадцать лет назад, Алина проявила склонность к пастельным тонам (много позже Орланда одобрил ее вкус) и выбрала цвет слоновой кости, гармонировавший со светлым паркетом. Вдоль стен вскоре выстроились стеллажи с книгами, но отношения к другой мебели она так и не изменила.

Алина прожила в доме на площади Константена Менье несколько лет, прежде чем Альбер въехал в соседнюю квартиру. Он немедленно обратил внимание на очаровательную и скромную молодую женщину и пошел в наступление: в первый же вечер у него кончилась соль — а идти в магазин было слишком поздно, и он позвонил в дверь Алины.

— Заходите, — пригласила она, направляясь в кухню.

Здание было построено в 30-х годах на тупом углу, образованном авеню Мольера и площадью Константена Менье. Создается впечатление, что у архитекторов была одна-единственная цель — наделать как можно больше квартир, поэтому они провели в этом углу диагональ и, как могли, спроектировали две симметричные квартиры, так что гостиные и кухни вышли треугольными и не слишком пригодными для выполнения надлежащих функций. Алина жила одна и готовила редко, поэтому ей и в голову не приходило что-то улучшать или оборудовать. Она насыпала соль в чашку и протянула новому соседу.

— Вот, возьмите.

Альбер не собирался на этом останавливаться и назавтра положил к дверям Алины букетик цветов, потом сделал что-то еще — я не стану в деталях описывать классические приемы идеального покорения женского сердца. Алинина спальня была в самой маленькой из трех комнат квартиры, окна выходили на чахлый садик. Как только Альбер и Алина начали спать вместе, он заявил, что это варварство — держать человека его габаритов в такой тесноте, и увел ее к себе. Свою спальню он оборудовал в двадцатипятиметровой комнате, где у Алины был кабинет. Она не стала отрицать, что так удобнее.

«Стол» — у Алины, «постель» — у Альбера: так у них повелось. Они встречались вечером, готовили еду «у Мольера», спали — «у Константена Менье». Алина изменила своей ванной комнате, Альбер, любивший стряпать, перетащил свои кастрюльки в ее квартиру. Когда они начали вместе принимать друзей, последовали бесконечные хождения туда-сюда по площадке, двери оставались открытыми, еда и посуда переезжали из одной квартиры в другую на сервировочном столике.

Альбер Дюрьё был тонким человеком с хорошо развитой интуицией: он не совершил ошибки и не сделал Алине предложения. Он точно знал, что есть зона, куда он не должен даже пытаться вторгнуться, о которой и сама Алина мало что знала. Попроси кто-нибудь эту женщину описать себя, она оказалась бы в ужасном затруднении: Алина полагала, что ничем не отличается от других людей, а приступы грусти — у кого их не бывает? Жизненная энергия и надежность Альбера были, казалось, залогом ее безопасности, которой, как мы уже знаем, она не могла наслаждаться в полной мере, что ее ужасно расстраивало.

Несколько месяцев спустя Альбер вдруг принялся мерить шагами их квартиры: он то расхаживал из угла в угол, как мольеровский герой, то застывал, как памятник самому себе, к чему-то присматривался, что-то бормотал под заинтригованным взглядом Алины, которая тем не менее ни о чем не спрашивала: любопытного и нетерпеливого Орланду она в тот момент затолкала в самые темные глубины своего существа. Потом Альбер достал рулетку, все промерил и вскоре сделал несколько таинственных набросков на отдельных листах бумаги.

— У каждого из нас — по шестьдесят пять квадратных метров площади, ты любишь простор, я — слишком большой, поэтому нам тесно. Но на двоих у нас сто тридцать метров!

— Ну да, — кивнула Алина, соглашаясь. А что ей, собственно, оставалось перед лицом столь неумолимой арифметической логики…

— Можно сломать перегородки — это не несущие стены, а всего лишь легкая арматура. Убери мысленно косую стенку, отделяющую твою мерзкую маленькую треугольную гостиную от моей, и представь, какая чудесная большая комната получается! Смотри дальше: если мы уберем все перегородки между твоей спальней, кухней и ванной и я установлю на дальней стене краны и всю необходимую машинерию, мы получим просторное помещение мило затейливой конфигурации — кухню и столовую одновременно. В моей квартире делаем то же самое и — долой эти злосчастные узкие пространства, где хорошо только шишки себе набивать на всех местах!

Он с жаром описывал ей, переходя из одной квартиры в другую, то несимметричное пространство, которое хочет выстроить, рассказывал, какие там будут очаровательно-бесполезные укромные уголки.

— Я поставлю огромную ванну для твоих погружений, шезлонг, где ты сможешь отдыхать, найду театральный гримерный столик с лампами вокруг зеркала — они ведь тебе так нравятся! — а себе куплю велотренажер, и не смейся! Я буду каждое утро наматывать на нем по пять километров, что необходимо любой кабинетной крысе.

Его размах потрясал. Альбер ломал стены, забирал трубы специальным каркасом, скрывал его за зеркалами. Он был вдохновенен, как истинный художник. Поскольку он почти все придумал сам, Алина, отпустив на волю воображение, выдала самую безумную идею:

— И ты соединишь задние балконы наподобие застекленного мостика. Там будет много солнца и целый лес зеленых растений. Мы будем жить в замкнутой сфере, в своем мире, где, идя вперед, оказываешься в конце концов в начальной точке.

У Альбера аж дыхание перехватило. Отдышавшись, он поклялся, что именно так все и будет, даже если ему придется подкупить всех чиновников, чтобы получить разрешение на перепланировку. Впрочем, спешу уточнить: это не понадобилось — наши чиновники честны, но рассеянны, так что все получилось.

Итак, последовали недели жизни в строительном мусоре и месяцы общения с каменщиками, а потом с водопроводчиками, а еще с малярами… Около года они жили у родителей Алины. Мадам Берже не могла взять в толк, как это можно — объединять жилища, но не соединяться браком.

* * *

Я так подробно рассказала вам всю историю этой квартиры, потому что в ней, как в зеркале, отражается портрет самой Алины — замкнутой на себе, но с потайной дверцей, через которую Орланда и сбежал. Она себя не знает — ну так ведь кто же себя знает? Разве не все мы идем по жизни, как Алина, не ведая, кто мы такие, готовые схватиться за любое описание нас самих только потому, что это вселяет в человека сладостную иллюзию, будто он прост, как правда?

Да, еще одно: Алина, конечно, родилась под знаком Близнецов.

* * *

Она вошла в дом с константеновской стороны и вздохнула с облегчением, оказавшись в родных стенах. Алина и правда органично организованна — не зря Орланда поминал идеальный порядок в ее сумке, но она прошлась по гостиным из чистого удовольствия, отнесла портфель в кабинет, потом вернулась в кухню и замкнула круг, пройдя по стеклянному «мостику» в ванную. Там она тщательно сняла с лица косметику и погрузилась в воду.

Погрузилась — не фигура речи: в начале их совместной жизни с Альбером она однажды до смерти его перепугала. Он был в кухне — тогда еще треугольной и крошечной, и взбивал белки для суфле, а она принимала ванну, он ее о чем-то спросил, она не ответила, он пересек маленькую прихожую, вошел в ванную и увидел ее… под водой, с закрытыми глазами и волосами, колышущимися в воде вокруг головы. Классическое изображение утопленницы! Альбер уронил тарелку — та, конечно, разбилась, — рванулся к Алине и выдернул ее — совершенно изумленную — из-под воды.

— Что случилось? — невинным голосом спросила она.

— Ты же тонула!

— Да вовсе нет! Я всегда так делаю. Плаваю среди течений. Это так приятно.

— Что за течения? — спросил Альбер, все еще слишком напуганный, чтобы понять.

— Ну конечно, я понимаю, что в ванне, особенно такой маленькой, нет и не может быть никаких течений, но я мечтаю, воображаю, что я в лагуне, в тропиках, и волны несут меня и раскачивают.

Это единственная экстравагантная черта характера, которую позволяет себе Алина. Альбер не сразу и не просто к ней привык. Вначале он приходил и садился рядом, желая быть уверенным, что она вовремя вынырнет. Дело в том, что Алина, тренировавшаяся с детства, могла задерживать дыхание на целых две минуты — и ничего ей не делалось.

— А если однажды тебе станет плохо во время этих твоих экзерсисов? Ты утонешь?

— Нет, встряхнусь и выпрямлюсь.

Алина не находила в своих развлечениях решительно ничего суицидального.

* * *

Как известно, общественный транспорт медленнее машины, так что Алина уже готовилась «вынырнуть», когда Орланда добрался до улицы Малибран. Он оказался перед домом с широким фасадом и предположил, что Люсьен Лефрен вряд ли живет на первом этаже, поскольку справа расположилась бакалейная лавка, а слева — торговец газетами. Поднявшись по полутемной лестнице на второй этаж, Орланда увидел прикрепленную к двери визитную карточку. «Так, ладно, — сказал он себе, — остается подобрать ключ. Только бы никто не прошел мимо и не принял беднягу Люсьена за полного придурка». С третьей попытки Орланда попал наконец в квартиру своего нового хозяина. Он поставил сумку на стул и огляделся, в изумлении тараща глаза: неужели можно жить вот так?! Ну и «порядок»! Вот это, я понимаю, «чистота»! Старый линолеум вытерся до самой основы, древняя выщербленная фаянсовая раковина забита грязными тарелками, в комнате пахнет затхлостью, постель не убрана, помойка не вынесена: этот парень относится к своему жилью еще хуже, чем к ногтям! «С такими, как он, лучше не общаться! Я здорово рисковал, когда «ворвался» в него, не наведя справок, — а вдруг он наркоман, или дилер, или — не приведи Господь! — сифилитик?» Орланда брезгливо поморщился, чувствуя, как вздрогнули от отвращения двадцать поколений благовоспитанных прародительниц Алины. «Я не смогу здесь жить, пока все не вычищу, придется поселиться в гостинице. Черт, а деньги-то у меня есть?» — спросил себя Орланда под влиянием векового недоверия к людям без положения, без связей и без счета в банке.

— В жизни, к несчастью, есть кое-что еще, помимо секса, — вздохнул Орланда, — людям необходимо вкусно есть и сладко спать. Где же Люсьен Лефрен держит свои документы?

Обыскать помещение оказалось легко: он нашел счет в ящике единственного стола и с изумлением узнал, что у Люсьена в банке около полумиллиона франков. Поскольку Алина только что провела неделю в Париже, Орланда совершенно машинально подсчитал: восемьдесят тысяч французских франков! «В его возрасте! Он, ко всему, еще и скуп! Грязь развел — экономит на моющих средствах! И, на мое счастье, не доверяет своей памяти! — довольно сказал себе Орланда, найдя листочек бумаги с тщательно выписанными номерами кредитных карточек. — Смогу поужинать в приличном месте. Ну и дела! Еще нет и семи, а я умираю с голоду, думаю, он сегодня не обедал — настоящие жмоты экономят на всем». Успокаивает одно: человек, скопивший полмиллиона, не может быть героинщиком, даже Алине известно, какое разорительное пристрастие — наркотики.

Прежде чем отправиться в гостиницу, необходимо было найти чистое белье. Орланда вытряхнул содержимое сумки на кровать: грязные рубашки, грязные кальсоны, диктофон… Брезгливо прикасаясь к ручке одним пальцем, он открыл шкаф и увидел три аккуратно сложенные рубашки, а под ними — ну надо же! — маленький черный револьвер угрожающего вида. Кажется, это 9-миллиметровый кольт? Несколько дней назад Алина оказалась среди людей, увлеченно обсуждавших достоинства огнестрельного оружия, но она слушала рассеянно, зато Орланда проявил интерес. Он взял револьвер, взвесил его на ладони и с гримасой отвращения вернул на прежнее место. Почему молодой человек, живущий в такой помойке, владеет столь необычной вещью? Он решил серьезно обдумать это позже, вернулся к полкам и обрадовался, найдя потертую замшевую куртку, — она показалась ему не такой ужасной, как блузон из кожзаменителя.

Но как поселиться в гостинице в родном городе? Орланда на мгновение задумался. Конечно, существуют «Хилтон» и «Холлидей Инн» — кстати, Алина всегда считала их непомерно дорогими, а следовательно, вульгарными! — но Орланда все-таки взял телефонный справочник, нашел название трехзвездной гостиницы на тихой улице и вызвал такси.

Оказавшись наконец в относительном покое в чистом номере со всеми удобствами, Орланда сразу же принял ванну (тем самым способом, который я вам уже описала!), внимательно обследовал вену на сгибе руки, не нашел ни одного следа от укола и окончательно успокоился. «Импульсивность, с которой я сюда впрыгнул, ужаснула бы Алину, — думал он, — она такая уравновешенная, мадам «семь раз отмерь»! Я точно стал совсем безрассудным из-за того, как она меня «пришпоривала», вот и рванул, не глядя, в первую же открывшуюся дырку. Кажется, этот парень не слишком мне нравится. Хотя… — Орланда улыбнулся, встав перед большим зеркалом. — Я и правда чертовски хорош! Мускулистые плечи, узкие бедра, и глаза после Северного вокзала стали больше, я ведь не живу с полуприкрытыми веками — мне этого хватило, когда я обретался в чужой тени. Придется выпить много воды, чтобы вымыть из организма последствия всяческих излишеств, которым он предавался, но цвет лица уже стал лучше. В понедельник отправлюсь к врачу — нужно сделать полное обследование: если у парня болит голова от выпитого, возможно, его печень нуждается в лечении. Ладно, а теперь поедим, я должен накормить мясом с кровью и овощами этого молодого человека, имеющего дурную привычку пропускать обед, если хочу извлечь из его тела все преимущества, которые сулит молодость. Ну да, я импульсивен, но спасибо еще, что не переселился в старика! Неужели наша благоразумная Алина питает тайную преступную страсть к молоденьким? Выбирала-то в кафе именно она!» Орланда расхохотался и пообедал очень весело.

* * *

А в это время Алина уже пришла в дом Лардинуа, расцеловалась с Жанин, улыбнулась остальным, узнала последние новости о бронхите — слава Богу, он не был слишком тяжелым — и приступила к жаркому из баранины, объясняя Шарлю, что Вирджиния Вулф так точно укладывала собственное безумие в свои метафоры, что для истории просто ничего не оставалось.

— Постой-постой, — прервал он ее, — да как только тебе это пришло в голову?

— Да потому, что мне это скучно. Помнишь, в «Миссис Деллоуэй» есть голос: сначала кажется, что он доносится с самого дна — но это не так; потом начинаешь думать, что он звучит где-то под сводами метро… а идет-то он из глубины веков, старая, как мир, женщина воспевает утраченную любовь, ее рот похож на яму в земле… Это так прекрасно, что хочется плакать, вот только никто никого не любит, все боятся, и каждый остается при своем мнении.

— Ты ничего не поняла, — говорит Шарль и начинает излагать собственное видение темы, а Алина горько сожалеет о своем порыве: «Знала ведь, что лучше будет промолчать!»

В эту ночь Алине снились кошмары. Она идет по улице и вдруг с изумлением понимает, что у нее осталась половина тела, одна нога и одна рука. Но как же я иду? Эта мысль заставляет ее утратить мирный покой незнания, она падает и просыпается, крича от страха. Нам, знающим, в каком странном положении оказалась Алина, этот сон кажется прозрачно ясным: «располовиненная» душа пытается предупредить свою хозяйку, но она, как водится, не слышит. Альбер обнял Алину, стал ее нежно успокаивать, она снова уснула и оказалась перед зеркалом, в котором не было ее отражения. Даже во сне Алина оставалась образованным филологом: отсутствие отражения спровоцировало появление графа Дракулы в широком плаще, подбитом красным шелком, и с клыками, наставленными прямо на нее. Она снова закричала.

— Если так будет продолжаться, тебе придется принять успокоительное!

— Нет, дай мне аспирин! — задыхаясь, просит Алина Апьбера.

Насколько мне известно, аспирин снимает только головную боль — но уж никак не душевную… Правда, в эту ночь кошмары отступили — должно быть, полу-Алине не хватало вдохновения.

Другая ее половина — мы знаем ее под именем Орланда, хотя она довольствуется кратким я, — тоже не спит. В глубинах этого существа затрепыхался Люсьен Лефрен, а узурпатор Орланда заснул и не так свирепо стережет свою добычу. При малейшей возможности Люсьен начинает видеть один и тот же сон: в нем Орланда оказывается среди незнакомых людей в непонятных ситуациях. Кто эта толстая, крикливо-плаксивая тетка? Почему он мечется, как безумный, стараясь не попасть в западню, зачем прячется по темным углам, дрожа от страха? И что за опасные личности то и дело заступают ему дорогу? Орланда вздрагивает и просыпается, ворча на Люсьена, этого бестактного хозяина, навязывающего гостю свои страхи.

— Ведь я же гость, разве нет?

В час он звонит ночному портье и просит у него снотворное. Честный малый отвечает, что лекарств не держит, но сообщает, что совсем близко, на углу улицы, можно все достать — кокаин, девочку, мальчика, амфетамины и — уж наверняка — транквилизаторы. Все это прекрасно, но придется вставать, одеваться…

— Ну хоть аспирин-то у вас есть?

— Да, мой собственный, у меня что ни ночь — то мигрень!

— Ссудите мне две таблетки, я вам завтра верну.

Вот так, через ацетилсалициловую кислоту, Орланда продемонстрировал единство духа с Алиной. Люсьен Лефрен, не так сильно веривший в могущество фирмы «Байер», попытался вернуться к своим мучительным грезам, но Орланда, укрепившийся в вере, ничего не слышал и спал сном праведника.

День второй: суббота

Выспавшись, он ощутил прилив энергии и готовность устроить генеральную уборку на улице Малибран — с помощью мыльной воды и одного из тех антисептиков, из-за которых в больницах всегда так мерзко пахнет гигиеной. Он очень удивился, не найдя постельного белья на смену: судя по всему, Люсьен Лефрен довольствовался парой простыней — наверное, стирал и сушил их в один присест в какой-нибудь прачечной. Матрас — более чем сомнительного качества — защищал фланелевый чехольчик: Орланда решил все выбросить и отправился в магазин по соседству, торгующий спальными принадлежностями. Он собрал грязную посуду, клеенку с кухонного стола, зубную щетку и две махровые рукавички — короче, все, что показалось ему подозрительным, — и опомнился уже ближе к вечеру в разоренной, но такой чистой комнате, что стерильностью она могла запросто поспорить с операционной. Сняв резиновые перчатки, он бросил их в помойку, тщательно вымылся в маленькой туалетной (ванны, естественно, не было!) и надел новую одежду.

— Уф! Дышать стало легче… Теперь я могу здесь присесть и даже переночевать, но только не обедать — тарелок нет. А как готовить на электрической плитке с одной конфоркой?!

Орланда расставил на столе все, что не стал выбрасывать: бумаги, пишущую машинку, плейер и кассеты. Не прошло и пяти минут, как он сделал ужасное открытие: Люсьен Лефрен был журналистом.

— Это что ж такое делается! — воскликнул он с комическим отчаянием. — Неужели я никогда не оторвусь от пишущей братии?

Каждую неделю Люсьен писал статьи о музыкальных хитах для страшно модного журнал, выбравшего чертовски эзотерическое название: «Паникос». Люсьен Лефрен как раз и ездил в Париж, чтобы взять интервью у одной молодой певицы: от ее последней фишки фаны просто тащатся (от выделенных курсивом слов та часть существа Алины, которая стала мужчиной, но сохранила трепетно-бережное отношение к языку, просто содрогнулась), и статью ждали к вечеру. Дива по имени Адель Дюбуа взяла себе сногсшибательный сценический псевдоним — Амурадора. У Орланды хватило мужества только на часть ее беседы с Люсьеном Лефреном: услышав, что «она, Амурадора, осталась очень простой девушкой, что она надеется встретить однажды мужчину, который сделает ее счастливой матерью семейства, но что ее карьера…» — и так до бесконечности, он остановил запись. Ладно, если понадобится писать, он это сделает, но быть толмачом этой придурочной — увольте-с! У Алины было живое перо — ей всегда приходилось сдерживать свои порывы, помня о сурово нахмуренных лбах академиков, но Орланда сильно сомневался, что Амурадора вдохновит живость его ума.

Он задумался на мгновение и вспомнил о статье, посвященной «Алькальду в затруднении» — трехактной пьесе с крайне запутанным сюжетом, — которую Люсьен, переставший быть Шардоном и обратившийся Рюбампре после разрыва с госпожой де Баржетон, в двадцать минут сочинил «на круглом столике, в будуаре Флорины, при свете розовых свечей, зажженных Матифат». Орланда совершенно автоматически начал искать взглядом книжный шкаф, чтобы взять с полки «Утраченные иллюзии», но искомого не оказалось. «Ладно, — сказал он себе, — не будем отчаиваться, в квартале наверняка есть книжный магазин». Должен-то должен, но Бальзака там не нашлось! Было уже пять часов, время поджимало, и Орланда, схватив такси, смотался в большой книжный в центр города и сразу же — тоже на такси — вернулся домой. «То, что принесло успех Рюбампре, осчастливит и меня», — говорил он себе, листая роскошный том серии «Плеяды». В гадкой комнате, ставшей отныне его жильем, книга была единственным заслуживающим его внимания предметом, и он с удовольствием занялся плагиатом.

«Дочь алькальда изображала чистокровная андалузка, испанка, с испанскими глазами, с испанским цветом кожи, испанским станом и испанской походкой, испанка с головы до пят, с кинжалом за подвязкой, любовью в сердце и крестом на груди». И дальше: «Ах, эта дочь алькальда! При виде ее слова любви срываются с уст, она внушает жестокие желания; готов прыгнуть на сцену и предложить ей свою хижину и сердце или… тридцать тысяч ливров ренты и свое перо». А вот еще: «Мне удалось посмотреть третий акт, не натворив бед, не вызвав вмешательства полицейского комиссара и возмущения зрительной залы, поверив в могущество общественной и религиозной нравственности, предмета сугубой заботы Палаты депутатов, как будто во Франции уже иссякла нравственность». «Какой блеск! — приговаривал Орланда. Он читал, не пропуская ни единой строчки. — Так и хочется украсть каждое слово — вот как надо писать! Этот лицемер Бальзак делает вид, что презирает журналистику, а сам мог бы писать не только не хуже, но и лучше всех на свете. Ладно, вперед — заменим слово «испанский» каким-нибудь современным, например — «сексуальный», а поскольку Палату депутатов мораль сегодня не интересует, а вот страховые компании не любят, когда в зрительных залах ломают кресла, я вверну абзац про вандализм». И он приступил — с веселой разухабистостью: «Амурадора появляется, ритмично раскачиваясь на десятисантиметровых каблуках-шпильках, семислойная вуаль так искусно открывает нашим взорам ее красоту, что, увидев все, хочешь еще больше…» Исписав подобными фразами две страницы, он вызвал такси и поехал в газету.

— Да вы просто рехнулись! — сказали ему. — Такие тексты — не для наших читателей!

— Ну, значит, и я — не ваш журналист!

Так по его милости бедняга Люсьен потерял работу.

А Орланда отправился ужинать, сказав себе, что, раз уж он сегодня весь день был добродетелен, как Сизиф, то заслужил право немного развлечься, читай — отправиться на сексохоту. Мы за ним не пойдем. В первый раз, тогда — в поезде, я его еще не знала и даже вообразить не могла, что произойдет. Ну… признаюсь, кое-что я подозревала и из чистого любопытства подзадержалась, но — клянусь! — больше я подобной нескромности себе не позволю. По правде говоря, порнография никогда меня не возбуждала, а то, что мне скучно описывать, вряд ли кому-то будет интересно читать! Пора вернуться к Алине, которая готовится провести безрадостную субботу.

* * *

Она проснулась, не испытывая ни малейшего желания вставать, но мать учила ее, что, если человек не болен, в постели он не лежит. Альбер оставил ей на кухонном столе записку с напоминанием, что у него встреча с клиентом и что вернется он к часу. Она подогрела остатки кофе: если не считать желания удавиться и других крайностей, подогрев кофе, который так и норовит убежать, когда у тебя есть все ингредиенты для приготовления свежего, — яснее ясного свидетельствует о депрессии! Алина пошаталась немного по квартире и оказалась за своим письменным столом, разобрала портфель, и томик «Орландо» тихонько скользнул поверх Мэрион Циммер Брэдли. Работать ей не хотелось, но чем еще заняться? Суббота, вокруг пульсирует большой город, а она чувствует себя затерянной в пустыне. «Мне плохо, — сказала она себе, не спрашивая, что заставляет ее страдать. — У меня в душе открытая рана!» Она взглянула отстранение на слова, которые только что мысленно произнесла, и, не зная, насколько они точны, нашла их излишне мелодраматичными. Пожав плечами, Алина села, но не открыла «Орландо»: «Не стану перечитывать это в четвертый раз! Я чувствую, что ничего больше не извлеку из чтения, пора переходить к размышлениям. Накануне Шарль раз десять, как минимум, помянул Виту Сэквилл-Уэст[4] — его речь являла собой непроходимый лес банальностей, и Алина мысленно возмечтала о мачете. Шарль довольствуется позапрошлогодними жеваными-пережеваными идеями, а ведь его культура и высочайшая эрудированность — он обо всем знает бесконечно больше меня! — заслуживают лучшего применения, так нет же, играет в «Энциклопедиста». Шарль благоговеет перед Вирджинией Вулф и совершенно уверен, что было бы неподобающей вольностью пытаться ее понять — так, что ли? Где-то в этом тексте заключен смысл — и, возможно, вовсе не тот, который вкладывала в него Вулф. «Фарс? Писательская передышка?» — не верю ни единому слову! Кажется, в «Болотах» Жид задается целью дать понять Анжель, насколько серьезно его чувство юмора? Алина машинально подняла глаза к секции книжного шкафа с буквой «Ж», но тут же раздраженно пожала плечами: «Моя дотошность тут ни при чем, нечего себя обманывать! Если я и начну что-то проверять, то с одной целью — отвлечься от того, что действительно должно занимать мои мысли. Да, я восхищаюсь автором, дерзнувшим уложить персонаж спать юношей, а разбудить от сладкого сна — девушкой, но мне не удастся ни сохранить уважение к собственным мыслительным способностям, ни научить студентов работать с текстом, если я застряну на месте. Вот уже десять лет я учу их искать смысл произведения только в нем самом — к черту Виту Сэквилл! — и никогда — в жизни автора, или критиков, или интерпретаторов. Такой подход раздражает Шарля и смущает душу достойнейшего Дюшателя, который никогда не осмеливался думать самостоятельно, а вот для Альбера — он ведь у нас инженер! — это совершенно естественно: по его мнению, надежность здания зависит от способа возведения, но уж никак не от характера архитектора. Бедная Вирджиния то и дело была на грани самоубийства — и все-таки она смеется, играет с читателем и шутит: пора начать принимать ее всерьез! Итак, мы в 1928-м, не так ли? А когда случился тот серьезный срыв? Алина торопливо пролистала хронологические таблицы: в 1915-м, а в 1941-м она утонула. Как странно: за тринадцать лет до и тринадцать же лет спустя!» Она рассмеялась. «Алина, девочка моя, сколько раз я просила тебя не лезть в реальную историю! Тебе достаточно помнить, что начало этой книги искрится весельем: она мгновенно, с ходу, заставляет нас полюбить Орландо, она танцует с ним, она прыгает, скачет, бегает, карабкается на деревья, катается по земле, забавляется, как девчонка, и дразнит читателя, провоцирует его, издевается до… до Саши!» — воскликнула Алина, лихорадочно листая страницы. До Саши! До того он увлеченно играет с черепом, безропотно прыгает в чехарду со старой королевой, он неловок и рассеян, он — ребенок, то благоразумный, то непослушный, то вечно восторженный, он переходит от одной игрушки к другой, ничего не воспринимает всерьез и потом вдруг возгорается страстью. А воспылав — узнает страдание, засыпает на неделю и просыпается другим человеком, но еще не женщиной. Изменяется его душа, он больше не смеется, не заваливает девушек в сено (это я сама придумала, вряд ли Вулф именно так это описала, Хотя речь идет именно о перепихонах — надо вернуться к тексту!). Он читает. А потом пишет. Так, но он ведь писал и до того, значит, важно, чего он не делает: он точно не подпрыгивает, пытаясь достать череп, и не носится, как безумный. Думаю, родители его между тем умерли, во всяком случае, речи о них больше не будет, идут годы, а он не стареет.

«Что это за жизнь, когда годы идут, а ты не стареешь?» — задумчиво спросила Алина, ощутив внутреннюю дрожь, как будто находилась на пороге открытия. Озарение не пришло, и она продолжила.

Он приглашает поэта Ника Грина, какового в действительности не было, разочаровывается в нем, ему угрожает жестокая страсть эрцгерцогини Харриет Гризельды, потом он становится послом и бежит в Константинополь. И вот тут я начинаю нервничать, перечитываю десять раз и не вижу в тексте ничего, что помогло бы мне понять продолжение. Он получает титул герцога, устраивает фантастический праздник, будто бы проводит ночь с незнакомкой, засыпает на неделю — и все это очень стремительно, Вулф весело издевается над своими героями.

«И надо мной!» — подумала Алина, переворачивая страницы, и тут взгляд ее упал на короткую фразу, находящуюся в полном соответствии с остальным текстом: «…Никто так никогда и не узнал, что же в действительности произошло потом этой ночью». Таким вот способом эта коварная баба пытается внушить мне, что смысл превращения следует искать в событиях, непосредственно ему предшествующих! Прикрываясь якобы отсутствием сведений о жизни Орландо в Константинополе, она убеждает читателей, будто маскирует что-то в лакунах так называемой биографии, что наметила игровую дорожку и мы должны искать вешки.

И тут в мозгу Алины зазвучали серебряные трубы.

— Да он же никогда не был юношей! — воскликнула она. — Семь дней, проведенные в постели, — это половое созревание, уж я-то знаю, мать мне в свое время разве что плешь этим не проела! Все здесь — аллегория, Вирджиния рассказывает о себе: в детстве она была сильной и пылкой, играла на чердаке в войну с маврами, у нее была обожаемая подруга, которая со временем начала пренебрегать ею ради мальчиков, и тогда Вирджиния с головой ушла в учебу, спряталась от окружающего мира в мечтах (спросить у Жаклин, не это ли называют латентным периодом!), научилась развлекать себя, придумывая истории.

Алина ликовала.

— Только в детстве мы не стареем с годами! А потом наступил момент великой перемены — бесполый ребенок должен был превратиться в женщину, и строптивица осознала истину во всей ее непреложности: она больше не будет лазить по деревьям, не станет воином, ей придется носить юбки и вести себя скромно. Бедняжка Вулф пытается уберечь свой персонаж от собственной судьбы, она отстраняет Чистоту, Целомудрие, Стыдливость, которые так жестоко довлели над ее жизнью, но у нее, естественно, ничего не выходит, и в одной из сцен мы видим, как Орландо, покраснев, стыдливо прячет ножку от капитана судна.

От волнения Алина задыхалась.

— Это же так очевидно! Быть того не может, чтобы я стала первой, кто об этом догадался! А этот отрывок, в котором ставший женщиной Орландо повторяет: «Я расту», а слуги! Слуги тоже не стареют, они остаются с ней до самого конца! Когда мы растем, взрослеем, мир вокруг нас меняется — и время тоже! Лето в детстве всегда жарче и счастливее, а зима — холоднее! Моя собственная юность кажется мне такой же далекой, как минувшие столетия! Да, пора переходить к комментариям.

Какой кайф она ловит от этих силлогизмов! И я этим удивлена, потому что полагала, как и Орланда, что сила характера и энергия — суть атрибуты мужского нрава: но мысль беспола, у нее нет рода — ни мужского, ни женского. В действительности робость Алины играет ей на руку: она так серьезно подкрепит свои гипотезы текстом произведения, что окружающим останется только принять их. Увы… увы… Затверженные истины не изгонишь из сознания железной логикой. Идея о том, что «Орландо» был для Вирджинии Вулф автобиографией ее нравственной жизни, покажется острой, но, если не попадет в учебники, ее забудут.

Итак, Алина решила, что пора делать записи и что в понедельник она отправится в библиотеку и начнет читать критику. Она приступила.

Я смотрю на нее: она упивается работой. Это больше не скучная женщина с вокзала и не моральная инвалидка, безрадостно вышагивавшая рядом с Альбером. Перо скользит по белой бумаге, прописывая изящные арабески мысли, это напоминает полет перелетных птиц, вычерчивающих иероглифы в бледном предвечернем небе, буквы переплетаются, гласные легко цепляются к согласным, творя прелестную фарандолу, которая то и дело обрывается и тут же начинается вновь… Ох, метафоричность меня погубит, я могу «заразиться» Вирджинией — вот-вот начну сравнивать мелькание пера с движением волн, с гребнем сверкающей пены у кромки северных пляжей, со всем, что волнуется и колышется, но… вот ведь как странно — разум всегда подсказывает движения, не оставляющие следов. Неужели Шарль и его отказ воспринимать любую новую идею имеют надо мной такую власть? Неужели стоит говорить лишь о строго параллельных линиях, напоминающих борозды вспаханного поля и ряды будущих всходов, о нити, которую челнок заставляет скользить по утку? Не думаю, что способна творить изображения, в голову — вот ведь жалость! — приходит одна-единственная мысль — о бесконечной нити из клубка шерсти, превращающейся в вязаное полотно. Но хватит об этом: я чувствую мощный порыв, несущий Алину от коротких фраз к длинным стройным тирадам, пересыпанным сакраментальными «кто» и «что» (дивный метроном, отбивающий ритм!). Веселая гурьба слов самоорганизуется, марширует стройными рядами и ложится на бумагу, Алина находится внутри себя и одновременно присутствует на странице, ведомая твердой рукой, верной наперсницей и доброй служанкой любого замысла. Орланда, который в этот момент энергично наводит порядок в квартире Люсьена Лефрена, наверняка сказал бы на это: «Черт возьми, девочка моя! Если так любишь писать, какого фига корячишься над чужими книжками? Пиши свои!» А Алина, которой подобная мысль чужда, ответила бы, что задумывание и вынашивание литературного произведения — мужское дело, забывая, что изучает творение женщины: наставления матери так глубоко угнездились в подсознани, что Алина всегда автоматически следует им.

Возможно, кто-нибудь скажет, что Орланда чистит и трет, наводит марафет, а это — удел женщины, следовательно, я путаюсь в сексуальных идентичностях. Но разве мы видели, как именно он это делает? Женщина ухаживает за своим обиталищем — Орланда уничтожает, устраняет, выбрасывает… избавляется, ему и в голову не пришло отдать в стирку грязные простыни. Можете вообразить, чтобы так же поступала Мари Берже? Орланда сохранил привычку к чистоте, но ему плевать с высокой башни на имущество Люсьена Лефрена.

Вернувшийся в час дня Альбер застал Алину пишущей: накануне ее утомленный вид слегка встревожил его, но теперь он успокоился.

День третий: воскресенье

Субботний вечер Орланды затянулся до раннего утра воскресенья, он вернулся, ужасно устав от бурных развлечений, за которыми — увы! — мне не позволила проследить моя воспитанность, и заснул так крепко, что ему не помешали даже видения хозяина тела, в которое он переселился. В половине девятого Орланду разбудил телефон. Рефлекс заставил его подняться, подойти к комоду и не раздумывая снять трубку.

— Неужели ты наконец-то дома, Люсьен? — спросил чей-то хриплый голос, звучание которого сразу показалось Орланде отвратительным.

Люсьен? Прошло несколько секунд, прежде чем он наконец сообразил, какое отношение имеет к нему это имя.

— Да, — ответил он коротко, не зная, с кем говорит.

— Когда ты вернулся? Неделю от тебя ни слуху ни духу!

Голос явно принадлежал пожилой женщине и был скорее сиплым, чем гортанным.

— Я был очень занят, — осторожно ответил Орланда.

Прямо перед ним на стене висело зеркало: накануне, выбрасывая хлам Люсьена на помойку, он счел его не слишком отвратительным и оставил себе. Он взглянул на отражение и, как и в первый раз, удивился своему новому облику: волосы взлохмачены, под глазами — темные круги, подбородок колючий из-за отросшей щетины, но все в целом совсем неплохо. Очень даже неплохо. Орланда удовлетворенно улыбнулся сам себе. Какой красивый молодой человек! Мне и правда повезло — я торопился, действовал совершенно бездумно и мог Бог знает на кого нарваться!

— Так занят, что не мог позвонить родной матери!

Его мать! Он аж подпрыгнул. Итак, у Люсьена Лефрена есть мамаша!

— И тебя никогда нет дома. Я звоню три дня подряд — ты сказал, что вернешься к четвергу.

— Меня задержали дела, — объяснил Орланда, приходя в ужас от ее тона, — плаксивого, требовательного и сварливого одновременно. Мадам Берже никогда не разговаривала так с Алиной…

— Ладно, ты здесь, и это главное. Я жду тебя, мне нужно, чтобы ты кое-что купил: у меня снова разболелась нога, а от твоей сестры — сам знаешь! — не допросишься.

Еще и сестра? И он «сам знает», какова она?! Орланда вздохнул. Молодой человек пьет в Париже кофе — и вот вам, нате-здрасте, в Брюсселе у него, оказывается, целая куча родственников! Не хватает только папаши, если, конечно, на счастье Орланды, бедняга Люсьен — не сирота.

— Поторопись! И кстати, прихвати по дороге бутылочку виски у бакалейщика. Деньги я тебе верну. А то мне и гостей-то нечем побаловать!

«О-хо-хо!» — подумал Орланда.

Высказав еще пару-тройку упреков, матушка Лефрен повесила наконец трубку. «Пойти? — спросил себя Орланда. — Да я же понятия не имею, где эта дама обитает! Ничто не мешает мне просто забыть об особе с хрипатым голосом и более чем сомнительным лексиконом. Твоя сестра? Ну, ты же ее знаешь… Брр! Я сменил пол — но не манеру разговаривать». Он снова лег, твердо решив пренебречь сыновним долгом до тех пор, пока не выспится. Ему совершенно не был любопытен Люсьен Лефрен, грязнуля с кругленьким счетом в банке, единственная проблема — избавиться от его семейки. Бутылка виски! Надо же! Он почти задремал, но тут визгливый голос, вопящий о принесенных жертвах и требующий воздаяния, резко вырвал его из сна. Но чей он был на сей раз, этот сон? Хозяина, растревоженного телефонным звонком, или его собственный? Орланда принял две таблетки аспирина. Нельзя избежать риска неприятностей, врываясь кавалерийским наскоком в чужую жизнь. Орланда снова укорил себя, что не обо всем подумал…

«На самом-то деле, я вообще ни о чем не подумал, даже о том, чтобы элементарно закрыть дверь на ключ!» — констатировал он часом позже, когда эта самая дверь распахнулась и на пороге появилась девушка.

— Ну что там еще? — проворчал он из-под одеяла.

«Что-то» было одето в мини-юбку, слишком тесно облегавшую вполне стройные бедра, и курточку из кожзаменителя — о, боги, они все, видно, сговорились меня достать! Незнакомка была натуральной блондинкой с волосами «второй свежести».

— Эй! Ты вернулся! Когда? Мы целую вечность не виделись!

— Я был занят.

Она плюхнулась на кровать, обняла Орланду и, к полному его ужасу, впилась ртом в губы, не оставив ни малейших сомнений относительно характера своих отношений с Люсьеном Лефреном.

Какой ужас! Эта женщина — его любовница! Он решительно вырвался из становившихся опасными объятий.

— И я все еще очень занят. Мне пора, я уже проспал.

«Но куда я, к черту, денусь?» — мысленно простонал он.

— Тебя не было неделю, ты не позвонил, когда вернулся, я прихожу, а ты заявляешь, что тебе пора! Ты что, разлюбил меня?

— А я разве вас любил?

Решительно, Люсьен совершенно невозможен!

— Да что это с тобой?

Расставшись с Алиной, Орланда надеялся избавиться от ее слабостей, но все произошло слишком быстро, и при виде больших карих глаз, наполнившихся слезами — внимание, тушь потечет! — сочувствие осенило его душу. Он немедленно узнал досадную чувствительность своей бывший «тюремщицы», которая всегда так мешала ей отстаивать собственные интересы. Чем еще может быть огорчение при виде плачущей девушки, спросил он себя, если не следом бедняжки Алины, ее уступчивости и подчиненности матери? «Нет уж, я не попадусь», — мысленно добавил он, выпрыгивая из кровати, — тем более что молодая особа, решившая немедленно удостовериться в пылкости желаний любовника, уже просунула под одеяло ловкую бесстыжую ручку.

Почему-то его шокировала собственная нагота, он метнулся к комоду, достал пару чистых трусов и торопливо натянул их. Пока он надевал джинсы, его гостья в изумлении оглядывала комнату.

— Что тут стряслось? Тебя ограбили?

«Несчастные воры!» — подумал Орланда, вспоминая выброшенное старье.

— Надоело все. Я расчистил территорию.

— А простыни? У тебя не было такого белья…

Она разлеглась на кровати, положила голову на подушку, промурлыкала что-то насчет того, как «миленько было бы вдвоем обновить покупку». Орланда почувствовал, как от этой ужасной перспективы волосы у него встают дыбом, и заявил, что его ждет мать и он должен немедленно бежать.

— Я пойду с тобой, — решила она.

На улице Орланда вспомнил, что не знает адреса этой самой матери, и, застыв на тротуаре, спросил себя, в какую сторону идти. К счастью, его спутница взяла инициативу на себя, двинулась по направлению к площади Флаже и в конце концов привела его на улочку Моленбик. Дорогой она то и дело брала Орланду за руку, прижималась к плечу, чем ужасно его нервировала. Она все время болтала, и он выяснил, что зовут ее Мари-Жанна, — имя, вполне подходящее к искусственной коже и неухоженной голове.

Не будем забывать, что Орланде двенадцать лет: в этом возрасте девочки раздражают мальчишек, а все дети бравируют высокомерием. Мари-Жанна недолго будет занимать наше внимание, но я не должна заразиться предрассудками Орланды, и раз уж Мари-Жанна здесь, то имеет, как и любой герой этой истории, право на несколько минут внимания читателей. У этой юной особы есть своя индивидуальность, и она не ограничивается пристрастием к одежде из кожзаменителя и привычкой редко мыть голову. Мари-Жанна влюблена в Люсьена Лефрена и считает его потрясающе красивым, талантливым и милым. Ей девятнадцать, но она уже три года работает кассиршей в большом супермаркете и имеет всего двести тысяч франков — бельгийских! — сбережений, виной чему — природная кокетливость, бравшая одно время верх над планами на будущее. Алина Берже и понятия не имеет о подобной жизни, потому что целых десять поколений ее семьи были богаты. Мари-Жанна не слишком грамотно разговаривает и ничего не читает с тех пор, как покончила со школой, но это не мешает ей быть честолюбивой: она хочет выйти замуж, завести детей, жить в собственном доме и иметь две машины. Она полагает, что с Люсьеном Лефреном все эти планы вполне осуществимы. В свое время ее до глубины души потрясло его стремление к накопительству: она отказалась от услуг парикмахера, бросила курить и мечта об их прекрасном общем будущем дает ей силы все преодолевать. Она не перестала быть кокеткой, но, обследовав в этом году свой гардероб, решила, что все вещи в хорошем состоянии, и, наплевав на моду, не стала покупать новую одежду, что позволяет ей ежемесячно откладывать треть зарплаты. Ее мать — они живут душу в душу — потрясена силой духа дочери.

— Мама рассказывала мне, что ее мать покупала ей новое платье, только если прежнее уже нельзя было заштопать. Они распускали старые свитера и вязали новые из тех ниток, которые были в приличном состоянии! — сообщила она как-то Мари-Жанне.

— С готовым трикотажем так не получится, — задумчиво ответила ей девушка.

Мать Мари-Жанны все еще работает — она прислуга. Девушка рассчитывает, что, когда у нее появятся малыши, бабушка будет сидеть с ними, чтобы дочь могла работать. Люсьен внимательно следит за курсами акций на бирже: как только он окончательно разберется в тенденциях рынка — начнет вкладывать. Проценты плюс пособие на детей — с третьего малыша сумма становится весьма значительной! — позволят им иметь хороший доход, их сыновья получат высшее образование и станут врачами, инженерами или адвокатами. Они женятся на девушках из приличных семей, и она не позволит ни одной своей будущей куме смотреть на нее свысока!

Все это прекрасно, бедная моя Мари-Жанна, вот только где теперь Люсьен Лефрен?

* * *

— А где же мое виски?

Мадам Лефрен сидела в старом ришельевском кресле с обивкой, вытертой до самой основы. Голую левую ногу она положила на табурет, выставив напоказ большой палец, чудовищно распухший и красный. Даже Орланда способен был узнать резкое обострение подагрической болезни. Мари-Жанна наклонилась и без малейшего отвращения поцеловала ее в покрытую красными прожилками щеку.

— Наверное, Люсьен забыл, мы сейчас же сходим и купим.

— Да уж, мне необходимо взбодриться!

Орланда с ужасом смотрел на мать Люсьена Лефрена, узнавая образ, преследовавший несчастного в ночных кошмарах: редкие седые волосенки с пролысиной на макушке, одутловатое лицо с лиловым носом алкоголички, грязный, весь в пятнах, плохо запахнутый халат, из-под которого виднеется слишком короткая, не прикрывающая варикозных ног, ночная рубашка. «Кем бы ни была эта самая сестра, я — на ее стороне!» — подумал Орланда, с трудом подавляя внутреннюю дрожь, и спросил себя, что он здесь делает. Если у этой женщины и была душа, она утопила ее в выпивке, остался только мутный взгляд, подстерегающий реакцию собеседника на ее жалобы. Она знала, что никого не способна обмануть, и все-таки притворялась. Никому не нужна была ее правда, способная только напугать нормального человека: одно спиртное доставляло ей удовольствие, и жизнь ее была невыносима, ибо никто не хотел поставлять ей убийственное зелье. И тогда мамаша Лефрен принималась с таким упорством требовать свой яд, что кто-нибудь да сдавался, и она, удовлетворив жгучую потребность, вся светилась счастьем и довольством, а окружающие испытывали ужасный стыд из-за того, что заставили несчастную ждать. Мадам Лефрен вовсе не собиралась умирать, но вся она, с потрохами, принадлежала богу по имени Виски и плевать хотела на свою печень, сердце и мозги. «Они проживут ровно столько, сколько протяну я!» — говорила она врачам, взбешенным столь дикой логикой. Люсьен носил матери бутылки — скорее всего, по слабости характера, а может, из ненависти. Чувствуя глубочайшее отвращение, Орланда развернулся и вышел, не оглядываясь.

— Чего это с ним? — воскликнула мамаша Лефрен.

— Не знаю. Он вообще странный сегодня, — второй раз за день задумчиво произнесла Мари-Жанна.

* * *

Алина никогда не видела ничего подобного, а поскольку Орланда знал лишь то, что знала она, он был напуган и хотел как можно скорее забыть старую развалину. Несколько минут он бежал, словно надеясь, что, удалившись на достаточное расстояние от маленькой темной квартирки, сумеет выкинуть из головы все, что там увидел. Потом он притормозил, встряхнулся, вспомнил, что недоспал, и вернулся на улицу Малибран. Там он проявил осторожность — запер дверь на ключ и снял трубку с телефона.

Сны Люсьена были спокойнее, чем в первую ночь: возможно, ему понравилось, что Орланда сбежал?

* * *

В то воскресенье Альбер отправился на службу — поработать над планами, которые нужны были к понедельнику, что нередко случается в жизни инженера, и Алина смогла закончить выписки об «Орландо». Она еще раз, очень внимательно и вдумчиво, перечитала главы, предшествующие куску о превращении, и пришла в восторг, не найдя ни малейшего намека на бороду или усы. Разве что упоминание на первых страницах о легком золотистом пушке на щеках. За исключением этой детали, Вулф описывала их как розовые и пухлые щечки ребенка. В Константинополе, вставая поздно, Орландо велит завивать себе волосы и напомаживать их, душится, но не бреется. «Я не ошибаюсь», — сказала себе Алина. Закончив, она с легким раздражением перечитала некоторые комментарии, которые нашла в своей библиотеке. «Решительно, они настаивают!» — пробурчала она. Эдгар По населил свои рассказы бледными покойницами и заживо похороненными из-за трупа собственной матери, все это знают, и из академической благопристойности упоминают имя Альбертины только с понимающей улыбкой. Дюшатель, бывший научным руководителем ее диссертации, с особой иронией произносил слог «тин», что всегда очень веселило его коллег. Она исписала пометками поля на десяти страницах: там Орландо краснел, вздрагивал, трепетал и умирал от застенчивости в присутствии Саши.

— Он отличается от Клариссы Деллоуэй одним — у него лучше функционирует репродуктивный аппарат, — заявила она Альберу за завтраком.

Тот рассмеялся:

— Ты скажешь об этом в твоей лекции?

— В университетской аудитории не говорят об эрекции!

Теперь она была совершенно убеждена: превращение — не волшебное осуществление мечты несчастных транссексуалов, за которую они так дорого платят (а их просто выхолащивают): в 1928 году Вирджиния Вулф ничего не могла знать о подобных операциях.

Да что вообще могла позволить себе знать женщина, родившаяся в 1882 году?

«В наши дни для меня открыто любое знание», — подумала Алина.

Внезапно ее снова, как в пятницу, пронзила острая боль.

* * *

В четыре пополудни, выспавшись, отмывшись и одевшись, Орланда понял, что обедать поздно, а ужинать рано, решил ограничиться вредными и невкусными гамбургерами и, морщась, сожрал несколько штук. Кофе тоже оказался мерзким на вкус. «И что теперь?» — спросил он себя, с удивлением почувствовав, что растерян, дезориентирован. Чем заняться в городе человеку, если он один и у него нет никаких конкретных планов? Мари-Жанна и мамаша Лефрен не внушили ему желания знакомиться с другими друзьями Люсьена. Конечно, он мог бы сходить в кино, но с кем потом поговорить о фильме? Неужели он обречен скучать? При этой мысли Орланду передернуло от ужаса, и он решил наудачу побродить по улицам и отдаться на волю вдохновения. Был прекрасный апрельский вечер, свежий и солнечный, ноги сами принесли его к Иксильским прудам, где он с удовольствием разглядывал уток, которые двадцать лет оставляли равнодушной Алину. Дети бросали им черствый хлеб под умиленными взглядами матерей: приводя своих отпрысков в это место, те доставляли им удовольствие и не давали пропадать продуктам. Орланда пересек Камбрийское аббатство, любуясь прекрасными зданиями — их наконец-то начали реставрировать, — и вошел в лес. Первые листики создавали вокруг могучих черных ветвей легкий дымчато-зеленый ореол, — кажется, именно в это время они в детстве ходили в Гальский лес собирать дикие гиацинты?

Перед его мысленным взором возникли букетики лиловых колокольчиков, расставленные по всему дому, потом он вспомнил заросли боярышника с белыми цветами — их нежные лепестки так скоро облетали и падали, кружась, на натертый воском пол… А еще были лютики, маргаритки и незабудки — Алина давно все это забыла, но Орланде казалось, что он только вчера, как дотошная пчелка, аккуратно собирал крошечные букетики из цветов разных тонов, располагая их по кругу, и расставлял потом в ликерные стаканчики госпожи Берже, а она восхищалась четкостью действий и талантом своей дочери. «Но я это делал наравне с ней!» — хотелось крикнуть Орланде, когда он вспоминал долгие часы ползания на коленках по лесным лужайкам. Он всегда брал с собой много корзинок, куда осторожно укладывал цветочки. Ему часто случалось часами искать красную звездчатку, ставшую редкостью из-за инсектицидов (ее крошечные лепестки всегда особенно очаровывали Орланду!), а еще — небольшие розовые соцветия-кисти, названия которых он не знал.

— У тебя коленки совершенно зеленые! А носки! Что ты наделала! Я никогда их не отстираю!

Алина забыла и это свое пристрастие. А может, все дети с возрастом отвыкают от того, что так любили в детстве? Орланде не понравилась эта мысль, и он отправился к озеру, собрал, ползая на коленях, букетик маргариток на большой лужайке, а потом, не зная, что с ним делать дальше, подарил маленькой девочке, изумив и восхитив ее.

Он ушел из леса и отправился на авеню Уинстона Черчилля, сожалея, как и Алина, о том времени, когда она была улицей Длинных Полей. Увы, что поделаешь — необходимо чтить память о войнах и победителях: сколько же Фошей, Клемансо и де Голлей заменили старинные Пастбищные, Луговые и Сиреневые! Он прогуливался, любуясь старинными особняками, уцелевшими при спекуляциях недвижимостью, и заметил, что один из них выставлен на продажу. Орланда перешел улицу, толкнул проржавевшую решетку, протиснулся через разросшиеся кусты лавра (похоже, их не подстригали лет десять!) и попытался заглянуть внутрь через пыльные от грязи окна. В этот момент к нему подошел мужчина средних лет, стоявший рядом с большим автомобилем.

— Господин Леруа? — или что-то в этом роде. — Я ждал вас. Очень рад, что вы здесь, я и сам хотел передвинуть нашу встречу, но вы, должно быть, уже ушли — ваш телефон не отвечал.

Шанс был слишком заманчив!

И Орланда сказал, не испытывая ни малейшего смущения:

— Что ж, пойдемте!

— Надеюсь, вы не испугаетесь. Дом много лет пустует, наследники только что решились выставить его на продажу, и мы не успели произвести даже поверхностную уборку. Но я проверял — нет ни грибка, ни короеда.

Продолжая болтать, продавец открыл дверь, и Орланда тут же перестал его слушать. Они пересекли просторный мраморный вестибюль с богатой позолотой, прошли через анфиладу нарядных комнат, где стояла кое-какая старинная мебель — возможно, представлявшая некоторую антикварную ценность. Орланда подошел к окну и обнаружил маленький внутренний дворик, заросший буйной зеленью. Узкий коридор вел в комнату, бывшую, скорее всего, красивейшей библиотекой, двери с фасетными стеклами были неплотно прикрыты и слегка хлопали на сквозняке.

— Все это можно восстановить легко и не слишком дорого, — продолжил хвалить свой товар продавец.

Лестницы располагались в столь неожиданных местах, что у посетителя возникало восхитительное заблуждение, будто он бродит по дворцу. Орланда видел маленькие узкие комнаты, огромные ванные комнаты в стиле модерн с кранами в форме лебединых шей, балкон, с которого в день коронации могла бы приветствовать своих подданных целая королевская семья. Он ужасно развеселился, когда у входной двери звякнул колокольчик. Удивленный агент отправился посмотреть, кто это, а Орланда постарался смыться, как можно незаметнее, пока истинные Леруа — а может, какие-то другие настоящие покупатели — подтверждали свою личность.

— Боже мой, конечно… Я и сам подумал, что этот молодой человек в джинсах…

Орланда продолжил прогулку в прекрасном настроении. «Вот это дом! — говорил он себе. — Из-за меня Люсьен Лефрен потерял работу, но я, когда был Алиной, любил старые здания: что, если мне пойти поучиться на реставратора, покупать старинные заброшенные дома, приводить их в порядок и перепродавать? Эта профессия ничем не хуже других, интересно, хватит ли мне полумиллиона франков?» Он свернул к авеню Мольера, внимательно разглядывая все фасады и предаваясь мечтам.

Те, кто следовал за ним по пятам от Иксельских прудов, иронично ухмыляются, видя, как Орланда выруливает на площадь Константена Менье, где усаживается на скамейку, лицемерно уверяя себя самого, что не знает, как и почему он здесь оказался.

А на четвертом этаже Алина металась по квартире. Почему она вдруг так разнервничалась? Ей внезапно расхотелось работать, но это объяснимо, она провела за письменным столом шесть часов, прервавшись всего на двадцать минут, чтобы пообедать остатками рагу. Она раскрыла книгу, которая немедленно ей наскучила, подумала, что, наверное, просто устала, и прилегла отдохнуть, но тут же отлежала ноги и вскочила, неистовое напряжение росло… «Я должна двигаться!» Алина пошла на кухню — якобы для того, чтобы вынуть из посудомоечной машины тарелки и убрать их, она нетерпеливо дергалась, все ее раздражало; у нее вырвался стон — измученная, несчастная, она не знала, чего хочет, но желала этого яростно, страстно, и вот она уже натягивает пальто, и ноги несут ее вниз по лестнице, хотя мозг еще не дал им команду. На улице Алина рассеянно огляделась вокруг — какого черта она здесь делает? — и направилась к чахлому городскому скверу, украшавшему площадь: две живые изгороди, тонкое деревце, три жонкили, грустно отвернувшиеся друг от друга на облысевшей лужайке (правы те, кто утверждает: собачье дерьмо — не лучшее из удобрений!), и, наконец, скамейка, откуда Орланда с удовлетворением наблюдал за ее появлением.

— Привет! — сказал он.

Алина была не слишком хорошо знакома со своими соседями и подумала, что этот парень тоже живет где-нибудь поблизости, а потому счел себя вправе поздороваться с ней. Она слегка кивнула, он поднялся ей навстречу, улыбнулся.

— Вы меня не узнаете?

Алина почувствовала неловкость. Орланда знал, что у нее великолепная память на лица. «Какие мы все-таки разные! — сказал он себе. — Я задрал бы нос и спросил: — А должен? — с этакой небрежной дерзостью».

— Мы встречались в Париже.

Ей трудно было представить себе этого молодого человека корпящим над рукописями в Национальной библиотеке.

— Вы пили «Бадуа» в кафе напротив Северного вокзала, а я допивал остывший и недостаточно сладкий кофе, а потом вы дали мне аспирин.

— Значит, вы не живете в нашем квартале? — спросила Алина, явно сожалея о гораздо более удобном для нее предположении.

Орланда хихикнул:

— Конечно нет!

Он смотрел ей прямо в глаза с такой настойчивостью, как будто хотел смутить ее.

— Куда вы идете? — спросил он, выдержав паузу.

— Не знаю, — ответила она.

И разозлилась, что сказала правду.

— Тогда я стану вашим провожатым, и мы пойдем вместе.

Алина, совершенно сбитая с толку, позволила взять себя под руку и прошла метра три, прежде чем отреагировать.

— Но я вас не знаю!

— А вот я прекрасно вас знаю!

Орланда развлекался: «Ей следовало в ответ немедленно пожать плечами, сказать: «Из-за двух таблеток аспирина в Париже?» — и смутить меня, отплатив той же монетой. На ее месте я бы так и поступил, что доказывает: в ней это есть. Да нет же, конечно нет! Я ушел, и ей — бедняжке! — осталось одно только послушание хорошо воспитанной маленькой девочки. Хотя нет, она и раньше так не поступила бы».

— Вы меня знаете?

— Вы преподаете литературу и пишете диссертацию о Прусте.

— Вы читали?

— Почему вы сомневаетесь?

«Я должна прервать разговор и вернуться домой! — говорила себе Алина и не трогалась с места. — Почему я стою здесь и говорю с этим парнем, которого не знаю, пусть даже он заявляет, что мы встречались?» Нервозность, болезненное ощущение пустоты в душе, возникшее на вокзале и вернувшееся несколько минут назад, чтобы терзать ее, раздражение — все исчезло, но она этого не осознавала, за ощущением неловкости ее коварно подкарауливал блаженный покой.

Орланда не спускал с нее глаз.

— Неужели я так мало похож на цивилизованного человека?

Она пробормотала какие-то приличествующие случаю возражения, что весьма его позабавило.

— Вы так вежливы, что врасплох вас не застать, да?

И Алина внезапно осознала, что готова рассмеяться — так точно он оценил ее характер!

— Пойдемте выпьем где-нибудь! — позвал он.

— Да здесь негде!

— Ну да, конечно, я и забыл!

Площадь Константена Менье по диагонали пересекает авеню Мольера, от двух других углов отходят улицы Роденбаха[5] и Мютюалите: в этом квартале Литература и Искусство превалируют над гражданскими доблестями и имен великих военачальников вы здесь не найдете. Старые здания и особняки превращены в многоквартирные дома, так что в радиусе пятисот метров нет ни магазинчика, ни кафе.

— …разве что у мороженщика на углу, — добавила Алина, не узнавая себя.

— Тогда вперед.

Она попыталась удержаться на уровне здравого смысла и повторила:

— Это невозможно! Я вас не знаю.

— Вы и предположить не можете насколько, — ответил, смеясь, Орланда.

Надеюсь, я дала вам почувствовать, как непривычно Алине с ее изысканным воспитанием идти по улице рядом с молодым человеком, который не был ей представлен, и обсуждать с ним первую главу «Поисков», говорить о глупости тетушек, не способных с естественной милотой поблагодарить Свана за присланное шампанское.

— Вам следовало яснее показать, что это предваряет беседы посвященных: они объясняются иносказаниями, отгораживаясь таким образом от чужаков, очерчивая круг избранных и указывая на изгоев, в кои записаны и герцогиня де Германт, и госпожа де Вердюрен.

— Я никогда так четко все это не формулировала!

— Конечно, — кивнул он. — Логика ваших рассуждений требует, чтобы вы показали этих персонажей как две стороны одной медали, но вы почему-то этого не делаете. Только не говорите, что вам эта мысль не приходила в голову.

— Вы правы, но пятнадцать лет назад это вызвало бы скандал.

— Единственная разница между ними в том, что одна нравится рассказчику, а другую он находит смешной. Они похожи как две капли воды, но у герцогини есть привилегия рождения, подобная дорогой одежде, а Вердюренша принимает гостей у трактирщика, который поставляет ей продукты.

— Стоп, здесь я вас остановлю! Не помню, чтобы в романе упоминался трактирщик!

— Это всего лишь фигура речи. Светской женщине завидуют, потому что у нее есть личный повар: кстати, стоит посвятить одну главу кухне, столу, выбору блюд…

— Да это наверняка кто-нибудь уже сделал! О Прусте все написано.

— Мне понравилось, что вы показали, как страсть к матери становится провозвестницей любви к Жильберте, ревности к Альбертине и даже странного влечения к госпоже де Германт. Подумать только — к этой краснорожей тетке с длинным носом и глазами навыкате!

Втянувшись против собственной воли в разговор, Алина все время спрашивала себя, почему ей так знакома его манера вести беседу.

— Навыкате? Я не совсем согласна: у нее пронзительный взгляд, блуждающий — когда она скучает в церкви, он бывает нежным или рассеянным, но глаза навыкате… Нет! Вы ведь имели в виду госпожу Вердюрен?

— Я и сам теперь не знаю — они так похожи!

Они сели за столик и так увлеклись своим веселым обсуждением Пруста, что удивились, когда официантка вторглась в их общение, предложив меню.

— Два пломбира, — заказал Орланда.

— Но как?..

— Вы ведь это хотели заказать, разве нет?

— Да, — почти прошептала в ответ Алина.

Он повернулся к официантке:

— И с двойным шоколадным соусом, пожалуйста.

А потом добавил — в сторону Алины:

— Видите, я действительно вас знаю.

У Алины мелькнула мысль: «Он не мог узнать о двойном шоколаде из моей диссертации», — но она отогнала ее, как назойливую муху. А Орланда увлеченно продолжал:

— А маркиз д’Осмон? Помните маркиза? Он умирает, а герцог и слышать не желает о кузене, он и не собирается отказываться от ужина у госпожи де Сент-Эверт.

Каким оживленным и радостным становится их разговор, как только Алина забывает — должна сказать, происходит это очень быстро! — о непривычности ситуации: она ест мороженое с незнакомцем. Орланда отправился на площадь Константена Менье «на автопилоте», а оказавшись там, не спрашивал себя, что он здесь делает, он просто ждал Алину — самым естественным образом, как если бы у них было назначено свидание… И не ошибся — пять минут спустя она появилась. С самого начала всей этой истории импульсивность Орланды вознаграждается, так с какой стати ему менять стиль поведения? Но чего он добивается, распинаясь тут о маркизе д’Осмоне? Черт возьми, сколько бы я ни «рылась» в его душе, нахожу там одно — он забавляется. У него невинный вид, он пользуется случаем получить удовольствие и не видит дальше собственного носа — а нос его, надо признать, очень мил. У него характер ребенка, обладающего знанием взрослого человека (которым он пользуется только в случае надобности), и полное веселой жизненной силы юное тело. Алина забавляет его: интригуя, Орланда наслаждается не меньше, чем в прошлую пятницу, когда он завлекал мужчину в кашемировом пальто. Когда она смущена или сбита с толку, он ловит кайф и не спешит к ней на помощь. В нем нет злобности — это обычная детская жестокость. Не будем забывать, что, с его точки зрения, Алина была тюрьмой: сбежав, он возвращается играть к стенам, которые казались непреодолимыми, и насмехается над тюремщиками, которые его не узнают. Этот вор-счастливчик не боится никакой полиции: кто догадается о его мелкой краже? Уж во всяком случае, не юристы! В Уголовном кодексе нет ни слова о том типе преступления, которое он совершил, украв половину души у женщины и тело у мужчины. Его никто не разоблачит: первая ничего не заметила, второй вроде как исчез. Жалобу подавать некому. Да и вообще, только вообразите себе комиссара полиции, который принял бы подобную жалобу! Его немедленно отправили бы на освидетельствование к психиатру, ведь совершенное Орландой априори невозможно.

Я словно слышу вопрос, который мне могут задать:

— Так почему же, мадам, вы утверждаете, что он все-таки это осуществил?

А что я могу поделать, если стала свидетелем невозможного? Мориак говорил, что видел свою Терезу в суде, Максим Дюкамп заявлял, что подарил Бовари Флоберу, а вот Питер Чейни никогда не утверждал, что Лэмми Коушен — реальный персонаж. Романистов часто спрашивают, верят ли они, что их истории правдоподобны, а все потому, что путают их с журналистами, чей долг — быть серьезными. Я заявляю, что Орланда это сделал, и не боюсь никого, кто захочет доказать обратное. Можно доказать существование чего-то. Гораздо сложнее ответить на вопрос: можно ли доказать, что это «что-то» не существует. Ведь если что-то прежде не совершалось, это вовсе не означает, что оно никогда не свершится в будущем. В 1910 году Пруст еще не написал «В поисках утраченного времени», однако совершенно неоспорим тот факт, что он вполне мог написать этот роман.

Орланда порочен, не спорю, он безнравственен — как герцог де Германт, ничего не желающий слышать о том, что кузен при смерти. Послушаем, кстати, что он сейчас говорит Алине.

— Безнравственность герцога не в том, что ему плевать на смерть кузена, тот для него — пустое место, но в том, что он притворяется, будто презирает званые ужины, а сам готов душу продать, лишь бы не пропустить ни одного!

— И Ориана ведет себя ничуть не лучше герцога, когда двумя минутами позже отказывается слушать Свана, а ведь тот сообщает ей, что ему осталось жить три или четыре месяца! Она делает вид, что воспринимает его слова как шутку.

— А эта ужасная фраза: «Вы еще всех нас похороните!», — которой заканчивается книга!

— Единственное серьезное прегрешение, с ее точки зрения, — надеть к красному платью черные туфли!

— А смерть бабушки в Венеции, которую он описывает в столь невероятном стиле: она испустила последний вздох — а он посвящает событию десять строк, ему некогда, он возрождается к жизни, ведь туман рассеивается!

— Ну-ну, будем справедливы — не десять, а двадцать! — поправила Алина, и оба расхохотались.

Да, конечно, тихий ворчливый голосок пытался взывать к ее рассудку, но Алина велела ему замолчать. В академической среде у нее никогда не было собеседника интереснее и живее. Вот же черт, неужели развлечься можно только с самим собой?! Мысли Алины перескакивают с одной темы на другую, странный молодой человек подхватывает ее идеи и развивает их, Алина перебивает его, он — ее, и оба горят и пылают… Они ненавидят общие места, хотя знают их все и смакуют удовольствие, перечисляя пирожное «Мадлен» в чашке с чаем, ингаляции, остроту Винтея — все, что создает образ и избавляет от необходимости читать.

И вдруг неожиданный вопрос:

— Вы не будете доедать?!

Мороженое растаяло, и на шоколаде проступили желтые узоры.

— Слишком много… — Она покачала головой.

— Дайте мне.

Алина с изумлением смотрела, как незнакомец берет ее креманку и ложечкой дочиста выскребает растаявшее лакомство. Так могут вести себя друг с другом только очень близкие люди, а она понятия не имеет, что их объединяет.

— Я всегда хочу есть, — объяснил он. — Наверное, это потому, что я такой молодой.

Сие любопытное замечание ничего не объяснило Алине.

— Позже человек теряет аппетит, — продолжал Орланда, — перестает поглощать еду со страстью. Тоска смертная!

«А ведь он прав, — подумала Алина. — Я уже лет десять получаю от процесса еды в лучшем случае удовольствие, но пыл утрачен навсегда». Эта мысль заставила ее забыть об удивлении из-за жеста Орланды. А он уже вернулся к герцогине де Германт и госпоже Вердюрен, и Алина выбрала развлечение, наплевав на близость.

— Академическую карьеру не сделаешь, имея особое мнение, — сказала она. — Можно высказать тонкие суждения, но не отступать от генеральной линии.

— Да вы анархистка!

— Все исследователи согласны в одном: главное — определить, какие черты характера герцогини взяты Прустом из характеров госпожи де Шевинье, графини Грейфул или графини де Кастеллан. Никто не спутает их ни с госпожой Арман, ни с госпожой Обернон, потому-то Вердюрен и не воспринимают как оборотную сторону медали. Ориану никогда не называют грубой — только высокомерной, потому что она принадлежит к сливкам общества, sic! — не может быть вульгарной, а госпожа Вердюрен груба, именно потому, что она Вердюрен. Но в «Обретенном времени» госпожа де Германт зазывает людей на свои вечера, которые никого не интересуют, — в точности как какая-нибудь Вердюрен!

Орланда был удивлен: как она хороша, когда вот так оживлена — глаза блестят, кровь играет! Она всегда задвигала меня, а когда я заставляю ее противостоять мне, она оживает, ей смешно, она… осмеливается. Правда в том, что она не может жить без меня.

* * *

Орланда не спросил себя, может ли он жить без нее.

* * *

Альбер удивился, когда Алина вернулась в семь вечера. Он предполагал найти ее за письменным столом, немного бледную и усталую после долгих часов усердной работы, и нате вам — она разрумянилась, она смеется, у нее вид девчонки, прогулявшей школу.

— Ты дома? — удивилась она. — Что, уже так поздно?

— Да где ты была?

Она не придумала заранее, что будет говорить, и соврала — совершенно инстинктивно:

— Да так, прогулялась вокруг дома — мне нужно было размяться.

— Вокруг дома? Я жду тебя уже полтора часа!

— Невероятно! Я и не заметила, как пролетело время.

Алина поразилась тому, как быстро и ловко она соврала, и тут же спросила себя, зачем это сделала. Мы ели мороженое с молодым человеком, которого я не знаю, и говорили о Прусте, в котором он прекрасно разбирается… Такие вещи мужчинам не говорят — они могут вас неправильно понять! Конечно, если мужчина доверчив, а женщина — фантазерка… Но мы живем вместе уже десять лет, и я за это время не совершила ни одного неожиданного поступка. Я предельно пунктуальна, чищу зубы: каждый вечер — для своего дантиста, каждое утро — из заботы о внешности, сразу оплачиваю счета, опорожняю кишечник точно через четверть часа после завтрака, помню, когда подходит срок делать очередную противостолбнячную прививку… Если я скажу Альберу, что разговаривала в сквере с двадцатилетним парнем, он ответит, что я наивная психопатка и что в следующий раз меня похитят, свяжут, накачают наркотиками и я проснусь в одном из борделей в Рио, — потому что беспокойство за меня заставит его забыть, что похищают только молодых девушек! Да, сегодня вечером будет благоразумнее солгать и никогда больше не терять рассудок настолько, чтобы отправиться в кафе с незнакомцем.

Они с Альбером спокойно поужинали в большой кухне, посмотрели по телевизору отличный фильм и отправились спать.

«Вот уж действительно безумие! — думала Алина, вставая на весы (перечисляя свои «правильности», она забыла упомянуть еженедельное взвешивание женщины, заботящейся о фигуре) — шоколадный соус был жидковат, мороженщик по воскресеньям небрежничает… вот и все, что я себе позволила! Стоит, однако, признать, что настроение у меня утром было хуже некуда, а сейчас я чувствую себя такой живой! С какого это перепугу парню позарез понадобилось поесть со мной мороженого? Мне ни на минуту не показалось, что его интересует что-то, кроме разговора…»

Уже засыпая, Алина вспомнила, что он сказал ей о «Бадуа» и двух таблетках аспирина в Париже, и сон как рукой сняло. Как мимолетная встреча в Париже могла привести его в чахлый садик на площади Константена Менье? «Наверное, он проследил за мной… Нет, я бы заметила его в поезде…» — рассуждала она, напрочь забыв, что в поезде не поднимала носа от книги. «Да нет, это абсурд! Он ведь подошел ко мне только через три дня! Я прекрасно вас знаю… И о диссертации он говорил как человек, который ее читал… Не думаю, чтобы кто-нибудь добровольно стал это делать — за исключением, конечно, членов экспертного совета, но они были обязаны! А Дюшатель — я уверена! — плюет на наскучившие обязанности: уже лет двадцать он читает только собственную нетленку. Этот молодой человек — просто студент, знающий меня в лицо: он увидел меня на Северном вокзале, его интересует Пруст, и он напустил туману, чтобы меня заинтриговать».

Алина решила, что сие блестящее умозаключение способно успокоить ее душу, и, когда Альбер, задержавшийся на несколько минут перед кульманом, присоединился к ней в постели, она была не против. В следующие полчаса образ белокурого парня несколько раз возникал в ее воображении, а поскольку в это самое время она отвечала на ласки другого мужчины (почти мужа!), ситуация показалась ей пошлой.

* * *

Орланда расстался с Алиной в превосходном настроении и отправился ужинать, потому что зверски хотел есть. Потом он начал «выгуливать» свою приятнейшую персону в тех местах, где, как он рассчитывал, его могли бы заметить. Погода была отличная, и Брюссель выпустил на свои улицы всех туристов — они прогуливались по Главной площади с «Голубым путеводителем» в руках. Башню Ратуши забрали в леса для реставрации, и туристы покупали открытки с ее изображением, объясняя друг другу, как великолепна архитектура, скрытая от их восхищенных взглядов восстановительными работами. По этой причине они смотрели то вниз, то вверх и не замечали молодых людей вокруг. Впрочем, чаще всего их сопровождали жены, которых Орланда находил ужасающими, а потому он оставил великолепие XV века и углубился в маленькие улочки. Алина не знала, что там бродило множество праздных молодых людей, но Орланда всегда обращал на них вполне пристальное внимание. Орланда смешался с толпой и быстро понял, что его с легкостью примут в любое из случайных и временных сообществ: здесь все были на «ты», стреляли друг у друга сигареты (а может, и «косяки»), он видел, что нравится и парням, и девушкам, но это его почему-то не возбуждало. Накануне он уже побродил по аллеям Камбрийского леса, чья «особенная» репутация была известна даже Алине (туда я за Орландой уж точно не последую, так что других комментариев не будет!), и ему понравилось, но углублять знакомство с этим местом он не собирался. Орланда мог перекусить гамбургером на скорую руку — но «быстрого» секса не хотел. Он решил подняться к воротам Луизы, вспомнив, что на бульваре Ватерлоо много кафе, где он наверняка найдет компанию себе по вкусу. На пол-пути Орланда притормозил: во Дворце изящных искусств давали большой симфонический концерт, было время антракта между отделениями, и меломаны разминали ноги на тротуаре. Он смешался с ними, вошел в ротонду, прошел в фойе и там, у колонны, заметил наконец человека, вмиг очаровавшего его.

Это был в точности тот же тип мужчины, который привлек его на перроне в Париже и в купе поезда: сорок лет, элегантный, уверенный в себе. Он держался очень прямо и стоял неподвижно (что предполагало полное владение собой), вставляя сигарету в длинный мундштук из пожелтевшей от времени слоновой кости. Этот жест пробудил одно из тех далеких воспоминаний, которые кажутся похороненными под спудом времен, но могут в мгновение ока обрести блеск и яркость: ей (Алине!) лет двенадцать — тринадцать, в ней просыпаются незнакомые желания, Морис Алькер, друг господина Берже — он часто приходил к ним обедать по воскресеньями, и смятение юной особы, которая старалась остаться невидимкой, — такой ничтожной она казалась даже самой себе. «Как глупа она была!» — подумал Орланда. Он хорошо помнил ее чуть угловатое изящество, длинные загорелые ноги подростка, резвящегося под солнцем, маленькую грудь — нет, всего лишь намек на грудь… Она держалась в тени, но опытный взгляд сорокалетнего мужчины точно подмечал признаки будущего цветения. Она раз двадцать замечала, как он отводит взгляд, встречаясь с ней глазами, но так ничего и не поняла. А как ей хотелось понравиться Морису! Вечером, засыпая, она думала о нем — если бы мне было восемнадцать и он пригласил бы меня поужинать! — ее тело содрогалось от сладостной дрожи… Воспоминания взволновали Орланду. Интересно, когда этот тип улыбается, появляются у него морщинки вокруг глаз, как у Мориса Алькера? Повторяя победительный трюк, сработавший в поезде, Орланда подошел, щелкнул зажигалкой.

— Благодарю… — Незнакомец не скрывал удивления.

— Хороший концерт?

— Луи Грембер великолепен.

— А что во втором отделении?

Орланда смотрел прямо в глаза собеседнику, с удовлетворением отмечая про себя, что тот не отводит взгляда.

— У вас нет программки? Концерт Шумана.

— Чуть банально, вам не кажется?

— Я наслаждаюсь каждой нотой.

Ответ понравился Орланде: четко, личностно — пусть другие оспорят его мнение, он спокойно выслушает, но это не изменит сложившихся вкусов.

— Вы меня убедили. Я, пожалуй, останусь.

Зазвенел звонок, возвещавший окончание антракта. Красивый незнакомец вежливо кивнул и развернулся, уходя. Выждав мгновение паузы, Орланда последовал за ним в зал. Алина достаточно часто бывала на концертах, и он знал, что билетерши не дают себе труда останавливать входящих после антракта. Публики было немного, и Орланда нашел место за несколько рядов от интересовавшего его любителя классической музыки. Последовал привычный ритуал: вышли дирижер и пианист, зрители похлопали, солист сел, вытянул руки, собрался и так далее. Орланда, явившийся в зал вовсе не для того, чтобы слушать, был поражен тем, что сила и дивная красота музыки захватили его с первых же нот.

Послушаем несколько мгновений: Шуман прожил такую короткую жизнь, что мы просто обязаны уделить ему внимание. Время, секунда за секундой, убивает нас, а мы в нашей вековечной глупости не способны отбросить нетерпение. Ну же, ну, пусть скорее наступит завтра, дожить бы побыстрее до следующей недели, да когда же он придет, желанный миг! Беззаботная душа, он придет, этот миг! И пролетит, как вздох! Так не лучше ли насладиться настоящим? Остановись, вслушайся: твое сердце бьется, кровь щедрой струей течет по жилам, ты живешь, так радуйся, не говори, что счастье — будет, оно уже здесь и долго не продлится, каждый такт концерта улетает, когда одна сторона пластинки доиграет, ты сможешь поставить другую, но с жизнью этот номер не пройдет.

Орланда — ребенок, и он позволяет allegro vivace увлечь его, ему не страшно быть непоследовательным, и, как только звучание последней ноты замирает в воздухе, он переносит все свое внимание на привлекательного незнакомца.

А тот аплодирует — как и положено хорошо воспитанному человеку, потом начинает пробираться к проходу, останавливается, не выказывая ни малейших признаков нетерпения или раздражения, ждет, когда поднимутся две пожилые дамы, а те медлят, подбирая свои длинные шали, перекладывая из руки в руку сумочки… Орланда догоняет его на улице, когда тот останавливается, чтобы закурить.

— Так что вы скажете?

Тот не удивлен появлением молодого человека и даже коротко улыбается: ох, как же он сейчас похож на Мориса Алькера!

— Исполнение слишком романтично, — говорит он. — Играть романтично романтичное произведение — это плеоназм. Я бы принял подобную манеру для «Искусства Фуги» или «Музыкального подношения» — там есть парадоксальность, но Шумана следует интерпретировать строже.

«Вот те на! — говорит себе Орланда. Ему интересно. — Тут у нас совсем иной стиль, не то, что было в поезде, меня не отвергают, но необходимо «соблюсти протокол»… Соображай быстрее, не то будешь отвергнут».

— Не слишком ли оригинален ваш взгляд на вещи? — спрашивает он нарочито наивным тоном.

— Возможно. Не знаю. Я не музыковед.

— Играть Баха в романтичной манере? Мой преподаватель музыки ставил метроном.

— Метроном — правило, грамматика. Выразительность может развиться лишь при строгом соблюдении канона.

Орланда заметил, что его собеседник пропустил мимо ушей упоминание о преподавателе и уроках, что вызывало ассоциации о маленьком мальчике, сидящем на табурете, и отреагировал только на слово «метроном». Первый пункт протокола: да, мы можем говорить, но — внимание! — только о музыке, что вполне пристойно после концерта, и ничего личного.

Тем временем они уже шли вверх по улице Равенштайна — как если бы условились об этом заранее. Орланда старался поддерживать беседу, имея в своем распоряжении вкусы и образ мыслей Алины (чем он и воспользовался ничтоже сумняшеся!). «Уверен, этот человек, похожий на Мориса Алькера, ей бы тоже понравился, но она не посмела бы сделать то, что делаю я!» И он добавил, с внутренним смешком: «Возможно, она-то не была бы желанной гостьей!»

Когда они вышли на Королевскую площадь, незнакомец остановился перед машиной.

— Я собираюсь поужинать — не успел до концерта, — объяснил он.

Его слова не были приглашением — он отдавал инициативу молодому человеку.

— Какое совпадение! Я тоже голоден. Но куда пойти? Вокруг нет ни одного приличного заведения.

— На улице Гран-Серф неплохие рестораны…

— Да и сам квартал очень мил. Не возражаете, если я присоединюсь?

— Ни в коей мере. — Он открыл дверцу со стороны пассажирского сиденья.

«Так! Если не оплошаю — сорву банк!»

Некоторое время они говорили исключительно о музыке — собеседник Орланды был почти профессионально эрудирован в этой области, и, какую бы злобу ни таил наш герой на свою «тюремщицу», он был благодарен ей за ее знания: сам он в свои двенадцать лет был далек от музыки.

Паркуя машину, собеседники перешли к сравнительному анализу достоинств разных школ восточной кухни и с обоюдного согласия выбрали китайский ресторан.

— Добрый вечер, господин Рено! — произнес, идя им навстречу, метрдотель безупречно европейского лоска. — Ваш любимый стол свободен.

— Кстати, — заметил, усаживаясь, спутник Орланды, — мы не познакомились. Рено — не имя, а фамилия. Я — Поль Рено, как марка автомобиля.

Орланда, поморщившись, произнес имя Люсьена Лефрена.

Как только они выбрали, Поль Рено решил, что пора задавать более личные вопросы.

— Так чем же еще, кроме походов на концерты, вы занимаетесь в этой жизни?

«Ну вот, приплыли! Как утомительно изобретать бесконечные описательные обороты для самоопределения!»

— Собирался быть журналистом, но только что потерял… — он запнулся (действительно, я потерял работу, или он потерял?), — работу.

— Все так серьезно?

— Вовсе нет! Пожалуй, я сделал это нарочно. Мне заказали статью о певице… Насколько она нелепа, вы поймете, как только я назову вам ее пот de guerre: Амурадора.

Поль Рено тихонько рассмеялся.

— И вот, чтобы утешиться после столь невыносимого задания, я решил написать хорошую статью, а поскольку навык отсутствовал, взял «Утраченные иллюзии» Бальзака — чтобы переписать творение Люсьена де Рюбампре. И знаете, что самое смешное? Никто не узнал классический текст, но даже плохой плагиат Бальзака оказался слишком хорош.

— И что же вы теперь будете делать?

— Мечтать. Тратить время. Развлекаться. Проматывать сбережения, скопленные ценой невероятных лишений.

— Как Попрыгунья-Стрекоза? А если придется потом «поплясать»?

Орланда оценил лафонтеновскую аллюзию.

«Так мог бы пошутить Морис Алькер», — сказал он себе и решил, в свою очередь, «прощупать» спутника. Поль Рено сообщил, что руководит деловой конторой. Орланда понятия не имел, что бы это могло значить, но вопросы задавать поостерегся — чтобы не выслушивать скучных ответов! К тому же им наконец подали еду, а Орланда был чертовски голоден (сегодня он ел всего два раза!).

И все-таки: «А что, если я ошибаюсь? — спрашивал он себя, поедая утку по-пекински. — Если этот человек действительно похож на Мориса Алькера, мальчики его не интересуют. Что ж, я пообедал в приятной компании и рано отправлюсь спать!» Да, но взгляд, задержавшийся на лишнее мгновение (было это? не было?), но внимание, такое пристальное, но почти неразличимые непосвященному знаки, но сомнение (которое уже само по себе удовольствие!), так приятно дополняющее великолепную еду!..

Когда подали счет, Орланда вытащил бумажник. Поль Рено мягко рассмеялся.

— Сохраните то, что вы отложили, еще на некоторое время.

Он взял руку Орланды, мягко отвел ладонь, направляя ее к карману потертой замшевой куртки, — этот жест точно был лаской!

Они вышли, сели в машину и уехали — вместе, как будто это само собой разумелось.

Орланда удивился, войдя следом за Полем Рено в его квартиру: много тяжелой резной мебели из дуба, кожаные кресла по моде довоенных лет, атласные абажуры с оборками, на столе — огромная, вязаная крючком кружевная скатерть. «Да здесь лет пятьдесят ничего не меняли!» — подумал он.

— Что вам налить?

— Воды. Много холодной воды, за обедом я выпил вина больше, чем следовало.

— Минутку, сейчас принесу, — сказал Поль, выходя из комнаты.

Молодой человек заметил застекленный книжный шкаф, полный книг в одинаковых переплетах, рефлексы Алины взыграли, и он подошел: Бромфилд, Перл Бак, «Люди доброй воли» — полный комплект, «Семья Паскье», братья Гонкуры и Жак Шардон.

— Бабушкина библиотека! — воскликнул он.

— Абсолютно точно, — подхватил Поль Рено, вернувшийся в комнату с графином воды со льдом. — Я ничего не тронул после смерти моих родителей — а они хранили книги бабушек и дедушек… Мои — в другой комнате.

Он поставил поднос на стол и положил на плечо Орланде сильную и нежную руку. Молодой человек обернулся и немедленно был заключен в объятия, которые…

* * *

Ну вот! Я же обещала, что не буду за ним подсматривать! Повествование расставило мне ловушку. В неосуществленной любви есть что-то завораживающее, и Алинин Морис Алькер поверг меня в мечтательное состояние. Думаю, он напоминает мне о той или этой непережитой любви — я их пропустила, потому что была слишком молода или слишком глупа и мне не хватило духу «вселиться» в какого-нибудь парня, чтобы осмелеть. Итак, удалимся! Ночь, с чередой запретных наслаждений, длится, город медленно затихает и засыпает: можно, пожалуй, сочинить красивое стихотворение о том, как истаивают желания и успокаиваются души, как тень заползает в каждый закуток, наполняясь тишиной, бродит кошка, под закрытыми веками спящих мечты и кошмары сменяют друг друга, наводя ужас и чаруя, за черной пеленой сна делаются ужасные признания, но их тут же забывают ради простейших желаний, кто-то умиротворенно поедает не слишком ему полезные вишни, другая вздыхает в объятиях любовника, покой закрытых на ключ комнат отрицает саму мысль о любой опасности, наступает момент, когда утихомириваются последний лунатик и последний вор, кот, поймавший-таки мышь, прыгает на карниз окна и влезает в комнату, где спят те, кого он выбрал, поднимающийся туман соткан из сотен тысяч мирных сопений и прерывистых дыханий, ребенок вскакивает в кроватке, напуганный запретной мыслью, обернувшейся чудищем, и — о, вечно возрождающееся чудо! — его страх призывает к нему мать. Между днем, который закончился, и тем, что скоро начнется, существует миг абсолютного зависания, я просыпаюсь и, возможно, не знаю, ни кто я такая, ни кто тот человек, что спит рядом со мной, и тогда я быстро придумываю имя, историю, куда можно будет пристроить мою тревогу, выстраиваю идентичность, не зная, совпадает ли она со вчерашней, существует ли мир или Бог заснул и не подозревает, что ему снится сон, а каждый из нас без устали творит этот самый мир, но ночь снова завладевает мною, я говорю себе, что брежу, но, может, это не так и мимолетное затмение — суть миг просветления, страх питает иллюзию, и кошка, которая мурлычет у моей щеки, успокаивает, утешает, вселяет уверенность. Вот запела первая утренняя пташка — она-то ни в чем не сомневается, потому что знает, кто она, и, должно быть, знает, кто я.

Эй! Это что, тот самый стишок, который я поклялась не сочинять?

День четвертый: понедельник

Орланда проснулся в десять часов. Обрывки снов еще плавали в его мозгу, и некоторое время он блаженно улыбался, хотя лично я уверена, что шокированные ангелы на небе целомудренно зажмурились. Они-то бесполы — в отличие от Орланды, а его «шалун», который так активно способствовал самоидентификации хозяина, опять развеселился, и Орланда поспешил его подбодрить, снова задремал, а потом вдруг разом проснулся, широко распахнув глаза на комнату, в которой находился: зеркальные шкафы красного дерева, комод, на мраморной столешнице фарфоровая пара — тазик для умывания и кувшин… наши бабушки бессмертны! Он встал и увидел на зеркале записку: на кухне он найдет все, чтобы позавтракать. Чашка прижимала к столу несколько банкнот и еще одну записку: Большое спасибо. Орланда пересчитал и рассмеялся: ровно половина еженедельной зарплаты честного работяги — за добросовестность ведь всегда так мало платят! Он с аппетитом съел круассаны, поскольку его душа вовсе не была почтенной и презрение Поля Рено его не задело.

У отца Алины была великолепная библиотека, и он прививал дочери вкус только к хорошей литературе; в шесть часов, когда Поль Рено вернулся домой, он едва не подпрыгнул от удивления при виде молодого человека: погруженный в чтение, тот не сразу заметил его присутствие.

— Что случилось? Я мало вам заплатил?

Орланда с трудом оторвался от бурных страстей, описанных Луи Бромфилдом в «Муссоне».

— Мне не нужны деньги — я ведь говорил вам, у меня есть сбережения. Хотя с вашей стороны это было очень мило. Эта библиотека просто невероятна — думаю, я впервые вижу такое количество плохой литературы.

Владелец библиотеки нахмурился.

— Я не ожидал найти вас здесь. Должен предупредить, что совершенно не склонен к длительным связям.

— Это мило! Любовная жизнь, должно быть, дорого вам обходится! — прокомментировал Орланда, имея в виду банкноты, найденные при пробуждении. — Вы одолжите мне Бромфилда? Я не переживу, если не дочитаю это до конца, а в магазине книги может уже не быть.

Поль Рено взглянул на книгу, которую Орланда держал в руках: даже в кожаном переплете «Муссон» стоил намного меньше той суммы, в которую он оценил «услуги» молодого человека.

— Я придерживался обычного тарифа, — объяснил он.

— Честно говоря, вы ошиблись, но, кстати, если я не найду работу, использую подсказанное вами спасительное решение. Сейчас я уйду, и единственное, чего хочу, — закончить чтение этой умопомрачительно ужасной истории, которая меня заворожила. Я верну.

Парень не взял деньги, неужели книга — предлог, чтобы вернуться? Но зачем возвращаться, если деньги для него — не проблема? Поль Рено внимательно посмотрел на смеющегося Орланду и впервые спросил себя, кто же этот молодой человек в действительности.

* * *

А я спрашиваю себя, кто такой Поль Рено! Этот персонаж выпрыгнул на меня совершенно неожиданно. Я следила за излишествами Орланды по более чем сомнительным причинам, и уж никак не ожидала застукать его перед чужим книжным шкафом, читающим Бромфилда — Бромфилда! — пусть все ангелы Рая отвернутся от меня, как они отвернулись от Орланды, если я лгу: я понятия не имею, что за сюжет в «Муссоне», — и совершенно не представляю себе, кем был тот мгновенно забытый человек из поезда, но вот Поль изучающе смотрит на Орланду, и он потрясен его искренностью. Конечно, Рено не может знать, что имеет дело с душой двенадцатилетнего мальчика, живущей в теле двадцатилетнего мужчины и обладающей знаниями взрослой женщины, преподающей литературу, — но он сбит с толку. Что это за человек, который позволяет увлечь себя незнакомцу, как это случилось накануне, и живет среди доставшейся в наследство от родителей дубовой резной мебели, храня собрания сочинений Перл Бак и Андре Шамсона? Он оставил Орланду одного в квартире, что на редкость неосторожно в конце века, когда в Палате депутатов никто больше не печется о морали. Если он начнет поступать так слишком часто, кто-нибудь сопрет у него зеркальные шкафы! Неужели лицо нашего героя показалось ему настолько честным, что он счел возможным довериться ему, или буря застигла его врасплох? Он объявляет себя противником длительных связей: может, пол партнера ему не важен и он хочет оставаться свободным, чтобы наслаждаться музыкой на концертах? Он точно знает: когда живешь вдвоем, обязательно наступает вечер, когда твой партнер вдруг чувствует себя усталым или начинает хандрить, и тогда воспитанность или — что лучше — привязанность требует проявить внимание. Дело в том, что воспитание он получил строгое, хоть и чуточку старомодное: его родители не выкинули мебель, купленную перед войной, но члены семьи по-настоящему любили друг друга — иначе Поль не позволил бы венгерскому дубу и гнутым ножкам загромождать его квартиру. Его отец был всегда предельно внимателен к желаниям жены. Она приохотилась к «Людям доброй воли» — муж начал дарить ей по тому в неделю: двадцать семь томов, двадцать семь недель, шесть с половиной месяцев подряд, а когда Рено-старшему потребовалось уехать по делам, он поручил доставку книг хозяину магазина. На шестнадцатом этапе произошел сбой: господин Рено дважды купил один и тот же том, но госпожа Рено, не желая огорчать мужа, прочла книгу второй раз, от корки до корки. Каждая прочитанная книга серии отправлялась к переплетчику и возвращалась в наряде из белой кожи: господин Рено узнал о своей оплошности в тот момент, когда ставил «второй» шестнадцатый том на полку рядом с «первым».

— Но почему же ты ничего не сказала?

— Я боялась тебя огорчить.

Оба тома под номером «шестнадцать» по-прежнему соседствуют на стеллаже.

Поля угнетала невероятная деликатность родителей, их забота друг о друге, это отвратило его от семейной жизни с ее чудовищными требованиями. Он выбрал свободу и стал развратником. Сорокалетний мужчина был польщен вниманием юного красавца, но он твердо решил, что не позволит яду нарциссизма отравить свой трезвый рассудок, отсюда — деньги на кухонном столе и попытка выкинуть все из головы. Поль — человек дисциплинированный: приняв решение, он выполнил его, и вот теперь снова видит перед собой молодого человека, которому плевать, что его приняли за проститутку, — больше всего на свете он сейчас хочет дочитать роман. Да к тому же смотрит ему прямо в глаза невинным взглядом, забыты любовные объятия прошлой ночи, и Поль Рено говорит себе, что ошибся и книге его матери, пожалуй, ничто не угрожает.

— Прекрасно. Берите.

— Я верну ее через день или два. Хотите — брошу в почтовый ящик?

Последнее предложение окончательно убедило Поля в том, что опасаться нечего.

— Он слишком мал. Звоните, во второй половине дня, между шестью и семью вечера, я всегда дома.

— Очень мило с вашей стороны! весело поблагодарил Орланда и удалился, оставив человека за своей спиной в глубокой задумчивости.

Если не забуду, вернусь через час взглянуть, как у него дела.

* * *

Орланда решил было отправиться на улицу Малибран, но, выйдя на улицу, тут же раздумал идти в обшарпанную квартирку Люсьена Лефрена. Погода по-прежнему стояла прекрасная, что редко случается в Брюсселе в апреле, Орланде хотелось наслаждаться жизнью, и он решил прогуляться, отдавшись на волю вдохновения. Он направился вверх по авеню Луи Лепутра, пересек площадь, добрался до авеню Бругманн, повернул на улицу Беркендейл и быстрым шагом прорысил по улице Роденбах. Оказавшись в конце концов на площади Константена Менье, он сделал вид, что ужасно удивился… обманывая самого себя.

Впрочем, вряд ли Орланда действительно отдавал себе отчет в том, что просто возвращается домой. Оказавшись перед закрытой дверью, от которой у него не было ключей, Орланда почувствовал легкое головокружение: он почти ощущал просторную квартиру, вспоминал, как легко там было шагать из угла в угол, не натыкаясь на мебель. Велосипед в закоулках детства был ближе к Орланде, чем к Алине: он ведь находился в ссылке и не мог ни побродить вволю по квартире, ни отправиться в Ахен собирать первоцветы на лужайке. В это мгновение Орланда впервые почувствовал, что ему не хватает Алины, и понял пожирающую ее раздвоенность. С той самой минуты в кафе напротив Северного вокзала он играл с телом другого человека, изучал его, как обследуют снятый в аренду дом: ходишь повсюду, открываешь ящики, замирая от восторга перед стопкой аккуратно сложенных шарфиков, как будто разгадал несколько жгучих тайн; сделав на кухне омлет на чужой сковородке, обнаруживаешь, что у него совершенно незнакомый вкус; чужой плащ, наспех сдернутый с вешалки, чтобы выйти в дождь, меняет запах капель; даже сон в чужой кровати не похож на забытье в родной спальне. Все возбуждает сильнее, самые незамысловатые движения, жесты и поступки обретают новое качество, но Орланда, не перестававший восхищаться своим новым обличьем, внезапно осознал, что вход в собственное жилище ему заказан. В субботу он побежал в книжный за томом Бальзака, не успев сообразить, что отрезан от своих книг, — именно поэтому он так прицепился к библиотеке Поля Рено. Неудержимый импульс выбросил его вон из тела Алины, потому что он ненавидел тюрьму, и вот он снова заперт — но за пределами своего дома: за секунду Орланда понял — ненависть к тюремщику не исключала любви к книгам, огромной ванне, застекленному мостику под зарослями бугенвиллей и светлых стен в комнатах, почти свободных от мебели. От этой мысли Орланда яростно поежился и уже почти развернулся, чтобы отправиться восвояси, как вдруг дверь открылась, выпуская на волю Алину и Альбера.

— Да нет же, это точно: в понедельник мы ужинаем в Жельфюсов!

Альбер вышел первым и направился к машине. Он прошел мимо молодого человека, не заметив его, а Алина на мгновение задержалась у зеркала в холле. Обернувшись, она сразу увидела Орланду и узнала его. А узнав — подпрыгнула. Он улыбнулся и поклонился ей церемонно и слегка насмешливо. Она коротко пробормотала в ответ: «Здравствуйте!» — и догнала Альбера, яростно вбивая каблуки в тротуар, что заставило Орланду тихонько рассмеяться: покинув молодую женщину, он сохранял с ней близость, он ее понимал, он знал, что сейчас она в ярости, ей хочется отхлестать его по щекам, вот она и «утюжит» асфальт, не осознавая этого.

Они сели и уехали, и я разрываюсь на части, не зная, за кем последовать.

* * *

Так, посмотрим… Ага, я собиралась вернуться к Полю Рено…

Как только Орланда ушел, Поль отправился на кухню и отметил, что молодой человек вымыл за собой чашку, тарелку и нож и сложил все в сушку, масло поставил в холодильник, а хлеб убрал в хлебницу. Одинокий человек либо живет в полном бардаке, либо педантично аккуратен: Поль Рено оценил усердие. Затем, предположив, что мысли его освободятся от юноши, начал готовить ужин. Делал он это тщательно и организованно: меню было составлено заранее — жареный цыпленок и зеленый салат, заправленный маслом с уксусом. Поль поставил птицу жариться в духовку, а когда она стала золотистой, переместил ее в микроволновку. Заправив салат, он достал цыпленка, поставил всю еду на поднос и понес в столовую. Прежде чем сесть, он выбрал среди пластинок концерт Шумана, в исполнении, больше отвечавшем его вкусам, чем манера Грембера. Осуществляя все эти действия, Поль был предельно сосредоточен и несказанно удивился, поняв, что снова думает об Орланде, — вместо того чтобы спокойно вкушать цыпленка и наслаждаться музыкой. Десять минут размышлений вылились в одну-единственную фразу:

— Что же это за молодой человек, который «снимает» мужчину моего возраста на концерте, а потом отказывается брать деньги?

Ну, для Поля Рено естественно задаваться таким вопросом, но мы-то, мы — знаем.

Подождем.

Пропустим несколько кадров — я пока снова принесу извинения Вирджинии Вулф — и продолжим.

— Все-таки странно, что молодой человек, которому едва ли больше двадцати и который до вчерашнего дня работал в журнале, собиравшемся опубликовать материал о диве с более чем странным и смешным сценическим псевдонимом, бросает взгляд на книжный шкаф и тут же понимает, в какие годы ее собирали! Я никогда еще не читал настолько плохой литературы: следовательно, он читает только хорошую литературу. Да-да, он что-то говорил о плагиате, о Бальзаке и о Люсьене де Рюбампре. Я не открывал романов с лицейских времен и не уверен, что вспомню, в каком именно искать Люсьена де Рюбампре. Конечно, по возрасту он гораздо ближе к школьной скамье, чем я, но разве я тогда прочел хоть что-нибудь помимо обязательной по программе «Евгении Гранде»? Я предпочитал музыку чтению: малыш Люсьен, кажется, больше расположен к филологии. В конечном счете никакой тайны, скорее всего, не существует: он любит литературу, но работает, чтобы зарабатывать на жизнь, возможно, он еще учится и сам платит за учебу, а я просто отношусь к тому типу людей, которые его привлекают.

Он мельком подумал о двух очень молодых женщинах, проявивших к нему благосклонность, и сказал себе, что может признать — и это вовсе не бахвальство, а всего-навсего здравый смысл, необходимый любому честному человеку! — что ему случалось нравиться.

— Прекрасно, здесь и остановимся, он вернет мне книгу моей матери, и я о нем забуду.

Что ж, посмотрим.

* * *

Орланда, застыв на тротуаре, смотрел, как отъезжает машина, в которой разнервничавшаяся Алина с трудом заставляла себя слушать комментарии Альбера к последнему повороту дела Бордье (напомним, что речь шла о серьезных проблемах внутреннего движения). Алина была очень занята весь день, и так было лучше для нее, потому что, стоило ей отвлечься, и она оказывалась во власти того же невероятного напряжения, что накануне выгнало ее из дому. «Что со мной?» — спрашивала она себя, хватаясь то за одно занятие, то за другое, и все ускоряла и ускоряла темп… чтобы не было времени подумать и ответить на собственный вопрос. В шесть ей пришлось вернуться и тщательно скрывать свою вздрюченность от Альбера. Он и сам был достаточно раздражен: Бордье поддались настроениям Ренье и заговорили о поездке в Гонконг — осмотреть на месте башню Фостера.

— Ты только вообрази! Отец и двое братьев, Ренье и я — Мальбруки хреновы! — летим пятнадцать или двадцать часов самолетом, причем из Парижа либо с пересадкой в Токио, в Гонконг на каком-нибудь жутком драндулете, в аэропорту стоит «под парами» наемный автомобиль, и вот пятеро важных мужчин в костюмах с кейсами в руках сходят с трапа — берегись, город, гангстеры идут! Нас сопровождают неестественно чинные банкиры, они везут нас смотреть эскалаторы — смотреть, смотреть и еще раз смотреть! Необходимо оправдать затраты на поездку, так что придется смотреть внимательно, до черных мух в глазах, и тогда уж обратно — в гостиницу, а банкиры, естественно, ужинают с нами, мы разговариваем, а на следующий день все сначала. Разворачиваются и изучаются планы, Бордье задают вопросы — ты и представить себе не можешь, какие невероятные вопросы они умеют задавать! Езда — так езда, говорит старик, и сыновья дружно кивают. А вы можете это сделать? Я могу. Ах так, вы можете! Он может. Мы уезжаем. Придется снова возвращаться в Токио, ждать вылета — не знаю, сколько рейсов из Токио каждую неделю, если очень сильно повезет, я увижу Фудзияму — в прошлом году был такой сильный туман, что Антуан ни черта не разглядел. Неделя — я уверен, целая неделя будет потеряна для работы!

— Ты не можешь их разубедить?

— Клиентов стоимостью в пятьсот миллионов долларов, желающих еще больше раздуть общую смету, не разубеждают!

Алина машинально произнесла несколько сочувственных слов, но мысли ее витали где-то далеко. Она целых два дня устраняла из подсознания пломбир и вот теперь в бешенстве спрашивала себя: неужели я достигла того возраста, когда баб начинает тянуть на «свежатинку»? Собраться ей удавалось только за работой. Алина находила чисто библиографические «раскопки» безумно скучными и потому «посадила» двух студентов на тему полового созревания, а теперь вот была очень рада, что они пока ничего не нарыли.

Текст ее лекции был готов уже в воскресенье, но она продолжала писать и постепенно у нее рождалась полновесная статья — именно такая, как она любила. Алина знала наперед, какой будет судьба этой статьи: ее прочтут несколько человек, скажут: «О да…», «Интересно, интересно…» — и забудут. В этой ситуации на выручку приходила природная скромность: удовольствие ей доставляли размышления, на остальное она плевать хотела! Но Алина находила оскорбительным то и дело натыкаться в своем мозгу на образ белокурого молодого человека, который смотрел ей прямо в глаза и весело смеялся: неприличную навязчивость она могла — ну естественно! — объяснить только неуместным для уважающей себя женщины плотским влечением. Увидев его перед своей дверью, Алина почувствовала, что ее затягивает какой-то злой вихрь, и сказала себе, что была наивна, отбросив как дикую идею о том, что он хочет ее соблазнить и что ей следовало отбрить его гораздо жестче и решительнее, а она вела себя, как девчонка, и нечего упрекать мальчишку за то, что он этим воспользовался. Алина не узнавала себя в женщине, которая идет есть мороженое с незнакомцем, и приписывала гневу на себя самое нервное возбуждение, возраставшее по мере того, как машина удалялась от истинной причины этого возбуждения.

А эта самая «причина» стояла, застыв от изумления. Орланда не был готов к тому, что испытает такую острую боль из-за расставания, у него внезапно перехватило дыхание. Разве он — не счастливейший из беглецов? И вообще, что он здесь делает, зачем пришел? У него больше нет ничего общего с этой квартирой, а если ему не хватает бугенвиллей, так он посадит их под окнами дома на улице Малибран! Орланда готов был притопнуть ногой, как двенадцатилетний мальчишка, но рана была так болезненна, что он побледнел и пошатнулся. Пришлось вспомнить заветы мадам Берже:

— Я, наверное, голоден.

Его мать свято верила, что душевные беды напрямую связаны с состоянием пищеварения.

* * *

Тут-то все и изменится.

Алина сидит за столом, она напряжена, она нервничает, не может заставить себя слушать то, что ей говорят, думает только о молодом блондине и странным образом забывает гипотезу о «свежей плоти». Он живет в ее голове, как те навязчивые мысли, что рождаются у нас в горячечном бреду. Когда Алине было лет пятнадцать, она заболела бронхопневмонией и всю ночь, пока не подействовали антибиотики, повторяла имена актеров, игравших в фильме, который смотрела накануне: она стонала от исступления, понимая, как глупо то, что происходит, но ничего не могла с собой поделать. К несчастью, теперь она не может позволить себе застонать на обеде у Денизы, поедая без малейшего аппетита спаржу по-фламандски! А Орланда смотрит на отвратительный кусок свинины, лежащий на тарелке, и спрашивает себя, куда подевался его аппетит. С самого Парижа им руководят сменяющие друг друга посылы, и вот вдруг ничто никуда его не подталкивает, он ничего не планирует, желания отсутствуют, ему плевать на это тело, в котором так забавно существовать, перед глазами у него стоит Алина, вот она подпрыгивает от неожиданности и удаляется, а его неодолимо тянет к ней. Алина тем временем забывает ответить Шарлю, чьи мысли так заняты проблемой под названием «Вита Сэквилл-Уэст». Дорогой наш Шарль, он перечитал отрывок личного дневника Вирджинии, который абсолютно подтверждает его теорию, молчание Алины Шарль воспринимает как капитуляцию, и это его радует, а вот Альбер в недоумении — он знает, что Алина работает в совершенно ином направлении… Орланда с яростью отталкивает свою тарелку — это мясо несъедобно! — и спрашивает хозяина ресторанчика, как называется заведение, в котором ему испортили ужин, и как это повару удалось загубить честный кусок свинины, а потом выходит, хлопнув дверью… Алина вздрагивает и слышит — черт, да что это со мной?! — свои слова, обращенные к Шарлю: «Да заткнись же ты, надоел!», — за столом на несколько мгновений повисает тишина, но положение спасает Дениза… Орланда несется вперед, точно зная, куда именно он направляется, хоть и спрашивает себя, что будет там делать… мелькают улицы… Алина задыхается… Орланда бежит все быстрее, он пересекает проспекты, не глядя по сторонам, и машины отчаянно тормозят, чтобы не раздавить его, оказывается наконец на улице Флоренции, останавливается как вкопанный и смотрит на окна второго этажа… Алина застывает, подцепив вилкой кусок шоколадного торта, она почти не дышит, но внезапно успокаивается, как будто оказалась наконец в центре циклона… Орланда садится в проеме двери, он почти отдышался, гонка по городу утомила его, возможно, он даже задремал… а Алина, совершенно расслабившись, кладет в крошечную чашку кофе два куска сахара… вечер окончен.

* * *

Она не удивилась, увидев его внизу, но ничем себя не выдала, а когда Альбер спросил, чем вызван ее тон в разговоре с Шарлем, весело ответила, что даже слишком вежлива, потому что, по правде говоря, больше всего на свете ей хотелось вывалить ему на башку спаржу из своей тарелки.

— В такие моменты я благословляю твою мать и то воспитание, которое она в тебя затолкала, — иначе мы растеряли бы всех друзей! Хотя — увы! — это лишает нас удовольствия посмотреть на Шарля, посыпанного крутыми яйцами и облитого растопленным маслом…

День пятый: вторник

На следующий день, в шесть часов, он был перед ее дверью.

— Чего вы от меня хотите? — спросила она.

— Пойдем поедим мороженого.

* * *

Нет, так нечестно, необходимо для начала описать во всех подробностях день Орланды. Он жаждет снова увидеть Алину, я разделяю его нетерпение и могла бы — не приведи Господь! — пренебречь своими обязанностями рассказчика. А дело в том, что Орланде не удалось избежать визита Мари-Жанны.

Он надежно запер входную дверь и снял трубку с телефона, но в половине восьмого его разбудил бешеный стук в дверь. «Не открою!» — сказал он себе, но через пять минут сдался. Заплаканная девушка упала ему в объятия.

— Значит, ты и правда больше меня не любишь?

Орланда не был излишне совестлив, но ему не понравилась процедура разрыва чужих отношений.

— Ну-у, в общем-то… да!

— Что случилось? Все было так хорошо! У тебя кто-то появился?

Я, конечно, наделена более чем требовательным чувством долга, но не нахожу в себе сил повторять здесь привычные заклинания, произносимые людьми при расставании. Мари-Жанна плакала, бушевала, умоляла и не понимала ровным счетом ничего из того, что с ней происходило.

— У нас были такие планы…

Ситуация была тягостна — как для Орланды, так и для меня, он выдержал четверть часа, потом начал грубить. Она спрашивала, чем он недоволен, а поскольку Орланда понятия не имел, в чем Люсьен Лефрен мог бы упрекнуть бедняжку, он просто молчал. Вот каким вышел финал.

— Ты влюбился в Амурадору?

Орланда заржал. Ничто в мире не ранит тебя сильнее, когда ты страдаешь, чем умирающий от смеха человек. Выбегая, Мари-Жанна так сильно шваркнула дверью, что сверху посыпалась штукатурка. Орланда был смущен, но почувствовал облегчение: осушив слезы, он попытался снова заснуть. Увы! Обладая только половинкой души, Орланда не был лишен чувствительности, так что ничего у него не вышло. Он оделся и вышел купить хлеба, масла и кофе, приготовил завтрак и вернулся к чтению «Муссона». Очевидно, в какой-то момент Мари-Жанна положила телефонную трубку на рычаг, а он этого не заметил, так что звонок застал его замерзшим и совершенно вымокшим под тропическим ливнем, и он ответил, «не приходя в сознание».

— Это ты, Люсьен?

«Нужно побыстрее привыкнуть к этому имени!» — сказал он себе.

— Да.

— Это Анни.

«Надеюсь, у него не было еще одной любовницы!» — в ужасе подумал Орланда.

— Да.

— Ты хоть поздоровайся. Твое величие от этого ничуть не пострадает!

Он пробурчал что-то невнятное.

— Прекрати, Люсьен! Я знаю, ты на меня злишься, но мы все равно должны поговорить. Что происходит у вас с мамой?

Ага! Так это его сестра! И зовут ее Анни. Он не терял бдительности.

— Ты о чем?

— У тебя все время снята трубка, она не может до тебя дозвониться и достает меня по десять раз на дню. Заведующий отделением уже делал мне замечания. Я сказала маме, но ты же знаешь — она не уважает ни законов, ни правил, ни других людей.

Завотделением? Что за… Похоже, речь идет о больнице, решил Орланда.

— Я редко бываю дома в последнее время, — объяснил он.

— Она в ярости, потому что. ей приходится самой ходить за продуктами, а подагра в этом деле — не лучший помощник.

Орланда вспомнил утренний блицвизит в воскресенье.

— За продуктами? Хочешь сказать — за виски?

На другом конце провода установилось молчание. Потом Анни возмущенно отчеканила:

— И ты смеешь это говорить? Смеешь, после того как столько времени ежедневно снабжал ее бутылкой?

Каждый день? Итак, этот экономный до скаредности молодой человек поощрял алкоголизм своей матери? Черт возьми! Кстати, сколько стоит бутылка виски?

— Ладно, признаю, это было ошибкой с моей стороны.

Снова тишина.

— Что случилось, Люсьен? Я виделась с Мари-Жанной, она не пошла утром на работу — ждала меня в нашей столовой, ревет, не просыхая. Кроме того, ты как-то странно разговариваешь — голос твой, это точно, но я не узнаю манеру, что-то изменилось.

«К черту Люсьена Лефрена!» — подумал доведенный до крайности Орланда. Этот двадцатилетний юноша сделал сбережений на полмиллиона, ходил в искусственной коже, питался дешевыми консервами, поедая их из выщербленной тарелки, для чего, если только он не был принципиальным противником дорогой одежды и хорошей кухни, требовались недюжинная сила характера и великий план, ради которого жертвуют всем… И вот этот человек каждый день тащился на другой конец города, чтобы доставить мерзкой старой карге ее пойло? Понимаю, почему ему снятся кошмары!

— Я решил изменить образ жизни. Ты должна положить мать на дезинтоксикацию — заодно и подагру ее подлечат.

— Я много лет пытаюсь это сделать, но ты противился!

— Что ж, я изменил мнение. Делай, что считаешь правильным, а меня оставь в покое.

Высказавшись, Орланда нажал на рычаг и, опасаясь, что Анни перезвонит, трубку оставил лежать рядом с телефоном.

— Надеюсь, с семейными проблемами покончено! — буркнул он и вернулся под тропический ливень.

* * *

Итак, Орланда отправился звать Алину «на мороженое», а она была к этому готова, слегка кивнула и так стремительно пошла в сторону кафе, что изумленный Орланда на мгновение застыл на месте. Потом догнал ее и молча пошел рядом.

Алина пребывала в задумчивости. Она снова плохо спала и запомнила только один сон, но он соединил два предыдущих: она видела себя в зеркале, и у нее была половина тела. Недоставало то правой, то левой половины, и Алина помнила, что очень боялась взглянуть вниз и обнаружить, что ниже талии ничего нет: я больше никогда не смогу стоять! По правде говоря, Алина ни о чем не думала и была очень этому рада, потому что провела большую часть дня, спрашивая себя, откуда взялась эта уверенность в том, что вечером она увидит молодого человека перед своей дверью и примет его приглашение.

— Вы закончили лекцию о Вирджинии Вулф? — спросил он.

— Да.

— Довольны?

Она взглянула на него.

— Как, черт возьми, вы узнали, что я собираюсь писать эту лекцию?!

— Я же сказал, что знаю вас…

— Вот именно! Поэтому я здесь. Сначала Пруст, потом пломбир с двойным шоколадным соусом, теперь вот Вирджиния Вулф: это уже перебор. Кто вы и чего от меня хотите?

Он удивился такой прямоте. Разве застенчивая и прекрасно воспитанная Алина не должна была пугаться и краснеть? Возможно, только я способна понять: они были вместе. Накануне вечером, когда Орланда в бешенстве выбежал из ресторана и помчался на улицу Флоренции, Алина внезапно вышла из себя, отпустила вожжи и поставила на место вещавшего Шарля. Мы знаем, что их объединяет: Орланда дает Алине силу. Она держала его — слабого и беспомощного — в тайниках своей души, но, вынырнув на поверхность, он одерживает одну победу за другой, уверенный в себе, как ребенок, чье доверие к миру ничем пока не отравлено. Люсьен стал очень красивым парнем с тех пор, как ходит с чистой головой и перестал грызть ногти. Крупный рот, широкие плечи, прямая спина (он сбросил «с закорок» мамашу Лефрен!), узкие бедра — не говоря уж о том, что другая мать, госпожа Брассанс, запрещала даже называть вслух! — все это создано для того, чтобы нравиться: и все-таки не стоит думать, что выбор был случайным. Алина, конечно, как воистину приличная женщина, заявит под присягой и положа руку на сердце, что не поднимала глаз от книги, — не станем сообщать ей, что она клятвопреступница. Для того чтобы оценить мужчину, достаточно одного взгляда, а в «Европе», перед разделением, она правила бал, и она увидела Люсьена. Краем глаза — это правда! — и на долю секунды, так что даже не успела покраснеть. А теперь она идет рядом с молодым человеком — и он очень даже в ее вкусе! — который вот уже несколько дней преследует ее. Только по природной чистоте (о, счастье, я не такая!) Алина ни о чем не догадывается. Орланда шагает широко и уверенно, он отлично чувствует себя в теле Люсьена — не то что в Алине! Этих двоих объединяет какое-то странное взаимопроникновение. Орланда вдыхает в Алину силу, но для этого нужно физическое касание.

Но мы отвлеклись. Итак, Орланда, скорее всего, знал, что он такое, но имел более чем смутное представление о том, что ему нужно от Алины.

— Не знаю, — ответил он.

Она остановилась, нахмурилась.

— Как вас зовут?

Он на мгновение запнулся.

— Э-э… Люсьен Лефрен.

— Вы как будто не слишком в этом уверены!

— Скажем так: Люсьен — имя моей физической сущности.

— Ага… Тогда как же зовут духовную?

— Раз вы — Алина, я, наверное, мог бы быть Аленом. Но я никогда не любил имя Алина — оно отдает бабушкиным вареньем или кошками тетки-холостячки, так что и Ален — это, пожалуй, не совсем то.

Алина спросила себя: «Что он там такое болтает?» — решила, что все это полная дичь, потом мысли спутались, забуксовали и окончательно потерялись в глубинах подсознания.

— Поэтому, — подвел итог Орланда, — лучше мне остаться Люсьеном.

Однако в промежуток между первой и второй порцией мороженого вместились ложь Альберу, щелчок по носу Шарлю, необъяснимые кошмары и еще очень много всякой всячины. Все это провалилось в глубины располовиненной души Алины, а она не была бездонной пучиной и вряд ли могла вечно хранить столь обременительный груз.

— И чем же Люсьен Лефрен занят в этой жизни?

— А ничем! — весело ответил он. — Несколько дней назад писал глупейшие статьи и откладывал деньги, но теперь все иначе. Он стал другим человеком. Я развлекаюсь.

— Глупые статьи?

Он рассказал про Амурадору.

— Достаточно было просто «положить на бумагу» записанное на пленку интервью — а я не смог. Думаю, я скорее стал бы торговать своим телом — но не пером! — заявил он, с приязнью в душе вспоминая Поля Рено: «Так хоть удовольствие получить можно!»

Молодой человек забавлял Алину. И все-таки: кто еще, кроме Шарля, так хорошо знает Бальзака, что, оказавшись в затруднении, вспомнил алькальда Севильи? А парень продолжал:

— Всего и делов — облечь девятнадцатый век в современную лексику. Идея до противности банальна — наряжает же постановщик Вагнера своих героев в «Гибели богов» эсэсовскими офицерами!

Богов или Нибелунгов? В «Гибели богов» или (что вернее!) в «Золоте Рейна»? Алина вдруг поняла, что снова позволила собеседнику увлечь себя разговором, и попыталась перехватить инициативу:

— Так. Хорошо. Вы знаете Пруста и Бальзака, глупости, творимые с Вагнером, раздражают вас не меньше моего, и все-таки это не ответ на мой вопрос.

— Вам со мной скучно?

— Нет. — Следовало быть честной. — Но это здесь ни при чем. Что вы делали у моей двери вчера вечером и как потом оказались на улице Флоренции?

Орланда колебался. Он и сам не знал, почему так настойчиво преследовал ту, от которой сбежал, но не мог не признать: да, он наслаждается своей новой жизнью, но нечто необъяснимое толкает его к Алине, и это доставляет ему удовольствие.

— Вы не поверите, — наконец сказал он, смеясь.

У этого смеха был привкус неуверенности. Честно говоря, нынешнее состояние духа Орланды описать непросто — чувство удовлетворенности и некоторое самодовольство экранируют более сложные эмоции. Он приблизился к Алине, не имея никакого определенного плана. Интригуя ее двойным шоколадным соусом, он твердо верил, что хочет просто развлечься. Он в первый раз отправился на площадь Константена Менье, сказав себе, что пора проветриться, а накануне вечером вообще не понимал, что делает, — просто бежал и бежал, а потом заснул на тротуаре… чтобы не задумываться. Возможно ли так плохо разбираться в побудительных причинах собственных действий? Или же это сверхнаивность — верить, будто знаешь, куда идешь? Неужели человек, отправляясь купить газету, всегда неосознанно стремится к недостижимому, которое притаилось в темноте и дразнит нас? Андрогины, разъединенные по воле ревнивых богов, мы гонимся за своей утраченной половиной, пытаемся воссоздать первородное единство: где мое другое «я»? что сталось с той восхитительной цельностью, которую я помню, в какой жизни я ее испытал? Разделенные Алина и Орланда тоскуют и хотят воссоединиться: каждый ненавидел другого, когда они были вместе, но, повинуясь воле завистливых олимпийцев, не узнавали друг друга и сражались. Они не понимают, что за подспудное притяжение движет ими, да и я, говоря, что Люсьен показался Алине красавчиком, путаюсь и иду на поводу у здравого смысла, а он, как известно, враг воображения. Истина в том, что каждый из них хочет другого и битва начинается.

Итак, Орланда сказал Алине, что она ему не поверит, а она в ответ пожала плечами.

— Это классическая реплика оборотня и вампира из фантастического фильма: зритель, знающий правду, хихикает и издевается над наивным героем, который не поверит и будет съеден.

— Вы верите в оборотней?

— Нет! — Она засмеялась. — Вы выиграли. Я бы вам не поверила!

Они вошли в кафе и сели за столик. Народу в зале было мало, официантка тут же подошла к ним, и Орланда заказал пломбир.

— Я знаю, что вы были на улице Флоренции, и хоть и с трудом, но могу себе представить, что вы сдули пыль с моей диссертации, чтобы прочесть ее, но, убей меня Бог, не понимаю, как вы там оказались.

— Да просто я знал, что вы там ужинаете.

— Вот это объяснение!

Орланда впал в мечтательную задумчивость. Впервые, не пряча голову в песок, он смотрел на себя со стороны, видел свою бешеную гонку вдоль по улицам, впервые задавался серьезными вопросами.

— Возможно, мне вас не хватало, — добавил он.

— Как меня может «не хватать» кому-то, кого я не знаю?

— Я уже говорил, что я вас знаю.

— Кто вы?

— Вы.

У Алины на лице было абсолютное непонимание, и Орланда добавил:

— Вернее, часть вас.

— Вы были правы — я вам не верю, — спокойно сказала Алина.

Именно в это мгновение Орланда понял, чего хочет. После Парижа он забавлялся до одури, но этого ему было мало. Занимать тело Люсьена Лефрена и делать все, что запрещала себе Алина, — всего лишь фрагмент мозаики: он жаждал, чтобы она узнала, чтобы мысленно — а может, и самолично — была с ним. «Я хочу лишить ее невинности», — сказал он себе, потому что разудалый цинизм с легкой примесью распутства казался более приемлемым, чем порыв, который сейчас подталкивал его в спину. И он попытался убедить ее: странно, но, если хорошо подумать, нет ничего проще, чем доказать кому-нибудь, что вы — это он, достаточно перечислить вещи, которые может знать о себе только сам этот человек и которые его пугают! То, чего я никогда не произносил вслух, определяет меня, изолирует в пространстве как особь. То, что я одна знаю о себе, охраняет мои границы: здесь — я, там — остальной мир, не знающий того, в чем я никогда не признавалась. Это я выпил шоколад с молоком, приготовленный для моей маленькой кузины, я разбил графин, я съел банку варенья… От этих маленьких детских грешков мы свирепо открещивались, не понимая, почему так поступаем, скорей всего, из страха наказания, но, когда выросли… Право же, возьмите себя в руки, ну — не казнят же вас! Мама так мучила меня ежедневными витаминами и протеинами, ее так заботило мое здоровье, что разве только слегка пожурила бы меня. Нет, для того, чтобы объяснить столь яростное «запирательство», нужно другое объяснение, более жгучая потребность, я хотел возвести барьер между другими и мной, хотел «пометить» свою территорию, заявить: здесь, в этом месте, только здесь точно известно, кто выпил шоколад, и это — Я.

Орланда сказал Алине, что она стащила пакетик мятных леденцов.

— Но вы не можете этого знать! — в ужасе воскликнула она.

— И все-таки я знаю.

Алина попыталась прибегнуть к рациональному объяснению, над которым сведущий зритель тоже будет хохотать до упаду.

— Должно быть, я кому-нибудь рассказала…

Он насмешливо рассмеялся.

— А графин? Ты не забыла синий графин, который так любила мама? Она еще говорила, что вода в нем приобретает цвет неба и привносит в столовую аромат лета. Ты находила ее слова смешными, но папе это нравилось, и ты злилась: это я разбил графин в тот день, когда она уж слишком доставала, и ты знаешь, что сделала это нарочно, проходя мимо кухонного столика на колесах, который я запросто мог обойти, но мне надоели ее вечные «Не бегай так быстро!», «Не размахивай руками!» — и ужасно захотелось размахнуться по-настоящему.

Алина застыла, как изваяние.

— А Морис Алькер? Я не совершу бестактности и не скажу всего, что знаю о Морисе Алькере, — не стоит ранить стыдливость юных дев, но ведь ты и об этом ни с кем не говорила, правда? Вчера вечером я встретил человека, который очень на него похож.

— Он умер, — прошептала Алина.

— Я знаю. Ты даже пролила несколько слезинок — он стоил большего, но в глубине души ты так ему и не простила, что он тебя не соблазнил. В восемнадцать в твоей душе жила слабая надежда: он говорил тебе, что ты красивая, но тем дело и ограничивалось. Ты просто не поняла тогда, что он ждал от тебя сигнала, какого-нибудь жеста…

— Откуда вы знаете?

— Да это же очевидно: ему было сорок пять!

— Да не об этом! О том, что я надеялась?

— Потому что я — это ты.

Она покачала головой:

— Вы сумасшедший!

— Конечно! — отвечал он, смеясь. — Но не мое безумие «нашептало» мне все эти тайны. Не думай о моем душевном равновесии: сейчас под угрозой твой разум!

Алине показалось, что этот дикий разговор парализовал ее, так что она даже забыла дышать. Она заставила себя расслабить плечи, выдохнула и попыталась вернуть способность мыслить трезво. Как правило, я воспринимаю чужие идеи: я говорю, мне отвечают, это называется думать и вести диалог — привычная деятельность. В некоторой степени эти действия составляют основу моей профессии. В конце концов, этот молодой человек говорит о вещах, хорошо мне знакомых, и они не новы и не безрассудны. Я всегда знала, что нарочно разбила графин. Будем точны: в том, что он мне говорит, нет ничего из ряда вон выходящего, удивительно лишь то, что он говорит мне это, то есть он об этом знает. Так, проблема описана и разбита на части — остается ее решить. Тут Алина вспомнила о научно-фантастическом романе, который читала в поезде, и взбодрилась.

— Значит, вы — телепат?

Орланда, не читавший «Тьму над падающей землей», изумленно уставился на нее:

— Телепат?

В этот момент он вспомнил о походе в книжный магазин Смита и расхохотался:

— Изумительное предположение! Вся проблема сводится к тому, чтобы выяснить, верите ли вы в телепатию, после чего мы займемся столоверчением. Жаль, что этот стол — не круглый.

— Вы не можете всего этого знать. Но знаете.

— Следовательно, я — это вы.

Алину пробрала внутренняя дрожь.

— Я был вчера вечером на улице Флоренции, потому что прекрасно помнил, что ты должна была там ужинать. Жельфюсы пригласили нас две недели назад, но ты уехала в Париж, и пришлось отложить все на неделю. Ты знала, что там будет Жаклин, потому-то и отправилась в английский книжный магазин за Мэрион Циммер Брэдли — она вечно жалуется, что никто не разделяет ее пристрастия к научной фантастике, и ты решила, что книга доставит ей удовольствие. Но в поезде книга была у тебя, — следовательно, я ее не читал, так что ты должна будешь дать ее мне. Уверен — мне она доставит куда больше удовольствия, чем тебе, — я не так рационален.

— Как вы можете быть мной? — пролепетала в ужасе Алина.

— Это проще простого: я покинул тебя в тот момент, когда ты пила «Бадуа», и переместился в красивого парня, который подошел к тебе за аспирином.

Если бы молодой человек — пусть даже и очень привлекательный — начал рассказывать то, чего никто не может обо мне знать, уверена, я начала бы трепыхаться и метаться в поисках приемлемых объяснений, но никогда не приняла бы идеи, что он — это я. Я чувствую, что Алина не слишком сильно сопротивляется, и это кажется мне странным — ведь она так рассудительна! Я не права. Не стоит забывать, что разделение свершилось именно в ней, она имела эту странную власть и употребила ее.

Правда, действовала она неосознанно, и теперь у нее этой силы нет. На вокзале Алина почувствовала боль, когда Орланда ушел и спустился в метро. Теперь, сидя перед вазочкой с растаявшим мороженым, она поражена, напугана, но боль, терзавшая ее много дней, ушла. Пусть она этого и не осознает, но облегчение влияет на ее настроение, за ужасом скрывается разрядка, тот изумительный покой, что всегда приходит к нам, когда отпускает боль. Она внимательно вглядывается в смеющееся лицо, глядит в легкомысленные светлые глаза и пытается размышлять.

Она едва помнила об аспирине. Алина собралась и вызвала в памяти образ какого-то парня, у него еще был больной вид — бледное лицо, жесткие, торчащие в разные стороны волосы. Неужели она, раздраженная чтением «Орландо», не просто вздохнула, не только подняла голову, но и сделала что-то еще? Вот он внезапно оказался перед ней и что-то говорит о головной боли. Она ничем не дала понять, что считает экстравагантным поступок человека, обратившегося за аспирином к незнакомой женщине, хоть и понимала, что это не совсем нормально. «Уверена, если бы я вдруг встала и подошла вон к тому господину за столиком напротив, который ест мороженое вместе с детьми, чтобы сообщить ему, что у меня болит голова, он бы просто обалдел, но не стал бы шарить по карманам в поисках аспирина, а отправил бы меня в аптеку на углу. Значит, для меня было естественным ответить?»

— Почему вы попросили аспирин именно у меня?

— Потому что ты всегда таскаешь его в сумке.

— Я не позволяла вам обращаться ко мне на «ты».

— А разве можно быть на «вы» с самим собой?

— Я не понимаю.

Орланда вздохнул:

— Если быть до конца честным — я тоже. Я не знал, что такое возможно, но, поскольку это случилось, смиряюсь с очевидностью. Я увидел перед собой этого парня и, пока ты корпела над несчастной Вирджинией Вулф, сказал себе, что он мне нравится. И тогда я ушел. Ты как будто ничего не почувствовала — во всяком случае, даже не шевельнулась.

Воспоминания возвращались.

— В то мгновение у меня возникло странное чувство. Это трудно определить, объяснить словами, я подумала о небольшом землетрясении.

— Вот! Ты утратила тогда самую ценную часть себя.

— Но я — все еще я!

В голосе Алины была задумчивость.

— Если ты вообще когда-нибудь была самой собой. Лучшее в тебе — это я.

— Ну и самомнение!

— Да ладно! Я жил — подавленный, в тени, запертый в твоем страхе, потом почувствовал гигантский прилив энергии и сбежал: есть от чего быть довольным собой.

В голове Алины роились вопросы: кто он? о чем он говорит? чего она не знала о себе? — но она отогнала их, понимая, что начинает ему верить. Алина испугалась. Не сойдя с ума, сказала она себе, трудно принять такую историю, но он знает, что я разбила синий графин. Конечно, если все это не галлюцинация и он вообще не говорил со мной о графине, тогда мне пора в психушку: что бы я там ни думала, все это остается в области невозможного. Нужно прекратить этот разговор: если я не сошла с ума в начале разговора, обязательно рехнусь в конце.

Она вскочила.

— Не ходите за мной! — приказала она.

И ушла, не оборачиваясь.

Орланда смотрел ей вслед.

Он знал, что легко найдет ее, как только захочет, и подумал — сочтя себя очень великодушным, — что, возможно, стоит дать ей время переварить новости. Он решил отправиться к Полю Рено и вернуть ему книгу.

* * *

Порыв, сорвавший Алину с места, отнес ее вперед метров на сто, потом ее затрясло, и она с трудом добралась до дома. Альбера не было — на ее счастье, он весьма кстати собирался до десяти вечера быть на совещании. Она вошла со стороны улицы Мольера, машинально, почти не понимая, что делает, повесила куртку на плечики, поставила портфель на маленький столик у двери в свой кабинет и застыла на месте, не зная, что делать дальше. Время остановилось. Надолго. Потом в ее мозгу оформился вопрос: «Кто я?»

Самые простые слова — Алина Берже — не имели никакого смысла, потому что требовали уточнения: кто такая Алина Берже?

Наш век богат на серьезные долгие дебаты о проблеме идентичности, имени и фамилии недостаточно, речь заходит о таких восхитительных тонкостях, что порой бывает трудно уследить за сутью. Когда говорят я, кого имеют в виду? Если другой человек может заявить, что он — это я, где я — там или здесь? Каждый из нас железно уверен в своей самости и черпает в этой уверенности собственную стабильность. Алина пошатнулась, прислонилась к дверной раме и громко произнесла вслух сомнительный слог. Ничего не произошло. Она повторила Я — стенам, но они не отозвались ей эхом. Должна ли она была, говоря я, считать, что часть этого самого я обитает в другом теле? Но ведь произносить я можно только оттуда, где оно находится? Люсьен Лефрен уверяет, что он — такой же я, как она. Но артикулирует он это я другими губами — своими, а не Алиниными. Она глубоко вздохнула и заявила:

— Я есть я.

И ей показалось, что слова эти пусты.

«Он сказал «Я это вы», но не «Я это я». Кем он себя воображает? Вот о чем я должна была бы его спросить». «Я жил, подавленный, в тени, запертый в твоем страхе» — она прекрасно запомнила эти слова. Он что, считает себя частью нее самой, которую она держала взаперти? Тюрьма для себя самой? «Мне тридцать пять лет, я преподаю литературу, я живу с мужчиной по имени Альбер Дюрьё…» Слова, лишенные какого бы то ни было смысла только потому, что незнакомец заявил, что он — это она?

Да, он знал, что она разбила синий графин, и — Алина покраснела — был тактичен в разговоре о Морисе Алькере! Ладно, бог с ним, с графином! Вполне можно допустить — и это правдоподобная версия, — что служанка, бывшая в кухне, все видела и рассказала, но как быть с тайными движениями, совершаемыми в темноте, в укрытии из простыней и одеяла, за закрытой на ключ дверью, чтобы мама не узнала (она и не узнала!), — я потом отпирала дверь… Неужели я забыла, что рассказала кому-нибудь о мятных леденцах, нет, я точно никому не говорила! Да я и сама об этом забыла. Не то чтобы забыла — просто старалась никогда не вспоминать, слишком уж было стыдно».

Алина поняла, что чувствует себя лучше. «Всегда полезно поразмышлять, — сказала она и решила налить себе ванну. — Если повезет, я там усну».

Увы, этого не случилось. Сорок пять минут спустя Алина искала номер Люсьена Лефрена в телефонном справочнике: набрала, но линия оказалась занята. На тринадцатой попытке она сдалась.

* * *

Поль Рено так старательно изгонял Люсьена Лефрена из своей памяти, что был почти удивлен, услышав его голос из домофона. Он только что поставил поднос с ужином на стол в столовой — на сей раз это было холодное мясо — и теперь просто добавил еще одну тарелку.

— Это вы напрасно, — весело заметил Орланда, — у меня волчий аппетит, а поскольку вы хорошо воспитаны, рискуете остаться голодным.

— Обычно принято говорить: «Ну что вы, это ни к чему!» или: «Я всего на минутку!»

— Согласен. Но я несколько дней назад отказался от лицемерия. Это так приятно, когда тебя хорошо принимают, и я не вижу причин притворяться, будто мне это безразлично.

— Забавный вы человек…

Орланда был согласен с этой тезой, но не счел нужным задерживаться на обсуждении столь сложной по большому счету темы. «Муссон» поверг его в невероятное изумление, он не понимал, почему этот ужасный роман имел такой успех, а поскольку к его услугам были все знания Алины, он рассуждал долго, и стиль его рассуждений удивил Поля.

— Вы на «ты» с литературой!

— Да, я это люблю, — согласился Орланда.

И удивился, поняв внезапно, что, покинув Алину, сохранил ее вкусы. «А геометрия? Я ведь так любил геометрию! Неужели я все забыл? Смогу я или нет вернуться к изучению геометрии? А алгебры? Я двадцать лет не видел в глаза ни одного уравнения, математические науки не формировали ум Алины, но я не обязан идти в ее фарватере, и ничто — если только я захочу — не помешает мне снова начать учиться. Нужно узнать, есть ли у Люсьена Лефрена диплом о среднем образовании. Кстати, я смогу с умом использовать его деньги и вернусь в университет. Я люблю вкусно поесть и обожаю потрахаться, но у высокого духа тоже есть потребности». Впервые после разделения он отчетливо понял, что, если захочет, у него будет новая — своя — жизнь. Эта мысль была настолько странной, что Орланда замер, застыл, держа на весу вилку и устремив взгляд в пустоту.

— О чем вы думаете? — спросил заинтригованный Поль Рено.

— О своей жизни. Что я буду с ней делать? Мне двадцать лет, я свободен, я могу выбирать.

Действительно ли он может?

— Вы, случайно, не знаете, сколько лет нужно учиться, чтобы получить степень лиценциата по математике? Четыре года или пять лет?

Сначала Поль решил, что ночь любви нужно оплатить, но вынужден был признать свою ошибку, услышав, что юноша способен так точно датировать библиотеку. Вопрос о степени лиценциата в математике застал его врасплох. Ни один из его прежних наперсников не говорил с ним о математике. Он внимательно посмотрел на Люсьена Лефрена, и, ну конечно, увидел… не Орланду, а мечтательного молодого человека, и забыл о холодном мясе. Поль казался ослепленным и ошеломленным: он ведь был гораздо чувствительнее, чем ему самому хотелось думать, он был растроган и не заметил, что разговор об экзамене на степень лиценциата по математике подталкивает его к пропасти.

— Я не знаю. Хотите, чтобы я справился? Дочь одного из моих друзей как раз сейчас заканчивает учебу, я могу ему позвонить.

«Это безумие, — сказал он себе, — как я объясню свои вопросы?»

— Нет. Я должен подумать. А впрочем, да, конечно! Вы правы, мне будет проще решать, если я получу всю необходимую информацию. Вы очень любезны.

«Нужно, во всяком случае, уйти в соседнюю комнату! — мысленно простонал Поль. — Не люблю врать при свидетелях».

— Подождите меня.

Он быстренько сочинил небольшую ложь, которая была совершенно необходима, чтобы не выглядеть идиотом.

— Одна из моих приятельниц хочет узнать, каков срок обучения для получения степени лиценциата по математике.

— Одна из твоих приятельниц? Ну-ну…

— Пять лет, — объявил он, вернувшись к Орланде.

— Пять лет? С тем, что у меня отложено, придется жить впроголодь. Это возможно, если тобой руководит страсть, так что главное теперь — понять, смогу ли я пробудить в себе любовь к геометрии.

— А где вы учились?

Орланда едва не проговорился.

— Это не важно! Я чувствовал склонность к филологии, но, раз уж хочу изменить свою жизнь, то изменю и это. Вы можете представить себе меня в холодной мансарде, жующим сухую горбушку из любви к алгебре?

Поль Рено достаточно хорошо себя знал — в его стиле было бы ответить: «Я видел вас только в постели!» — и добавить пару пикантных замечаний, но в вопросе его гостя присутствовала та самая детская искренность, что заставляет заткнуться ваш цинизм, поэтому он просто улыбнулся в ответ и спросил себя, что это с ним такое. Черт возьми! Два дня назад, вечером, этот парень дерзко «снял» его!

— Знаете, можно ведь получить стипендию, — заметил он.

— Вы правы! А если быть в числе первых учеников, глядишь, и ассистентом возьмут на кафедру, это во все времена помогало бедным студентам дотянуть до конца месяца!

Орланда замолчал и посмотрел в свою тарелку.

— Я совсем забыл о еде, а ведь готовлю себя к лишениям во имя благородной цели, — пожалуй, стоит создать запасец! Можно мне еще картофельного салата?

К полному своему изумлению, Поль Рено произнес вслух:

— Если захотите, всегда будете для меня желанным сотрапезником.

«Господи, во что я ввязываюсь?» Поль чувствовал, что земля уходит у него из-под ног, и попытался отключиться, абстрагироваться от Орланды, который весело комментировал свой волчий аппетит и хвалил еду. «Так, возьмем себя в руки! Этот парень возвратил мне книгу и ни о чем больше не просил, а я иду звонить, предлагаю ему разделить со мной обед и вот-вот… предложу разделить кров? Неужели я готов влюбиться?» Это предположение совершенно очевидно ужасало Поля. Он спросил свое сердце — и остальные чувства — и не нашел там ничего такого, что принято описывать как любовь и чего он — к вящей своей гордости — никогда не испытывал (или считал, что не испытывает!). Люсьен, безусловно, был все так же хорош, и Поль, как человек сугубо методичный, провел тщательнейший «визуальный осмотр»: взлохмаченные волосы словно ждут, чтобы кто-то любовно запустил в них пальцы, крупный, четко очерченный рот наводит на мысли о Вирджинии Вулф, ногти коротко острижены, заусенцы исчезли, и руки обрели природную красоту (Поль хорошо помнил, какие они ловкие и умелые!)… Все в этом молодом человеке было создано для того, чтобы возбуждать желание, но Поль в это мгновение не желал — и это ему не понравилось. «Черт побери! — сказал он себе. — Неужели я боюсь влюбиться?» Поль был умен и четко осознавал, что стремится желать Люсьена физически, чтобы не любить его. «Любить? Да откуда может взяться во мне любовь к этому мальчику, которого я принял за проститутку? И с чего это вдруг я называю его мальчиком? Ему двадцать, он странный, и я ошеломлен, но прошлой ночью, в постели, в нем точно не было ничего детского». И все-таки, глядя на юношу, Поль видел на его лице удивление и радость, он восторгался пришедшей ему в голову идеей, упивался своей мечтой, как ребенок ярким мячиком, его глаза блестели, как у двенадцатилетнего. И мы, знающие, кто он, не чувствуем ни малейшего удивления. Поль Рено никогда не признавался себе, что, не желая жениться и отвергая любую прочную длительную связь, он запрещал себе иметь сына, не стал он откровеннее и узнав Орланду. Поль чувствовал, что тонет, и понимал, что защититься может, только выполняя долг гостеприимства.

— По-моему, у меня оставался сыр, — сказал он.

Орланда с упоением проглотил огромный кусок грюйера, помог Полю убрать со стола, и они перешли в гостиную, чтобы послушать концерт Шумана в интерпретации, которая особенно нравилась хозяину дома. В десять часов Орланда объявил, что падает от усталости, и отправился ночевать на улицу Малибран.

Люсьен Лефрен был окончательно усмирен, и Орланда спал, как младенец.

День шестой: среда

Ни один кошмар не потревожил в эту ночь сон Алины, и она проснулась в дивном настроении.

— С тех пор как ты вернулась из Парижа, у тебя впервые отдохнувший вид. А я начал было беспокоиться, — сказал ей Альбер за завтраком.

— Наверное, я просто устала сильнее, чем сама полагала.

Только произнеся с простодушной уверенностью эту фразу, Алина вдруг вспомнила о невероятной встрече с молодым человеком. Она вздрогнула — Альбер в этот самый момент пристально-изучающе смотрел на нее — и, дабы избежать допроса, сделала вид, что обожгла язык слишком горячим кофе.

Он налил стакан холодной воды и со смехом протянул ей:

— Вот видишь, не зря твоя мать всегда говорит, что ты пьешь слишком быстро!

— Моя мать уморит меня добрыми советами! — выпалила Алина и тут же изумилась словам, слетевшим с ее языка.

Черт возьми, и я тоже… Подобная, с позволения сказать, «теза» была бы уместнее в устах Орланды. Да уж, разобраться в отношениях этих двоих не так-то просто. Я все время спрашиваю себя, что он выиграл, покинув ее. Конечно, он обладает ее знаниями, так что это было скорее раздвоение, а не разделение. У Орланды — память Алины, но к нему отошли и те эмоции, которые она отвергала, он не смирился с вечным подчинением, убивавшим душу маленькой девочки, и стал той частью ее души, где она прятала свой гнев. Так что же означает фраза «Моя мать уморит меня» в устах Алины? Ощущение медленного умерщвления принадлежит Орланде — откуда о нем известно Алине? Неужели, нанося удар по маскулинной части целого, затрагиваешь и женскую его составляющую?

Алина прилежно выпила воду, в которой не было никакой нужды.

Как рассуждает человек, переживший нечто невероятное, невозможное, неправдоподобное? На этот вопрос, по определению, не существует ответа, поскольку невозможное — суть то, что не происходит и, следовательно, никогда ни с кем не случалось — разве что во сне или в бреду, когда человек самым естественным образом проживает дичайшие ситуации, конечно, если не просыпается в холодном поту, как Алина при виде своего «полутела». Увы, Алина не спала и, следовательно, не могла проснуться, а посему следовало сжевать свой гренок, одеться и пойти на работу — короче, производить все те действия, которые можно совершать машинально, думая совершенно о другом. Труднее было поддерживать разговор с Альбером — он слишком умен и не купится на банальности. Накануне Альбер задержался на работе, и, когда вернулся, Алина уже спала (она приняла две таблетки аспирина). Утром, за завтраком, Альбер пересказывал ей вечные страхи Ренье, о Гонконге речь больше не заходила, но это ничего не значило — она была просто обязана вовремя и с чувством подавать свои реплики в диалоге. Алина — отнюдь не слабая женщина: Орланда наверняка заявил бы, что вся сила характера — его заслуга, но забудем о его спеси! Именно загнав Орланду в самую секретную темницу своей души, Алина закончила учебу, написала диссертацию, получила — исключительно благодаря собственным достоинствам — нынешнюю работу… Безо всякой помощи Орланды она позавчера вечером «на голубом глазу» наврала Альберу, а сегодня решительно справляется со смятением, обещая себе: «Я обдумаю это позже, когда останусь одна, в безопасной тишине своего кабинета!»

Но поразмышлять «на трезвую голову» не очень получилось — слишком много оказалось дел. Секретарша принесла отпечатанную статью на вычитку, дальше была встреча со студентами по поводу их дипломных работ, потом заявился Дюшатель, до крайности возбужденный финансовыми дырами в факультетском бюджете, а на «сладкое» — юная студентка, ощущавшая себя жертвой гнусной несправедливости, закатила истерику в коридоре, прямо перед дверью кабинета Алины. «Я увижу его сегодня вечером, — убеждала себя Алина, — и наверняка решу, что он сумасшедший!»

Да, но как же графин?

* * *

Утром Орланда нашел на полу под дверью конверт: «Завтра маму кладут в больницу. Надеюсь, у тебя все-таки хватит совести навестить ее». «Все-таки» было подчеркнуто двумя жирными чертами, подпись отсутствовала. «Сестра», — сказал он себе. Бреясь — это новое занятие очень его забавляло, — он состроил рожу Люсьену Лефрену: «Пора бы тебе начать вести себя пристойно с бедной женщиной! Бутылка каждый день! Да ты же убивал ее, кретин несчастный!» Где бы ни находился Люсьен, слышал он обращенные к нему инвективы Орланды или нет — неизвестно, но ответа не последовало. Впрочем, Орланда на диалог не рассчитывал, так что и разочарования не почувствовал. Он пребывал в отличном настроении — теперь, после происшествия в кафе «Европа», это было естественное его состояние, — и жаждал новой встречи с Алиной. Он не сомневался, что она его ждет, и не давал себе труда задуматься о причинах подобной уверенности: мы-то, знатоки мифов и преданий, понимаем, что две половины целого жаждут воссоединения и воссоздания утраченного единства: нас искушают образы Тристана и Изольды, но боги караулят их с начала времен, они ухмыляются, они ревнивы, эти неусыпные стражи, и любовь — удел и утешение смертных — всегда оказывается побежденной.

Сборища у Бордье по воскресеньям и вторникам позволяли Орланде легко добраться до Алины — он все о них знал, но сегодня вечером Альбер вернется домой в обычное время, так что Алина не сможет пойти с Люсьеном Лефреном поесть мороженого. Чаще всего она перекусывает у себя в кабинете примитивным сандвичем из кафетерия… Итак: Орланда решил составить ей компанию и отправился «по лавкам». Он купил миленькие хрустящие булочки, крабовый салат, ломти ростбифа и любимую горчицу (ее!), бегом вернулся в квартиру, любовно все нарезал, намазал и разложил, заварил крепчайший кофе и снова спустился — за термосом, захватил две чашки, две бумажные тарелки и бутылку молодого вина. Орланда радовался, как ребенок, предвкушающий пикник. Вскоре все было готово, но у Орланды оставалось время, и он решил забежать на факультет естественных наук, чтобы взять лиценциатскую программу по математике. Сделав все, что собирался, он удалился, весело насвистывая.

Орланда вошел в кабинет Алины в половине первого, в тот самый момент, когда она собиралась выходить.

— Ни к чему торопиться, я принес все, что нужно, — объявил он, водружая продуктовую сумку на стул, и под изумленным взглядом Алины начал освобождать угол стола — точно так, как сотни раз делала это она сама. Орланда открыл ящик стола, где она держала бумажные салфетки, не глядя, захватил несколько штук и превратил их в скатерть — чтобы защитить от пятен стол, университетские уборщицы не слишком усердствовали, натирая его воском.

— К столу! — воскликнул он, закончив сервировать ленч.

Алина взглянула: он подал все, что она любит. Это, плюс фокус с салфетками в ящике, оказалось еще убедительнее, чем трюк с синим графином.

— Значит, это правда! — выдохнула она.

— А ты не была уверена?

Алина не отвечала, и Орланда, обняв ее за плечи, усадил перед тарелкой, куда положил бутерброд с ростбифом.

— Лучшее — на закуску, так ведь нас учила мама?

— Как вы можете быть мной?

— Я покинул тебя в Париже, — отвечал он, открывая бутылку.

— Но это же бред какой-то!

Он пожал плечами:

— Ничем не могу помочь — это все, что я знаю. Ты читала, я скучал — запертый в твоей душе, а на улице была чудная погода, и множество счастливчиков не имели несчастья утратить свою сексуальную принадлежность, и молодой красавчик, сидевший напротив тебя, тоже скучал, и я захотел «переселиться» в него.

— Безумие какое-то… Невозможно совершить такое!

И так далее, и тому подобное… Я опускаю десять минут однообразного до противности диалога.

— Но как вы это сделали?

Двенадцатилетний ребенок, наверное, ответил бы: «Ну, не знаю, но сделал же!», но Орланда — кем бы или чем бы он там ни был! — обладал знаниями заурядной взрослой особи Homo sapiens, жившей в XX веке, а как известно, у нашего, так называемого «научного», знания нет никаких доказательств того, что души умеют разделяться, чтобы путешествовать по миру. Орланда поднял брови и жестом полного бессилия развел руками. Господи, до чего знакомое движение!

— Понятия не имею. Захотел — и случилось. Как там у Шекспира: «Есть многое на свете, друг Горацио, что недоступно нашим мудрецам…»

— Я не сильна в Шекспире.

— Это-то я знаю! — засмеялся он в ответ. — Ты попрекаешь себя своим невежеством как минимум раз в год, но воз и ныне там… Я не столь чудовищно рационален, как ты, вот и не позволил себя остановить, пожелал и смог. Сколько раз мама долбала меня этим своим «Кто хочет — может!»? Так вот — я в конце концов поверил. Ты всегда стремилась ей угодить, так что можешь похвалить меня.

— Я хотела угодить маме?

— Да ты что — ничего о самой себе не знаешь? Что ж, может, в этом и есть какая-то логика — по той же причине ты не ведаешь, как создала меня.

Алина непонимающе уставилась на него.

— Я — все то, чего не желала видеть в тебе мама. Всякий раз, чувствуя ее неодобрение, ты пугалась, отступала, пытаясь извергнуть из себя то, что ей не нравилось. Так вот, ничего нельзя «изъять», и я тому — живое доказательство, я, годами «накапливавшийся» в тебе. Ты всегда была грустной.

Отрицать было глупо — она сама думала об этом в поезде.

— А сейчас тебе грустно?

Алине не пришлось прислушиваться к себе, чтобы понять: нет, она не грустит.

— Это потому, что я здесь. Тебе меня ужасно не хватало: и вот я перед тобой — а не внутри тебя, там я был недосягаем, недоступен, здесь ты, во всяком случае, можешь поговорить со мной.

— Это вы говорите!

— Конечно, ты ведь никогда меня не слышала, когда я пытался до тебя достучаться. Теперь тебе нечем крыть — разве что выкинешь меня из кабинета, но ты — только себя-то не обманывай! — не испытываешь ни малейшего желания так поступать.

«Это правда, — призналась себе обалдевшая Алина, — правда».

— Покинув тебя, я дивно развлекался! Правда, за исключением тех моментов, когда я лежал в объятиях другого мужика, мне все время чего-то не хватало. Я не понимал, что делаю, когда в первый раз пошел домой. Потом вы с Альбером отправились ужинать к Денизе, и я вдруг запаниковал, хотя мое тогдашнее состояние точно определить очень сложно. Я чувствовал, что должен к тебе присоединиться, и так и сделал — потому что всегда поступаю в соответствии с собственными желаниями.

Алина яростно замотала головой. В объятиях мужчины! Пошел домой! Не-е-т, это уж слишком!

— «В объятиях другого мужика»? — переспросила она, верно следуя принципу «хочешь решить проблему — раздели ее на части!».

— Естественно! Тебя ведь никогда не тянуло к женщинам? Я — как ты, следовательно, я — гомосексуален, с объективной точки зрения, но — субъективно — я ощущаю себя абсолютно гетеросексуальной, — заявил он со смехом, нарочно педалируя окончание.

— У меня голова кружится! — пожаловалась Алина. Впервые в ее голосе прозвучал смех. — Не так быстро! Итак, вы заявляете, что, «отделившись» от меня — конечно, если я соглашусь со столь безумным предположением, а мне, судя по всему, придется это сделать: вы ведь знали, в каком ящике лежат салфетки! — приобрели гомосексуальные вкусы и склонности именно потому, что я — гетеросексуалка?

— Совершенно верно. Счастлив констатировать, что мой «уход» ничуть не повредил стремительности твоего ума.

На слове «уход» Алина поморщилась.

— А что вы имели в виду, сказав «…я пошел домой»?

— Ну как же — к себе домой! К тебе, к нам. Я квартирую на улице Малибран, в комнате Люсьена Лефрена. Она, конечно, будет побольше той конуры, которую в университетском кампусе громко называли «комнатой», но омерзительна до ужаса. Мебелюшка, наверно, из «пилигримов Эммауса», вся — кроме револьвера (другое оружие отсутствует), ванны нет — только душевая кабинка, в которой только синяки да шишки набивать, а не мыться! Кстати, папина квартира на площади Константена Менье всегда была очень даже ничего, но Альбер сделал из нее просто конфетку. Скажу тебе кое-что, о чем ты даже не подозреваешь: идея мостика принадлежит мне! Помнишь, как она пришла тебе в голову? Это был своего рода импульс — он тебя удивил и ускользнул: так вот, это был я.

Отрицать было невозможно. Алина тогда ужасно удивилась и — да! — едва не выпалила: «Черт, да что за мысли?» — и отказалась было от слишком экстравагантной идеи, но Альбер воодушевился, он настаивал, кричал, что нет тут ничего невероятного, и Алинина робость отступила перед его напором.

— Мама перепугалась, ты готова была отказаться от своего проекта, но тут в игру вступил фактор Альбера. Она не посмела ему перечить, а он даже не знал, что невольно защищает тебя. Именно этого никогда не делал папа — он вечно оставлял меня наедине с ней, полагая, что только матери знают, как правильно воспитывать дочерей, и я оставался без поддержки.

Слушая монолог Орланды, Алина, никогда в жизни сознательно и методично не обдумывавшая все эти вещи, вынуждена была согласиться с его логикой. Она вдруг поняла, что начинает верить этому невозможному, невероятному молодому человеку, который так страстно пытается внушить ей истины, которых сама она ни разу себе не говорила, и не дала сорваться с языка сакраментальной фразе: «Откуда вы это знаете?» Орланда заметил, что сопротивление Алины слабеет, и решил закрепить достигнутый успех:

— В конце концов, идея отнюдь не нова. Жюльен Грин использовал ее в «Если бы я был вами».

«У него еще и отсылки литературные те же, что у нее!»

— А как же Люсьен Лефрен?

Он обвел физическое тело широким круговым жестом.

— Он хорош, правда? Как мне нравятся эти белокурые волосы! Он их смазывал какой-то клейкой дрянью, чтобы торчали, я едва отмылся, зато теперь они классно выглядят — такие пушистые, растрепанные! А плечи — широкие, сильные, спина прямая, мускулистая, бедра узкие — он просто чудо, этот парень! Я очень нравлюсь, ты и представить себе не можешь, как это приятно.

— Да я не о том спрашивала. Где он?

— Я не знаю. Я его оттолкнул, подвинул, а он не оказал ни малейшего сопротивления. Мне кажется, он был слабохарактерным, а может, так устал от себя самого, что словно совершил самоубийство, как только я появился.

— А как же его история, воспоминания, жизнь, наконец?

— Никак. Только в самом начале, в первые секунды, когда у меня разболелась голова и я попросил у тебя аспирин, он дал знать, что не любит лекарств, а ночью у него случились кошмары. Дальше — тишина. Может, он до ужаса рад моему появлению, может, я избавил его от бремени земного существования, от которого он устал. Я спрашиваю себя, не подумывал ли Люсьен о самоубийстве.

И Орланда вкратце поведал ей о сэкономленных деньгах и бутылках виски.

— Трудно жить, когда разрываешься между столь противоположными стремлениями, уж кто-кто, а я все об этом знаю!

— Почему вы упомянули самоубийство?

— Из-за револьвера. Кроме гангстеров, только потенциальные самоубийцы держат дома оружие. Вообрази мое удивление: грязные тарелки, три рубашки — клянусь, не больше! — сложены аккуратненькой такой стопочкой, а под ними — кольт! Я так удивился, что просто тихонько положил его на то же место.

— У него есть разрешение на ношение оружия?

— Черт, да я даже не знаю, на что это может быть похоже, но я вроде опознал самые обычные вещи: обрывки банковских счетов, чековую книжку, бумаги по страхованию… Словом, все, как обычно.

Алина, забыв о Люсьене Лефрене, впала в задумчивость. Итак, какая-то часть ее существа пребывает, судя по всему, в теле этого молодого человека и «ей» это совершенно очевидно нравится. Приехали! Приплыли! И как к этому относиться? Алина попыталась представить себе, что это она живет в теле Люсьена, думает его головой, видит его глазами, но ничего не вышло: слова оставались бесплотными. «Меня выпотрошили — и получился он», — сказала она себе, но мысль эта надолго в ее голове не задержалась, словно почувствовала свою неуместность и отправилась отсидеться куда-то в глубины мозга хозяйки: Алина даже в «располовиненном» состоянии сохранила любовь к порядку. Орланда, которого ей, по примеру Поля Рено, приходилось называть Люсьеном, положил ей на тарелку второй бутерброд, Алина вспомнила вазочку с мороженым, и удивление неуместностью жеста улетучилось. Она понимала теперь, что Орланда совершенно совпадает с ней физически, ощущает практически интимную близость — в отличие от нее самой, и это несовпадение встревожило, смутило ее душу. Она внимательно взглянула в лицо белокурому растрепанному красавчику и вынуждена была признаться себе: «Да, он привлекателен!» Алина лицом к лицу столкнулась с непостижимым: он знает ее изнутри, он узнает ее по голосу (а ведь сама она не ведает его истинного звучания — записанный на пленку он «выглядит» иначе!), он приобщен вкусу ее губ и самым тайным ароматам ее тела. Видя себя на экране, она не узнает собственных жестов, а он видит их со стороны, да к тому же точно знает, что она чувствует, когда движется. Конечно, если не забыл пока. Сколько времени человек помнит себя самого?

— Вы помните, как звучал мой голос у вас в голове?

— Разве ты не заметила, что у меня те же интонации, что у тебя? Когда ты говоришь, я воспринимаю твой голос, как воспринимал до нашего расставания свой, только записанный на пленку, а теперь, когда говорю, слышу себя, как ты меня, но тембр изменился — гортань-то другая. Как интересно: изнутри даже странно, что разница так незначительна.

— А жесты?

— Почти то же самое. Моя рука больше твоей, но движения точно такие же. Ага, вот почему мужчины так точно вычисляют меня в качестве потенциального партнера: должно быть, в моих движениях осталось что-то женское — отметина, знак, что я «и есть женщина», как говаривал драгоценный барон де Шарлю!

Ну нет, она не позволит ему втянуть ее в дискуссию о Прусте! Этой мужской рукой управляет мозг, который в некотором смысле принадлежит и ей. Алину охватило странное чувство: она чувствовала, что имеет право на эту руку — тонкую и сильную, которой он разворачивал сандвич, и на другую тоже — в ней был нож, которым он резал хлеб и методично размазывал крабовый салат по ломтям — так, чтобы майонез не растекался (она проделывала все эти операции точно так же!). Когда Орланда принялся готовить бутерброд себе, Алина не удержалась: протянув руку, она провела ладонью по пальцам юноши, тщательно их ощупала, потом перевернула его руку и осмотрела ладонь — более мускулистую и не такую нежную, как ее собственная. Он молча наблюдал за ней.

— Осторожней, — сказал он, — это моя собственность.

— А вот и нет — Люсьена Лефрена, а если вы — это я, значит, тело Люсьена принадлежит мне ровно в той же степени, что и вам… а может, оно не принадлежит нам обоим.

— Но ушел-то я.

— Что означает «я» в ваших устах?

— Дорогая моя, книгами на эту тему заполнены целые библиотеки! Что есть идентификация? А самоидентификация? Кто произносит «я»? Ты не хуже меня помнишь, как в конце книги Орландо, вернувшись к себе с двуспальными простынями, зовет Орландо, потому что ее сиюминутное «я» ей надоело и она жаждет иного, более забавного, но у нее ничего не выходит. Орландо перебирает все «я» своей души и своей жизни — и ни одно ей не нравится. Я — это я. В каком-то смысле, это и ты тоже, я знал тебя, как облупленную — но только до часа дня прошлой пятницы. После этого каждый из нас пережил то, о чем другой ничего не знает, хотя мне, наверное, легче вообразить твои приключения, чем тебе — мои. Я изменился. Я теперь — мужчина.

Она посмотрела на него. И покраснела.

— Ну да, это потрясающий опыт! Ты трогаешь меня за руку, говоря, что она и твоя тоже и ты имеешь на нее полное право: но у меня-то теперь есть член!

Алина едва не подпрыгнула от неожиданности.

— Все такая же добродетельная ханжа, да? Как ты понимаешь, я не захватил с собой твою стыдливость. Спорим, ты ухитрилась ни разу об этом не задуматься!

В темных закоулках подсознания Алины, где она прятала «неудобные» предметы, началось некоторое шевеление.

— Не знаю, — ответила она. — Не помню…

— Охотно верю! У тебя потрясающая способность отодвигать в сторону все, что тебя беспокоит или раздражает, мое существование — лучшее тому доказательство. Почему ты не ешь?

Алина действительно так и не прикоснулась к своему бутерброду.

— По-моему, у меня пропал аппетит.

— Следствие волнения. Выпей вина, это тебя успокоит.

— Не успокоит, а убаюкает. Если вы — я, то прекрасно это знаете.

— В этом отношении я уже переменился. Вино теперь меня не усыпляет, а бодрит и веселит. Ты, кстати, начинаешь засыпать только потому, что боишься собственной живости. Уверен — ты хочешь есть и обожаешь крабов, так что ешь, пей. И успокой свои воображаемые страхи. Я — не мама, я — часть тебя, та часть, которая не выносила вечных маминых опасений. Со мной ты в безопасности.

Эта мысль удивила Алину.

— Как я могу быть в большей безопасности с вами, чем в одиночестве?

— Потому что ты не внушаешь мне страха. Ты прекрасно знаешь, что люди, как и собаки, чувствуют страх и от этого боятся еще сильнее: мамина обеспокоенность порождала твой страх, а у меня вызывала ярость, но ты меня никогда не слушала. Напрягись и вспомни: ты никогда не могла заставить себя не думать об этом.

— О чем? — переспросила Алина, и это не было игрой: она была так растерянна, что все время теряла нить разговора.

В ответ он рассмеялся, Алина вернулась в тему и снова покраснела, но неукротимое любопытство победило стыдливость.

— Ну, и как это?..

— Потрясающе! Разница — невероятная.

— Лучше?

— Не стоит смешивать все в одну кучу. Я лучше ощущаю себя в мужской ипостаси, чем внутри тебя, взаперти, но это мамина вина. «Алина! Девушка не делает того, девушка не делает сего…» — и так изо дня в день, из года в год. Она ограничивала мои движения, мои мысли, мои планы! Достаточно взглянуть на тебя — такую сдержанную, заторможенную, такую гранд-даму, — чтобы оценить всю меру ее материнской удачи! Именно из-за нее ты никогда не пыталась заполучить Мориса Алькера — ты не способна искушать мужчину. А я — да, и им это нравится.

— Но не всем же!

— Ты удивишься, как их много, — даже я не ожидал! Кроме того, это, — он указал рукой на ширинку, — реагирует гораздо стремительнее. Там, где ты краснеешь, я возбуждаюсь.

— Прошу вас, — произнесла она почти машинально.

— Я держался в стороне от маминых заветов, вернее, это ты защитила меня, спрятав в тайниках души — причем ненамеренно! Именно по этой причине я остался гораздо более естественным существом. Воспитание адресовалось дочери — ей оно и досталось, меня не затронуло.

— Ты остался маленьким полудиким зверьком, — констатировала Алина и тут же подпрыгнула от неожиданности: она перешла с ним на «ты»! Орланда был в восхищении:

— Ага, вижу, ты примирилась с очевидностью!

Алина задумчиво жевала крабовый салат. Орланда болтал без умолку, но она его больше не слушала. Ее вселенная опрокинулась, но она не чувствовала смятения, которое накануне обдувало ее, как вихрь, между Мольером и Константеном Менье. «Я приспосабливаюсь, — сказала себе Алина, — должно быть, я отношусь к той породе людей, что всегда ко всему адаптируются, потому что это легче, чем бороться: раньше я подстраивалась под требования матери, а теперь этот молодой человек загоняет меня во что-то немыслимое, невозможное, и я поддаюсь. Наверно, у меня в принципе отсутствует личность? Или у меня их множество и одна может запросто отправиться погулять, а я и не замечу. Я похожа на многодетную мать, которая потеряла в магазине кого-нибудь из малышей и только вечером, укладывая всех спать, обнаруживает, что одна из кроватей пуста. Ладно, он, наверно, в Бюро забытых вещей, заберу его завтра. И вот на следующий день, отягощенная пеленками и посудой, она забывает о нем. О Боже, я снова прокололась! За ужином муж пересчитывает дочерей: да их только шесть! Что такое? Разве у нас их не семеро? Ты думаешь? — спрашивает она, слегка краснея. Он начинает перечислять свое потомство по старшинству, загибая пальцы: Каролина, Анни, Клодетта, Жизель, Изабель, Франсуаза… ну конечно, не хватает Мириам!

Нахмурив брови, Орланда смотрел, как она смеется.

— Я знаю, что очень остроумен, но сейчас вроде не сказал ничего особо пикантного?

Она не удержалась и пересказала ему свою фантазию.

— Какая ты дерзкая! Грешно смеяться над достойными матерями семейства, обремененными выводком детей: лучше вздохнуть сочувственно и предложить помощь. Кстати, ты никого не забыла — я просто сам ушел. И я не был девчонкой.

— Итак, подведем итог: говоря с вами, я говорю с собой? Как психи, которые бродят по улицам, бормоча что-то себе под нос, или водители, скучающие за баранкой?

— Разве они говорят сами с собой? Когда я еще жил в тебе, ты никогда не соглашалась пообщаться со мной. А я ведь мог дать тебе не один отличный совет. Ты признаешь, что я «вышел» из тебя, но упрощаешь: с той пятницы мы разошлись в разные стороны и я переживаю иной, отличный от твоего опыт.

Алина вздохнула. Следовало признать: она больше не сомневается. «Возможно, отсутствие сомнений означает, что я окончательно свихнулась?» Алина пожала плечами: не признавать очевидных фактов — просто иной вид безумия, пусть даже эти факты кажутся полным безрассудством. «Я нырнула в фантастический роман, и, если до разделения то, что представляет собой этот молодой человек, было частью меня, следует признать, что в неизвестность прыгнула именно я. Никогда бы не поверила, что способна на такое! В моей душе гораздо больше вещей, о которых моя философия не могла и мечтать. Вернее сказать — было, поскольку он объявляет себя автором всех этих доблестей. Но что же получается — он забрал лучшую часть меня самой? Вот черт! Кем я была? Как странно — начать открывать себя для себя, только утратив половину себя!»

Следующей в глубинах ее подсознания, естественно, зарождается мысль: «Как вернуть утраченное?»

Алина задумчиво смотрела на Орланду. Мы разошлись. Конечно. Но до какой степени? Из чего была сделана та ее часть, что покинула ее? «Я не верю в существование души, — сказала она себе, — но я ведь задаюсь вопросом, что есть психика человека? Мысль — продукт деятельности мозга, бррр! — а ваша дочь нема, потому что она не говорит. Так что же он забрал? И что же осталось?»

На все эти вопросы не существовало ответов, была уже половина второго, и ей следовало отправляться на лекцию.

— Раз уж вы так хорошо знаете мой кабинет, окажите мне любезность — приберите здесь все, а я ухожу, — сказала она.

Орланда рассмеялся:

— Получится, что вы сами навели порядок!

В душе Алина с ним согласилась.

* * *

Какая странная ситуация создалась между этими двоими! Впрочем, я сказала «двоими» и засомневалась: действительно ли их двое? Орланда в этом уверен, но в Алине зарождается сомнение. Я смотрю, как она торопливо удаляется, чтобы не опоздать, но походка у нее очень решительная — через площадь Наполеона III к вокзалу она шла совсем иначе, как будто сама себя пришпоривала. Она меня поражает — и не впервые. После первой встречи с Орландой она наврала Альберу, как стреляный воробей. Наблюдать за Алиной непросто — она вечно витает в облаках, самообольщается и тем самым водит за нос всех окружающих. Я встретилась с ней в момент их разделения, когда она усердствовала над Пречистыми Госпожами, и теперь мне кажется, что я слишком легко приняла точку зрения Орланды, который все это терпеть не мог. Разве не прекрасна та гибкость, с которой она принимает невозможное? Рискну предположить, что личности с менее могучими мозгами утонули бы в хаосе, а она гнется, но не ломается! Не стоит забывать, что именно Алина сотворила это самое «невозможное», именно поэтому она не так упорно ему противится.

* * *

Орланда, как и обещал, убрал все следы их «пиршества», после чего отправился в магазин покупать школьные учебники по алгебре и геометрии за шесть лет и всю вторую половину дня читал. Результаты привели его в восторг: мозг так легко воспринимал теоремы, как будто он знал их всю жизнь, потом немножко подзабыл и вот теперь «освежил» эти знания. «Да, — сказал он себе, — занятие увлекательнейшее, но как же быть с идеей реставрации старинных частных особняков для последующей их перепродажи? Я не могу одновременно делать два дела!» При мысли о неизбежности выбора Орланда скривился: уже! «Алина всю дорогу от чего-то отказывалась, а теперь что же, и мне придется?» Ему захотелось с кем-нибудь поговорить, тут же, сама собой, пришла в голову мысль о Поле Рено, и он отправился на авеню Лепутр.

Поль, до смерти напуганный собственными желаниями и побуждениями, решил в следующие несколько дней не возвращаться домой к шести. Никогда прежде ему не приходилось прибегать к подобным мерам — он умел укрощать свои чувства, но был трезвым реалистом. Вспомнив, как кинулся выяснять по телефону вопрос о лиценциатской степени, а потом предложил нежданному любовнику стол (хорошо, что не кров), понял: благоразумнее будет не доверять себе и принять меры безопасности. Итак, в среду, выйдя из конторы, он изучил репертуар кинотеатров, ничего не выбрал, не захотел идти и на концерт барочной музыки в консерваторию, просмотрел записную книжку — и пришел к выводу, что вряд ли кто-то так уж жаждет его общества, тяжело вздохнул, прекрасно осознавая причины столь стремительного отказа от любых возможных развлечений, и стал приискивать кафе, где можно будет часов до восьми почитать на террасе газету. «Нет! До половины восьмого», — тут же поправил он сам себя, покупая «Монд», «Суар» и «Тайм мэгэзин». Его терпения хватило на три четверти часа…

Вот почему Орланда, добравшись до авеню Лепутр, нос к носу столкнулся с Полем Рено у подъезда его дома.

— Я принес ужин! — весело сообщил он.

Черт, что-то он сегодня всех кормит! Поль смотрел, как Орланда распаковывает копченую семгу, заливную форель, телятину в собственном соку (ее придется разогреть) и две бутылки «Пуйи».

— Поставщик сегодня здорово заработал! Здесь еды — на три дня вперед.

— Вы плохо знакомы с моим аппетитом.

* * *

Альбер метал громы и молнии. Весь вечер Алина слушала его ворчание и брюзжание по поводу Гонконга: поездки не избежать, прямого рейса из Брюсселя нет, придется лететь из Парижа, он уедет в субботу, а вернется только на следующей неделе в четверг.

— Глава клана так и не смог преодолеть страх перед взлетом и посадкой, а посему старается по возможности сократить их количество до минимума, так что мы поедем на машинах, да еще набьемся по пять человек в автомобиль — как сельди в банке! А еще старик скорей застрелится, чем позволит спидометру зашкалить за сто километров, и мне придется целых четыре часа терпеть нудный треп — я «закладываюсь» на четыре, учитывая остановки «по требованию простаты». Архитекторы не приглашены — и они в ярости, я позвонил и уговорил их не строить козью морду нам, а ударить тяжелой артиллерией по Бордье. Но сам-то я вот-вот лопну от злости, потому что ехать надо, никуда не денешься, это неотвратимо, как конец вечности. Одно утешение — пасхальный понедельник тоже выпадает на поездку, так что хоть один день не будет потерян.

Страстно-желчно-обиженный монолог Альбера время от времени прерывался сочувствующим мурлыканьем Алины.

Кстати, а любит ли Алина Альбера? Ну, пылать она не пылает, это уж точно, но она к нему привязана и сочувствует его досаде. Страсть тут и не ночевала, она — в другом месте. Орланда в этот момент увлеченно рассуждает перед Полем о постулатах Евклида, и тот чувствует, как его закручивает вихрь мира параллельных линий. Но разве в прошлое воскресенье, погрузившись в «Орландо», Алина не пылала? Так почему же ей не передается возбуждение Альбера? Она достает мясо из морозилки, задает в нужный момент нужные вопросы… те, что не подогреют, не дай бог, злость Альбера, шатающегося туда-сюда по кухне, потом он начинает «на автопилоте» готовить заправку для салата, а она моет зелень, и вот они уже садятся за стол, а Альбер все еще не решил, что, кроме башни, ему стоит там посмотреть.

— Ладно, — произносит он наконец, вздыхая, — смиримся с неизбежностью и попытаемся извлечь из ситуации максимум удовольствий.

За десертом оба уже смеются.

А вот Орланда ничего не принес на сладкое Полю Рено — вместо этого он рассказывает ему о доме на авеню Уинстона Черчилля:

— Больше всего поражает воображение библиотека. Огромная необычная комната на первом этаже, повсюду лепнина и позолота — то ли вестибюль, то ли гостиная, одних дверей — четыре или пять. Продавец открывает одну из них — в глубине, и вы видите перед собой узкую ярко освещенную лестницу. Правая стена — она выходит во двор — вся стеклянная. По лестнице вы доходите до следующей двери. Ощущение странное, потому что лестница имеет пол и потолок и выглядит как крошечная, длинная и узкая комнатка, чье единственное предназначение — быть футляром для лестницы! Там всего пятнадцать очень красивых деревянных ступенек, думаю, это натертое воском красное дерево. Красное дерево обычно полируют, и оно приобретает искусственный вид, становится похоже на этих светских дамочек, таких гладких и блестящих, что невольно задаешься вопросом: а люди ли они? У натурального красного дерева текстура чуть тяжеловата, потому-то оно такое прочное. Ступеньки лестницы широкие, так что карабкаться вверх очень удобно. Давайте же, открывайте, говорит мне агент по продаже недвижимости, когда мы оказываемся наверху, и я открываю: о, изумление! Пятнадцать метров в длину, десять — в высоту, два яруса стеллажей — и ни одной книги! Эффект трудно передать: комната без мебели выглядит пустой, библиотека без книг — пустее пустого. Я подошел ближе: должно быть, после того, как с полок сняли книги, пыль никто не вытирал, она покрывала дерево плотным сероватым налетом толщиной в два пальца, и мне вдруг померещились призраки томов, живших на этих стеллажах.

— Вы их действительно любите!

— Думаете? Не знаю… Полагаю, ситуация тут неразрешимая, — рассеянно отвечал Орланда. — Что станется с этой комнатой? Понадобятся тысячи книг, чтобы заполнить библиотеку, проще все порушить и превратить ее в бар, игровую комнату для детей, дискотеку — любой вариант преступен. Я покупаю дом, реставрирую его, перепродаю богатому библиофилу… Восхитительное занятие — все четко, чинно, благородно, но как быть с математикой?

— Ну, на всех стульях одновременно не усидишь…

— Вот именно, это-то и ужасно! А я хочу все успеть! — воскликнул Орланда с яростью капризного ребенка.

После этой вспышки он почти мгновенно рассмеялся, и в этой стремительной смене настроений и чувств тоже было что-то ребяческое.

— Я невозможен. И всегда таким был.

— Вы очаровательны, — возразил Поль, почти против собственной воли.

* * *

Альбер и Алина вместе убрались на кухне, и Альбер, выбитый из колеи пережитым гневом, предложил пораньше лечь спать. Они вместе вышли на «мостик», остановились, проверяя не высохла ли земля под бугенвиллеями, полили жаждавшие влаги растения.

— Было слишком жарко, — заметила Алина.

— Ты права, но скоро придется нам усмирять свою жалость — иначе они не зацветут.

Уже в спальне он вдруг спросил ее:

— Кстати, что это за молодой человек, с которым тебя видели в кафе на углу Вандеркиндере, — вы ели мороженое?

Алина застыла. Сердце у нее подъекнуло.

— Кто тебе рассказал?

— Не помню его имени. Этот тип все время гуляет с собакой и сплетничает. Осуществляет, так сказать, связь между жителями квартала, сообщает нам о свадьбах и смертях людей, с которыми мы и двумя словами-то не перекинулись.

— Зануда из дома напротив, — выдохнула Алина.

«Этот кретин что, сидел с нами в кафе?»

— Он остановил меня сегодня утром, аж ногами сучил от нетерпения — так хотел узнать, племянник этот юноша или кузен. Поскольку ни у тебя, ни у меня нет ни племянников, ни — тем более — кузенов, я сказал, что это студент, хотя, насколько мне известно, ты не угощаешься мороженым в компании своих учеников.

Алина была так бледна, что Альбер нахмурился.

— У тебя такой перепуганный вид…

— Так и есть, я напугана, — прошептала она, не имея сил притворяться.

Альбер, снимавший в этот момент галстук, прервал свое занятие и внимательным долгим взглядом посмотрел на женщину, с которой жил вместе вот уже пятнадцать лет и которая — он это смутно чувствовал — никогда не позволяла ему узнать ее до конца.

— Может, и мне пора испугаться? Кто он?

Не племянник, не кузен, не студент… Проницательность Альбера исключала пустые объяснения, следовательно, оставалось одно-единственное: любовник.

— Это не то, что ты думаешь.

— А я ничего не думаю.

— Сейчас… Но скоро ты начнешь задаваться вопросом… С молодым человеком, о котором я умолчала, мы виделись дважды, с прошедшего воскресенья, — думаю, наш любезный сосед тебя просветил?

— Да.

Сказать правду она не могла, поэтому следовало что-то придумать — и быстро. Только что, когда она была в безопасности, я сомневалась, спрашивая себя, любит ли Алина Альбера: мы понимаем, насколько сильны наши привязанности, только когда им угрожает серьезная опасность. Задыхающаяся от страха и волнения Алина поняла вдруг, что ни за что на свете не станет рисковать своими отношениями с Альбером. Она села на кровать.

— Я не хотела тебе говорить.

— Почему?

И тут она нашла решение — такое ясное и удобное, что едва сумела сдержать смех.

— Потому что это не только моя тайна.

— О чем ты?

Она опустила голову. Так всегда поступаешь, когда нужно изобразить смущение и растерянность, «спрятав» одновременно выражение лица, — не каждый ведь уверен в собственных актерских талантах.

— Ладно… Наверное, именно это называют семейным «скелетом в шкафу». Знаешь, тайны, о которых молчат всю жизнь, а потом признаются на смертном одре.

— Что ты пытаешься мне рассказать?

— Пока ничего. Может, остановимся, пока не поздно? В конце концов, ты меня так давно знаешь, что мог бы просто доверять, не спрашивая ни о чем.

— В принципе, ты права. Но я не идеален.

«Достаточно ли долго я изображала колебания?» — спросила она себя.

Но черт возьми! Какая она изворотливая хитрюга! Не ожидала от нее!

— Повторяю — это касается не только меня.

— Перестань увиливать. Пусть мы и не женаты — я слишком хорошо тебя знаю, чтобы рисковать, прося тебя выйти за меня замуж, — пятнадцать прожитых под одной крышей лет придают мне статус члена семьи. Кроме того, до смертного одра, надеюсь, далеко.

— Этот молодой человек — мой брат.

— Что?!

— До прошлого воскресенья я ничего не знала об этой безумной истории. Его зовут Люсьен Лефрен, и он — плод преступной любви, жертвой которой мой отец стал двадцать лет назад. Впрочем, жертва он или автор преступления — это вопрос семантики. Мама, конечно, ничего не знает.

История складывалась в ее голове так стройно, что Алина почувствовала жизнерадостное вдохновение записного сочинителя. Она на мгновение прикрыла лицо ладонями.

— Люсьен тоже только что все узнал. Его мать умерла несколько месяцев назад, и он, наверное, наводил порядок в ее бумагах. Так и узнал, что родился от неизвестного отца. Едва справившись с первым изумлением, он узнал, что восемнадцать лет получал ежемесячное пособие от некоего Эдуара Берже, о котором ничего не слышал. Его мать всю жизнь работала за крошечную зарплату, но он никогда не спрашивал себя, откуда берется относительный достаток их семьи, это же так естественно для подростка, ведь правда? А еще Люсьен понял, что выплаты прекратились в тот самый момент, когда он начал работать. Наш ахенский адрес был на чеках, он пошел туда, но не объявился. Это случилось в воскресенье, прошлым летом: папа стриг газон, мама накрывала стол к празднику. Люсьен подумал, что этот человек аккуратно платил все эти годы, спасая свой брак, и упрекать его не за что. Потом явились мы с тобой, он долго колебался, но наличие мифической сестры его интриговало, и он решил встретиться со мной.

Алина замолчала, обдумывая свою импровизацию. Полно дыр, но она сумеет их заполнить — если и когда понадобится.

— Ну вот, он некоторое время шатался по нашему кварталу. Не мог решиться. Его можно понять, ведь так? В воскресенье, когда я отправилась прогуляться, он все-таки подошел ко мне.

Изумленный Альбер так и не отнял руки от узла галстука.

— Твой отец! Твой отец и любовница… И незаконнорожденный ребенок!

— Внебрачный. Люсьен ничего не знает об этой связи, но предполагает, что длилась она недолго: мать рассказывала ему о трагически погибшем в самом начале ее беременности муже — его отце, с которым она, впрочем, к тому времени уже рассталась и о котором не хотела вспоминать. Отец, надо думать, недолго был ею увлечен, но платил исправно — значит, о ребенке знал.

— Все это просто невероятно.

— Конечно, — кивнула Алина. Она настолько увлеклась рассказом, что сама начинала в него верить. — Вот так я обрела сводного брата. Он говорит, что его мать была, в общем-то, бесцветной женщиной, что аборт она не сделала, потому что была католичкой, но ты ведь знаешь, что рассказ о человеке, описание даже самых близких нам людей не всегда адекватны их личностям. В конце концов, увлекся же этой женщиной мой отец — пусть и всего на неделю!

Альбер снял наконец галстук и сел рядом с Алиной.

— И чего хочет от тебя новоявленный брат?

— Ничего. Узнать меня. Ну, естественно, поскольку мы даже не знали друг о друге, он вынужден был рассказать правду, чтобы я подпустила его к себе, но он ничем не хочет повредить моим родителям. Мой брат… Знаешь, он нормальный, хороший парень.

Этой невозможной девке до ужаса нравится вот так именно и говорить!

— Ты уверена? Все это может оказаться выдумками чистой воды.

— Ну безусловно, но ему эта мысль тоже пришла в голову.

«Вот уж воистину, — подумала про себя Алина, — почему бы мне не начать писать романы? — Я так много их читаю и столько о них пишу, что, сама о том не подозревая, развила в себе способность к сочинительству!»

— Люсьен захватил с собой корешки счетов за все восемнадцать лет — я их просмотрела, потому что никак не могла поверить в эту историю, а потом он их сжег. Ну, не в кафе, конечно — пачка была слишком толстая, а рядом с водостоком. Наш миляга-сосед к тому моменту уже нагулялся и ушел — иначе он бы тебе рассказал. Следов «преступления» не осталось. Но отец знает. Мне неприятно думать, что у него был сын, которого он ни разу не навестил.

— А ведь Эдуар — самый честный и чистый человек из всех, кого я встречал в жизни!

— Увы… Знаешь, мне что-то не хочется с ним встречаться. Пока не привыкну. Я никогда не скажу ему, что мне все известно — захоти он меня посвятить, давно бы это сделал. Рассчитываю и на твою сдержанность.

Альбер пожал плечами:

— Что за вопрос… Но мне тоже требуется время на то, чтобы привыкнуть.

«Бедный папа!» — подумала Алина.

* * *

Уф! Мне тоже требуется время — чтобы отдышаться! Решительно, Алина не перестает меня удивлять. Я считала ее робкой, не предполагала в ней воображения, а посему не ждала от нее столь ловкой лжи, таких затейливых придумок: говоря коротко, я следовала в фарватере ее собственного мнения о себе, забывая, что эта женщина создала Орланду. Да уж, потемки чужой души частенько расставляют ловушку рассказчику, но что меня больше всего поражает — так это редкостная лживость молодой женщины: она преспокойно обвиняет отца в адюльтере, в том, что он бросил ребенка, и ловит кайф от рассказа о подлости — которую сама же и сочинила. Конечно, иначе она не выпуталась бы из той скользкой ситуации, в которую загнал ее сосед-сплетник. Разве что… стала бы настаивать на варианте «студент»? Возможно, ее могла бы вдохновить студентка, бившаяся в падучей у дверей ее кабинета?

«Этот молодой человек готовит диссертацию и хотел поговорить со мной о моей работе…» Но нет, Алина соображала быстрее, чем я сейчас: она вспомнила свое ошарашенное лицо и внезапное бегство и сказала себе — нет, не пойдет, академичная беседа не оправдывает слишком явного смятения. Она не знает наверняка, что рассказал Альберу сосед, и вопрос «Что он тебе сказал?» мог усилить подозрения, так что требовалось нечто «ударное», что оправдало бы ее поведение. Итак, судя по всему, я имею право восхищаться стремительностью ее ума.

Однако Алина почти пугает меня, и я не знаю, как далеко она готова зайти.

* * *

Поль Рено смотрел на уснувшего Орланду и находил его ангельски прекрасным. Какими странными уловками пользуется Венера, подстерегающая свою добычу! Его «закадрили» на концерте, Поль заплатил и думать обо всем забыл, «Муссон» вкупе с идеей экзамена на степень лиценциата в области математики спутали карты, а рассказ о пустой библиотеке в доме на авеню Уинстона Черчилля окончательно добил. Всю жизнь он не поддавался любви — и вот его победил молодой простодушный весельчак. Да, в это самое мгновение он — пленник наслаждений, от которых вкусил, но ведь он не из тех, кто живет только настоящим! Его чаруют и возбуждают и золото волос на подушке, и изящные линии щеки, и тонкий, полускрытый простыней профиль, и бесшумное дыхание, вырывающееся из приоткрытых губ, но он чувствует, как в нем нарастает страх. Он создал свой имидж и дорожит им: слегка загадочный холостяк, ценимый в обществе за обаяние, нравящийся женщинам, ни разу не выдавший своему окружению тех пристрастий и вкусов, которые могли бы ему повредить, он совершенно свободен, и вот теперь этой свободе угрожает опасность. Он выстроил свою жизнь, как надежное здание, он к ней привязан и считает себя счастливым человеком: Орланда его пугает. В нем есть нечто непонятное. Он кажется совершенно естественным и как будто ничего не скрывает, но Поль угадывает в нем какие-то противоречия, природу которых никак не может определить. Полю хочется думать, что молодой человек не проявит никакой инициативы — он ведь его не провоцировал, не знает даже адреса («Но я ведь и не спрашивал! А если бы спросил?»). Черт, а я ведь никогда в жизни ни у кого не интересовался его адресом, а теперь вот упрекаю его за то, что он не отвечает на вопрос, которого я даже не задал! Дьявольщина! Неужели, если уж мне суждено было отступить от всех моих принципов и влюбиться, я не мог выбрать человека, внушающего чувство безопасности? Неужели мне предстоит нырнуть в то самое безумие, которое оборачивается страданием?

Этот изящный любовник, кажется, не строит никаких связанных со мной планов, кроме ужина и занятий любовью, а я тревожусь, вопрошаю собственное сердце, становлюсь похожим на всех тех, кого презирал, скоро, прежде чем обнять, я начну внимательно изучать его, колебаться, произносить: «Если Вас это не затруднит…» — а может, даже спрошу: «Когда мы снова увидимся?» — тем тоном, который заставляет человека отвечать: «Пока не знаю!» Эта идея так сильно не понравилась Полю, что он разбудил Орланду — решительно и таким способом, который не оставлял сомнений в его намерениях. Ответная реакция оказалась более чем приязненной, что ничуть не уменьшило растерянности.

* * *

Альбер был слишком серьезно выбит из колеи собственной злостью из-за поездки в Гонконг и невероятным появлением у Алины сводного брата, чтобы читать или просто спокойно заснуть. Алина никак не могла успокоиться: вдохновение фонтанировало, мысленно она продолжала рассказывать историю, придумывая тысячи дополнительных деталей. Каждый из них переживал и колыхался в одиночку, на своей половине двуспальной кровати, что получило естественное завершение в виде совместного «трепыхания».

Вот так Алина и Орланда, разделенные в пространстве, одновременно вознеслись в поднебесье, куда, если верить слухам, бедняжка Вирджиния так и не попала.

День седьмой: четверг

Орланда провел ночь у Поля Рено. Они проснулись — синхронно — и вместе позавтракали.

— Кстати, — жизнерадостным тоном сказал молодой человек, — я не забыл, что вы не любите длительных связей, так что, если я вам надоел, валяйте, говорите, я не обижусь!

— И думать забудьте! — Поль отреагировал настолько стремительно, что сам испугался. Он добавил: — Пока, во всяком случае. Две ночи — это еще не связь, к тому же вы — очаровательный партнер.

— А вы — слишком добры.

У Орланды был довольный вид, и Поль почувствовал себя счастливым, но тут же разозлился на себя за эту радость. В душе он издал мучительный стон.

Они вместе вышли из квартиры. Орланда, поколебавшись мгновение перед «Миссис Паркингтон», решил посвятить день занятиям.

— Хотите, я вас отвезу? — предложил Поль, открывая дверцу своей машины.

— Да нет, спасибо, я хочу пройтись! По-моему, погода скоро испортится, взгляните, какие тучи набежали. Попробую ухватить последнее солнышко.

«Интересно, он что, хочет скрыть, где живет?» — думал Поль, отъезжая.

«Ну да, конечно, только не от вас!» — мог бы ответить Орланда, который двадцать минут спустя оказался перед дверью собственного дома. Молодая женщина, подпиравшая в ожидании стену, с ходу накинулась на него:

— Ну наконец-то! Что за жизнь ты ведешь, Люсьен? Не снимаешь трубку, дома не бываешь, из газеты ушел, никто ничего про тебя не знает, мама обстоналась, Мари-Жанна меня совсем достала, Жак — если помнишь, он ждал тебя на крестины! — рвет и мечет, ему пришлось срочно искать замену.

И так далее, и тому подобное, и бля-бля-бля, и бум-бум-бум… Некий Жорж — а может, Жерар — черт их там разберет! — оскорблен в лучших чувствах, потому что ему отвели роль крестного отца «второй свежести», а еще какой-то Андре, которого Люсьен должен был, как и каждую неделю, сопровождать к антиквару… Короче — маленький мирок Люсьена волновался, бурлил, бурчал и жужжал. Орланда видел их, как наяву, в куртяшках из кожзаменителя со множеством молний.

Он вздохнул, впустил гостью, и она тут же заметила разложенные на столе учебники.

— А это что еще такое? Учишь геометрию?

Он был уверен: сестра Люсьена Лефрена уж точно знает, закончил он среднюю школу или нет. Но как вытащить из нее столь важную для него информацию? Он изучающе взглянул на Анни. Никакой косметики на лице, светлые, густые, как у брата, волосы собраны в пучок, заурядная юбчонка, чистая, тщательно отглаженная блузка и трикотажная курточка (никакой искусственной кожи!), за спиной — большая сумка-рюкзак.

— Ты не в больнице? — Он задал вопрос наугад — и попал.

— У меня выходной.

Он не ошибся, она — медсестра.

— Сейчас я иду навестить маму, и будет правильно, если ты пойдешь со мной.

— Я занят, — немедленно ответил он, содрогнувшись от ужаса.

Анни обвела взглядом комнату.

— Ты здесь больше не живешь — и слепой кретин заметил бы! Грязной посуды — ноль, постель застелена, все так чисто!.. Значит, Мари-Жанна права — у тебя кто-то появился.

Она была права — по форме, но не по сути!

— Да, я стал другим человеком, — подтвердил он, сдерживаясь из последних сил, чтобы не прыснуть.

И никаких возражений со стороны «задвинутого» куда-то вглубь настоящего Люсьена!

— Похоже, что так, — кивнула Анни. — Но ты по-прежнему сын нашей матери, и я требую, чтобы ты вел себя прилично.

Он сел на кровать и задумчиво взглянул на молодую женщину. Я требую… Это слово не всегда произносят вслух, но почти всегда подразумевают: Алина жила, подчиняясь требованиям матери, которая никогда не облекала их в слова. Полагаю, этот бедняга Люсьен всегда делал то же самое: помчался бы в больницу, густо ненавидя себя за то, что подчиняется. Но меня-то ничто не связывает с этой девицей, которая ухитряется сохранять спокойствие, даже когда злится, мне плевать на это ее чертово «я требую!», я запросто могу не подчиниться. Люди, сами того не ведая, разрушают свои жизни, чтобы угодить надоедам, потому что у них не хватает воли противостоять им, а вот я отвечу «нет» этой тужиле Анни и не почувствую ни малейших угрызений совести. Кстати, тут есть глубинная несправедливость: «нет» должен был бы сказать Люсьен — и насладиться отвоеванной свободой. А что, если «поработать» альтруистом — помочь девушке освободиться от власти ее мерзкой мамашки — лысеющей пьянчужки?

— Анни, старушка, может, хватит, а? Мать осточертела тебе не меньше, чем мне, но ты загоняешь себя в ловушку бессмысленных обязательств. Ее прочистят, она выйдет из больницы на своих ногах и снова примется пить — все, как обычно. Ты должна проживать собственную жизнь, она лет через десять–пятнадцать помрет, а ты упустишь время.

Анни аж задохнулась от негодования:

— Да как у тебя язык поворачивается! Она — твоя мать!

Орланда промолчал. Анни бессильно махнула рукой, пошатнулась — он вскочил, подвинул ей стул, и она без сил опустилась на него. Отдышавшись, Анни произнесла:

— Я не узнаю тебя, Люсьен! Не знаю, с кем ты теперь общаешься, но этот человек ужасно на тебя влияет!

«Такова семейная жизнь! — подумал он. — Тебе отказывают в праве на собственное мнение, а если меняешься — обвиняют в «порочных» связях. А вот влияние матери — даже матери-алкоголички — на воспитание сына не может быть злокозненным, это уж само собой разумеется! Так что, стоит сделать вторую попытку или плюнуть?»

— Ну подумай сама! Разве то, что я сказал — не чистая правда?

Воодушевленный Орланда решил рискнуть.

— Разве не ты объясняла мне всю бесполезность этих курсов лечения от интоксикации?

— Суть не в этом…

«Сла-а-ва тебе Господи, снова попал! Она говорила об этом с Люсьеном!» Алина кое-что знала об этом от Жаклин, но Орланда понятия не имел, о чем могли говорить Люсьен и его сестра.

— Мы должны делать все, что можем, а ты хочешь ее бросить.

— И тебе — во имя собственного спасения — стоит сделать то же самое.

— Ты — чудовище! Был чудовищем, когда снабжал маму выпивкой по первому ее требованию, и останешься чудовищем, не желая теперь участвовать в ее жизни!

— Но раз ты сама признаешь, что она снова начнет пить, к чему эта собачья верность? Хочешь иметь чистую совесть?

— Не желаю больше с тобой разговаривать, Люсьен! Никогда! Ты перешел все границы.

И она покинула его комнату. Орланда восхищался этой девушкой: она не угрожала попусту, а действовала. Но тут он вспомнил о Жаке, или о Жераре, или о Жорже, которые вот-вот явятся, чтобы отчитывать его, поучать и доставать. «Нет, я не могу здесь оставаться, покоя мне не будет, нужно уносить ноги! Бедный мой Люсьен, придется нам переезжать!»

«Вот именно, придется… — сказал он сам себе. — Но не кавалерийским наскоком, а подумавши! Пора устраивать свою новую жизнь. Я вскочил в Люсьена Лефрена на бегу — так люди мчатся на вокзал, чтобы взять билет на первый отходящий поезд, не выясняя, ни куда он идет, ни когда прибывает на место! Мне было тридцать пять — стало двадцать, и я должен создать свое новое будущее, чтобы никто не смел становиться у меня на пути, — ни Мари Берже, ни Алина, ни Жак, ни Жорж, ни Анни, но, если я решу снова чему-нибудь поучиться или вдруг решу заняться обновлением обветшавших частных особняков, — мне понадобятся деньги. До сего дня я тратил, не считая, — потому что у меня не было четкого плана».

Он тихонько рассмеялся: с тех самых пор, как буржуазия вынырнула из недр феодального общества, семейство Берже было ее неотъемлемой частью. Он может неделю жить, чем Бог пошлет, но потом века предусмотрительности и серьезного подхода к жизни неизбежно возобладают. «Черт, как здорово! Я — молодой парень, довольный жизнью, — не хочу оставаться без кола и двора. Мне необходим адрес хозяина дома, я напишу, что съезжаю, но нужно сделать все, как положено, без спешки. Так, пороемся в бумагах моего «хозяина», поищем договор».

Остаток дня он провел, посещая более чем средние квартиры, которые были ему по карману, так что к вечеру впал в жуткое раздражение. После «разделения» такого с ним еще не бывало, и в ипостаси Орланды он был безоружен против подобных неприятностей. Как поступила бы Алина? Сверившись с прошлым — увы, это было и его прошлое! — он с удивлением осознал, что Алина не допускала до себя дурное расположение духа. Она бывала грустной, напряженной или нервной — но только не разозленной. Если что-то случалось, она выходила из дома и — вперед! — чесала по улице, перебирала ножками, стучала каблучками, думая о другом. «А мне о чем подумать? — спросил себя Орланда. — Чем заняться?» В этот самый момент он проходил мимо витрины магазина и, увидев в стекле собственное изящное отражение, не стал дольше мучиться сомнениями: решено, он будет развлекаться!

* * *

Итак, мы расстаемся с Орландой и отправляемся к Алине, которая этим вечером принимает друзей.

К слову сказать, она почувствовала смутное разочарование, когда Люсьен Лефрен не явился к обеду. Алина рано ушла с работы, забежала в несколько магазинов и, нагруженная пакетами, вошла в дом со стороны Константена Менье: у нее было катастрофически мало времени, и она боялась, что молодой человек отвлечет ее. Но его не оказалось. Черт, ну почему его там не было?!

Альбер ждал Алину и резал овощи для жюльена. На то, чтобы приготовить изысканный ужин, у них оставалось всего два часа. Подобные марафоны совсем не пугали Альбера: у него, как у инженера, было невероятно развито организаторское начало, он любую работу планировал «от и до». О новоявленном брате он сказал только:

— Я так ошарашен, что раз двадцать мысленно возвращался к нему.

На тему Гонконга он тоже не слишком распространялся:

— Папаша Бордье терпеть не может тараканьих бегов, так что мы выедем из Брюсселя в девять, а пообедаем в Руасси — Ренье говорит, там отлично кормят. Да-а, уверенности нет ни в чем — ты же знаешь его гастрономический кретинизм!

— Ну, в данном случае — я имею в виду Ольгины, с позволения сказать, «таланты» — это даже кстати!

— Ах ты, добренькая моя птичка! Неужто научилась быть злоязычной?

«Забавно! — подумала про себя Алина. — Неделю назад я и впрямь не сказала бы ничего подобного!»

Потом она вернулась к взбиванию соуса и больше ни о чем таком не думала.

* * *

Когда все собрались, разговор начался именно с Гонконга, и Альберу пришлось сделать над собой колоссальное усилие, чтобы не злобиться на Ренье. Ольга исходила восторгами по поводу рикш, шелка и джонок:

— Скажи лучше — улицы, битком забитые транспортом — не проехать, не пройти, пробки повсюду и башня, нашпигованная компьютерами и компьютерщиками!

— Да, но залив, но китайское небо!

— Ночи безумные… — язвительно пробурчал Альбер.

Алина, почувствовав, что он готов сорваться, поспешила вмешаться:

— Садимся, ребята! Суфле ждать не любит!

За столом пришел черед Альбера поработать палочкой-выручалочкой: Шарль жаждал вернуться к разговору о Вирджинии Вулф.

— Ты прочла весь «Дневник» целиком?

Альбер перебил его:

— Алина, а ты призналась Жаклин, что прочла ее придурочную фантастику?

— Нет, мы не виделись.

— Ты прочла?! Неужели я наконец перестану быть одинокой любительницей фантастики? Я точно знаю, что многие с упоением читают детективы, так почему бы другим не совершать воображаемые путешествия по далеким галактикам?

— Ах, какой это кайф — запереться в своей уютной квартире после тяжелого рабочего дня во Дворце правосудия, где изо всех сил защищал невиновных, и на одном дыхании прочитать историю о каком-нибудь хорошеньком, аккуратненьком и уж-жасно кровавом преступлении! — мечтательно протянул Луи Лардинуа.

— Ну, раз ты любишь именно это, могу тебя успокоить: в жанре «фэнтези» убивают, да еще как! Любой роман Джона Уиндэма начинается с уничтожения девяноста процентов населения Земли!

Но Шарль настаивал:

— В «Дневнике» совершенно очевидно, что Вита…

Дениза умело прервала его:

— Жаклин, клянусь, что прочту одну из этих твоих ужасных книжонок, раз уж Алина сумела.

— Да мне понравилось, — откликнулась Алина. — Написано плохо, сюжет то и дело проваливается, характеры персонажей едва разработаны, и все-таки повествование затягивает, увлекаешься. — И она добавила, произнеся — чему мы ничуть не удивимся! — точно ту же фразу, что сказал Орланда, слово в слово: — Думаю, я никогда еще не читала худшей литературы! — И еще: — Но я не могла устоять, когда телепаты входили в резонанс.

Всего за пять минут беседе были заданы должный тон и общая тема — так что Шарлю оставалось идти в ногу либо заткнуться.

— Согласитесь, почти у всех людей хоть раз в жизни случались странные происшествия. Все дело в том, кто как реагировал. Одна моя подруга как-то проснулась в четыре утра, разбуженная кошмаром: во сне к ней пришел ее сын, он был весь в крови и сказал: «Не волнуйся, мама, я в порядке, вот только от машины мало что осталось». Заснуть она больше не смогла, около пяти услышала, что парень вернулся, и побежала к нему.

Так вот, ее мальчик был весь в бинтах, одежда — в крови, и он заявляет, мол, я-то цел, а вот тачка годится только под пресс. А она ведь никогда спиритизмом не увлекалась.

— Пьер от корки до корки прочел рукописный архив Хенри ван де Велде[6] — что само по себе может быть приравнено к подвигу! Так вот, то ли в сорок втором, то ли в сорок третьем ван де Велде увидел во сне свою дочь, которая жила в тот момент где-то в Азии: она выглядела ужасно исхудавшей, совершенно белой и была одета в саван. Проснувшись, он сказал родным — все они это подтверждают: «Анна умерла!» Именно в эту ночь молодая женщина действительно скончалась в концлагере.

— У меня тоже есть история, — заявил Луи Лардинуа. — Все знают, что я почти никуда не езжу. Так вот, долгие годы мне снилось, что я должен лететь в Нью-Йорк пятичасовым рейсом, но каждый раз опаздываю, потому что возникает масса препятствий. Наутро я всегда ворчал, что это уж слишком — быть приговоренным к такому утомительному испытанию! Во сне я все время бежал — это с моей-то комплекцией — и нервничал. И вот мне приходит в голову блажь отправиться в Нью-Йорк на конгресс, и я — конечно же — не обращаю внимания, что рейс — пятичасовой, точно как в моем сне, потому что из Брюсселя я должен вылететь в два часа — в Лондон, так дешевле. С учетом разницы во времени для меня будет четыре ноль-ноль, а по лондонскому времени — пять ноль-ноль. И знаете, что вышло? Накануне скоропостижно скончался мой отец, и я не полетел в Нью-Йорк. Так до сих пор там и не был. Думаю, у меня просто духу не хватает. Но тот сон перестал мне сниться.

— В одной из статей «Новых лекций о психоанализе» Фрейд пишет, что готов принять идею о телепатии. Больше того — он говорит, что психоанализ, по сути, готовит нас к такого рода явлениям, хоть я и не помню, как он это обосновывает.

Алина слушала и вспоминала, как спросила того молодого человека, Люсьена, не телепат ли он.

— Хорошо, допустим, — вступила она в разговор, — но что же является средством передачи? Как именно мысль путешествует от одного мозга к другому?

Альбер повернулся к Жанин Лардинуа.

— Вот ты — единственная из нас из всех — серьезно училась, ты — ученый, давай выскажись.

— Перестань скромничать, лично я всегда восхищалась инженерами, да, кроме того, я никогда на эту тему не размышляла. Придется импровизировать.

— Луи, налей жене выпить, раз уж все так сложно!

— Я всего лишь скромный преподаватель физики — не ученый и не поэт. Вы слишком многого от меня хотите. Могу сказать следующее: каждый день открываются новые частицы, если их не видят, то вычисляют, а потом придумывают опыты, способные подтвердить их существование. Я даже читала в «Сайентифик Американ», что путешествия во времени вполне совместимы с квантовой физикой и — более того — не исключена даже телепортация. Конечно, путешествовать мы станем иначе, чем герои серила «Звездный путь», — перемещаться будут фотоны.

— Фотоны? — переспросила Ольга.

— Частицы, переносящие свет. Они одновременно механические и колебательные.

— Ну да, ну да… — закивала Ольга понимающе.

— Итак, я продолжаю. Случается, что заряженный атом теряет избыток энергии, испуская два фотона одновременно, причем их свойства не независимы друг от друга, но обязательно взаимосвязаны. Квантовая физика предполагает, что даже после разделения такие фотоны остаются связанными навсегда.

Алина испытывала жгучий интерес к разговору. Неужели Люсьен покинул ее именно таким путем?

— Подлейте-ка мне вина, — весело попросила Жанин, — я чувствую, как во мне просыпается Пифия. Когда-то давно было описано гравитационное поле: если человек спотыкается, он падает, как зрелое яблоко на темечко Ньютону, теперь говорят о квантовом пространстве, управляемом постоянной Планка…

Она взглянула на Ольгу и улыбнулась.

— …которая, как тебе наверняка известно, обозначается закурсивленной буквой h и является производной количества движения частицы от длины волны к ассоциированной волне.

Ренье нахмурился, но Жанин продолжила, не дав ему времени понять, издеваются ли над его женой:

— Физика становится все поэтичнее, я читала одну статью под названием «Эти обаятельные элементарные частицы», да-да, как вы и я, дорогая. Так почему бы не рассчитывать на то, что однажды будет открыто психическое поле? Частицы, его составляющие, будут названы психотронами и станут перемещаться со скоростью света. Но мы уже вторгаемся в область психического, а здесь я не специалист — верно, Жаклин? — и не способна придумать управляющие им законы. Но — поскольку вино действует, да еще как! — скажу следующее: время от времени, под воздействием мощной эмоции, группа этих странных зверушек выбирается наружу из черепа хозяина и устремляется куда-то, исполняя его желания. Анна ван де Велде, умирающая в лагере от лишений, с отчаянием в душе думает об отце, который любил и защищал ее, психотронная волна, движимая чудовищной силой, вырывается наружу, ища путь к родной душе, летит над континентами и проникает в мозг спящего, Хенри видит свою смертельно бледную дочь — она смотрит на него в последнюю минуту жизни, он протягивает к ней руки, она тянется к нему, еще одна наносекунда — и любовь победит все законы физики, дочь воссоединится с. отцом, но то было последнее дуновение угасающей жизни, Анна умерла, Хенри проснулся в слезах.

Присутствующие тихонько зааплодировала. Жанин поблагодарила, застенчиво кивнув, и продолжила:

— Известно, что электрические разряды бегут вдоль нейронов и выходят за пределы синапсов.

Она бросила взгляд на Ольгу, которая слушала молча.

— Так о чем же речь? Современная наука никогда не заявляла, будто то, что не доказано, не существует: ученые как раз пытаются выяснить, можно ли это доказать. Если в один прекрасный день физики примут гипотезу телепатии, они станут выдвигать теории, придумают опыты. Мы, конечно, никогда не научимся читать мысли друг друга, но, во всяком случае, узнаем почему.

«Вот что он сделал, — подумала Алина. И тут же поправила себя: — Вот что я сделала, потому что, перед самым разделением, то, что действовало, было еще частью меня, пусть даже сегодня это «что-то» обретается в теле Люсьена Лефрена. Я применила законы, о которых не ведала, но ведь Земля вращалась вокруг Солнца задолго до того, как мы, жалкие смертные, вывели уравнение гравитационной составляющей. Я не совершала невозможного — всего лишь маловероятное. Это не слишком обнадеживает, потому что маловероятное не случается два раза подряд и я не знаю, как верну утерянное».

Эта жгуче-насущная проблема впервые так ясно оформилась в ее голове, и Алина на какое-то мгновение застыла в недоумении.

* * *

В тот же самый момент Орланда, полностью удовлетворенный вечерним времяпрепровождением, садился на скамейку в парке. В окнах четвертого этажа горел свет, и, хотя было не так жарко, как в предыдущие дни, одно из окон открыли. Приближалась полночь. Машины не заезжали в этот тихий квартал в столь поздний час, и Орланда различал чей-то смех, восклицания. Он узнал красивый бархатный бас и богатое обертонами контральто: Луи и Дениза расточали комплименты Жанин. Альбер открывал бутылку шампанского — Орланда слышал, как выстрелила пробка, — а может, он это вообразил, представив себе веселую компанию за большим разоренным столом, Алину, которая торопливо достает бокалы из старой горки, привезенной из Ахена, побагровевшего Шарля, заявляющего, что при таких темпах «приема на грудь» он либо потащится домой пешком, либо кому-то придется отвезти его, вечную глупышку Ольгу — «Да ты ведь живешь на той стороне площади!» — всю эту банду, шайку, клику, сообщество старинных друзей, из которого он исключен. Во второй раз после «разделения» его пробрала ностальгия, и он взъярился на себя — у меня нет ничего общего с друзьями Алины! — но фантазии Жанин, но улыбка Денизы бередили его «полудушу», а вот Луи вскочил, чтобы открыть вторую бутылку, и объясняет Альберу, что, если техника безупречна, пробка никогда не выстрелит… Орланда видел эту сцену мысленным взором и совершенно точно знал, что благоразумная Алина воспринимает ее совершенно иначе. По мнению Орланды, Луи был не тучным, а просто крупным, могучим мужиком, а жирок — что ж, он всего лишь свидетельство здоровья… Ох, как, должно быть, щедры на ласку его лапищи… По телу Орланды пробежала дрожь вожделения (которую Алина всегда сдерживала!), он вообразил, как обрушивается на него сверху всей своей тяжестью голый мужской торс, как его лобок, в пароксизме желания, вжимается в промежность партнерши, и даже не заметил, что думает сейчас о своем теле, как о теле женщины. Некая дамочка, прогуливавшая в двух шагах от Орланды свою собачку, безнадежно взывала: «Кики! Ну Кики же! Мы здесь уже десять минут, негодник, а ты все отказываешься делать пи-пи! Давай, я хочу домой!» Но хитрый песик только принюхивался и шастал по кустам, а потом вдруг напрыгнул на ногу Орланды, грубо вырвав его из сладострастных мечтаний. Дверь дома распахнулась, появились Лардинуа, Дениза, Шарль и чета Ренье, они весело болтали. Почему-то Орланда отступил в тень, как будто боялся, что они его увидят. Он слышал слова прощания, видел, как Шарль прошел мимо него — всего в нескольких шагах. Пользуясь привилегией автора, я какое-то время подслушиваю мысли этого верного друга Алины: он найдет ключевые отрывки 26-го и 27-го годов, переснимет и вышлет Алине — ему это будет нетрудно, да что ты, сущие пустяки, пусть они всегда будут у тебя под рукой, так удобнее. Да-а, какой бы неуклюжей ни выглядела иногда привязанность Шарля, она безупречна и бесспорна.

Наверху, в квартире, Альбер говорил Алине, чтобы она все оставила, как есть, что завтра прислуга все приберет, и увлекал молодую женщину в спальню, где она сильнее, чем обычно, ощутила, как приятно полагаться на спокойную уверенность в себе любовника, — уж Орланда-то точно этого чувствовал…

День восьмой: пятница

Пробудившись, Орланда решил провести ревизию своего имущества: так, можно ничего не готовить заранее — через две недели, при переезде, хлопот не будет. Проверив, хорошо ли закрыта дверь, и убедившись, что телефон отключен, он погрузился в учебники, а в половине первого, держа в руке корзину со снедью, встретился с Алиной.

— Странно, но вчера я не знал, что ты собираешь всю компанию.

— Это была импровизация — мы хотели утешить Альбера перед путешествием в Гонконг.

— Гонконг?

Алина объяснила. А потом вдруг — в порыве вдохновения — рассказала о придуманной степени родства.

— Папа? Ты обвинила папу?!

Он ржал, как безумный.

— Это вовсе не смешно!

— Еще как смешно!

— А мне вот просто дурно от ужаса. Только представь, что будет, если это дойдет до его ушей!

— Да ладно тебе! Неужто ты так мало доверяешь Альберу?

— При чем здесь доверие? Ты загоняешь меня в опасную ловушку — парижские знакомые, между прочим, тоже могут удивиться: «А что это за молодой человек посещает ее каждый день в обед?»

— В любом случае ты меня официально «признала». Кстати, заметь: сегодня ты все время говоришь мне «ты».

Алина густо покраснела.

— Не смущайся, дорогая! Что может быть естественнее, чем обращаться на «ты» к себе самой? В крайнем случае я могу назваться твоим кузеном.

— Да нет у меня никаких двоюродных родственников!

— Ни Дюшатель, ни твои коллеги проверять не пойдут.

— Если ты «вылупился» из моей души… — Она на секунду замолчала, осознав, что и правда называет его на «ты», повинуясь какому-то безотчетному, но могущественному посылу. Вздохнув, продолжила: —…Так вот, если уж ты отделился, какого черта вторгаешься теперь в мою жизнь?

— Не знаю, — просто ответил он. — Не могу по-другому, вот и все.

Они молча переглянулись.

— Но ты ведь тоже не в силах мне отказать?

Алина утвердительно кивнула.

— С нами случилось нечто суперстранное, ни ты, ни я не знаем законов сего физического явления: придется просто пережить все это, а там посмотрим, может, и название ему найдем.

— Это «нечто» спровоцировал ты! — заметила Алина, слегка покривив душой: накануне вечером она осознала, что в момент «расщепления» то, что управляло этим процессом, было неотъемлемой частью ее существа.

Орланда — вот же самодовольный нахал! — даже возражать не стал.

— Я этого хотел, не спорю, но вина-то — твоя, и ничья больше! Если бы ты меня слушала, а не подчинялась так тупо маме, меня бы здесь сегодня не было.

— Ты повторяешься! Но я не согласна…

— Еще бы ты была согласна! Но истина в том, что я исчезал из того, что ты называешь «тобой», по мере того как ты сама меня создавала, и эту связь между нами — какой бы обременительной ни было ее существование — глупо отрицать. Ты создавала меня, ничего о том не ведая, но я-то помню каждое мгновение.

Алина молчала.

— По правде говоря, — добавил Орланда, — у меня более выгодное положение: я о тебе знаю все, ты обо мне — ничего.

«Пока не знаю», — подумала Алина, сама не очень понимая, что имеет в виду.

Но чем, черт возьми, закончится эта история? Куда мы движемся? Одно было очевидно — Орланда живет мгновением, он видится с ней, когда сам того хочет, и радуется этим встречам, ничего не загадывая наперед. Алина вздрогнула.

«Кто-то прошелся по моей могиле!» — как любила говорить ее бабушка.

Итак, Альбер завтра уезжает? Орланда доедал, пребывая в мечтательной задумчивости. В его голове возникали планы — один другого заманчивей, — но он счел за лучшее не посвящать в них Алину… пока.

* * *

Проснувшись утром в пятницу, Поль Рено понял, что доволен собой: накануне вечером он здорово развлекся в гостях у друзей, многажды отметив про себя, что вовсе и не думает об очаровашке Люсьене. Он легко и весело, не чувствуя ни малейшего смущения, отвечал другу, с которым консультировался по поводу получения ученой степени лиценциата. На вечеринку пригласили прелестную молодую женщину (она жила одна после развода!) с явным намерением их свести, и он был с ней любезен, как истинно светский человек — безусловно обаятельный, но несвободный. «И почему я боялся состояния влюбленности?» — спрашивал себя Поль, бреясь и, естественно, не отдавая себе отчета в том, что думает только о Люсьене — несмотря на самогипноз.

Он вернулся домой, как обычно, и начал готовить ужин, а потом с изумлением обнаружил, что накрыл стол на двоих.

Разозлиться Поль Рено не успел: в дверь позвонил Люсьен.

* * *

— Ты что, так и не познакомишь меня с новоявленным братом? — спросил Альбер.

— Если захочешь — познакомлю, когда вернешься, — пообещала Алина.

Действие второе

* * *

В девять огромное авто папаши Бордье остановилось перед дверью, Альбер, тяжело вздыхая, сел и уехал.

В десять — в дверь позвонил Орланда.

Алина его ждала.

— Уф! — выдохнул он, обежав квартиру. — Как здорово оказаться дома!

Алина и глазом не моргнула.

Он бросил куртку на стул, портфель с учебниками — на стол, а сам плюхнулся на диванчик. Алина, молча наблюдавшая за ним, вдруг ощутила странную внутреннюю дрожь — это было как ураган без ветра, как крик без голоса, как воспоминание без картинки.

— Какая ты мужеподобная, — тихо прошелестела она.

Он взглянул на нее, громко смеясь:

— Ага! Ты все-таки помнишь!

Она покачала головой:

— Не знаю, почему я это сказала.

— Да потому, что мама тебе так говорила. Это поворотный момент в нашей истории. Ты меня узнала.

У Алины закружилась голова. Она села напротив Орланды и попыталась выглядеть непреклонной.

— Вы врываетесь в мою квартиру, как к себе домой, суете нос во все комнаты, бросаете шмотки, где попало.

Он прервал ее:

— Ты передергиваешь. Сама не веришь ни одному слову, которое произносишь. Этот дом принадлежит нам обоим, пусть даже я обитаю сейчас в теле, которое никогда здесь не бывало, и ты это знаешь. Ты без звука впустила меня в квартиру — потому что ждала, признайся! Отсутствие Альбера устраивает тебя и подходит мне.

* * *

Алина дрожит. Я чувствую, в ней происходит что-то такое, чего я не понимаю, придется поразмышлять над проблемой. Думаю, она боится, но, уж конечно, не Орланду: в этом молодом лохматом весельчаке нет ничего угрожающего, он желает одного — развлекаться, пусть даже за счет своего бывшего «тюремщика». Кстати, слово «тюремщик» больше не в чести — обиды забыты. Он сидит на диванчике Алины и смотрит на нее, как на вожделенную подружку по будущим играм, ему не терпится, чтобы она успокоилась, — тогда они смогут оттягиваться на пару. Орланда — самое простое существо на свете, какое я только способна вообразить, он живет сиюминутной радостью, а вот Алина гораздо сложнее. Я создала ее невыразительной, я находила в ней так же мало таинственности, как в плоской равнине, уходящей за горизонт, я полагала, что, утратив Орланду, она станет еще проще, однако — я это повторяла раз десять и все равно то и дело забываю! — Орланда — ее творение. Вот он здесь, перед ней, Альбер уехал, и она чертовски свободна! Да-а, я недооценивала эту женщину! А ведь у меня были все элементы головоломки: ничтожный ум не способен так тонко чувствовать Пруста! Чтобы вникнуть в глубинный смысл многопланового произведения и дать его трактовку, необходимо найти в своей душе отклик на все линии сюжета, на все идеи писателя и литературные приемы. Самым понятным и естественным образом на свете. Алину меньше пугают пропасти Пруста, чем тайники собственной души: мне становится ясно то, чего я раньше не понимала, — она волнуется и трепещет и одновременно чувствует себя непринужденно, стоило Орланде появиться, и она немедленно успокоилась, причем так случилось не впервые. Как только Альбер уехал, Алина снова почувствовала напряжение — она даже успела привыкнуть к этому ощущению, родившемуся в кафе «Европа». Она бродила между Константеном Менье и Мольером, кусала губы, вбивала каблуки в паркетины пола, и внезапно вздрюченность растаяла, она сделала несколько вдохов и за минуту до звонка в дверь поняла: Люсьен здесь. «Это что же значит — он действует на меня, как транквилизатор?» Она размышляет о коррелирующихся фотонах Жанин. Если мы единое целое, как он может обходиться без меня? Она тут же спохватывается: неужели его слова мне будет понять труднее, чем текст «Орландо»? Если истина заключена в том, что написано, она наверняка присутствует и в произносимых словах: Уф! Как здорово оказаться дома! Дома, в его понимании, значит — рядом со мной. Я успокаиваюсь за секунду до его звонка? Он приходит и звонит. Он предъявляет себя мне, он не может обойтись без меня, но не хочет об этом знать. Тем хуже для него…

Тут Алине в голову пришла мысль, напугавшая ее своей откровенностью. Значит, он в моей власти.

«Но к чему нас все это приведет?» — спрашивала себя Алина. Она не могла не признать, что отсутствие Альбера ей удобно: ну и ладно, ну и хорошо, просто великолепно — будем воспринимать вещи такими, какие они есть, и будь что будет!

— Хочешь кофе?

— Нет, спасибо. Я чудно позавтракал. Поль Рено готовит на английский манер — жареный бекон с глазуньей и горы тостов со слегка пришпаренными помидорчиками. Обожаю!

— Надо же! А я вот утром никогда не хочу есть.

— Конечно, но мне-то — двадцать лет!

Вот негодяй! Сколько можно тыкать ей в нос своим возрастом! Алина решила быть снисходительно-терпеливой.

— Да уж… Когда мы «расстались», тебе было тридцать пять, так что ты, должно быть, ловишь кайф.

— А я, знаешь ли, никогда не ощущал себя тридцатипятилетним — у меня ведь не было собственной истории. Скажем так: я был «заперт» внутри твоего возраста.

Алина, твердо решившая оставаться идеальной хозяйкой, любезно спросила:

— Что тебе предложить?

— Ванну! — плотоядно воскликнул он. — Обожаю мою новую жизнь, меня все очаровывает — кроме туалетных комнат, где нет нормальных ванн, а если и есть — они почему-то рассчитаны на карликов, в них иногда и сесть-то можно с трудом.

— Будь как дома.

— Тыщщща благодарностей! — смеясь, проговорил он.

И Алина с Орландой самым естественным на свете образом вместе отправились в ванную.

Она села на бортик, открыла краны, отрегулировала — точно зная, какой температуры должна быть вода, а Орланда в это время беспечно раздевался, совершенно счастливый оттого, что вернулся в родные стены. Вот он застыл, как вкопанный, перед туалетным столиком:

— Ой-ёй! Мамочки мои! Косметика, молочко для снятия грима, лосьон для поддержания водного баланса, дневной крем, ночной крем, крем от отеков вокруг глаз, тональный крем, тушь, лак для ногтей, смывка — «все, что нужно для души»! Я уж и позабыл!

— Полагаю, ты бреешься…

— Ага, но это не так занудно. Кстати, ты напомнила — сегодня утром я как раз забыл побриться.

Он наклонился к зеркалу над раковиной.

— Хорошо быть блондином — отросшая щетина не так заметна. У Альбера уже весь подбородок был бы черным. Люблю волосатых мужиков, да я и сам мохнатый — мне и вправду здорово повезло с Люсьеном!

Алина открыла шкафчик, чтобы взять полотенца и махровый халат. Когда она обернулась, голый Орланда рассматривал себя в трехстворчатом зеркале. Автоматизм воспитания сработал мгновенно — она прикрыла глаза. Он ахал-охал, восклицая:

— Черт, впервые вижу себя целиком! Да я еще красивее, чем думал! Ты посмотри! Спина великолепна — линия длинная и прямая, бедра узкие, талия тонкая, ягодицы поджарые и мускулистые, а как красиво свет играет на блондинистом «оперении»! Об-б-божаю себя. Уверен — я и тебе нравлюсь.

Он повернулся к ней, выставляя себя напоказ — чтобы и она повосхищалась. Орланда спрятался от взгляда Мари-Жанны, но — и это же естественно, ведь правда! — Алина совсем другое дело, и его вовсе не смущает легкий намек на возбуждение перед его прелестями.

— Да, я красив!

Их эстетический вкус черпал вдохновение из одного источника, и Алина вынуждена была согласно кивнуть.

— Но ты к тому же чертовски самодовольная скотина!

— А вот и нет! Ты забываешь, что я восхищаюсь Люсьеном Лефреном. Теперь он выглядит даже лучше, чем в момент моего «вселения». Ему недоставало уверенности в себе, но я провел достаточно времени в каземате твоей скромности, чтобы не повторять твоих ошибок. Ты могла бы выглядеть намного красивее, тебе не хватает всего лишь объективного взгляда на себя со стороны, я же именно так смотрю на Люсьена. Я не жил внутри его личности, не создавал его комплексов, но присутствовал при зарождении твоих. Зачем мне — с таким совершенным телом — повторять твои ошибки?

Застенчивая? Неуверенная в себе? Он влез в ванну, погрузился под воду. Алина рассеянно взглянула на свое отражение в большом зеркале. Ей всегда казалось, что она знает цену своим физическим достоинствам и недостаткам, так что тут вкручивает ей этот голый юнец? Встав, она надела серые брюки — они ей очень шли! — и свитер в тон. Наряд был изысканным, хотя Алине, возможно, не хватало блеска — она не стала краситься. Она села перед зеркалом, взяла тушь.

Хорошо одета? Алина застыла: она подумала об одежде, он — о ее теле. То есть о своем теле? «Не важно, — говорит она себе, — будем честны, я действительно подумала о тряпках, которыми обрамляю свою личность, но не о самой личности. Я действительно знаю себя как облупленную, а Люсьен — Люсьен? — он Люсьен только физически, когда я думаю о нем, должна была бы, по сути дела, думать о себе! — так вот, его отношения с телом, в котором он живет, похожи на первые свидания с тем, кто тебе нравится. Он находит себя красивым — и он прав, а я вот вряд ли могла бы встать перед зеркалом и взволноваться при виде того, к чему привыкла, как к старому пальто!»

Даже говоря с собой, Алина сохраняет целомудренность языка: говоря «взволноваться», она имеет в виду тот намек на эрекцию у молодого человека.

«Он восхищается спиной и бедрами, которые «носит» всего неделю, как я восхищалась бы новым платьем. Возможно, я не права, что позволяю рутине довлеть над моей жизнью?» Она внимательно вгляделась в свое лицо: ладно, посмотрим… Четкая линия бровей, глаза… Что я могу сказать о своих глазах? Альбер говорит, что у них прелестный разрез, прекрасно! Рот… Боже, какой ерундой я занимаюсь! Не стану же я разбирать себя по косточкам, я себя знаю, я себя больше не волную, в любом случае, я — женщина, а женщины меня не возбуждают!

Искренна ли я? Она вспомнила, как Орланда сказал накануне: Я исчезал из того, что ты называла тобой, по мере того, как ты меня создавала. В памяти всплывает картина, которую несколькими днями раньше она отогнала бы от себя: Жанин, готовая к выходу, вертится перед зеркалом и приговаривает: «Сегодня вечером я просто невероятна! Знаешь, когда я вот так хороша, хотела бы побыть часок мужиком, чтобы насладиться собой!» Алина не поняла и не задержалась на этой теме. «Не важно, — говорит она себе, сидя перед зеркалом, — следует признать, что я не забыла. Жанин нравилась сама себе, однако насладиться собой — даже в мечтах — могла только в мужском обличье. Видимо, я себе никогда так сильно не нравилась. Значит, Люсьен прав? Я столь безнадежно гетеросексуальна, что даже не могу признать, что нравлюсь себе?» Эта мысль показалась Алине настолько парадоксальной, что она обернулась и посмотрела на Орланду, лежавшего под водой с закрытыми глазами. Время от времени он, как делала обычно она сама, выставлял наружу нос и рот, чтобы глотнуть воздуха. Орланда наслаждался и не собирался прерывать удовольствия. «Если отбросить раздражение и постараться быть честной, придется признать: он чертовски хорошо сложен. Но я не привыкла с вожделением смотреть на его ровесников: они студенты, я — преподаватель. Ну да, мне тоже было двадцать! Если Люсьен прав и он сотворен из того, что я «зарыла» в своем подсознании, значит, там же находятся и мои двадцать лет, значит, и я должна трепетать от желания при виде этого потрясающего тела». Она еще раз внимательно посмотрела на Люсьена: плечи, мускулистый живот, длинные ноги, покрытые густыми светлыми волосками. Ни-че-го. Разве что взгляд то и дело возвращается к фаллосу, мерно колышащемуся под водой… Вот так же она, маленькой девочкой, на пляже, ужасно интересовалась, что там прячется в трусах у мальчишек, и мама — очень мягко, разумеется! — призвала ее к порядку. «Итак, я совсем не изменилась, так это надо понимать?» — раздраженно спросила себя Алина.

* * *

Они вместе. Что, черт возьми, они будут делать? Я ужасно заинтригована: у них впереди — благодаря беспокойному характеру Ренье — несколько дней свободы. Орланда взял с собой учебники по математике… Он что же, не собирается выходить? И Алина согласится? Куда подевалась прежняя молодая женщина — благовоспитанная настолько, что вряд ли позволила бы незнакомцу заговорить с ней? Она быстро меняется, но случившееся с ней происшествие совершенно особенное, и судить о нем по обычным меркам нельзя. Поскольку ничего похожего, насколько мне известно, никогда не было, я могу только гадать. Впрочем, я же видела, как Алина нервно металась по квартире, ища неизвестно что безо всякой надежды на успех, дерганая, напряженная, только что ногти не обгрызала (и снова: виват, строгий ментор!), так что можно не сомневаться — она уступит инициативу молодому человеку. Кстати, пока я отворачивалась, чтобы пораскинуть мозгами, Алина оказалась на кухне и уже заглядывает в морозилку, решая, что приготовить на обед! А вот и Орланда идет по мостику, вытирая полотенцем волосы, она спрашивает, почему было не взять фен, а он говорит, что после Парижа утратил навык. «Что ты хочешь? — смеется он. — Люсьен Лефрен живет как бедняк, надеясь стать богачом». Алина смеется в ответ и показывает свою «добычу»: кусок ростбифа и индюшачье филе без костей, туго-натуго перетянутое нитками. Орланда говорит ей: это Альбер обожает ростбиф, а наш выбор — индюшонок! Он начинает чистить картошку, чтобы приготовить «картофель Дофинэ». Они хохмят, не переставая. Никогда прежде я не видела Алину такой легкой и радостной. Она моет салат, и они вспоминают, как мама застывала в нерешительности, сомневаясь, что ей подать к ягнятине — горошек или фасоль, а лакомка Алина просила: «Давай и то, и другое!». Потом: «А помнишь, как я вывихнула лодыжку на лестнице?» Он подхватывает: «Это было просто ужасно, под угрозой оказался зачет по гимнастике!» Их диалог действительно напоминает — как и пыталась внушить Альберу Алина — разговор брата с сестрой, вспоминающих молодость. Одно странно: и тот, и другая говорят я. Готовя заправку, Орланда приобщает Алину к рецепту Поля Рено: горчицу следует разболтать с маслом, а уксус вливать очень осторожно. Она в восторге, она говорит: «Я думала, что все знаю о салатной заправке!» — и оба хохочут, как сумасшедшие. Молодость Орланды заразительна, ему удалось заставить Алину жить одним мгновением, он разбудил в ней ребенка, она играет, словно забыла собственную личность, она больше не та сдержанная женщина, что живет по четкому плану, не бездельничая ни минуты, она танцует, прыгает, опрокидывается в траву и мечтает, глядя, как ветер гонит по небу облака.

* * *

После обеда Орланда зевнул и объявил, что хотел бы поспать.

— Мы выпили слишком много вина, — прокомментировала Алина, удивленная видом двух пустых и одной ополовиненной бутылки. — На ногах не устоять.

— Подумаешь! Кровать-то, вот она.

Они улеглись бок о бок под широким пуховым одеялом, громко рассмеялись еще пару раз и уснули.

* * *

А в Руасси Альбер с грустью констатировал: «Я был прав: на кухне Ренье — профан».

* * *

На авеню Лепутр Поль Рено думал о Люсьене Лефрене. У него не было ни малейшей возможности связаться с молодым человеком, и он совершенно отдавал себе отчет в том, что хочет его дождаться. «Альтернатива проста, — сказал он себе, — я могу уступить тому, что всегда отвергал, надеяться, сторожить звонки — в дверь и по телефону, скрипеть зубами от разочарования, если это не он, изображать удивление и скрывать радость от его прихода… или бежать». Страх оказался таким сильным, что Поль не колебался: он бросил бритву и рубашку в дорожную сумку, сумку кинул в машину и пустился наутек. Париж или Амстердам? Грузовик мешал ему повернуть налево, и выбор свершился сам собой — направо, в Париж. При въезде на автостраду голосовала толпа молодых людей, и Поль посадил в машину смуглого красавчика. Судя по жгуче-черным волосам, он явно был уроженцем Средиземноморья, так что Поль, услышав первые произнесенные им слова, несказанно удивился густому канадскому акценту.

* * *

Сколь бы умелы ни были специалисты, «отлучение» мамаши Лефрен от бутылки прошло не слишком удачно, и теперь она задыхалась в палате интенсивной терапии. Анни, сидевшая рядом, смотрела, как душа матери выбирает между жизнью и смертью, и копила злобу на брата.

* * *

Мари-Жанна, впавшая в уныние по причине того, что ни бережливость, ни лишения не помогли ей удержать счастье, тоже сидела — в парикмахерском кресле, — изливая душу мастеру, который превращал ее из натуральной блондинки в «пергидролевую», уверяя, что так намного сексуальней.

* * *

Жорж — или Жерар — во второй раз за день заявился на улицу Малибран и снова не застал там Люсьена.

* * *

Animula vagula blandula, все мы, маленькие души, блуждающие в поисках частички счастья и находящие одно только разочарование, живем с раной в сердце, тянем лямку от рассвета до заката, храбрые, но и трогательные, изо всех сил стараемся вести себя достойно высокого звания человека, мы неловкие, унылые и упрямые, наши ошибки ничего не открывают нам ни о нас самих, ни о других, а когда за поворотом дороги мы внезапно встречаемся взглядом со смертью, начинаем лепетать что-то жалкое, вроде того, что еще слишком рано, что еще чуть-чуть — и нам бы все удалось, но костлявая только хихикает, издеваясь, и говорит, что отвела нам достаточно времени и триста лишних лет ничего нам не добавят, потому что мы — «необучаемы», принимаем хорошие манеры за нравственные устои, собственную ложь — за правду, а жизнь и вовсе считаем идиоткой! Сказав все это, она утаскивает нас, вопящих от ужаса, в мрачную топку вечности.

* * *

Мадам Лефрен умерла незадолго до четырех.

* * *

Алина проснулась первой. Они с Орландой спали голова к голове, ноги их не соприкасались (да здравствуют широкие кровати!), и она чувствовала себя расчудесно. Алина зевнула, потянулась и отправилась на кухню. Вскоре к ней присоединился Орланда.

— Мне надо поработать, — сказала она. — Прочесть студенческие работы.

— Я помогу, так получится быстрее.

— Но как ты… — Она осеклась. — Ну конечно!

— Ты снова забыла, что я — это ты. Смотри, кажется, у меня почерк меняется, становится крупнее и решительнее твоего. Не бойся, я буду внимателен, постараюсь сдерживаться, и никто ничего не заметит. Полагаю, речь идет о сравнении двух материнских поцелуев — в «Жане Сантее» и в «Поисках…»?

Чуть позже она все-таки решила проверить, как у него получается.

— Кажется, ты придираешься сильнее.

— С возрастом человек добреет. Я сохранил юношескую непримиримость, которую ты позволила «сожрать» опытности.

Они проверили половину работ, потом Орланда потянулся и сказал, что ему надоело и они закончат завтра.

— Чем ты хочешь заняться?

— Хочу любви!

И он оставил ее одну.

* * *

Раз уж благопристойность не позволяет нам последовать за Орландой, останемся с Алиной. Но что я вижу? Алина хочет пойти с ним. И она этим шокирована. Как получилось, что она позволила ему спать в одной с ней постели — супружеской постели! — пусть даже они с Альбером так и не поженились? Алина себя не узнает. Она хотела бы призвать на помощь привычную силу характера, но не находит ее. Куда девалось воспитание, где моя мудрость, что случилось с почтенными предрассудками, превращающими меня в серьезную женщину? К невероятному моему удивлению, я вижу, что Алина улыбается. Да, визит Орланды меняет ее! Скажу вслед за ней: где ты, госпожа Берже, скучавшая над чтением в кафе «Европа» и не слышавшая скрытого тока запретных мыслей? Уже неделю он — «вольный стрелок», и это завораживает Алину. Интересно, как мужчина кадрит женщин? Она думает о Поле Рено — он ее интригует, вспоминает Мориса Алькера, который смотрел на нее только исподтишка.

Алине было двадцать пять лет, когда Морис умер, сгорел от рака печени. «Если бы я и соблазнила Мориса — а он (Алина по-прежнему не желает называть его Люсьеном, а я не могу подсказать ей имя Орланда!) заявляет, что я бы сумела, — то лишь для того, чтобы выйти за него замуж: старинный друг дома иначе поступать не может, следовательно, я очень скоро осталась бы вдовой. Интересно, закончила бы я учебу? С Альбером мы бы точно не встретились, потому что я унаследовала бы дом в Линкбеке и осталась бы там жить. Что за существование я бы себе устроила? Думаю, снова вышла бы замуж». Алина вообразила себя женой делового человека, матерью двоих детей, одетой в костюмчики от Шанель, и вздрогнула от омерзения. «В принципе, моя жизнь мне нравится», — сказала себе Алина и удивилась: всего несколько дней назад она испытывала вселенскую печаль. «Да, я действительно люблю литературу!» Она вспомнила, с каким острым наслаждением изобретала в среду вечером брата: «Может, в один прекрасный день я и сама начну писать?» Впрочем, эта мысль показалась ей слишком дерзкой, и она отступилась. Итак, Алина решила навестить Жаклин, чей муж в эти дни тоже уехал по делам, и набрала ее номер.

— Ты моя спасительница! — воскликнула подруга. — Ольга, видите ли, чувствует себя совершенно потерянной без своего Ренье, вот и пригласила меня на ужин! Худшего удалось избежать — я предложила вариант ресторана, — но целый вечер наедине с ней… Бррр!

— О, да! — отозвалась Алина.

— Не увиливай! Помни о дружбе и поддержи меня в тяжком испытании. Она заедет за мной в восемь: если подскочишь немедленно, у нас будет целый час на интеллигентную беседу.

— Нечестно эксплуатировать добрые чувства одного человека для того, чтобы вытерпеть общество другого.

— Кто бы спорил… Но это так удобно!

* * *

Был одиннадцатый час, когда Орланда спустился с небес, куда так радостно взлетел, и пустился в поход по неровной брюссельской брусчатке. Слава богу, что Поль Рено уехал, — неблагодарный молодой человек и думать не думал идти на авеню Лепутр. Воровато оглядываясь, он прокрался на улицу Малибран — вдруг его там ждут? — побросал вещички в дорожную сумку и отправился на площадь Константена Менье. Ему не понадобилось звонить, чтобы почувствовать, что Алины там нет, и он резко затормозил посреди мостовой. Где она? Как с ней связаться? Ему казалось совершенно естественным жить в ее квартире в отсутствие Альбера, но он и представить себе не мог, что Алина, которую он оставил, чтобы поразвратничать, куда-нибудь уйдет. Сначала он решил дождаться ее — не в привычках этой женщины было возвращаться слишком поздно, а он может полежать на скамейке в сквере, положив под голову рюкзак. Увы, очень скоро у Орланды затекли ноги, и он рывком сел. Где она? Орланда подумал, прикинул… и ничего не придумал, но все-таки отправился в путь, как будто тело снабдило его ответом, в котором отказала голова: четверть часа спустя он смотрел, как Ольга, Алина и Жаклин выходят из ресторанчика, где они ужинали, прощаются и каждая идет к своей машине. Он встал рядом с маленьким «ситроеном» Алины, которая села за руль, делая вид, что не замечает его. Ольга была горе-водителем, так что приходилось ждать, пока она отъедет подальше.

— Ты совсем спятил! Я не хочу, чтобы тебя видели!

— Даже если я — твой брат? — спросил он, смеясь.

— Эта придумка не должна распространяться по миру.

Орланда, безусловно, знал, что друзья и родственники Алины практически никогда не встречаются, так что просто пожал плечами.

— Когда Альбер вернется, тебе все равно придется придумать мне какое-нибудь законное место в твоей жизни.

Она молча кивнула, соглашаясь, и я вытаращила глаза от удивления: итак, они принимают за данность, не требующую обсуждения, тот факт, что станут видеться, развивать свою странную связь, встроят Орланду в каждодневную жизнь.

— Ну, если не брат, так кузен.

— Ты прекрасно знаешь, что папа и мама, оба — единственные дети в семье.

— Так свали вину на дедушку. Я могу — по твоему примеру — выстроить родословную от Леона Берже.

Они вспомнили достойного нотариуса, который всю жизнь был воплощением честности и респектабельности, и расхохотались, как безумные.

Когда они приехали, Орланда, дрожа от нетерпения, попросил у нее ключи и взлетел на четвертый этаж, стремясь как можно скорее окунуться в счастье обретения родных стен. Пока медлительный, кряхтящий под грузом лет лифт вез Алину наверх, молодой человек уже обежал, как волк, метящий территорию, квартиру и направился прямиком к холодильнику.

— Ты не ужинал?

— Да ужинал, но так невнятно! Сидел в отвратительном ресторанчике у окна и уже собрался было отравиться пережаренной отбивной, но тут увидел мужика — он переходил улицу — ну точно моего типа: сорок лет, чудно одет, может, чуточку слишком самоуверен… Да, такие передо мной устоять не могут! Но я хотел есть!

Он энергично рылся в холодильнике.

— У тебя нет холодного мяса?

— На верхней полке. В фольге.

— Львов не кормили три дня, — произнес он, вытаскивая увесистый пакет.

Алина на мгновение застыла — так было и в самый первый раз, когда он повторил любимую фразу госпожи Берже: как ты мужеподобна! Александрийский стих с четко выделенной каденцией звенел в ее голове, пробуждая давние воспоминания. Растрепанный, смертельно бледный посреди бурь! Это стихотворение шло следом за «Око в могиле смотрело на Каина» в сборнике «Легенда веков», или нет, между ними было еще одно? Учительница французского читала им Виктора Гюго «через губу», потому что находила его слегка вульгарным (сама она любила только символистов), и не требовала, чтобы они шли дальше «Совести», но Алина пошла. «Львы!»

— Львы во рву сидели без пищи, — произнесла она вполголоса.

— Печальные, они били хвостами по животам, — продолжил Орланда, любуясь ломтями холодного ростбифа. — Думаешь, мадемуазель Арно знала второе значение слова?

— Оно датируется шестнадцатым веком, — рассеянно ответила Алина, пытаясь вспомнить контекст. — Что делали львы во рву? Даниил! Им кидают христианина: «И сказал человек: “Да пребудет с вами мир, о, львы!”» — и мистическое величие его души лишает зверей аппетита.

Алина смеялась до слез. К столу она пришла с красивым томом серии «Плеяды». «Алина, смотри не запачкай книгу!» — говорила мать, подавая очередное блюдо, а она вспоминала, что львы не ели три дня. Ее отец смеялся, но Мари Берже не была уверена, что смеяться над Виктором Гюго прилично. Он ведь член Французской академии! За едой чувство неловкости усилилось, и, когда совсем разошедшаяся Алина сочинила новый, нахально-дерзкий конец, в котором голод побеждал и Даниил был съеден («Надменно глядя в потемневшие небеса, хищники мощно и глухо рычали, переваривая добычу…»), Эдуар, всегда настроенный на волну настроения жены, почувствовал ее смущение. Когда Алина начала описывать, как «..луна, белая на черном небосводе, трепещет от богохульства, а Господь смотрит на Даниила и говорит ему: «Не бойся!» И Гнев Господень гремит, смешиваясь с рычанием львов…» — он вмешался и остановил дочь.

— Боже милосердный! — воскликнул Орланда. — Я был талантлив в те времена! Муки титанов были не столь ужасны!

— Ни голоса взбесившихся вулканов!

— Итак, ты представляешь себе мою тоску «перед лицом» этого антрекота! Инстинкт толкал меня к суровому внутреннему конфликту: с одной стороны — зверский голод, с другой — восставшая плоть. О, жестокая схватка противоборствующих желаний! Задержись я перед тарелкой — упустил бы чудо, рвани я за мужиком — остался бы голодным! Такие моменты причиняют жгучую боль: разум находится под властью могучих сил, он задыхается… посреди бурь, нужно бежать или все потерять, нельзя одновременно и пожрать, и потрахаться, извини меня, герой поднимается, исхлестанный бурей, молнии сверкают вокруг его бледного лба. Где горчица?

— Где всегда. И что же ты выбрал?

— Я придавил несколько банкнот стаканом и ушел, зажав в лапе отбивную.

— Только не говори, что подгреб к объекту твоих желаний, вгрызаясь в мясо!

— Я съел его на стометровке.

— Нет, — сказала Алина, — александрийский стих фальшив, если орфография верна.

Смеющийся Орланда наконец закончил сооружать себе бутерброд, а она направилась в ванную.

— Мясо было худосочное, такое, что — четыре жевка, четыре глотка — и я был готов к любви и излишествам, — объяснил он, присоединяясь к ней.

— Надеюсь, ты не станешь сочинять стихов — твои рифмы ужасны!

— Увы! Я — как ты, силен в ритмике и полный профан в рифмовке.

Ванна наполнялась, пока Алина раздевалась. Орланда, сидя в шезлонге, внимательно ее разглядывал.

— Знаешь, ты все-таки очень хороша.

Внезапно она ответила в привычном стиле:

— Прошу вас! Что за нескромность!

Орланда расхохотался:

— Да брось, Алина! Твое тело я знаю куда лучше того, в котором теперь живу! За исключением спины, конечно, но тут я приятно удивлен: какой изгиб бедер! А этот намек на крутизну… Понятно, почему у тебя такая легкая пружинящая походка.

Она погрузилась в горячую воду.

Черт возьми, да что происходит?! Я вспоминаю, Алину, растерянно стоящую на тротуаре в тот день, когда Орланда впервые подошел к ней; еще сегодня утром она была почти шокирована тем, что он заявился в ее квартиру, как к себе домой, и вот она уже лежит — голая — в ванне, а он сидит на бортике и весело болтает, пожирая свой гигантский бутерброд, пока она намыливает голову! А Орланда! Он покинул ее в ярости, как каторжник свою тюрьму, — и вот теперь без конца возвращается к ней, загадочная интуиция ведет его по улицам — направо, налево, еще дальше… Есть такая детская игра в «холодно — горячо» — прячешь предмет и ждешь указаний… Жанин никогда не говорила, что разделенные фотоны стремятся друг к другу… С момента разделения они невероятно изменились. Орланда этого ждал, он рванулся вперед — к расцвету, к раскрытию, но Алина, которая всегда жила «съежившись», кажется освободившейся от принуждения. Я впадаю в ступор, видя, как она на ходу изобретает брата, я помню ее сдержанность — она едва осмеливалась думать, и вот — не успел Орланда сбежать! — она рассуждает совершенно свободно, придумывает гипотезу об «Орландо», которая поражает Шарля, она разрабатывает свою теорию, не боясь авторитетов, а раньше не осмеливалась даже довести до логического завершения сравнение между госпожой де Германт и Вердюреншей! Хуже того — она моет голову, делает глубокий вдох и ныряет — зная, что на нее смотрят, она слегка смущена, утром она видела его голым и говорила себе: «Ничего!» — почти с сожалением, теперь, после легкой борьбы — «Я смотрю на себя!» — но это я — красивый молодой человек, который говорит ей, что она хороша, а она-то сама никогда так о себе не думала, и Алина краснеет. Краснеет, чувствует это и вспоминает его слова, на которых «споткнулась»: там, где ты краснеешь, я возбуждаюсь. Что же в ней происходит?

Мне кажется, я начинаю понимать, и это совсем просто: в Орланде заключено все то, чего не одобряла мать Алины, когда ей было двенадцать. Сегодня она сама себе судья. Уйдя, Орланда забрал с собой чудовищное «как ты мужеподобна!» — из-за него Алина раздваивалась, а он создал из этого свою личность. Ей больше не страшно. Смеясь, она вылезает из ванны, заворачивается в большое полотенце и говорит себе: он прав, она гораздо красивее, чем осмеливалась думать. Час ночи, они хотят спать и заснут, голова к голове, обретенная цельность, радующаяся самой себе.

* * *

Телефон разбудил их в десять утра. Орланда машинально протянул руку, но Алина шлепнула его по пальцам.

— Только не твой голос! — сказала она.

Звонил Альбер из Гонконга.

— Ты еще спишь?

— Я ужинала с Жаклин и Ольгой и поздно легла. Как прошел полет?

— Скучно — как я и предполагал.

Он, конечно, совсем не спал в самолете. Предупредительные китайцы встретили их в аэропорту, они проехали всю страну, и Гонконг оказался именно таким шумным и колготным, как и предполагал Альбер. Пусть Алина скажет Ольге, что рикш здесь больше нет.

— Нельзя придумать ничего глупее отъезда в субботу! Банк закрыт, внутрь не попадешь — но нам-то именно это и нужно! Китайцам так не терпелось увидеть восхищение на наших лицах, что мы — Бордье, Ренье, я, наши хозяева и переводчики на трех машинах (вообрази эту помпу!) — дважды объехали вокруг архитектурного шедевра: приходилось выворачивать шею, чтобы разглядеть… первый этаж! Потом мы долго разворачивались, въехали на виадук — с него открывается панорама всего здания, мы, как положено, восхищенно вскрикивали, переводчики эти вскрики переводили, так что я теперь знаю, как сказать по-китайски «О-о!» и «А-а!».

— Будь же снисходителен!

— Я даже готов проявить великодушие! Нашим хозяевам ужасно хотелось, чтобы мы отметили, как органично встроено здание в городскую среду, как точно соблюдены пропорции — Банк-стрит совсем не подавляется небоскребом. Нам следовало, глядя на фасад, догадаться, что все обитатели наслаждаются великолепным видом из башни на бухту и порт. И я все исполнил в лучшем виде — от Бордье ведь не дождешься! — но ровно то же самое можно было сделать, всего лишь взглянув на планы, не рискуя вывихнуть шею и не перелетая на другой конец света в узких креслах, рассчитанных на коротышек ростом в метр шестьдесят!

— Я его обожаю! — прошептал Орланда, приклеившийся ухом к трубке.

— Ты обожаем! — сказала Алина.

— Еще бы — я ведь само совершенство! Ладно, пойду одеваться к ужину: тесный круг, пятнадцать человек. Плачь обо мне, любимая!

— Крупными глицериновыми слезами, — пообещала Алина.

— Я от него балдею! — воскликнул Орланда, как только она положила трубку. Я, конечно, не жалею, что стал мужчиной, но какая жалость, что он любит только женщин!

Алину несколько удивила его пылкость.

Следующий телефонный звонок был из Ахена, от госпожи Берже: она по-матерински беспокоилась о бедняжке Алине, которая, наверное, очень скучает в одиночестве, и пригласила дочь на обед, пообещав приготовить ее любимое блюдо — макаронную запеканку.

— Боже мой, мама! Запеканка была моим любимым блюдом в десять лет!

— Вот именно! Я так давно не готовила ее для тебя!

Орланда уткнулся лицом в подушку, чтобы на том конце провода не услышали его хохот.

— Это так мило с твоей стороны, мама! Но я иду к Лардинуа, они очень давно нас пригласили.

— Без Альбера?

Орланда застонал.

— Думаю, я не заблужусь! — ответила Алина. Дерзость молодого человека была очень заразительна, и она почти не пыталась скрывать свое раздражение.

Мари на мгновение опешила:

— Да-да… Конечно.

В действительности никакого приглашения не было, так что Алина, от греха подальше, включила автоответчик.

— Пойду сварю кофе.

— Брось! — ответил Орланда. — У меня есть предложение получше: надевай штаны и свитер, я приглашаю тебя позавтракать в какую-нибудь шикарную гостиницу, где есть эти замечательные буфеты, устроенные на английский манер, — с сосисками, припущенными помидорами и яичницей с беконом. Альбер терпеть не может выходить из дома в это время суток, но мы-то с тобой обожаем!

Алина, удивленная и очарованная, в мгновение ока впрыгнула в одежду.

Пятью минутами позже:

— Дай мне ключи от твоей машины, ну пожалуйста! С тех пор как «сменил тело», я еще ни разу не сидел за рулем.

* * *

Я задаюсь вопросом, мечтала ли Алина-девочка раздвоиться, чтобы иметь идеальную подружку? Сумею ли я, как делала до сих пор, изложить во всех подробностях то, что происходит между этими двумя, которые на самом деле — единое существо? Внезапно я чувствую, что мгновения сплавляются в дивную непрерывность, все блестит и сияет таким ослепительным светом, что я слепну, глаза наполняются слезами. Мне всегда говорили, что на солнце смотреть нельзя, разве что в очках с сильно затемненными стеклами! Они бегут к машине, движимые единым порывом, они смеются… Кто они — любовники в самом начале романа или дети в разгар игры? Как же странно то, что объединяет ее с Орландой! Характер связи между разными людьми объясняет более чем ограниченное количество схем: как же быть со мной по отношению ко мне? Мы одобряем себя или осуждаем, любим себя или ненавидим, над собой у нас не больше власти, чем над другими. Побеждаем мы или проигрываем — внешним врагам или внутренним противоречиям, — суть всегда одна. Алина безжалостно подавляла Орланду, когда он был внутри нее, и всего за несколько дней уступила напору его веселости и дерзости, она была грустной — теперь смеется и плевать хотела на удивление госпожи Берже, недовольной, что дочь идет в гости одна, без Альбера. Возможно, все объясняется очень просто: Алина подчинялась госпоже Берже, сама того не замечая, Орланда ткнул ее в это носом, и тогда она отказалась от неразумной позиции, ведь мать опасалась за ее будущее, а оно уже стало добротным настоящим. Но это ужасно! Неужели мы живем, подчиняясь тайным законам, которые ограничивают нашу свободу? Что же получается: Алина внезапно сталкивается лицом к лицу с частью себя самой, которую не знала, мгновение колеблется, неизвестное ей нравится, и она, ничтоже сумняшеся, принимает его? Наши принципы, наши правила, наши убеждения — все, что, как мы полагаем, подчинено разуму, — есть лишь производное от обветшалой покорности? Внутри Алины жил Орланда, так кто же притаился во мне — проститутка, мошенник, убийца? Взгляните на эту серьезную молодую женщину, истинную профессионалку в своей работе — вот она отправляется есть блинчики вместе с похитителем чужой души… С кем он спал вчера, что делает в кварталах с сомнительной репутацией, куда его заносит страсть? Она до смешного честна — и вот уже врет напропалую, а ее спутник жизни, уехавший по делам на другой конец света, знать не знает, что в его постели сегодня ночью спал другой мужчина. Вы скажете — все было целомудренно, но я отвергаю это утверждение: объятие душ, по-моему, гораздо опаснее плотских ласк. Разве мы все — Орланда, Алина, да и я сама — не спим каждую ночь в обнимку с собственными чудовищами? Черт, я совсем запуталась, не стоит пытаться понять их, лучше отдаться на волю чувству, которое они сейчас переживают.

Что называют любовью? Французы рифмуют слово amour со словом toujours — всегда, но это, с точки зрения классической просодии, ошибка: слово «любовь» следует употреблять только во множественном числе и всегда находиться в «Любовях». Я Тристан, я принадлежу Изольде, я — ты, ты — я, каждое мгновение ты даешь мне то, чего я жду, ты говоришь — и это именно те слова, которые я хотел услышать, я шучу, когда тебе хочется смеяться, единый порыв вдохновляет нас, ты успокаиваешь меня в тот самый момент, когда мой страх только зарождается, моя рука протягивает тебе стакан холодной воды — и ты ощущаешь жажду, мы резонируем в унисон. Музыканты говорили мне, что не любят ни играть, ни петь в унисон: я думаю, диалог не получается, если люди идут параллельными путями, не перекрещиваясь. Любовь возникает только в ауре «инаковости», которую вечно стремится уничтожить: Алина и Орланда, раздвоились, но они не клоны — иначе произносили бы одновременно одинаковые слова и не слышали бы друг друга, но каждый из них знает, что любит другой, потому что именно это любит он сам. Ужас и гнев ушли, и они упиваются совершенностью отклика. Боже, да это же чудо — желать, зная, что душа всегда откликнется, не бояться неудовлетворенности, позволять себе любую надежду, какое угодно стремление. Именно так, наверное, живут небожители, но человек, вкусивший блаженства, через три дня просто не сможет спуститься из заоблачных высей на землю! Никто не способен, познав рай, снова переносить собственную сдержанность, нелепость добрых побуждений… Я счастлива — ты хмуришься, я предлагаю тебе амброзию — ты хотел супу… Вы подаете мне похлебку вместо сладостей… Я выказываю удовольствие — но потому лишь, что ты пытался угодить мне… Мы хромаем от одной ошибки к другой… Прости, я думал, что… Нет-нет, мой дорогой, все хорошо… А если люди проживают вот так вместе полный срок, это называется счастьем… Бедные смертные, мы обречены на вечное неумение читать в душах других людей, единственное, на что мы способны, — угадывать чувство по полуулыбке, подстерегать брошенный из-под ресниц взгляд, жадно внимать словам, прятать разочарование… Мы несправедливы, мы ранимы, мы раним, мы любим.

Но вот мои герои, они витают в облаках, они радуются невинным развлечениям: на Блошином рынке Алина покупает держалку для бараньей ноги из старого почерневшего от времени серебра — Орланда зорким глазом распознал ценное клеймо, потом они идут на Восточный базар, где торгуют специями и шелками, которые всегда навевали на нее грезы. «Я куплю себе на занавески в новую квартиру…» — говорит Орланда. Они бродят, прикидывают, прицениваются, и вот уже продавцы начинают снижать цены, и они возвращаются к машине, накупив килограммы фруктов и овощей, сумки оттягивают руки, Алина машинально снова садится за руль, они едут вверх по улице Теодора Верхагена, и вдруг у Орланда вырывается проклятье, он пригибается, пытается съехать вниз, под сиденье, чтобы спрятаться:

— Это Мари-Жанна, — шепчет он в ужасе. — Наверное, она живет в этом районе!

— Где? Которая? — спрашивает Алина.

— Блондинка. Справа.

Алина смотрит на девушку с небольшим пакетом в руке. Не забудем — у нее теперь волосы цвета топленого масла, она больше не экономит — так что долой мерзкую юбчонку из кожзаменителя! — и на ней красивая длинная юбка из бежевого джерси. Алине нравится.

— Она очень даже ничего.

— С ума сошла! Она хочет спать со мной.

— Твое отвращение к женщинам странно — ты же теперь мужчина!

— Я могу вылезти?

— Мы давно ее обогнали. Где твое любопытство? Это должно быть так волнующе — понять разницу…

— Ну да, но они меня не возбуждают. Сейчас я наверстываю твои двадцать лет воздержания. Ты была такой утонченной, слишком копалась в себе, когда мужчина тебе нравился! По большей части — делала вид, что ничего не понимаешь, а если не удавалось обдурить саму себя — создавала воображаемые препятствия. Неудивительно, что до Альбера у тебя было всего три любовника, и мне пришлось смириться, когда ты упустила Жана — а он был очарователен, и Луи — он мне очень нравился, и Антуана, и Октава, и Жюльена, и Жан-Пьера, и Жан-Жака, и Эдуара…

Алина со смехом прервала его:

— Ну хватит! Не могла же я спать с тезкой собственного отца!

— Глупости! Папа очень сексуален, ты просто никогда не замечала! Прямая спина, седина, красивые крупные руки…

— Успокойся! Наша цивилизация наложила табу на инцест!

— Очень жаль! Ты запихивала в меня все запретные желания, не понимая, какую бомбу закладываешь в свое подсознание. Увы! Некоторые из вышеперечисленных безвозвратно утеряны: Жюльен в Австралии, Антуан растолстел, а Жан-Жак вообще полупарализован после аварии.

— Заметь — их интерес ко мне доказывает, что все они были абсолютно гетеросексуальны!

— В душах человеческих, моя дорогая Алина, существую такие темные пропасти, о которых ты и понятия не имеешь.

— Есть многое на свете, друг Горацио…

Они закончили фразу хором. И расхохотались во все горло. Сейчас они придут домой, притащат с собой горы еды. Пока Алина будет убирать овощи в холодильник, Орланда разложит фрукты по вазам и расставит по столам, а потом он проголодается, и Алина всплеснет руками и скажет — «будешь есть такими темпами, скоро станешь ужасно жирным», но он-то знает, что это не так, ему ведь всего двадцать лет, а в двадцать можно делать все, что твоей душеньке угодно, ты сама вспомни — ела, как людоедка, и была худой, как щепка, и это их рассмешит, потому что сейчас все кажется черт знает каким забавным, и они беспрестанно смеются, они пьяны, им весело, они счастливы.

* * *

В субботу Орланда отправился «на сексохоту», но в воскресенье и понедельник они не расставались. Спали после еды, ходили в кино, ели бутерброды, гуляя по Главной площади, — как японские туристы, Орланда обращал внимание удивленной Алины на мужчин, «западавших» на нее, показывая ей тех, кто был в его вкусе, но он плевать на них хотел и оставался с ней. Они легли поздно, но Алина не забыла об автоответчике, и Альбер позвонил в десять.

— Я снова тебя разбудил?

— Да, я очень поздно читала.

— Твоя жизнь совершенно разбалтывается, когда я уезжаю!

Он начал рассказывать о вчерашнем обеде: все приглашенные говорили по-английски, но из-за акцента европейцы плохо их понимали, так что переводчики трепались, не закрывая рта, и разговор был ужасно утомительным. Разница во времени оказала свое обычное действие, и он плохо спал, хоть и устал, как собака. В восемь часов их отвезли в Банк Гонконга, где их ждал более чем посредственный завтрак.

— Это странное место, я бы даже сказал — дикое, тысячи людей делают тысячи разных операций, сидя перед тысячами компьютеров. Знаешь, когда просто идешь по улице, то же самое происходит в конторах, офисах и кабинетах, только никто этого не видит. А здесь словно Асмодей какой-то поработал — ни стен, ни крыш, все выставлено напоказ, вот только это обман, потому что все равно не знаешь, что на самом деле происходит: видимость не выдает содержания, энное количество человеков сидят за энным количеством письменных столов, к которым подходит энное количество других людей, чтобы с ними пообщаться. Это банк, и ты воображаешь, что финансовые потоки текут в разных направлениях по законам, известным только посвященным, и скапливаются в каких-то секретных местах, подкормив по пути «крохами с барского стола» бесчисленное множество трудолюбивых муравьишек.

— Да это просто ад какой-то!

— Бордье очень понравилось все, что они увидели, они считают, что поездка сыграла крайне важную роль в деле. Отныне они полностью нам доверяют, мы можем делать все, что сочтем нужным, они будут подписывать бумаги с закрытыми глазами. В каком-то смысле все сложилось вполне удачно, полагаю, Ренье успокоился.

Альбер сказал, что не позвонит завтра, — рейс ранний.

— Я буду дома в среду, после полудня.

— Тогда я вернусь сразу после лекций. Мы сможем пообедать вместе.

— Хорошо, а теперь — засыпай! И прошу тебя — ложись сегодня не слишком поздно.

* * *

В этот пасхальный понедельник мне не стоит вспоминать ту благоразумную женщину, которой была Алина, когда пила минеральную воду в кафе напротив Северного вокзала, иначе и я утону в хаосе. Я должна быть историком, беспристрастно и озадаченно следующим за фактами, неустрашимым репортером, свидетелем. Алина открывает в себе бездны: это просто безумие — зная, что Альбер возвращается через два дня, жить мгновением, словно будущего не существует. Она счастлива, но не признается себе в этом: думаю, она интуитивно чувствует, что испугается. Странная сущность молодого человека, который спит, смеется и играет бок о бок с ней, больше ее не смущает — двенадцатилетняя беззаботность заразительна, она откладывает на завтра то, что могло бы смутить ее душу сегодня. К несчастью, завтра всегда наступает так быстро, когда не хочешь этого! Только нетерпение заставляет время тянуться бесконечно — вот Альбер уже с Алиной.

Он ухитрился выкроить два часа, оторвался от Бордье и купил энное количество метров дивных шелков бледных тонов и несколько псевдодревностей, производимых в больших городах специально для туристов, чтобы они вообразили, будто попали в прошлое. Алина закуталась в кусок ткани, Альбер весело обнял ее, и они скрепили его возвращение.

Чуть позже…

— Так что там с твоим новоявленным братом? Вы виделись снова?

Алина, застигнутая врасплох, стремительно соображала: встречи не избежать.

— На той неделе он придет к нам на ужин.

Они с Орландой ни о чем не договаривались, но Алина была уверена, что они еще увидятся и все устроится.

— Ты все так же в нем уверена?

— А в каких темных помыслах подозреваешь его ты?

— Не знаю. Я не из тех, кто способен вообразить хоть одну каверзу, но я провел четыре дня с Бордье, а эти параноики «делают стойку» по любому поводу, мне кажется, я заразился. В конце концов, твой отец — а значит, и его тоже! — человек далеко не бедный: возможно, парень вожделеет по куску наследства?

— Да ему не придется вожделеть! Не сомневайся, что, когда этот момент наступит, я не узурпирую то, на что сын имеет точно такое же право, как и дочь.

Алина снова так свято верила в свою историю, что забывала о том, что придумала ее — с начала до конца. «Но это ведь действительно так: если он — часть меня, значит, имеет право на то, чем я владею! Не оставлю же я великолепную часть собственной души без средств к существованию. И он ведь действительно сын моего отца: не его биологическое тело — но дух». Эти мысли смешили Алину, и она пообещала себе пересказать их Люсьену, чтобы они могли повеселиться вместе. Он уже так глубоко запустил лапу в украденные чужие сбережения, что ему пора начать беспокоиться о своем будущем. Ее соображения успокоят его. Обеспечить будущее младшего брата — долг каждой сестры, и она его исполнит.

Пообедав, разобрав чемодан и разложив вещи по местам, Альбер, отчаянно зевавший из-за смены часовых поясов, но знавший, что несвоевременным сном дела не поправишь, предложил прогуляться: он надеялся, что свежий воздух и движение помогут ему продержаться. Они решили отправится в лес. Едва отойдя от площади Константена Менье, Алина почувствовала, как в ней растет напряжение, и на сей раз она его опознала: та же темная страсть в буквальном смысле слова выпихнула ее из квартиры в прошлое воскресенье. «Мне его не хватает! — сказала она себе. — Мы расстались утром, а мне его уже не хватает!» Она подумала, что наверняка увидится с ним назавтра в полдень, но вечер, но ночь, но утро казались ей бесконечными пустынями, и сердце ее сжалось. «Не могу же я жить вместе с ним!»

* * *

Поль Рено вернулся в понедельник вечером; он был очарован своим юным канадцем и каждые десять минут хвалил себя за то, что совершенно не думает о Люсьене. Он хорошо спал, работал в спокойном ритме, не стал возвращаться домой, чтобы поужинать, потому что шел на концерт, и лег спать, довольный собой. По всем этим причинам его сердце бухнуло, как сумасшедшее, когда в среду, в семь вечера, раздался звонок в дверь, которого он якобы не ждал.

— Хороший был уик-энд? — спокойно спросил он.

— Великолепный! В кругу семьи, — ответил Орланда, мысленно отсалютовав Алине.

Хорошо воспитанный человек, уверяющий себя и других, что не желает длительной связи, не задает вопросов о семье!

— А я ездил в Париж — походить по выставкам.

Поль уже понимал, что канадское приключение, пусть даже с таким коренастым и «мохнатым» парнем, как тот средиземноморец, — ничто в сравнении с невероятным обаянием прелестного Люсьена.

Разлучившиеся впервые после четырех ночей, проведенных голова к голове, Алина и Орланда плохо спали. Она быстро поняла почему, встала и заметалась по квартире, он же удивился, решил, что это, наверное, несварение, и в час ночи бесшумно вылез из постели любовника. Он вынес свои вещи в гостиную, оделся… Но куда пойти среди ночи? Квартира на улице Малибран наводила на него ужас, на новом месте он обустроится только в следующий понедельник, а мысль о гостинице внушала отвращение. Он все-таки вышел и немедленно почувствовал растерянность. «Почему я не остался?» Он вздохнул и понял, что ноги сами несут его на площадь Константена Менье, но там был Альбер! На его месте! В его постели! Он попытался поиронизировать над собой, вынужден был сознаться, что чувствует себя несчастным, как ребенок, потерявшийся в незнакомом городе, и ужасно расстроился: разве он не счастливейший из беглецов? Неужели он поддастся… поддастся чему? Мысль промелькнула по краю сознания так быстро, что он не успел разобрать ее, осталась зарубка в памяти.

Тем не менее он не мог топтаться в нерешительности на тротуаре — следовало либо отправиться в гостиницу, либо спать на улице. Он увидел себя спящим на скамейке в сквере под окнами Алины на манер робкого воздыхателя и понял, что уже отправился в путь.

Алина металась между просторной гостиной и столовой, спрашивая себя, куда может завести это их безумие.

Орланда все ускорял и ускорял шаг, не в силах противостоять побуждению, толкавшему его в спину, и чувствуя ярость.

Она стояла у окна, уставившись на угол улицы Роденбах и площади. «Кажется, я его жду», — говорила она себе в изумлении и тут увидела, как он, совершенно запыхавшись, вылетел из-за угла. Она сделала глубокий вдох. Сколько времени она задерживала дыхание? Орланда подошел, поднял глаза к окнам квартиры на четвертом этаже. Алина открыла створку, свесилась вниз. Он остановился, увидел ее, ночь была такой тихой, а улицы такими пустынными, что шепот молодого человека донесся до нее совершенно отчетливо:

— Я не знаю, куда мне пойти!

— Входи.

Она побежала в вестибюль, к двери, выходящей на улицу Мольера, нажала на кнопку кодового замка.

Орланда вошел, бесшумно поднялся по лестнице, она спустилась, и они встретились на полпути. Алина сдержала порыв, толкавший ее к молодому человеку, и они остались стоять лицом к лицу, одинаково удивленные.

— Ты не можешь здесь оставаться, — сказала она.

Он застонал:

— Да знаю я, знаю! Я и пришел-то сюда не нарочно!

Свет погас.

Алина поднялась на несколько ступенек, на ощупь нашла выключатель. Они переглянулись — испуганные, потрясенные.

— Я не хочу идти на улицу Малибран.

— Значит, остается гостиница.

Она все еще держалась за выключатель, он положил свою ладонь поверх ее руки. Они были так смущены и обескуражены, что действовали совершенно машинально: Алина потянулась к нему лбом, Орланда наклонил голову. Как только они соприкоснулись, вернулась способность соображать.

— Я поселюсь в гостинице, не сомневайся, — сказал он. — Но мне нужно…

Он не закончил фразу. Им не нужно было ничего говорить, каждый подпитывался от другого, покой снизошел на них. Они постояли так еще некоторое время — неизвестно сколько, окутанные коконом нежности, восстанавливая утраченное единство. Потом они расцепились, улыбнулись, Алина пошла наверх, Орланда ушел, и каждый заснул, как младенец.

Алина проснулась свежей и бодрой. Позавтракала с аппетитом, ушла из дома в прекрасном настроении и вспомнила об Орланде, только попав на авеню Уинстона Черчилля и увидев благородные старинные особняки: он рассказывал ей о своем визите в один из них, но она не знала точно, в каком именно находится та удивительная библиотека. Ею овладело ощущение такой нежной и ясной благостности, что она улыбнулась. «Должно быть, мне приснился чудный сон», — сказала он себе и увидела, как они стоят на лестничной клетке — лоб ко лбу — и она щелкает туда-сюда выключателем. Алина не сразу осознала, что это был не сон.

В своем номере в гостинице молодой человек медленно выныривал из сладкого сна. Он пообещал себе, что пойдет на улицу Малибран только в следующее воскресенье, чтобы собрать чемодан. Несколько дней поживет кочевником, потом обустроится: перевезет на грузовичке кровать и новый матрас, пройдется по магазинам подержанных вещей и выберет стол и шкаф. Орланда мысленно составил список необходимых вещей: электрическая плитка, кастрюльки, посуда и кухонные полотенца. Когда Алина начала жить своим домом пятнадцать лет назад, она позволила Мари обеспечить ее всем, что необходимо девице из семьи Берже: бабушкино столовое серебро, постельное белье с монограммами от другой бабушки: у Орланды не было ничего, и он все выберет сам. Порастрясет денежки Люсьена Лефрена! «Я должен зарабатывать на жизнь!» — сказал он себе и ухмыльнулся с веселым бесстыдством, вспомнив решение денежной проблемы, невольно подсказанное ему Полем Рено. Идея поставить секс на службу математике показалась ему столь изысканно-непристойной, что он, в который уже раз, порадовался своей новой сущности.

* * *

Мысль о сбережениях бедного Люсьена заставила меня вспомнить об Анни. Мадам Лефрен умерла в субботу, но из-за пасхального понедельника все отложилось, и ее хоронят только сегодня. Все усилия Жерара оказались напрасны — ее сына не нашли и не смогли предупредить, так что бедняжка Анни горевала бы на кладбище одна, если бы сердобольная Мари-Жанна не составила ей компанию. Накрапывает дождь. Анни держится очень прямо, она не плачет. Орланда, завладев Люсьеном, украл брата у сестры и любовника у Мари-Жанны, он не знает, что в каком-то смысле спровоцировал смерть госпожи Лефрен, а если бы и знал, его бы это оставило равнодушным, возможно, он даже похвалил бы себя за то, что освободил несчастную Анни… А ведь это не так. Судьба девушек, обремененных матерями с дурным характером, трагична: если им удается выработать в себе здоровое безразличие, их обвиняют в бессердечии, если же они до конца хранят преданность тираншам — называют мазохистками. Анни стала пленницей своего чувства вины за то, что ненавидела мать, заслуживавшую ненависти, и ее не спасет смерть этой женщины. Она посвятит себя страдающим людям: окажись мы здесь случайно лет эдак через двадцать, увидим располневшую холостячку: она живет на жалкую зарплату и ее пробирает нервный тик при виде бутылки виски.

— Ты должна сходить к психоаналитику! — скажет приятельница.

— На мою-то зарплату?!

Женщины, живущие заботой о ближнем, не умеют заботиться о себе. Их жизнь — аскеза, у них большое сердце, день за днем они тонут в разъедающем их альтруизме, доводя себя порой до депрессии. И тогда их находят мертвыми, с пустым флаконом из-под снотворного в ладони: это значит, они перешли черту, происходящее перестало занимать их, и скука — она способна победить все на свете — взяла верх над героизмом. Добрым быть опасно.

Орланде, конечно, подобный риск не грозил. Он не знал, откуда придет опасность.

* * *

У Алины начались трудные времена. Если не считать печальной обязанности выслушивать жалобы Дюшателя, другие каждодневные занятия никогда ее не раздражали, потому что в душе у нее царило равновесие. Совершенно неожиданно она узнала, что такое «ломка» (привет от токсикоманов!), но не сразу поняла, что именно ее так мучит. Она входила в аудиторию — и у нее начинались нервные спазмы, она тряслась в ознобе рядом с батареей отопления и обливалась холодным потом. Однако Алина проявила бойцовский характер — что меня уже не удивляет, она шла на приступ, сжав зубы, а если и стонала — то только мысленно. Орланда, по первому требованию исполнявший любой каприз своего «я», мог обмануть нетерпение, предаваясь любовным играм. А у Алины — из-за ее серьезного отношения к жизни — оставалась только верность долгу. Раз двадцать ей казалось, что она сорвется, окружающие замечали ее бледность, приставали с заботой.

— У тебя усталый вид.

— Скоро отпуск…

И что тогда?

Ей казалось, что она попала в эпицентр урагана дурноты, но в полдень появлялся Орланда с бутербродами — и все налаживалось. Для каждого из них другой был наркотиком, они стремились к этому «любовному столкновению», которое несло успокоение, превращая их в сиамских близнецов: одна голова на два тела и совершенная цельность.

В четверг он заставил ее передать ему во всех подробностях рассказ Альбера.

— Ты плохо рассказываешь, не помнишь деталей! Тебе следовало расспросить его поподробнее о пейзаже. Неужели правда, что море видно отовсюду, или это обычное рекламное вранье?

— Почему, черт возьми, тебя это так интересует?

— Да не знаю я! Просто интересно.

— Можно подумать, Альбер тебя заводит.

— Вот именно! Все-таки, когда я был тобой, мы прожили вместе больше десяти лет. Этот мужик мне нравится… знаешь, пожалуй, мне он нравится больше, чем тебе…

Лицо у него стало мечтательно-задумчивым, и Алина смутилась.

— Если хочешь, я узнаю у него все о гонконгском пейзаже, — сказала она, чтобы скрыть замешательство.

Орланда тихонько рассмеялся:

— Какая жалость, что я его так хорошо знаю, но вряд ли смог бы соблазнить!

Алине было не по себе, когда он признавался в своих эротических предпочтениях.

— Дорогая моя, это ведь твои предпочтения! Моя тяга к Альберу — твоя заслуга, хотя ты душишь свое влечение к нему так же упорно, как подавляла меня. Я вообще удивляюсь, как это он еще целует тебя! Ты ведь живешь с ним — могла бы, разнообразия ради, прислушаться к своему подлинному «я». Вернее, к моему, которое теперь вне тебя. Черт, я иногда пугаюсь! Я тебя шокирую, говоря, что папа более чем достоин вожделения: думаю, тебя парализует мамино ханжество, ты никогда не смела осознать, что она его очень даже хотела… всегда.

— Я начинаю тебя ненавидеть, когда ты вот так говоришь!

— Конечно. Но не прогоняешь. Потому что чуешь запах истины, потому что боишься, потому что заворожена.

— Ты действуешь мне на нервы.

Но она не могла обойтись без него.

— Конечно, я тебя нервирую, — весело отвечал он, — именно так ты меня создала, во всех смыслах слова: из-за того, что нервничала, и из того, что тебя нервировало!

Она рассмеялась.

Минуты три они спорили, но веселый нрав Орланды каждый раз побеждал дурное настроение Алины.

— С какой стати ты так спокоен? Почему в тебе совершенно отсутствует тревожность, если ты — мое порождение?

— Такой вопрос уместнее было бы задать Жаклин.

— Да она замучает меня пространным объяснениями.

Алина спрашивала себя, как долго визиты молодого человека будут оставаться незамеченными. Иногда во время обеда к ней заходил зануда Дюшатель, чтобы во всех подробностях поведать о своих заботах. Что он подумает о лохматом парне, который явно не является ее студентом?

— Эй, я твой брат, помнишь?

— Этот номер может пройти только с Альбером, да и то лишь потому, что он знает меня как женщину, которая никогда не врет.

— Да — другим! Я — живое доказательство того, как часто ты врала самой себе.

Потом он уходил, очень довольный, чтобы погрузиться в свою математику, а Алина возвращалась к работе — на два-три часа ей было гарантировано спокойствие.

— Когда же мы увидим твоего брата? — спросил Альбер в пятницу.

Алина и думать забыла об этой идее. Она почувствовала, что у нее подкосились ноги, и поспешила восстановить равновесие.

— Вчера он звонил мне на работу, я забыла тебе сказать. Я предложила следующий вторник.

И моментально этот день превратился в ее воображении в опасный, непреодолимый рубеж.

— Это не пройдет, — сказала она Орланде. — Как только он увидит нас вместе, сразу что-то почувствует.

— Почему? Я буду вести себя очень чинно, обещаю говорить тебе «вы».

Она покачала головой:

— Как ты наивен… Мы с тобой ведем себя не так, как делают только что познакомившиеся люди.

— Естественно!

— Альбер обязательно заметит нашу близость.

— Он не ревнив.

— Он не был ревнив, потому что никогда не видел, чтобы я так общалась с другим мужчиной. Он решит, что ты — мой любовник.

— Я отведу его в сторону и расскажу о своем пороке. Возможно, он задумается.

И Орланда объяснил, в какого рода «задумчивость» хотел бы вогнать Альбера, а Алина шлепнула его ладонью по пальцам.

Они виделись в среду ночью, в четверг днем, а не вечером, потому что Альбер наконец-то пришел в себя и захотел где-нибудь поужинать. Бедняжка Алина, чьи нервы были натянуты, как струны, с огромным трудом вела себя, как положено: улыбалась, болтала, кокетничала. Около полуночи они вернулись на площадь Константена Менье, и Алина увидела Орланду, который ждал ее, сидя на скамейке в самом темном углу сквера. Она задрожала от нетерпения и мгновенно пустила в ход всю хитрость бесстыжего наркомана: оставила сумку в машине, сделала вид, что заметила это только в квартире, взяла ключи удивленного Альбера и ринулась вниз по лестнице, чтобы этот хорошо воспитанный и любящий мужчина не опередил ее. Орланда ждал ее у двери, она бросилась к нему, прижалась, несколько секунд они стояли неподвижно — любой сторонний наблюдатель принял бы их за любовников, но телесный контакт не имел для них значения, им важно было соприкоснуться висками. Когда они вкусили обретенного воссоединения, болезненная дрожь отпустила, они улыбнулись друг другу, Алина пошла к машине, забрала сумку и вернулась в квартиру.

«Это невозможно! — повторяла она себе, засыпая. — Невозможно! Так жить нельзя, нас поймают, никто не поверит в то, чего не может быть, потому что не может быть никогда».

— Я даже не удостоверилась, что сосед-сплетник не выгуливал поблизости свою мерзкую собачонку! — пожаловалась она в пятницу Орланде.

— Да ладно… В следующий раз будешь осторожнее.

— А Дюшатель? Он каждую неделю врывается в мой кабинет со своими жалобами!

Она вышагивала между столом и шкафом, ломая руки.

— Успокойся, — сказал он, — у меня от тебя в глазах рябит.

Вечером она вернулась как раз в тот момент, когда Альбер наговаривал последние слова на автоответчик: он задержится, нужно закончить план, а потом отправится на совещание, не заходя домой. Она тут же позвонила в гостиницу, но Орланда только что ушел. Придет ли он? Почувствовал ли, что Альбера нет дома? Алина дрожала всем телом.

«Я должна держать себя в руках, — говорила она себе, — это получается, когда я не одна». Она сжала зубы, вспомнила, что психотерапевты советуют глубоко дышать, если необходимо расслабиться, но у нее ничего не вышло: каждый вдох походил на нервный всхлип. Горячая ванна! «Я окунусь в кипяток!» Она побежала в ванную, открыла краны, села, чтобы стереть косметику, и взглянула в зеркало: бледное осунувшееся лицо, круги под глазами, безумный взгляд.

— Кокаинистка! Я похожа на кокаинистку!

Алина ужаснулась. «Я должна все обдумать!»

Но вспомнила она только фразу Жаклин о том, что наркоман в ломке не думает, когда ищет наркотик. Она заскрипела зубами: «Где мой «наркотик»?» Что ей делать? На прошлой неделе она спросила его, как он нашел ее в ресторане.

— Не знаю, — ответил он. — Что-то меня вело, я шел направо — не то, поворачивал налево — душа успокаивалась.

Я не знаю! На каждый второй вопрос он отвечает, что не знает!

Она вынула затычку, спустила воду, надела брюки и свитер. «Он не знает, как покинул меня, и наверняка понятия не имеет, как сможет вернуться!»

Так как же он сможет вернуться?

Она застыла в неподвижности, устремив взгляд в одну точку. Вернуться? Он ни за что не захочет, это точно, он свободен, он развлекается, он рад, когда мы видимся два раза на дню, эта жизнь ему нравится, и он не хочет меняться. Вот сейчас, закончив с дневными развлечениями, он явится сюда и примется спокойно, не дергаясь, ждать, чтобы она придумала способ присоединиться к нему. Он не понимает, что она просто не способна ежевечерне что-нибудь изобретать, кончится тем, что Альбер — он ведь не дурак! — начнет задавать вопросы. Я так и слышу: «Ну и ладно, брось его!» Он — чудовище. Не стоит удивляться, он сам мне говорил, что создан из того, что я отвергала в себе, так почему же я не могу обойтись без него? Если я не хотела того, чем он является, почему не радуюсь, что избавилась от него, и не упиваюсь очищенным сознанием? У меня болит душа… вот так же ампутированных мучают фантомные боли в утраченных конечностях. В моем мозгу есть нервные окончания, страдающие от пустоты. Думаю, я острее воспринимаю его отсутствие, чем он — мое, я пережила его уход (а куда было деваться!), он вкушает бесконечные удовольствия, дарованные новизной состояния, а я — все так же бесконечно кружу вокруг ямы, в которую вот-вот свалюсь. Нет, добровольно он не вернется!

Неужели это собственные мысли Алины? Да нет! Это научные рассуждения Жаклин о проблеме наркотиков.

Алина вскочила и вышла, оставив на столике в прихожей записку: «Не могла заснуть, вышла пройтись». Она боялась, что Альбер вернется раньше нее.

«Все это — чистое безумие!» — повторяла она про себя, спускаясь по лестнице. Внизу ее одолели сомнения: направо или налево? Поможет ли ей та загадочная интуиция, которая руководит молодым человеком? Не ощутив никакого мистического присутствия, Алина пошла вперед по прямой: в конце площади ей предстояло выбрать между авеню Мольера и улицей Роденбаха. Три шага в сторону Мольера — и ей стало не по себе, ладно, вернемся к Роденбаху… Алина храбро попыталась пошутить: «А ведь я терпеть не могу его романы!» — и, подчинившись указаниям стрелки этого странного компаса, двинулась дальше по улицам города. Оказавшись в конце улицы Беркендейла, Алина вдруг поняла, что идет на авеню Лепутр.

Значит, он у Поля Рено.

* * *

Поль оставил все попытки самообмана: каждый вечер он ждал Люсьена, и Люсьен приходил. «Я сошел с ума!» — говорил он себе, с отчаянием осознавая, что совершенно счастлив. Молодой человек был порывист, страстен, почти жесток, и это смущало душу несчастного Поля. Никто не выходит победителем в поединке со счастьем: этот веселый юноша, явившийся неожиданно и без приглашения, мчащийся навстречу счастью, откровенно жаждущий наслаждений и рассуждающий о теореме Пифагора, как о самой увлекательной вещи на свете, перечеркивал все предрассудки Поля Рено — полагающего, что он все понимает о мире, в котором живет, — и очаровывал его. Орланда не был лицемерен, думаю, если бы он осознал недоразумение, имеющее место по его вине, тут же объяснился бы с Полем, но он ни о чем не подозревал, полагая, что его обаятельный сорокалетний любовник по-прежнему не хочет никакой прочной связи. Орланда радовался, что Поль радушно его принимает, и не замечал, как у него на глазах рождается любовь.

Каждый вечер Орланда уходил, не говоря Полю, где его можно найти, и того мучила нелепая ситуация. В среду любовники уснули в одной постели, но на рассвете Поль проснулся в одиночестве. В четверг, около одиннадцати вечера, когда юноша встал и начал одеваться, Поль испытал острое желание задать ему несколько вопросов, но он из принципа сдержался. В пятницу Люсьен объявил, что уходит, на час раньше, и Поль едва не выкрикнул: «Уже?!» — чувствуя на губах вкус сожаления и разочарования. Он удержался и от сакраментального «Вы придете завтра?» — это было бы слишком похоже на мольбу.

Выходя из комнаты, Орланда обернулся:

— Если не возражаете, я приду завтра?

— Буду очень рад.

Утонченная вежливость тона сделала правду похожей на ложь.

* * *

Но почему он не останется? Что за спешка толкает его к Алине? На прошлой неделе он замечательно провел ночь и весь следующий день у Поля Рено, откуда же такая перемена? Увы! Ответ прост: морфин, слава или разврат — не важно, человек привязывается к тому, что дарит ему наслаждение, Орланда мог обходиться без физического контакта, пока не вкусил этого, сон «голова к голове» на широкой кровати Альбера поработил его, так что утолив любовный пыл молодого волка, он кинулся к Алине. И не увидел тоски во взгляде Поля, глядевшего ему вслед. Тот кусал губы, готовые окликнуть юношу, произнося внутренний монолог о том, как неуместно привязываться к человеку, о котором ничего не знаешь! У него было тяжело на сердце, призрак страдания придвинулся совсем близко, и Поль принял снотворное.

Алина пришла час назад. Вспоминая Люсьена, сидящего на ступеньках лестницы на улице Флоренции, она вздохнула, прислонилась спиной к стене в темной подворотне и принялась ждать. Напряжение спало, но молодая женщина чувствовала — отойди она от этого места хоть на несколько метров, и боль вернется — сильнее прежнего. «Я связана по рукам и ногам!» — сказала она себе, точно зная, что будет дальше. Каждый день, ровно в 12.00, он станет приходить в ее кабинет, а однажды туда заявится неврастеник Дюшатель, и удивится, и спросит, кто этот незнакомый посетитель.

— Это мой брат.

— А-а-а… Вы не похожи.

Она тихонько крякнула, и в этом странном звуке смешались страх и ярость. Будущий вторник тоже не станет ее большой удачей: не пройдет и четверти часа, как Альбер отведет ее в сторонку и потребует объяснений. Она понимала, что ее жизнь вот-вот разрушится, и ощутила отчаяние. «И все-таки, — сказала она себе, — следует признать, что на прошлой неделе, после возвращения из Парижа, я умирала от тоски и полагала, что буду грустить вечно! Так вот, мне больше не грустно! Я возбуждена, я в ярости, я напряжена — или довольна, когда он рядом, — но глухая скука, отравлявшая во все дни мое существование, ушла. Правда в том, что я вовсе не хочу возвращаться в прежнее свое состояние, когда — конечно, если верить ему! — только и делала, что окорачивала и подавляла его. Плевать, что я несусь навстречу катастрофе!» Алина хотела было укорить себя за то, что согласилась говорить с ним и видеться снова и снова, но — как и Поль Рено — поняла всю тщетность нравоучений, следующих за уже совершенной ошибкой, и вздохнула. «Если он существует только потому, что я его создала, как его уничтожить? Пришлось бы вернуться в то время, когда мне было двенадцать, и все начать сначала, а я «заперта» в настоящем, где не могу обойтись без Люсьена».

Люсьен! Решительно, это украденное имя раздражает Алину. Пойдя по моим стопам, она поискала другое, но ничего не придумала, потому что мысли перескочили на иное: дело вовсе не в том, чтобы найти ему имя, которое бы меня устроило, а в том, чтобы спасти себя! «Ужас в том, что я не знаю, как это сделать, и чувствую, что не смогу разорвать эту опасную связь. Господи, какой ужас! Стою тут — в черной шапочке, натянутой по самые брови, в куртке на шесть размеров больше — для маскировки, умирая от ужаса, что меня узнают, но не имея сил вернуться в свою уютную квартиру, чтобы провести вечер, читая в кровати и попивая фруктовые соки! Сколько мне отпущено времени до той минуты, когда все рухнет?»

Алина чувствовала, что эти мысли — конечно, если можно назвать мыслями всхлипы насмерть перепуганной души! — были подобны тонкому слою льда, который один только и не дает неосторожному конькобежцу провалиться под лед. Она понимала, что балансирует над пропастью, обманывает себя, а хочет и ждет одного — возвращения Орланды. Она жаждет погрузиться вместе с ним — или в него? — в таинственный поток и упиваться смертельными изысками обретенного единства.

Дверь распахнулась дважды: в первый раз дама вывела на прогулку свою собачку, во второй — выбежала девушка (наверное, она опаздывала на свидание), но Алине не нужно было даже смотреть — она и так знала, что это не он. Ее не заметили, и она продолжила караулить, замерев в неподвижности и затаив дыхание.

И он наконец появился, направился прямиком к ней, обнял, оба тихонько заскулили от облегчения и направились в сторону площади Константена Менье.

Минут через пять он недовольно пробурчал:

— Я не слишком хорошо поступил с Полем…

— Почему?

— Проявил нетерпение, смотался, а он ждал, что я останусь.

— Так вернись! — предложила она с великодушием сытого ребенка, не думающего, что голод вернется.

— Нет. Он не поймет. Поль мне очень нравится, но мне не нужны прочные связи: я насиделся взаперти в твоей душе, хочу остаться свободным и — главное — никому не хранить верность. Кстати, я собирался вообще завязать с этими отношениями, но не хочу лишать себя удовольствий.

И он с досадой поддал ногой камешек, валявшийся на тротуаре.

— Это тупик, — констатировала Алина.

— Кончай издеваться.

— Он тебе нравится, он хочет тебя любить — не вижу, в чем трудность?

— Да я тогда в мгновение ока стану нудным и постоянным — как ты!

— Я вовсе не нудная! — запротестовала Алина, как завзятая лицемерка.

— Больше нет — благодаря мне. Это я привнес в твою жизнь остроту, которой ей так не хватало! Ты уже десять лет занимаешься любовью с Альбером не потому, что тебе это нравится, а по привычке. Твоя верность ничего не стоит, ты ведешь себя так потому, что мама, и бабушка, и прабабушка никогда не изменяли своим мужьям.

— Ты, между прочим, тоже их прямой потомок!

— Я их отвергаю. Мужчины мне нравятся: наши вкусы совпадают — ты ведь, хвала богам, подсознательно тянулась ко всему, что не нравилось маме! Ты могла бы стать похожей на меня, но не захотела. — Он засмеялся. — Тысяча благодарностей! Это сильно обогащает личность бедного Люсьена, а то он был такой бесхарактерный — ничего, кроме смазливой мордашки да белокурых локонов!

— Спешу тебе напомнить, что ты чудовищно неосторожен. Не знаю точно, чем ты там занимаешься с твоими мужиками, да и знать не хочу (ты ведь понимаешь, что я говорю правду, потому что знаешь меня, как облупленную), но СПИД не дремлет, и ты рано или поздно заразишься.

— Ты бредишь! Я сплю только с приличными людьми.

— Ну да, все же знают, что вирус капитулирует перед дорогим костюмом и галстуком!

Алина сочла за лучшее расстаться с Орландой, как только они добрались до улицы Роденбах. Она вздохнула с облегчением, увидев, что Альбер еще не вернулся, выкинула записку и юркнула в постель.

«На сегодняшний вечер я спасена. Но что будет завтра? А в воскресенье?»

Ее передернуло от страха. Альбер доделает проект, не пойдет на работу, в субботу они отправятся ужинать к Жаклин — она празднует возвращение мужа — и вернутся очень поздно, наутро Альбер захочет прогуляться, возможно, придется ехать в Ахен… Так когда же она увидит Люсьена? Невозможно ждать до понедельника, невозможно вырваться из четкого распорядка жизни, не оставляющего даже самого маленького окошка для тайной встречи. И, даже если она что-то придумает на этой неделе, как быть со следующей встречей? Она услышала, как Орланда говорит: «Ну, так что же, брось его!» — и мгновенно представила себе, какая будет у нее жизнь. Друзья ужаснутся немотивированному разрыву, отвернутся от нее и кинутся утешать бедняжку Альбера, она поселится одна — если только Люсьен не решит жить вместе с ней, — будет ждать его возвращения после загулов и стариться, мучаясь от изжоги в душе.

Алина рывком села на кровати и, не зажигая света, уставилась в темноту, а из глубин ее существа рвалось яростное «НЕТ!». «Так — не будет!» — подумала она, не собираясь задумываться над тем, какие странные решения рождаются в темных глубинах ее располовиненной души.

* * *

Расставшись с Алиной, Орланда почувствовал такое омерзение при мысли о своей плохонькой гостинице, что даже решил было переночевать на улице Малибран. «В это время суток вряд ли мне грозит чей-нибудь визит», — подбадривал он себя, но вредный внутренний голос напомнил, что Мари-Жанна вряд ли работает в субботу утром, а сестра Анни наверняка захочет сообщить ему новости о матери. Он увидел, как они врываются к нему на рассвете, одна — влюбленная, другая — в гневе, застонал от ужаса и пошел к авеню Лепутр.

Поль еще не спал. Сидя в гостиной, он слушал концерт Шумана, не отдавая себе отчета в том, что со дня первой встречи с Люсьеном не слушал другой музыки. Звонок вырвал его из глубокой задумчивости, и за несколько секунд, пока Орланда поднимался, Поль придумал, оценил и отверг десять разных приветственных фраз (одна была хуже другой!), так что, открыв дверь, не произнес ни слова.

— Вы подумаете, что я не ведаю, что творю.

Поль покачал головой:

— Я ничего не подумаю.

Потом, сделав над собой усилие, этот комильфо добавил:

— Я рад, что вы здесь.

Поль чувствовал: пусть даже он ничего не понимает, возвращение следует отпраздновать.

Для Поля было бы вполне логичным попытаться отыскать смысл этих странных перемещений. В профессиональной деятельности ему часто приходилось прояснять мотивации своих клиентов, и он был весьма ловок в словесной игре в вопросы-намеки, так тонко ходившие вокруг да около сути дела, что эта самая суть в конце концов и открывалась. Этот двадцатилетний юнец не разберется в тонкостях игры и наверняка раскроется… «Такая игра будет бесчестной», — подумал Поль и отступился. Мы-то знаем, что Поль просто не мог ничего раскопать, а скажи Орланда правду — не поверил бы ему, но это не должно помешать нам оценить деликатность жеста. Естественность Люсьена, выдававшая сумятицу в его душе, тронула Поля, он хотел быть достойным того, что воспринимал как доверие, и в этом движении души умер развратник, рухнули тщательно выставленные заслоны. Неожиданное возвращение помогло Полю понять всю простоту новой реальности: по какой бы причине Люсьен ни ушел, он вернулся потому, что захотел этого. Он предпочел общество Поля чему-то другому, — значит, нельзя обманом и предательством выяснять, чему именно. Люсьен сам расскажет, когда захочет. «Сегодня никто не помешает мне быть счастливым, страдания оставим на потом!» — решил он.

Это была их последняя встреча.

* * *

Суббота превратилась в странную пытку.

И Алина, и Орланда, оба спали плохо, проснулись рано и были застигнуты врасплох ситуацией: рядом нежный, любящий партнер, чья привязанность на фиг не нужна! Со своей стороны и Поль, и Альбер ощутили внутреннее напряжение и попытались прийти на помощь:

— У тебя усталый вид, — сказал Альбер.

И Поль:

— Не вставайте. Я принесу вам завтрак в постель.

Оставалось одно — принять с благодарностью заботу, которая не приносила утешения. Орланда не так ясно, как Алина, понимал происхождение глухой боли, мучившей его: почувствовав, что хочет ее видеть, он просто шел к ней. Впервые на его пути возникло препятствие. «Нельзя же вечно уповать на Гонконг, она должна бросить Альбера, — подумал он, подтверждая предчувствия Алины. — Но пока — как дожить до понедельника?»

— Поспи еще немного, — предложил Альбер.

Она заставила себя мило улыбнуться:

— Не хочу. Мне необходимо размяться.

Алина проторчала на кухне так долго, как только смогла, но, выжав апельсиновый сок и разбив яйца над сковородкой, поняла, что не знает, куда себя деть.

Орланда выпил очень крепкий и ароматный кофе, принесенный Полем. Когда это крепкий кофе успокаивал нервы?

— Мне нужно пройтись по магазинам, — сказал он, впрыгивая в одежду.

Поль сделал все, чтобы не выказать ни малейшего разочарования. Он колебался, стоит ли ему предупреждать молодого человека, что он ужинает сегодня с друзьями. Сказать — значит предопределить желание Люсьена вернуться, а это неосторожно. И Поль промолчал, позволив безумию уйти из его жизни.

«Какие, к черту, магазины?» — спросил себя Орланда, оказавшись на тротуаре.

Альбер сомневался, стоит ли им осуществлять еженедельный «набег» на магазины — Алина щедрой рукой забила холодильник, — и предложил отправиться на Блошиный рынок. Они уже выходили из квартиры, когда зазвонил телефон: мадам Берже приглашала их на обед. Алина, не чувствуя в себе мужества противостоять материнской заботе, отказалась, пообещав, правда, прийти на ужин в воскресенье.

«Итак, вечер воскресенья — крайний срок», — сказала она себе, не очень понимая, что имеет в виду.

Сев за руль, она совершенно неосознанно поехала прямо на авеню Лепутр.

— Странный ты выбрала маршрут, — заметил Альбер.

— О, черт! Какая же я рассеянная!

Орланда улыбнулся, когда их машина проехала мимо него, подозвал такси и велел шоферу ехать на Блошиный рынок.

Погода наладилась, на рынке оказалось полно народу, и в сутолоке толпы Алина и Орланда смогли несколько раз пересечься на мгновение и дотянуть до середины дня. Но потом Альбер устал и захотел где-нибудь посидеть в тишине: ему говорили о трактирчике, который держит один фермер недалеко от Гезбика, — там можно поесть бутербродов с брынзой и редиски, так, слегка перекусить в ожидании роскошного жаркого, обещанного Жаклин, чтобы не испортить аппетит.

Алина сжала зубы.

Орланда ждал на скамье в сквере, заучивая уравнения, но она не смогла вырваться. И тогда он отправился на охоту, а поскольку был раздражен ее отсутствием, утратил осторожность и не ограничился «джентльменским вариантом», подтверждая тревоги Алины.

Она же призвала на помощь всю свою энергию и не выдала своей нервозности. «Ну я же не какая-нибудь слабачка! — уговаривала она себя. — Каким бы странным ни было разделение, случившееся внутри меня, я — его автор, не все же он унес с собой, осталось достаточно для того, чтобы сделать хорошую мину при плохой игре».

И она принялась за еду, симулируя аппетит и смеясь в нужные моменты. Алина играла так хорошо, что ей удалось обмануть Альбера: около десяти он сказал, что ужасно рад снова видеть ее в отличной форме, а она умирала от усталости, в голове билась одна-единственная мысль: так не может продолжаться.

Орланда топтался у двери Жаклин, мечтая позвонить. На него посмотрят с удивлением.

— Я — брат Алины, — заявит он как ни в чем не бывало.

И пройдет в гостиную, а там Алина поднимет на него взгляд и не удивится. А вот Ольга удивится и прокомментирует, на манер Дюшателя:

— Надо же, вы совершенно не похожи!

Алина будет в ярости, но сказать ничего не сможет. Хорошее решение, это их мнимое родство! Он сможет даже поселиться у нее, если поставить диван в кабинете. Увы! Эдуар Берже уж точно знает, что никогда не платил никаких денег внебрачному сыну!

Жаклин жила на втором этаже, Алина и Орланда находились на расстоянии каких-нибудь десяти метров друг от друга, что слегка смягчало напряжение, но, когда они с Альбером вышли, сели в машину и уехали, дистанция увеличилась до почти непереносимых размеров. Орланда бежал до самой квартиры и, задыхаясь, остановился у входа: и что теперь? Найдет ли Алина повод, чтобы спуститься? Он услышал жужжание замка: она знала, что он внизу, и впускала его в вестибюль. Он взлетел наверх, не зажигая света в подъезде (слава Богу, он здесь каждую выбоину знает!), приклеился к двери со стороны улицы Мольера. Через несколько секунд Алина приоткрыла дверь, они соприкоснулись лбами и вкусили наконец божественной тишины воссоединения. Альбер ходил по квартире и что-то спокойно говорил.

Орланда просидел всю ночь, скрючившись на ступеньках. Два или три раза в подъезд входили люди, но никто никогда не поднимался пешком, так что его не заметили. Алина, дрожа от страха быть застуканной, трижды покидала квартиру, подходила к нему, прижималась.

Так не может продолжаться.

Последнее утро

На рассвете Орланде пришлось уйти; утро оказалось невыносимым. Около двух часов Альбер и Алина обедали в своей просторной кухне, и тут она воскликнула:

— Черт, я поняла, почему так дергалась вчера! Какой ужас, я едва не забыла! Мне нужно подготовиться к завтрашнему семинару, а я дотянула до последнего, отвлеклась на твой приезд, и у меня все выскочило из головы. Нужно бежать на работу — все бумажки там. Я поработаю два-три часа, а потом мы встретимся у моих родителей — так будет проще всего.

Она вихрем пронеслась по квартире, схватила сумку, ключи и пальто, не оставив ему времени на возражения.

Алина явилась на улицу Малибран десятью минутами позже Орланды: он стоял посреди комнаты, озираясь вокруг себя и решая, что возьмет завтра с собой.

Последний час

Алина никогда не была в убогой комнате Люсьена Лефрена. Отстранившись от Орланды, она огляделась и удивилась — он сам отреагировал точно так же, когда впервые попал сюда.

— Думаю, это и есть бедность.

— Ну уж нет, — возразил Орланда, — не забывай о его сбережениях.

— Чтобы жить вот так, молодой человек должен был обладать определенной самоотверженностью.

— Или быть одержимым страстью к деньгам.

— Страсти делают нас стоиками.

— Больше всего раздражает то обстоятельство, что я не знаю, снял он эту дыру с мебелью или кое-что все-таки принадлежало лично ему!

Точка. Конец эпитафии Люсьену Лефрену.

— Я вовсе не жажду забирать отсюда что бы то ни было из этих «сокровищ», но и оставлять его барахло нельзя — придется возвращаться, а это ужас как неприятно. Интересно, съемщик может позвонить хозяину и спросить: «Дорогой мсье, этот шкаф, он мой или ваш?»

— Съемщик — нет, подружка, которая не очень в курсе что и как, — да.

— Я буду в отъезде, и ты этим займешься для меня!

— Ладно, если хочешь, я позвоню завтра утром.

— Чудненько! Я соберу только постельное белье, одежду и Бальзака!

Решив практическую сторону дела, Орланда принялся опустошать шкаф и складывать рубашки в рюкзак. Алина смотрела на него: он был весел и спокоен — как всегда.

— Полагаешь, мы можем продолжать так, как сейчас? — спросила она.

Он поднял на нее удивленные глаза:

— Тебя разве что-то не устраивает?

— А тебе нравится сидеть на ступеньках лестницы и ждать, когда я — крадучись — выйду к тебе?

— Подумаешь! Изобретем что-нибудь другое!

Он счел несвоевременным предлагать ей уйти от Альбера.

— В конце концов, главное — правильно все устроить. Сейчас мы импровизируем, и я признаю, что прошлая ночь явно не удалась. Зато прошлый уик-энд мы провели великолепно, так ведь?

Алина почувствовала, что начинает нервничать.

— Я не сообщу тебе ничего нового, сказав, что за десять лет совместной жизни мы с Альбером впервые провели конец недели не вместе!

Орланда пожал плечами:

— Не волнуйся. Мы вместе, нам хорошо, так что все перетолчется.

— Не будь ребенком. Ты не видишь дальше собственного носа. Чтобы ускользнуть из дома, я черт-те чего наплела Альберу! Он поверил — на сей раз, но больше это не пройдет. Вообрази: он проснется ночью, а я — на лестнице!

Следующие десять минут они общались, как двое глухих, каждый долдонил свое: «Мы что-нибудь придумаем…» и «Нет, мы ничего не сможем поделать…», и в конце концов Орланда выпалил сакраментальное «Ну, так уйди от Альбера!», чему Алина нисколько не удивилась. Она ужасно побледнела.

— Значит, ты готов разрушить мою жизнь без малейших колебаний.

— Вот-вот, приехали! Твоя жизнь! Твоя жизнь! Я ее вел, эту жизнь, и сбежал, как только выпал шанс! Не понимаю, что в ней такого уж ценного! Ты скучала и грустила, а я расцветил твое существование. Без меня ты станешь прежней занудой.

Он в раздражении повернулся к ней спиной, взял с полки стопку кальсон, положил поверх рубашек. Алина увидела маленький черный револьвер и вздрогнула.

— Будь же благоразумен! — попросила она сдавленным голосом. — Попытайся вообразить наше будущее — мы же будем прикованы друг к другу, как сиамские близнецы! Сам видишь — мы оба все хуже переносим раздельное существование. Ты должен вернуться.

— Вернуться? — переспросил он, как будто не понял смысла сказанного. — Вернуться куда?

— Ко мне. В меня. Ты ушел — значит, наверняка можешь вернуться.

— Да ты бредишь! Я никогда не вернусь!

— Мы не можем оставаться разделенными, иначе вечно будем ощущать себя увечными, приговоренными к неразлучности, станем цепляться друг за друга, хромая по жизни, и потихоньку ненависть отравит ядом наши души. Я никогда не прощу тебе, если по твоей вине потеряю Альбера, ты обойтись без меня не можешь и, будучи абсолютно бессовестным, устроишь все так, чтобы он меня бросил, оставив в полном твоем распоряжении!

— Когда ты со мной, ты вовсе не несчастна! Нам так весело…

Итак, она его не переубедит! Внезапно все встало на свои места, она поняла, что будет делать. На нее снизошел совершенный покой — израненная, изодранная в клочья душа утешилась, словно напитавшись эликсиром правоты: время сражений миновало, ничто не остановит ее руку, все ее существо превратилось в инструмент для воплощения в жизнь решения, явившегося ей во всей красоте и ясности, убежденность в своей правоте — неоспоримая владычица судьбы — расправила крылья, рассеяла тьму неопределенности и прогнала сомнения.

Алина вздохнула:

— И что за жизнь у меня будет? Я потеряю всех друзей, буду ходить на работу, а потом возвращаться к себе и ждать, не соблаговолишь ли ты заглянуть домой в перерыве между двумя загулами, а потом ты умрешь от СПИДа, и я, не в силах вынести твою смерть — ведь она будет и моей, — тоже умру. Возвращайся.

Орланда внезапно осознал, что ею руководит железная решимость и она действительно хочет, чтобы он отказался от той изумительной жизни, которую ведет вот уже две недели, и главное — она не потерпит отказа. Им овладел гнев.

— Никогда! Я никогда не воссоединюсь с тобой! — в ярости закричал он. — Ты снова запрешь меня в подвалах твоей души, где я жил безвольным кастратом, боясь задохнуться в тесноте, и лишишь меня встреч с новыми людьми, и мне придется семенить изящной походкой — вместо того чтобы идти по жизни размашистым шагом! Я хочу быть молодым, хочу нравиться и играть. Ты уходишь на работу по часам, занимаешься любовью, потому что так принято, и улыбаешься из вежливости. Ты держала меня в рабстве больше двадцати лет — да я скорее умру, чем снова подчинюсь тебе!

— Да, ты умрешь! — сказала она.

И Орланда оторопел, заметив направленный на него револьвер.

— Я больше не хочу жить в отсутствие половины себя.

— Ты сошла с ума!

— Возвращайся.

— Нет.

Алина была бледной до зелени, ноздри вздрагивали, и Орланда понял, какой ужас она замыслила.

— Ты ведь меня не убьешь? — простонал он.

— Тебя — нет. Тебе нужно всего лишь покинуть это тело и воссоединиться со мной. Раз ты сумел сделать это однажды — справишься и во второй раз. — Она холодно улыбнулась. — До скорого…

Орланда собрался было кинуться на нее, но внезапно осознал, что уже поздно, что револьвер заряжен и она нажимает на курок. Тогда он дико закричал, но инстинкт выживания оказался сильнее всех остальных чувств, и он вырвался из тела Люсьена Лефрена, попав туда, где время течет иначе, конечно, если оно там существует, потому что время ведь связано с материей, а она занимает столь ничтожное место в бесконечно малом пространстве, что необходимы почти невероятные усилия, дабы заставить атомы сталкиваться. Пуля вылетела из ствола и полетела по траектории, которая привела ее прямехонько в центр лба Люсьена, потому что Алина, пребывая во власти бешенства, выстрелила восхитительно точно. Орланда отчаянно попытался ее остановить и рванулся вперед, вытянув воображаемые руки к снаряду, невыносимо медленно летевшему через небытие, от ничего к ничему, сквозь вечность, и все-таки продвигавшемуся к цели, потому что на деле он существовал в реальном мире. Орланда впал в квантовое чудачество, став совокупностью сил в ряду других сил, он попал в ту странную область, где кот Шрёдингера одновременно существует и не существует. Орланда понял, что, безнадежно пытаясь остановить пулю, он следовал за ней, возвращался к Люсьену, рискуя врезаться в лоб приговоренному. И тогда Орланда представил себе дыру, кровь, разбрызганные по стенам мозги и в ужасе отступил.

— Я не хочу умирать, — сказал он, но, поскольку у него не стало тела, это была всего лишь мысль. Энергия среди сонма энергий, он жаждал воссоздать свой голос, свою гортань, свои губы, способные двигаться, и обратил призрачный взгляд на стоявшую перед ним Алину — свирепую, непреклонную.

— Мерзавка! — заорал он.

И Алина услышала это оскорбление, поскольку все происходило в необычном измерении.

— Я тебя предупредила, — ответила она.

— Но ты его убиваешь! Ты — преступница!

— Разве не ты говорил мне, что он едва существует, а возможно, даже мечтает умереть?

Они не говорили — две «полудуши» общались при помощи вибраций.

Пуля уже почти вмазалась в лоб Люсьена Лефрена, он был практически потерян для Орланды, и тот понял, что не может больше колебаться: он сам — всего лишь вибрация, он не сохранит свое единство в измерении — или измерениях? — где пребывал, и очень быстро там «расточится», будучи чистой энергией, он не убережет свою идентичность от рассеяния среди воздействующих на него взаимодействий, малейший толчок — да что там, соседство с какой-нибудь силой, — заставит его распасться на составляющие, так мысль человеческая теряется в мыслях богов, порыв, выбросивший Орланду из тела Люсьена, все еще удерживал его целостность, но он должен был действовать очень быстро, бежать из квантового мира и вернуться к реальности.

Орланда в отчаянии искал нового хозяина: где же Поль Рено? Где изумительные партнеры по любовным играм? Он не мог преодолеть стен, его время почти вышло, доступна была одна только Алина, и он предпочел возвращение смерти и позволил естественным потокам нести его туда, откуда он вышел, но слезы текли по нематериальным щекам — Орланда оплакивал свою жизнь мужчины, — и он вернулся, рыдая.

Алина, все еще сжимавшая в руке пистолет, вздрогнула — дважды: из-за отдачи оружия и реинкарнации Орланды. Она пошатнулась, как от удара, когда на нее разом обрушились его воспоминания: Поль Рено, человек из поезда, Амурадора, мамаша Лефрен, Анни и Мари-Жанна, номера в гостиницах, кадреж, секс и тело, в котором он обитал, — все это проникло в нее вместе с оглушающим грохотом выстрела. Она посмотрела на жертву: ярость, «забытая» Орландой на лице Люсьена Лефрена в момент расставания, ушла, во лбу образовалась дырка, и на десятую долю секунды появился прежний Люсьен. Потом взор его померк, выражение лица поплыло, плечи — такие прямые и сильные при жизни — обмякли. Секунду назад Люсьен, незаметный, непритязательный, незначительный молодой человек, скучал на платформе парижского вокзала, ждал поезда, отправлявшегося в 13.45, думая, не послушать ли ему запись интервью с Амурадорой, и вот уже — без единой секунды задержки — он узнает вокруг себя стены собственной комнаты, видит незнакомую женщину, наставившую на него пистолет… Люсьен изумлен, но ему не отпущено время — ни на удивление, ни на осознание происходящего, он таращит глаза, поднимает руку, пытаясь то ли отмахнуться, то ли защититься, хочет спросить, что же происходит, но пуля уже настигла его, ввинтилась в лоб, и Люсьен умер. Он опрокинулся на спину, задел головой деревянную кровать, и тело завалилось на правый бок, лицом в пол.

В комнате воцарилась абсолютная тишина. По улице, мимо дома, проехало несколько машин.

Волна ярости Орланды накрыла потрясенную Алину, и она пошатнулась. «Ты убила его!» — хотел крикнуть Орланда, но проникновение уже началось, и он вдруг понял, что его вовсе не ссылают в темные подземелья: он воссоединяется с Алиной так, словно они нежно прикоснулись друг к другу лбами и сливаются воедино. Орланда задрожал, не понимая, что чувствует, ни в чем больше не уверенный: уходил, растворялся разгневанный ребенок, но его самого больше не отрицали. Орланда хотел сопротивляться — и не мог, потому что в этой душе он был у себя дома, он все здесь знал, он напоминал сейчас путешественника, увидевшего дивные города и веси и чувствующего счастье обретения привычного уклада жизни. Орланда испустил вздох удовлетворения… и его автономному существованию пришел конец, а обретшая целостность Алина сделала жадный глоток — то ли воздуха, то ли свободы. Опыт Орланды стал ее опытом: это она пробегала насквозь Северный вокзал, перепрыгивая через груды багажа, и была в это мгновение «веселым парнем», она заскакивала в последний вагон поезда и «смеялась, как парень», она была дерзким нахалом, вышедшим на сексохоту, она была хозяйкой «послушного дружка», она беззастенчиво наслаждалась обретенной свободой, она испуганно шарахалась от любовных притязаний Мари-Жанны, стонала от ужаса при виде мамаши Лефрен и от сожаления — при мысли о потерянном навсегда Поле Рено. Две недели жизни одного человеческого существа стали подарком другому человеческому существу, она изумилась красоте собственной спины, посмеялась над своей робостью и почувствовала, что эпоха печали окончилась. Алина снова была двадцатилетней гибкой красавицей, оставаясь зрелой тридцатипятилетней женщиной, она воссоединилась с собой, вернула эксклюзивные права на свою душу, став ее владычицей, огонь Орланды разливался по ее жилам, она чувствовала, как бьется та часть ее тела, которую мать никогда никак не называла, жестко хохотнула, вспомнив обо всех покорных женщинах рода — Мари Берже, Жанне Лемонье, Леони Барнере (они находились одна в другой, как русская матрешка), — лишенных каких бы то ни было прав… и распрямилась, и посмотрелась в зеркало Люсьена Лефрена, и произнесла:

— Я — это я.

Звук ее голоса отразился от облупившихся стен, прогудел, как колокол, и улетел под потолок.

— Не начинай снова! — пригрозило ей отражение.

Она показала ему нос и ответила:

— Это будет зависеть от тебя!

Потом она повернулась к лежавшему на полу телу своей жертвы, присела, тихонько — почти нежно — взяла голову Люсьена Лефрена в ладони, повернула лицом к себе и испытала мимолетное, но невероятно сильное ностальгическое чувство. Черт возьми, как же славно она развлекалась в теле этого парня! Алина на мгновенье пожалела, что существование Орланды не продлилось чуть дольше, и подумала, что обязана благодарить его до конца своих дней. Ее рука опустилась на плечо Люсьена, заматеревшее благодаря силе Орланды, потом коснулась крепкой груди… вот ее ладонь скользнула на лишившийся хозяина фаллос, и она вздохнула, с сожалением вспоминая дни пережитой легкости, вызова всему миру, даже жестокости. «Я владела всем этим! — сказала она себе и подняла голову. — У меня будет все это, если я захочу…»

Алина долго стирала с револьвера свои отпечатки пальцев, вспомнив, как это делают герои боевиков, а потом ушла, не оборачиваясь. Альбер наверняка еще дома, и ей не терпится испытать на нем новообретенный пыл Орланды.

Эпилог

— Мне звонил брат: у него возникло неотложное дело, во вторник он не придет.

Госпожа Берже напечатала на машинке письмо от имени Люсьена Лефрена, в котором он сообщал дорогой Алине: «Мне сделали суперзаманчивое предложение работы в Южной Африке… мой фламандский и английский вполне сгодятся… им нужен журналист-дока в культурной жизни Европы… я всегда хотел путешествовать… виды на будущее блестящие… За два года я доведу свой английский до совершенства… мечтаю о Нью-Йорке…» Алина с превеликим удовольствием переплетала — в нужных пропорциях — восторженный пыл со здравомыслием, исписав две страницы, потом сдала конверт в частную почтовую фирму, которая запросто проштемпелюет ее в Претории.

Альбер покачал головой:

— Что ж, ладно, ты была права — никаких коварных замыслов этот парень не вынашивал.

— Мне почему-то кажется, что я о нем больше не услышу, — с искренним вздохом сожаления отвечала она.

После долгого перерыва Алина отправилась во Дворец изящных искусств: в тот вечер малоизвестный пианист играл концерт Шумана. Публики было немного. Она сразу заметила Поля Рено — он стоял у широкой колонны, ввинчивая сигарету в длинный мундштук из пожелтевшей слоновой кости (как хорошо она его помнила!). Направляясь к Полю, Алина вызвала из глубины своего существа веселое детское нахальство Орланды, приблизилась, щелкнула зажигалкой.

— Благодарю… — Он был слегка удивлен.

— Как вам концерт?

— Не слишком хорош…

— Что будет во втором отделении?

— Концерт Шумана.

— Банально, не находите?

Рено промолчал, глядя в пространство, и Алина уловила какое-то непонятное выражение, смутную тень на его лице.

— Прошу меня извинить, — произнес он и отвернулся.

Алина шла домой, сочиняя печальную эпитафию своей выходке: «Говорила же я тебе — он любит только мужчин!»

Выходка? Она убила молодого, полного сил мужчину! А как же грех, угрызения совести, иссушающее душу чувство вины?

Время от времени она спрашивает себя, зачем Люсьен Лефрен держал в квартире пистолет. Она помнила, что он практически не противился вторжению. Че-е-ерт! Да этот парень хотел умереть — копил мужество, чтобы вышибить себе мозги. Я ему просто помогла…

Эпитафия

Ну, убийцу Люсьена Лефрена, конечно, так и не нашли. Правда, у молодого человека не было ни подозрительных знакомств, ни опасных связей, он не употреблял наркотики, не распространял, не торговал, всегда вовремя платил налоги… Полиция не надрывалась.

Полагаю, следует сказать о нем прочувственное слово: он был бережлив, честен, трудолюбив и совершил в своей жизни единственную ошибку — встретился с Алиной не в то время и не в том месте… за что и заплатил безвременной кончиной.

Моралите

А кого, собственно, удалось бы покарать за его смерть? Алину? Но она сегодняшняя — «воссоединившаяся», так сказать, — была автором преступления лишь отчасти. Ту ее сущность, которая убила, опровергает Орланда, не желавший этой смерти, а тело у жертвы было украдено существом, которого больше нет. Будь я судьей — попала бы в затруднительное положение! Скажете, во всем виновата я? Бросьте! Я всего лишь сочинила роман, придумала историю. На моих руках нет крови — разве что немного чернил. Душегубские порывы, рождающиеся в душе, материализуются только на бумаге, в комиссариат полиции я вхожу с гордо поднятой головой, мой адвокат на мне состояния не сделает…

Кстати, я никогда не утверждала, что пишу истории, — корректные с моральной точки зрения.

Коротко об авторе

Жаклин Арпман родилась в Брюсселе. В 1940 году, вскоре после начала Второй мировой войны, ее родители, поняв, что евреям опасно оставаться в Бельгии, перебрались в Марокко. Благодаря этому семья выжила, а все их родные, после того как немецкие войска оккупировали Бельгию, были депортированы в Германию и сгинули в концентрационных лагерях.

Жаклин было одиннадцать лет, когда семья обосновалась в Касабланке. Там она продолжала учебу в коллеже и увлеклась французской литературой. Однако по возвращении в Бельгию, закончив лицей в Брюсселе, она поступает на медицинский факультет Брюссельского университета: другая давняя мечта — стать врачом — оказалась сильнее.

В 1950 году из-за болезни легких Жаклин была вынуждена прервать учебу и почти два года провести в горном санатории. Именно тогда она написала свой первый роман, который, правда, так и не опубликовала. После выздоровления Жаклин пыталась совмещать медицинскую карьеру с писательской, но очень скоро сделала выбор в пользу литературного поприща, чему способствовало ее знакомство с издателем Рене Жюльяром, опубликовавшим ее первые произведения — повесть «Любовь и акация», романы «Явление духов» и «Краткая Аркадия» (удостоенный самой престижной бельгийской литературной премии имени Виктора Росселя и названный критиками «новой "Принцессой Киевской"»).

Однако следующий роман Арпман «Добрые дикари», вышедший в 1966 году, прошел незамеченным. Разочарование было жестоким: Жаклин решила поставить крест на литературной карьере и заняться психологией. В этой области она добилась больших успехов: получила диплом психотерапевта, а затем стала психоаналитиком, членом Бельгийского общества психоанализа.

Только в 1985 году Жаклин Арпман решилась вновь взяться за перо, и опубликованный в 1987-м роман «Смутная память» стал началом второго этапа ее литературного пути. Обогащенное профессиональным опытом, ее творчество заиграло новыми гранями, к богатой фантазии добавилась психологическая глубина. Роман «Пляж Остенде» (1992) был удостоен литературной премии «Пуэн-де-мир», а фантастический триллер «Я, никогда не знавшая мужчин» (1995) принес писательнице самую настоящую славу, разошелся огромными тиражами и был переведен почти на все европейские языки. Не менее восторженно был принят публикой и критикой появившийся годом позже роман «Орланда», получивший одну из самых престижных литературных наград Франции — премию Медичи.

В настоящее время Жаклин Арпман живет в Брюсселе и продолжает успешно совмещать работу психоаналитика с писательской деятельностью.

Примечания

1

Д’Оревильи, Барбе Жюль Амеде (1818–1889), французский писатель, поздний романтик. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

2

«Тьма над падающей землей» (англ.).

3

Константен Менье (1831–1905), бельгийский скульптор и живописец-реалист.

4

Вита Сэквилл-Уэст — английская аристократка, поэтесса и писательница, близкая подруга Вирджинии Вулф. По мнению некоторых исследователей, именно ее биография легла в основу образа Орландо.

5

Роденбах, Жорж (1855–1938), бельгийский писатель. Писал на французском языке. Символист и социальный пессимист. Автор романов «Мертвый Брюгге», «Звонарь».

6

Велде, Хенри (1863–1957) — бельгийский архитектор и мастер декоративного искусства, один из родоначальников стиля модерн.

Content

Жаклин Арпман
Орланда

Действие первое

День первый: пятница

День второй: суббота

День третий: воскресенье

День четвертый: понедельник

День пятый: вторник

День шестой: среда

День седьмой: четверг

День восьмой: пятница

Действие второе

Последнее утро

Последний час

Эпилог

Эпитафия

Моралите

Коротко об авторе

Примечания