Дэвид Бэддиэл

Сука-любовь

Посвящается Сюз Готье-Смит, Руфь Пикарди и Симону Лазарусу

Если принцип постоянства Фехнера действительно управляет жизнью, которая есть не что иное, как постепенное нисхождение к смерти, то именно Эрос и сексуальные инстинкты заявляют свои права, удерживая снижающийся уровень… Это объясняет схожесть состояния, которое следует за полным сексуальным удовлетворением, с процессом умирания, а также тот факт, что смерть совпадает с актом копуляции у некоторых животных низших видов.

Зигмунд Фрейд. «Я и Оно»

ПРОЛОГ

Раньше я часто рассказывал эту историю.

В начале девяностых я пошел с Адамом, моим приятелем по колледжу, на «Генри: портрет серийного убийцы» в «Феникс синема», расположенном в Ист-Финчли. Это не был обычный показ. Лондонский журнал «Тайм-аут» устроил специальный просмотр с последующей дискуссией, которую возглавляли двое: сторонник цензуры и, соответственно, ее противник. К ним присоединился журналист «Тайм-аут», первым написавший рецензию на фильм. Зал был набит битком, и после просмотра кипели страсти. Я помню, неожиданно поднялась женщина в фиолетовой шляпке, сидевшая на два ряда впереди нас, и дрожавшим от гнева голосом начала поносить журналиста. Она кричала, что в его рецензии не было сказано, насколько этот фильм тяжелый. Она прочитала ее, пришла на просмотр и теперь чувствует себя шокированной, даже вывалянной в грязи после всех этих сцен убийств и членовредительства, свидетельницей которых ей пришлось стать. «Вам следовало предупредить нас», — начала она говорить, когда мужской голос с задних рядов прокричал: «А какого хрена ты еще ожидала: фильм вроде бы называется не „Генри — слоненок“?»

Все вокруг засмеялись. Я хочу сказать, что, действительно, стоял громкий смех, несдерживаемый хохот. Даже на лице женщины в лиловой шляпе промелькнула улыбка.

Что касается меня, я не мог перестать смеяться; пятнадцать минут спустя, когда все вокруг уже углубились в самодовольные разглагольствования о сбалансированности взаимодействия зрителя и автора, я все еще хихикал, сдерживая дыхание, уставившись в заплеванный окурками багровый пол с россыпями попкорна. Мне кажется, что я в большом долгу перед тем мужчиной; я думаю, что то был момент, когда восьмидесятые отпустили меня или, по крайней мере, их серьезность отпустила меня.

Недавно я встретил Адама: мы вспомнили об этом случае, и Адам сказал мне, что мужчина, тот, который крикнул, что фильм называется не «Генри — слоненок», умер. Оказалось, что тот был другом его приятеля, и Адам совершенно случайно узнал, что тот умер, но не знал от чего.

И теперь я не могу больше рассказывать эту историю. По крайней мере, так, как раньше. Это, похоже, вторая волна серьезности.

Д. Б., 1999

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Лето — Осень, 1997

Когда любовь проходит, она вспоминается не как любовь, а как что-либо еще.

Э. М. Форстер. «Морис»

ВИК

Он трахнул ее первый раз в день, когда погибла принцесса Диана. Конечно, он думал об утешительном сценарии и до того. Какой-нибудь серьезный вопрос, который он сможет разрешить: проблемы с Джо, болезнь ее матери, к сожалению, вряд ли излечимая, что угодно. Но Эмма, как назло, была зоной, свободной от проблем: даже учитывая состояние ее матери, можно было всегда ручаться за то, что Эмма весела и бодра. Когда она открывала дверь, то выглядела так, будто только что смеялась, ее лицо было в смешливых морщинках от шутки, бесследно растворившейся в безмолвном эфире. Вик представлял, как его рука в утешительном жесте оказывается на ее плече, продвигается, чтобы погладить ее, или нет, лучше все же объятие, при котором, когда размыкаешь его, лица находятся на довольно близком расстоянии для того, чтобы… Он думал об этом, но ему ничего не светило, потому что она никогда не грустила.

И вот: воскресенье, тридцать первое августа тысяча девятьсот девяносто седьмого года. В восемь часов тридцать минут Тесс разбудила его звонком из Парижа. Она возвращалась ночным поездом из Марселя с дегустации (эта партия, сказала она, распахнет для них рынок, она раскопала какой-то неописуемый виноградник на юге, где бутылки были, как лафиты, и всего лишь за десятую часть их реальной стоимости), когда какой-то жандарм, вылитый Питер Селлерс (дайте ему только шляпу и шейный платок, и вот он уже в каком-нибудь иностранном легионе, весь при делах) осторожно постучал, а точнее, по-киношному стильно пробарабанил в дверь ее купе. С мутным взглядом, по-видимому, из-за похмелья, подружка Вика перевернулась и, не слезая с верхней полки, откатила дверь влево: долговязая женщина с всклокоченными волосами и в футболке размера XXL с надписью «Смерть феям», очевидно, была не тем образом, который представлял себе жандарм в тот момент, когда принял решение сообщить пассажирам-англичанам ужасную новость.

— Vous-êtes anglais?[1] — спросил он поспешно дрожавшим от волнения голосом.

— Oui,[2] —ответила Тэсс, жмурясь от белого света, бившего из вагонного окна за спиной жандарма.

Пауза, довольно эффектная. Он перевел дыхание:

— Lady Diana… — Как много людей произносили это «Леди Диана» так… «Проникновенно» — первое слово, приходящее на ум. — Elle est morte![3]

Еще одна пауза, но на этот раз лишенная какого-либо значения, просто было непонятно, что еще можно сказать или сделать. Они глядели друг на друга, пока Тесс, как она рассказала Вику, не пробормотала: «Um… merci»[4] — и не закрыла стеклянную дверь.

Они посмеялись над жандармом, представляя, как он стоял удрученный перед закрытой дверью в нерешительности, может быть, собираясь с духом, чтобы двинуться к следующему купе в надежде, что другие пассажиры примут известие с большим пониманием исторического момента. А потом Тэсс сказала, что останется в Париже еще на несколько дней, потому что Англия собирается сходить с ума.

Вик провел то воскресенье, делая то же, что и вы. Он смотрел телевизор день напролет, устало вглядываясь в слезы, накопившиеся в глазах Мартина Льюиса, и ожидая оглашения свидетельств заговора, только что открывшихся новых подробностей. Он сидел в большом кресле в своей маленькой квартирке на Сайденем-хилл и получал передозировку смерти Ди. Он совсем не думал об Эмме, разве только в том смысле, что можно было бы позвонить и поговорить с ней или с Джо об этом — это привнесло бы свежую струю в нагнетание страстей, — и тут зазвонил телефон, и это была она.

— Привет, — сказала она, и тут же он явственно почувствовал то усилие, с которым она смогла выдавить через ком в горле этот короткий звук.

— Привет. С тобой все оʼкей?

— Не совсем. Я могу к тебе заглянуть?

Смешно, но он не понял тогда, чем это она могла быть расстроена. Он не знал еще, что люди, обычные люди, почувствуют утрату, что все их маленькие горести сольются в одно общее горе; он лишь подумал: «Что случилось?» — но не спросил вслух, потому что впереди уже заискрилась радужная перспектива.

— Да, конечно. Я буду дома целый день.

Вик любил, когда он мог сказать это, зная наверняка.

Когда Вик открыл дверь, то увидел ее, всхлипывающую, с красными глазами. Она спросила его:

— Бог мой, Вик, ты плакал?

Он не плакал, совсем. Он мог позволить себе прочувствовать пару наспех смонтированных музыкальных роликов, и то только ради разнообразия. Но плакать — ни за что.

То, от чего он действительно страдал, называлось сенной лихорадкой. Она несколько затянулась тем летом, начавшись в мае. Первая фаза: ощущение щекотки прямо под кожей лица, сдерживаемое антигистаминами. Затем, где-то в середине июня, — вторая фаза: цветочная пыльца, принесенная с полей, превращает нос в источник слизи, и никакие таблетки, или спреи, или потенциально опасные для жизни инъекции не могут этого остановить. К сентябрю, несмотря на то что облака пуха от одуванчиков летают повсюду и улицы просто забиты этим пухом, быть аллергиком становится уже терпимо. Но в том году по непонятным причинам, может, из-за того, что лето наступило вовсе не в июле, а едва приковыляло к августу, пыльца еще носилась в воздухе, и даже в сентябре было несколько дней, когда нос Вика напоминал вулкан, извергающий сопли. Однако тридцать первого августа доставалось в основном его глазам: они так зудели, что указательные пальцы, в полной готовности почесать их, были постоянно согнуты крючком.

Вик страдал от сенной лихорадки с того самого дня, как впервые узнал, что это такое, и он яростно, с проклятиями ненавидел это свое состояние, эту нестерпимую чесотку; и он никак не мог ей простить того, что «Патология» — восходящая рок-группа, которой он посвящал большую часть своего времени в конце восьмидесятых — была вынуждена отказаться от обещавшего стать прорывом в рок-музыке запила в «Гарадж» в тысяча девятьсот девяностом только из-за того, что он, постоянно чихая, не мог играть на гитаре.

У сенной лихорадки нет хорошей стороны или хотя бы каких-нибудь компенсирующих выгод, как у некоторых других видов аллергии (на дрожжи: полезно для фигуры; на антибиотики: помогает убедить доктора выписать тебе редкие лекарства; на лук: в «Макдоналдсе» твои бургеры готовят вручную; и вдруг впервые за тридцать один год ему открылось, какую из этого можно извлечь выгоду.

— Может быть, немного, — ответил он с намеком на жалкую улыбку.

— Ох, Вик, — выдохнула она и в душевном порыве бросилась к нему.

Немного позже, уже лежа в кровати, когда ее голова мирно покоилась в сладком сне на его груди, к нему пришел первый страх: как же сохранить мокрый вид — слезящиеся глаза, — который исчезал вместе с уходящим цветением лета. Хотя бы до тех пор, пока в нем горело желание. И тут Господь улыбнулся Вику — солнечная ухмылка огромного телепузика! — и накрыл Лондон ковром из цветов.

* * *

Он все равно никогда особо ее не любил. Нет, не Эмму, ее Вик любил всегда, — Диану. Его никогда не возбуждал такой тип внешности: шотландская Селина с крупными чертами лошадиного лица при росте в шесть футов. Он даже написал как-то одну похабную песенку про нее, когда еще был в «Патологии», под названием «Королева-продавщица», которую — теперь он был этому рад — они так и не записали. Если бы кто-нибудь откопал ее сейчас, его бы линчевали.

Элегантная — вот подходящее слово для описания такого типа, думал он, именно элегантная — не сексуальная, не милая, не красивая. Вика никогда не заводила элегантность: его не смогла бы взволновать женщина, хорошо выглядевшая только в одежде от Версаче.

Его отношение к происходящему расцветало в горячих пеленках, словно больного лихорадкой, тоталитаризма. Англия, такая толерантная, такая разная, всегда представлявшая собой радугу мнений Англия внезапно явила поразительное единомыслие, и надзор за этим единомыслием установился повсюду: телевидение и пресса окружили и взяли Англию в осаду пропаганды принцессы. Но самыми большими пропагандистами были рядовые горожане, лезшие без конца в кадр к репортерам, которые, как Павлов, подзуживали тех снова и снова произносить в приставленные им к носу микрофоны свои крайне не оригинальные мысли: «Ну, дело в том, мне кажется, что она была королевой людских сердец». «Мне кажется» произносилось так, словно это было независимое мнение. Люди провели целую неделю, ошибочно употребляя слово «я» вместо «мы», — что является главным заблуждением при тоталитарном режиме. Не только те, кто читает «Пипл», а весь народ: и те, кто лакомится суши, и те, кто перебивается консервами, и он с бумбоксом, и она с сумочкой «Прада» — все навзрыд пускали пузыри, когда Элтон Джон пел по телеку свою «Прощай, роза Англии».

Но остановимся на том, что характерно для тоталитаризма — он усиливает старые эмоции. Тоталитаризм в неделю смерти Дианы был тоталитаризмом в сфере эмоций. Англия была чрезвычайно тронута, и люди размазывали свои сердца, как паштет по булке. «Хорошо, — подумал Вик — если эта неделя окажется одной из тех, что способствуют завязыванию новой интрижки». Воскресенье: Ди погибает. Понедельник: Эмма на его софе в море горя и страсти, а по ящику вещают Ричард и Джуди. (С точки зрения Вика, Ричард и Джуди были просто восхитительны в ту неделю. Можно было с точностью до секунды угадать, в каком месте программы «Утро» Джуди Финнеган начнет плакать. После коллажа — вид студии, двойной гонг, наезд камеры, звук сильного удара: ее знакомое всей стране лицо школьной учительницы начинает дрожать. Ко вторнику он уже делал ставки на то, сколько раз это случится на протяжении одной программы.) Двумя минутами позже, когда первый эпизод о Диане закончился, Вик, забывшись, был готов повернуться к Эмме и произнести: «Боже, ну сколько еще эту жвачку можно выносить?» — но вовремя заметил, что губы Эммы снова подрагивают. И вместо этого он прикоснулся губами к ее щеке, ее лицо склонилось над ним, и все пошло по кругу…

В телевизоре: Диана выходит замуж, она счастлива и полна надежд.

На диване: Вик расстегивает брюки на Эмме, неистово.

В телевизоре: Диана с Чарльзом на прогулке: первые признаки трений.

На диване: Эмма изогнулась, чтобы расстегнуть молнию на брюках Вика.

В телевизоре: Диана показывает малыша Уильяма торжествующей толпе.

На диване: Фелляция.

В телевизоре: Диана одна в Тадж-Махале.

На диване: Продолжение фелляции.

В телевизоре: Редкий поцелуй Дианы и Чарльза, она повернула голову, выставив челюсть вперед, словно щит.

На диване: Продолжение фелляции (в сопровождении акробатического этюда). Кунилингус.

В телевизоре: Появление Дианы на приеме в том платье в день первого официального свидания Чарльза и Камиллы.

На диване: Половой акт (миссионерская поза, скованно).

В телевизоре: Диана в Элтон-Тауэрс на водной горке с детьми, смеется (единственный снимок, на котором она выглядит абсолютно естественно).

На диване: Половой акт, более удачный при позиции «он сзади», кстати пришелся левый подлокотник софы.

В телевизоре: Диана посещает больных СПИДом.

На диване: Эмма сверху — необдуманный шаг на двухместном диване, — Вик занят, главным образом, не тем, чтобы удержать ее вагину на своем члене, а тем, как бы не дать всей конструкции опрокинуться вместе с ними.

В телевизоре: Диана в полицейском защитном костюме идет среди мин (один из снимков, который, как ни странно, ни один журналист не назвал полной аллегорией ее жизни).

На диване: Как и раньше, но намного быстрее, наступает момент в сексе, когда желание требует скорости, находящейся за пределами физических возможностей.

В телевизоре: Диана на яхте с Доди, море залито розовым светом.

На диване: Оргазм.

В телевизоре: Лицо Дианы крупным планом в мягкой дымке света неоновых ламп.

На диване: Тяжело дыша отпустили друг друга, легкое смущение, лежат, свернувшись калачиком.

…всхлипы их экстаза звучат в странной гармонии с горестными всхлипами Джуди Финнеган.

Сначала Вик считал, что он эксплуатирует печаль лишь одного человека, но позже он понял, что эксплуатировал печаль всей нации — что было делом нелегким даже для такого бессовестного парня, как Вик. Может быть, при других обстоятельствах Эмма пришла бы в себя через день-другой, учитывая то, что он въехал в ее сердце на горбу этой печальной новости, но уж больно велика была эта печаль и она не давала ей уйти. Эмма напоминала собаку, забавлявшуюся любимой косточкой: рычала, грызла ее и отказывалась бросить. Да и зачем. Каждый раз, когда она включала телевизор, все, что она видела, было ее собственное горе, отраженное и увеличенное очередями в несколько миль соболезновавших соотечественников. Вик же чувствовал себя неплохо: после одного особенно вдохновенного дня он решил сам присоединиться к одной из тех очередей, чтобы, отстояв десять или двенадцать часов в приглушенном гуле траурного Лондона, написать в одной из толстых книг в кожаном переплете, выложенных для открытого доступа, не соболезнования, но благодарность. «Дорогой (Вик не знал, кому именно адресовались эти послания. Графу Спенсеру? Королевской семье? Богу?) друг! Будь здоров!»

Они были славными, те первые несколько дней. Между заботами о Джексоне и возложением цветов на Кенсингтон-Гарденс, объяснявшим Джо ее отсутствие, Эмма каким-то образом находила время навещать его, почти с такой же частотой, с какой у него возникало желание. Все его сессионные работы были отменены — похоже, что внезапно стали востребованы только пианисты, играющие траурные марши. Впрочем, Вика удивляло, что общая атмосфера была, скорее, праздничной: он гонял по запруженным людьми улицам на своей «ламбретте» выпуска тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, и каждый день ему представлялся официально объявленным нерабочим днем. Вику иногда хотелось поделиться своими впечатлениями с Эммой, но он понимал, что этого делать не нужно, поскольку даже во время экстаза ему приходилось сохранять крупицу благородной скорби. Поэтому он предавался тихой радости и чувствовал себя восхитительно.

ДЖО

Джо был одним из тех людей, которые борются со своим неуклонным превращением в консерваторов. Он вырос в семье социалистов, и для него существовал ряд вещей, к которым он инстинктивно испытывал, прежде всего, чувство презрения: частная медицина, частное образование, налоговые льготы для богатых и тому подобное. И все же по мере того как он взрослел, он все больше и больше сознавал, что это его презрение было не более чем импульсивной животной неприязнью.

И это произошло вовсе не из-за того, что ощущение роста личного благосостояния исподволь потеснило радикальные «левые» настроения: он заведовал биохимической лабораторией «Фрайднера», международной фармакологической корпорации с головным офисом в Германии. Тридцать шесть тысяч фунтов годового дохода, конечно, позволяли ему прожить и обеспечить безбедную жизнь его жене Эмме и ребенку, Джексону, но не могли перевернуть его в сущности социалистического мировоззрения. На самом деле, работа на «Фрайднер», похоже, подогревала то, что осталось в глубине его души от студента-бунтаря. В частности, этому способствовало продвижение по служебной лестнице, ставшее результатом тенденции перенацеливать способных служащих, таких, например, как Джо — ярко выраженного интеллектуала с докторской степенью Уорвикского университета за исследование взаимосвязи нуклеиновой и аминокислот — с теоретических поисков и практических исследований на административную работу и менеджмент среднего звена. Таким образом Джо избежал судьбы ученого сухаря, простаивающего всю жизнь в толпе таких же среди пробирок и микроскопов; тем не менее призрак этой судьбы, витавший над его карьерой, вызывал в нем отвращение к корпоративному капиталу. Но если такие мысли теперь и появлялись у него, то лишь на время, и Джо, более занятый самоанализом, чем когда-либо, признавал вскоре, что это был продукт субъективной озлобленности, а не объективной критики.

Кроме того, он обратил на это внимание, его душа перестала парить.

Эмма и Джо не смотрели похороны вместе. Наличие трений между ними стало слишком заметным во время другого большого телевизионного события недели — обращения королевы к народу. Они смотрели его в обществе Сильвии, матери Эммы, или миссис ОʼКоннел, как теперь был вынужден к ней обращаться Джо: ее гордость, главный персонаж трагикомедии в постановке Альцгеймера, не позволяла ей мириться с тем, что какой-то голубоглазый мужчина с жесткими чертами лица (совершенно незнакомый!) называет ее по имени.

Джо всегда ненавидел рождественские обращения королевы. Его настоящий отец, дантист, много старше его матери, умер, когда ему было четыре года; спустя два года его мать вышла замуж повторно за чехословацкого иммигранта по имени Патрик, дымящего трубкой апологета дисциплины, которого, она настаивала на этом, дети должны были принять вместо отца. Мать в официальном порядке сменила фамилии всех членов семьи на фамилию мужа — Серена, — лишив таким образом Джо его простой англо-саксонской фамилии Лодж. Патрик состоял из противоречий: несмотря на наличие политических взглядов, близких к идеям марксизма-ленинизма (эти взгляды можно было предполагать в любом выходце из Восточной Европы шестидесятых), он был убежден, что его пребывание на этих берегах требовало от него стать «больше-агличанином-чем-все-вы». Каждое утро он покупал «Дейли экспресс» — из-за маленького человечка с Крестом святого Георга на щите на обложке, — а еще он заставлял всю семью собираться в Рождество ровно в три часа перед телевизором и изображать удовольствие от бесконечных монарших банальностей по поводу жизнедеятельности Содружества.

Но в этот раз Джо испытал смутное сочувствие к Елизавете Второй, сидевшей на фоне голубого летнего неба над Букингемским дворцом, неба, говорившего: «Это не Рождество»; фоном для ее речи было постоянное шарканье ног — люди возлагали цветы к воротам. Он впервые ощутил, что отчужденность королевы, та дистанция, которая отделяла ее от англичан, была уместной и правильной, тогда как вся страна так фальшивила. Джо чувствовал себя заодно с королевой: изолированной, притесненной, вынужденной приспосабливаться к ситуации. Он ощущал себя бойцом Сопротивления, просматривающим закодированное сообщение своего лидера.

«С тех пор, как ужасное известие прошлого воскресенья…»

— Она вовсе так не считает, — произнесла Эмма. Она пристально смотрела в экран, сильно хмурясь, что трудно было определить по сдвинутым к переносице бровям, почти полностью выщипанным, скорее — по непривычным глубоким бороздкам, появившимся на ее лбу, там, где кожа ее была девственно гладкой и белой, как первый снег. — Посмотрите на ее глаза. Такие холодные…

— Мне они кажутся испуганными, — сказал Джо.

Эмма недовольно фыркнула и отвернулась. Они сидели на софе, дизайн которой она разработала сама, когда работала, еще до рождения Джексона, в «Чейзе», магазине мебели для богемы в Чапеме; Эмма расположилась на краю с высокой резной спинкой, Джо — на краю с единственным подлокотником из кованого железа. Сильвия сидела между ними. Дочь постоянно дергала ее за руку, всю в печеночных пятнах. Краем глаза Джо видел, как при каждом тычке кожа на тыльной стороне кисти собиралась в гармошку.

«И вот что я говорю вам теперь, как ваша королева и великая мать, говорю от чистого сердца…»

— Ну да, — протянула Эмма.

Джо потупил взгляд, смущенный ехидством Эммы, которое настолько не вязалось с ее обычным поведением, что этот выпад выглядел неуклюжим и вымученным, как игра плохой актрисы. Он вдруг почувствовал жар, так иногда бывает, когда становится стыдно за кого-то другого, и его рука инстинктивно потянулась к правому уху. Черты лица Джо были в целом правильными — правильными при беглом взгляде, то есть ни большими, ни мелкими (хотя кончик его носа был более плоским и широким, чем спинка, о чем он, конечно, знал, и даже считал, что это придает ему вид боксера или борца) — за исключением мочек ушей, которых попросту не было: уши Джо выглядели так, словно мочки были срезаны во время какой-то невероятной аварии на производстве. В юности, когда мочки, несомненно, становятся второй по значимости эрогенной зоной, Джо был очень обеспокоен такой недостачей — первая подружка просто бросила его из-за этого — и начал тогда тереть и растягивать их в попытке увеличить. Привычка сохранилась; мотивация, в целом, угасла, хотя частенько он смотрелся в зеркало и гадал о своей старости: тогда как большинство мужчин обрастут размашистыми лопухами, одарит ли она его мочками нормального размера?

«Она была исключительно одаренной женщиной…»

— Ну ради бога! Хоть раз скажи что-нибудь от души!

— Что ты еще от нее хочешь? Это единственный способ выражения, который она знает.

— Ну, это ее шанс все изменить. Найти контакт!

Сердце Джо ухнуло вниз. Она выглядела совсем другой, не такой, какой он ее знал: спокойной, благожелательной и добросердечной. Она говорила, как все эти придурки, которых телевидение ежедневно выдает за «глас народа». Они все выглядели такими несчастными, эти люди, словно жертвы террора. Он прочитал среди вороха статей в рубрике какого-то журналиста, что люди, пришедшие публично поучаствовать в трауре, были каким-то образом связаны с отверженной, изгнанной Дианой. Джо знал, однако, что связаны они были вовсе не с ней, а с истерией; это шумиха, созвучная их собственной потребности слышать то, что они хотели услышать, привела их туда. Это был диагноз.

— Я знаю эту женщину, — промямлила Сильвия. Она сняла свои очки с синими линзами и ткнула пальцем в одного из гвардейцев на экране.

— Правда, мам? — изумилась Эмма, повернувшись к ней с выражением надежды на лице.

— Да, — уверенно ответила Сильвия. — Это миссис Ирвинг из булочной.

«…никогда не теряла своей улыбки и способности смеяться…»

— Не может быть, мама, ты помнишь… — И тут она запела: — «Боже, храни нашу милостивую королеву, да здравствует наша благородная королева».

— «Боже, храни нашу милостивую королеву, да здравствует наша благородная королева», — немедленно пропела и Сильвия. Эмма кивнула — это был медленный кивок школьной учительницы маленькому ребенку, который наконец выполнил задание правильно, и тогда они пропели вместе:

— «Боже, храни королеву».

Сильвия в свое время была певицей, в основном ирландского фольклора в клубах и пабах Каунти-Корка, и особенностью течения ее болезни было то, что она не разрушила ее музыкальную память. В этом нет ничего необычного, в медицинской практике был интересный случай: у органиста из Кембриджа полностью отсутствовала кратковременная память, но он мог играть фуги и токкаты с начала и до конца. Музыка, как и запахи, воздействует на мозг способом, не до конца изученным наукой, способом весьма загадочным.

Способность к повествованию утрачивается у страдающих болезнью Альцгеймера чаще всего, а ведь музыка и есть не что иное, как повествование, последовательность нот, одной за другой, словно слова в рассказе. Но если Эмма попросит Сильвию рассказать сказку или повторить историю, ответом будет потерянное выражение лица, как, в общем-то, и при просьбе спеть песню. Чему Эмма научилась, так это гениальному методу общения с матерью, последнему из доступных: она просто начинала петь песню, и ее мать подхватывала, уверенно, не сбиваясь. Иногда Эмма звонила ей и просто пела; Джо слышал ее из любого уголка дома, зная, что ее мама вторит ей на другом конце провода. Эмма могла даже спеть ей песню, которой та не знала, и она повторила бы все в точности, правда, забыв ее сразу же после исполнения.

Они закончили петь и снова уставились в экран.

— Да, — сказала Эмма. — Это определенно миссис Ирвинг.

«Ни один человек, знавший Диану, никогда не забудет ее. Миллионы других, не встречавших ее, но чувствовавших, что они ее знают, будут помнить ее».

И Эмма, и Джо хранили секундное молчание после этой кристальной капли простоты в потоке монаршей помпезной речи. Никто не нашел повода для спора в этом простом утверждении. Во время паузы Джо подумал, что он мог бы как-нибудь смягчить свою оценку этого события; он знал, что эмоциональный штопор, в который свалились их отношения, начался с несовпадения их взглядов именно на смерть Дианы.

«Я разделяю вашу решимость хранить и лелеять память о ней».

Эмма хмыкнула, схватила пульт и направила его на широкий экран.

— Не надо, — сказал Джо. Голос показался ему чужим, абсолютно не похожим на его собственный.

— Почему не надо?

— Ради бога, Эмма. Я сотни раз на этой неделе хотел выключить телевизор. И ты не давала мне этого сделать. Теперь я хочу посмотреть. Во всяком случае, это не еще одно… — он заколебался, желая сказать «гребаное», но присутствие Сильвии удержало его, хотя он и сам не смог бы объяснить почему, так как она вряд ли расслышала бы это ругательство и уж точно не запомнила бы, — … обозрение ее жизни и свершений или очередной сумасшедший на улице, выражающий наши чувства.

— Оʼкей, Джо, — сказала Эмма, поднимаясь. — Я знаю, что ты чувствуешь.

— Отлично… Я не хочу быть бессердечным. И ты знаешь, что я люблю сентиментальности. И я люблю поплакать. По только тогда, когда меня заставляет Спилберг или еще кто. Я лишь не терплю, — он с досадой махнул рукой на телевизор, — когда это пытается сделать Питер Сиссонс.

Он уже был раздражен. Он хотел послушать королеву, а вместо этого у них возник новый спор, и теперь он пропускал передачу.

— Все. Мы довольно поговорили на эту тему. Прекрасно. Прекрасно, что мы по-разному воспринимаем одни и те же вещи, — сказала Эмма, стараясь, чтобы в ее голосе было больше усталости, чем раздражения.

— Правда?

— Конечно.

— Нет, я имел в виду… Я знаю, это здорово, что мы об одних и тех же вещах думаем по-разному. Но я не знаю, действительно ли ты находишь прекрасным то, что мы по-разному относимся вот к этому.

«Эти акты проявления добра стали неиссякаемыми источниками утешения и поддержки».

Эмма собралась уйти на кухню. Джо почувствовал мальчишеское желание оставить хотя бы выбоину в щите, которым Эмма отгораживалась от него.

— Я не понимаю, чего ты вообще переживаешь из-за всего этого. Я хотел сказать… — и тут он повернулся, чтобы посмотреть на Сильвию, решительно глядящую в экран (сторонний наблюдатель мог бы подумать, что она делает вид, будто не замечает спора ее дочери с зятем, но в ее поведении не было ни капли притворства), — … ты ведь даже не англичанка.

Эмма уставилась на него, раскрыв было рот, но потом лишь покачала головой — на такой банальный выпад не стоило даже отвечать. Она повернулась, чтобы уйти на кухню.

У них был собственный дом, декорированный самой Эммой в синих и красных тонах, — маленький коттедж с террасой в не самой престижной части Гринвича с видом на мигающую пирамиду Кенари-Уорф-Тауэр; все постоянно говорили, насколько это преждевременный шаг со стороны Эммы и Джо — по крайней мере, для людей их круга — завести семейный очаг, рано отказаться от прочих удовольствий, купить свой дом, а не снимать квартиру. Свой дом — это история; квартира — пространственное выражение лишь текущего момента.

Джо быстро встал и взял ее за руку, удерживая, не более того — он никогда бы не сделал ничего более того; и все же, когда она обернулась, во взгляде ее зеленых с крапинками глаз промелькнула смесь страха и вызова, отразившая ее познания о семейных драмах.

— Эм…

— Действительно, Джо, все оʼкей, — сказала она, пытаясь придать своему голосу твердость. Сознавая значительность момента, они посмотрели друг другу в глаза.

«Как мы дошли до такого?» — подумал Джо.

— Я… — начала Эмма, чувство вины смягчило ее черты.

Она не собиралась ему ничего рассказывать, но горечь тайны отравляла ее существование настолько, что она почувствовала себя вправе внести кое-какие поправки в их отношения. Неожиданно с книжной полки на дальней стене послышалось мягкое бульканье миниатюрного радио, постоянно включенного на одной волне.

— Я пойду, — сказал Джо, отвернулся от нее и вышел через другую дверь.

Эмма почувствовала облегчение после его ухода, чувство, ставшее за последние дни привычным.

«И пусть умершие покоятся с миром, а мы, все и каждый, поблагодарим Бога за того, кто осчастливил многих и многих людей».

— А что она делает в телевизоре? — спросила Сильвия.

В день похорон Джо вышел пройтись. Он бродил по улицам Лондона, чтобы избежать похорон. Пройдя весь путь от «Миллениума» (его купол с новыми пиками, устремившимися в небо, напоминал огромную лысину, на которой провели очень некачественную пересадку волос) до Тауэрского моста, Джо подумал, что, возможно, он будет единственным человеком, который знает, как в этот день выглядел Лондон; потому что все остальные — абсолютно все — либо сидели дома перед телевизором, либо простаивали в толпе на маршруте траурной процессии. Город выглядел, как будто на него сбросили нейтронную бомбу — капиталистическую бомбу, которая уничтожает людей, сохраняя в целости имущество. Ни людей на тротуарах, ни машин на дорогах, ни открытых магазинов: «Блэкхит» пуст, «Бермондси» закрыт, «Воппинг» не работает. Единственными живыми существами, которые попадались ему на глаза, были птицы, кружившие высоко в голубом небе, и кошки, греющиеся на оградах парков. Иногда слышался лай собак, но каждый раз откуда-то издалека; единственными постоянными звуками были гул пролетавших вдалеке самолетов и шум проезжавших где-то машин, и фоном для них служило приглушенное бормотание десятка миллионов телевизоров, настроенных на одну программу. Сегодня все они передавали одно и то же: тот же перезвон колоколов, то же цоканье копыт, те же неуместные аплодисменты, те же стихи, те же песни, те же речи. Вот только комментаторы в разных домах были разные, но их нельзя было услышать, так как голоса их были приглушенными, благоговейными. Джо попытался представить, как бы звучал один общий комментарий, странный шум десятка миллионов шепчущих голосов.

Возвращаясь через Гринвич-Вилидж, он увидел мужчину, одетого в пальто, что было странным для того неистово жаркого дня, но каким-то образом соответствовало, по мнению Джо, его с ним нелегальному положению, их общему неподчинению этому национальному комендантскому часу. Он подумал, не обменяться ли несколькими словами, возможно, уместными в данной ситуации, об абсурдности всего происходящего или спросить, не видел ли тот поблизости открытого местечка, где можно было бы пропустить стаканчик, так как у него пересохло в горле от такой долгой прогулки на жаре. Но когда он начал к нему приближаться, мужчина посмотрел на него весьма высокомерно, и Джо подумал, что лучше не стоит, предположив, в шутку конечно, что это мог быть какой-нибудь переодетый полицейский. По дороге домой он завернул в Гринвич-парк и поднялся по холму к обсерватории, к месту, с которого через пару лет шагнет новое тысячелетие. Часто, размышляя о следующем веке, Джо вспоминал, как, будучи ребенком, он высчитал, сколько лет ему будет в двухтысячном году — тридцать пять, — и нашел это тогда просто невероятным. Но в этот день его мысли меньше всего замыкались на себе самом. Глядя на широкую панораму Лондона, открывшуюся с вершины холма, он почувствовал, как город растягивается сам и растягивает это событие, которое стало его частью. Джо почти физически слышал, как город кричит, кричит в сторону обсерватории о том, что смерть Дианы и все, с нею связанное, является последним великим историческим событием этого тысячелетия. Этот звук можно потрогать руками, подумал он, звук, исполненный значения.

И вдруг в двенадцать часов он почувствовал, как все погрузилось в полную тишину. Эта тишина, о существовании которой он узнал на каком-то спортивном матче, часто накрывает стадионы, но редко города, страны. Целых две минуты, не одну: это был марафон тишины, тишины, более глубокой, чем на стадионе, потому что там она всегда нарушается звонками мобильных телефонов (за которыми непременно следует нервное шуршание извлекаемого из кармана куска пластика) и отдаленным шумом строительных работ. Но в тот день смолкли и эти звуки: все мобильники были выключены, все работы приостановлены. Стоя у Гринвичской обсерватории, он вдруг испытал ужасный, несвойственный ему позыв выкрикнуть что-нибудь элементарное, ругательное — так с тобой случается на свадьбе во время паузы после вопроса «Здесь мужчины есть?». Слово «шлюха» казалось ему самым подходящим — долгий вопль с бесконечным «у» на протяжении всех двух минут, чтобы в конце выдохнуть «ха», а с неба одинокое эхо будет вторить «шлю-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у…»; но до того как он успел начать — вообще-то Джо редко следовал своим желаниям, это было больше по части его друга Вика, — тишина закончилась. Он услышал всплески звука тут и там: шарканье, скрипы и сдержанное покашливание — как в огромном зале филармонии между частями симфонии.

Джо подавил в себе желание крикнуть и направился в сторону дома, где его ждала жена, наверняка в слезах, которые она непременно обратит против него, злясь на его долгое отсутствие. Лондон остался позади Джо, Лондон, с цирком, устроенным в Оксфорде, и с круговым движением на Пиккадилли.

* * *

Джо был сильно влюблен в Эмму. Это было в его стиле. Он находил случайный секс проблематичным, потому что ощущал на себе большую ответственность. Джо испытывал за него настолько нелепую благодарность, что даже самые смехотворные дурацкие пьяные ошибки заканчивались для него мини-романом. И где-то в недрах души ему был невыносим процесс выбраковки, или, лучше сказать, ему нелегко давался отбор методом исключения — этот момент после-после-соития, когда он уже стоял в дверях, а женщина смотрела на него в рассветном сумраке, сочащемся сквозь шторы, не ожидая от него ни обещаний, ни обмена номерами телефонов. Джо ощущал невероятную тяжесть, представляя наличие у женщин таких ожиданий.

Прошло много времени, прежде чем он начал посещать танцы, и девственность он потерял только в университете благодаря студентке старшего курса по имени Андрэя. Как можно было бы предсказать, он оставался с Андрэей весь курс обучения, таким образом обеспечив себя в будущем гнетущим беспокойством по поводу того, что он не использовал, когда мог, свои сексуальные возможности на полную катушку. Озабоченность эта только усилила схожее чувство сожаления относительно его подростковых комплексов, когда его застенчивость мешала всем его начинаниям.

Андрэя в конце концов бросила его, уйдя к своему наставнику, преподавателю биохимии доктору Генри Монро, с которым, как выяснилось, она встречалась почти на всем протяжении трехлетнего романа с Джо. Джо решил, что он должен чувствовать опустошенность, и, действительно, какое-то время он ее чувствовал, но вскоре понял, что никогда не смог бы сам порвать с Андрэей, и стал воспринимать доктора Монро как своего спасителя. Немедленно после выпуска он решил погрузиться в неистовство случайных связей, наверстывая упущенное время, но затем обнаружил в себе этот внутренний барьер для романов на одну ночь, и стал искать утешения в серии моногамных отношений. Пока не встретил Эмму, которую сразу воспринял не иначе, как последнюю в этой серии.

Он встретил ее в «Чейзе» накануне Рождества восемьдесят девятого года. Он зашел в магазин присмотреть новую мебель для квартиры, которую они собирались снимать с Деборой, тогдашней его подругой, востроглазой, уверенной в себе женщиной: уверенность ее касалась большей частью того, что Джо останется с ней навсегда. «Давай начнем новое десятилетие с принятия обязательств друг перед другом», — сказала она, вынеся на повестку дня вопрос о совместном проживании, и Джо, как всегда, когда женщина брала инициативу, ответил: «Да, давай».

— Извините, я не работаю здесь, — сказала Эмма, подняв голову от большого листа бумаги формата А5. Не найдя никого, с кем можно посоветоваться в магазине, Джо сунулся в проем, который вел в глубину магазина, и проник на склад, заваленный разобранной мебелью, какими-то свертками, ящиками и инструментами, разбросанными как попало вокруг; казалось, что гигантский капризный ребенок разломал все свои игрушки и отказался убирать за собой погром. — Ну, вообще, я работаю здесь. Но я не продаю мебель. Я ее разрабатываю.

Джо рассматривал ее черты: блестящая светлая кожа, немного веснушчатая, кошачий очерк скул, зеленые глаза с точками, под стать коже, — он присовокупил их к ее едва заметному акценту. Ирландка. Ее нос был прямой и тонкий; ноздри, которые могут сделать лицо либо красивым, либо уродливым, — идеально овальное.

— Стало быть, вы не знаете, сколько стоит та или иная вещь, которую вы спроектировали? — спросил он и с удивлением обнаружил по веселости своего тона, что он флиртует, чего ему не удавалось даже в короткие периоды его одиночества, не говоря уже о временах, когда он был… привязан к кому-либо. Слова «неверность» не было в его лексиконе.

Ненакрашенные губы Эммы разошлись в улыбке, обнажив неагрессивные, ровные зубы. Это была щедрая реакция на такую незначительную шутку, и Джо заметил, что ее глаза тоже улыбались; у людей, которые выдавливают улыбку из вежливости, они всегда остаются холодными.

— Не думаю, что я знаю точно, — сказала она, посмотрев в сторону арочного проема; линия ее профиля менялась, словно под кистью художника. — Пол! — Проход оставался пустым. — Извините, — сказала она, — он всегда сматывается, никого не предупредив. — Она отодвинула свой высокий стул от чертежной доски. — Что вас заинтересовало?

Вместе они начали пробираться сквозь валуны мебели в зал магазина. Эмма была одета в грубые рабочие брюки, что поначалу Джо принял за обычную феминистскую прихоть, но теперь, когда она двигалась в них перед ним, ее облик показался ему самым сексуальным сочетанием мягкого и грубого, формы и бесформенного.

— Вон та софа у окна. Которая с одним подлокотником…

— У вас хороший вкус, однако, — иронично произнесла Эмма, но взглянула на него с неподдельным интересом.

Из сумрака темно-коричневой мастерской они переместились в главный зал магазина, и ее волосы обнаружили свой естественный цвет, она была пепельной блондинкой. Схваченные черными в блестках заколками, локоны Эммы нежными прядями опадали на плечи.

— Одна из ваших?

— Моя лучшая работа.

Джо стоял у софы, созерцая обивку из красного вельвета и причудливую декоративную ковку. Он нагнулся, чтобы поближе взглянуть, сам не зная на что; просто так поступают люди, когда покупают большие предметы, мужчины, например, таким образом присматриваются к подержанным автомобилям. Он знал, что она наблюдает за ним, и надеялся, что его мышиного цвета волосы, недавно постриженные немного короче обычного, не очень сильно просвечивают на макушке. За витриной, над линией спинки софы, ходили прохожие — словно живая картинка, как в одной из тех детских книжек, где могут изменяться для комическою эффекта отдельно нижняя и верхняя половинки.

— М-м… мне трудно ее оценить, пока не посижу на ней, — сказал он наконец, сознавая наивность своей фразы, но не зная, каким образом произвести впечатление человека, искушенного в покупке мебели.

Эмма внимательно посмотрела на него и, слегка хмыкнув, сказала:

— Вперед тогда…

— Что?..

— Чувствуйте себя как дома. Присаживайтесь.

Наступила короткая пауза, во время которой Джо разогнулся и подтвердил первое впечатление о себе повторным утверждением очевидного:

— Она на витрине.

— И что?

— Это ведь мне придется сидеть в витрине. Люди подумают, что я какой-нибудь манекен.

Эмма рассмеялась и нахмурилась одновременно:

— Как долго вы планируете на ней сидеть?

Он повертел головой из стороны в сторону с задумчивостью трески.

— Я не знаю. Пока не смогу расслабиться на ней, а неизвестно, сколько времени понадобится, чтобы я смог расслабиться вот так на людях. Мои ягодицы может свести судорогой.

Эмма снова рассмеялась. Ему еще никогда не говорилось так легко с женщинами, с которыми он до этого был незнаком, включая тех, с которыми у него потом завязывались отношения.

— Оʼкей, — сказал он со вздохом и шагнул в витрину. — Вы уверены, что у вас нет второй такой же где-нибудь в магазине, чтобы я мог провести драйв-тест более тщательно?

— За кого вы нас принимаете, за ночлежку? — сказала Эмма — и подняла голую руку, с парой серебряных браслетов на запястье, театрально указывая на кресла с леопардовой обивкой, пушистые голубые пылеулавливатели, прозрачные пластиковые торшеры. — Каждый предмет, находящийся здесь, уникален.

— Кажется, я начинаю понимать, почему вы работаете дизайнером, а не продавцом, — сказал он и повернулся, чувствуя спиной ее взгляд. Он ощущал себя толстым и грузным среди этих изысканных резных вещей, как будто в любой момент мог здесь что-нибудь повредить или опрокинуть. К этому времени седая парочка с йоркширским терьером остановилась перед витриной и стала его рассматривать.

Джо уселся, чувствуя себя очень скованно. Он ощущал, что ему не хватает только фрака, чтобы смахивать на джентльмена времен царствования короля Эдварда. Ему приходилось удерживать правой рукой левую, которая все норовила ухватиться за ухо. Мимо витрины промчался мальчишка — скейтбордист, затем вернулся и застыл напротив Джо.

— Ну, что вы думаете? — спросила Эмма. — Как ваши ягодицы?

— Сжаты, — ответил Джо, не поворачивая головы.

Седая пара двинулась дальше с разочарованным видом, словно они ожидали увидеть, как минимум, кукольное представление. И тогда Джо сказал это. Обычно для таких случаев он придумывал слова, репетировал речь, пробовал говорить перед зеркалом и потом, в большинстве случаев, оставлял затею; но в этот раз он просто сказал. Его это удивило.

— Не думаю, что смогу оценить эту софу, сидя на ней в одиночку. Мне кажется, что ей нельзя давать оценку, пока не посидишь на ней с кем-нибудь.

Эмма помедлила с ответом:

— Вот как, вы хотите, чтобы я пригласила одного из ваших зрителей войти и посидеть с вами?

К скейтбордисту присоединилась группа приятелей, которые начали строить Джо рожи. Один из них повернулся к нему спиной и сделал вид, что собирается снять брюки.

— Нет. Я думал, что…

— Оʼкей. Оʼкей. — Он услышал позади себя скрип деревянного настила витрины. — Мне кажется, я должна быть готова публично рекламировать свои творения.

Она подошла к краю софы и с гораздо менее заметной скованностью в движениях, чем у Джо, присела; он чувствовал ее присутствие на соседней подушке, как Луна чувствует Землю.

На Чапем-Хай-стрит толпа зевак к тому времени уже включала в себя бомжа с безумным взглядом, двух хихикающих школьниц, полицейского и еще одну троицу, которую этот балаган переманил от уличного музыканта с другой стороны улицы. Одновременно Эмма и Джо повернулись друг к другу и взорвались хохотом.

— Мы что, в Амстердаме? В районе Красных фонарей? — спросила Эмма.

— Да. Усаживайтесь поудобней, вашему вниманию предлагается небольшой телебордель.

— Что вы еще хотите от меня?

— Простите?

— Чтобы оценить софу. Нужно мне делать что-нибудь еще? Или просто сидеть здесь?

— Ну… что ж… вам нужно стать… стать кем-то, с кем бы я мог сидеть на софе… — его светло-голубые глаза сузились в притворной серьезности.

— И-и-и?..

— Стать кем-то, с кем бы я мог сидеть в уютном доме и смотреть телевизор всю ночь напролет…

— Стать… подружкой?

— Ну, типа того.

Эмма подтянула коленки, сев на подушку с ногами, и подперла большим пальцем подбородок. Джо заметил, что шнурки на ее кроссовках, слишком длинные, были завязаны на четыре огромных узла.

— Оʼкей, — сказала она, махнув рукой в сторону окна. — Что там еще идет?

— А?

— Я не хочу смотреть это. Я терпеть не могу документальных фильмов про обывателей.

— А, да. Точно, — сказал Джо, недоумевая, как он оказался в такой глупой ситуации. — Э-э-э… А где пульт?

— Откуда я знаю. Поищи его сначала у себя, перед тем как меня спрашивать.

Джо улыбнулся:

— А вы уже с кем-нибудь живете, позвольте спросить?

— Не выходите из роли, — прошептала Эмма, затем сказала в полный голос: — Что бы ты хотел на ужин? Я могу приготовить макароны, или мы можем заказать готовые блюда из ресторана…

— А… ну да… может быть, чуть позже я бы не отказался от китайской кухни.

— Оʼкей.

Снова повисло молчание. Джо запаниковал, зная, что не сможет продолжать эту импровизацию долго, и беспомощно посмотрел на Эмму. Та ему подмигнула.

— Оставьте ухо в покое, — снова шепотом произнесла она.

Джо одернул руку вниз и покраснел.

— Мы, похоже, что-то упустили, — продолжала она после задумчивой паузы.

— А?

— Я хотела спросить, мы сразу начнем с семейного очага? Сразу перейдем к уютному просиживанию перед экраном ночь за ночью? А как насчет трех месяцев беззаботной необузданной страсти?

Джо почувствовал, что начинает падать куда-то вниз, проваливаясь сквозь подушки.

— Только для того, чтобы испытать софу. — Эмма смотрела на него решительно. — Я практикую различные методики.

Затем она взглянула в окно. Уличный музыкант, сухопарый бородатый гитарист в военных ботинках и берете, сутулясь брел через дорогу, вид у него был подавленный.

— И, кроме того, как вы еще собираетесь закончить это шоу? — сказала она и склонилась, чтобы поцеловать его в губы, ее рот немного приоткрылся.

Толпа снаружи немедленно разразилась громом спонтанных аплодисментов; Джо показалось даже, что он расслышал приглушенный крик: «Давай, сынок!» Он закрыл глаза, желая плыть вечно в темном озере ее поцелуя; но тут прозвонил колокол, возвещая, как это обычно бывает, о конце спектакля.

— Эмма!.. Что за б… гадство?

Эмма медленно отстранилась от Джо, игнорируя Пола, владельца «Чейза», который только что вошел через дверь с колокольчиками, игнорируя смех и хлопки толпы, игнорируя все, кроме напряженно сфокусированных на ней глаз ее нового кандидата в мужья.

— А теперь только попробуй ее не купить, — сказала она, улыбаясь.

ТЭСС

Тэсс иногда ощущала себя мужчиной, рожденным в теле женщины. Не потому, что у нее была, как теперь говорят, нетрадиционная сексуальная ориентация, вовсе нет — что касалось интересов в области гениталий, то ее всегда привлекал, почти восхищал, вид мужского органа. Но, рискуя уподобиться Кенни Роджерсу, скажу, что не в этом главное различие между мужчиной и женщиной.

Оно — в чувстве юмора. Это не пустяк. В наши дни это modus operandi всех человеческих взаимоотношений, первичная среда, посредством которой мы находим, поддерживаем и крепим дружбу; все наши суждения об остальных начинаются с оценки совместимости их чувства юмора с нашим собственным. В прежние времена роль этого мерила брали на себя деньги, или социальный статус, или одежда, или поведение, или даже — боже упаси! — моральный облик, но теперь все это ничто по сравнению с чувством юмора. В наши дни гадливенькие анекдоты или плоские шутки являются большим основанием для изгнания из общества, чем наличие проказы. Таков порядок.

И Тэсс была женщиной, рожденной с мужским чувством юмора. В ее чувстве юмора была твердость и неизменная брутальность, какую она могла встретить только у мужчин, и то запрятанную очень глубоко.

По этой причине у Тэсс не было настоящих подруг. Времяпрепровождение в женской компании никогда не казалось Тэсс особенно приятным; она всегда ощущала себя посторонней, занесенной неизвестно каким течением в это море визгов, хихиканий и шутливых вздохов о мужчинах и всем, что с ними связано. Это не сильно волновало Тэсс — подумаешь, нехватка подруг. Но временами ее бесило, когда она чувствовала антипатию со стороны подруг своих друзей мужского пола; все эти дамы с их куриными мозгами запросто ставили ее на одну ступень с женщинами, которые могут действовать только в пределах, одобренных мужчинами, или же принимали ее за одну из тех, кто во всех остальных женщинах видит для себя угрозу. И тогда она часто ловила себя на мысли, что, может быть, ей стоит все же попытаться найти подругу, что, может быть, она ошибочно принимала за женщин миф о женщинах, созданный телешоу «Девичьи сопли». В действительности же есть множество женщин с чувством юмора, похожим на ее собственное, но из-за постфеминистской пропаганды они не знают о существовании себе подобных. Тэсс иногда ощущала, что ее миссия на земле — найти и объединить этих женщин.

Одно из таких ощущений посетило ее, когда она возвращалась в Англию на «Евростаре» в середине сентября девяносто седьмого года. Она позвонила на мобильник Вику, чтобы сообщить ему время прибытия; они разговорились, и Вик между делом упомянул, что видел Эмму. В большинстве случаев такое «случайное» упоминание мужчиной другой женщины может вызвать некоторое волнение у его спутницы жизни, но Джо и Эмма были в социальной мифологии Тэсс просто приятелями, поэтому у нее даже не возникло подозрений. Сразу же после того как она нажала кнопку отбоя и убрала мобильный телефон в свой атташе-кейс, Тэсс погрузилась в размышления о том, что они так и не стали настоящими подругами с Эммой, которую она по-своему любила: Эмма была очень хорошим человеком, и не без чувства юмора, но Тэсс была уверена, что существует черта, за которую их отношения не могли бы зайти. Помехой для того были не замечания, которые изредка ею высказывались, для осуждения Эмма была слишком не агрессивной; помехой являлась бесцветность самой Эммы. Тэсс уже представляла себе ее ясные черты, застывшие в дружеском укоре вежливого непонимания.

Во время поездки Тэсс частенько поглядывала поверх стола на своих попутчиков. Один из них, судя по прикрепленной к лацкану напоказ всем карточке с именем, был мелкой сошкой в администрации «Евростара»: свекольным лицом, форменным синим костюмом и своей плохо скрываемой гордостью за участие в будничной транспортной жизни он выделялся на фоне остальных пассажиров в вагоне. Каждый раз, когда тележка с прохладительными напитками проезжала мимо, он просто сиял или — используя слово на идише, которое означает состояние еврейских матерей, видящих, что их чада преуспевают, — «квел»; один раз он почти четыре минуты выбирал сэндвич (яйцо с листом кресс-салата), рассуждая вслух сам с собою и то и дело смакуя названия других ингредиентов, как будто хотел продемонстрировать невозможность выбора при таком обилии изысканнейших деликатесов христианского мира. Тэсс попыталась сохранить в памяти все его наиболее смехотворные черты, чтобы потом посмеяться вместе с Виком.

Недалеко от Тэсс сидела женщина лет сорока и читала «Обсервер». Короткая стрижка, интеллигентно вытянутое лицо с тенью анорексии в вогнутых скулах. Время от времени казалось, что ее брови изгибаются в немом вопросе по поводу чьих-то чересчур хвалебных речей. Тэсс наблюдала за ней какое-то время, все больше и больше готовая дать руку на отсечение, что та вполне могла оказаться одной из ее сестер по духу. И когда женщина в очередной раз насмешливо фыркнула над прочитанным местом, Тэсс решила рискнуть рукой.

— Вам это не нравится. А вот это видели? — сказала Тэсс через столик, доставая из своей сумки копию «Стар», которую она нашла оставленной на сиденье каким-то пассажиром-англичанином, когда села на поезд на вокзале Гар-ду-Норд. Всю передовицу занимала фотография огромного облака с солнечным ореолом в левом углу.

Тэсс положила газету на край стола. Женщина оторвала взгляд от «Обсервер» и слегка тряхнула головой, словно в неуверенности, что вопрос был обращен именно к ней; служащий «Евростара» на какое-то время перестал шарить по вагону восторженным взглядом. В тот момент они как раз выехали из тоннеля на английской стороне.

Передовица — снимок неба, сделанный предположительно в день похорон, — имела заголовок «Ди на небесах». Облако являло собой очертания лица Дианы. Ты понимал, что это она, едва бросив взгляд: элегантный профиль с громоздким носом, окруженный синевой. Да, очень похоже на лицо Дианы.

— Подумать только! — сказала Тэсс, улыбаясь. — Она жива! В каплях!

Женщина продолжала неотрывно глядеть на нее, но в зеркале ее лица Тэсс не заметила отражения своей собственной улыбки. Глаза евростаровца, до того момента полные самодовольства, заметались по сторонам, словно у нервничающего дебютанта на сцене.

— Простите, — произнесла наконец женщина в тот момент, когда у Тэсс начало сводить живот, как у ребенка, который, думая, что сказал взрослым что-то умное, начинает понимать, что сказал нечто ужасное: крамольное, нехорошее слово, значения которого он не знал. — Вы меня спросили?

Голос женщины был каким-то придушенным, частично из-за тряски, но частично и по другой причине, которая, как только та начала говорить, стала ясна Тэсс: женщина сдерживалась, чтобы не разрыдаться. А то, что Тэсс ошибочно приняла за насмешливое фырканье, оказалось на самом деле попыткой прочистить горло, а также обычным хлюпаньем носом.

— Да. Я… — начала Тэсс, подумавшая было о том, чтобы извиниться, но вдруг, осознав, что зашла слишком далеко и что возвращение к началу будет не менее утомительным, чем завершение начатого, ткнула пальцем прямо в центр картинки: — Я хотела спросить, насколько средневековыми вы можете быть? — Вопрос — и хороший вопрос — остался без ответа. — Кто она сейчас в раю? Какое божество она там собой представляет? — продолжала Тэсс, держа перед собой эту газетную икону, словно защитный экран. — Богиня причесок восьмидесятых? Или богиня папарацци, подлавливавших ее покидающей клубы здоровья? Или богиня безмозглых драных сук?

Время казалось не остановившимся, а скорее плавящимся: все часы стихли. А затем раскрылась преисподняя: «Да как вы смеете… Кем вы себя воображаете… Что вы хотите сказать… Да я вас даже не…» Женщина с искаженным от злости лицом произносила все эти слова и многие другие из лексикона ярости. Служащий «Евростара» стал совсем красным, чем усилил подозрения, продиктованные его бегающим взглядом, что не расслышанные Тэсс слова были из тех, которые не стоило бы употреблять публично, опасные слова, которые могли быть услышаны и за которыми последуют красноречивые вытягивания и выворачивания шей. По всему вагону послышалось неодобрительное пыхтение и ерзанье. Бейтман перевернулся бы в гробу оттого, что упустил возможность сделать на эту сцену карикатуру. Даже перестук колес на стыках рельсов превратился в серию «твою-мать-твою-мать».

Тэсс смотрела с изумлением. Она, конечно, сказала Вику, что хотела остаться во Франции, потому что Англия собиралась сходить с ума. Но не настолько. Истина заключается в том, что, когда страна находится во власти какого-либо события, вы не в силах оценить его размах, находясь за границей. Тэсс видела передачи на французском телевидении и пересмотрела море интервью, взятых на улице у прохожих, но была уверена, что это все преувеличения, нарезка самых ярких моментов, что людей, чьи личные неврозы вызывали мелодраматическую реакцию на смерть Дианы, подбирали специально для повышения рейтинга телеканала. Даже французы восприняли смерть Дианы без привычной им легкости. Будучи англичанкой, Тэсс оказалась в атмосфере почтительного соболезнования, как если бы она потеряла близкого родственника, соболезнования, которое выражалось людьми, лично с усопшим не знакомыми. Она воспринимала все это как неизбежное зло, не оставлявшее французам другого подхода к случившейся трагедии. Тэсс надеялась, что в Великобритании большинство людей испытывает те же чувства, что и она, и что ей легко будет найти с ними общий язык.

Как же она ошибалась. Тэсс все больше ощущала себя пойманной в ловушку, по мере того как экспресс с грохотом несся все дальше и дальше в глубь Англии, приближаясь к Лондону. Всего лишь минуту назад эта поездка была возвращением домой, воодушевляющим и приносящим облегчение; и вдруг без предупреждения возвращение обернулось кошмарным сном, в котором ты мчишься не на том поезде и не к той станции и не знаешь ни того, как это случилось, ни того, как это исправить; наверняка известно лишь то, что сойти с этого поезда не удастся. Ей захотелось немедленно выброситься из окна поезда и побежать назад сквозь тоннель, сквозь темноту к свету, к здравому смыслу. Но как только остролицая женщина разразилась мощными, сотрясающими тело рыданиями, которые она сдерживала всю поездку, Тэсс просто сложила газету и убрала ее в сумочку. «Она жива», — снова подумала Тэсс, сворачивая облако-лицо. «Она жива», — люди так жаждали, чтобы звезды им сказали эти слова, но им, как обычно, пришлось довольствоваться лишь тем, что это сказала «Стар».

ВИК

Когда Вик был моложе, он любил представлять, что он чем-то болен. Некоторые болезни, полагал он в то время, были по-настоящему крутыми. Самыми крутыми представлялись ему древние болезни: цинга, рахит, золотуха, туберкулез — ему нравилось звучание осязаемо твердых согласных в их названиях, пришедших из шестнадцатого века. Обладание одной из таких болезней подразумевало наличие у ее хозяина сверхучености, кольца цвета сепии и способности мгновенно завоевывать сочувствие окружающих (тяжелое детство, нехватка здоровой пищи). На досуге он подумывал и о других, менее известных, недугах, в особенности о долго текущих, но не скоро приводящих к трагическому финалу: рассеянном склерозе, весьма сексуальном, благодаря разрекламировавшему его Ричарду Прайору, хотя и не таком сексуальном, как болезнь мотонейронов, название которой звучало для Вика, как «офигенный „феррари“». Болезнь мотонейронов была бы, на самом деле, даже лучше: быть, как Стивен Хокинг, поэтичным контрастом мощного духа и изможденной телесной оболочки; плюс к этому тебе дается такой очаровательный голос.

Эпилепсия тоже была хороша (недаром Гиппократ назвал ее «священной болезнью»). Это как быть наркоманом — тяжкий крест звезд рока — Джим Моррисон был им, и Ян Кёртис тоже (Ян Кёртис допрыгался); и — самая сексуальная фишка — эпилепсия создавала ореол одержимости дьяволом. Подошло бы что-нибудь с конвульсиями и припадками, хотя самая несговорчивая половина Вика настаивала на более загадочных вариантах, в частности, на пляске святого Витта, приступ которой он как-то изображал целый день, так как это позволяло ему бить людей якобы непреднамеренно. А еще он думал, что это стало бы его козырной картой на всех тусовках, если бы довелось столкнуться с кем-нибудь, разглагольствующим о современных, отвлеченных и совсем не стильных болезнях.

«…ах, да, это был действительно ужасный год — эти постоянные медосмотры так меня утомляют, — вы-то с этим никогда не сталкивались, я полагаю…»

«А вот и сталкивался. У меня (переходя на крик) пляска святого Витта!!»

«Во как… Теперь вижу».

Страсти по пляске святого Витта утратили для Вика актуальность где-то к середине девяностого года, когда он посмотрел «Джон — не сумасшедший», ремейк документального фильма о Джоне Дэвидсоне, мальчишке с синдромом Тауретта из Галашилса. «Джон — не сумасшедший» назывался небольшой ролик, впервые показанный по экрану в середине восьмидесятых на Би-би-си-2; это был первый фильм образовательного научно-популярного кино; такие фильмы ты смотришь первые пять минут с серьезным выражением лица и внутренним ощущением, балансирующим между сочувствием и ужасом, а потом посылаешь всю эту хрень куда подальше и думаешь только о том, как бы не описаться от смеха. Единственным серьезным конкурентом «Джону» стал тоже документальный фильм «Элвисы Джарроу» о труппе умственно отсталых, вообразивших себя Элвисами и дававших представления в ночь каждого понедельника где-то в одном из пабов на севере Англии.

Как бы то ни было, Вик смотрел «Джона» с несколько иным чувством (ему не пришлось даже мучить себя пыткой серьезного восприятия в течение первых пяти минут). Вик влюбился. Нет, не в Джона Дэвидсона, хотя он и чувствовал зашкаливавшие за все отметки трепет и восхищение всякий раз, когда бедолага называл мать шлюхой Сэйнсбери или плевал в именинный торт сестры; Вик влюбился в болезнь. Она включала в себя все судорожные коленца пляски святого Витта плюс фантастический бонус: она позволяла материться, орать и вообще делать в общественных местах все, что захочешь, вплоть до мелких преступлений. Когда на следующее утро в местной библиотеке он прочитал об этом — выворачивая руки и вопя слово «жопа», — да еще обнаружил среди симптомов этой болезни непроизвольный эксгибиционизм, то пришел в полный восторг.

Вик не был — для тех, кто еще не понял этого, — ипохондриком. Он не боялся болезней, он стремился к ним (что, впрочем, присуще и ипохондрикам); он не просиживал день-деньской дома, одержимо выискивая у себя тревожные симптомы. Но тем не менее он начал верить, что у него может быть синдром Тауретта — в какой-то мере.

— Он есть у каждого, — сказал Вик Джо, вылавливая ложкой последний кусок дымящегося цыпленка из серебряной кастрюльки и выкладывая его к себе на тарелку. Это была их обычная встреча в один из четвергов в «Спайс».

— Откуда он возьмется у каждого? — спросил Джо, осторожно раскладывая «Алу Гоби» и «Муттар Панир» по разным краям своей тарелки, чтобы блюда не смешались в острую овощную солянку.

— Смотри сюда. Ты видел передачу, так ведь?

— Ну-у-у?..

— Так вот, то, что тот пацан делал… Мы все хотим так.

— Правда?

— Конечно.

Джо неторопливо взглянул на своего друга, заметив, уже не в первый раз, что цвет волос и цвет глаз Вика — темно-коричневый, практически не отличимый от черного, — сочетаются идеально. Это было особенно заметно теперь — зрачки Вика расширились, как у кошки в темноте, от охватившего его возбуждения или под влиянием какой-либо химической стимуляции, — Джо не мог сказать этого наверняка, — и граница между зрачком и радужной оболочкой стала практически неразличимой. «Когда он поседеет, — подумал Джо, — он многое потеряет».

— Все мы постоянно чувствуем в себе жажду совершить самый… — Вик запнулся на мгновение.

— Ужасный? — предположил Джо, поглядев на свои часы.

— Возмутительный поступок, — жуя, сказал Вик. — Это естественная наша потребность.

— Что, например?

Вик взял со стола нож. Необычное для него действие, так как за ним не замечалось привычки пользоваться ножом, даже когда еда не была предварительно нарезана; вместо этого он предпочитал насадить на вилку стейк, кусок рыбы или картофелину и откусывать по частям.

— Я не могу, держа в руках нож, не желать вонзить его в кого-нибудь, — сказал он спокойно. — Например.

— Ну, тогда мне пора идти, — Джо отодвинулся на стуле, поддерживая его шутку.

— Да нет, целка ты трусливая. Я не собираюсь тебя прирезать. Я вообще никого никогда не ударю. Но я признаюсь в наличии такого желания. Точно так же, когда кто-то подает мне чашку чая, мое первое желание — бросить ее ему в лицо.

Джо улыбнулся, что кому-то могло бы показаться странным, с нежностью. Что он больше всего любил в Вике, так это его импульсивную честность, его безжалостную потребность исповедаться, то, как тот выплескивал, словно кипящий чайник пар, свое мнение без попыток внутренней цензуры. Джо, человек в высшей степени замкнутый, был поначалу поражен, а затем и привлечен абсолютной прозрачностью Вика, словно просвеченного рентгеновскими лучами. Джо хорошо помнил их первый разговор.

Он тогда только вышел с заседания студенческого союза, на котором Стивен Хакстэбл (один из тех молодых людей, которые старят себя лет на двадцать мыслями, присущими людям среднего возраста, о том, что парламентская политическая жизнь является центром вселенной) выступил с речью «Где находится Центр?». Выйдя из лекционного зала задолго до окончания, Джо услышал яростный голос за одной из огромных бетонных колон, поддерживающих крышу центрального корпуса.

— Гребаный Хакстэбл. Что за долбанный идиот!

Джо оглянулся и увидел парня, имевшего довольно ортодоксальный вид для студента восьмидесятых, а именно: огромный, зачесанный назад в виде гребня готический «хаер» и длинное черное пальто из «Оксфам» (впрочем, экстравагантное кольцо в ноздре выделяло его и на фоне тогдашней бунтарской молодежи среднего класса). Парень разговаривал между затяжками косяком с одетой в армейскую куртку кудрявой женщиной с плоским лицом, которая кивала ему с энтузиазмом.

— Ну и любит же он сидеть на своем коньке. Использовать любой повод для морального превосходства над другими — это он любит.

Джо, что было нехарактерно для него, решил вступить в разговор, не для того, чтобы подружиться с тем парнем, который вид имел ну уж очень студенческий, чтобы быть студентом на самом деле, а скорей всего потому, что Джо нужно было спустить пар злости на себя за то, что он так глупо согласился прийти на это заседание.

— Но она такая заезженная, его мораль, — сказал Джо.

Вик внимательно посмотрел на него. Джо зарделся и немного пожалел, что надел джинсовку — она придавала ему вид фаната хеви-метал.

— Вы так не считаете?

Вик еще секунду смотрел на него, затем улыбнулся и, для полноты эффекта совершая рукой вращательные движения над головой и по-ковбойски растягивая слова, сказал:

— Конечно. Он слишком давно скачет на любимом коньке — морали — по каньону неоригинальных мыслей.

Женщина в кудряшках громко расхохоталась, ее совиное уханье чуть было не испортило всей сцены, но Джо все равно был впечатлен: он никогда до того не слышал, чтобы кто-нибудь говорил с такой уверенностью. В последующие недели он предпринял попытку сдружиться с Виком. Как биохимик, фактически естественник, Джо едва ли относил себя к кругу лиц с претензией на высоколобую ученость, а Вик — разительно контрастируя практически со всеми, кто имел такой же прикид, как у него, не принадлежал ни к интеллектуальной, ни к социальной элите, и похоже, ему было по душе общество Джо. Почему — для Джо оставалось неясным; но он был этому рад. Общение с Виком заменяло ему все виды развлечений.

Но сейчас одна вещь слегка беспокоила Джо. С недавних пор — всего лишь спустя четыре года после окончания университета — Вик, похоже, полностью лишился сомнений относительно своих убеждений и веры.

— Как дела в группе? — спросил Джо, чувствуя, что настала пора повернуть разговор в знакомое русло.

— Хреново. «Вирджин» не берет второй альбом, и кроме того, я не могу дальше выносить Джейка. Его голос кажется мне теперь каким-то несовременным.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю. Я не хочу заниматься чем попало. Я люблю играть на гитаре, но в музыкальном бизнесе навалом всяких ослов. Кроме того, я приближаюсь к возрасту, в котором играть в рок-группе — несерьезно.

— Тебе всего двадцать шесть!

— Ну, это значит, что скоро мне будет тридцать. Дело пойдет на лад, если мы станем популярными… но мы не станем. Я подумывал о какой-нибудь сессионной работе. В рекламе или вроде того. Там можно сколотить деньжат.

Джо поежился: ему не понравилась идея Вика похоронить свой талант. Как бы то ни было, Вик уже являл собой кладбище зарытых талантов.

— А что у тебя? — спросил Вик. — Как контора «Милости просим»?

Джо помотал головой:

— Я буду работать на «Фрайднер». Думаю, они позволят мне и дальше заниматься поисками исцеления.

Вик неодобрительно хмыкнул:

— Почему ты так беспокоишься о СПИДе?

— Я не так беспокоюсь. Просто у меня есть пара теорий по поводу того, как работает иммунная система, и мне бы хотелось их проверить.

— Ты ведь, конечно, знаешь, что это бич геев.

— Отвали, — вздохнул Джо, внутренне пожалев, что коснулся этой темы. Вик был настроен завести его в этот вечер.

— Точно говорю. Я не утверждаю, что это кара Божья или другая херня в этом духе. Я лишь хочу сказать, что только геи, бисексуалы и женщины, которые спят с бисексуалами, реально могут его подхватить. Я не понимаю, почему ты отмахиваешься от признания этого простого факта.

Джо саркастично кивнул головой:

— Отмахиваюсь. Да. Мы проверяем всю информацию.

— Ну да. Лоббисты СПИДа. Это вранье, что все в равной степени подвергаются риску. Слушай. Исправь меня, если я ошибусь, король биохимии: единственным способом, которым ты можешь это получить, является передача вируса вместе с телесными жидкостями. Так?

— И внутривенно.

— Да, тем более. Далее. Как эти телесные жидкости собираются попасть в меня?

— Из влагалища.

Вик криво усмехнулся:

— Логично. Оно не выстреливает жидкость наружу, как другие органы, не так ли? Выходит, подцепить СПИД можно только через пенис. Таким образом, мы убираем гетеросексуальных мужчин из уравнения.

— Вик, поверь мне. Все намного сложнее, чем ты сейчас говоришь.

Вик пожал плечами, ему было лень спорить. Ему больше нравилось выражать свое мнение, чем его отстаивать.

— Кроме того, ну слишком много усилий прилагает наша цивилизация, чтобы предотвратить раннюю смерть. Умереть молодым — круто.

— Ты бы так не говорил, если бы тебе довелось увидеть вещи, которые вижу я. — Вик не ответил, так бывало всегда, когда Джо становился по-настоящему серьезным. — В чем тут прелесть?

— Они знают то, чего не знаем мы. Умирающие.

— О смерти, что ли?

Вик помотал головой:

— О смерти они ничего не могут знать. Во всяком случае, о синдроме Тауретта точно. Я начинаю ощущать его приступ.

Он наклонился вперед над стоящей между ними тарелкой жаркого и понизил голос:

— Знаешь, что я хочу сейчас выкрикнуть?

Джо тоже заговорщически склонился к нему и отрицательно покачал головой.

— Паки — пидары! — сдавленно прошипел Вик.

— Вик… — Джо отодвинулся назад, его приготовленная улыбка погасла. Ему нелегко дался разговор о СПИДе, но это было еще хуже.

В университете он был склонен к идеям миротворчества, он был праведником, так они называли это в те дни, и в том не было ничего зазорного. Разменяв очередной десяток, Джо начал, как многие из его поколения, — Вик, ясное дело, раньше других — переоценивать некоторые ценности; границы лексикона, который он считал приемлемым для себя, начали раздвигаться. Ему все еще не нравилось слово «пидар», но он был готов с ним мириться, сознавая, что смысл слова изменился; но слово «паки» будет всегда, он, по крайней мере, на это надеялся, оставаться за рамками приличий.

— Не будь ханжой, — сказал Вик, откидываясь на спинку стула и повышая голос до обычного уровня. — Я не расист. И тебе это известно. Ты, например, не желаешь делать этого. Под «этим» я имею в виду вещи, которые я обязан сегодня сделать: первое — вонзить нож в своего друга, второе — плеснуть горячим чаем кому-нибудь в лицо, третье — оскорбить официантов. — Он прервался, чтобы прикончить кружку «Кингфишера».

— Ну…

— Слушай. Разве у тебя не было такого: ты стоишь на краю скалы, и тебя просто тянет броситься вниз?

— Было. — Джо засомневался, стоит ли продолжать этот разговор. Его рука надолго повисла на правом ухе.

Вик передернул плечами:

— Ну вот. Это то же самое.

— Желаете чего-нибудь еще? — Толстощекий официант с копной черных крашеных волос начал собирать посуду со стола. Джо взглянул на меню десертов: пять фруктовых мороженых разных цветов в резных формочках в виде соответствующих фруктов.

— Нет, спасибо.

— Я клоню к тому, — сказал Вик рассеянно, — что синдром Тауретта не провоцирует у тебя этих желаний. Он всего лишь снимает запреты, которые мозг накладывает на них. Люди с синдромом Тауретта просто не могут остановиться и делают то, что все мы постоянно хотим делать.

Вик взял одну из дымящихся белых салфеток, которые в бесчисленном множестве приносят в пластиковой коробке официанты, и потрогал ее края, пытаясь определить ту долю секунды, которая является самым удобным моментом для ее использования: она уже не очень горячая, но еще и не настолько холодная и сырая, чтобы нельзя было сделать то, что делают только мужчины, инстинктивно, даже не задумываясь о том, что салфетки предназначены для рук, — вдавить в нее лицо, словно снимая посмертную маску. Джо поднял взгляд на Вика — тот уже отнял салфетку от лица: бледность покидала его смуглые черты.

— Можно обернуть ее вокруг головы и завопить: «Эй! Нравица моя тюрбана?»

Двери в «Спайс» открылись; сердце Джо дрогнуло в унисон с маленькими керальскими колокольчиками, и поток холодного воздуха развеял дымку карри. Джо быстро обернулся, и его лицо расплылось в улыбке узнавания. Лицо Вика поворачивалось медленнее, все с тем же дурацким выражением. Да и с какой стати? У женщины, снимавшей пальто, были пепельные волосы, зеленые глаза в крапинку и приятная симметрия черт лица, хотя больше ничего примечательного в ней не было, может быть, из-за ее решения одеться в спецовку. Впрочем, при более детальном рассмотрении — казалось, что она глядит прямо на Джо, — бросалось в глаза, что густые волосы собраны в пучок, а челка спадает на глаза, кожа осязаемо гладкая, словно создана для мужских ладоней; и еще в ней ощущалось какое-то теплое свечение, которое напомнило Вику ауру, окружавшую детишек в рекламе готовых завтраков, одно из немногих воспоминаний его детства, — но, возможно, в этом был повинен всего лишь красноватый цвет интерьера.

— Вик?.. — промолвил Джо, рассеяв его видение. Вик осознал, что это было именно видение, только тогда, когда оно исчезло, — это Эмма.

ДЖО

Первые дни Джо и Эмма старались как можно больше времени проводить вне дома. Джо проживал тогда в Сурри-Квейз, отделавшись от Деборы с некоторыми потерями, — единственный раз в своей жизни он стал инициатором разрыва отношений.

Джо справился с чувством огромной вины, мучившим его по этому поводу, предложив ей квартиру, которую они собирались купить на паях, и — когда это предложение оказалось неспособным сдержать поток ее слез — все права на владение этой квартирой.

Дом, в котором обитал Джо, находился на главной улице города и представлял собой помпезное строение из красного кирпича в викторианском стиле; мистер Хамдад, застройщик, каждую комнату превратил в то, что агенты по продаже недвижимости называют «односпальной студией», — на самом же деле, это были запущенные, тесные и мрачные помещения, казавшиеся декорациями к фильмам шестидесятых.

Эмма снимала комнату в частном доме вместе с еще двенадцатью молодыми мужчинами и женщинами. Вскоре молодая пара встала перед выбором: либо мерзнуть у слабенького электрокамина в Сурри-Квейз, либо подвергаться бесконечным вторжениям Стива, Сэла, Дейва, Райана, Джеки, собаки Джеки и прочих уродов из полуподвала, у которых, похоже, не было даже имен.

Вот и приходилось им много гулять. Джо мог себе это позволить: сразу по окончании университета он начал работать над азидотимидином в «Уэлкам». У него было, в принципе, достаточно денег, и доход он имел относительно стабильный, чтобы перебраться в более уютное жилище, но он разрывался между двумя тайными желаниями: первым — поскорей сделать это вместе с Эммой, и вторым — не спешить с этим, чтобы не ранить чувств Деборы; нерешительность причиняла ему и житейские тяготы, и душевные страдания — он оставался в доме мистера Хамдада, утешаясь тем, что рента за комнату, несмотря на ее чрезмерность, оставляла ему достаточно средств к концу месяца для редких уикендов вдвоем в пригородных отелях.

В один из таких уикендов — а именно, семнадцатого апреля девяносто первого года, чтобы быть точным, Джо, который к тому времени уже оставил «Уэлкам», неожиданно обнаружил у себя достаточно средств, чтобы взять напрокат машину. И вот в пятницу вечером он нарисовался возле ее дома на вишневом кабриолете «гольф». Эмма, казалось, немного смутилась перед остальными жильцами за эту демонстрацию благосостояния, показывающую ее с Джо принадлежность к яппи, но всю дорогу до Бау не могла оторвать своих губ от его.

Джо был уже безумно влюблен в нее. А в те выходные он понял, что не сможет без нее жить. Любовь, казалось, подхватила его и завертела-закружила, как ураган бестелесный призрак, и когда он смотрел на Эмму, в лучах света лежавшую на самой большой и чистой кровати из всех, на которых им в жизни доводилось спать, он чувствовал, как его сердце уносится в стремительном водовороте.

Их счастье достигало высшей точки каждый раз, когда они приезжали в какой-нибудь отель, предварительно выбранный Джо в брошюре «Идеальный отдых». В эти моменты им казалось, что впереди такие длинные выходные, что у них столько времени — перспектива разделенной радости простиралась до горизонта. Ближайшее будущее сулило быть еще более радостным, чем настоящее; они поднимались в номер и валялись в постели, молча предвкушая предстоявшие два дня, бесценный запас времени, который у них есть до возвращения в Лондон, к работе, к раздельному существованию.

Это длилось не долго. На Джо накатывала депрессия уже к вечеру субботы, лишая его способности наслаждаться оставшимся временем.

Но в тот уикенд время словно растворилось в тумане, лежавшем серыми клоками на рыжих пляжах Суффолка. Они ехали на машине по аллее к отелю и слушали Кэрол Кинг.

Глядя утром на дождь,

Я была такой одинокой…

Джо пошарил рукой и прибавил громкость.

— Я не знала, что Кинг поет эту песню. Я слышала ее только в исполнении Аретты Франклин, — сказала Эмма и начала подпевать.

У нее был приятный голос, чего нельзя было сказать про Джо. Он всегда стеснялся своего голоса: пробовал ли он петь, кричать или декламировать стихи.

Твоя любовь — ключ к моему покою…

Джо сразу не понравилось это «твоя любовь — ключ к моему покою», он предпочитал элизию Аретты: «ты — ключ к моему покою» — считая, что так лучше выдерживается размер. Но он не стал обращать на это внимания. Пока Эмма пела, солнце, словно зачарованное, освещало все до самого горизонта, пробиваясь сквозь вездесущие облака.

— Вот черт, — сказал Джо и нажал кнопку на панели. — Тысячу извинений!

Кожаная крыша кабриолета свернулась назад гармошкой, подставив их лица ветру и прохладе.

Ты мне дал себя почувствовать,

Да, ты мне дал себя почувствовать…

Челка Эммы билась на ветру, она запела громче, повернувшись к нему и улыбаясь. Джо почувствовал, что путы застенчивости, обычно его сковывавшие, оказались разорваны. Он подхватил высоким голосом:

Обыкновенной женщиной…

Вторя Кинг, он выпалил эту строчку почти крича и рассмеялся: отчасти из-за своего ужасного вокала, отчасти из-за нелепости исполнения этой песни рокочущим басом. Это была самая полная и восхитительная потеря самоконтроля — звуки текли из него. В голову ему пришла фраза из детства: «Музыка и смех помогут тебе на твоем пути». Он никак не мог вспомнить откуда эта фраза, оказавшаяся настолько уместной.

Они все еще пели, когда проехали мимо трех подростков, шедших им навстречу по аллее; их лица обратились к проплывавшему мимо музыкальному экипажу, похожему на плот.

— Если бы я сейчас была одной из этих детей, — сказала Эмма, прерывая песню, — я бы захотела побыстрей вырасти. Я так бы сейчас завидовала взрослым.

Если я смогу сделать тебя счастливым,

То больше мне ничего не нужно…

Джо съехал с дороги на край аллеи и сделал Эмме предложение.

ТЭСС

Тэсс бросила свою сумочку на софу и направилась прямиком к бару.

— Угу, меня это не удивляет, — сказал Вик после того, как расспросил ее о поездке. — Вся страна превратилась в пришибленный дурдом.

— Мне нужно было остаться во Франции, — сказала она, налив себе большой стакан «Джимма Бима». — Или уехать куда-нибудь. — Тэсс залпом осушила стакан, словно ковбой из американского фильма. — Правда, не знаю куда. В какое место ты бы уехал от всего этого?

Вик подошел и положил ладони ей на плечи. Вообще-то, он просто хотел помочь ей снять пальто, но ее плечи приподнялись под его руками, как у пианиста, добравшегося до особенно трогательного пассажа, и Вик понял, что она ждет от него массажа.

Он приподнял ее волосы. У Тэсс были длинные черные волосы: она держалась того мнения, что короткие волосы женщины могут себе позволить или в юном возрасте, или в старости, но не в промежутке между ними. Вик отвел ее волосы от шеи и нежно надавил на позвонок. Тэсс опустила плечи и глубоко вздохнула. Кончики его гибких пальцев выгнулись назад, как у танцовщицы с острова Бали.

Он надавил немного сильней, совершая круговые движения вокруг массируемой точки на затылке. Он был доволен, что недавно постриг ногти, касания получались мягче.

Ногти Вика были настолько жесткими, что он не мог пользоваться кусачками для ногтей, а вместо них брал ножницы для бумаги, вроде секатора. Ему представлялось, что, когда он умрет, его труп станет похож на скелет Стауэлпитера.

Вик обхватил ее шею с двух сторон, подушечки его указательных пальцев нащупали вогнутые впадинки ключиц; голос Тауретта прокричал ему: «задушить».

— Венеция, — сказал Вик. — Тебе бы в Венецию съездить.

Голова Тэсс наклонилась вперед:

— Это не туда она уезжала?

— Наверное.

Его руки поползли вверх, ощупывая ее лицо. Он надавил на ее скулы и помассировал кожу вокруг, представляя, как она слегка морщится под его пальцами.

— Гм, — произнесла Тэсс. — Звучит как…

Его пальцы замерли:

— Что?..

— Грустно почти звучит.

Пальцы Вика ползли дальше по ее лицу, он прикоснулся лбом к ее макушке; его дыхание колыхало волоски на ее шее.

— Только не говори мне, что ты тоже…

— Вот глупости, — сказал Вик. — Я никогда даже не мечтал о старой, похожей на лошадь, Слоан.

Тэсс высвободилась из его рук и внимательно взглянула на него. Глаза Вика были красными и влажными.

— Как твоя сенная лихорадка? — спросила она.

— Плохо, — ответил Вик. — Просто ужасная в этом году.

— Разве твои антигистамины не помогают?

— Ну, немного. Когда не забываю их принимать.

Тэсс протянула к нему руки и, слегка растопырив пальцы, мягко обхватила его лицо. Этот своеобразный массаж — она просто держала его лицо в своих руках — всегда помогал ему. Каким-то образом обычное прикосновение, словно мазь, унимало зуд горящего лица. Сузившимися глазами, сквозь нежно прикрывавшие их белые длинные пальцы, он разглядывал лицо Тэсс, улыбающееся с обожанием и пониманием.

— Я скучала по Тебе, — сказала Тэсс.

— Я тоже по тебе скучал, — ответил Вик, и это было так.

Тэсс и Вик явно не были идеальной парой. На ранней стадии их отношений постоянно приходилось отбиваться от советов друзей бросить его. Они считали, что Вик ей не подходит: он был для нее слишком ленив, слишком резок в своих замечаниях, слишком склонен к похождениям налево, слишком опасен.

Они познакомились летом девяносто пятого на дегустации вина у одного виноторговца на левом берегу. Тэсс в то время вела закупки для «Глуг», небольшой сети претензионных баров, продающих спиртное навынос. Четыре интересовавших ее сорта красного вина — два испанских и два французских — были представлены на той дегустации. Вик же, сыграв в рекламе «Глуг» на радио, получил контрамарку на дегустацию от Айвэна, пиарщика «Глуг», который, как выяснилось, был в юности тайным фанатом «Патологии».

— …а как тебе «Холодная, как камень»?.. — Айвэн говорил в паузах между огромными глотками австралийского «Совиньона». Он и Вик уже были в сильном подпитии. — «Там, где я стою, так холоден дождь, Ты, аукционист, покупаешь и продаешь!» — немелодично блеял Айвэн. Его остренькая козлиная бородка — неумелая попытка скрыть растущий второй подбородок — чертила в воздухе круги.

— Йе-е, — сказал Вик, кивая. Он глотнул чилийского «Мерло» и начал склоняться к мысли, что все вина на этой дегустации, вместе взятые, не стоили того, чтобы дальше выносить Айвэна, едва державшегося на ногах.

— Айвэн.

— Что?

— Кто эта женщина?

Айвэн склонил голову набок.

— Какая?

— Высокая, в костюме. С темными волосами.

Айвэн прищурился:

— Тэсс? А что с ней?

— Кто она?

— Она свободный закупщик. Ездит повсюду, находит частные виноградники, а затем заключает контракты с супермаркетами и барами здесь, в Лондоне.

Айвэн отклонился назад и изобразил улыбку знатока:

— А почему ты спросил? Ты запал на нее, так? Да? Не удивляюсь. Как там у тебя… «Чувствую, что я взорвусь сейчас, Так много женщин вышло на… ик…»

— Айвэн, — сказал Вик, отходя от него, — это поет хренов «Аэросмит».

* * *

— Что это за вино?

Тэсс обернулась, довольная тем, что нашелся повод закончить беседу с Джеймсом Фоем, семидесятидвухлетним знатоком вина, всегда появлявшимся на дегустациях и вечно выискивавшим ее, в надежде, что бесконечные приглашения распить бутылочку классического «Мутон Ротшильда» или «Петруса» в его личном погребке в конечном счете растопят ее сердце. Тэсс никогда до этого не встречала на дегустациях людей, задающих вопросы; на самом деле, она вообще не встречала на дегустациях людей такого типа — виноделы обычно не носят старые костюмные брюки и футболки с надписью «Мошенник из Сент-Джорджа»; и — если только она не ошибалась по поводу природы синего пятна, выглядывавшего из-под левого рукава футболки, — у виноделов нет татуировок; кроме того, у них не бывает темных волос, копной торчащих во все стороны. Более того, незнакомец был высок (виноделы обычно маленькие и толстые) — можно даже сказать, тощ и долговяз. Тэсс всегда привлекали высокие мужчины, потому что она терпеть не могла наклоняться, когда целовалась.

— Это из небольшого виноградника на севере Испании. В основном «Риоджа», но они добавляют еще «Мерло», «Темпранилло» и «Гарнаша» и выдерживают в дубовых бочках чуть дольше обычного, оттого оно такое пряное, как вина «Роны Эрмитаж».

Вик отпил из своего стакана и проглотил:

— Ни хрена не понял из того, что вы сказали.

— Это неплохая выпивка, — пояснила Тэсс, ловя его взгляд, в котором читалась игривая улыбка, хотя лицо его оставалось непроницаемым.

— Должен заметить, — встрял Джеймс Фой, — что я согласен. Это вино напоминает мне фантастическое «Пол Жабуле» семьдесят второго года…

— А белое вино у вас имеется? — спросил Вик.

Джеймс Фой быстро заморгал, словно ему что-то попало в глаз.

— Нет, — сказала Тэсс. — У меня нет белого.

— Почему нет?

— Мне оно не нравится. Ну, может, только какой-нибудь редкий сорт. В нем должны быть крепость, полнота и интенсивное послевкусие — словом, все то, что есть в красном.

— Ага! — сказал Джеймс Фой. — Теперь, я думаю, вы обязательно должны попробовать белое — и я вам уже говорил это раньше, Тэсс, — «Гевурцтраминер» урожая тысяча девятьсот восемьдесят шестого…

— Вы не хотите пойти куда-нибудь в другое место? — спросил Вик.

Джеймс Фой начал натужно кашлять.

— Зачем? — спросила Тэсс.

Нижняя губа Вика вытянулась вперед, увлекая за собой челюсть, как если бы он что-то прикидывал в уме.

— Выпить, — ответил он. И добавил, обращаясь уже к Джеймсу Фою: — Думаю, что я бы проголосовал обеими руками за — скажем — «Джона Смита». Урожая тысяча девятьсот девяносто пятого.

Тэсс рассмеялась:

— «Это меняет дело».

— Вот как?

— Это паб здесь неподалеку. Увидимся там, скажем, минут через пятнадцать?

* * *

До гибели принцессы Дианы Вик хранил верность Тэсс. Это было немалым достижением для него, хотя для Вика секс не был чем-то, о чем он думал каждые пятнадцать секунд, или сколько там насчитывает статистика. Он едва ли вообще о нем думал. Но в конкретной точке своего тела — прямо в промежности — он ощущал постоянный зуд, засевший там, словно радиоактивная дробина. Руками унять этот зуд было невозможно, его можно было лишь смыть потоком оргазмов, и то на время.

Вик был эвакуантом. Нет, конечно, не малышом в шерстяной безрукавке и огромных серых шортах на дымящем паровозе в Суонси во время блицкрига, совсем нет. Он был эвакуантом в том смысле, что все время чувствовал потребность evacuare. Словно в китайской пытке водой, Вик ощущал, как жидкость капля за каплей поступает в его яички, покрытые ветвистыми, похожими на корни дерева, венами. Иногда он фантазировал об огромном подкожном шприце, прикрепленном к низу его мошонки, который бы осушал его (Гала, наверное, имеет такой), освобождая от желания.

Потребность в сексе была самым очевидным из симптомов эвакуационного давления, испытываемого Виком. Со всеми позывами нужно разбираться немедленно. Вик не выносил наличия одного кубического сантиметра жидкости в мочевом пузыре, молекулы твердого тела в прямой кишке. Он как-то раз прочитал на медицинской страничке в «ТВ-таймс» — память подсказывала ему, что совет был от Кати Бойлз, хотя, оглядываясь на прошлое, теперь это казалось ему маловероятным, — что в целях избежать геморроя никогда не следует тужиться при испражнении; другими словами, какашка должна «выпекаться» долгое время до готовности покинуть тело без усилий. Вик попытался, но нашел это невозможным. Ему трудно было представить, как можно существовать с излишним багажом; как можно жить, не отвлекаясь на наличие — пусть даже крохотного — желания.

Так и с мыслями: Вик не провел ни минуты жизни в раздумьях, по крайней мере, в таких, как «Мыслитель» Родена, — глобально, в тишине, в одиночестве. Этот факт не свидетельствовал о том, что Вик не был, в своем роде, интеллектуалом.

По отношению к нему было лишь справедливым утверждение, что мысли не могли держаться у него в голове — мысли были чем-то неотложным, чем-то, что должно быть высказано, вслух, немедленно; чем-то, что необходимо было вытолкнуть наружу. Вик думал только тогда, когда говорил: иногда, будучи не в силах заснуть, он громко говорил в постели, пытаясь опорожнить в темноту свое переполненное сознание. Вик не разговаривал во сне, он разговаривал, чтобы заснуть.

Несмотря на импульсивный характер всех его желаний, он оставался верен Тэсс. Прежде он никогда не хранил верность своим подругам. Он был одним из тех мужчин, кто никогда не принимает на веру обман единобрачия. Вик считал, что желание вызывается новизной, откровением. «По-настоящему волнительная вещь в сексе, — сказал он Джо в один из вечеров в „Спайс“, — увидеть, как кто-то выглядит или ощущается в голом виде, и это, я опасаюсь, остается откровением лишь ограниченный промежуток времени. Я недавно понял, что для того чтобы заниматься сексом до конца своих дней с одним человеком, нужно быть доном Пауэлом».

— Доном Пауэлом?

— Это барабанщик из «Слэйд». У него редкая форма амнезии, он просыпается каждое утро, полностью забыв все, что было накануне.

— Гм. Я не думаю, что верность до гробовой доски стоит того, чтобы постоянно разучивать партию для ударных к «Cum On Feel the Noise», — сказал Джо.

Вик осознал, что, как ни парадоксально, человеческие отношения противоречат отношениям прототипов людей, Адама и Евы, которые поначалу не осознавали наготы друг друга, стыд пришел позже; мы же вначале чувствуем стыд и вместе с ним — возбуждение, страсть, приятный зуд, страх и все прочее, из чего складывается хороший секс, — и лишь затем, по прошествии какого-то времени, мы перестаем замечать наготу ближнего. Затем нам становится слишком уютно и спокойно рядом с чужим телом, и что нам остается делать? Вику однажды стало интересно: что, если это случится на ранней стадии отношений? И он позвонил Эмили, хорошенькой пиар-дамочке, с которой он встречался пару раз, и спросил ее, касательно их следующего свидания: не хотела бы она нанести ему визит и почистить свои зубы, пока у него еще целый склад зубной пасты. Далее, слушая непрерывный гудок, он рассуждал, что он все равно подумывал, что их отношения пора заканчивать.

Оправдания существуют в основном для мужчин, которые постоянно в разъездах: они склонны к унижению женщин, к самоутверждению своего «эго», да к чему угодно. Но Вик не имел ни одной из тех пагубных наклонностей.

До знакомства с Тэсс Вик жил ради поиска — использую фразу, которую наверняка бы предпочел какой-нибудь Эдди Мерфи, — новой киски. И очевидно, что, живя ради новой киски, в конце концов наступает момент, когда ты вынужден огорчить или оскорбить — э-э-э… старую киску. Но это — хотя многие друзья Тэсс пытались доказать обратное — не доставляло Вику удовольствия; страдания, причиняемые старой киске, были лишь неизбежным побочным продуктом поиска новой.

Не лучшую услугу его репутации оказывала и быстрота, с какой новая киска становилась старой. Срок жизни кисок, с точки зрения Вика, похоже, действительно был кошачьим: месяц жизни человека равнялся году кошачьей. У кисок была та же болезнь, что и у Робина Уильямса в «Джеке».

Вик всегда точно знал о наступлении момента, когда новая киска становилась старой; он узнавал это — как узнают все мужчины — посредством мастурбации. Вик давно уже пристрастился к онанизму; иногда основной причиной его желания заняться с кем-нибудь сексом было стремление запастись свежими картинками для своей памяти, чтобы потом вволю подрочить. Опять-таки это приводило к неловким моментам. После первого сексуального знакомства с женщиной Вик, как обычный первобытный негодяй, хотел, чтобы она немедленно ушла, или, если встреча была не у него, хотел сам немедленно вернуться домой. Причина была не в том, что он чувствовал к ней неприязнь, как только его желание угасало; просто ему хотелось подрочить. Ему хотелось заняться этим не только ради самого процесса (нельзя отрицать и этого); ему хотелось как можно скорей проиграть в голове все сексуальные образы предыдущей ночи, пока они были свежими, потому что это был единственный способ законсервировать их в памяти. Мастурбация сберегала Вику ночные хлопоты, как пенни — фунт.

Но как долго такие воспоминания остаются свежими? Вик все больше и больше убеждался в том, что они прокисали, как молоко в его имеющем проблемы с электропитанием холодильнике, то есть на третьи сутки. Поэтому он частенько возвращался к одной и той же женщине, чтобы обновить свои воспоминания; и тут наступала вторая стадия ухудшения качества: любые воспоминания о сексе с конкретной женщиной переставали его волновать и становилось неважно, насколько они свежи. Можно было точно определить, когда женщина, с которой Вик в то время общался, сходила со сцены в его голове. Он мог пытаться ее вернуть в свои фантазии при помощи различных приспособлений; но в целом ее тело, какие бы замысловатые позы он ему ни придавал, больше не служило пищей для его трудов. Вот тогда, подводя итог, и наступал момент для Вика Муллана, когда новая киска становилась старой.

Это вовсе не говорит о том, что Вик не испытывал эмоциональной близости ни с одной из женщин, с которыми он переспал. Он искренне считал, что испытывал; на самом деле, была одна — модерновая хиппи из Брайтона по имени Дженис, — в которую, по его заявлениям, он был страстно влюблен.

— Так как же, если ты влюблен в Дженис, — спрашивал Джо между большими глотками «Chana Dosa» на очередной вечеринке в «Спайс», — как вышло так, что ты трахаешь еще и Эмили?

— И Сашу.

— Ты трахаешь Сашу?!

— Дженис я люблю, — патетически отвечал Вик. — Просто в мире есть еще два с половиной миллиарда женщин, которых я должен увидеть обнаженными.

И этого было бы достаточно для него, думал Вик. Если бы они по очереди входили в его комнату, раздевались, давали себя рассмотреть (вид спереди и сзади) и потом уходили. Этого ему бы хватило.

Но с Тэсс было по-другому, он оставался ей верен. Может быть, из-за того, что секс с ней был для него новым и свежим дольше, чем с кем-либо еще (Вик называл ее про себя киской многократного применения). Она сама, как и Вик, быстро пресыщалась, однообразие в сексе ей претило; но главной причиной было то, что у Вика никогда не было друга среди женщин. У него были хорошие отношения с ними, ему всегда нравилось их общество, они все были милы, но друзьями не были никогда.

То, что Тэсс не похожа ни на одну из его прежних подружек, Вику стало ясно, когда в один из вечеров они смотрели по телевизору Гэби Рослин. Его всегда что-то раздражало в Гэби Рослин. Он не знал, что именно: она была, без сомнений, привлекательной женщиной, о которой при других обстоятельствах он мог бы и помечтать, но каждый раз, когда она появлялась на экране, его воротило. Он только собрался сформулировать свои мысли, как Тэсс сказала:

— Тебя не раздражают женщины, которые носят брюки вместе с высокими каблуками?

И в этот момент Вику открылось следующее: во-первых, Гэби Рослин всегда носила брюки и высокие каблуки; во-вторых, это было именно то, что его в ней раздражало; в-третьих, ему никогда не нравились женщины в брюках и на шпильках, в особенности в брючных костюмах и на шпильках; и в-четвертых, Тэсс — первая женщина, мысли которой совпадают с его собственными.

Итак, Вик хранил Тэсс верность. Выяснилось, что иметь женщину друга — отличный способ избавиться от скуки моногамных отношений и ослабить постоянный сексуальный зуд. Эротические фантазии Вика стали обычным предметом его бесед с Тэсс. Вик рассказывал ей обо всех героинях своих сексуальных мечтаний, за исключением одной. Это была Эмма.

СОНЯ И МИШЕЛЬ

Соня и Мишель были адвокатами, открывшими свою контору, после того как познакомились в «Фостер, Льюис и Бенбури» в Клеркенвелле. (Эта информация не важна для нашей истории, но есть что-то забавное в названиях бухгалтерских и юридических фирм, в этом простом перечислении фамилий — ты просто обязан знать этих людей!)

До «Фостера» Соня работала в фирме «Кляйн, Гарр, Вегг и Хэд» (которой, по-видимому, нужно было взять хотя бы одного человека с фамилией в несколько слогов), а Мишель пописывала статьи в раздел некрологов и объявлений о пропавших без вести. Соня была псевдоаристократкой из Эдинбурга с налетом благородной интеллигентности, который испарялся, лишь стоило ей раскрыть рот; Мишель была лесбиянкой с полнейшим отсутствием юмора и обликом Лары Крофт.

— В самом деле, не знаю, зачем мы туда едем, — сказала Тэсс по дороге на вечеринку, устроенную на квартире Мишель в Камбервелле по случаю открытия Соней и Мишель своего дела.

Тэсс сидела на заднем сиденье Эмминого «рено-клио» вместе с Виком; Джо вел автомобиль, Эмма расположилась рядом на пассажирском месте. Из-за детского кресла на заднем сиденье в салоне было тесно. Они собирались взять машину Джо, старый «вольво», но Вик поднял шум, что он не хочет выглядеть, как сынок, которого папа привез на утренник.

Это была их первая совместная поездка после смерти Дианы.

— Соня, в сущности, такая сука, — задумчиво сказала Тэсс.

— Ну почему же сука? — вступился Джо.

— Этот голос. Охрененный голос шотландской аристократки. «Хай, хэллу-у-у-у, эврибоди, у меня голос, как у Кристи Янг». — Все, даже Джо, рассмеялись — настолько похоже Тэсс изобразила Соню. — Она говорит, словно ей в рот засунули вареное яйцо.

— Вот это верно подмечено, — сказала Эмма.

— Тэсс терпеть не может выскочек, не так ли, дорогая? — заметил Вик.

— Чего терпеть не может?

— Нуворишей. И честолюбцев. Это потому, что она настоящая аристократка. Она держит эту тайну в шкафу, но в ее жилах действительно течет кровь аристократов.

— Да, верно. Я держу эту тайну в шкафу под чудовищной панамой Гертруды Шиллинг, откуда достаю раз в год на скачки в Эскоте.

— Это правда? — спросил Джо.

— Ага, держи карман.

— Правда, — настаивал Вик. — Как твое второе имя?

— Я не разглашаю его.

— Ох, давай, Тэсс, скажи, — Эмма повернулась к ней, улыбаясь.

— Шэрон.

— Нет, не так, — рассмеявшись, сказал Вик. — Скажи им, Тэсс.

Тэсс метнула в него недобрый взгляд, ругнулась про себя и закатила к небу глаза.

— Октавиа, — вымолвила она осторожно, глянув в боковое стекло.

Джо слегка фыркнул. Эмма толкнула его рукой.

— Мне кажется, это прекрасное имя, — искренне сказала она.

— И, несомненно, аристократическое.

— Это было имя моей бабушки, успокоились?

— Значит, она была аристократкой. Следовательно, ты тоже аристократка.

Тэсс пожала плечами.

— Ладно, Вик, сдаюсь. Ты прав. Я знаю свою родословную до Этельрэда Жирного. Мой отец владеет герцогством Хэндон. Моя прабабка по материнской линии была любовницей графа Боллоксвиля. А ту жидкость они теперь используют в рекламе тампонов.

— Это голубую?

— Да, из семейного банка крови. И тем не менее, — продолжила Тэсс, — я не говорю так, как если бы засунула долбанное вареное яйцо себе в рот.

— Тэсс, это наверняка такой дефект речи, а вовсе не манерность. Разве справедливо называть ее за это, сукой?

— За это — нет, — ответила Тэсс. — За все остальное.

Эмма громко расхохоталась.

На вечеринке только и было разговоров, что о заговоре против Ди.

— МИ-5. Это их работа. Определенно, — сказал Найл, обезьяноподобный король телемагазинов с косматой челкой.

— Что ты хочешь сказать своим «определенно»? Что ты об этом знаешь? — с раздражением возразила его подружка Кейт.

— Слушай. Женщины вроде нее не погибают просто так.

— О! А она была неуязвимой?

— Как Астерикс и Обеликс, — встрял Дуглас, великовозрастный повеса, любящий прикинуться ходячей энциклопедией.

— Только после того, как выпили волшебного эликсира, — сказала Эмма.

— Чего?

— Они не всегда были неуязвимыми. Им нужно было выпить глоток волшебного эликсира из своих фляжек.

— У королевской семьи множество друзей в МИ-5. — Найл отхлебнул «Будвар». — И они были очень недовольны тем, что она связалась с каким-то арабом.

— Это не какой-то араб, — важно заметил Дуглас, — а сын одного очень богатого и могущественного человека.

— Не болтайте ерунды, — сказал Джо, не вытерпев наконец. Он уже был порядком уставший, когда они приехали на эту вечеринку, и бесконечные досужие домыслы утомляли его еще больше. — Это была авария. За этим никто не стоит.

Взгляды всех присутствующих обратились к нему, но Джо замечал только глаза Эммы, недоверчиво сужавшиеся всякий раз, стоило лишь кому-нибудь заговорить на эту тему.

— Когда нелепо погибает известный человек, люди всегда хотят видеть в этом какой-нибудь заговор. Потому что намного приятнее думать, что за этим стоит государство или преступный синдикат, чем принять простой факт, что смерть была случайной, — пальцы Джо потянулись к мочке уха; оказавшись в центре внимания, он чувствовал себя очень неуютно.

— А меня вот что интересует: чем ты можно заниматься в машине, мчащейся со скоростью сто девяносто шесть миль в час по парижскому тоннелю, без ремня безопасности, и не волнуясь об этом, не крича: «Стоп! Медленней, ради бога!»

Группа людей, собравшаяся у магнолиевого камина, тупо посмотрела на Николь, прислонившуюся плечом к камину и макающую пучок сельдерея в майонезный соус, стоящий на каминной полке.

— Кокс, — сказала Мишель с уверенностью. — Вот чем можно заниматься. — Повисла пауза, пока до всех доходил смысл сказанного. — Это точно.

— Ой, свали. Может, она еще и клей нюхала?

— Не думаю, что этот вопрос тебя касается.

— Он был известный кокаинист, вот, — пришла на помощь Николь.

— Да. И вы собираетесь сказать мне, что Ди никогда не пробовала порошка?

— Да кто бы предложил его ей? — тихо спросила Эмма.

Джо внимательно посмотрел на нее. Эмма неотрывно глядела в пол и перебирала пальцами волосы на макушке — жест, который, он знал точно, означал, что она испытывает дискомфорт. Джо отвел глаза в сторону, не в силах выносить ее подавленного вида, и наткнулся взглядом на Вика, который тоже смотрел на нее.

— Как Николь только что сказала, — продолжала Мишель с легкой усмешкой, — ее приятель был кокаиновым торчком.

Эммин взгляд оставался прикованным к полу.

— Я не говорю, что никто из людей, когда-либо с ней встречавшихся, не принимал наркотики. Я говорю, кто бы посмел предложить их ей. — Она наконец подняла глаза. — Диана была принцессой.

— Я встречалась с ней раз, вы знаете, — сказала Соня, выплывая на середину комнаты и волоча за собой толстого, как бегемот, приятеля. — На благотворительном обеде.

Эмма отошла в сторону; кашлянув с извиняющимся видом, Джо быстро последовал за ней.

— Что с ней? — вполголоса спросила Тэсс Вика.

— И, понятно, я была в определенном замешательстве, о чем с ней говорить, — продолжала Соня с самодовольной улыбкой, ее мурлыкавшие гласные обволакивали каждое слово.

— Она расстроена из-за Дианы, — Вик пожал плечами.

— В самом деле?

— И вот я задала ей единственный вопрос, который тогда смогла придумать, я спросила… есть ли в мире человек, с которым бы она хотела познакомиться.

— Да, что-то в этом действительно задело ее, — Вик чувствовал себя не в своей тарелке, его разрывало новое чувство: ему хотелось пойти утешить Эмму.

— И вы знаете, кого она назвала?

— Вообще-то, — сказала Тэсс, — это похоже на нее.

— Она не глупая, — быстро ответил Вик, сам себе удивляясь.

— Ноэля Эдмондса.

Все рассмеялись.

— Чертов Эдмондс!

— Я этого никогда и не говорила, — сказала Тэсс, пытливо вглядываясь в Вика.

— Вы знаете, это показывает не только ужасную нехватку воображения у нее, это показывает ужасную нехватку организационных способностей! Разве у нее не было личного советника?!

— Я думаю, она чересчур… восприимчива. Она слишком ранимая. — Тэсс глядела на Вика в ожидании ответа, но тот лишь рассеянно кивал. Тэсс оглянулась на зубоскалящих лондонских мартышек. — Давай удивим их и смотаемся отсюда.

— Давай.

Направляясь в холл, Тэсс обернулась и спросила:

— Если бы тебе предстояло переспать с Соней или Мишель, ты кого бы выбрал?

Это была их обычная игра. Вик, как правило, давал немедленный ответ — он хорошо знал свои пристрастия и на такие вопросы отвечал не задумываясь — но сейчас он пребывал в странной рассеянности; медленно развернувшись, Вик окинул взглядом обеих кандидаток.

— Умм… не знаю, Мишель, наверное.

— Да. Наверное, — повторила Тэсс, — если бы я была парнем, я предпочла бы трахнуть Мишель. — Вик кивнул. — Но, я думаю, отсосать дала бы Соне.

Вик взглянул на свою подругу; он привык к ее мужскому воображению, но такое детальное понимание предмета пугало его. Тэсс обернулась к нему, уголок ее рта изогнулся в задумчивой ухмылке.

— И, опять-таки, я люблю посыпать вареные яйца солью.

ДЖО

«Это странная вещь, женитьба, не правда ли? Зачем вообще люди женятся?» Джо вспомнил эти слова Вика, сказанные им в «Спайс» в тот вечер, когда он сообщил ему о том, что Эмма приняла его предложение.

— Потому что они любят друг друга.

— Правильно. А неженатые пары не любят.

Их тарелки давно унесли. Вик допивал бутылку болгарского красного вина, Джо — сладкий ласси, игнорируя усталые взгляды двух круживших вокруг них официантов.

— Нет. Здесь должно быть что-то большее. Раньше люди женились, чтобы заниматься сексом. Или чтобы не отдавать взятых в долг трех куриц.

— Я думаю, в Сомерсете до сих пор так делают.

— Возможно. Но теперь не нужно жениться, чтобы заниматься сексом. На самом деле… — довольный собственным остроумием, Вик улыбнулся, — как раз наоборот: большинство людей занимается сексом для того, чтобы жениться.

— Вот как?

— Нет, правда. Представь, что кто-то, с кем ты встречаешься, но не спишь, предлагает тебе жениться. Тебя как ветром сдует.

Вик сделал паузу, рассматривая своего терпеливо улыбающегося друга.

— Ладно, возможно, тебя не сдует. Ты, вероятно, даже скажешь «да» из вежливости.

— Да, такой уж я слабак.

— Угу.

Вик взглянул на груду шоколадок, наваленных на блюдце с их счетом; они были завсегдатаями и в «Спайс», поэтому ресторан презентовал им каждый раз почти полную коробку.

— Вот как это происходит. Представь, что отношения с женщиной — это партия в покер, где фишками будут признания в любви.

Вик взял блюдце и высыпал шоколадки на стол.

— Вначале ты играешь осторожно, так? Ты делаешь маленькие ставки.

Он подвинул одну шоколадку к центру стола, одновременно закатывая глаза и произнося слащавым голоском:

— Ой, ты знаешь, ты совсем не такая, как те, с кем я раньше встречался.

Вик взглянул на Джо, чтобы проверить, ухватил ли тот смысл; затем подвинул еще одну шоколадку.

— Боже, я никогда не думал, что найду кого-то, кто чувствует так же, как и я.

— Кажется, я понял аналогию, — сказал Джо, подумав, когда же наконец Вик закончит это представление.

— Затем, — продолжал Вик, — тебе приходится ставить все больше и больше. — Он добавил еще две плитки.

— Ты мне очень-очень нравишься.

Еще две.

— Раньше я всегда избегал обязательств, но сейчас я так уверен…

Сразу три.

— Мам, пап. Это Салли.

Он допил остатки вина в стакане.

— Оʼкей? И вот наконец вы начинаете трахаться.

Он придвинул остававшиеся пять шоколадок на середину стола. Джо выжидающе смотрел на него.

— Я люблю тебя, — сказал Вик.

— Нужно еще приложить руку к сердцу, — спокойно заметил Джо.

— Правильно! — воскликнул Вик, улыбаясь. — Проблема здесь в том, что в покере ты можешь вскрыться, а в любви вынужден постоянно повышать ставки.

— Правда?

— Конечно. И вот что происходит с «Я люблю тебя», — продолжал Вик, его руки плавали в воздухе в такт его доводам. — Ту самую фразу, которую ты однажды, словно герой в какой-нибудь голливудской жвачке прокричал под ливнем, теперь ты уныло повторяешь в конце каждого телефонного разговора следом за «К ужину буду».

Он замолчал, улыбаясь своим мыслям.

— Это, конечно, не много для любви; и ты вынужден идти дальше. Остается последняя фраза, опережающая «Я тебя люблю» в хит-параде страсти…

— Желаете еще чего-нибудь?

Они подняли глаза. Пышноволосый официант попытался выдавить из себя профессиональную улыбку, которую приберегают для постоянных клиентов.

— Да, — сказал Вик, беря в руки шоколадную плитку. — У вас есть еще одна коробка?

— Сэр?.. — официант покачал головой, как китайский болванчик; такое телодвижение удается только индийцам.

— Мне на минуту, для наглядности. — Официант удалился и через некоторое время вернулся с коробкой шоколада, все еще упакованной в целлофан.

— Отлично, — сказал Вик, забирая с серебряного подноса коробку и театральным жестом роняя ее на середину стола.

— Ты выйдешь за меня замуж?

После этого вечера им больше не дарили шоколадок в ресторане «Спайс».

Джо вспомнил этот разговор позднее, а точнее, когда его семейное счастье пошло на убыль. Пытаясь понять, когда его отношения с Эммой дали трещину, Джо снова и снова прокручивал их жизнь назад, и в конце концов ему пришлось увязать это с рождением Джексона. Он ненавидел себя за такой вывод, во-первых, потому, что любил своего малыша, и, во-вторых, потому, что ему претили шаблоны: семейная лодка разбилась о скалу под названием «первый ребенок». Но не все было так просто; он знал, что их отношения разрушились не из-за обычных тягот родительских будней, как случалось у многих: нехватка сна, бесконечные замены пеленок и неожиданное исчезновение из жизни секса. Со всем этим они справились; на самом деле, неудобства, связанные с появлением ребенка, сблизили их, Эмма с легкостью оставила работу в «Чейз» и занималась дизайном на дому.

В первые годы их брака они, как и многие счастливые пары, перестали интересоваться окружающей жизнью и отгородились от всего мира. Иногда они валялись на кровати и часами таращились друг на друга, чувствуя, что все, что им нужно, это быть вместе. Когда Эмма забеременела, им казалось, что этот ребенок — выражение их единства, и, пока он оставался у нее в животе, лежа между ними, словно общая часть тела сиамских близнецов, так оно и было. Но когда он родился, все разбилось вдребезги. Причиной стал не сам Джексон, — это был чудесный малыш, унаследовавший их черты: зеленые глаза Эммы и слегка нахмуренный лоб Джо. Дело было в другом. Их отношения были идеальными, пока их было двое; появление третьего нарушило волшебную формулу, расфокусировало их любовь. Может быть, чтобы любить кого-то еще, им пришлось пожертвовать частью своей любви к друг другу.

Джо вспомнил, когда он первый раз заметил наличие между ними настоящих трений; это было недели за две до рождения Джексона. У них был званый ужин — по причине Эмминого состояния все приготовления Джо взял на себя, — после ужина они сидели в узком кругу, с Виком, который остался после того, как другие гости разошлись. Тэсс отсутствовала — уехала проведать своих родителей в Девон; в то время они знали Тэсс еще слишком мало, чтобы ее отсутствие было сильно заметным; Вик, Джо и Эмма неплохо проводили время втроем.

— Боже, — сказала Эмма, держась за живот, — сегодня он особенно ворчлив.

Джо, сидевший рядом с ней на софе, положил руку на ее круглый живот; тот всегда оказывался на ощупь тверже, чем ожидалось. Она была права: через секунду Джо почувствовал толчок изнутри.

— Ничего себе, — сказал он. — Что с этим можно поделать?

— Я знаю, — сказал Вик и взял в углу комнаты старую шестиструнную гитару Джо. Потом сел по-турецки перед софой и, импровизируя, стал наигрывать «Леди с ухмыляющейся душой» Дэвида Боуи.

— Я прочитал где-то, что музыка оказывает благотворное влияние на еще не рожденных детей, — проговорил он, пока его пальцы бегали по струнам.

— Бог мой, Вик, — сказал Джо, в который раз поражаясь способностям Вика, — ты классный гитарист. И какого хрена ты тратишь свой талант на «Файндус»?

Вик пожал плечами, — его последняя работа заключалась в рекламе блинчиков карри.

— Есть какой-нибудь эффект? — спросил Джо.

— Ты знаешь, по-моему, есть… — сказала Эмма, барабаня пальчиками по пупку и с восхищением глядя на Вика; тот улыбнулся и, продолжая играть, поднес гитару на вытянутых руках к животу Эммы.

— Может, тебе стоило бы приходить и играть ему. Меня бы это тоже успокаивало.

— Ох, дорогая, все будет хорошо, — сказал Джо.

— Кто бы говорил, — Эмма поморщилась. — Тебе, возможно, и будет.

— Тебе страшно? — наивно спросил Вик.

Эмма расхохоталась, что иногда с ней бывало, гортанным хриплым смехом с ирландскими нотками.

— Еще бы, аж поджилки трясутся.

Вик посмотрел на Джо: теперь уже тот пожимал плечами.

— Да, вот уж, действительно, дело, в котором мужчина не может помочь советом…

— А почему бы тебе не попробовать, — сказал Вик, — проецировать свою боль на кого-нибудь другого?

Эмма выпрямилась:

— Что ты имеешь в виду?

Он прислонил гитару к софе.

— Когда мне было двенадцать, я как-то играл в школе в футбол и вывихнул плечо.

— О господи, — вымолвил Джо — это не история ли с Грэхемом Уэйлом?

— Заткнись. Никогда бы не подумал, что это поможет. Конечно, там было море слез, я раскорячился на нашей никудышной спортивной площадке, и наш физрук, он был еще судьей, — мистер Брэнстон…

— Как в «Удаленном»?

— Да, как в «Удаленном», он встал на колено и прошептал мне на ухо: «Я собираюсь вправить тебе сустав. Будет очень больно. Скажи, кого ты ненавидишь на площадке сильней всего?» Я ответил сквозь слезы: «Грэхема Уэйла. Это он сбил меня с ног». — Вик на секунду прикинулся маленьким плачущим мальчиком; Эмма рассмеялась. — И тогда мистер Брэнстон прошептал мне: «Оʼкей. Это происходит не с тобой. Это происходит с Грэхемом Уэйлом. Ты всего лишь вуду-кукла Грэхема Уэйла». И я представил это. Я сконцентрировался на этом. Я представил, что я и есть этот Грэхем-долбанный-Уэйл — воняющий тухлыми яйцами, в узких брюках и с прической, которую его мамаша делала ему при помощи горшка. А затем мистер Брэнстон вправил мне плечо.

— И что, — сказала Эмма, — было не так больно?

— Я чуть не кончил. — Эмма и Джо дружно рассмеялись. — Но, возможно, было бы еще больней.

— А Грэхему Уэйлу тоже было больно в тот момент? — спросил Джо.

— Я не заметил. — Вик вытащил из кармана маленькую серебряную шкатулку вместе с несколькими бумажками «Ризла» и пачкой сигарет и все это сложил на попавшийся под руку компакт-диск.

— Вик… — осторожно сказал Джо, жестом указывая на сигареты. — Не сейчас, когда осталось две недели до…

— О… пардон.

— Да ладно, забей, Джо, — сказала Эмма. Джо насупился; Вик держал на весу диск с наваленными сверху припасами, глядя куда-то между Эммой и Джо, словно в ожидании, какое решение все-таки будет принято.

— Честно говоря, дорогой, — продолжала она, дотронувшись до плеча Джо, — с одного косяка, выкуренного пассивно, ничего ему не сделается. За исключением, может быть, того, что он появится на свет с улыбкой и сразу попросит батончик «Марс».

Вик рассмеялся и положил компакт-диск перед собой. Джо пожал плечами, зажав мочку между большим и указательным пальцем, он чувствовал себя нелегко, частично оттого, что его еще не родившемуся ребенку причиняется потенциальный вред, частично оттого, что его выставили полным кайфоломщиком.

— Но я все еще делаю это иногда, — сказал Вик.

— Что именно?

— То, чему меня научил мистер Брэнстон. Когда меня ждет нечто действительно ужасное, я представляю, что это произойдет с кем-то другим. С кем-то, кто мне не нравится.

— Немного жестоко, не кажется? — сказал Джо.

Вик ухмыльнулся:

— Все равно ни с кем ничего дурного не происходит, разве нет?

— Ты, наверное, был любимчиком мистера Брэнстона? — спросила Эмма, улыбаясь.

— Не знаю, — сказал Вик.

Его руки привычно заворачивали коричневые комочки из табакерки в бумагу «Ризла».

— Не думаю, что я был ему по душе после того, как он познакомился с моим отцом на одном из родительских собраний.

— Это почему же?

Вик лизнул край самокрутки.

— Мистер Брэнстон сказал: «Я склонен думать, что отлично лажу со своими учениками. Они называют меня Пикли. Из-за моего имени, как вы можете догадаться». И тут подал голос мой папа: «Точно. Должно быть, есть еще другой мистер Брэнстон, которого мой сын называет мистер Яйцеголовый».

Эмма захохотала, не в силах сдержаться, словно она сама приложилась к косяку, который Вик поднес к огню и начал посасывать через кулак. Джо тоже рассмеялся, но вскоре перестал, он уже слышал эту историю. И глядя, как его жена бьется от смеха и не может остановиться, Джо неожиданно почувствовал себя не в своей тарелке. В ту же ночь состоялась их первая серьезная ссора.

Джо был готов сделать все, чтобы улучшить их семейную жизнь. Будучи человеком, подкованным в разговорах на тему «Мужчина с Марса, женщины с Венеры», он пришел к выводу, что его отношения с Эммой стали даже немного лучше после рождения Джексона: заботы о ребенке сделали, по крайней мере, не таким заметным возникший между ними разлад.

Так случилось, что на следующие выходные после вечеринки у Сони и Мишель Джо предложил Эмме вместе проведать ее мать.

— А как быть с Джексоном? — спросила она, накидывая свой голубой анорак «Дизель»; как и большинство предметов ее верхней одежды, он был немного ей великоват, и то, какой маленькой она казалась в нем, заставило сердце Джо дрогнуть. — Уже поздно вызывать няню.

— Давай возьмем его с собой!

— Ох, Джо… Я устала, — сказала она и приложила руку к своей шее. — Вот и гланды снова увеличились.

Джо сочувственно вздохнул.

— И ты ведь знаешь, как мне тяжело общаться с мамой, когда она такая… — Эмма запнулась, — … плохая.

— Послушай, все будет отлично. Джексона я возьму на себя. Позабочусь, чтобы он не путался у тебя под ногами.

Она скривила уголки рта, но лицо ее выражало благодарность.

— Что ж, бери, коли не шутишь, — сказала она, ее акцент стал более явным, как всегда, когда она говорила что-нибудь из просторечья.

В машине Джо пристегнул Джексона ремнями к детскому мягкому креслу на заднем сиденье; как обычно, тот попытался развязаться немедленно, но не смог, — его крохотные ручки тратили больше силы на то, чтобы хватать, чем тянуть.

Эмма уже завела двигатель, и Джо, обежав вокруг машины, сел с другой стороны.

— Этого мало — пристегнуть только его, — раздельно сказала Эмма, показывая пальцем на болтавшийся рядом с Джо ремень безопасности. — Нехорошо будет, если он переживет аварию, а его папа вылетит через лобовое стекло…

— Правильно, — сказал Джо, щелкая замком.

«У нее раньше никогда не было привычки отчитывать меня», — мелькнуло у него в голове, но он отогнал эту мысль, напомнив себе, что Эмма давно уже пытается исправить его привычку не пристегиваться ремнем безопасности. Джо считал, что экономил этим время. Чувствуя себя уверенно в рамках разговора на старую тему, он показал на ее ноги:

— Не уверен, что вождение без обуви находится среди первых пунктов в списке правил безопасного вождения, а?

Она посмотрела вниз: ее кроссовки валялись на полу подошвами вверх, ноги в серых шерстяных носках покоились на педалях. Сердце Джо екнуло: шнурки на кроссовках были слишком длинными, как и в первый день их знакомства.

— О… мы сегодня сама строгость, — сказала она, дружелюбно улыбаясь.

Джо был признателен ей за хорошее настроение. Эмма повозилась с радио, рассеянно нажимая кнопки в поисках какой-нибудь приятной песни.

— Зачем ты всегда делаешь так?

— Ты прекрасно знаешь, что я не всегда делаю так. Я делаю так только тогда, когда я в этих кроссовках. Подошвы у них слишком толстые, я плохо в них чувствую педали.

Джо смотрел на нее выжидающе; он понял по ее тону, что есть и другая причина.

— И… — сказала она наконец, искоса взглянув на Джо, — мне нравится ощущать… как же их называют? Мозаичные узоры?

— Чего?

— Штучки на педалях. Волнистые такие. Мне нравится ощущать их ногами. — Она повернулась к нему и улыбнулась. — Доволен?

Он улыбнулся в ответ, но немного скованно; они зашли, как говорится, в неприятельские воды. Эмма любила, когда ее ступни поглаживали; то, что кому-то могло бы показаться мучительно щекотным, сводило ее с ума; она часто говорила Джо, что ей больше всего нравится, когда он ее гладит там. Некоторые мужчины испытали бы разочарование от такой информации, но только не Джо, знавший, что одно из главных удовольствий в любви — это лишенные сексуального значения прикосновения: лежать рядом, чувствовать, как играют твоими волосами, как ласкают предплечья, как массируют плечи, держат за руки. Слова Эммы напомнили ему сейчас о том, что в последнее время таких ласк в их общении не было; дали понять, что его руки были заменены причудливыми кельтскими узорами на педали тормоза их машины.

Они сидели у Сильвии уже около часа, и Джо был явно обрадован, когда Джексон обмарал свои пеленки. Джо был терпеливым человеком, но после того, как он в седьмой раз объяснил, кто он такой, для него стало облегчением унюхать родную, обнадеживающую вонь и иметь законный повод удалиться с ребенком в ванную минут на десять. Он взял на руки малыша со словами: «Упс, мне кажется, пора кого-то перепеленать», чего человек со здоровым цинизмом не стал бы произносить вслух до тех пор, пока не был бы уверен в том, что вонь идет именно от Джексона.

Тесная ванная была безукоризненно чистой. «Должно быть, она раз двадцать сегодня здесь убиралась», — подумал Джо; в старой, вызывающей воспоминания о годах аскетизма ванной эта чистота казалась нездоровой: в самой ванне был один из тех желтых следов от крана к сливному отверстию, какие образуются от многолетнего взаимодействия мягкой воды и жесткой эмали, с этим следом уже не справился бы никакой «Джиф». По непонятной причине белая скамейка для ног с голубой мягкой подушечкой стояла в противоположном от унитаза углу. Джо положил крохотное тельце Джексона на скамейку и начал расстегивать его штанишки. Джексон смотрел на него, его зеленые глаза были в точности, как у Эммы, за исключением частичной отрешенности во взгляде, которая напомнила Джо выражение глаз Бориса, старого боксера Сильвии, когда тот решительно приседал на тротуаре: абсолютная пустота, ни капли интереса к тому, что он делал. Джо недолюбливал Бориса; когда они подъезжали к дому, тот всегда выскакивал лая и рыча, что выводило Джо из себя: частично оттого, что это, думал он, могло испугать Джексона, но большей частью оттого, что он всегда чувствовал в этом элемент саморекламы пса.

Любовь… как любимое кресло, мягка…

Джо поднял голову. Голос Эммы, отраженный и приглушенный стенами, начал подниматься к последним нотам.

Любовь… как утренний воздух, свежа…

Эмме вторила Сильвия, в ее голосе угадывалось вибрато профессионала.

Одну-у-у… любовь делят на двоих…

Джо завернул грязный подгузник в пластиковый пакет и бросил в мусорную корзину с откидной крышкой, очень аккуратно, чтобы не испачкать ничего вокруг; Джо не хотел давать Эмме повод винить его в чем-либо.

С тобой обрела я этот миг…

Джо как раз поднял ножки Джексона, чтобы протереть салфеткой его попку, когда Эмма всунула голову в проем двери.

— Я собираюсь вытащить маму на небольшую прогулку. Хочешь пойти с нами?

— Нет, я еще повожусь с Джексоном. Где вы будете?

— Пройдемся вниз до магазина. Мы собирались взять с собой Бориса, но он куда-то спрятался. Похоже, он станет единственным псом в собачьей истории, который не любит прогулок. Вернемся минут через двадцать.

Эмма подошла и нагнулась, приблизив лицо к малышу, его ручки и ножки потянулись вверх в перевернутой позе «на четвереньках», единственные морщинки на его теле были там, где конечности соединялись с телом.

— Теперь мы чистенькие, молодой человек? Так? А? — Глаза Джексона ожили, его пухлое личико улыбнулось. В этот момент раздался крик Сильвии:

— И что я тут делаю, одетая в пальто?

Эмма вышла, и Джо услышал, как она помогает матери вновь надеть пальто и напоминает ей, что та только что собиралась пойти погулять.

Дверь хлопнула. Джо закончил вытирать Джексона и застегнул на нем белый и плотный, словно хрустящая калька, новый подгузник. Когда он поднял ребенка и направился с ним к двери, то услышал слабое ворчание откуда-то снизу из холла. Он остановился и положил ребенка обратно; еще одно, на этот раз угрожающее ррррррррррр… «Это Борис, — подумал Джо, — пес решил, что все ушли, а теперь услышал шум».

Джо не боялся Бориса и уже собирался пойти вниз, чтобы успокоить его, как ему в голову пришла мысль: «Интересно, насколько хорошо пес справляется со своими сторожевыми обязанностями?» Однажды Джо где-то прочитал, что собаки и кошки узнают своих хозяев и всех, кого хоть немного знают, только по их лицам; ради смеха он натянул на голову свою черную трикотажную рубашку и вышел в холл. Пес сразу же перестал рычать и через секунду разразился обычным собачьим лаем: ррррррррррввваааффф!! Джо отогнул воротник рубашки как раз вовремя, чтобы увидеть Бориса: ужас сидел в каждой крохотной клетке мутных собачьих глаз с фиолетовыми веками, пес промчался по холлу на запредельной скорости прямо в комнату Сильвии, разбрызгивая дерьмо из задницы, словно пожарный воду из брандспойта. Как только Джо справился с припадком неконтролируемого смеха, то заметил, что одна стена холла, все пространство между плинтусом и картинами, была забрызгана, фактически отштукатурена собачьим дерьмом. Портрет отца Эммы, статного и неулыбчивого, в вечернем костюме и с воротником-стойкой со скошенными концами, стал неузнаваем.

У Джо не было времени оценить размеры ущерба в спальной, откуда доносилось маниакальное пыхтение Бориса, где тот, как догадывался Джо, залез под здоровенный стеганый диван Сильвии, так как открылась входная дверь и появилась Эмма со своей матерью.

— Ты не поверишь… — начала она, собираясь рассказать о внезапно хлынувшем дожде, но тут ее рука потянулась к носу, а глаза наполнились ужасом и отвращением. Сильвия прошлепала следом за ней, с интересом разглядывая стену в прихожей, словно она никогда раньше не замечала того, какая там расцветка обоев. Джо раскрыл рот, чтобы все объяснить, но тут понял, что правдоподобного объяснения у него нет, и застыл в этой позе на несколько секунд, молча терзая мочку уха.

— Замена подгузника пошла немного не так? — спросила Эмма, зажимая нос рукой.

Когда они возвращались домой, Джо предложил заехать к Вику.

— Ох, Джо, — вздохнула Эмма, перегнувшись через спинку своего сиденья; Джексон каким-то образом умудрился высвободиться из пут детского кресла. — Я тебе говорила, что устала. Джекс устал.

— Да ладно, Эм. Всего на пять минут.

Она снова села ровно, закинув через плечо ремень.

— Ты просто хочешь рассказать ему то, что случилось. У мамы. — Джо не отрывал глаз от дороги, но от Эммы не укрылась его усмешка. — Скажешь, не так?

— Ну… может быть, — он бросил на нее взгляд победителя. — Это реально смешная история.

Эмма открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала и отвернулась к окну.

— Дети, — сказала она, — не могут дня прожить, чтобы не рассмешить друг друга.

Джо воспринял это как согласие и повернул направо, в Сайденхэм.

— Привет, — сказала Тэсс, когда Джо и Эмма прошли в гостиную. Она лежала на софе, свесив ноги с подлокотника; вся комната была завалена приложениями «Санди» и вырезками статей о новостях моды.

— Тэсс, извини. Мы просто проезжали мимо и…

— Все в порядке, — ответила она, поднимаясь и пряча накрывая газету с пятью изображениями Дианы на обложке. — Я включу чайник. Мне кажется, у нас еще остались рогалики с завтрака…

— Не надо, мы ненадолго, — сдержанно сказала Эмма.

Джо посмотрел на нее и почувствовал неладное; что-то резко испортило ей настроение.

— Тогда просто чай… — прокричал Вик из открытой кухни.

— Джо, ты вроде похудел? — спросила Тэсс.

— Нет… Не думаю, — ответил он и почувствовал внезапную слабость. — В самом деле, ничего, что мы зашли? Вы тут ничем не были заняты?

— Нет, — сказала Тэсс. — На самом деле мы как раз думали, чем бы занять остаток дня.

— Боже, — он повернулся к Эмме, — какое это было время!

— И какое же? — спросила Тэсс.

— Ты поймешь, когда у тебя будет ребенок.

— «Когда… у тебя…» — с иронией повторила Тэсс.

Эмма и Джо удивленно переглянулись.

— Извини, я просто хотел сказать… — промямлил Джо и покраснел, — если бы у тебя был ребенок, то дни, когда бы ты просто сидела и гадала о том, чем заняться, были бы полностью сняты с повестки.

— Все нормально, Джо, — сказала Тэсс со смехом. — Не надо так смущаться. Я могу иметь детей. Меня просто не прельщает сама перспектива, — она показала обеими руками на рюкзачок для переноски малышей на груди Эммы. — И это вовсе не означает, что мне не нравится обнимать чужих детей при встрече.

Эмма казалось немного ошеломленной. Но затем она улыбнулась, вытащила малыша за ручки из рюкзачка и передала его Тэсс, которая состроила комичное лицо, выражающее испуг человека, никогда не обращавшегося с младенцами. Потом она довольно ловко прижала его к груди лицом к себе, чтобы он мог видеть поверх плеча, как папа уходит на кухню, чтобы поговорить с другом.

Эмма присела на софу, ее лицо было на одном уровне с ремнем на джинсах Тэсс. Тэсс тоже присела, положив Джексона на колени и поддерживая его голову сложенной лодочкой ладонью.

— Он уже взрослый для этого, — сказала Эмма, наклоняясь, чтобы посадить его прямо, до того как он разрыдается. — Извини, я не…

— Ладно, все нормально. Откуда мне было знать? Я понимаю, что ты хотела сказать, — он действительно вырос с тех пор, как я его видела в последний раз.

Эмма кивнула и снова улыбнулась. Повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь доносившимся из кухни голосом Джо, рассказывавшим свою историю, и смехом Вика.

— Ты действительно не хочешь иметь ребенка? — спросила наконец Эмма.

Тэсс выдвинула вперед нижнюю губу и медленно покивала головой.

— Извини.

— Нет, я имела в виду…

— В самом деле. Я привыкла извиняться по этому поводу. Женщина за тридцать, которая не желает ребенка? Что же это за противоестественный монстр?

Эмма наклонила голову, потянулась рукой к макушке и начала теребить волосы.

— Тебе не нужно передо мной извиняться. Я не считаю, что женщина обязана иметь детей.

Тэсс положила руку Эмме на колено.

— Тем не менее мне следует извиниться. У меня нет какой-нибудь серьезной причины, по которой я не хотела бы иметь ребенка: скажем, потому что… — она развела руками, — …потому что я — феминистка, или потому что я пытаюсь быть какой-нибудь особенной, или еще почему-нибудь. — Тэсс покачала головой. — Нет. Это страх. Страх чувствовать себя больной в течение девяти месяцев. Страх иметь разрыв влагалища. Страх быть брошенной с ребенком на руках, если папа решит свалить к какой-нибудь фифе, которую жизнь не успела потрепать.

Эмма кивала, пытаясь выглядеть понимающей, но внутренне сопротивляясь унылой прямолинейности рассуждений Тэсс.

— Что я забыла? Ах, да. Страх родить дауна. — Тэсс почесала нос. — Вечная тревога людей после тридцати пяти.

— Да уж… — сказала Эмма, — доказывать преимущества наличия детей людям, которые думают так же, как ты сама, всегда непросто. Всегда закончишь штампами. — Джексон состроил гримасу, затем его лицо разгладилось и снова сморщилось. — Вроде «ты чувствуешь себя совсем по-другому, когда у тебя появляется ребенок». Или… — тут тень злобы закралась в ее глаза, — …«может быть, ты не встретила еще своего мужчину».

Как по сценарию Вик и Джо с хохотом вернулись из кухни. Вик подал Эмме чашку чая. Она подняла на него глаза и улыбнулась, но ничем себя не выдала: ее зубы остались сомкнутыми, как щиты.

— Напротив, — весело сказала Тэсс, — учитывая мое отношение к детям, я считаю, что нашла именно своего мужчину.

Вик вопросительно посмотрел на нее и уже был готов потребовать объяснений, когда с горловой отрыжкой, которой бы позавидовал семидесятишестилетний любитель портера, Джексон выпустил изо рта струю светло-коричневой жидкости прямо на колени Тэсс.

— Ох, мне очень жаль…

— Да ладно. Все в порядке, — сказала Тэсс, ухмыляясь. — Возможно, он понял все до единого слова.

— Джо, у тебя есть платок или что-нибудь в этом роде?

— Не надо. У меня есть.

Тэсс вытащила из кармана пакет салфеток, вытянула одну и вытерла детскую рвоту — однородную, мягкую, без твердых комочков — со своих колен.

— Джо, — сказала Эмма, оглядываясь в поисках места, куда бы она могла поставить свою чашку, — дай мне что-нибудь вытереть ему рот.

— Не беспокойся, я вытру, — сказала Тэсс. Она вытащила еще одну салфетку; и тут наступил системный сбой. Она не поняла сначала. Тэсс думала, что совершает благое дело, искупая, может быть, жесткость своего выступления против детей; и только тогда, когда она подняла взгляд от лица ребенка и увидела выражение непонимания на лице Вика, а также ужас на лицах Джо и Эммы, она осознала — вернув взгляд на свою руку, — что вытирала, живо и настойчиво, не тот уголок рта Джексона, откуда блевотина текла тонкой струйкой по его подбородку, а тот, где расплылось красное родимое пятно.

ВИК

Теперь, когда Тэсс вернулась и будет периодически (и каждый раз неожиданно) появляться в его квартире, у Вика с Эммой начался роман. Пока Тэсс была во Франции, их отношения не имели названия — никто бы из них даже не подумал именовать это романом; но с возвращением Тэсс им стало негде встречаться. Ничто не открывает глаза на то, что имеющиеся отношения — роман, лучше, чем отсутствие места для встреч.

У Вика никогда раньше не было романов. Он предпочитал случайную неверность, неожиданные открытия, зигзаги удачи. Когда у тебя роман, тебе приходится все планировать, внезапно на тебя сваливаются такие неудобства, как время и место встречи, пароли и необходимость постоянно помнить, кому какой анекдот ты рассказал, — Вик просто не мог утомлять себя подобными вещами. Не утомлять себя ничем было, в сущности, жизненным девизом Вика. По природе своей он был ужасно ленив. Он горбился не только, когда шел, но даже когда бежал; а не бегал он с тех пор, как… его ломало вспоминать то, как давно это было.

Вик попытался убедить Эмму продолжать приходить к нему на квартиру, но вид Тэсс в прошедшие выходные — удобно, с комфортом расположившейся на софе — убедил Эмму в том, что как пара Вик и Тэсс уже прошли ту стадию, где приходу Тэсс обязательно будет предшествовать телефонный звонок. Вик хотел обидеться на Эмму за ее постоянные отказы навестить его, но не обиделся; иначе, он чувствовал это, они неизбежно коснулись бы вопроса, насколько серьезны его отношения с Тэсс.

Теоретически они могли бы встречаться в доме Эммы и Джо в те дни, когда Джо был на работе, но проблема была в Джексоне: моральная — для Эммы, для Вика — сексуальная (он пришел к выводу, что его страсть требовала ментального блока материнского статуса Эммы). Но однажды, когда Вик зашел в «Рок-стоп» на Херне-хилл присмотреть себе новую педаль, Френсис, продавец с косичкой, спросил его, не знает ли он кого-нибудь, кто хотел бы снять квартиру.

— Не думаю. А что? — спросил Вик.

— Да есть пара комнат наверху, где мы держим свое барахло. Я подумал, что можно было бы его убрать, а комнаты сдавать внаем… Эй! — он повернулся к тинейджеру с прилизанными волосами, который уже минут пятнадцать играл на «Сквайр фендер телекастер» вступительный рифф из «Духа Радио» Раша. — Ты собираешься брать ее или как?

— Вообще-то, — сказал Вик, — я знаю одного парня.

— Джо, — позвала Эмма, отрываясь от своей книги.

— А?

— Я была бы не против давать Тони больше работы.

Джо, стоя на коленях возле камина, огляделся. Действующие камины были одним из основных приоритетов при покупке дома, но в первый год жизни на новом месте они узнали, что трубы дымоходов нуждаются в чистке: их попытка провести романтическую ночь на коврике у камина закончилась в клубах дыма и сажи. С тех пор Джо приходилось проводить едва ли не каждую субботу в обществе двух огромных шотландцев и их напарника, промышленного вакуумного шланга, хотя Джо не терял надежды, что однажды появится маленький чумазый мальчишка в поношенном пальто с щеткой на длинной рукоятке. Джо также надеялся, что настоящий огонь в доме сможет перекрыть утечку семейного уюта.

— Какой же работы? — спросил он, стряхивая угольную пыль с ладоней.

— А, ничего особенного. Просто побольше ее нагружать…

Джо повернулся к каминной решетке, аккуратно подсовывая последнюю пару белых восковых палочек для растопки под тщательно сложенную пирамиду из угля, веточек и свернутых бумажек.

— …если мы, конечно, можем себе это позволить.

— Ну, она и так не дешево обходится. И потом, я не уверен, что она посвящает себя целиком тому, чтобы присматривать за Джексоном…

— Мне кажется, для моего здоровья будет полезно, если я смогу чаще выходить из дома днем, — сказала Эмма уже настойчивее. Джо зажег спичку и тут обнаружил, что сооруженная им пирамидка не даст ему подпалить все палочки для растопки. — Я иногда схожу здесь с ума, словно в камере.

Он попытался бросить спичку в щель между хворостом, но она просто сгорела, подняв кверху обугленный конец; это напомнило ему фокус со спичками под названием «Эрекция мертвеца», который ему показал школьный приятель. Он зажег еще одну.

— Да нет, я все понимаю. Почему бы нам не оставлять ее на целый день, хотя бы раз в неделю?

Джо осторожно подсунул спичку под хворост и дал ей упасть; раздалось шипение. Пламя медленно занималось, ломая тончайшие хворостинки сверху. Он почувствовал Эммины губы на своей щеке и вздрогнул, повернувшись; она стояла на коленях рядом.

— Спасибо, — сказала она, и на короткий миг ему показалось, что в ее глазах мелькнула грусть, но он не смог себе даже представить ее причины. Тут огонь разгорелся с неожиданным мини-ревом, и они повернулись к нему, а затем снова друг к другy, и ее лицо светилось от счастья — из-за такого ничтожного успеха. «Может быть, огонь и есть ответ», — подумал Джо.

Если Вик и был во что-то когда-нибудь влюблен, так это в гитары. Когда ему было тринадцать, он набрасывался на два вида порнографии: порнографию обычную и гитарную порнографию. Гитарная порнография: музыкальные журналы, рекламные проспекты, каталоги — была удобней; ему не нужно было прикидываться старше, чем он был, чтобы приобрести ее, и его мать не ставила весь дом на уши своими воплями, когда находила ее в его спальне. Единственным ее недостатком было то, что на нее нельзя было подрочить, хотя для Вика не было ничего невозможного.

Он проводил долгие часы в своей спальне, мечтательно рассматривая женственные формы рядов представительниц «Стратокастер» и «Телекастер», «Флаинг ви» и «Лес полс» в различных ракурсах и блеске отраженных ими огней фотостудии. Иногда его мозг погружался в акустические грезы: холмистые изгибы двенадцатиструнного «Мартина» или выпуклая дека «Овэйшэн». Но вершиной его желаний были полуакустические гитары: глядя на изображение «Гретч кантри джентльмен» или «Гибсон-335», он испытывал словно приступ голода или точно нажали кнопку «включить», немедленное желание — связь между объектом и желанием была такой же прямой и ничем не сдерживаемой, как если бы он смотрел на изображение влагалища.

Его первой гитарой была копия «Колумбус стратокастер». Она обошлась ему в семьдесят фунтов в комиссионном отделе «Иксчейндж энд март»; семьдесят фунтов, которые он незаметно вытащил из кошелька тетки Марион и за которые ему пришлось подвергнуться бесконечным обвинениям со стороны родственников и совсем не слабой порке ремнем со стороны отца. Но она того стоила. У Вика была настоящая электрогитара; предмет вожделений, символ другого, сверкающего и недостижимого мира; ребята в школе лишь посмеивались над ним, когда он рассказывал о ней, отказываясь верить, что такая вещь может быть у кого-либо из их круга.

Даже теперь — теперь, когда его карьера рок-музыканта закончилась игрой на рождественских утренниках и работой для «мальчуковых» групп, — его любовь к инструменту не совсем прошла. Для Вика тому было что-то романтичное в квартирке над магазином «Рок-стоп». Был дождливый вторник — день, который Эмма и Джо выбрали для няни, — когда он в первый раз привел ее сюда. Он включил свет, и она взорвалась смехом — то ли от радости, то ли от нервов, он не смог определить, — затем, осмотревшись, она прошлась, безумно, как пьяная, танцуя джигу, по обеим комнатам — кухне и спальне, — лавируя между черными ящиками для авиаперевозок.

— Мне кажется, ты говорил, что хозяин собирался убрать все это куда-то в чулан, — сказала Эмма в ритме, совпадающем с ее танцем.

— Да, — ответил он, подойдя к ней со спины и останавливая ее движение, — но, когда я увидел, что в них находится, то передумал.

Он протянул руку к ящику перед ними, поиграл с замком; раздался щелчок, и их взорам открылась нежащаяся в фиолетовом бархате алая «Гибсон Ховард Робертс фьюжн», гитара, на которой играл Джанго Рейнхардт.

— Боже, это великолепно, — мягко сказала Эмма, повернув голову; ее губы коснулись его шеи.

Вик кивнул, снял руки с ее талии и начал перемещаться от футляра к футляру, открывая замки: в этом углу лежит бирюзовая «Гилд старфайер», там — серебряная «Бэк педал стил»; это шестиструнная «Босса», а здесь — черная «Риккенбаккер-335», вроде той, на которой играл молодой Пит Тауншэнд. И наконец Вик подошел к лежавшему в центре комнаты, отдельно от других, футляру с «Гретч-1600», полуакустической гитарой с кленовым темно-красным корпусом.

— Вот она, — сказал Вик, опускаясь на пол, словно совершая акт коленопреклонения, — это моя.

— Что ты имеешь в виду? — со смехом спросила Эмма.

— Ну… — сказал он, закрывая футляр, — мне негде взять две с половиной тысячи, которые Френсис хочет получить за нее. Но он пообещал мне держать ее для меня, пока я их не достану. Что, — Вик улыбнулся, — возможно, не случится никогда.

— Зачем тогда ему это? — спросила Эмма.

— Когда-то я был чрезвычайно маленькой рок-звездочкой — люди, вроде Френсиса, все еще рады делать мне одолжения.

Эмма посмотрела на него, с нежностью улыбаясь. Комната казалась залитой сиянием звезд, свет единственной голой лампочки под потолком отражался в разноцветных искорках от поверхностей гитар. Целуясь, они ввалились в соседнюю комнату; отодвинув в сторону электрическую мандолину, они занимались любовью на нейлоновых простынях раскладной софы. Роскошь окружавших их инструментов компенсировала убогость обстановки.

— Почему ты выбрал ангела? — спросила Эмма позднее, водя пальцем по татуировке на его левом бицепсе: это была фигура гермафродита в темносинем балахоне со сложенными крыльями и золотым лицом.

Он блаженно улыбнулся.

— Потому что я сделал ее в Сан-Франциско во время нашего первого и последнего тура по США. В салоне для голубых.

— Как голубых?

— Только в Албании вы можете встретить столько мужчин с густыми усами сразу в одном месте, — он мечтательно погладил себя по подбородку. — Поэтому выбор был не велик: или ангела, или… короче, остальные татуировки, которые еще мог сделать тот малый, были все на одно лицо, словно были нарисованы Томом из Финляндии.

— Больно было?

— Да. Наверное. Я был тогда немного не в себе, — он усмехнулся; Эмма, подняв брови, саркастично покивала головой, мол, это не удивительно. — Но зато потом точно было больно. Она и сейчас иногда болит; по крайней мере, чешется — летом особенно… ау!

Вик оторвался от созерцания трещин, паутиной расползшихся по потолку, и повернулся к Эмме. Она сжала его плечо руками, пытаясь собрать кожу гармошкой.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь заставить ангела полететь. — Эмма убрала руки. — У моего дяди Джерри было по черту, бросающих лопатами уголь, на каждой ягодице.

Вик весело посмотрел ей в глаза.

— А в полиции нравов Корка знали о том, что твой дядя показывает тебе свою задницу?

— Никогда не задумывалась об этом. Весь фокус был в самом отверстии…

— О, пожалуйста, поподробнее…

— … из него выбивался огонь. И когда он шел, казалось, что это два черта поддерживают огонь в его заднице.

Вик слегка отодвинулся, на его лице застыла маска влюбленного недоверия:

— А у вас там свои прибабахи в Ирландии, а?

Она рассмеялась; он изобразил ирландский акцент:

— Эй, чем мы займемся сегодня вечером, Симус? О, я знаю! Джерри, мальчик мой, снимай штаны, снимай трусы и пройдись для нас еще разок до площади! Это будет чумовое шоу. По крайней мере, хоть рекламу сделаешь…

Она снова рассмеялась; он тоже. Затем, отдышавшись, Эмма погладила его по плечу и спросила:

— Какой это ангел?

— Чего?

— Ну, их ведь четыре там… Габриэль, Рафаэль, Микаэль и… еще один. Не помню сейчас. Это которые с именами. Архангелы.

Он пожал плечами, одновременно мотнув головой.

— Не знаю. Наверное, это ангел песен о неразделенной любви.

Эмма улыбнулась и поцеловала его в плечо, прямо в золотую головку ангела; затем она села на кровати, огляделась вокруг, посмотрела в другую комнату, где футляр от гитары все еще лежал открытым.

— В первый раз я мечтала о тебе, когда ты играл на гитаре… — Эмма прислонилась спиной к стене, подтянув колени к груди. Она слегка поежилась, хотя стоявшая у кровати газовая горелка образца шестидесятых была включена на полную мощность. Эмме часто бывало холодно, даже когда она чувствовала теплые прикосновения Вика; даже летом она мечтала о теплом одеяле, грелке с горячей водой и пуховой накидке.

Вик, уткнувшись лицом в подушку, смотрел на стоявший на спальной тумбочке бежевый дисковый телефон, по-видимому, отключенный; за ним открывался наводящий уныние вид ржавой раковины.

— Когда это было?

— Прямо перед рождением Джексона. Ты был у нас в гостях и играл — якобы это полезно для плода.

— Ах, да, — он ясно помнил тот день. — Я просто выпендривался, чтобы произвести на тебя впечатление.

Эмма улыбнулась.

— Очень мило.

— Я до сих пор удивляюсь…

— Чему?

Вик заколебался.

— Тому, что ты меня полюбила. Я всегда считал, что вы с Джо крепкая, как скала, пара. Думал, что ты считаешь меня совсем… безответственным. — Вик вспомнил, как однажды Джо сказал о нем: «Человек, чье чувство общественного долга исчерпывается пропусканием вперед машины скорой помощи».

— Слишком аморальным типом, ты хотел сказать? — спросила Эмма. Вик толкнул ее в плечо. Она взъерошила его волосы. — Не знаю. Мне кажется, я просто влюбилась в тебя. А в тот раз, когда ты играл на гитаре для ребенка, я начала задумываться, такой ли ты негодяй, каким притворяешься. Не скрывается ли за этим фасадом брутальной секс-машины еще один отчаянный романтик?

Вик улыбнулся и кивнул — как если бы так оно и было; потом подумал, а может, так оно и есть на самом деле.

— А затем, — продолжала Эмма, — когда я зашла к тебе в день смерти Дианы и увидела слезы в твоих глазах, я поняла, что была права.

Он с нежностью посмотрел на нее; у нее на губах играла полуулыбка. Прошло уже достаточно времени для того, чтобы можно было теперь иронизировать над той историей, но недостаточно — чтобы рассказать ей правду. Он поцеловал ее в подставленную мягкую щеку.

— А потом ты рассказал о Грэхеме Уэйле, — сказала Эмма.

— Чего? — спросил он, потягиваясь, улыбаясь и одновременно хмуря брови.

— После того, как ты играл для моего живота.

Он рассмеялся.

— Да. Вспомнил.

Лицо Эммы стало серьезным.

— Ты знаешь, я последовала твоему совету, — сказала она осторожно.

— Когда же?

— Когда рожала Джексона. Я проецировала свою боль на кого-то другого. — Ее глаза скользнули в сторону, как будто ей было теперь стыдно за это. — Я думаю, это помогло немного.

Вик кивнул.

— Кто?

— Что?

— Кто тот, на кого ты проецировала боль?

Еще один смущенный взгляд, на этот раз довольно жеманный.

— Это мой секрет.

Эмма спрыгнула с кровати и направилась в соседнюю комнату. Вик лениво смотрел ей вслед, с интересом ощущая, что он способен рассматривать изгибы ее ягодиц, перекатывавшихся под серой футболкой, и невозмутимо оценивать их. Он потянулся вниз и взял с пола акустическую «Гибсон Джей-200». Его пальцы легко пробежались по струнам, он ничего особенного не играл, просто демонстрировал свое искусство; секунду он колебался, не сыграть ли «Королеву-продавщицу», но тут его внимание привлек какой-то звук в соседней комнате, как будто играли на клавесине. Он положил гитару, завернулся в простыню и отправился на разведку.

В центре соседней комнаты на большом ящике сидела Эмма, между ее колен стояло нечто, что до этого Вик видел только на бутылке «Гиннесса»: гаэльская арфа. Глаза Эммы были закрыты, руки отведены в стороны в ожидании, когда отзвук последней ноты стихнет; затем она снова начала играть, ее пальцы медленно скользили по струнам. Это была грустная и очень приятная мелодия, по-видимому, что-то из ирландского фольклора. Вик был заворожен красотой ее игры и опять как-то странно себя почувствовал, как тогда на вечеринке.

Длинным аккордом Эмма закончила игру и открыла глаза; Вик зааплодировал. Она посмотрела на него, напряженная сосредоточенность ее лица сменилась теплой улыбкой.

— Я не знал, что ты играешь на арфе, — сказал Вик.

— Хм… Сейчас я, кажется, должна сказать: «Я еще много чего умею, о чем ты не знаешь»?

Он улыбнулся и, полуобняв ее, сел рядом, положив руки на струны. На секунду он почувствовал, как ее спина напряглась…

— Мужчины тебя всегда просят сыграть для них на арфе? — спросил Джо.

— Нет, — ответила она. — Иногда. Обычно я не играю, даже если просят.

Джо, польщенный, как ребенок, которому в руки дали золотую звезду, обнял ее за талию; ее руки оставались на арфе.

— Почему тогда такое исключение?

— Потому что ты — исключение, Джо, — ответила она, и его сердце бешено застучало.

— Что это была за песня?

— Это был сингоч. Есть еще нонгоч и джигоч. «Син» означает плач, это — элегия. «Нон» — сон, это — колыбельная. А «джигоч» — песня радости.

«Не играй мне джигоч», — подумал Джо, который любил только грустные песни.

…но затем Эмма расслабилась, она прильнула к Вику.

— Херне-хилл, — произнесла Эмма, глядя в окно, выходившее прямо на окна дома напротив. — Мне всегда казалось, что этот район на побережье.

— То Херне-Бэй. — Вик поцеловал ее, скорей как супруг, а не тайный любовник, в плечо. — Название говорит за себя.

Эмма игриво заохала.

— Да знаю я. Я просто их путаю. Где Херне-Бэй?

Вик пожал плечами.

— География — не моя сильная сторона. Девон?

— Нет. Я думаю, Кент. Тоже недалеко отсюда. — Эмма вздохнула. — Как бы мне хотелось, чтобы это был Херне-Бэй.

— Спасибо.

Она повернула лицо к Вику.

— Нет, я не жалуюсь — здесь чудесно, Вик. Но море делает меня счастливой. Его звук и запах. Это расслабляет гораздо лучше, чем…

— …звуки и запахи Дулвич-роуд?

Эмма улыбнулась.

— Оно воздействует на все твои чувства. Как чудесно было бы провести ночь вместе, слушая шум моря…

Ее предложение осталось без ответа; она провела рукой по арфе. Струны издали жалобный звук.

— Ты знал, что она здесь была? — спросила Эмма.

— Нет, я открывал только футляры для гитар. Я вообще думал, что там синтезатор.

— Это замечательная арфа. В половину меньше классической. — Эмма положила ладонь поверх руки Вика, направляя его пальцы по струнам. — Меня научил играть мой отец. Я думаю, таким образом он хотел приобщить меня к ирландской культуре.

— У него это получилось. То, что ты играла, заставило меня думать об Ирландии.

Эмма засмеялась.

— Нет. Это заставило тебя вспомнить рекламу «Мерфи».

Она поймала его правую руку и задержала в своих ладонях, вывернув ее наружу.

— Откуда у тебя это? — спросила Эмма, проводя кончиками пальцев по тонкой, побелевшей по краям царапине возле запястья.

— Пытался покончить жизнь самоубийством от любви к тебе.

— Ну конечно. Какая я глупая, что сама не догадалась.

— Я получил ее, прыгая сегодня на свой мотороллер. Мой старый верный конь решил взбрыкнуть прямо посреди Сайденем-Хай-роуд.

Эмма прижалась губами к его запястью.

— Я поищу пластырь или еще что-нибудь.

Пытаясь удержать ее, Вик обхватил Эмму за талию.

— Не беспокойся. Мне это нравится. Через некоторое время там будет вкусная корочка.

— Ты отвратителен.

— Нет, честно, — сказал он. — Я люблю все, что заставляет чесаться. Такое блаженство… — Эмма повернулась к Вику лицом, оседлав его колени; потом высунула язык, делая вид, что ее сейчас стошнит. Вик лизнул ее, заставив сморщить нос и засмеяться.

— Знаешь, о чем я действительно мечтаю? Об экземе.

— О, я тебя прошу…

— А еще лучше — о псориазе. О псориазе и слуге, который бы чесал меня двадцать четыре часа в сутки. Вот это кайф!

Она помотала головой:

— Не думаю, что буду продолжать тебя любить, если ты будешь выглядеть, как тот парень из «Поющего детектива».

Закатив глаза, Вик в шутку огрызнулся.

— О! Какая ты ограниченная, бездуховная особа!

— Ну, — ответила она мягко, — не думаю, что я одна…

Его внутренний колокольчик тревожно зазвонил при последних словах Эммы, но затем он прочитал в ее глазах такую любовь и нежность, что сразу успокоился. Вик улыбнулся и почувствовал невесомую свободу, отсутствие какого-либо контроля над собой. Он приблизил свои губы к ее уху.

— Сыграй мне что-нибудь еще, — прошептал он.

ДЖО

Мэриэн Фостер подняла шприц на уровень глаз и надавила на поршень: короткая струйка жидкости — до сих пор не получивший названия блокиратор протеина «SD-4» — брызнула с кончика иглы. Несмотря на то что была серьезная причина для такого действия — всегда есть вероятность, что пузырьки воздуха останутся внутри шприца, — Мэриэн чувствовала себя немного шарлатаном каждый раз, когда она его выполняла. Как это походило на то, что делают телевизионные доктора! Инъекция, которую Мэриэн готовилась сделать, не была лечебной. Крыса внутри клетки посмотрела на нее и покрутила носом выжидающе. Это была миролюбивая крыса, гораздо спокойнее той, что была в прошлый раз, которая, ясно осознавая грозившую ей опасность, имела привычку бросаться всеми четырьмя лапами вперед на прутья решетки и повисать на них, широко открывая пасть в полном ненависти оскале.

С другой стороны стекла, служившего одновременно окном и стеной кабинета, Джо наблюдал за этой сценой, чувствуя себя весьма неуютно.

«SD-4» называлась одна из белковых цепочек, через которые ВИЧ легко проникал внутрь клетки, таким образом ее инфицируя. Блокиратор, над которым лаборатория Джо работала последние семь месяцев, разрушал белок и уменьшал вероятность заражения ВИЧ, но наносил колоссальный вред иммунной системе. В глубине души Джо считал, что все попытки найти безопасный блокиратор протеина будут безрезультатными.

Телефон на его рабочем столе зазвонил, и Джо понял, кто ему звонит, по загоревшейся лампочке «Первая линия».

— Привет, Джерри.

— Джо, ты можешь подняться ко мне? Нужно переговорить.

— Сейчас?

Пауза, щелканье языком.

— Если только ты не очень сильно занят…

— Нет. Сейчас не очень.

Закрывая дверь в кабинет, Джо перехватил взгляд Мэриэн, повернувшей голову от клетки; возможно, она просто не ожидала, что он выйдет; но на миг ему показалось, что у нее виноватый и немного смущенный вид, как у ребенка, пойманного на баловстве.

Уровень В, на котором находился кабинет Джерри Блума, предназначался раньше для клинических испытаний, но с девяносто шестого года был переоборудован в административный центр, обеспечивавший связь научно-исследовательской лаборатории с филиалами корпорации «Фрайднер» в Лондоне и Франкфурте.

Непосредственно перед директорским кабинетом, единственным на всем этаже непрозрачным помещением, за столом, который, казалось, только что здесь поставили и который не имел никакого огороженного пространства вокруг, сидела Валери, секретарша Блума, женщина, прошедшая такую заместительную гормональную терапию, что, как подумал Джо, должна была быть на пороге второго полового созревания, на этот раз, вероятно, обезьяньего.

— Доброе утро, мистер Серена, — сказала она — Проходите.

Джо открыл дверь. Джерри говорил по телефону, но сделал ему знак рукой войти.

— Да. Это правильно. Нет. Как хочешь… Да.

Джо сел в черное кожаное кресло напротив стола Джерри. В кабинете Джерри Блума было много черной кожаной мебели. Эта мебель да еще стойкая приверженность к освещению синего цвета придавали комнате забавное сходство с миром людей из области профессионального фигурного катания или немецкой рок-музыки восьмидесятых. Справа из окна во всю стену открывался вид на загородный пейзаж, по которому никто бы не захотел прогуляться. Это была залитая солнечным светом территория с кремниевыми площадками, предназначенная для проведения научных исследований.

— Оʼкей. Оʼкей. До свидания, — Джерри положил трубку. — Извини, Джо. Из офиса во Франкфурте… — Он взмахнул рукой, словно желая что-то объяснить, затем его взгляд остановился на Джо. — Эй! Ты что, похудел?

— Нет, — ответил Джо, вздыхая.

Джерри поднес руку к интеркому на своем столе, палец навис над кнопкой.

— Кофе?

Джо отрицательно помотал головой; он чувствовал, как усталость снова накатывает на него и что он не может позволить себе долго расшаркиваться с Джерри. Молчание заставит того скорей перейти к делу.

— Хорошо… — сказал Джерри, усаживаясь поудобней в кресле с откидной спинкой, большая часть его живота при этом вывалилась наружу, — как дела в лаборатории?

Джо заморгал.

— Работаем. Мы пока не нашли способа убрать побочный эффект блокиратора «SD-4». Собираемся попробовать его в сочетании с какими-нибудь ингибиторами. Он может заработать в «коктейле».

— Хм… — Джерри, казалось, вовсе его не слушал. — Дело в том, что… нас могут ждать крутые перемены.

Наступила пауза.

— Когда ты говоришь «нас», Джерри, имеешь ли ты в виду нас — человеческую расу или нас — «Фрайднер фармасьютикэлс инкорпорэйтид»?

Джерри улыбнулся.

— Ну, наверное, и то, и другое, Джо. Но в скором времени эти перемены большей частью затронут только последнее.

Шумно вздохнув, он поднялся и подошел к окну; брюки его синего двубортного костюма были сзади смятыми и провисшими.

— Все упирается в то, ты знаешь, как много денег мы здесь тратим на исследования. Мы не можем себе позволить вкладывать средства в долгосрочные исследования, имеющие целью победить какую-нибудь специфическую болезнь, если нет никаких доказательств того, что лекарство будет в конечном итоге найдено. — Джерри подождал ответа, но Джо ничего не сказал. — Твоя лаборатория занималась исследованиями ВИЧ последние пять лет.

— С некоторым успехом.

— Да. С некоторым. «Коктейли». Ингибиторы. Возможно, продленные сроки жизни. Но, честно говоря…

— «Фрайднер» хочет получить охрененную панацею.

Джерри Блум пристально посмотрел на него; он был в том возрасте, когда использование ругательств в разговоре с шефом не приветствуется, если, конечно, твоим работодателем не является Джин Хэкман. Джо покраснел, удивляясь себе и своей усталости.

— Классно сказано, Джо. Но так и есть. Все, что не дотягивает до этого уровня, признано финансово неоправданным.

Теперь настал черед Джо смотреть в окно. Вдалеке виднелась окружная дорога, баррикады машин. Надо всем этим поднимался самолет, оставляя длинный белый след в небе, похожий на струю спермы, устремившуюся к гигантскому желтку солнца.

— Джерри, ну ты же знаешь, что ВИЧ — это не простая проблема. Вирус мутирует. Он неуловим. — Джерри кивнул. — Дело здесь не в том, что исследования ведутся слишком медленно, так ведь? В восьмидесятых СПИД был моден. Повод для рок-звезд покрасоваться на экране с выражением глубокой озабоченности на лице. Но теперь это не модно. Я это вижу по людям, когда говорю им, что работаю над проблемой СПИДа. Когда-то они пугались, будто я мог их заразить, потом, несколько лет спустя, они смотрели с волнением и даже с восхищением; а теперь… теперь они смотрят со скукой. СПИД сегодня — это что-то… — он нервно оглядел комнату, — … это что-то из восьмидесятых.

— Несмотря на то, что уровень инфицированных на Индийском полуострове перевалил за тридцать процентов.

— Да, несмотря на это. С каких это пор события в странах третьего мира стали оказывать влияние на умы людей Запада? И все равно, кто сейчас говорит об этом?

Снова зазвонил телефон. Джо сделал Джерри жест рукой, предоставляющий возможность ответить на звонок, но Джерри отрицательно покачал головой.

— Ты, конечно, прав. Тех огромных денег на исследования ВИЧ, что были десять лет назад, сегодня больше нет, и это не связано с сокращением числа инфицированных. Дело в том, что «Фрайднер» не хочет выделять средства из бюджета на исследования, которыми ты сейчас занимаешься.

— Но нам нужно больше денег, не меньше…

— Я знаю. Но это коммерческая фармацевтическая компания. Нам приходится думать о финансовой прибыли.

Джо смотрел вниз и теребил ухо.

— Не могу поверить, что мы ведем с тобой этот разговор, — сказал он.

Телефон перестал звонить. Джо ощутил руку Джерри Блума на своем плече и поднял голову.

— Эх, Джо. Ты был бы гораздо счастливее, если бы работал в больнице или университете, разве не так?

Джо проигнорировал это сентиментальное участие; он не собирался обниматься с Джерри.

— Почему именно сейчас? — спросил он.

Джерри пожал плечами.

— Я точно не знаю. Может быть — я так думаю — смерть Дианы…

У Джо отвисла челюсть.

— Что?

— Мы были одними из спонсоров двух благотворительных фондов помощи ВИЧ-инфицированным. Эти фонды находились под ее патронажем. Или под нашим. Франкфурт думает, что пора с этим завязывать.

Джо с горечью рассмеялся.

— Ну, конечно.

— Возможно, ты и прав. Насчет образа болезни, созданного рекламной шумихой. Он изменился. Он уже не отражает — как же газетные писаки это называют? — духа времени. Смерть Дианы стала в этом деле переломным моментом.

— Да, ты прав, — сказал Джо, вставая. — Она, конечно, тоже была немного из восьмидесятых.

* * *

В лаборатории Мэриэн брала образец крови у крысы. Джо кивнул ей, подошел к колонке с водой и подставил под кран бумажный стаканчик. Оглянувшись на Мэриэн, он вспомнил фразу, некогда шокировавшую его: «Ниже крыс только евреи». Это была строчка из какого-то стихотворения, он не помнил точно, и тут его озарило: «Бедекер» Элиота. Джо прочитал его подростком на уроке английского. Тогда его потрясло и возмутило то, что великий поэт мог быть расистом. Смятение Джо было настолько велико, что оно раз и навсегда отбило у него желание заниматься литературой; вместо этого он выбрал точный — и свободный от терзаний морали — язык науки. Но теперь и наука стала другой.

ВИК

Вик любил спать в одиночку. Он мог на ночь выпить кружку тройного «эспрессо» и утром проснуться после восьми часов здорового сна без сновидений. Но стоило кому-нибудь забраться к нему в постель, и до утра бессонница струилась в песочных часах ночи. Он чувствовал каждое движение другого человека, слышал каждый вдох. Ему никогда не удавалось удобно пристроиться рядом с чужим, разметавшимся во сне телом. Сценарий всегда был один и тот же: первые две минуты комфорта, в течение которых женщина неизменно засыпала, и долгие часы ожидания, когда же наконец наступит утро и избавит его от беспечно посапывающей соседки. Так было и с Тэсс. В конце концов она привыкла к тому, что не проводит целую ночь в постели Вика, зная, что в противном случае ей все равно придется уйти в соседнюю комнату из-за его чудовищной бессонницы. Так было всегда. Пока Вик не попробовал спать с Эммой.

* * *

На каком-то этапе любовного романа один из партнеров начинает говорить о том, какая это досада, что нельзя проводить всю ночь вместе; и это почти всегда является одним из тех предложений, которые повергают в ужас другую сторону. В романе Эммы и Вика говорить об этом начала Эмма.

— И где же мы будем спать? — без энтузиазма спросил Вик.

— Здесь.

— Здесь? Мы ни разу тут даже постель не разобрали. — Вик убрал руку с ее головы, покоившейся на его груди, и потянул краешек нейлоновой простыни, сложенной под небесно-голубым одеялом. — Не думаю, что это хорошая идея.

Эмма засмеялась.

— Я серьезно, Вик. Я хочу провести с тобой ночь. Я хочу проснуться, и чтобы ты был рядом. Я начинаю комплексовать по поводу того, что прихожу сюда только по вторникам.

Вик кивнул и испытал новое для него чувство: страх — страх, что Эмма устанет и решит, что их роман не стоит продолжения. Пытаясь вернуть разговор в привычное русло — чистой физиологии, — он провел рукой вниз по ее спине, сдвигая простыню. Эмма слегка поежилась.

— Ты все еще ходишь загорать?

Когда Вик познакомился с Эммой, она часто ходила в салон здоровья с солярием.

— Сто лет не была. Я где-то читала, что это способствует возникновению рака. А что?

— Мне бы хотелось, чтобы у тебя был загар. Но только не по всему телу.

— Почему? — сказала Эмма, загипнотизированная движением его ладоней.

— Я не понимаю, почему женщины всегда стремятся получить ровный загар по всему телу. Ведь гораздо сексуальней, когда различимы очертания бюстгальтера и трусиков.

— Бюстгальтера и трусиков?

— Ну, ты знаешь. След от бикини. — Он замолчал, ощупывая ее круглые ягодицы, словно слепой, перечитывающий в который раз любимое место в книге со шрифтом Брайля. — Мне нравится видеть его на женщинах. Напоминание об одежде. Это словно… словно они исполняют стриптиз.

Вик почувствовал, что, возможно, он немного поспешил с этим откровением, слишком быстро разжал пальцы, удерживающие хвостик воздушного шара его «эго». Он вспомнил, что, когда Эмма пришла к нему на квартиру во второй раз, она сказала, потянув его за ворот футболки к кровати: «Займись со мной любовью»; а он, никогда не любивший этого выражения, ответил тогда с ненужной твердостью: «Не говори так. Скажи, чего ты хочешь». Эмма едва заметно кивнула и вопросительно улыбнулась. «Трахни меня», — подсказал Вик, и по мере того как ее улыбка становилась все более растерянной, ему становилось ясно, что было еще слишком рано для таких откровений; даже несмотря на то, что их секс был зачастую по-собачьи прост и занимались они им в неподходящих местах, она окружала его легкостью воздушного шара, а его слова заставили этот шар лопнуть — они ударили по ее доверию.

Тем не менее они рухнули тогда вместе в кровать; сила физического влечения друг к другу была слишком мощной, чтобы быть остановленной таким препятствием, как секундное замешательство. Но Вик сделал зарубку — будь осторожен, — и вот ему показалось, что он снова прокололся. Однако Эмма лишь улыбнулась и спросила, не открывая глаз:

— Тэсс на следующей неделе уезжает, не так ли?

Вик сел.

— Да, в Барселону.

Эмма открыла глаза и, повернувшись, прислонилась к стене.

— Отлично. Я сказала Джо, что хочу в субботу остаться на ночь у своей мамы.

У Вика пересохло во рту, ее заявление застало его врасплох.

— Понятно. Как она?

— Не лучше. Завтра мы идем на консультацию по поводу возможного ухода за ней. Она уже не может вспомнить, кто я такая. Или, наверное… Она может вспомнить, что я кто-то, кого она должна помнить. — Ее рука поползла к макушке. — Это одна из самых страшных вещей в болезни Альцгеймера. Она не начисто стирает твою память. Было бы лучше, если бы стирала полностью. Когда мама спрашивает меня в сотый раз, что на обед, это не только потому, что она забыла, что будет на обед, — это потому, что у нее осталось крохотное воспоминание о том, что она хотела узнать, что будет на обед.

Вик неуверенно кивнул с сочувствующим видом, он не знал, как ему следует реагировать. Болезнь Альцгеймера не была одной из тех болезней, о которых он фантазировал; в ней не было ничего привлекательного, потому что она не оставляла места, как любое смертельное заболевание, для юмора. Более того, она исключала юмор…

Эмма снова прилегла, устроившись у Вика на плече.

— А что, если Джо позвонит тебе туда? — спросил он после минутного молчания.

Эмма моргнула и слегка отодвинулась от него.

— Я собираюсь пойти к ней, Вик. Я собираюсь навестить мою маму, — сказала она с некоторой злостью, как если бы ее обвинили в том, что она использует болезнь матери в личных интересах. — Она теперь рано ложится спать, где-то около девяти часов. После того, как она ляжет и уснет, я позвоню Джо, скажу, что все хорошо, и тогда… — Эмма запнулась, — я приду сюда. Около десяти.

Вик промолчал.

— Джо ничего не подозревает, — ее тон стал мягче. — У него действительно нет подозрений. Это не в его характере.

— У тебя грустный голос, — сказал Вик. — У тебя всегда грустный голос, когда ты говоришь о нем.

— Когда это я говорила о нем?

Вик смутился.

— Не часто. Может быть, потому что это заставляет тебя грустить.

Эмма приподнялась на локте, села на край кровати и посмотрела в окно: на улице уже темнело.

— Я люблю — я любила Джо очень сильно, — сказала она.

Вик, облокотившись, прилег на кровать.

— И?

Она продолжала глядеть в окно. Ее рука снова коснулась волос.

— И потом что-то пошло не так. Что именно — я не знаю.

В другое время другому человеку он бы мог сказать, что все это случилось из-за неправильного понимания идеи брака; глупо думать, что любовь будет длиться вечно; но, боясь расстроить Эмму, он не торопился этого говорить.

— Это, впрочем, не означает, что я не испытываю больше никаких чувств к нему.

Вик мягко убрал ее руку с головы.

— Тебе не следует постоянно терзать свои волосы, — сказал он.

Эмма печально улыбнулась.

— Я знаю. Вик… — она дотронулась рукой до его плеча — Не дуйся. Я ведь не жалуюсь на Тэсс. И ты все еще спишь с ней. Я и Джо не спали уже… — Эмма запнулась. — Ладно, не сто лет.

Вик усмехнулся.

— Но я не беспокоюсь о ней.

Эмма изобразила притворный ужас.

— А когда это я беспокоилась о Джо?

— Только что. Ты сказала, что все еще его любишь.

— Да нет же. Я лишь не могу утверждать, что не испытываю к нему никаких чувств.

— Даже когда ты со мной? — спросил Вик, не замечая резкости своего тона.

Эмма поцеловала его, ее губы были мягкими, как масло.

— Нет. Не когда я с тобой. — Она слегка отодвинулась. — Но я живу с Джо. Моя память постоянно напоминает мне о нашей любви.

Вик встретился с ней взглядом.

— А почему ты не спрашиваешь о Тэсс?

— Потому что я знаю, что это бесполезно. Ты никогда не порвешь с ней ради меня.

Лицо Вика вытянулось от удивлении. Он не мог поверить в то, что Эмма действительно так считает. Это было в точности то, что он всегда думал об ее отношении к Джо.

— Оʼкей, — сказал Вик. — Буду ждать тебя здесь в субботу ночью.

ДЖО

«Есть ли на свете место лучше, чем кабинет Комиссии районного отдела попечения гражданской общины Вулиджа? Наверняка есть», — думал Джо, глядя на полки с папками, протянувшиеся от стены до стены, на немытые стеклопакеты, на истертый серый ковер, не совсем аккуратно уложенный так, что его края задирались по плинтусу, на формайковый стол перед ним, на наклейки с олимпийской символикой на кофейных кружках в центре стола, на развешенные по стенам проспекты, обращавшие внимание на самые печальные вещи в жизни («Что делать, если у тебя рак!», «Путеводитель по гостиницам для бездомных Южного Лондона», «Побеждая инвалидность»)… «Да, возможно, любое другое место в мире — начиная с Руанды — будет предпочтительней».

В этом кабинете велись беседы с пенсионерами с целью определить, насколько расстроены либо их умы Альцгеймером, либо их тела каким-либо из тысячи естественных недугов, доставшихся их плоти; по результатам беседы устанавливалось, какая именно требовалась опека.

Миссис Эндрюс и мистер Панджиит справлялись с этой работой, надо отдать им должное, наилучшим образом. Их тон был умеренно жизнерадостным, а вопросы — терпеливыми, какими бы бестолковыми ни были ответы Сильвии. Эмма и Джо были вынуждены привести сюда Сильвию. Двумя неделями ранее они зашли к ней домой и обнаружили Бориса лежавшим на ее кровати: на нем были надеты три вязаных джемпера Сильвии, пара ее колготок, четыре разных носка на лапах и пятый на хвосте. На голове у него была пластиковая шляпа, какие носят обычно пожилые леди. «Ему холодно!» — протестовала Сильвия. Ему не было холодно. Борис был мертв. Эмма объяснила это своей матери, деликатно опустив наиболее вероятную причину смерти, которой, судя по внешним признакам, был голод. Сильвия разрыдалась.

На следующий день после похорон Бориса Джо пришлось лететь сломя голову с работы после телефонного звонка обезумевшей Эммы, сообщившей, что ее мать пропала Джо проехал двадцать три мили на юго-восток Лондона только для того, чтобы обнаружить ее шагавшей по Пепис-Роуд и заглядывавшей в каждую урну. Когда он вышел из машины и спросил ее, чем она занималась, Сильвия ответила: «Ищу свою собаку. Нигде не могу ее найти». В конце концов он уговорил ее вернуться с ним домой — «Но я вас не знаю!», — и Эмма была вынуждена снова сообщить ей о том, что Борис умер, после чего Сильвия снова разрыдалась. Сценарий этого события разыгрывался затем в различных вариантах на протяжении недели с небольшим. Они дошли до точки, когда Эмма, несмотря на природную чувствительность, повесила в комнате матери большой плакат с надписью «Собака мертва». К сожалению, этот плакат только напоминал ей по утрам о собаке, и ее по-прежнему тянуло по вечерам выйти из дома и бродить по улицам, будоража район Вулиджа криками «Борис!». Было в этом какое-то утешение: по крайней мере, она крепко держит в своей памяти имя пса, не путая его с именем собаки, которая была у нее в детстве, — темно-коричневой гончей по кличке Нигер.

Это было тяжелое решение, но Джо убедил Эмму его принять, и ради Сильвии, и ради себя самих; Эмма не имела возможности присматривать за ребенком и за своей матерью одновременно, как бы сильно она ни ценила семейные узы.

— Так… еще всего пару вопросов, миссис ОʼКоннелл, — сказала миссис Эндрюс, бледная женщина с парой неудачно разместившихся на носу родинок. — Сможете ли вы мне сказать… кто сейчас премьер-министр?

Сильвия нахмурилась и наклонилась вперед, опершись руками о колени.

— О-о. Этого я должна знать. Я действительно должна. Не подсказывайте…

Никто и не подсказывал. Установилась тишина.

— Оʼкей, — сказал мистер Панджиит, — а что насчет… дайте подумать. А! Член королевской семьи, трагически погибший недавно в автомобильной катастрофе. Вы знаете, кто это?

Сильвия снова нахмурилась и почесала в затылке.

— Король Эдвард?

— Нет…

Она ахнула.

— Ну, конечно, нет! Он ведь не умер, так? Он всего лишь отрекся. — Она засмеялась. — Не знаю, что на меня нашло.

Мистер Панджиит снисходительно улыбнулся.

— Давайте еще раз, миссис ОʼКоннелл. Какой сейчас год?

— О, вот это я знаю. Тысяча девятьсот… какой-то, не так ли?

— Так…

Джо посмотрел на сосредоточенный профиль Сильвии. В ней еще сохранилась красота, подумал он. Иногда болезнь Альцгеймера, словно возвращая ей невинность, делала ее моложе.

Лицо мистера Панджиита за очками в тяжелой черной оправе излучало дружелюбие.

— Нет, вылетело.

Мистер Панджиит глубокомысленно кивнул.

— Тысяча девятьсот девяносто седьмой, миссис ОʼКоннелл, — сказал он, приходя на помощь.

— Да, ну конечно же!

— Я смотрю, ваш брат еще жив, миссис ОʼКоннелл? — спросила миссис Эндрюс.

— Джерри! О да. Здоров, как пара старых резиновых сапог!

Джо перегнулся через стол; интервьюеры наклонили к нему головы.

— Умер в восемьдесят третьем. Того, что еще жив, зовут Денис… — прошептал он.

Миссис Эндрюс, проворчав, повернулась к Сильвии:

— Хорошо, хорошо. Угу… посмотрим… — она пошелестела страницами. — Ваш пес. Как он поживает?

— О, я не знаю. Борис! Борис!

— Правильно. Хорошо, я думаю достаточно.

Мистер Панджиит сделал еще пару записей. Появилось ощущение, что беседа подходит к концу, дело сделано.

— Итак… — сказала Эмма, глядя вниз, — в каком месте, вы полагаете, моя мама должна… разместиться?

Он перестал писать и обозначил слабую обнадеживающую улыбку.

— Ну, это пока неизвестно. Мы отошлем ее историю, ее рассмотрят в течение дней десяти… — он полистал листки настольного календаря перед собой, — да, и числа восемнадцатого или девятнадцатого мы сможем порекомендовать что-нибудь подходящее.

— Может, ее пожелания тоже должны учитываться? — поднимая глаза, спросила Эмма немного вызывающе.

Мистер Панджиит опешил:

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, почему бы не спросить мою мать, где бы она хотела провести… — тут она запнулась, — …следующие несколько лет жизни.

Мистер Панджиит и миссис Эндрюс переглянулись.

— Конечно. Почему бы нет, — сказала наконец миссис Эндрюс. — Миссис ОʼКоннелл.

Взгляд Сильвии оторвался от созерцания чего-то в воздухе. Она вежливо улыбнулась.

— У вас есть какие-нибудь особые пожелания к дому попечения? Куда бы вы хотели, чтобы вас поместили?

Сильвия положила палец в рот.

— Мы имеем в виду, — продолжил мистер Панджиит, — какие-нибудь специальные требования, какой-нибудь особый вид деятельности, такого рода вещи?

— Я бы очень хотела поехать куда-нибудь… — сказала Сильвия наконец, все еще держа палец во рту, затем резко выбросила его вперед, — где устраивают много викторин.

ВИК

В тот выходной Вик сделал нечто, чего он не делал до этого никогда. Он выехал на своем мотороллере, купил драпировку и портьеры и обил ими всю квартиру. Он приобрел несколько свечей-ночников для спальни и несколько китайских фонариков для большой комнаты, которые развесил между гитарами. В центре комнаты он поставил единственный в квартире стол, накрыв его красной материей. Вик воткнул свечу в горлышко бутылки, немного поколебавшись, стоит ли ему спалить предварительно несколько свечей на ней, чтобы создать эффект бьющего воскового фонтана, как это часто делают в бистро; положил ножи и вилки и заказал еду из китайского ресторана с доставкой к десяти часам. Впрочем, одна вещь, которую ему действительно стоило сделать — купить несколько хлопчатобумажных простыней, — ему даже в голову не пришла; по счастью, эта мысль пришла в голову Эмме.

Они отправились в постель вскоре после ужина и занимались сексом, но без особого воодушевления и, определенно, закончили гораздо быстрее, чем обычно, как если бы старались оставить больше времени на сон или на мечтательные грезы в объятиях друг друга. Прежде чем предаться восстанавливающему силы отдыху, Вик поднялся со словами:

— Ой! Чуть не забыл!

Он подошел к хозяйственной сумке, лежавшей в углу комнаты, и, ощущая на себе взгляд Эммы, наклонился над сумкой, немного стесняясь пигментных пятен своих на спине и задницы, выглядевшей в полуприсяде по-обезьяньи. Потом вернулся к кровати, держа что-то в руках.

— Что это? — спросила Эмма, садясь на постели и прижимая простыню к груди.

— Море, — ответил Вик, вручая ей компакт-диск.

Она поднесла его к мерцавшему огню одной из стоявших у кровати свечей. На обложке был морской пейзаж, реалистичный, но не достаточно тщательно прорисованный: песчаный пляж и море под розовато-оранжевым небом, ниже шла надпись: «Отдых на природе. Диск первый: Океанский прибой на рассвете».

— Я взял его в том новомодном магазине, что через дорогу, — сказал он, беря диск у нее из рук.

Из ящика, стоявшего возле кровати, он достал переносной «Текникс», освободил его из пенопластовых тисков и поставил на пол; потом нажал кнопку на пульте, и овальная крышка приглашающе поднялась. Вик поставил диск и забрался в постель.

Несколько секунд они лежали, прислонившись к стене — единственным буфером между их спинами и потрескавшейся штукатуркой были две тонкие подушки. Глаза Эммы казались лиловыми в полумраке, светотень смягчила черты ее сухощавого лица. Звуки переносной стереосистемы начали медленно заполнять комнату: шум прибоя, спокойное ровное шуршание воды по песку и затем медленное шипение откатывавшей в море волны. Эмма задула свечу, и они погрузились в темноту, как дети, которые, накрывшись покрывалом, путешествуют по всему миру.

— Мы в Херне-Бэй, дорогой? — спросила Эмма.

Вик кивнул, удивляясь, как приятно ему было слышать слово «дорогой», произнесенное без иронии. Убаюканный шумом прибоя, он почувствовал, что проваливается в сон, сворачиваясь без особых усилий вокруг ее тела.

— Ты такой замечательный, — бормотала Эмма.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Зима — Весна, 1998

Человек неизбежно верен растущему внутри него телу.

Адам Филипс. «Моногамия»

ДЖО

Джо вытянулся на широкой кровати и тронул ее за плечо, фактически накрыл ладонью всю лопатку одним из тех жестов, которые легко меняют свое значение в зависимости от ситуации.

В учебнике по семейной жизни предлагается тысяча способов, как выразить свое желание заняться сексом. Это совсем не похоже на секс до свадьбы или, по крайней мере, когда отношения находятся на ранней стадии развития. Для некоторых факт женитьбы становится лицензией на гарантированный секс, поэтому процедура приглашения к занятиям сексом становится урезанной и абсолютно прозрачной — то, что было когда-то целой системой кодовых слов, намеков, выражаемых иносказательно или языком тела, сводится к банальному «Пойдем в постель?» или даже «Потрахаемся?». Для многих после женитьбы процесс приглашения к сексу становится более мучительным, более запутанным, чем у нервничающих новичков. Замечено, что, когда секса не хватает, человек начинает заниматься самокопанием: на счету каждый оргазм — и сам по себе, и как еще одна страница, вписанная в историю отношений, — и тогда секс лишается свободы и легкости: спонтанность нельзя подготовить.

Джо задержал немного ладонь на плече — нежно и — как мужчинам всегда кажется — покровительственно, в ожидании момента, когда ее можно будет снять. Этот момент тем не менее не наступал, и Джо счел это признаком удачи: он начал двигать ладонь взад и вперед, но так, чтобы оставить путь к отступлению — у него, мол, и мыслей не было о сексе. Эмма не пошевелилась и не схватила его руку, но, как только муж с опаской направил руку в сторону ее груди, она сказала:

— Не сегодня, дорогой. У меня болит голова.

Это выражение они использовали в лучшие дни — шутливая фраза, памятник их ненасытному сексу: она звучала в тех редких случаях, когда они полностью выбивались из сил либо когда их тела протестовали против, к примеру, десятой попытки за два дня. Они были одной из тех пар, что вырабатывают свой язык и полностью в него погружаются: лексикон любимых имен и детские словечки для предметов их личной вселенной; остатки этого языка еще сохранились в их отношениях и напоминали уцелевшие дома в городе, подвергшемся бомбардировке.

— Это не смешно, — сказал Джо с обидой. Он отвернулся. Эмма слушала его дыхание, каждый вдох и выдох, исполненные обвинений, невысказанных упреков. Она слышала, как он потянулся за стаканом воды, который всегда стоял возле его кровати (три четверти обычной воды, одна четверть — газированной: Джо любил традиции), чтобы отпить из него перед тем, как улечься, свернувшись в позу ощетинившегося эмбриона. Она хотела протянуть руку и сочувствующе погладить его по спине, словно извиняясь, но тут же одернула себя, сердясь, что ее заставили почувствовать себя виноватой. К тому же это была правда: у нее в самом деле болела голова.

ТОНИ

Тони не могла понять, что сегодня нашло на Джексона. Обычно она с нетерпением ждала вторников на Уинсли-роуд. Дом, хотя и, на ее взгляд, обставленный с излишней затейливостью, был очень хорошим — он так отличался от остальных домов в Кэмбервилле и Брикстоне, где ей приходилось работать большую часть недели. К тому же она была уверена, что с Молли, малышкой Уэнделлсов, плохо обращаются, так как за прошедшие три месяца из солнечного открытого трехгодовалого ребенка, беспечно напевающего незамысловатые песенки, она превратилась в угрюмый комок нервов «отстаньте-от-меня». Тони не знала, что делать, — обращение в службы социальной защиты, если бы ее догадка не подтвердилась, лишило бы ее этой работы и, возможно, работы в других местах, после того как по району поползли бы слухи. Из-за всего этого ей так иногда хотелось вернуться домой, в Мамблс, откуда она приехала в Лондон пять лет назад.

Но вторники не были похожи на остальные дни. Чудесный дом, чудесные родители, чудесная еда в холодильнике (Тони старалась не слишком налегать — она не хотела одалживаться, и, кроме того, февраль был уже на исходе, а она все еще не избавилась от живота, что планировала сделать на Рождество) и, наконец, чудесный, очень милый ребенок. Когда Тони впервые увидела Джексона, она подумала: «Вот какого ребенка хотела бы я иметь», — он выглядел таким хорошеньким и таким умненьким. О таком подопечном, как Джексон, можно было только мечтать: спокойный, все больше спит, а когда проснется, с удовольствием дает себя покормить и еще, как было до сегодняшнего дня, практически никогда не плачет.

— Джексон, Джексон, — повторяла она в сотый раз, гладя его по спине и шагая с ним на руках взад-вперед по гостиной, словно зверь в слишком маленькой для него клетке. Тони отняла ребенка от груди, держа на вытянутых руках и чувствуя не первый раз за день смесь угрызений совести и сочувствия к Луизе Вудворд. От крика личико Джексона побагровело и родимое пятно на подбородке стало почти незаметным. — Ты сухой, накормленный — что случилось?

Тони прошла в угол спальни и положила Джексона в кроватку. Она чувствовала себя абсолютно беспомощной, все, что ей оставалось сейчас делать, это постоянно брать ребенка на руки и снова класть его обратно. Тони взглянула на свои «Бэй-би-Джи», часы, подаренные ей Вэлом. Вообще-то, Тони они не нравились — со всеми своими кнопочками, функциями они больше подошли бы мужчине, — но Вэл обиделся бы на нее, если бы она не стала их носить.

Миссис Серена — Эмма настаивала, чтобы Тони называла ее именно так — задерживалась уже на полтора часа. «Если она не появится в течение получаса, придется звонить Бэлу и отменять встречу в клубе. Как же он называется? Зион», — вспомнила Тони.

Жалость к себе в душе Тони сменилась злостью: уже четвертый раз за последние два месяца миссис Серена опаздывала.

— Какого черта, где ее носит? — громко вслух сказала Тони и тут же покраснела, поскольку у нее не было привычки ругаться в присутствии детей, которых она нянчила.

В гостиной Тони села на софу из «Чейза» и взяла трубку телефона. Это был старинный черный аппарат, купленный на рынке в Гринвиче и переоборудованный для работы на современных линиях. Тони только начала набирать номер, как хлопнула дверь; секунду спустя — холл в доме Эммы и Джо был небольшим — Эмма вошла в гостиную.

Ее волосы и одежда были мокрыми, глаза блестели.

— Что ты делаешь? — закричала Эмма.

— Я… я звоню…

Эмма буквально подскочила к Тони и вырвала трубку у нее из рук.

— Я всего лишь немного задержалась! — кричала Эмма. — Боже! На минуту задержалась, а ты уже за телефон ухватилась — поскорей все Джо сообщить!

— Я не…

— Ты его побеспокоишь и настроишь против меня! Он делом занят! Он работает допоздна, потому что он просто завален работой, и меньше всего ему сейчас нужны интригующие звонки от няни…

— Миссис Серена, — дрожащим голосом сказала Тони, пытаясь придать голосу твердость, — я не собиралась звонить вашему мужу.

Эмма заморгала.

— Я звонила Вэлу, своему парню, — только и смогла выговорить Тони, перед тем как разрыдаться.

— О боже, Тони! Прости меня, — сказала Эмма, присаживаясь рядом с ней на софу и обнимая ее вздрагивающие плечи.

— И вы совсем не «на минуту задержались»! — Тони уже не сдерживала обиды. — Вы почти на два часа опоздали!

— Да, я знаю, — сказала Эмма тем спокойным тоном, каким говорят грубияны после того, как их поставят на место.

— Где вы были?

— Я… я не знаю.

Брови Тони удивленно поползли вверх.

— Простите?..

— Я не знаю, где я была, — сказала Эмма. — Я заблудилась.

— Ох, — выдохнула Тони. Повисла неловкая пауза. Тони кашлянула. — Вы возвращались откуда-то, где раньше никогда не были?

Эмма покачала головой и улыбнулась.

— Нет. Это странно. Я шла по улицам и… я знала их. Я знала каждую из них в отдельности. Я только не могла понять… как они связаны между собой. Чтобы пройти… по маршруту.

Тони кивнула, она была смущена странным поведением миссис Серена.

— У Джексона тоже был тяжелый день, — сказала она, поворачивая разговор в безопасное русло. — Никогда не видела его таким. Кричал на пределе сил, остановиться не мог.

— Правда? — Эмма, проведя последние несколько часов в безрадостных мыслях о себе самой, почувствовала непонятное облегчение, наступившее вместе с беспокойством о ком-то другом.

— Да, — ответила Тони, нахмурившись, затем ее лицо прояснилось. — Может быть, это из-за того, что вы опоздали. — Эмма непонимающе наклонила голову. — Вы никогда так сильно не опаздывали. Малыши это чувствуют. Они привыкают к режиму. Наверное, он подумал, что-то случилось, когда вы не вернулись вовремя.

— Наверное.

— Вот, — сказала Тони, — послушайте.

Сверху доносился приглушенный детский плач.

— Он, похоже, еще не понял, что все в порядке, — улыбнулась Тони.

«Нет, не понял», — подумала Эмма.

ВИК

Вик лежал в кровати в понедельник поздней ночью или, скорее, во вторник ранним утром, когда раздался звонок. Он уже не спал, проснувшись от желания помочиться. Не в силах заставить себя подняться, Вик размышлял о том, как этого можно избежать. Ночной горшок был очевидным решением проблемы, но встать с постели все равно бы пришлось. Самое лучшее — прорезать в матраце и в раме кровати маленький люк, который бы открывался нажатием одной кнопки, предоставляя писающему пенису прямой доступ к горшку. Другое возможное решение — брать в постель модифицированный презерватив с отверстием на конце, которое бы посредством специальной трубки соединялось с горшком или даже — чего уж там! — прямо с туалетом.

— Вик слушает, — сказал он, сев на край кровати и опустив ноги на пол. Его сердце забилось в предчувствии дурной вести.

— Дорогой…

— Эмма? — Вик посмотрел на светящиеся цифры электронного будильника. Три часа двенадцать минут.

— Ты спал? Извини, дурацкий вопрос…

— Нет, вообще-то, не спал. — Ему стало интересно, говорил ли он ей, что Тэсс редко проводит с ним ночь. Она оставалась от случая к случаю, и сегодняшняя ночь могла оказаться одним из таких случаев. — У тебя все в порядке?

— Да. Хотя. Я не знаю.

— Где ты?

— Внизу.

Ее голос был чуть громче шепота. Ему представилась картина: Джо наверху спит, рядом с ним лишь смятая простыня.

— Тебя разбудил Джексон?

— Нет. Но я скажу, что разбудил, если Джо проснется; я держу Джексона на руках. — Вику стало немного не по себе, как бывало всегда, когда Эмма чересчур мудрила с предосторожностями. — Послушай, мне жаль, что я побеспокоила тебя так поздно, но я не знаю, когда еще смогу тебе позвонить. — Она сделала резкий вдох, как если бы глубоко затянулась сигаретой. — Я… я не думаю, что я смогу завтра прийти.

Вик расслабился, одновременно почувствовав легкий укол разочарования.

— Ну хорошо. У нас ведь нет постоянной договоренности.

— Как, разве нет? Постоянная…

Вик ждал, молча глядя в темноту. Его квартира, несмотря на протесты Тэсс, оставалась в точности такой же, как и в тот день, когда он в нее въехал: белые стены, серый ковер, мебель от «ИКЕА». Стены спальни были единственным, что он решил перекрасить, потому что изначальный белый цвет означал, что в комнате никогда, даже в самые темные ночи, не будет темно, а Вику иногда требовалась темнота.

— Мой терапевт порекомендовал мне проконсультироваться у специалиста, — сказала Эмма.

У него похолодело в груди.

— Что случилось?

— Ох, я не знаю. Я немного реагировала на погоду вот уже какое-то время. У меня воспалились гланды, болит горло.

— Как давно?

Она помедлила с ответом.

— С Нового года.

Вик почувствовал, как ему сдавило виски.

— Что? Ты себя чувствуешь больной вот уже два с половиной месяца?

— Не совсем больной. Просто реагирую на погоду. Я думала, что это из-за стресса по поводу… ты знаешь, всего этого. И я привыкла к проблемам с горлом. У меня они часто бывают. — Она снова сделала паузу. — Но затем у меня начались головные боли. И — я не рассказывала тебе — несколько недель назад, когда я возвращалась…

— Да?

— Я заблудилась.

— Заблудилась?

— Да. Я почти два часа добиралась домой. В конце концов мне пришлось остановить прохожего и спросить дорогу. Мне пришлось… Вик, мне пришлось перед тем человеком на улице притвориться, что я не знаю, где находится моя улица.

— Я уверен, что нет ничего серьезного, — поспешно сказал Вик.

— Да. Возможно. О боже, я ненавижу болеть. Я терпеть не могу беспокоить этим других. Вот почему я не говорила тебе раньше. Эти головные боли очень сильные. Начинаются в шее, затем поднимаются вверх в череп и там словно что-то взрывается.

Вик ничего не сказал; было время, когда он интересовался подробностями любых симптомов любых заболеваний, но теперь ему было не до этого.

— У меня был сейчас приступ… и шея до сих пор болит.

— Бедняжка, — сочувственно сказал Вик, то ли оттого, что от него ожидали услышать нечто подобное, то ли оттого, что ему действительно было жаль Эмму.

— Вик, что со мной? — ее голос стал более далеким. — Может, это из-за того, как я держу трубку.

— Что?

— Я держу ее шеей. Мне нужен самокрепящийся ребенок. Одну секунду, абонент.

Вик услышал ерзанье и небольшой сонный всхлип, пока Эмма прилаживала трубку к другому уху.

— Надеюсь, что здесь нет ничего страшного, — Эмма вздохнула.

— Ты сказала Джо?

— …но из-за того, в каком состоянии мама… я боюсь, что с моей головой происходит нечто ужасное.

— Эмма? Ты сказала Джо?

— Дорогой? Вик?

— Да, я здесь.

Тишина.

— Вик? О черт, теперь ничего не слышно.

— Нет, слышно. Я здесь, Эм…

Его прервал непрерывный гудок. Вик положил трубку и с полным отсутствием каких-либо мыслей в голове стал ждать, когда Эмма перезвонит. Он уже начал прикидывать, не позвонить ли ему самому, но вспомнил про спавшего Джо, и тут телефон зазвонил.

— Дорогой?

— Алло?

— Извини, линия отключилась, а потом я думала, не положить ли мне Джексона обратно в кроватку.

— Да? А на моем конце все было в порядке. Я слышал тебя идеально.

— Правда? Хорошо. Мне пора идти спать — завтра будет трудный день.

— На сколько тебе назначено?

— В два тридцать. Ты не поверишь — прямо в середине нашего дня. — Она вздохнула. — Наши замечательные вторники… А сейчас я скажу вещь еще более неприятную. В следующий вторник мне придется отправиться туда повторно, чтобы забрать результаты.

«Вот гадство!» — пронеслось в его голове.

— Тебе одной нужно будет туда идти? Я имею в виду, может, мне пойти с тобой?

Он почувствовал, что она улыбается.

— Вик, я бы очень хотела. Но, думаю, это не самая лучшая идея.

— А Джо пойдет с тобой?

Она не сразу ответила.

— Я ему еще не сказала. — На линии между ними возникли какие-то помехи. — Лучше не говорить ему до тех пор, пока я не буду знать точно, что со мной. Он только весь изнервничается.

— Это точно, — сказал Вик, гадая, почему она решила рассказать все ему — не заботясь о его нервах. — Где находится эта больница?

— В Челси.

— Ты, надеюсь, не потеряешься?

— Нет, — рассмеялась Эмма. — Я знаю, где это. Я видела эту больницу, когда ходила к тебе на Кенсингтон-Гарденс.

Слова Эммы напомнили им время, когда их любовь только начиналась. И теперь, сквозь призму настоящего, оно казалось им таким же безоблачным, каким было в те первые сентябрьские дни небо над заваленным траурными цветами Лондоном.

— Я была так увлечена тобой, — сказала Эмма. — Я чувствовала себя такой счастливой. Теперь я чувствую… я чувствую себя…

— Прости, — сказал Вик. — Ты говоришь о нас или?..

Она рассмеялась.

— Нет, дорогой. Не о нас. — Он расслышал ее вздох. — И я это докажу тебе. Не думаю, что у меня получится завтра, но в следующий вторник, я уверена, смогу приехать к тебе после того, как все закончу. Если только… — она запнулась, меняя тон, — ты все еще будешь находить меня сексуальной с опухолью мозга.

— Эмма! — вскрикнул Вик. Он был потрясен. Обычно он сам говорил шокирующие других вещи. — Не говори так. Пожалуйста, не говори так. Я не вынесу…

— Я шучу, дорогой. Не бойся, — сказала Эмма, и ему почудилась в ее голосе слабая тень удовлетворенности или, скорей всего, облегчения; это были те слова, которые ей хотелось услышать. — Иногда полезно пошутить над болезнями. Ты знаешь Айрис Мердок?

— Нелично…

— Ну, так… Ты знаешь, что у нее болезнь Альцгеймера?

— Да.

— Так вот, все, что она сейчас смотрит по телевизору, — это «Телепузики». Ей они в самом деле нравятся.

— Понятно…

— И знаешь почему?

— Первоклассный сценарий?..

Эмма засмеялась.

— Нет. Какое слово они произносят чаще других? Телепузики.

— Эм, я, конечно, валяюсь дни напролет перед экраном, но в «Телепузиках» я не настолько искушен. Скажем так, я до них еще не дорос.

— «Снова». Это слово они повторяют чаще всего. Вся программа строится на повторении. Вот почему малыши ее так любят. И по этой же причине она будет нравиться страдающим болезнью Альцгеймера. Тсс, дорогой, тсс…

— Когда я впервые подумала об этом и пыталась рассказать Джо, то просто хохотала, как безумная, представив себе эту величавую пожилую леди английской словесности фанатеющей от Тинки Винки, По и всех остальных. И ты знаешь, как он на это отреагировал, — он был в ужасе. Но я так свыклась с болезнью мамы, что иногда мне кажется, что лучший выход — это смех. Что еще мы можем противопоставить болезням и смерти, кроме смеха? В любом случае не волнуйся, дорогой. Я уверена, со мной все в порядке.

Вик ничего не сказал. Потому что он много читал о болезнях, и в особенности об их симптомах. Он ничего не сказал, потому что он в этот момент думал — не о себе, покрывшемся гусиной кожей от холодного и ясного предположения, и даже не об Эмме, продолжавшей что-то говорить о каких-то менее безрадостных вещах, и не о Джо, безмятежно спавшем наверху, и не о Тэсс, уехавшей от Вика всего несколько часов назад и спавшей в своей квартире в пяти милях отсюда, — он думал о Джексоне, мирно лежавшем в своей кроватке. Вик ничего не сказал, потому что он знал, что одним из симптомов опухоли головного мозга является глухота на одно ухо.

ДЖО

Садясь на софу с чашкой воскресного утреннего кофе, Джо думал о своем сне. Фрагменты ночного сновидения постоянно вертелись в голове с самого утра, но ни один из них не находил в нем отклика, не снизошел озарением: просто обрывки сна. Но, вспоминая сейчас сон, он понял, что именно не давало ему покоя с самого утра.

Он целовался с женщиной в ювелирной лавке. Прокручивая сон взад и вперед, он вспомнил смутно, неясно — как это бывает с воспоминаниями о снах, начавшими стираться, не успев оформиться, — что он и Эмма находились где-то на отдыхе с большой группой людей и что одну из женщин в этой группе звали Лиз. По ходу сновидения, действие которого разворачивалось на протяжении трех или четырех дней, Джо подружился с Лиз и был счастлив тем, что обрел нового друга. Но затем неожиданно его охватило желание поцеловать ее; на самом деле, это желание наполняло его постоянно или, по крайней мере, с того момента, как Лиз начала ему нравиться.

— Лиз… — произнес он и поцеловал ее страстно, безоглядно.

Они разомкнули объятия и смотрели друг на друга в ярком освещении магазина, где на бархатных подушечках по обе стороны от них лежали амулеты и ограненные драгоценные камни.

— Ох, перестань, — сказала Лиз, — это все происходит слишком быстро.

Это, понял Джо, было кульминацией сна, откровением. Он точно знал, что она имела в виду. То, что могло стать долгой и надежной дружбой, превращалось в короткую, напряженную интрижку; то, что неторопливая карета товарищеских отношений, в которой они вместе путешествовали, становится потерявшим управление «мерседесом» страсти.

Джо посмотрел вверх на лестницу. Эмма все еще спала В это утро была его очередь ухаживать за Джексоном, и он знал, что тянет время. Джо остро чувствовал, что их с Эммой жизненные пути расходятся и времена, когда они все могли делать вместе, остались позади.

Раньше они делились своими снами, как будто их разобщенность во время сна могла быть этим компенсирована. Но об этом сне он не стал бы ей рассказывать. Он был им шокирован. Джо никогда не был неверным. Измена жене — пусть даже во сне — беспокоила его тем больше, что являлась порождением его подсознания, тайным желанием, о существовании которого он не знал и которое, следовательно, не мог контролировать. Моногамные отношения казались Джо вполне естественными: если ты влюблен, разве тебе нужен кто-то еще?

Монитор присмотра за ребенком издал сигнал тревоги; Джо взял свою чашку с кофе. Поднимаясь по лестнице в комнату Джексона, он посмотрел в окно. Из гастрономического магазина на противоположной стороне улицы выходила тепло одетая пара: руки нагружены хозяйственными сумками и воскресными газетами. Женщина смеялась. Джо видел пар, толчками выбрасываемый из ее рта. «Похоже на сцену из фильма, поставленного в Новой Англии», — подумал Джо. Он никогда там не был, но ему нравилась ее идея — идея Новой Англии, свежей, бодрящей, Новой Англии: такой же белой и хрустящей, как и снег, покрывающий ее улицы, какой он себе всегда ее представлял в противовес Старой Англии, или, лучше сказать, Современной Англии, Англии Гранта и Фила Митчеллов.

Вновь раздался сигнал монитора. Он моргнул и понял, что стоял так достаточно долго, потому что его кофе совсем остыл.

ВИК

Тэсс пила. Она редко делала это, находясь дома, потому что ей хватало того количества вина, которое она выпивала на работе. Она всегда придерживалась мнения, что стандартная дегустация (принятие вина на язык, вдох, чтобы распробовать букет, полоскание во рту с последующим выплевыванием) является, как она однажды сказала Джеймсу Фою, суходрочкой. Тэсс была уверена, что этот способ никогда не позволит узнать подлинные свойства вина. Тепло, согревающее горло, послевкусие на языке, различие между первым и вторым глотком — все это были чрезвычайно важным для определения качества вина Тэсс была единственным профессиональным покупателем, который глотал вино на дегустации; она могла пить его в любых количествах, не теряя при этом способности оценивать каждый новый стакан.

Но в тот вечер Тэсс хотелось именно напиться. Ей хотелось напиться до отключки, поэтому она и пила текилу — не виски, не джин и не водку, которые, если ставить перед собой задачу напиться, тоже подойдут, но в них нет вихря текилы. Текила — это самый улетный напиток. Тэсс временами хотелось улететь, и текила была для этого лучшим средством.

Вик не знал, почему Тэсс решила напиться в тот вечер, но ему было хорошо знакомо то состояние, к которому она стремилась. Вик стоял возле бара, намереваясь взять для Тэсс шестую рюмку и размышляя, не напиться ли ему самому. Вик не часто напивался. Он ничего не имел против того, чтобы напиваться, ему только не нравился сам процесс пития. Вик был человеком быстрых реакций и непосредственных инстинктов. Ребенком он впервые попробовал алкоголь — светлое пиво, которое в него насильно влил его отец — и подумал: «Брррр».

Но он был совсем не прочь напиться в тот вечер. И тут его кто-то окликнул. Вик оглянулся. Очередь к стойке бара была в три ряда, как всегда в пятницу вечером, и из нее выбирался с тремя кружками светлого пива в руках Крис Мур, музыкальный журналист, который однажды брал у него интервью.

— Привет, Крис, — сказал Вик.

— Сколько лет, сколько зим, — протянул Крис Мур. От него так разило, что становилось ясным: это не первый его подход к стойке.

— Как дела?

— Оʼкей, — сказал Вик и тут же испытал непреодолимое желание рассказать этому человеку, что дела у него совсем не «оʼкей» и что у его подруги, возможно, рак. По крайней мере, он был рад отвлечься от ожидания, своей очереди. После звонка Эммы он начал замечать, что его беспокоит процесс ожидания, и особенно — в очередях и пробках. Накануне он просто пришел в ярость, находясь в туалете, оттого, что долго не мог найти начало ленты в новом рулоне туалетной бумаги, а затем взорвался так, как будто осознал, что с каждой минутой вынужденного простоя теряет прибыль.

— А как ты? По-прежнему в газете?

— Не совсем. Я редактор сенсационных материалов в журнале «Джек».

«Вполне логично», — подумал Вик. «Джек» был более поздним прибавлением в семействе «озорных» журналов: «FHM», «Лоудид», «Максим»; он специализировался на освещении событий, слишком незначительных для его конкурентов. Однажды, когда Вик читал номер одного из таких журналов (вообще-то, Вик терпеть не мог материалы, которые крутились вокруг секса, но не являлись порнографией), он встретил много знакомых имен по былым временам его общения с музыкальной прессой, все больше тех людей, которые в свои двадцать были слишком политкорректными, чтобы быть бунтарями, и которым те-перь приходилось быть неполиткорректными, чтобы выглядеть бунтарями.

— Но я все еще иногда пишу кое-что для них. Что поделать, я до сих пор торчу от рок-н-ролла.

Вот в этот момент Вик и вспомнил, какой сукой был Крис Мур. Он был не просто сукой. Его отметка находилась за пределами шкалы сукометра.

— Пишу, знаешь ли. Я даже иногда подумываю купить себе электрическую гитару…

— Рад за тебя… — сказал Вик. — Мне нужно к стойке.

— Конечно, мужик, — сказал Крис Мур. — О! Перед тем, как пойдешь…

— Что?

— У меня есть немного с собой, — сказал он и подмигнул. «Он, в натуре, подмигнул», — подумал Вик, глядя на его обритую наголо, с целью скрыть лысину, голову дядьки лет сорока. — Я иду в туалет оттопыриться, так что если хочешь…

Сердце у Вика заныло, частично от осознания того, как жалок Крис Мур, готовый безрассудно принимать наркоту вместе с рок-звездами, даже теми, которые последний раз играли на гитаре профессионально на новогоднем утреннике в «Ток-радио». И частично оттого, что он собирается сказать «да».

— Подожди меня, я только отнесу выпить своей подружке и…

— Встретимся в «музыкальной шкатулке» через пять минут… — бросил Крис Мур и вразвалку пошел от стойки с видом человека который сказал по-настоящему крутую вещь и которому теперь нужно закрепить впечатление эффектным уходом.

Тэсс едва заметила Вика, подавшего ей текилу.

— Э… Я отойду в туа…

— Посмотри на это… — сказала она, указывая на афишку, висевшую на стене рядом с их столиком. Это был белый лист ксерокопии с надписью «Вечер поэзии» над карикатурным изображением человечка с огромной книгой и пером. Внизу приписано: «Каждый вторник, вход — три фунта». — Какое дерьмо! Извините, здесь что — восемьдесят второй год? Что за бред!

— Да уж. В общем, я только…

— Типа, посмотрите, разве это не идеальное место для поощрения поэтических талантов? Ха, можно представить себе Сильвию Плат вон на той засранной сцене, декламирующей отрывки из «Ариэль», правда? Над людьми в зале, выкрикивающими: «И пакетик пончиков!» Потом она бежит прямиком на кухню, выкидывает пирожки с мясом из духовки, освобождая место для своей головы. И затем Тэд Хьюз женится вторично — разве нет? — и его вторая жена кончает жизнь самоубийством. Точно таким же способом!

— Разве? — Вик не знал этого, и, хотя он увидел, как Крис Мур исчез в туалете, присел рядом с Тэсс.

— Да. Интересно, что он должен был подумать, когда пришел — а его женушка номер два лежит, засунув голову в духовку.

— «Решено — в следующий раз беру электрическую плиту»?

Тэсс громко рассмеялась.

— Да, могу поспорить, что Тэд возненавидел «Британский газ», когда они появились со слоганом: «Готовь, готовь, готовь — в готовке красота газа!»

Ее обычно звонкий голос становился глухим от текилы; женщина в багрового цвета шерстяной шляпке, одиноко сидевшая за столиком напротив, смотрела на Тэсс с недовольством, с ярко выраженным недовольством, с недовольством, кричащим: «Я недовольна!», но Тэсс уже понесло.

— Как думаешь, он был среди тех знаменитостей, которым предложили сняться в их рекламе показывающими большой палец вверх?

— Да, я уверен, предложили, — Вик поднял большой палец вверх. — Только из большого пальца Тэда не появлялся огонек, только шипящий звук и ужасная вонь. И люди вокруг него кричали: «Ради бога, не зажигайте огня!»

Пьяное «ха-ха-ха» Тэсс стало еще громче.

— Не могли бы вы… — раздался голос рядом с ними.

Сквозь дымку пьяного взгляда и пелену табачного дыма Тэсс смогла разглядеть женщину, чей цвет лица был практически неотличим от цвета ее шляпки.

— Простите? — сказала Тэсс.

— Не могли бы вы не кричать эти оскорбительные — очень оскорбительные… — женщина в багровой шляпке запнулась, с трудом подыскивая подходящее слово —…домыслы так громко!

Тэсс поморгала, глядя на нее.

— Почему вы мне это говорите?

— Хотя это вас не касается, и хотя я думаю, что вы просто кривляетесь, — продолжала женщина, — но Сильвия Плат была — Сильвия Плат является — моим кумиром. — В уголках ее глаз собрались морщинки.

— Хорошо, — сказала Тэсс, — но почему вы мне это говорите?

Женщина встрепенулась, сдерживая ярость.

— А что вы спрашиваете меня? Это очевидно! — Она повысила голос, и стало ясно, что ссора неизбежна. — Вы делали оскорбительные замечания на ее счет!

— Не делала, — сказала Тэсс, покачав указательным пальцем со спокойствием пьяного человека. — Я делала оскорбительные замечания о Тэ-де Хьюзе, которые — раз уж вы такая ярая поклонница Сильвии — вам должны были понравиться.

Женщина в багровой шляпке сделала резкий вдох, желая дать ответ, а затем вместо ожидаемых от нее слов просто выдохнула, немного задержав дыхание.

— К тому же, — продолжала Тэсс, — я еще ничего не сказала. Хорошо. Я начала эту тему, но я должна заметить, что единственный, кто действительно говорил нечто оскорбительное, — она наклонила поднятый в протесте указательный палец вниз и направила его на Вика, при этом прищурив один глаз, словно снайпер, — это он. Так почему вы не отчитали его?

Женщина посмотрела на ухмылявшегося Вика. Ей хотелось сказать Тэсс: «Потому что вы — женщина. Такие слова — это все, что можно ожидать от мужчины, но услышать такое от женщины, видеть, как она попустительствует этому и осмеивает героиню-феминистку, — о, это измена!!» Но женщина поняла, что момент, когда она могла бы дать эту отповедь, упущен. С испепеляющим, насколько у нее получилось, взглядом она встала и вышла, всем своим видом показывая: «Я не удостою вас своим ответом».

— Ты права, — сказал Вик, вставая, — здесь определенно тысяча девятьсот восемьдесят второй год.

— Да, — сказала Тэсс, уставясь в свою рюмку, — но я, в некотором роде, не хотела, чтобы она уходила. Я, в некотором роде, хотела, чтобы она тебе все высказала. — Вик вопросительно приподнял бровь; Тэсс, подняв голову, встретилась с ним взглядом. — Кому-то нужно это сделать, разве нет?

В туалете трое мужчин мочились, и еще четверо вдали. Там была только одна кабинка. Резкий запах мочи смешивался с легким запахом одеколона. Вику вспомнилось что Джо всегда ненавидел мочиться в общественных уборных, особенно, когда там было много народу, — из-за того, что испытываемое им желание поскорей закончить и уступить место у писсуара другому было сильным настолько, что он обычно никак не мог начать. Вик, готовый отлить в любой момент, не понимал тогда его проблему, но его теперешнее подавленное состояние заставило его чувствовать себя гораздо скованней на этой арене, чем когда-либо раньше: мужские уборные созданы для абсолютно не стеснительных.

Они стояли с Крисом Муром, ожидая, когда дверь кабинки откроется. Не очень заманчивая перспектива нюхнуть кокаина с крышки унитаза неуклонно теряла остатки привлекательности по мере того, как звуки, раздававшиеся из кабинки, перерастали во все более необычную серию разрывов и стонов. «Что Тэсс имела в виду?» — гадал Вик. Он спросил ее, но она сменила тему, пустившись в разглагольствования о каких-то греках. Имело ли это отношение к его изменам, и если да, как она об этом узнала? Как долго ему еще стоит испытывать судьбу? А затем Вик перестал гадать, потому что понял, что дошел ручки; усугублять и дальше шаткость своего эмоционального состояния он не мог и не хотел.

— Терпеть не могу этой прелюдии, — прошептал Крис в приступе откровенности. — Мне всегда кажется, что все вокруг знают, чем мы собираемся заняться.

— Может, нам следует начать целоваться, — прошептал в ответ Вик.

— А? — Крис Мур на мгновение показался шокированным.

Вик огляделся вокруг и вновь повернулся к нему.

— Чтобы сбить с толку.

Лицо Криса качало расплываться в сальной улыбке, когда дверь распахнулась и из кабинки выкатился лысый толстяк, настолько круглый, что мог бы запросто спросить у Сирила Смита, что тот имел в виду под словом «талия». Его здоровенная задница, впрочем, оказалась весьма кстати; заслонившись толстяком, словно щитом, Крису и Вику удалось протиснутся в кабинку вместе практически незамеченными.

Не обращая внимания на густую вонь, Крис Мур моментально сгорбился над крышкой сливного бачка с пакетиком, выуженным из кармана; его руки сложились в причудливое оригами. Вик увидел белый как снег порошок и ощутил одновременно скуку и возбуждение, как в случае, когда занимаешься сексом с давно знакомой партнершей.

В этот момент кто-то начал ломиться в их кабинку.

— Свои, Виктор! Ты случайно не собираешься… «Лететь на крыльях ангела, Туда, где поет душа»?

В дверях показался Айвэн. Его козлиная бородка стала еще тоньше, чем раньше.

— Какого хрена ты здесь делаешь?

— Я всегда здесь выпиваю.

— Правда? Что, прямо здесь, именно из этого унитаза, как какая-нибудь кошара?

— А? Нет, я просто на входе увидел тебя исчезающим в кабинке. Подумал, почему бы не присоединиться.

Теснота кабинки — в любом случае, не рассчитанной на троих человек — заставляла Айвэна прижиматься своим толстым животом к Вику.

— Крис, это Айвэн, — осторожно сказал Вик, формальность этого представления в подобных обстоятельствах выглядела нелепой.

— Привет, — сказал Крис Мур, выстраивая, разделяя и вновь выстраивая дорожки кокаина; устав употребления наркотиков требовал безоговорочного принятия незнакомца в компанию.

— Привет. Эй, Вик. Вот что я хотел у тебя спросить. Что это за песня… на второй пластинке, та, что с педалью?

Вик глядел непонимающе; он старался выглядеть бесстрастным, но Айвэну он казался именно не врубающимся в суть вопроса.

— Ну, ты знаешь ее: дум, да-да-да, дум-дум-дум. Бадум! Дум…

— Да-да-да, дум-дум-дум. Бадум! — подхватил Крис Мур.

— Да! — сказал Айвэн, прищелкивая пальцами. — Дидли-дидли-дидли, далее что-то вроде «в космосе плывешь — сейчас упадешь»…

— О боже, я прошу — не надо…

Вик проклинал себя за то, что залез в эту чертову кабинку. «Тэсс, — подумал он, — хоть и пьяная, но уже наверняка удивляется, куда я пропал».

— Эй, Вик, — сказал Айвэн, поняв, что Вик не собирался разрешать их музыкальную задачку, — как у тебя обстоят дела с той птичкой?

— Какой птичкой?

— С той, к которой ты подошел поговорить на последней дегустации вина, когда мы виделись. — Он щелкнул пальцами. — Тэсс!

— A-а! Да. Было дело. Она моя подружка.

— Правда? Круто!

Вик кивнул.

— Дегустация вина? — спросил Крис Мур.

— Это то, чем она занимается. Покупает и продает вино.

Крис оглянулся.

— Гм. Я был бы не прочь поболтать с ней. С недавних пор я серьезно заинтересовался вином.

От мысли, что придется знакомить Криса Мура с Тэсс и, следовательно, провести в его обществе еще какое-то время, у Вика окончательно испортилось настроение.

— Не сегодня, Крис, — ему недосуг был объяснять причины. — Вот будет подходящий момент…

Крис Мур намеков не понимал. Он весело произнес:

— Просто поболтаю. Ну, ты знаешь, чтобы установить контакт.

«Боже», — подумал Вик и тут неожиданно увидел выход. Он пошарил в кармане пальто и выудил из кучи жетонов на метро, квитанций, бумажек и презервативов визитку.

— Вот, — сказал он, передавая ее Крису Муру. Тот взял визитку, задержал ее на весу, как будто бы оценивая потенциальную возможность ее использования в качестве лопатки для кокаина: плотная фактура, гроздь красного винограда в черном квадрате, ниже — полное имя Тэсс, адрес и номер телефона. — Позвони ей или напиши… как-нибудь потом.

— Хорошо, — сказал Крис, пожимая плечами.

— И тебе стоило бы быть поосторожней с коксом, если ты здесь с подружкой, — сказал Айвэн, разглядывая нарисованный на стене шариковой ручкой фонтанирующий фаллос, под которым был написан номер телефона, сопровождавшийся припиской: «Высосу тебя до мозгов», — тоже своеобразная визитная карточка.

— Потому что?..

— Потому что в плане секса ты охрененно обломаешься. Может не встать. В прошлый раз, когда я дунул дурь, я был в ауте. Не мог добиться стояка. Очень долго. К счастью, она дала мне трахнуть себя в задницу.

— Чтобы трахнуть кого-нибудь в задницу, знаю по своему опыту, требуется стояк размером с ножку реставрированного античного дивана, — сказал Крис Мур не поворачивая головы.

Самодовольство его тона напомнило Вику об уже надоевшей лакированной вульгарности большинства статей в «Джеке».

— Точно, — сказал Айвэн, — но мне удалось. Благодаря коксу. Мой петушок разок только клюнул ее в задницу, так сразу крылышками и захлопал.

Вик в упор глазел на них обоих.

— Знаете, этот ваш диалог произвел на меня гораздо более мощное впечатление, чем любая из статей, когда-либо вами написанных, — сказал он. Затем добавил, обращаясь к Крису Муру: — Как долго ты еще собираешься ровнять эти дорожки?

— Э-э-э… дело в том, — сказал тот, повернувшись к ним вполоборота, — что крышка бачка была немного э-э-э… влажной.

— …и?

— И кокс тоже стал немного сырым.

Вик и Айвэн подошли взглянуть на это. Наркотик лежал на керамической крышке тремя плоскими липкими кусочками; композиция выглядела, словно миниатюрный макет каких-нибудь островков в Антарктике.

— И что мы сейчас делаем? — спросил Вик.

Айвэн пожал плечами.

— Ждем, пока они высохнут.

Когда они наконец вышли из кабинки, снаружи их ожидала толпа исполненных негодования джентльменов.

— Спокойно, — процедил сквозь зубы Крис Мур, уверенно продираясь к выходу. Когда они открыли дверь уборной, Вик вдохнул прокуренный спертый воздух бара-салуна с облегчением. Он почувствовал, как в его голове растут и лопаются веселые кокаиновые шарики. Это заставило его встрепенуться, Вик ощутил себя готовым иметь дело с целым миром, с Тэсс, с Эммой, с любой новостью, которую ему предстояло услышать в следующий вторник.

— Ладно, Вик, — сказал Крис Мур, — буду рад тебя снова увидеть.

— Да, я тоже, — ответил Вик, и в некотором роде это было правдой; тот ему уже начал нравиться.

Вик огляделся по сторонам и подумал: «А жизнь-то в сущности неплохая штука».

ДЖО

В круге линз микроскопа Джо видел четкую структуру клетки. Это был его любимый микроскоп, черно-серый «Микротом-820», с трехокулярной головкой, со стократным увеличением, тяжелым круглым основанием для чашки Петри и двойным зажимом для стекол со слайдами. Он был сделан где-то в начале семидесятых, и ему, вообще-то, не место было в современной исследовательской лаборатории, но Джо его усовершенствовал, присоединив к нему систему микрокамеры, набор тепловых фильтров и ультрафиолетовый осветитель. Назывался он «Серая Леди».

С недавнего времени лаборатория Джо была вынуждена заниматься коммерческими проектами: разработки в области косметологии, новые анальгетики, антигистамины и вот это — микроскопические исследования тканей с целью диагностики.

Сейчас Джо проводил анализ клеток ткани лимфатического узла, взятой путем шприцевого отсасывания из горла пациента в «Ройял Бромптон хоспитал» в прошлый вторник, 24 марта 1998 года. У Джо не оставалось никаких сомнений в злокачественности этой опухоли. Нормальная архитектура лимфатического узла была разрушена, будучи замененной кластером струпьев, темной массой, похожей на мертвую планету; при более сильном увеличении он смог увидеть отдельные клетки, полностью утратившие свои опознавательные узловые характеристики, как это бывает при раке. Все это также свидетельствовало о несомненном присутствии основной опухоли в легких или, возможно, в головном мозге.

— Вы закончили с этими образцами? — спросила Мэриэн, подходя к нему с черной папкой с зажимом для бумаг.

— Да, — ответил Джо, отрываясь от окуляров. Его глаза рефлекторно прищурились, приспосабливаясь к белому свету неоновых ламп лаборатории.

Мэриэн вручила ему папку с зажатым листком бумаги: в клетках листа ему нужно было сделать отметки о каждом образце ткани, который он исследовал в этот день. В ячейках таблицы содержались медицинские характеристики каждого образца и внизу две пустые колонки: одна была под надписью «Злокачественная», вторая — «Неопасная». Все образцы, с которыми работал Джо в этот день, оказались неопасными, за исключением последней; он почувствовал себя неуютно, как уже с ним случалось раньше, ставя галочку в ячейке «Злокачественная».

Перед тем как вернуть папку обратно, его взгляд скользнул по ячейкам строки, в которой он поставил отметку «Злокачественная»: в них содержались данные о пациенте, у которого был взят образец, сгруппированные в виде серий номеров — коды. Он прочитал: G—3489/Z—14. G—3489/Z—14. Джо повторял про себя, как обычно делаешь, когда под рукой не оказывается ручки, а ты хочешь запомнить телефонный номер.

— Джо? — окликнула его Мэриэн.

Он оторвался от папки; ладонь Мэриэн ожидающе повисла в воздухе. Ее лицо приняло выражение снисходительной терпеливости.

— Результаты нужно отправить обратно сегодня, — сказала она.

Джо быстро помотал головой из стороны в сторону, как при пробуждении, и улыбнулся.

— Извини, — сказал он, вручая ей папку. Мэриэн улыбнулась в ответ, взяла папку и пошла прочь. Джо смотрел ей вслед и гадал, не была ли она той женщиной из его снов, женщиной, с которой он был дружен и которую он тайно желал. Еще он спросил себя, всегда ли его сексуальный горизонт был ограничен научным окружением, где все женщины носили скрывающие формы белые халаты. И он подумал еще кое о чем.

— Мэриэн? — позвал он.

Она обернулась. Ее длинные волнистые волосы были аккуратно заколоты и собраны на затылке. Джо представил, как бы выглядела Мэриэн, будь они распущены.

— Если я захочу проследить один из этих результатов, как мне можно будет это сделать?

— Проследить?

Джо потянул мочку уха.

— Если я захочу узнать немного больше о пациенте?

Мэриэн с удивлением уставилась на него. И он, и она знали, что это противоречило правилам. Она нахмурилась; но затем задумчиво опустила взгляд на папку.

— Ну, — сказала она, подходя к Джо, — ты мог бы попробовать через код, введя его в поисковую систему «Медисерч».

— И это сработает?

— Возможно. Который из них?

Джо указал пальцем, она посмотрела вниз. Он почувствовал легкий аромат, едва уловимый намек на духи.

— Гм, — сказала Мэриэн, — «Ройял Бромптон». Да. Я думаю, мы сможем установить личность. Наша сеть имеет доступ к их главному серверу для вспомогательных служб.

Она повернулась и набрала команду на клавиатуре, лежавшей на столе слева от них. На мониторе высветилась надпись «Медисерч» на желтом фоне. Затем в нижней части экрана появилась машина скорой помощи, синий свет ее мигавшего маячка освещал фон в том месте, где она проезжала. «Шутливость во всем», — подумал Джо.

Мэриэн быстро напечатала еще несколько команд. Джо почувствовал внезапную душевную боль, давно знакомые страдания по поводу того, что он так и не стал с компьютером «на ты». Окно диалога высветилось на экране. Мэриэн вбила код доступа и нажала кнопку «Ввод». Компьютер защелкал, зажужжал, затем свистнул и сыграл киберприветствие.

— Мы вошли, — сказала она с легким кивком удовлетворения. — Какой там был код?

Джо посмотрел на листок в папке.

— Джи тридцать четыре восемьдесят девять, — сказал он, тщательно выговаривая каждую цифру первой половины кода. Мэриэн нажала пять клавиш.

— Дробь, Зед четырнадцать.

Она набрала оставшуюся часть кода и еще раз нажала «Ввод». У Мэриэн были длинные ногти, покрытые темно-красным, почти коричневым, лаком, — возможно, проявление ее второго «я», о котором Джо не имел никакого представления. «Все остальное в ее облике: волосы, макияж, одежда — можно быстро поменять, отправляясь на работу, — думал Джо, — но ногти она вряд ли перекрашивает каждый вечер».

— Что ты хочешь узнать? — спросила Мэриэн, пока компьютер обрабатывал их запрос.

— Ну, я не знаю. Любую другую информацию. Это очень запущенная форма рака, я с таким раньше почти не сталкивался. Мне было бы интересно узнать об этом случае как можно больше для…

В этот момент компьютер звякнул. Они повернули головы. На экране была таблица. В ее левой части — колонка кодов; в правой — колонки проведенных тестов и их результаты. Внизу, у самого основания экрана, была строка с кодом G—3489/Z—14. Мэриэн выделила ее.

— Кровь — не подтверждается, — прочитала она. — Лимфоузлы — не подтверждается…

— До сегодняшнего дня.

— Да. Сканирование РНК мозга… — она прогнала линию прокрутки вниз, — отмечен рост опухоли в лобной части.

— Гм. Да, так я и думал. — Он посмотрел на Мэриэн, замечая, что ее выбившиеся из зачесанной назад прически волосы светлее остальных. — Что-нибудь еще?

Она подняла брови в немом вопросе, но ее пальцы уже порхали над клавиатурой. Компьютер заверещал, и на экране появилось новое информационное окно.

— Оʼкей, — сказала она, складывая руки на груди и откидываясь на спинку кресла. — Теперь ты знаешь ее имя и ее возраст. — Она посмотрела на шефа, который неотрывно глядел в экран. — Что ты собираешься делать? Отслеживать ее, теперь ты это можешь — эй, с тобой все в порядке?

Глядя на Джо, у Мэриэн не было ни малейшей догадки, отчего лицо ее шефа так побелело.

ВИК

У Вика был мотороллер «Ламбретта — LD» пятьдесят девятого года выпуска Эта модель существенно отличалась от современных: у нее было два сиденья, а не одна длинная подушка, зеленая кожаная сумка, прикрепленная с внутренней стороны передней панели, всего три передачи и куча разных значков, прилепленных по всему корпусу, включая регистрационный номер Франции, размещенный на задней боковой панели.

Вик питал слабость к «ламбретте». Его отношение к автомобилям и мотоциклам — к старым автомобилям и мотоциклам — было сродни его отношению к гитарам, хотя и с одной оговоркой. Вик не только любил гитары, но еще и хорошо в них разбирался. «Ламбретта» же была для него тайной за семью печатями. Поэтому, когда она ломалась, что с ней часто случалось, он принимал это как нечто неизбежное, понимая, что такие аппараты должны иметь люди, которые хоть что-то в них смыслят. Вик не испытывал никакого внутреннего гнева, никакого желания пнуть ее или разбить в лепешку. Обычно он просто звонил в Автомобильную ассоциацию, ждал «в-течение-часа», тепло приветствовал давно знакомого механика, и после того как она была отремонтирована, спокойно уезжал на ней домой, покорный своей участи.

Однако в этот вторник, стоя на углу Дулвич-роуд и Рэйлтон-роуд в двадцати метрах от «Рок-стопа», Вик чувствовал себя иначе. Он хотел уничтожить машину. Он хотел разнести ее на куски голыми руками. Облить бензином и поджечь. Водители, сидевшие в высоких кабинах грузовиков, смотрели с любопытством на его отчаянное положение, проплывая мимо. «Пожалуйста, заведись, — твердил Вик. — Пожалуйста. Я был так терпелив с тобой. Неужели я не заслужил этого?» Он снова нажал на педаль стартера и дал газу. Ничего: даже кашлянья и лязга, которые были несколькими минутами раньше.

Он ощущал себя легкоуязвимым, стоя в аду проезжей части, лишь немного в стороне от края тротуара на нейтральной полосе между пешеходами и машинами. Вик толкнул мотороллер вперед, постепенно разгоняя; когда скорость была уже достаточной, он отпустил сцепление. Двигатель слегка ожил. Вик крутанул ручку газа, и неожиданно мотороллер резко рванул вперед, не дав времени Вику запрыгнуть в седло и чуть не вывихнув ему правую руку. Мгновением позже Вик уже лежал на спине на тротуаре, а его мотороллер, колеса которого все еще яростно вращались, словно ноги умирающего насекомого, валялся на боку, перекрыв движение на Дулвич-роуд.

— Какого хрена ты тут играешь, безмозглый кретин? — прокричал краснолицый мужик из окна своего «фольксвагена-гольфа». Игнорируя мужика, Вик поднялся; при столкновении с хамством мгновенно включалась его «инопланетность». Он чувствовал ссадины и ушибы на ногах и локтях. Вик быстро нагнулся к мотороллеру, пытаясь поднять его до того, как заглохнет мотор, но тут колеса перестали крутиться, а вместе с ними прекратил работу и двигатель.

— Черт! — закричал Вик. — Черт-черт-черт-черт-черт!

— Извините.

Вик обернулся; перед ним на тротуаре стояла смуглая женщина в отороченной мехом камденовой шляпке.

— Да?

— Это «LD»?

Вик взглянул на объект своей ненависти.

— Да.

— Сколько ему?

— Сколько? Пятьдесят девятого года.

— Точно… — сказала она, окидывая мотороллер взглядом знатока. — У меня «LC» пятьдесят седьмого.

Вик взглянул на нее повнимательней. «Интересная, — подумал он. — Есть в ней что-то от Натали Вуд. Может, стоит продолжить разговор, притвориться, что разбираюсь в мотоциклах…»

— Вас подтолкнуть? — спросила она. — Мой иногда так лучше заводится.

— Ум… да. — Он забрался на свою «ламбретту», застегивая шлем под подбородком. У Вика был старомодный шлем белого цвета без козырька.

— Попробуйте со второй, — сказала она.

— Оʼкей.

— Она зашла сзади и взялась за скобу.

— Э… Прежде чем мы начнем… Это очень мило с вашей стороны.

— Спасибо, — сказала женщина невозмутимо.

— Только я не смогу поблагодарить вас потом. Если он заведется, я не смогу развернуться. Он может заглохнуть. Мне нужно будет держать…

— Все нормально. Помашете рукой.

Вик улыбнулся и кивнул. Женщина оглянулась: в потоке машин возник зазор. Она стала толкать, и мотороллер начал издавать регулярные лязгающие звуки, учащавшиеся по мере разгона. Вик глубоко вздохнул и отпустил сцепление. А затем Вик услышал медленное тиканье, похожее больше на ход дедушкиных часов, чем на работу двигателя внутреннего сгорания. Вик повернул ручку газа на полную мощь. «Пожалуйста, — бормотал Вик, — пожалуйста. Я должен уехать отсюда далеко, очень далеко, унеси меня куда угодно». И вдруг с громким скрежетом двигатель завелся, и мотороллер на бешеной скорости рванул вперед.

Как и обещал, Вик помахал рукой; женщина смотрела ему вслед: облако дыма, удаляющаяся спина, поднятый вверх кулак. Вик оглянулся. Она стояла со сложенными на груди руками и улыбалась; увидев, что он повернулся, она разомкнула руки и, сжав кулак, подняла большой палец вверх. Вик улыбнулся в ответ и повторил ее жест. В этот момент он увидел позади нее то, чего он не хотел бы увидеть: Эмма, даже на таком расстоянии было видно, что она вся в слезах, вышла из соседней с «Рок-стопом» двери. Вик быстро повернул голову по направлению движения, моля Бога, чтобы она его не увидела. «Господи, — повторял Вик, — сделай так, чтобы она меня не заметила. Пожалуйста, Господи, чтобы она не видела меня улыбавшимся с поднятым вверх большим пальцем».

ТЭСС

Тэсс жила в маленькой квартире возле станции метро «Ламбет-Норт». Возвращаясь домой через Вестминстерский мост, она с иронией думала, во сколько раз дороже стоило бы ее жилье — в пять раз? в десять? — если бы оно находилось точно на таком же удалении от Парламент-сквера, но на север.

Фонари, освещающие набережную южного берега Темзы, только зажглись. И Вестминстерский мост, словно по волшебству, стал нарядным и праздничным. Тэсс остановилась на середине моста и посмотрела вниз; под нею прошел буксир, своим носом разделяя реку пополам, словно раздвигая занавес на водной сцене.

Тэсс взглянула на часы: шесть двадцать. Вик должен был появиться к половине седьмого. Она еще раз посмотрела вниз на отражавшую свет фонарей темную гладь Темзы и пошла дальше, мимо развязки на Ватерлоо и потом по Вестминстер-Бридж-роуд, испытывая почти болезненное ощущение от того, как быстро Лондон снова принял прозаичный вид.

* * *

Вернувшись домой, Тэсс прямиком направилась в душ. Вик, знала она, опоздает минимум на двадцать минут. У нее было время. Она подставила голову под струю воды, которая оказалась слишком горячей. Почувствовав боль, Тэсс решила уменьшить температуру, но передумала: точка равновесия между горячей и холодной водой на смесителе ее душа была такой трудноуловимой, что оставалось только гадать, есть ли она вообще; малейшее движение в сторону синего цвета, она была уверена, вызовет лавину льда.

Приняв душ, она потянулась за висевшим на двери халатом. В последнее время апатия охватывала Тэсс все чаще и чаще. И вот теперь она даже не стала вытираться полотенцем, а сразу завернулась в халат. «В конце концов, он сшит из того же материала, что и полотенце», — решила Тэсс.

Собираясь подпоясаться, она увидела свое отражение или, точнее говоря, фрагменты своего отражения в незаконченной мозаике покрытого испариной зеркала. Тэсс распахнула полы халата и начала разглядывать себя. «Я бы добилась большего, будь я выше», — часто думала Тэсс. В результате раздумий она пришла к выводу, что рост — это обман зрения, но обман очень искусный, раз весь мир, казалось, принимал его на веру. Рост всех предположительно «красивых» женщин планеты превышает метр восемьдесят. А если представить их меньше сантиметров на тридцать, на полметра? То же лицо, те же пропорции, но просто меньше ростом. Тут же они покинут лигу суперкрасавиц.

Тэсс смотрела на свое тело и удивлялась, что было не так: что было не так между Виком и ею. Тэсс чувствовала, что у него с кем-то роман, но не знала, как об этом сказать. Обычных намеков Вик не понимал. Он не потерял интереса к сексу с ней, но это ничего не значило. Вик мог трахаться с кем угодно и когда угодно. Он был невнимателен, но он всегда был невнимателен, постоянно имел вид человека, погруженного в собственные мысли.

Ей не нравилась мысль, что у Вика роман на стороне, и она предвидела самодовольные «ну-я-же-говорил» тех людей, которые пытались предостеречь ее еще в начале их знакомства Именно поэтому она до сих пор не вызвала Вика на разговор.

Она посмотрела пристальней на себя. Ей казалось, что она, даже несмотря на обман зрения по поводу роста, была в полном порядке. Ее мысли о себе, в физическом плане, были в целом позитивными, инстинктивно избегавшими приуменьшения собственных достоинств и самообвинений. Но, пока она смотрела на себя, зеркало начало отпотевать: все больше и больше ее появлялось в зеркале, суровом и точном под светом освещения в ванной, и как только весь пар окончательно испарился, то же самое впервые случилось и с самоуверенностью Тэсс. «Нет, — думала она — я не в полном порядке: я выгляжу старой; у меня, бездетной, груди висят, как у африканской матери, как минимум, десятка детишек; моя кожа стареет». Она боролась, она отчаянно боролась с негативными мыслями, но как только вентилятор ванной высосал остатки пара и исчез конденсат, Тэсс ощутила, что то, как она себя раньше воспринимала, было самообманом или, мягко выражаясь, взглядом с нерезким фокусом.

Опершись руками о раковину, Тэсс посмотрела на часы. Семь пятнадцать. Он опаздывал сильнее обычного. Почему? Она пыталась перестать думать об этом, но ничего не могла с собой поделать. «Чем он сейчас занимается? Где он? Если он через минуту не появится, то я буду знать наверняка, что у него…» — и тут раздался звонок.

Тэсс мгновенно осознала, что она вообще не ожидала его появления, иначе зачем бы она так долго стояла перед зеркалом, вместо того чтобы закончить поскорей приготовления к его приходу? Что-то внутри подсказывало ей, что не нужно суетиться. Она обернула волосы полотенцем и вышла из ванной, нажав кнопку замка входной двери домофона, висевшего на стене в холле, не ожидая, пока в динамике послышится его голос. Она стояла на верхней площадке лестницы, сложив на груди руки. С каждой секундой ее переживания по поводу предполагаемой измены Вика казались ей все более нелепыми. Ей уже даже слышался их веселый смех много позже над всем этим, над ее позой Фло, ожидающей прихода неподдающегося исправлению Энди Кэппа.

Она знала, каким будет его лицо: ироничным, лениво спокойным, не особо волнующимся из-за ее возможного гнева. Но Тэсс увидела совсем другое лицо: сосредоточенное, мягкое, серьезное, с глазами, полными слез. Это был Джо.

Джо опустился в кресло, ожидая, когда Тэсс вернется из кухни.

— Просто со льдом, пойдет? — сказала она, подавая ему стакан.

— Отлично, спасибо, — Джо сделал глоток.

«Джек Дэниэлс», — подумал он. Ему не очень нравились крепкие напитки, он предпочитал им пиво и вино; но у Тэсс не было пива, а спросить вина он постеснялся по причине, которая была неясна ему самому, но, очевидно, она имела какое-то отношение к профессии Тэсс. К тому же это один из тех напитков, которые пьют — вроде бы, — когда хотят сообщить нечто важное — чтобы успокоить нервы.

— Извини, здесь так жарко, — сказала Тэсс, усаживаясь на софу. — Когда включаешь горячую воду в душе, радиаторы тоже включаются на полную мощность.

— Ничего, нормально, — ответил Джо. — Я не заметил.

Он и на самом деле не заметил; хотя в тот момент, когда она упомянула об этом, Джо обратил внимание на то, что на ней из одежды были только длинные белые брюки и свободный черный жилет, и подумал, не сказала ли она это в оправдание за свой вид. Тем не менее он почувствовал себя комфортнее после того, как Тэсс оделась.

— Итак, — сказала Тэсс после короткой и немного неловкой паузы, — как Эмма?

Джо со смешком кашлянул.

— Отлично. Она отлично.

Тэсс кивнула. Стекла в окнах задрожали, когда по улице проехал грузовик.

— Вик должен подойти с минуты на минуту, если ты…

Она скомкала конец фразы, не желая выглядеть грубой, не желая дать понять, что только присутствие Вика могло подвигнуть Джо зайти к ним в гости. Пары, которые вместе проводят время, редко хорошо знают каждого члена другой пары, чаще притворяются, будто знают, когда находятся вчетвером; и поэтому упоминание Вика, отсутствовавшего соединительного звена, только заострило на этом внимание и усилило их отчужденность.

Последовавшая пауза тем не менее пришпорила Джо. Он, осознав, что больше говорить не о чем, решил начать.

— Тэсс… — сказал он; обращение к ней по имени мгновенно подчеркнуло значительность момента. Ее глаза сузились в предчувствии плохой новости.

— Да?.. — ответила она, помедлив.

— Понимаешь… дело в том… я знаю, что не так. Я знаю, в чем проблема.

Тэсс заморгала.

— Прекрасно, — сказала она.

Снова пауза. «Я совсем не умею говорить на неудобные темы», — подумал Джо.

— Вот — я просто хотел сказать — я здесь. Ты знаешь. Если тебе захочется с кем-нибудь поговорить. Я мог бы помочь.

Тэсс сделала глоток виски. Уткнувшись носом в бокал, она некоторое время оставалась в таком положении, словно пытаясь раствориться во всепоглощающем запахе алкоголя. Затем она допила все одним глотком.

— Тебе Вик рассказал, да? — спросила она с отрешенной угрюмостью, откинувшись на спинку софы.

— А… нет. — Джо не был уверен, стоит ли ему рассказывать, каким образом он узнал; он не был уверен, что это его выставит в лучшем свете.

— Нет? Тогда… Ты что-то увидел? Что-то заметил?

Джо кивнул. Тэсс издала короткий меланхоличный смешок и поднялась, вернувшись через секунду с бутылкой «Джима Бима».

— Еще? — спросила она.

— Спасибо.

Тэсс налила сначала ему, в этот раз порция была больше, затем себе.

— Как ты себя чувствовала?

Тэсс покачала головой и пожала плечами.

— Не знаю. Сбитой с толку… Подавленной… Более уставшей, чем обычно…

Джо снова кивнул понимающе. Тэсс замолчала и пристально посмотрела на него.

— Почему ты пришел сюда? — спросила она, нахмурившись. — Разве это не… — тут она горько рассмеялась, — злоупотребление доверием?

Джо подумал: странная у нее манера выражать свои мысли.

— Ну… да. Я полагаю, что так. Но смотреть, как ты… — он запнулся, подбирая слова. — Кто-то, о ком я беспокоюсь, — ты знаешь —…я просто решил, что это более важно.

Тэсс поморщилась: «кто-то, о ком я беспокоюсь». «Неужто?» — подумала она и посмотрела на него испытующе. Физиономия Джо всегда казалась Тэсс лишенной сексуальности. Оно было средним, лицо Джо: средний плоский нос, средние голубые глаза, средний жесткий подбородок, средняя рубцеватая от прыщей кожа — в нем не было чрезмерностей, а Тэсс очень любила чрезмерности. До того как появился Вик, ей нравилось встречаться с уродливыми мужчинами или с мужчинами, которые, по крайней мере, казались уродливыми из-за какой-либо доминирующей черты лица — длинного носа, огромных глаз, слишком широкого рта. Но это были мужчины, которые спокойно относились к своей уродливости; которые уверенностью манер в сочетании со стильной одеждой делали свою уродливость привлекательной.

Зазвонил телефон.

— Алло? Ну, ну… — Тэсс многозначительно посмотрела на Джо. Тот показал рукой на дверь, как бы спрашивая, не лучше ли ему уйти. Тэсс помотала головой.

— А сейчас?.. — спросила она. — Что за проблема в этот раз? — Она посмотрела в окно на знак лондонского метрополитена при входе на станцию напротив ее дома и вспомнила, как ребенком она принимала этот знак за изображение Сатурна. — И что, ты собираешься просто остаться дома? Оʼкей. Да. Как хочешь. — Ее взгляд снова встретился со взглядом Джо. — Нет. Ничего. Нет, я в порядке. Конечно. Как всегда. Да, завтра поговорим об этом. Ба-ай. — Последнее слово она произнесла нараспев с долей иронии и медленно положила трубку.

— Угадай, кто это был.

Джо пожал плечами.

— Вик?

Тэсс кивнула.

— Похоже, его мотороллер опять сломался. Он только что добрался до дома. Удобно, не правда ли, иметь мотороллер? — Джо покачал головой, подразумевая, что он понятия не имеет. — Кто-то на улице подтолкнул его.

— Так ты говорила с Виком о… том, что происходит? — Джо все еще не мог найти в себе силы назвать вещи своими именами.

— Нет! То есть, не совсем. Я пыталась намекнуть, что у нас есть проблема, — но он, похоже, не воспринимает никаких намеков.

— Почему ты не сказала ему это прямо?

Она щелкнула языком.

— Не знаю. Боюсь, наверное, — боюсь правды. Боюсь того, в основном, что я его больше не волную.

Джо нахмурился.

— Господи, я знаю, он иногда может казаться… зацикленным на себе. Но я уверен — я знаю, что он любит тебя. — Джо не знал этого точно, но чувствовал, что будет правильным так сказать ей.

Тэсс вздохнула. «Только мужчина мог бы решить, что такое возможно: относиться к ней так, как относится к ней Вик, и по-прежнему любить ее», — подумала Тэсс и поймала себя на том, что рассуждает, как самая обыкновенная женщина.

— Извини, — брови Джо сдвинулись к переносице, — тут есть момент, который я не совсем понимаю.

Тэсс усмехнулась.

— Я тоже.

— Нет, я имею в виду… Ты спросила меня перед этим… знаю ли я — ты знаешь что — то, что я знаю, — потому что мне рассказал про это Вик.

— Да?

— Но… сейчас ты только что сказала, что ты не говорила с ним об этом.

Тэсс почувствовала, что начала уставать от всего этого.

— Ну и?

— Ну… как тогда он мог рассказать мне?

Тэсс медленно помотала головой из стороны в сторону.

— Что?

— Как он мог рассказать мне, если ты не рассказывала ему?

Тэсс с удивлением посмотрела на него. «Какого дьявола, — подумала она, — я иногда гордилась тем, что думаю, как мужчина. Ясно как день, что они все кретины».

— Потому, Джо, — сказала она, ее голос был полон сарказма, ритм речи пародировал обращение учительницы младших классов к самому тупому ученику в самой проблемной группе школы для умственно отсталых, — что он сам эту проблему создает. Он один в этом виноват. Он, мать его, делает это.

Одна половина Джо решила, что это может быть проявлением ее угнетенного состояния: ничего неслыханного в этом нет — он читал о чем-то похожем в одном журнале по неврологии — склонность винить кого-нибудь из ближайшего окружения в своих проблемах. А вторая его половина подумала, что лучше спросить прямо.

— Делает… что?

Тэсс посмотрела на него в упор, откинулась назад, одновременно поднося стакан к губам; затем медленно, словно ее веки были налиты свинцом, закрыла глаза. Она глубоко вздохнула: вдох — выдох.

— Трахает. Кого-то. Еще, — произнесла она раздельно, не открывая глаз.

Джо был рад тому, что ее глаза оставались закрытыми; он знал, что его лицо пылало краской смущения.

— Тэсс… Я ничего не знаю о…

— О чем мы тогда разговаривали? — Ее глаза были широко раскрыты, и, если бы Джо в тот момент не поднимался в полном смятении с кресла, он мог бы разглядеть намек на смех в ее глазах.

— Послушай, мне, наверное, лучше уйти.

Она ухватилась рукой за его ногу.

— Джо, послушай. Из-за чего ты пришел сегодня ко мне? — Его голова крутилась, как у цыпленка. — Когда ты сказал: «Я знаю, что не так», — продолжала она, — что ты имел в виду?

Он снова сел, раздувая щеки.

— Тэсс, будь я проклят, если я знал, что Вик с кем-то встречается.

— Я пришла к такому умозаключению.

— Я… Послушай… Ты проходила какие-нибудь тесты недавно?

— Тесты? Типа, по вождению? Или по латинской грамматике?

— Нет, я про медицинские тесты.

Она состроила гримасу, вмиг став похожей на девчонку.

— Нет, — сказала она, тряся головой. — Медосмотр шесть месяцев назад. Это все.

Джо протянул к ней ладони.

— В таком случае, я только что совершил ужасно глупую ошибку. Ужасно. Давай все забудем.

— Но почему…

— Твое имя появилось в одном компьютере на работе, в том, который ведет учет результатов биопсии. Со злокачественной опухолью. С очень злокачественной опухолью.

Тэсс широко раскрыла глаза.

— Черт.

— И возраст примерно твой, и даже среднее имя…

— Октавия? — спросила Тэсс недоверчиво.

— Не совсем, компьютер выдал нам только инициал «О», но когда я увидел его, я почему-то сразу вбил себе в голову, что это ты. К этому времени ты бы уже получила результаты, и поскольку я знаю кое-что обо всем этом, я подумал, не зайти ли мне посмотреть, смогу ли я чем-нибудь помочь. — Джо уронил руки на подлокотники кресла. — Теперь я себя чувствую полным болваном.

Тэсс, воспользовавшись короткой паузой, сделала очередной глоток виски, почувствовала вкус виски во рту, и в тот же момент ее глотка начала судорожно сокращаться. Виски вернулось в рот. Тэсс раздула щеки и уткнулась взглядом в пол.

— Что? — забеспокоился Джо. Тэсс откинула руку в сторону ладонью кверху. Ее тело содрогалось. — Что такое? — спросил Джо еще более озабоченно. Она показала на свой рот рукой и сделала красноречивый жест рукой, мол, сейчас ее стошнит.

— Хммм-мммм! Хммм!

— Что?

В конце концов Тэсс схватила свой стакан с виски, наполовину полный, и поднесла его ко рту.

— Аааа! — выдохнула она, выпуская изо рта коричневую маслянистую жидкость обратно. — Ох! Ха-ха-ха-ха-ха! Ха-а-а-а-а!

Джо неловко улыбнулся, стараясь выглядеть вежливым: истерики всегда неприятны для смущенных свидетелей. Его мочка была красной, как кусок сырого мяса.

— Ха-ха, ох — извини, Джо — я просто… — Она глотнула воздуха, сдерживая икоту, и постаралась взять себя в руки. — Но — а-а-а — я сто лет не слышала, чтобы кто-нибудь произносил слово «болван» без иронии. — Джо кивнул головой, вполне готовый примерить на себя костюм клоуна. — И — о боже, — продолжала она, вытирая ладонью слезы, — вся штука в том, что то, как ты выглядел в тот момент: таким удрученным, таким серьезным, — было идеальным описанием к определению. Ты в самом деле выглядел таким болва-ах-ха-ха-хах-ха-а-ааа…

На этот раз Тэсс позволила себе упасть на другую половину софы. «Она издевается, — подумал Джо, пока она лежала так вздрагивая всем телом. — Дурачится». Детская жалость к самому себе поднялась в нем. «Я всего лишь пытался сделать доброе дело, и посмотрите: осмеян. Что со мной, почему женщины относятся ко мне, как к какому-то… болвану?»

Может быть, из-за этого он, дождавшись паузы в ее смехе, задал жестокий, по его меркам, вопрос:

— И что тебя подвинуло к мысли, что у Вика роман?

Тэсс не ответила, но постепенно движения ее тела замедлились, а истерические всхлипы и судорожные вздохи стихли. Какое-то время она оставалась без движения, достаточно долгое, чтобы обеспокоить Джо, который, глядя на вывернутое запястье ее свисающей до пола руки, начал раздумывать, не пощупать ли ее пульс. Затем ее кисть повернулась и легла ладонью на пол. Джо, чьи чувства обострились, казалось, что он чувствует, как жесткий ковер царапает мягкую кожу ее руки. Она села ровно и посмотрела на него прищуренными глазами только что проснувшейся женщины.

— Ты сильно разозлен? — спросила она.

Брови Джо поползли вверх.

— Ну, не настолько, насколько ты.

Лицо Тэсс оставалось бесстрастным.

— Верно. Но тем не менее, — она помедлила, — хоть как-то?

Джо усмехнулся и сделал два медленных кивка.

— Хоть как-то.

Тэсс окинула его взглядом с головы до ног и повернулась к окну; по стеклу стучал дождь, и знак лондонского метро, утратив отчетливость контуров, стал еще более похожим на Сатурн, окруженный газообразным синим диском.

— В таком случае, похоже, тебе не придется сейчас ехать домой, — сказала она, не поворачиваясь.

ДЖО

Бывают случаи, когда ты не можешь объяснить, как ты оказался в такое-то время в таком-то месте: как ты добрался домой из паба, как ты прошел через турникет за пять минут до закрытия метро, каким образом ты очутился проснувшимся на чьем-то жестком плече. А иногда — очень редко — ты не можешь объяснить вещи другого порядка. Например, как так случилось, что, казалось бы, минуту назад ты был сопливым школьником с вечно сползающими вниз гольфами, а сейчас устраиваешь презентации и общаешься с взрослыми женщинами в синих деловых костюмах. Или как, например, ты оказываешься в постели с подружкой своего лучшего друга.

Но Джо знал, как это произошло. Он был пьян, конечно, но это не являлось оправданием. Люди никогда полностью не теряют контроль над собой, что бы они ни делали для этого: алкоголь, наркотики, психический срыв, — они ведут себя своеобразно, в своем стиле. Вик под коксом будет «торчать» в стиле Вика, а Джо напился в ту ночь в стиле Джо — что означало, что он ни на мгновение не терял нити происходящего.

Он, справедливости ради надо отметить, замер в кресле, услышав фразу Тэсс касаемо его возвращения домой: он не кинулся — как на его месте сделал бы кто-то другой — прямиком к софе, чтобы накрыть ее губы своими. Но он также и не поспешил неуклюже подняться, бросить что-нибудь вроде «Я возьму кэб» и немедленно уйти. Вместо этого Джо ждал, ждал, пока мир вокруг него придет в движение; ждал, пока Тэсс не поднялась, не подошла к нему, не взяла за руки и молча, решительно не повела его в спальню.

Над Лондоном уже поднимался рассвет, когда, приближаясь к Блэкхит, Джо остановился перед пешеходным переходом. Горел красный сигнал светофора, но возле перехода не было видно никого, кто бы хотел перейти улицу; просто утренние призраки играли с системой, нажимая серебряные кнопки, чтобы высветились зеленые человечки. Джо ждал, пока они зажгут желтый, чтобы тронуться; он жил и действовал в рамках закона.

Он считал слабым оправданием крик самца: «Моя жена больше не занимается со мной сексом». Тем не менее это было главной причиной, побудившей Джо изменить Эмме. Нагота Тэсс, ощущение ее плоти на своей было тем, чего ему отчаянно не хватало, о чем он бесконечно скучал. Джо был удивлен, удивлен тем, какое сильное облегчение ему это принесло; силу этого облегчения мог бы понять наркоман, принявший дозу и с этой дозой осознавший, как долго он был в завязке.

Тэсс была совсем не похожа на Эмму. Ее кожа была тверже и шероховатее, чем у Эммы, ее груди — больше и округлее, волосы на лобке гуще и темнее, стоны громче и разнообразнее. Все отличия стали для Джо фокусом возбуждения. Он увеличивал их в своем воображении, словно рассматривал слайды Тэсс и Эммы под своей «Серой Леди»: пупок у Тэсс был вывернут наружу завитком, а не внутрь ямочкой, как у Эммы; ее влагалище было менее симметричным и более плотно охватывало его поршень; она настояла на использовании презерватива — как она объяснила, они с Виком до сих пор ими пользовались, — тогда как Эмма, с надуманными мифами о потере чувствительности и необходимости непосредственного контакта, находила их отвратительными; и если запах Эммы был ускользающим, еле уловимым, как пастельные полутона, то запах Тэсс настолько осязаемым, что, казалось, его можно было нарезать кубами вокруг нее; в нем была крепость, и стойкость, и острота, и все прочие составляющие, о которых, он был уверен, она говорила на своих винных дегустациях.

Но по мере того как Джо приближался к Гринвич-Хай-стрит, ход его мыслей начал менять направление; воспоминания о событиях прошедшей ночи утрачивали свою остроту и осязаемую ясность, Джо все больше и больше охватывало чувство вины. И когда он подъехал к воротам дома, ему совсем не показалось странным — а только справедливым и естественным, — что его ожидает полицейский автомобиль.

ВИК

Вик тихо разделся, не желая разбудить Тэсс. Было утро среды. Вчера он почувствовал необычную резкость в тоне Тэсс, когда звонил ей, чтобы объяснить, почему он не сможет приехать, словно она не поверила его истории с «ламбреттой». Как обычно, он перестал волноваться по этому поводу сразу, как только положил трубку телефона, но утром он рано проснулся, одержимый бессонницей, и понял: единственное, что он сейчас хочет, это быть рядом с Тэсс.

Не желая рисковать с мотороллером, он поехал на метро до Ламбет-Норт. Напротив него сидела пожилая американская пара, он — бородатый и с избыточным весом, она — в очках и с сильным загаром, на коленях у них была расстелена туристическая карта, утыканная красочными изображениями достопримечательностей Лондона: улыбающийся лейб-гвардеец, стильное здание Парламента, кафедральный собор Святого Павла. Глядя, как они увлеченно обсуждают свои планы на сегодняшний день, Вик испытал несвойственный ему наплыв сентиментальности. Ничего не зная об этой паре, он почувствовал уверенность в том, что они были одними из тех супругов со стажем, у которых берут интервью для документальных фильмов в стиле «Когда Гарри встретил Салли», — теми, кто много лет назад отгородился от всего мира, чтобы быть вместе, не испугавшись удовольствия бок о бок отправиться в плавание по морю жизни.

Джо ожидал увидеть Тэсс уже поднявшейся и работающей в своем кабинете в глубине квартиры, рассылающей в виноградники, разбросанные по всему миру, письма по электронной почте с компьютера, стоящего возле окна с чудесным видом на стену; но после того как он вошел — звонок во входную дверь остался без ответа, — он обнаружил ее в постели, досматривающей последний сон.

Он сбросил с себя одежду на черный деревянный пол, стараясь двигаться как можно тише; что-то в идее нырнуть к ней под одеяло, не будя ее, показалось ему отвечающим его новым взглядам на моногамию. Вик осторожно приподнял правую половину ее белого одеяла, залез под него и, поерзав, плотно придвинулся к ней. Долговязое худое тело Вика всегда идеально укладывалось вдоль изгибов Тэсс; они лежали рядом, словно два пистолета в дуэльном ящике. «Какая жалость, что я не могу вот так лежать всю ночь», — думал Вик; его рука, змеей скользнув меж ее грудей, легла на ее плечо. Тэсс издала стон с трудом просыпающегося человека и отбросила его руку назад. Вик почувствовал умиротворение. «Как мило, — думал он, — она даже во сне знает, что это я; все так знакомо и так просто».

На другой половине кровати Тэсс широко раскрыла глаза.

— Вик?

— Хмм?

Она повернулась. Их лица были совсем рядом друг от друга. Вик нежно поцеловал ее; дыхание Тэсс было мускусным, как он догадался, из-за вчерашней выпивки.

— Как давно ты здесь?

— Минут пять…

— Правда?.. — Она приподнялась на локте и посмотрела поверх его головы на часы, стоявшие на прикроватном столике. — О-о-о! — простонала Тэсс, прижимая ладони к вискам.

— Ты в порядке?

— Да-а…

— Похмелье?..

— Хмм. Возможно. Который час?

— Десять часов пятнадцать минут.

— Вот черт.

— Да все нормально, — сказал Вик, обнимая ее за плечи. — Поваляйся немного в кровати.

Он ожидал, что она разомлеет в его руках, но ее тело оставалось напряженным.

— Вик, дай мне встать и принять «Нурофен»…

Тэсс отбросила одеяло и направилась к двери, на ходу надевая белую футболку; материя закрыла ее спину, упав вниз, словно жалюзи магазина в Сохо.

В ванной Тэсс посмотрелась в зеркало. «Я выгляжу так же, как и вчера, — подумала она — Все изменилось, а я выгляжу как прежде». Она продолжала изучать себя, приблизив лицо к зеркалу, когда послышался голос Вика.

— Что? — спросила Тэсс, вернувшись в спальню с эмалированной кружкой в руке и двумя красными таблетками.

Вик сидел, прислонившись к передней спинке кровати.

— Я спросил, с каких это пор ты стала надираться одна?

Она выпила таблетки. Их сахарная оболочка вызвала ощущение сладости на языке, пробив кислую пленку, остававшуюся после хмельного сна. Тэсс залпом сердито выпила остатки воды.

— С тех пор как ты решил отвязаться от меня, начав прокидывать со свиданиями, используя всякие глупые отмазки, — сказала она, вытирая рот.

— Ох, Тэсс…

— Что?

— Я думал, что ты простила меня.

— Думал. Почему?

— Мне показалось, что ты была довольна, когда я забрался к тебе в постель.

Тэсс хотела сказать: «Я не знала, что это ты», — но передумала.

— Ладно, Вик… Я была в полусне. Я забыла о вчерашнем вечере.

Вик изобразил на лице раскаяние.

— Я извиняюсь. Мне действительно очень жаль. Но мотороллер в самом деле упал на меня.

— Только мотороллер? — спросила Тэсс.

Вик с вопросительной миной нахмурился и промолчал.

— Ох, заколебал, — сказала Тэсс. — И не надо мне строить из себя саму невинность. И вообще ничего не надо. Я не готова к этому разговору сейчас. — Она повернулась к окну и стала медленно поднимать муслиновую штору. Когда половицы скрипнули у нее за спиной, она не обернулась, хотя это могло означать и то, что Вик, взяв в охапку свои вещи, уходит; через несколько мгновений Тэсс почувствовала прикосновение его рук к своим волосам.

Она повернулась, и тут же его теплые губы припали к ее губам. Рты их разомкнулись для одного из тех поцелуев, которые придуманы, чтобы забывать обо всем на свете. Они целовались долго, словно не желали оказаться перед лицом того, что могло последовать за этим.

Тэсс первая открыла глаза, услышав телефонный звонок. Она села на кровать и потянулась к трубке, но Вик ее опередил.

— Человек, к которому вы пытаетесь дозвониться, в данный момент недоступен или разговаривает по другой линии, — сказал он в высшей степени вежливым женским голосом. Глаза Тэсс сверкнули, и она сжала руку в кулак, что значило «не сметь мне»; Вик, ухмыляясь, оттолкнул ее ладонью. Он собирался закончить представление, а затем положить трубку на аппарат; и она простила бы ему это. Но через секунду его улыбка слегка дрогнула в уголках рта.

— Джо?.. — сказал он.

У Тэсс все внутри похолодело.

— Да. Нет. Извини. Я просто дурачился. Ты в порядке?

«О боже, — подумала Тэсс, — он уже звонит сюда. Похоже, будут осложнения».

ДЖЕРОМ

Лондон больше зеленый, нежели серый. В Лондоне больше квадратных километров парковых зон, чем в любом другом городе мира. Подстриженная, в-точности-как-должен-выглядеть-парк, аккуратность Риджентс; нортурберлендская запущенность Хампстед-Хит; равнинная пустынность Баттерси и Хайд; причудливость сафари Ричмонд — как будто на протяжении столетий каждое поколение проектировщиков Лондона, повергнутое в уныние от того, что город, который они создавали, постепенно превращался в монстра, в сити, пыталось удержать этого монстра под контролем и лепило где могло без всякой системы уголки первозданной природы, уголки самые разнообразные.

В результате этого невроза некоторые парки были разбиты очень близко. «Очень близко» не в том смысле, что парки находились за пределами города, но были вблизи; выражение «очень близко» относится к тому, что они были настолько близко расположены друг к другу, что некоторые имели между собой всего лишь крошечный буфер или полоску ревущего асфальта: некоторые парки были разбиты очень близко к дорогам. Вот почему они являются продуктом невроза! Их не должно было быть там совсем. Но они существуют там, и это только потому, что обеспокоенные архитекторы видели крохотный участок земли между одним районом города и другим и говорили: «О! Да! Да! А вот здесь мы просто разобьем еще один парк!»

Глэдстоун-Хит — один из таких парков. С одной стороны он тянется вдоль Денмарк-хилл, а с другой ограничивается Фернден-роуд. Совсем не тихими являются транспортные артерии, окружающие лондонские парки; это чудовищно перегруженные магистрали, муниципальные шоссе, полные проносящихся со свистом машин; это — главные дороги. Вот почему сейчас Глэдстоун-Хит переживает трудные времена, поддерживая иллюзию «вы за городом»; ради любителей бега трусцой и любителей покормить птиц и посидеть на лавочке устроители парка были вынуждены приглушить влияние города единственным доступным способом — воздвигнуть опоясывающую большую часть парка трехметровую кирпичную стену.

Джером Эбботт любил сидеть на третьей скамейке от выхода на Денмарк-хилл спиной к стене. Некоторые из местных жителей считали его сумасшедшим, не по какой-либо очевидной причине — он не носил шляпу с кисточкой или дамские очки и не разговаривал с галлюцинациями, — а потому что его часто видели на одном и том же месте. «Этот тип снова был в парке», — говорили они своим домашним, подразумевая, что он там днями просиживает, и абсолютно исключая возможность того, что это случайность привела его туда именно в тот день и в то же время, когда они сами были в парке. Но, так уж случилось, что он и в самом деле бывал в Глэдстоун-Хит очень часто, хотя сам Джером не смог бы узнать никого из прогуливавшихся рядом людей, так как парк, и в особенности та скамейка, волшебным образом вводили его в состояние, сходное с трансом. Он не слышал и не видел ничего вокруг.

Этот день был большой удачей. Джером сидел на своей скамейке уже два часа, никем и ничем не обеспокоенный. Ему приходилось вести борьбу на два фронта: отгораживаться от раздражителей внешнего мира — шума, света, голосов, и отбиваться от глухих, навязчивых призраков из его прошлой жизни, которые, плотно обосновавшись в его голове, лишали Джерома покоя, стоило ему остаться в своей унылой квартире на Беквит-роуд. Внешние враги были громче, ярче, заметнее. Тем не менее он побеждал их. В своем сознании он построил своеобразную стену вокруг себя и Глэдстоун-Хит. Он представлял, что смотрит на себя с высоты, и ему виделись и парк, и его голова в виде концентрических окружностей оазисов.

Рев мотора, визг тормозов, два или три гудка, прозвучавших одновременно, — всего этого было бы достаточно для большинства людей, чтобы начать оглядываться, присматриваясь, что не так. Но чтобы пробиться к внутреннему уху Джерома, этого было мало.

И тут раздался грохот. Он прорвался сквозь стену, воздвигнутую Джеромом, так же, как сквозь стену парка. Джером сначала не смог подыскать определения для того звука, теряясь в догадках, был ли это упавший метеорит или террористская бомба взорвалась неподалеку. Джером понял, что ему нужно немедленно подняться и бежать куда-нибудь, но куда именно он не знал. Казалось, грохот шел отовсюду. Потом его накрыло облако жара и пыли, жар покрыл его кожу бисеринками пота, на которые тут же осела пыль; его нос поморщился от запаха горелого пирога, исходившего от опаленного ворса его пальто — или это горели его волосы?

К тому времени он сообразил: что бы ни происходило, происходит у него за спиной. «Не оборачивайся, — сквозь боль, заходясь от ужасного запаха, подумал он, — не надо». Невдалеке он увидел небольшую группу людей, прикладывавших ладонь козырьком к глазам и показывавших пальцами, как ему казалось, прямо на него; некоторые что-то кричали, а один пытался вызвать машину скорой помощи по мобильному телефону. Молодой человек в спортивных штанах бежал в его сторону, жестами пытаясь показать ему, чтобы он скорей отошел от скамейки.

Медленно он начал вставать. Он мало общался с людьми в последнее время, и потому ему было странно ощущать на себе чье-то внимание. Он пошарил рукой рядом с собой в поисках термоса, но тут увидел, что тот лежит на земле между газонами и забетонированной беговой дорожкой. Он наклонился, чтобы поднять его. Ему показалось, что крики толпы стали громче. Ему показалось, что они тоже кричат ему: «Не оборачивайся!» Но в тот момент, когда он наклонился, то краем глаза в двух метрах от себя увидел столб горящего металла, разбросанные полукругом осколки стекла, груду кирпичей и голую руку с серебряным браслетом на запястье, лежащую на земле. Джером знал, что его память, населенная кошмарами, сохранит эту картину и дорисует все остальное, — она будет расти от основания вверх, активируясь, как персонажи в «Стар Трэке» — его любимой программе в те времена, когда он смотрел телевизор.

Джером поднял термос и положил его в карман пальто. С серьезным видом и чувством отрешенности — все эти годы он отворачивался от плохих сцен прочь, прочь — он обернулся. Но то, что он увидел: покореженные останки горящего «рено-клио» и вылетевшее из машины тело женщины, лежавшее в нескольких метрах и покрытое осколками стекла, словно пеленой драгоценных камней, — он видел бесконечно малый миг, может быть, недостаточно долгий, чтобы запечатлеться в его памяти навсегда; может быть, он смог потом избавиться от видения — потому что в следующую секунду блеснула ослепляющая вспышка, после которой Джером Эбботт видел только мглу, о которой он всегда так мечтал.

ДЖО

Джо долго сидел на софе после того, как ушли полицейские. Уже совсем рассвело, и дом с опущенными шторами снаружи выглядел странно. Джо понял, как сильно он устал, и подумал, что надо подняться наверх поспать, но так и не смог заставить себя встать. Не раздеваясь, он лег на софу. И тут он обнаружил, что не может уснуть. Джо беспокойно переворачивался с бока на бок, ерзал, просовывал пальцы в промежутки между подушками, прижимал лицо к подлокотнику, колени — к пружинам.

Он не знал, как ему быть. Он не знал, как ему быть, не потому, что именно это говорят люди, на которых навалилась нежданная беда, а потому, что на него хлынуло слишком много чувств, целый водопад взаимоисключающих чувств. Даже изнеможение его было постыдным. Горе изматывает человека сильнее, чем тяжкий труд, но Джо знал, что он изнурен не этим — все его силы были выжаты ночью, проведенной с Тэсс, и поэтому он чувствовал, что будет нехорошо поддаться такой усталости.

В конце концов Джо решил пойти посмотреть, как там Джексон: он не кричал все утро, скрывшись от страшного факта в коконе сна и детского непонимания. Накануне вечером полицейские застали дома одну Тони. Они отослали ее домой вскоре после того, как сообщили печальную весть; женщина-полицейский, мать двоих детей, быстро, без лишних слов заверила ее, что сама присмотрит за ребенком.

«Я должен пойти и посмотреть, в порядке ли он», — подумал Джо. Но вдруг мысли о Джексоне начали пугать его, он не знал почему: может, из-за страха обнаружить на детском личике отпечаток Эмминых черт, а может быть, потому, что теперь будущее его малыша представлялось Джо суровым и горестным. Но, возможно, и оттого, что где-то в глубине он все еще винил Джексона за проблемы, возникшие в их с Эммой отношениях, проблемы, которые могли стать косвенной причиной ее смерти.

Ее смерти. Странно, что такое важное известие ему пришлось собирать по кусочкам намеков и недомолвок: «свидетель, потерявший сознание», «авария», «последовавший взрыв», «не почувствовала боли» — никто так и не сказал прямо: «Ваша жена мертва».

Напоследок женщина-полицейский спросила: «Вам есть кому позвонить?» Джо ответил, что нет и что ему хотелось бы побыть немного одному. Но, на самом деле, ему не хотелось быть одному. Он сказал так потому, что не знал, кому звонить. Он думал о том, чтобы позвонить Вику, своему лучшему другу, но Джо только что провел ночь с Тэсс и теперь испытывал перед Виком чувство вины за это. Чувство вины перед Виком? А как быть с чувством вины перед Эммой? Эту вину он уже никогда не сможет искупить.

Джо посмотрел на стоявший возле софы телефон. Это была старая модель из бакелита; они купили ее вместе на рынке в Гринвиче два года назад в один из воскресных дней. А до этого они все утро валялись в кровати, посмеиваясь друг над другом по поводу их клятвенного обещания заняться в тот день покупками. Джо знал, что теперь каждая вещь в доме, любое место, куда бы он ни пошел, и каждый встреченный им человек будут напоминать ему о том, каким образом они были связаны с Эммой. Некоторое время. Или чуть дольше.

Он посмотрел в щель между шторами и увидел, что это будет славный день. Славный день: он вдруг понял, что с этого момента его жизнь стала похожа на одиночное странствие любовника, который, наблюдая через окно поезда или самолета какой-нибудь чудесный пейзаж: море, малиновое солнце, клин журавлей, каждый раз будет испытывать грусть оттого, что его любимая никогда уже не сможет насладиться этой красотой. Он отвернулся он ненавистного света, снова посмотрел на телефон. На расположенном рядом автоответчике мигал сигнал: два сообщения. О содержании одного он уже знал. Превозмогая тяжесть, которой налилось его тело, он протянул руку и нажал на круглую кнопку у основания аппарата. «Вторник, восемнадцать часов двадцать минут», — произнес металлический женский голос. Сквозь страх и тревожное ожидание у Джо промелькнула мысль, что Тони, возможно, пропустила звонок, занимаясь наверху с Джексоном. Пленка крутилась. Он услышал звук поднимаемой трубки их — его — телефона, а затем — ровный гул рабочей линии, на которой никто не говорит; слышен лишь отдаленный шум транспортного движения и еще какой-то неясный звук — скорей всего, чье-то дыхание, спокойное дыхание. «Пожалуйста, — подумал он, — если это ты, скажи что-нибудь, просто что-нибудь, дай мне еще один раз услышать твой голос». Но следом раздался щелчок положенной трубки и ненужный сигнал тонового набора в течение четырех секунд. «Вторник, восемнадцать часов пятьдесят минут», — сказала женщина, и Джо, который знал, что за этим последует, показалось на мгновение, что в ее голосе промелькнула тень упрека.

«Алло, дорогая — не поднимай трубку — я просто звоню, чтобы сказать, что мне предстоит заняться кое-чем сегодня вечером — своего рода работа… своего рода». Он звонил со своего мобильного: на заднем плане слышалось довольно громкое пыхтение его «вольво». Это было, наверное, минут за десять до его появления в квартире Тэсс. «Я тебе объясню, когда вернусь. Может быть, буду поздно, не знаю». Затем пауза; Джо вспомнил, как он решался, сказать ли ему следующую фразу: «Люблю тебя, пока».

Теперь он ненавидел себя за то, что ему пришлось задуматься перед тем, как сказать ей, что он ее любит. Но вот что заставило Джо сделать эту паузу: фраза «Люблю тебя, пока» была бессмысленной — даже хуже, чем бессмысленной — просто привычный набор слов, которые не имели никакого отношения к подлинному признанию в любви. Он вспомнил, как Вик ему однажды говорил что-то насчет этого. Тем не менее слова Джо не содержали и тени обмана. У него и в мыслях не было закончить все адюльтером. Когда вечером накануне он уходил с работы, то решил ничего не говорить Эмме о своей утешительной миссии — визите к Тэсс — до тех пор, пока не поговорит с Тэсс, или хотя бы до тех пор, пока не убедится, что «Тэсса Кэрролл» в его компьютере и их подруга — одно лицо. Но, несмотря на то что он оставлял сообщение без всякой задней мысли, Джо казалось теперь, что местами ему слышится нехорошая интонация; он различал в своем голосе фырканье и смех опереточного злодея.

Джо посмотрел на аппарат, продолжавший высвечивать мигающую «двойку». Возвращаясь домой, Джо не раз задумывался над тем, что ему придется давать объяснения Эмме по поводу этой «своего рода работы». «Каким жестоким образом разрешилась моя проблема», — угрюмо подумал он.

Его рука рассеянно переместилась с автоответчика на телефон. Он наугад вставил указательный палец в отверстие на диске и набрал цифру. «Зачем мы купили этот кусок старого дерьма?» — неожиданно рассердившись, подумал он: ему казалось, что палец вот-вот сломается от усилия, с каким приходилось вращать пластиковый диск. И затем, так же внезапно, как и появился, гнев его ушел, и тут же Джо остро почувствовал свое одиночество и понял, что женщина-полицейский была права, — ему очень нужно было кому-нибудь позвонить. Но кому? Он знал, кому он действительно хотел позвонить. Ему хотелось позвонить кому-нибудь, кто немедленно придет к нему, утешит и приободрит его, и будет держать его в своих объятиях до тех пор, пока шок, страх и чувство вины не покинут его: другими словами, ему хотелось, позвонить Эмме. И было совсем не удивительно, что, когда он все-таки набрал номер, это оказался номер человека, который уже начал — с того момента, как он недавно покинул его дом, — замещать Эмму в его подсознании.

Философы часто спорят по поводу того, что сильнее: «эрос» или «танатос», секс или смерть. Ясно, что на примитивном уровне секс побеждает, не закатывая рукавов; по крайней мере, если мы будем считать их, как считал Фрейд, двумя противостоящими инстинктами.

Сцена в доме Джо после прибытия Вика и Тэсс стала еще одним подтверждением победы секса над смертью. Есть старая избитая шутка о некоторых мужчинах, которые стараются думать о посторонних вещах во время секса с целью оттянуть оргазм; тем не менее есть и другое наблюдение. Мысли о сексе очень, очень часто приходят в голову в совсем неподходящей обстановке: на похоронах или во время встречи близких друзей, пришедших поддержать своего товарища, только что потерявшего жену.

Впрочем, сам Джо полагал, что, когда он увидит Вика и Тэсс, события прошлой ночи не будут иметь никакого значения, ему даже в голову не придет думать об этом.

Но ему пришло это в голову. Буквально в тот момент, как только они вошли, потому что жесты утешения так прихотливо пересекают плоскость сексуальных жестов. Вик первым обнял Джо, и даже в тот момент, когда он слышал, как Вик говорит, что ему жаль, ему очень жаль, у Джо была проблема — он не мог полностью раствориться в объятии своего друга, потому что через плечо Вика он видел Тэсс, стоявшую на пороге на фоне мраморно-голубого с пятнами облаков неба, и в ее лице, помимо печали, озабоченности и сочувствия, он явственно различал и нечто другое; так смотрят друг на друга сообщники, которые, лихо провернув темное дельце, хотят, чтобы все было шито-крыто. Джо ощущал, что это объятие лишь невеселая пародия на страстные ласки предыдущей ночи.

И вот они все вместе сидели в гостиной: Вик и Тэсс на софе, Джо в кресле напротив, разговаривали за чашкой горячего сладкого чая, приготовленного Тэсс, разговаривали об аварии, об Эмме, о том, что нужно делать, о невероятности всего происшедшего, об уходе за Джексоном, о том, куда смотрел Бог, говорили — и Джо не мог понять, кажется ли это ему одному или все чувствуют, что что-то не так. Все не так, как должно было быть.

— Вот… а полицейские уже были здесь, когда я вернулся вчера ночью… — Джо запнулся.

Вернулся откуда? Он не мог сказать этого и не представить, словно кадр кинопленки, обнаженной Тэсс, в сотне разных поз сворачивавшейся вокруг него. А ему очень не хотелось видеть это сейчас — он хотел выкинуть это видение из головы, освободить ее для печали, для забвения в плаче, но голая Тэсс упрямо стояла перед глазами.

И никак не хотела уходить.

— Где она была? — после очередной паузы спросила Тэсс. — Я хочу сказать, что она делала в Денмарк-хилл?

— Я не знаю, — медленно ответил Джо. — Вторники были ее своеобразными выходными — ну, ты знаешь, когда она не занималась Джексоном и домашними делами, — и я никогда не интересовался, что она делала в эти дни. Думаю, она просто ходила по разным местам, встречалась с подругами… не знаю.

Он посмотрел вниз, в свою пустую чашку. Тэсс бросила быстрый взгляд на Вика, словно пытаясь сказать: «Помоги мне, видишь, он ускользает», — но Вик тоже смотрел вниз. В конце концов она сказала:

— Значит, в аварии не было других машин?

Джо помотал головой.

— Бог мой… это странно. Я имею в виду, она была отличным водителем… ведь так?

Джо кивнул. Было похоже, что речь давалась ему с трудом.

— Почему же она тогда въехала в стену?

И тут он сказал:

— Я думаю… я думаю, она могла звонить по телефону.

— Когда?

— Вчера вечером. Около половины шестого. На автоответчике сохранилось сообщение.

— Что в нем?

— Ничего. Просто тишина. А затем отбой.

— Ты отследил его?..

Вик с удивлением взглянул на Тэсс: это было похоже на допрос.

— Извини, Джо… Я не хотела…

Снова молчание и ощущение того, что разговор зашел в тупик.

— Одно я не могу понять, — сказал Джо, — по словам полицейских, она не была пристегнута ремнем безопасности.

Вик поднял голову. Тэсс выглядела смущенной.

— Она всегда пристегивала ремень. Всегда. Она вечно пилила меня за то, что я ленился делать это.

— А откуда они узнали?

Джо посмотрел ей прямо в глаза.

— Потому что, — ледяным голосом проговорил он, — ее выбросило из машины. Ее тело было найдено в десяти метрах от нее.

Тэсс немного замялась перед тем, как задать следующий вопрос.

— Мне показалось, что ты сказал, что в машине…

— То, что осталось от ее тела.

Тэсс прикрыла ладонью рот, Вик зажмурил глаза.

— Полицейские мне сказали, что она была уже мертва, когда машина взорвалась, — угрюмо продолжал Джо.

— Господи! — вскричал Вик, внезапно вскакивая со своего места. — Давайте не будем касаться деталей! Она погибла. Это очень важно — знать, в каком именно месте этого гребаного парка это произошло? Или то, чем она занималась за полчаса до смерти?

— Вик… — протянула Тэсс.

— Что вы хотите выяснить?! Мы знаем, где и когда она умерла! Мы знаем, как долго каждый из нас троих прожил в счастливом неведении! Какая польза от этого каждому из нас?

Вик остановился: он обнаружил себя стоящим посреди комнаты, Джо и Тэсс смотрели на него во все глаза. Что-то в этом эмоциональном взрыве, чувствовал Джо, было неестественным — он очень сильно не вязался с обычным поведением Вика. Но, похоже, в данной ситуации выглядеть естественно было невозможно. Казалось, что они разыгрывают сцену из какого-то фильма или книги, где кто-то умирает.

— Скажи, может, мне лучше уйти? — спросила Тэсс, поднимаясь.

— Нет… — ответил Джо.

— Просто вы двое — старые друзья… а я… чувствую, что вторгаюсь…

— Прости, — сказал Вик, подходя к ней и держа руки сложенными, как в молитве. — Это моя вина.

— Слушайте, — сказал Джо, — почему бы вам вдвоем не уйти? — Они повернулись к нему с протестующим видом. — Нет, честно, идите… Мне кажется, я хочу побыть один… — В тот момент это действительно было так. Ему хотелось испытать чистое, ничем не замутненное чувство утраты, но воспоминания прошлой ночи накладывались на него и отравляли, и именно присутствие Вика и Тэсс являлось катализатором этих воспоминаний.

Тэсс и Вик переглянулись. Вик присел на корточки рядом с Джо и взял его за руку. Тэсс заметила, что на безымянном пальце его левой руки не было кольца. «Снял ли он кольцо после того, как ему сообщили о смерти Эммы, или же прошлой ночью, перед тем как мы легли в постель?»

— Хорошо… Но если вдруг передумаешь, сразу звони нам, — сказал Вик. Джо кивнул. — И… послушай… может, это хреновое утешение, но, по крайней мере, Эмма умерла в тот момент, когда она была в лучшей форме, прекрасной и яркой, не говоря уж обо всем остальном. По крайней мере, она не закончит, как ее мама, не зная, кто она и где она — доживая свою жизнь возле телефона, который никогда не звонит.

Тэсс посмотрела на Вика, его густые черные волосы были спутаны на затылке — впрочем, он никогда их не расчесывал. «А вот это не к месту он сейчас сказал», — подумала Тэсс, глядя, как Джо медленно поворачивается к Вику лицом. Тэсс ожидала, что Джо сейчас окинет того взглядом, полным отвращения; но вместо этого он лишь натянуто улыбнулся.

— Да, — сказал Джо.

Вик встал и легким движением головы показал, что им надо уйти.

— Черт, — сказал Джо в тот момент, когда они уже выходили из комнаты; его глаза были полны ужаса. — Сильвия…

ТЭСС

— Что-то ты тихий какой-то был, — сказала Тэсс, когда они застряли в пробке на пути в Сайденем в районе Вулидж-роуд. «Боже, мы досиделись там до того, что начался час пик», — подумала она. Хотя в те дни час пик в Лондоне длился круглосуточно; каждый час был часом пик.

— Алло? — сказала Тэсс, когда так и не дождалась ответа Вика. Он смотрел в окно. «Вот гадство! Уставился на какой-то музыкальный магазин и ничего вокруг не слышит».

— Ты что-то сказала? — спросил он наконец, отвернувшись от окна.

— Я сказала, что немного тихим ты был. Пока не выступил в конце с речью, мол, здорово, что она не кончит, как ее мать.

Он снова повернулся к окну.

— Точно…

Тэсс прищелкнула языком. Автомобиль перед ними тронулся вперед. Спустя две секунды его красные фары снова зажглись. Наступила тишина, нарушаемая только сухим скрипом щеток лобового стекла, все еще работавших после того, как закончился дождь. Тэсс их выключила.

— Ладно… Я не хочу выглядеть бессердечной сукой, но в конце концов, Вик, ты знаешь, что они не мои друзья. Они — твои друзья. Я почти не знала Эмму. Мы никогда не были близки.

— И с Джо? — спросил Вик.

Тэсс внутренне вздрогнула: «Что это было — намек?» Она искоса посмотрела на него, но на его лице ничего нельзя было прочитать.

— Ну да… Мне он нравится. Он действительно неплохой малый. Мне… мне жаль его.

Теперь она была рада тому, что Вик смотрит в сторону, потому что почувствовала, что краснеет.

— Я только хочу сказать, что когда что-нибудь ужасное, вроде этого, случается с людьми, которые являются твоими друзьями, я совсем не обязана взваливать на свои плечи всю тяжесть эмоциональных переживаний по этому поводу. — В двадцати автомобилях перед ними светофор сменил красный свет на зеленый, но движение было настолько вялым, что до них оно просто не дошло. — Для меня здесь все очевидно. Джо — твой лучший друг. Поэтому ты должен сейчас быть с ним рядом. Это своего рода привилегия. Но быть рядом в такой ситуации очень трудно. Особенно, если погибший не был твоим близким другом. У меня было такое однажды. Помнишь, я рассказывала тебе как-то раз о Гэри, моем товарище по колледжу?

— Это тот, который подхватил СПИД? — со скукой спросил Вик.

— Да, — ответила Тэсс; она была немало удивлена тем, что он помнил эту историю. — Вот он был чем-то вроде того. Ну, вообще-то, он был одно время моим близким другом, но после колледжа мы потеряли контакт. И потом, когда я узнала, что у него СПИД, худшим для меня было то… что я не знала, как мне себя вести. Если бы мы оставались близки, я находилась бы возле его кровати; если бы у нас было шапочное знакомство, я, может быть, просто послала бы сообщение со словами сочувствия. Я чувствовала себя меж двух огней — мне не хотелось показаться бессердечной, но также мне не хотелось быть одной из тех людей, которые выползают черт знает откуда, едва заслышав, что кто-то неизлечимо болен.

Она сделала паузу, гадая, слушает ли ее Вик.

— И что дальше? — спросил он, но лицо его оставалось безучастным.

— Вот… как бы то ни было, все закончилось тем, что я его пару раз навестила и написала одно письмо. Трудное письмо. А затем, где-то через год после этого, я узнала, что он умер.

— Грустная история.

— Да, точно. — Движение на встречной полосе стало реже. «Может, нам стоит развернуться и поехать другой дорогой», — подумала она. — Очень трудно объяснить, что при этом чувствуешь. Это поистине «серая зона». Я думаю, ты бы смог это ощутить, если бы, например, умер этот парень, Айвэн.

Вик хмыкнул.

— Айвэн! Вот уж фигу! Он даже не случайный знакомый.

— Правда? О, ну я не знаю. Кто тогда?

Вик пожал плечами.

— Для меня существуют только близкие друзья. Все остальные для меня — козлы. В основном.

— Замечательно. — Она подумала секунду. — Тогда — кто же еще? — Эмма.

Взгляд Вика застыл на ней.

— Что?

— Не надо так смотреть. Я всего лишь выражаю точку зрения. Эмма была подругой твоего друга. Ты не был близок с ней. Представь, что у них с Джо ничего не сложилось или что она порвала с Джо пару лет назад — и вот ты узнаешь, что она умерла или умирает.

Фаланга машин перед ними необъяснимым образом пришла в движение. Тэсс поспешила вперед; они проехали светофор, повернули направо на Кроктикс-роуд и направились прямиком в Сайденем. Когда она обернулась, то увидела, что Вик, яростно, плотно сжав губы, в упор смотрит на нее.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Вот только не нужно истерик, Вик, — не лги сам себе. Не нужно, когда кто-нибудь умирает, внезапно становиться лучшим другом покойного. От этого будет только депрессия.

Вик снова пристально посмотрел на нее. Его глаза были пустыми, как стекла зеркальных очков.

— Она была милой женщиной.

— Да, — сказала Тэсс. — Она была. Мне она действительно нравилась. Я только не очень хорошо ее знала. «Он очень странно себя ведет, — подумала Тэсс. — Может, у них были более близкие отношения, чем я полагала».

— А вообще, это странно. Только вчера я подумала об Эмме. Когда я летела домой, чтобы встретиться с тобой, — как полная дура, конечно. Мысль о ней пришла мне в голову, когда я остановилась на секунду на Парламентском мосту.

— Ну, тогда ты действительно летела…

Она взглянула на него; наконец-то он начал ухмыляться.

— Хм. Очко за тобой. Но… Боже, Вик, это было около шести… Я помню, потому что я посмотрела на свои часы. Шесть двадцать.

— И?..

— И это было… ты знаешь… в точности почти до минуты, когда она…

— Хорошо. Если от меня ожидается, что я не буду лгать самому себе, может быть, ты тоже прибережешь свои экстрасенсорные способности?

Она повернула налево к Сайденем-хилл, автоматически переключив автомобиль на первую скорость. Двигатель взревел, пытаясь втащить гору металла на холм.

— И в связи с чем ты о ней подумала? — спросил Вик.

— Я просто смотрела с моста на Лондон. И он был по-настоящему прекрасен. Он был таким, каким ты ожидаешь увидеть Лондон каждый раз, но каким он редко оказывается на самом деле… — Тэсс запнулась; она всегда стеснялась выглядеть излишне эмоциональной. — И тогда я вспомнила, как Эмма мне рассказывала однажды о том, что, когда она впервые приехала в Лондон из Корка, ей хотелось посетить множество мест, но она была так бедна, что не могла позволить себе купить путеводитель, и поэтому использовала старое правило «А — Я».

— Что ты имеешь в виду под этим «А — Я»?

— Она просто искала по указателям улицы с романтичными названиями. Лэмбс-Харт-Ярд. Олд-Сикоул-лейн. Олд-Парадайз-стрит. Голден-сквер. И потом она гуляла по ним в надежде увидеть фронтоны, описанные Диккенсом, булыжные мостовые, а эти улицы, конечно, всегда оказывались полны офисов, закусочных и автостоянок. Но тем не менее она никогда не сдавалась. «Даже теперь, — говорила она, — если мне кто-нибудь подсказывает, как куда-то пройти, и упоминает улицу, название которой звучит для меня так, словно по ней мог гулять Уильям Блэйк, я обязательно чуть изменю маршрут».

Тэсс остановила машину возле его дома. Не задумываясь, она отстегнула ремень безопасности, открыла дверь и выбралась наружу, рефлективно — они с Виком давно уже прошли ту стадию, когда ей нужно было посмотреть на него и спросить: «Мне подняться?» Но если бы она все-таки взглянула на него, то увидела бы, что его лицо мокро от слез.

СИЛЬВИЯ

Сильвия ОʼКоннелл была помещена Комиссией районного отдела попечения гражданской общины Вулиджа в место, эвфемистически называемое Домом ухода за престарелыми: роскошные двухместные номера — роскошные по меркам компании «Парк лодж резиденшэл кэа», которая занималась обустройством этих номеров или, как она их называла, модулей — крошечные кирпичные бунгало, напоминающие дачные домики, домики прибрежного города-призрака; они были рассыпаны вокруг центрального административного корпуса, оборудованного бесчисленными панелями датчиков, готовых принять сигналы кнопок тревоги и сообщения от своих постояльцев. У Эммы было двойственное чувство по поводу помещения туда Сильвии. С одной стороны, «Парк лодж» был полной противоположностью «Харбридж эстейт», название которого ассоциировалось у Эммы с насилием над пенсионерами, в частности, с вламыванием в покои пожилых леди и кражей трех фунтов и восьмидесяти пенсов, припря-танных под грелку для заварочного чайника; с другой — уровень ухода в «Парк лодж», как ей порой казалось, был ниже того, что требовался ее матери, и у нее возникало подозрение, что помещение туда Сильвии стало результатом еще одной меры по снижению расходов, принятых Попечительским советом. Впрочем, то, что модули «Парк лодж» были на полном самообеспечении и постояльцы имели свои ключи и телефоны, позволяло Эмме верить, что ее мать способна вести самостоятельный образ жизни.

Который, образно говоря, она и вела. У Сильвии болезнь Альцгеймера протекала своеобразно. Основной характерной чертой Сильвии, как и многих женщин ее поколения, был здравый смысл, точнее, ее полная и пагубная уверенность в своем здравом смысле. И даже теперь, когда ее жизнь не имела смысла, когда бессмысленность мстила ей за долгие годы изгнания, захватив ее разум и обработав на свой манер, ее инстинктивная способность организовывать жизненное пространство вокруг себя и управлять им не покинула ее полностью. Она все еще могла готовить, и она все еще могла убираться в доме. И, хотя она не помнила, был ли жив ее муж, она помнила, где она хранила закладные.

Она сидела посреди гостиной (или, если быть точнее, места под гостиную, с примыкающим местом под спальню, местом под ванную и местом под кухню), думая, не вытереть ли ей пыль снова, но сначала не позвонить ли кому-нибудь, чтобы в точности узнать, где это она находится, как вдруг раздался звонок во входную дверь.

— И кого это сейчас могло принести? — сказала она довольно громко, перед тем как подняться и посмотреть на себя в зеркало; это мог быть священник, мистер Шогнесси, который всегда приходил в это время проведать Джерри, который начал приобретать в городе дурную репутацию. Она откинула волосы немного назад и зачесала по бокам, а затем вновь села: она знала что собиралась что-то сделать, но ни за что в жизни не могла вспомнить, что именно. «Немного посижу, и оно само вспомнится», — подумала она. Несколько секунд спустя раздался звонок в дверь.

— Удивительно, кто бы это мог быть в такой час? — громко сказала Сильвия. Она поднялась и направилась прямо к двери, раздумывая, не стоит ли ей сперва посмотреться в зеркало, а то это может оказаться мистер Шогнесси или Джек ОʼКоннелл, парень из Скала, про которого все говорили, что он влюбился в нее.

Тем не менее, когда она открыла дверь, на пороге стоял незнакомый мужчина; молодой мужчина лет тридцати, возможно. Хотя одежда на нем была элегантная, сидела она на нем довольно неопрятно; выглядел он, судя по лицу, очень усталым и совсем больным. Глаза были красными.

— Да? — сказала она немного высокомерно.

— Миссис ОʼКоннелл, — сказал мужчина, а затем довольно весомо, словно он вкладывал в это особый смысл, добавил: — Сильвия…

— Да?

— Можно я войду?

Сильвия осмотрела его с головы до ног. Ее глаза метнулись на висевшую рядом с дверью табличку, на которой было написано «ТРЕВОГА». Под ней была красная кнопка. Она не знала, как это все оказалось здесь, но была готова воспользоваться этим в случае необходимости.

— Кто вы? — спросила она наконец.

Лицо мужчины, казалось, стало еще более усталым и мрачным, как если бы этот вопрос причинил ему боль. Правой рукой он потянул себя за левое ухо.

— Я — Джо, Сильвия. Джо. Ваш… — он глубоко вдохнул перед тем, как продолжить, — муж вашей дочери.

Сильвия нахмурилась и покачала головой.

— Я вас не понимаю… — сказала она.

Мужчина вздохнул, полез в карман пальто и вытащил фотографию. Он показал ее ей. На ней был этот мужчина, стоящий на фоне рождественской елки, он улыбался и имел гораздо более счастливый вид, чем сейчас. Его руки обнимали красивую молодую женщину со светло-пепельными волосами, одетую в комбинезон; у нее на коленях сидел чудесный малыш. Кого-то эта женщина напоминала Сильвии; и что-то в ней нравилось Сильвии. Нравилось: приободряло, успокаивало и было знакомым. Глаза женщины были красными от вспышки, но откуда-то Сильвия знала, что обычно они зеленого цвета.

Не дав ей времени поднять глаза, мужчина показал ей другую фотографию; просто положил ее поверх первой. Все та же молодая женщина, но теперь она обнимала леди гораздо более старшего возраста. В этот раз Сильвия была уверена, что она знает эту леди. Что там говорить, она недавно видела ее. Так когда же это было?

— Это вы… — мягко сказал мужчина.

— Ну, конечно, это я! — смеясь воскликнула Сильвия. — Какая же я глупая старуха!

— А это, — сказал он, показывая пальцем на молодую женщину, — ваша дочь Эмма. Моя… — тут его голос снова слегка изменился, — …жена.

Сильвия взяла по фотографии в каждую руку и стала их разглядывать, сравнивая друг с другом. Затем она подняла взгляд на мужчину.

— Ну, — сказала она, — вы похудели. Проходите.

Сильвия отступила назад. Мужчина вошел и переминался с ноги на ногу возле каминной полки, он выглядел немного нервничающим; это напомнило ей, как Джек пришел к ее отцу просить ее руки.

— Не хотите ли чашечку чая?

— Нет, благодарю вас.

— Я делаю замечательный «Эрл Грей».

— Нет, на самом деле.

— Доставьте себе удовольствие.

— Сильвия, — сказал он, — вы не присядете на минуту?

— Ну, — начала она, чувствуя, как ее надменность вновь возвращается к ней (какое право имеет этот незнакомец указывать, что ей делать в ее собственном доме?), но тут она вспомнила, что он не незнакомец вроде бы.

— Пожалуйста, — сказал он.

Она пожала плечами, показывая, что ей все равно, стоять или сидеть, и присела. Мужчина довольно-таки дерзко склонился к ней.

— Сильвия… — сказал он, — то, что я собираюсь вам сказать, является очень, очень тяжелым. Я знаю, что вы временами бываете рассеянны, поэтому я хочу, чтобы вы сконцентрировались. Постарайтесь.

И снова ей показалось, что с ней не следует говорить в такой манере, но мужчина казался очень обеспокоенным, поэтому она просто кивнула Мужчина снова глубоко вздохнул.

— Вчера произошло ужасное несчастье. Эмма ехала на автомобиле и… она разбилась.

Сильвия сочувствующе ему улыбалась.

— Ох, бедняжка, — сказала она.

— Она умерла.

Сильвия кивнула. Наступила тишина.

— Кто-нибудь еще пострадал? — поинтересовалась она наконец.

Мужчина закатил глаза к небу.

— Нет… не очень… но не в этом дело. Она мертва, миссис ОʼКоннелл. Эмма, ваша дочь, мертва. Я пришел к вам, чтобы сообщить это.

Сильвия поразмыслила над этим секунду и рассмеялась тем самым чистым беззаботным смехом, что и минутой ранее, когда она назвала себя глупой старухой.

— Нет! Конечно, нет. Я помню все. — Затем она старательно, как маленькому, ему объяснила: — Эмма уехала в Лондон, чтобы выйти замуж. Вот и все. — Она приложила руку к его щеке. — Вам не нужно волноваться. Я знаю, это далеко отсюда, но всегда есть под рукой телефон.

— Нет, миссис ОʼКоннелл…

— Забудьте про нее.

Мужчина поморщился.

— Пожалуйста, миссис ОʼКоннелл, мне не хочется повторять это снова… Я не хочу произносить это снова и снова… Она мертва. Мертва. От нее даже ничего не осталось, потому что машина загорелась и взорвалась. — Мужчина отвернулся к окну, его глаза наполнились слезами. — Вы понимаете?

— Конечно, понимаю, дорогой.

Он снова посмотрел на нее.

— О боже. Боже. Зачем я пришел сюда? Чего я ожидал? — И тогда он рассмеялся, очень необычным смехом, который ей совсем не понравился. — Это совсем не важно, что я вам говорю, не так ли? Я могу с таким же успехом рассказать вам, что провел ту ночь, когда она погибла, в постели с подругой моего лучшего друга, разве нет? А я провел, Сильвия. Я сделал это. А теперь я никак не могу избавиться от чувства вины из-за этого, и никогда не избавлюсь. Я могу рассказать вам это, как и то, что Эмма мертва, и завтра вы не будете этого помнить. Вы уже через пять минут не будете этого помнить. Все кончено. Все.

Сильвия не поспевала за его мыслями, но по какой-то причине испытывала к нему симпатию; он выглядел очень грустным.

— Ты можешь рассказать мне все, что ты хочешь, дорогой.

— Правда, могу? Ох, Сильвия. Я очень сильно любил ее. Я очень-очень сильно любил ее. Как муж только может любить свою жену. — Он снова остановился и наклонил лицо совсем низко, почти параллельно полу, как это делает Джерри, когда сбивает коленки.

— Я так… так гордился ею, — наконец выдавил он из себя перед тем, как хлынули слезы, обильно и быстро, словно река Ли, вышедшая из берегов. Он зарылся головой в ее длинную темносинюю юбку и затрясся. Она погладила его по голове.

— Ну, будет тебе. Будет, — сказала она. — Будет. Будет.

«Что бы сейчас смогло поднять настроение этому бедному мальчику? — подумала Сильвия. — Я знаю; вот что приободрит любого. Но что же это было, что так мне понравилось на днях?»

Джо плакал по-настоящему, это случилось впервые с тех пор, как погибла Эмма. Он почувствовал облегчение, когда рассказал ее матери о своей вине, даже несмотря на то, что он с таким же успехом мог рассказать это ветру; может быть, дело было в ее повторявшемся «будет, будет», а может, в том, что она гладила его по затылку — к нему так давно не прикасались с участием.

И тут Сильвия начала петь — прекрасно, с душой — Джо показалось сначала, что это, наверное, слуховая галлюцинация.

Глядя по утрам на дождь,

Я была такой одинокой…

И зная, что новый день мне несет,

Мой Бог, была такой уставшей…

Джо замер в складках ее платья, удивление поставило плотину его слезам, и одновременно он начал ощущать затхлый запах ее колен.

До того дня, как встретила тебя…

Он посмотрел вверх, сдерживая желание вставить «да-да-да-да-даааааа».

Жизнь была такой жестокой…

И тут он понял, что делала Сильвия; он понял это по пустоте ее глаз. Она повторят. Кто-то пел ей эту песню недавно. Он понял также, что это был не ее гнусавый напев из водевиля «Жила-была девчонка в заливе Голуэй». Она копировала голос. В этой имитации он услышал голос, который он так хотел услышать вчера на автоответчике.

Твоя любовь — ключ к моему покою…

— Сильвия? — позвал он, но ее ничто не могло остановить.

Ты мне дал себя почувствовать,

Да, ты мне дал себя почувствовать…

— Сильвия! — крикнул он, кладя свои руки ей на плечи.

— Обыкновенной… обыкновен… — сказала Сильвия, выходя из транса. А затем ее зеленые глаза вопросительно округлились.

— Кто вы? — спросила она испуганно. — Зачем вы схватили меня?

— Сильвия, Эмма приезжала к тебе два дня назад?

— Что?

— Пожалуйста, Сильвия. Попытайся и вспомни.

— Перестаньте трясти меня. Я звоню в полицию!

Джо снова заглянул в глаза Сильвии и увидел в них только страх и пустоту, бесконечную равнину пустоты. Он знал, что все расспросы бесполезны, но он знал также и то, что Эмма виделась со своей матерью прямо перед смертью, поскольку песня «Ты мне дал себя почувствовать обыкновенной женщиной» в исполнении Кэрол Кинг не входила в основной репертуар Сильвии; ее должна была спеть ей Эмма. Сильвия удерживала ее в памяти лишь короткий промежуток времени, до настоящего момента.

Джо не мог понять, в чем дело. Как он сказал Вику и Тэсс, он в самом деле не знал, что Эмма делала по вторникам, но он знал, что в эти дни к матери она не ходила — для этого были вечера пятницы — и, кроме того, она всегда предупреждала его, когда собиралась навестить Сильвию, на случай непредвиденных ситуаций.

Ужасная мысль, которая появилась у него в тот момент, когда полицейские сказали ему, что Эмма не была пристегнута ремнем безопасности, снова заползла к нему в голову, словно ядовитая змея. Возможно ли, что смерть Эммы не была случайной? Возможно ли, что она приехала к своей матери и пыталась поговорить с ней в последний раз, потому что собиралась убить себя?

Мозг Джо судорожно работал. Она приехала сюда, чтобы поговорить с Сильвией. Осмысленное общение не удалось, как всегда, и тогда она спела ей. Но почему именно это? Почему ту песню, которая звучала в тот момент, когда он попросил Эмму выйти за него замуж?

Он никогда не узнает, было ли это правдой или нет, но, возможно, Эмма пела эту песню не для Сильвии, а для него. Она знала, что Джо в любом случае придет навестить ее мать сразу после ее смерти; и она могла предположить, что Сильвия споет ему эту песню. Получается… Эмма оставила ему сообщение? Она говорила ему, что она все еще любит его, получается так?

Мысли Джо были прерваны резки звуком медного клаксона. Когда он огляделся вокруг, то увидел Сильвию, стоявшую возле двери со сложенными на груди руками рядом кнопкой тревоги. Сильвия выглядела в точности, как Эмма, когда та злилась.

— Ох, Сильвия… — сказал он с тяжелым вздохом.

— Не подходите ближе. Они будут здесь в любую минуту.

Джо, сидя на корточках, смотрел на участок коричневого ковра между своих ступней. Может быть, это все было ерундой. Может быть, она слышала песню раньше. Может быть, он просто обманывал себя. Он услышал, как открывается дверь, и поднял голову: смотритель, тучный йоркширец в черном пиджаке и галстуке на резинке, неспешно вплывал в открытую дверь.

— Арестуйте этого человека! — крикнула Сильвия; театрально вытянутый палец указывал на Джо.

Смотритель коротко взглянул на нее, затем на Джо. Он нажал кнопку на чем-то, напоминающем пульт дистанционного управления, висевшем у него на поясе, и сигнал стих в умирающем зверином завывании, походившем на последнюю ноту сирены воздушной тревоги.

— Здравствуйте, мистер Серена, — сказал он.

— Здравствуйте, — поздоровался Джо; ему несколько раз называли имя смотрителя, но сейчас он никак не мог его вспомнить.

— Все в порядке?

— Да. Только Сильвия опять забыла…

— Чего вы ждете? — спросила она.

Смотритель наклонился к ней, мягко взял ее за руку и провел на середину комнаты; проходя мимо Джо, он подмигнул.

— Сильвия, почему бы вам не присесть вот здесь на софу, пока мы выясним, в чем тут дело?

— Я уже все равно собирался уходить, — сказал Джо, вставая.

— Оʼкей, сэр, — ответил смотритель, доставая из кармана пузырек с капсулами.

— Э-э… — Джо засмеялся. «Как же его дурацкое имя?» — Извините меня…

Смотритель поднял на него взгляд, выражение вежливого любопытства на лице. Джо набрался храбрости.

— Моя… моя жена приходила сюда два дня назад?

Мужчина нахмурил лоб и, скорей нарочито, почесал голову.

— Я так не думаю.

— Пожалуйста, это очень важно. Вторник, вторая половина дня или ранний вечер?

Смотритель сдержанно кашлянул.

— Как я и сказал, сэр, вряд ли. Моя память совершенно адекватна.

— Я предполагал…

— Как вы знаете, все посетители записываются в журнале в моем офисе — мы можем пойти и проверить, если хотите, — но я вас уверяю, что из регистрационного журнала вы сможете узнать только то, что последний визит миссис Серена был… — он на секунду задумался, — на прошлой неделе. В пятницу.

Надежда Джо угасла.

— Все правильно, — сказал он. — Очень вам благодарен.

Джо повернулся к двери. Как глупо было с его стороны, подумал он, придавать такое значение пению Сильвии. Должно быть, она услышала песню Кэрол Кинг по радио.

— Сказала вам, что была здесь, так?

Он обернулся. Смотритель ушел в кухню. Когда он вышел оттуда со стаканом воды, его круглое красное лицо расплывалось в похотливой ухмылке. Джо подумал, может, сказать ему: «Простите, не понял?», или «Что вы хотите этим сказать?» с нажимом, или просто подойти и ударить его по круглой красной морде. Но вместо этого он лишь вяло пожал плечами.

— Она умерла.

Краска отлила от лица смотрителя.

— О, мой Бог, мистер Серена, мне очень жаль, я даже подумать не мог…

Джо проигнорировал его и подошел прямо к Сильвии, которая, как он догадался, отключилась от внешнего мира. Он наклонился и взял ее руку. Он представил, как Эмма гладила эту руку.

— До свидания, Сильвия… Я скоро приду снова, — сказал он.

Она посмотрела на него и кивнула, и в тот момент выглядела так, словно все поняла. Джо был ей за это благодарен и наклонился сильнее, чтобы поцеловать ее в пергаментную щеку. А когда он уходил, то увидел заставивший заныть его сердце блокнот возле телефона на столе рядом с ней. «По крайней мере, она не закончит, как ее мама, доживая свою жизнь возле телефона, который никогда не звонит», — вспомнил он слова Вика.

Телефон, который никогда не звонит.

ВИК

Вик носил контактные линзы с тринадцати лет. Он помнил, как он первый раз пытался вставить линзу (в те времена их еще не научились делать тоньше папиросной бумаги): его веко непроизвольно закрывалось, когда он приближал к глазу палец, с размещенной на его кончике линзой, а когда пластик прилипал к зрачку — невыносимое «мыльное» пощипывание и потоки слез. Он также помнил, что, когда первый раз вышел со вставленными линзами, он не мог избавиться от ощущения, будто ему чего-то не хватает. Сколько раз он твердил себе, что очки ему больше не нужны, а все равно казалось, будто он их где-то оставил.

После смерти Эммы он испытывал нечто подобное, но только гораздо острее и болезненнее. Словно вместе с Эммой он лишился и части своей души, и это пустое пространство в груди ныло и не давало Вику покоя.

Тэсс предлагала ему отправиться на похороны Эммы вместе, но Вик так долго откладывал момент, чтобы договориться о месте и времени встречи, что она в конце концов просто сказала ему, что встретит его там. Вик не был уверен в том, стоит ли ему идти вообще. Он был обеспокоен тем, что не сможет совладать со своими эмоциями. Что, если он вдруг, например, начнет плакать сильнее, чем можно ожидать от друга мужа погибшей? Это было вполне вероятно; он за всю свою жизнь не выплакал столько слез, сколько за прошедшие дни. Если же он не придет, это тоже будет выглядеть странно: будут задавать вопросы. О каком бы варианте он ни задумывался, каждый выдавал его с головой.

За пятнадцать минут до начала церемонии он решил присутствовать. Все утро он провел в репетициях своих оправданий за неявку, но мысль о том, как себя будет из-за этого чувствовать Джо, решила дело. И, кроме того, он сам хотел пойти.

Кладбищенская дорожка уходила от ворот направо к небольшому похоронному залу, окруженному оранжереей. Он опоздал — последние участники похорон уже вошли внутрь.

Вик послонялся снаружи с полминуты, нервно играя своим шлемом. Солнце вышло из-за облаков, заставив его прищуриться, он почувствовал, что в уголках его глаз образовались плотные линии; кожа его лица, не защищенного козырьком, стала сухой от ветра. Он тянул время, не решаясь зайти внутрь. И вдруг двери распахнулись и показался священник, за которым вскоре появился гроб, который несли Джо и еще несколько мужчин, их Вик не знал, но мог предположить, что это члены обширной ирландской семьи Эммы. Они все были румяные, плотного сложения, с очень густыми, зачесанными на прямой пробор, волосами; и все они больше казались сердитыми, чем печальными. Вик вспомнил, что была какая-то попытка со стороны родственников Эммы вернуть ее в лоно их веры, устроив должным образом католические похороны, но план оказался невыполнимым, поскольку не было никакой возможности для продолжительного отпевания: ее тело было сильно изувечено.

Когда они приблизились, Джо бросил на него сердитый взгляд, но в этом взгляде прочитывалось и смирение: Вик опаздывал всегда и везде. Вик вздохнул с облегчением: в этот раз его устоявшаяся дурная репутация дала ему легкое прощение. Но удовольствие длилось всего лишь секунду. Он окинул взглядом гроб, и не поддающийся сомнению факт, что Эмма находится внутри него, мертвая, оглушил Вика своей простотой. Смерть дала ему рентгеновское зрение: казалось, что его взгляд легко пронзает тонкую деревянную стену между ним и закованным в обивку телом его любовницы. Видение было неотвязным, поскольку он имел дело не с абстрактной ситуацией — смертью, так легко обсуждаемой говорливыми интеллектуалами, склонными пофилософствовать, а с реальной смертью кого-то, кто еще, в буквальном смысле, имел телесную оболочку, кого-то, чья материальность еще жила в нем: ее запах, ее кожа, ее волосы, ее движения — кого-то, с кем они неистово любили друг друга — прости, Боже. Он не мог не представлять наяву вид Эммы, лежавшей в гробу, потому что не смог еще пока избавиться от привычки представлять себе Эмму постоянно.

На крышке гроба он заметил маленький белый листок бумаги, словно столовый прибор на обеденном столе. Это был конверт с открыткой внутри, на котором было написано слово «Мама». Из часовни стали медленно выходить люди, поравнявшись с гробом, они бросали на него цветы: тюльпаны, розы, лилии. Угрюмая мысль пришла Вику в голову: не зааплодировать ли.

Его взгляд, оторвавшись наконец от этой нелепой сцены, натолкнулся на стоявшую немного в стороне Тэсс; на ней был изящный длинный черный фрак и черная шляпка с вуалью. Вик не мог видеть ее глаз, но лицо ее было направлено в его сторону, и он мог предположить, что она смотрит на него с укором. Смягчив выражение лица, он поспешил присоединиться к ней, чтобы занять свое место среди выражавших соболезнования.

Затем были поминки. Джо пришлось во многом уступить семье Эммы, таким образом поминки представляли собой нечто среднее между крепкой попойкой на траурном собрании ирландского пролетариата и сдержанной гражданской панихидой, принятой в обществе среднего класса. Шли пасхальные каникулы, и мероприятие проходило в Мэйз-Хилл-Праймэри, школе, в которую Джо и Эмма записали Джексона в тот день, когда он родился.

Как только братья и кузены Эммы ступили на покрытый паркетом пол большого зала, то, не успев отряхнуть могильную пыль с манжет, они сразу же направились к импровизированному бару у задней стены, почти не обращая внимания на слайд-шоу, показ которого уже начался. Это был монтаж фотографий Эммы, звуковым фоном для которых служила кассета с гаэльскими арфами: Эмма-ребенок, с хвостиками на голове, менее светлыми, чем ожидал Вик, Эмма-студентка, с ярко подведенными тушью глазами, Эмма-невеста, улыбающаяся стоявшему рядом Джо. Глядя на экран, Вик понимал, как мало он знал о ней, о главных моментах ее жизни, фактах и цифрах, ежедневных буднях; и все же то, что было известно ему, — может быть, самое главное, — не знал больше никто.

Когда фотографии пустили по второму кругу, Соня вышла к кафедре на сцене перед экраном. Гаэльские арфы стихли, и слайд-шоу остановилось на Эмме-ребенке, ее хвостики торчали в разные стороны над головой Сони с тщательно зачесанной назад челкой.

Последние члены англо-саксонской общины расселись на складных стульях перед сценой.

— Леди и джентльмены… — начала она и тут же смешалась, — друзья… Мы собрались здесь, чтобы почтить память Эммы Серена, которая трагически погибла во вторник.

Гул голосов возле бара у задней стены, стихнув на секунду, тут же возобновился.

— Каждый, кто был знаком с Эммой, знает, что она очень сильно любила жизнь, и она, я уверена, хотела бы, чтобы этот день был больше похож на праздник, чем на поминки.

И тут началось: оратор за оратором, чтение речей, декламация стихов. Вик сидел радом с Тэсс, ее лицо оставалось бесстрастным, как если бы оно было скрыто вуалью. Вик тонул в полузабытьи, позволяя поминальным словам волнами колыхаться в его сознании: время, любовь, душа, жизнь, друзья, семья, птицы, огонь, ночь, море, загробная жизнь. Иногда он настраивался на голоса и пытался прислушиваться, и тогда на него накатывало отвращение, как в те дни, когда «Патологию» постоянно обходили другие группы. Он вспомнил одну из тех церемоний награждения, на которую они были приглашены. Выдвинутые в трех номинациях, они не получили ни одной; Вик помнил, как он сидел за круглым столиком, с деланным равнодушием глядя, как другие выходят на сцену, чтобы получить приз и сказать благодарственное слово.

Последним должен был выступать Джо. Он сидел перед сценой рядом с Сильвией, держа ее руку в своих руках. Его брюки были смяты и плохо подходили к пиджаку, под который он надел черную рубашку «поло» вместо обычной рубашки с галстуком.

— Я… — начал Джо, посмотрев вниз на кафедру, куда он положил лист бумаги формата А-4. — Извините, я не привык говорить перед аудиторией. Я тут записал несколько мыслей, но все это уже было сказано сегодня другими, и гораздо лучше, чем это мог бы сделать я. — Он оторвал руку от уха, аккуратно сложил листок и положил его во внутренний карман пиджака. — Гм, я только хочу поблагодарить Соню за то, что она провела эту панихиду и помогла в организации похорон.

Поднялось одобряющее бормотание, а кто-то даже захлопал в ладоши. Джо пару секунд помолчал, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. Его пальцы снова повисли на мочке уха.

— Я думаю, что об одной вещи я хотел бы сказать отдельно… о нашей семейной жизни. Это пришло мне в голову прямо сейчас, пока я слушал вас, поэтому прошу меня простить заранее, если то, что я скажу, покажется вам бессвязным или… неуместным. — Он глубоко вздохнул. — Некоторые из наших друзей говорили сегодня о том, какой хорошей парой мы были с Эммой, что мы были созданы друг для друга. Николь даже назвала нас идеальной парой. Которой мы и были одно время.

На задних рядах кто-то кашлянул.

— Но я считаю, что сейчас тот момент, когда нужно говорить правду. — Джо оперся руками о кафедру, как проповедник. — В первый год нашей семейной жизни и предшествовавшие свадьбе два года, когда мы просто встречались, мы были, без всякого сомнения, счастливы, очень счастливы. У меня были женщины и до Эммы, но только с ней я узнал, что можно быть счастливым лишь потому, что рядом с тобой находится твоя подруга.

Вик почувствовал, что его мысли снова куда-то уносит; его глаза двинулись по ряду и остановились на Тони, качавшей Джексона в детском рюкзачке. Вик — непроизвольно — представил, как бы она выглядела в обнаженном виде.

— Но в последний год или около того мы с Эммой не ладили. Я до сих пор точно не знаю почему. В любом случае, не стоит здесь вдаваться в подробности, но я упомянул об этом потому, что — мне так кажется — ее гибель была каким-то образом связана с разладом в нашей семье.

Вик повернул голову, чтобы посмотреть на своего друга, заметив по пути, что лицо Тэсс немного покраснело. Он был бы очень удивлен, если бы она заплакала; Вик никогда не видел ее плачущей.

— Я сожалею, что не успел сказать ей, что я по-прежнему очень люблю ее, и попросить у нее прощения, за все, тоже не успел. Я думал, у меня еще будет для этого время. Это совет… — сказал Джо, и слезы навернулись в уголках его глаз. — Банальный совет рождественского клоуна. Будьте добры с теми, кого вы любите. Потому что… потому что они могут умереть. Они могут, черт возьми, умереть. И то, что смерть не в силах у вас отобрать, — ваши воспоминания, да… — он фыркнул, как если бы рассказывал анекдот, — воспоминания о лучших днях, их у вас отберет время. — Джо оборвал свою речь и уставился на пол. — Я… я прошу прощения…

Вик бросил взгляд на Сильвию. Она безучастно смотрела на кулисы сцены.

— И когда дело касается твоих собственных родителей, проходит всего небольшой срок, и ты понимаешь, что что-то нужно делать. Приготовиться к действию. — Он прервал на секунду свою речь; его рука оторвалась от кафедры и провела местом между большим и указательным пальцами по глазам. — Она была моей женой, — продолжил он, с усилием открыв глаза, как это делают чудовищно уставшие люди, — и мы позволим этой ситуации длиться, потому что, вы знаете, всегда есть время. Разве не так? Всегда есть время.

— Джо, — мягко сказал Вик. Он поднялся на сцену и положил свою ладонь ему на плечо. Джо поднял к нему заплаканное лицо. Какое-то время они смотрели друг на друга: четкое изображение Джо в глазах Вика и нерезкое расплывающееся лицо Вика в глазах Джо; а затем голова Джо резко, словно у него сломалась шея, упала на плечо друга. В установившейся тишине Вик увел его со сцены.

В кладовке позади зала, заваленной всяким школьным хламом, Вик ждал, когда Джо начнет говорить. Тот уже десять минут сидел за старой школьной партой, оборудованной откидной крышкой и чернильницей: Джо был похож на выпускника одиннадцатого класса, который так долго думал над экзаменационным вопросом, что успел повзрослеть. В кладовке было душно и тесно; Вик почувствовал, как начало зудеть его левое плечо.

— Вик? — наконец произнес Джо, не глядя на него; его немигающий взгляд застыл на коробке цветных мелков, лежавшей на полу.

— Да? — ответил Вик невозмутимо.

— Я могу тебя спросить кое о чем?

Джо поднял взгляд на Вика, тот кивнул.

— Насколько хорошо ты знал Эмму?

— Гм… ну, я не знаю, — осторожно ответил Вик. — Она была немного загадочной, с моей точки зрения. По сравнению с остальными твоими подружками. Например, с Деборой, которая была тем, что ты видел на витрине.

На лице Джо появилась слабая улыбка.

— Я имею в виду, — продолжал Вик, — Дебора не производила впечатление человека, в котором есть что-то, о чем ты не знаешь. Эм производила.

Он сделал паузу, опасаясь зайти слишком далеко; было не время наверстывать упущенную возможность выступить на панихиде.

— А почему ты спросил?

Джо кашлянул, поднеся кулак ко рту, — получилось что-то вроде сценического «гм!».

— Ты бы сказал, что она была человеком, который мог совершить самоубийство?

Вик удивленно поднял брови, но тут же почувствовал, что получилось фальшиво, что его удивленный вид был взят напрокат у эстрадного клоуна в шляпе с помпонами.

— Почему ты спросил об этом?

Джо вздохнул.

— Это все сложно объяснить. Возможно, что все не так. Странная вещь случилась, когда я отправился к Сильвии, чтобы сообщить ей о несчастье. Она заставила меня думать, что Эмма виделась с ней перед смертью. Зная, что скоро произойдет.

— Какая странная вещь?

— Это не важно. Объясню как-нибудь потом. Я просто хочу знать твое мнение, была ли она способна на такой шаг.

Вик ощущал себя преступником, которого застигли возле места преступления и допрашивают пока — пока! — в качестве потенциального свидетеля.

— Люди не совершают самоубийств, направляя машину в стену парка. Не так ли?

— Не все убивают себя так, как Сильвия Плат, — сказал Джо. Вик непонимающе развел руками. — Не все самоубийства являются запланированными и подготовленными. Как ты однажды сказал, иногда, стоя на вершине скалы, чувствуешь тягу броситься вниз. Или, как вариант, когда ты ведешь автомобиль, тебе неожиданно приходит в голову: почему бы не повернуть руль вот в эту сторону… — и Джо показал, как бы он повернул этот руль.

— Но, если это был внезапный порыв, как она могла знать, что умрет, во время разговора со своей матерью?

Руки Джо, застывшие на воображаемом руле, опустились.

— Я не знаю. Может быть, она приняла решение к тому времени, но не знала, как именно это произойдет. Может быть, когда она говорила с матерью, она собиралась сделать это другим… — он резко выдохнул в нервном смешке, — более безопасным способом, а затем, когда села в машину, подумала: «К черту все!» — Он замолчал, его голос снова стал вялым, волнение от внезапной догадки быстро улеглось. — Я не знаю.

Вик задумчиво сложил руки на груди.

— Не могу в это поверить, — сказал он. — Хотя я действительно плохо ее знал, чтобы судить об этом.

Лицо Джо сморщилось, и Вик подумал, что он вновь собирается разрыдаться; но вместо этого он отвернулся и чихнул.

— Ты в порядке? — спросил Вик.

— Да, — ответил Джо и полез в карман за носовым платком. — Здесь просто немного пыльно. — Джо вытащил комок смятой материи; к вывернутому наизнанку карману прилипли белые ворсинки, потому что он постирал брюки вместе с платком, не проверив карманы. Эмма, он знал, проверила бы. — Я подумал, что это у тебя могут быть проблемы…

Вик посмотрел непонимающе.

— Аллергия, — пояснил Джо, слегка дотронувшись до своего носа.

— A-а. Похоже, у меня нет ее этим летом.

— Пока только апрель.

— К этому времени у меня уже начинается сенная лихорадка, но этот год, видно, станет исключением. Я ее совсем не ощущал на кладбище.

Джо рассеянно кивал и царапал ногтем указательного пальца крышку парты, назад и вперед.

— Я никогда не говорил тебе, так ведь, что наши отношения катились под горку? По-моему, я никогда никому не говорил этого, — он натянуто улыбнулся. — Теперь я рассказал это всем.

— Не волнуйся по поводу…

— Дело в том, что последние несколько недель происходило что-то ужасное. Она вела себя очень странно. Ее все раздражало, даже Джексон. Тони рассказала мне, что однажды она вернулась домой на два часа позже обычного и сказала, что она потерялась. Потерялась!

Вик оглянулся на дверь. Он почувствовал непреодолимое желание сделать признание. И не только ради себя; какая-то часть его души отчаянно желала помочь другу, вывести его из этого жуткого лабиринта.

— Слушай, нам надо выбираться отсюда. Люди начнут беспокоиться, — сказал он.

— Меня волнует это, Вик. Меня это действительно волнует. Потому что если она сделала это, то почему? И как мне не думать, что она сделала это не из-за меня?

— Джо, это был несчастный случай.

— Правда?

— Конечно.

— Она не пристегнулась ремнем безопасности.

— Да, ты уже говорил это. Послушай… — сказал Вик, — она любила тебя, и она любила Джексона. Она не решилась бы на самоубийство только из-за того, что ваша семейная жизнь дала небольшую трещину.

Джо внимательно посмотрел на Вика: он еще никогда не видел того таким серьезным.

— Возможно, ты и прав.

— Я знаю, что я прав, — сказал Вик.

Он мотнул головой в направлении двери. Джо встал, и Вик, ободряюще улыбаясь, повел его к выходу, как медсестра ведет пациента, выздоравливающего после тяжелой операции. Вик чувствовал себя в ловушке: он не мог сказать Джо то, что он знал о последних днях его жены.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Лето 1998

Интервьюер: Вы счастливы?

Принц Чарльз: Очень счастливы.

Интервьюер: И, конечно… влюблены?

Леди Диана Спенсер: Конечно.

Принц Чарльз: Что бы любовь ни значила…

Би-би-си, телевизионное интервью.

24 февраля 1998 года.

ФРЭНСИС

Фрэнсис иногда удивлялся: зачем ему все это нужно. Конечно, ему нравилось иметь собственный музыкальный магазин. Но, с другой стороны, он предпочел бы сам быть музыкантом. Тем не менее Фрэнсис имел очень неплохой доход, поскольку «Рок-стоп» был единственным серьезным магазином музыкальных инструментов в Камбервелле. «Единственным, которым пользуются профессионалы», — часто повторял он своим покупателям. Но иногда ему казалось, что это не стоило того, чтобы мириться с «дрочилами».

«Дрочилами», в собственной классификации Фрэнсиса, были прежде всего ребятишки, игравшие хеви-метал. Затем шли «капюшоны», как ему нравилось их называть, которые заходили к нему и спрашивали что-нибудь вроде (голос Фрэнсиса становился гундосым, когда он изображал их перед друзьями): «У вас не будет случайно „Гретч пре-И-Эм-Ай 1963 Фендеркастер“, двенадцатиструнной с двумя грифами?» Правда, он стал реже изображать «капюшонов», после того как Перри, бармен из «Джорджа», однажды сказал: «Я думал, она называется „Стратокастер?“» И Фрэнсису пришлось оправдываться, что это была шутка, а Перри продолжал смотреть на него лукавым взглядом, как будто Фрэнсис выдал секрет, что ни черта не смыслит в своем бизнесе. После «капюшонов» шли «психи», которым была нужна, мать их за ногу, лютня или цитра или которые были вроде того «дятла», принесшего в ремонт губную гармонику, в которую, как выяснилось, он вдул сливовую косточку. И, наконец, были «дрочилы», которые не входили ни в одну из подгрупп, которые были просто… «дрочилами», вроде этого прибабахнутого журналиста.

Вообще-то, это не совсем так. Он не был просто «дрочилой», он был самым настоящим «дрочилой», из тех, которые приходят в магазин и играют на каждом проклятом инструменте, но никогда ничего не покупают.

— Э-э… я думаю, что она немного высоко берет, Фрэнсис, — сказал Крис Мур, передавая обратно «Лес Полс». Это была солнечно-золотистая гитара шестьдесят седьмого года выпуска, и было какое-то, правда малодостоверное, свидетельство того, что когда-то она принадлежала Джерри Гарсиа.

— А что насчет… — начал Крис Мур, сидя на усилителе «Вокс АС-30» и осматривая, словно лорд свои владения, развешанные шести- и двенадцатиструнные гитары, — о-о, я не знаю… вот этой вот. — Он указал на темно-вишневую полуакустическую «Гретч»: две тысячи триста фунтов. Фрэнсис с трудом заставил себя потянуться, чтобы снять ее; он знал, что Крис Мур коряво сбацает «Тинэйдж Кикс» и потом скажет, что звукосниматель немного гудит. Почему бы ему не сэкономить время и не всучить этому лысому хрену одну из дешевых японских подделок?

— Разве, — начал Крис Мур, пристраивая прекрасный инструмент на своем туго обтянутом брючиной колене, — Джеф Бакли играл не на одной из таких?

Фрэнсис выпятил нижнюю губу и покачал головой, что значило: «А хрен его знает!»

— Он был нормальный мужик, этот Джеф, — не унимался Крис Мур.

Трень-брень, трень-брень. Крис начал наигрывать «Каждый раз, когда она идет по улице…».

— Я помню, как мы гуляли с ним и Мо как-то раз, когда они заезжали сюда…

— Мо?

— Мо Таккер. Из «Велвет Андерграунд».

Фрэнсис кивнул, у него и в мыслях не было выяснять, откуда взялся этот Мо Таккер.

— И они оба, ну, ты понимаешь, рок-н-ролльщики, и так это здорово, понимаешь, что я… — тут Крис Мур продемонстрировал смех «ты себе представляешь?», — я оказался самым отвязным парнем на вечеринке. Из нас троих.

Фрэнсис подавил зевоту. Снаружи прошла группа мальчишек и даже не взглянула на витрину. «Надо выложить побольше клавишных, — подумал Фрэнсис, — и синтезаторов».

— На что же мы ходили тогда? О! Точно. Вспомнил: на «Патологию»!

Фрэнсис оглянулся на него.

— «Патология»? Старая группа Вика Муллана?

— Ага, помнишь их? В «Гарадж», — он погладил себя по подбородку, — мне помнится, они выступали на разогреве у «Журавлей».

— Вик снимает квартиру наверху, — не без гордости сказал Фрэнсис.

— Правда? Ах, точно. Да, помнится, я выпивал с ним пару месяцев назад. — Тут Крис нахмурился, заподозрив, что Фрэнсис просто водит его за нос. — Что… он живет наверху?

— Нет, он просто снимает квартиру. Для редкого использования, — Фрэнсис немного покраснел, произнося эту неловкую фразу из лексикона агентов по недвижимости. — Для очень редкого использования. Я его уже лет сто не видел.

Крис Мур, почувствовав, что чаша весов «кто знает рок-звезд лучше» склоняется в его сторону, кивнул и взял еще несколько аккордов.

— Слушай, если ты знаешь, где он находится, то смог бы оказать мне услугу? — спросил Фрэнсис.

— Нет проблем, — легко согласился Крис Мур, хотя у него не было ни малейшей догадки, где мог быть Вик.

— Там письма продолжают приходить для его девушки. Пять или шесть уже валяется у меня в прихожей. Мне кажется, они могут быть важными: все из какой-то больницы…

«Его девушка? Минутку… У меня сохранилась где-то ее визитка», — подумал Крис Мур.

— А, да. Триш! Она великолепна.

— Тэсс, я думаю, ее так зовут… или Тэсса.

— Точно, точно. Просто дай их мне, и я передам.

— Оʼкей, — Фрэнсис прошел в глубь магазина; тщательно просматривая гору почты в боковом коридоре, он слышал, как Крис наигрывает «Роковую женщину», полностью перевирая мелодию. Через пару минут Фрэнсис вернулся, держа в руках пять официальных коричневых конвертов с обратным адресом в нижнем левом углу. Крис Мур отдал ему гитару.

— Звукосниматель. Гудит немного, — сказал он.

ДЖО

Первые месяцы после смерти Эммы Джо заваливал себя работой. В лаборатории «Фрайднера» он проводил большую часть суток. Джо стал нелюдимым и несговорчивым; легко и быстро выходил из себя из-за того, что считал ленью и некомпетентностью своих подчиненных; что касалось отношений с начальством, то Джо избегал встреч с Джерри Блумом, постоянно находя поводы, чтобы не принимать его звонков лично. Все свои силы Джо сфокусировал на разработке лекарства против СПИДа.

Это означало, что его коллеги начали делать часть его работы, ту, что не была связана с исследованиями ВИЧ, и делали ее едва ли не за спиной самого Джо.

Мэриэн Фостер была очень удивлена, увидев его однажды утром склонившимся над «Серой Леди», когда она пришла на работу особенно рано, чтобы успеть закончить серию спектрометрических тестов нового смягчающего крема до его прихода.

— Дома есть кто-нибудь? — сказала Мэриэн, вешая свое пальто.

Он поднял голову и Мэриэн успела заметить, что у него красные, воспаленные глаза.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Джо, опустив руки.

Она рассмеялась.

— Что ты имеешь в виду? Я здесь работаю. Это означает, что я прихожу сюда каждый день. К сожалению.

Джо моргнул и огляделся, словно не понимая, где он находится.

— Который час? — спросил он наконец.

Она посмотрела на свои часы, что было абсолютно ненужным, поскольку она уже смотрела на них, как только увидела Джо.

— Семь тридцать.

Он отодвинул микроскоп в сторону.

— Гм. Не могла бы ты сделать мне кофе? Пожалуйста… Лучше черный… — сказал он вдогонку, когда она направилась к кофеварке в углу лаборатории.

— Небось, допоздна вчера гулял? — попыталась пошутить Мэриэн, что в последнее время в лаборатории случалось не часто.

Как и многие люди, знавшие Джо, она ждала, когда закончится требуемый правилами приличия период, после которого можно будет познакомить его с кем-нибудь из своих одиноких подруг. Разбитое сердце, молодой вдовец; а факт наличия малютки сына делал его просто идеальным кандидатом.

— Можно сказать и так…

Мэриэн насыпала кофе в воронку и включила аппарат, после чего сняла свой белый халат с крючка на двери. Когда она застегивала пуговицы, Джо почувствовал благодарность к своему халату за сокрытие улик, которое тот обеспечивал; Джо не хотелось, чтобы Мэриэн заметила, что он в той же одежде, что и вчера.

С наступлением лета он начал, по совету своего доктора, к которому до этого он обращался только с жалобами на постоянный кашель, посещать консультанта по стрессоустойчивости. До смерти Эммы Джо весьма скептически относился к психотерапии. Даже когда их с Эммой семейная жизнь совсем разладилась, ему и в голову не пришло консультироваться у психотерапевта. И было неудивительно, что, впервые придя на встречу с Шарлин — женщиной из Бостона, с копной черных вьющихся волос и чудовищным американским акцентом, — он не очень-то верил в эффективность такого лечения.

— Я хотел бы просто контролировать свое поведение… — говорил он, лежа на зеленой кушетке в уставленном книжными шкафами кабинете Шарлин. — Лечить душевные раны, я так полагаю, вне вашей компетенции.

— Угу… — голос Шарлин, несмотря на акцент, был очень мягким, она абсолютно не реагировала на агрессивные выпады Джо.

Раньше Джо начал бы словами «Я не хочу показаться грубым, но…», но теперь, теперь ему казалось, что такие слова не стоят затраченных усилий, а главное — времени.

— Я хотел сказать, — произнес он на полтона ниже, — что психотерапия базируется на том, что все проблемы решаемы. Потому что все они находятся, — он постучал себя по голове, его шея покоилась на зеленом буфере подушки, — вот здесь.

Джо остановился.

— Продолжайте…

— Тяжелая утрата… смерть… здесь ничем нельзя помочь. Это ужасная вещь. Худшая вещь. И все ваши термины, методики — полная чушь. Потому что смерть нельзя умерить. Ничем.

В тишине, последовавшей за этой маленькой речью, он слышал дыхание Шарлин. Его взгляд блуждал по рядам книг «Интерпретации Фрейда», «Теория бессознательного», «Смерть и Эго», «Выражение себя».

— Я не думаю, что психотерапия исходит из того, что внешних проблем не существует. Каждый из нас ежедневно сталкивается с такими проблемами. Но вы не можете не согласиться, что решать их можно по-разному? И моя работа, главным образом, состоит в том, чтобы помочь вам выбрать лучшее решение.

— Но…

— Когда кто-то умирает, — продолжила она, — мы не желаем делать ничего, что могло бы облегчить наше горе. Возможно, потому, что это выглядело бы как предательство по отношению к умершему. Мы набрасываемся на себя — мы чувствуем, что предаем их, если только не остаемся каждую минуту день за днем убитыми горем.

— Послушайте, — сказал Джо, свешивая ноги с кушетки, — это в точности то, чего я не хотел. Чтобы кто-то объяснял мне то, что я чувствую.

— Я не объясняю вам…

— Именно, вашу мать, объясняете мне. — Он наклонил лицо, чтобы смотреть ей прямо в глаза. — Вы говорите в точности то, что я и ожидал услышать от психотерапевта.

— Хорошо, — сказала она, — рискуя показаться еще более похожей на психотерапевта, скажу… мне кажется, что мы имеем дело здесь с избытком гнева.

ХЕСУС

Лицо Хесуса напоминало печеное яблоко. Обветренное, потемневшее от солнца, испещренное морщинками и трещинками, оно, в точном смысле, было зеркалом его души. Любое, самое мимолетное чувство немедленно прочитывалось на его лице, каким бы невозмутимым он ни старался выглядеть.

Вот и сейчас, пока сеньорита Кэрролл пробовала принесенное им вино нового урожая, Хесусу с трудом удавалось скрыть свое волнение.

Был яростно жаркий августовский день, впрочем, такие дни в Каталонии совсем не редкость. Огромные, перекрывающие друг друга песчаники Санто-Доминго раскалились на солнце, словно каменные печи, которыми до сих пор пользуются некоторые хозяйки в Пераладе. «Сеньор Коррего не стал бы сейчас пробовать вино, потому что жара меняет его вкус и сбивает с толку дегустатора. Но что эта англичанка может знать о вине, и в особенности о „Приорато“?» — подумал Хесус и тут же попытался отогнать эти мысли, боясь, что женщина прочитает их у него на лице и назло скажет, что вино плохое. Женщины действуют импульсивно, Хесусу не нужно было прожить с ними шестьдесят восемь лет, чтобы понять это. А все, что ему сейчас хотелось, — это опустошить скорей бочки и пойти домой. Кроме того, они вели разговор о новых методах, начавшийся сразу, как только она пришла: о фильтрации, о кислотном регулировании, о шаптализации — черт знает, что это такое могло бы быть — и Хесус не хотел прерывать дегустацию этих бутылок вина, чтобы в конце осознать, что это было излишним, что вина, которые они делают в Санто-Доминго уже более шестидесяти лет — вина, которые сам Генералиссимус заказывал однажды прямо из поместья Кастилло, несмотря на то что некоторые утверждают, что он их пил только для того, чтобы унизить сепаратистов, — и так хороши.

Сеньорита Кэрролл налила вина из первой бутылки в зеленый, дымчатого стекла бокал.

— «Темпранилло»… — сказал Хесус.

Рука сеньориты Кэрролл, начавшая поднимать бокал к губам, замерла.

— Gracias, Джизэс.

Сеньорита Кэрролл произносила его имя на английский манер: «Джи-и-зэс», и что-то подсказывало Хесусу, что она над ним подшучивает. Он подумал, может, стоит напомнить ей, как его имя произносится по-испански: гортанное «Хе» и пикирующее «сус» — но, вспомнив о важности момента, решил, что не время.

Сеньорита Кэрролл глотнула вина. Хесус не мог этого понять: он никогда не видел, чтобы люди, чья работа была связана с дегустацией вина, так поступали — ни те, которые приезжали из Барселоны, ни менеджеры из Кастилии. Сеньор Коррего, например, всегда выплевывал вино: за долгие годы Хесус научился понимать, что думает сеньор Коррего о вине, по тому, как он его выплевывал. А вообще, моментом, когда сеньор Коррего завоевал сердце Хесуса, стала дегустация бутылки Тксаколи, винограда, вобравшего в себя дух Санта-Доминго, настоящего баскского винограда; он выплюнул вино в серебряное ведерко, трепетно подставленное Хесусом, с таким раскатистым «Пах!», словно выстрелил пробкой из бутылки. Потом сеньор Коррего одним движением вытер рот шелковым платком, который он всегда держал в верхнем кармане пиджака, бросил на Хесуса взгляд, горящий от возбуждения, и воскликнул: «У этого вина вкус Испании!» И Хесус был рад опустошить свои бочки и снова наполнить их, зная, что человек, для которого он работал, был его братом.

Англичанка сделала еще один глоток вина и что-то записала в электронном блокноте, лежавшем перед нею. Хесус не видел, что она пишет, да и его познания в английском были невелики. Он почувствовал себя неуютно, словно ребенок, наблюдающий за тем, как учитель пишет письмо его родителям, которое ему самому читать не дозволено.

— Оʼкей, — сказала она, выключая блокнот. — Bueno. Я поговорю с Вакуэро. Сколько бочек у вас уже есть?

— Ocho. Восемь.

— Правильно. Продолжайте производство. Завтра я смогу вам сказать, сколько еще понадобится бочек в этом сезоне. Оʼкей?

Хесус стоял рядом, не зная, что сказать. Сеньорита Кэрролл проверила время по своим часам и подняла голову, словно прислушиваясь к чему-то.

— Извини, Джизэс, есть еще что-нибудь? — спросила она, словно только осознала, что он все еще находится рядом с ней.

— Si, señorita… — Хесус замялся. — Я принес вам три бутылки. Лучше всего попробовать вино из всех трех бутылок.

Сеньорита Кэрролл передвинула свои солнцезащитные очки на лоб.

— Они все из одной и той же бочки, не так ли?

— Si, señorita. Но я выдерживаю вино еще и в бутылках. А бутылка бутылке рознь… Это… сото se dice… влияет? — он взглянул на нее; она кивнула, — сильно влияет на вино.

Издалека донесся звук приближающейся машины. Сеньорита Кэрролл быстро моргнула и надвинула очки на глаза.

— Оʼкей, Джизэс. Я попробую из всех трех бутылок. А то вдруг окажется, что там совсем другое вино.

Хесус улыбнулся, хотя ему снова показалось, что англичанка посмеивается над ним.

Шум автомобиля стал громче. Сеньорита Кэрролл поднялась и вышла со двора на раскаленную площадку подъездной дороги. Хесус понял, что дегустация закончилась; он с минуту бесцельно переставлял бутылки, а потом тоже вышел на дорогу. Под белой аркой он увидел «фиат», подъехавший к главным воротам, и рядом мужчину — также в очках от солнца — очевидно, англичанина: только у них бывает такая рыхлая бескровная кожа К мужчине подошла сеньорита Кэрролл. Хесус предположил, что это ее друг или даже любовник, и ждал, что она обнимет его. Но Кэрролл остановилась в метре от мужчины и коротко пожала его руку. «Англичане все такие, — подумал Хесус, проходя под аркой и направляясь к цеху бутылочного разлива в северном крыле, — никакой страсти».

ТЭСС

В гостиной усадьбы Кастилло было прохладно, функцию кондиционера здесь выполнял мрамор, который использовали при отделке стен. Тэсс подала Джо стакан «Тксаколи».

— Я думал, что тебе не нравится белое вино.

Она пожала плечами.

— Здесь небогатый выбор. Усадьба производит три марки красного, их я во что бы то ни стало должна перехватить, а вот на этом специализируется вся провинция. «Тксаколи». Звучит как название какого-нибудь paгy из потрохов, которое по субботам едят шотландские пенсионеры.

Джо сделал глоток: вино было терпким и холодным и чем-то напоминало яблочный сидр.

— Не помню, чтобы я говорила тебе…

Джо украдкой на нее посмотрел; это было так странно — ощущать себя сидящим в этом кресле, все вокруг в красном бархате и золотых завитушках, а на потолке сражаются ангелы и какие-то бородатые мужики.

— О белом вине.

Джо поставил стакан на мраморный столик между ними.

— Мне кажется, Вик как-то рассказывал об этом.

Тэсс кивнула и слегка распахнула просторную белую блузку, словно еще не успела ощутить прохладу комнаты.

— Красивый загар… — неуверенно сказал Джо.

— Спасибо, — она окинула его взглядом; красные пятна появились на его коже там, где ему не удалось нанести солнцезащитный крем. — Ты сбросил вес?

Джо улыбнулся.

— Да, похоже. Так… какого хрена ты здесь делаешь?

— По-моему, это я должна тебе задать такой вопрос, а?

Он снова улыбнулся.

— Ты первая…

Вытянув губы трубочкой, Тэсс выдохнула.

— Это место принадлежит Вакуэро, большой каталонской винодельческой семье. Уже много лет. Они работали только на местный рынок. И вот два месяца назад мистер Вакуэро-старший дает дуба, и его сын…

— Мистер Вакуэро-младший?

— Да. Правда, он так же молод, как мистер Грейс-младший из сериала «Вас обслуживали?». Ему, я так думаю, лет семьдесят… Как бы то ни было, он принимает дело и, храни его боже, решает, что Эль-Кастилло-де-Санто-Доминго пора выходить на международный рынок вина.

— Поэтому он пригласил тебя.

— Да. Хотя, честно говоря, я не знаю, вызвано ли это приглашение его уверенностью, что я возьмусь с новыми силами за ведение дел в этой усадьбе, или тем, что его старые гормоны взыграли, когда мы с ним познакомились на дегустации два года назад. — Она хлебнула вина. — Я всегда была миленькой малышкой для старых хрычей в мире вина.

Джо кивнул и немного покраснел.

— Но ты счастлива… — начал он, предпочитая удерживать разговор в рамках нейтральных тем, — работать на кого-то, после стольких лет работы на себя саму? — Джо ощутил, что выглядит немного напыщенным, произнося все это, словно интервьюер тридцатых годов.

— Здесь тоже есть свои минусы. Старый чудак, который непосредственно отвечает тут за ежедневное производство вина, ненавидит меня. Просто ему не нравится иметь боссом женщину. — Она пожала плечами. — Ну, да переживу как-нибудь. Зарплата хорошая. Погода фантастическая. Я уже отработала три месяца двухгодичного контракта, потом смогу вернуться к своим прежним занята-ям, если захочу. — Она сделала паузу. — Кроме того, мне хотелось выбраться из Лондона…

— Тэсс, так из-за чего вы расстались с Виком? — осторожно спросил Джо.

Она допила остатки вина в своем стакане.

— Он тебе не рассказывал?

— Нет…

Тэсс вздохнула и слегка прищурилась.

— Ты голоден?

Они ехали в «панде» к месту под названием «Ресторан на краю света», пост передового охранения хиппи, одинокая хижина посреди безлесной тундры, которая называется мыс Креус. На планете не так уж много пейзажей, которые выглядят принадлежностью других миров; Каппадосские долины, пустыня Сауссесвлей в Намибии, окруженная с четырех сторон выжженными на солнце красными дюнами, более высокими, чем горы. Есть такие и здесь, в Европе, где Пиренеи осыпаются в Средиземное море покрытыми лишаями и низким кустарником мысами, похожими на опущенные в воду каменные ладони.

Они ехали на север вдоль Коста-Брава, мимо Кадакуэс и Порт-Лигат, где жил и творил Дали; глядя из окна автомобиля, Джо, который мало знал об искусстве, думал о том, что эти пейзажи, которые так любят изображать на обоях в спальнях шестиклассников, заслуживают большего. Во время поездки он рассказывал о своем отеле в Барселоне, о том, как он боялся оставить Джексона с Тони на весь уикенд, о замене взятого напрокат автомобиля на кабриолет, она — о своей жизни в Испании и о планах расширения поместья.

— Здесь немного запущенно и совсем не модно, — сказала Тэсс, когда они достигли цели своего путешествия и вышли из машины, чтобы подняться наверх, к «Ресторану на краю света».

Он находился на вершине мшистой скалы, с трех сторон окруженной морем, и был единственным рукотворным сооружением на многие километры вокруг.

— Уверяю тебя, его стоит посетить.

Джо кивнул, хотя ничего стоящего он пока не заметил.

— Невероятное место, — сказал Джо, стараясь быть благодарным за то, что его привезли сюда. Из-за ветра ему приходилось почти кричать. — Это напоминает мне «Нечто».

— Напоминает что?

— Мультфильм «Нечто». Там был парень — супергерой — Марвел-комик.

— И? — прокричала она ему в ответ, не оборачиваясь.

Тэсс шла впереди; она хорошо знала это место, и, казалось, ей было проще прыгать по уступам скалы, чем Джо, хотя у нее на ногах были не совсем подходящие для этого сандалии.

— Так вот, из-за того, что… я не помню, из-за чего, но все его тело покрылось каменными наростами. — Теперь к гулу ветра прибавился и шум волн, разбивавшихся о скалы. — Вот что мне представляется. Как будто мы персонажи «Нечто».

Добравшись до «Ресторана», Тэсс остановилась и обернулась. Джо подошел к ней, сконфуженно улыбаясь из-за того, что, по сравнению с ней, он быстро выдохся. Джо ожидал, что она поведет его внутрь, но она остановилась, глядя на скалистое побережье. Ветер отбросил назад ее длинные черные волосы, закрыв, словно чадрой, нижнюю часть лица.

— Знаешь, Джо, я раньше думала… очень долгое время я думала, что у меня в голове мозги мужчины. — Он кивнул. — Но теперь я поняла, что я думаю как угодно, но только не как мужчина; потому что мужчины, на самом деле, думают… — Она покачала головой. — Они думают, как мальчишки.

Джо чувствовал себя немного смущенным, но Тэсс с нежностью посмотрела на него, и ему сразу стало хорошо, по крайней мере, на тот момент.

Они были единственными посетителями в «Ресторане». Молодой парень неопределенной национальности, со светлыми волосами, заплетенными в дреды, подал им осьминога в терракотовых тарелках. Стекло в окне рядом с их столиком звякнуло от порыва ветра Джо казалось, что враждебные силы здешней природы могут запросто поднять в воздух их шаткое убежище и забросить его в море.

— Итак, — сказала Тэсс, отодвигая тарелку. Джо заметил, что она уже прикончила свою порцию. — Отвечаю на твой вопрос. Вик начал говорить о детях.

Джо поперхнулся, это было похоже на то, как Терри прыскает чаем, когда Джун говорит ему, что к ним идет викарий.

— Вик? О детях? Ты уверена?

— Да, у меня была похожая реакция. Так я поняла, что что-то пошло наперекосяк. И это мужчина, который говорил, что дети — уроды.

— Уроды?

— Да, потому что могут умереть даже от лежания в кроватке. Они не настолько крепкие, чтобы вынести несколько одеял, наброшенных на них сверху. — Джо улыбнулся; она вытерла руки о скатерть. — Но дело было не в том, что он внезапно захотел детей. Моему второму «я» это бы даже понравилось. Я имею в виду не детей самих по себе, а то, что мужчина вроде Вика ради меня изменил бы свое отношение к детям…

— И что дальше?..

Она покачала головой.

— Это было не из-за меня. — Она посмотрела в подрагивающее окно на море и затем вновь на Джо. — Ты знаешь, какое-то время я думала, что у него есть роман на стороне. — Джо кивнул; ну конечно, он знал об этом. — Он так и не признался. Но вскоре, как мне кажется, этот роман закончился. И после этого Вик попытался изменить наши отношения. Ты понимаешь, он стал вдруг таким домашним, одним словом, строителем ячейки общества, и все такое; а эта его идея с детьми была последней каплей. — Она водила кусочком хлеба по дну своей тарелки. — Я не отрицаю с упорством идиотки всех благ семейной жизни. Она может быть очень даже неплохой. Но я чувствовала, — Тэсс усмехнулась, — я знала, что эту идею дал ему тот роман. У Вика была женщина, с которой ему было уютно и спокойно; он захотел получить то же и от меня. — Она посмотрела на кусочек хлеба, пропитавшийся соусом, потемневший, и уронила его в тарелку.

Джо кивал головой, хотя ему казалось, что она уже давно разговаривает не с ним.

— Поэтому, когда он предложил завести детей… я приняла предложение мистера Вакуэро.

— И ты не скучаешь по нему?

— Нет, — сказала Тэсс. — Я лишь скучаю по тому парню, каким был Вик, когда я начала с ним встречаться. По настоящему Вику.

— Вам чего-нибудь еще, ребята?

Они посмотрели на увешанного дредами официанта-метрдотеля, говорившего на манер евроамериканского ви-джея «МТУ».

— Эспрессо, — сказала Тэсс.

— Можно мне «Крема Каталана»? — спросил Джо.

Тот кивнул и отошел.

— Так ты опять наберешь вес. Это убойная штука.

— Да, но я сейчас занимаюсь…

— Правда? — Тэсс окинула взглядом его плечи и руки. — Мне казалось, что раньше ты был более мускулистым.

— Да. Я действительно сильно потерял в весе после смерти Эммы… — Джо запнулся. — Но я посещал психотерапевта…

— Да?

— Да. И она мне посоветовала — я знаю, это звучит как полная чушь — заниматься спортом. В самом деле помогает.

Тэсс поморщилась.

— Не продолжай, я понимаю.

— Я был тогда на антидепрессанте — пароксетин называется. Мне не понравилось. Я хочу сказать, он уменьшает депрессию — вот что он делает, именно уменьшает, а не прогоняет совсем. — Джо кашлянул. — Он дезориентирует тебя — заставляет не доверять своим ощущениям, как хорошим, так и плохим. Ты можешь почувствовать себя счастливым, а в следующую секунду уже усомниться: «А счастлив ли я? Или это просто действие лекарства?» И тогда, по совету Шарлин…

— Да, — сказала Тэсс, начавшая ощущать себя не первым человеком, которому Джо рассказывал это; он говорил, как другие знакомые ей люди, которые прошли курсы психотерапии, слишком экспрессивно.

— И на каком-то уровне я все равно продолжал ощущать неприятные мысли. Я был погружен в них. Чисто… — он запнулся. — Знание того, какой в точности вред приносит депрессия моему мозгу, тоже не помогало.

— Она американка?..

— Да, я все выходные провожу в спортивном зале.

— А перед работой ты можешь туда ходить?

Он покачал головой и твердо ответил:

— Нет. У меня нет времени. Я думаю, мы на грани прорыва.

— Это грандиозно! — искренне воскликнула Тэсс.

— Да, — без энтузиазма подтвердил Джо.

Он сам с удивлением обнаружил, что после стольких усилий он не способен реагировать адекватно.

Пару секунд они молчали; слышался лишь шум прибоя. Наконец Тэсс задала простой вопрос:

— Как тебе живется без Эммы?

Он взглянул на нее; впадины его некогда полных щек состарили Джо на несколько лет.

— Я не знаю, — сказал он со вздохом. — Я не знаю, что понимать под словом «жизнь». — Он сглотнул слюну. — Трудно ухаживать одному за Джексоном.

— Где он сейчас?

— У моих родителей.

Тэсс помнила родителей Джо по Эмминым похоронам: сгорбленного мужчину, с плохо выбритым лицом и отвисшим вторым подбородком, под руку с женщиной с покатыми плечами в неуместной цветастой шляпке. «Не испугался ли Джексон при встрече с ними?» — подумала она.

— Трудно с ним не потому, что это отнимает время и утомительно. Трудно потому, что, воспитывая ребенка, ежедневно приходится принимать сотню решений: важных и не очень. Теперь мне приходится принимать все эти решения самому — и надеяться, что Эмма бы их одобрила. — Тэсс улыбнулась, прощая его за сентиментальность. Он улыбнулся в ответ. — Господи, сколько времени мы проводили в спорах по поводу этих решений.

Он откинулся на спинку стула и начал раскачиваться на нем, отталкиваясь от темного деревянного стола.

— Ты так много не знаешь, — сказал он. — О смерти. О том, как сильно это влияет на тебя. Как… Я думал, оно будет постепенным. Мое возвращение к жизни. Думал, сначала мне будет плохо, а со временем станет лучше. А теперь — теперь я просто чувствую, что Эммы больше нет. Знаешь, вчера я был в Барселоне, пошел посмотреть на собор Саграда Фамилия — ты знаешь, кафедральный собор Гауди, тающий… И после этого мне захотелось позвонить ей и рассказать о нем. Просто рассказать ей, какой он красивый.

Он остановился, его брови превратились в перевернутую букву «М», как у ребенка, серьезно о чем-то задумавшегося.

— Я с ней все время разговариваю. Потому что мои мысли не имеют для меня никакого значения, если я не знаю, что она думает по этому поводу.

— Джо, а ты не хотел бы с кем-нибудь встречаться? Или… — она поколебалась, но затем ее прямота взяла верх, — ты боишься, что ей бы это не понравилось?

Он покачал головой.

— Я думал об этом.

— Хорошо. Хотя… — Тэсс втянула в себя воздух сквозь сжатые зубы, — это тяжелая ноша.

— О чем ты?

— Встречаться с тем, кто похоронил свою жену. У меня однажды чуть не случился роман с одним вдовцом.

— Правда?

— Да. Пятидесятилетний любитель вина. Приятной наружности, похож чем-то на Роберта Килрой-Силка. Но, ты знаешь, я — как большинство женщин — как большинство людей — люблю иметь преимущества перед бывшими спутницами своих любовников. Приятно иметь возможность превратить их в пыль, если того захочется. — Она тряхнула волосами. — Смерть выводит их за пределы досягаемости. Далеко за пределы.

Тэсс улыбнулась, надеясь, что ее слова не показались Джо слишком резкими.

— Шарлин предложила мне, чтобы я… — Джо сделал паузу и посмотрел на Тэсс.

Она вопросительно подняла брови.

— …приехал сюда и встретился со мной?

— Да.

— Гм. — Тэсс гадала про себя, в каких именно выражениях Шарлин подала ему эту идею: «Вам нужно найти способ загладить чувство вины». Или: «Примите реальность того, что случилось той ночью». Наверняка что-нибудь типа этого. — Стоимость билета удерживается из ее гонорара?

— Нет, — ответил Джо улыбаясь. — Она посчитала, что в любом случае каникулы мне не повредят.

Принесли его десерт и ее кофе. Он воткнул ложку в сахарную коричневую корочку: она покрылась трещинами в виде треугольника.

— Мне следовало бы прийти поговорить с тобой раньше — когда ты еще была в Лондоне, — но я…

— У тебя не хватило духу, — прозаично закончила Тэсс. — Это понятно. — Она высыпала в чашку содержимое лилового пакетика «Свит-н-Лос». — И что теперь ты должен сказать?

— Ну…

Тэсс молчала. Джо съел пару ложек мороженого, оно, как ему и хотелось, было почти приторным.

— Оʼкей, — сказала она, когда он отложил ложку в сторону и посмотрел в окно. — Похоже, что обязанность говорить возлагается на меня. — Тэсс залпом выпила свой «эспрессо» и отодвинула чашку. — Я знаю, что иногда произвожу впечатление человека немного жесткого. Но сейчас мне бы этого не хотелось. Ты испытал ужасные страдания и заслуживаешь… — Тут он удивленно повернул голову от окна к Тэсс, желая узнать, чего же он заслуживает, — мягкого обращения. — Его лицо сразу стало кислым. — Но то, что нужно сказать, вещь простая. Пожалуйста, Джо, пойми, я не хочу быть жестокой. — Он кивнул. — Ты не должен себя винить. Ты не знал, что случится с Эммой в ту ночь, которую мы провели вместе. Возможно, нам не следовало этого делать. Возможно. Но раздувать из этой истории черт знает что… Это же полный бред, Джо.

— Я знаю, — сказал он, — но в этом и заключается проблема. Когда твоя жена умирает, все люди вокруг начинают утешать тебя. А та речь, которую я сказал на похоронах? Теперь друзья без конца звонят мне, говорят то же самое, что ты мне только что сказала: «Ты не должен винить себя. Ты не сделал ничего дурного». А мне хочется им сказать, очень хочется сказать: «Сделал. Я действительно сделал что-то ужасное». — Тэсс подняла руку, чтобы остановить его, но он отмахнулся. — Некоторые люди в моем положении — ты понимаешь — думают: «Если бы я там был, если бы я только был с ней». Я не могу даже этого, потому что сразу же вспоминаю, где я был.

— Джо… — сказала Тэсс, подавляя желание с нежностью прикоснуться к его щеке, потому что она знала, что ее прикосновение может отозваться в нем болью, — если хочешь… вини меня. Хорошо? Это была моя вина Ты ведь не собирался в ту ночь отправиться со мной в постель. Ведь так? — Он смотрел в сторону. — Видишь, это была я. Я сделала первый шаг. Я тогда разозлилась на Вика. — Ее лицо снова стало жестким. — Считай меня потасканной шлюхой, Джо. Думай обо мне, как о потасканной старой шлюхе, которая соблазнила тебя против твоей воли.

Джо продолжал смотреть в окно. Прошло немного времени, в течение которого Тэсс сидела, откинувшись назад и чувствуя себя опустошенной. Все, что она сказала, лежало пасхальным ягненком перед ним на столе; а затем он повернул к ней мокрое от слез лицо, и она поняла, что ее предложение было принято.

— Как думаешь, такая трактовка устроит Шарлин? — мягко спросила Тэсс. Джо засмеялся; он кивал, снова и снова, со стороны казалось, что он вытряхивал слезы из глаз, словно монеты из копилки.

— Ох, Джо, — сказала она, протянув руку, чтобы коснуться его щеки, — ты всегда и везде найдешь женщину, которая будет твоим проводником.

Когда Джо уже хотел захлопнуть дверь машины, Тэсс спросила его:

— Кстати, как ты меня разыскал?

Она стояла перед тщательно спроектированным главным входом в усадьбу Кастилло, который был украшен крестом Санто-Доминго и двумя единорогами, скачущими через огонь. Джо посмотрел на Тэсс: над ее плечом он увидел багровое, предвечернее солнце, зависшее между дугой арки и крышей усадьбы, видневшейся вдалеке.

— Не просто, — сказал он, складывая карту северных районов Испании, или, точнее, пытаясь ее сложить — однажды развернув дорожную карту, он никогда не мог сложить ее так же, как она была сложена до того. — Учитывая, что ты никому не оставила своего нового адреса.

— Да, — улыбнулась она. — Я из тех женщин, которые уходя — уходят.

— Точно. Поэтому мне пришлось обратиться в «Гильдию виноторговцев». — Тэсс понимающе рассмеялась. — Притворился, что хочу купить, как минимум, двадцать ящиков «Риоджи».

— Мы не производим «Риоджу». Это в ста километрах отсюда.

— Похоже, они не знают об этом в «Гильдии виноторговцев». И, к счастью, ты оказалась единственной Тэссой Кэрролл в членских списках.

— Странно, — сказала Тэсс, — имя вроде не редкое.

Джо поерзал на своем сиденье, но кивнул в знак того, что понял и согласен с ее замечанием. Они были готовы к обмену признаниями.

— Это напоминает мне… — продолжала она, — Тэссу Кэрролл, у которой была опухоль мозга…

— Да?

— Ты выяснил, кто это такая?

Он нахмурился.

— Нет. — Она кивнула, мол, это не важно. — А почему ты спросила?

— Да так. Странная вещь случилась непосредственно перед моим отъездом из Лондона. Я получила связку писем, ей предназначенных. Их, по-видимому, переправили мне с того адреса, по которому она уже не жила.

У Джо поднялись брови.

— Правда? Это любопытно.

— Да…

— А как ты узнала, что это была она? Я имею в виду — женщина с опухолью мозга?

— Потому что все они были из больницы «Ройял Бромптон». И я их вскрыла. Я вообще сначала подумала, что они были посланы мне. Вскрыла их и окаменела… такой ужас… Ее спрашивали, почему она не появилась ни на одной из назначенных ей консультаций, и рассказывали, насколько важно для нее это лечение, сеансы которого она пропускала. Все они были от одного невролога, поэтому, ты понимаешь, я подумала, что это и есть та самая Тэсса Кэрролл с опухолью мозга. — Она сделала паузу. — И сколько их может быть таких в Лондоне?

Джо закашлялся, на этот раз очень сильно.

— Мне принести тебе воды?

— Нет, все нормально. — Джо глубоко вздохнул. — Это очень странно. Почему эти письма переправили именно тебе? Не понимаю.

— Я тоже, — она пожала плечами и засунула руки в карманы.

— Что ты сделала с ними?

— Отослала их обратно в больницу с пометкой «Адресат неизвестен».

Джо кивнул, затем откинулся на спинку сиденья.

— Послушай, — спросил он, сосредоточенно о чем-то думая, — ты не помнишь имени того невролога?

Тэсс поднесла руку ко рту.

— Гм… сложновато. Это важно?

— Ну, это из-за той биопсии — образец ткани был очень интересный. Для моих исследований было бы очень полезно узнать о пациенте больше.

— Она уже, возможно, умерла.

Он быстро помотал головой.

— Неважно. У них все равно остаются все данные. Может, какие-нибудь заключения аутопсии.

— Ну… Джо, я читала эти письма два месяца назад. Они даже не мне предназначались.

— Попытайся.

Она посмотрела на него: его глаза казались светло-голубыми в лучах заходящего солнца.

— Профессор… Дуайер? Дуайт? Динкинс? — Тэсс растерянно развела руками. — Извини.

— Хорошо, послушай — если я тебе пришлю по электронной почте список всех неврологов «Ройял Бромптона», ты сможешь вспомнить его имя?..

Она посмотрела на него сверху вниз, гадая, не было ли это всего лишь уловкой — пусть даже на подсознательном уровне. Может быть, примирившись с болью от утраты Эммы, он решил начать все с того места, где они остановились в ночь ее смерти.

— Хорошо, — Тэсс выудила из кармана белых хлопчатобумажных брюк свободного покроя визитку, которая отличалась от той, что все еще хранилась в бумажнике Криса Мура, изображенным на ней крестом Санто-Доминго.

Джо положил ее в карман и улыбнулся.

— Я буду на связи.

— Будь.

Он опустил очки на глаза и перекинул через грудь ремень безопасности.

— Джо… — сказала она, как только он снова взялся за ручку двери.

Тэсс нагнулась и нежно поцеловала его в лоб. Его лицо, когда она отодвинулась назад, было довольным и благодарным.

— Береги себя.

— Обязательно, — сказал Джо и закрыл дверь.

Когда машина устремилась вперед, выбрасывая облака пыли из-под колес, Тэсс почувствовала смутное беспокойство. Джо явно прибыл сюда с какой-то целью. В «Ресторане на краю света» ей, по-видимому, удалось немного успокоить Джо; Шарлин наверняка одобрила бы это свидание. Но что-то в их прощании заставило Тэсс почувствовать, что она помогла Джо затворить лишь одну дверь в доме его души, а все остальные оставались настежь открытыми и хлопали на ветру, похожем на ветер с мыса Креус.

ПРОФЕССОР ДЬЮАР

Профессор Антон Дьюар занимал настолько высокое положение в медицине, что, даже находясь на работе в госпитале, для него было не обязательным надевать белый халат. Вместо него, впрочем, ему приходилось носить синий костюм в тонкую полоску. Джо — сидевший напротив Дьюара в его частном консультационном кабинете на Харли-стрит — никогда не мог этого понять; он был уверен в том, что ученые, какими бы выдающимися они ни были, обязаны носить белые халаты. Пока профессор Дьюар энергично раскладывал на своем столе скрепки, пресс-папье и бумаги, Джо немного ушел в себя, представив халат, который с каждым новым достижением его хозяина, вплоть до Нобелевской премии, становится все белее — до состояния белее белого, блестя белизной; и вот его берет напрокат корпорация «Персил» для торжественных корпоративных мероприятий.

— Еще раз прошу прощения за то, что вам пришлось проделать весь этот путь от Бромптона, — с улыбкой сказал профессор Дьюар.

Он был одним из тех людей, которые улыбаются все время; с каждым словом его губы сохраняли форму полумесяца, словно приглашая собеседника разделить шутку, перекосить лицо в гримасе «ну-вы-знаете-как-оно-бывает». Интересно, подумал Джо, как этот человек сообщает людям, что у них рак.

— Ничего, все нормально, — сказал Джо.

Он записался на прием к профессору Дьюару в его кабинете в отделении неврологии в больнице «Ройял Бромптон», но, прибыв туда, услышал от чрезмерно возбужденной работницы регистратуры о том, что профессор по четвергам всегда занят частной практикой. Когда Джо позвонил по номеру, который она ему сообщила, профессор сам взял трубку и — хотя Джо терзали смутные сомнения, что профессор не знал, кто он такой, — густой шотландский голос на другом конце линии бесконечно извинялся и настаивал на том, чтобы Джо приходил на Харли-стрит в любое время, когда ему будет удобно. Ранним вечером того же дня Джо был в кабинете Дьюара.

— Возникла небольшая проблема, так как оказалось, что есть еще один доктор Дьюар, который занимается иммунологией.

— Маркус! В аллергической клинике! Да! — Глаза профессора Дьюара заблестели, словно он наливал солодовый виски в приятно большой стакан. — Часто путают. А ведь он даже не настоящий шотландец!

— В аллергической клинике?

— Гордость отделения иммунологии. Большие успехи в снижении аллергических реакций путем инъекций пациентам постоянно увеличивающихся доз аллергенов: пыльцы — людям с сенной лихорадкой и так далее. — Улыбка профессора Дьюара стала шире. — Но если вы спросите Маркуса о том, как это получается, он не сможет высказать даже догадки. Даже догадки! Иммунная система — это большая загадка! Которая… — Дьюар достал из кипы бумаг на столе копию письма Джо на фирменном бланке «Фрайднера», — ведет нас прямиком к сфере ваших интересов, не так ли?

— Да, — сказал Джо, испытав облегчение оттого, что профессор уже успел выяснить, кто он такой. — Как я предполагаю, там должно быть указано, что я заведую лабораторией в корпорации «Фрайднер». Работаю над вакциной ВИЧ. И, конечно, над лекарственными препаратами для уже инфицированных пациентов.

— Точно, точно, конечно, — профессор Дьюар немного нахмурил брови, сразу ставшие кустистыми, с заметной сединой; с такими бровями — сомкнувшимися у переносицы и с поднявшимися кверху уголками — часто изображают оборотней. Над бровями начинались владения сверкающей лысины. — По-моему, я что-то читал в «Ланцете» о сокращении «Фрайднером» расходов на финансирование исследований ВИЧ, разве нет?

Чувствуя безмерную усталость, Джо провел ладонями от макушки вниз и прикрыл ими лицо. В то же время он был впечатлен осведомленностью профессора Дьюара в области медицины. Джо подумал, что во всех других отношениях тот, видно, из числа людей, чьи контакты с внешним миром не распространяется дальше волны радиостанции «Радио-4».

— Да, но нам удалось продолжить исследования на прежнем уровне, почти.

— Великолепно! Может быть, вы уже на пороге какого-нибудь серьезного открытия? — В тот момент он выглядел, как самонадеянный инспектор Скотланд-Ярда, задающий вопрос Шерлоку Холмсу.

— Я не знаю. Может быть.

Воцарилась глубокая тишина, не нарушаемая, как это непременно случилось бы в больнице, ни гулом генератора, ни скрипом каталок, ни хлопаньем дверей, ни телефонными звонками, ни отдаленным пиканьем датчиков пульса. Это была тишина богатых — тишина, которая лишь подчеркивается медленным тиканьем дедушкиных часов; в комнате никаких часов не было, но Джо казалось, что ему все равно слышится их ход.

Профессор Дьюар продолжал терпеливо смотреть на Джо. Информационного сообщения о ходе исследований, которое Дьюар явно ожидал услышать, не последовало, и он сказал:

— Мм-ммм. Так чем могу помочь?

— Около шести месяцев назад к вам пришла пациентка, Тэсса Кэрролл. У нее была опухоль в одной из лобных долей. В Бромптоне ей провели биопсию лимфоузла…

Джо замолчал. Профессор Дьюар принял вид вежливой заинтересованности.

— Как я и сказал ранее, чем я могу…? — спросил он наконец, разведя руки в стороны в качестве замены слова «помощь».

— Меня заинтересовал ее случай, и мне хотелось бы получить от вас дополнительные сведения о ней.

Профессор Дьюар сдержанно улыбался.

— А вы приходитесь мисс Кэрролл…?

Джо понял, что уйдет отсюда несолоно хлебавши; а чего еще он ожидал?

— Я не знаком с ней.

Внезапно охваченный депрессией, он не мог далее продолжать разговора; он не имел ни малейшего представления, как он сможет преодолеть стену конфиденциальности.

— Так… как вы узнали о ней?

Джо откашлялся.

— Вы хотите присмотреть за этим случаем, — сказал профессор Дьюар.

Джо осторожно кивнул и решил выдать все начистоту. Он придумал несколько историй по дороге, но все они скомкались у него на языке перед учительской самоуверенностью профессора Дьюара.

— Моя лаборатория является одной из тех, что выполняют заказы Министерства здравоохранения. Материал биопсии был направлен к нам для анализа на рак.

Профессор Дьюар снова нахмурился.

— И там значилось ее имя?

Джо вздохнул.

— Нет. Я узнал его, взломав центральный компьютер больницы.

Впервые улыбка профессора Дьюара показалась вынужденной. Но затем он вытащил толстую золотую ручку из внутреннего кармана пиджака и на лежавшем перед ним блокноте прописными буквами написал: «Тэсса Кэрролл», подчеркнул надпись. Подчеркнул слова еще раз. Не поднимая головы, спросил:

— Результат положительный, не так ли?

— Да, — ответил Джо, ощутив странное чувство: либо он узнает все сейчас, либо не узнает ничего никогда. — Но меня заинтересовало не только это. Ткани, которые я смотрел, были очень похожи на вирулентную неходжкинскую лимфому. Мне встречались такие случаи — не часто, но встречались в моих исследованиях. В частности, со значительным уменьшением Т-клеток.

— Вы хотите сказать, что у той женщины мог быть также и СПИД?

Джо кивнул.

— И эта опухоль выглядела как его последствие?

— Да. Анализы на ВИЧ проводились?

Профессор Дьюар покачал головой.

— Не на той стадии. Мы бы…

Джо поднял руку, прерывая его.

— На какой стадии?

— Ну, на стадии, до которой мы дошли с пациенткой.

— Что вы имеете в виду?

— Если моя память меня не подводит… — Он поднялся, открыв для обзора инкрустацию своего кресла; широкоплечий мужчина, которого возраст пока еще не начал сгибать, профессор Дьюар подошел к толстым дубовым полкам у дальней стены, плотно уставленным толстыми черными папками, и вытащил одну, на которой было вытиснено («Хреново вытиснено», — подумал Джо) «А — Д». Дьюар два раза лизнул указательный палец и начал быстро листать похожие на траурные повязки страницы.

— …да: Тэсса Кэрролл приходила ко мне на прием дважды: в первый раз — в «Ройял Бромптон» в марте, мы тогда сделали рентгеновские снимки, взяли образцы ткани и провели сканирование мозга, и второй раз — неделей позже, она пришла уже сюда за результатами, которые, как вы знаете, к несчастью, оказались положительными. — Он захлопнул папку. — Мы, конечно, провели предварительный анализ крови, но не стали проверять на наличие ВИЧ.

— А после?..

Профессор Дьюар вернулся к своему креслу.

— Боюсь, что никакого «после» нет. После того как я отдал ей результаты, я больше не видел ее. — Джо вздрогнул. — Я кратко изложил ей возможные курсы терапии, и полагал, что она немедленно запишется на лучевую терапию, но она так ни разу и не появилась. Я послал ей пять или шесть писем, и все бесполезно.

Джо откинулся на спинку кресла; из окна в кабинете профессора Дьюара открывался весьма унылый вид на пожарную лестницу и забетонированный внутренний дворик, тускло освещенный серым небом скверного лондонского лета.

— Чтобы быть до конца честным с вами, мистер Серена, я скажу вам, почему я поделился с вами данной информацией. Я бы очень хотел узнать, что случилось с Тэссой Кэрролл. — Даже это он произнес с улыбкой, которая, очевидно, менее всего относилась к неизвестной судьбы его пациентки. Профессор Дьюар иронизировал над собственным безудержным любопытством. — Но теперь мне кажется, что наши знания о ней приблизительно одинаковы. — Он поднял согнутые в локтях под прямым углом руки па уровень груди. — Мы знаем, что она — молодая женщина с раком.

— Или была ею…

Профессор Дьюар покачал головой.

— Я сомневаюсь. Даже если рак распространялся с той скоростью, какую вы предположили, не представляю, чтобы она могла умереть в течение шести месяцев. И… — он встал с видом, заставившим Джо тоже подняться, — я полагаю, что она решила проходить лечение в другом месте и находится сейчас на ремиссии.

Они прошли по персидскому ковру, такому толстому, что Джо показалось, что у его туфлей появилась вторая подошва, к тяжелым дубовым дверям.

— Мне жаль, что оказался мало полезен…

— Вы уверены, что больше ничего не можете припомнить, что могло бы мне помочь…

— Вряд ли. Мне очень неловко. Хорошенькая девушка. Замужем, мне показалось.

— А в медицинском отношении… — мягко гнул свою линию Джо.

— Не думаю. — Но тут гипсовая улыбка Дьюара преобразилась, и его лицо засияло. — Нет, подождите минутку. Совсем мелкая деталь, но…

— Продолжайте.

— Я провел обычный осмотр кожи головы, конечно. И я заметил, что участок возле макушки начал лысеть.

— Лысеть?

— Да.

— Вы думаете, она уже проходила курс химиотерапии?

Он покачал головой.

— Нет. Я подумал, не мог ли это быть один из необычных симптомов опухоли лобных долей головного мозга, но, когда она пришла за результатами, я понял, в чем дело.

Лицо Дьюара озарилось по-настоящему широкой, почти шутовской, улыбкой.

— Несомненно, она очень нервничала. И я заметил, что, когда она нервничала, у нее была привычка неосознанно выдергивать волосы на макушки. Она выдергивала их по одному и играла с ними, пропуская меж пальцев, иногда даже не замечая, что она делает. Это состояние называют… имеет несколько трактовок… как же оно там… — Он поднес руку к глазам.

— Трихотилломания, — сказал Джо.

— Точно! — воскликнул профессор, убирая от глаз руку и улыбаясь еще шире, чем прежде.

Он все еще продолжал улыбаться, хотя внутренне был потрясен тем, каким мрачным — фактически внушающим ужас — стало лицо этого странного биохимика.

ВИК

Вик просидел в гостиной целый день в ожидании, когда пожилая женщина голой появится на своем балконе. Обычно она выходила в два часа, хотя в некоторые дни появлялась уже к двенадцати, а в другие — в полшестого. Она всегда была обнаженной. Сначала Вик думал, что она выходит только топлес, так как ее нижняя половина была скрыта балюстрадой, но позже он заметил ее параллелограммовые ягодицы, исчезающие в темноте коридора, и понял, что она была полностью голой. Она выходила с таким видом, словно собиралась вывесить на балконе вещи для просушки, но с ней никогда не было никаких вещей. У нее были огромные, низко висящие груди; груди, которые в наши дни мужчины могут увидеть только в самых экстремальных закоулках «всемирной паутины».

Вообще-то, «ожидание» — это не совсем подходящее слово. Вик сидел в гостиной лицом к окну, из которого ему открывался вид на ее балкон, но на самом деле он не ожидал ее появления, он просто отмечал время, тупо уставившись на блеклые стены квартир напротив, и единственной вещью, способной отделить одно мгновение от другого и доказать, что время движется, было появление пожилой женщины.

Без четверти семь начало темнеть. «Не выйдет, — понял он наконец. — Ушла: как и все женщины в моей жизни». Он подумал о том, чтобы встать, но тут же задался мыслью, куда он пойдет, когда встанет. «Нет причины идти в кухню, — подумал Вик, — там все равно нет еды». К тому же он не был голоден, в последнее время ему вообще не хотелось есть. Со сном дела у него обстояли так же, как и с едой: у Вика не было сна, да и не очень-то хотелось. Вика мучили кошмары. В последний раз ему приснилось, что он один посреди моря и умирает от жажды, Вик плакал и пытался пить свои собственные слезы, но они были такие же соленые, как и морская вода.

Телевизор смотреть не хотелось. Скоро должны были начаться новости, но он никогда особо не интересовался тем, что творится в мире, а теперь и подавно. Мыться Вик перестал — ему не для кого было содержать себя в чистоте. Пару недель назад — или это было накануне? — он принимал ванну и пытался читать, лежа в ней, книгу, но книга упала в воду; теперь, когда он видел ее, прилипшую к кафельному полу, разбухшую, он острее ощущал всю непоправимость свалившегося на него несчастья. Единственным местом, которое, вероятно, стоило бы посетить, был туалет, но, с другой стороны, можно было остаться на месте и сходить под себя. «Может быть, — думал Вик, — если я не буду есть и пить, то вскоре мне и туалет не понадобится, и я смогу сидеть здесь вечно».

Каким бы очевидным ни был диагноз, Вик не знал, что у него депрессия. Он понимал, конечно, что ему грустно, и он все так же часто плакал об Эмме, а в соседнем купе своих эмоций скучал по Тэсс, но он был настолько ленив, что главный признак депрессии (о котором люди, никогда ее не испытывавшие, даже не подозревают) — нежелание двигаться — не сильно отличался от его привычки бездельничать. Депрессия, именно это: ощущение подавленности или, другими словами, печали, уныния, разбитости, тяжести на душе, в буквальном смысле — все это в равной степени точно передавало состояние Вика: он ощущал, что атмосферный столб давил на него сильнее, чем он должен был давить, или, как ему казалось, словно он был глубоко-глубоко под водой.

Был уже поздний вечер, хотя Вик мог сказать, что прошло всего лишь пять минут, когда он заметил, что он переодел брюки. Как только он осознал это, он также понял и то, что не может вспомнить, как давно он ходит в одной и той же одежде, но это было совсем не удивительно, потому что он перестал раздеваться, ложась спать. Но он точно знал, что накануне он был одет в черные джинсы, а теперь на нем были синие.

Вик не помнил, как снимал черные джинсы, но подозревал, что мог сбросить их утром, когда ходил в туалет, или, что было более вероятным, они сами соскользнули с его ног и упали бесформенной кучей возле унитаза. Потом, вероятно, он какое-то время слонялся в трусах и носках, пока не заметил, что у него голые нога.

Осознание того, что на нем новые джинсы, подстегнуло Вика к дальнейшим действиям. Малым действиям, по стандартам обычного человека — и даже по меркам Вика — но, учитывая, что он, буквально, не пошевелился за целый день, это был титанический труд. Он засунул руки в карманы. Джинсовая ткань, когда ладонь медленно по ней скользнула, казалась проклеенной, а входы в карманы были такими тугими, что Вик сначала подумал, что они зашиты. Внутри его руки, зажатые в матерчатых тисках, почувствовали себя в западне, и Вик немного запаниковал, подумав, что никогда не сможет вынуть их оттуда. В правом кармане лежало что-то холодное и твердое. Какое-то время он ощупывал этот предмет, заинтересовавшись ощущениями: его пальцы давно уже не имели контакта ни с чем, кроме воздуха. Затем, продвинув внутрь руку на расстояние не больше того, на какое мелкое летающее насекомое смогло бы сдвинуть булыжник, он ощутил заинтересованность — чувство, которое не испытывал уже давно. Он недоумевал, что бы это могло быть.

Вик рывком просунул руку глубже в карман и охватил пальцами твердый холодный предмет с тонким зубчатым краем. Вик понял, что это такое, но сомневался, стоит ли вытаскивать или не стоит. Лишь одно он знал точно: впервые за несколько месяцев что-то, что он сделал — засунул руку в карман, — оказалось, пусть даже и случайно, результативным, ведущим хоть к чему-то, и поэтому он чувствовал, что ему нужно пройти этот путь до конца. И Вик вытащил этот предмет на тусклый свет, проникавший сквозь незашторенное окно из окон напротив, потом он поднялся, взял с пола свою кожаную куртку и вышел, держа перед собой, как стрелу, ключ от квартиры над «Рок-стоп».

Он припарковал свою «ламбретту» на тротуаре возле бокового входа в магазин. Шел дождь, и было невозможно разобрать цены на гитары сквозь витринное стекло, все в каплях дождя. Погода тем летом сделала Вику поблажку, потому что чередование времен года, похоже, было нарушено — в том лете перемешались зима, осень и весна, укрепив Вика в ощущениях, что время начало сворачиваться. С «ламбреттой» было сложнее, когда шел дождь — мотороллер труднее заводился, ездок промокал до нитки, детали ржавели быстрее — и по пути к магазину Вик не раз выходил из себя (депрессия не мешает этому) и думал, не повернуть ли назад. Он не повернул, но когда он поскользнулся при попытке поставить своего дурацкого динозавра на подставку и оцарапал голень, он испытал разочарование.

В квартире оказалось гораздо темнее, чем он ожидал; впрочем, Вик никогда раньше не был здесь так поздно, за исключением той ночи, которую провел вместе с Эммой. Когда он повернул выключатель, свет резанул его по глазам, напомнив о голых электрических лампочках под потолком. Не многое изменилось, но без мелиоративного эффекта тайной любви сразу обнаружилась полная заброшенность этого места: софа казалась меньше, простыни — грязнее, обои — ободраннее. Некоторые вещи показались ему абсолютно незнакомыми, но, скорей всего, они просто не попадались раньше ему на глаза. Он не замечал, например, что пол покрыт черным поцарапанным линолеумом и что над раковиной возле кровати прикреплен контейнер с жидким мылом. Он нажал на кнопку воронки: капля старого жидкого мыла выдавилась из наконечника, повисела секунду и, не пойманная, упала в сливное отверстие. В углу раковины на белой подставке — слишком маленькой, видимо, потому, что изначально она была рассчитана на тоненькие брусочки «Милки Бар» времен экономии — лежало мыло с выдавленным на нем словом «Дав»; его принесла принесла сюда Эмма на их второе свидание. Вик вспомнил, как она вскрыла бело-голубую упаковочную коробочку и положила мыло на раковину. Тогда он пытался понять, было ли это действие вызывавшей умиление попыткой соблюдать гигиену или же прагматичной заботой о том, чтобы обеспечить их средством для смывания запаха друг друга перед тем, как вернуться к законным половинам. Но теперь он понял, что это было ни первое, ни второе: Эмме просто хотелось сделать эту квартиру по-семейному уютной.

При слабом освещении спальни Вику казалось, что он различает следы ногтей на бруске «Дав». Мягко — пытаясь прижать кончики своих пальцев к следам ее пальцев — он прикоснулся к нему, но мыло размякло от воды и времени, и его пальцы легко вдавились в него, отпечатавшись на буквах «о» и «в».

Вик вымыл руки и прошел в другую комнату. Щелкнув выключателем, он понял, что лампочка перегорела, но даже в темноте он легко узнавал очертания знакомых предметов. Он ожидал, сам не смог бы себе объяснить почему, что мебель и расставленные музыкальные инструменты будут накрыты большими отрезами белой ткани, как всегда бывает в комнатах и холлах домов, куда возвращаются герои кинофильмов. Но все здесь было по-старому. Это напомнило ему, что это место всегда было и всегда будет обыкновенным складом. «Складское помещение не особо преуспевающего бизнеса», — подумал он, проходя мимо ящиков и замечая, что практически все инструменты находились на тех же местах, на каких они были шесть месяцев назад.

Вот только в центре комнаты, где раньше стояла арфа, теперь лежал большой деревянный ящик. На стороне, обращенной к Вику, скотчем по диагонали был прикреплен лист бумаги формата А4; нагнувшись, он прочитал: «Доставка: м-р П. Дрэйк, Вулстоун-Гарденс, дом 5, ЮВ-2». Внезапно ему захотелось увидеть арфу, он попытался отодрать крышку ящика, но даже его крепким, как когти, ногтям не удалось справиться с куском дерева; Вик только занозил пальцы. Он сел рядом на черный гитарный футляр, лежавший на боку, и смотрел на ящик, не зная, что делать.

Прошло достаточно много времени, прежде чем Вик сообразил, на каком футляре он сидит. Вик встал и осторожно толкнул его, кладя плашмя на пол. Потом поднял золоченые застежки вверх; внутри, в китчевом лоне эмбрионом лежала «Гретч-1600»: перламутровая инкрустация грифа молочно поблескивала в слабом свете, падавшем из другой комнаты. Роскошная, даже во мраке. Он достал ее и взял аккорд «соль», за которым последовали «ля-минор» и септ-аккорд «ре»: проигрыш «Королевы-продавщицы». Как и у всех полуакустических гитар, приставка «полу-» была явным преувеличением, и струны звучали тихо и тонко, но он знал, какой богатый и сложный звук можно будет из нее извлечь, подключив к усилителю. Вик позволил грушевидному корпусу соскользнуть с бедра, удержав гитару за гриф левой рукой. Он глядел на гитару несколько секунд, чувствуя, даже сквозь толстое одеяло депрессии, ничем не сдерживаемое восхищение; затем он присоединил правую руку к левой, охватил всеми десятью пальцами гриф, взмахнул гитарой над головой и обрушил удар на крышку ящика.

Белая облицовочная панель отлетела сразу, а корпус треснул возле резонирующего отверстия; вдохновленный видом значительной дыры в крышке ящика, Вик размахнулся снова, вспомнив, как влюбленным в гитары ребенком он всегда ненавидел, когда Пит Тауншенд делал это на сцене. На этот раз оба звукоснимателя выскочили и болтались, как карикатурные глаза на пружинках, а серебряное гравированное тремоло отлетело вертясь, словно нож, брошенный цирковым артистом. Вик почувствовал, что нужен последний хороший удар; он широко размахнулся и изо всех сил ударил по ящику. Дерево с треском разлетелось. Когда Вик восстановил равновесие, у него оставался в руках только гриф прекрасной гитары; ее корпус отлетел и торчал из крышки ящика, в проломе был виден лишь верхний изгиб деки. Она была словно с обложки какого-нибудь альбома семидесятых годов, на которой заживо похороненная гитара восстает из могилы.

Вик выпрямился и просунул обе руки в дыру, пробитую в крышке ящика. Он потянул за крышку, расшатанную ударами, разваливавшуюся у него в руках. Обломки он бросал за спину, и на полу быстро росла куча, пока еще не обращенная в погребальный костер.

Наконец почти вся верхняя часть ящика была уничтожена, внизу он нащупал пузырчатый упаковочный материал. Аккуратно придерживая верх упаковки, Вик опрокинул ящик и затем вытянул из него инструмент. Тяжело дыша, он поставил его на пол — тот оказался легче, чем Вик ожидал; арфа стояла посреди комнаты в бесформенной полиэтиленовой пузырчатой пленке, словно огромный бюст Джона Меррика. Вик начал рвать упаковку, что было довольно легко, хотя, когда он добирался до участка, закрепленного коричневой упаковочной лентой, ему приходилось пускать в ход свои зубы. Наконец пленка сдалась и упала вниз, как расстегнутое платье.

Вик посмотрел на свой трофей, а затем с тихим плачем — вниз. В руках он держал комок упаковочного материала, начинавшего разворачиваться, пузырьки на нем были выстроены плотными рядами, не смешиваясь. Перед ним стоял «Роланд Джи-300», один из лучших клавишных синтезаторов на рынке. Вик знал это по своей прежней работе в Исландии, клавишник много рассказывал о нем, особенно, о его грандиозной способности подражать другим инструментам. «О боже, — подумал Вик, — я мог бы извлечь из него божественные звуки гаэльской арфы». Это была его последняя мысль перед тем, как зазвонил телефон.

«Он до сих пор подключен», — было его первой мыслью, последовавшей за звонком. Ему захотелось узнать, сколько же сейчас времени. Не то чтобы это знание сильно упростило загадку, кто бы это мог звонить (в эту квартиру никто никогда не звонил раньше даже днем), просто так всегда бывает с людьми, когда телефон звонит ночью: они смотрят на часы и по прошествии какого-то времени приходят к мысли не поднимать трубку, поскольку услышать они смогут только то, что им вовсе не понравится. Телефон продолжал звонить, это был уже пятый парный звонок; Вик всегда удивлялся, почему Великобритания настаивала на двойных звонках, тогда как во всем мире звонки были одиночными. Он пошел в спальню, представляя себе бежевые гирьки телефонной трубки, пляшущие при каждом звонке, словно в мультфильме.

Вик захотел узнать, не была ли это его судьба. Его уже начинало тошнить от вещей, которые в конечном счете к его судьбе никакого отношения не имели. Тем не менее он колебался, стоит ли поднимать трубку. Он думал, что еще одной банальности ему не пережить. Самым худшим — хуже, чем присутствие на другом конце провода ангела Смерти, — было бы, если бы просто ошиблись номером, незнакомый быстрый голос в трубке спросил бы: «Это Джимбаль?» Вот в чем загвоздка, касающаяся судьбы: как узнать ее, когда она придет? Как отличить ее от будничного события?

Рука Вика повисла в воздухе возле трубки: ему казалось, что он чувствует воздушную подушку между своей ладонью и пластмассой. Он уже потерял счет звонкам, но он точно знал, что это был кто-то, кто звонил по крайней надобности. Кто-то, кому был необходим ответ.

Вик поднял трубку. На какой-то миг он растерялся, не зная, кто в этой мизансцене должен был первым подавать реплику, ему показалось, что все преимущества находятся на другой стороне.

— Алло? — сказал он наконец, почему-то не добавив, как обычно: «Вик слушает». И тут же он почувствовал себя неуютно, словно это был крик в темноту, вроде «Кто там?». На другом конце провода молчали; был только слышен тихий звук дыхания. — Алло? — повторил Вик уже настойчивей.

Ответа не было, лишь ровное и спокойное дыхание. У него похолодело в груди от мысли, что это действительно ошиблись номером, и он ожидал какого-нибудь тупого вопроса, а еще более вероятно, щелчка положенной трубки.

Но до того, как раздался щелчок, Вик услышал ясный звук. Это было покашливание.

Вик не виделся с ним уже давно, но знал, что у того кашель.

— Джо? — спросил он, но щелчок отбоя уже раздался, оставив его слушать звук разорванной линии, тихое потрескивание электричества между темных столбов. И Вик подумал: «Что ж, вероятно, это она и есть. Моя судьба».

ВИК И ДЖО

Вику не пришлось ждать долго. Он вернулся в свою квартиру на Сайденем и снова сидел в гостиной, когда раздался звонок во входную дверь. На этот раз часы ему были доступны; старинные большие часы, купленные для него Тэсс, показывали: два шестнадцать. Его не волновало, что было уже поздно. Он спустился по подъездной лестнице вниз, не воспользовавшись домофоном. Открывая дверь в подъезд, он увидел, как и ожидал, Джо; тот был в светло-сером плаще, слабо укрывавшем от проливного дождя. Его волосы спутались на лбу, делая его, как подумал Вик, моложе.

— Привет, — сказал Вик и затем добавил: — Ты сбросил вес?

Вместо ответа Джо ударил его — изо всей силы — прямо в лицо.

Первое, что увидел Вик, когда пришел в себя, была белизна, чистая яркая белизна, и это заставило его гадать: умер ли он, или находится в больнице, или, может быть, ослеп, он однажды где-то прочел, что слепые вовсе не обязательно видят только черноту. Тем не менее белизна двигалась: прямо перед ним была одна полоска яркого белого цвета, а за нею — другая. Затем появилась новая полоса белого, гораздо ближе к нему, прямо перед его левым глазом. Она была менее яркой и с кисточкой: приблизившись к его глазу, она заставила мир выглядеть в двух тонах: черным в этом глазу, и белым — во втором.

Вик осмотрелся. Джо, в своем белом халате, стоял сбоку от него.

— Сиди спокойно, — Джо, распаковывая еще один рулон бинта зашел к нему за спину, чтобы перевязать голову.

— Хорошо, — сказал Вик. Он сидел в черном кожаном вращающемся кресле и теперь, когда его зрение прояснилось, мог предположить, где они находились. — Значит, вот здесь ты и работаешь?

— Ага, — ответил Джо в манере, перенятой у Шарлин.

— Мило.

— Спасибо.

— Хотя, между нами девочками говоря, если ты хочешь крупного разговора, лучше было бы переместиться в «Спайс».

Джо посмотрел на него, на секунду прекратив накладывать повязки.

— Мы перестали ходить туда, разве нет? Вскоре после того, как я женился. На самом деле… — Джо снова взялся за бинт, — вскоре после того, как я сказал тебе, что собираюсь жениться.

Вик кивнул, почувствовав, что пора менять тему.

— Что это? — спросил он, указывая на большой серый квадратный прибор в углу.

— Электронный микроскоп.

По всей комнате стояли громоздкие, похожие друг на друга приборы. Вик был удивлен: он ожидал, что современная техника не занимает много места, но большинство приборов здесь выглядели как декорации к «Проекту Форбина». «А где, — подумал Вик, — компьютер во всю стену с ленточными бобинами, который говорит: „Я запрограммирован предотвратить войну“?»

— У тебя ловко получается, — сказал он, когда Джо закрепил обе повязки на висках.

Пальцы Джо продолжали работу.

— Да. Я, вообще-то, еще и доктор.

Вик секунду оценивал свое положение.

— Знаешь, ты мог бы сэкономить кучу времени и сил, если бы — как бы это получше сказать — не ударил меня.

Джо кивнул.

— Тем не менее я подозреваю, что мое второе «я» этого очень хотело, — сказал он.

— Не-Доктор.

Джо ответил после паузы:

— Это название вибратора, не так ли?

— Да, — ответил Вик и почувствовал себя не в своей тарелке. — Я думал, что ты работаешь где-то в Кенте, — добавил он торопливо.

— Работаю.

Хладнокровие изменило Вику.

— Сколько я был без сознания?

— Около двух часов.

Джо зашел сзади, осмотрел внимательно повязку; затем сел на рабочий стол, опершись руками на крышку стола за спиной. Слева от него Вик заметил две стеклянные клетки: в одной были какие-то твари, похожие на крыс, в другой — мыши.

— Ты, наверное, ударил меня очень сильно.

— Думаю, да.

— И затем привез меня сюда?

— Мне удалось. — Он сгорбился. — И, кроме того, ты был всегда до смешного худым.

Вик кивнул, этот разговор о непреложных истинах установил между ними странную атмосферу естественности.

— У них разве нет здесь охранника?

— Есть. Он пропустил мою машину через ворота. Я постоянно сюда приезжаю в любое время дня и ночи. — Синие глаза Джо оставались бесстрастными. — Он не удосужился проверить заднее сиденье. Да и зачем?

— Точно. — Вик посмотрел на Джо: невозможно было понять, о чем тот думает. — Так… разве у тебя не было бинта дома?

Джо покачал головой.

— И дежурных аптек открытых не было?

Джо сложил руки на груди.

— У меня не было намерения привозить тебя сюда. Когда я пришел к тебе домой.

— А какие у тебя были намерения?

— Черт его знает. Но затем, когда ты открыл дверь, ударить тебя показалось мне очень даже логичным. — Джо погладил костяшки правой руки пальцами левой. — Я никогда никого не бил до этого.

— Это тебя успокоило?

— Да, хотя и было больно.

— Это точно. — Вик осмотрел его с головы до ног. — Таким образом, я полагаю, будет разумным предположить, что это ты звонил?

— Да, я.

Вик выдержал его пристальный взгляд. Спокойствие Джо начинало действовать ему на нервы, он чувствовал, что оно было напускным.

— Как ты узнал номер?

Джо встал и из какой-то коробки, прикрепленной к столу, вытянул пару мягких белых хирургических перчаток.

— Я взял его у Сильвии, — сказал он.

Вик хмыкнул.

— Что?

— Да, — сказал Джо, умело натягивая перчатки на руки. — Ты помнишь, я говорил тебе на похоронах о том, что Эмма, вероятно, виделась с ней перед смертью?

Он сказал это так холодно, так прямо — как если бы спрашивал Вика, не помнит ли тот новых брюк, которые он недавно купил. Вик подумал, не ошибся ли он, когда решил, что спокойствие Джо было напускным. Упомянуть о ее смерти и — вопреки ожиданиям Вика — даже не дрогнуть голосом. Все это немного пугало его.

— Да.

— Я был прав. Но она не навещала ее. Она ей позвонила.

Для Вика это было новостью.

— Я проверил входящие звонки на телефоне Сильвии, когда навестил ее. К счастью, это был единственный звонок. Так я получил время: двадцать минут до аварии. — Нейтральный, почти бодрый голос Джо стал жестче. — И, конечно, номер. Который я с тех пор периодически набирал.

— Как периодически?

— Каждую ночь. Перед тем, как заснуть. И когда просыпался в течение ночи. Что часто бывало в последнее время.

Произнося это, он сделал несколько шагов к шкафу с папками, стоявшему возле окна, стекло которого было покрыто каплями дождя.

— Это было волнительным, когда трубку сняли. Только представь: звонить каждую ночь вот уже… — он поднял брови, — … так, вот уже более шести месяцев. И наконец ответили! И тут, по какой-то причине… — сказал он, открывая верхний ящик, — я был совсем не удивлен, услышав твой голос.

Вик задумался, нет ли лазейки, может, выдумать причину, по которой он мог бы ответить на тот звонок; но он не знал, с чего начать.

— Джо… — сказал Вик. — Мне очень жаль… Я…

— Где это?

— Что?

— Номер. Дулвич или где-то поблизости?

Вик смотрел на него с открытым ртом.

— Херне-хилл. Это квартира на Херне-хилл.

Джо кивнул и достал папку из шкафа. Это была одна из тех пластиковых папок с раздельными карманами; в каждом лежал слайд с образцом крови, культуры или ткани. Он поднес папку к неоновой трубке освещения.

Вик подумал, что нужно немедленно извиниться перед Джо и лучше даже подойти к нему и обнять. Он сделал попытку встать, но взрыв острой боли в районе глаз и носа его остановил.

— Я бы пока не стал этого делать, — сказал Джо, доставая из папки слайд. — Я дал тебе немного «Булатола», пока ты был без сознания; он должен немного уменьшить боль, но если резко встать, возможно небольшое головокружение.

— «Булатол»?

— Обезболивающее. И… — он снова кашлянул. — Извини… успокоительное.

Вик пристально посмотрел на него, внезапно почувствовав усталость от всего этого. Он был под действием успокоительного?

— Джо, давай не будем притворяться героями из фильма про Джеймса Бонда, оʼкей? — Он потер свое перевязанное лицо. — Какого хрена ты привез меня сюда?

Джо наконец оторвал взгляд от слайда и перевел его на Вика.

— Когда я ударил тебя, у тебя пошла кровь, — сказал он.

— Точно. Как эксперт-биохимик ты не мог прийти к такому выводу теоретически? Тебе необходимо было провести эксперимент? — Джо ничего не ответил. — И затем ты провез меня весь этот путь до Кента, чтобы перевязать.

— Нет. Я заинтересовался кое-чем. — Он притянул к себе микроскоп, более современный, чем тот, что стоял на рабочем столе. — Тебя не удивило, что в этом году у тебя не было сенной лихорадки?

Вик вздрогнул, его голова откинулась немного назад.

— Да. Конечно. Но я не очень задумывался об этом. Вот такое дерьмовое лето, я полагал.

Джо покачал головой.

— Нет. Пыльцы было даже больше, чем обычно. — Он чихнул.

— И это означает?..

— Это означает… — сказал Джо, оглядываясь вокруг, словно в поисках указки и демонстрационного плаката. — Позволь мне объяснить тебе кое-что о сенной лихорадке. Дело в том, что у тебя есть клетки в организме, называемые «Иг-И». Они реагируют на пыльцу, воспринимая ее как инвазивные тела, и для борьбы с ними вырабатывают антитела, которые разносятся по крови Т-клетками. Антитела заставляют лаброциты выделять гистамины и лейкотриены, которые вызывают… но я вижу, что навожу на тебя тоску.

Вик оторвался от созерцания одной из крыс, которая, уцепившись передними лапками за решетку клетки, с любопытством оглядывалась вокруг.

— Да нет, совсем нет.

— Словом, моя основная мысль: сенная лихорадка — это аутоиммунная реакция. Это, в общих чертах, продукт сверхактивной иммунной системы. Иммунной системы, которая поднимает тревогу в тот же миг, как только оказывается под ударом.

— Точно. — Вик почувствовал, что его тянет зевнуть.

— Теперь, когда у тебя внезапно прекратилась сенная лихорадка, без всяких причин… — Джо аккуратно положил слайд, который он держал в руках, под микроскоп, — твоя иммунная система стала значительно менее активной.

Зевок застрял у Вика где-то в груди.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, что ты лежал на полу в своей квартире, истекая кровью, я коснулся твоего лица, и твоя кровь попала мне на руки. И мне почему-то захотелось смыть ее. Немедленно. Затем я вспомнил, что ты говорил об отсутствии сенной лихорадки у тебя в этом году, и я подумал… я подумал, что не помешает провести анализ крови.

Вик заерзал.

— Анализ крови?

— Да. Ты в последнее время делал его?

Вик криво ухмыльнулся.

— Нет.

Джо подошел к столу с другого края и поднес глаза к окулярам микроскопа.

— Значит, именно то, что у меня в этом году не было сенной лихорадки, подало тебе идею похитить меня и насильно провести анализ крови?

— Нет, — ответил Джо, не отрываясь от микроскопа, — это была всего лишь одна из наводок. Ты, конечно, знал, что у Эммы была опухоль мозга?

Шокирующе невозмутимый голос. Джо был абсолютно спокоен — как человек, которого жизнь протащила через все возможные несчастья и вытолкнула за пределы любых эмоций.

— Конечно, — сказал Вик, стараясь ответить в тон, хотя и был сбит с толку тем, как Джо узнал об этом.

Джо вращал шестеренки быстро, широкими движениями.

— Клетки ее опухоли были исследованы в этой лаборатории. — Вращение шестеренок замедлилось. — Я смотрел их.

— Боже… — сказал Вик, не в силах представить такое испытание.

— Я не знал тогда, что это были ее клетки. — Он поднял взгляд. — Она использовала имя Тэсс, когда сдавала анализы.

Вик сделал вдох.

— Я знаю.

Джо кивнул, как будто это было давнее дело, уже обсужденное.

— С такими опухолями я встречался и раньше — напоминает неходжкинскую лимфому — и было похоже, что она увеличивалась со значительной быстротой, что свидетельствовало — опять-таки — о разрушенной или значительно ослабленной иммунной системе пациента. — Он снова приблизил глаза к окулярам. — Такие опухоли можно встретить только в моей области исследований. Ты знаешь, какая у меня область исследований, не так ли?

— Джо, — Вик поднялся, превозмогая боль, — твою мать, прекрати это, ладно? Это — я. Я — Вик. — Он указал на себя пальцем. — Вик.

Джо снова оторвался от микроскопа и пристально посмотрел в остекленевшие глаза Вика. «Я знаю, кто ты такой, — читалось в спокойствии Джо. — Вот поэтому я и делаю это».

— Откуда у моей жены могла быть такая опухоль? И почему у тебя внезапно не оказалось сенной лихорадки в этом году? Вот два вопроса, которые не казались мне взаимосвязанными… — и тут его синие глаза почти улыбнулись; это было истинное удовлетворение ученого, нашедшего разгадку, — …пока ты не поднял трубку.

— Джо, может быть, ты перестанешь валять дурака и просто скажешь, какого хрена ты тут из себя изображаешь? — раздельно сказал Вик.

Джо почесал нос.

— Ты никогда не сдавал кровь для анализа на СПИД, так ведь? Не считая анализа, который сейчас провожу я.

Вик одеревенел. Это было правдой. Он с недоверием посмотрел на Джо и понял, что тот ждет, когда он скажет слова, отведенные ему в личной драме Джо.

— Ты хочешь сказать, что опухоль Эммы была связана со СПИДом? Что его передал ей я?

Джо кивнул.

— И, следовательно, — я прошу, ответь мне прямо, — у меня тоже СПИД?

— Ты — ВИЧ-инфицированный, — жестко сказал Джо. — В принципе, это почти СПИД. Твоя иммунная система не может функционировать на полную мощь. — Он сделал паузу. — Вполне возможно, что впоследствии твоя аллергия вернется. Я проводил кое-какие исследования о взаимосвязи СПИДа и аллергических реакций — не достаточно изученная область, к сожалению, — больные СПИДом, у которых была ранее аллергия, на какое-то время избавлялись от нее, но потом она возвращалась, в гораздо более тяжелой форме. Никто не знает почему.

В тишине, последовавшей за этими словами, Вик прислушивался к необъяснимому гулу, который всегда присутствует в подобных заведениях. Он посмотрел в окно, хотя смотреть, в сущности, было не на что — кромешная тьма, поскольку единственными зданиями в округе были служебные помещения, куда люди приходят только днем.

— Я не верю тебе, — сказал Вик наконец.

— Как знаешь.

Вик отвернулся. Джо протянул руку к «Серой Леди».

— Здесь у меня образец твоей крови. Я взял его, пока ты был без сознания.

Вик остолбенело глядел на него, все мысли об извинениях куда-то провалились.

— Это мой личный микроскоп. Используя его, можно реально увидеть сам вирус.

Он произнес это услужливым, примиренческим тоном, словно хотел приободрить Вика. Вик подошел к нему, с трудом передвигая ноги, словно они были деревянными. Он не взглянул на Джо, сразу прильнув к окулярам. Когда два светлых круга слились в один, Вик увидел сквозь светофильтр сине-зеленые плазмациты, плававшие вокруг трех более крупных клеточных структур; эти крупные клетки содержали в себе десятки маленьких красных шариков. Внутри большинства шариков были одиночные черные точки разных размеров. В целом, картина выглядела, как три прозрачных мешка, не плотно набитых красными глазами, которые плавали в водорослях.

— Те черные частицы, что в ядрах твоих кровяных клеток, называются RNA: ВИЧ-гены, — сказал Джо отеческим, наставительным тоном.

Вик убрал голову от микроскопа.

— И это точно моя кровь?

Джо кивнул. Вик медленно вернулся на прежнее место.

— Давно он у меня?

— Невозможно сказать. Как ты знаешь, вирус может оставаться в спячке долгие годы. Единственное, что можно сказать с уверенностью, это то, что совсем недавно произошла репликация, потому что именно это повлияло на твою аллергию. — Джо взглянул на микроскоп, но не стал смотреть в окуляры. — Твоих Т-клеток меньше, чем должно было быть. Они являются тем, что переносит гистамины.

«Прекрати говорить о грёбанной сенной лихорадке, — подумал Вик, — прекрати вести себя так, словно я должен быть, типа, польщен: „Эй! Я смертельно болен, но все отлично: побочные эффекты показывают, что я не буду много чихать в полях“». Но вместо этого он спросил, как если бы разговаривал со своим врачом:

— Сколько времени у меня осталось до того, как это перейдет в СПИД?

Перед его мысленным взором развернулся гобелен его сексуальных похождений: он был длинным и более замысловатым, чем гобелен аббатства Байо. Кроме того, во времена «Патологии» он несколько раз вкалывал себе героин, не так много, чтобы пристраститься к нему, хотя в общем-то его привлекала идея подсесть основательно — тогда сразу открывалась перспектива чудесного избавления от всех проблем.

— Трудно сказать, поскольку неизвестно, когда ты был инфицирован. — Джо в задумчивости поднес палец к губам. — Возможно, он у тебя никогда и не начнется. Хотя, глядя на результаты анализа, скажу, что ты уже на пути. Но есть люди, которые всю свою жизнь остаются… — тут он замолчал, подбирая слово, — … носителями.

Вик смотрел вниз. Он не слушал. Он думал о том, как сильно он любил жизнь, или, вернее, воспоминания о том, как он жил, до того как погибла Эмма; так что, когда его душа выключится, он сможет сказать, что видел все каналы: спутниковые, кабельные — о да! — он купался в роскоши девяноста четырех каналов. И все же ни одно из этих воспоминаний не вызывало тоскливого чувства сожаления о том, что праздник закончился. Он понял, что все радости прошли сквозь него и исчезли, словно сахарная вата, растаявшая во рту. Мысли об этом приносили только боль: прожить бурную жизнь, которая в конце приносит не умиротворение, а только ясное осознание того, чего ему теперь будет не хватать.

— Вообще, время, которое требуется для того, чтобы ВИЧ перешел в СПИД, сильно отличается у разных людей, — услышал Вик голос Джо. — Я знаю случаи, когда это происходило за три-четыре месяца… Я не знаю, как долго длился ваш роман — шесть месяцев? Год? — Вик не ответил: он не хотел отвечать, но он также чувствовал, что от него это и не требовалось, — тон Джо был явно риторическим. — Как бы то ни было, в случае с моей женой такой быстрый прогресс СПИДа необычен. Ничего неслыханного, конечно, нет, просто необычен. — Теперь Джо смотрел вниз. — Если носитель — ты… — тут он выпрямился, его глаза были похожи на язычки пламени газовой горелки, — то этот штамм очень вирулентный.

— Тогда… — сказал Вик, по горло сытый мелодрамой, разыгрываемой Джо, — поздравляю.

— С чем?

— С тем, что ты все так умненько разложил по полочкам.

Джо закашлялся, но не поднес руку к губам.

— Да. Благодарю тебя, — сказал он холодно. — Тем не менее я все еще не знаю одной вещи наверняка. Которую я бы очень сильно хотел узнать.

Вик не отрываясь смотрел на пол.

— Я до сих пор не знаю точно, действительно ли моя жена совершила самоубийство?

— И это то, что ты должен знать? Зачем, Джо? Ради самоуспокоения, не так ли?

Мелкая рябь, казалось, тронула голубые глаза Джо, крошечный намек на слабость. Его правая рука дернулась вверх, словно почувствовав необходимость схватиться за мочку уха, но тут же решительно вернулась на поверхность рабочего стола, пальцы сжались в кулак.

— Да, я полагаю. По крайней мере, когда-нибудь в будущем, — сказал он, — я хотел бы проследовать мимо венка на дорожном столбе, не спрашивая себя о том, кто был виноват в той катастрофе.

Он произнес это с той отстраненностью, которая лежит за гранью боли. Те, кто бывал за этой гранью, знают, что бурные реакции: слезы, отчаяние, влечение к самоубийству — со временем проходят, вместо них приходит печаль.

Повисла напряженная пауза, словно между ними осталось что-то недосказанное.

— Вик, — сказал наконец Джо, — тебе известно то, чего я не знаю… — он кашлянул. — Был ли ты с моей женой перед ее гибелью?

Вик посмотрел на него. Он подумал, стоит ли утаивать это от Джо. Но что сам Джо утаил от него?

ЭММА

Эмма вела машину от Харли-стрит до Херне-хилл, едва замечая помпезные фасады лондонских улиц. Этот ранний вечер вторника был одним из тех, которые Лондон выбрал для демонстрации показательного часа пик, словно опровергая мнение, что лучше всего для этой цели подходит вечер пятницы или утро понедельника. И вот она ждала — зеленый свет загорался лишь на миг, за который успевал проскочить один автомобиль, перед тем как желтый свет переключится на бесконечный красный. Ползя со скоростью улитки за другими машинами и слушая энергичные голоса радиокомментаторов, рассказывавших об участках с затрудненным движением: кольцевые развязки, тоннель, блокированные дороги А, перекрытые шоссе М (обрубали варианты один за другим), ей хотелось закричать: «Ничего не осталось! Больше дорог нет!»

Эмма плакала, плакала от отчаяния, что была не там, где хотела быть. Ей очень хотелось перестать думать о том, как это было нечестно, что движение встало именно сейчас. Ее мать, когда Эмма ребенком плохо себя вела, усугубляла ее вину тем, что говорила: «Почему, почему из всех дней ты выбрала именно этот?» И вот теперь Эмма задавалась похожим вопросом: «Ну почему движение не могло быть свободным именно сейчас?»

Услышав новость, которую ей сообщил профессор Дьюар, Эмма не забилась в истерике и не впала в безотчетную прострацию. Она ясно понимала, о чем теперь ей следовало думать. О Джексоне, в первую очередь, главная материнская обязанность. О Джо, ее муже, и перспективе, ранее предполагаемой, теперь уже определенной, не состариться в его обществе; возможно, даже о том, что они смогли бы стать одной из тех семей, которые воссоединяются перед лицом смертельной болезни одного из супругов. О своей матери; каким непостижимым образом она сможет прожить без нее, хотя, с другой стороны, она была слишком отстраненной от реальности, чтобы понять жестокую правду о том, что ее ребенок умрет раньше нее. И о себе, о жизни, которой ей будет не хватать, о музыке, которая не заставит ее сердце замирать, о шутках, которые не рассмешат ее, о воде, которая не охладит ее кожу в жаркие дни.

Она думала обо всех этих вещах, но в глубине души чувствовала странную апатию. Словно она играет какую-то скучную роль в каком-то скверном спектакле, словно все это лишь дурной сон и она скоро проснется.

Единственным человеком, о котором, она знала это совершенно точно, ей действительно хотелось думать, был Вик. К тому же она должна была скоро его увидеть. Она заполняла долгие минуты простаивания в пробках тем, что подбирала слова, которые она скажет ему, словно готовилась к интервью или первому свиданию. «Вик… я не знаю, как это сказать… но анализы — положительные», — нет, уж слишком наигранно, словно из сериала «Скорая помощь». Она подумала о мрачном мелодраматическом варианте: «Дорогой, мне кажется, что нам осталось провести вместе не так много времени». Нет, для этого ей не хватит храбрости. Она могла бы, думала Эмма, просто повторить слова профессора Дьюара. Сначала он сказал: «Боюсь, что у меня не лучшие новости», затем быстро произнес еще несколько предложений, в которых мелькало слово «злокачественная», и продолжил подробным рассказом о том, какое эффективное лечение в наши дни; правда, они с профессором Дьюаром не были влюблены друг в друга. Единственные слова, которые казались ей реальными, были те, что постоянно крутились у нее в голове: «У меня опухоль головного мозга, у меня опухоль головного мозга». Но, когда она подумала о том, как она скажет это, ей ясно представилось, что именно было в ее голове, а ей не хотелось, чтобы Вик это видел, по крайней мере, теперь, когда ее голова была полна темных отвратительных теней.

Она видела их сама, эти тени, на рентгеновских снимках, подсвеченных лампой белого света; их ей показал профессор Дьюар во время предыдущего посещения, в «Ройял Бромптон». И теперь эти снимки все время стояли у нее перед глазами, заставляя ее видеть себя такой, какой в скором времени ее увидят черви. Вот и сейчас, посмотрев в боковое зеркало, ей показалось, что изображение на рентгеновских снимках наложилось на ее отражение: туманные очертания костей проглядывали сквозь ее профиль. Эмма отогнала от себя это видение, переведя взгляд на бампер неподвижно стоявшего впереди нее автомобиля.

Она была уверена, что ощущает свой мозг: как если бы у нее в голове была еще одна рука, ощупывавшая пальцами серые извилистые контуры, словно рука слепого, выбирающего кочан кольраби. И она была уверена, что чувствует комок, давящий изнутри на ее череп. Он был в лобной доле головного мозга, как ей подробно объяснил профессор Дьюар, прямо надо лбом, справа Она заметила, что постоянно посматривает в зеркало заднего обзора, но не за тем, чтобы проверить движение на дороге, которое к тому же было таким медленным, что следить за ним не имело смысла, она смотрела, не топорщится ли у нее кожа на голове в виде карикатурной шишки. Оно даже чесалось, то место, но не в обычном смысле, когда чешется голова из-за немытых волос или вшей. Чесалось в самой голове. Эмме хотелось, чтобы рука внутри головы начала чесать там, яростно, словно это была не опухоль, а корка заживающей ранки, чесать, пока не расчешет до крови.

Когда основная часть дороги была уже позади, Эмма услышала в сводке о пробках, что Дулвич-роуд стоит от начала до конца: «Избегайте, если возможно». Это был последний удар. Она не знала другой дороги и, кроме того, не хотела отклоняться от маршрута, боясь потеряться, как с ней уже раньше случалось. Смирившись с неизбежностью пробки, Эмма в полном отчаянии повернула на Дулвич-роуд с Херне-хилл; и тут, это было какое-то чудо, дорога оказалась почти свободной, видимо, сведения о пробке были неверными или устаревшими. Она вдавила необутой ногой педаль газа в пол, через тонкие колготки отчетливо ощущая концентрические круги на набойке педали. Эмма надела вечерний костюм на встречу с профессором Дьюаром, посчитав, что это более подходящий наряд, чем ее обычные джинсы и ветровка; и, хотя она никогда бы не призналась в этом даже самой себе, еще потому, что с замиранием сердца верила, что это каким-то образом увеличит ее шансы.

Когда она вошла в квартиру, Вик укладывал в футляр красную гитару, которая ему особенно нравилась. Эмма почувствовала прилив нежности к нему, представив, как он сидел здесь один, ждал ее и пытался выразить свое волнение в музыке. Он поднял голову, его смуглое лицо излучало счастливую уверенность; возможно, это было слишком нарочито — как если бы он репетировал перед зеркалом, пока она была на приеме. И когда эта уверенность стала сползать с его лица, словно рождественская маска, Эмма снова расплакалась.

— Эмма… — выдохнул Вик и бросился обнять ее.

— Мне так жаль, что я опоздала, — сказала она, ее голос на грани истерики почти пел. — Движение такое плохое. Это ужасно. Все кругом перекрыто.

— Все хорошо, — говорил он, гладя ее по волосам и отчаянно желая, чтобы то, что она сейчас сказала ему, было истинной и единственной причиной ее расстройства. — Все хорошо.

Она зарылась в его объятии, пытаясь забыться в нем, а точнее, потерять себя настоящую и где-нибудь среди узоров его свитера, в тепле его тела, тепле, которое, казалось, вырабатывалось его чистым, без примесей, здоровьем, найти себя прежнюю, еще не мутировавшую.

— От тебя пахнет табаком, — тихо сказала Эмма.

— Да, — произнес он, прерывисто дыша, — я приехал сюда прямо со студии. Мы записывали песню для «Томсон холидэйз». — У Эммы вырвалось несколько смешливых всхлипов по поводу неуместности этой информации. — Клавишник курил все время, и я, из-за того что нервничал, тоже выкурил пару сигарет. — Он взялся правой рукой за ее подбородок и поднял к себе ее лицо. — Извини.

Она поцеловала его, просунув свой язык ему в рот, показывая, как мало ее это беспокоит. Их языки закружились. Она открыла рот шире, стараясь, чтобы их рты состыковались идеально, и начала сосать его язык — но неожиданно Вик отстранился.

— Эм, — сказал он, садясь на ящик. — Пожалуйста. Я не могу — нам нужно поговорить.

Комната погрузилась в тишину, насколько это позволяли незастекленные окна, выходившие на Дулвич-роуд. Эмма чувствовала себя ошеломленной — Вик никогда еще не прерывал любовной прелюдии — но она взяла себя в руки: он был прав, им действительно нужно поговорить. Она подошла к арфе и села, пропустив ее между ног.

— Я не знаю, что сказать, Вик. — Эмма ударила по струнам кулаком, хотя не очень сильно — нерешительное проявление гнева; они издали хроматический звук. — Я не знаю, что нам делать.

Вик тоже не знал. Сексом можно было заниматься тайно. Но ухаживать за кем-то, кто серьезно болен, — ухаживать должным образом, как он хотел, а не оказывать редкие визиты в качестве друга Джо, — Вик понятия не имел, как это можно делать тайно. Он представил их по прошествии двух месяцев, договаривающихся о тайной встрече, как обычно, за исключением того, что в этот раз встретятся они для того, чтобы он смог промокнуть ее лоб и подержать за руку, пока она будет лежать в кровати.

— Как… — его голос дрогнул. Он не мог себя заставить говорить, и не только потому, что это причиняло боль: это было таким утомительным. Иногда женщины просили его поговорить с ними о сексе, и он нашел это затруднительным, не потому, что он был смущен, а потому, что все фразы казались ему такими затасканными — он удивлялся, как они могут завести кого-нибудь. Подобные чувства он испытывал и в этот раз, столкнувшись с лексиконом смерти. — Как… долго?

«Глупо прозвучало», — подумал он.

Эмма прижалась лицом к струнам, ощутив, как струны слегка врезались в кожу щек. «Моя голова, как яйцо, — подумала она, — возле одной из тех ломтерезок для салата».

— Они не знают. Мне нужно будет пройти еще несколько тестов. Мой невролог настроен очень позитивно, но они всегда так настроены, не так ли? У них такой подход.

— Ты до сих пор ничего не сказала Джо?

Эмма покачала головой.

— Я не смогла. Кроме того, мне казалось, в этом не было смысла, пока я не знала точный диагноз.

— Ты не смогла, потому что… ты не смогла бы вынести его жалости? Или ты не смогла бы вынести его страданий?

Эмма посмотрела Вику в лицо, оно находилась по другую сторону струн, словно за прутьями решетки.

— А какая разница? — Она почувствовала, как в ее груди снова собираются слезы. Почему он так себя ведет? Почему, почему он выбрал именно этот день…

— Прости меня, — сказал Вик, осознав, что его тон был неуместным. Он помешкал, медленно натягивая на пальцы мягчайшие лайковые перчатки. — Эмма… — Она не отвела своих глаз от него. — Что это? — спросил он, беря в руки коричневый вскрытый конверт, лежавший рядом с ним.

Она слегка покосилась на конверт и, как ребенок, пойманный на чем-то нехорошем, попыталась заострить внимание на том, что, собственно, не было предметом разбирательства.

— Это из больницы. Последнее письмо. О встрече, назначенной на сегодня.

— Но почему на нем стоит имя Тэсс?

Эмма подумала, не сказать ли ей: «Правда? Как странно», — но потом взрослый человек в ней взял верх.

— Да. Я забыла его выбросить.

— Я не понимаю.

Она закрыла глаза и провела по ним ладонью, словно вытирая слезы. Эмма понимала, что ей нужно объяснить свои действия, но момент для этого был не совсем подходящий.

— Когда я первый раз пришла на прием в «Ройял Бромптон», регистратор в онкологии умудрилась потерять мою карту, — сказала она без выражения. — Она не смогла найти даже направление от моего терапевта, вообще ничего. Я себя тогда совсем дерьмово почувствовала — такие важные бумаги, а они так небрежно отнеслись. Ну, а на прием она меня все равно пустила — но пришлось заполнить там форму. Я написала все правильно. За исключением имени и адреса… — она замешкалась.

— Ты вписала имя Тэсс и этот адрес.

— Да, — сказала она, твердо глядя ему в глаза — Матерь Божья, Вик, не надо смотреть на меня с таким потрясенным видом. Я не хотела, чтобы Джо узнал об анализах. Поэтому я не могла позволить, чтобы письма из больницы приходили на наш адрес. И потом, я не хотела, чтобы мое имя было на почте, приходящей сюда, чтобы Фрэнсис со товарищи глазели на него.

— И это все?

Она оттолкнула арфу; ее деревянное основание проскрипело по линолеуму.

— Да! — А затем Эмма придвинула к нему лицо. — Нет. Я не знаю. Что ты хочешь услышать? Я сделала так, потому что не хотела, чтобы это происходило со мной, ясно? Я проектировала… — ее голос был полон сарказма, — проектировала свою боль на кого-то другого.

Он не смотрел на нее.

— Но почему Тэсс?

— Потому что я хотела, чтобы она умерла! — закричала Эмма, вся ее злость на то, что происходило с нею, сфокусировалась в этом крике. — Я хотела, чтобы у нее был великолепный рак! Я бы хотела, чтобы он случился у подружки моего любовника! Вот насколько я подлая! Доволен?

Она отвернулась от него, обхватив себя руками. Сумеречный свет, падавший из окна, освещал ее профиль. И Эмма почувствовала себя неуютно, как с ней случалось и раньше, когда она лежала обнаженной на животе, волнуясь, что Вик заметит целлюлит на ее бедрах.

С нижнего этажа донеслись звуки расстроенной гитары, на которой исполняли «Восход несчастливой луны». «Это аллегория моей жизни», — подумала Эмма. Когда она заговорила снова, то все еще глядела в противоположную стену.

— Вот теперь ты все знаешь. Я не долбанутая… — Эмма запнулась, подбирая нужное слово, — …богиня, какой ты меня всегда представлял.

— Правда? — спросил Вик немного погодя тонким и напряженным голосом, словно у него перехватило горло, но это было не важно — она хорошо его слышала, потому что его рот был очень близко возле ее уха. Его руки охватили ее сзади — обнадеживающий рюкзак любви. Она положила одну руку поверх его, другой, изогнувшись назад, нащупала его левое плечо, трогая ангела.

— Прости меня, — сказала она, повернувшись. — Я не хотела. Я не хотела ничего плохого.

— Тсссс… — сказал он, целуя ее в шею.

— Я на самом деле не знаю, зачем я это сделала. Может быть, я не хотела, чтобы она умерла. Может быть, наоборот. Может быть, я хотела быть ею. Или хотя бы быть твоей подругой, живя с тобой здесь…

Едва касаясь губами, Вик нежно целовал ее лицо. Она позволяла ему делать это, но мыслями была где-то далеко.

— Может быть, это была… опухоль, — сказала Эмма, с трудом выговорив последнее слово. — Ты знаешь, она меняет человека. Заставляет делать безумные вещи. Ох, Вик… — она отодвинула немного его лицо, чтобы посмотреть ему в глаза. — Обещай, что скажешь мне, если я сойду с ума.

Он покачал головой.

— Этого не случится.

— Потому что ты — единственный, кто сможет это заметить, — продолжала она, игнорируя его беспечные уверения. — Меня больше никто не знает. Так, как ты. Все обо мне. Ты — единственный. — Ее глаза внезапно тронула другая грусть. — Вот что случается, когда заводишь тайны. — Она снова посмотрела на него, кладя аккуратную ладонь арфистки на его шершавую щеку. — Ты ведь знаешь меня, милый, так? — Он кивнул. — И я знаю тебя. Между нами нет секретов. Правда? — Он покачал головой.

Повисла самая долгая пауза. Их руки переплелись. Снаружи прокричала городская чайка, искавшая море. Так потеряться… до него не близко.

— Мне так страшно, Вик, — сказала она наконец, разрушив навеянный тишиной полусон. — Очень страшно.

Он кивнул, стараясь выразить взглядом сочувствие.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил он.

Она посмотрела на него, зная, что ответ ничего не значит, что они достигли пределов того, что может сделать любовь в продолжающейся битве со смертью.

— Трахни меня, — сказала Эмма.

ВИК И ДЖО

— Нет, — ответил Вик. — Я не был.

— Ты не был с нею в той квартире?

— Нет. Мы договорились встретиться, но я не смог прийти. — Он сделал паузу. — У меня сломался мотороллер.

Джо поднял бровь.

— Конечно… — Он начал стягивать белую резиновую перчатку, палец за пальцем.

— Ты мне не веришь? — Джо не ответил. Вик встал и подошел к нему; на секунду ему пришла в голову мысль схватить Джо за лацканы его белого халата. — Хорошо, не надо мне верить. Какого хера мне тогда верить тебе?

— Ты видел свою кровь…

— В гробу я видел свою кровь! — закричал Вик. — Все, что я знаю, это то, что ты намолол мне тут всякую чушь. Я никогда не слышал этого дерьма про то, что у людей со СПИДом не бывает аллергии! Я не знаю, говоришь ли ты мне правду про опухоль у Эммы! Я не знаю, что ты делал, пока я был в отключке. У тебя наверняка есть здесь образцы вируса. Может быть, ты, твою мать, вколол мне его?

Он отчаянно искал, но не находил и тени вины во взгляде Джо. Джо спокойно стянул вторую перчатку.

— Я подозреваю, что ты никогда не сможешь этого узнать, — сказал он глубоко безразличным тоном.

И тогда Вик поднял «Серую Леди» обеими руками и, собрав силы, бросил ее, как мяч с боковой линии, из-за головы прямо в окно. Она перевернулась в воздухе, очень медленно, словно шестеренка какой-то машины в фантастическом фильме немого кино, капли крови вылетели с закрепленного на микроскопе слайда, забрызгав пол. И «Серая Леди», пробив темное длинное стекло — усиленное стекло, поскольку «Фрайднер» получал свою долю угроз от сторонников движения за права животных, — расколола стелющуюся тишину Кента оглушительным грохотом.

— Надо же, — сказал Джо, моргая, — какая жалость. — Он покачал головой. — Улетел твой лучший шанс получить лекарство.

Вик перевел дыхание: что-то в этом неуклюжем подначивании заставило его испытать странную жалость к Джо. Он запутался. Хладнокровный Мститель, это был вовсе не Джо; и лицо, и голос у него были другие, потому что его собственные — мягкие, прилежные, невозмутимые — смыло мутным потоком жизни. Сейчас он в порядке, но что он будет делать завтра? Какую он найдет причину, чтобы продолжать жить каждый день?

Сочувствие к Джо прошло. Вик огляделся в поисках нового оружия, чего-нибудь, что можно было запустить в воздух.

— Тэсс!

— Что с ней?

— Если то, что ты говорил, правда, то она тоже должна быть ВИЧ-инфицированной. А она нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она должна была сдать анализ. Для того, чтобы получить новую работу за границей. И он был отрицательный. — Вик вспомнил, как она сказала ему это в качестве хорошей новости перед тем, как сообщить плохую, что она уезжает.

По лицу Джо пробежала тень, но Вик не смог расшифровать ее значение.

— Я полагаю, — сказал он, снимая свой белый халат и направляясь к крючкам возле двери, — что Тэсс всегда настаивала на использовании презервативов… не так ли?

Вик моргнул, его поражение открылось ему в полном масштабе.

— Не помню, чтобы я тебе говорил об этом…

Джо пожал плечами.

— Домой подбросить? — спросил он.

Вик отвернулся, глядя в окно; оно выглядело точно так же, как и раньше, с той лишь разницей, что мутное отражение их двоих, стоявших друг против друга, исчезло, как сон из памяти. Арсенал Вика был пуст. У него оставалось только одно средство, единственная возможность пробить брешь в убийственном хладнокровии Джо. Он мог рассказать ему правду.

Он мог рассказать ему о последнем свидании с Эммой. О том, что эта встреча закончилась не так, как она закончилась бы в рыцарском романе. О том, что они отправились в постель и поначалу все было хорошо, мучительные обстоятельства подгоняли их, словно секс сам по себе был исцеляющим, словно в один миг все, что писала пресса о его пользе для здоровья, было воспринято ими всерьез: руки Вика полны витаминов, язык — трансплантат, его пенис — химиотерапевтическая игла. И о том, как все испортилось, потому что лишь раз представив, он уже не мог выкинуть эти видения из головы, он впал с сексуальный транс — и тогда вдруг он начал ощущать ее тело как поверхность чужой планеты. Каждая припухлость напоминала ему о раке. Ее груди казались страшными злокачественными новообразованиями, ее ягодицы — лысыми детскими головками, ее влагалище — хирургическим разрезом. Он мог рассказать о том, что, когда эти черные мысли повлекли неизбежные последствия и она, держа в своих руках его вялый поршень, наконец спросила: «В чем дело?» — он был не в силах ответить. О боже, что он должен был ответить, в чем, клянясь раем или адом, он должен был ее уверить? Вместо этого он убежал. Он вскочил, и схватил свою одежду, и, не сказав ни слова, побежал сломя голову, на ходу натягивая брюки. А когда он в следующий раз — в последний раз — ее видел, то, оглядываясь назад со своего мотороллера, он улыбался и показывал большой палец вверх привлекательной женщине, которая его подтолкнула.

Он мог бы ему все это рассказать, рассказать о том, как в конце концов смерть победила, на самом деле, одержала убедительную безоговорочную победу: выиграла всухую. Он мог бы рассказать ему, что, вероятно, убил ее дважды: первый раз, когда переспал с ней, второй — когда не стал этого делать. Он мог бы, но ему было очень стыдно.

— Да, — ответил он, потому что не знал, как еще добраться домой.

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить: Каролину Хилл, Джейн Андерсон и Саманту Уолкер, докторов аллергической клиники «Ройял Бромптон хоспитал» за предоставленную информацию; Мэтта Ситона, Трейси Маклод, Питера Брэдшоу, Сару Бодэн, Майкла Маршалла Смита, Джанин Кауфман, Сару Шраб и Алана Самсона из Литтла за редакторские предложения; Элисон Свитман и Джона Тодэя за то, что они делают; и отдельное спасибо Моренне Бэнкс.

Примечания

1

Вы англичанки? (фр.).

2

Да (фр.).

3

Леди Диана умерла! (фр).

4

Спасибо (фр.).

Content

Дэвид Бэддиэл
Сука-любовь

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Лето — Осень, 1997

ВИК

ДЖО

ТЭСС

ВИК

ДЖО

ТЭСС

СОНЯ И МИШЕЛЬ

ДЖО

ВИК

ДЖО

ВИК

ДЖО

ВИК

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Зима — Весна, 1998

ДЖО

ТОНИ

ВИК

ДЖО

ВИК

ДЖО

ВИК

ТЭСС

ДЖО

ВИК

ДЖЕРОМ

ДЖО

ТЭСС

СИЛЬВИЯ

ВИК

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Лето 1998

ФРЭНСИС

ДЖО

ХЕСУС

ТЭСС

ПРОФЕССОР ДЬЮАР

ВИК

ВИК И ДЖО

ЭММА

ВИК И ДЖО

Благодарности

Примечания