Батенёва Татьяна Анатольевна

Внучка, Жук и Марианна

Татьяна Батенева

Внучка, Жук и Марианна

Марианна сидела на крыше. На западе плавился край заходящего солнца. Она не моргая глядела на разлив света. Зеленые глаза переливались золотом, словно внутри горели две свечи.

На крыше было тепло, струился вверх поднимающийся от нагретого железа воздух, но снизу, от земли, наплывали прохладные волны. Конец мая, а у весны все еще не хватает сил отогреть настывшую землю, отпарить огороды.

Острые запахи поднимались слоями: сырая почва, свежие листья тополей, отцветающие нарциссы. В пруду пели лягушки.

Марианна чутко слушала вечерние звуки, ловила потоки весенних запахов. Но они не волновали ее, как обычно. Предчувствие близкой беды электризовало кровь, не давало успокоиться и ощутить всю прелесть весны.

Мягко ступая, она спустилась по приставной лестнице, проскользнула в открытую форточку. Пора было устраиваться на ночлег.

Телеграмма

Телеграмму принесли ранним утром. Катя спросонок, удивившись почти забытому способу связи, подписала какую-то бумажку замшелому старичку-доставщику. И развернула бланк с мелко напечатанными строчками: «Болею приезжай попрощаться бабушка».

Сон мигом пропал. Телеграмма пугала не столько содержанием, сколько совсем не бабушкиным стилем. Ее явно писал чужой человек. Бабушка никогда бы не написала так сухо, обязательно было бы обращение — детка, да, именно так. И в конце стояло бы — целую, твоя бабушка.

Катя с отчаянием вчитывалась в какие-то еще буквы и цифры — явно технические отметки, пытаясь там найти объяснение страшной телеграмме.

Она уже полтора года не была у бабушки, хотя звонила каждую неделю, а раз в месяц посылала деньги. В телефонных разговорах бабуля всегда была веселой, шутила, смеялась. Ничто не настораживало Катю, не заставляло думать о болезнях или немощи, хотя жила бабушка одна в своем стареньком доме, в небольшом поселке на окраине Московской области.

Катя даже пару раз собиралась поехать навестить старушку, но в последний момент отказывалась от этой идеи. Она просто не могла приехать к ней в том растерзанном состоянии, в котором жила последние полтора года. Сил притворяться хватало только на телефон, при встрече бабушка без труда разглядела бы ее отчаяние и тоску, сама бы расстроилась, принялась бы вздыхать по ночам и пить корвалол… Нет, этого Катя допустить не могла.

И, понимая всю шаткость этих обоснований, убеждала себя: вот еще немного — и она сама справится, забудет все, сможет снова радоваться жизни, смеяться по пустякам, шлепать по лужам после летнего дождя… И тогда непременно поедет к бабушке.

А пока она еще продолжает вздрагивать, услышав в коридоре голос Алексея, пока не открывает в комнате тяжелые шторы, чтобы яркий свет не высвечивал безжалостно привычные вещи, не напоминал о прожитых вместе годах. Пока ходить по любимым питерским улицам больно — сколько раз они бродили тут вместе… Пока все это не отпускает, она не может, не может показаться на глаза бабушке несчастной, брошенной, ненужной… Ведь это бабуля всегда говорила: ты обязательно будешь счастливой, детка!

Катя повертела телеграмму в руках, словно на обратной стороне листка могла прочитать что-то важное. Нужно ехать, это ясно. Отпустит ли Вероника?

Она представила породистое лицо начальницы — ироничный взгляд, дорогой мейк-ап, несмываемый круглогодичный загар… Ясно увидела: Вероника сидит во главе стильного стеклянного стола, небрежно покачивая туфелькой на высоченном каблуке. Рядом — все они, немногочисленные сотрудники агентства, внимают ее речам. Напротив Алексей, преданно смотрит ей прямо в глаза, и она чуть заметно изгибает бровь, явно подавая ему какой-то лишь им двоим понятный сигнал. А сбоку — она, Катя, брошенная жена, ненужная, как сломанная кукла, из которой вынули ее нехитрые кишочки, и теперь она даже не может сморгнуть глупыми фарфоровыми глазами, чтобы не потекли слезы…

Катя попыталась сосредоточиться на телеграмме, но мысли предательски поползли по давно затверженному пути. За эти месяцы она устала от них, от пережевывания одних и тех же воспоминаний, но ничего не могла с собой поделать.

Она все еще пыталась найти момент, в который ошиблась, сделала или сказала что-то не так. Ведь не просто же так умерла его любовь к ней. Ведь был же момент, наверное не замеченный ею, когда в их отношениях что-то треснуло, надломилось. А она-то, дура, ничего не заметила, продолжала смотреть на него влюбленными глазами, ловить его желания, угадывать их еще до того, как он сам осознавал, чего хочет…

Вот они с Алексеем на первом экзамене в университете, сидят за соседними столами, и он вдруг подмигивает, заметив, что девчушка явно полумертвая от страха… Вот они уже в обнимку бродят по Воробьевым горам — в благоухающей сирени заходятся соловьи. Вот снимают крошечную комнатку у зловредной старухи Серафимы Петровны — над ее ядовитостью, засаленным халатом и шишками среди реденьких волос даже смеяться сил нет. А вот уже после выпуска едут в родной Алешкин Питер — ей он сразу сказал, что непременно вернется только домой, — и провожающая их бабушка вытирает глаза платочком с кружевной каемочкой…

«Двенадцать лет вместе, всю взрослую жизнь. Как это случилось? Как я могла допустить, что Алексей, мой Алешка, с которым мы с упоением строили планы на всю дальнейшую жизнь, верный рыцарь, друг и брат, мой любимый и единственный, как он тогда сказал? «Ты сильная, ты все понимаешь, с ней я стану, наконец, самим собой…» А со мной, значит, ты был сам не свой? А как же наши ночи, наши бессонные ночи, наши мечты о ребенке, нет, двух детях — мальчике и девочке? И наши общие проекты — да-да, те, что потом ты с такой легкостью «довел» с Вероникой…»

Катя помнила, как вмиг остыло тогда ее сердце, стало глыбой льда, как даже кожа, всегда теплая, покрылась тонкой ледяной корочкой. Она стала ходить какой-то ненатуральной механической походкой, а лицо застыло маской — когда она улыбалась клиентам, ей самой казалось, что ледяная корочка на лице трескается и осыпается с шелестом…

Зато в голове все кипело и взрывалось. Именно тогда она стала работать сутками, тогда родились лучшие ее проекты. Вот тот социальный ролик про мальчишку-беспризорника она придумала в первую же ночь после того, как Алексей ушел… Мальчуган роется в мусоре и находит выброшенного плюшевого медведя с полуоторванной лапой. Прижимает его к себе, шепчет: «Хочешь, я теперь буду твоей мамой?» Вероника, стальная Вероника, и та прослезилась, увидев ролик. И агентство получило первый приз на международном конкурсе социальной рекламы…

«Только приз этот ты получал с Вероникой, а не со мной, и на вечеринке по этому поводу даже не упомянул, что придумала победный ролик я, а не ты и не Вероника… А я улыбалась, чокалась с вами и старалась не заплакать».

Катя потрясла головой, чтобы отогнать надоевшие, как больной зуб, мысли.

«Что же с бабушкой?! Неужели она умрет? Что это значит: приезжай попрощаться? Нет, она не поступит так, не оставит меня одну-одинешеньку на белом свете! Надо принять душ, собраться и бежать на работу, чтобы застать Веронику, подписать заявление на отпуск. Ах да, надо же позвонить! Когда же я в последний раз разговаривала с бабушкой? Неделю, нет, девять дней назад?» Катя быстро перебирала кнопки на телефоне: зуммер запищал далеко, словно в космосе, — звонок, второй, третий… Она представила, как заливаются оба бабушкиных телефона — один на кухне, и второй, параллельный, на столике у кровати. В доме тихо, пахнет сухими травами, повсюду стоят вазы с неизменными букетами — весной с веточками, летом и осенью с цветами, зимой с высушенными бессмертниками… Нет ответа. Бабуля, что же с тобой случилось? Где ты, неужели в больнице? И кто отправлял телеграмму?

Под мелким противным дождем Катя добежала от метро «Невский проспект» до особняка, где размещалось их рекламное агентство. Знакомый охранник небрежно кивнул в ответ на ее «здрасте». Поднялась на третий этаж, раскрыла мокрый зонт в своем отсеке — большая комната была разгорожена легкими серыми перегородками на клетки, но все равно вся жизнь тут протекала, как на юру. Мельком посмотрелась в зеркальце, пригладила растрепавшиеся волосы и пошла к начальству.

Офис Вероники был устроен на высоком подиуме и отгорожен стеклянной стеной с затейливыми жалюзи — когда ей надо было, хозяйка кабинета просто закрывала их и оказывалась в полном уединении, но большую часть дня жалюзи были раздвинуты, и владелица агентства могла наблюдать за своими сотрудниками сверху.

Вероника уже была на работе, как всегда элегантная, свежая, в стильном сером костюме и белой блузке. Присев на край стола, она машинально гладила пальцами дорогую цепочку белого золота на своей эйфелевой шее и болтала по телефону, по привычке обворожительных женщин столь же машинально строя глазки невидимому собеседнику. На столе стояла простая стеклянная ваза с огромным букетом белых нарциссов.

— Можно? — Катя заглянула в дверь.

Вероника призывно поманила ее рукой, не прерывая разговора. Наконец попрощалась, весело улыбнулась Кате:

— Привет! Что у тебя с утра пораньше?

— Вот, заявление на отпуск. — Катя протянула бумагу.

Вероника прочитала, слегка нахмурив безупречный лоб.

— А что случилось-то? Ты же вроде не собиралась? И потом, на целый месяц, это просто невозможно, у нас контракт с «Фармасьютикал продактс», ты ответственный исполнитель… И срок сдачи проекта — 30 июня. Месяц всего времени. Ты же просто не успеешь!

— Мне очень надо. Бабушка заболела, срочно надо ехать. — Катя не поднимала глаз. — А для «Фармасьютикал» у нас уже почти все готово, придумано — и ролики, и печатная реклама, и баннеры… Марина и Илья закончат без меня.

— Ну, не знаю, а если заказчик потребует переделок?

— Но я же к тому времени вернусь и доделаю, если что…

— А бабушке никто другой не может помочь, только ты?

— Никто, только я, — пробормотала Катя.

— Ну ладно, я подпишу, но, если сможешь вернуться раньше, сделай милость.

Вероника ослепительно улыбнулась и шикарным росчерком подписала заявление.

Катя выскочила из стеклянного офиса, мечтая не просто уехать, а улететь, испариться, исчезнуть. Чтобы не видеть ни этой победительной улыбки, ни длинных ногтей с замысловатым маникюром, ни модной стрижки колорированных волос. И вообще никогда в жизни больше не видеть красавицу и умницу Веронику.

Кто ловит мышей

Медсестра Тоня вышла на крылечко, перекрестилась на небо и, по-старушечьи покачав головой, бочком стала слезать с высоких ступенек.

— Совсем плохая Васильевна, надо же, — бормотала она себе под нос. — Надо Геннадию Трофимовичу сказать, пусть бы зашел сам…

Марианна проводила ее долгим взглядом, зевнула и принялась приводить в порядок блестящую шерсть. Утренний визит медсестры нарушил ее привычный режим, пришлось раньше времени прервать туалет. Да и вообще чужие в доме, их голоса, запахи, шаги ее раздражали.

— Слышь, Мариванна, а чего это Тоня сказала такое про Бабушку? — свесил лохматое ухо набок сидящий под крылечком Жук. — Я не понял, чего это «совсем плохая»?

— Не Мариванна, а Марианна, а коротко Мэри, мужлан, — презрительно скосилась на него Марианна. — Сколько раз говорить!

— Да ладно тебе, какая разница! — тявкнул Жук. — Ты дело говори!

— Болеет Бабушка, что тут непонятного! — Марианна несколько раз лизнула грудь, приглаживая растрепавшиеся волоски. — Болеет, а из больницы сбежала. Тоня уколы делала, ругалась.

— Ох, только бы не померла наша Бабушка, — пригорюнился Жук. — Куда мы с тобой тогда денемся, пропадем совсем… И супу сегодня не даст, наверное. Опять придется всухомятку…

— Тебе лишь бы пожрать! — фыркнула Марианна. — Какой ты все-таки болван! Никаких чувств, одна миска со жратвой на уме!

— Да-а-а, тебе хорошо, — заныл Жук. — Ты мышь поймала — и сыта, а мне куда деваться? По помойкам шляться, как в молодости? Так там этот Одноухий со своими шавками все с утра подчистил. Сиди теперь голодный!

— Ну так и ты лови мышей, кто тебе мешает, — съехидничала Марианна, которая никогда не ела пойманных мышей. Охотиться, выследить, поймать — другое дело, но чтобы есть сырую мышь, да еще в шерсти — фи! Но она прекрасно знала, что Жук на дух не выносит даже мышиный запах.

— Фу, гадость какая! — взвился Жук. — Что я тебе, кот какой-нибудь облезлый, чтобы по мышам шарашить?

Марианна засмеялась и одним прыжком вскочила на забор, прошлась по нему, извиваясь всем телом и выражая крайнюю степень презрения. Она никогда не считала Жука за стоящего пса, хотя порой беззастенчиво пользовалась его защитой в ссорах с соседскими кошками. Когда перевес был явно не на ее стороне, она стремглав мчалась к будке Жука и пряталась за его лохматой спиной, куда не рискнула бы сунуться ни одна из этих деревенских дур.

Марианна приехала в деревню из Москвы совсем крошечным котенком и всегда считала себя столичной дамой, хотя порой ее тревожили россказни Бабушки о том, что ее якобы нашли на помойке в коробке с другими такими же выброшенными за ненадобностью бедолагами. Сама-то она твердо знала, что такого быть не могло, стоит только посмотреть на ее аристократические пропорции, элегантный силуэт и манеры. Она не сомневалась, что произошла от знатных родителей и лишь тайная злоба недоброжелателей или каприз судьбы могли забросить ее в помойную коробку.

Вот почему она так обожала мексиканские телесериалы, которые частенько неотрывно смотрела, устроившись на коленях у Бабушки. Собственно, и свое роскошное имя она получила в честь какой-то героини давнишнего сериала. По молодости лет она тогда и знать этого не знала. Лишь Бабушка иногда рассказывала полузабытый сюжет, но кроме того, что Марианна была бедная-несчастная, а потом стала счастливая и богатая и вышла замуж за своего Рональдо, ничего существенного рассказать не могла.

Бабушка, всю жизнь преподававшая литературу, обожала английские сериалы по классическим произведениям, которые тщательно и любовно следовали перипетиям бессмертных романов. Все прочие — латиноамериканское и отечественное, наскоро сляпанное «мыло» — она смотрела, иронично комментируя, но все-таки смотрела. Марианна понимала почему: после смерти мужа, тоже учителя Сергея Петровича, она страшно тосковала в одиночестве. Но держалась мужественно, навещавшим ее ученикам и коллегам улыбалась весело. И только Марианна слышала, как Бабушка плачет по вечерам, перебирая старые письма и фотографии — Сергея Петровича, дочери Лизы и зятя Александра, внучки Кати… А днем, тщательно прибранная и деятельная, она хлопотала по своему немудреному хозяйству, встречала гостей, читала вслух соседским ребятам или вязала крючком под бормотание телевизора.

На Марианнин изысканный вкус, сериалы подчас действительно были довольно примитивны, но завораживали красотой кадра и обещанием большого счастья. Бабушка, иногда увлекавшаяся сюжетной линией, даже вздыхала, сморкалась в платочек, но Мэри твердо знала, что в конце все будет хорошо: все потерянные дети найдутся, все злодейки получат по заслугам, все невесты выйдут замуж… Она, как могла, рассказывала все это Бабушке, но добрая старушка только крепче прижимала ее к себе, чего Марианна, по правде сказать, терпеть не могла. Но терпела из уважения к Бабушке, хотя потом, когда серия заканчивалась, долго дергала хвостом и приглаживала вздыбившуюся от фамильярности шерсть…

Марианна обошла свои владения, с высоты забора покосилась на известного всей округе бродячего кота Василия, валявшегося под кустом смородины, — в хорошем настроении Мэри звала его иронично Бэзил, в плохом нещадно била по наглой морде когтями, — проверила, не помечены ли чужаками любимые места отдыха…

Июньское солнце пригревало, хотелось тоже завалиться куда-нибудь под куст и поспать… Но тут на крылечко потихоньку вышла Бабушка. Несмотря на жару, она куталась в вязаный платок, мелко переступая ногами в меховых тапках. С трудом села, отдышалась.

— Ох, день-то какой теплый будет, — еле слышно проговорила Бабушка. — Мэричка, иди сюда, ко мне.

Марианна подошла, покрутилась у бабушкиных ног, вспрыгнула на колени. Она чувствовала, как из старушки потихоньку вытекает жизнь, пыталась как-то помочь ей, согреть зябкие руки…

— Что, хорошая моя, поесть хочешь? — Бабушкин голос, совсем слабенький, услышал и Жук. Собственно, услышал он только слово «поесть» и с готовностью подбежал к крылечку, гавкнул приветственно.

— И ты, Жучок, тут? — Бабушка закашлялась. — Сейчас посижу, подождите, вынесу вам поесть.

— Да ладно, Бабушка, успеется, — сконфузился Жук, что есть духу замельтешив хвостом. — Чего там, еще рано…

Мятные пряники

Катя приехала на Ленинградский вокзал в 9.40. Пока переехала на Белорусский, ушла последняя электричка, пришлось ждать конца перерыва, слоняться по привокзальной площади, попить чаю в замызганном кафе.

Она снова и снова перечитывала бабушкину телеграмму, уговаривала себя: старушка просто обиделась на то, что внучка долго глаз не кажет, вот и сочинила такой грозный текст. Но в глубине души знала, что не стала бы бабушка так шутить.

Сердце сжималось. После гибели родителей Катя до сих пор не могла расстаться с чувством жестокого сиротства, хотя дела и жизненные передряги порой заслоняли его — но лишь на время.

Иногда посреди самого обычного дня, а чаще ночью она вдруг абсолютно явственно вспоминала мамину улыбку или отцовскую привычку поднимать очки на лоб, а потом долго искать их… Глаза щипало, ощущение сквозной дыры в груди, через которую дует холодный ветер, охватывало с такой силой, что она поднималась, шла на кухню, включала чайник, забиралась с ногами на стул, брала в руки первую попавшуюся книжку — лишь бы отвлечься, переключить сознание… Утешить ее умел только Алексей, стоило ему пришлепать вслед за ней на кухню, заспанному, лохматому, и крепко обнять, шепча какие-то совсем неподходящие слова… Но теперь он, наверное, точно так же утешает Веронику. Хотя представить себе красавицу и умницу сиротливо сидящей на ночной кухне просто невозможно. Но, может быть, и у нее есть свои тяжелые минуты?

Она попыталась представить Веронику плачущей, растерянной, обиженной — ничего не выходило. Победительная улыбка, уверенность, цепкий взгляд — Катя всегда завидовала таким женщинам, но понимала, что ей этого не дано. Она не умела нравиться, показывать себя в выгодном свете, демонстрировать свои таланты. Алешка и разглядел-то ее как-то случайно — сам говорил, на экзамене по физике. Она отвечала нестандартно, свободно, так, что ее слушали не только члены приемной комиссии, но и трепещущие за своими столами абитуриенты. Она и чувствовала себя свободно — любимый репетитор Алексей Андреевич сумел передать ей не только умение решать задачки и запоминать формулы. Он сам был влюблен в физику и прививал эту любовь школярам, которые готовы были слушать… Но после экзамена Катя снова превратилась в тихую мышку со светло-русой косой, завязанной простой лентой.

И когда Алексей подошел к ней после, предложил погулять по Ленгорам, сначала отнекивалась. Она просто тогда напугалась — высокий, красивый, с длинными вьющимися волосами парень, с которым она и не знала, о чем говорить… Но потом все оказалось легко и просто. Он вообще оказался легким, Алешка, легким и талантливым во всем. И когда после матмеха вдруг загорелся компьютерным дизайном, и когда решил, что самое перспективное дело сейчас — реклама, и легко перешел в крупное рекламное агентство Петербурга, и ее перетащил за собой… Да, было время, когда он ни на день не мог с ней расстаться. И вот оно прошло…

Мысли ее разрывались между надоевшими воспоминаниями и тревогой за бабушку… Два с половиной часа в электричке Катя едва выдержала, ежеминутно поглядывая на часы. Сидящий напротив не слишком трезвый мужик все пытался заговорить с ней. Но она отделывалась односложными ответами, так что в конце концов он обиделся и захрапел, привалившись к окну.

Знакомую дорогу от станции она пролетела в десять минут, хотя обычно шла дольше, наслаждаясь парным деревенским воздухом, запахом листвы яблонь и вишен, тянущих к ней листья сквозь заборы, наивным вьюнком, заплетавшим придорожные сорняки. Сейчас ей было не до пасторальных картин, почти задыхаясь, Катя вбежала в старенькую калитку.

Дверь в дом была распахнута настежь, в проеме колыхалась тюлевая занавеска. Из-под крылечка, потягиваясь, вылез Жук, брехнул для порядка, но тут же узнал, подбежал, норовя облапить и поцеловать.

— Здравствуй, здравствуй, Жучок, я тоже рада! — Катя потрепала пыльный загривок. — Где бабушка?

— Бабушка дома, лежит, наверное, — пригорюнился Жук. — Все болеет.

Мимо занавески из двери скользнула Марианна, посмотрела зеленым глазом на приезжую, принялась тщательно причесываться.

— И ты тут, Мурочка! Привет! — Катя поднялась на крылечко, вытянув шею, заглянула в дом. — Бабуля, ты где? Я приехала!

Марианна не удостоила вниманием очередную фамильярность, но все же не усидела, протекла в дом вслед за Катей.

Шторы оказались задернуты, со свету в доме было темновато, и Катя не сразу разглядела на кровати бабушку, укутанную в одеяло и укрытую сверху теплым платком. Седая голова, бледное сморщенное лицо почти не выделялись на белой наволочке.

— Катюша, внученька, приехала все-таки, — прошелестела бабушка. — Ну, обними меня…

Катя подошла, обхватила невесомое облачко, в которое превратилась бабушка.

— Ты что же, не ешь совсем, да? — сдерживая слезы, сказала она сердито. — Я вот тебя буду ругать, разве так можно?

— Не шуми, я ем, ем, — слабо улыбнулась бабушка. — Только не в коня теперь корм…

— Ничего она не ест, — наябедничала Марианна. — Молока попьет, и все. А суп только нам с Жуком варит.

Она неслышно вспрыгнула на постель, плюхнулась на ноги бабушки, занимая свое законное место и намекая Кате, кто в доме хозяйка. Но Кате было не до выяснения отношений, она старалась не заплакать, потому что видела: бабушка в телеграмме ничего не преувеличила. Жизни в ней и впрямь осталось чуть-чуть.

— Знаешь что, я сейчас чаю свежего заварю, будем чай с сушками пить, я привезла, и заварки хорошей, — весело проговорила она. — И пряники твои любимые, мятные. И я тебе все-все расскажу… Ты встанешь или сюда принести?

— Встану-встану, — грустно усмехнулась бабушка. — Я встаю, ты не бойся, это я так, полежать решила после обеда.

Сил у бабушки хватило на две чашки чаю и полчаса разговора. Она виновато покачала головой: «Пойду лягу, устала…» Катя проводила ее в постель, подоткнула одеяло, подождала, пока бабушка уснула — дыхания было совсем не слышно. Потом убежала в сад и долго, отчаянно плакала, подвывая и сморкаясь.

Бабушку она помнила столько, сколько саму себя. Маленькой жила у нее по полгода, когда мама и отец уезжали в экспедиции. Бабушка читала ей сказки, рисовала кукол, которых можно было вырезать из картона и потом придумывать им разные бумажные наряды. Бабушка мастерила ей карнавальные костюмы на елку, выслушивала школьные новости, помогала разобраться в сложных взаимоотношениях с одноклассниками и учителями. И первые советы о том, как вести себя с мальчиками, ей тоже давала не мама, а бабушка…

Бабушка сохранила совершенно семейное, родственное отношение к классикам литературы. Когда Катя стала большая и умная, она хихикала над тем, как самозабвенно бабушка любила Пушкина и гордилась им, будто он был ее лучшим учеником. Лермонтова она жалела за печальное детство и несносный характер. Перед Толстым благоговела, как перед иконой, а Достоевского побаивалась и говорила о нем шепотом. Чехова обожала восторженно, до боли душевной, и словно чувствовала себя виноватой, что такой короткой и грустной была его жизнь…

По-своему она относилась и к другим писателям, которых не было в школьной программе. Благодаря ей Катя перечитала Лескова и Соколова-Микитова, Гиляровского и Пришвина и классических европейцев — Шекспира, Диккенса, Гюго, Бальзака, Мериме, Золя, Голсуорси, Теккерея… Собрания сочинений в бабушкиных книжных шкафах, которые та собирала всю жизнь, были для нее знакомыми, как родная улица.

Прожив огромную часть своей жизни — да почти всю жизнь — с дедом, бабушка тяжело пережила его смерть, но все же справилась, устояла. Катя знала, что этот брак не был простым — дедушка, красавец и музыкант, в молодые годы очень нравился женщинам. Наверное, были у него и романы на стороне, во всяком случае, однажды в чулане она нашла старый портфель, битком набитый письмами к нему.

Прочитав из острого любопытства одно, в котором неизвестная женщина изливала свою любовь и тоску, Катя долго сидела в чулане ошарашенная. Хотелось прочесть и остальные, но она не решилась. Щеки горели, она и представить не могла, что ее седой, благообразный и молчаливый дед, часами игравший сложные пьесы на аккордеоне, был когда-то объектом пламенной любви. Она не стала даже разбирать надписи на конвертах, хотя почерки там были явно разные. Запихала рассыпавшиеся пожелтевшие листочки в портфель и засунула его на самую верхнюю полку. И с того дня стала совсем по-другому смотреть и на деда, и на бабушку…

И вот теперь бабуля, последний близкий, родной ей человек, уходит. Ощущение сиротства прижало, повисло на плечах. Как-то сразу обессилев, она посидела на траве, потом встала, отряхнулась. В зарослях мелькнул пушистый хвост Марианны. Удивительная все-таки у бабушки кошка — всегда оказывается там, где происходят основные события.

Катя побрела в дом. Разобрала сумку, повесила вещи в шкаф.

— Катюша, — тихонько позвала бабушка, — подойди. У нас в ванной нагреватель барахлит, воду не греет. Ты сходи к соседу, Николаю Петровичу, скажи, я просила зайти посмотреть. А то тебе с дороги и не помыться…

— Это какой же Николай Петрович? — преувеличенно бодро спросила Катя. — Тети Галин муж, что ли?

— Да что ты, — слабенько захихикала бабушка. — Галин Колька не Петрович, а Никифорович, и в электричестве разбирается, как я в космических кораблях. Николай Петрович — это внук бабы Зины Савостьяновой. Баба Зина-то в прошлом году умерла, а он приехал и живет тут, дом новый строит. Он военный бывший, в технике хорошо разбирается. Холодильник мне починил… Сходи попроси его, он не откажет.

Бабушка устала, произнеся такую длинную речь, откинулась на подушки. Но Кате показалось, что она и разговаривает, и смеется явно бодрее, чем до сна. А может быть, ничего, поднимется еще, с новой надеждой подумала Катя. Она переоделась, пригладила волосы щеткой и пошла к неказистому домику бабы Зины.

— Есть кто живой? — неуверенно спросила Катя, войдя во двор. Окна в домике были распахнуты, большой, страшный даже на вид пес валялся в большом сетчатом вольере. Он открыл один глаз, гулко гавкнул на Катю, но быстро осекся и снова уложил тяжелую башку на лапы.

Катя боязливо обошла вольер, завернула за дом. Увидела котлован с залитым бетонным фундаментом, из которого торчали прутья арматуры. В котловане ковырялся в каком-то механизме здоровенный мужик, голый по пояс. Спина странно блестела какими-то полосами. Подойдя ближе, Катя разглядела на ней грубые, кое-как заросшие блестящей светлой кожей рубцы. Там, где рубцов не было, спина была загорелой, оттого и казалась полосатой.

— Простите, это вы Николай Петрович? — робко спросила Катя. — Здрасте!

Мужик разогнулся, повернулся к ней лицом. Коротко стриженные волосы отливали металлом, лицо, заросшее тоже седоватой неряшливой щетиной, блестело от пота и было хмурым и неприязненным. Быстро схватил какую-то застиранную рубаху, напялил на себя.

— Ну! — не здороваясь, произнес он. — Вы кто?

— Я внучка, — заторопилась Катя. — Екатерины Васильевны внучка, Катя меня зовут. Бабушка просила вас, если сможете, зайти, водонагреватель посмотреть. Он у нее сломался, — совсем упавшим голосом закончила она. Ее сильно обескуражил такой прием, и Катя уже жалела, что послушалась бабушку, поперлась к незнакомому человеку.

— Зайду вечером, погляжу, — хмуро буркнул мужик. — Как она, Екатерина Васильевна?

— Спасибо. Плохо, — неожиданно для себя самой сказала Катя. На глазах закипели слезы. — Спасибо, я пойду.

— Да не за что пока, — еще раз буркнул мужик и снова склонился над своей механической штуковиной. — Часа через два зайду, скажите ей.

Золотой мальчик

Вечером Катя сварила овсянки, попыталась накормить бабушку. Та проглотила пару ложек, виновато покачала головой: не лезет. Чаю выпила с удовольствием и съела пряник. Катя опять подумала: а вдруг поправится, встанет, и на душе стало как-то легче.

Ее удивило, как посветлело лицо бабушки, когда на крылечке послышались шаги. Такие тяжелые, что хлипкие доски пола застонали и заскрипели, как немазаная телега.

— Катюш, встречай, Николай Петрович идет, — забеспокоилась она. — Пусть зайдет ко мне.

Катя с независимым видом вышла в коридорчик, поздоровалась.

— Зайдите к бабушке, она зовет, — сухо сказала она. Ей было неприятно вспомнить, каким просительным девчачьим тоном она разговаривала с этим неприветливым субъектом, и самое главное, как чуть не расплакалась при нем.

На этот раз, в джинсах и светлой рубашке, он выглядел моложе и как-то цивилизованней, что ли, хотя щетина на лице осталась такой же клочковатой и хмурое выражение лица не изменилось. Пригнув голову, он вошел в низкий проем двери, привалился к косяку. Бабушка разулыбалась ему навстречу.

— Голубчик, Николай Петрович, спасибо, что зашел! — заспешила она. — Посмотрите наш агрегат, пожалуйста, а то без горячей воды, как без рук.

— Сейчас, Катерина Васильевна, гляну. — Он поставил на пол серый пластмассовый чемоданчик с инструментами. — А вы как, встаете?

— Встаю-встаю, вот Катюша приехала, мне теперь получше будет. — Бабушка по-родственному ласково смотрела на хмурого соседа. Катю даже кольнула досада: подумаешь, какая радость этот бирюк! — Вы посмотрите, а потом зайдите ко мне, хорошо?

— Зайду, — отлепился от косяка сосед. Подхватил чемоданчик и по-хозяйски протопал в ванную. Катя не пошла следом — раз так все знает, сам разберется. Она взяла кастрюльку с недоеденной кашей, вышла во двор. Жук радостно подскочил к миске, захлюпал кашей.

Вдоль забора прошла неслышно Марианна, запрыгнула на крыльцо, просочилась в дом. Катя походила среди кустов смородины, понюхала цвет на старом боярышнике, посидела на скамейке у распускающихся пионов… Наконец ей наскучила собственная независимость, и она пошла в дом.

— …Немного осталось, может, день, может, неделя, — услышала она голос бабушки. — Вы уж не оставьте девочку мою, заклинаю вас. У нее ведь никого нет, кроме меня. И поддержать в жизни некому. Вы человек порядочный, надежный, обещайте помочь, если что. На вас только и надеюсь.

Катя обмерла. По всей видимости, бабушка обращалась к нелюдимому соседу, и речь шла о ней, Кате. Да как она может, совсем чужому человеку!..

— Не волнуйтесь вы, Катерина Васильевна, — прогудел в ответ низкий мужской голос. — Она девушка взрослая, сама себе хозяйка. Если что по хозяйству, я, конечно, всегда помогу, только вряд ли ей деревенская жизнь по нраву, она же в Питере живет, вы говорили. Не думайте вы о плохом, бога ради! Что вы все помирать собираетесь! Никто не знает свой срок…

— Я знаю, Николай Петрович, — спокойно сказала бабушка. — Старые знают, поверьте мне. И не про хозяйство я. Вот похороны эти, хлопоты — ей тяжело будет, а помочь некому решительно. И дальше ей одной страшно будет в жизни. Помогите вы, я спокойна буду на том свете.

— От ты, елки зеленые! — громыхнул сосед. — Ну вы совсем, Катерина Васильевна! Конечно, помогу, если нужно будет, только рано вы засобирались. Все! Бойлер я вам починил, пойду, не говорите мне больше нечего, мы еще с вами по грибы сходим!

Катя отскочила от двери, спрыгнула с крылечка. Ей было неловко, что подслушала разговор, который вовсе не предназначался для ее ушей. Но возмущение захлестывало: бабушка, родная бабушка, препоручала ее какому-то хмурому индюку, который даже разговаривать толком не умеет.

«Индюк» вышел на крыльцо, оглянулся, увидел Катю. Мотнул коротко стриженной головой и, не прощаясь, открыл калитку.

Катя тихонько прошла в дом, заглянула в бабушкину комнату. Та лежала, положив поверх одеяла худые сморщенные руки, по форме кисти, по длине пальцев так похожие на ее собственные, что Катя опять чуть не заплакала.

— Бабуля, ты как? — Сглотнув, она склонилась над постелью.

Бабушка открыла глаза, улыбнулась:

— Все хорошо, Катюш. Я тебе сказать хотела, там в комоде, в верхнем ящике, мое завещание и деньги, на всякий случай…

— Ты что, бабуль, какое завещание, что ты говоришь…

— Подожди, дай сказать… Это чтобы ты не металась, если что. Я все приготовила, там платье, белье, туфли. И помни, Николай Петрович тебе первый помощник, если сама не справишься…

— Грубиян он, твой Николай Петрович. Разговаривать не умеет, — насупилась Катя.

— Коля-то? Ну какой он грубиян, он застенчивый очень, и мальчиком такой был, душа нежная…

— Так ты его учила, что ли? — с опозданием догадалась Катя. — Тогда почему по отчеству величаешь?

— Ну как же… Он герой, за родину сражался, тяжелую рану получил… Как же мне его не величать, — усмехнулась бабушка. — Я им горжусь, мальчик золотой.

— Мальчик! — фыркнула Катя. — Какой он мальчик, мужик неотесанный! Ни здрасте, ни пожалуйста!

— Ну ладно, не кипятись, — едва заметно улыбнулась бабушка. — Иди прими душ, Николай Петрович все починил, руки-то золотые у него.

Две дороги

Николай вернулся домой расстроенный. Катерина Васильевна явно сдала даже по сравнению с позавчерашним вечером, когда он привез ее из больницы и отбил по ее просьбе телеграмму в Питер. Он вспомнил, как с недобрым чувством к этой вертихвостке-внучке выводил слова на бланке. Катерина Васильевна не жаловалась, что внучка забыла ее и глаз не кажет. Но все время, даже на больничной койке, беспокоилась: как там Катюша, не случилось ли с драгоценной внучкой чего?

Николай совсем не помнил эту самую внучку. Точнее, помнил какую-то пигалицу с двумя бантиками в косах, которая все время прыгала в классики перед домом учительницы. А взрослой барышней он ее не то не видел, не то не запомнил. Впрочем, уехав из села в училище двадцать лет назад, он наезжал редко и ненадолго — на несколько дней, чтобы помочь бабе Зине по огороду весной да осенью.

Тихая безответная бабушка растила его на свою и его пенсии после того, как отец погиб на стройке «заводского» пятиэтажного дома — в стельку пьяный, провалился в неогороженный пролет лестницы как раз с пятого этажа. Через полгода угасла и мать, болезненная и забитая женщина.

Тринадцатилетний Колька остался вдвоем с бабушкой и от отчаяния учиться перестал и начал хулиганить так, что им заинтересовался участковый, толстый и одышливый капитан Сенчуков. После очередного налета на чужой сад или пропавших из привокзального киоска сигарет он долго, пыхтя и потея, отчитывал Кольку, грозил колонией и судом. Но потом, вздыхая, отпускал — до очередной проделки. Все это кончилось бы очень плохо, если бы не Катерина Васильевна…

Николай закурил, включил чайник. В памяти тот разговор остался так ярко, словно случился совсем недавно. В тот мокрый осенний вечер учительница увидела его через забор и позвала: «Коля, зайди-ка на минутку!»

Стесняясь грязных рук и драных штанов, он вошел в дом, стоял, переминаясь у двери. «Пройди сюда, на кухню, — услышал он голос Катерины Васильевны. — У меня как раз пирожки поспели, давай чаю попьем».

Он отнекивался, но учительница мягко велела пойти вымыть руки, усадила его за стол, налила огромную кружку сладкого чая, выложила горячие пирожки с большого противня. Тут он сломался — есть хотелось страшно, а дома ничего не было, кроме пустой картошки и вечных соленых бабы-Зининых огурцов.

«Ты вот что, Коля, — сказала Катерина Васильевна, когда он выпил две кружки чаю и слупил не меньше десятка пирожков. — Послушай меня, а потом сам решай. Ты сейчас в таком возрасте, когда сам определяешь, как будешь жить. Можешь пойти по черной дороге и пустить свою жизнь в распыл, растратить на зло. А можешь выбрать дорогу белую, стать человеком, делать добро. Голова у тебя светлая, ты способный, много в тебе заложено такого, что другим, может быть, и не дано. Конечно, тебе трудно, без родителей, с одной бабушкой. Но ты потерпи, не падай духом. Если поймешь меня, если выбор сделаешь в пользу хорошего в себе, я тебе помогу всем, чем смогу, — школу хорошо закончить, в институт поступить. Если нет — жаль мне будет, очень жаль…»

Колька сидел, свесив голову и глотая противные горькие слезы. С ним никто до сих пор так — по-взрослому, но без зла, без ругани — не разговаривал. Он стыдился поднять глаза, чтобы Катерина Васильевна не увидела этих позорных слез. Но она как будто и это поняла. Погладила по заросшей голове: «Ну, иди, Коля, иди. Я буду ждать твоего решения».

Он вылетел с крылечка как ошпаренный. И с того дня началась новая жизнь Кольки Савостьянова. Он бешено учился, зубрил пропущенное, нагонял класс. Катерина Васильевна писала с ним диктанты, в которых он делал сначала по 40, потом по 30, потом уже по 10 ошибок. Математичка Марина Геннадьевна, иронично улыбаясь, после уроков часами гоняла по примерам и задачкам. Сергей Петрович давал книжки по истории и географии, научил разбираться в автомобилях, велел бегать по утрам кросс не меньше пяти километров… К десятому классу Николай выровнялся на твердые пятерки и четверки и без труда поступил в военное училище…

Катерина Васильевна была для него дороже и важнее даже бабы Зины, которую он похоронил три года назад. И когда жизнь загнала в очередной тупик, она сыграла немалую роль в его решении вернуться в деревню, поменять все еще раз. Поэтому и внучка — эта бледная петербуржская барышня — вызывала лишь недоумение и неприязнь.

Как можно было оказаться такой холодной, расчетливой штучкой при такой бабушке, он не понимал. Ну да, деньги присылала, материально, так сказать, поддерживала. Но разве это надо было стареющей, нездоровой и совершенно одинокой женщине? А ведь она растила эту внучку, любила до безумия. В последнее время только о Катюше и говорила, ее фото разглядывала часами, письма перечитывала…

Николай допил остывший чай и вышел из дому — после тяжелых рабочих дней на доме очередного заказчика своя стройка продвигалась медленно, сил и времени на нее не оставалось. Надо сегодня хоть с фундаментом закончить.

Неужели в тот дом?

Вечерний теплый свет заливал двор. Жук, неурочно получивший миску каши, дремал от сытости, валяясь в густой траве. Марианна вышла на крыльцо, села, несколько минут пристально смотрела на банду воробьев, ссорившихся из-за места на крыше сарая. Потом лениво зевнула…

— Чё там, Мариванна? Как Бабушка? — поднял лохматое ухо Жук.

— Бабушка лежит, собралась умирать, — нехотя ответила кошка, на этот раз проигнорировав фамильярное обращение. — Приходил Сосед…

— Ну, чё сказал?

— Не нукай, болван, — сморщилась Марианна. — Бабушка поручила ему присмотреть за Внучкой.

— А он чё?

— Чё-чё! — передразнила Марианна. — Расстроился, конечно, сказал, что присмотрит.

— Да, дела-а-а! — Жук сел, потряс кудлатой головой. — Значит, и впрямь помирать собралась. — Он коротко взвыл, сам испугался и замолчал.

— Так-то ей вроде получше, — нехотя сообщила Марианна. — Но это просто положительный этот… стресс.

— Чего это — стресс? — свесил голову набок Жук.

— Вот деревенщина! — фыркнула кошка. — Ну от радости, что Внучка приехала. Ты же знаешь, как она ее любит.

— Да-а-а, — приуныл Жук. — Уж точно больше, чем нас…

Марианна отвернулась и стала вылизывать разлохматившийся бочок. Она была уверена, что больше всех Бабушка любит ее, потом уже Внучку, потом свои розы, а совсем последним болвана Жука, который часто не по делу будил Бабушку ночью своим лаем. Бабушка вставала, выходила на крылечко в наброшенном на ночную сорочку теплом платке и урезонивала пса: «Ну что ты, Жучок, спи, не лай, соседей будишь!» На самом деле соседские собаки — Полкан печника Столетова и противная выскочка Лада, визгливо заливавшаяся всю ночь напролет, охраняя добро тети Гали-Хохлушки, шумели гораздо сильнее, но Бабушка конфузилась за Жука.

— Слышь, Маш, — не утерпел Жук, — а если помрет, что с нами-то будет?

Марианна продолжала вылизываться, сделав вид, что не услышала. На самом деле этот трагический вопрос не давал ей покоя уже которую ночь. Она с детства на законных основаниях спала в ногах на постели Бабушки. Маленькая тревога возникла, когда она почуяла, что бабушкины ноги стынут все сильнее и сильнее. Старушка вставала несколько раз за ночь, тревожа кошку, пила сильно пахнувшие капли и таблетки, потом, охая, ложилась снова… В последние недели Марианна почти не спала, прислушиваясь к прерывистому дыханию Бабушки.

«Что с нами будет? — думала Марианна. — Меня-то, может быть, Внучка еще заберет с собой, в далекий город Санкт-Петербург. А беднягу Жука точно выгонит на улицу. Куда ему податься? Да и меня захочет ли еще взять?» — Марианна никогда не питала особой нежности к Внучке, наезжавшей время от времени на несколько дней и так же стремительно уезжавшей… К тому же в эти дни Бабушка занималась только Внучкой, а на долю привыкшей к своему месту в доме Марианны внимания вовсе не оставалось.

«А вдруг она отдаст нас в Тот Дом?» — Кошачье сердце сжималось. Марианна знала из рассказов старых кошек, что на окраине рынка есть Тот Дом, в котором сидит толстый Тот Человек в неопрятном белом халате. Он лечил больных коз, коров, делал им какие-то загадочные прививки, иногда приезжал на дом и принимал роды у коровы или свиньи, холостил кабанчика…

А иногда к нему отводили старых и больных кошек и собак, которые никогда не возвращались из Того Дома. Хозяева оставляли их там и выходили, понурив виноватые головы. Что делал с животными Тот Человек, никто не знал, но явно что-то страшное. Потому что потом, ближе к ночи, он на своей вонючей зеленой машине вывозил большие мешки на окраину леса и закапывал их в старый мелиоративный ров.

Марианна смутно помнила, как он пришел и в дом к Бабушке, мял толстыми пальцами Марианнин живот, потом больно уколол ее длинной иголкой… Очнулась она на подстилке у батареи от страшной боли, живот был перетянут бинтом, голова кружилась, а рядом сидела Бабушка и горько плакала.

Что произошло с ней, Марианна не понимала, но точно знала, что виноват в этом Тот Человек. Она долго тогда болела, пряталась по темным углам, не подходила к Бабушке… А когда выздоровела, вылизала длинный шрам на животе, ободрав вокруг него шерсть, и поняла, что в ней что-то навсегда изменилось.

Она больше не металась по дому, учуяв запах влюбленного в нее красавца Барсика из дома напротив, не отвечала на домогательства драного Васьки. Ей вообще все коты стали безразличны, а кошек она стала гонять и кусать при каждом удобном случае, испытывая мстительную радость. Возможно, ее ненависть была вызвана тем, что те каждый год приносили по десятку-другому котят, а у нее их больше не было.

Единственный ее малыш, серый пушистый комочек Тиша, которого незадолго до визита Того Человека так быстро отняла у нее приехавшая из столицы противная Полина Ивановна, остался тоскливым воспоминанием. И даже фото вальяжного котяры, которое Полина Ивановна привезла через пару лет и долго невежливо тыкала им в Марианнину мордочку со словами: «Ну, посмотри на сыночка, полюбуйся, какой красавец»! — не произвело на нее никакого впечатления.

Тиша был маленький, уютный, мягко урчал, когда давил лапками на ее живот, сосал молоко… В дородном котище на фото не было ничего от ее родного малыша. Марианна на всякий случай длинно царапнула толстую руку Полины Ивановны и, пока та верещала и требовала йоду, выскользнула за дверь и долго отсиживалась в сарае…

— Марусь, ты что, не слышишь, что ли? — гавкнул Жук. — Я кого спрашиваю?

— Не гавкай, — сверкнула глазом Марианна, — все я слышу. Не знаю я, что с нами будет. Узнаю — тогда скажу. — И, мотнув пушистым хвостом, ушла в дом.

Бабушка умерла

Катя проснулась часов в шесть утра, как будто что-то толкнуло ее под сердце. Она поднялась с узенькой кушетки, которую притащила в бабушкину комнату с вечера, подошла к кровати.

Бабушка лежала на спине, ровно положив руки поверх одеяла. Лицо спокойное, морщинки разгладились, на губах полуулыбка. Но Катя сразу горько поняла: неживая.

Она тихонько позвала, дотронулась до руки — холодная.

Катя села у ног бабушки, слезы текли из глаз сами, капали на одеяло.

— Что же ты, бабуля, не позвала меня? — горько спросила Катя.

Бабушка молчала, легко улыбаясь.

Катя покружила по дому, пытаясь собрать мысли. Надо же что-то делать… Вспомнила про наказ бабушки обращаться к соседу. Упрямо наклонила голову — угрюмый дядька был бы последним, к кому она хотела обратиться за помощью.

Так, надо вызвать доктора, сама себе поручила Катя. Позвонить в амбулаторию, обязательно в школу — бабушкины коллеги как раз и захотят, и смогут помочь. Еще рано, в школе наверняка никого нет… Она еще раз потерянно подошла к бабушке в глупой надежде, что ей только показалось, что бабуля сейчас откроет глаза и скажет обычную присказку: «Куда ночь — туда сон, пора вставать!» На кровати сидела кошка, напряженно смотрела на Катю.

— Уходи отсюда! — Катя досадливо махнула на нее рукой. — Видишь, что случилось? Тебе тут не место, иди на улицу.

Кошка странно посмотрела на нее, тяжело спрыгнула на пол, пошла к двери. Как смотрит, подумала Катя, будто все понимает. Она выпустила Марианну на двор, потом открыла верхний ящик комода. Там и правда в идеальном порядке лежали тщательно сложенные вещи: белая сорочка, бумазейные чулки в резиночку, вишневое шелковое платье, кружевной шарф… Под ними обнаружился большой запечатанный конверт. Завещание, поняла Катя, но тут же запихнула его поглубже — тяжко было бы сейчас доставать, читать…

Она оделась, расчесала волосы, завязала их черной лентой. Промаявшись до полвосьмого, позвонила в амбулаторию, потом в школу…

Машина погребения завертелась. Пришел пожилой благообразный доктор Геннадий Трофимович, выписал справку о смерти. Потом прибежала заплаканная медсестра Тоня, заохала у постели, сказала, что «обмоет и обрядит». Потом пришла группа взволнованных учительниц, наперебой советовавших Кате, куда поехать за гробом, венками и еще чем-то, где заказать отпевание, к кому обратиться на кладбище и в церкви.

— Бабушка же вроде неверующая была? — робко сказала Катя.

— Что вы такое говорите, Катя? — скорбно поджала накрашенные губы самая активная, историчка Виктория Никифоровна. — Она же крещеная, православная. Как можно в наше-то время? Непременно надо панихиду и сорокоуст!

— Да-да, — заторопилась Катя. — Я закажу, только я-то сама некрещеная, это ничего?

— Ну мы сами все закажем, чего уж, — осуждающе покачала головой Виктория Никифоровна. — И вам бы надо покреститься, как же так?

Катя, уже давно не вступавшая в дискуссии на околорелигиозные темы, промолчала — знала, что бесполезно сообщать о своих атеистических взглядах, теперь повсеместно и напоказ осуждаемых.

Люди приходили и уходили, протопала к постели бабушки соседка тетя Галя, громко плакала и сморкалась в огромный носовой платок. Причитала с украинским акцентом: «Да шо ж ты, горемычная наша, серденько свое не сбэрэгла!» Тетя Галя, смолоду и всю жизнь прожившая в России, так и не освоила подмосковный говор, «гэкала» и «шокала», за что и прозывалась на улице Хохлушкою. Удивительным было то, что ее мужа Николая, коренного захаровского, привезшего себе жену «с армии», тоже звали Хохлом, и он даже откликался.

Приходили какие-то женщины, приносили цветы, что-то рассказывали о бабушке и собственном детстве Кате, которая бродила по дому, не находя себе места. Казалось, весь поселок когда-то учился у бабушки, и теперь люди считали своим долгом прийти и посочувствовать то ли Кате, то ли себе.

Пришел даже Леха Черт, деревенский алкаш, в грязной, разорванной на пузе майке, растирал заскорузлой лапищей слезы и сопли по опухшей физии. Из его несвязных воплей вперемешку с матом выяснилось, что он тоже когда-то учился у бабушки…

Ближе к вечеру пришел, точнее, ворвался в дом и сосед Николай Петрович, в строительном комбинезоне, с грязными руками. «Прораб, — неприязненно подумала Катя, — мог бы хоть руки помыть…»

— Где? — хрипло выдохнул он, вбежав в темный коридор. — Почему мне не позвонили?

Катя пожала плечами: почему, собственно, она должна была звонить?

— У меня нет вашего номера, — тихо сказала она.

Он посмотрел сначала на бумажку, пришпиленную к обоям рядом с телефоном — на ней только сейчас Катя разглядела номер сотового и крупно написанное «Николай», — потом с укором на нее. Стараясь не топать, вошел в комнату. Бабушку уже переодели, положили в гроб, поставили вокруг вазы с цветами. Кто-то принес икону, зажег перед ней лампадку. Кате все это казалось каким-то странным спектаклем, бабушка лежала среди белых кружев какая-то чужая, другая.

Николай постоял в дверях, потом растерянно посмотрел на свои руки, потоптался.

— Я приду еще, переоденусь только, — глухо сказал он Кате. — Что помочь?

— Да ничего вроде, все уже делается. На кладбище поехали, договориться на послезавтра, на утро…

— Поминки здесь, в доме? — спросил он неожиданно.

— Учителя сказали, закажут в кафе, — упавшим голосом отвечала Катя. — Я ведь не знаю, как надо…

— Ну, в кафе, так в кафе, — согласился он. — Вы как, не испугаетесь ночью?

— Н-не знаю. — Катя слегка опешила. Она как-то не думала о том, что ночь ей придется провести здесь, с неживой бабушкой.

— Ну ладно, я приду через час, — примирительно сказал Николай, — обсудим.

Катя кивнула. Было странно, что он разговаривает с ней, как близкий, как родственник, а она так же просто, не задумываясь, отвечает. «Бабушка умерла, все изменилось», — подумала она, и это объяснение показалось совершенно ясным и правильным.

Поминки

Жук горевал, забившись под сарай. Когда рано утром Марианна вышла из дома с убитым видом, он сразу все понял.

Жук заплакал, попробовал повыть, но выходило плохо — горло перехватывало. Услышав его, за забором зашлась визгом Лада, выразила соболезнование. Из дальнего угла сада забухал сочувственным басом Полкан: уже все всё знали. Даже вечно ругающиеся по делу и без дела воробьи притихли, на всякий случай отлетели подальше от дома.

Марианна села рядом с псом, прикрыв лапки хвостом, задумалась.

— У-у-у, — убивался Жук, — бедная Бабушка, не выйдет теперь к на-а-ам, оставила нас, сиро-о-от…

Марианна скептически посмотрела на него:

— Тебе Бабушку жалко или супа?

— Ну-у, — остановился от такого коварства Жук. — Бабушку жалко, и супа тоже жалко. А тебе что, все равно?

— Нечего выть, гляди, Внучка еще наподдаст за шум, — посоветовала кошка. — Сиди тихо, народ все время идет прощаться, не привлекай к себе внимания. Похоронят Бабушку, там что-нибудь придумаем.

— Похоронят — это когда закопают, да? — слезливо спросил Жук. — Это Бабушку в землю, что ли?

Марианна величественно махнула хвостом, не спеша пошла по дорожке в сад. Она присмотрела себе одного глупого воробья на обед, нужно было только обустроиться в засаде и подождать…

Жук поплакал еще, потом поскреб землю под сараем, вырыл ямку и улегся в нее. Раз есть с утра не дали и обеда не предвидится, самое время было поспать.

Желающие попрощаться со школьной учительницей Екатериной Васильевной шли до самого вечера и на следующий день.

Первую ночь с Катей в доме остался Николай Петрович, который заставил ее выпить сладкого чаю и чуть ли не насильно уложил спать в гостиной. Она сначала сопротивлялась, но, к своему удивлению, заснула, как камень, и проспала до шести утра.

Когда утром она вошла к бабушке, Николай сидел в старом кресле и читал какую-то толстую книгу, освещая ее занавешенной настольной лампой.

Бабушка все так же кротко улыбалась, цветы ничуть не увяли. Катя, которая очень боялась увидеть следы тления на ее лице, даже немного успокоилась, ничего подобного не заметив.

Следующим вечером Катя решительно отклонила предложение Николая подежурить ночь и заявила, что справится сама, а вот ему необходимо поспать — за эти сутки без сна сосед явно осунулся и выглядел как тяжелобольной.

Вторую ночь она сама провела в кресле возле бабушки, временами задремывая, но утром совсем не чувствовала усталости. Похоронная церемония, растянувшаяся на полдня, показалась ей короткой. У дома, когда гроб вынесли, многие пожелали сказать прощальные слова, но говорили одно и то же: каким добрым и светлым человеком была Катерина Васильевна и как ее все любили.

Катя смотрела на людей, толпившихся у гроба, поставленного на два табурета, и думала с горечью, как все же мало она знала о бабушке, как мало и редко с ней разговаривала. А теперь и спросить о многих вещах было не у кого.

Виктория Никифоровна властно распоряжалась ходом церемонии, по всему было видно, что ей это и не впервой, и в утешение. Она же сунула Кате в руки тарелку с кутьей, завязанную в белый платок, скомандовала, когда отъезжать на кладбище, когда опускать гроб и закапывать…

Кате казалось, что все происходящее с ней уже было, хотя точно знала, что на похоронах отца и мамы было все по-другому, а на похороны дедушки она и вовсе не попала — была на практике за границей, и ее решили не вызывать. Но тут и деревенское кладбище с его разношерстными и наивными памятниками и крестами, и соседские старушки, и яркий июньский день — все это как будто бы уже было с ней, но как-то в стороне. Словно в старом кино.

Поминки тоже прошли по краю сознания, как будто ей кто-то рассказывал о них. Какие-то люди вставали с рюмками в руке, произносили речи, выпивали, за ними вставали следующие… Почти никого она тут не знала, но понимала, что ее знают все, исподтишка показывают на нее друг другу и, прикрыв рот ладонью, что-то рассказывают про ее жизнь, родителей, про то, что редко и ненадолго приезжала к бабушке.

«Молодые, они все такие, не помнят про стариков», — читала она по глазам шепчущихся. Хотелось сказать, что это не так, что она никогда не забывала бабушку, часто звонила и писала, посылала деньги, но все эти оправдания и ей самой казались жалкими и ничтожными. На самом деле бабушка жила все последние годы без нее, пока она решала свои многочисленные, казавшиеся важными и такие не важные сейчас проблемы…

Наконец, после очередной речи все как-то дружно встали и пошли на выход. Катя растерянно встала у стеклянной двери кафе, кивая и пожимая протянутые руки. Какой-то пьяненький дедушка долго обнимал ее, роняя слезы на свой пыльный пиджак. Две женщины гремели тарелками, собирая недоеденное со столов — все это было каким-то само собой разумеющимся. Катя машинально тоже стала было собирать со столов домашние скатерти.

— Вы не суетитесь, все сделают и без вас, — тихо сказал подошедший к ней Николай, вынимая из стиснутых пальцев кипу грязных салфеток, на которых бабушкиными руками были вышиты какие-то цветочки и вензеля. — Вы останетесь еще или сразу уезжаете? В смысле, в Питер?

— Я не знаю, — неуверенно сказала Катя, не очень хорошо сама понимая, что говорит. — У меня вообще-то отпуск, взяла с бабушкой побыть…

— Ну вот и хорошо, — ответил Николай. — Значит, до девяти дней останетесь.

— Да-да, конечно, — заторопилась Катя, только сейчас вспомнив, что положено еще отметить поминки и на девятый, и на сороковой день.

— Я зайду попозже, собаку покормлю, а то ее, наверное, и вчера не кормили? — полуспросил Николай.

Катя опять с удивлением вспомнила, что да, не кормила Жука, да и кошку тоже.

— А чем покормите? — беспомощно спросила она. — Наверное, надо им сухого корма купить, что ли?

— Не беспокойтесь, найдется чем, вон на тарелках сколько добра осталось, — слегка усмехнулся Николай. — Сухой они вряд ли будут, не приучены в деревне.

Заговор дворовых

Жук сильно удивился, когда Сосед принес ему целую кастрюлю всякой всячины. Он уже было совсем приуныл, поняв, что и сегодня еды не дождешься. Сосед поставил на крылечке и блюдце с молоком — ясное дело, для Марианны.

Она тут же материализовалась из вечернего воздуха, покрутилась у блюдечка. Молоко она не любила, предпочитала сметану, но где уж было Соседу догадаться… Марианна без особого желания полакала молока, испачкав подбородок и фибриссы. Теперь придется целый час вылизываться, с неудовольствием подумала она, то ли дело сметана…

Жук ополовинил миску, уделив особое внимание колбасным шкуркам, хозяйственно прикинул, что и на завтра еще много осталось, носом задвинул миску подальше под сарай — а то много тут всяких ночью шляется, всех не накормишь! Почесал бока, раскидал попросторнее сено в будке и совсем уже было улегся на ночлег, как вдруг увидел в сумерках фосфоресцирующий кошачий взгляд.

— Тьфу ты, Мариванна, напугала, — взбрехнул он. — Чего тебе на ночь глядя?

— Все дрыхнешь? — вопросом на вопрос ответила кошка, внимательно оглядываясь по сторонам. — Ждешь, пока на улицу выкинут?

— Ну вот, — заныл Жук, — только поел в первый раз за два дня, спать собрался, тебе бы вечно настроение испортить! Может, еще не выкинут…

— Есть мысль, — заговорщицки прошептала кошка. — Надо бы обсудить…

— Давай! — загорелся Жук, уж в чем в чем, а в превосходстве Марианны по части мыслей и других подобных штук он и не сомневался. Умна, зараза!

— Внучку надо оставить здесь! — отрезала кошка.

— Это как это? — выпучил глаза пес.

— Замуж отдать, — сыто промурлыкала Марианна.

— Замуж? — обалдел Жук. — За кого это?

— За Соседа, — так же сыто продолжала кошка.

— Дак разве ж он женится? — свесил ухо Жук. — Он же… как это… холостяк?

— Да какой он холостяк! — возмутилась Марианна. — Женат был, сыну сейчас двенадцать лет. Только жена от него четыре года назад к другому ушла и ребенка забрала. Когда он на войне был.

— Да ну? — изумился Жук. — А Бабушка никогда не рассказывала.

— Вот еще, тебе не рассказывала, а я точно знаю, он сам при мне ей говорил, — высокомерно сказала кошка. — Правда, только один раз, но Бабушка ему тогда сказала, чтобы он не горевал, что главное — ребенок, его интересы.

— А у ребенка у нас какие интересы? — деловито спросил Жук. — Охота, рыбалка, футбол, велик?

Его любопытство было не праздным. Конечно, про охоту и рыбалку он сказал для красного словца. Дедушка, прошедший большую войну, был убежденным пацифистом, ни охоты, ни рыбалки не признавал и Жуку не разрешал охотиться. О радостях рыбалки пес знал только по опыту соседских ребятишек, которые часами сидели на берегу хилой деревенской речки с самодельными удочками. Жук, когда было свободное время, тоже посиживал рядом, с любопытством шевеля рыжими бровями, когда на берег вылетала серебристая рыбка. Весь улов составляли эти неказистые рыбешки-ротаны, которых ели даже не все кошки — Марианна, к примеру, брезговала.

Зато Жук был фанатом футбола, блестяще ловил любой, самый крученый мяч, если ему доверяли ворота. Беда была только в том, что мячик ему был нужен особый, спущенный или прокусанный — только так он мог схватить его зубами. Но деревенские ребята не хотели жертвовать своими мячами. А его собственный резиновый, подаренный когда-то Бабушкой и изгрызенный до состояния решета, уже отслужил и доживал свой век на почетной пенсии под крылечком. Но Жук не оставлял мечтаний о карьере знаменитого вратаря. Впрочем, он живо интересовался и техникой — велосипедами, мотоциклами, автомобилями, обгавкивал их, когда проезжали мимо, а когда получалось вырваться за ворота — долго бежал рядом, взрывая пыль на обочине и разглядывая сверкающие чудеса на колесах… Но благоразумно считал, что в автомотоспорте ему ловить нечего. А вот новый партнер по футболу…

— Болван! При чем здесь футбол? — зашипела Марианна. — Интересы, в смысле, чтобы не нервировать его и не рвать от матери к отцу и обратно. Что он уже привык к новому отцу, и не надо ему эти… стрессы устраивать!

— Вот и врешь! — радостно гавкнул Жук. — Сама говорила, стресс — положительный, то есть хороший!

— Сам врешь, — зашипела Марианна. — Стрессы, они и плохие бывают, отрицательные, понял!

— Ну-у, — удивился Жук. — Как это у них все сложно: то положительные, то отрицательные, башку сломаешь!

— Надо его на Внучке женить, вот что. Тогда она здесь останется и нас оставит! — авторитетно заявила кошка.

— Ну да, разве ж это просто — женить? — не поверил пес. — У них же как-то сложно все, не то что у нас. Или даже у вас, хоть вы и воете на крыше целый месяц, как идиоты, — не упустил он возможности подкусить кошку.

— Ф-ф-ф! — Марианна шлепнула по носу Жука лапой с отточенными коготками.

— Ой-ей-ей! — заскулил пес. — Чего дерешься, больно же!

— А ты не бреши ерунды, слушай лучше! — осерчала Марианна. — Внучка в доме еще побудет, поживет неделю-другую. Надо сделать, чтобы она без Соседа тут шагу не могла ступить. Они оба молодые, свободные, наверняка он девушку пожалеет, а она, если узнает его получше, проникнется… А там и влюбятся, возможно… Во всяком случае это для нас шанс, понял?

— Понял! — с готовностью гавкнул Жук, хотя на самом деле ничего не понял. — А чего делать-то?

— Ну, этого я пока не знаю, — задумчиво сказала кошка. — Но буду думать…

— А, сейчас, значит, ничего не надо делать? — расслабился Жук. — Тогда, Мариванна, я посплю, ладно? А то наелся, в сон клонит…

— Вот деревенщина, лишь бы пожрать да поспать! — пренебрежительно фыркнула Марианна. — А еще раз назовешь Мариванной, зенки выцарапаю, понял? Ма-ри-ан-на, понял?

— Понял-понял, — пробормотал Жук, проваливаясь в сладкий сон. Перед помутившимся его взором возникла Бабушка. Она потрепала его по голове ласковой рукой и дала огромный кусок, чуть не полбатона, сырокопченой колбаски… Жук уснул счастливым.

Дама с собачкой

Катя проснулась рано, но еще долго лежала, наблюдая, как на задернутых шторах пляшут тени от шевелящейся листвы. Ветерок перебирал ветви, тени причудливо переливались. Катя вслушивалась в разнообразные звуки старого дома — что-то где-то поскрипывало, пощелкивало, шуршало…

Потом плотно шмякнулось об пол — бабушкина кошка спрыгнула с ее постели, мягко прошлась по половицам. Катя свесилась с высокой подушки — кошка стояла напротив кушетки и неотрывно смотрела ей в глаза.

— Что, выпустить тебя? — догадалась Катя.

Марианна пошла к двери, изгибая в разные стороны кончик вертикально поднятого хвоста. Царственно вышла на затененное деревьями крыльцо, осмотрелась. Катя вышла за ней, поежилась от утренней прохлады. Но солнце уже тянуло свои лучи сквозь ветви, и там, где они пятнышками попадали на кожу, ощущалось тепло.

Катя умылась, оделась, бесцельно походила по дому. Надо было что-то делать, а что — непонятно. Попила чаю. Решила убраться, хотя вчера какие-то расторопные девушки вымыли пол, убрали свечи, сняли тюль с зеркал — убрали все печальные знаки похорон.

Перетерла кухонные полки, разобралась в книжном шкафу, в комоде. Вытирая пыль, нашла старые бархатные альбомы с фотографиями, уселась их рассматривать. Плохонькие любительские карточки запечатлели жизнь бабушки и дедушки, их многочисленных друзей, потом ее мамы с подругами. Вот мама уже с папой — молодые, веселые, в какой-то экспедиции… Потом карточки стали лучше качеством, больше, и вот уже она сама — в детском саду, наряженная в костюм Красной Шапочки, в школе — с большим букетом и новым портфелем, потом в старших классах…

Во дворе громко залаял Жук. Катя выглянула в окно. За калиткой видна была широкополая шляпа и темные очки. Жук приплясывал с этой стороны калитки, демонстрируя крайнюю степень ответственности.

Катя вышла во двор, открыла калитку.

— Добрый день! — Дородная дама в брючках-капри, сильно декольтированной блузке и с крошечной собачкой на руках грудью оттеснила ее обратно во двор. Катя успела заметить из-за нее «лексус»-металлик с затемненными стеклами. Жук продолжал наскакивать на гостью, имея в виду, скорее всего, даже не даму, а ее ручную собачонку. — Вы ведь внучка хозяйки этого дома? — спросила дама, поднимая очки на лоб. И, не дожидаясь ответа, так же напористо продолжила: — Я хочу переговорить насчет продажи.

— Продажи чего? — отступила на шаг Катя.

— Как чего, дома и участка, конечно! Вы же продавать будете? — почти утвердительно сказала гостья.

— Во-первых, я ничего продавать не собираюсь! — отрезала Катя, приходя в себя. — А во-вторых, кто вы такая?

— Да какая разница! — раздраженно воскликнула дама. Собачонка визгливо залаяла, видимо уловив понятную интонацию. — Мне сказали, что вы продаете, я приехала переговорить насчет цены и задатка.

— Я ничего не продаю и не собираюсь, — уже спокойнее сказала Катя. — У вас неверная информация.

— Ну, девушка! Зачем вам эта развалюха, тем более что вы живете в Питере! — еще более раздраженно заговорила дама. — Я дам рыночную цену, хороший задаток, пока вы будете оформлять наследство. Двадцать тысяч долларов вас устроят?

— Мне не нужны никакие тысячи долларов, — еще более спокойно сказала Катя. — Попрошу вас оставить территорию. Дом не продается.

— Господи, какая фанаберия! — наконец не выдержала дама. — Мы бедные, но гордые, да? Все равно развалюха твоя сгорит, не успеешь оглянуться! Тогда продать будет в сто раз сложнее и цена будет другая!

— Уходите, пожалуйста. — Катя сама пошла на даму, тесня ее к калитке. — И не надо мне угрожать, а то я обращусь в милицию и заявлю, что вы угрожали мне поджогом. Вот тогда и посмотрим, какая будет цена.

— Ах ты, соплячка! — Дама разгневанно нахлобучила на нос очки. Собачка изнемогала от визга, дергаясь у нее на руках, Жук вторил октавой ниже. Получился хорошенький дурдом.

Дама вывалилась за калитку, рванула заднюю дверцу, «лексус» взвыл мотором и уехал. Катя стояла у калитки, уперев руки в бока, и смотрела вслед уехавшей иномарке. Жук радостно прыгал вокруг.

— Шо тут было-то? — приковыляла от своих ворот тетя Галя-Хохлушка.

— Да так, покупательница приезжала, — неохотно сказала Катя.

— Дом покупать?

— Ну да, дом.

— А ты шо же, будешь продавать? — с большим интересом уставилась на Катю соседка.

— Не собираюсь!

— А шо же, пустой будет стоять или пустишь кого? — не унималась тетя Галя. — Пустой-то дом — не жилец.

— Там посмотрим, — погрустнела Катя.

— Ну да, ну да… — Тетя Галя хотела было еще что-то сказать, но Катя медленно закрыла калитку и пошла в дом.

А на самом деле, что же теперь делать с домом? До нее только сейчас дошло, что этот вопрос предстоит решать ей и только ей.

Отморозок Васька

Жук в ожидании обеда тоже обдумывал невеселые перспективы.

— Ну, как дела, Жучка? — хрипло поинтересовался выползший из зарослей крапивы Васька. — Бабушка того, в ящик сыграла? Вас с Манькой теперь, поди, на улицу вышвырнут?

Васька крепко потянулся всем своим жилистым телом, потер изувеченную морду, небрежно почесал единственное ухо.

Жук приуныл. От этого подонка так просто не отделаешься. Васька был самый главный среди окрестных котов, а возможно, и самый главный в поселке. Бесстрашный, злой, весь изрезанный и разорванный в бесконечных драках, он жил сам по себе, брал все, что хотел, без спроса. Украсть зазевавшуюся курицу или придушить злобную городскую собачонку, начинавшую наводить свои порядки «среди пейзан», ему было раз плюнуть. Местные кошки столбенели перед ним, как деревенские дурочки перед киноартистом, поэтому среди поселковых котят было подозрительно много одинаковых с лица серо-полосатых прогонистых хулиганов.

Но Жук боялся и ненавидел Ваську не за длинные смертельно опасные когти и не за имидж беспредельщика. Васька помыкал им, поскольку знал тайну.

— Пожрать нету? — равнодушно спросил Васька. — А то вчера занят был, ничего не припас.

— Да, есть, есть, — слишком суетливо замахал хвостом Жук. Он залез под сарай, носом вытолкал миску со вчерашними объедками.

Васька подозрительно осмотрел остатки, лапой выудил почти целую котлету и одним махом проглотил ее. Закусил сыром и брезгливо вывалил остальное на землю.

— Ну ладно, Жучка, я пока посплю. А ты покарауль, а то тут пацаны с Первомайской привязались, всю ночь пришлось отмахиваться. — Васька плюхнулся на землю в тени от будки и тут же захрапел.

Только сейчас Жук заметил на его боку свежую рваную рану, впрочем уже грамотно зализанную.

«Вот еще не было печали, — подумал Жук. — Теперь, пока не выспится, сиди тут как привязанный». У него были планы пробежаться до станции, пообщаться с компанией на привокзальной площади — там всегда знали все свежие новости и сплетни. Но ослушаться Васьки Жук не смел.

Когда Дедушка подобрал его на речке, обратив внимание на прибитый к берегу мешок, в котором кто-то поскуливал, Жуку было две недели от роду. Добрый интеллигентный Дедушка принес его домой, отогрел и выкормил, как родного. Единственное, в чем он промахнулся, было определение пола щенка и, соответственно, выбор клички.

Дедушка и Бабушка долго разглядывали найденыша, переворачивая его на спину, что он воспринимал как веселую игру, и вынесли вердикт: сучка, девочка. Назвали девочку, не мудрствуя лукаво, Жучкой, и под этим именем щенок прожил полгода. Пока не стало совершенно очевидно, что Жучка никакая не Жучка. Сконфуженный Дедушка загоревал, но Бабушка утешила его и сказала, что ничего страшного, пусть будет не Жучка, а Жук, тем более что основная масть пса — черная.

Жук воспринял бы переименование спокойно, если бы не бродячий кот Василий, тогда еще совсем молодой и веселый. Он так потешался над бедным новоиспеченным Жуком, что тому пришлось отстаивать свою честь в бою. В нем он, увы, не преуспел, получил несколько глубоких царапин на носу и потерял кусок шкуры. После чего Васька предложил мировую, и Жуку пришлось стерпеть. Но с тех самых пор кот не упускал возможности посмеяться над поверженным Жуком, называя его Жучкой и время от времени взыскивая контрибуцию.

Конечно, Жук мог бы отомстить подлецу Ваське. Он ведь тоже знал всю подноготную брутального красавца от старой кошки Матвевны, теперь уже покойной. Ваську когда-то привезли котенком дачники — интеллигентная московская дама с толстым мужем и таким же толстым сыночком Виталиком. Котенка купили за большие деньги в каком-то клубе (это место Жуку было не совсем понятно, в их поселковом клубе котятами не торговали, да и вообще непонятно было, зачем ими торговать — их и так в поселке было как собак нерезаных) специально для Виталика.

Но котенка так тискали и не давали ему покоя, что он начал царапаться, пару раз распахивал руки не только Виталику, но и самой даме, и в конце лета его выкинули на улицу. А сами уехали обратно в Москву. Васька поголодал, сидя под террасой и горько плача. Добрая Матвевна приносила ему то мышонка, то мясные обрезки, спертые ею в подсобке железнодорожного магазина с риском для жизни. Васька подрос и за два месяца превратился в красивого полосатого кота, но страшно злого и мстительного. Не доставалось от него только старенькой Матвевне. Всех остальных он гонял и драл, не разбирая пола и возраста. Как он выжил суровой зимой, для многих оставалось загадкой, но Жук после знаковой драки нередко пускал его в свою будку погреться, разумеется не афишируя вынужденный скандальный союз, — поселковые псы никогда ему не простили бы столь грубого нарушения правил общежития.

Следующим летом, когда дама с подросшим Виталиком и еще более потолстевшим мужем вновь появилась на даче, Васька задумал страшную месть. Он долго выслеживал удобный момент, сидя на крыше террасы. И однажды, когда толстый муж в одних шортах ковырялся во внутренностях своего автомобиля, со всей дури шваркнулся ему на спину, проехав по ней четырьмя лапами. От дикой боли мужик заорал, дернулся, и его стукнуло закрывшимся капотом. Видимо, он что-то задел внутри, и машина тоже заорала диким голосом сигнализации. От этих воплей сидевшая на краю пруда в шезлонге и с журналом в руках интеллигентная дама вскочила, но, потеряв равновесие, рухнула в пруд и тоже завизжала как резаная. Из дома выскочил Виталик, следом за ним старуха в буклях — дамина мамочка. Все кричали, размахивали руками и пытались понять, что происходит.

Жуку, тогда еще совсем мелкому, из-за штакетника была видна вся картина катастрофы, а также слышен зловещий смех Васьки, уже снова взобравшегося на крышу. Пес даже слегка испугался непривычных воплей и сидел поджав хвостик и трясясь мелкой дрожью.

Кудахтающий и подмоченный женский коллектив освободил хозяина из автоплена, оказал ему первую помощь в виде зеленки и пластыря, причем муж шипел и плевался не хуже Васьки. Потом была вызвана скорая помощь, мужа уложили в носилки на толстый живот, поскольку активно разрабатывалась версия «бешеного кота», и увезли в больницу…

При желании Жук, конечно, мог бы эксплуатировать тему беспризорничества и никомуненужности, чтобы осадить наглость Васьки. Но привитое Дедушкой благородство не позволяло ему пасть так низко. Ведь, как известно, «и крестьянки любить умеют», что он точно знал со слов Бабушки. Да и когти у Василия еще оставались достаточно острыми и крепкими, хотя пары клыков и скорости реакции ему уже явно недоставало…

Вспомнив про Бабушку, Жук опять пригорюнился. Только такая циничная особа, как Марианна, могла считать, что с этой утратой он печалится лишь о похлебке. Вовсе нет. Сейчас он вспомнил, как теплыми летними вечерами Бабушка собирала на крылечке поселковую детвору и читала интересные книжки. К книжкам, правда, прилагались карамельки или пряники, перепадавшие и Жуку, но он любил эти посиделки вовсе не за лакомства. Благодаря Бабушке Жук узнал множество интересных вещей. Например, историю про песика Тотошку, который победил злого волшебника Гудвина. Или про собачку Соню, которая, конечно, была мелкой городской шавочкой, но все же показывала присущие всем собакам ум и сообразительность. А подлинными героями Жука были, конечно, пограничный пес Джульбарс, ловивший нарушителей, и настоящий мужик Мухтар, герой милицейских будней.

Слушая Бабушку, Жук тихонько вздыхал о несбыточном — его-то в ряды Вооруженных сил или хотя бы органов правопорядка не взяли. Конечно, по причине малообразованности. «Вот если бы я жил в городе и закончил курсы служебного собаководства…» — иногда мечтательно говорил он Марианне. Кошка, которая, кстати, тоже всегда внимательно слушала Бабушкино чтение, только фыркала в ответ: куда, мол, тебе, деревенщине!

Жук вздохнул и покосился на дрыхнувшего Ваську. Ничего не поделаешь, придется ждать, пока проснется.

Завещание

Катя бесцельно побродила по дому, включила чайник, заварила свежего чая. Наглая дама с визжащей собачонкой не шла из головы. Да, что же делать с домом?

Здесь прошло детство, здесь выросла мама, почти всю жизнь прожили бабушка и дед, а до них — прабабушка Поля и прадед Гриша, которые и построили первый сруб на берегу речки. Здесь каждая доска, каждый кирпич были согреты их руками. А старый сад, бабушкин розарий, который она пестовала, как ребенка? А пруд с «пристанью», которую когда-то сколотил отец специально для Кати и с которой они вместе пускали радиоуправляемые модели корабликов?

Продать все это, отдать в чужие руки, людям, которые не будут помнить родные для нее голоса, не будут знать, кто и зачем вбил этот гвоздь, повесил эту полочку, вырастил эту герань? И уехать в Питер, навсегда вычеркнув из истории тихую и достойную жизнь нескольких поколений ее предков? А куда потом приезжать, чтобы навестить их могилы?

От невеселых мыслей ее отвлекли шаги на крылечке.

— Кто там? — крикнула она с кухни. — Проходите, не заперто.

— Можно? — В проеме воздвиглась фигура соседа. — Не помешал?

— Да нет, проходите, пожалуйста!

Он быстро прошел, посмотрел на нее, все увидел — и мокрые глаза, и растерянное лицо…

— Извините, если не вовремя, — протянул ей узкий конверт. — Катерина Васильевна просила вам отдать, когда ее… В общем, когда я ее в больницу отвозил. Забыл вчера, вы простите.

Он потоптался на месте. Катя не знала, что говорят в таких случаях.

— Может быть, попьете со мной чаю? — неуверенно спросила она. — Только что заварила.

— Чаю? Можно, у меня еще с полчаса есть.

Она быстро налила чаю в две кружки, придвинула к нему хлебницу с сушками и пряниками. Полуотвернувшись, разорвала конверт.

«Милая моя девочка! — красивым учительским почерком писала бабушка. — Если ты читаешь мое письмо, значит, меня уже нет. Не плачь! Я прожила хорошую жизнь и ухожу спокойно, просто потому, что устала. Завещание мое ты уже видела. Дом, участок, книги и все остальное оставляю тебе, распорядись этим, как считаешь нужным. Побеспокойся, пожалуйста, о моих питомцах — Жуке и Марианне, пристрой в хорошие руки.

Хочу, чтобы ты знала самое главное: после смерти Сережи, после гибели Лизы и Саши моя жизнь уменьшилась во много раз. Я давно ушла бы, если б не ты — самое дорогое, что у меня оставалось. Очень хочу, чтобы и у тебя было все, чем дорожат люди, — любовь, семья, дети, внуки. Верь в себя, ты сильная и мужественная девочка, многое сумеешь. Очень тебя люблю! Будь счастлива, твоя бабушка».

Катя опустила письмо на колени, посмотрела мокрыми глазами на Николая. Тот невозмутимо пил чай, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Вот, — насморочным голосом начала Катя, — сегодня тетка какая-то приезжала, хотела дом купить… Сказала, что все равно сгорит.

— Так и сказала? — удивился Николай. — Надо же, какой народ смелый пошел! А вы что?

— А я ее прогнала… — неуверенно ответила Катя. — Только я на самом деле не знаю, что делать.

— Ну, неудивительно, — кивнул он. — Я бы тоже на вашем месте не знал.

— А вы мне что посоветуете? — без особого интереса спросила Катя.

Николай внимательно смотрел на нее. Светло-русые легкие волосы убраны в хвост, глаза прозрачно-серые, как речная вода, но сейчас потемнели и стали серо-синими, как грозовая ту ча. На носу еле заметные веснушки, губы, не тронутые помадой, тонкая шея… Сколько же ей лет? Должно быть не меньше тридцати, а выглядит как девчонка. То ли на самом деле беспомощная, то ли так хитро прикидывается. Взгляд ясно-вопросительный, совсем девчачий.

— Ну, из меня какой советчик! — едва заметно улыбнулся Николай. — Сам себе не могу советовать, не то что вам.

— Ну да, конечно, — вздохнула Катя. — Я должна подумать. Только не думается.

— Ну, ничего, как-нибудь образуется, — отставил кружку Николай. — Спасибо за чай, пойду…

— Да-да, конечно, — поднялась и Катя. — А я пойду бабушкины розы прополю, а то забросили мы их…

Мухина команда

Жук дождался, пока Васька проспится, вяло поковыряется в остатках Жукова обеда и уйдет на речку, поесть лечебной травы.

«Сдает все-таки, подлец!» — думал Жук, глядя вслед неровно ковыляющему коту.

Пес прижал уши, пятясь назад, ловко выпростался из растянутого ошейника и неспешно побежал к станции. У небольшого рынка рядом с железнодорожным вокзалом проживала веселая сучка Муха. Помимо сродства имен Жука в ней привлекал бесшабашный характер и готовность к авантюрам. Кроме этого, из-за своего положения — вполне законного проживания при рынке, точнее, под бытовкой рыночного сторожа Муззафара — Муха всегда была информирована лучше всех. К тому же ей часто доставались разнообразные обрезки и объедки со стола рыночного сообщества.

В общем, Муха была всесторонне привлекательная женщина. Одно в ней было плохо: безотказность распространялась не только на Жука. Поэтому вокруг Мухи всегда крутилась разношерстная собачья шобла — от отставного сторожевого пса Байкала, давно беззубого и тощего, как забор, до наглых щенков прошлогоднего помета, уже довольно зубастых и мускулистых. Но в силу дипломатичности характера и воспитания Жук как-то умудрялся поддерживать со всей этой командой корректные отношения, не переходя пределы дозволенного и приемлемого.

— Привет, Жучок! — радостно осклабилась навстречу ему Муха. — Ты как?

— Да как, — пригорюнился Жук. — Бабушка вот у нас померла.

— А, да-да, слыхала! — Муха потерлась умильной мордой о шею Жука, повиляла сочувственно хвостиком. — Ты не убивайся, что же делать-то…

— Да я ничего. — Жук вовсе не собирался вываливать Мухе все свои беды, ведь сразу же раззвонит по всему поселку. — У вас тут что новенького?

— Да ничего вроде. — Муха наморщила бровки. — Узбеки вот приехали к Муззафару. С женами, детьми. Дети бегают, орут. Черешню привезли, абрикосы ранние. Почем продавать будут, еще не знаю.

— Да что мне абрикосы! — грустно взвыл Жук. — Живодеры не проезжали?

— Нет, ты что! — испугалась Муха. — Давно уже не было. В Москве-то, говорят, вообще перестали собак мочить. Теперь ловят, какую-то операцию делают, чтоб щенков не было, и отпускают опять на волю.

— Да ну? — не поверил Жук. — Это зачем же отпускают, если уже поймали?

— Ну как тебе сказать, — сделала умную морду Муха. — Какие-то права собак, что ли… Гуманизм… В общем, одна тут москвичка бабам на рынке рассказывала, что убивать нехорошо, а так очень хорошо — сами повымрут… — окончательно запуталась Муха.

— Гляди ты, чего только демократы не придумают — сами чтоб вымирали, значит? А перед выборами говорили: каждой собаке — по хозяину! Вот и верь после этого агитации!

— Тебя-то новая хозяйка не обижает? — озаботилась Муха.

— Да нет вроде, она хорошая, — похвалил Катю Жук, решив не упоминать, что Внучка вчера забыла покормить их с Марианной. Мало ли чего, может, случайно… — А где твоя команда?

— Да кто где, — оглянулась Муха. — Молодые на пруд побежали купаться. Байкал с Глашей по рынку шакалят, где чего подадут. Боцман и Тришка на переезде, там сегодня дачники едут, они обычно бросают всякое из окон… Останешься? — Она игриво повернулась к Жуку хвостиком.

— Не, побежал я, — преувеличенно деловито засобирался Жук. Он и сам себе не признавался, что с возрастом прелести Мухи влекли его все меньше, а позориться не хотелось. — Как бы хозяйка не хватилась.

— Слышь, у меня тут косточка мозговая припрятана, будешь? — щедро предложила незлобивая Муха.

— Ну давай, погрызу, что ли… — великодушно разрешил Жук.

Насос сломался

Марианна проверила, что Катя делает в саду, проскользнула к будке Жука. Пса на месте не оказалось. У его миски, прижав уши, воровато подъедала остатки Дуся, кошка инвалида Барыбина со 2-й Рабочей.

Барыбин и сам ел черт знает что, предпочитая тратить свою инвалидскую пенсию на водочку, и кошку почти не кормил. Но глупая Дуся все равно верно служила Барыбину, исправно ловила мышей и крыс в барыбинском подполе, куда по осени ему наваливали картошки и морковки сердобольные родственники из деревни Лыщиково. За счет этой картошки старик и выживал, и Марианна сама видела, как Дуся с омерзением, но быстро ела вареную посиневшую картоху, которой хозяин делился с ней. А еще каждые полгода приносила инвалиду пять-шесть котят, после чего Барыбин с громкой матерной руганью топил их в поганом ведре и закапывал на огороде. Дуся несколько дней плакала, жаловалась соседским кошкам, но через полгода вся история повторялась…

Завидев Марианну, Дуся отпрянула от миски, прижалась к земле.

— Да ладно, чего там, ешь, — примирительно сказала Марианна. — Твой-то опять в запое?

— Ничё не в запое! — огрызнулась Дуся, пытаясь сохранить морду. — Лежит спит, нога с вечера болела у его. Грела ему всю ночь, да, видать, не помогает. А у вас-то поминки были, небось еды навалом?

— Ну да. — Марианна полизала лапку, полюбовалась на нее. — Ты заходи вечером, может, еще чего вынесут.

— Ладно, приду, если чё. — Дуся, все так же припадая к земле, исчезла в траве за забором.

Запыхавшийся Жук пролез под ворота, носом сунулся в свой ошейник и, умостив его на шее, плюхнулся в тени.

— Ну, чего тут, Мариванна? — с деловым видом поинтересовался он.

Кошка фыркнула, шмякнула его лапой по морде, но когтей не выпустила.

— Бегаешь все, приключений ищешь? — иронично спросила она. — Начистят тебе физиономию на рынке, добегаешься.

— Да ладно, — ответил Жук. — Новости узнавал. Узбеки приехали, черешню привезли, абрикосы. Псы на промысле, все спокойно.

— Тебе не о псах надо заботиться, а о собственной голове, чучело!

— Ну чего, чего о голове-то! — заскулил Жук. — Ты чего меня пугаешь? Что случилось-то?

— Приезжала какая-то мадам с дач, торговалась с Внучкой, хочет дом купить. — Марианна нарочно тянула слова, наблюдая, как нервно дышит пес. — Сказала, если не продаст, сожжет все.

— Как это сожжет? — перепугался Жук. — Это же нельзя, это же, как его… криминал!

— Ладно, не боись! Я же говорю, надо действовать! — И кошка склонилась к уху Жука, тихо промурлыкав свой план.

Катя три часа пропалывала заросший розарий, рыхлила, свозила траву в компост. Высоко поднявшееся солнце уже обжигало нос, обнаженные руки порозовели. Пора было принимать душ и подумать об обеде.

Но когда открыла краны в душевой кабинке, оттуда послышался только легкий свист — вода не текла. «Этого мне еще не хватало», — подумала Катя. Наверное, насос вышел из строя. Она сама несколько лет назад купила для бабушки импортный насос: воду в дом из глубокого колодца он подавал автоматически, стоило только открыть любой кран.

— И что теперь делать? — сама с собой разговаривала Катя, одеваясь и выходя из ванной. — Носить ведрами, как в каменном веке? Или идти новый насос покупать?

Кошка, сидевшая на пороге и тщательно вылизывавшая бок, посмотрела на нее скептически.

— Что делать, Марианна? — спросила у нее Катя. — Без воды нам с тобой не прожить.

Она взяла сотовый и решительно набрала номер Николая.

— Да! — услышала резкий голос.

— Николай, простите, это Катя, — благонравным голосом девочки-отличницы сказала она. — У меня проблема… Насос водяной, похоже, сломался. Вы не могли бы посмотреть? Пожалуйста.

— Зайду, только вечером, — с досадой сказал Николай. — Сейчас не могу, я на объекте.

— Спасибо, буду ждать, — еще более благонравно сказала она и отключилась. — Не может он, — объяснила она кошке. — Он у нас на объекте.

Марианна шикарно взмахнула хвостом и неспешно вышла на крыльцо.

Николай пришел в восьмом часу, все с тем же серым чемоданчиком, но не в комбинезоне, а в свежей майке, чистых джинсах и с мокрыми волосами — видно, только что из душа, с завистью подумала Катя.

Открыл колодец, поковырялся в насосе, что-то отвернул, привернул… Несколько раз просил Катю открывать краны в доме — насос молчал. Катя старательно бегала из дома и в дом.

— А где он у вас запитан? — спросил Николай, с досадой вытирая руки ветошкой.

— Где у нас… что? — не поняла Катя.

— Ну, где подключен к электричеству?

— А-а, наверное, в котельной. — Катя с готовностью махнула рукой в сторону кирпичной пристройки, где размещался отопительный котел, небольшая печь, которую дедушка не разрешил ломать, его старый верстачок, а также хранились все инструменты. Дверь в котельную была приоткрыта.

Николай прошел внутрь, хмыкнул и позвал Катю:

— Идите сюда!

В полутемной котельной он стоял у электрощитка. Подбородком показал на шнур с вилкой на конце, который валялся на полу.

— Он же у вас просто выключен из сети. И все.

— Я… не выключала, — растерялась Катя. — Я даже сюда не заходила еще. Как приехала.

— Ну, стало быть, вилка сама выдернулась, — с иронией произнес Николай.

Он поднял шнур, воткнул в розетку. Отвернул кран над эмалированной раковиной. Вода побежала с шумом, как будто соскучилась в долгой разлуке.

— Черт, как неудобно, извините, пожалуйста. — Катя чувствовала, что покраснела. — Может быть, кто-то случайно отключил. Но кто?

— Да нет, ничего, бывает. — Николай с интересом рассматривал ее растерянное лицо. — Не переживайте, это все пустяки. Если что, звоните в любое время. Чем могу…

Он ушел, а Катя еще долго сидела на лавочке, переживая мелкую неприятность как большую. «Ну что бы мне самой посмотреть, прежде чем человека дергать, — корила она себя. — А теперь он наверняка подумал, что я идиотка — сама шнур выдернула, а потом в панику ударилась».

Марианна лежала в густой траве, прижмурив глаза.

— Ладно, пошли в душ, киска! — Катя решительно поднялась. — Ничего страшного не произошло, подумаешь, сойду за дурочку!

Бессонница

Когда стемнело, Марианна неслышно подошла к будке. Жук дремал, выставившись из будки наполовину — вечер был теплый.

— Ну что, получился контакт? — спросонья хрипло бухнул он, уловив движение кошки.

— Да не очень, — с досадой ответила Марианна. — Прийти он пришел, но не задержался. И Внучка вела себя глупо — нет чтобы все в шутку превратить, всерьез расстроилась, покраснела.

— Ну вот, — приуныл Жук, — а я жизнью, можно сказать, рисковал, с електричеством этим. Ведь запросто убить могло.

— Не електричество, а электричество, неуч, — поправила она. — Ничем ты не рисковал, там шнур защищенный, не прокусишь.

— Да-а, — не поверил Жук. — А что ж ты сама не тянула его?

— У меня бы сил не хватило, Жучок, ты ж у нас силач! — насмешливо сказала кошка. — Нет, номер не вышел. Надо что-то еще придумать.

Катя долго лежала без сна. Ворочалась, переворачивала подушку холодной стороной, вспоминала любимые стихи. Она уже давно вот так не жила — без дел, без четкого расписания, без суеты, привычного бега по кругу: работа — дом — работа.

В незанятую работой голову без спроса лезли мысли, которые она в последние годы старалась не пускать, не давать им воли. И оказалось, они все это время сидели где-то «под полом» и вылезли, как только освободилось место от бесконечных макетов, проектов, планов.

«Что делать? — думала она. — Мне уже почти тридцать, а что я собой представляю? Ну, неплохой веб-дизайнер, мои проекты сайтов без замечаний принимают заказчики, работаю с рекламой, мои идеи хвалят, меня ценят в конторе. Есть круг друзей — нет, скорее товарищей по работе. Подружки как-то растерялись — кто за границей, кто в своих делах, в детях, видимся редко. Да и говорить с ними теперь почти уже не о чем — у каждой своя жизнь. Тата вся в бизнесе, у нее здорово получается, и говорит только об акциях, фьючерсах, курсе валют, пакетных инвестициях… С ума сойдешь. Ленка вообще ударилась в религию, ходит в белом платочке, губки поджаты, глазки опущены… У Наташки трое детей — там свои песни: зубки, животик, Антоша букву «ш» не выговаривает…

А я? Жизнь проходит — это теперь уже понятно. Вот бабушка — всю жизнь учила детей, и тут ее все знают, и она все про всех знала, ее жизнь была какой-то… полной, что ли. Даже гибель мамы ее не сломала, даже смерть деда. Никуда не спешила, а столько всего успевала. Все ей было в радость. Что же в ней такого было, что делало ее такой уверенной в себе, такой стойкой?»

Катя снова перевернула подушку. Лунный свет бил в окна, пластами лежал на полу. «Почему мы живем как-то в спешке, суетливо, а радости нет? Почему мы с Алексеем прожили вместе столько лет, а оказалось — я его совсем не знала, не понимала, только квартира и была общей. Приползали туда вечером, чтобы поспать, даже разговаривать сил не было. Может, поэтому все и развалилось? Пока взаимное чувство питало само себя, наш союз казался вечным. А как только помимо любви жизнь заполнила работа, неотложные дела, контакты с другими людьми, обязанности, она не выдержала, по крайней мере, его любовь… И я осталась одна, вся льдом покрылась…»

Вдруг Катя поняла, что сейчас совсем не чувствует этой ледяной корки, сводящей внутренности в комок, нет на лице жуткой маски с опущенными вниз уголками рта, а вернулись нормальные, живые ощущения. И боль от ухода бабушки была какой-то совсем иной, острой, но живой.

Она встала, прошла на кухню, попила холодной воды из чайника. В темноте сверкнули неоном кошачьи глаза.

— Спи-спи, Марианна, это я, — успокоила кошку Катя. Легла снова, но сон не шел.

«Может быть, я выбрала не то дело и не тот образ жизни? Ведь выбирала не сама, покорно и не раздумывая приняла то, что выбрал Алексей — как само собой разумеющееся. Хотела быть математиком, мечтала об открытиях. А занимаюсь совсем другим… Признайся, часто чувствуешь себя не в своей тарелке в агентстве. И не только от пронзительных глаз Вероники. Порой, вынырнув из очередного проекта, каким-то чужим взглядом видишь все вокруг: этот стерильный придуманный интерьер, эти привычные шуточки коллег, эти разговоры о биеннале, конкурсах, бюджетах, выделенных заказчиками на очередной проект… Разве тебе это все интересно? Разве этому ты хотела посвятить жизнь? Будь честной: ты мечтала только об од ном — посвятить жизнь Алексею, раствориться в нем. Но ему это оказалось не нужно. Не потому ли и твоя жизнь потеряла смысл, вкус, запах и цвет? И неужели так теперь будет всегда?»

Вот бабушка — она удовольствовалась скромной ролью сельской учительницы. Неужели у нее не было выбора? Училась в институте на круглые пятерки. После него могла уехать в другое место, остаться в городе, делать научную карьеру. Но она вернулась в свою деревенскую школу — зачем, почему? Из-за деда?

Смутные семейные рассказы о дедушке, попавшем в плен в 1942 году, а после войны отбывавшем срок на Севере, никогда не задевали Катино сознание — все это было так давно. И дедушка, седой, поджарый, молчаливый, никогда не рассказывал о войне и стеснялся, когда на День Победы его приходили поздравлять пионеры и члены совета ветеранов. Но ведь после лагеря и он мог уехать вместе с бабушкой подальше от этих мест, где помнили его непростую биографию. Не уехали, ничего не искали. Почему? Что удерживало их здесь? И мама с отцом исколесили всю страну, но тоже всегда возвращались сюда, домой.

И Николай этот, вспомнила Катя. Тоже какой-то неустроенный. Жил в Москве, служил в каких-то там особых войсках. Все бросил, приехал в деревню, работает на стройке. Как это бабушка говорила? А, на дачах! Ведь наверняка имеет какую-то военную специальность, а месит бетон и таскает кирпич. Зачем ему это надо? Неужели не нашел себе применения в Москве, куда стремятся тысячи людей, — за жизненным успехом, за самореализацией, да за деньгами, в конце концов. Странно как-то…

Папа номер два

Николай тоже не спал, долго курил на крылечке. В такие длинные светлые вечера ему почему-то бывало не по себе, как будто не сделал что-то важное, а время уходит. Он просто физически ощущал этот беспощадный бег времени. Сыну уже двенадцать — почти тот же возраст, когда он сам остался сиротой.

Он вспомнил последнюю встречу с Димкой два года назад. После госпиталя, сильно исхудавший и угрюмый, он тогда едва допросился у жены этой встречи. Она впустила его в новую квартиру, и он сразу же заметил ее явно округлившийся животик. Только тогда ему стала понятна причина — она просто не хотела, чтобы он видел ее в «интересном» положении.

У нее была новая прическа — длинные, подстриженные уступами и сильно выбеленные волосы. Да и вообще вид был шикарный, несмотря на живот и расплывшиеся черты лица. В этой большой, стильно обставленной квартире она держалась уверенно, как светская дама. Пригласила пройти в гостиную, позвала Димку.

За два года, что они не виделись после развода с женой, сын сильно вытянулся, но по-прежнему был очень похож на него: светлые вихры, карие глаза, слегка лопушистые уши… Но на этот раз он не бросился к отцу, не обнял, как всегда это делал маленьким, сдержанно поздоровался. В присутствии Галины разговор не клеился, на все вопросы Димка отвечал односложно. Мать поняла, извинилась и вышла. Сын чуть оживился, пригласил в свою комнату: на стенах постеры с красивыми авто и какими-то рок-группами, хороший музыкальный центр, новенький компьютер с огромным монитором.

— Компьютерами интересуешься? — спросил он тогда, чтобы как-то оживить разговор.

И сын засыпал терминами, стал рассказывать о том, что сам пишет программы.

— Эта машина позволяет и с иллюстрациями работать, мне папа недавно купил, — непринужденно обронил он и тут же сам спохватился, посмотрел со страхом. — То есть Ярослав Михайлович.

— Да ты не переживай. — Николай положил ладонь на узенькое плечо. — Если хочешь, называй его папой, я понимаю.

— Ты не обижайся, пап, я уже привык, ведь бывает же у человека два папы, правда? — Щеки сына покрыл пятнистый румянец. Совсем такой же, как у него самого в детстве.

Потом они посидели с женой в просторной желто-синей кухне. Она предложила выпить, он отказался. Поговорили о ничего не значащих вещах — общих знакомых, погоде… О его жизни она не спрашивала, ему про нее все было понятно.

— Ты, Коля, конечно, можешь приезжать, общаться с Димкой, я не против, — тоном, из которого было совершенно ясно, что ей эта идея не нравится, сказала она. — Только звони всегда предварительно, чтобы я была готова, да и Ярослав чтобы знал. Не хочу ничего делать за его спиной. А потом дочка родится, нам будет немного не до визитеров, ты же понимаешь…

— Ты уже знаешь, что дочка? — спросил он, чтобы не спросить чего-нибудь невпопад.

— Да, УЗИ делала, врач говорит — дочка, — счастливо разулыбалась Галина.

К метро он шел, яростно размахивая полупустой сумкой так, что чуть не сшиб какую-то старушку. Извинился, сделал бессмысленный крюк по незнакомым улицам, долго сидел в каком-то сквере, пытаясь справиться со своими чувствами.

Получилось, что у него теперь нет не только жены, которая еще четыре года назад, когда он вернулся из очередной командировки, объявила, что встретила другого, что ей это все чертовски надоело, что она хочет нормальной, обеспеченной, спокойной жизни, как у всех… Теперь у него отняли и сына, его Димку, которого он так ждал когда-то, фотография которого всегда была в нагрудном кармане — белоголовый, широко улыбающийся малыш с распахнутыми глазами…

Ему не приходили в голову обычные горькие мысли, которые после хорошо принятого «на грудь» бесят всех мужиков на войне: «Мы тут кровь проливаем, а они там…» Он знал Галину — она никогда не стала бы обманывать, «гулять» в его отсутствие. Просто встретила достойного человека и все решила сама. А его поставила перед фактом.

С самого начала, когда он, зеленый младший лейтенантик, встретил веселую спортивную девчушку с коротко остриженными темными волосами и смешливыми глазами, они договорились: всегда быть честными друг с другом. И если их великая неземная любовь пройдет, тот, кто поймет это первым, первым же и скажет… Тогда они были уверены, что их красивый договор никогда не вступит в силу, потому что такая любовь не проходит, не умирает.

Она и не стала лгать. Сказала, как отрезала: любовь не может ждать вечно — жизнь и без того коротка, чтобы бездарно ждать годы, да и ждать-то неизвестно чего… Она всегда была реалисткой, Галина…

Колпакова Оля

Катя проснулась от веселого повизгивания Жука и детского голоса, который приговаривал:

— Хороший песик, хороший!

Накинула халатик, выскочила на крылечко. Незнакомая девочка лет шести с двумя толстыми короткими косичками гладила Жука по пыльной шерсти, тот блаженно щурился.

— Девочка, ты чья? — весело спросила Катя, так ей понравились серьезная толстощекая физиономия и уверенный вид девчонки.

Та подняла на Катю серые глаза и важно сказала:

— Я Колпакова Оля. А вы — тетя Катя?

В этот момент в распахнутую калитку въехала прогулочная коляска с таким же толстощеким мальчуганом лет двух. Ее везла молодая женщина, про каких принято говорить «цветущая» — пышущая здоровьем, не худая и не толстая, с открытым улыбающимся лицом.

— Ленка! — крикнула Катя. — Так это твоя Оля Колпакова? — Она спрыгнула с крылечка и обхватила гостью.

— Ну моя, а чья же? — Оставив коляску, Лена бросилась в объятия подруги. — Сто лет прошло, а ты совсем не меняешься, не толстеешь! — с оттенком зависти говорила она. — А меня видишь как после этих короедиков разнесло!

С Леной они дружили столько, сколько Катя помнила себя. Сначала маленькая серьезная девочка приходила к ней, когда Катю надолго оставляли у бабушки. Потом она помнила Лену тоненькой и такой же серьезной бабушкиной ученицей, которая тем не менее всегда готова была на самые рискованные приключения и каверзы, за которые им и попадало двоим. Потом Лена превратилась в красивую целеустремленную девушку, которая сама хотела стать педагогом, училась в институте, но на третьем курсе внезапно вышла замуж за свою первую любовь — Вовку Колпакова. И как только он закончил пограничное училище, уехала с ним в тьмутаракань — Дальневосточный пограничный округ. Они изредка переписывались, но не виделись семь лет, за которые Лена успела дважды стать мамой.

— Ты как, надолго? В отпуск или насовсем? — Катя теребила подругу, засыпая ее вопросами. — А папа ваш приехал или вы одни?

— Папа приехал, — важно сообщила Оля, пока Лена переводила дух. — И уехал на рыбалку с дедушкой.

— Я же в позапрошлом году приезжала с Олюшкой. — Лена грустно кивнула на старшую дочку. — Тебя не застала, а Екатерину Васильевну навещала. А в этом году видишь как… На похороны не успели.

— Да, похоронили бабушку, одна я теперь осталась из всех. — Катя покачала головой, взяла Олю за руку. — Ну, пойдемте в дом, будем чай пить, я же только встала, а вы ранние пташки. Наговоримся, все-все мне расскажете…

Марианна торопливо вышла из дома, нервно метя хвостом. Она не любила и побаивалась маленьких детей — от них можно было ждать всяческих неприятностей.

Жук в позе верного оруженосца сидел перед самым крылечком, втайне рассчитывая на угощение по случаю прихода гостей.

— Сидишь ждешь, — иронично промурлыкала Марианна. — Не жди, это тебе не Бабушка, чтобы конфетками разбрасываться. Внучка и сама сладкого не ест, и тебе не даст.

— Почему это? — обиделся Жук. — Завтракать все равно пора.

— По-научному собак вообще один раз в сутки кормят, — равнодушно заявила Марианна. — Это ты тут разъелся на дармовых харчах. Непонятно вообще, за что тебя кормили столько лет, какой от тебя прок?

— Как это какой! — взвился Жук. — Я всегда! На посту сижу, извещаю, если кто пришел, за порядком слежу. Это ты зачем в доме, раз мышей не ешь, непонятно! Графиня Мурсаро!

— Монсоро, балбес, а не Мурсаро, — хмыкнула Марианна. — Не гавкай, не привлекай лишнего внимания. Нам с тобой о деле надо думать, а не лаяться.

— Так что можешь на меня рассчитывать, Катюш, я сестру Наташку приведу, еще кого-нибудь из девчат. — Лена усаживала Никитку в коляску, тот сосредоточенно долбил совочком по подлокотнику. — Короедиков маме оставлю, помогу тебе и приготовить, и столы накрыть. Сама знаешь — на девять дней народу меньше придет, чем на похороны, зачем тебе на кафе деньги тратить, дома все сами сделаем.

Катя благодарно кивала — предстоящие девятидневные поминки еще вчера были для нее серьезной проблемой. Но Лена умела легко превращать самые серьезные проблемы в обыденные дела — это ее свойство Катю всегда восхищало.

— Ну, мы пошли, до завтра! — Лена весело покатила коляску, Оля все с тем же важным видом шла рядом. Никитка, перевалясь через подлокотник и рискуя вывалиться из коляски, махал ручкой, пока был виден.

Школа — не место работы

…Поминки шли тихо, сидящие за столом чинно ели, произносили добрые слова в память Екатерины Васильевны. Большинство из них Катя не знала, кое в ком узнавала дальних бабушкиных или дедушкиных родственников. Многих ей на ухо называла Лена, которая успевала и следить за столом, и командовать подругами. А те бесшумно меняли блюда, ставили чистые тарелки, раскладывали закуски.

— Николай Евграфыч, новый директор школы, — шептала Лена, глазами указывая на маленького благообразного мужчину в криво повязанном галстуке. — Он историк, вел у нас уроки, а теперь в начальство выбился… Марина Геннадьевна, математичка, вредина ужасная, но математику преподает так, что репетиторов не надо… А это тетя Глаша с Первомайской, Катерина Васильевна у нее молоко брала…

Люди выпивали положенные три стопки, вежливо прощались, на их место садились новые. Пришел инвалид Барыбин, долго что-то бубнил в коридоре, от него сильно пахло перегаром и грязной одеждой. Но Лена и тут оказалась на уровне — назвала Петром Сергеевичем, извинилась, что за столом нет свободных мест, вежливо проводила на кухню, налила полстакана водки, дала закусить… Катя смотрела на подругу и поражалась — как у нее все ловко, правильно и необидно получается.

Николай сел за стол во вторую смену, не ел, молча выпил стопку, время от времени издалека смотрел на Катю.

— Это бабы-Зинин внук, что ли? — мимоходом спросила ее Лена все так же на ухо. — Ишь как стрижет глазами, говорят же, спецназ. Он на тебя запал, что ли?

Катя не успела ответить, как Лена убежала на кухню со стопкой грязных тарелок, но почувствовала, что загорелись щеки. Она опустила голову. Вот, Ленка, пройдоха, придумала же…

Но та вошла в комнату как ни в чем не бывало, присела рядом с Катей:

— Как считаешь, компот уже подавать?

Катя не понимала, зачем принято справлять поминки. Зачем пришли эти чужие люди, которым нет никакого дела до ее скорби, до памяти о бабушке. Ей казалось, что это просто нехитрое развлечение в их скучной сельской жизни — как в городе поход в театр или на стадион…

— Скучно вам? — Неожиданно на стул рядом села та самая математичка Марина Геннадьевна, про которую Лена сказала «вредина». — Думаете, что все чужие и пришли только за развлечением? Поверьте, это не так.

Катя повернулась, встретила взгляд серьезных темных глаз на неправильном и некрасивом, но значительном лице.

— Я н-не думаю… — Ей было неприятно, что эта женщина так легко прочитала ее мысли.

— Думаете-думаете. — Марина Геннадьевна усмехнулась. — Возможно, для кого-то это и так. Но для большинства из нас смерть Екатерины Васильевны — личное горе. Она ведь в разное время учила почти всех учителей в нашей школе: и среднее поколение, и младшее… Собственно, благодаря ей и таким, как она, мы и выбирали профессию, и стремились вернуться именно в родную школу. Понимаете?

— Д-да, — неуверенно кивнула Катя.

— Вы за свою жизнь сколько школ сменили? — понимающе улыбнулась учительница.

— Четыре… Нет, пять, — запнулась Катя. — Родители работали в разных местах, ну и…

— Вот видите… — В глазах Марины Геннадьевны появилось какое-то новое выражение. — Для вас школа — это просто место, где вы учились. А в таком селе, как наше, школа — это шанс выйти в люди, это дорога в будущее. По крайней мере, раньше было так. В отсутствие телевидения и Интернета мы для сельских ребят были единственным источником знаний. Если хотите, привратниками у ворот в большой мир. Да и сейчас от нас многое зависит в их судьбах. В наших силах дать им возможность стать тем, чем они хотят, конкурировать с детьми из города. Или не дать, если будем халтурить, плохо учить.

— Но ведь это и от них, от ребят зависит — научить можно только того, кто хочет научиться, — неуверенно сказала Катя. — А если не хочет…

— Правильно, конечно, но в деревне, быть может, гораздо больше детей, которые хотят, чем в городе, где все доступно, — покачала головой Марина Геннадьевна. — И их судьба зависит от того, будут ли у них нормальные учителя или нет. В противном случае при всем своем желании и даже при деньгах родителей они останутся аутсайдерами. То, что упущено в школьные годы, наверстать потом трудно, почти невозможно. Школа в деревне всегда была не местом работы, а миссией, судьбой… И научила нас этому Екатерина Васильевна. Поэтому мы и пришли поклониться ей.

Катя почувствовала, что на глаза снова наворачиваются слезы. Она хотела поблагодарить, сказать какие-то слова, но не смогла. Марина Геннадьевна обняла ее за плечи, погладила по голове.

— Спасибо! — едва смогла выдавить Катя и выскочила из-за стола. Марина Геннадьевна понимающе смотрела ей вслед.

Банька

Утром Катя вышла в сад, чтобы поработать, пока солнце не начало жарить изо всех сил. Через пару часов она решила сделать перерыв, обошла сад по периметру. Дошла до баньки в самом дальнем углу. Ее построили лет пятьдесят назад, в середине прошлого века, и Катя помнила, как в детстве любила париться в ней вместе с мамой.

Каждый раз перед этим мама намывала баньку, голиком скоблила толстые доски пола и бревенчатые стены добела, окатывала кипятком. Потом запаривала березовые венички, мыла Катю, мылась сама. Вдвоем они входили в душистый сухой воздух парной. Мама брала старинный ковшик, зачерпывала воду из тазика с вениками и кидала ее на раскаленные камни. Раздавался небольшой взрыв, к потолку поднималось облачко, а в лицо била влажная березовая волна…

Катя отворила низкую дверь, вошла в полумрак баньки. К ее удивлению, здесь было прохладно и прибрано, будто банькой пользовались постоянно. В предбаннике на столике постлано старинное полотенце с вышивкой, на стене висели пышные сухие букеты лечебных трав, кадка наполнена свежей водой…

«А истоплю-ка я вечером баню, — вдруг подумала Катя. — Как это мама говорила: баня греет, баня лечит, баня сердце веселит?» Давно забытые строчки легко всплыли в голове.

Мысль о бане весь день радовала ее, и часов в пять она весело побежала в котельную, взяла топорик. Из поленницы, сложенной у стены баньки, выбрала несколько чурбаков, неумело, но решительно расколола их на толстой плахе.

Краем глаза она видела, что за забором на своей стройке что-то делает сосед, но постаралась не замечать его присутствия. Она нащипала лучинок, как учил когда-то дедушка, сложила их в печи в виде шалашика, засунула туда клочок газеты и подожгла. К ее удивлению, лучина сразу загорелась, она подложила поленьев и долго смотрела сквозь приоткрытую дверцу, как дрова разгораются.

Банька постепенно нагревалась, она еще пару раз подкладывала дров, а когда они кончились, вышла, чтобы нарубить еще. Топорика, который она недавно сама воткнула в плаху, на месте не было.

Катя поозиралась, пошевелила высокую траву у стен бани. Топорик провалился в преисподнюю. Катя снова побежала в котельную, где должен был стоять большой дедушкин топор, но и его там не оказалось. «Сейчас дрова прогорят, и вся моя затея накроется медным тазом, — сама себя рассмешила Катя. — Что делать?»

Она решительным шагом подошла к забору. Николай размешивал в корыте раствор. На этот раз он был в рубашке с закатанными рукавами, хотя вечер был жаркий.

— Добрый день! — Катя решила с ходу брать быка за рога. — Николай, не одолжите мне на полчаса топор? Мой куда-то пропал.

— Добрый день. — Николай разогнулся, с удивлением посмотрел на Катю. — Пропал? Так вы же… — Он не договорил, вынул из бруса новенький топор и через забор протянул его Кате рукояткой вперед.

— Спасибо! Я скоро верну. — Катя решительно зашагала в конец сада.

Она ударила по очередному чурбаку, но топор оказался слишком тяжелым и, легко развалив чурбак пополам, глубоко вошел в плаху. Пока она пыхтела, пытаясь вытащить его, Николай стоял у забора и наблюдал.

Катя пыталась и так, и эдак, но проклятый топор не желал выниматься. Николай легко перемахнул через забор.

— Дайте я помогу, — сказал он, отнимая топор у вспотевшей Кати.

Она распрямилась и стояла, отдувая рассыпавшиеся волосы с мокрого лица.

Николай легко и быстро расколол с десяток чурбаков, посмотрел на Катю.

— Баню решили протопить? — насмешливо спросил он. — Душ надоел или опять насос сломался?

— Ничего не сломалось, — вспыхнула Катя. — Так, вспомнила, как мама баню топила, вот…

— А-а-а, стоящее дело, — примирительно проговорил Николай. — Я и сам всегда тут мылся, Катерина Васильевна позволяла топить.

— Вот почему мне показалось, что баней пользуются? — догадалась Катя. — Так приходите, мойтесь, я долго не парюсь, так, ради удовольствия…

— Спасибо за предложение, обязательно приду попозже, часов в десять, мне еще поработать надо.

И он широким шагом вернулся к забору, перепрыгнул через него.

* * *

Катя взяла большое полотенце, шампунь, свежий халатик и пошла мыться. Она не спеша намыливалась, окатывалась из таза, хорошо промыла волосы, потом попарилась, бросая на камни березовую воду. Ей казалось, что мама где-то рядом, она даже слышала ее голос. Намывшись, простирнула снятые с себя одежки, убралась, смыв с полка березовые листья и мыльную пену с лавки, оделась в прохладном по сравнению с парной предбаннике… Она уже предвкушала, как сейчас будет долго пить свежий чай с вареньем и сушками…

Дверь из предбанника не открывалась. Катя толкнула ее плечом, еще раз… Дверь была явно заперта снаружи. Катя потрясла ручку, подергала дверь. Все было напрасно. Она подошла к маленькому оконцу. Даже если разбить стекло, она не пролезет. Высадить всю раму? На это нужна и сила, и инструменты. Сотовый телефон остался в доме. Что же ей теперь, всю жизнь тут сидеть? Она вспомнила, что вечером придет мыться Николай. Хороша же она будет, когда он откроет дверь и увидит ее сидящей тут, как полную идиотку! Но мысль, что запереть ее тут мог именно он, Катя сразу отогнала, как абсолютно невероятную. Но тогда кто? И зачем?

Она села на лавку. Хотелось заплакать от бессилия, но это уж было бы совсем смешно. Придется сидеть до его прихода или… Нет, никакого другого варианта ей не оставалось. Разве что помереть тут взаперти — от жажды и голода. От этой дикой мысли Катя засмеялась, но стало только хуже…

Жук дежурил у двери бани. Ему было неспокойно, все же зря они с Марианной это затеяли. Он говорил, да разве эта цаца послушает. Он то ложился в густую траву, то вскакивал и прислушивался, шевеля ушами. Наконец услышал, что Внучка дергает и толкает дверь…

Сломя голову он побежал к забору, протиснулся под него и с громким лаем кинулся к Николаю. Тот выкладывал цокольный ряд кладки — работа, требующая особенного внимания…

Жук подскакивал к нему, потом отскакивал, припадал на передние лапы, все время громко лая.

— Ты что, пес? Случилось чего? — Николай разогнул затекшую спину. — Чего брешешь?

Жук продолжал лаять взахлеб, то и дело словно порываясь бежать к калитке и снова припадая к земле.

— Ты чего? С Катей что-то? — догадался Николай. — Идем!

Он вылез из котлована, на ходу вытирая руки, побежал за устремившимся вперед Жуком. Пес добежал до калитки, пронесся по улице, вбежал в свой двор. Николай вскочил на крыльцо, но собака неслась дальше, в глубь сада.

— От ты, елки зеленые, угорела она там, что ли? — на бегу прокричал Николай, издалека увидев, как Жук приплясывает у двери баньки.

Но дверь была закрыта на допотопную деревянную вертушку. Николай крутанул вертушку, рванул дверь на себя.

Катя сидела на лавочке. Подняла явно заплаканные глаза на разом вспотевшего Николая.

— Кто вас запер-то? — неловко спросил он. — Я уж думал, вы тут угорели…

— Не знаю я, — горько сказала Катя. — Получается, что угорела. Не могла же я сама себя… Кто-то запер.

— Ну, выходите, чего тут сидеть. — Николай поднял ее под руку, как больную, и вывел на улицу. — Вертушка была закрыта. Так я ее оторву к чертовой матери, поставлю нормальную щеколду, — пообещал он. — Может, она сама крутится…

— Ну да, а щеколда будет сама задвигаться… — насморочным голосом сказала Катя.

— Жуку спасибо скажите, он прилетел, на самом деле как угорелый, позвал меня, — засмеялся Николай. — А то сидеть бы вам тут до поздней ночи.

— Спасибо, Жучок. — Катя наклонилась к псу. — Молодец, хороший пес!

Жук крутился, пытаясь достать кончик хвоста, что у него всегда было свидетельством высшего восторга. На морде было написано вполне человеческое смущение.

На высоком заборе сидела Марианна в позе сфинкса на Университетской набережной. И задумчиво глядела в вечность.

Чердак

Вечер оказался почему-то длинным и унылым. Кате не хотелось вспоминать, как она оконфузилась в бане, стыдно было, что плакала, как школьница, не сумела все перевести в шутку, как подобало бы взрослой женщине… Она послонялась по дому, в сад выходить не хотелось — вдруг еще раз встретишься с этим все замечающим Николаем, ну его!

Решила подняться на чердак — место любимых детских игр. Она поднялась по скрипучей лесенке в коридоре, плечом подняла тяжелый люк. На чердаке было сумрачно и жарко, в косых лучах, падавших в небольшое оконце, плясали пылинки, под крышей диковинными фруктами висели серые осиные гнезда. Катя опасливо подошла, пригляделась, но признаков жизни не заметила — то ли осы уже заснули, то ли гнезда были старые, пустые.

В углу стояли несколько пар стареньких лыж. Катя нашла и свои, на которых каталась в детстве. Маленькие ботинки были бережно спрятаны в полотняный мешочек из-под сменки и привязаны к лыжам.

Рядом лежали старые деревянные и кожаные чемоданы — пирамидой, внизу самые большие. Она раскрыла верхний — какие-то бумаги, старые письма, тетради. Надо будет потом разобрать, решила про себя. В чемодане побольше лежали ее игрушки — потрепанный заяц, кукла Ляля в платьице, когда-то сшитом бабушкой, и с выгоревшей глупой физиономией, металлическая посудка, которой она тогда страшно гордилась.

Катя закрыла чемодан с игрушками — почему-то остро защемило сердце. В них она играла, когда живы были мама и папа. В нижнем, самом большом деревянном чемодане хранилось сокровище — старые елочные украшения, бережно переложенные ватой в кружочках конфетти. Она вынимала хрупкие шары, сосульки, парашютик, сделанный из стеклянных трубочек, ватную курочку на красных ножках, обклеенную блестками… Как недавно это все было — елка, принесенная дедом с холода, медленно отогревалась, заполняя дом запахом праздника. Катя с мамой доставали игрушки, привязывали ниточки к конфетам, протыкали большой иглой и обвязывали мандарины: бабушка считала, что елка без угощения — не елка.

Она быстро зарыла игрушки в вату, составила чемоданы в прежнюю пирамиду. Не надо, не стоит вспоминать то, чего уже никогда не будет. Вытерев ладонями вспотевшее от жары лицо, она вышла на крышу пристройки. В сиреневом небе сновали стрижи — высоко, значит, дождя не будет. От железной крыши веяло жаром, который ощущался даже сквозь тапочки.

С участка соседа запахло дымом. Сквозь зелень старинных лип она увидела, что Николай раздувает мангал. Вдруг оттуда раздался громкий женский смех, мелькнула высокая фигура в белом сарафане. Женщина подбежала к Николаю, смеясь что-то показывала ему с ладони.

Катя отвела взгляд с чувством вины. На глаза попался стоявший рядом с хозяйской «Нивой-шевроле» легковой автомобиль. Ярко-красный, низкий — сразу видно, дорогой. «На машине приехала, наверное, красивая, — с досадой подумала Катя. И тут же осекла себя: — Мне никакого дела нет, кто там к кому приехал». Смех слышался все громче, женщина просто заходилась от хохота, ей вторил сдержанный голос Николая.

Катя решила уйти и осторожно, чтобы не загремела крыша, стала поворачиваться. Взгляд скользнул по соседскому двору и вдруг — показалось или нет — она встретилась глазами с соседом, который именно в этот момент поднял голову. Лицо вспыхнуло так, что горячо стало даже под веками. «Вот ужас-то, решит, что я подглядываю». Катя опрометью бросилась на чердак, грохоча железом. Захлопнула дверку, отдышалась. Было жутко стыдно и неприятно. «Что же я такая невезучая», — сокрушалась она, сходя по узким ступенькам.

Спустилась в дом, настроение упало совсем до нуля. «Ну и ладно, — уговаривала она сама себя, — еще пару дней — и уеду, нечего тут торчать, пора домой».

«Домой? — ехидно спросил тоненький голос внутри. — А где твой дом? Съемная квартира на Гражданском, в которую после ухода Алексея каждый вечер возвращаешься через силу, засиживаясь в конторе до последнего, пока не придет вечерняя уборщица, не зашуршит недовольно бумагой из урны? Офис, в котором твоего — один стол в хилой пластиковой выгородке? Любимые питерские проспекты и парки? Разве это дом? Дом здесь, где знакома каждая половичка, ее скрипучий голос, все выбоинки на ней, каждая занавеска, любая тарелка или чашка с голубыми наивными цветочками. Дом твой тут, а жить ты будешь там, скуля потихоньку, как брошенный щенок, и тоскуя по тому, что вернуть не представляется возможным».

Она села в бабушкино кресло, уронила руки. «Ну и что теперь делать?» — спросила неизвестно кого. Ответа не было.

Неотразимая Наталья

Николай заметил тонкую фигурку на крыше соседского дома. На фоне вечернего неба, в волнистом нагретом воздухе она выглядела полупрозрачной, какой-то нереальной. Катя задержалась на крыше не больше минуты, тут же юркнула на чердак. Но у него сразу же непонятно отчего испортилось настроение.

Наталья громко смеялась, встряхивала пышными волосами, запрокидывала голову, выгибая загорелую шею. Она приехала без предупреждения, он не ждал. Привезла сумку еды и напитков, ведерко маринованного мяса, капризно оттопырив полную губку, требовала шашлыков.

С Натальей он познакомился на вечеринке у старого друга Сереги Чубахина. Служили вместе давно, но контакты поддерживали, и, когда Серега узнал, что он теперь и живет поблизости, немедля приехал. Выпито было достаточно, чтобы дружба возобновилась. А тут такой случай — сороковник. Хоть и не отмечают, гудел Серега в телефон, приезжай, так просто посидим.

«Просто посидим» оказалось сборищем человек на тридцать, а рядом с Николаем посадили красивую статную женщину, которая немедленно стала за ним квалифицированно ухаживать — подливала, подкладывала закусок, горячего… Оказалось, директор самого приличного в городе ресторана «Русские узоры», и, видно, дама влиятельная — по повадке сразу понятно. Поддав на славу, Николай почти не сопротивлялся, когда она предложила переночевать у нее, ведь у Сереги негде, а домой в таком состоянии лучше не ездить…

С тех пор они встречались время от времени — чаще она приезжала к нему, иногда он заруливал, когда бывал в райцентре. Она ничего не требовала, даже не намекала на дальнейшее развитие отношений, была податлива, как воск, терпелива…

Николай понимал, что должен как-то управлять своей жизнью — не годится еще не старому мужику оставаться бобылем. Надо жениться, забыть прошлое, надо попытаться построить жизнь заново, с чистого листа.

Но душа сопротивлялась. Он еще не забыл, как страшно зависит мужчина от женщины, с которой связывает свою жизнь. Уезжая в очередную командировку, отрываясь от жены и сына, он старался запереть все свои чувства накрепко — иначе сознание просто не выдерживало бы этой постоянной тоски, этих воспоминаний о самых обыденных домашних делах и заботах, которые тут, в грязи и крови, казались какими-то нереальными, святыми в своей простоте. Он видел, как ломались некоторые его друзья из тех, кто был не уверен в своих женщинах, как страшно ждали любых весточек из дома — письма, телеграммы, телефонного звонка. И он, уверенный в Галине, как в самом себе, тут тоже порой начинал думать: а если… Но запрещал себе даже коротенькой мысли о возможной неверности. И как она его ударила, когда сама — сама! — сказала: «Коля, прости, не могу так больше, устала».

«Второго такого разговора я не выдержу», — сам себе объяснял Николай. А женщин, в которых можешь быть уверен, просто не существует на свете. Это их природа — желание нравиться, слушать красивые слова, желание покорять всех подряд — одного им мало, особенно если этот один не рядом. И в Наталье он чувствовал эту женскую изменчивую омутную природу…

Только вот эта девочка, Катя, какая-то другая, нет в ней второго дна, что ли? Не красуется, не пытается выглядеть лучше, чем есть, даже глазки не строит — то ли не умеет, то ли не считает тебя подходящим объектом? Да, наверное, второе — ни разу не ощутил он в ее поведении привычного женского кокетства. Не ты герой ее романа, Николай, вот и весь секрет… А Наталья хоть сейчас под венец, он это ощущал постоянно, да она особо и не скрывала.

Серега прямым текстом рубил: чего тебе еще надо, женись, баба классная, богатая, не век же тебе холостяковать… Но что-то мешало: под мягким воском, казалось Николаю, скрыта мощная металлическая конструкция, а возможно, и огромной поражающей силы заряд. Этот стальной неумолимый блеск лишь изредка проглядывал в интонации или взгляде, но он никак не мог себя убедить, что эта роскошная, веселая и щедрая женщина — то, что надо.

— Коль, ну скоро? — некапризно, легко спросила, подошла, потерлась щекой о плечо. — Я уже все порезала, налила, сил нет терпеть!

В небольшом мангале доходил, изнывал соком шашлык.

— Готово! — Николай ловко подставил овальное блюдо, уложил шампуры. — Кушать подано!

Наталья ела красиво, заразительно, что-то рассказывала, хохотала, но ее смех и даже выпитое вино не расслабили Николая. Он все еще видел нереальную фигурку на крыше соседского дома и представлял, что она там себе нафантазирует, увидев его с Натальей. Вдруг ясно понял, до чего Наталья похожа на его бывшую жену, хотя та была вовсе не такой статной и волосы цвета воронова крыла коротко стригла, а не распускала по плечам. Но и та и другая были одинаковы в том, что очень хорошо понимали свою женскую привлекательность и прекрасно знали, чего хотят от него.

Да уж, эта никогда бы не попала в смешную и нелепую ситуацию с запертой дверью, а если попала бы, то не стала бы лить слезы, а воспользовалась бы приходом спасителя прямо и недвусмысленно. Ведь что может быть удобнее для неожиданного свидания, чем полутемная старая банька, куда не заглянет никто посторонний… А та сидела на лавочке, зажав ладони в коленях, да еще стыдилась своих детских слез, глаз не поднимала…

Николай вспомнил, как тогда засуетился, как будто это он виноват был и в ее испуге, и в запертой двери. А потом неожиданно для себя рассердился — что за трагедия, отчего надо было так страдальчески смотреть — подумаешь, дверь захлопнулась. Ведь она знала прекрасно, что не сейчас, так через час, через два он придет — сама приглашала в баню.

— Коль, ты что, не слышишь меня? — Николай понял, что Наталья уже не в первый раз спрашивает о чем-то…

— Извини, задумался. — Он подлил вина в бокалы, поднял свой.

Она настороженно смотрела на него, ироническая усмешка кривила полные губы.

— Давай, говорю, в выходные на море съездим, порыбачим, — наверное, в третий раз повторила она.

— На море? — Николай медлил, чтобы отказ не прозвучал слишком грубо. — Даже не знаю, работы полно, заказчик требует быстрее кладку заканчивать. Наверное, не получится, Наташ…

— У тебя что, проблемы? — В ее голосе прозвучало неподдельное беспокойство.

— С чего это вдруг? — Николай постарался улыбнуться как можно беззаботнее. — Какие у меня могут быть проблемы? Работы полно…

— Какой-то ты не такой сегодня… — Она вяло поковыряла вилкой салат. — Не рад мне совсем. Может, мне уехать?

— Ну, не знаю… — Николай тянул с ответом, хотел, чтобы она сама приняла решение. — Сама решай.

— Ладно, поеду, завтра вставать рано. — Наталья поднялась, обмахнула широкую юбку. — Как соскучишься, звони.

Она натянуто улыбнулась, подхватила сумки и быстро пошла к машине.

Катя, которая тщетно пыталась заснуть, считая очередное стадо овец, услышала резкий звук мотора со стороны дома бабы Зины. По окнам резанул свет фар, машина нервно набрала скорость. Уехала, поняла Катя. «Никакого дела мне нет», — тут же осекла себя. И неожиданно быстро провалилась в сон.

За советом к ветерану

Утром пришла Лена с малышами. Посидели на лавочке в саду. Лена рассказывала о своем гарнизонном житье-бытье. Ей пришлось из учителей переквалифицироваться в парикмахеры — благо закончила когда-то курсы. В местной школе вакансий не было, безработные жены офицеров — почти все с хорошими дипломами — рады были любой работе.

— О, хочешь, я тебя подстригу, — предложила Лена. — Все равно делать нечего, сделаю тебе модную стрижку, а то что ты, как пионерка, с хвостом?

Важная Оля катала братика по дорожкам, тот пускал радостные пузыри, пихал в рот головки тюльпанов, которые девочка выискивала в густой траве — цветы давно уже разбрелись по всему саду и росли, как дикие.

Вдруг хлопнула калитка, в сад быстро вошел Николай. Он явно не ожидал никого здесь увидеть, кроме Кати, и уже готов был что-то сказать. Но заготовленные слова застыли у него на языке.

— Здррасте, — неловко пробормотал он. — Я тут… Хотел дверь посмотреть в бане. Насчет щеколды…

Объяснение было такое надуманное, что ему самому стало не по себе. Катя отвела глаза:

— Да-да, конечно!

Николай так же стремительно ушел в глубь сада.

— Чего это он? — удивилась Лена. — Не в себе, что ли?

— Не знаю…

— Интересно! — Лена с улыбкой смотрела на смущенную подругу. — У вас роман, что ли?

— Да какой там роман! — рассердилась Катя. — У меня вертушка сломалась в бане, он обещал починить, вот и все.

— А-а-а! — со значением протянула Лена. — Ну тогда ладно!

— Добрый день, Гром Рамзесович! — Жук приветственно помахал хвостом.

— А, это ты, привет, парень! — глухо бухнул Гром, открывая один глаз.

— Как вы? Жарковато сегодня! — Жук деликатно припал к земле в тени вольера.

Он, как и все псы поселка, испытывал глубокое уважение к заслуженному ротвейлеру, ветерану и герою. Жук до сих пор помнил потрясение, которое испытал, когда в День Победы увидел Николая в камуфляже и с орденскими планками на куртке. На коротком поводке он вел Грома, на котором висел кожаный нагрудник с десятками разных медалей и знаков отличия. Гром шел медленно, выставив мускулистую грудь, мелко ступая мощными лапами. Медали тихо позвякивали в такт.

Пока Николай с Громом дошли до привокзальной площади, где у памятника погибшим воинам всегда проходил митинг, за ними увязалась целая свора поселковых собак и десятка полтора пацанов. И те и другие с восторгом и завистью смотрели на геройскую парочку. Жук из рассказов привокзальных приятелей знал, что Гром нес службу в горячих точках, разыскивал взрывчатку и оружие и даже был ранен. Но он не представлял, что собачья жизнь может быть такой красивой…

— Да ничего. — Гром вывалил большой розовый язык, часто подышал, охлаждаясь. — Сам-то как?

— Да что нам, — сконфуженно засмеялся Жук. — Так, по хозяйству побегал с утра, кошек погонял — и все дела.

— А-а, — примирительно гавкнул Гром.

— Я… это, посоветоваться хотел… — неловко начал Жук.

— Посоветоваться? — Гром открыл второй глаз, с интересом посмотрел на соседскую дворнягу. — Ну давай!

— Тут это… Наша хозяйка… Мариванна… — Жук явно не знал, с чего начать. — В общем, Внучка, наверное, уедет, нас на улицу, стало быть…

— Как это на улицу? — поднял брови Гром. — Разве так можно, вы ж тут с мальства?

— Ну вот, а Мариванна говорит, надо, чтоб она осталася. — Жук обрадовался неожиданной поддержке.

— Мариванна — это кошка, что ли? — прищурился Гром.

— Ну, это, кошка, да, — засуетился Жук, понимая, что само упоминание какой-то кошки перед мордой авторитетного пса сильно роняет его собственный имидж. — Ну, она, это, умная, в общем. Она говорит, надо бы ее оставить, поженить с вашим хозяином.

— Поженить? — Гром от неожиданности даже поднял ухо. — Это как же?

— Говорит, надо, чтобы он ей, это, помогал, а она, это, поняла, что он лучше, чем ее муж. — Жук совсем упал духом. — Она останется, и нас тогда не выгонит…

— Хм, — покрутил башкой Гром. — Может, и не так глупо. Кошки, они бывают о-го-го! Ну, так, а я-то что?

— А… Не знаю, Мариванна говорит, сходи да сходи, посоветуйся, как лучше…

— Да-а, — вполголоса гавкнул Гром. — Командир, конечно, тоже один. Вроде справляется. Ездит тут к нему одна. Не нравится она мне, громкая очень. И пахнет сильно духами, я не люблю, когда сильно. Что я могу? Ну, облаю ее… Так вроде неудобно. А ваша-то к нему как?

— Мы ее уже об-ра-батывали, — с трудом произнес длинное слово Жук. — В бане запирали, топор украл я лично… Насос ломали. В общем, чтобы ваш хозяин почаще к нам ходил. Наша, конечно, злилася, но как он придет, не ругалась, ничего. Может, надо еще чего? Мариванна говорит…

— А про баню и топор тоже твоя Мариванна придумала? — с интересом спросил Гром.

— Ну да, она! — вильнул хвостом Жук.

— Ты смотри, соображает, кошачье отродье! — усмехнулся Гром. — Ну ладно, тут подумать надо, обмозговать. Дело серьезное. Ты заходи завтра, может, чего и надумаю.

— Ладно, Гром Рамзесович, я забегу, будьте здоровеньки! — Жук покланялся, вежливо помахал хвостом и побежал восвояси.

— Надо же, бестии, чего удумали! — брехнул с усмешкой Гром и снова закрыл глаза — от яркого света они у него слезились давно, после взрыва, в котором Командир получил тяжелое ранение, а он сам — сильную контузию.

Гроза

К вечеру с запада начали наплывать тяжелые тучи. Небо стало графитовым. Время от времени где-то выше туч рокотало, падали несколько тяжелых капель, но дождь не начинался.

Порывы свежего ветра теребили створку открытого окна, вытягивали на улицу тюлевую занавеску. Катя вернула занавеску, закрыла окно. Воздух почти видимо сгущался, ясно, что будет гроза.

Грозу она не любила, боялась. Вспомнила, как отец объяснял ей, маленькой, что в грозу не надо стоять под высокими деревьями, столбами, включать электроприборы. Даже нарисовал ей картинку: черточками идет косой дождь, электрический разряд из облака бьет в дерево и уходит в землю, а под деревом стоит маленькая смешная девочка с треугольным бантом на лысой голове.

— Это я? — спросила тогда Катя со страхом.

— Нет, конечно, это глупая девочка, видишь, спряталась под деревом в грозу, — улыбнулся папа. — Ты же у меня умная, не будешь так делать, правда?

Катя вышла из дома. Порывы ветра трясли деревья, Жук сидел в будке, не высовывая даже носа. За оградой торопливо пробежали две девушки, цокая каблучками и прикрывая головы сумочками. Теплые капли по-прежнему редко пятнали асфальт, одна упала Кате прямо в глаз.

Она сняла болтавшиеся на сушилке полотенца и вернулась в дом, заперев дверь на ключ. Решила почитать, но за окном быстро и страшно темнело, строчки уже было не разглядеть, а включить свет Катя побоялась.

Вдруг страшный треск разорвал небо пополам, а потом полыхнуло по окнам синим неживым светом. Бабахнул гром, потом еще и еще. Наступившая вслед за этим на пару секунд тишина казалась неправдоподобной, небывалой. Но тут же тяжелым занавесом упал дождь. Нет, не дождь, водяной поток. Вода лилась за окнами сплошным полотном, казалось, дом вдруг отгородили от остального мира волнистым стеклом. За ним ничего не было видно. Только вспыхивали подсветки молний.

Стало совсем страшно, и Катя легла на диван, свернулась в позе эмбриона и с головой укрылась пледом. Дождь хлестал по крыше плетьми, ветер пытался выдавить стекла.

Вдруг за окнами что-то взорвалось, раздался долгий скрежет, и какая-то тяжесть обрушилась на дом, выхлестнув два окна. Кате показалось, что стены падают на нее, она вскрикнула и села, прижав руки к груди. В окне торчало что-то черное, огромное, жуткое. Оно уперлось в стол, телевизор валялся на полу, чудом не разбившись. Трясясь, как осина на ветру, Катя подошла, потрогала — мокрые листья тяжелой массой загромоздили полкомнаты. «Клен упал!» — дошло до Кати наконец.

Красавец клен был гордостью бабушки. Когда-то в юности его посадила ее мать, баба Поля, а Катя помнила клен уже огромным деревом с тремя стволами — так причудливо он разделился. Летом он особо не выделялся среди других старых деревьев вокруг дома, но осенью — в сентябре и октябре — клен весь заливался красками от лимонной до темно-багряной. Издалека полыхал, как огромный костер, и мимо него равнодушно не мог пройти ни один человек.

И вот теперь, поверженный грозой, он лежал у Кати в гостиной, словно умиравший воин приполз просить помощи.

— Неужели весь упал или только один ствол? — дрожащим голосом вслух спросила Катя.

Чтобы ответить на этот вопрос, надо было выйти на крыльцо. Но там все еще бушевала гроза. Катя попыталась разглядеть что-нибудь в другое окно, свободное, но, кроме черноты и бегущих по стеклу косиц дождя, ничего не увидела.

Николая гроза загнала в дом, когда уже вовсю полил дождь. Он прямо во дворе снял рабочую одежду, облился ведром холодной воды, на крылечке растерся полотенцем. Ну что, раз работать нельзя, можно пораньше лечь спать — нечасто это удается. Выпил стакан холодного молока, съел ломоть хлеба и устроился на диване.

Страшенный треск разбитого грозой клена заставил его подскочить к окну. В сполохах молний он увидел, как огромное дерево наклонилось, несколько мгновений повисело в воздухе и рухнуло на дом Катерины Васильевны. Картина напоминала кадр из американского фильма-катастрофы, и он на секунду опешил, не понимая, как такое может быть в жизни. «Катя!» — вдруг словно кто-то крикнул у него в голове.

Сорвав с вешалки куртку и напялив ее на голое тело, помчался к дому соседки. В синих вспышках Николай увидел, что молния ударила точно в развилку трех стволов клена, два из них упали на дом, третий накренился к дороге, словно просил прощения. Весь двор завалило массой кленовых веток, забор был растерзан, верхушка одного из стволов попала точно в переднее окно, вторая пробила крышу.

Он продрался сквозь скользкие поверженные ветки, едва не сломав ногу, подобрался к боковому окну, крикнул:

— Катя, вы дома? Живы? Это я, Николай!

Через пару секунд за стеклом замаячило бледное лицо, она что-то говорила, но ничего было не разобрать за шумом дождя.

— Откройте окно! Не слышу!

Катя долго вертела шпингалеты, но окно не открывалось, видно, было заклеено с осени. Наконец она догадалась ударить по раме, с треском отворила одну створку.

— Вы как, целы? — Он просунулся в окно, стараясь разглядеть ее в полумраке комнаты. По голове Николая текли струи, мокрые волосы прилипли ко лбу. Ей на секунду стало смешно.

— Я ничего, только напугалась очень. И дверь завалило…

— Это ничего, я разберу, вот только дождь кончится… — Он подтянулся было на руках, но не решился влезть в окно. — Вы как, здесь останетесь? Или, хотите, можно ко мне пока.

— Пока что?… — с грустной улыбкой спросила она.

— Ну, пока я дерево не распилю, его не вытащить, придется пилить и частями…

— Нет, я дома побуду, спасибо.

— А не боитесь? Света тоже не будет, провода оборвало.

— Нет, уже не боюсь, — покачала головой Катя. — А вообще-то я жутко испугалась, спасибо, что пришли, а то бы у меня, наверное, истерика началась.

— Ну, на истеричную барышню вы не похожи, — улыбнулся Николай. — А то пойдемте ко мне, чаем напою. У меня печенье есть овсяное. Катерина Васильевна любила к чаю.

— Еще пряники мятные и сушки, — в тон ему ответила Катя. — Нет, спасибо, тут буду. Наверное, до утра все равно ничего не сделать, но все равно спасибо еще раз.

— Ну ладно, гроза пройдет, к утру, надеюсь, подсохнет немного, так я часов в шесть приду с бензопилой. Вы не пугайтесь, если зашумлю.

— Ладно, не буду. — Катя снова улыбнулась, сжимая у горла накинутый плед.

Ремонт

Катю разбудил визг пилы. Та прерывисто и коротко выла за окнами, потом раздавался треск, и вновь завывала пила. Ветви клена, занимавшие половину комнаты, вздрагивали, потом их потянули наружу. Часть листьев и мелких веток осталась на полу, оконная рама была разбита вдребезги, пол усыпан осколками стекла.

Катя быстро умылась и оделась «по-походному», решив, что в комнате приберется потом, а сейчас надо помогать Николаю. Она выбралась через боковое окно, обошла дом. Весь двор был завален листьями, но со стороны дома уже просматривалось освобожденное от упавшего дерева пространство. За стеной из веток и листвы проглядывали Николай и еще двое молодых крепких парней. Они оттаскивали отпиленные сучья в сторону.

— Доброе утро! — крикнула им Катя.

— А, разбудили вас? — Николай пытался разглядеть ее сквозь завал. — Ну, мы быстро растащим тут. Вы не стойте, а то промокнете, дождь всю ночь лил страшный.

— Нет, буду помогать, — упрямо ответила Катя. — Я сейчас дождевик надену.

Она вернулась в дом, на вешалке нашла старый дедов прорезиненный плащ, негнущийся от старости, отхватила длинные полы и рукава ножницами, подпоясалась, взяла рабочие рукавицы и снова вылезла.

Николай только хмыкнул, увидев ее в диком наряде. Но она стала оттаскивать мелкие ветки и складывать их в кучу за воротами, не обращая внимания на работников.

Пилой и топорами мужчины работали почти до полудня. За воротами росла куча мокрых веток, а во дворе — пирамида из распиленного на чурбаки клена.

Катя в очередной раз вышла за калитку. На другой стороне улицы стоял Коля-Хохол, муж тети Гали-Хохлушки. Он по-старомодному приподнял засаленную кепку.

— Эк тебя завалило-то! — со странной завистью сказал он. — Дров теперь на целую зиму хватит.

— Доброе утро! — отозвалась Катя. — Да на что они мне? Если нужно, забирайте.

— Забирать? — недоверчиво переспросил Хохол. — А почем возьмешь?

— Да вы что, дядя Коля! — удивилась Катя. — Берите так, я же этот клен не покупала, сам вырос.

— Так, говоришь, забирать? — засуетился дядя Коля. — Так я пойду за тележкой?

— Конечно, возите потихоньку, я вам только спасибо скажу.

Хохол потрусил к своему дому и вскоре притащил самодельную телегу, смастеренную из детской коляски и старого корыта. Спеша, и в спешке даже слегка подпрыгивая, он грузил на нее тяжеленные кленовые чурбаки и ходко возил их к своему участку, сваливая в кучу.

— Смотри-смотри, — Николай толкнул напарника Витю, — боится, что Катя передумает…

Витя хрипло засмеялся.

— Все, не могу больше! — взмолилась Катя. — Давайте перерыв, хоть чаю попьем.

— Чаю, эт можно, — откликнулся третий работник, Сергей. — Эт очень даже кстати.

Обрадованная Катя побежала ставить чайник.

* * *

Жук, вымокнув за ночь даже в своей добротной будке — так сильно забивали в дырку косые струи, — с утра размялся, подсох. Кормежки ждать не приходилось, он видел, что Катя работает, разбирая завал. И решил еще раз сбегать к соседу.

Гром тоже слонялся по мокрому двору, не находя места, где можно было бы устроиться. Ночь он перенес тяжело, раскаты в небе, вспышки молний были так похожи на войну, что ветеран разнервничался, не мог заснуть. Время от времени глухо взлаивая на небо, он все прислушивался, не слыхать ли дробных автоматных очередей, не чуется ли особый резкий запах дерущихся мужчин… Хотя умом понимал, что ничего этого быть не может — здесь не война, стрелять и сходиться в рукопашной некому. К тому же разнылась раненая лапа.

— Доброго утречка, Гром Рамзесович! — негромко протявкал Жук, протрусив к открытому вольеру.

— А, это ты, парень? Здорово! Что у вас там, дерево упало, что ли? Хозяйку-то не задело?

— Нет, в порядке она. Работает, — вильнул хвостом Жук. — И ваш Хозяин тама.

— Знаю, — мотнул тяжелой башкой Гром. — Командир с пяти утра на ногах и до этого не спал — все курил, переживал.

— За нашу, что ли?

— Ну да, — кивнул Гром. — Так что дело ваше на мази, похоже. Она-то как к нему?

— Да мне докладывают, что ли? — пригорюнился Жук. — Это Мариванна все слышит, все видит, а мне не говорит, злыдня. Ну вроде она так, вежливо, чаю им предложила попить.

— Ну как же, обедать бы пора, так хоть чаю выпить — и то дело. — Гром тяжело плюхнулся на мокрые доски вольера. — Ты вот что… Я тут кое-что придумал насчет наших. Ты давай поближе ко мне, а то тут кошка одна бестолковая лазит, может растрепать раньше времени.

— Кошку-то я мигом отсюда! — встрепенулся Жук. — Где она?

— Да черт ее знает, лазит везде, — недовольно проворчал Гром. — Голодная, видать. Тощая, как забор.

— А, это Дуська, инвалида Барыбина, что ли? — Жук захихикал. — Она ж тупая совсем, не обращайте значения!

Жук подполз ближе к Грому и оттопырил висячее ухо. Таким доверием заслуженный ветеран одарил его впервые, и дворовый пес был страшно горд поучаствовать в военном совете.

Николай с помощниками работали до самого вечера. Катя отвлеклась ненадолго, чтобы приготовить обед. Наскоро собрала окрошку, похвалив себя за то, что запасла квасу, нарезала толстыми ломтями ветчины, хлеба. Работники с удовольствием молча пообедали, потом вышли на крыльцо покурить.

Двор был завален кленовыми листьями и мелким веточным хламом, но два мощных ствола уже были распилены и свезены хозяйственным Хохлом ко двору. Вид растерзанного дома расстроил Катю снова, как будто до сих пор она не понимала размера разрушений. Два окна были выбиты и выломаны, на крыше зияла огромная дыра.

Николай, заметив, как погрустнело ее лицо, поднялся первым:

— Ладно, Серега, ты поезжай за рамами и стеклом, а мы с Витьком крышей займемся.

Со своего двора он вдвоем с Виктором принес пару листов звонкого оцинкованного железа, их подняли на крышу. Катя занялась уборкой двора. Смела листья, выкопала на клумбах поломанные цветы. Без густой кленовой тени двор выглядел каким-то голым.

Николай сверху поглядывал, как она с растерянным видом бродит по двору, то наклоняясь над клумбой, то пытаясь собрать расплющенные упавшим деревом кусты сирени и жасмина. Двигалась она легко, не делая лишних жестов или шагов. Николай внезапно вспомнил Наталью, у которой каждое движение было выверено и просчитано — она прекрасно знала, в какой позе выглядит эффектнее, какой ее жест будет выразительнее и соблазнительней, как выгнуть шею и запрокинуть голову, чтобы показать горло, как наклонить голову, чтобы волосы красиво упали на щеку… Катя же двигалась так, словно вообще не замечала возможных наблюдателей, в ее движениях не было ничего нарочитого, специально рассчитанного на зрителей. И в этом было что-то простое и трогательное. Как деревенская девочка, почему-то пришло ему на ум сравнение…

— Что? — Катя внезапно подняла голову, словно он окликнул ее, и посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет, ничего, — напрягся Николай, которого явно застукали за подглядыванием.

— Мне показалось, вы что-то сказали? — неуверенно спросила она.

— Нет, это я Виктору, — окончательно смутился Николай.

Виктор, размеренно тюкавший киянкой по сгибу железного листа, озадаченно посмотрел на командира. Он вообще ничего не понял.

В райцентр

Утром Катя встала пораньше, хотя вчера закончили ремонт дома чуть не в полночь. Стеклили окна уже в сумерках, потом еще попили чаю, посидели на крылечке. Катя попыталась было спросить, сколько она должна добровольным помощникам за работу, но Николай свел разговор к шуткам, пообещав в качестве возмездия призвать ее на уборку своего нового дома, когда он будет построен.

Катя растерянно благодарила и все пыталась объяснить, что любая работа должна быть оплачена. Но он так и не дал возможности поговорить серьезно, а Витек с Серегой только хмыкали, слушая шуточки Николая.

По утреннему холодку Катя спешила на станцию, решила съездить в райцентр, к нотариусу, чтобы подать заявление о принятии наследства. Тетка с визгливой собачонкой на руках, которая угрожала поджогом, все не выходила из головы.

На автобусной остановке уже стояла небольшая толпа старушек, которым с утра пораньше тоже надо было зачем-то в райцентр. Они степенно обсуждали какую-то Настену, которая всегда опаздывает, а ведь касса уже полчаса как должна работать. Наверное, кассирша билетная, поняла Катя и встала рядом со старушками.

Минут через пять у остановки притормозила «Нива» Николая. Он высунулся в окно, поздоровался.

— Вы в райцентр? — негромко спросил он. — По пути, садитесь.

Старушки примолкли и выжидательно смотрели на Катю.

— Да спасибо, я на автобусе, не беспокойтесь! — Катя все еще испытывала неловкость от вчерашнего вечернего разговора. Получается, она уж совсем на шею села этому соседу, хоть он, конечно, и виду не подает, что ему это в тягость.

— Да садитесь, я вам говорю! — громче сказал Николай. — Автобуса, может, еще час не будет, а я все равно еду.

Катя молча подошла, села рядом. Самая бойкая старушка подскочила к открытому окну.

— Милок, а ты нас с Петровной не подбросишь до райцентра-то? А то нам в пенсионный, а там только до обеда.

— Садитесь, бабушки, чего уж там, — не слишком радушно пригласил старух Николай.

Те обрадованно подобрали юбки, полезли в машину. Николай вышел, закрыл за ними дверь, сел за руль и молча тронул с места.

Катя сидела подобравшись, держа сумочку на коленях. Чувство неловкости не проходило.

Старушки сзади примолкли — то ли из любопытства, то ли от страха — Николай гнал на скорости не меньше ста километров.

— Вы по делам? — отрывисто спросил он.

— К нотариусу, заявление надо подать, — коротко сказала Катя.

— А-а, правильно, а то срок пропустите, потом мороки не оберешься, — кивнул он. — Я вот так с бабкиным домом по судам ходил. Не знал, что надо сразу же к нотариусу. А бабуля даже не говорила, что завещание на меня составила.

Бабки сзади молчали, как немые. До райцентра доехали за полчаса, хотя на автобусе обычно надо было трястись целый час. Старушки, благодаря и суетливо кивая, выбрались из машины на центральной площади. Катя тоже вышла.

— Спасибо вам, а то ждала бы неизвестно сколько.

— Вы когда назад? — делано равнодушно спросил Николай.

— Не знаю, как получится.

— Давайте так, я в двенадцать часов тут буду ждать, если управитесь, довезу домой, — предложил он.

— Хорошо, спасибо, только я не знаю… — Катя не успела договорить.

— Ну, получится — получится, а нет, так на автобусе доедете, — усмехнулся он. — Где автостанция, знаете?

— Да-да, спасибо, не беспокойтесь.

Николай сел за руль и снова резко ударил по газам.

* * *

К удивлению, в нотариальной конторе народу было мало, Катя управилась уже к половине двенадцатого. Дошла до площади, «Нива» Николая стояла под раскидистым тополем, а сам он сидел, выставив ноги на улицу. Увидев Катю, помахал рукой и уселся за руль. Катя уже почти приблизилась к машине, когда с тротуара к Николаю кинулась высокая красивая женщина в шикарном джинсовом костюме, сплошь расшитом цветами, кнопками и блестками. По плечам рассыпались ухоженные черные волосы, на лице — тщательно наложенный макияж.

— Коленька! — радостно закричала она. — Ты здесь, и не позвонил, я бы обед заказала заранее. — Она всунула голову в открытое окно и поцеловала Николая в губы. Тот мельком взглянул на Катю, которая не знала, как поступить: то ли сесть в машину, то ли пройти мимо.

— Садитесь! — громко сказал Николай, распахивая перед ней дверцу. — Привет, Наталья! Извини, мы спешим.

— О, да ты не один! — кокетливо проговорила Наталья, исподлобья рассматривая Катю, все еще стоявшую в нерешительности у машины. — Познакомил бы с девушкой. Куда это вы так спешите, не пожар ли? — И она засмеялась, запрокидывая голову и выгибая шею. Катя мгновенно узнала смех — значит, именно эта красотка была у Николая и это ее роскошная красная машина прочертила светом фар по окнам…

— Это Катя, — сдержанно сказал Николай. — Внучка соседки моей, Катерины Васильевны. У нее дела срочные, я вызвался помочь. Катя, это Наталья, знакомьтесь.

Катя кивнула и села в машину, все время ощущая на себе оценивающий взгляд Натальи. «Вероника! — вдруг вспыхнуло в голове. — Ведь совсем они разные, а взгляд точно такой же: как будто в уме просчитывает, принимать меня всерьез или можно не принимать. Живой калькулятор!»

Наталья осмотрела ее, как товар на витрине, не пропустив ни скромной майки, ни просто заколотых на затылке волос, ни лица без макияжа… И, верно, решив, что принимать всерьез тут нечего, снова приблизила лицо к Николаю, положила полную холеную руку на его плечо.

— А может, останешься, пообедали бы, у меня осетрина сегодня свежая, креветок завезли…

— Не могу, извини, Наташ, в следующий раз. — Николай отстранился от окна и включил зажигание. — Пока! — И резко рванул с места.

Катя сидела, сложив руки на сумке, и старалась не смотреть на Николая. Ей было неловко, видимо, ее присутствие оказалось совсем некстати.

— Николай, вы довезите меня, пожалуйста, до автовокзала, я на автобус сяду, — по-прежнему не глядя на него, проговорила она. — А вы останьтесь, если нужно…

— Кому нужно? — сквозь зубы ответил он. Катя мельком взглянула на него: брови сведены, на щеках бегают желваки.

— Ну, может быть, вам нужно? — не сдалась она.

— Мне тут ничего не нужно, вот довезу вас, и на объект поеду, у меня в двенадцать там встреча с хозяином. — Голос немного помягчел.

— Извините, я зря это… — огорченно сказала Катя.

— Да нет, ничего. — Он быстро посмотрел на нее и улыбнулся: — Все в порядке.

Остаток дороги оба молчали: Катя от неловкости, а Николай, похоже, в уме считал что-то.

Открытие

Жуку не дремалось, хотя время было самое подходящее — полдень, жара. Да и хозяйки дома нет, демонстрировать бдительность вроде не надо. Он вылез из будки, обошел ее вокруг, плюхнулся на пузо в коротенькой тени. За воротами завизжали тормоза, во двор вошла Катя, на ходу прощаясь с Николаем.

— Сейчас, Жучок, покормлю, а то утром некогда было, прости! — пробежала она мимо будки.

Жук торопливо вскочил, приветственно замаячил хвостом, состроив озабоченную мину — мол, на посту мы, не дремлем!

Катя вынесла кастрюльку с кашей, выложила ее в миску — о металл тяжело брякнула большая кость. Жучок облизался: все-таки понимающая хозяйка — это что-то! Катя потрепала его по загривку и ушла в дом.

На заборе нарисовалась Марианна, снисходительно наблюдая, с каким увлечением Жук углубился в миску.

— Все метелишь! — не то спросила, не то укорила. Жук поднял голову, слизывая с носа густую кашу. — И куда в тебя столько влезает?

— Куда-куда, я бегаю вон сколько! — невнятно пробурчал Жук. — Попробуй побегай с мое!

— Вот еще! — фыркнула Марианна. — Толку-то от твоей беготни! Брехню всякую по поселку собираешь! С Громом так и не договорился?

— Почему это не договорился? — оскорбленно перестал вылизывать миску Жук. — Очень даже договорился. Обещал пособить. Надо только с Мухой теперь пошептаться. Чтоб она огра… оргини… организовала чтоб. Как Внучка на станцию пойдет. Сегодня сбегаю попозже, надо же все обмозговать нам с Мухой.

— Об-моз-гова-а-ать! — с иронией протянула Марианна. — Да уж вы намухлюете, известные мудрецы. Особенно Муха твоя!

— Ты Мушку не трожь, — обиделся Жук. — А то вот не пойду, и все. Сама хитрые мухляжи придумывает, а на нас сваливает!

— Ну ладно-ладно, не кипятись! — примирительно промурлыкала Марианна. — Сходи к Мушке, сходи. Только о деле не забудь, смотри, Дон Жукан хвостатый!

— Сама-то бесхвостая, что ль? — зашелся мелким лаем Жук. — Ой, не могу, уморила! Ни разу я кошку бесхвостую не видал!

— Твое счастье! — изогнула спину Марианна. — Кошка бесхвостая в нашем роду одна, называется рысь. И с таких, как ты, шкуру спускает в один момент!

И, спрыгнув с забора, исчезла в густой траве. Жук озадаченно поднял одно ухо — неужели такие кошки тоже бывают?

И опять сон не шел, Катя вертелась, перекладывала подушку холодной стороной вверх. Вспоминала Наталью с ее победительной красотой и уверенностью в себе. Наталья, Вероника, другие известные ей женщины, наделенные талантом пробивать стены и покорять людей, всегда казались ей сделанными из какого-то другого материала, чем она сама. Твердые, пуленепробиваемые, стальные, они словно летели по четкой траектории, отлично знали, чего хотят, и умели этого добиваться.

«А ты мямля, бескостная тряпичная кукла, — сама себя ела Катя, — хоть раз отстояла то, что считала правильным? Хоть раз добилась, чего хотела? Алешка не в счет, ты его даже не добивалась, ты сама упала к нему в руки, как спелое яблоко, едва он руку протянул. А сегодня — молчала, как девочка-приготовишка, когда эта женщина разглядывала тебя бесцеремонно, а в ее глазах мелькали цифры, будто в калькуляторе. И ладно бы это унизительное разглядывание было чем-то оправдано — хотя бы твоим интересом к Николаю, что ли… А то ведь просто задаром… Стоп!» Она даже села на постели от неожиданности.

— А ведь врешь! — удивленно произнесла вслух. — Ведь потому и обидно было, что есть, есть интерес! Тебя ведь порадовало, что он так сухо говорил с ней, и кольнуло, когда она откровенно целовала его, не стесняясь твоим присутствием. Так вот оно что!

Катя воинственно взбила подушку кулаками и улеглась в позе мумии, злясь на себя за открытие. Ну-ка, спать! — мысленно прикрикнула она на себя. Тоже мне романтическая героиня! Влюбилась в соседа по имению, прямо Тургенев ка кой-то. Глупости это все, надо домой ехать.

Она снова завертелась в постели, вспоминая серую унылость своего существования прошедшей зимой. Офис, затылки коллег, не поднимающих глаз от компьютеров, изысканные шутки Вероники, ошалелые глаза Алешки, который ходит за ней по пятам, как собачка Павлова. И одинокие вечера в сумрачной комнате, полной его запахов, жестов, смеха, его вылезающих отовсюду вещей, хотя он как будто все перевез в свой новый дом…

Катя встала, прошлепала босыми ногами на кухню, напилась холодной воды из-под крана. «Ну все, спать, завтра придет Лена со всем своим семейством, ты обещала пирожков по бабушкиному рецепту напечь. Вот и спи давай, не отвлекайся!»

Но заснуть она еще долго не могла.

Собачья свадьба

Ранним утром — длинные косые тени от деревьев еще лежали поперек улицы — Катя пошла на станцию. Походила по рынку, накупив еды. Постояла вместе со старушками в длинной очереди к фермеру Антипову — тот через день привозил с фермы на своем «бычке» гремящие бидоны с «настоящим» молоком, сметаной и творогом. Неся на отлете трехлитровый бидончик с молоком, возвращалась домой, соображая, какую же начинку приготовить для пирожков — капусту с яйцом, или яблочную, или и ту и другую…

На полдороге ее обогнала большая собачья свадьба. Шустрая рыжая сучка бежала впереди, за ней плотной толпой не меньше пятнадцати кобелей, один другого крупнее. Они целеустремленно, молча пронеслись мимо, Катя даже отшатнулась на обочину, пропуская свору.

Метров через двести, перевалив пригорок, улица начинала спускаться. Катя увидела, что свадьба развернулась и бежит прямо на нее. Она уже поравнялась с распахнутой калиткой дома Николая, когда пара больших псов оторвалась от своры и пошла наперерез, оттесняя ее к калитке.

Большой лохматый пес едва не выбил из ее руки бидончик, и Катя инстинктивно шмыгнула за калитку, надеясь, что свадьба пробежит мимо. Но неожиданно в гуще собак раздался громкий лай, кто-то вцепился в кого-то, и визжащий и бьющийся собачий клубок вслед за Катей ворвался в калитку. Катя вскрикнула от страха, побежала к дому.

Песья драка все свирепела, среди рвущих друг друга собак вертелась, огрызаясь, рыжая сука, взлаивая и щеря белые клыки. Летели клочья шерсти, клубилась пыль из-под лап.

Из вольера во дворе гулко бухал на дерущихся собак Гром, устрашающе лязгал огромными зубами. Его глаза налились кровью, огромными лапами он кидался на сетку, которая тряслась и, казалось, вот-вот прорвется. За забором метался Жук, приседая к земле и добавляя свой фальцет к бешеному лаю своры.

Два молодых кобеля, сцепившись, как борцы на ринге, кинулись прямо под ноги Кате, она оступилась и упала, выронив пакет с продуктами и бидон. Рукой задела бетонное крылечко и вскрикнула от боли — видно, сильно ободрала локоть.

Клубок дерущихся собак перекатывался по траве. А из-под крылечка выскочила вечно голодная кошка Дуся. Прильнув к земле, прижав уши и выставив тощие лопатки, она стала быстро лакать молоко из лужи, которая на глазах впитывалась в сухую землю. Молоденький кобелек, вертевшийся на периферии драки, не стерпел такой наглости и с визгом кинулся на Дусю. Она вздыбила шерсть и стала бить его лапой по морде. В довершение всего с крыши на мохнатый клубок с диким воем прыгнул отморозок Василий…

Вся эта шкурораздирающая картина длилась не больше пяти секунд, но Кате казалось, что ужас никогда не кончится. Она сжалась в комок между стеной дома и крыльцом и крепко зажмурила глаза. От стройки с дрыном наперевес бежал Николай. Услышав шум собачьей драки, он решил, что это где-то за забором. Но когда совсем рядом со страхом вскрикнула женщина, он мгновенно узнал Катин голос.

— А ну, пошли отсюда! — налетел он на свору, палкой раскидывая собак в разные стороны.

Самые смышленые псы, среди которых оказалась и юркая рыжая сука, опрометью кинулись со двора. Гром продолжал бешено лаять, бросаясь на стенку вольера.

— Гром, молчать! — прикрикнул на него Николай, подскочил к Кате, поднял ее. С локтя капала кровь, Катя, бледная и измазанная пылью, беспомощно пыталась что-то сказать, но не могла. Он обнял ее одной рукой, другой придерживая разбитую руку и одновременно мелко целуя грязное лицо. — Где болит, где, покажи, — шептал он в промежутках и снова целовал ее и гладил по голове, как маленькую. Катя обмякла в его руках и заплакала, заикаясь и подвывая, размазывая грязь по щеке здоровой рукой.

Николай отвел ее руку и поцеловал в губы. Она сразу замолчала — поцелуй был настоящий, взрослый и очень горячий. Она отстранилась и молча смотрела ему в глаза. Он не отвел взгляда.

— Пойдем, тебе надо умыться и руку забинтовать, — строго сказал он и повел ее к колодцу.

Операция удалась

Жук, пролезший через подкоп под забором, подполз к вольеру.

— Ну что, парень, сработало? — усмехнулся Гром.

— Да не знаю, Гром Рамзесович, как дальше пойдет, — льстиво заулыбался Жук. — Под вашим чутким руководством операция прошла просто на все сто!

— Да и твои вокзальные постарались, молотки-ребята, — вывалил жаркий язык Гром. — А сучка эта, как ее, Муха, — так я бы ее в разведку взял, сообразительная!

— Что есть, то есть! — с гордостью согласился Жук. — А как она всю эту свору держит, да вы сами видели.

— Ну ладно, может, и сладится у них, — задумался Гром. — Командир-то, видел, как прибежал — как ошпаренный!

По забору с независимым видом прошла Марианна, помахивая роскошным хвостом.

— Да-а, — проводил ее взглядом Гром. — И твоя-то какова! Это же надо так дело обстряпать, что мы все, как пацаны, под ее дудку плясали тут!

— Мариванна, оно того, образованная, — скромно отвечал Жук. — Ее Бабушка с детства воспитывала, книжки ей читала всякие. Герцогиня Мурсаро там и всякое разное про Кота в сапогах…

— Кот в сапогах? — зашелся смехом Гром. — Это как же, армейский, что ли, кот-то? Не видал никогда! Строевые псы бывают, это да, но чтобы коты?

— Да не знаю я, сам краем уха слыхал, — застеснялся Жук. — Может, и коты бывали. Это ж из старинной жизни все…

Катя умылась прямо у колодца, промыла содранный локоть. Николай принес пузырек с перекисью водорода, тщательно и ловко обработал ссадину, заклеил лейкопластырем.

— Как же ты так, попала в самую драку? — спросил Николай.

— Не знаю, они меня как будто специально во двор загнали, — не веря самой себе, удивилась Катя. — Просто не дали пройти. Страшно было! — Она помолчала немного. — Ну, я пойду, а то ко мне сегодня гости придут, обещала пирогов напечь, а молоко вот пролила. И продукты все в грязи.

Она старалась не смотреть на Николая, чтобы не вспоминать его губы, его шершавую ладонь на своей щеке.

— Я зайду вечером, попозже, — не спросил, а твердо сказал он.

— Ну да, конечно. — Катя посмотрела вниз, ноги были в грязи. Стало неловко, что он все это видел — как она валялась на земле, да еще разревелась, как маленькая. — Спасибо вам… тебе.

Она пошла к калитке, подобрала растерзанный пакет — у вольера ворона нахально долбила клювом рассыпанные шоколадные конфеты в ярких фантиках. Гром с интересом наблюдал за ней из-под опущенных бровей.

Николай смотрел ей вслед. Катя спиной чувствовала его взгляд.

Не надо ничего говорить

Лена с мужем и уставшими от беготни по саду детьми ушли вечером. Катя прибралась, все время ловя себя на том, что прислушивается к звукам во дворе. Оставив дверь незапертой, пошла в душ. Вышла и снова прислушалась.

Она сама была не рада себе: и ждала Николая, и не хотела, чтобы он пришел. Пока все оставалось в ситуации, которую еще можно было повернуть вспять, и никому от этого хуже не будет. Соседи, добрые друзья — это уже немало. Если же их отношения примут новый характер, неизвестно, чем это обернется. Возможно, очередным разочарованием для обоих, а то и полным разрывом, враждой.

Катя слонялась по комнатам, прижав руки к груди, пыталась привести в порядок мысли — и не могла. Она не понимала, чего хочет больше. Сегодняшняя история с собаками и этот неожиданный поцелуй лишили ее привычного равновесия, а она-то так радовалась, что боль в сердце начала как будто утихать, а ледяная корка на лице растаяла…

В сумерках Николай подошел к калитке. Навстречу ему со стороны станции бежал Катин пес Жук. Издалека приветственно замельтешив хвостом, он подбежал к калитке первым, встал на задние лапы и ловко открыл вертушку. Калитка медленно отворилась.

— Вот, значит, как? — озадаченно произнес Николай. — Так ты, мошенник, прекрасно умеешь открывать вертушки? Как это понимать?

Жук сконфуженно прижал уши, кося глазами в сторону. Хвост выписывал уж совсем какие-то китайские иероглифы.

— А мне-то голову морочил, а? — Николай потрепал пса за холку. — Ну так что, это заговор?

Жук припал к земле, укрывая лапами нос. Собачья душа ушла в задние пятки. Как это Сосед пронюхал про их с Марианной дела?

— Ну ладно, пошли.

Николай шагнул в калитку. Жук поплелся следом и юркнул в будку. Он ждал серьезных неприятностей и уже готовил большой лай для вредной кошки.

Николай позвонил в дверь и тут же нетерпеливо нажал на ручку, вошел. В другом конце полутемного коридора стояла Катя, уронив тонкие руки. Он остановился, не решаясь пройти.

— Катя… — хрипло произнес Николай. — Я…

— Не надо ничего говорить, — тут же отозвалась она.

Подошла, молча глядя ему в глаза, протянула руку и легко провела по его лицу.

Николай шагнул к ней и крепко прижал к себе, зарываясь лицом в мягкие волосы. От нее почему-то пахло дождем.

* * *

— Это от пули? — Катя осторожно потрогала пальцем круглый, будто стянутый тесемкой шрам на его левом плече.

Николай приподнял голову.

— А-а, это от дурости…

— А… на спине?

— Да, в общем, тоже от дурости. — Николай ухмыльнулся. — Паренек у меня один, из новобранцев, гранату на учениях уронил, ну, я успел только ногой отшвырнуть и на него упасть. Мне спину посекло, а ему все равно в лоб осколок попал — комиссовали после госпиталя. Конечно, от дурости, учить надо было как следует, прежде чем в боевую часть посылать.

Лунные половики застелили пол, в тишине гулко тикали старые часы.

— Это ты нарочно говоришь, про дурость? Там же война была, а не конкурс анекдотов.

— Да на войне дурости не меньше, чем на гражданке, — снова усмехнулся он. — Может, даже больше. Кто от трусости глупеет, а кто и от храбрости. А там мозги нужнее, чем где бы то ни было… Давай не будем про войну, не люблю я…

— Бабушка говорила, ты — герой. — Катя положила руки ему на грудь и внимательно посмотрела в глаза.

— Да она же нас, учеников своих, вообще всех считала или гениями, или героями, это же Катерина Васильевна! — Николай погладил Катю по голове. — И ты, наверное, такая же, идеалистка?

— Я? Нет! — Катя откинулась на подушку. — Я как раз реалистка.

— Не уедешь? — вдруг напряженно спросил он. — Не уезжай!

— Ну вот, а в каком качестве я тут останусь? Фермершей становиться?

— В качестве моей жены, — твердо сказал Николай.

— Жены? Ты же меня совсем не знаешь! Может, я мегера? — засмеялась Катя.

— Ну и пусть, мегера так мегера, мне сойдет. — Он повернулся и с удовольствием стал рассматривать ее лицо. — Ну какая же ты мегера, я их повидал.

— Ну, у меня работа, своя жизнь… — грустно сказала она. — Это же был отпуск, надо возвращаться.

— Почему надо-то, я не пойму, — огорченно отозвался он. — Ты же сама знаешь, что не надо.

— Нет, ну ты подумай, ну что я тут буду делать? — Катя ладонью попыталась повернуть его лицо к себе. — Ну мы же с тобой взрослые люди! Я веб-дизайнер, у меня в Питере работа, обязательства, дела, квартира, в конце концов…

— Да-а, квартира… — Николай поднялся и стал натягивать джинсы. — Глупости ты говоришь, при чем здесь квартира? Работу и тут можно найти, в райцентре, а не хочешь, можно детей в школе учить — у них тут тоже информатика есть, а преподавателя нет. В конце концов, детей рожать мне — тоже работа…

— Детей? — улыбнулась Катя. — И много ты хочешь детей? Может, я вовсе не гожусь им в матери?

— Сколько Бог даст, столько и родим, чего загадывать? Если ты не годишься, тогда я не знаю, кто… Ты лучше прямо скажи — я не гожусь, не подхожу тебе, не тот кадр. Так честнее будет…

— Коля, подожди. — Катя села, укрываясь простыней. — Ты все не так понял. Ну не могу я так, сразу… У меня жизнь такая была… Нескладная, понимаешь? Я только сейчас в себя начала приходить. Может, благодаря тебе. Ты очень хороший, правда! Но ведь так, сразу, не бывает…

— Бывает, — отрезал он. — Все бывает вот так, сразу. Или никак. Ты извини, пойду я. Мне… мне надо сразу, чтобы ясность была. Завтра поговорим…

Он вышел, осторожно ступая по лунным полосам, словно мог раздавить этот свет.

Катя откинулась на подушки, укрылась одеялом. Стало вдруг холодно, будто снова кожа покрылась тонким льдом.

— Ну и пусть! — сказала она в темноту. — И не надо ничего. Все равно!

Горячая слеза скатилась по виску. Она сердито зажмурилась, запрещая себе плакать, и накрылась с головой.

Бегство

Катя встала на рассвете. Накинув старую кофточку бабушки, от которой уютно пахло ее духами, долго сидела на лавочке перед домом. Смотрела, как поднимается над садом легкий парок, как зажигаются в траве стеклышки росы. Потом решительно встала, собрала вещи.

Дождавшись восьми часов, постучала к соседке тете Рае, попросила приглядеть за домом, за собакой и кошкой — кормить их, как своих.

— Вот деньги на первое время, потом еще пришлю. — Она протянула тете Рае тысячную купюру.

— Пригляжу, не переживай. — Тетя Рая степенно сложила бумажку, убрала в кошелек. — Разносолов и этих ваших «педигри», что ли, не обещаю, а кашу на косточках своей Найде варю и твоему Жуку дам. Ну и молочка кошке налью.

— Наша сметану любит, — стесненно проговорила Катя.

— Ишь ты, барыня какая, — усмехнулась тетя Рая. — Разбаловала ее Васильевна. Ну ладно, когда и сметаны дам, не жалко.

Катя вернулась домой. Жук уныло сидел у своей будки, отворачивал морду.

— Ты что, уже знаешь, что ли? — не поверила своим глазам Катя. — Не может быть!

Жук припал к земле, замельтешил хвостом. На крылечке сидела Марианна, пронзительно смотрела золотистыми глазами.

— Ну ладно, ребята, вы не обижайтесь, — неожиданно для себя самой сказала Катя. — Я приеду, все равно надо же с домом что-то решать. Тетя Рая за вами присмотрит, голодать не даст.

Марианна зевнула, показав розовую пасть, и отвернулась.

Катя потопталась еще, ей отчего-то казалось, что кошка смотрит на нее с презрением, а Жук явно не верит ее словам…

Через полчаса она села в электричку. Когда в окне показались верхушки стоящих у бабушкиного дома старинных лип, сдавило сердце. Катя отчетливо поняла, что еще одна часть жизни закончена и ничего поделать с этим нельзя.

Билетов на дневные поезда не было, Катя до вечера болталась по Москве, съездила на Воробьевы горы, где когда-то они с Алешкой ночами напролет гуляли в сиреневых зарослях, слушали соловьев. Там многое изменилось, как и в панораме города, открывающейся со смотровой площадки. Подъезжали свадебные кортежи, невесты в платьях, похожих на огромные торты, счастливо или заплаканно улыбались, женихи в подпитии тискали их, преувеличенно громко для храбрости шутили. Пятница сегодня, свадебный день, вспомнила Катя.

Вспомнила их с Алешкой смешную студенческую свадьбу — в каком-то рок-кафе, где одуряюще громко играла музыка. Все пили пиво — на более дорогие напитки денег не было, орали, много смеялись. На ней было чудное джинсовое платьице с вышивкой, на Алешке — тоже джинсы и рубаха в гавайских узорах… Им казалось, что так они выражали протест против пошлых свадебных обрядов с куклами на капоте автомобиля, идиотским тамадой и шуточками на тему брачной ночи… Их любовь, искренняя и огромная, не нуждалась в этих банальностях, в этом публичном подтверждении своей состоятельности, своей вечности…

Как давно это было, и как все в жизни оказалось совершенно иным. Катя мысленно пожелала счастья заплаканной девчушке в нелепой шляпе с фатой, нескладный молодой муж которой едва держался на ногах. Она старалась не думать о Николае, всячески уговаривая себя: ну случилась глупость, мало ли что бывает, это все пройдет…

Но перед глазами снова и снова вставало его лицо, четко прочерченное светом луны. Кожа помнила его прикосновения, губы — сухую шершавость его губ. Катя даже помотала головой, чтобы отогнать навязчивые воспоминания. «Ничего не получится, — уговаривала она себя, — слишком мы разные, ничего у нас нет общего». А голос, предательский голос в черепной коробке, нашептывал ей то, что она и так в глубине души знала: «Дура ты, делаешь самую большую глупость в своей жизни и потом будешь локти кусать…» Но большая и умная девочка Катя снова повторяла себе: «Это случайность, так не бывает, не может быть — чужой человек, чужая жизнь, он быстро поймет, что я ему не пара…» И умная девочка победила раздвоение собственной души, как всегда.

Остаток дня она, почти больная от ненужных мыслей, скоротала в кафешке на Тверской и в одиннадцать вечера села в поезд. Привычный перестук колес успокаивал, уговаривал: все пройдет, все пройдет. Катя долго лежала без сна, пока не ощутила гулкую и безнадежную пустоту внутри. Но под утро все же заснула и проснулась, когда горластая проводница пошла по вагону, трубно призывая «собрать постели и получить проездные документы!».

Добро пожаловать в зазеркалье!

Выйдя в большой зал Московского вокзала, она вновь, как в детстве, испытала ощущение, которое сама называла «приездом Алисы в Зазеркалье». Поскольку этот зал был точной копией такого же зала на Ленинградском вокзале в Москве, ей всегда казалось, что она никуда не уезжала и не приехала, а просто прошла сквозь время, а Москва и Питер — это один огромный город, разделенный невидимой волшебной стеной.

На привокзальной площади взяла такси и поехала к себе на Гражданку. Окончательно проснувшись, стала перечислять в уме дела, которые надо сделать как можно скорее — первым делом на работу, где ждет незавершенный рекламный ролик для «Фармасьютикал продактс», забрать вещи из химчистки, если их еще не сдали в ломбард, заплатить за квартиру и свет…

Такси въехало в зеленый двор, Катя расплатилась, взяла сумку и побежала за угол, к подъезду.

У невысокой оградки стояла запыленная «Нива-шевроле». Положив обе руки на руль и уронив на них голову, в машине спал Николай. На заднем сиденье развалилась Марианна, вылизывала переднюю лапку, жмурилась.

— Ты-то как сюда попала, Мурочка? — шепотом спросила Катя.

Марианна посмотрела равнодушно, потянулась во всю длину сиденья.

Катя протянула руку в открытое окно, погладила Николая по голове. Он тут же проснулся, как от толчка. Смотрел на нее покрасневшими глазами, потом крепко потер обеими ладонями лицо.

— Ты сумасшедший? — тихо спросила Катя.

— Ну вроде того, — хрипло сказал он и улыбнулся: — А чего тут ехать-то, шестьсот километров.

— Как ты узнал адрес?

— Ну ты даешь, я же тебе телеграмму-то посылал, забыла? Хорошо бы душ с дороги, а то я пропылился насквозь. Есть у тебя душ-то?

— Есть у меня душ, — медленно сказала Катя. — А ты зачем приехал?

— Как это зачем? За тобой, — серьезно ответил он. — Сколько тебе времени надо собраться?

— Нет, ты точно сумасшедший! — засмеялась Катя.

Боцман Арчибальд

Хорошо было бы что-нибудь съесть. Тут, на окраине, среди бетонных заборов, запахов металла и бензина, ловить нечего. Но если перебежать большое шоссе, свернуть налево, к рынку стройматериалов, добежать до противоположного конца, там, среди тонаров и павильонов, среди контейнеров с отходами, среди галдящих над хлипкими столиками убогих кафешек местных обитателей, уж наверняка найдется что-нибудь съестное. А может, добрая Фарида, громко костеря подвыпивших грузчиков и покрикивая на нерасторопных поварих, вынесет ближе к ночи костей… Тогда сытный ночлег обеспечен точно.

За ним, как всегда, увязались два молодых кобелька — куда от них денешься. Всюду бегут следом, хоть и на почтительном расстоянии. Но он уже привык — точнее, сам приучил. Вперед не сунутся, но точно знают, что за ним не пропадешь.

Он подлез под бетонный забор — приличный лаз был прокопан тут еще с лета, а снег примят частыми вылазками, растоплен и отполирован брюхами собак, поскольку зимой дыра стала существенно уже. Потом по узкой глубокой тропе добежал до шоссе, протрусил вдоль ограждения. Слева в синеющих мартовских сумерках сплошным потоком шли на Москву огромные фуры, справа шоссе было пустым. Он дождался промежутка между двумя фурами — водитель второй вроде даже притормозил — и рванул через шоссе.

Страшный удар пришелся в правый бок на уровне передней лапы. Глухо стукнулся о металл череп, звезды взлетели перед глазами жутким фейерверком, и свет померк.

Джип занесло, когда Стас машинально ударил по тормозам, почувствовав удар. Тяжелый автомобиль юзом проехал еще метров пятьдесят и остановился, едва не уткнувшись в боковое ограждение.

«Господи, неужели бомж какой сунулся под колеса, только не это! — пискнуло в голове. — Да, сейчас ко всем твоим неприятностям только ДТП и не хватало». Стас стукнул в сердцах по рулю, открыл дверцу. Слева, недовольно сигналя, промчался грузовик — ну да, из-за снега на обочине проезжая часть сузилась, а он неосторожно распахнул дверь на всю ивановскую. Еще раз обругав себя, Стас вылез из машины, пошел назад.

Метрах в шестидесяти увидел совсем не то, чего боялся. У двойной сплошной лежал крупный лохматый пес — похоже, мертвый. Переждав поток машин, Стас наклонился. Из-под лобастой башки натекла лужица крови, правая передняя лапа нелепо вывернута. Стас постоял рядом, закурил: жалко псину, но что поделать, сам виноват — кто же перебегает шоссе в таком потоке?

Хотел уже идти, но пес вдруг зашевелился, открыл глаза.

— Ну ты чего, парень? — склонился над ним Стас. — Ты живой, что ли?

Пес, не поднимая головы, ощерил зубы и глухо зарычал.

— Ну, я же не нарочно, ты сам сунулся под колеса, я тебя не видел. — Стас снова выпрямился. — Ну что теперь делать-то? Давай я тебя на обочину, что ли, отнесу?

Поднял вялую тушу, пачкая рукав куртки кровью. Пес оказался намного легче, чем он предполагал — тощий, наверное, только шерсть густая, вот и кажется крупным. Пес дрыгнул задними лапами — вроде попытался вырваться, но сил не хватило.

— Да ладно, чего ты, может, еще отлежишься.

Стас донес собаку до обочины, положил на снег. Постоял немного, повернулся и пошел к машине. И тут вдруг пес завыл — негромко, не напоказ, но так безнадежно, что он остановился, словно в спину воткнули ножик.

— Да чего ты, не плачь, — вернулся он к собаке. — Давай уж я тебя до ветеринарки довезу какой-нибудь. Может, все не так плохо, не скули.

Стас снова поднял собаку на руки, донес до машины, положил на пол у задних сидений — пес вытянулся чуть не на всю ширину машины, глухо и негромко поскуливая.

— Ну что, лапа сломана — шину поставил, на голове рваная рана — зашил, а так ушиб, конечно, сильный. Но может, и отлежится, собака еще молодая, только истощенная сильно. — Пожилой ветеринар, пузатый и одышливый, выписал рецепт на обезболивающее, с сомнением посмотрел на Стаса. — Вы ж сами уколы-то делать не будете, поди?

— Да не умею я. — Стас виновато пожал плечами. — Но это не проблема, найду кому колоть.

— А, ну если не найдете, позвоните — пришлю практикантку. Девица молодая, но толковая, инъекции хорошо делает. И вообще звоните, если хуже ему будет, а швы снимать надо будет через неделю или дней десять. Тогда сами привезете. — Ветеринар взял в руки какую-то карточку. — А как кличка-то собаки?

— Да не знаю я! — Стас снова пожал плечом. — Я ж говорю, под колеса сунулся на шоссе, он не мой. Скорее всего, бродячий, вон весь в колтунах каких-то, тощий… Ну, я его подлечу, подкормлю, а потом на место отвезу, мне-то он ни к чему, я неделями дома не бываю.

— Ну-ну, — ветеринар хмыкнул, отложил карточку, — решили, стало быть, гуманитарную помощь оказать? Тогда звоните, если что.

Пес, получивший укол чего-то наркозного, больше не стонал, тихо лежал на заднем сиденье. Дотащив его до квартиры, Стас постелил на полу в холле одеяло, найденное в гардеробной — даже сам не знал, что такое имеется, не иначе домработница Марина запасла для гостей. Положил собаку на одеяло, принес миску с водой, поставил у морды.

— Ну, лежи. Утром поговорим. — Постоял рядом. — Как же тебя звать-то, приятель? Шариком — вроде неудобно, не похож ты на Шарика. Рексом — у меня в детстве была овчарка немецкая Рекс. Но тоже непохож, тот с паспортом был, настоящий, а ты беспородный. На боцмана моего похож, я на флоте служил — тоже рыжий был, как ты, и злой, как собака. Буду Боцманом звать, уж не взыщи. Ты же не скажешь, как на самом деле. Или вообще никак? Ну, спокойной ночи, не скули только, мне выспаться надо, ладно?

* * *

Тепло наплывало, как сладкий сон. Пахло мамой, нежно и спокойно. В бок тыкались братишки, ловили друг друга за лопушистые уши, играли.

— Ну, вот он, какой красавчик! — Теплые руки подняли, перевернули, пощекотали брюхо. — Самый удачный из помета, смотрите, крупнее всех. За полторы отдам, не меньше. Только прививки еще не все сделаны, через пару недель приезжайте, и документы будут готовы.

— А кличка какая? — Низкий мужской голос, другая рука — сильная, твердая, ухватила за холку, подняла так, что он повис, поджав лапы и хвост.

— Первый помет у этой суки, щенки все на «А», этот Арчибальд фон Эббе.

— Ух ты, — восхитился мужчина, — прям-таки фон? Фон дер Пшик? Ну, это уж слишком пышно, будем звать Арчи. Арчи, Арчи! Ладно, заметано, через пару недель приеду, вот задаток.

Его опять опустили на подстилку, мать тут же старательно вылизала его с головы до хвоста — чужие запахи ее раздражали. И он снова привалился к теплому брюху, задирая и покусывая братишек за мягкие уши.

Потом его забрали у матери. Пока жесткие руки поднимали его, поворачивали во все стороны, а он приветливо махал хвостиком, она беспокойно взлаивала, но после команды ушла в вольер. Его посадили в какую-то сумку — в ней остро пахло чужим. Потом запахло еще сильнее, гадко и кисло, сумку затрясло, громко завыл кто-то страшный, но сумку сверху раскрыли, и женский голос ласково сказал:

— Ну что, испугался, дурачок? Не бойся, скоро приедем домой.

Странно, столько времени прошло с тех пор, а он помнил все звуки и запахи до самых незначительных — хлопка автомобильной двери, скрипа сапожек хозяйки по снегу… Дальнейшая бродячая и полная опасностей жизнь не заслонила те впечатления, не вычеркнула из памяти ничего. Имя свое он тоже помнил, хотя не слышал его очень давно. И голоса Хозяина, его жены, детей, казалось, узнал бы по первому звуку…

Он еще долго потом, после того страшного дня, прислушивался ко всем человеческим голосам на улицах большого города — а вдруг повезет, и они найдутся, окликнут его?

Помнился яркий свет, шумные дети — мальчик и девочка, которые тискали его, возбужденно галдели, пока отец не прикрикнул. Пришла еще какая-то женщина, пожилая и спокойная, — от нее уютно пахло молоком и еще чем-то вкусным. Его посадили на гладкий блестящий пол, встали вокруг — от страха он описался, и все побежали, принесли тряпку, вытерли лужу, его немножко поругали, но несильно, снова потискали и наконец посадили в широкую плоскую корзинку.

— Место, Арчи! — сказал мужчина. — Теперь будешь жить тут.

Несколько дней он скучал, поскуливал, искал мать и братьев. Потом привык, тем более что добрая пожилая женщина кормила его вкусно, ласково приговаривая. Сильно уставал он только от детей. Рано утром их куда-то увозил отец, и можно было гулять по большому дому, залезать под диваны, играть с мячиком. Но после обеда дети возвращались, и его спокойная жизнь заканчивалась. Его тискали, заставляли брать в рот какие-то игрушки, которые не помещались в зубах, кидались в него мячиком…

Возня прекращалась только тогда, когда прикрикивала на расшалившихся детей мать — красивая и душистая женщина. Но она, нарядная и еще более душистая, часто уходила из дома, а добрая пожилая хозяйка детей не ругала.

Зато вечерами, когда возвращался отец, дети не трогали его — это было запрещено, и он спокойно укладывался у домашних тапок Хозяина, который сидел на диване перед большим экраном вечерами напролет. Чаще сидел тихо, только просил принести ему то пива, то чаю, но иногда громко кричал, вскакивал с дивана, лупил кулаком по подушкам, и тогда Арчи вздрагивал и начинал заливисто лаять…

* * *

Показалось, что он снова лежит у хозяйских ног и звонко тявкает, он заворчал, открыл глаза. Сильно тошнило, и он пополз куда-то, сам не зная куда. Наткнулся мордой на миску, оттуда выплеснулась вода — он жадно подлизал ее с пола, потом напился из миски, расплескивая воду. И снова улегся, положив пудовую голову на левую лапу. Правая не слушалась, придавленная чем-то тяжелым, а правый бок он вообще не чувствовал, там лишь пульсировала тупая боль.

Боль терпеть он привык, особенно после того, как тогда его поймали проволокой и едва не задушили — на шее и до сих пор остался грубый след. Два мужика, затянув проволоку, били сапогами под ребра и по животу, запихивая его в какой-то вонючий ящик. Но он тогда рванулся из последних сил и ушел, кое-как добежал до леска, где ждала стая. Туда мужики по темному времени сунуться не решились. А он с тех пор больше никогда не ходил в город один.

В квартире было тихо, лишь громко тикали часы на стене да журчала вода в батареях. Он давно отвык от запахов дома, но сейчас они наплывали волнами, заставляя вспоминать то, что уже, казалось, давно и прочно забыто. Слева чуялся запах еды — его снова затошнило, желудок был пуст, его скручивало, как половую тряпку. Он отодвинулся правее — оттуда пахло какой-то химией, резиной, еще чем-то душистым. Это ему тоже не понравилось, он прикрыл нос здоровой лапой и стал думать о том, как там стая.

Черный, конечно, без него тут же стал главным, гавкает на молодняк, гоняет сук — этому только дорваться до власти. Старик трехногий совсем прижухнет. Арчи его жалел, не давал молодым рвать и гонять старика, а теперь начнется полный беспредел. Да и молодым кобелям достанется — у Черного конкурентов быть не может. Станет унижать их, помыкать, вместо того чтобы учить и наставлять…

Вспомнил, как самый младший из щенков последнего помета, которого все звали просто Мелкий, прибежал с рынка взбудораженный.

— А скажи, почему там человек вел собаку на какой-то веревке, привязанной за шею, а она спокойно шла и не брыкалась совсем? — Мелкий вопросительно свесил мягкое ухо набок.

— Да потому, что дебильная эта собака, ходит за Хозяином, как придурок, — насмешливо пролаял Черный. — Они вообще придурки, все хозяйские собаки. Свободу променяли на жратву.

— Потому что, когда у собаки есть Хозяин, это правильно, — не слушая злобного пса, спокойно ответил Арчи. — Это не веревка, это называется поводок. И хозяин ведет собаку рядом с собой, потому что она — его друг и помощник. И чтобы все знали, что она в случае чего его защитит от плохих людей или собак. Понятно?

— Непонятно! — Задорный Мелкий прилег рядом. — Раз друг, почему он ее не отпускает, а привязывает? Когда ты был у Хозяина, тебя тоже привязывали?

— Не привязывали, а водили. — Арчи не знал, как объяснить несмышленому, что в поводке и ошейнике нет ничего оскорбительного, а напротив, есть уважение, признание. — Если бы я был на поводке, то не потерялся бы и сейчас жил бы у своего Хозяина.

— Ноги бы ему лизал! — фыркнул Черный. — А он бы тебя палкой лупил или еще чем. Тоже мне вожак! Прихлебатель ты, а не вожак свободных псов!

— Черный, заткнись! — Арчи зарычал так, что Черный, всегда уступавший ему в драках, поскольку был слабее, хотя и злее, на всякий случай отодвинулся. — Собаки созданы, чтобы служить людям, чтобы охранять дом, человеческих детей, понятно? А люди за это их кормят и любят.

— Да-а, — задумчиво тявкнул Мелкий. — А что же они тогда нас гоняют и еду не дают? Вы же тоже рынок охраняете, а на вас собаколовы охотятся. Они же тоже люди? Или они не знают, что собаки созданы, чтобы их охранять?

— Ну как тебе объяснить… — Арчи не находил простых слов. — Люди, как собаки, бывают разные. Есть хорошие, а есть… в общем, не очень хорошие.

— Да твари они, люди твои, — издалека снова подал голос Черный. — Хуже собак, точно. Друг друга бьют, нас гоняют, за кусок мяса могут убить. Хотя тут мяса этого завались…

Арчи понимал, что в споре перевес получается не на его стороне. Но очень не хотел, чтобы в глазах щенков Черный оказался прав — его отчаянная злоба и ненависть к людям ни к чему хорошему привести их не могли.

— Ну, я тебе как-нибудь расскажу про хороших людей, — мне такие попадались, даже когда было совсем плохо. А плохих ты и сам умеешь различать, разве нет?

— Да, Фарида мне всегда косточку дает, она хорошая, — повеселел щенок. — А Митяй из стройматериалов бьет по голове, если мимо пробегаешь. Он плохой?

— Он придурок! — тявкнул Черный. — Вот подкараулим его вечером где-нибудь на задворках — я ему глотку перегрызу, Митяю этому!

— Потише, Черный, потише! — Арчи возвысил голос. — Пока я тут вожак, никто людей на рынке не тронет, понял?

— Да понял я, понял! — Черный сделал вид, что спит, положил морду на лапы. — Тоже придурок! — Последнюю мысль он высказал почти шепотом — на всякий случай.

Арчи длинно вздохнул: надо как-то выбираться отсюда, но сил совсем нет, даже доползти до двери. Ничего, он отлежится — этот мужик вроде не вредный, может, покормит какое-то время — а потом он найдет момент, чтобы сбежать. Арчи прикрыл глаза, надо спать — во сне раны заживают быстрее. Это он точно знал. Но до утра так и промаялся, не зная, куда деть больную лапу…

— Ну что, Боцман, как ты?

Стас подошел к собаке, склонился. Пес шевелил бровями, но глаз не открывал.

— Ну и видок у тебя, весь в колтунах, в болячках. Да, бомжевать — это тебе не при хозяине служить. А как твоя лапа?

Арчи нехотя открыл глаза, поднял голову — все равно ведь не отвяжется.

— О, не спишь? Здорово! — неизвестно чему обрадовался Стас. — Поесть хочешь?

Арчи услышал знакомое слово, отвел глаза. Есть, конечно, хотелось, но тошнота не проходила, и он боялся, что его вырвет на блестящий чистый пол.

Стас прошел на кухню, погремел кастрюлями. Собачьей еды в доме нет, но, может, сойдет и суп? Он разогрел в микроволновке большую тарелку супа, покрошил туда белого хлеба, бросил пару котлет и понес месиво в холл, поставил у морды пса.

Арчи понюхал миску, судорожно проглотил слюну, осторожно лизнул суп. Кое-как приподнялся, держа на весу правую лапу, отвернулся от миски и снова тяжело лег.

— Что, не идет? — Стас огорченно почесал лоб. — Ну, погоди, я съезжу в супермаркет, куплю тебе собачьего корма какого-нибудь. Хотя, думаю, ты его отродясь не едал. Но все равно надо в ветлечебницу, договориться насчет уколов. Сейчас позавтракаю и поеду. А ты лежи.

Когда Стас ушел, Арчи попытался подняться и осмотреть квартиру. Походил, шатаясь, из комнаты в комнату, ничего опасного не нашел. Вернулся к подстилке, снова понюхал суп — спазмы сводили желудок, но есть было нельзя. Во-первых, неизвестно, когда выведут на улицу, а в доме гадить не положено. Во-вторых, когда болел, он старался не есть — так было легче. Вспомнил запах травы, которой всегда лечил свои раны, — но в доме ее, ясное дело, нет. Он опять неловко опустился на подстилку, укладывая больную лапу удобнее, потом все же заснул.

Проснулся от голосов за входной дверью. Загремел в замке ключ.

— Проходите, он здесь, в холле. — Стас привел девушку-практикантку из ветлечебницы. — Я уходил, оставил ему супа, а он так ничего и не съел. Это плохо?

— Да ничего, собаки, когда болеют, не едят, — они сами знают, как надо. — Девушка раскрыла чемоданчик, достала какие-то блестящие штуки. — Вы подержите его на всякий случай, а я укол сделаю.

Стас присел на корточки, положил руки на спину пса, тот беспокойно задергался.

— Лежи-лежи смирно! — Девушка ласково провела по голове. — Сейчас немного больно будет, но это же пустяки для тебя, да? — И остро кольнула в бедро.

Он дернулся, но боль уже прошла — нечего было и беспокоиться.

— Грязный он какой, наверняка и насекомые есть, — покачала головой девушка. — Вы купите шампунь специальный, надо его вымыть.

— А он дастся? — с сомнением оглядел пса Стас. — Наверное, отродясь не мылся. Разве дворняг моют?

— Ну какой же он дворняга! — усмехнулась девушка. — Нет, он породистый, и, видно, порода какая-то редкая, так сразу и не понять. Я посмотрю в определителях, завтра скажу. Он, скорее всего, потеряшка. Отмоете, расчешете — красавчик будет. — Девушка еще раз погладила пса по голове. — Ну, пока, дружище! Я завтра утром приду, только пораньше, вы не против?

— Конечно, как вам удобно.

Стас проводил девушку до двери, вернулся, постоял около собаки.

Пес не открывал глаза, хотя видно было, что не спит — веки беспокойно двигались. Стас принес хрустящий пакет, насыпал корма в чистую тарелку, нетронутый суп унес.

— Ну ладно, ты лежи, мне на работу надо, вечером приду, ладно?

Пес понюхал корм — коричневые сухие катышки, длинно вздохнул, отвернулся и умостил голову на левой лапе.

Стас только хмыкнул, но, ничего не сказав, захлопнул дверь, в квартире снова стало тихо.

Ситуация была совсем непонятной. Аукцион он выиграл, все бумаги были в порядке, но администрация подмосковного городка не спешила оформить разрешительные документы. А он планировал начать строительство уже в апреле — проект был давно готов.

Стас подъехал к фасонистому зданию администрации. Глава района разместился в самом старом здании городка, предварительно отреставрировав его и напичкав современной мебелью и аппаратурой. Смешение архитектуры XVIII века и пластиковых окон было довольно смешным, но здесь на такие тонкости внимания не обращали. Секретарша, дородная молодая женщина, обильно украшенная золотом, встала из-за стола, перекрыв дверь в кабинет главы.

— Здравствуйте, Константин Иваныч у себя? — Стас хотел было миновать ее, но не преуспел.

— Занят Константин Иваныч, обождите!

Стас сел в кожаное кресло, провалившись чуть не до пола. Сколько придется ждать — неясно, глава района любил почтение в просителях. Но он же не проситель — его инвестиции в район наверняка превысят годовой бюджет, строительство цеха даст работу сотням человек. Могли бы и поуважительнее, усмехнулся Стас.

Прождать пришлось больше получаса, пока из кабинета вышел раскрасневшийся лицом начальник финансового департамента. За ним, утирая рот ладонью, выглянул Сам.

— О, Станислав Сергеич, прошу-прошу! — широко повел рукой. — Мы тут, понимаешь, с финансовым гением бумаги подписывали. Проходи!

— Константин Иванович! Я чего-то не пойму, — с места в карьер начал Стас. — Аукцион на земельные участки прошел, я его выиграл или нет?

— Ну, само собой, а в чем дело-то? — Улыбка сползла с широкого, как поднос, лица главы. — Чем ты недоволен-то?

— Ну а когда я разрешение на строительство получу? Уже все сроки прошли, мне работать надо!

— Дак все давно готово вроде… — Глава потыкал кнопки на своем интеркоме. — А что в департаменте капстроительства-то говорят?

— Да ничего, говорят, нужны еще какие-то подписи…

— Ты того, не горячись. — Еще раз потыкав в кнопки, глава чертыхнулся. — Никого нет на местах, вот ведь… Ты того, поезжай, я распоряжусь, тебе позвонят и назначат время. А то прождешь тут… Позвонят, не волнуйся! Конечно, надо начинать до распутицы. А то не подъедешь к площадке-то… Ты поезжай…

Стасу не понравилась суетливость, с которой глава его выпроваживал, он не верил, что тот не в курсе дела, — такого строительства в районе давно не велось, таких инвестиций и не предвиделось. Но делать было нечего.

— Ну, я поеду, тогда пусть директор департамента мне сам позвонит, чтобы я попусту не гонял туда-сюда. — Стас поднялся, потряс квадратную, как саперная лопатка, ладонь главы. Тот обрадованно проводил его до двери.

Вечером Стас вернулся домой раньше обычного. Пес лежал у самой входной двери. Как только Стас открыл дверь, он тяжело поднялся на трех лапах и попытался выйти.

— Ты что, Боцман? Решил уйти, что ли? — Стас озадаченно развел руками. — Ты же по лестнице не спустишься, а у меня восьмой этаж.

Пес упрямо переставлял дрожащие лапы, продвигаясь к входу.

— А, понял! — Стас хлопнул себя по лбу. — Тебе по нужде надо? Пойдем, я помогу.

Он поднял пса на руки, спустился на лифте, мимо озадаченной консьержки вышел из подъезда. Прошел подальше, миновав парковку и детскую площадку, донес собаку до густых кустов, окруженных подтаявшими сугробами. Опустил пса на снег.

— Ну, ты давай, я не смотрю. — Стас отвернулся, достал сигареты, прикурил.

Пес, ковыляя, отошел на несколько метров, сделал свои дела, обнюхал кусты.

Вернулся к Стасу, сел у его ног, неловко держа на весу лапу в шине.

Стас докурил, поднял собаку, отнес домой. Пес мелко дрожал, клацал зубами. Уложив его на подстилку, Стас принял душ, быстро пожарил себе яичницу, заварил чай.

Когда ел, кося одним глазом в телевизор, на кухню приковылял пес. Обошел барную стойку, понюхал углы.

— Ты чего, Боцман, решил обстановку разведать? — миролюбиво усмехнулся Стас. — Ну, осваивайся. Лапа-то как, полегче?

Пес неловко сел, свесившись набок, потом лег, положил морду на здоровую лапу.

Стасу показалось, что он ясно прочитал мысли собаки: ладно, я тут поживу пока, но в друзья не набиваюсь, сам меня привез, сам и терпи.

— Ну-ну, — Стас еще раз усмехнулся, — ты, видно, пес с характером. Пойду спать, что ли?

Пес молча прикрыл глаза.

Утром пришла девушка из ветлечебницы. Отряхнула снег с мокрого воротника куртки, повесила ее на вешалку, тщательно вытерла ноги.

— Ну, как он? — растирая ладони, подошла к собаке.

Стас встал рядом:

— Да вроде получше ему сегодня, вон немного корма съел, а так пьет только.

— Вот и хорошо. — Девушка достала шприц и ампулу с лекарством, быстро сделала укол. — Знаете, я была права, он у вас не из простых. Очень редкая порода, ховаварт называется, немецкая сторожевая собака. Переводится как «страж дома». В России их очень мало, несколько десятков, не больше. Этот, наверное, потерялся давно.

— Да? — удивился Стас. — А с виду не скажешь — дворняга дворнягой.

— Вы посмотрите в Интернете, там есть фото из питомников ховавартов. — Девушка поднялась, уложила свой чемоданчик. — Кстати, если позвоните туда, почти наверняка узнаете, чей он — там известно, если племенная собака у кого-то потерялась, а в паспортах есть индивидуальные приметы.

— Да? — еще раз изумился Стас. — И что, можно найти хозяев?

— Возможно. — Из-под спутанных черных кудрей, кое-как сколотых на затылке, блеснули глаза.

Стас только сейчас пригляделся: девушка была красива какой-то диковатой красотой. Лицо очень белое, но на носу несколько светлых веснушек, темные брови вразлет, разрез глаз явно восточный. И глаза какого-то необычного цвета — светло-зеленые, прозрачные, как крыжовник на солнце, а ресницы, напротив, очень темные. Он вдруг засуетился:

— А вы очень торопитесь? А то я кофе сварил только что. Может, выпьете чашку?

— Кофе? — Она нерешительно посмотрела на часы. — Пожалуй… выпью. А то на улице очень уж мерзко, даже выходить не хочется.

— Так давайте кофе попьем, и я вас отвезу, — неизвестно чему обрадовался Стас. — Меня, кстати, Станислав зовут. А вас?

— Ася… Асият, если полностью.

— Вы с Кавказа? — Стас выбрал самую нейтральную формулировку из всех возможных.

— Из Грозного. — Ася смотрела спокойно, но все равно во взгляде чувствовался какой-то вызов. — Бежали оттуда с мамой, когда я еще совсем маленькая была. Мама у меня русская, а отец — чеченец. Он давно погиб, еще в первую войну. Мы вдвоем с мамой…

— Простите, я, наверное, слишком любопытен? — Стас посторонился. — Проходите сюда, на кухню.

Он достал из холодильника сыр, порезал хлеб, быстро засунул ломтики в тостер.

— Вы как кофе пьете — с молоком, с сахаром?

— С молоком без сахара, — улыбнулась Ася. — А вы?

— А я без молока. Вы какой курс заканчиваете?

— Четвертый. Сейчас практика у меня, а на следующий год уже иду на диплом.

— А почему ветврачом решили стать? — Стас непривычно для себя тушевался под ее прозрачным взглядом. — Мечта детства?

— Наверное… — Ася обхватила тонкими пальцами кружку с кофе. — У меня в детстве собака была. Ее осколком ранило, артерию перебило. Я пыталась ее тогда перевязать, но не смогла… Сейчас бы, наверное, спасла. А вы где работаете?

— Я… У меня фирма, выпускаю стройматериалы разные: блоки там, балки, панели… В общем, средний бизнес, как сейчас говорят. — Ему почему-то было неудобно рассказывать ей о такой прозе.

— Так здорово, сейчас же много строят, наверное, ваши стройматериалы нарасхват? — Ася покачала осадок кофе по дну кружки.

— Да нет, кризис… Сбыт упал. — Он сам себе казался полным дураком — о чем с красивой девушкой разговаривает! — А я до кризиса еще новый цех задумал строить, теперь вот не знаю, как все получится…

— Получится! Обязательно получится. — Ася снова улыбнулась, сверкнули ровные зубы. — Ну что, вам, наверное, пора на работу?

— Сейчас, только посмотрю, не надо ли Боцману воды налить.

Стас пошел в холл.

— Вы его Боцманом зовете? — Ася пошла следом. — Нет, ему эта кличка не подходит. У него наверняка какая-то красивая была, звучная.

— Попробую позвонить в питомники, может, и найду. — Стас долил в миску воды, поставил перед собакой. — А пока и Боцманом побудет, ничего. У меня боцман на флоте был, очень на него похож.

— Да что вы! — Ася засмеялась, и ее бледное лицо словно просияло. — Правда-правда, многие люди на собак похожи — и внешне, и по характеру, точно!

* * *

Прошло еще три дня. Ася приезжала по утрам, делала уколы, псу становилось все лучше. Он начал есть, в отсутствие Стаса медленно ковылял по квартире. В пятницу сильно напугал домработницу Марину, которая, как обычно, приехала делать уборку и приготовить еды на выходные.

Он насторожился, когда в замке заелозил ключ — звук был совсем не такой, как у Стаса, да и шаги чужие. Арчи тихо зарычал, не вставая с подстилки.

Марина вошла, не включая в прихожей свет, на ощупь повесила пальто на крючок, нашарила ногой тапочки. И в этот момент Арчи гулко залаял.

— Ой, батюшки! — Она так и села на диванчик в прихожей.

У двери в холл стоял большой пес с передней лапой в лубке и щерил зубы.

— Ты кто? — только и вымолвила Марина дрожащим голосом. — Что же мне Стас не сказал, что у него тут псина такая есть?

Она набрала номер на сотовом:

— Стас, меня чуть инфаркт не расшиб. Слышишь, как пес твой разоряется? Он же меня сожрет тут! Я домой поеду, слышишь?

— Ой, Марина, прости! — Стас чертыхнулся. — Совсем забыл. Это я собаку в понедельник сбил на шоссе, пришлось домой привезти. Он не злобный, не бойся. Ты переключи телефон на громкую связь. Ну, нажми кнопочку справа вверху. Я ему команду дам тебя не трогать.

Марина ткнула в кнопку, и в прихожей раздался голос Стаса:

— Боцман! Фу, не тронь ты Марину. Свои, не тронь! Слышишь?

Женщина в страхе вытянула сотовый в сторону собаки. Пес, словно поняв команду, лаять перестал, но от двери не отошел.

— Ну, что он там? — Стас в нетерпении почти кричал.

— Да не знаю, замолчал вроде, но в дверь не пропускает.

— Боцман! — Стас сбавил тон. — Ты Марину пропусти. Это свои, свои, понял?

Пес медленно развернулся и лег на подстилку.

— Ты гляди. — Потрясенная Марина всхлипнула от пережитого страха и от восхищения. — Послушался! Вот это псина!

— Ну ладно, Марин, если что, звони, да? Я сегодня поздно буду.

Пока домработница бегала по дому, таская за собой круглую длинную штуку, которая противно выла, Арчи смирно лежал на своем одеяле. Но она подобралась и к нему.

— Ты что же это, на новом одеяле лежишь? — примирительно проговорила она. — Это кто же тебе постелил, Стас, что ли?

Арчи пошевелил ушами, привыкая к новому голосу.

— Вот я этому Стасу, не мог уж половик с лоджии взять, одеяло новое испортил. Вон ты какой грязный да шелудивый! Надо бы тебя вымыть, да гипс не даст. Это гипс у тебя или что?

Арчи переложил лапы подальше от Марины и опустил на них голову.

— Ладно-ладно, лежи уж, Боцман! — Она осторожно пошаркала вокруг подстилки шваброй. — Я вот сейчас обед буду готовить, косточку тебе дам. Любишь косточки-то, а?

В воскресенье Ася приехала в полдень. Стас открыл дверь, еще заспанный, только по выходным и получалось отоспаться за всю неделю.

Стоял рядом, пока она делала укол — последний, сказал врач.

— Ну как, не звонили в питомники? — деловито спросила Ася.

— Да нет, как-то не получилось, — виновато покачал головой Стас. — Закрутка была и в пятницу, и вчера. На неделе обзвоню, выкрою время.

— А давайте его вымоем? — предложила неожиданно. — Я шампунь привезла, щетки, чтобы его вычесать. И вот, ошейник от блох…

Стас напустил в ванну теплой воды, Ася аккуратно сняла с лапы шину. Стас отнес пса в ванную, поставил в теплую воду. На удивление, Боцман не протестовал, не вырывался и даже не брызгался, пока они в четыре руки его мыли.

— Вот видите, он же в детстве наверняка привык мыться, — отодвигая прядь волос со лба согнутым локтем, улыбнулась Ася. — Надо только хорошенько вытереть. Несите полотенца.

Тщательно вытертый и расчесанный, Арчи сильно встряхнулся — мелкие брызги так и полетели во все стороны. Рыжая шерсть сразу стала почти сухой, ровно лежала на спине, свешиваясь под брюхо длинными прядями, которые тут же начали кудрявиться.

— Ну ты, собака неблагодарная! — засмеялся Стас, обрызганный с ног до головы. — Теперь моя очередь в душ. А вы, Ася, сварите, что ли, кофе пока. Не затруднит?

— Да отчего же, конечно нет! — Ася, выносившая мокрые полотенца на лоджию и оттого избежавшая участи быть обрызганной, потрепала Арчи по чистой шерсти и пошла на кухню.

Потом они долго и со вкусом пили кофе, смеялись, болтали. Стасу было легко, как давно уже не случалось. Собственно, так легко он чувствовал себя только до знакомства с Валерией. То есть больше чем два года назад. А потом все стало нелегко и непросто. Он снова вспомнил последнюю ее истерику, оглушительный хлопок дверью и, видно, сразу изменился в лице.

— Вы что-то вспомнили, неприятное, да? — тихо спросила Ася.

— Да нет, так, мелочи жизни, — тряхнул он головой. — А знаете что? Поедемте на Воробьевы горы, Боцмана прогуляем? Заодно и сами воздухом подышим?

— Не знаю… У меня… — Ася растерялась. — А, ладно, позвоню маме, скажу, что задерживаюсь. Поехали!

Они долго гуляли по аллеям вокруг здания университета. Свежий ветерок здесь уже сильно пахнул весной. Пес, припадая на лапу в шине, которую снова надели, как только он высох, шел медленно. Они приноравливали свой шаг к его скорости.

Потом пес устал, его посадили в машину, а сами еще побродили, болтая обо всем, что приходило в голову. Стас вспоминал про студенческие годы, которые провел здесь, на экономическом — кто бы мог подумать, куда мотнет его жизнь! Ася слушала молча, внимательно. Изредка улыбалась, и каждый раз ее улыбка словно освещала лицо изнутри.

— Ой, уже шестой час! — вдруг спохватилась она. — Мне домой пора, Стас, извините.

— Да-да, я тоже хорош, вы же, наверное, проголодались? Может, заедем куда-нибудь пообедать?

— Нет, не могу, к сожалению, маме обещала вечером быть дома. — Ася пожала плечами. — В другой раз, хорошо?

— Как же в другой, вы же сказали, что укол последний? — Стас растерялся, только сейчас поняв, что поводов для встречи больше не будет. — Вы дадите мне свой сотовый? Или запишите мой хотя бы.

— Конечно! — Ася быстро продиктовала свой номер, записала номер Стаса. — Вы меня до метро «Университет» довезете, да?

— Я могу и до дома. — Стас крепко потер лицо ладонью. — У меня же выходной. Вы где живете?

— Да нет, до дома не нужно, я в центр, мы с мамой договорились там встретиться. — Ася слегка, только скулами, покраснела.

Пес заворочался на заднем сиденье, когда они вернулись к машине, вытянул морду между передними сиденьями. До метро доехали молча, отчего-то тем для разговора больше не находилось.

— Ну что, Боцман! — Ася погладила лобастую голову. — Ты уж поправляйся давай. А я тебя навещу, хорошо?

— Хорошо, конечно! — обрадовался Стас. — Вы нас не забывайте.

— Не забуду, — серьезно сказала Ася, выпрыгивая из машины со своим ветеринарным чемоданчиком. — Пока!

* * *

Вечером звонок сотового застал его в цеху, в конторке мастера. Они с Савостьяновым долго обсуждали изменения в технологии, которые надо было ввести со следующего месяца. Савостьянов нервничал, хлопал ладонью по бумагам, разложенным на обшарпанном столе. И почему это в цеху все и всегда моментально обшарпывается, даже новая мебель? — мельком подумал Стас.

Голос был незнакомый, какой-то юлящий.

— Станислав? Тема есть, тут с тобой люди хотят перетереть, — без лишних церемоний начал собеседник.

— Кто это? Вы по какому поводу? — От неожиданного панибратства он даже не сразу сообразил, что ответить.

— Ты участок под строительство купил? В Самарихе? — В трубке слышались какие-то еще голоса, но слов было не разобрать.

— Ну я. А тебе-то какое дело до этого? Ты кто вообще? — начал заводиться Стас.

— Кто-кто, конь в пальто! — извернулся голос. — Участок этот наш, а ты хочешь за так его получить, что ли?

— Как это за так? Участок выставляли на продажу, я его купил. Тебе какое дело, еще раз спрашиваю. — Стас сжал трубку в руке так, что побелели костяшки пальцев.

— Купил, говоришь? Это ты мэрским людишкам говори. А у Стылого разрешение спросил, нет? — Голос явно изгалялся, но не сам по себе, бубнение за трубкой усилилось. — Короче, приезжай вечером на стрелку в Самариху, на площадку. Там побазарим.

— Да пошел ты! — Стас отключился. Посмотрел на вызов звонившего — так и знал, «номер засекречен». Не иначе мелкая уголовная шпана хочет раскрутить его на деньги. Телефон звонил еще пару раз, на экране высвечивалось все то же «номер засекречен», но Стас не отвечал — много чести будет уродам.

Настроение было испорчено. Но дома его встретил Боцман, процокал когтями до самой двери, молча сидел рядом, пока Стас разогревал себе ужин. Потом лег на подстилку, положил голову на лапы — задремал вроде. От присутствия собаки было как-то спокойно и уютно. Стасу даже казалось, что пес понимает его настроение и словно успокаивает: ничего, брат, все утрясется. Но наглый голос не выходил из головы.

Звонок в дверь раздался в половине первого, Стас уже собирался лечь спать. Посмотрел в глазок — ничего не видно, то ли свет на площадке отключен, то ли глазок снаружи прикрыли.

Промелькнула мысль позвонить охраннику, который торчал у шлагбаума на въезде во двор. Но раз звонят в дверь — значит, через охрану уже прошли. А может, это всего-навсего сосед Николай, который иной раз заходит пивка попить — дома-то одни бабы, как он называет жену и двоих дочек… «А ты уж и спекся?» — сам себя спросил Стас и решительно открыл замок.

В прихожую, оттесняя его от двери, быстро вошли четверо. Два мордоворота в темных куртках, одинаковы с лица, впереди — ясно, охранники. За ними вертлявый парень в короткой курточке, джинсах с искусственными дырками и темной вязаной шапке, натянутой до бровей. А уж за ним — спокойный мужик лет пятидесяти, в дорогом сером пальто, виски седые, глаза пронзительные — этот, ясно, главный.

— Станислав Сергеевич? — Седой говорил спокойно и как-то веско. — У нас к вам вопрос имеется.

Арчи со своей подстилки глухо зарычал, едва дверь открылась, и теперь продолжал рычать, не размыкая челюстей, но все громче.

— Пройти можно? — Седой бесцеремонно пошел вперед, троица двинулась за ним.

Арчи залаял, все еще не вставая с подстилки — команды не было. От мужика пахло дорогим парфюмом, от его спутников — кожей, металлом и табаком, но он учуял еще и запах агрессии — так часто пахло от людей, которые приезжали на «его» рынок в больших черных машинах. Арчи хорошо помнил этот запах, однажды такая машина гналась за ним по проселочной дороге специально, в открытые стекла палили из пистолетов похожие на только что вошедших охранников мужики, громко хохотали. Он тогда ушел, резко ломанув через придорожные заросли в осенний лес… Зато от вертлявого, который шел последним, пахнуло немытым телом и страхом — с этим запахом Арчи тоже никогда не ошибался. Седой без приглашения сел в кресло, мордовороты встали по бокам, вертлявый остался у двери.

— Станислав, — спокойно начал седой, — Самариху контролирует Холодов Петр Аркадьевич, вы же знаете. Участки на продажу мэр выставил не подумавши, а теперь вот подумал и просил вам передать. Надо выплатить процент — и все будет в порядке. Сумма небольшая — двадцать процентов от контракта, всего каких-то полмиллиона у. е. налом. Для вас сумма незначительная, зато получите все преимущества — никто вас не тронет и стройка пройдет спокойно. Ясно излагаю?

— А если нет? — Стас старался сохранять спокойствие, хотя расклад был понятен.

— А если нет, много проблем будет у вас с этим строительством. — Седой усмехнулся. — Знаете, случаются пожары на складах, пропадает техника строительная, несчастные случаи с рабочими — да мало ли что бывает на таких стройках?

— Денег у меня таких нет, тем более нала. — Стас выбирал слова осторожно. — Да и с чего я должен платить, когда аукцион был официальный, залог я внес, теперь вот расплатился по контракту, деньги банковские, взял в кредит… Раньше надо было предупреждать — я, может, и не пошел бы на аукцион.

— Да, тут промашка вышла, но вы же знаете, глава администрации у нас новый, не при делах был человек, а теперь вот вошел в курс… Так что выбирайте…

— Да я уже все выбрал, мне выбирать нечего. — Стас повысил голос. — А вас прошу удалиться из моего дома, я вас не приглашал.

Арчи в холле гулко залаял во всю мощь. Седой поморщился. Один из мордоворотов вышел в холл и изо всей силы ударил Арчи ногой по больному боку. Тот взвизгнул и вцепился зубами в лодыжку охранника. Мордоворот заорал матом, выхватил из кармана пистолет.

— Грач, стой! — Прикрикнул седой на вертухая. — Без глупостей! Станислав, уберите собаку, пожалуйста, а то разговору мешает.

Стас вышел в холл, поднял Арчи на руки и отнес в спальню, притворив за собой дверь, замок громко защелкнулся. Арчи лег у двери, продолжая глухо рычать.

— Ну так как, Станислав, мы договорились? — невозмутимо спросил седой.

— Я же сказал: прошу покинуть территорию. — Стас стоял напротив, независимо скрестив руки на груди.

Вертлявый подошел сзади и резко ударил его под колени. От неожиданности Стас упал, на него тут же навалились оба охранника, засунули в рот какую-то тряпку, связали руки за спиной. Он брыкался всем телом, уронил торшер и журнальный столик, с которого упали тяжелая пепельница и поднос с посудой, рассыпались журналы. Один из охранников сильно ударил его по лицу, разбив нос, кровь брызнула на светлый ковер.

Арчи в спальне заходился хриплым лаем, кидаясь на дверь — в гостиной шла драка, в которой у его нового Хозяина — он и сам не заметил, что впервые так подумал о сбившем его мужчине, — не было никаких шансов. А он мог бы помочь, но открыть захлопнувшуюся дверь не мог. Наконец по полу проволокли что-то тяжелое, бабахнула стальная входная дверь. Звуки борьбы, хриплое дыхание мужчин сменились тишиной. Арчи лаял еще несколько минут, но дверь так и не открыли. И он улегся около нее, дожидаясь, когда Хозяин вернется.

* * *

— Поляков, ты чего дверь не запираешь? — Валерия втащила в прихожую объемистый чемодан на колесиках. — Ты где? Спишь, что ли? Так рано?

Скинула сапоги на высоченных шпильках, с облегчением размяла ступни.

— Стас, ты что, оглох? — Пощелкав выключателями, она вошла в гостиную. — Ничего себе, ты что, дрался тут, что ли? Так и знала, что без меня пропадешь! Ста-ас!

Из-за двери спальни послышалось рычание. Обойдя разруху в центре комнаты, Валерия подошла к двери:

— Это ты рычишь, Поляков? Эй, слышишь?

Громкий лай из-за двери заставил ее отпрыгнуть. Арчи пытался открыть дверь, бил в нее лапой.

— У тебя собака там, что ли? Поляков, ты совсем с ума сошел? Выходи давай! Да что ж это такое! — Она постучала в дверь, лай усилился. Валерия достала из сумочки сотовый, потыкала кнопки. — У тебя еще и сотовый отключен? Ну, ты даешь. Ладно, пойду в душ, а ты спи, раз так.

Повернувшись, она наконец заметила кровь на ковре, присела, рассмотрела внимательнее. Испуганно отшатнулась, прошлась по другим комнатам, заглянула на кухню… Полякова нигде не было.

Валерия села на диван, растерянно поводила глазами вокруг. Набрала номер:

— Кристин, слушай, это я, ну да… Слушай, я вернулась к Полякову, а тут… Да почему-почему, потому! Ну, так вышло, деньги кончились и вообще… А тут, понимаешь, разгром какой-то, кровь на полу, дверь в квартиру открыта, а в спальне у него собака лает. Откуда я знаю какая, дверь в спальню закрыта. Слушай, может, его собака сожрала, а? Да не буду я… Что я им скажу, милиционерам? Думаешь? Ну ладно, позвоню. А ты не можешь приехать, а? Поддержи подругу! Ну ладно, жду.

Валерия набрала короткий номер:

— Милиция? Здрасте! У меня… я вернулась домой, а мужа нет, дверь входная открыта, мебель перевернута, и на полу кровь. Да. Нет, его самого нет, я же говорю… А дверь открыта. Крови? Нет, немного. А в спальне собака лает. Откуда мне знать какая, я из турпоездки только что вернулась. Сидеть? Хорошо, буду ждать. Новая Башиловка, дом 8, квартира 48, домофон, да, 0848…

Валерия заметалась по квартире, пошарила в карманах пальто и курток на вешалке, в ящиках письменного стола, в баре. Там и нашла небольшую коробку, в которой обнаружилась толстенькая пачка тысячерублевых купюр. Она быстро засунула их в свою сумочку и села смирно — ждать милицию…

* * *

Милиция приехала через полчаса. Двое в форме и двое в штатском. Один из них, пожилой лысоватый дяденька, представился следователем Петруничевым. Штатские ходили по квартире, все высматривали, тот, что помоложе, все щелкал фотокамерой. Милиционеры в форме стояли в прихожей, распространяя сильный запах гуталина и сыромятной кожи. Привели и понятых — запуганную насмерть консьержку и соседку по площадке Ираиду Васильевну, седую вдову недавно умершего профессора-историка. Консьержка куталась в вязаную шаль и повторяла: «Ох ты господи!» Вдова только с ужасом смотрела на капли крови, впитавшиеся в ковер, и все время откашливалась, как будто воздух застревал в горле.

Пока Валерия еще раз рассказывала, что и как, собака за дверью надрывалась в лае.

— Так вы не знаете, что это за собака? — страдальчески морщась, переспрашивал следователь.

— Я же говорю, только что из поездки, вон у меня и авиабилет сохранился.

— А уехали когда?

— 12 февраля, — вполголоса сказала Валерия.

— Это что же у вас за турпутевка такая, больше месяца? — полюбопытствовал Петруничев.

— А я говорила, что путевка? — округлила глаза Валерия. — Я ездила по приглашению, к знакомым, отдыхала.

Следователь внимательно рассмотрел тонкую фигуру, загорелое личико, роскошные золотистые волосы, презрительно оттопыренную нижнюю губку…

— А вы гражданину Полякову кем доводитесь?

— Ну-у, жена, — пожала плечиками Валерия. — Гражданская.

— И давно… гражданская? — Следователь достал из потрепанного кейса какие-то бумаги, стал заполнять. — В смысле проживаете здесь?

— Два года. — Валерия подняла глаза к потолку. — И три месяца.

— А зарегистрированы здесь?

— Н-нет, а что? — Валерия усмехнулась. — Это имеет значение?

— А как же! — Петруничев снова поморщился. — Климов, да открой ты дверь-то, уйми собаку.

— А ну как она бешеная? — Сержант Климов, маленький, с розовым конфетным румянцем во всю щеку, опасливо подошел к двери, взялся за ручку. Чуть-чуть приоткрыл дверь, потом пошире. В проем было видно, как большая собака, пятясь, освобождает пространство, чтобы дверь открыли. Лаять она перестала.

— Ну вот, так-то лучше, — подошел к двери Петруничев. — А то разорялся. Ты кто будешь-то?

Собака вышла из спальни, на трех лапах доковыляла до входной двери.

— Э-э, да он тоже пораненный. — Петруничев покачал лысой головой. — Похоже, по нужде просится. Климов, своди пса на двор, только быстро.

Климов, сняв с вешалки тонкий поводок, прищелкнул его к ошейнику и вывел собаку на площадку.

— Ну, а вы… Валерия Николаевна, — заглянул Петруничев в паспорт Валерии, лежащий перед ним на письменном столе, — расскажите еще раз, что вы увидели, когда вошли.

— Ну, господи, я же только что рассказывала. — Валерия, красиво изогнув шею, откинула волосы назад. — Вот, видите, мебель повалена, на ковре кровь, ковер с места сдвинут, да вот еще, телефон сотовый раздавленный, видите? Похоже, это Стаса… Станислава Сергеевича.

— А что, у него были враги, в смысле, люди, с которыми он конфликтовал?

— Да откуда мне знать? — Валерия усмехнулась. — У него бизнес, дела, он мне не особо докладывал. Вечером приехал — утром уехал. Ему и поговорить-то толком некогда было.

— А машина его где?

— Да вон, джип во дворе стоит, как обычно. А вторая, наверное, в гараже — «тойота-камри».

Следователь подошел к окну, минуты две с интересом вглядывался в синие сумерки — черный джип действительно стоял напротив окон, в ряду других припаркованных машин.

— А можете сказать, пропало ли что-нибудь в квартире?

— Н-не знаю, я не смотрела пока. — Валерия не смутилась, хотя только что осмотрела все очень внимательно. — В сейфе надо смотреть, наверное.

— А где у нас сейф? — живо отреагировал следователь.

— В спальне, вмонтирован в стену за зеркалом. — Валерия сузила глаза. — Только код я не знаю, он мне не говорил.

— Так-так, сейчас проверим, не вскрыт ли, и на этом осмотр пока закончим, а вам, извините, надо съехать куда-нибудь. Родственники есть в Москве?

— Нет! — отрезала Валерия. — А почему, собственно, съехать-то?

— А потому, дорогая Валерия Николаевна, что вы тут не зарегистрированы, стало быть, и оставить вас мы не имеем права, — почти ласково проговорил Петруничев. — По крайней мере, до выяснения обстоятельств. Ясно?

— Ничего мне не ясно!

— Ну а кто может подтвердить, что вы тут проживаете?

— Да кто… Да Маринка может, домработница, кто же еще! — Валерию перспектива перебираться куда-то ночью совсем не вдохновляла. — Вы ей позвоните, она подтвердит. Вот телефон. — Она ткнула следователю свой мобильничек с засветившимся на экране номером телефона.

— Так ведь я и личность этой самой… Маринки должен установить, — миролюбиво покачал головой следователь. — Как ее фамилия-то, где проживает?

— Да не знаю я, очень мне нужна ее фамилия! — возмутилась Валерия. — Приходит по пятницам убираться, а где живет, не знаю!

— Ну, номерок ее я запишу, завтра гражданку вызову для дачи объяснений, а пока, извините, вас попрошу на выход. — Следователь смачно высморкался, убрал платок в карман. — Протокольчик подпишите, здесь и здесь. Вызов по поводу незапертой квартиры мы оформим, как положено, а вот с заявлением о пропаже вашего… Полякова Станислава Сергеевича пока повременим, да? Вдруг он завтра сам объявится? Может, загулял с друзьями малек, по пьяному делу повздорил, а потом помирился — так ведь бывает, нет?

— Да не бывает с ним такого, он почти не пьет, что вы говорите-то? — возмутилась Валерия. — И квартиру бы не бросил открытую… Да еще собака эта! Не было у него никакой собаки.

— Ну, давайте несколько денечков все ж таки повременим, скорее всего, все образуется, найдется ваш… Станислав Сергеевич. А вы завтра по порядочку обзвоните дружков там, знакомых, на работу мы сами подскочим, побеседуем. — Петруничев собрал бумаги. — А если что, если не объявится, тогда деньков через пять-шесть приходите ко мне в отделение, напишете заявление — все чин чинарем. Лады?

— Сейчас моя подруга приедет, дайте хоть дождаться. — Валерия надулась.

— О, вот как хорошо, к подруге и поедете, да, уважаемая? — Следователь весь расцвел в улыбке. — А то мне самому неловко, что я вас выпроваживаю отсюда. А квартирку мы пока опечатаем. Ключики от входной двери есть у вас?

— Есть! — отрезала Валерия. — Вот, возьмите! — И кинула следователю связку ключей с блестящим брелоком.

— А собаку-то куда? — спросил вернувшийся с улицы сержант. — Ее что, здесь оставить?

Арчи смирно стоял у его ноги, разглядывал следователя.

— А вот мы гражданочку попросим и песика с собой забрать, да? — Петруничев улыбнулся просительно.

— Еще чего! На кой мне эта псина нужна? И куда я ее потащу — к подруге? — возмутилась Валерия. — Я ее в первый раз вижу, откуда он ее взял, не знаю!

— Та-ак, а что же делать на самом деле? — Петруничев почесал лысину. — Придется в отдел, что ли, везти? Не оставишь же здесь, а?

— Ну да, — ехидно улыбнулся сержант. — Дежурный будет рад, а то ему тоска ночью сидеть рядом с обормотами всякими в обезьяннике. С собакой хоть поговорить можно по-человечески.

Арчи лежал у окна душного следовательского кабинета, куда его привезли ночью. В кабинете густо пахло мужским духом, лежалой бумагой, смазкой для оружия, пылью… Арчи беспокойно задремывал, снова просыпался, перекладывал затекшие лапы. По полу скользило голубое пятно от луны, расчерченное на квадраты оконным переплетом. Тихо журчала вода в батареях.

Арчи задремывал, забывался коротким сном, потом вздрагивал — просыпался. Луна мешала или непривычные запахи, он и сам не понимал. Вспоминал стаю: как они там без него? Морозной ночью собаки обычно сбивались в кучу, прижимаясь друг к другу, — так было теплее. Молодняк и суки лежали в середине, кобели по периметру, на случай нападения. Пару молодых кобелей оставляли сторожить — они ложились с тех сторон, где было наиболее опасно, и дремали вполглаза.

Этот порядок завел сам Арчи, когда стал вожаком. До него водил стаю Безухий — мощный метис овчарки и ротвейлера. Широкогрудый, большеголовый, он жестко поддерживал порядок, но не слишком заботился о безопасности. За что однажды и поплатился — один попался на дороге конкурирующей стае и в жестокой схватке с тремя сильными кобелями погиб.

Молодого Арчи, прибившегося к его стае, Безухий выделял из своры других собак. Любил наставлять, делясь своими жизненными наблюдениями за людьми и собаками.

— Люди злые, — спокойно объяснял он молодому псу. — Злее нас. Мы деремся за жратву или за сук. А они — просто так, от злости, могут и друг друга убивать, и нас. Лучше им на глаза не попадаться — меньше проблем. А иногда прикинутся добренькими, кусок кинут — а там стекло битое или яд. Не верю я им. Ты, пацан, слишком уж им доверяешь, все бегаешь, в глаза заглядываешь… Ты это брось! Звери они, люди-то…

Но Арчи тогда еще верил, что найдет своих хозяев, и правда пытался заглядывать в глаза тех, кто казался ему похожим на Хозяина, или Хозяйку, или даже на их детей. Иногда глаза попадались добрые, его пытались приманить, протягивали какую-нибудь еду. Но он уже видел, что ошибся, а чужих все же побаивался, поскольку уже и сам, а не только со слов Безухого, знал, что люди могут обманывать.

А теперь молодняк остался без его опеки и защиты. Как они там?

Петруничев с вечера договорился с дежурным по отделу, чтобы тот время от времени подходил к двери кабинета, слушал — не просится ли пес на улицу. Уходя, налил воды в пластиковую тарелку, положил рядом печенье.

— Извини, брат, больше ничего нету, завтра поесть принесу.

Придя на работу утром и едва затворив за собой дверь, поспешил выложить из пакета еду для собаки — вареное мясо вместе с костью, пакет кефира, хлеб. Достал побитую миску, вылил кефир, покрошил хлеб, рядом на газету положил мясную кость.

— Ешь давай, братишка, а то ноги таскать не будешь. Ты пока полежи, потом, может, договоримся, в питомник милицейский тебя возьмут, хотя бы на время. — Петруничев достал из сейфа папки, уселся за свой стол. — А то мне, сам понимаешь, возиться с тобой некогда.

Арчи нехотя полакал кефир, деликатно погрыз кость. Ему нужна была возможность уйти отсюда, из этого прокуренного помещения, от этого заботливого дядьки. Но сделать это можно было, только прикинувшись спокойным и послушным. А это он умел.

Давно, когда он только потерялся, его подобрала странная женщина Вика. Привела домой, где у нее жило еще восемь собак и множество кошек. Арчи был настолько голодный, что даже не отреагировал на кошачий запах, захлебываясь, съел миску крупяной бурды, налитую сердобольной Викой. И потом почти сутки спал на куче какого-то тряпья, набитые долгими скитаниями лапы дергались во сне.

Вика спала на другой похожей куче, со всех сторон ее окружали кошки, собаки вповалку лежали на свободном от хлама полу, который был больше похож на утоптанную землю. Когда Арчи проснулся и еще раз поел остывшей похлебки, он уже вполне был в силах бежать дальше, искать своих хозяев. Но Вика еще не проснулась, и он долго сидел перед замызганной дверью, ждал.

Проснувшись, Вика по очереди стала выводить собак на улицу. И когда пришел его черед выйти на двор вместе с облезлой сукой-овчаркой и двумя клокастыми болонками, он резко рванул из рук Вики квелую веревку, которой она обвязала его шею, и побежал к арке, через которую был виден поток машин на магистрали.

Совесть его не мучила, хотя он и был благодарен странной Вике, укутанной в два потрепанных пальтишка, одетых одно на другое. Но, во-первых, он был бы для нее лишней обузой, а во-вторых, должен был найти своих хозяев во что бы то ни стало. Да и кошек терпеть не мог — еще не хватало делить с ними кров…

Вот и сейчас он терпеливо лег у стола следователя и двигал бровями — слушал, как тот разговаривает по телефону, пишет что-то, сильно нажимая на ручку, медленно стучит по клавиатуре допотопного компьютера. Пришел второй из тех, кто был вчера в квартире Стаса, — такой белобрысый, что на лице не было видно ни бровей, ни ресниц.

— Вот гляди, Виктор Иваныч, — положил на стол длинный лист бумаги. — Распечатка звонков с телефона Полякова. Гляди, драчка там была, видимо, в ночь на понедельник, а вот вечером в воскресенье три подряд вызова с номера, который «засекречен». Ну, наши получили у оператора данные — номер зарегистрирован на Варейко Илью Анатольевича. Студент, правда, вроде как в академке… Я пробил по базе, проходил он по мелочи — изъяли полграмма дури в 2007 го ду… Вот, сотрудничал со следствием, сдал нам дилера. Фотографии в базе нет, но адресок имеется…

— Молоток, Паша, давай тащи сюда этого Илью Анатольевича, 1988 года рождения — одна нога здесь, другая тоже здесь! — Следователь довольно откинулся на спинку стула. — Порасспросим его, чего это он вдруг звонил бизнесмену, какие такие у него интересы в бизнесе имеются?

Илью Варейко доставили часа через полтора. Хлипкий паренек в короткой курточке, драных на коленях джинсах. Когда снял черную вязаную шапочку, обнаружилась маленькая шишковатая голова, коротко стриженная и с какими-то выбритыми узорами на висках.

Арчи зарычал, учуяв его еще за дверью. А когда Павел ввел Варейко в кабинет, вскочил и громко залаял, поднимая верхнюю губу и обнажая клыки.

— Ты чего, брат? — изумился Петруничев. — Или знакомая физиономия будет тебе, а? А, Ва-рейко Илья Анатольевич? Знакомы с собачкой-то? А?

— Да чё он! — Илья попятился к порогу. — Впервые вижу страшилу такую! Чё я ему сделал-то?

— А вот мы сейчас и расспросим его, чего это он на тебя так отреагировал, друг мой! Садись-ка поближе.

Илья сел, опасливо косясь на собаку, которая продолжала лаять.

— Ну, хватит, брат, кончай! — Петруничев поморщился. — Уж больно ты громкий. Место! Черт, как ему сказать-то?

— Фу! — крикнул Павел, и Арчи машинально замолчал, впрочем, тут же опомнился и снова зарычал.

— Так, Паш, ты выведи его пока, что ли. — Следователь показал на дверь. — Пусть посидит в дежурке или где там, а то разговаривать невозможно. Давай-давай!

Паша опасливо потянул за поводок, Арчи нехотя вышел, продолжая лаять на поджавшего ноги Варейко.

— Ну, голубь, докладывай, за что это собачка Полякова тебя так не любит, а? — Следователь прищурился.

— Да какая собачка, какой Поляков? Ничего не знаю я! — Варейко прижал к груди скомканную шапку. — Я ее не видал никогда, бешеная какая-то!

— Не знаешь? А вот распечаточка с телефона Полякова Станислава Сергеевича за 22 марта сего года. — Петруничев придвинул лист бумаги к краю стола. — Видишь? Вот с твоего номерочка трижды звонили ему. Вот соединение в 19.48, а вот еще два звоночка, но соединения не было. Это что такое?

— Я откуда знаю? Может, ошибся, не туда попал! — Варейко заулыбался. — Номер, бывает, неправильно наберешь.

— Неправильно, говоришь? И две минуты выяснял, что не туда попал? Вот, гляди, продолжительность разговора — две минуты восемнадцать секунд. Да за две минуты доклад можно прочитать!

— А, так это… Ну да, вспомнил. Мне мужик этот, ну да, Поляков, раньше звонил, по поводу компьютера. Я же программист, апгрейдом занимаюсь. — Варейко вытер вспотевшее лицо шапкой. — Ну, он просил программу ему поставить графическую — для проектирования, в общем… Ну, я обещал. Вот и звонил, договорились о встрече, а адрес он не сказал… Я стал перезванивать, а он не ответил больше. Не знаю почему.

— А он как на тебя вышел-то? — Следователь недоверчиво покачал головой.

— Откуда я знаю? — возмутился Илья. — Может, порекомендовал кто, я многим делаю кой-чего. Ну, там, маму увеличить или антивирус поставить…

— Так-так, значит, незаконной предпринимательской деятельностью занимаешься? — сощурил один глаз Петруничев. — Или это от фирмы?

— Да какая фирма, так, друзьям помогаю, кто попросит.

— Значит, Поляков тебе в друзья набивался, сам?

— Да нет, — окончательно запутался Варейко. — Какой там в друзья, просто позвонил, просил помочь… А я чего, раз могу…

— Ну а чего собака поляковская на тебя лает?

— Вот вы у нее и спросите, у собаки, — осклабился Илья. — Может, ей фейс мой не понравился?

— Да, фейс у тебя в артисты явно не годится, — хмыкнул Петруничев. — Ну ладно, ты иди, Варейко. Но знай, я за тобой пригляжу, если что, да? Пока мы просто побеседовали, но если что, допрос по всей форме, понял?

— А как же! — Варейко встал и, пятясь задом и кивая, вышел из кабинета. — До свиданья!

Паша оставил собаку у стойки дежурного по отделению, привязав поводок к решетке, разграничивавшей дежурного и посетителей. Вышел покурить и потрепаться с водителем уазика Огуреевым. Минут через десять из отдела выскочил Варейко, натягивая шапку на стриженую голову. Вслед ему несся захлебывающийся лай.

— Ты гляди, отпустил Иваныч наркомана этого, а пес-то как бесится! — Паша бросил окурок, затер его ботинком. — Пойду, Вась, мне еще сегодня в адресок один надо успеть.

— Давай, — кивнул Огуреев, постучал носком по колесу. — Я на сутках, увидимся еще.

Павел зашел в темный предбанник, хотел было отвязать собаку от решетки. Та вдруг рванулась изо всех сил, оторвала хлипкий карабинчик, на котором поводок крепился к ошейнику, и бросилась к выходу. Ударив грудью дверь, собака выбежала на улицу и, прихрамывая, припустила за Варейко, сутулая фигура которого маячила уже метрах в трехстах впереди. Паша выскочил на крыльцо, но за мчащимся на трех лапах псом не побежал — чего уж тут… Не задержанный убежал, всего-навсего пес.

Он поднялся на второй этаж, заглянул к Петруничеву.

— А собака-то где? — поднял тот голову от клавиатуры.

— Дак убежала, Виктор Иваныч! — Паша покрутил белобрысой головой. — Как рванет, поводок оторвался, а она в дверь. Вроде за этим… Варейко побежала.

— Ты гляди, еще покусает малого! — Петруничев встал, но тут же сообразил, что сделать все равно ничего нельзя, плюхнулся в кресло. — И чего она к нему пристала, а?

— А кто ее разберет! — Паша обрадовался, что ему не попадет за упущенного пса. — У них своя думалка — кто их поймет.

— И то правда, — снова углубился в процесс набора следователь. — Ты давай в адресок этой, домработницы-то, как ее, Марины Климук? Давай — и мухой обратно!

* * *

Арчи нагнал Варейко уже рядом с Ленинградским проспектом. Тот, вертя головой и поминутно сплевывая, ждал троллейбус. Ленинградка стояла плотно, хотя была еще только середина дня. Выругавшись и поглубже насунув шапку на брови, Варейко пошел к центру, заплетая одну за другую тощие ноги в драных джинсах. Холодный встречный ветер пронизывал до костей, хотя март уже почти кончался.

Арчи осторожно, стараясь не попадаться прохожим под ноги, бежал следом — вдоль домов или рядом с оградами все еще засыпанных грязным снегом газонов. Бабулька с сумкой на колесиках шарахнулась от большой собаки, хотя он бежал метрах в двух от нее.

— Вот развелось вас, бродячих! — услышал вслед ее ругань. Вполне привычную, как и попытки других старушек накормить его булкой или куском вареной колбасы. Арчи не обижался на первых и не спешил дружить со вторыми — и те и другие могли оказаться опасными.

Варейко между тем доплелся до Белорусского вокзала, спустился вниз под мост, вошел в пятый подъезд. Арчи потоптался немного у входа — за проникновение в здание вокзала можно было получить по полной. К тому же незабываемый запах железной дороги, как всегда, свел в комок внутренности — он до сих пор его боялся, хотя тот, настоящий страх остался далеко в прошлом.

Но запах врага оказался сильнее страха. Арчи вбежал в здание, поджав хвост, чтобы как можно быстрее проскочить его насквозь, выбежать на перрон. Варейко мелькнул на входе в павильон турникетов, ведущих к пригородным поездам. Арчи метнулся следом. И как раз вовремя.

Варейко проскочил турникет без билета, с разбегу опершись на вытянутые руки и поджав ноги в драных джинсах. Дежурная истошно закричала, выбежав из своего стеклянного скворечника. Пользуясь моментом, Арчи беспрепятственно проскочил под самый дальний турникет, прижавшись к полу, и выбежал к лестнице.

Варейко мчался по ней вверх, перескакивая через две ступеньки. Миновав наземный переход, Арчи вслед за ним спустился к электричке.

Страх снова скрутил все внутри, он в нерешительности постоял перед вагоном, переминаясь с лапы на лапу и поджав хвост. Но все же запрыгнул в тамбур, и двери с шипением закрылись за ним. Совсем как тогда.

Он забился в противоположный угол тамбура, свернулся в клубок — так было теплее на металлическом полу. Закрыл глаза. Запах железа, кислая вонь из-за двери, ведущей в другой вагон, химические запахи краски и еще какой-то смрад — смесь поездных запахов мгновенно вспомнилась вся и сразу.

Как тогда метались за стеклом искаженные лица девочки, мальчика и пожилой Хозяйки, как они стучали по стеклу и звали его по имени… Но дверь с шипением закрылась, навсегда оставив позади счастливые дни, теплый дом, веселых детей, которые так любили тискать его, когда отец не видел…

А он всего-навсего выскочил из вагона слишком рано, не поняв, что до нужной станции надо еще ехать. И остался на пустой платформе один, когда с нее спустились немногочисленные пассажиры, приехавшие из Москвы. Он долго еще метался по платформе, пытался найти знакомые запахи. Пока его не согнал суровый мужик с метлой. Арчи спустился под платформу, долго плакал там, сидя на мокрой траве.

А потом началась совсем другая жизнь — скитания по свалкам, улицам незнакомых подмосковных поселков, драки не на жизнь, а на смерть с местными сворами бродячих собак, редкие дни, когда удавалось поесть досыта… Пока он не обосновался там, на окраине, возле большого рынка, где его приняла свора Безухого. Сначала на правах пришлого — его не подпускали к дележу добычи, на охоту брали лишь на второстепенных ролях. Безухий проверял, приглядывался. И только потом принял в самый ближний круг. А после гибели вожака он сам стал главным — самым сильным, умным и самым справедливым. Так, по крайней мере, считала Симка — веселая трехцветная сука, которая по весне принесла ему четверых щенков. Потом щенки выросли, он учил их охотиться, отбиваться от других свор, прятаться от собаколовов…

Сколько времени прошло с тех пор, Арчи не знал, не задумывался даже. Только все это время пытался искать знакомые запахи дома, счастья, любви. И не находил. Гораздо чаще встречались запахи угрозы, вражды, терпкий запах страха. Он знал, что его боялись. Иногда это даже нравилось — его опасливо обходили почти все люди.

Но и он старался держаться от них подальше. Тогда он уже прекрасно понимал, что имел в виду Безухий, наставляя молодняк. Что главная опасность идет не от собак, не от лесных зверей — енотов или лис, а именно от человека. По-настоящему попался один только раз — когда на шею накинули ту проволочную петлю… И вот теперь, когда так неудачно бросился под колеса нового Хозяина. Именно потому, что он признал в чужом человеке Хозяина, он должен был перебороть страх перед электричкой. И сумел сделать это…

Арчи задремал в своем углу, когда в нос снова остро ударил запах Врага. Он открыл глаза. Варейко стоял перед дверью, электричка замедляла ход. Враг вышел на платформу, засунул руки в карманы тощей курточки и почти бегом направился по дороге, ведущей от платформы. Арчи трусцой побежал за ним. Повязка с шины размоталась — видно, ослабла от долгой беготни. Шина неловко волочилась за ним, пока наконец не отвалилась совсем. Лапе стало легче, хотя наступить на нее он все равно не мог. Но и на трех ногах бежал вполне сносно. Тем более что, оказалось, бежать совсем недалеко.

Стас лежал на пыльных мешках в промозглом темном помещении. Пахло кислой капустой, гнилым деревом и мышами. Связанные сзади руки давно затекли, разбитый нос распух, пересохшие от кляпа губы растрескались и кровоточили, когда он пытался облизать их таким же сухим языком.

Глаза привыкли к темноте. Сочившийся из маленьких отдушин в фундаменте серый свет позволял различить стеклянный блеск пустых банок и бутылок, силуэт большой бочки, груду ящиков и корзин в углу. Судя по запахам, его держали в подполе деревенского дома. Наверху слышались шаги, но в подпол к нему никто не спускался.

Он попытался проанализировать, как можно выбраться с наименьшими потерями. Согласиться на условия? Попробовать выманить их отсюда, пообещав взять деньги из банка? А поверят ли? Возможно, для его похищения есть совсем другие причины, а не та, что озвучил седой «представитель». Какие? Перешел кому-то дорогу? Перехватил выгодный подряд?

Что толку гадать — он бы усмехнулся, если бы не было больно. Вдруг над ним распахнулся люк, сверху спустили грубую брусчатую лесенку.

— Вылазь, граф Монте-Кристо! — засмеялся невидимый охранник.

Кое-как встав на ноги — связанные руки здорово затрудняли даже это простое движение, — Стас поднялся в дом.

У стола, накрытого выцветшей клеенкой, сидел все тот же седой джентльмен — да, это слово подходило ему больше всего.

— Станислав, вы подумали? — примирительно спросил он. — Или вам еще требуется время?

— Да подумал я, чего там! Попить дайте. — Говорить было трудно, во рту словно песок.

— Воды дадим, когда вы сообщите о своем решении. — Седой с сожалением оглянулся вокруг.

— Да нету у меня денег, сколько еще повторять! Те, что в деле, я вынуть не могу, на счете пара сотен тысяч найдется, конечно, но с чего это я должен их отдавать?

— У вас же автопарк, недвижимость, да и на безбедную старость наверняка отложено что-то, — скучным голосом перечислил седой. — Еще себе заработаете, если хотите здоровье сохранить, не так ли?

— Пить дайте! — Стас упрямо наклонил голову.

— Ну, как знаете. — Седой встал, застегнул пальто. — Я уезжаю, тут с вами ребята поработают. Как договоритесь, они мне сообщат. Кеша, ты полегче тут, без фанатизма, понял? — Эти слова были адресованы одному из охранников, которые везли его сюда.

Кеша, утирая рот ладонью, вышел из-за облупленной, некогда беленой печки. В другой руке бейсбольная бита, на лице выражение честного исполнителя. Размахнулся и коротко ударил по правой ключице Стаса. Сознание сразу померкло.

В сыром мартовском воздухе висел густой запах курятника, видно, где-то рядом была птицеферма. В другое время Арчи непременно поинтересовался бы этим запахом, нашел бы дорогу к птичкам — в таких местах можно было рассчитывать на доступную еду. Но сейчас было не до этого.

Вслед на Варейко Арчи добежал до низенького деревенского дома, обшитого выцветшей, некогда синей вагонкой. По участку, обнесенному покосившимся штакетником, была протоптана узкая тропинка, которая уже протаяла до самой пожухлой травы. Но по бокам от нее еще лежал рыхлый мартовский снег.

Варейко оглянулся по сторонам, просочился в полуоткрытую калитку.

Арчи на всякий случай укрылся за кустами у дома напротив. Выждав немного, тоже прошел в калитку. Добежал до дома, потрусил по его периметру, вынюхивая сочные запахи: кошек, мышей, просунувшихся в проталины у стен дома зеленых травинок…

У отдушины, прикрытой куском жести, в котором большим гвоздем были набиты неровные дырки, он остановился, принюхался. Из душной вони подпола шел знакомый запах нового Хозяина. И еще оттуда пахло кровью.

Арчи потоптался, сел, посидел немного, потом снова встал, слабо виляя хвостом. Лаять было нельзя — кроме запаха Хозяина, он ясно различал запахи Врага и других людей, которые увезли Стаса ночью.

Так и не решив, что делать, Арчи прошел весь периметр до покосившегося крыльца и залез под него. Там неожиданно оказалось много сухого сена, и он свернулся в клубок, чтобы отдохнуть от долгой дороги и подумать.

Когда стемнело, из дома снова вышел Варейко. Арчи насторожился: надо было проследить за Врагом, но как бросить тут нового Хозяина? Но все же решил проводить Врага — вдруг тот задумал еще что-то гнусное? И потрусил за хлипкой фигурой, которая быстро удалялась в сторону железнодорожной платформы.

Обратный путь оказался знакомым — Варейко сел в электричку, Арчи вслед за ним вскочил в тамбур, свернулся в углу. Он старался занять как можно меньше места, чтобы не нарваться на неприятности. Пассажиров было мало, но все же были. Громко разговаривая, прошла из вагона в вагон группа подвыпивших парней, некоторые с гитарами. На какой-то остановке вошел суетливый мужичок с рюкзаком и беспородной собачкой на кожаном поводке. Дворняга свысока посмотрела на Арчи, слегка зарычав. Но хозяин дернул ее за поводок и прошел в вагон.

Арчи не обратил внимания на высокомерие собачонки — ясно, что статус хозяйской позволял ей проявлять неуважение к нему, бродяге. Он и сам бы поступил точно так же, если бы ехал с Хозяином. Иерархия собачьего мира была ему хорошо знакома, поскольку он испытал ее на собственной, много чего повидавшей шкуре.

Выше всех, конечно, стояли холеные чемпионы пород, призеры разных выставок — гордость и ценность для хозяев. Они имели право на все, что в принципе позволено собакам. И все остальные их собратья молча признавали эти права, хотя при случае могли и вцепиться в холеную шерсть аристократии. Арчи знал, что ему было уготовано место именно тут, на собачьем олимпе. Но нисколько не тосковал о нем, не сожалел о неполученных медалях и титулах. Он давно уже понял, что это в жизни не самое главное. Самое главное было то, что он потерял свое место подле Хозяина. А собака без хозяина — это вроде как полсобаки. А может, и меньше.

Ниже чемпионов породы в иерархии шли собаки служебные — милицейские, розыскные, поводыри для слепых, охранники всех пород. Эти были не только при хозяевах, но и при деле, серьезность которого невозможно было оспаривать. И несмотря на то, что жизнь этих собак была суровой и полной испытаний и невзгод, Арчи и сам считал их настоящей элитой. Если он и мечтал вернуться к Хозяевам, то предпочел бы этот суровый труд, а не идиотские собачьи выставки и соревнования в красоте экстерьера.

Еще ниже уровнем шли собаки дворовые — бесхитростные дворняги, сидевшие на привязи у хозяйского дома или склада, несущие ночной караул за миску супа или обглоданную хозяевами кость. Арчи на собственном опыте знал, что эти прикованные невольники бывают и необыкновенно злыми, и столь же невероятно добрыми и отзывчивыми. Однажды в лютый мороз его пустил в свою будку старый пес, охранявший продуктовые склады в воинской части. Если бы не он, оголодавший Арчи просто замерз бы в ту ночь. А старик не только дал ему кров, но и поделился кашей, правда примерзшей к миске. Но все же это была хоть какая-то еда…

Ступенькой ниже Арчи ставил себя самого и свою свору. Как и прочие стаи брошенных или потерявшихся собак. Правда, они тоже были разными. Одни прибивались к какому-нибудь человеческому сообществу — на рынке, свалке, при торговом центре. И не то чтобы попрошайничали, но готовы были оказать мелкие услуги. А за это их подкармливали, хотя на службу и не брали. Другие сбивались в стаи почти по-волчьи и уходили в леса. Охотились на мелкую лесную живность, не гнушались нападать на домашний скот, который содержали дачники или одинокие старики в деревнях. Порой рвали даже дворовых собак, и не всегда с голоду, а так, от звериной злобы на более удачливых соплеменников. В общем, разбойничали. Иногда люди объявляли им настоящую войну и либо истребляли всех до одного, либо изгоняли в другие, еще более лесные места. Арчи не мог осуждать разбойников — в большинстве своем эти собаки столько натерпелись от горемычной судьбы и злых людей, что уже не верили им. Но сам для себя он такой выбор сделать не мог.

Еще ниже в собачьей иерархии стояли собачки домашние — патлатые болонки, психованные пудельки, мелкие шавочки, которых носили за собой, водили на блестящих поводках и вообще нянчились с ними, как с игрушками. Настоящие собаки их за собратьев не считали, но и особого вреда от них не видели.

И в самом низу собачьего сообщества болтались приживалы. Так Арчи называл собак, которые обитали где-нибудь у автостоянок или конечных станций метро. Там всегда находились заботливые торговки или старушки из окрестных домов, которые кидали бездомным псам еду — пропавшую колбасу, старую кашу, а то и приносили прокисший суп в пакете из-под молока.

Приживалы не голодали, напротив, от лишней еды и безделья они жирели, болели, день и ночь напролет валялись у вентиляционных решеток метро или прямо под ногами у прохожих на теплых крышках люков канализации. Прохожие их не боялись, просто старались обходить стороной пыльные неподвижные туши, покрытые болячками и расчесами. Иногда их, правда, гоняли мамаши, опасавшиеся, что дети могут подцепить какую-нибудь заразу. Но в общем, эти собаки, потерявшие морду, вызывали лишь брезгливость и презрение…

Арчи лениво перебирал в памяти знакомых псов. Если новый Хозяин не вернется из этого странного дома, то, скорее всего, придется вернуться в стаю. Ну что же, лапа уже почти не болит, а стая его наверняка ждет…

* * *

В Москву приехали ночью, но на Ленинградском было светло от фонарей и фар, ярко обозначавших поток машин. Варейко пробежал под мостом и ходко затрусил вверх по проспекту. Через полчаса они неразлучной парой — впереди Варейко, в сотне метров за ним Арчи — вошли во двор на Новой Башиловке.

Арчи вмиг узнал все запахи двора — бензин, отходы из мусорных контейнеров, следы от множества собак в чахлом скверике, сырая штукатурка из подвала, краска от свежепокрашенных дверей, затоптанные окурки рядом с ними. Смесь запахов была знакомой и по другим местам, но все же в ней было и нечто особенное — к ней примешивался запах Хозяина.

Враг постоял у подъезда, нервно куря сигарету, зажатую в кулаке, покрутил головой. Видно ничего опасного не заметив, развинченной походкой подошел к джипу Стаса, быстро открыл дверь со стороны водителя, сел и завел мотор.

Арчи насторожился, вытянул шею. Джип резко взял с места, едва не врезавшись в низкую ограду газона, быстро вывернул на проезжую часть и рванул со двора. Арчи побежал следом, не понимая, что же теперь делать. Но догонять автомобиль на полупустой в ночной час Башиловке было делом безнадежным. Арчи растерянно побегал по двору. И решил ждать Хозяина во что бы то ни стало.

Он улегся на месте парковки — от колес джипа в подтаявшем черном снегу остались четыре неглубоких проталины, — положил голову на лапы. Правая в месте перелома болела все сильней, саднили стертые подушечки на остальных трех. И хотелось есть. Но этим обстоятельством вполне можно было пренебречь — надо было ждать.

Ася смотрела в окно троллейбуса, за которым мелькала Тверская: модные бутики, нарядные витрины, хмурые по-утреннему лица прохожих. Но ее настроение было вполне весенним, несмотря на пасмурное утро. Во-первых, вчера она все-таки дозвонилась до двух питомников ховавартов и выяснила, что за последние три года потерялись только две собаки этой редкой породы. Черноподпалый Эшли ла Виста пропал два года назад, а палевый Арчибальд фон Эббе — за год до этого.

Хозяйка питомника Жанна разохалась, когда услышала про найденного рыжего ховаварта. Хотя и выразила сомнение: может, это и не ховаварт, а полукровка или просто похожая по экстерьеру собака? Ася и сама сомневалась: одно дело — картинка в каталоге, а совсем другое — живая псина. Так что теперь, убеждала она себя, самое главное — откликнется ли собака Стаса на кличку.

Но в глубине души она знала, что лукавит сама с собой. Конечно, сообщить Стасу хорошую новость о найденном псе было приятно. Но куда больше ей хотелось увидеть его хозяина, сколько бы она ни пыталась не думать об этом. И это была вторая причина ее дивного настроения, которое, словно пузырьки шампанского, нежно и весело поднималось в ней. Она старательно разглядывала витрины и прохожих за окном, но перед глазами вставало лицо Стаса, его внимательный взгляд, вертикальная складка меж сведенных светлых бровей. Ей так хотелось разгладить эту морщину пальцами, разделить заботы, которые — это было видно — не оставляли его даже тогда, когда он шутил и смеялся.

Ничего подобного она пока не испытывала. Ни мальчишки в школе, ни парни-однокурсники никогда не вызывали у нее этих странных чувств. С одним из них, развеселым приколистом Кириллом Савчишиным, на первом курсе у нее даже случилось что-то вроде романа. Он сам подсел к ней на лекции, по-свойски попросил конспект — переписать пропущенное занятие по анатомии. Потом пригласил в кафешку, угощал мороженым. Несколько раз вместе ходили в кино и даже целовались на скамейке в сквере около института. С ним было весело и беззаботно, но то ли Ася своей сдержанностью отпугнула Кирку, то ли он ей не подошел своим раздолбайством — в общем, месяца через два он уже водил в кафе другую девчонку, Настю Попцову — красотку, у отца которой была своя ветклиника.

Ася особо не переживала, хотя впервые увидеть Кирилла, по-хозяйски обхватившего Настю за талию, было не особенно приятно. Но она не изображала трагедии, не выясняла отношений — продолжала и с Савчишиным, и с Попцовой поддерживать ровные товарищеские отношения. Чем, кажется, удивляла Кирилла, хотя он тоже помалкивал.

Не страдала она и оттого, что все вокруг ходили парочками, а некоторые из парочек к четвертому курсу уже переженились. Ей казалось, что просто еще не пришло ее время, что нужно встретить «своего» человека — и что, встретив его, она сразу поймет это. И когда они со Стасом вместе мыли пса-найденыша, а потом гуляли по Воробьевым горам, она впервые чувствовала, что сердце бьется как-то иначе. И сейчас это ощущение становилось все сильнее, пока троллейбус слишком медленно и неуклюже выруливал на Ленинградский проспект.

У Белорусского вокзала, как всегда, стояли глухие пробки. Ася постаралась справиться с волнением. Да, нужно думать о деле, а не о том, как Он встретит ее… Да, как там сказала хозяйка питомника? Что знает адрес и телефоны владельцев, которые потеряли палевого ховаварта во время поездки на дачу и очень долго искали его повсюду. И что хотя пес, конечно, за эти годы утрачен для клубного воспроизводства, но они несомненно будут рады его возвращению в семью.

Наконец троллейбус остановился, она выскочила и почти бегом помчалась по Новой Башиловке к знакомому дому. Консьержка узнала ее, открыла дверь, замахала рукой, видно, хотела что-то сказать, но, пока выбиралась из своей каморки у входа, Ася уже припустила вверх по лестнице, не дожидаясь лифта.

На двери квартиры белела приклеенная полоска бумаги с неразборчивой надписью и синей печатью. Ася постояла в нерешительности, зачем-то нажала на кнопку звонка. Слышно было, как за дверью залилась его трель.

Ася разочарованно спустилась по лестнице до первого этажа. Консьержка, маленькая круглая старушка, ждала ее, кутаясь в вязаную шаль.

— Ты что же, милая, не слыхала? Я ж тебе кричала — не ходи, нету его! — Она покачала головой. — Ай не слыхала?

— Нет, не слышала. — Ася остановилась. — А что случилось-то?

— Ой, милиции вчера пропасть было! — Консьержка понизила голос. — Пропал жилец-то из 48-й, Поляков его фамилие?

— Да, Поляков Станислав Сергеевич. А что значит — пропал?

— А то и значить. — Консьержка со смаком облизала губы. — Говорят, похитили неизвестные. Ходили тут вчерась милиционеры, опрашивали и меня понятой брали. А там — ужасть! Все перевернуто в квартере, кровища на полу! Видать, убивали его.

— Убивали? — Асе стало не по себе. — Это милиция так говорит — убивали?

— Да не, какая милиция чего скажеть? Я так думаю. Кровь-то за так проливать не будут. А жена евонная вернулась вчерась вечером, да и не нашла его. И денег, говорять, нету, все украли, и его нету.

— А собака? — Ася наконец вспомнила про цель своего приезда. — У него же собака была, я ей уколы приезжала делать, вы же помните?

— А собаку евонную милиция забрала, увезла, вот так-то! — Консьержка зябко передернула плечами. — Страсть-то какая в доме. И меня, главное дело, спрашивають — кто приходил да кто звонил? А я почем знаю? Жильцы сами домофоном открывают, а я и не спрашиваю — куда да зачем. А и спрошу, другой только матюгом запустить — и все. Твое какое дело, старая? А старшая на меня напустилась: почему не спрашиваю? А я ей: как спросить-то, когда они амбалы здоровенные, смотреть страшно, не то что спросить! Еще по голове тюкнуть — и бывай здорова, Марья Тимофевна!

— А-а… жена-то где сейчас? — Все-таки она спросила, хотя и не собиралась. — Она почему не дома?

— А кто их разбереть? — Старушка открыла дверь в свой скворечник. — То вроде бы уезжала насовсем, то опять вернулась. Куда поехала, не знаю, только к ней другая такая же приехала, с ногами, и ушли вместе. А наша-то с чемоданом, с которым приехала, вот. А дверь запечатали печатью.

— Спасибо! Я пойду. — Ася побрела к выходу, раздумывая, куда же теперь позвонить, чтобы узнать подробности про Стаса и про собаку.

На улице уже пробилось сквозь тучи яркое солнце, грязные лужи засияли. Ася медленно шла, выбирая путь посуше, и вдруг увидела светло-рыжую собаку, лежащую на месте, где прежде стояла машина Стаса. Сначала не поверила своим глазам, но ускорила шаг.

— Арчибальд! — позвала вполголоса, не надеясь на реакцию.

Но рыжая спина дрогнула, пес поднял голову.

— Арчибальд! Арчи! — Ася позвала громче, и собака встала ей навстречу, слабо виляя хвостом. — Ты здесь, мой хороший! Привет!

Ася подбежала, запустила руку в густую шерсть на холке.

— Так ты что, удрал от милиции? А где же Стас? Не знаешь? — Ася ласково трепала Арчи по голове, он добродушно скалился, словно улыбаясь. — Так, значит, ты и есть Арчибальд? Ну вот видишь, мы и разобрались с тобой! И хозяев найдем обязательно! А где же твоя шина? — Ася быстро ощупала лапу, которую пес держал на весу. — Ну ладно, это мы поправим. Пойдешь со мной?

В ответ собака легла на прежнее место, вытянув передние лапы.

— А, так ты Стаса ждешь, да? — догадалась Ася. — Ну, погоди, мне же надо в милицию, я все узнаю и вернусь к тебе, хорошо?

Ася быстро вернулась в подъезд, расспросила разговорчивую Тимофевну. Оказалось, на вызов приезжали милиционеры из районного отдела внутренних дел. Не раздумывая, она побежала туда — только там и можно было что-то узнать про Ста-са, если они, конечно, захотят рассказать.

Дежурный по ОВД сидел за высоким стеклом и был похож на толстого аквариумного сомика в милицейской фуражке.

— Простите, можно мне спросить… — Ася так и не сообразила, как объяснить свой интерес к ситуации. — Ваши следователи приезжали вчера ночью по адресу Новая Башиловка, дом восемь… Там человек пропал, Поляков его фамилия… Я хотела спросить, можно мне поговорить со следователем?

— А по какому вопросу? — надулся «сомик». — Имеете что рассказать по делу?

— Рассказать? Нет, я спросить хотела… — Ася совсем растерялась.

Но тут мимо дежурки быстро прошел невысокий полненький человек с толстым портфелем под мышкой, буркнув «Здоров, Дим!».

— Э-э, Виктор Иваныч, тут вот девушка к вам! — привстав, прокричал вдогонку дежурный.

— А, ко мне? — Следователь обернулся, снял с лысоватой головы кепку с меховым отворотом. — Вы ко мне?

Он подошел на несколько шагов.

— А по какому вопросу-то? Я вас вызывал?

— Я… Нет. Да, я к вам, — Ася заспешила, — я хотела насчет Полякова узнать, Станислава Сергеевича, который пропал… Ну, вы были у него в квартире, а теперь я пришла — она опечатана, и никто не знает. Может быть, вы скажете, что с ним, если можно… Или нельзя?

— А вы что, знаете, что он пропал? — Глаза следователя загорелись интересом. — А откуда знаете? Вы кто, знакомая или… Ну, пройдемте ко мне в кабинет, что ли… Дим, пропусти.

«Сомик» нажал какую-то кнопку, железный турникет открылся, и Ася пошла за следователем, который быстро поднимался по лестнице на второй этаж.

— Проходите, присаживайтесь. — Следователь все делал и говорил быстро, что совсем не вязалось с его комплекцией и мягким пухловатым лицом — он был похож на ватную бабу-грелку для чайника, которую Ася помнила из детства. — Ну а в чем вопрос-то?

— Я… Я из ветлечебницы, приходила делать уколы собаке… Полякова. — Ася на ходу подбирала слова. — А сегодня пришла, а на двери бумажка. Консьержка сказала, что были из милиции. Вот я и пришла узнать…

— Про собаку? — Следователь крепко потер ладони, открыл какую-то папку. — Так собака сбежала. Я ее сюда привез, думал отдать знакомым или в питомник на передержку. А она сбежала, представляете? Сидела на привязи у дежурки, а потом поводок оборвала — и тю-тю…

— Да нет, собака-то там, во дворе, я ее видела. — Ася махнула рукой. — Я хотела про Станислава Сергеевича узнать.

— Да ты что! — Следователь хлопнул пятерней по раскрытой папке. — Во дворе, говоришь? Так она что, домой вернулась?

— Да нет, как домой… — Ася помедлила, но решила все же рассказать про Арчи. — Собака-то не его. Точнее, он ее на шоссе где-то за городом сбил, ну и привез домой — подлечить. Наш доктор выписал уколы, вот я и приходила их делать. Я стажируюсь в клинике «Вита», понимаете? А собака — потеряшка, я узнала. Она три года назад потерялась, а вообще редкой породы, очень дорогая…

— Так ты что, решила собаку забрать, что ли? — Следователь уставился на Асю подозрительно. — Дорогая, говоришь?

— Да не в этом дело! — Ася даже рассердилась. — Я же говорю: хотела про Станислава узнать, где он и что с ним?

— Да я и сам хотел бы знать, где он и что с ним. — Следователь подергал ящики стола, пошуршал там бумагами. — Пока ничего, может, сам куда срочно уехал — ну, бывает ведь, по делу или что еще… Потому что другие предположения даже строить не на чем, никаких зацепок.

Ася опустила голову. У нее предположений тем более быть не могло — что она знала о жизни Станислава?

— Ну, мебель сдвинута, брызги крови на полу… — Следователь пожал плечами. — Может, с приятелями выпивал, да повздорили — бывает такое. Ну, один другому съездил по носу, телефон разбили, поразмялись бойцы… Да и помирились, а?

— И что, он бы не позвонил на работу, не сообщил, что уезжает? — Она покачала головой. — Странно как-то… А жена… Она что говорит?

— Да какая жена! — Петруничев хотел, видно, ругнуться, но передумал. — Видали мы таких жен! Полтора месяца отдыхала по приглашению за границей… А деньги, видать, кончились, вот и прилетела обратно. Да… Правда, один тут был, недоделок, все последние звонки на сотовый Полякова с его телефона были. Ну, говорит, Поляков ему что-то там по компьютеру заказывал делать… Вот, Варейко Илья Анатольевич, 88-го года рождения… Тощий такой, джинсы драные и сам вроде них, потрепанный. Ничего про такого не слыхала, нет?

Ася отрицательно покачала головой.

— А вообще паренек мутный, собака эта на него лаяла, как заводная, как будто что-то знала про него… Но у собаки не спросишь, верно ведь? Так, говоришь, она во дворе сидит?

— Да, там, где машина Стаса стояла, на этом месте и лежала, когда я пришла.

— Как это на месте? — подскочил следователь. — А где ж машина-то сама? Мы уезжали, на месте и стояла! А сейчас нету, что ли?

— Не-ет. — Ася тоже удивилась. — След есть от колес.

— От балбес! — Следователь похлопал себя по лбу растопыренной пятерней. — Надо же было и машину на стоянку отогнать. А я… Это что же, либо сам Поляков забрал, либо баба его, либо те, кто ему кровь пустил? Так, надо ехать, опрашивать, кто видел, как ее со двора свели. Ты вот что, давай я твои координаты запишу, а ты мои. Если что еще увидишь или узнаешь, позвони, поняла? Вот, я Петруничев Виктор Иванович, пиши телефон…

Ася послушно записала телефон, продиктовала свою фамилию и номер сотового.

— А, ты насчет собаки-то… — Петруничев выжидательно посмотрел на Асю. — Слушай, может, к себе заберешь пока? А то пропадет пес. Его ж кормить надо?

— Да не знаю, попробую… — Ася поднялась со стула. — Только он очень самостоятельный. Если не захочет пойти, то и не пойдет. Ну, я тогда буду приезжать кормить его.

— Ну, добро, давай я тебе позвоню, если что! — Петруничев кивнул, показывая, что разговор закончен.

Выйдя на улицу, Ася побрела в сторону Ленинградского. На душе было тягостно — про Ста-са ничего не узнала, а ведь с ним могло случиться что-то ужасное. И еще жена эта… Появилась, как черт из коробочки, как бабушка говорила. «А ведь ты решила, что он не женат, ведь решила же, — сама себе попеняла Ася. — Как будто бывают мужчины в таком возрасте совсем, абсолютно свободные… Размечталась, дуреха. Не бывает таких мужчин, даже если тебе этого очень хочется».

* * *

Арчи терпеливо лежал на таявшем тонком льду, ждал. Из подъездов выходили и входили в них разные люди, приехал и долго рычал во дворе мусоровоз, опорожняя контейнеры, подъезжали и уезжали автомобили, но на место, еще недавно занятое джипом Стаса, никто не претендовал. Наверное, все знали, что место занято.

Ближе к обеду стали появляться дети — с рюкзаками и ранцами, в сопровождении бабушек, мам или нянек. Видно, младшеклассники закончили занятия. Арчи, прикрыв глаза, следил за ними и вспоминал своих — мальчика Илюшу и девочку Настю. Их лица уже почти стерлись из памяти, но вот голоса, смех и запах он и сейчас узнал бы без труда. Впрочем, с голосами можно было и напутать. За то время, что прошло с того горестного момента, когда он выскочил из вагона электрички, он много раз издалека ловил на улицах похожие голоса детей, подбегал с замирающим от счастья сердцем, но, приблизившись, тут же понимал: ошибка, запах был чужим, хотя голоса очень похожи.

Некоторые дети пугались большого рыжего пса, в страхе прижимались к взрослым, и тогда те грозно кричали на него, а иногда даже и замахивались сумками, зонтами. А другие, обычно самые маленькие, сами подбегали к нему, особенно мальчишки, пытались обнять, погладить. Тогда матери прикрикивали уже на них, оттаскивали за руку.

Арчи открыл глаза, приподнялся. Прямо к его носу подскочил лохматый щенок-подросток, заливисто залаял, размахивая хвостом и тряся нелепыми висящими ушами.

— Привет, как жизнь! Я гулять вышел, — сообщил щенок. — А ты чего тут лежишь, пошли побегаем?

Арчи оперся на здоровую лапу, обнюхал маленького нахала. Он редко разговаривал с малышней, в стае в этом не было никакой необходимости, его и так все понимали без слов. Да и отвык он от пустопорожних разговоров. Но этот, похоже, не отвяжется, общительный пацан.

— Не могу, — хрипло от долгого молчания пролаял он, — видишь, караулю место.

— А чего его караулить? — удивился щенок. — Тут же машины стоят, а твоей сейчас нет. Пошли, а то мне одному скучно! Ну, пошли!

— Робин! — визгливо закричала подходящая к ним женщина в теплой куртке и ярком шарфе на голове. — Отойди от этой собаки, она приблудная, еще заразишься чем-нибудь! Фу, я сказала! Кому я сказала, фу!

Щенок отскочил, припал к земле, весело скалясь на Арчи, словно говоря: ну вот, видишь, какая тетка глупая, айда со мной! Но женщина подошла, бесцеремонно схватила его за ошейник и поволокла в сторону. Щенок обиженно завизжал, тряся передними лапами в воздухе, но вскоре замолк, скорее всего, нашел другой объект внимания.

Со стороны мусорных контейнеров, подскакивая боком и кося хитрым выпуклым глазом, к Арчи долго подбиралась ворона — из чистого любопытства. Ничего съедобного вокруг него не было. Но ворона все же подскочила, покрутила сизым клювом.

Арчи переложил затекшие лапы, вытянул шею.

— Да чего-чего, я же ничего, — забеспокоилась ворона, слегка подавшись назад. — Я тут мимо, так просто…

Неуклюже проковыляла обратно к мусорке — ничего интересного, собака лежит, да и все.

Когда синие тени от кустов стали совсем короткими, из-под них нарисовалась кошка. Села под низкой веткой, демонстративно вылизала лапы: мол, я тут хозяйка, а ты никто и звать никак. Арчи маневр понял, прикрыл глаза, словно задремал. Но кошка не успокоилась, походила кругами, вспрыгнула на крышу полуразбитого, некогда ярко-оранжевого домика на детской площадке, посидела там, потом спрыгнула, подошла ближе.

— Ну, чего тебе? — брехнул Арчи вполголоса. — Чего ходишь кругами?

— Да ничего! — сверкнула зелеными глазами кошка. — Лежи себе, не переживай. Я хожу, гуляю.

— Гуляет она, — усмехнулся Арчи. — Небось уже всю информацию по двору собрала.

— Да нужен ты мне, пес! — Кошка отвернулась, прищурилась. — Откуда тебя принесло в наш двор? Своего нет, что ли?

— А тебе какое дело? — Арчи ситуация начала веселить. — Ты что, домоуправ тут?

— Еще чего! — фыркнула кошка, снова подняла лапку, полизала. — Просто мы чужих не любим, шел бы ты…

— Да я не чужой… — примирительно сказал Арчи. — Тут Хозяина моего машина стояла, вот лежу, жду.

— Хозяина, говоришь? — Кошка недоверчиво скосила взгляд. — Что-то не припомню я, чтобы у него пес был… Или он тебя из дому не выводил?

— Я недавно у него, — туманно объяснил Арчи. — Приедет, сама увидишь.

— Ну ладно, лежи пока, — величественно разрешила кошка. — Не безобразь, у нас тут дворник есть, Рустам, если что, он и метлой может.

— Да ладно. — Арчи снова положил голову на лапу. — Я порядок знаю.

Кошка с чувством выполненного долга не спеша пошла к подъезду, выписывая лапами замысловатую веревочку. Хвост торчал трубой.

Начинало припекать, Арчи чуть сдвинулся ближе к кустам. Ждать, видно, придется долго.

* * *

Ася решила вернуться, забрать Арчи к себе — по крайней мере, пока не прояснится, что со Стасом. По дороге она так и сяк обдумывала, что могло с ним случиться. Но все ее познания об опасной жизни бизнесменов были почерпнуты из кино и телевидения. Мерещились бандитские «наезды», какие-то зверские лица, блатной лексикон.

Она трясла головой — все эти картинки казались такими придуманными, ненастоящими. Словно вот-вот закончится очередная серия глупого сериала, и все положительные герои окажутся живыми и невредимыми, а все «отморозки» — в наручниках и за решеткой…

Арчи она увидела издалека, он все еще лежал на том самом месте, где Стас парковал свой джип. Увидев ее, он слабо махнул хвостом, поднялся.

— Арчи, дружок, пойдем со мной, а? — Ася взялась за ошейник, пытаясь сдвинуть собаку с места. Но Арчи не дался — стоял на трех лапах, как камень. — Ну, что ты будешь тут один? — Ася не знала, как еще убедить пса. — Поживешь пока у нас с мамой. У нас, конечно, не такие хоромы, как у Стаса, но в коридоре тебе места хватит. По крайней мере, будешь сыт, а? А сюда будем гулять часто, я обещаю.

Арчи снова улегся на черный лед, положил морду на здоровую лапу.

— Ну, как тебя еще убедить? — Ася села на корточки, погладила гладкий лоб и густую гриву. — Ты же тут на холоде, заболеешь еще. И шину надо наложить, перелом еще не зарос… Ну, пошли?

Арчи лежал, словно не слыша ее причитаний.

— Ну ладно. — Ася встала. — Я тогда завтра к тебе приеду, еды привезу, хорошо? Только ты не уходи отсюда, ладно? Я сейчас…

Она подошла к подъезду, набрала на домофоне номер консьержки, написанный крупными цифрами на стекле. Старушка Марья Тимофеевна ответила:

— Хтой-то?

— Марья Тимофеевна, это я, Ася, откройте, пожалуйста!

— Какая такая Ася? — строго спросила бдительная старушка, но домофон запищал — дверь открылась.

— Марья Тимофеевна, — Ася постаралась быть убедительной, — там собака Станислава Сергеевича лежит, на месте его машины, вы знаете?

— Дак а где ж машина-то? — изумилась консьержка. — Вчерась вроде была.

— Да была, а сегодня вот нет. — Ася отмахнулась. — Милиция будет разбираться. А я вас попрошу, присмотрите за собакой. Она с травмой, ей надо питание, тепло. Я завтра приеду, привезу еды, а сегодня, может, у вас что-то останется — ну, суп какой-нибудь или косточка. Вы уж дайте, хорошо? Я вас отблагодарю, — заторопилась она, сунув сотню в оттопыренный карман халата.

— Ладноть! — Бабка кивнула, засовывая неожиданный приработок поглубже. — У меня каша там осталась, хлеба положу, молочка плесну — не помреть твой пес до завтра.

— Спасибо вам, а я завтра с утра прямо приеду, обязательно!

Ася выбежала из подъезда, попрощалась с Арчи и, часто оглядываясь, побежала к остановке троллейбуса.

Время сгустилось, спрессовалось в какой-то комок. Этот комок застрял в горле, тупой болью отдавался во всем теле. Стас проваливался в тошнотную темноту, потом выныривал из нее, снова ощущая, как болит каждая клетка избитого тела.

Губы пересохли и едва расклеивались, когда он пытался облизать их шершавым, тоже сухим языком. Правая рука не слушалась, висела плетью, а ноги были стянуты каким-то жестким ремнем. Он попытался левой рукой распутать грубые узлы, но ничего не получилось, только обломил ноготь на указательном до крови, но боли не почувствовал. Он несколько раз пытался ползать в темном подвале в поисках хоть какой-то влаги, но натыкался только на сухие ящики, на вонючую бочку, на кучи тряпья. Его несколько раз вырвало желчью, и он почти равнодушно думал, что если помощи не будет, то его, скорее всего, либо прибьют здесь, либо оставят помирать от жажды и голода. Но страха не было. Была только злость, но и та какая-то вялая — может, оттого, что сознание забивала боль.

Ночью — он плохо помнил это — после очередного «сеанса» избиения он вроде сказал садисту Кеше шифр домашнего сейфа. В нем лежали деньги — тысяч пятьдесят долларов, все банковские карточки, документы на машину, какие-то деловые письма… Ему в тот момент почему-то все стало безразлично, лишь бы отвязались, не били больше…

В голове тускло переливались клочья мыслей, какие-то картинки, о которых он не мог даже вспомнить, откуда они и о чем. Хохотала Валерия, запрокидывая голову и сверкая белым горлом. Выплескивалась жидкая грязь из-под колес джипа. Качал всклокоченной головой технолог Савостьянов, тыча ручкой в грязные чертежи. Пес молча стоял в мыльной воде ванны, смотрел умными глазами. И девушка с черными, небрежно заколотыми кудрями отводила челку со лба узким локтем — с тонких пальцев падали капли пены… Как ее звали? А, кажется, Ася, зеленые прозрачные глаза с золотистыми крапинками в глубине…

Стас откинулся на кучу хлама, прикрыл веки, под которыми резал глаза мелкий жгучий песок.

Ничего теперь не будет — ни Парамонова с его истерическими воплями по делу и без дела, ни рыжего пса Боцмана, ни Аси с ее нежным профилем. Сдохнет тут, в подполе деревенского дома — и все. Сознание снова уплыло — на этот раз не от боли, а просто потому, что сил больше не было…

Ася вскочила рано, быстро умылась, стараясь не разбудить мать, оделась и, прихватив пакет с собачьим кормом, перевязочными материалами, шиной и прочим, выскользнула из дома. Отсюда, из пригорода, где они с матерью снимали жилье, до Новой Башиловки добираться предстоит два часа, не меньше.

Она торопила медленно ползущую электричку, потом так же медленно продвигалась в толпе пассажиров метро — в это время на кольцевой самый пик. От «Белорусской» так же медленно полз троллейбус в стаде нетерпеливых авто… Ей казалось, что она никогда не доедет.

Но во двор вбежала в половине девятого — как и рассчитывала. С тревогой всматривалась в ряды припаркованных автомобилей. Но за серой «хондой» увидела рыжую спину Арчи — и сразу отлегло от души. Никуда он не делся, умный пес.

Приподнялся ей навстречу. У самого носа собаки на газетке лежала кучка гречневой каши и огрызки хлеба. Старушка Марья Тимофеевна слово сдержала, но видно было, что Арчи к угощенью и не притронулся.

— Ну что же ты, — вполголоса попеняла ему Ася. — Сухой корм будешь?

Она насыпала горстку корма на ту же газету, достала миску, налила в нее воды из пластиковой бутылки. Арчи с жадностью напился, но корма пожевал чуть-чуть — из приличия, поняла Ася.

— Ну что, ты надумал ко мне перебраться? — Ася достала из пакета прочный поводок, пристегнула карабин к ошейнику. — Ведь тебе же лучше будет, глупый! Пойдем, я Марье Тимофеевне спасибо скажу — и поедем, а?

К ее удивлению, Арчи покинул охраняемое место и охотно пошел с ней к подъезду.

Консьержка увидела их сквозь стекло и без сигнала открыла дверь.

— С добрым утром, Марья Тимофеевна! — едва сказала Ася, как Арчи тихо зарычал и потянул ее к лестнице.

— С добрым, девонька, ну как он, не сбег? — Консьержка вышла из сторожки, все так же кутаясь в теплую шаль. — Да куда ему бечь-то, от добра добра не ищуть. А к нам вчерась опять милиция приезжала. Про машину этого, пропащего-то, все спрашивали. Слышь, угнали ее, что ль. А мне откудова знать, кто да куда? Я тута сижу, не вижу никого…

Арчи продолжал тянуть Асю к лестнице, шерсть на загривке встопорщилась, хвост вытянут в струнку.

— Чевой-то он рычить? — Бабка попятилась к своей двери. — Гляди, а страшно-то как! Чисто овчарка немецкая!

Ася изо всех сил держала поводок, но силы были неравны, Арчи медленно перемещал ее к лестнице.

— Марья Тимофевна, я поднимусь, только пакет вам оставлю, ладно? — едва успела она проговорить, уступая тяге. Арчи побежал наверх, она за ним, перепрыгивая через ступеньку, чтобы успеть.

— Кудай-то ты? — донесся снизу вопль старушки. — Там же нету никого!

— Мы быстро, одну минуту! — отчаянно прокричала Ася уже с третьего этажа. Арчи бежал все быстрее, стелясь над ступеньками.

На восьмой этаж Ася поднялась, едва дыша. На двери Стаса по-прежнему висела бумажная полоска, но, приглядевшись, она увидела — один край отклеен и висит косо. Арчи громко лаял на дверь, потом уперся в нее здоровой передней лапой, держа вторую на весу.

— Ты что, Арчи, нельзя! — Ася пыталась оттянуть пса от двери, но силы были неравны.

На лай открылась дверь напротив, выглянула пожилая опрятная женщина, прижимая пальцы к виску.

— Что он у вас так лает-то, деточка? — спросила она, перекрикивая Арчи. — Ведь невозможно слушать, голова раскалывается!

— Извините! — Ася тоже почти кричала. — Не могу справиться, это собака Станислава Сергеевича, вы, может быть, знаете? Вот притащил меня снизу, не могу оттащить. А вы не знаете, в его квартиру кто-нибудь приходил?

Арчи вдруг перестал лаять и тихо зарычал, поднимая верхнюю губу и словно прислушиваясь к чему-то.

Обрадованная подобием тишины, женщина вышла из квартиры, подошла поближе.

— Нет, никого не видела, милиция вчера приезжала, я со следователем разговаривала, это да. — Она настороженно сделала еще пару шагов. — Но он только про машину Станислава спрашивал, в квартиру вроде не заходил. А что?

— Да вот, печать вроде сорвана или отклеена, смотрите. — Ася пошевелила висящий конец бумажки.

— Действительно! — Женщина наклонилась, спустив очки на кончик носа. — Может, дети? У нас тут, бывает, подростки собираются, курят, сквернословят — такой ужас, прямо не знаю!

Арчи повысил звук рычания, сел у двери, насторожив уши. И вдруг совсем замолчал.

Ася смотрела на него несколько мгновений. Показалось ей или нет, но дверь начала медленно приоткрываться. Арчи напрягся, но с места не двигался.

Дверь приоткрылась сантиметров на пять, и в получившуюся щель Ася увидела часть худого мужского лица, украшенного щетиной, козырек черной бейсболки, колено, обтянутое драной джинсой, и носок растоптанной кроссовки.

Арчи бросился на щель, но дверь мгновенно захлопнулась. Арчи бился о металл грудью, но дверь больше не шелохнулась. Ася, оторопев, повернулась к соседке. Та тоже смотрела на нее расширившимися глазами.

— Что это было? — дрожащим голосом спросила соседка.

— Не знаю, — пожала плечами Ася. — Но, по-моему, надо звонить в милицию!

— Да-да, я сейчас! — Соседка поспешила в свою комнату, на ходу обернулась: — Вы не уходите, я сейчас, а то мне одной ведь не поверят.

Ася оттянула от двери Арчи, который лаял все тише и уже почти не сопротивлялся поводку.

Следователь Петруничев приехал через полчаса, когда приветливая Ираида Васильевна уже поила Асю чаем. Арчи лежал в прихожей, время от времени поднимая голову и принюхиваясь к чему-то.

— Ну, чего у вас случилось-то? — Петруничев, не спросясь, сел за кухонный стол, крепко поставил на него локоть. — Померещилось или как?

— Да нет! — в один голос вскрикнули Ираи-да Васильевна и Ася. Переглянулись, и Ася уже спокойнее сказала:

— Нет, Виктор Иванович, там был кто-то. По-моему, мужчина — я видела лицо небритое.

— Так прям и лицо? — Следователь хмыкнул.

— Ну да, он дверь приоткрыл, думал, наверное, что мы ушли. А мы тут были, просто Арчи замолчал.

— Арчи у нас кто? — насупился следователь.

— Да собака, я же вам говорила, что узнала его кличку через питомник ховавартов… — Ася слегка растерялась, ей казалось, что такую важную новость следователь мог бы и запомнить.

— Ну да, так он что, не лаял? — Петруничев придвинул к себе чистую чашку, дунул в нее и оглянулся на хозяйку.

Та сразу захлопотала — налила ему чаю, придвинула тарелку с печеньем.

— Да нет, он как раз очень сильно лаял, а меня притащил снизу сюда, к двери квартиры. — Ася не знала, как потолковее рассказать то, что произошло за какие-то пару минут. — Мы увидели, что бумажка с печатью оторвана. Арчи лаял, а потом замолк. И тут дверь приоткрылась совсем чуть-чуть, сантиметров на пять может. Я видела мужчину — на голове черная бейсболка, небритый, еще видела джинсы, знаете, такие драные, как сейчас носят, и кроссовку. Одну, — зачем-то добавила она.

— Ну? — подбодрил ее следователь.

— Ну и он дверь сразу почти захлопнул, а Арчи опять залаял, стал кидаться на дверь. И мы побежали вам звонить. — Ася поводила ложкой по лужице чая на клеенке, нарисовала треугольник, приделала ему ножки, хвост, два треугольничка поменьше — уши, усы — получился кот.

— И больше ничего?

— Нет, мы больше ничего не слышали, но дверь на площадку оставили открытой, и мы с Арчи сидели в прихожей, следили. — Ася пожала плечами. — Никто не выходил, и Арчи больше не лаял.

— Ну, пошли тогда. — Петруничев со смаком допил чай, поставил чашку на блюдце.

Они вышли на площадку, где стоял милиционер, тот самый «сомик», которого Ася видела за толстым стеклом в отделении милиции. Петруничев посмотрел на него вопросительно, но тот только пожал плечами: ничего.

Следователь ключами открыл дверь в квартиру, жестом показал Асе и Ираиде, что им входить не надо. Они с сержантом бесшумно вошли в квартиру. Спустя пять минут Петруничев вышел обескураженный:

— Похоже, правда, кто-то посетил квартирку — сейф нараспашку и пустой. А ушел, видать, через балкон — дверь настежь. А так вроде бы порядок, все как было… — Но он быстро собрался: — Так, Дим, ты давай обойди соседний подъезд. Может, он через балконы соседних квартир ушел. Я вниз, во дворе поспрашиваю, может, кто видел альпиниста этого. А ты хорошо квартиру знаешь? — вдруг обратился он к Асе. — Можешь сказать, что пропало, или нет?

— Да вряд ли. — Ася добросовестно постаралась вспомнить, как выглядела квартира при Стасе. Ничего не получалось — вспоминались только его глаза, улыбка, кофейные чашки, в которые он наливал свежесваренный кофе… В общем, ерунда полная. — Нет, Виктор Иванович, я и по сторонам-то особо не глядела, собакой занималась. — Ася вдруг почувствовала, что краснеет.

— Собакой, говоришь? — Петруничев хмыкнул, но ничего больше не сказал. — Ладно, сейчас наш криминалист приедет, пальчики попробует поискать новые. А ты посиди пока, может, поможешь словесный портрет составить из того, что видела.

Спустя полчаса Ася пыталась рассказать криминалисту что-то внятное про лицо мужчины за дверью, но ничего не получалось: ответить на вопросы, какие у того были глаза, или форма носа, или овал лица, она не могла. Запомнилась лишь небритость, козырек черной бейсболки и колено с модной дырой на штанине. Через два часа, устав от стараний как можно подробнее описать то, что она и видела-то доли секунды через узкую щель, Ася была отпущена под обещание прибыть в отделение по первому требованию.

— И насчет собаки не забудь, лады? — Петруничев потер пятерней лоб. — Забери его, а то пропадет. А он нам, может, еще сгодится, если задержим кого.

— Конечно, я заберу. — Ася была уверена, что справится с Арчи, он вел себя спокойно и слушался команд.

Следователь уехал. Ася, посидев немного во дворе — Арчи мирно лежал рядом со скамейкой, — решительно встала, надела на собаку мягкий намордник, потянула за поводок. До дома еще надо было добраться, а уже перевалило за третий час. Они чинно вышли со двора, Ася решила дойти до метро пешком — в троллейбус с собакой могли и не пустить.

Но у «Белорусской»-радиальной Арчи вдруг забеспокоился, потянул ее от входа в метро к подъезду, в котором были кассы пригородных электричек. Мощно преодолевая сопротивление, дотащил до турникетов — Ася едва успела сунуть тетушке в будке пару червонцев, чтобы ее пропустили без билета. Потом так же уверенно потянул вверх по переходу над путями. На пятой платформе стояла электричка до Можайска. У входа в вагон Арчи оглянулся на Асю, словно говоря: «Ну что ты тянешь, давай быстрей!» — и прыгнул в тамбур. Ася, не веря своим глазам, шагнула за ним. Двери закрылись, электричка тронулась.

Все еще не осознав, что произошло, Ася села на скамью, Арчи лег у ее ног. Но лежал беспокойно, вытягивал шею, вертел головой, нюхал воздух. Народу в вагоне было мало, полупьяная компания в другом конце вагона шумно обсуждала какого-то Степаныча, запивая мат пивом. Напротив Аси сидела чинная бабушка с сумкой на колесиках, опасливо поглядывая на собаку.

— Не бойтесь, он не тронет, — машинально проговорила Ася, но старушка только поближе придвинула сумку да поджала ноги в теплых сапогах.

Проехали Голицыно, и Арчи забеспокоился, потянул Асю в тамбур.

— Ну, что ты? — шепотом спрашивала она, болтаясь на натянутом поводке так, что было непонятно, кто кого ведет по узкому проходу между скамьями. — Куда тебя несет-то?

Арчи сел у дверей, дождался, пока они откроются, но выходить не стал, лишь понюхал мартовский сырой воздух, оглянулся. Янтарные глаза сверкнули в лучах садящегося солнца.

Проехали еще один перегон, и на станции Петелино пес резво дернул поводок и выскочил на платформу. Ася, ничего не понимая, бежала за ним по тропинке. Пробежав несколько дачных улиц с разнокалиберными домиками, домами и домищами, Арчи свернул на типично деревенскую — с покосившимися штакетниками, за которыми торчали из подтаявших сугробов кусты смородины и крыжовника, с домиками в три окна по фасаду, обитыми вагонкой, а то и бревенчатыми, темными. В самом конце улицы у облупленного, некогда синего дома Арчи остановился, коротко взлаял.

Калитка в заборе висела на честном слове. Домик производил впечатление давным-давно нежилого. Если бы не тропинка, протоптанная от забора до скособоченного крыльца.

— Ну и что ты хочешь сказать? — озадаченно уставилась на собаку Ася, утирая вспотевший от быстрой ходьбы, почти бега, нос. — Это что, твой дом, что ли? Дача твоих хозяев?

Арчи сел, вывалив на сторону розовый язык — он тоже слегка устал. Ася потопталась рядом. Улица была, похоже, вовсе нежилой. Не было видно ни одного человека, из труб на крышах не вился дым, никаких звуков живой жизни не было слышно. За заборами снег лежал нетронутым — не видно, чтобы кто-то по нему ходил всю зиму. Тем не менее Ася обратила внимание на то, что улица по всей ее длине была умята колесами многих автомобилей. Значит, транспорт тут не был редкостью. Почему же сейчас не видно ни одной машины?

Ася осторожно протиснулась мимо повисшей наискосок калитки, пошла по тропинке, Арчи последовал за ней. У крыльца на рыхлом снегу было немало следов — все явно мужские, большие. Валялось несколько окурков, пустая пачка из-под сигарет — совсем свежая. Но крыльцо, запыленное и замусоренное, свидетельствовало все же о том, что в доме никто не жил — ни одна хозяйка такого безобразия не допустила бы. Впрочем, сама себе возразила Ася, смотря какая хозяйка. Может, бомжи какие-то обитают тут, в заброшенном домишке?

Арчи потянул ее за повод, потащил вдоль стены за угол дома, принюхиваясь и прислушиваясь к чему-то, ему одному понятному. Окна сбоку и сзади были забиты широкими досками, что еще раз подтверждало: дом нежилой. Но Арчи все вел ее, пока они не вернулись к крыльцу с другой стороны. Арчи снова коротко пролаял. Асе было понятно, что он хотел сказать: давай, делай что-нибудь. Но что же именно?

Она нерешительно поднялась на крыльцо, подергала грубую петлю для навесного замка. Петля была пустой, но дверь не поддалась. Присмотревшись, Ася увидела, что по периметру она забита новыми гвоздями — шляпки светло блестели на темной от времени древесине.

— Ну и что дальше? — Ася присела на косую скамейку у перил, потрепала Арчи по голове. — Чего ты меня сюда притащил, за тридевять земель, а?

Арчи молчал, только пристально смотрел ей в глаза.

— Ну ладно, нам с тобой домой пора. — Ася встала, потянула пса за поводок. — Нам еще знаешь сколько добираться? Почти к ночи дома будем. Пошли!

Арчи нехотя встал, медленно перебирая ногами, слез с крыльца. И вдруг поднял голову и завыл, глухо и тяжко, как будто заплакал.

Асе стало не по себе.

— Ну ладно, что ты! Приедем домой, я позвоню завтра в питомник, найдем мы твоих хозяев, не плачь!

И она пошла к калитке, почти волоча за собой Арчи. Тот все время оглядывался, словно позади оставлял что-то важное. До станции они шли в два раза дольше, чем от нее. И почти час прождали электричку на Москву.

* * *

Красное неряшливое марево наплывало на глаза и снова отплывало — качалось, как старое покрывало на веревке. Назойливый тонкий свист сопровождал это колыхание, от него подкатывала к горлу тошнота. Свист перемежался тупым стуком — тоже то рядом с ухом, то как будто уплывал куда-то далеко и вновь возвращался.

Стас попытался разлепить глаза, один открылся, второй, видно заплывший от удара, не послушался. Язык присох к нёбу и не хотел отрываться. «Еще немного без воды, и мне конец», — равнодушно подумал он, но все же попытался пошевелиться.

Руки были связаны сзади, причем правую он почти не чувствовал. Зато левая, затекшая от неудобной позы, болела в суставах все сильнее. Он полз в темноте, пока не уперся лбом в грубую лестницу. Щеку оцарапало что-то металлическое. Пошевелив головой, он понял — большой гвоздь, возможно старинный, кованый.

Стал разворачиваться, неловко, словно краб на песке, кое-как нащупал связанными руками торчащий гвоздь, попытался зацепиться за него веревкой. Получилось с шестого раза. Он слегка передохнул — в глазах плыла все та же кровавая пелена, сильно тошнило.

Собрался с силами и рванулся всем телом, надеясь, что веревка хоть чуть-чуть ослабнет. В глазах полыхнуло, адская боль разорвала правое плечо, но веревка не поддалась. Он почти повис всей тяжестью на гвозде, свесив голову на грудь. Потом попытался рвануться снова. В глазах потемнело, сознание отключилось.

В Люберцы Ася и Арчи добрались поздним синим вечером. Садиться с собакой в автобус Ася не решилась, поэтому до улицы Попова они доплелись, когда совсем стемнело.

Мать, как всегда, сидела, укутавшись в старенький плед, перед телевизором. С тех пор как они поселились здесь, она выходила из дома только на работу — в магазине по соседству мыла полы поздним вечером или рано утром. Все остальное время она проводила здесь, в полутемной однушке на первом этаже запущенной пятиэтажки. Ася старалась приукрасить их убогий быт самодельными салфетками, лоскутным ковриком на стене. Но сырость из подвала и густая тень от старых тополей под окном все равно делали комнату мрачной, какой-то нежилой. На более комфортное жилье денег не было, Ася только, сжав зубы, мечтала, что после окончания института она будет работать день и ночь, чтобы вызволить мать из этого вечного сумрака. Ей казалось, что в светлом и уютном доме мама выйдет из состояния полусна-полубодрствования, в котором она жила после войны.

Она давно уже престала уговаривать маму выйти в город — погулять, в кино, на рынок. Ольга Петровна только пугливо всматривалась в лицо дочери — после контузии она плоховато слышала — и отрицательно качала головой. Ася помнила мать веселой, говорливой, всегда аккуратной в своем хрустящем от крахмала белом халате — мама работала медсестрой и умела делать уколы так, что пожилые пациенты обожали ее.

Потом, когда началась война, мама как-то постепенно стала словно меньше ростом, перестала звонко смеяться и рассказывать смешные и печальные истории из больничной жизни. Особенно после той ночи, когда в их дом приходили какие-то черные люди, по-чеченски велели выметаться из квартиры и из Грозного в 24 часа. Мать совсем почернела от горя, когда отца, врача городской больницы, подстрелили прямо на улице — в милиции сказали, шальная пуля. Потом, бросив квартиру и вещи, они вдвоем перебрались в лагерь беженцев в Ингушетии, прожили там два года в палатке, в которой по утрам волосы примерзали к подушке.

Когда Ася подросла, решили перебраться в Подмосковье. Но там мама долго болела, худела и как-то ссохлась, хотя все-таки пыталась держаться, через силу хлопотала по нехитрому хозяйству. По специальности работать не стала, пошла мыть полы, ее красивые, всегда ухоженные руки стали красными, пальцы разбухли и искривились…

Ася, которой к тому времени исполнилось семь лет, хорошо помнила войну. Грохот разрывов, развалины на месте их уютной зеленой улицы, соседскую бабушку Зинаиду, которая сошла с ума в те дни и ходила по разрушенному микрорайону, прижав к груди старую целлулоидную куклу в грязном платье, — ее дочь, зять и две внучки погибли под развалинами. Помнила скулящего от боли Шарика и как пыталась спасти его, забинтовать шею, перебитую осколком… А сквозь белые бинты проступала ярко-красная кровь…

Но как и когда она сама стала главой их небольшой семьи, Ася вспомнить не могла. Ей казалось, что после их бегства из Грозного и двух тяжелых лет в палаточном лагере так было всегда. Она всегда сама покупала продукты, оплачивала квитанции за квартиру и свет, встречалась с хозяйками съемных комнат, а потом квартир, сама решала, что купить себе и маме из дешевой одежды и обуви — на дорогую денег никогда не было. И все же она верила, что когда-нибудь мама поправится и снова превратится в ту, веселую и молодую…

— Мам, ты не пугайся, я с собакой, его зовут Арчи, он спокойный и добрый. — Ася отступила в сторону, чтобы мать увидела пса. — Он у нас поживет немного, у него хозяин пропал. Ты не против?

— Ой, какой большой. — Мать встала с продавленного диванчика. — А где же он будет спать у нас?

— Да в коридоре, сейчас что-нибудь постелю ему.

Обрадовавшись, что мать не испугалась и не стала возражать, Ася засуетилась, нашла в шкафу старое покрывало, постелила его на пол, свернув вчетверо.

— Арчи, место!

Пес послушно вернулся в тесный коридор, лег на вылинявшее покрывало.

— Ты ужинала, мам? — Ася из кухни спросила, заранее зная ответ.

— Да не хотелось как-то, я кефиру попила. — Голос матери снова сел. — Ты сама покушай. И собаку покорми, там каша есть.

Ася положила гречневой каши в миску, плеснула молока.

— Завтра куплю тебе корма, а сейчас так поешь, ладно?

Арчи поднялся, начал есть кашу, смешно брызгая себе на морду молоком.

— Ну вот, мам, я завтра с ним утром погуляю, потом на работу поеду, а ты уж побудь с ним день, хорошо? Вечером еды ему привезу собачьей, а днем можно и не кормить, он привычный.

Мать согласно кивнула, кутаясь в плед. Сейчас в комнате было действительно прохладно, но она зябла и в самый жаркий летний день.

После приема, на котором в этот раз побывало четыре кошки, две собаки и попугайчик-неразлучник, подавившийся семечком, Ася улучила момент и позвонила в питомник ховавартов. Жанна разохалась, узнав, что найденная собака и есть тот самый Арчибальд фон Эббе, и дала номер телефона его хозяев.

С замиранием сердца Ася набрала его: как отреагируют хозяева на находку, предположить было сложно — теперь она уже знала, что среди владельцев дорогих породистых собак попадались разные люди, подчас довольно жестокие и неприветливые.

— Аллоу! — грудным манерным голосом отозвалась трубка. У Аси мгновенно испортилось настроение, она сразу представила модную, капризную даму из «новых русских». Но остановиться уже было невозможно.

— Алло, здравствуйте, это вас беспокоят из ветеринарной клиники «Вита». — Голос у Аси слегка дрожал, но она продолжила: — Вы знаете, один наш клиент нашел собаку-потеряшку, она оказалась ховавартом. Через питомник мы узнали… В общем, он откликнулся на имя Арчибальд. Скорее всего, это ваша собака. Не хотите взглянуть?

— Что! Арчи? — Всю манерность с дамы как ветром сдуло. — Где его нашли? Боже мой, он здоров? Он жил у кого-то? Ах, бродяжничал… Конечно, я приеду, говорите адрес…

Через час в приемное отделение вбежали двое худеньких подростков — мальчик и девочка, а за ними быстро вошла женщина в короткой шубке, с распущенными рыжими волосами.

— Где он? Это вы мне звонили, вы Ася? — быстро проговорила она.

— Арчи, Арчи! — позвала девочка в джинсиках и короткой курточке. Мальчик стоял рядом, независимо засунув руки в карманы.

— Да нет, он у меня дома, он несколько дней жил у человека, который его нашел, а потом… В общем, он уехал… на некоторое время. И меня попросили Арчи подержать. А я вот вас нашла. — Ася смутилась, словно сделала что-то не так.

— Ну так поедемте к вам домой! — быстро проговорила женщина. — Я на машине. Вы можете отпроситься?

— Могу, я здесь не в штате, я на практике, — еще больше смутилась Ася. Ей уже почему-то не хотелось везти это семейство домой — наверняка заберут Арчи, а как же Стас?

Но она все же отпросилась у Олега Васильевича и села в новенький «лексус». В Люберцы доехали быстро, пробок еще не было. С сильно бьющимся сердцем Ася открыла дверь, окликнула мать. Та вышла навстречу, и Ася ее не узнала — на лице мамы светилась улыбка.

— Мы погуляли! — радостно сказала она и вдруг осеклась, увидев за спиной дочери посторонних.

— Мам, это Галина Николаевна, Илья и Настя. — Ася посторонилась, чтобы мать увидела всю троицу. — Они…

Не успела договорить, потому что из-за спины матери выскочил Арчи и кинулся к детям. Он радостно взлаивал, подпрыгивал, пытаясь лизнуть то Илью, то Настю, хвост его крутился, как вентилятор.

— Арчи! — ахнула женщина и наклонилась, обняла пса за шею. Тот блаженно зажмурил глаза и замер. — Арчи, дорогой, как же ты изменился, вырос! Спасибо вам, огромное спасибо! Мы его столько искали, думали, что погиб…

Женщина порылась в сумочке, достала бумажную салфетку, аккуратно промокнула подведенные глаза, чтобы не размазать тушь.

— Арчи, дорогой, что с ногой у него? И с головой тоже? — Она заметила наконец шину и пластырь на собаке.

— Он попал под машину… — Ася не знала, как объяснить короче и понятней. — Бросился на шоссе, а водитель его из-за грузовика не видел. Ну вот, сбил, но потом подобрал и привез к нам, в клинику. А потом забрал домой, я ходила ему уколы делать. А потом Станислав Сергеевич… уехал. Когда вернется, не сказал. Вот я и взяла его. Пока, на время. Вы его заберете сейчас? Или…

— Да, это проблема. — На лбу женщины появилась тонкая морщинка. — Понимаете, у нас уже есть две собаки: кане корсо и скотч-терьер. Прямо не знаю… Он же бродяжничал, вы говорите, наверное, забыл все, чему его учили. Наверное, еще и болел чем-нибудь? Прямо не знаю…

— Ма-ам, ты что! — заканючила девочка. — Давай заберем!

— Ну, не знаю, Насть, как папа. — Женщина вытащила из сумочки новенький смартфон, набрала номер. — Не отвечает. У него сегодня совещание. Та-ак…

— Ма-ам, ну, ма-а-ам, — не унималась девочка.

Арчи переводил взгляд с Хозяйки на девочку, словно понимал, о чем они говорят.

— Давайте так! — наконец решила женщина. — Вы пока его подержите, пусть в вашей клинике анализы все сделают, нет ли какой заразы у него? Все-таки столько лет неизвестно где пропадал, мало ли что. Еще собак заразим дрянью какой-нибудь. Вы проверьте, а мы подумаем. И решим, хорошо?

— Как знаете, — почему-то обрадовалась Ася. — Конечно, Олег Васильевич его смотрел только по поводу травм, но и анализы можем сделать.

— Вот. — Порывшись в сумочке, дама достала кошелек, с сомнением окинула взглядом убогую обстановку, потом решительно достала из кошелька пятитысячную купюру, вложила в руку растерявшейся Аси. — Этого хватит на анализы, ну и на питание, да? А мы подумаем, хорошо? — Она наклонилась, еще раз потрепала Арчи по шее. — Пока, дружочек, до скорой встречи!

— Он вас хорошо запомнил, даже на электричке меня до вашей дачи возил, сам дорогу показывал, представляете? — Асе хотелось как-то защитить честь собаки, показать ее с лучшей стороны.

— На какой электричке, куда? — изумилась Галина. — Неужели дорогу до сих пор помнит? Он же у нас из электрички и выскочил, когда потерялся. Домработница с детьми ехала без нас с мужем, у нас тогда машина сломалась, и выпустила его, дура стоеросовая, на какой-то станции. Без поводка его везла, вот он и выскочил. Мы тогда его обыскались, да, Арчинька? Хороший, хороший!

— Да, представляете, привел меня на Белорусский вокзал и довез до самого Петелина. — Ася засмеялась. — Правда, дачу, может, и перепутал, очень уж домик старый.

— Какое Петелино? — Брови Галины поползли вверх. — Да нет! У нас дача по Рижской дороге, в Снегирях. Это вы что-то путаете, милочка. Или он напутал, да, Арчик? Ну, пока! Дети, попрощайтесь с Асей!

Арчи решительно двинулся вслед за дамой и детьми, но та притворила дверь, не выпуская собаку на площадку.

— Пока, Арчи, пока, хороший мой! — Она улыбалась, но как-то отстраненно — видно было, что ситуация ее уже не интересовала, но хорошее воспитание не позволяло просто уйти. — Пока, Асенька, спасибо вам, я позвоню обязательно, пока! — И, послав Арчи воздушный поцелуй, она закрыла дверь.

Арчи растерянно переводил взгляд с двери на Асю, потом нерешительно гавкнул раз и два.

Асе стало неловко, словно это она только что предала старого друга. Ей почему-то показалось, что дама не вернется за собакой, какими бы анализы ни оказались — плохими или хорошими.

— Арчи, место! — упавшим голосом сказала она и пошла на кухню. Там, сжав руки, напряженно сидела на табуретке мама, но на лице ее блуждала легкая улыбка.

— Так они не забрали его, нет? — Она с надеждой посмотрела на дочь.

— Да нет, мам, просили анализы сделать — не болен ли чем-нибудь заразным. — Ася налила себе воды, попила. — А если даже болен — что же, такой не нужен, что ли? А он так обрадовался, ты видела?

— Ну и ничего, ну и пусть он у нас поживет, — с воодушевлением сказала мать. — Я с ним гулять буду, он послушный, идет спокойно. Даже на кошек не реагирует, представляешь. Я ему: «Арчи, Арчи, спокойно, рядом!» — а он на меня так посмотрел: «Ты, мол, что, я и не беспокоюсь вовсе!» Я даже засмеялась.

— Мам, ты… Ты и правда с ним гуляла? А далеко? — Ася не верила своим глазам, такой оживленной мать не была уже много лет.

— Да мы до рынка дошли, там, на площади, а вернулись через сквер. — На щеках мамы появился слабый румянец. — Вечером еще сходим, ты не против?

— Да ты что, мам, я очень рада, что ты вышла погулять. — Ася чуть не расплакалась, столько робкой надежды было в глазах матери. — И хорошо, а то мне некогда будет с ним разгуливать, у меня же практика еще месяц. Так что ты уж сама, ладно?

— А что ты говорила про дачу-то? Куда он тебя возил?

— Да и сама теперь не знаю, я думала, он к хозяевам меня тащил — вспомнил по запаху дорогу, вот и тянул туда. А оказывается… Что же это за дом был? Совсем старый, как будто заброшенный. Ведь что-то ему там надо было?

В дверном проеме нарисовался Арчи — видно, услышав свое имя, решил, что его зовут. Он сел, неловко вывернув больную лапу, потом лег. Шевелил бровями, следя за разговором. Сердце его рвалось на части.

Он смотрел на оживленное лицо Аси, потом переводил взгляд на пожилую женщину, кутавшуюся в платок. Обе они были добры к нему, и в благодарность он готов был служить им. Но дом его был не здесь, а там, куда ушли Хозяйка и дети. Он никак не мог взять в толк, почему его оставили здесь.

Арчи неловко встал, проковылял в прихожую, где еще стояли запахи Хозяйки и детей. Лег у двери, вытянувшись во весь рост. Что же, он будет ждать, когда они вернутся. Здесь, в тесной прихожей, он и задремал, беспокойно подрагивая лапами и часто просыпаясь.

Поздно ночью Ася подошла к двери, прислушалась. Арчи тихо скулил во сне — плакал, как от боли.

* * *

На следующий день Ася решила позвонить следователю Петруничеву узнать, нет ли новостей о Стасе, да заодно рассказать о том, что нашла хозяев Арчи, и об их странной поездке в Петелино. Вдруг эта информация окажется полезна?

— Нашлись хозяева, говоришь? — Петруничев покашлял в трубку. — А чего же они не забрали собаку-то? Вроде как пес нормальный, дорогой?

— Да хозяйка попросила анализы сделать, у них еще две собаки — ну вроде, чтобы не заразить их чем-нибудь… Но я еще хотела рассказать… Позавчера, когда мы из дома Стаса… Станислава Сергеевича уехали, он меня возил по Белорусской дороге, и там…

— Погодь, кто возил? Станислав, что ли? — Следователь слегка опешил.

— Да нет, Арчи. — Ася сообразила, что рассказывает о собаке, как о человеке. — Понимаете, мы пошли к метро пешком, но он потащил меня на платформу и в электричку. А вышел из вагона на станции Петелино. И привел к какому-то заброшенному дому. Там дверь забита гвоздями. Но гвозди новые, а дверь старая, аж черная. И Арчи выл очень сильно. И еще, я заметила, что там было много машин — по улице много следов от колес. А людей на ней не видно, все дома вроде нежилые. Тогда зачем туда машины ездят?

— Гвозди, говоришь, новые? — Петруничев похмыкал, слышно было, как налил воды, попил. — А показать сможешь? В смысле, улицу, дом? Если я за тобой заеду?

— Ну… наверное, смогу, а можно и Арчи взять — он точно сможет. — Ася вспомнила, как уверенно пес тащил ее по улицам поселка. — Только он дома у меня, в Люберцах.

— Ну, так я на машине, давай заедем за ним да смотаемся в это… как его… Петелино? — Петруничев явно заинтересовался их приключением. — Только я коллег предупрежу из областного управления, это их зона. Ну, я через часок подъеду, будь готова.

К Петелино подъехали в третьем часу. Пока в Голицыне искали районный отдел внутренних дел, пока дождались, что к ним присоединится здешний сотрудник — пожилой рябоватый капитан, Арчи смирно лежал на полу милицейской «газели» у ног Аси. Она едва узнавала местность, попросила подъехать к платформе — оттуда вроде яснее будет. Водитель, рыжий, как костер, низенький сержант, только хмыкнул, но просьбу выполнил. Отсюда Ася уже могла показывать, как ехать, и через 15 минут они вырулили на ту пустынную деревенскую улицу, по которой совсем недавно ее тащил за собой Арчи.

Петруничев резко крутил головой, разглядывая унылые домики за заборами, пока Ася не скомандовала:

— Стойте, это здесь!

Арчи первым выскочил из открывшейся двери, Петруничев, капитан и Ася поспевали за ним. Вскочив на крыльцо, Арчи завертелся на месте, потом соскочил и по остаткам рыхлого синеватого снега побежал за угол дома. У задней стенки он принюхался к отдушине подпола, поскуливая и яростно откидывая задними лапами сухую прошлогоднюю траву. Петруничев присел на корточки, бесцеремонно отодвинув собаку, и крикнул в отдушину:

— Эй, есть там кто?

Потом приник к дыре ухом, прислушался. Из подпола не доносилось ни звука, но Арчи продолжал поскуливать и беспокойно то садился у отдушины, то снова вскакивал. Следователь выругался и резко побежал обратно к крылечку.

— Саш, дай монтировку, что ли, тут такими гвоздями засажено, не оторвать.

Принесенной сержантом монтировкой он начал отдирать гвозди, которые с жалобным скрипом выходили из темных досок.

Дверь наконец поддалась, они вошли в темный коридор, а потом в такую же темную комнату. Окна изнутри были занавешены какими-то тряпками, в доме стоял крепкий нежилой дух. Но на столе, покрытом клеенкой, отсвечивали грязные тарелки с остатками еды и окурками, валялась пустая водочная бутылка, еще две стояли под столом.

— О-па-на! — Петруничев взял одну из бутылок, посмотрел на свет, понюхал горлышко. — Свежая посудка-то! Кто-то был тут пару дней назад, не дальше.

Капитан топтался у затертой портьеры, которая отделяла комнату от кухни.

— Да небось бомжа какая-нибудь, товарищ майор. Они тут часто лазают по дачкам-то.

— И много ты видал, чтобы бомжа курила «Мальборо»? — Петруничев поднял пустую красно-белую пачку. — Не-е, брат, тут народ посолиднее отдыхал. Ну-ка, давай глянем, есть тут подпол или нет?

Ногой он отбросил в сторону кусок замызганного ковролина, который застилал пол на кухне. Под ним обнаружился люк с ржавым кольцом, от старости вдавленным в доску заподлицо.

Покраснев от натуги, Петруничев поднял люк, откинул его. Арчи вырвался из-под руки Аси и сунулся в люк первым. Примерившись, он спрыгнул вниз, оттуда громко и страшно залаял.

— Эх, фонарика нету! — сплюнул Петруничев. — Ну, была не была.

Крякнув, он спрыгнул вслед за псом. И вдруг оттуда донесся совершенно явственный художественный мат. Сержант, стоявший у притолоки, усмехнулся, капитан заинтересованно подошел, заглянул вниз.

— Давай, капитан, помогай, тут человека вытащить надо, — донесся снизу полузадушенный голос Петруничева. — Держи, и ты, Петь, помогай давай!

В проеме показалась голова. Она моталась на шее, как у тряпичной куклы. Ася прижала ладонь к губам: на лице человека, которого, пыхтя, тащили вверх капитан и сержант, не было живого места — сплошные кровоподтеки и ссадины. И все же она узнала Стаса. Снизу из подпола доносился лай Арчи, но теперь он был скорее радостный, чем страшный.

Ася сидела на скамейке у входа в больницу уже второй час. Рядом, привязанный к спинке скамьи, смирно сидел Арчи. Высокие кусты и деревья в скверике уже подернулись сизо-сиреневой дымкой набухших почек, солнце пригревало, и сидеть в общем было приятно. Но Ася все равно часто поглядывала на часы: стрелки показывали половину пятого.

Наверх, в палату к Стасу ее не пустили. Охранник, сидящий за низким парапетом, сурово отвадил: не положено, приемные часы с пяти до семи вечера, ждите. Оставалось полчаса.

По дорожке от ограды до входа то и дело проходили люди. Одни, с полными сумками, входили в холл, явно пришли проведать больного. Другие — с опустевшими — выходили, кто горестно сморкаясь в платок, кто со спокойным лицом… Ясно, что после того, как повидали кого-то там, в палатах. Но Ася не хотела задумываться о том, как и почему их пропустили, а ее задержали. Ей было страшно.

Во-первых, страшно увидеть изувеченное лицо Стаса — она до сих пор не пришла в себя от шока, пережитого там, у старого дома в подмосковном поселке. Во-вторых, еще страшнее было объяснять ему, почему она пришла и не могла не прийти. Мало ли что он подумает — случайная знакомая, ветврач для такой же случайной собаки, попавшей под его колесо.

Так что задержавшему ее охраннику она была даже благодарна — страшный момент был отложен, и не по ее вине. Но чем ближе подходило время посещений, тем сильнее колотилось сердце. Арчи, словно поняв ее состояние, беспокойно двигал ушами, жарко высовывал язык — солнце припекало совсем по-весеннему.

Вдруг от ворот быстро покатился невысокий полный человек в кепке. Ася мгновенно узнала следователя Петруничева. Он тоже заметил ее издалека.

— Ну что, сидите? — неопределенно поинтересовался он. — Были у Полякова, как он? И ты тут, пес? — сразу обо всем стал спрашивать следователь.

— Н-нет, не была еще, приемные часы с пяти, не пускают, — ответила Ася, почувствовав, что краснеет.

— Так пошли вместе, пропустят! — бодро помахал папкой Петруничев. — Только его придется оставить, конечно.

— Арчи, сидеть! — Ася встала, отряхнула юбку. — Я скоро, не волнуйся.

Арчи тонко проскулил что-то вроде «не беспокойся, я посижу».

Палата, в которую из интенсивной терапии перевели Стаса, была в самом конце длинного коридора. Ася шла за следователем, чувствуя, как отдается в ушах стук сердца. Ей даже казалось, что попадавшимся навстречу врачам в светло-голубых халатах и больным, шаркавшим туда и сюда по коридору, заметно, как сильно оно бьется под свитером. Она обернула длинный шарф вокруг шеи так, чтобы концы свисали на грудь — этот жест немного успокоил, и, когда они подошли к палате, она уже взяла себя в руки.

— Ну что, я зайду, а вас потом позову, ладно? — как само собой разумеющееся, быстро проговорил Петруничев. — Вы тут пока подождите.

Ася осталась у двери, нервно перекладывая из руки в руку пакет с гостинцами — пакетом сока и мандаринами. Через минуту из палаты вышли два немолодых дядьки в тренировочных штанах и расстегнутых до пупа рубахах. У одного рука была подвешена на странной распорке так, что локоть торчал в сторону. Оба пошаркали к лестнице, у одного в кармане гремел спичечный коробок.

Петруничев застрял надолго. На Асю уже несколько раз подозрительно поглядывала хорошенькая медсестричка, пробегавшая по коридору с лотком, накрытым салфеткой. Она чувствовала себя все более неловко, торча тут так очевидно без дела. Но едва решила спуститься вниз несолоно хлебавши, как Петруничев вышел, утирая лоб несвежим носовым платком.

— Ну, идите, только недолго, а то он устал уже, — махнул рукой в глубь палаты.

Ася робко вошла, щурясь на солнце, бившее в глаза из незанавешенного окна. На кровати у окна лежал белый кокон — голова Стаса была забинтована, на щеке приклеен большой пластырь, на руке, лежавшей поверх одеяла, — гипсовая лангета. Полоски кожи, видные из-под повязок, были желтовато-серыми, какими-то неживыми. Но глаза из-под бинта блеснули почти весело навстречу девушке.

— Здравствуйте, Стас! Как вы? — тихо сказала она, подойдя к кровати, придвинула ближе хлипкий стульчик. — Очень больно?

— Да уже не так фигово, как было. — Стас попытался приподняться, но, видно, это простое движение пока было ему недоступно. — Ключицу подремонтировали, голову тоже, а все остальное само заживет… Я хочу сказать вам спасибо. Мне следователь сказал… Что это вы меня нашли, да? Если бы не вы…

— Да нет, это не я, это Арчи на самом деле. — Ася почувствовала, что снова краснеет, как дурочка. — Это он меня повез туда, в поселок, где вас… Ну, где вы…

— Арчи? — Стас говорил с трудом, видно, наклейка на щеке сильно мешала или было все-таки больно. — Это кто?

— Пес ваш, ну, Боцман. — Ася улыбнулась. — Я выяснила, он на самом деле Арчибальд, Арчи. И хозяева у него есть. Только они…

— А следователь мне все толковал, что Артемон какой-то след взял, а я никак не пойму… Значит, Арчибальд? Вот так псина! И что, хозяева его забрали?

— Н-нет… Не знаю. — Ася покачала головой. — Они обещали позвонить, но уже больше недели прошло, не звонили. Мне кажется, и не позвонят. По всему видно, он им не нужен.

— Ну так нам нужен! — Стас протянул здоровую руку, положил ее на ладонь девушки. — Нужен ведь, правда?

— Конечно! Он такой умница! — Асе хотелось сжать руку Стаса, но она не решилась. — Он меня просто, как поводырь, привел сначала на Белорусский вокзал, потом в электричку, представляете? И довел до самого дома… Только я не сразу поняла, что там вы. Если бы поняла, мы бы вас раньше нашли, а так… Могли и не успеть.

— Да ну, успели же! — Стас откинулся на подушку. — Я скоро выпишусь, мне тут валяться некогда. Обещайте, что съездим на Воробьевы горы. Вместе с Боцманом, то есть, как его, с Арчибальдом? И еще куда-нибудь?

— Ну… Вы скорее поправляйтесь, а там видно будет, — уклонилась от ответа Ася.

— Нет, обещайте, а то не поправлюсь! — Видно было, как Стас пытается улыбнуться, но наклейка мешала, улыбка получилась кривой. — Обещаете?

— Обещаю, — прошептала Ася. — Арчи тут сидит, внизу, я его у скамейки привязала. Но он и так не ушел бы. Он все понимает. Мне кажется, он знает, что вы здесь.

Она подошла к широкому окну, выглянула на улицу. Арчи смирно сидел у скамейки в грязноватом, не отошедшем от зимы скверике. Перед ним прыгали у лужи чумазые городские воробьи, он искоса наблюдал за ними.

— Сидит ждет. — Ася обернулась.

— Да ладно! — Стас медленно приподнялся, откинул одеяло, опершись здоровой рукой на спинку стула, кое-как поднялся.

— Зачем? — вскрикнула Ася. — Вам же, наверное, еще нельзя вставать?

— Чего это нельзя? — проворчал Стас, медленно преодолевая расстояние в два метра. — Очень даже можно. Могу я на своего спасителя посмотреть?

Он подошел к Асе, оперся на ее плечо и выглянул в окно. В этот момент Арчи поднял голову, как будто почувствовал его взгляд, приветственно гавкнул пару раз. Воробьи мигом вспорхнули и уселись на голые ветки сиреневого куста.

Ася стояла, ощущая горячую тяжелую руку Стаса на своем плече. И думала, что вот так готова стоять долго-долго. Может, всю жизнь.

Content

Батенёва Татьяна Анатольевна Внучка, Жук и Марианна

Татьяна Батенева Внучка, Жук и Марианна

Телеграмма

Кто ловит мышей

Мятные пряники

Золотой мальчик

Две дороги

Неужели в тот дом?

Бабушка умерла

Поминки

Заговор дворовых

Дама с собачкой

Отморозок Васька

Завещание

Мухина команда

Насос сломался

Бессонница

Папа номер два

Колпакова Оля

Школа — не место работы

Банька

Чердак

Неотразимая Наталья

За советом к ветерану

Гроза

Ремонт

В райцентр

Открытие

Собачья свадьба

Операция удалась

Не надо ничего говорить

Бегство

Добро пожаловать в зазеркалье!

Боцман Арчибальд