Юрий Корольков

Так было…

От автора

Моему сыну и его сверстникам на всех континентах Земли с верой, что они проживут жизнь в мире, труде и дружбе.

Предлагаемая читателям книга «Так было…» является продолжением романа-хроники «Тайны войны», вышедшей в свет три года назад. Здесь те же герои, развитие тех же событий…

Как и в первой книге, я опираюсь в своем повествовании на достоверные факты недавнего прошлого.

Когда-то на фронте, во время войны, мне приходилось читать дневники, отобранные у пленных или найденные среди документов убитых фашистских солдат. С удивительным цинизмом авторы этих дневников записывали свои преступления, будто хвастались убийствами и грабежами на нашей земле. Нечто похожее наблюдал я и в Нюрнберге на заседаниях Международного Военного Трибунала. В психологии подсудимых — главных виновников второй мировой войны — бросалась в глаза одна непостижимая деталь: они в продолжение многих лет тщательно фиксировали свои преступления в документах, протоколах и стенограммах государственных совещаний. В конце войны они спрятали свои архивы в тайных подвалах, замуровали в глубине соляных копей. Находясь в Берлине и Нюрнберге, я получил доступ к этим обнаруженным архивам и смог использовать их в романе-хронике.

Но германские нацистские архивы раскрывали не только преступления самих фашистов — они проливали свет на тайную и вероломную деятельность пособников германских фашистов на Западе. Эта реакционная политика нашла свое отражение и в мемуарах некоторых военных и государственных деятелей западных стран. Зачастую, помимо своей воли, авторы таких записей, воспоминаний раскрывают тайны, к которым были причастны. Многие из этих мемуаров также были использованы в романе-хронике «Так было…»

Все, о чем говорится в этой книге не только история, ушедшая в прошлое. Заговорщики против мира, которые плели свою паутину в годы второй мировой войны, действуют и поныне. Вновь поднимает голову фашизм в Западной Германии, упорствуют поборники «холодной войны», сторонники безудержной гонки вооружений, сторонники политики «с позиции силы», и эти представители международной реакции — часто те же люди, что действовали за кулисами второй мировой войны. Их разоблачение служит делу мира.

В этой книге читатели снова встретятся со знакомыми героями — простыми людьми многих стран, которые вынесли на своих плечах тяжесть борьбы с фашизмом. Как и в первой книге, здесь рассказывается о тайнах войны, о судьбах простых людей, сражавшихся на фронте и в подполье, людей разных национальностей, убеждений и взглядов, объединенных одним стремлением — защитить независимость, мир и человеческое достоинство. Вступив в антигитлеровскую коалицию правительств и свободолюбивых народов, люди победили фашизм. Объединив усилия, народы всех континентов продолжают борьбу за мир, против войны.

Часть 1

Перед пропастью

Глава первая

1

Андрей Воронцов, споткнувшись о порог, вышел из избы, где поселился командир корпуса. Он задыхался. Остановившись на крыльце, Андрей жадно вдохнул морозный воздух. Все, что произошло с ним за последние минуты, казалось ему страшным сном. Заледенелый порожек, о который споткнулся он в темноте, словно рассек его жизнь надвое. Андрей мог представить себе все что угодно, но только не это. Он мог погибнуть, остаться один раненый на поле боя, наконец пустить себе пулю в лоб, если бы не было другого выхода. Но добровольно сдаться в плен врагу, которого ненавидел самой лютой ненавистью, пойти и сдаться с поднятыми руками, стать перебежчиком… Нет, это выше человеческих сил! И все же это предстояло сделать. Сегодня, сейчас…

Мысли путались, и Андрей, стиснув руками виски, стоял на крыльце, не видя ничего перед собой. Состояние, в котором он находился, больше всего походило на чувство цепенящего страха. Не страха опасности, нет. За месяцы войны он перенес, пережил и перечувствовал столько, что не могло быть и речи о страхе в обычном смысле слова. Здесь было другое, в чем Андрей сам еще не мог разобраться. Внутри что-то надорвалось, словно рушились глубокие устои, представления о воинском долге. Ведь для непосвященных он станет изменником. Андрей содрогнулся при этой мысли. Разумом еще можно что-то понять, но сердцем…

Степан Петрович так и сказал:

— Пойми, Воронцов, что так надо. Пойми рассудком..

Так надо… Так надо… Андрей почувствовал, как побледнел, когда Степан Петрович каким-то чужим голосом сообщил, зачем он его вызвал.

Степан Петрович принял корпус вскоре после того, как закончились бои на Карельском перешейке, а Воронцов по-прежнему работал в политотделе. В бои корпус вступил где-то в верховьях Днепра и с тех пор откатывался все дальше и дальше, пока не очутился под Тулой. Измотанный непрерывными боями, корпус потерял чуть ли не две трети своего состава. В иных батальонах оставалось не больше сотни активных штыков. И с этими силами предстояло отстаивать город или хотя бы задержать рвущегося вперед врага.

Генерал знал, какие тяжелые потери несет противник в боях с его войсками. Германские дивизии истекали кровью, теряли технику, но продвигались вперед, а корпус Степана Петровича отходил и отходил на новые рубежи. Дважды по приказу ставки корпус переходил в контрнаступление, проводил фронтальные атаки и снова откатывался назад.

Только раз, где-то под Рославлем, удалось нанести удар с фланга. Но это была частная операция, участвовали в ней всего два неполных полка. И все же успех был несомненный. Отборная эсэсовская дивизия «Мертвая голова», прорвавшаяся вперед, была смята и отступила, бросив на поле боя технику и груды убитых. Об этом и говорил Степан Петрович с представителем ставки перед тем, как зашел Воронцов.

В избе было жарко. Представитель ставки, сняв шинель, сидел в углу под образами, а Степан Петрович нервно прохаживался от стола к окну и обратно. С генерал-майором, приехавшим из Москвы, Степан Петрович заканчивал командный факультет академии, хотя был старше его на добрый десяток лет.

— Я не вправе менять указания ставки, — говорил представитель, продолжая начатый разговор. — Я только солдат.

— Солдат? — Степан Петрович резко остановился перед столом. — Тогда, батенька мой, отправляйся в окопы. В окопы! Там солдатское место, А нам с тобой прибедняться нечего. В том-то и дело, что мы не рядовые. Солдат и тот должен знать свой маневр.

— Не понимаю, к чему ты все это говоришь, Степан Петрович. Ведь обстановка сложилась для нас так…

— Знаю, знаю, что ты мне скажешь: вероломное нападение Гитлера, внезапный удар, авантюристическая тактика… А мы где с тобой были? С этой авантюристической тактикой Гитлер к Москве подошел, а мы что? Больно уж успокоены мы были, эта успокоенность-то против нас и обернулась… Спасибо надо сказать нашему солдату, народу нашему, земным поклоном ему поклониться надо. Народ верит партии, и мы не вправе подрывать это доверие.

— То есть как? Кто его подрывает?

— А так. Допустим, что Гитлер напал внезапно. Но мы-то должны были быть настороже. Скажи мне, должны были? А что получилось? Ты это лучше меня должен знать — почему пришлось маневренную войну вести. А Гитлер, он что — лезет и лезет. Не будь у нас советского строя, давно бы нас смяли, как было это во Франции или и Польше.

— Ты забываешь об оснащении армии, Степан Петрович. Военно-экономический потенциал Германии…

— Что, что? Военный потенциал? Ты к Советской России подходишь с точки зрения петровских времен, батенька мой. Лапотной психологией страдаешь. Да у нас, было бы тебе известно, Россия промышленной державой стада. Пятилетки-то народ даром, что ли, выполнял? Последний съезд партии что решил? Повысить военное производство. Я сам был делегатом съезда, знаю. За два года у нас, считай, втрое повысилось военное производство. Значит, партия нас предупреждала. И нечего теперь сваливать, будто потенциал у нас слабый.

— Так что же, ты сомневаешься в нашей победе, что ли, Степан Петрович? С такими настроениями, знаешь…

— Да ты с ума сошел!.. Я в гражданскую войну не сомневался, когда на нас четырнадцать государств перло во главе с Черчиллем. Выдюжили и отбились. А насчет просчетов наших — не спорь. Не умеем еще мы воевать. И кадров опытных нет. А были. Сколько людей у нас ни за что ни про что поснимали? Зачем, спрашивается…

Представитель ставки настороженно оглянулся — нет ли в комнате посторонних.

— Остер же ты на язык, Степан Петрович, но думаю, что ты неправ.

— Да пойми же ты меня, — с надрывом воскликнул Степан Петрович. Лицо его передернулось, словно от мучительной боли. — Вот где это сидит у меня. Вот где! — ткнул он себя кулаком в грудь. — Из-за собственных просчетов людей теряем. И без того тяжело приходится… Вот привез ты мне приказ оборонять Тулу. Чем? У меня в полках одни номера остаются. Первый батальон, второй, третий… А под номерами — пшик один. Все тылы под гребенку вымел. Всех писарей, ездовых поваров в роты послал. Даже связистов. А приказ выполнять надо, согласен. Мне бы только три дня продержаться. Там сибиряки подойдут, поддержат. Три дня. Ты сейчас увидишь, что это значит… Видели бы союзники, какой кровью нам приходится драться… А Гудериана я все равно обману, ей-богу обману!..

В дверь постучали, Вошел Воронцов. Отрапортовал:

— Товарищ генерал-майор, старший политрук Воронцов по вашему приказанию прибыл.

— Проходи, проходи, Воронцов. Садись. — Сам сел по другую сторону стола. — Вот что, обстановку объяснять не буду… Знаешь сам, в каком находимся положении… Не сегодня-завтра немцы снова перейдут в наступление. Задерживать их нечем, но и Тулу нельзя сдавать. Надежда одна — на военную хитрость. Надо уверить противника, что мы сильнее, чем есть на самом деле. Согласен?

— Так точно.

Конечно, Андрей понимал это, — чего же здесь непонятного, но следующие фразы сразили его.

— Сегодня ночью под видом перебежчиков мы пошлем к немцам несколько человек. Они перейдут фронт в разных местах и выдадут себя за солдат из новых, только что подошедших дивизий. — Командир корпуса помолчал и, не глядя в лицо Андрею, сказал главное: — Одним из этих людей должен быть ты.

— Я?!

Андрей вскочил совершенно ошеломленный. Серая бледность проступила сквозь обветренную, загорелую кожу лица. У него перехватило дыхание.

— Я? — снова повторил он. — Нет, ни за что! Лучше…

Степан Петрович тоже поднялся. На худощавом лице обострились скулы.

— Коммунист Воронцов, это приказ. Приказы не обсуждают. На задание мы посылаем только политработников.

— Слушаюсь…

Андрей вдруг как-то весь обмяк, лицо его покрылось испариной.

— Дальнейшие распоряжения получишь у начальника разведки. Он ждет.

— Слушаюсь… Разрешите идти? — Андрей не узнал собственного голоса.

— Да… Пойми, Воронцов, что так надо. Пойми рассудком…

Степан Петрович вдруг шагнул к Андрею, порывисто привлек его к себе и поцеловал.

— Ступай… Я провожу тебя… Еще встретимся на переднем крае.

Воронцов вышел, а командир корпуса отвернулся, скрывая волнение. Когда он подошел к представителю ставки, лицо его снова было спокойно. Только на скулах бегали живчики и глаза неестественно блестели.

— Такими коммунистами и приходится жертвовать… — генерал-майор не закончил фразы.

В дверь постучали снова. Вошел комиссар батальона. Его вызвали с переднего края. Он улыбался, довольный, что несколько часов удастся провести во втором эшелоне. Может быть, даже забежит в баньку, в военторг…

Вскоре он, как и Андрей Воронцов, вышел от генерала, подавленный свалившейся на него бедой.

2

Разведотдел корпуса разместился на другом краю деревни, занятой штабом корпуса. Андрей успел немного прийти в себя но дороге. Подполковник Сошальский, начальник разведки, встретил его с озабоченно-деловым видом. Он всячески старался говорить лишь на служебные темы. Только в самом начале, когда лейтенант, сотрудник отдела, ушел за солдатской одеждой, подполковник неопределенно сказал:

— Да, товарищ Воронцов, так-то вот получается… Где вы живете? В Москве?

— Да! Около Сивцева Вражка.

— Знаю примерно… Если хотите, можете написать письмо. Вообще-то это запрещено, но ничего. — Сошальский всячески выказывал свое расположение к Андрею.

— Ладно, если успею. Когда поедем? — Он подумал: о чем сейчас писать Зине? Разве только проститься. Да и неизвестно, где она, — из Москвы куда-то эвакуировалась.

Из мимолетного забытья его вывел голос Сошальского. Он отвечал ему. Разве Андрей что-нибудь спрашивал…

— Приказано подготовиться к двадцати трем ноль ноль… Курить хотите?

Андрей глубоко затянулся. Пришел лейтенант. Прошли за перегородку, и Андрей облачился в солдатскую одежду. Гимнастерка была засаленная и пахла потом. Прежде чем передать ее Воронцову, Сошальский сам проверил карманы, вывернул наизнанку рубаху — нет ли каких пометок.

— Покажите ваше белье. Отлично — из простой бязи. Можете не переодевать. Все должно быть абсолютно естественно.

Подполковник давал советы, как вести себя, инструктировал, придирчиво проверял все сам. Шинелью остался недоволен — коротковата и слишком затрепана. У солдата, прибывшего из тыла, не может быть такой шинели.

Когда Андрей переоделся, Сошальский сказал:

— Теперь займемся вашими документами. Вот красноармейская книжка на имя Редькина. Николай Васильевич, уроженец Свердловской области. Запомните наименование вашей части. Это самое главное. Ваша дивизия прибыла вчера вечером и тотчас же заняла оборону. Днем вы подобрали немецкую листовку. Предъявите ее, как только окажетесь в расположении противника.

Сошальский передал Андрею листовку с наивно-глупым и наглым текстом. Каждому перебежчику нацисты обещали выдать незамедлительно буханку хлеба и бутылку водки.

— Вот сволочи! — не удержался Андрей. — Чем хотят купить.

Такие листовки не раз бывали в руках Андрея. Он не обращал на них внимания. Нацистская стряпня рождала только презрительную усмешку. Теперь, как ни странно, листовка вызвала злое успокоение. Вот он покажет им водку и буханку хлеба!

Подполковник снабдил Андрея еще потертым бумажником с вложенным письмом и фотографической карточкой. На фотографии с заломленными уголками была изображена женщина и двое детей — мальчик и девочка, стоявшие рядом с наивно вытаращенными глазенками и опущенными по швам руками. Затертое на сгибах письмо, написанное неуверенным почерком, начиналось с многочисленных приветов: «…а еще кланяется вам тетка Настасья и мать ваша Пелагея Гавриловна…»— и заканчивалось пожеланием доброго здоровья и краткими новостями. Владелец бумажника, видимо, часто обращался к письму — солдатской утехе, перечитывая заученные на память строчки.

Андрей дважды перечитал письмо, запоминая его содержание. Быть может, адресата уже нет в живых, и Андрей становился теперь на его место. Своих писем, своих фотографий Андрей брать не имел права. Он пересмотрел содержимое своей полевой сумки, все сложил аккуратно обратно и, пристегнув ремешок с металлическим набалдашником, протянул сумку Сошальскому:

— Если удастся, отошлите семье…

Андрей вел себя словно больной перед сложной операцией, не уверенный в ее благоприятном исходе. Он готовился к худшему. Первая вспышка тревоги, смятения, охватившая Андрея, медленно угасала. Внешне он был спокоен. Но Сошальский заметил, как дрогнули пальцы Воронцова, когда он передавал полевую сумку и пистолет в залоснившейся кобуре.

— Да, да, обязательно! Об этом не беспокойтесь, — Подполковник сказал это так, будто в этом заключалось самое основное и главное, ради чего Воронцов пришел в разведывательный отдел. — Давайте теперь ужинать.

Андрей отказался. Разве сейчас полезет что в глотку. Пить тоже не стал. Тоскливо посмотрел на часы — скорей бы шло время. Сел писать Зине, написал несколько строк и порвал. Не нужно. Пусть считает его пропавшим без вести. Время тянулось мучительно медленно. Сошальский куда-то уходил, возвращался, снова уходил и наконец сказал:

— Ну, поехали, машина готова.

Около часа тряслись по замерзшим кочкам, где-то останавливались, ехали дальше. Андрей сидел безучастный ко всему, что происходило вокруг.

Остановились возле сгоревшего дома с торчащей во мгле трубой. Запахло кислой гарью. Лунный свет тускло проминался сквозь толщу облаков. Ходами сообщения прошли в траншею и снова чего-то ждали. Сошальский отдавал какие-то распоряжения. Мимо Андрея сновали озабоченные люди. Он уступал им дорогу, прижимаясь спиной к откосу траншеи. Подошел сапер, начал объяснять, как пройти через минное поле. Андрей слушал, не различая его лица, вглядываясь через бруствер в темноту, куда указывал командир саперного взвода.

— Вперед надо пройти шагов триста и повернуть влево, не доходя до ветлы. Потом опять прямо…

Как ни вглядывался Андрей в серую муть, он не мог разглядеть ветлы, про которую твердил сапер. Вспыхнувшая ракета осветила часть ничейной земли. Воронцов увидел наконец хлипкую ветелку.

— Понял, понял….

Сапер облегченно вздохнул:

— Ну вот, то-то… Подползешь к пеньку, аккурат туда и сворачивай. Гуськом ползите. — Он принимал Воронцова за рядового солдата, полагая, что готовится ночная разведка.

За спиной Андрей услышал голос Степана Петровича:

— Люди расставлены?

— Так точно.

— Всё в порядке, с богом… Счастливого пути. Помни… — Командир корпуса обнял Андрея.

Андрей почувствовал прикосновение холодной, колючей щеки. В этом прикосновении ощутил он все недосказанное Степаном Петровичем и, стиснув его плечи, крепко поцеловал:

— Прощайте…

— Ступай.

Воронцов перелез через бруствер, так, как он делал это несчетное число раз, и пополз по стылой земле, запорошенной сыпучим снегом.

3

Немецкие окопы находились метрах в трехстах, не больше. Андрей дополз до ветлы, свернул к пеньку и, перебравшись через минное поле, притаился, ожидая вспышки очередной ракеты. Теперь к нему вернулось то напряженное самообладание, которое испытывал он всегда в минуты опасности. Когда загорелась ракета и слепящий, ядовито-бледный свет озарил все вокруг, Андрей, как условились, поднялся но весь рост и бросился вперед, к немецким окопам.

Сзади загрохотали беспорядочные выстрелы — Сошальский имитировал огонь по «перебежчику». Немцы тоже заметили человека, бегущего к ним через поле. Кто-то высунулся из окопа и махнул ему шапкой. Затрещали ответные выстрелы. Примолкшее к середине ночи (юле боя вновь наполнилось, гулом и треском. Линии трассирующих пуль замелькали повсюду, встречаясь и скрещиваясь, но ни одна из них не прервала пути Андрея.

Степан Петрович следил из траншеи за разгоравшимся огневым боем. Все шло, как было задумано. Солдаты комендантского взвода, вызванные для операции, били так, чтобы не поразить Воронцова. Немцы прикрывают его своим огнем — значит, клюнули. Еще с полсотни шагов, и Воронцов будет на месте.

Командир корпуса не успел оглянуться, не успел ничего сделать, когда сзади него из блиндажа, похожего на лисью нору, вырвался боец с ожесточенным лицом, в сбитой на затылок шапке.

— Вот гад, бежать вздумал, сволочь!

Все произошло в какие-то секунды. Солдат на ходу шлепнул ладонью по диску ручного пулемета, загоняя диск на место, сошники будто сами уткнулись в замерзший бруствер, и, приложившись, солдат дал короткую очередь.

— Отставить!..

Командир корпуса бросился к пулеметчику.

— Так то ж предатель! — солдат в ярости скрипнул зубами.

Но пулемет уже выхватили из его рук.

К месту происшествия подоспел и Сошальский. Ракета погасла, и нейтральная зона вновь погрузилась в тусклый мрак, скрывший и ветлу, и бегущего во весь рост человека.

Андрей упал. Ему показалось, что он споткнулся о замерзшую кочку, но, не чувствуя боли, снова вскочил и уже в темноте прыгнул в немецкий окоп. Кто-то поддержал его. Андрей протянул зажатую в кулаке листовку.

— Гут, гут! — одобрительно затараторили солдаты, подхватившие Андрея. — Уберлауфер… Руссишер уберлауфер..[1]

Новость молниеносно распространилась по блиндажам и окопам. Вокруг Андрея толпились солдаты, забегали вперед, приближали в темноте лица, чтобы получше разглядеть пленного, похлопывали его по плечу, видимо совсем не испытывая враждебного чувства. Только любопытство привлекало их к человеку, перебежавшему с той стороны.

Солдаты гурьбой проводили Воронцова до первого домика — окопы тянулись сразу же за селом вдоль околицы. На шум из избы выскочил раздетый, в одном кителе, офицер, осветил фонариком Андрея, примолкших солдат. В желтоватом луче выступили из темноты небритые лица, поднятые воротники шинелей, опущенные, как башлыки, суконные шапки.

Немец в кителе спросил, что случилось, гаркнул на солдат и обратился к пленному. Андрей сделал вид, что не понял, и снова протянул листовку. Офицер самодовольно ухмыльнулся и приказал конвоирам доставить пленного в штаб.

Дальше Андрея вели два конвоира с винтовками, вели молча по середине улицы — после встречи с офицером они уже не решались заговаривать с пленным. Остальные солдаты вернулись обратно. Воронцов шел на шаг впереди конвоиров. По обе стороны неясно вырисовывались темные очертания крыш, плетни, высокие тополя. Андрей чувствовал все большую слабость. Напряжение постепенно спадало, но он еще не понимал, что был ранен. Так вот он, плен. Оказалось, что все произошло гораздо проще. Ему даже не пришлось поднимать руки, выполнять эту унизительную процедуру.

Андрею показалось, что в доме, куда его привели, он уже бывал. Так и есть, здесь недавно стоял политотдел дивизии, которой раньше командовал Степан Петрович. Андрей раза два заходил сюда, возвращаясь с переднего края. Однажды пришлось даже заночевать, он спал вон на той скамье. Сейчас на ней лежал немец. Он оторопело вскочил при появлении конвоиров и исчез за дверью горницы. Раньше там жил начальник политотдела.

Острая тревога нарастающей опасности охватила, насторожила Андрея. Что, если его кто-то узнает. Две недели назад в доме еще жили хозяева — старик крестьянин с женой и молодая женщина с худенькой девочкой. Он знал их немного, разговаривал с женщиной, эвакуированной из-под Брянска. Что, если… Малейшее движение, возглас, невысказанное удивление могли его погубить. Но, вероятно, немцы выселили хозяев из дома. Ни в кухне, ни в горнице, куда его провели, не было никого, кроме немцев.

Допрашивал Андрея немецким офицер в капитанской форме. Переводчик, тоже сонный, едва говорил по-русски. Он невероятно коверкал слова, произносил их громко, будто от этого они становились понятнее. Капитан приказал обыскать пленного. Переводчик вытащил из кармана красноармейскую книжку, бумажник, забрал листовку и все это положил на стол перед капитаном. Андрею разрешили сесть. Кто-то подставил ему табурет. Капитан протянул сигарету. Воронцов прикинулся запуганным, робким человечком. Он должен был играть роль умирающего от страха перебежчика, дезертира, услужливо отвечающего на любые вопросы. Как трудно было это делать, когда хотелось говорить совершенно иное. С каким удовольствием Андрей швырнул бы сейчас табурет в голову этого самодовольного, брезгливо перелистывающего его документы капитана! Но вместо этого Андрей должен заискивающе улыбаться, дрожащими руками прикуривать сигарету и благодарить.

Воронцов затянулся приторно-сладким дымом, и вдруг в его глазах потемнело, по телу расплылась слабость, он покачнулся и потерял сознание. Скорее всего, Андреи очень недолго оставался без памяти. Он пришел в себя от ядовитого запаха, напоминающего нашатырный спирт. Переводчик совал ему под нос флакон с жидкостью, а денщик поддерживал, задрав на плечи Андрея его гимнастерку вместе с нательной рубахой. Шинель и окровавленный ватник валялись на полу. Еще один немец, скорее всего санитар, накладывал бинт. Сквозь толстую повязку на боку просачивалась кровь. Значит, он был ранен, когда бежал через нейтральную зону…

Капитан кому-то докладывал по телефону, Андрей понял, что речь шла о нем, о его допросе. Офицер дважды повторил название дивизии, номер полка, значившиеся в его красноармейской книжке. Повесив трубку, капитан еще раз заставил Воронцова повторить, когда прибыла на фронт его дивизия, какой ее номер, проверил и другие сведения, которые уже сообщал пленный.

После допроса Андрей не в силах был сдвинуться с места. Его вывели под руки из избы и заперли в бане, стоявшей на задворках. Наутро перебежчика Николая Редькина отправили в лагерь военнопленных.

Так и не узнал в ту пору Андрей: удалось ли Степану Петровичу осуществить задуманный план, ради которого пошел Андрей на великую жертву, на муки плена, что были тяжелей самой лютой смерти…

А Степан Петрович все же перехитрил Гейнца Гудериана! Получи донесение о подходе свежих сил русских, немецкий генерал не решился атаковать их с ходу и отложил наступление на Тулу, приказав сосредоточить растянувшиеся свои войска. На это ушло два дня. А когда германские части снова пошли в наступление, их встретили свежие войска, прибывшие из глубокого советского тыла. Гудериану так и не удалось взять Тулу, а вскоре германские войска потерпели жестокое поражение под Москвой.

Обо всем этом Андрей узнал много позже.

Глава вторая.

1

Было начало августа 1941 года.

Британский линкор «Принц Уэльский» вошел в бухту в сопровождении трех эскадренных миноносцев. Моросил дождь, по небу ползли тяжелые тучи, и скалистые берега закрыла пелена серого тумана. Впрочем, в это время года у глухих берегов Ньюфаундленда нечего было ожидать лучшей погоды. И тем не менее американский президент избрал именно эту отдаленную глухую гавань Арджентию для встречи с британским премьер-министром. Рузвельт намеревался провести встречу без лишних свидетелей.

Линейный корабль «Аугуста» прибыл к ньюфаундлендским берегам накануне. Незадолго перед тем в открытом море на борт линкора приняли президента Соединенных Штатов. Рузвельт радовался, посмеиваясь над американскими журналистами, которых так ловко удалось ему провести. Еще бы! Видимо, они и сейчас думают, что президент занимается где-то рыбной ловлей.

В поисках сенсации американские газетчики не спускали с него глаз в Белом доме. Пришлось пойти на эту безобидную хитрость. На прогулочной яхте, морской красавице «Потомак», он отправился к заливу Фэнди, будто бы отдохнуть и половить рыбу. Где-то здесь Рузвельт пересел на линкор «Аугуста» и прибыл в Арджентию — почти инкогнито, забрав с собой только самых необходимых людей из своего персонала. Так условились с Черчиллем. Встреча должна быть тайной. Хотя бы до поры до времени. Официально же Штаты сохраняют нейтралитет в европейской войне. Сейчас и без того напряженное положение.

В сером макинтоше с поднятым воротником, в шляпе, покрытой бусинками дождевых капель, президент неуверенно стоял на палубе. Он опирался на планшир. Его сыновья — Франклин и Эллиот — плотные молодые парни, один в морской, другой в авиационной форме, поддерживали отца под руки. Паралич ног, последствие полиомиелита, который Рузвельт перенес уже в зрелом возрасте, сковывал его движения. Конечно, больному президенту трудно было стоять на палубе, дышать сыростью, но ради такого случая он решил нарушить предписания врачей.

Военные корабли обменялись салютом наций. Гул выстрелов раскатился по тихой гавани и замер в береговом тумане в невидимых скалах. «Принц Уэльский» прошел так близко, что президенту показалось, будто в сетке моросящего дождя он разглядел громоздкую фигуру Черчилля. Британский премьер стоял на главной палубе линейного корабля, окруженный большой, очень большой свитой.

В ожидании, когда Черчилль явится с официальным визитом, Рузвельт спустился к себе и каюту. Его сопровождал Эллиот, любимец отца. Прилетевший откуда-то с севера. Эллиот не успел толком поговорить с отцом — для него все это было полной неожиданностью. Эллиота экстренно вызвали из части в Арджентию будто бы по служебным делам. Он прилетел в Ньюфаундленд и здесь, на «Аугусте», к своему удивлению, увидел отца. До поры до времени Рузвельт не хотел посвящать в тайну даже самых близких ему людей.

Сейчас они сидели в каюте и обменивались семейными новостями. Однако вскоре президент перевел разговор на другое. Его волновала предстоящая встреча. Он говорил, словно проверяя свои мысли, репетируя переговоры с Черчиллем.

— Послушай, Эллиот, — сказал Рузвельт, — я вызвал тебя, чтобы на это время сделать своим адъютантом. Пригласил и Франклина. Мне нужны люди, которым я мог бы доверять целиком. Я вижу, ты уже получил эти регалии, — президент кивнул на аксельбанты адъютанта главкома, украшавшие китель сына.

— Да, отец, я готов сделать все, что необходимо. Но все это так неожиданно…

Эллиот понимал отца, знал, что в Белом доме его окружают люди, которые стремятся оказать давление на президента. Тот же Семнер Уэллес, связанный с могучей промышленной группой. Или… Да мало ли их роится вокруг отца, навязывая ему свое мнение в угоду самым различным, чаще всего низменным, интересам. Видно, отец затеял слишком серьезное дело, если он вызвал к себе сыновей, которым только и может довериться…

— Но скажи, отец, зачем такая таинственность? К чему это совещание на краю света? Какова его цель? — Эллиот забросал отца недоуменными вопросами.

— Пока эта таинственность нужна в интересах нашей собственной безопасности, — ответил Рузвельт. — А потом, когда встреча перестанет быть тайной, она поднимет дух населения британского острова. Ты же сам бывал в Англии и рассказывал мне, как тяжело англичане переживают войну…

— Да, но дух населения — это не все.

— Конечно, — ответил Рузвельт. — Моральная поддержка — это еще не все. Надо сделать еще кое-что, если мы сами не хотим оказаться под фашистскими бомбами или перед жерлами их пушек. Нужно подумать о совместной борьбе против Гитлера, о том, чтобы объединить наши силы — силы русских, англичан и американцев… Дай мне прикурить, Эллиот.

Эллиот подал отцу зажигалку. Президент продолжал:

— На совещании мы должны подумать о наших поставках в Европу. Черчилль интересуется, какую часть военных материалов мы намерены отдавать русским.

— Ну и что же?.

— Он заботится и о своих интересах, сомневается, что сопротивление русских может быть длительным… Вообще-то дело это сложное. Для меня ясно одно — русские сейчас представляют собой единственно реальную силу, которая противостоит Гитлеру. Черчилль это тоже хорошо понимает, но все же львиную долю наших поставок намерен забрать себе.

Рузвельт задумчиво следил за облачком табачного дыма.

— За эти полтора месяца Гитлер добился серьезных успехов в России, — сказал он. — Русские непрерывно отступают. И все же Гарри Гопкинс считает, что наша политика в Европе оправдалась. Мы укрепляем там свои позиции. В войне с Россией Гитлер обессиливает себя. Тем более мы должны поддерживать русских. Даже с точки зрения самосохранения. Но Черчилль при всем этом рассчитывает еще и на нашу помощь. Поверь мне, — президент усмехнулся, — британский премьер начнет переговоры с того, что потребует от нас немедленно объявить войну нацистам.

— Но разве это нам выгодно? — спросил Эллиот.

— Как тебе сказать. Есть еще одно обстоятельство, которое надо иметь в виду. Англия и Германия уже давно прибрали к рукам всю мировую торговлю. Это не слишком-то устраивает наших бизнесменов. Не так ли? Особенно если учесть, что обе эти страны стремятся вытеснить нас с мировых рынков. Что же мы должны делать сейчас, когда на карту поставлена судьба Британской империи? Я говорю с тобой откровенно. Кто же не воспользуется выгодной ситуацией. Я скажу англичанам, что мы не намерены оставаться просто добрым американским дядюшкой, к которому можно обратиться в затруднительном положении, а потом забыть о его существовании.

— Я не совсем тебя понимаю, отец, — сказал Эллиот, пытаясь вникнуть в ход мыслей отца.

Президент усмехнулся:

— Ты слишком наивен, мой мальчик. Я оставляю в стороне мою неприязнь к фашизму. Мне ненавистен Гитлер, но я должен думать еще о деловых кругах Соединенных Штатов. Как президент Америки, я должен буду предупредить Черчилля, что мы не станем помогать Англии только ради того, чтобы она, как прежде, монопольно владела колониями.

2

Британский премьер-министр Уинстон Черчилль явился на «Аугусту» с официальным визитом часа через два после того, как «Принц Уэльский» стал на якоре в бухте Арджентии. Черчилль поднялся по парадному трапу в сопровождении обширной свиты. Его окружали начальники имперских штабов, советники, многочисленные чиновники министерства информации. Рузвельт с помощью сына поднялся на палубу встретить гостя. Но, диковинное дело, официальные представители британского министерства информации явились на линкор «Аугуста» увешанные с ног до головы фото-и киноаппаратами, с блокнотами и портативными пишущими манишками. Эллиот кое-кого из них узнал — это были корреспонденты лондонских газет. Они немедленно приступили к работе: брали интервью, фотографировали, заводили пружины съемочных аппаратов, устанавливали треноги, торопливо записывали первые впечатления. Рузвельт поморщился — премьер обманул его, привез с собой целый сонм газетных репортеров. Разве можно сохранить теперь в секрете предстоящую встречу. Ясно, Черчилль не намерен делать тайны из переговоров, не хочет считаться с обстановкой в Штатах и намерен обострить отношения. Америки с Германией. Спрашивается, зачем надо было придумывать наивную историю с рыбной ловлей, таиться от американских корреспондентов? Раз так, надо немедленно исправлять положение. Рузвельт шепотом поручил Эллиоту вызвать срочно американских газетчиков. С прессой никогда не следует ссориться.

Тем временем Уинстон Черчилль как ни в чем не бывало, радушно пожимал руку президенту, вспоминал о последней встрече — лет двадцать тому назад, улыбался, спрашивал о здоровье, произносил обычные и малозначащие фразы, приличествующие дипломатической встрече.

Вскоре премьер и президент удалились. Выполнив распоряжение отца, Эллиот заглянул в каюту. Отец и Черчилль сидели за столом и мягко препирались.

— Вы поймите меня, Франклин, — наклонившись через стол, говорил Черчилль. Наедине каждый позволял себе такую вольность, называть другого по имени. — Поймите меня. Американский народ решительно настроен в пользу Британии. Он готов вступить в борьбу. Дело за вами.

— Верно. Я не хуже вас, Уинстон, знаю настроения американского народа, — ответил Рузвельт. — Но в Штатах есть и другие силы. С ними нельзя не считаться…

Черчилль принялся развивать свою идею, убеждал Рузвельта, что именно сейчас, и не позже, Соединенные Штаты должны вступить в войну. Рузвельт незаметно переглянулся с сыном. Он будто хотел сказать Эллиоту: «Ну что, говорил и тебе!..»

— Для вас единственный выход — теперь же вступить в войну на нашей стороне, — продолжал убеждать Черчилль. — Если вы не сделаете этого, мы, конечно, погибнем, но тогда Гитлер первый нанесет вам удар. Этот удар может оказаться для вас последним.

Премьер запугивал и грозил. Он откидывался в кресле, его сигара задорно торчала кверху и перемещалась из одного угла рта в другой.

— А русские? — спросил Рузвельт.

— Русские? — повторил Черчилль. — Я поражаюсь, как они еще держатся до сих пор. Это провидение нам помогает. Пока-то держатся, и это хорошо. Ну, а если…

— Что — если?.. Сейчас только русские могут с успехом использовать наше оружие против Гитлера. Вы же сами это знаете хорошо…

— Знаю. Однако русские понесли такие потери, от которых они вряд ли оправятся. Гитлер уже занял русскую территорию, на которой до войны жило почти сорок процентов всего населения Советской России. Они потеряли больше трети своих железных дорог, лишились значительно больше половины производства стали, чугуна, алюминия… Чем они будут кормиться, если вместе с Украиной и Белоруссией потеряли чуть не сорок процентов хлеба? Я уж не говорю о чисто военных потерях. Кто будет там воевать — у русских не остается ни людей, ни танков, ни авиации… Да в конце-то концов, американские военные авторитеты тоже стоят на моей точке зрения. Возьмите того же Маршалла, — Советский Союз продержится самое большее три месяца. Это надо предвидеть.

— И все же, — возразил Рузвельт, — сейчас только русские борются с Гитлером… Впрочем, у нас еще будет время поговорить об этом на официальной встрече.

На следующий день, в воскресенье, условились вместе присутствовать на торжественном богослужении и после этого начать переговоры.

Молебствие происходило на борту «Принца Уэльского». На палубе выстроился экипаж английского линкора. Здесь же стояли двести пятьдесят американских матросов, доставленных с «Аугусты» на богослужение. Корабельный амвон, задрапированный британскими и американскими национальными флагами, возвышался посреди палубы.

Черчилль сам выбрал псалмы для песнопения. Пели гимн «За тех, кому грозит гибель в море» и закончили молебствие псалмом «Вперед, Христовы воины». Премьер и президент стояли рядом. Их окружали начальники штабов, военные советники, журналисты. Эллиоту удалось в течение ночи вызвать в Ньюфаундленд нескольких корреспондентов и фотографов американских газет. Английский премьер с благочестивым смирением на лице подтягивал псалмы, и его голос сливался с сотнями голосов английских и американских матросов; дружно возносивших молитву богу. Внезапно из-за туч проглянуло солнце, озарило гавань, скалы, военные корабли, застывшие на посветлевшей воде, вдруг потерявшей свинцовый оттенок. И солнце, и дружные торжественные песнопения казались добрым предзнаменованием. Кто бы мог подумать в то утро, вселившее столько надежд, что спустя четыре месяца все эти моряки британского линкора погибнут в морской пучине, исчезнут навеки на дне океана вместе с кораблем «Принц Уэльский»…

Переговоры начались вскоре после богослужения. Уинстон Черчилль всеми силами пытался сохранить чувство единодушия, возникшее на палубе корабля во время богослужения. К тому же стремился и Рузвельт, но противоречия оказались слишком глубокими. Их не устранишь ни заклинаниями, ни молитвами. Говорили о единых целях Британии и Соединенных Штатов, о послевоенном устройстве мира, Черчилль набросал проект декларации. Ее решили назвать Атлантической хартией. Название не вызвало возражений: хартия, подписанная на корабле в Атлантическом океане, — это внушительно и красиво. Но по существу самой декларации Рузвельт мягко, но настойчиво стал возражать Черчиллю.

Речь шла о четвертом пункте декларации, где говорилось об использовании мировых источников сырья после войны. Президент предлагал свободную конкуренцию. Черчилль возражал — американцы, видно, намерены вытеснить его из британских колоний. Препирались долго и безрезультатно.

После обеда за столом снова говорили на ту же тему. Сидели в кают-компании в креслах, привинченных к полу. Черчилль едва втиснулся между гнутыми подлокотниками. Ему было тесно и неудобно. Наконец он встал и принялся ходить вдоль каюты, останавливаясь лишь для того, чтобы налить коньяк в свою рюмку. Графин быстро пустел, но казалось, что алкоголь совершенно не действует на премьера. Наступал последний, решающий раунд. Сидевшие за столом прислушивались к спору.

— Конечно, — сказал Рузвельт, — после войны нужно всем предоставить самую широкую свободу торговли. Чего нам делить? Вы согласны со мной, Уинстон?

Президент дружески улыбнулся, словно дело шло о сущих пустяках, не вызывающих никаких сомнений. Черчилль насторожился, взглянул исподлобья на Рузвельта. Тот продолжал улыбаться.

— В мире не должно быть искусственных барьеров, — сказал он. — Условимся, что ни одно государство не будет получить каких-то преимуществ перед другими. Надо широко открыть международные рынки для здоровой конкуренции, мы откроем всем доступ к сырьевым запасам нашей планеты.

— Эти запасы находятся в колониях, — возразил Черчилль. — Наши соглашения не позволяют…

— Вот об этом я и говорю, — Рузвельт прервал премьера, чтобы закончить мысль. — Не может же Британия вечно сохранять за собой монополию в колониальных странах.

Черчилль побагровел. Он не ожидал выпада. Но удар был нанесен, и на него следовало ответить. Подавшись вперед, Черчилль сказал с достоинством:

— Господин президент, Англия никогда не откажется от своих преимущественных прав в Британских доминионах. Наши преимущества освящены веками, они принесли величие английской короне…

И вдруг, поняв, что продолжать спор бессмысленно, премьер остановился перед президентом, секунду помолчал и, подняв палец, произнес трагическим тоном:

— Господин президент, у меня создается впечатление, что вы намереваетесь покончить с Британской империей. Это видно из всего хода ваших мыслей о послевоенном устройстве мира. Бог вам судья! Но мы знаем, — голос премьера дрогнул, — мы знаем, что вы — единственная наша надежда. Без Америки Британской империи не устоять. В то же время поймите, — я не для того стал премьер-министром, чтобы председательствовать при ликвидации Британской империи…

Черчилль сдавался на милость победителя. Разговор еще продолжался, разошлись только в третьем часу, но всем было ясно, что британский премьер потерпел поражение. Иллюзии, надежды, с которыми Черчилль плыл к берегам Ньюфаундленда, были разрушены. Премьер признал свое поражение, поражение ради спасения Британской империи.

Премьеру удалось кое-что выторговать в формулировках, пришли к соглашению о поставках, о помощи, но Соединенные Штаты пока отказались открыто вступить в шишу. Состоялось торжественное подписание Атлантической хартии, были улыбки, горячие рукопожатия, громкие салюты перед выходом в море «Принца Уэльского», но в глубине души Черчилль и Рузвельт остались недовольны друг другом.

Президент снова стоял на верхней палубе линкора «Аугуста». Он опирался на руку сына, махал шляпой вслед удалявшейся британской эскадре. Судовой оркестр продолжал играть марш, хотя звуки духового оркестра, конечно, не достигали до слуха людей, находившихся на борту «Принца Уэльского». Задумавшись, Рузвельт сказал:

— По-человечески я могу понять англичан. Они в безвыходном положении. Но я президент Соединенных Штатов. Это разные вещи — быть президентом и человеком. Президент не может быть добрым дядюшкой. Иначе его не выберут президентом Америки…

Глава третья

1

Карла стошнило от того, что случилось в лесу. Еще раз его вырвало после, когда вернулись назад. Это было около бани, куда они пришли мыться. Оберефрейтор Штринк попросил воды. Вилямцек налил и протянул кружку. Штринк пил большими глотками. Острый кадык его ходил вверх и вниз, пальцы мелко дрожали, а зубы цокали о край алюминиевой кружки, точно его бил озноб. Он только бахвалился, что ему все нипочем. На рукаве Штринка расплылось большое пятно крови. Кровь еще не успела застыть, и обшлаг походил на суконку от штемпельной подушки, пропитанную краской. Карл увидел пятно, и его опять стошнило. Представил себе поляка с длинной шеей, которого застрелил. Хорошо, что Вилли не было в бане. Иначе снова начал бы ругаться.

Ефрейтор Вилямцек вытер платком выступивший на лице пот и слюну с подбородка. Перед ним снова встал расстрел пленных поляков. До сих пор он только догадывался, подозревал, что означают выстрелы, доносившиеся из леса. Сегодня сам все увидел. Как это страшно!

Панковский огородник Карл Вилямцек провел начало войны в Берлине. Его зять оберштурмфюрер Вилли Гнивке выполнил свое обещание. Пристроил Карла к себе денщиком. Но лучше, кажется, было идти на передовую, чем блевать от того, что он увидел в лесу. Вилямцек сплюнул липкую горечь, еще раз вытер рот и пошел в баню. Участники акции, так назывались массовые расстрелы, уже мылись. В предбаннике в одном белье сидел оберефрейтор Штринк и отмачивал рукав кителя в теплой воде. Вода в оцинкованном тазу была бледно-розовой. Вилямцек стал раздеваться.

Сначала, когда разразилась война, он был доволен. Там, в Берлине, месяца полтора, если не два, торчал в штабе, бездельничал, болтал с писарями или читал газеты. Главным образом объявления и сводки с Восточного фронта. Последние страницы газет напоминали кладбища: кресты, кресты и кресты на объявлениях-могилах, обрамленных черными рамками. Родственники извещали о безвременной смерти мужей, сыновей отцов. Ясно, что это были убитые на русском фронте, хотя на первых страницах в сводках говорилось только об огромных потерях русских.

Вилямцек не пропускал ни одного объявления или некролога, высчитывал — сколько лет было покойным, сравнивал со своим возрастом. Чаще всего получалось, что убитые были моложе его лет на десять — пятнадцать. Все молодежь. Ефрейтор испытывал что-то похожее на самодовольное удовлетворение — на этом свете он прожил больше любого из них. Но иногда попадались другие некрологи — умирали люди его возраста и старше. Тогда Вилямцек тревожно задумывался над неизбежным концом, печально размышлял, удастся ли ему дожить до этих лет.

Вскоре газеты перестали печатать траурные объявления. Говорили, что доктор Геббельс запретил публиковать некрологи. Уж слишком их стало много, и они будто бы влияют на моральный дух нации.

Иногда Карлу удавалось побывать дома. В солдатской форме он расхаживал вдоль грядок, давал распоряжения или рассуждал с женой. Герда жаловалась, что должна разрываться между Панковом и деревней. Карл старался ее успокоить. Война скоро кончится. На московском направлении германские войска уже взяли Смоленск.

Потом Вилли послали в Россию, и он взял с собой тестя. Сначала они побывали в Варшаве. Вилямцеку не понравился разбитый город. Но и Минск оказался таким же. Вместо улиц — сплошные развалины. Вилли где-то пропадал целыми днями, возвращался поздно и сразу заваливался спать. Вилямцеку было скучно без дела. Он не знал, зачем они разъезжают с места на место. Вилли сказал, что у него задание самого рейхсфюрера СС господина Гиммлера, он что-то проверяет, кого-то инспектирует. Но Карл подумал: зять скорее всего привирает, набивает себе цену.

Из Минска они поехали в Смоленск. Ехали по шоссе, забитому военными обозами, пушками, транспортерами. Все это тянулось на восток. Не доезжая до города, свернули в сторону и остановились на большой одинокой вилле, стоявшей и лесу, неподалеку от речки. Здесь располагался, как было написано на указателе, штаб пятьсот тридцать седьмого строительного батальона.

Место понравилось Вилямцеку — лиственный лес, начинающий желтеть под сентябрьским солнцем, тихие полы реки, по которым плыли опавшие листья. Все напоминало чем-то берлинский пригород в районе Буха, около его деревни. Только название было другое — Катынвальде, Катынский лес.

С зятем они прожили здесь дней пять, когда произошло то, что так потрясло ефрейтора Вилямцека. А началось это с деревянного зайца, с детской игрушки. Карл подобрал ее в другой даче, расположенной несколько дальше, в глубине леса, на просторной полянке. Здесь жили солдаты, а раньше, говорят, у русских была детская колония, называемая пионерлагерем. Скорее всего, так это и было — позади террасы, выкрашенной, в белый цвет, с разбитыми стеклами и сорванными с петель дверями, валялась груда детских кроватей.

От нечего делать Вилямцек слонялся вокруг дачи. Штаб опустел. Солдаты во главе с командиром батальона куда-то уехали в крытых зеленых машинах, похожих на фургоны. Уехал с ними и оберштурмфюрер Гнивке. Так уезжали они каждый день на несколько часов, а возвращаясь, сразу шли в баню. Потом обедали, пили, играли в карты, пиликали на губных гармониках, горланили песни, и если ночью не уезжали, то рано заваливались спать.

Сначала Вилямцек пошел на звуки выстрелов, отрывисто раздававшиеся невдалеке, но его остановил часовой и приказал вернуться обратно. Карл спросил, что там за стрельба, часовой ответил: «Не твое дело» — и прикрикнул на Карла, чтобы тот быстрей убирался.

Ефрейтор побрел назад и тут, возле детского лагеря, прекращенного в казарму, приметил в траве деревянного красного зайца с длинными ушами и смешной мордочкой. Игрушка была почти новая. Только на боку виднелась небольшая царапина. Карл рукавом отер с игрушки налипшую грязь. Зайца он подарит внучке. Вообще-то, конечно, Вилямцеку не повезло в России. Другие посылают вон какие посылки. Ефрейтор с завистью подумал о трофеях, которые достаются солдатам передовых частей. Но всё еще впереди. Пусть заяц будет его первым трофеем.

Вилямцек сунул в карман игрушку и пошел в штаб. После обеда он показал зайца Вилли. Вилли собирался прилечь отдохнуть. Он был немного подвыпивши.

— Смотри, Вилли, какой я подарок приготовил твоей дочери. Надо бы еще достать что-нибудь.

Оберштурмфюрер снисходительно посмотрел на тестя и усмехнулся.

— От таких подарков не разбогатеешь. Вот что надо дарить. Смотри, фати! — Вилли, когда они были одни, называл Карла папашей. Он сунул руку в карман и вытащил пригоршню золотых вещиц — пару колец, перстень, крестик на тонкой цепочке с распятием Христа и несколько бесформенных кусочков, похожих на зубы. — Вот что надо дарить, — повторил Гнивке. — Война несет нам богатства. Каждый солдат должен быть заинтересован в восточном походе. А помнишь, что я говорил на твоей свадьбе? Здесь, на славянских землях, будут раскачиваться немецкие колыбели. Скажешь, я не был прав? Разве ты, фати, откажешься поселиться здесь после войны? Фюрер даст тебе этот лесок, эту виллу и в придачу дюжину русских баб и мужиков, которые станут возделывать поля герра Вилямцека. Правда, неплохо? Мы идем по следам тевтонских рыцарей, расчищаем землю для Великогермании от всего, что мешает нам…

Вилли Гнивке почему-то вспомнил коммуниста Кюблера. Здорово его тогда сграбастали — все-таки упекли в кацет[2], он получил свои «Нахт унд Небель»[3]…

Для оберштурмфюрера Гнивке славяне и коммунисты, так же как и евреи, были недочеловеками. Без видимой логической связи он оказал тестю:

— Их надо истреблять всех, как насекомых. — Вилли убрал в карман золото, внимательно посмотрел на тестя и добавил — Тебе пора, фати, входить в курс дела. Завтра я тебе кое-что покажу… Тогда тебе не захочется таскать в кармане этого зайца.

Оберштурмфюрер как-то странно рассмеялся.

2

Утром, когда садились в машины, Билли сказал официальным тоном:

— Ефрейтор Вилямцек, идите в машину, задание получите на месте.

— Яволь! — ответил Карл. Здесь никто не подозревал о его родственных отношениях с оберштурмфюрером Гнивке. Вилямцек не любил подчеркнуто холодного тона, которым говорил с ним Вилли на людях. Но приказ есть приказ. Ефрейтор послушно забрался в кузов.

Машины, раскачиваясь на ухабах, выбрались из леса, проехали по шоссе и снова свернули в лес. Метрах в двухстах от шоссе обогнали колонну поляков. Карл узнал их по квадратным конфедераткам и поношенной форме. Поляки шли под усиленной охраной немецких солдат.

Машины прошли дальше и остановились. Колонна поляков тоже остановилась в некотором отдалении. Часть солдат, вооруженных винтовками, оцепила лес, остальные прошли вперед, к большой куче глины. Когда подошли ближе, Вилямцек увидел глубокую яму, наполовину засыпанную землей. Привели первую группу поляков — человек десять. Командир батальона, оберлейтенант Арнес, отдал команду. Поляков поставили лицом к яме. Солдаты из штаба строительного батальона вытащили пистолеты. Вилямцек вдруг все понял и ужаснулся. Его стала бить дрожь. Раздались первые выстрелы. Кто-то попытался бежать, но ударим приклада его сбили с ног. Солдаты стреляли почти в упор.

Командир батальона стоял рядом с Вилли. Они курили и наблюдали за казнью. Когда привели вторую партию, Вилли приказал:

— Ефрейтор Вилямцек, действуйте!

Карл задохнулся. Неужели Вилли хочет заставить его… От одной этой мысли его стало мутить.

— Но…

— Ефрейтор Вилямцек, выполняйте приказание! — Вилли отвернулся.

Обер-лейтенант зло посмотрел на Карла, готовый вмешаться.

Вилямцек дрожащей рукой отстегнул кобуру, вытащил пистолет. Он подошел к молодому поляку, крайнему справа. Пистолет ходил из стороны в сторону. Вилямцек словно в тумане видел затылок и загорелую, неестественно длинную шею человека, которого он должен был убить. Рядом, будто над ухом, раздались оглушительные выстрелы. Карл все еще медлил, он никак не мог навести пистолет.

— Ну!.. — донесся до него окрик зятя.

Вилямцек выстрелил. Поляк повалился на бок, повернулся, словно оглядываясь и пытаясь узнать, кто стрелял в него сзади. Вилямцек увидел бледное лицо, глаза, полные мучительного недоумения, страха, и руки, судорожно впившиеся в рыхлую землю. Тонкие пальцы его сжимались и разжимались.

Вилямцек плохо соображал, что происходит. Почему его поляк не упал в яму, как другие, почему глядит на него такими глазами и что кричит ему Вилли. А зять, подскочив к Карлу, орал:

— Стреляй еще, черт тебя побери!.. Стреляй, говорю!!

Вилямцек выстрелил еще раз и опять не попал. Вилли двумя выстрелами прикончил поляка, подтолкнул его носком сапога, и убитый медленно сполз по насыпи в яму. Обер-ефрейтор Штринк спрыгнул следом и принялся растаскивать трупы. Несколько солдат засыпали их сверху землей.

Карл все стоял с пистолетом в руке, потом отошел к дереву, и тут его вырвало. Оберлейтенант приказал ему идти к машинам. Карл сидел на подножке, прислонившись спиной к кабине, сидел, пока все не кончилось.

После бани все пошли обедать. Карл не смог проглотить ни куска. Только пил водку, пил много, как и другие. Стало как будто полегче… Его позвал к себе Вилли. Начал ругать его, говорил грубо и резко. До сознания Вилямцека доходили только обрывки фраз.

— Я не посмотрю, что ты мой родственник! — отчитывал Гнивке своего тестя. — Может быть, ты и курицу не сможешь зарезать? Германский солдат должен…

— Но я не могу, Вилли. Это очень страшно…

— Тогда иди подставляй голову под русские пули… Я не потерплю, чтобы меня подводили… Имей в виду, завтра мы едем на Украину. Чтобы этого больше не повторялось!

Вилямцек, покачиваясь, стоял перед Вилли. Его совсем развезло.

— Да ты пьян! Иди спать. — Вилли выпроводил тестя.

Наутро оберштурмфюрер выехал на Украину, в Киев. Он продолжал инспектировать зондеркоманды, созданные по приказу рейхсфюрера Гиммлера.

8

В Тосканской провинции, населенной наивными хитрецами, крестьяне говорят так: «Если сосед пригласил тебя в гости и обращается с тобой почтительнее, чем обычно, значит, он хочет надуть тебя или успел уже объегорить…»

Галеаццо Чиано вспомнил об этой тосканской примете, приехав осенью 1941 года в полевую ставку Гитлера. Она была расположена среди глухих озер Восточной Пруссии и многозначительно называлась Вольфшанце — волчья яма. Куда только девался пренебрежительный, оскорбляюще-снисходительный тон фюрера, сопутствующий обычно подобным встречам! Гитлера словно кто подменил. Итальянского министра он встретил у входа в свое бронированное, приземистое жилище, пропустил вперед, выказывая ему всяческое внимание. И не только он сам.

В дороге Чиано немного простудился. Побаливало горло. Узнав об этом, Риббентроп прислал ему горячего молока, упрашивал выпить на ночь. А на другой день устроили прекрасную охоту. Организовали ее блестяще. Загонщиками служили четыреста солдат во главе с офицерами — целый батальон. Действовали они с такой серьезностью, словно прочесывали брянские или вяземские леса от засевших там партизан.

На ужин подали свежую оленину и фазанов, подстреленных на охоте. Запивали русской водкой. Бутылки из грубого стекла с этикетками «Московская водка» стояли на столе среди хрусталя, бронзы и серебра. Гитлер хвастался — теперь Германия обеспечена продовольствием. Из России на запад идут тысячи поездов. Геринг поддакивал. Он только что побывал на Украине и рассказывал о своих впечатлениях.

— Вы знаете, что я там ел? — восторженно говорил он. — Курицу со сметаной. Объеденье! — Рейхсмаршал причмокнул и закатил глаза. — Меня угостили наши солдаты в украинской деревне. Каждый держал по курице, разрывал ее руками и макал в ведро со сметаной. Я поступил так же. Божественно!.. Богатейший край!

Гитлер сказал:

— Через две недели я приглашаю вас в Москву. Сейчас мы накапливаем силы для решающего удара. Скажите, граф, не смогли бы вы послать еще десяток дивизий в Россию, чтобы сменить германские войска на юге. Они нужны под Москвой.

Чиано обещал передать Муссолини эту просьбу. Сам он решать не может. Это в компетенции военных властей, а Чиано только министр иностранных дел… Теперь он понял, почему так предупредителен Гитлер, — ему нужны итальянские солдаты. Значит, у немцев в России дела не так-то уж хороши.

В Риме, куда Чиано возвратился через несколько дней, Муссолини охотно согласился помочь союзнику. Наконец-то Гитлер нуждается в его помощи! В начале русской кампании было не так. Немцы надеялись управиться сами. Не вышло!

На русском фронте уже действуют несколько итальянских дивизий, но Муссолини все время казалось, что Гитлер умышленно ставит их на второстепенные направления. Дуче ревновал его к Антонеску и испанскому каудильо — к кому угодно. Антонеску выставил двадцать с лишним дивизий. Румынские войска дрались под Одессой. Теперь город переименовали, назвали именем Антонеску. Есть от чего прийти в мрачное состояние духа.

А ловкач Франко тоже его опередил. На русский фронт послал «Голубую дивизию». Она сражается под Ленинградом или где-то на русском Севере.

Когда под Минском дело застопорилась, Муссолини не скрывал своей радости, — видимо, немцы наткнулись на сильное сопротивление. Он повторил то же, что говорил раньше: «Я мечтаю, чтобы немцы потеряли на Востоке побольше своего оперения». Остался доволен и тем, что английские самолеты стали наконец совершать дневные налеты на германские города. Пусть немцы почувствуют, что это такое, на собственной шкуре. Муссолини злорадствовал, издевался над Герингом, передразнивал этого бахвала — «ни одна вражеская бомба не упадет на Германию…» Как бы не так!

Но британская авиация нападала не только на немецкие города. Подвергся бомбардировке Неаполь. Муссолини это не огорчило. Наоборот. Он высказал мысль — подобные испытания закаляют расу, так же как голод. Муссолини сократил хлебный паек до двухсот граммов в день на каждого итальянца. К весне пригрозил урезать еще. Пусть затянут ремни на последнюю дырочку. Муссолини восклицал:

— Наконец-то мы видим страдание на итальянских лицах! Это пригодится нам за столом мирных переговоров.

Итальянский диктатор продолжал бороться со своим народом, но и народ отвечал ему тем же. Муссолини был взбешен, узнав, что в последней битве на африканском побережье итальянские войска потеряли шестьдесят семь человек убитыми и десять тысяч пленными. Он скрипел зубами, слушая лондонское радио. Диктор издевался: «Захвачено в плен десять тысяч итальянских солдат и полторы тысячи мулов. Мулы оказали сопротивление…»

Чиано закончил доклад о поездке в Вольфшанце. Муссолини принялся строить новые планы. К весне на русский фронт надо будет послать еще не меньше сорока дивизий. Он отправит туда отборные войска.

— Вот тогда я буду спокоен, — мечтательно проговорил он. — Наши военные усилия будут отлично выглядеть в сравнении с усилиями немцев на Востоке. Я помешаю Гитлеру диктовать мне свою волю после победы. Мы вместе будем диктовать… побежденным народам.

Покинув кабинет диктатора, Галеаццо Чиано столкнулся с адмиралом Риккарди, человеком с выпуклыми, ищущими глазами и вкрадчивыми манерами. Адмирал дожидался аудиенции у Муссолини, расхаживая в полукруглом зале с синими портьерами, с гобеленами и тициановскими картинами на стенах. Чиано задержал его затянувшимся разговором с дуче. Но Риккарди, кажется, не был за это в обиде. Он разгуливал по залу, заложив руки за спину. В руках адмирал держал сводку о действиях морского флота. Завтра она должна появиться в газетах.

— Одну минуту, граф, — остановил он Чиано. — Я хотел бы с вами посоветоваться. — Риккарди доверительно взял министра под руку и отошел с ним к окну. — Как вы думаете, не маловат ли тоннаж потопленных кораблей. Может быть, лучше…

В сводке сообщалось, что подводная лодка «Маласпина» потопила два британских грузовых парохода общим водоизмещением в десять тысяч тонн. Единственное, что было здесь правильным — название субмарины. Но подводная лодка никого не потопила. Наоборот, затонула сама «Маласпина», не уничтожив даже шлюпки противника. Чиано знал об этом из других источников.

— Право, не знаю, что вам оказать, — уклонился от разговора Чиано. — В морском деле я мало что смыслю…

Какое ему дело до этой фальшивки. Зачем ему возражать или соглашаться. Адмирал пользуется покровительством донны Петаччи, матери Кларетты. Любовница дуче и без того косо посматривает на Чиано. Пусть уж разбираются сами…

— Да, но я все же исправлю цифру. Не следует огорчать дуче. — Адмирал положил листок на мрамор подоконника и карандашом написал вместо десяти тысяч тонн тридцать. — Так будет внушительнее… Простите, каково настроение дуче?

— Хорошее…

Они расстались. «До каких пор мы будем публиковать сводки в зависимости от настроения дуче, — подумал министр. — Каждый старается перещеголять друг друга во лжи. В том числе и я…»

Граф Чиано спустился вниз по широкой дворцовой лестнице.

Глава четвертая

1

В последних числах ноября Рузвельт покинул Белый дом и уехал в Георгию. Журналисты заподозрили новый подвох, но на этот раз президент действительно нуждался в отдыхе. Напряженная работа и бессонные ночи, встречи и совещания, непрестанные заботы обескровили лицо президента, наложили на него печать тяжелой усталости. Он надеялся, что благодатный климат Георгии быстро восстановит его силы. Но через три дня государственный секретарь Хелл срочно попросил президента вернуться в Вашингтон. Неотложные дела, осложнившаяся обстановка требовали присутствия Рузвельта в Белом доме.

Карделл Хелл звонил президенту не без внутренних колебаний — пусть бы Франклин отдохнул хоть несколько дней. Ему это так необходимо. Тяжело смотреть, как президент, преодолевая усталость, продолжает заниматься государственными делами. Только телеграмма, доставленная из разведывательного управления, заставила Хелла отбросить все колебания и позвонить президенту…

Из отдела «Джи-2» сообщили, что перехвачена и расшифрована секретная телеграмма из Токио, адресованная японскому послу в Берлине. К препроводительному письму прилагался и текст телеграммы. В ней говорилось: «Строго конфиденциально сообщите им — речь шла о Гитлере и Риббентропе, — что существует серьезная опасность внезапного возникновения войны между англосаксонскими странами и Японией. Добавьте при этом, что война может вспыхнуть скорее, чем кто-либо думает».

Последняя фраза вызывала особую тревогу. Переговоры с японским посланцем Сабуро Курусу, прибывшим недели три назад в Вашингтон, шли как будто нормально, хотя и не продвигались вперед. Их можно было охарактеризовать топтанием на месте. Так бывает порой в дипломатических переговорах. Курусу с бесстрастно-вежливой улыбкой отстаивал свою точку зрения, даже шел на какие-то незначительные уступки, но перехваченная шифрограмма заставляла подумать — не готовят ли японцы какую-нибудь ловушку. Может быть, они просто хотят усыпить бдительность американцев затянувшимися переговорами. Правда, начальник генерального штаба Маршалл несколько успокоил мистера Хелла: японцы не рискнут, не осмелятся на какие-то решительные агрессивные действия. Их привлекает советский Дальний Восток. Начальник генштаба тоже был вооружен донесениями разведывательного управления. Он пока ил их Холлу. Полковник Мейзл из отдела «Джи-2» информировал, что в ближайшее время ожидается неминуемый разгром Советской России. Не позже чем через год германские вписка оккупируют Россию до Байкала, возможно — до Тихого океана, если раньше не сделает этого Япония. Не следует упускать благоприятной возможности. Если американские войска смогли бы закрепиться в советском Приморье, Тихий океан станет внутренним бассейном Соединенных Штатов. С японцами тогда можно договориться. Вот куда направлено внимание американского генерального штаба.

Начальник генерального штаба ушел, заверив Хелла, что уж кого-кого, а японцев бояться не следует, с ними можно найти общий язык, если дело дойдет до раздела советских владений. И все же предчувствие надвигающейся опасности продолжало беспокоить старого американского дипломата.

Настораживало государственного секретаря и еще одно обстоятельство. Изоляционисты вдруг проявили новую активность. Накануне к нему явился Малони, Уильям Малони — прокурор из министерства юстиции. Он настойчиво добивался встречи, утверждая, что должен сообщить нечто очень и очень важное. Последнее время ему поручили расследовать деятельность довольно большой группы весьма подозрительных лиц. Малони прямо называл их предателями национальных интересов Америки.

Он явился к государственному секретарю извинченный и, пожалуй, немного растерянный, порывисто вошел в кабинет и сказал:

— Мистер Хелл, я должен предупредить вас о заговоре, который зреет у вас под боком. Иностранные агенты используют некоторых членов конгресса, чтобы подорвать национальную оборону Соединенных Штатов. Заговорщики гнездятся в самом Капитолии.

— О, не так стремительно, дорогой прокурор, — возразил Хелл. — Я предпочитаю говорить языком фактов, ни не эмоций. Есть у вас факты?

Малони располагал фактами. Прокурор назвал имена. Сенатор Ней связан с японским агентом Ральфом Таунсеном, он разъезжает по стране и выступает с докладами прояпонского содержания. За последний месяц он выступал пятьдесят раз — точно популярный актер на гастролях. За каждое выступление Таунсен выплачивает Нею до пятисот долларов. Малони располагает документами. Вот — у него их целый портфель. Прокурор показал несколько стандартных писем. Их получают семьи, главным образом матери солдат, находящихся на Дальнем Востоке. Странные и подозрительные письма. Их авторы настойчиво советуют матерям требовать возвращения сыновей домой, в Штаты. Это в то время, когда в бассейне Тихого океана создается такое угрожающее положение.

Или вот конгрессмен Гамильтон Фиш, тот самый, который недавно ездил в Европу и встречался там с Гитлером. Он продолжает выступать в конгрессе с профашистскими речами. Прокурору Малони доподлинно известно, что речи Фиша готовит ему германский резидент Георг Фирек. Он же, Фирек, печатает эти выступления в своем издательстве «Флендерс холл», размножает их в сотнях тысяч экземпляров и рассылает за счет конгресса по всей стране. В Нью-Йорке есть фирма «Романов-кавьар» — торговля икрой и рыбой. Но Фирек превратил ее в частный почтамт. Склады фирмы вместо рыбы завалены кипами фашистской литературы.

— Вы представляете, что происходит, мистер Хелл, — взволнованно говорил Малони, — Фашистская пропаганда рождается в стенах американского конгресса! Она захлестывает Штаты.

— Простите, одну минуту, — Хелл прервал своего собеседника, — но почему бы вам не сообщить обо всем этом своему министерству? Ведь вы помощник министра юстиции…

Малони горько и безнадежно махнул рукой:

— Это бессмысленно, мистер Хелл. Разве я не говорил? Я начинаю терять веру в американскую демократию. У нас существует Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. Ее учредил конгресс, но председатель комиссии Мартин Дайс сам на стороне заговорщиков. Ему всюду мерещатся красные… Послушайте дальше, я хочу, чтобы вы выслушали меня до конца. Будьте осторожны, мистер Хелл, будьте осторожны! Это моя основная цель — предупредить нас об опасности. Прошу вас, расскажите обо всем президенту. Я сам бессилен что-либо сделать. Кто-то ставит мне палки в колеса. Меня преследуют анонимными письмами, грозят расправой. За спиной иностранных агентов стоит общество «Америка прежде всего». Это одна из ста десяти профашистских организаций, существующих сейчас в Америке. Она живет на средства американских промышленников. Ее финансируют Дюпон, Форд, «Дженерал моторс», «Стандард ойл». У меня не хватит пальцев, чтобы перечислить их всех. Странную роль играет Джон Фостер Даллес. Вы его должны знать, он возглавляет крупнейшую адвокатскую фирму «Салливан энд Кромвель»… А Чарльз Линдберг или священник Кофлин — главарь Христианского фронта. У меня голова идет кругом. Фашизм захлестывает нашу страну. Что я могу сделать один?!

Уильям Малони говорил торопливо, словно боялся, что его прервут и он не успеет выложить то, что накопилось у него на душе. Карделл Хелл слушал молча. Что мог он сделать? Даже если бы захотел. Но государственный секретарь и не хотел ничего делать, Президент Рузвельт и тот обязан считаться с влиянием всесильной промышленной группы, с волей того же таинственного «Комитета особой конференции». Не только считаться, но и подчиняться. Иначе он не будет президентом. Члены комитета собираются на секретные заседания на улице Рокфеллер Плаза или в отеле «Пенсильвания». Там принимают решения, которые сильнее решений конгресса. Хелл отлично все понимает.

Но государственный секретарь услыхал от Малони и кое-что новое. Он не представлял себе, что все зашло так далеко. Малони сказал: существует международное картельное соглашение между англо-американскими нефтяными компаниями и германским химическим трестом «ИГ Фарбениндустри». Немецкие монополии принимают участие в прибылях американской «Стандард ойл». Разве не парадоксально, что немецкие фирмы получают прибыль с каждого галлона бензина, которым пользуются английские летчики, улетая бомбить германские города. Но Малони сейчас волнует другое — «Стандард ойл» отказалась передать американскому правительству секрет производства искусственного каучука, хотя тем же самым патентом давно пользуются химические заводы в Германии.

А фирма «Дюпон»… Малони не поверил своим глазам, когда увидел, узнал, что этот американский химический трест запретил в Штатах производить боеприпасы, потому что «гитлеровское правительство считает нежелательным такое производство».

— Ведь это прямое предательство! — воскликнул Малони. — Наши промышленники вступили в сговор с германскими фашистами. Скажите президенту, чтобы он был осторожен! Прошу вас об этом, — повторил Малони, покидая государственного секретаря.

— Хорошо, — ответил Хелл, — я доложу об этом президенту.

Что еще мог он ответить этому человеку? Доложит…

2

Утром седьмого декабря, несмотря на воскресный день, Карделл Хелл сидел в своем кабинете в доме правительства. Накануне вечером он отправил послание Рузвельта японскому императору с призывом решить мирным путем возникшие спорные проблемы. Мистер Грю, посол Соединенных Штатов Токио, должен был сегодня вручить послание императору, и Хелл рассчитывал в ближайшие часы получить от посла первую информацию.

Послание президента не составляло особой тайны, и государственный секретарь распорядился отправить его «серым», наименее секретным шифром, каким обычно пользовались для дипломатической связи. Но первое, что обнаружил Хелл на споем столе, была пачка расшифрованных телеграмм. На какие-то мгновение Хелл принял эту пачку за собственную шифрограмму, отправленную вчера в Токио. Уж не перепутал ли что-нибудь секретарь, задержав ее в Белом доме. Нет, это совершенно другое.

Карделл Хелл стоя принялся читать листки телеграмм. Их было десятка полтора, но составляли они одно целое. Шифрограмма была адресована Того Номура, японскому послу и Соединенных Штатах. В ней содержалась нота, которую премьер Тодзио предлагал сегодня вручить государственному секретарю Соединенных Штатов Америки, но не раньше часа дня по вашингтонскому времени. Отделу «Джи-2» удалось очень быстро расшифровать японскую телеграмму. Благодаря стараниям разведки Хелл получил ее на несколько часов раньше, чем даже сам посол Того Номура.

Премьер и военный министр Японии генерал Тодзио поручал Номура и Курусу вручить ноту с объявлением войны Америке. Он также предписывал им — это особенно возмутило Хелла — совершить харакири, то есть покончить самоубийством, вспоров по самурайскому обычаю свои животы. Премьер требовал сделать это так, чтобы все выглядело как покушение на дипломатических представителей. Смерть Номура и Курусу позволит императору создать конфликт, сославшись на преднамеренное убийство.

Новость ошеломила. Значит, до начала войны оставались часы, может быть минуты. Хелл позвонил президенту. Рузвельт уже имел копию расшифрованной телеграммы. Он спросил:

— Не связано ли это с исчезновением японского флота?

— Не знаю. Вероятно, что так. Если Тодзио решил пожертвовать своими послами, значит, дело серьезно. Меня интересует вопрос, где японцы нанесут нам первый удар.

Несколько дней назад стало известно, что японская эскадра в составе шести авианосцев, восьми крейсеров, двадцати эсминцев и трех десятков транспортных кораблей покинула Курильские острова и ушла в открытое море. Место нахождения эскадры сейчас неизвестно. Она словно растаяла в просторах океана. Генерал Маршалл был по-прежнему уверен, что японский флот либо готовит нападение на советское побережье, либо направился в Китай, чтобы усилить там свои позиции. Теперь все выглядело в ином свете.

Около полудня позвонил Сабуро Курусу. Просил министра Хелла принять его ровно в час дня. Курусо был подчеркнуто вежлив. Хелл согласился, хотя это было нерушимое время ленча. Вскоре раздался звонок из японского посольства. На этот раз говорил Номура. Извинялся, очень просил перенести аудиенцию — они явятся ровно без четверти два к мистеру Хеллу. Но японские послы прибыли только в два часа. К этому времени ситуация начала проясняться. Рузвельт сказал по телефону:

— Я только что получил сообщение — японцы напали на Пирл-Харбор.

— Это сообщение достоверно? — спросил Хелл.

— Не знаю, но скорее всего, что это так…

Государственный секретарь заставил японских посланцев ждать в приемной. Хелл засек время — Номура и Курусу вошли в кабинет ровно в два часа двадцать минут. Оба затянутые в черные смокинги, в белых манишках, маленькие, с бесстрастно-торжественными лицами. «Эти человечки еще не решились делать себе харакири», — подумал государственный секретарь. Он заранее продумал, как будет вести себя с японцами.

Номура церемонно протянул ноту, объяснил, что получил распоряжение своего правительства вручить ноту ровно в час дня, но, к сожалению, ее не успели расшифровать вовремя. Посол говорил, втягивая сквозь зубы воздух.

Хелл сделал вид, что читает ноту. Он еще с утра знал ее содержание. Невольно подумал: японским дешифровальщикам следовало бы обратиться за помощью к американским разведчикам. Они на несколько часов опередили японцев…

Государственный секретарь перелистал ноту и негодующе уставился на стоявших перед ним японских дипломатов.

— За полвека моей государственной деятельности, — медленно проговорил он, — я не видел еще подобного документа, наполненного таким количеством гнусной лжи и всяческих инсинуаций.

Номура набрал воздух и хотел что-то сказать. Хелл остановил его движением руки и указал на дверь. Он выгонял их. Японские дипломаты вышли, опустив головы.

Вечером пришли подробности катастрофических событий в Пирл-Харборе. Тихоокеанский флот Соединенных Штатов перестал существовать. Первый налет японских воздушных торпедоносцев и тяжелых бомбардировщиков произошел около восьми часов утра. В нем участвовало до двухсот самолетов. Следующий удар японцы нанесли минут через сорок. Атаки с воздуха сочетались с нападением подводных лодок. В результате комбинированных ударов вышло из строя девять американских линкоров. Линкор «Аризона» взорвался, Оклахома» перевернулся, «Вирджиния» и «Калифорния» затонули у причалов. Погибли эсминцы, подлодки и вспомогательные корабли. Потери в авиации составили около пятисот самолетов. Подавляющее большинство их так и не успело подняться в воздух. Они превратились в дымящиеся груды металлического лома. По неполным данным, среди личного состава насчитывается пять тысяч убитых и раненых. Одним внезапным ударом японцы добились колоссального преимущества на Тихом океане.

На другой день президент Рузвельт обратился к конгрессу с призывом объявить войну Японии. Его обращение передавали по радио. Казалось, что катастрофа в Пирл-Харборе объединила противоречивые силы Америки — конгресс единодушно проголосовал в Капитолии за войну. Еще через три дня Соединенные Штаты вступили в войну с Германией.

Все эти дни Хелл не покидал своего кабинета. Одним из значительных событий была для него встреча с новым советским послом Максимом Литвиновым. Он прибыл в Штаты в день объявления войны Японии. Хелл возлагал большие надежды на встречу. Сейчас, когда Москва становилась союзником, русские должны быть сговорчивее.

Прежде чем принять русского дипломата, Хелл долго консультировался с представителями Пентагона. Пришли к единому мнению — на русских следует оказать давление. Надо потребовать от них военные базы на Камчатке и под Владивостоком. Это имеет не только стратегическое значение. Генерал Маршалл высказал точку зрения, что наличие американских баз на советском Дальнем Востоке позволит быстрее втянуть Россию в войну с Японией. Если Максим Литвинов станет упираться, придется ему намекнуть, что от этого будут зависеть размеры американской военной помощи русскому союзнику.

Но совершенно неожиданно советский посол занял непримиримую позицию. Откуда у русских такая уверенность в своих силах? Литвинов прямо сказал, что метод давлении и мягкого шантажа недопустим в отношениях военных союзников.

Беседа происходила как раз в тех апартаментах Белого дома, где совсем недавно Хелл принимал финского посланника господина Прокопе. От имени американского правительства Хелл просил передать барону Маннергейму поздравления по поводу первых успехов финских войск на русском фронте. Но времена меняются, теперь Хелл выразил сочувствие русскому послу — барон Маннергейм так вероломно нанес удар в спину русским.

Литвинов поблагодарил государственного секретаря за сочувствие, но остался непреклонен в переговорах о базах. Сказал, что не в традициях его страны уступать советскую территорию кому бы то ни было.

Хелл вспомнил переговоры с Черчиллем о базах в обмен на эсминцы. Черчилль куда сговорчивее. Может быть, русские и в самом деле чувствуют себя увереннее англичан. Но ведь их положение крайне тяжелое. Хелл знает это отлично.

Максим Литвинов привез отказ советского правительства и по поводу хромовых руд и чиатурского марганца. Переговоры об этом шли несколько месяцев. Промышленная группа Гарримана настаивала на том, чтобы потребовать от русских возвращения американским фирмам ликвидированных когда-то концессий на Кавказе. За это обещали военную помощь. Ведь русские нуждаются в помощи. Но Литвинов предпочел говорить о прямых кредитах.

— Мы не торгуем недрами, мистер Хелл, сказал он, — так же как базами. Давайте говорить о другом.

Нет, все-таки странный народ эти русские…

3

Сообщение о японском нападении на Пирл-Харбор застало Черчилля в Чеккерсе — в его загородной резиденции. В гостях у премьера был Аверел Гарриман, прибывший из Штатов для наблюдения за поставками по ленд-лизу в Англию. Сидели за чайным столом и слушали радио. Диктор говорил о напряженных боях под Москвой, о сопротивлении русских.

— Уже под Москвой… — заметил Черчилль. — Гитлер стоит под Москвой.

Гарриман не ответил. Диктор заговорил вдруг о Пирл-Харборе, и оба напряженно умолкли. Сомнений не было, японцы начали войну с Америкой. Черчилль смотрел на Гарримана, как бы спрашивая его: ну как?.. Гарриман побледнел и взволнованно воскликнул:

— Какое вероломство, какая подлость! Они напали, не объявляя войны!

Черчилль с трудом скрывал охватившую его радость — в войне Штаты теперь вместе с Британией.

— Да, это ужасно! Но я думаю, что в будущих войнах вообще придется отказаться от таких ненужных формальностей, как объявление войны. Внезапность приносит значительный успех. Будем рассуждать трезво: Гитлер в России, японцы в Пирл-Харборе… Можно называть это как угодно — авантюризмом или вероломством, но внезапность дает свои результаты. Рыцарство в войне отошло в прошлое. Не упрекайте меня в цинизме, дорогой Гарриман. А теперь я должен немедленно позвонить Рузвельту.

Премьер поднялся и вышел в канцелярию. В холле он встретил старика дворецкого Сойерса. Черчиллю не терпелось с кем-то поделиться новостью.

— Вы слышали новость, Сойерс?

— Да, сэр. О Пирл-Харборе передавали еще час назад.

— Почему же вы не сказали мне?

— Вы были заняты, сэр…

Через несколько минут он говорил с Рузвельтом. Президент подтвердил сообщение:

— К сожалению, все это так. Сегодня японцы атаковали нас в Пирл-Харборе. Теперь мы все в одной лодке…

— Да, да, мы все в одной лодке, — повторил Черчилль. — Желаю вам мужества.

Гарриман вскоре уехал из Чеккерса. Он долго еще не мог прийти в себя. Черчилль до вечера занимался делами, а перед сном продиктовал запись для дневника:

«Для меня величайшая радость иметь Соединенные Штаты на нашей стороне. Теперь Англия будет жить! Британия будет жить! Уверен, что мы еще раз выйдем благополучно из тяжелого положения».

Премьер рано лег спать. Впервые за много недель он заснул сном спокойного, уверенного в завтрашнем дне человека.

«Теперь мы в одной лодке с Америкой, — подумал он, засыпая. — Игра продолжается. Рузвельт — отличный козырь…»

Через три дня пришла тяжелая весть: японцы потопили два британских линкора — «Принц Уэльский» и «Рипалс» погребены на дне океана.

Беда не приходит одна. Сообщение дополнилось новой вестью — японцы высадились на Малайском полуострове, с суши грозят Сингапуру.

Треть века назад — во время русско-японской войны — Черчилль всей душой был на стороне Японии. Дядя Сэм и Британия были крестными отцом и матерью новой Японии. Лет около ста назад их корабли пришли из-за океана и постучали оружием в наглухо закрытые двери таинственной, феодальной Японии. Японский военный флот создавался под руководством английских инструкторов. Учили на свою голову.

С какой бы решимостью ответил премьер ударом на удар, не обращаясь к ненужным формальностям, ударил бы первым, но сейчас он был бессилен. Черчилль пригласил на Даунинг-стрит японского посла. Торжественно и церемонно он объявил:

— Господин посол, налеты на Сингапур и высадка на Малайе нарушили наши добрососедские отношения. Отныне между нами существует состояние войны. Оставаясь вашим покорным слугой, имею честь с полным уважением сообщить вам об этом.

На церемонии объявления войны присутствовал Иден. Когда японский посол вышел, Черчилль сказал:

— Может быть, кому-то покажется странным такой церемонный стиль, но, в конце концов, когда вы собираетесь убить человека, ничего не стоит быть с ним перед тем чуточку вежливей… Улыбнуться ему тоже ничего не стоит. Не так ли?..

После того как возникла война с Японией. Черчилль решил немедленно снова поехать в Штаты. Было о чем поговорить с президентом.

4

Спустя два месяца после поездки Чиано в Вольфшанце здесь, в полевой ставке Гитлера, происходило военное совещание. Стояла зима. Озера затянулись голубоватым льдом, глубокий снег покрыл землю и редкие перелески, Тщательно замаскированная ставка казалась со стороны группой заснеженных холмов, беспорядочно разбросанных среди безмолвных просторов Восточной Пруссии.

На совещании докладывал полковник Хойзингер из оперативного отдела генерального штаба. Гитлер сидел нахмурившись, и трудно было понять — слушает он или нет. Он сосредоточенно покусывал ногти, и казалось, что только и занят заусенцем, с которым никак не мог справиться.

Начальник оперативного отдела штаба говорил сухо и лаконично — штабным языком. Но под внешней четкостью фраз сквозила неуверенность. Полковник делал обзор положения на Восточном фронте с начала русской кампании.

Развитие боевых действий в России в начала кампании можно считать удовлетворительным, хотя темпы продвижения германских войск оказались несколько замедленными по сравнению с тем, как планировалось это генеральным штабом. Не удалось также уничтожить живую силу и технику противника в приграничных районах. При всей внезапности удара русские оказали непредвиденное упорное сопротивление.

Принесли, в частности, некоторое разочарование операции фельдмаршала Рунштедта на юге России. Упорная борьба советских войск в районе Припяти также отвлекла значительно большие силы германской армии, нежели предполагалось.

Армейская группа генерал-фельдмаршала фон Бока, действовавшая на центральном направлении, достигла намеченных успехов, но значительная часть войск противника ушла от окружения. Напряженные бои под Смоленском вынудили командование сосредоточить здесь до шестидесяти германских дивизий. Смоленск взят, но ценой значительных потерь.

Полковник Хойзингер подходил к основной, наиболее щекотливой части своего доклада. В какой-то мере он чувствовал и свою ответственность за неудачи, постигшие германские войска в декабрьских боях на Востоке. Хойзингер сам принимал участие в разработке «плана Барбаросса». Очевидно, следовало бы предусмотреть в плане возможность более упорного сопротивления русских. Но не станет же он сейчас говорить об этом фюреру!

Хойзингер осторожно начал объяснять причины затруднений, возникших на фронте.

Несомненно, что потенциальные возможности к сопротивлению русских армий оказались значительно выше. Так, например, Абвер явно недооценил тактические данные советских танков «Т-34». Не исключена возможность, что на Карельском перешейке во время войны русские ввели в заблуждение германскую разведку. На самом-то деле боевые качества их танков оказались значительно выше. Русские танки, скованные скалистой, сильно пересеченной местностью Карельского перешейка, вдруг показали прекрасную маневренную способность на просторах Центральной и Южной России.

Продвижение германских войск на Востоке вообще изобиловало многими неожиданностями. Оказалось, что действующие немецкие части снабжены устаревшими топографическими картами. Случалось так, что наступающие войска обнаруживали на своем пути целые города. А на картах здесь значились только деревни и хутора. Солдаты, к своему удивлению, видели там фабричные корпуса, дымящиеся заводские трубы. Порой в самых неожиданных местах путь танковым колоннам перерезали глубокие противотанковые рвы, тоже не выявленные разведкой. Русские настроили эти города и заводы в последние годы, а линии обороны возникли уже во время войны. Подобные сюрпризы замедляли темпы намеченного наступления.

Полковник Хойзингер значительную долю вины пытался осторожно свалить на просчеты имперской разведки во главе с адмиралом Канарисом. Однако, подводя итоги первых месяцев войны, начальник оперативного отдела генерального штаба все же сделал благоприятный вывод. Ведь так или иначе в результате боевых операций немецкие поиска на отдельных участках фронта продвинулись вперед до тысячи километров. В сентябре армейская группа «Север» завершила окружение Ленинграда, одновременно взят был Киев. В октябре — занята Одесса, танковая армия генерала Клейста прорвалась к Ростову. На центральном направлении после боев за Смоленск заняты Вязьма, Можайск, германские войска подошли к Туле. Можно предполагать, что в ближайшее время падет Москва…

Ведь группы разведчиков уже проникали на западные окраины города.

А команда саперов, которую создали по распоряжению Гитлера, чтобы разрушить московский Кремль, уже выдвинулась на передний край…

Голос Хойзингера окреп, полковник начал говорить об успехах первых месяцев войны на Востоке.

— Только в сражениях под Минском, Вязьмой и Киевом было взято около полутора миллионов русских солдат и офицеров, попавших в окружение.

Хойзингер привел цифры из приказа Гитлера перед решающим наступлением на Москву. Приказ остался невыполненным, но преувеличенные цифры русских потерь вселяли уверенность в близком исходе войны — пленных захвачено два миллиона четыреста тысяч, танков взято семнадцать тысяч пятьсот, орудий одна тысяча шестьсот, самолетов четырнадцать тысяч. В приказе приводились астрономические цифры советских потерь.

Гитлер поморщился — эти цифры нужны только Геббельсу для пропаганды. Но он промолчал.

Хойзингер продолжал. Он согласен с господином имперским министром иностранных дел Риббентропом, который категорически заявил, что русские потерпели такое поражение, от которого они уже не смогут оправиться…

И тем не менее через две недели после такого заявления Риббентропа русские начали свое декабрьское наступление под Москвой. Оно причинило большие неприятности.

Указка в руках полковника, скользившая так уверенно по карте, вдруг замерла и опустилась. Хойзингеру предстояло сказать самое трудное. Он вытер платком пересохшие губы.

— Как известно, в ноябрьских боях выполнить поставленную задачу нам не удалось, — выдавил из себя Хойзингер. — Контрнаступление русских под Москвой вынудило наши части несколько отойти и закрепиться на новых рубежах.

Наступило тягостное молчание. Хойзингер закончил доклад, но Гитлер продолжал обкусывать палец. Наконец он справился с заусенцем. Поднял голову:

— Все-таки чем же вызвано наше отступление?

Хойзингер молчал. Пусть отвечает кто-то другой — тот же Гальдер. Он всегда рвется первым докладывать Гитлеру об успехах и прячется в кусты, когда надо говорить о неприятных вещах. Поручает ему, Хойзингеру, выкручиваться из затруднительных положений и подставляет его под неистовый гнев фюрера. Будто Хойзингер громоотвод…

— Кто же мне ответит? — Гитлер обвел присутствующих тяжелым взглядом и остановился на Гальдере.

Начальник штаба сухопутных войск поднялся:

— Из-за суровых морозов, мой фюрер, солдаты покидают окопы, не могут выдержать и уходят в деревни. Поэтому в линии фронта образуются бреши…

Опять морозы! Это вывело Гитлера из себя. Он уже снял за провал зимнего наступления командующего сухопутными силами Браухича и принял на себя пост главкома, сменил многих генералов, в том числе фон Бока. Вообще генералы, вместо того чтобы брать Москву, неотвязно твердили о том, что надо отступить за Днепр и с весны начать новое наступление. Гитлер категорически возражал. Теперь все начинается снова.

— Морозы? — переспросил Гитлер. Он сказал это вполголоса и сразу перешел на истерический крик. — А на русских морозы не действуют? Русские могут сидеть в окопах?! Они что, не мерзнут? Ерунда!.. Надо уметь командовать или хотя бы беспрекословно выполнять мои приказания… Я принял командование вермахтом не для того, чтобы кто-то подрывал мой престиж! Я не допущу этого… Не допущу!.. Я приказал отдать под суд генерала Геппнера за самовольное отступление. Я разжалую его в ефрейторы. Так будет с каждым. Зарубите это на носу!.. Уходите!.. Не хочу никого слушать!

Генералы поднялись с мест, но Гитлер движением руки остановил их. Он заговорил тише:

— Останьтесь… В наступившем году мы закончим то, в чем отказала нам судьба в году прошлом. Международная ситуация складывается в нашу пользу. Япония вступила и войну с Америкой. Это нам на руку. Но решающая задача остается прежней — сокрушить Россию, И я сокрушу ее. Смертельный удар мы нанесем в том случае, если отрежем противника от кавказской нефти, от кубанского хлеба, лишим его промышленных районов. Эти поразит русских сильнее, чем удар под Москвой… У вас другая точка зрения, генерал Гальдер?

— Нет, нет, — торопливо ответил Гальдер. — Я только предполагал нанести основной удар по русским силам, которые защищают Москву. Но если…

Гальдер тоже был сторонником временного отхода германских войск от Москвы. Временно — на зиму. Теперь он тоже считал, что генеральный штаб допустил ошибку, не подготовив зимнего обмундирования. Браухич, Паулюс оказались правы. Но ведь все утверждали, что солдатам не понадобится зимняя одежда, что к рождеству они будут дома. О том же прожужжал все уши Геббельс. Но теперь об этом вспоминать нечего. Надо во всем соглашаться с Гитлером Гальдер стоял, вытянувшись по-солдатски. Кончики пальцев его дрожали.

— Москву мы возьмем, — продолжал Гитлер. — Но представьте себе, какие перспективы откроются перед нами, когда летом наши армии будут стоять на огромной дуге Батум — Баку — Сталинград — Воронеж. — Гитлер больше не упоминал о молниеносном поражении Советской России в шесть-восемь недель. — Москву мы обойдем с тыла. В то же время с новых позиций мы сможем послать экспедиционные корпуса куда нам заблагорассудится к Персидскому заливу или за Уральские горы. Мы будем хозяевами положения… Я не вижу иной операции, которая открывала бы такие перспективы. Прошу генеральный штаб разработать стратегический план операции. Используйте мою идею. Генерал Гальдер, я обращаюсь прежде всего к вам.

— Яволь! — Гальдер вскинул голову. — К разработке операции приступим немедленно…

В январе 1942 года в Вольфшанце, в ставке Гитлера, был намечен в общих чертах план предстоящего летнего наступления на советском фронте.

Глава пятая

1

Полковник Сошальский выполнил просьбу Андрея. Зимой, в начале января, с подвернувшейся оказией он переслал в Москву его полевую сумку и кое-какие личные вещи, уложенные в старенький фибровый чемоданчик. Отправил он и официальное извещение, в котором говорилось, что «старший политрук Воронцов А. Н. в ноябре месяце 1941 года пропал без вести». К этому времени Зина успела вернуться из эвакуации. В отъезде она была недолго. Осенью вместе с Вовкой уехала к матери, но как только немцев отогнали от Москвы, она заторопилась обратно. Тревожные сводки Информбюро, когда что ни день появлялись новые направления — Гомельское, Смоленское, Киевское, — сменились наконец сообщениями о первых победах. В газетах перечислялись огромные трофеи, захваченные под Москвой нашими войсками, печатали фотографии, на которых изображались брошенные противником танки, орудия, трупы, запорошенные снегом. Зине казалось, что война теперь вот-вот кончится. Впрочем, многим хотелось думать, что будет именно так.

Конечно, в памяти сохранился ее панический страх, вызванный первыми налетами на город, бомбардировками Москвы, бесконечными воздушными тревогами, бессонными ночами, слухами, которыми обменивались люди в тесноте бомбоубежищ. В Зининых ушах еще долго стоял тревожный, шаркающий топот ног по асфальту за ее окнами в арбатском переулке. Она просыпалась на рассвете от рева сирен, хватала сонного Вовку и тоже бежала, охваченная страхом, торопливо стучала каблучками по тротуару вместе с другими.

У входа в метро на Арбатской площади толпа бегущих становилась гуще, люди старались быстрее укрыться под сводами метрополитена. В тоннелях было тесно и неприютно, но безопасно. Сестры в белых халатах раздавали детям бутылочки с молочной смесью и киселем. Они перешагивали через сидящих на шпалах, выбирая место, куда можно ступить ногой, и протягивали матерям проволочные корзинки с теплыми бутылочками. Это было очень трогательно — теплые бутылочки для детей в бомбоубежище…

После того налета, когда бомба развалила театр Вахтангова — это рядом с их переулком, — Зина решила немедленно уехать из Москвы. До этого ее что-то удерживало в городе, хотя многие уехали еще в июле — сразу после первых бомбежек. Рассказывали, что в театре погиб известный актер. Зина вспомнила — студенткой она была влюблена в него и вместе с другими поклонницами актера простаивала у артистического подъезда, чтобы хоть мельком увидеть его поближе.

Жизнь в деревне, те несколько месяцев, что Зина провела в неприютной глуши, холодные, моросящие дожди, слякоть, грязь, запах коровников поселили в душе Зины чувство серой, безысходной скуки.

Подруга Зины, не покидавшая Москвы, написала ей, что теперь в городе стало значительно лучше, спокойнее. Наши не пропускают ни одного фашистского самолета. С одним летчиком она познакомилась — такой интересный, веселый… Подруга советовала ей возвращаться.

Зине удалось выхлопотать пропуск, и она приехала домой как раз за несколько дней до того, как ей привезли вещи Андрея. Она тяжело, искренне переживала горе, плакала, делилась несчастьем с подругой, говорила, что не переживет, если не станет Андрея, но вскоре утешилась и смирилась. Приятельница убеждала — ведь еще ничего не известно. А Зине тоже хотелось верить в хорошее, так же как верила она, что война скоро кончится. Она утешала себя надеждой, что с Андреем все обойдется благополучно. Ведь пропасть без вести — еще не значит погибнуть. Мало ли что бывает…

Правда, Зину обеспокоило то, что военкомат перестанет выплачивать ей по аттестату, когда узнает, что Андрей числится без вести пропавшим. Куда она денется, что станет делать вместе с Вовкой, если в самом деле ей откажут в аттестате. Но и это опасение оказалось напрасным. В военкомате ее успокоили. Лейтенант разъяснил: есть указание — семьям пропавших без вести выплачивать деньги в обычном порядке.

Зина поблагодарила, признательно и чуточку кокетливо улыбнулась лейтенанту.

Лейтенант проводил глазами интересную молодую женщину, которая еще раз улыбнулась ему, оглянувшись перед тем, как закрыть дверь.

Институт, в котором училась Зина в аспирантуре, давно выехал на восток. Делать ей было нечего. Сначала она еще пробовала заниматься, но вскоре бросила — зачем? Все равно никто не примет экзамены. Охватываемая все большей леностью, Зина просыпалась поздно, валялась с книжкой, слонялась в домашнем халате по неубранной комнате и принималась за уборку лишь перед тем, когда кто-то должен был к ней прийти. Вовка, предоставленный самому себе, слонялся во дворе, но сверстников было мало, и мальчик надоедливо приставал к матери, не зная, чем заняться. Это тоже раздражало Зину.

Иногда приходилось ходить в очередь за продуктами, которые полагалось получить по карточкам. Пожалуй, это было самым неприятным занятием. Стояние на улице, споры и пересуды женщин портили ей настроение. Зина готова была отказаться от скудного пайка, едва различимого на дне сумки, лишь бы не стоять в этих очередях.

Несомненно, наиболее приятным временем суток для Зины были вечерние часы. К ней забегала подруга, они без умолку болтали, перебивая одна другую, или отправлялись куда-нибудь в компанию военных — их было много в Москве той зимой. Фронт стоял недалеко.

Ранней весной Зине еще раз напомнили об Андрее — приезжал кто-то из его части. Это посещение скорее вызвало невысказанное чувство досады, чем что другое. Она не разобрала, зачем, собственно, явился к ней старшина. Потоптался в дверях и, не сказав ничего нового об Андрее, ушел — только разбередил поджившую рану.

2

Из дивизии, входившей в корпус Степана Петровича, уходила в Москву полуторка. Ехали за шрифтами для дивизионной газеты. С попутной машиной и отправились человек шесть — у каждого были свои дела. Поехал и старшина штабной роты, знавший и не забывший старшего политрука Воронцова. В Москву приехали в полдень. Чтобы поселиться и гостинице, требовали справки о санобработке. Двоих отрядили в Сандуновские бани — пусть три раза помоются, получат справки на всех. Остальные разбрелись по своим делам, условившись встретиться к ночи в гостинице.

В тот же вечер старшина, прихватив сержанта-наборщика, отправился разыскивать квартиру старшего политрука Воронцова. Днем горячие солнечные лучи уже буравили сугробы снега, но к вечеру они покрывались прозрачной ледяной коркой, точно расплавленным стеклом на неостывшем пожарите. Близились теплые, по-настоящему весенние дни, но фронтовики еще не расстались с зимними шапками и полушубками. В дорогу только сменили валенки на кирзовые сапоги.

Скользя по асфальту, прихваченному морозцем, они миновали Арбатскую площадь, спросили у постового, как пройти на Староконюшенный переулок, и довольно быстро оказались у цели своего путешествия.

Завечерело. В переулке зажглись синие фонари. Старшина неуверенно остановился перед воротами, раздумывая, куда же идти дальше. В руке он держал сверток, упакованный в газету и перевязанный шпагатом, — фронтовой подарок для семьи фронтовика, пропавшего без вести. Здесь лежали пачки пшенного концентрата, галеты, кусковой сахар, банка «второго фронта»— так в корпусе солдаты прозвали американские консервы из свиной тушенки. Обычно, вскрывая ножом жестяную банку, ротные остряки иронически говорили: «Ну что, братцы, откроем второй фронт, что ли…»

Кроме «второго фронта» в пакете были еще кофейные кубики, кусок туалетного мыла, плиточка шоколада. Все это собрали в складчину из доппайков, случайных военторговских покупок, подарков, присланных на фронт… О Воронцове, может, и говорили редко, но в корпусе его хорошо помнили.

Старшина знал Воронцова еще по Карельскому фронту. Взволнованный предстоящей встречей с его женой, он чиркнул спичкой, разглядел над дверью номер квартиры, увидел кнопку звонка с оборванными проводами и осторожно постучал костяшками пальцев.

Открыла соседка, показала, куда пройти — третья дверь направо, и скрылась в кухне, заставленной керосинками и примусами. Прошли захламленным коридором, освещенным маленькой, тусклой лампочкой. Сквозь неплотно прикрытую дверь слышался вкрадчивый мужской голос:

— Знаете, Зиночка, нам, мужчинам, иногда надо отвлечься. От всего. От работы, опасности, от неприятностей. Вот я, например, как сталь-самокалка. Отпущу себя на какое-то время и закаляюсь снова… Сейчас мне ни о чем не хочется думать: ни о войне, ни о том, что меня ждет. Как будто бы ничего этого нет. Только вы…

Стоявшие за дверью переглянулись: да, кажется, не вовремя они прибрели… Но все же старшина кашлянул и постучал.

— Кто там? Войдите. — Зина отняла руку, которую Розанов держал в своей мягкой ладони. Отодвинулась и принялась наливать чай.

С Розановым она познакомилась еще при Андрее — в лагерях. Он приезжал в корпус с какой-то инспекцией. Представился однополчанином и товарищем Андрея. А недавно случайно встретилась с ним на улице. Работал он в каком-то управлении и очень обрадовался встрече с Зиной. С первой же минуты начал выказывать подчеркнутое внимание. Стал жаловаться, что по горло занят работой, не с кем даже перекинуться словом; глядя на Зину влюбленными глазами, пригласил в театр. Розанов показался Зине в этот раз более интересным. Не то, что там, в лагерях. Нет, в нем определенно что-то есть…

Старшина и наборщик вошли в комнату. В залоснившихся полушубках, в треухах и кирзовых сапогах, показавшихся здесь особенно громоздкими, они неуверенно остановились в дверях, сразу почувствовав неловкость. «Ввалились, будто слоны в посудную лавку», — подумал старшина, переминаясь с ноги на ногу.

В комнате стоял мягкий полумрак. Настольная лампа под абажуром, покрытая цветной косынкой, освещала стол, уставленный закусками. В трудное военное время Розанов умел добывать все что угодно. У него всюду были приятели.

На тарелках лежала ветчина, копченая колбаса, розовые кусочки семги, стояла раскрытая банка шпрот, на стеклянном блюдце — сочные дольки лимона. Рядом с недопитой бутылкой вина возвышалась ваза с фруктами — яблоки, два апельсина, гроздь потемневшего винограда. Ваза с фруктами произвела на вошедших наибольшее впечатление…

Как растерянно почувствовал себя старшина в своем полушубке, с пакетом пшенных концентратов в руках!

На тахте, рядом с хозяйкой, одетой в светлое платье, сидел подполковник в новенькой габардиновой гимнастерке с орденом Красной Звезды. Пухленький, с розовым личиком, цветом напоминающим семгу, и такой же розоватой лысиной подполковник показался старшине знакомым.

— Разрешите обратиться, — козырнул старшина. Что сказать дальше, он еще не придумал. «Вот влипли…».

Наборщик незаметно потянул его за рукав, чуть слышно шепнул:

— Пошли…

Зина выжидающе смотрела на вошедших.

— Мы… Мы из части, в которой служил ваш супруг — старший политрук товарищ Воронцов… Извините, зашли наведаться. Может, вам нужно что…

— Спасибо! — Зина тоже не знала, как себя вести.

Старшина кашлянул. Наступило неловкое молчание.

— Разрешите идти… До свиданьица!..

В это время из-за ширмы, расшитой китайским узором, послышался голос ребенка:

— Мама, это кто к нам пришел? От папки?..

— Вова, ты еще не спишь. Как тебе не стыдно!

— Ну, мама, я только отдам папке подарок… Ты же обещала…

— Ах, как ты мне надоел! Спи…

Но мальчуган не сдавался. Он выскользнул из-за ширмы. Босой, в голубой фланелевой пижаме, бледненький и худой, он остановился перед двумя здоровяками, казавшимися еще более громоздкими в своих дубленых полушубках. Вовка внимательно их рассматривал большущими глазами. Личико малыша казалось совсем прозрачным. Он походил на малька, только что вылупившегося из икринки, — одни глаза и прозрачное тельце.

— Мама, где моя коробка?

— Не знаю.

Вовка встал на коленки, пошарил в углу, извлек из своего тайника папиросную коробку от «Северной Пальмиры», раскрыл ее, посмотрел и подошел к столу.

— Дядя, можно у вас взять папироску?

— Возьми… — Розанову хотелось, чтобы поскорей кончилась эта сцена.

Вовка положил папироску в коробку и протянул ее старшине:

— Когда папка вернется, передайте ему… Только обязательно. Это я насобирал ему… Дайте я заверну в газету.

— Владимир, сейчас же иди спать. — Зина сердилась на сына. Ей стало не по себе.

— Обязательно передадим. Обязательно. Разрешите идти, товарищ подполковник!

Старшина и старший наборщик спустились по лестнице, остановились у парадного и посмотрели друг на друга:

— Ну и ну!..

Во дворе одиноко бродил какой-то мальчуган в нахлобученной шапчонке и расстегнутом пальто. Палкой он сбивал сосульки с крыши сарая. Сосульки со звоном падали на землю.

— Эй, парень, — окликнул его старшина, — твой отец где?

— На фронте убили.

Старшина подошел, протянул мальчику сверток:

— Держи, отдай матери.

Мальчуган недоверчиво протянул руки и опустил снова. Может, шутят?..

— Держи, держи… Гостинцы тебе…

Мальчуган прижал сверток к груди, шагнул в сторону, побежал к соседнему подъезду, оглянулся — как бы не передумали и уже издали крикнул, открывая ногой дверь:

— Спасибо!

Вышли из ворот, дошли до угла. Под фонарем остановились. Сержант раскрыл коробку, В ней лежало с полдюжины папирос.

— Разнокалиберные… Ниже «Казбека» нет.

— Эх, мать их так! — выругался старшина. — Брось ее к чертовой матери!

Сержант швырнул коробку на середину улицы.

— Дай закурить…

Свернули из газеты цигарки, насыпали махорки, послюнявили, прикурили. Расстроенные, оскорбленные за старшего политрука, молча зашагали к гостинице…

3

Они лежали под открытым небом в степи, огромные, как скирды, эти нагромождения бумажных коричневых мешков с ржаными солдатскими сухарями. И замаскировали их под колхозные скирды — поверх брезента, выгоревшего на солнце, навалили прошлогодней соломы. Никто не знал, что делать, куда девать сухари. Их были горы, а солдаты, что заворачивали с большака к Семи Колодезям, брали совсем понемногу — куда их, лишняя тяжесть… Вот если бы водицы… Но в Семи Колодезях воды не было. Иногда к штабелям удавалось завернуть грузовую машину, шофер бросал в кузов несколько плотных мешков, но все это было каплей в море. Запасы сухарей не уменьшались.

Еще зимой головной продовольственный склад армии выдвинули далеко вперед к Семи Колодезям — странное название для села в крымской безводной степи. Даже сейчас, зеленая по весне, степь была как пустыня. Какие колодцы! Только в редких бочажках стояла приторно теплая вода, горько-соленая на вкус, такая, что пить ее было невозможно.

Когда в декабре наши войска штормовой ночью переправились через пролив и вскоре заняли весь Керченский полуостров, многим казалось, что это уже навсегда, накрепко, что от Москвы и от Керчи началось изгнание оккупантов из Советской России. Потому и армейские склады выдвинули поближе к фронту — готовился новый удар на Феодосию и Севастополь. Но немцы сами перешли в контрнаступление, упредив на несколько дней новый мощный удар двух полков советских дивизий. Фронт был взломан, и вражеские части снова устремились к проливу.

Была середина мая, южное солнце немилосердно жгло степи, без дорог отступали колонны войск, шли пехотные и артиллерийские части. Над степью висели желтобрюхие коршуны, и, конечно, никто не думал о ржаных сухарях, лежавших навалом в открытой степи. Только начальник продовольственного отдела армии — невысокий, щупленьким интендантский майор с ввалившимися щеками и потемневшими скулами — суетился вокруг штабелей. Николаю Занину он казался странным и немного смешным со своими заботами о ржаных сухарях. Казалось, что интендант готов был сам рассовывать сухари по солдатским вещевым мешкам. Наконец, когда мимо Семи Колодезей прошел основной поток отступающих войск и, не ровен час, с запада могли появиться немцы, начальник продовольственного отдела сказал:

— Ничего не поделаешь, надо рвать, Взрывчатка у тебя есть, сапер?

— Немного, на все не хватит, — ответил Занин. Он стоял с расстегнутым воротом гимнастерки, потемневшей на спине от пота. Николай чуть не на голову был выше майора.

— Тогда будем жечь. Бензин в машине. — Начпрод кивнул на полуторку, стоявшую невдалеке. Под ее короткой тенью на корточках сидел водитель, изнемогая от зноя. Он поднялся и вместе с саперами принялся носить трофейные канистры с бензином.

Николая Занина начпрод перехватил где то на дороге, вероятно километрах в двадцати от Семи Колодезей, и убедил свернуть к складам. Как и в финскую кампанию, Занин командовал отдельным саперным батальоном. Война застала его на юге, он попал в Приморскую армию, зимой форсировал пролив, а теперь снова отступал на Керчь, еще не представляя себе до конца последствий разразившейся военной катастрофы. Николай так и не знал фамилии «узкоколейного» майора, как шутливо называл интендантских работников. Начпрод сначала что-то приказывал, требовал, ссылался на какой-то строжайший приказ Военного Совета оказывать ему, начальнику продотдела, всяческое содействие. Под конец майор взмолился и начал уговаривать Занина; если саперы не помогут, головной склад попадет к немцам. Это убедило больше любых угроз.

Саперные роты были разбросаны по дорогам, и капитан Занин не знал как следует, где они сейчас находятся. При штабе оставался один только взвод, и Николай вместе с ним повернул на Семь Колодезей.

Один штабель взорвали, и сухари брызгами рассыпались по степи. Остальные пришлось жечь. Николай не представлял, что сухари могут так жарко гореть — как угли. В воздухе стояла горечь жженого хлеба, и ему напомнило это раннее детство. По субботам мать пекла хлебы, а потом обязательно, угорев, повязывала голову сырым полотенцем. Здесь, в степи, саперы тоже угорели от хлебной гари. Голова будто раскалывалась на части, когда под вечер наконец тронулись дальше.

В быстро надвигающихся сумерках было видно, как догорают армейские склады. Но теперь штабеля сухарей не походили на скирды — издали это казалось обыкновенным пожарищем.

Прошло не больше недели, и капитан Занин в голодном воображении отчетливо представлял себе горы ржаных сухарей, догоравших в открытой степи. Со своим недюжинным здоровьем Николай особенно мучительно переживал приступы голода Теперь каждый из гарнизона Аджи-мушкайских каменоломен получал в сутки один сухарь. Даже и это было бы терпимо, но сухарь не лез в глотку. Хотя бы один глоток влаги, чтобы смочить пересохший рот. Но воды не было. Только раненым, как микстуру, выдавали по столовой ложке на человека, а потом стали давать через день…

Правда, вода была рядом — колодезь стоял в нескольких десятках метров от входа в каменоломни, но этот единственный источник жизни немцы держали под жестоким огнем, и каждую ночь здесь разгоралась битва за воду. Крови проливали больше, чем добывали воды.

Все это было под Керчью недалеко от завода имени Войкова, где на десятки километров протянулись подземные галереи, сырые и затхлые переходы Аджи-мушкайских каменоломен. Рассказывали, что еще в древности, может быть тысячу лет тому назад, в катакомбах скрывались первые христиане. Теперь, в наш век, в подземном лабиринте укрылись десять — двенадцать тысяч людей, занявших оборону в Аджи-мушкайских каменоломнях. Сюда вошли несколько полков со штабами, армейские госпитали, тысячи одиночек-солдат, офицеров, женщины, дети, отступавшие вместе с Приморской армией.

В Берлине торжествовали. Газеты, радио трубили о новой победе — занята Керчь, русские сброшены в море, захвачено полтораста тысяч пленных, сотни танков, больше тысячи орудий. Как всегда, цифры были преувеличены, но советские войска действительно понесли тяжелые потери. Однако борьба еще продолжалась. Защитники Аджи-мушкайских каменоломен дрались яростно и ожесточенно.

С начальником продотдела капитан Занин встретился в тот день, когда немцы взорвали передний край обороны защитников Аджи-мушкайских каменоломен. Огромные глыбы ракушечника, сдвинутые взрывом, завалили входы, и теперь с большим трудом можно было протиснуться между камнями. Следом за взрывом немцы бросились в атаку, но она вновь захлебнулась. Оказалось, что теперь стало даже легче вести оборону — рыхлые глыбы ракушечника, как надолбы, преградили дорогу немцам.

Свет тускло проникал в подземный грот, до половины заваленный обломками камня. Но здесь было достаточно светло, чтобы разглядеть лица защитников сектора, — в каменоломнях все входы были разбиты на секторы обороны. Только что отбили атаку немцев, надо было бы идти в галереи, но Николай медлил — не хотелось снова лезть в кромешную темноту, в тяжелую затхлость. Здесь хоть немного свежее воздух. Отдыхая, Занин присел на глыбу. Его окликнул начпрод:

— Э, сапер! И ты здесь… Как воюется?

Они поздоровались, закурили. Чего-чего, а табаку в осаде было достаточно. Вспомнили Семь Колодезей, бунты сухарей, горькую воду в степных бочагах. Николай сказал:

— Затеяли мы одно дело с водой, да вряд ли что выйдет, — подкоп к колодцу. Саперы начали рыть подземный ход, но грунт скалистый и работа продвигается медленно. Занялся этим начальник штаба саперного батальона.

Начпрод заволновался:

— Подожди, так ведь это спасение!.. Твоя как фамилия?

— Занин.

— А моя Ворогов… Андрей Ворогов… Будем знакомы. Пошли к Бурмину. В таком деле нельзя кустарничать.

Подполковник Бурмин, из танкистов, прорвался в каменоломни несколько позже и принял на себя командование обороной. Занин и Ворогов длинными переходами прошли к штабу. Ворогов, пригнувшись, шел впереди, лучиной освещая дорогу. Пришлось сжечь много лучин, пока они добрались до грота, в котором расположился штаб обороны. Николай попал сюда впервые. Где-то дальше, в глубине катакомб, тарахтел движок, и в гроте с высокими сводами горел электрический свет. В нишах стояло несколько госпитальных коек с волосяными матрацами. Рядом — пулемет и винтовки, составленные в козлы. Ворогов заставил Николая еще раз повторить свой рассказ.

— Много прошли? — спросил Бурмин.

— Нет, метров десять, не больше… Мало людей, но, думаю, недели за две можно было бы пройти к колодцу.

Собрали военный совет обороны Аджи-мушкайских каменоломен. Вел заседание незнакомый полковник — начальник осажденного гарнизона. Все пришли к выводу — надо вести подкоп — это единственный способ добыть воду. В помощь саперам дали людей. Копать решили круглые сутки.

Подкопом руководил начальник штаба саперного батальона, нервный и желчный лейтенант Добронравов, до войны работавший где-то на шахте в Донбассе. А Николаю Занину пришлось заниматься другим делом. Немцы не оставляли мысли подавить оборону в Аджи-мушкайских каменоломнях. Они подтянули танки и прямой наводкой били по входам. Это не дало результатов. Забрасывали дымовые шашки, нагнетали в штольни удушливый, желтый дым, который волнами расплывался по каменоломням. В первый день задохнулось немало людей, но защитники научились бороться и с дымом. В глубине лабиринтов зажигали костры, и нагретый воздух вытеснял дым наружу.

Труднее было бороться со взрывами на поверхности. Немцы копали глубокие ямы, закладывали тяжелые авиационные бомбы и взрывали их над каменоломней. Взрывы сотрясали подземные своды, и многотонные глыбы падали вниз, давили людей. Саперам подземного гарнизона было много работы. Повсюду установили посты, которые чутко прислушивались к малейшему шуму над головой. Немецких подрывников прозвали «дятлами». Удары их заступов глухо разносились в темноте подземелья. С угрожаемых участков людей переводили в соседние галереи, томительно ждали взрыва и потом возвращались обратно.

В конце мая все гражданское население решили вывести из каменоломен. Военный совет предложил оставить катакомбы также и женщинам-медикам. Санитарки, медсестры, девушки-врачи, недавние выпускницы Краснодарского медицинского института, отказались от такой привилегии. Они предпочли разделить судьбу защитников подземной крепости. Их не неволили…

В середине дня, ослепленные солнечным светом, обессиленные, изможденные женщины с детьми на руках вышли из каменоломен. Перед тем в амбразурах подняли белые флаги. Ими долго размахивали, привлекая внимание немцев. Флаги заметили к прекратили огонь. Немцы полагали, что защитники катакомб решили наконец сдаться.

Но борьба продолжалась. Продолжалась трагедия голода, жажды и мрака. В июне предприняли первую вылазку — около тысячи бойцов ночью вырвались из каменоломен и с боем ушли к побережью. Они должны были соединиться с крымскими партизанами. Но в гарнизоне никто не знал — удалось ли смельчакам это осуществить.

Изо дня в день, в кромешной темноте люди ждали воды. Теперь уже скоро… Саперы продолжали вгрызаться в скалистый грунт, штольня медленно удлинялась, скоро она должна соединиться с колодцем… Круглые сутки долбили камень и мешками выносили щебень и крошку в подземные гроты. Сюда, к узкой норе, было привлечено внимание многих тысяч людей. Скоро будет вода. Вода!.. А ведь сейчас даже глоток воды казался неимоверным блаженством.

Но прошла неделя, прошла вторая, а заветного колодца все не было. Николай Занин несколько раз сам спускался в штольню, ощупывал сухой и шершавый камень — воды не предвиделось. Лейтенант Добронравов заподозрил ошибку в расчетах. Он почти не выходил из штольни, не хотел встречаться с людьми, верившими в него, как в бога.

На восемнадцатый день лейтенант Добронравов не выдержал и застрелился… Его вытащили из штольни и унесли в дальние галереи — туда сносили умерших. Долбить в камнях могилы не было сил.

К воде пробились через несколько часов после гибели лейтенанта. Саперы бесшумно расширили брешь и зачерпнули котелком воду. Пробились к колодцу!.. Весть молниеносно проникла во все закоулки и переходы. Но что была недолгая радость. Прошло еще несколько дней, и неизвестный предатель, с душой чернее темноты склепа, ночью перебежавший к немцам, выдал тайну защитников Аджи-мушкайских каменоломен. Немцы взорвали колодец и забросали трупами.

И снова начали саперы долбить неподатливый камень в надежде обнаружить воду, но теперь уже в новом месте.

Командующий одиннадцатой германской армией фон Манштейн боялся доносить в ставку об упорном сопротивлении русских. В то же время войска, осадившие каменоломни, несли большие потери. Тогда и пришли к выводу прекратить бесполезные атаки на подземную крепость. Осаду Аджи-мушкайских каменоломен передали румынским войскам. Все выходы из катакомб загородили колючей проволокой и заминировали каждую тропинку, ведущую к каменоломням. Голод и жажда должны были выгнать защитников на поверхность. Началась долгая осада Аджи-мушкайских каменоломен.

С каждым днем таяли ряды защитников древних катакомб на Керченском полуострове. Но, умирая от жажды и голода, теряя зрение от многомесячного пребывания в непроницаемом мраке, лишенные свежего воздуха, люди не сдавались врагу и продолжали бороться. Неведомыми путями в каменоломни проник старожил-крестьянин, который рассказал, что, если в определенном месте продолбить наверх ход, можно выбраться на поверхность в районе кладбища. Это было уже в конце лета. И снова начали долбить каменные пласты.

К началу сентября узкий лаз, похожий на дымоход, был готов. Подполковник Бурмин, возглавлявший теперь всю оборону каменоломен, отобрал пятерых коммунистов. Он созвал их в штабном гроте. Движок давно не работал, и Бурмин говорил с коммунистами при свете лучины. Слабое пламя едва освещало худые, заросшие лица и глаза, горевшие сухим, томным блеском. Танкист говорил тихо, через силу, как тяжелобольной. Все сидели на брезенте санитарной палатки, расстеленной в углу грота.

Задание оставалось старым — пробиться к своим, установить связь с партизанами.

— Тщательно замаскируйте выход, — говорил подполковник Бурмин. — А если обнаружат румыны, отходите куда угодно, но не выдавайте нашего тайника… Ни при каких обстоятельствах… Это ваше партийное задание…

На поверхность вылезли ночью и некоторое время лежали, не в силах подняться с земли. Свежий ветер пьянил и дурманил. Николай Занин последним выбрался из норы. Прошлой ночью он уже был здесь. Потайной ход выходил на заброшенный крестьянский двор. Совсем рядом раскинулось сельское кладбище. В распахнутые ворота на фоне неба видны были силуэты крестов. Николай бесшумно замаскировал лаз и подал сигнал — можно ползти…

Их обнаружил за кладбищем румынский патруль. В разведчиков полетела граната. Она разорвалась впереди Николая. Двое были убиты. Занин вскочил, выстрелил в темноту и тут же свалился на землю, оглушенный ударом приклада. Больше он ничего не помнил…

Глава шестая

1

Кто бы даже из самых дальнозорких политиков мог предположить, что этот маленький, беспечно-легкомысленный курортный городок на юге Франции станет вдруг столицей большого европейского государства! Подобно резвым тушканчикам или хлопотливым суркам, подверженным зимней спячке, Виши жил только летом, искрился шумным весельем и замирал на зиму, становился уныло-пустынным и скучным. Население его сокращалось ровно вдвое. Туристы, курортники покидали его с наступлением холодов, и пансионаты стояли с закрытыми ставнями. Гасли огни витрин, в окнах кафе громоздились пирамиды столов, стульев, торчащих вверх ножками, и кельнеры, оставшиеся без работы и чаевых, слонялись без дела, экономно расходуя припасенные за лето деньги. Но как только весенние лучи начинали мягко пригревать землю, вместе с природой оживал городок. Как лепестки ранних цветов, то здесь, то там распускались яркие тенты и цветные парашюты зонтов. Легкие столики и плетеные шезлонги принимали нормальное положение на открытых верандах. Виши оживал, чтобы к осени снова впасть в глубокую спячку.

С войной все изменилось. Остатки французского правительства, носимые волнами событий вместе с миллионами беженцев, немало скитались по городам и дорогам, пока не очутились в Виши, словно на песчаной отмели. Многим показалось, что капитуляция, подписанная Петэном, утихомирила политическую стихию. Гитлер позволил сформировать правительство. Его возглавил дряхлый, девяностолетний Петэн.

За членами кабинета, министрами в Виши потянулись управители департаментов, канцелярий, секретари, стенотипистки, обслуживающий персонал. С пятидесяти тысяч население Виши стремительно, как калифорнийский город во время золотой лихорадки, выросло до ста тридцати. Потянулись сюда и дипломаты, не желающие порывать ни с Петэном, ни с Гитлером, и разведчики-осведомители, составляющие неотъемлемую принадлежность любой столицы.

В разгар холодной зимы (таких холодов в Европе не бывало с рождения Петэна, то есть около девяноста лет) из Вашингтона в Виши прибыл с супругой новый американский посол, мистер Уильям Леги. Ему минуло шестьдесят четыре года, когда Леги сменил военный мундир на такой же тесный фрак дипломата. Недавний сотрудник генштаба отбыл в Европу на военном крейсере. В канун Нового года он был в Лиссабоне, а через несколько дней глубокой ночью прибыл машиной в столицу неоккупированной Франции.

Он поселился на улице Термаль в частном доме, принадлежавшем американцу Френку Гольду. В перенаселенном, кишащем как муравейник Виши нечего было и думать найти более подходящее жилье. Сотрудники посольства ютились в холодных, часто не топленных комнатах, сидели на работе в пальто. Посол, привыкший к военной дисциплине, настойчиво требовал, чтобы каждый являлся на службу в точно установленное время — ровно в девять тридцать утра. Собственным кабинетом Леги служила небольшая комната рядом со спальней. Кроме утвари, оставленной здесь старым хозяином, в углу на отдельном столе возвышался мощный морской радиопередатчик, из-за которого доступ в кабинет посла посторонним людям был категорически запрещен. На стене висели контрольные приборы, распределительные щиты, свисали спирали проводов, и эта часть кабинета скорее напоминала радиорубку военного корабля. Обычно посол сам распоряжался шифрами и присутствовал при передачах, когда радист выстукивал на телеграфном ключе донесения Леги или получал инструкции-шифрограммы.

Шел второй год бивачной, походной жизни. На исходе и вторая зима, проведенная в Виши. Эта зима оказалась не такой суровой, как в год приезда, но по напряжению и заботам она была не легче. Тем не менее Уильям Леги в конечном счете был удовлетворен итогами своей военно-дипломатической службы. Прежде всего удалось наладить неплохие отношения с адмиралом Дарланом. Ставка на адмирала оправдала себя. Не без тайного пособничества Леги Дарлан определенно лез в гору в вишийском правительстве. Его портреты все чаще стали появляться в витринах и служебных помещениях. Это имеет значение. Портреты создают популярность.

Американского посла не тревожили явные антианглийские настроения Дарлана и такие же откровенные его симпатии Гитлеру. Важнее было другое — адмирал сосредоточил в своих руках руководство флотом и армией. Это имело отношение к широко задуманному плану, ради которого, собственно говоря, и приехал Леги в Европу. С помощью Дарлана гораздо легче будет оккупировать Французскую Северную Африку. Надо использовать выгодную ситуацию. Мерфи со своими парнями из Бюро стратегической информации безвылазно сидит там и плетет паутину. Война в Европе не будет продолжаться бесконечно. Когда-нибудь конец наступит, К тому времени Штаты закрепят свои позиции в Марокко, вытеснят немцев из Алжира. Французам придется потесниться. Слава богу, дело идет к финалу. До Леги дошли слухи, что в Вашингтоне уже назначили Эйзенхауэра для руководства вторжением. Вот везет человеку!..

Гораздо сложнее обстоит дело во Франции. Удивительно, как обстановка на русском фронте отражается на внутреннем положении страны. Восточный фронт как барометр. При малейшем успехе Гитлера в России — в Виши сразу начинают лебезить и заискивать перед немцами, и, наоборот, любая заминка вызывает прохладное к ним отношение. Леги располагает достоверными данными о немецких потерях на советском фронте. Вопреки утверждениям Геббельса о незначительных потерях немецких войск на Востоке, в России за первые пять месяцев войны убито, ранено и пропало без вести семьсот пятьдесят тысяч человек — почти четвертая часть всех германских войск, сражавшихся в Советской России. И адмирал Леги совсем не уверен, что цифры эти не преуменьшены немцами. Их добыли американские агенты в ОКХ — в генеральном штабе сухопутных войск. Но в штабах всегда преуменьшают потери собственных войск. Кроме того, неудачная битва за Москву принесла Гитлеру новые неисчислимые потери. Теперь уже начинает рассеиваться миф о непобедимости армии Гитлера. Но при всем этом несомненно одно — атаки на коммунизм укрепили позиции Гитлера в некоторых реакционных кругах. Этого нельзя сказать о народных массах. Для них война на Востоке словно тонизирующее средство. Движение Сопротивления уже дает себя чувствовать. В Париже прямо на улицах, среди бела дня, убивают германских офицеров. По этому поводу Леги отправил специальное донесение. Осенью он писал в Вашингтон:

«В данный момент правительство Виши больше всего боится восстания коммунистов, когда зимние холода и рост безработицы создадут благоприятные условия для революционной деятельности недовольных и голодных масс».

Петэн принимает какие-то контрмеры, выступает с призывом соблюдать условия перемирия, убеждает, что диверсии — дело рук иностранцев, что это они подстрекают массы и терзают измученное тело Франции. Подобные выступления вызвали только скептическую усмешку Леги — все это выглядит, как детская спринцовка при тушении пожара.

Последнее время, это было в начале февраля 1942 года, американского посла Уильяма Леги тревожило еще одно обстоятельство. Из Бреста по агентурным каналам он получил сообщение о том, что там ускоренными темпами производится ремонт германских тяжелых кораблей. Для Леги не составляло секрета, что в Бресте дислоцируются немецкие корабли «Шарнхорст», «Гнейзенау» и «Принц Евгений», составляющие значительную часть германского военно-морского флота. По всей видимости, поспешный ремонт кораблей указывал на предстоящий их выход в море. Для какой цели? Может быть, до немцев дошли сведения о предстоящей высадке американцев в Северной Африке. В войне никогда нельзя быть уверенным, что противник не знает или не догадывается о задуманных операциях. Если немцам хоть что-нибудь стало известно о предстоящем десанте, они могут помешать или даже сорвать высадку американских войск.

Секретным кодом Уильям Леги информировал Пентагон. Новое донесение из Бреста подтвердило опасения посла — немцы снимают противоторпедную защиту в гавани. Помешать выходу немецких кораблей в море мог бы только успешный налет британской авиации. Из Пентагона пришла инструкция — о дальнейшем поведении кораблей в Бресте информировать параллельно британский морской штаб в Лондоне.

Девятого февраля Леги молнировал в Лондон и Вашингтон новое сообщение: с кораблей снимается маскировка. С часу на час они могут покинуть гавань. Теперь все зависело от действий британского флота и авиации. Леги был уверен, что в ближайшие часы, в лучшем случае дни, мир станет свидетелем новой морской битвы. Он старался не отлучаться надолго из своего кабинета, и радист-шифровальщик неотлучно дежурил у передатчика.

Последнее сообщение из Бреста пришло еще через трое суток: «Шарнхорст», «Гнейзенау» и «Принц Евгений» покинули Брест. Остаток ночи Леги не спал. Утром с побережья (генерал Доновен сумел расставить всюду своих людей) другой агент информировал Леги о том, что немецкие суда беспрепятственно вошли в английский канал. Цепочка осведомителей, раскинутая по французскому побережью, непрестанно доносила о продвижении кораблей. Они шли на восток, миновали Дувр, но крепостная артиллерия почему-то не сделала по ним ни единого выстрела. Ни один британский корабль не вышел наперерез тяжелым германским кораблям, ни один бомбардировщик не поднялся в воздух.

2

Итак, германские корабли бежали из Бреста. 12 февраля 1942 года, покинув порт, они вступили в горловину Ла-Манша, прошли сквозь строй дальнобойных крепостных орудий Дувра и исчезли в пасмурных просторах Северного моря… Дуврские орудия, как шпицрутенами, могли бы засечь снарядами корабли, идущие через строй батарей, но этого не случилось.

Просчет британского военно-морского штаба и, конечно, самого премьер-министра Черчилля, возглавившего оборону страны, вызвал гнев, возмущение и негодование в Англии. Подобные промахи не укрепляют военного престижа правительства, их не прощают. Но если бы только одни бежавшие корабли оставались предметом забот и огорчений Уинстона Черчилля! Вот уж где следует вспомнить библейское изречение: «Польза древа познается по плодам его, — собирают ли с терновника виноград или с репейника смокву». Кто знает, каковы окажутся результаты бегства «Шарнхорста» и двух других могучих крейсеров из французского порта. Не обратятся ли промахи в благо.

Да, Черчилль знал о предстоящем выходе кораблей из Бреста, знал их огневую силу, водоизмещение, скорость, удельный вес в германском флоте и все же упустил возможность получить приз в виде трех крупнейших германских кораблей. На все доводы о необходимости предпринять какие-то предварительные меры для перехвата кораблей противника у премьера было одно только возражение — не следует торопиться Однажды он даже ответил первому морскому лорду: торопливость нужна только при ловле блох. Правда, сказано это было в частном порядке, после аудиенции, но тем не менее такое выражение шокировало главу адмиралтейства. Откуда ему было знать ход мыслей премьер-министра, в голове которого планы чисто военные тесно переплетались с дальними политическими планами.

Впрочем, в первую мировую войну имел уже место почти такой же случай. Британский флот в Средиземном море пропустил в Дарданеллы два немецких броненосца, «Гебен» и «Бреслау», которые шли туда на подмогу туркам против царской России. А Россия была союзником Англии. В операции против немецких броненосцев командующий британским флотом получил из адмиралтейства секретный приказ: догонять, но не догнать немецкие корабли. Первым лордом адмиралтейства, то есть морским министром Великобритании в те годы был Уинстон Черчилль…

Премьеру было совершенно ясно, что три германских крейсера общим водоизмещением в сотню тысяч тонн — сто тысяч тонн огня и стали, — находясь у западного побережья Европы, представляют серьезную угрозу имперским коммуникациям. Будет гораздо лучше, если они станут базироваться, предположим, в норвежских водах, подальше от британского острова. Уж если стоит выбор, он предпочитает, чтобы германские корабли рейдировали на севере и оставили бы в покое океанскую трассу между Англией и Соединенными Штатами…

Не исключалась также возможность того, что уход «Шарнхорста», «Принца Евгения» и «Гнейзенау» благотворно отразится на операциях в Средиземном море, в Северной Африке, на Балканах.

Как бы то ни было, но ситуация на фронтах войны складывалась определенно не в пользу британского премьера. Не успел утихомириться взрыв негодования по поводу безнаказанного ухода немецких кораблей из Бреста, как новое тяжелое известие с Дальнего Востока потрясло умы миллионов людей. 15 февраля пришло сообщение о капитуляции Сингапура, Сто тысяч британских солдат и офицеров сдались в плен на милость японских победителей.

3

В Британской империи падение Сингапура, как вынужден был признать Черчилль, явилось самым ужасным бедствием и самой крупной капитуляцией за всю многовековую историю Англии. Сингапур, дальневосточный форпост Британской империи, укреплялся на протяжении двадцати с лишним лет. Но кто мог подумать, что Сингапур окажется так легко уязвим со стороны суши…

Накануне этого трагедийного дня Черчилль получил тревожное сообщение от губернатора Сингапура. Он писал следующее:

«Командующий войсками сообщает мне, что город теперь осажден с трех сторон. Миллион человек мирных жителей находится на площади в три квадратных мили. Система водоснабжения сильно повреждена и вряд ли сможет действовать больше двадцати четырех часов. На улицах валяется много трупов. Хоронить их невозможно. Вскоре мы полностью лишимся воды, что непременно приведет к возникновению чумы. Считаю долгом сообщить об этом главнокомандующему».

Но в городе еще не успела иссякнуть вода, а над Сингапуром взвился уже японский флаг.

Радио приносило новые трагические подробности. Перед капитуляцией из Сингапура стали эвакуировать медицинских сестер, технический персонал, раненых, способных самостоятельно передвигаться. Отправить на Яву удалось около трех тысяч человек, однако крохотные суденышки, катера и гребные лодки либо погибли в пути, либо были захвачены японцами. Пропали без вести вице-маршал Пулфорд и контр-адмирал Скукер. До Явы они не добрались. Были предположения, что они высадились где-то на необитаемом тропическом острове.

С горечью взирал Черчилль на удары, грозившие развалом империи. Для него, больше чем для кого другого, было ясно, что потеря Сингапура может стать началом крушения Британской империи. Что бы сказал старик Кингтон, стремившийся жить в веке королевы Виктории. Бедный старик! Может быть, хорошо, что он не дожил до такого позора. Уж если пропадают без вести вице-маршалы и контр-адмиралы, вынужденные бежать вместе с перепуганными санитарками, что же говорить о военном престиже…

Но престиж можно еще как-то восстановить. Удастся ли восстановить империю в ее величии? Стратегические планы японского адмирала Нагумо теперь вырисовываются совершенно отчетливо. Достаточно взглянуть на оперативную карту. Нападение на Пирл-Харбор было прелюдией. Японские экспедиционные силы безудержно распространяются по всему Дальнему Востоку. Они захватывают барьер островов Голландской Индии, Малайю, Сиам, Бирму, но самое опасное — японцы угрожают Индии. Это еще страшнее Сингапура.

Британского премьер-министра можно было упрекнуть во многом, но только не в отсутствии энергии. Он отличался изворотливой силой угря, способного одним ударом переломить кости противнику. И первая мысль, мелькнувшая в мозгу премьера после того, как рассеялось впечатление ошеломляющего удара, была мысль об Индии. Да, японцы бросили его в нокдаун, но он еще не нокаутирован. Борьба продолжается. Любыми средствами!

По поводу Индии Черчилль говорил с Рузвельтом. В который раз президент ссылался на Атлантическую хартию, на право народов самостоятельно избирать себе форму правления, Рузвельт придерживается политики открытых дверей. Черчилль упрямо и категорично отказался говорить на эту тему. Хартия здесь ни при чем. Она распространяется только на европейские страны. Рузвельт возражал… Вообще в эту поездку между премьером и президентом возникло немало расхождений по самым различным вопросам. В глубине души Черчилль считал, что с Атлантической хартией ему удалось обвести Рузвельта. Дело не в том, что в ней написано, а как толковать ее. В хартии сказано: договаривающиеся стороны «стремятся к восстановлению суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены его насильственным путем». В Индии нечего восстанавливать. Ни микадо, ни Гитлер пока не вторглись в Индию.

— При чем здесь Гитлер, — мягко возразил президент. — Разве индийцы сами передали власть над собой британской короне? Индия лишена суверенных прав.

На этот случай у премьера были припасены обезоруживающие доводы. Он перекинул сигару из одного угла рта в другой и ответил:

— Вряд ли следует бросать нам такие упреки, дорогой Франклин. Я могу вам напомнить историю с господином Кауфманом, датским послом в Вашингтоне.

— Какое это имеет значение! — недовольно возразил Рузвельт.

Но Черчилль не пожелал отказаться от удовольствия притиснуть своего партнера к стене.

— Какое значение? Весной прошлого года датский посол, напомню его фамилию — Кауфман, незаконно и самовольно подписал соглашение о том, что Соединенные Штаты получают базы в Гренландии. Вы воспользовались тем, что немцы захватили Данию. Король Христиан прислал вам ноту протеста, потребовал отстранить Кауфмана и заявил, что датское правительство никогда не уполномочивало своего посла передавать территорию кому бы то ни было. Вы не обратили внимания на суверенность датчан, и Кауфман остался на месте. Я думаю…

Разговор об Индии, однако, ни к чему не привел. Но премьер знал, как настойчиво стремятся американцы укрепить свое влияние в Индии. В Дели они учредили дипломатическую миссию, в Вашингтоне открыли индийское агентство, заигрывают с индийцами разговорами о самоуправлении. Нет, уж лучше он, Черчилль, возьмет это в свои руки.

Внутренняя обстановка в Индии накаливалась все больше. Кампания гражданского неповиновения ширилась. Лидеры партии Национального конгресса требуют самостоятельности. Ганди пользуется популярностью буддийского святого. Самостоятельности они не получат. Но следует оттянуть время, утихомирить страсти. Без этого очень трудно формировать индийские части и тем более сопротивляться Японии. Микадо несомненно использует такую приманку, как самоуправление. Обещать ничего не стоит. А для переговоров с Ганди и другими лидерами Национального конгресса он пошлет Крипса.

4

На другой день после падения Сингапура Уинстон Черчилль отправил письмо вице-королю Индии. Он уведомлял его о назревающей военной угрозе и настоятельно рекомендовал создать в Дели какой-нибудь общественный орган. Пусть в него войдут сикхи, индийцы, магометане. Любыми средствами надо сохранить британское влияние. Не стоит скупиться на обещания, но и не следует говорить ничего конкретного. Все после войны, — самоуправление, статут доминиона, демократические права, все что угодно…

Премьер конфиденциально информировал вице-короля о предстоящей миссии Крипса и предупреждал, что в недалеком будущем в Дели отправляется опытный американский дипломат Уильям Филиппе, с которым надо держаться особенно осторожно. В прошлом Филиппе был заместителем государственного секретаря, а последнее время находится в Лондоне, прикомандирован к Бюро стратегической информации, то есть к американской разведывательной службе.

Последние строчки в письме премьер подчеркнул и на полях поставил восклицательный знак, чтобы привлечь внимание вице-короля к сообщаемым фактам.

Время шло в постоянных заботах, неотложных делах и размышлениях. Только могучее здоровье, энергия, подогреваемая честолюбием, упрямая воля позволили премьеру выдерживать такую неимоверную нагрузку, работать без сна и отдыха. Пользуясь своим правом, старый Вильсон брюзжал премьер совершенно не думает о здоровье. Черчилль отмахивался, переходил на шутливый тон. Он знал характер своего личного врача — поворчит и отстанет. Вильсон грозил: он будет жаловаться. Кому? Конечно, не начальникам штабов и не кабинету. Тогда кому же? Поедет в Букингемский дворец и нажалуется королю. А еще лучше — миссис Черчилль.

Черчилль делал испуганный вид:

— Только не миссис Черчилль! Это страшнее всего… Не нужно ябедничать. Надеюсь, мы договоримся с вами, Чарльз? Кто может за меня все это сделать? Поверьте, работа отвлекает меня от мрачных мыслей, придает силы.

Черчилль был прав. Ему надо было искать выход, действовать. Иначе он бы не смог вынести такие удары. Он наслаждался властью даже под градом сыпавшихся бедствий и неприятностей. Власть для премьера стала потребностью. — как сон, как вода, как пища. Вильсону Черчилль прочитал отрывок из Фукидида:

«Докажите, что вы не подавлены вашим несчастьем. Те, кто, не морщась, встречают бедствия и кто оказывает им самое решительное сопротивление, будь то государство или отдельное лицо, они являются истинными героями». Это удел избранных. — Черчилль захлопнул книгу, — Человечество делится на массы и руководителей, а государство служит продолжением личности великих людей. Наполеон прав, он думал так о Европе.

Доктор Вильсон пожимал плечами: как напыщенно говорит премьер. И какое отношение имеет Фукидид к медицине, к его здоровью. В семьдесят лет рискованно давать себе такую нагрузку…

А Черчилль, выпроводив врача, вновь принялся за работу. Осведомители в Германии отлично работают. У него на столе донесение о выступлении Гитлера. Германские планы становятся яснее. Следует прочитать еще раз, что говорит Гитлер.

«Наша решающая задача в этом году — сокрушить Россию. Задача будет осуществлена. Я в этом не сомневаюсь. Когда Россия будет разбита, Германия станет неуязвимой. Англия и Америка не осмелятся осуществить вторжение. Уже теперь мы располагаем промышленной мощью почти всей Европы».

Задумавшись, Черчилль устремил взгляд на морскую карту, занимавшую половину стены его кабинета. Машинально забарабанил пальцами по столу. Рузвельт настаивает на поставках для русских. Сталин тоже.

Да, Советской России приходится помогать… Черчилль мысленно усмехнулся — он, давний враг коммунизма, вынужден помогать Советской России… И тем не менее у Британии не было иного выбора. Военная коалиция Соединенных Штатов, Англии и Советского Союза стала реальным фактом, без которого Британия не устояла бы в борьбе против Гитлера. Премьер вспомнил свои слова, сказанные и день нападения Гитлера на Советский Союз: «За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем…» Но в то же время тогда пришлось сказать и другое: «Опасность, угрожающая России, — но опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой дом и очаг, — это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара».

Уинстон Черчилль еще раньше ссылался на то, что не хватает боевых кораблей для охраны морских караванов. Но транспортные суда, идущие от берегов Соединенных Штатов с военными грузами для России, тоже нельзя было задерживать. Черчилль распорядился организовать перевалочные базы в английских портах. Конечно, не было никакой надобности разгружать корабли, предположим, в Глазго и потом снова грузить пароходы. Гораздо проще, разумнее было бы отправлять американские пароходы прямо в Мурманск, но этого сделано не было.

К середине 1942 года в английских портах скопилось больше сотни вновь груженных пароходов, предназначенных для Советской России.

По этому поводу Рузвельт написал премьеру: «Мне бы хотелось, чтобы суда не перегружались в Англии. Это произведет тревожное впечатление в России». И снова настоятельные фразы: «В течение месяца наша задача отправить русским все сто семь судов, стоящих под погрузкой или погруженных в английских портах. Это трудное предприятие, но считаю его очень важным, ответственным».

В ответ Черчилль писал о том, что на караваны нападают неприятельские эсминцы, подводные лодки. Британский флот несет тяжелые потери. Крейсер «Эдинбург», один из лучших кораблей Британии, поврежден германскими субмаринами. Черчилль написал Рузвельту:

«При всем уважении к вам должен указать, что выполнить то, что вы предлагаете, свыше моих сил… Прошу вас, не настаивайте. Наши силы напряжены до крайности».

Учтя это, президент для усиления британского флота в Скапа-Флоу послал американский линкор «Вашингтон», два тяжелых крейсера, авианосец «Уосси», шесть эскадренных миноносцев. С приходом американских кораблей соотношение сил изменилось в пользу британского флота.

Черчилль остановился у карты, изучая дислокацию германского флота на севере. Вот «Тирпиц». Немцы перевели его в Тронхейм в январе. К нему присоединились крейсеры «Шеер» и «Хиппер». Где-то в норвежских фиордах находятся и корабли, ушедшие из Бреста. Теперь задача задержать их там. Как? Прежде всего лишить убежища на западе. У премьера были данные, будто немцы намерены перебросить «Тирпиц» в Бискай. Порт Сен-Назер, пожалуй, может быть для него наилучшим местом стоянки. Вот этой стоянки и надо его лишить.

План созрел. Премьер-министр позвонил, вызвал дежурного адъютанта:

— Пригласите ко мне первого лорда адмиралтейства.

Глава седьмая

1

Генерал де Голль жил в гостинице «Рембрандт», неподалеку от Карлтон Гарден, куда переселилась его главная ставка с набережной Темзы. Гостиница с таким наименованием более походила на дешевые меблированные комнаты времен Рембрандта, с потускневшими обоями, облысевшими коврами и белыми фарфоровыми пепельницами, разрисованными аляповатой рекламой какой-то табачной фирмы. Вынужденная скромность во всем граничила здесь с удручающей бедностью. В нормальных условиях подобное жилье было бы под стать одинокому клерку, не имеющему ни веса, ни положения в обществе. Теперь в этом простеньком и тесном двухкомнатном номере гостиницы вынужден был ютиться генерал Шарль де Голль — глава Французского национального комитета, который представлял французов, не пожелавших сложить оружие в борьбе с фашистской Германией. Комитет назывался «Свободная Франция» и являлся эмигрантским правительством французов в Лондоне.

Более чем скромное жилье генерала не шло ни в какое равнение с роскошью апартаментов его родового имения Коломбэ дез Эглиз, покинутого с приходом немцев во Францию. Тем не менее гостиницу «Рембрандт» в Лондоне называли личной резиденцией генерала де Голля, а иные не в меру восторженные и экспансивные журналисты именовали ее маленьким Версалем военного времени.

По договору с британским правительством де Голль становился главнокомандующим французскими вооруженными силами, сформированными из добровольцев. Но вначале число добровольцев — сторонников де Голля исчислялось несколькими сотнями человек. Они свободно разместились и лондонском зале «Олимпия», где собрались на митинг французы, решившие продолжать борьбу с Гитлером.

Все расходы по содержанию вооруженных сил «Свободной Франции», так же как и содержание других организаций де Голля, британское правительство брало на себя. Конечно, это сковывало де Голля — ставило его в зависимость от англичан, но что мог поделать де Голль?..

Несомненно, де Голль кое-как мог бы мириться с облупившейся позолотой старой гостиницы, но куда больше его угнетало и уязвляло скрыто-пренебрежительное отношение, усвоенное Уинстоном Черчиллем. Достаточно вспомнить историю с адмиралом Мюзелье. Его арестовали по распоряжению Черчилля, обвинили в шпионаже в пользу Петэна. Де Голль узнал об аресте своего заместителя, когда адмирал Мюзелье уже сидел в английской тюрьме. Из документов, якобы перехваченных британской разведкой, явствовало, что Мюзелье раскрыл вишистам план операции по освобождению Дакара в Западной Африке и намеревался будто бы передать им подводную лодку «Сюркуф», интернированную в Англии. И тем не менее вся эта история выглядела очень странно. Руководитель «Свободной Франции» потребовал произвести тщательное расследование, а пока он настаивал на освобождении Мюзелье из тюрьмы. Но англичане упорствовали. Тогда де Голль пригрозил: он порвет всякие отношения с Англией, если адмирала не выпустят из тюрьмы. В тот же день раздосадованный Черчилль принес де Голлю свои извинения по поводу «досадного недоразумения». Оказалось, что документы, послужившие основанием для ареста Мюзелье, были фальшивыми, а изготовили их два британских агента Интеллидженс сервис. На агентов всё и свалили. Но де Голль раздумывал — могли ли рядовые британские разведчики сами затеять такую провокацию… Кому она понадобилась?

Потом выяснилось одно не менее странное обстоятельство: оказалось, что Уинстон Черчилль вел с генералом Катру переговоры по поводу замены де Голля на посту руководителя Французского национального комитета. Черчилль интересовался — не согласится ли бывший губернатор Индо-Китая генерал Катру занять этот пост. Очевидно, самолюбивый и несговорчивый генерал де Голль не вполне устраивал англичан.

Да и в самом деле, де Голль стремился в большом и малом вести самостоятельную политику, хоти у то не всегда ему удавалось. Взять хотя бы все ту же операцию «Саванна» — диверсию по уничтожению германских летчиков на аэродроме Мекон в Северной Франции. Оттуда поднимались немецкие самолеты для бомбардировок Лондона. Германские пилоты ездили на аэродром в автобусах. План был необычайно прост — совершить нападение по дороге, вывести из строя личный состав и хотя бы на некоторое время, хотя бы частично ослабить немецкие удары по Лондону. Это было незадолго до нападения Гитлера на Советскую Россию. Операция готовилась весьма тщательно. Черчилль сам поторапливал французов с высадкой диверсантов-парашютистов. Все шло нормально. Де Голль настоял на своем. Весной французских парашютистов сбросили в районе аэродрома, но по непонятным причинам за день или два германских летчиков расквартировали по другим местам. Автобусы перестали ходить на аэродром. Не выполнив задания, парашютисты возвратились обратно на подводной лодке, посланной за ними к французскому побережью. Создавалось впечатление, что кто-то в последний момент предупредил немцев.

Вскоре немецкие пилоты покинули аэродром в Меконе и перебазировались вместе с самолетами на восток. Может быть, и в самом деле была доля истины в тех разговорах, которые позже дошли до де Голля, — кто-то в Лондоне не желал препятствовать переброске германских военно-воздушных сил на восток, к советским границам.

Через несколько недель Гитлер напал на Советскую Россию. Летчики из Мекона одними из первых бомбили русские города.

В конце-то концов провал операции «Саванна» — это только частность. Англичане во всем стремились командовать, вплоть до того, что намеревались по своему усмотрению использовать уцелевшие французские золотые запасы. Де Голль все больше убеждался в том, что гостеприимство Англии, приютившей его на своем берегу, скорее продиктовано расчетом, нежели великодушием. Он начинал раздумывать — не следует ли Национальному комитету перебраться в Браззавиль, во Французскую Экваториальную Африку. Там по крайней мере он не будет ощущать постоянного давления англичан, не говоря уж об американцах.

Англо-русский военный союз, возникший после нападения Гитлера на Советскую Россию, неожиданно повысил престиж генерала де Голля, укрепил его положение. Генерал всегда относился враждебно к коммунистам, будь то французы или русские. И вот поддержка и помощь пришла именно от большевиков, из Москвы. Они готовы объединить свои усилия со всеми, кто выступает против Гитлера. Они против Петэна, Лаваля, Дарлана, против вишийских квислингов, переметнувшихся на сторону Гитлера и предавших Францию. Генерал де Голль тоже против вишийских правителей, похожих на омаров в корзине: цепляются друг за друга, кусаются и норовят выползти наверх. Но русские поддерживают всех, кто борется с гитлеризмом. Советский посол в Лондоне так и сказал об этом, когда явился к де Голлю для переговоров. Прямо и откровенно. Он предложил союз с непокорившейся, сопротивляющейся Францией. «Оставим в стороне наши идейные несогласия, — сказал он, — у нас есть общие цели — борьба с гитлеризмом». Военный союз с Советской Россией вселил надежду, — нет, больше того — уверенность в победе над Гитлером, в освобождении Франции.

Иначе сложились его отношения с Соединенными Штатами. Нет сомнения, американцы гораздо ближе ему по духу, по взглядам, но они себе на уме и не упустят случая воспользоваться выгодной ситуацией. С присущей им напористостью они что-то затевают во Французской Северной Африке. Не хотят ли янки под шум европейской войны захватить и прибрать к рукам французские владения?

Де Голль имел основания так думать. Появление в Виши штабного генерала Уильяма Леги на посту американского посла не сулило ничего доброго. Полковник Пасси, начальник разведки, именуемой вторым бюро, достаточно подробно информировал де Голля о происках американцев. С помощью того же Черчилля второму бюро удалось создать широкую и разветвленную сеть агентуры в оккупированной Франции. Отовсюду по тайным каналам в особняк на Сент-Джеймс-сквер в Лондоне, где помещался разведывательный отдел ставки де Голля, стекались донесения осведомителей, входивших в группы французского Сопротивления. Агенты доносили, что под видом организации продовольственной помощи американские офицеры в штатском заполонили Южную Францию, Алжир и Марокко. Здесь есть о чем призадуматься. Американцев никак нельзя упрекнуть в бескорыстии.

Ко всему прочему, к натянутым отношениям Шарля де Голля с американцами примешивались еще и личные мотивы. Госдепартамент Соединенных Штатов совершенно открыто и демонстративно поддерживал адмирала Дарлана, к которому де Голль издавна питал неприязнь. Война обнажила их отношения — они стали врагами. Де Голль терпеть не мог тщеславного, самонадеянного пучеглазого моряка и сейчас ревниво относился к его возвышению во Франции. Поговаривали, что он в скором времени возглавит французское правительство на континенте. В вишийской корзине с омарами адмирал оказался на самом верху. А что он собой представляет? Зазнайка и грубиян! Нет, уж если стоит вопрос о выборе между англичанами и американцами, он, де Голль, предпочитает Черчилля. В чем другом, но в отношении к Дарлану у них единое мнение.

Де Голля тревожила не только судьба Северной Африки. В таком же положении находилась и Французская Вест-Индия, и Мадагаскар, и острова близ Ньюфаундлендского побережья — Сен-Пьер и Микелон, находившиеся под управлением вишийского губернатора Мартиники адмирала Робера. Яснее ясного, что Пентагон прежде всего обратит внимание на эти два островка, имеющие немалое стратегическое значение для американцев. Следует прежде всего позаботиться об их сохранении. Пусть де Голля постигла неудача с Дакаром — высадка в Западной Африке не удалась, кто-то подвел, но если потребуется, он снова попытается занять и эти острова силой. Следует только заручиться поддержкой Черчилля. Пойдет ли он на ссору с Рузвельтом?

Вопреки ожиданиям, британский премьер согласился поддержать де Голля в предстоящей акции, но посоветовал несколько отодвинуть выполнение плана и приурочить его к очередной поездке премьера в Америку. Пока условились сохранять план в абсолютной тайне.

Вторжение состоялось в сочельник, когда Черчилль гостил у Рузвельта в Белом доме. Газеты писали о дружеской встрече, умилялись тем, что главы двух союзных правительств вместе посетили церковь и со слезами на глазах пели гимн «В малом граде Вифлееме». Но в тот же день Карделл Хелл — секретарь госдепартамента — сделал заявление для печати. Внимание де Голля привлекла одна фраза. Хелл заявил:

«Действия, предпринятые кораблями так называемых свободных французов на Сен-Пьер и Микелон, были самоличным актом, противодействующим соглашению всех заинтересованных сторон».

Хелл раздраженно требовал изгнать свободных французов с занятых ими островов. Но дело было сделано. Черчилль постарался смягчить удар, ослабить впечатление. Он выступил в Капитолии перед конгрессменами, клялся в верности англо-американскому содружеству, напомнил, что его предок, лейтенант Черчилль, был американцем и доблестно служил в армии Вашингтона. Но в душе британский премьер торжествовал: он получил реванш за обиды и неприятности, причиненные ему год назад вынужденной передачей Соединенным Штатам военно-морских баз за полсотни устаревших эскадренных миноносцев. Уинстон Черчилль не утерпел и, выступая в Оттаве, заявил о своем отрицательном отношении к правительству Виши и безоговорочной поддержке Шарля де Голля. Произошло это через неделю после вторжения на острова, и в Вашингтоне расценивали выступление британского премьера как осуждение политики Соединенных Штатов по отношению к Виши. Раздосадованный Хелл намеревался в знак протеста уйти в отставку с поста государственного секретаря, но инцидент удалось кое-как уладить. Общие интересы в войне заставляли относиться терпимее к взаимным уколам, обидам и разногласиям.

2

В то самое время, когда в западном полушарии, на безвестных островах близ глухого Ньюфаундлендского побережья, происходили события, не оказавшие никакого влияния на исход войны, но которым генерал де Голль придавал большое принципиальное значение, сотрудник газеты «Резистанс» Жюль Бенуа явился в гостиницу «Рембрандт» с рождественским визитом. Он не мог пропустить возможности встретиться с человеком, на которого вот уже полтора года, пусть вынужденно, но делал основную ставку.

Жюль не впервые бывал в личной резиденции генерала де Голля и поэтому уверенно поднялся по лестнице, прошел по длинному коридору и постучал в номер. Минувшие полтора года мало отразились на облике преуспевающего журналиста. Только в ассирийской его бороде заискрились седые курчавые волоски, но все же борода по-прежнему оставалась темно-каштановой, как и глаза, выпуклые и влажные, с блестящими, расширенными зрачками, точно обладатель их употреблял белладонну. Как и прежде, Бенуа отличался поразительным нюхом, умением действовать наверняка и из любой ситуации извлекать для себя выгоду.

Вскоре после появления в Лондоне обозреватель решил несколько изменить профиль своего литературного труда. Он не только писал военно-политические обзоры, временами поругивал американцев и коммунистов, но и громогласно объявил себя биографом Шарля де Голля, трудился над обширной монографией, которая должна была охватить период жизни генерала с детских лет до его вступления в Париж.

«Я поставлю точку в своем труде в тот момент, — говорил Жюль с явным расчетом на то, что его слова дойдут до генерала, — когда наш руководитель вступит в Париж и займет там достойное место во дворце французского президента», Но монография продвигалась медленно. Впрочем, для предприимчивого литератора это не имело существенного значения. Важен был сам процесс создания героической монографии. Этот процесс давал возможность Жюлю Бенуа вращаться в высших сферах французской эмиграции, встречаться с де Голлем, быть в курсе многих сокровенных текущих событий.

Обозревателю никто не открыл дверь. Он сделал это сам, услышав, после повторного стука, короткий и нетерпеливый возглас: «Войдите!» Де Голль принял его в первой комнате, превращенной в кабинет. Кроме скромной гостиничной мебели, здесь не было никакого убранства, если не считать шкафа с книгами и гравюр с изображением Александра Македонского, Цезаря и Наполеона.

Из соседней комнаты появился адъютант де Круссоль, тот самый долговязый кавалерист с длинным и тонким носом, заставивший когда-то так долго ждать обозревателя в приемной генерала. Теперь были другие времена — де Круссоль приветливо улыбнулся и, не считая Бенуа посторонним человеком, сказал де Голлю:

— Радиоперехват из Вашингтона, мой генерал. Заявление мистера Хелла…

Де Голль, не скрывая нетерпения, начал читать. Его покоробило выражение «Корабли так называемых свободных французов», он прочитал еще раз и произнес:

— Меня не задевают подобные булавочные уколы. Прочитайте… — он передал Бенуа листок и добавил: — Вторжение прошло успешно. Теперь под моей властью находится еще большая часть заморских территорий Франции. Это имеет символическое значение… Как у вас продвигается работа над монографией? — спросил де Голль после того, как они обменялись взаимными поздравлениями по поводу праздника рождества. — Надеюсь, мы скоро увидим плоды ваших трудов?

— О да, мой генерал! Я уже представляю, как это будет выглядеть: на обложке национальный флаг Франции и надпись «Шарль де Голль». Это будет символизировать…

Генерал перебил его:

— Об этом мы поговорим в Париже. Я отдал себя моей Франции. Ради нее я разорвал с привычным окружающим миром. Человечество не может существовать без руководства, оно нуждается в приказаниях и руководителях, которые умеют навязывать свою власть.

Жюль Бенуа торопливо записывал изречения де Голля, несмотря на то что все это он давно читал в книгах де Голля с лаконичными наименованиями «Вождь», «Характер», «Авторитет», в его поучениях, предназначенных для офицеров. Жюль посмотрел на генерала влюбленными, преданными глазами и воскликнул:

— В освобожденный Париж вы вступите, мой генерал, как Иисус Навин в землю обетованную!

Бенуа расплылся в улыбке. Но внезапно разговор круто повернулся. Жюль оказался застигнутым врасплох. Полуприкрыв глаза, де Голль откинул голову, помолчал и сказал:

— К вступлению в Париж надо готовиться. Скажите, у вас сохранились связи во Франции?

Еще не понимая, к чему клонится разговор, Жюль ответил:

— У меня там жена, тесть, кажется мать, если они живы.

— В Париже?

— Нет. Вероятно, в Фалезе. Там имение моего тестя. Он занимается виноделием.

Жюль давно не вспоминал ни тестя, ни Лилиан, ни тем более маленькую Элен, к которой никогда не питал никаких чувств. В Лондоне даже в военное время можно развлекаться с девицами не хуже, чем в Париже. Не одними же заботами должен жить человек! Но вопрос де Голля вызвал нечто похожее на угрызение совести. Он добавил:

— У меня есть еще дочь.

— Взрослая?

— Да… То есть, нет… — Жюль сразу никак не мог сообразить, сколько же теперь Элен — два или полтора года. — Два года. — Потом, прикинув, определил, что Элен уже скоро три. Как летит время! Хотел исправить ответ, но де Голль забыл уже о своем вопросе. Вытянув длинные ноги из-под стола, он продолжал задумчиво глядеть перед собой.

— Мы не можем упускать из своих рук движение Сопротивления. Левые элементы могут использовать наше отсутствие. Они будоражат и подстрекают патриотов к преждевременным активным действиям.

С некоторых пор Шарля де Голля начала тревожить обстановка в оккупированной Франции. Он был согласен с тем, что в начале войны Даладье запретил компартию. Так и надо!.. Коммунисты и вообще левые заметно усиливают влияние в группах Сопротивления, рвутся в бой с оккупантами. Это чревато всякими осложнениями. Мало изгнать немцев из Франции, надо суметь сохранить власть. Вот почему генерал предпочитает выжидательную политику. Решающие действия внутри страны надо сочетать с вторжением союзных армий через Ла-Манш. Оно когда-нибудь состоится. С помощью британских, пусть даже американских солдат легче справиться с левыми элементами. Такую точку зрения разделяет и Черчилль. Правда, у Черчилля есть и другие мотивы — он опасается за агентурную сеть во Франции. Добровольцы разведчики сами участвуют в диверсиях, в покушениях на немцев. Начались провалы. Так можно остаться без агентуры. С этим нельзя не согласиться. Следует принять кое-какие меры. Надо посылать и посылать своих людей во Францию.

Де Голль спросил сидевшего перед ним журналиста:

— Скажите, месье Бенуа, как вы посмотрите на то, чтобы вам отправиться во Францию? Наша страна ждет героев.

— Мне?! — Жюля Бенуа бросило в пот, хотя в комнате было весьма прохладно. — Но ведь там… Вы говорите серьезно?

— Вполне серьезно. Я верю, что вы выполните свой патриотический долг. К тому же вы смогли бы прекрасно написать из Франции о царящих там настроениях, влить трезвую струю в некоторые горячие головы. Я очень надеюсь на вас.

Рождественский визит несколько затянулся. Жюль Бенуа покинул гостиницу полный смятения и тяжелых предчувствий. Он переживал примерно то же самое, что там, на «Массилье», когда ему предложили бежать на берег. Но он совсем не рвется быть героем, которого ждет Франция…

3

Жюлю все же пришлось ехать, точнее — лететь глухой ночью во Францию. С таким же тоскливым чувством, со щемящей тревогой покидал он ее почти два года назад и в таком же состоянии возвращался теперь обратно. Он опять думал, что, захваченный водоворотом неотвратимых событий, снова совершает непоправимую оплошность. Но Жюль ничего не мог уже сделать.

Самолет монотонно гудел, завывал, переходя с высоких тонов на низкие, басовитые нотки, и рокот его чем-то напоминал остервенелый металлический визг работающей лесопилки. Бенуа сидел на жесткой скамье, протянутой вдоль борта самолета. Синий свет дежурной лампочки освещал переднюю часть кабины, оставляя в полумраке дальние углы ее, где стояли ящики, пакеты с прикрепленными к ним парашютами. Такой же парашют был прицеплен за спиной Жюля. Он сковывал движения, и Бенуа казалось, что он сам ни больше ни меньше как такой же пакет, тюк, который выбросят в люк, когда придет время.

Напротив Бенуа на такой же жесткой скамье сидели двое его спутников. Шелковые шлемы защитного цвета плотно обтягивали их головы, а зеленые мешки парашютов в неясном свете придавали им вид горбатых гномов или фантастических марсиан с лысыми, иссиня-зелеными черепами. Оперевшись на широко расставленные колени, они невозмутимо дремали, и это вызывало в душе Бенуа не то раздражение, не то зависть. Какое-то лошадиное спокойствие! Бенуа недоумевал, как можно вести себя так бездумно, если через час, может быть через полчаса, им предстоит ринуться в неизвестность, навстречу смертельной опасности. Не иначе, люди с примитивной психикой. Такое поведение Бенуа мог объяснить только отсутствием интеллекта.

Обозреватель почти не знал спутников, с которыми ему предстояло делить опасность подполья. Знал только их имена, да и то, вероятно, вымышленные, и еще то, что один, который помоложе, летел радистом, а второй, Франсуаз, назначен старшим их группы. Он имел какое-то задание британской разведки. С Франсуазом Жюль познакомился у полковника Пасси в разведуправлении незадолго до полета, когда все трое проходили тренировку и инструктировались и предстоящем задании.

После встречи с генералом де Голлем Жюль еще надеялся, что ему удастся выкрутиться из затруднительного положения и уклониться от полета во Францию. Но недели через две, почти успокоившись, он вдруг получил приглашение явиться во второе бюро на Сент-Джеймс-сквере, дом три, где в просторном особняке разместилось управление разведки при ставке де Голля. На какой-то момент присущая ему самоуверенность покинула Бенуа. По его растерянному виду полковник Пасси понял состояние бородатого человека, сидевшего перед ним. Он пристально посмотрел ему в глаза и сказал напрямик:

— Месье Бенуа, генерал рекомендовал вас как человека, способного выполнить наше задание. Передумывать теперь уже поздно. И если вы не намерены выполнить это добровольно, мы найдем средства принудить вас к этому. Время военное. Решайте.

Бенуа не в силах был отвести взгляд от лица полковника. Глаза разведчика будто сверлили его насквозь. Этот и в самом деле добьется всего, чего он захочет. Говорили, что он состоял в кагулярах, был членом фашистской диверсионной группы и Париже. Его настоящая фамилия Деваврен. Теперь об этом не принято болтать, но Бенуа сразу вспомнил, где он впервые услышал фамилию Пасси-Деваврена. Это было лет пять назад, как раз в тот день, когда он познакомился с Лилиан. Во время демонстрации Народного фронта. Пьяный парень из отрядов «Камло дю руж» — королевских молодчиков — затеял дебош на улице. Он-то и хвастался своим знакомством с капитаном Девавреном, Теперь он полковник Пасси. Ему лучше не возражать.

— Нет, что вы, — невнятно пробормотал Бенуа. — Я готов добровольно выполнить свой долг перед Францией… Я так и сказал генералу де Голлю. Мне не хотелось только прерывать работу над его монографией. Но если так, я готов…

Теперь все пути были отрезаны. Полковник Пасси подробно расспросил, где находится поместье его тестя, можно ли организовать там хранение оружия, как далеко это от шоссейной дороги. Ответы как будто удовлетворили полковника Пасси. В заключение он подбодрил Бенуа, пообещав в недалеком будущем отозвать его обратно в Лондон. Так же как и де Голль, порадовался, что Бенуа удастся повстречаться с семьей. Они расстались друзьями.

Потом началась подготовка. Жюля заставили стрелять из бесшумного пистолета с натянутым на ствол резиновым надульником, прыгать с парашютом, возиться со взрывчаткой, изучать детонаторы, учили пользоваться картой и компасом. Месяц Бенуа провел в «Патриотик скул» — в британской разведывательной школе под Лондоном — и только ближе к лету очутился в кабине самолета по пути к поместью тестя месье Буассона.

А перед самым отлетом, как раз накануне того дня, когда Бенуа отправился в подневольное путешествие, он узнал потрясающую новость. Только глубокая озабоченность предстоящим полетом не позволила Жюлю оценить ее по достоинству. Когда Бенуа в отвратительном настроении зашел в Карлтон Гарден попрощаться с друзьями, одни из приятелей отозвал его в сторону и таинственно прошептал:

— Знаете, Жюль, когда вы вернетесь, возможно, никого из нас уже не застанете в Лондоне… Имейте это в виду. Как бы вам не пришлось добираться в Москву…

— То есть как?

— Очень просто: наш генерал де Голль так раздражен поведением англичан и американцев, что решил порвать с Лондоном и переселиться в Москву… Генерал уже говорил по этому поводу с советским послом Богомоловым.

— Ерунда! — воскликнул Бенуа, — Нелепая выдумка.

— Уверяю вас, — настаивал приятель. — Генералу стало известно, что американцы хотят занять Дакар и оборудовать там военную базу, а британцы намерены захватить Нигер… Не кажется ли вам, месье Бенуа, что именно здесь надо искать причину неудачи нашей дакарской операции. Кому-то было невыгодно допускать свободных французов в Дакар. Потом всё попытались свалить на адмирала Мюзелье… Генерал де Голль заявил, что, если американцы или англичане осмелятся захватить французские владения, он порвет с ними и попросит пристанища в России — себе и своим войскам.

— А быть может, наш генерал завел разговор с Богомоловым, чтоб повлиять на западных союзников? Отъезд де Голля в Москву вызвал бы грандиозный скандал. Черчилль Рузвельт на это не пойдут.

— Вот уж не знаю…

Приятель Жюля занимал весьма скромный пост в окружении генерала де Голля, но он имел великолепные связи и, пожалуй, лучше других был во многом осведомлен. Бенуа часто пользовался его информацией. Но на этот раз мысли обозревателя отвлекало другое — перед рассветом ему предстояло отправиться в неизвестность… во Францию…

Жюль совершенно потерял счет времени. Он не мог бы сказать, сколько длилось их путешествие. В дверях кабины управления появился штурман, дал сигнал приготовиться. Старший группы месье Франсуаз поднялся с места, то же самое сделал радист, а Бенуа никак не мог оторваться от жесткого сиденья. Его вдруг охватила невероятная слабость.

Третий член экипажа открыл люк, пододвинул один из пакетов, остальной груз летчики должны были сбросить где-то в другом месте. Радист сел на край, свесив над разверзшейся бездной ноги. Он прыгал первым. То же самое сделал и Бенуа. Летчик выключил мотор, и самолет начал планировать, теряя высоту. Не утерпев, Жюль глянул вниз, где в едва различимом сереющем мраке наплывала земля, и тут из его головы исчезло все, чему учили его несколько месяцев. Он не слышал лаконичной команды Франсуаза: «Пошел!», не заметил, как исчез сидевший с ним рядом радист, как Франсуаз уже нетерпеливо повторил: «Да пошел же, пошел!» Но Бенуа, стиснув в руке вытяжное кольцо, не двигался с места. Он не мог позже припомнить — сам ли он оторвался от самолета или кто-то подтолкнул его сзади.

Свист ветра в ушах и нарастающая скорость падения привели парашютиста в чувство. Что есть силы, обеими руками Бенуа рванул вытяжное кольцо, но парашют не раскрывался.

Прошла какая-то секунда, показавшаяся вечностью. Жюль был совершенно уверен, что погибает, хотел крикнуть, но, как во сне, перехватило дыхание. С поразительной ясностью встало в памяти то насекомое, что разбилось о лобовое стекло машины, когда перед войной он ехал на линию Мажино. Вот сейчас и он так же влепится в землю, превратится в такую же кляксу. У саранчи были зеленые внутренности, а у него… Вдруг кто-то грубо встряхнул его за шиворот, и Бенуа повис в воздухе. Вздох облегчения вырвался из его груди. Парашют раскрылся нормально, но Жюль все еще ощущал пережитый страх. Он забыл о стропах, о лямках, о том, как ими пользоваться, и мешком свалился в густой кустарник, поцарапав лицо и руки.

Непослушными пальцами Жюль отстегнул карабины и бросился в сторону. Бенуа показалось, что его преследуют. Судорожно начал вытаскивать пистолет. В серой-темноте ничего не было видно.

— Месье Бенуа, это вы? — услышал он голос радиста. — Где месье Франсуаз?

— Не знаю…

В стороне послышался тихий свист. Радист ответил. В темноте вспыхнул и погас красный огонек сигнального фонарика.

— Какого черта он зажигает свет! — проворчал Бенуа.

Вскоре все трое собрались вместе. Франсуаз приказал прежде всего собрать парашюты. Их замаскировали старыми листьями. Долго искали сброшенный груз и тоже спрятали, прикрыв сверху валежником. Сняли с себя шлемы и комбинезоны.

Стало значительно светлей, когда они вышли к реке, дымящейся белым туманом. Франсуаз достал компас и карту. Спросил у Бенуа — куда идти: вверх или вниз по течению. Но Бенуа не имел никакого представления, где он находится. Пошли вверх по реке, пересекли овражек, поднялись на холм, и Жюль увидел усадьбу тестя. Он угадал ее по высокой черепичной крыше старого дома и винным погребам, выступающим из земли позади кузницы и гаража.

День только начинал заниматься, солнце еще не взошло. Было сыро и холодно. Несмотря на толстый шерстяной джемпер, Жюля пробирала дрожь. Условились, что сперва он пойдет один и, если все благополучно, позовет остальных.

Бенуа с опаской подошел к дому, поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Дверь долго не открывали. Постучал еще, и ему открыла незнакомая молодая женщина. Она удивленно посмотрела на раннего пришельца.

— Скажите, месье Буассон дома? — спросил Жюль.

— Да, но он еще спит.

Разбудите его. Скажите, что его хотят видеть.

— Но не слишком ли рано, месье? Хозяин не разрешает будить его так рано.

— Скажите — по неотложному делу.

Мари колебалась. Она опасливо оглядела незнакомца, потом спросила:

— Как сказать месье Буассону?

— Ничего не говорите, я скажу сам.

Жюль не стал называть своего имени раньше времени. О Лилиан он тоже не стал спрашивать у незнакомой женщины.

Мари закрыла перед Жюлем дверь, и он остался, как посторонний проситель, стоять на крыльце. Вскоре в коридоре послышались неторопливые шаги тестя и его ворчливый голос: «Кого это принесло в такую рань…»

Пуассон распахнул дверь и замер от неожиданности:

— Жюль, это вы!.. Откуда?.. мм, да… — Винодел засопел, чувствуя, что попадает в затруднительное положение.

— Ради бога, пустите меня хотя бы в дом! — воскликнул Бенуа, начиная сердиться. — Что с Лилиан? Она здесь?

— Да, то есть нет… Ну конечно, здесь… Где же ей еще быть. Проходите, проходите… Она будет очень рада. Но откуда вы взялись?..

— Потом, потом… Я не один. У вас в усадьбе нет посторонних? Хорошо, я сейчас вернусь.

Бенуа едва вошел в дом, как снова исчез. Месье Буассон стоял растерянно среди комнаты и не мог сообразить, как ему быть. «Нет, уж пусть разбираются сами…» Он думал о дочери. Вот неприятность. Буассон больше всего боялся скандала. Надо же быть такому. Является зять, а Лилиан встречает его с малышом, прижитым за это время с Леоном. Вот положение! Ну и пусть разбираются сами… Так, значит, он жив. Где же Бенуа пропадал столько времени?..

Бенуа вернулся через четверть часа в сопровождении радиста и Франсуаза:

— Это мои товарищи. Их надо приютить на некоторое время.

— Да, да, конечно! О чем здесь говорить. — Буассон, не раздумывая, соглашался со всем, лишь бы отдалить выяснение неприятных подробностей.

Франсуаза беспокоил спрятанный в лесу груз. Он сказал Жюлю:

— Следовало бы привезти наш багаж. Надеюсь, здесь найдется лошадь?

— Совершенно верно. — Жюль обратился к тестю: — Нам нужно бы перевезти вещи. Они здесь, в лесу, недалеко.

— Что за разговор!.. Мари, разбудите Фрашона. Пусть запряжет кобылу, да побыстрее.

Но просьба о подводе насторожила винодела. Какой багаж, почему в лесу? Может быть, зять тоже подпольщик? Все будто сошли с ума. Пусть теперь пеняет на самого себя, что проворонил жену.

Мари, переваливаясь как утка, пошла будить дядюшку Фрашона. Бенуа увидел в окна, как она шла через двор, выпятив живот.

— Так где же Лилиан? — спросил он тестя.

Буассон снова засопел.

— Она еще спит. В такую рань все спят… Но скажи, откуда ты появился. Мы все думали, что тебя уже нет в живых. — Он старался перевести разговор на другое.

— Из Лондона. Мы прибыли по заданию генерала де Голля.

Франсуаз добавил:

— Надеемся, вы не откажете нам в помощи. Мы считаем, что находимся в доме друзей, в доме французского патриота.

Так вот в чем дело! Час от часу не легче. Узнают немцы — не миновать ему виселицы. Тем не менее Буассон ответил:

— О чем говорить. Располагайтесь как дома.

На шум в столовую вышел Терзи. Сонный, в ночной пижаме. Он также застыл в изумлении, но быстро овладел собой и поздоровался.

— Смотри-ка, и ты здесь?! — воскликнул Бенуа.

За окном загрохотала телега.

— Мы съездим за багажом, — сказал Франсуаз.

Они вышли с радистом.

— Я пройду к Лилиан. Где ее комната? — Бенуа направился к двери.

«Вот, начинается!» — Буассон не нашелся что ответить зятю. Но Терзи заслонил дверь:

— Она еще не одета. Подождите немного, Лилиан скоро выйдет.

Бенуа уставился на Леона. Он что-то начинал понимать.

— Ну и что ж?

Терзи решил не играть в прятки.

— Видишь ли, Жюль, Лилиан стала моей женой.

— Что ты еще городишь? Я не люблю таких шуток! Где ее комната?

— Я не шучу. Повторяю, она стала моей женой.

Ну, это мы еще посмотрим! — глупо воскликнул Жюль. Он растерялся и не знал, что ему делать. Вот уж чего он не мог предположить. Лилиан ушла к Терзи. Черт знает что происходит! Жюля охватил вдруг приступ дикой ревности. — Я поговорю сам. — Жюль попытался отстранить Леона и пройти в дверь.

Терзи оставался внешне спокоен.

— Подожди, я предупрежу ее, — и вышел.

— Так что это значит? Расскажите мне толком, месье Буассон. Мы боремся за Францию, подвергаем себя опасности, а здесь, в вашем доме… Я оскорблен до глубины души. Если так, я немедленно покину вашу усадьбу.

— Но мы думали, что вас давно нет в живых. — Буассон не мог придумать другого довода.

— Нет, нет. Ни одной минуты я здесь не останусь! Это подло. Я уважал вас, месье Буассон.

Бенуа кипел. Разъяренный и бледный, он решительно пошел к двери, взялся за ручку и остановился. Вдруг остыл, смяк. Куда он денется?.. Куда может уйти? Покинуть усадьбу, чтобы попасть в руки гестапо?! При одной этой мысли его бросило в дрожь. А месье Буассон подумал: лучше всего, если Жюль оставит их всех в покое. Пусть уходит.

Но Бенуа не ушел. Он постоял перед дверью, повернулся к тестю и патетически произнес:

— Да, вы и ваша дочь оскорбили меня, месье Буассон. Но я патриот Франции и не могу нарушать своего долга из-за личной обиды. Я остаюсь здесь…

Из внутренних комнат появилась Лилиан. Сзади нее шел Терзи. С гладко зачесанными волосами, слегка располневшая, но удивительно красивая в легком сиреневом платье, она спокойно, как показалось Жюлю, вошла в столовую. Только и глазах ее были смятение и тревога. Возможно, именно это делало ее еще красивее.

— Здравствуй, Жюль, — сказала она, протягивая руку, — Как неожиданно ты приехал. Ты не хочешь здороваться?

— Так это правда? — не подавая руки, спросил Жюль.

— Да, я люблю Леона, Жюль. Давай не будем говорить об этом.

— Хорошо, не будем. Но, думаю, вы сможете меня где-нибудь приютить. Я прибыл сюда по заданию генерала де Голля. Могу я рассчитывать, что меня не предадут здесь дважды?

Леон, стиснув зубы, вышел вперед. Назревал новый скандал. Месье Буассон опередил Терзи.

— Что за разговор, Жюль, — сказал он. — Не надо принимать все так близко к сердцу. Если хочешь, поселяйся во флигеле. Там две комнаты. Вы можете жить там. Кто же станет отказывать тебе в крове. Я очень хорошо к тебе отношусь…

— Благодарю вас! — холодно ответил Жюль и отвернулся к окну: радист и Франсуаз в сопровождении дядюшки Фрашона везли на телеге груз, сброшенный вместе с ними. — Благодарю вас, — .повторил Жюль, — Можно ли просить вас, месье Буассон, надежно спрятать груз, который мы привезли? Предупреждаю, это очень опасно.

Бенуа злорадно посмотрел на побледневшего Буассона, хотя и сам трепетал от одной только мысли, что про этот злополучный груз могут прознать гестаповцы.

Пакет с взрывчаткой, передатчик, что-то еще временно сложили в винный погреб в пустую бочку. Буассон сам подсказал, где удобнее всего спрятать свалившийся на него опасный груз, словно придавивший его своей тяжестью. Об этом, кроме своих, знал только дядюшка Фрашон, но он умел держать язык за зубами.

Покончив с делами, пошли завтракать. Все были в сборе, только Лилиан не вышла к столу.

Международный обозреватель Жюль Бенуа, ставший подпольщиком, поселился во флигеле своего бывшего тестя, в том самом, который месье Буассон когда-то предназначал для Леона Терзи.

5

Они сидели, подобрав ноги, на потемневшей соломе, пахнущей терпкой прелью. Было тепло, и от весенней земли, прогретой солнцем, поднимались прозрачные испарения. В сочной голубизне неба плыли курчавые облака, такие белые, так щедро залитые солнцем, что глазам было больно на них смотреть. От окон хозяйского дома Шарля и Симона отделяла разворошенная куча соломы, оставшаяся от скирды, под которой они когда-то прятали мотоцикл немецкого коменданта. Приятели уединились здесь, чтобы потолковать кое о чем. Они давно не виделись — несколько месяцев.

Шарль сказал, продолжая волновавший их разговор:

— Знаешь, Симон, в душе я тогда чувствовал себя самым последним мерзавцем.

— Не Симон, а Рене, — поправил его Гетье. — Для гестаповцев я Рене. — Почему же мерзавцем? — спросил он.

— Рене?.. Правильно! Извини — вырвалось, но нас никто здесь не слышит… Ты спрашиваешь — почему? Я как будто обрадовался, когда Гитлер напал на Советский Союз. Решил, что теперь-то уж бошам обязательно будет крышка.

— А разве это не так? Я уверен, что русские победят. У меня самого тогда словно прибавилось силы.

— Ты не понял меня. Почему русские должны воевать за французов? Помнишь, что говорил Торез: народ сам может освободить себя от оккупантов. Он никогда не станет на колени перед Гитлером, ни перед кучкой предателей, готовых делать все, что им только прикажут. И у меня тоже появилась еще большая уверенность — вся Франция будто почерпнула новые силы, но перед русскими я как будто испытывал какую-то вину. Им самим нелегко достается.

— Нет, я думаю иначе, — возразил Шарль Морен. — И мы и русские воюем с фашизмом. Это один фронт, а мы как солдаты в окопах — каждый имеет свой сектор обстрела. Разве мы не помогаем русским, когда пускаем под откос немецкие поезда во Франции?.. Если говорить об угрызении совести, я испытывал это по другому поводу. Мы не смогли вовремя остановить фашистов в Европе. Это началось в Испании, может быть раньше. Тогда Гитлер почувствовал свою силу, точнее — свою безнаказанность. Мы не приструнили своих предателей — того же Лаваля. Чемберлен и Даладье тайком подзуживали Гитлера, а мы не смогли рассказать народу правду, не смогли предостеречь его. Теперь за это приходится платить.

— Да, — согласился Рене, — теперь мы платим за все, но дороже всего за то, что отвернулись от русских. Не мы, конечно, — наше правительство. Зато уж теперь этого не будет. Мы не допустим…

— Не горячись, — Морен остановил приятеля. — К сожалению, в Елисейском дворце не всегда прислушиваются к тому, что говорят в народе.

— А если народ молится на Россию и взирает на нее с надеждой, как верующий на господа бога?

— Да, это верно, но Петэн тем временем посылает добровольцев на советско-германский фронт, и они там воюют на стороне немцев. Слыхал — они дрались под Бородином, как сто лет назад, при Наполеоне.

— Это фашисты, те же кагуляры… Но послушай, что я расскажу тебе… Я недаром, вспомнил про господа бога. Этой зимой мне пришлось быть в Южной Франции, на побережье. Может, слышал про городок Сен-Порт, недалеко от Марселя. Так вот что там произошло, когда немцы подходили к Москве. В Сен-Порте жили две эмигрантки из Праги. Чешки. Совсем молодые. Одну из них звали Степанка, другую — не помню. Они не пропускали ни одной службы в церкви — молились о победе русских, и все, кто бывал в церкви, поддерживали их. Церковь святой Клары стоит высоко на холме, из города к ней ведет каменистая крутая дорога. И вот эти женщины дали обет богу, что, если случится чудо и немцев прогонят от Москвы, обе они босые и в рубищах пройдут через весь город с горящими свечами, поднимутся на холм и перед алтарем вознесут благодарность богу. А зима в этом году даже на юге была очень суровая… Ты представляешь себе, что творилось в городке, когда русские разбили немцев под Москвой! Все жители вышли на улицы, когда в воскресный день две эти женщины, босые, в рубищах, накинутых на голое тело, шли с распущенными волосами через город. Они несли зажженные свечи, пели псалмы, а позади них шла целая процессия. Люди тоже пели псалмы и несли горящие свечи. Ты меня знаешь, я не верю ни в черта, ни в его бабушку, но это зрелище так меня захватило, что я готов был сам идти со свечой и петь псалмы во славу Москвы!.. У меня и сейчас стоит перед глазами эта старая церковь на голом холме, где растут только несколько пиний, и две босые женщины в белых рубищах, с израненными, посиневшими от холода ногами, идущие впереди толпы… Не забудь, что это был конец декабря… Вот что я видел на юге Франции.

Шарль Морен взволнованно слушал товарища.

— А в Париже ты давно был? — помолчав, спросил Шарль.

— Позавчера. Опять едва ноги унес… Там другое — бошей убивают прямо на улицах, немцы каждый день расстреливают заложников. Ну, а что у тебя нового?

— Нет, сначала ты. Мы столько с тобой не виделись…

Симон Гетье несколько месяцев не появлялся в усадьбе месье Буассона. Как всегда, он пришел неожиданно. В прошлом году немцы начали вылавливать мужчин и угонять их на работу в Германию. Симон предпочел уйти в маки, у него были особые счеты с нацистами. Что было с товарищем дальше, Морен не знал. Оказывается, Симону пришлось изменить фамилию. Значит, дело серьезное.

Судьба Шарля Морена сложилась иначе. Он не пошел в маки и остался на месте. Только на время облав он исчезал ненадолго из усадьбы месье Буассона и возвращался обратно, как только опасность была позади. Признаться, ему не хотелось расставаться с Мари. Год назад они поженились и теперь ждали ребенка. Но Морен не отсиживался без дела в деревенской глуши. Ему удалось сколотить небольшую группу. В нее вступили несколько товарищей из Фалеза, доктор, лечивший Терзи после ранения, потом деревенский священник церкви в Сен-Клу. Помогала немного Мари, и даже дядюшка Фрашон выполнял иногда небольшие задания, Люди были разные, но Шарль был уверен: все они честные люди.

Возможно, некоторые даже и не знали, что он коммунист, но задания Шарль получал от партийного центра. Правда, ему не всегда удавалось вовремя получать директивы, чаще всего он действовал на свой страх и риск, по собственному усмотрению.

Морена обрадовало появление в усадьбе Симона Гетье. Он поможет разобраться в политической обстановке. Можно поговорить с ним, посоветоваться. Все-таки ум хорошо, а два лучше…

— Что же теперь ты делаешь? — спросил он приятеля.

— Ну, я коммивояжером, — усмехнулся Симон. — Правда, разъезжаю с необычными образцами товаров… Возьми-ка, кстати, это, прибери. Надо передать нашим людям. — Симон вытащил из-за пояса сверток. — Здесь «Юманите» и листовки. Ты знаешь — подпольная «Юманите» выходит уже стотысячным тиражом. Не плохо, а?.. Сто тысяч! И оккупанты ничего не могут поделать. Утверждают, что мы печатаем газеты в Лондоне. Ах, если бы у нас было оружие!

Шарль сунул сверток под солому.

— Подожди, но все-таки расскажи, что ты делал все это время.

Они улыбались друг другу, довольные встречей. Симон был все таким же — короткий чубуком нос и озорное выражение лица. Морен облапил приятеля.

— Все-таки здорово, что я опять тебя вижу!.. Ну-ну, рассказывай!

— Я пробирался в Савойские горы, — сказал Симон, — но по дороге застрял в департаменте Крез. Это не так далеко отсюда. Ты не бывал там?

— Нет.

— Там тоже неплохо скрываться — леса, холмы, много оврагов, редкие деревни и хутора. Ребята валом валили туда. Те, кто не хотел ехать в Германию.

— Прятались или сражались?

— По-разному. Сначала просто бежали, лишь бы уйти от облавы. Там я встретился с товарищами из партийного центра. Их прислали, чтобы организовать сопротивление. Кое-что удалось сделать. Какие там замечательные ребята, Шарль! Но, как и всюду, не хватает оружия. Ограничивались засадами, налетами, уничтожали предателей… Предатели, к сожалению, водятся не только в Виши, в правительстве.

Симон нахмурился, помрачнел, будто вспомнив что-то гнетущее.

— Если бы не было предателей, не бывать бы и Гитлеру во Франции. Я в этом уверен, — сказал Морен.

— Да, но это не так просто — раскрыть их. Когда сталкиваешься с врагом — это одно, а предатель…

Рене рассказал:

— Прошлой осенью я очутился на Верхней Марне. Там начинали действовать наши первые партизанские группы. Но вдруг все чуть не провалилось. Ни с того ни с сего гестаповцы стали арестовывать родственников партизан, арестовывали и казнили. Ты понимаешь, что это значит. Каждый из франтиреров готов лезть хоть к черту на рога, десять раз умереть сам, но когда из-за него убивают отца, сестру, мать… Ты понимаешь это? Люди стали покидать отряды. А главное, никто не мог понять, кто их предает, откуда грозит опасность. Потом мы узнали. Гестаповцы завербовали одну парижскую продавщицу цветов. Ее звали Гризет. Красивенькая, стройная блондинка с бездумным личиком. Говорили, что кто-то увез ее из Парижа в Тур и бросил там во время паники. Немцы ее подобрали.

Она легко втиралась в доверие к нашим ребятам. Единственно, что делала — собирала письма франтиреров и относила родным. Брала своей детской наивностью. Сама ходила по деревням, потом приносила ответы. Оказалось, что гестаповцы перевозили ее из департамента в департамент. Письма сначала попадали к ее хозяевам. По наивности, она, может быть, и сама не знала, что делает. Я допускаю это. То было какое-то бездумное предательство. Мы заподозрили что-то неладное. Но подозрение, сам понимаешь, еще не доказательство. Решили проверить.

Гризет познакомилась с одним франтирером. Кажется, влюбилась, может делала вид. Он пригласил ее погулять, прокатиться в автомобиле. Но для этого пришлось сначала угнать у немцев легковую машину… Ну и все подтвердилось.

— Как? — спросил Морен.

— Это не так важно. — Симон закурил сигарету и ткнул горящую спичку во влажную землю. — Впрочем, могу сказать. Наш парень угостил ее в машине конфетой, и она вскоре заснула. Водитель открыл сумочку Гризет и нашел гестаповское удостоверение. И еще несколько записок к партизанам от родных. Наш парень был вне себя от ярости, а Гризет спала рядом, откинув голову на сиденье. У нее был такой безмятежный вид… Они подъезжали к Марне. Марна там достаточно глубока. Водитель разогнал машину и пустил ее под откос, у самого моста, а сам выпрыгнул на насыпь… — Симон проглотил слюну, словно комок, застрявший в горле. — Вот и все. Мы хотели спасти тех последних, которых предала Гризет, но было уже поздно. Гестаповцы арестовали их накануне.

Оба молчали, Симон глубоко затянулся дымом, Шарль крутил в пальцах соломину. Он спросил:

— Это был ты?

— Убирайся к черту! — сказал Симон, — Не все ли равно, кто был этим франтирером. Давай поговорим о другом. Рассказывай, что у тебя нового. О крушении под Ле-Ман я уже слышал. Товарищи из руководства просили передать тебе благодарность. Немцы двое суток не могли разобрать то, что ты наворочал…

— Была бы взрывчатка, мы смогли бы и мост подорвать. — Морен оживился, вспомнив недавние события. — Пришлось просто развинтить гайки. Хорошо, хоть есть мотоцикл, — помнишь, который мы с тобой угнали. Но все же моем, как пещерные люди.

— Ну, в пещерный век железных дорог не было и мотоциклов тоже… — Симон улыбнулся. Он медленно отходил после того, что рассказал Шарлю. — Но вот взрывчатку надо обязательно где-то достать. Деголлевцы все получают из Лондона и прячут оружие и от нас и от немцев.

— Да, — согласился Морен, — я вчера слушал лондонскую передачу. Опять разглагольствуют: «Ждите. Еще не время действовать…» Опять нападали на коммунистов. Для них вооруженный народ страшнее гитлеровских оккупантов.

— Ты мне, старик, Америку открываешь. Будто я сам не знаю. На днях снова бомбили заводы в Париже. Пятьсот убитых. А Рур, крупповские заводы не трогают… Сам черт не разберет, что происходит… Вот если бы знать, где есть тайные склады оружия. Мы смогли бы сговориться через голову лондонцев. Среди деголлевцев найдутся порядочные ребята.

— А знаешь что, — Морен понизил голос до шепота, — может быть, такой склад находится от нас ближе, чем мы с тобой думаем. Знаешь, кто недавно здесь появился?.. Зять месье Буассона! Честное слово! Сдается мне, что он прилетел из Лондона. Я сам его видел.

— Это кто? Такой бородатый?

— Ну да. Месье Жюль Бенуа. Представляю, что у них творилось дома. Он пропадал полтора года, а за это время его место захватил Терзи. Теперь у Буассона при одной дочке два зятя. Дочка хозяина успела уже родить сына. Представляешь ситуацию…

— Что же, месье Терзи более порядочный человек. — Симон припомнил стычку с Бенуа из-за астурийской монеты там, в машине, когда он возил журналистов на линию Мажино. Он спросил — Но зачем Бенуа приехал в Сен-Клу?

— Точно не знаю. Они появились втроем — месье Бенуа и с ним кто-то еще. Мари говорит, стучались в дом среди ночи, попросили подводу, а дня через два они опять куда-то ездили ночью. Их снова возил дядюшка Фрашон. Но хитрец Фрашон молчит как рыба. Он давно помирился с месье Вуассоном. Мари слышала разговор в доме о каком-то грузе, который ночью должны были сбросить с самолета. Мари у меня молодец. Я иногда даю ей задания. Она ходила даже в Фалез. Но теперь ей трудно. У нас скоро будет ребенок.

— Поздравляю! Ты, оказывается, занимаешься не только подпольной работой… Так ты думаешь…

— Я почти в этом уверен. Бенуа неспроста появился в Сен-Клу. Деголлевцы создают здесь склад оружия. В такой глуши это очень удобно. Месье Буассон умирает от страха. У него на лице все написано. Нервничает и боится. Это и навело меня на подозрение.

— Да… — задумчиво протянул Симон. — А как же ведет себя месье Терзи?

— По-прежнему. Продолжает играть в свидетеля. Возится с сыном и не хочет ничего знать.

— Ну, а про склад он что-нибудь знает?

— Возможно. Но от него добиться толку труднее, чем от Фрашона.

— Подожди, я сам попробую с ним поговорить. Надеюсь, ты устроишь меня где-нибудь заночевать? Я должен задержаться здесь на несколько дней.

— Конечно! В крайнем случае на сеновале. Там заодно можно послушать радио. А я попробую что-нибудь разузнать у Фрашона.

Приятели поднялись, разминая затекшие ноги. Было воскресенье, и на полях никто не работал. Холмы и долины, река, стиснутая в крутых берегах, молодая зелень искрились в лучах солнца. Симон потянулся, наслаждаясь теплом и светом.

— Как хорошо здесь! — Он посмотрел на облака, плывущие в вышине. — Мальчишкой мне всегда хотелось взобраться на такие облака и побарахтаться в них, как в копне сена…

Без видимой причины по лицу Симона скользнула тень грусти. Живой, экспансивный, он легко поддавался нахлынувшим чувствам.

— Ты знаешь, — сказал он, — немцы расстреляли Габриеля Пери. Еще в декабре. Знаешь, что он говорил перед казнью? Мы достали последнюю стенограмму его допроса. Он сказал: «Я не отрекаюсь от верований моей юности. Годы не сделали меня скептиком. Это уберегло меня от духовного прозябания, от жизни без цели и смысла. От бесплодной жизни…» От бесплодной жизни, — повторил Симон. — Я расскажу об этом Леону Терзи. Кажется, он знал его. Габриель тоже был журналистом — международным обозревателем… Пошли! Спустимся к реке. Может быть, там наберем подснежников. Я хочу подарить их твоей Мари…

Они пошли по тропинке к реке, удаляясь от усадьбы месье Буассона.

Глава восьмая

1

На морской службе никогда не знаешь, куда тебя занесет судьба или попутный ветер. Если бы не Макгроег, его старый командир, Роберт Крошоу так бы и плавал в Средиземном море. Конечно, все дело случая. В жизни бывают встречи самые удивительные. С Макгроегом Роберт встретился в Гибралтаре на бульваре, что тянется вдоль горы возле крепости. С высоты, сквозь тенистую листву деревьев, взору открывалась просторная голубая бухта, заставленная военными кораблями. С одной стороны в небо, такое же голубое, как бухта, вздымалась серая, крутая скала, похожая на гигантский надолб. Вдоль дорожек, посыпанных красноватым песком, стояли русские старинные пушки, привезенные сюда после крымской кампании. Бульвар походил на музей трофейного оружия. Полковник стоял перед бронзовой позеленевшей пушкой, как будто сделанной из малахита. Он не заметил подходивших сзади матросов и говорил своему спутнику, морскому офицеру:

— Я думаю, и я имею право так думать, что мы обязаны активнее помогать нашему русскому союзнику. Русские парни неплохо воюют на фронте. Вы это знаете. Я не представляю себе, что стало бы с нами, если бы Гитлер сломил сопротивление русских. Я не политик, я смотрю на дело только с военной точки зрения.

— Но германские войска проникли на тысячу километров в глубь русской территории, — возразил спутник Макгроега. — В современных условиях я не представляю себе, как русские могут восстановить положение.

Роберт по голосу узнал полковника, но не решился прервать их разговор.

— А Москва? — спросил Макгроег. — Русским удалось отбить первый натиск. При всех условиях сейчас их положение все же несколько лучше, чем в прошлом году.

— Но вы забываете о предстоящем наступлении немцев. Гитлер не делает из этого секрета.

— Тем более мы должны помочь и ослабить этот удар.

— Надо отдать справедливость русским, в одном столетии они дважды обороняли Севастополь: когда-то от нас и теперь от немцев. Обороняли с отвагой, которой может позавидовать любое поколение. Надо быть объективным. Вам кажется, что победил Гитлер, захватив город? Нет. Мы тоже сто лет назад отняли у русских вот эти пушки, увезли и поставили на бульваре. Но отвоевать у них славу мы все-таки не смогли. Севастополь остался в истории символом стойкости русских, но не их поражения…

Собеседник Макгроега предостерегающе подтолкнул его. Он первым заметил остановившихся позади матросов. Макгроег оборвал фразу и обернулся. Роберт с приятелем козырнули. Полковник тоже сразу узнал Крошоу. Его лицо расплылось в улыбке.

— Хелло!.. Сержант Крошоу! Каким ветром вас сюда занесло?!.. Вы знаете, я недавно думал о вас.

Роберт был рад встрече. Ему всегда нравился командир морской бригады за прямой нрав, резкость суждений и умение как-то удивительно просто держаться с подчиненными, сохраняя в то же время дистанцию между собой и солдатами. Этой грани Крошоу никогда не переступал, хотя их отношения были значительно ближе тех, что регламентируются военной службой.

Макгроег стоял, опершись на колесо старой пушки, вросшей ободом в землю. Он с интересом расспрашивал моряка, потом сказал, что в ближайшие дни уезжает в Англию.

— Загляните ко мне — поговорим о деле, — сказал Макгроег, прощаясь. — Впрочем, можно поговорить и сейчас… Зачем откладывать. Хотите снова служить со мной? Я подбираю себе надежных людей. Заодно вы сможете побывать в Англии.

— Да, сэр, я бы с удовольствием… Но я нахожусь на службе и…

— Об этом я позабочусь сам. Вы плаваете на «Империале»?

— Да, сэр.

— В качестве кого?

— Штурвальным.

— Тогда будем считать вопрос решенным.

Макгроег что-то записал для памяти в свой блокнот и попрощался.

Через две недели штурвальный Роберт Крошоу, отозванный с эсминца «Империал», плыл к берегам Англии. Два дня он провел в Лондоне и в назначенный срок явился на борт «Кэмпбелтоуна» — эсминца, указанного в предписании Крошоу.

Только ради того, чтобы побывать дома, даже не дома, а просто в Лондоне, Роберт готов был сменить службу и отправиться куда угодно, к чертям на рога, лишь бы выяснить конец, что же произошло с Кет… Однако толком Роберт ничего не узнал и на этот раз.

В Лондоне Роберт прежде всего отправился в Ист-Энд на квартиру к Греям. Его встретила миссис Грей, такая же чопорная, как прежде, чуточку пополневшая, но в остальном она совершенно не изменилась, будто законсервировалась в собственной банке-квартире.

Миссис Грей, как показалось Роберту, разговаривала с ним довольно сухо и неохотно, будто не хотела посвящать в семейные дела постороннего человека. Она только сказала, что Кет в Лондоне нет, с полгода назад она уехала с каким-то штабом в Северную Африку. Миссис Грей сильно за нее беспокоится, там такая ужасная пустыня, но Кет как будто довольна. Впрочем, Кет всегда была скрытной, она никогда и посвящала родителей в свою жизнь. Миссис Грей не знает, что она там делает, как живет. Письма приходят редко. Большего Роберт не мог добиться. Он провел у Греев четверть часа. Миссис Грей намекнула, что ей пора уходить по делам. Роберт понял — уходить нужно не ей, а ему. Попрощался и вышел.

2

Больше никто не мог рассказать Роберту про его невесту. Бывшую… Внешне Роберт будто смирился с этой мыслью. Впрочем, о Кет может что-нибудь знать Джимми Пейдж. Роберту очень не хотелось ехать к Пейджу. К тому же еще неизвестно, живет ли он на старом месте и вообще служит ли в Лондоне. Да и сможет ли он рассказать ему что-то новое. Но как только Роберт подумал про Джимми, он уже знал, что обязательно поедет к нему, вопреки неприязни, попреки доводам, которыми он старался убедить себя, чтобы не встречаться с Джимми.

Обманывая себя, Роберт решил съездить в пригород, взглянуть, что сталось с их домом. А там будет видно. Может быть, он еще и не пойдет к Джимми.

На месте их дома зиял пустырь. В невысоких штабелях битого кирпича гулял холодный ветер. Деревья стояли унылые, без листьев. Роберт посидел на каменном крыльце — четыре ступеньки, всё, что осталось от дома. Ни единого знакомого предмета. Только чугунный львенок величиной с котенка торчал на железной ограде, в самом углу крохотного участка. На металле сохранилась облупившаяся, потускневшая краска. Одна половина туловища и головы львенка была когда-то зеленая, другая — оранжевая. Роберт вспомнил: здесь стоял глухой забор. Соседом с одной стороны был дядюшка Вильям, с другой — желчный и неуживчивый Реймонд. Он все делал по-своему. Когда отец покрасил изгородь зеленой краской, Реймонд свою часть — оранжевой. Спорного львенка покрасили пополам. Реймонд любил повторять поговорку: хороший сосед тот, что за высоким забором. Но отец всю жизнь дружил с дядюшкой Вильямом, хотя между ними не было никакой изгороди, а забор, построенный Реймондом, только способствовал враждебному нейтралитету. Теперь здесь не было ни забора, ни соседей, ни родного крова — пусто. Только ветер, битый кирпич и темные, обнаженные ветви.

Роберт поднялся с холодных, точно гробовая плита, ступеней. Охваченный горькими воспоминаниями, он с грустью смотрел на мрачное пепелище. Вот все, что оставила война от его крова, под которым провел он детские годы. Это было молчаливое прощание с прошлым. Но он должен знать… Неужели и Кет… Неужели и она уже только в прошлом…

Роберт больше не противился себе. Он медленно побрел к автобусной остановке и, не доходя, свернул на улицу, где жил его школьный приятель Джимми Пейдж.

Дом Пейджей уцелел во время бомбежки. Вопреки ожиданиям, Джимми радушно встретил Роберта. Была суббота, и Джимми рано вернулся домой. Преуспевающий интендант отдыхал на тахте, скинув китель и сменив ботинки на мягкие туфли. Он поднялся навстречу Роберту, распростер для объятии руки, но, сделав два шага, повернул к стулу, на спинке которого висел его форменный китель. Пейдж спешил похвастаться перед товарищем своими погонами — он получил новое звание. Джимми по-прежнему преуспевал в жизни и лез в гору по службе.

Роберту не пришлось задавать вопросов. После первых восторженных излияний Пейдж первым завел разговор о Кет. Когда они уселись за курительным столиком под торшером с большим абажуром, похожим на китайский зонтик, Джимми сказал:

— Послушай, Боб, а как тебе нравится наша красотка Кет? Ловко она обставила нас обоих! Предприимчивая особа.

— А что такое? Я ничего не знаю. — возможно равнодушнее спросил Роберт.

— Ну как же! После тебя подцепила американца с долларами и пайками. Сначала одного, потом другого. Девчонка грудью прокладывает себе дорогу. В буквальном смысле…

Джимми хихикнул, провел ладонью по лысине. Роберта бросило в жар. Его возмутил цинизм, с которым говорил Пейдж, но он сдержался. Только сказал:

— Она была хорошая девушка.

— Как бы не так! — возразил Джимми. — С публичными девками ездила к американцам, ночевала там, а мы с тобой в это время вздыхали. Это называется порядочная. Не будь простаком, Боб. Я раскусил ее, что она за человек. Мы напрасно тогда друг на друга косились…

— Я не косился, — возразил Крошоу.

Джимми Пейдж рассказал все, что знал и что домыслил в истории Кет. Он смаковал подробности и не скупился на грязные выражения. Роберта Джимми считал теперь своим единомышленником, одинаково с ним пострадавшим от вероломства Кет. Разговор, видно, доставлял ему удовольствие.

— Но где же она теперь? — спросил Роберт. На душе у него было мерзко.

— Где? Уехала в Северную Африку. Стала штабной девкой. Не знаю, зачем ее туда понесло. Я бы на ее месте ни за что не уехал из Лондона. У нас здесь теперь совершенно спокойно. Целый год не было ни одного налета. Немцы занялись русскими. Если бы не старые развалины, здесь и не чувствовалось бы войны. Другие, конечно, живут плоховато, сидят на пайках, но я неплохо устроился… Скажи, ты надолго приехал? Мы могли бы отлично провести время.

Это был первый вопрос, который Пейдж задал Роберту, Он все время говорил о себе, рассказывал о Кет лишь потому, что история касалась его самого.

— Я уезжаю завтра. Получил новое назначение. Извини меня, Джимми, я должен идти. У меня еще много дел. — Роберт торопился прекратить тягостную для него встречу.

3

Для эскадренного миноносца пройти четыреста миль ничего не стоит. Но для «Кэмпбелтоуна» этот путь оказался чем-то таким же, как гора или крутая лестница для человека, страдающего одышкой. Эсминец задыхался, словно астматик, и кочегары валились с ног от усталости, чтобы удержать пар на марке. Едва только убыстряли ход, как пар садился в котлах и сам дьявол, казалось, не смог бы удержать давление на установленном числе атмосфер. Кочегары делали свое дело. А с капитанского мостика каждую минуту кричали в переговорную трубку: «Почему сбавили обороты?!»

«Кэмпбелтоун» входил в группу пятидесяти американских эсминцев, переданных в прошлом году британскому флоту в обмен на заокеанские базы. Он долго стоял на приколе, ждал, когда его поставят в капитальный ремонт. Но в доках и без «Кэмпбелтоуна» было немало работы. Так он простоял на приколе всю зиму среди кораблей, отслуживших свой срок. Но по весне эсминец вдруг ожил, Его начали наспех ремонтировать прямо на плаву. Впрочем, какой это ремонт! Просто латали дыры, ставили заплату на заплате. Одновременно пополнялась команда: на миноносец прислали отряд морской пехоты, группу саперов-подрывников, и в конце марта «Кэмпбелтоун» ушел в море на выполнение секретного и весьма странного задания.

Сначала шли строго на запад. Бискай встретил месивом крутых волн. Затем повернули к французскому берегу, медленно спускаясь на юг, — можно было предположить, что эсминец идет в Гибралтар.

Для Роберта Крошоу это была знакомая морская дорога. Но обычно военные корабли шли мористее, стараясь удалиться от французского берега, чтобы избежать встречи с подводными лодками и германскими самолетами.

До последнего момента команде ничего не сообщали о предстоящем задании. Сказали только в Бискайе, что «Кэмпбелтоун» должен прорваться в какой-то порт. В какой — неизвестно. Но Роберт Крошоу знал немного побольше других. На корабле его сначала включили в отряд морской пехоты под командой Макгроега, однако вскоре ему пришлось стать у штурвала. Когда уходили из порта, на эсминце лопнул трос и одному из рулевых «Кэмпбелтоуна», словно стальным хлыстом, начисто срезало ноги. Парня унесли в корабельный госпиталь, а Роберт занял место штурвального.

Ночью, перед сменой вахты, миноносец изменил курс, лег на ост и начал приближаться к французскому берегу. В штурманской рубке Роберт краем глаза приметил, что на карте дежурный штурман проложил курс в направлении к Сен-Назеру, точнее — к устью Луары. В кубрике рулевых Роберт, конечно, не преминул поделиться этой новостью. Был поздний час, но матросы не спали. Только некоторые дремали на парусиновых подвесных койках. Рулевой Грехем, с отвисшими усами, самый старший из всей команды, высказал предположение, что, может быть, «Кэмпбелтоуну» предстоит открывать второй фронт. Об этом последнее время немало писали в газетах. Надо же наконец выполнять свои обещания, которые дали русским.

— Что касается меня, — сказал он, — я бы на месте правительства давно бы высадил десант во Франции. Русские с одной стороны, мы — с другой. Отвоевались бы — и к стороне.

Другой матрос — Роберт не знал еще его фамилии — желчно возразил:

— Уж не собираешься ли ты высаживать десант с нашей рваной галоши? Ползем, как вошь по мокрому заду. Американцы сделали нам хороший подарок… Или, может быть, ты, Грехем, стал первым лордом адмиралтейства, придумал какую-нибудь сногсшибательную хитрость?..

Грехем ни капельки не обиделся на желчное замечание. Он повернул голову, сидящую на широченной, словно тумба, загорелой шее, и добродушно ответил:

— Какой из меня хитрец, Юджин. Хитрость в носу нашего «Кэмпбелтоуна». Саперы снова таскают ящики под самый бушприт. Может быть, они хотят превратить эсминец в плавучую торпеду.

— Туда ему и дорога, — сказал Юджин. — Хоть будет от него какая-то польза, на другое он не пригоден. Я отродясь не плавал еще на таком барахле.

Предположение Грехема оказалось ближе к истине, чем что-либо другое. «Кэмпбелтоун» должен был прорваться к сен-назерским шлюзам, уткнуться в ворота и подорвать заряд, сосредоточенный в носовой камере. Предварительно намечалось затопить эсминец у входа в шлюзы. Он и в самом деле не был пригоден ни на что другое. Выполнить задание по взрыву сен-назерского шлюза поручалось команде «Кэмпбелтоуна», состоящей из двухсот пятидесяти человек, включая сюда группу саперов и команду морской пехоты. Главное было прорваться вверх по Луаре до того места, где шлюзы преграждают течение реки. В случае успеха ни один германский корабль не смог бы найти пристанище в Сен-Назере.

4

Той ночью спать так и не пришлось. Задолго перед рассветом на корабле раздалась боевая тревога. «Кэмпбелтоун» входил в зону минных полей. Но больше, чем мины, капитана тревожило состояние котлов. Удастся ли на большой скорости прорваться вверх по Луаре. Капитан умышленно замедлил ход, чтобы дать возможность старому кораблю накопить силы для последнего броска. С рассветом он отдал команду: «Полный, самый полный вперед!»

По боевому расписанию, Роберт занял место в бронированной рулевой рубке. В узкую смотровую щель он не мог ничего видеть, кроме куска наплывавшего берега. У штурвала стоял Грехем, автоматически повторявший команды, которые следовали одна за другой: «Есть право на борт!», «Есть так держать!», «Есть два румба влево!..»

Разгоревшийся бой на прорыв Роберт воспринимал только слухом. Иных впечатлений у него не было. Возможно, потому не было и страха. Сигналы, выстрелы, перестук пулеметов, удары в борт, точно кувалдой по листовому железу, и непрестанная дрожь, передаваемая всему кораблю от машин, готовых, кажется, разлететься на части. И котлы — хоть бы они выдержали и не взорвались раньше срока…

По «Кэмпбелтоуну», видимо, стреляли береговые орудия. Удары кувалдой стали чаще. Артиллеристы отвечали то с правого, то с левого борта. Взрывы и выстрелы сливались в сплошной гул. На какие-то секунды, может это были минуты, какофония нестерпимого грохота ослабевала, потом начиналась снова.

Удар пришелся в броню рубки. Роберт увидел, что смотровая щель будто расширилась. Осколок снаряда размером в большой кулак влетел в рубку, срикошетировал и, подскочив, упал в угол. На полу, заливая все кровью, хрипел Грехем и конвульсивно сжимал и разжимал пальцы. Умирая, он словно держал в руках колесо штурвала. Осколок раскроил ему затылок, но Грехем лежал откинувшись, и Роберт не видел раны. Только кровь лилась откуда-то на палубу.

Крошоу бросился к штурвальному колесу. Толчок судна и одновременная команда: «Открыть кингстоны!» — остановили матроса. Нечего управлять кораблем, если он носом влепился в створки шлюзных ворот.

На палубе спускали шлюпки, выносили раненых. Команда покидала эсминец. Высадкой руководил Макгроег. Роберт не видел его со вчерашнего дня, как стал штурвальным. Полковник что-то кричал, указывая на берег: оттуда строчил пулемет. Артиллеристы ударили прямой наводкой. Огонь прекратился. Высадка продолжалась. На палубе лежали убитые. На них не обращали внимания. Думали о раненых и живых, но живые через мгновение тоже могли стать мертвыми. Заметив Крошоу, Макгроег приказал ему спуститься вниз — посмотреть, не остался ли кто в отсеках и кубриках. Следом побежали еще несколько человек выполнять приказание. Они рассыпались по кораблю.

Роберт скатился по трапу на жилую палубу. Навстречу из машинного отделения поднимались последние моряки в засаленных холщовых робах. Машинисты. Одного Роберт едва не сбил с ног.

— Куда тебя несет, дьявол! Не слышал команды — свистать всех наверх… Послушай, ты! Сейчас все взлетит на воздух.

Роберт не остановился. Он бежал по коридору, заглядыдывая в распахнутые двери кубриков. Лампочки еще горели, но эсминец начинал заметно крениться набок. Помещения всё больше заполнялись, как в прачечной, клубами пара. Кочегары стравливали пар, и он со свистом вырывался где-то внизу, там же, где бурлила вода, врывавшаяся через открытые кингстоны. Вдруг наступила кромешная тьма — свет погас. Роберт уже возвращался назад. Он пробегал мимо корабельного госпиталя. Сквозь шум бурлящей воды ему послышалось, будто кто-то взывает о помощи. Свет загорелся снова и снова погас, Но рулевой успел разглядеть железную дверь с красным крестом. Он шагнул через высокий порог и наткнулся на лежащего человека.

— Кто здесь?

— Помогите, меня забыли…

Человек на ощупь показался странно коротким. Роберт подхватил его и понес. Сейчас его мозг сверлила одна мысль: как бы не сбиться, не потерять ориентировку. Раненый висел у него за спиной, судорожно вцепившись в плечо. Роберт хотел поправить его, движением тела вскинул, как куль, сползающий со спины, подхватил сзади рукой, но рука промахнулась. Только скользнула по шероховатым бинтам. Человек был без ног. Он застонал от толчка.

В темноте Крошоу наткнулся на поручни трапа и тяжело полез по ступеням. Вверху появились проблески света…

На верхней палубе Роберту помогли снести раненого в шлюпку. Это была последняя шлюпка, отвалившая от эсминца. Самым последним в нее спустился капитан «Кэмпбелтоуна». Одетый как на парад, он, прежде чем покинуть корабль, повернулся лицом к британскому флагу, трепетавшему на ветру среди рей, отдал честь и скользнул по канату вниз, как заправский спортсмен. Матросы в шлюпке подхватили его.

Капитана эсминца убило через несколько минут, когда под огнем высаживались на берег. Умер в шлюпке и раненый, спасенный Робертом. Из команды эсминца-торпеды вышло на берег не больше половины команды. Многие полегли на пути к шлюзам, прорываясь вверх по реке, другие погибли, форсируя участок Луары шириной в сотню ярдов от эсминца до берега.

Немцы, всполошившиеся появлением британского миноносца в устье Луары, вскоре успокоились. Комендант района готовился передать донесение о том, что прорыв вражеского корабля ликвидирован, он затонул близ сен-назерского шлюза в результате нанесенных ему повреждений огнем сторожевых батарей, — но вдруг подводный взрыв страшной силы рассеял иллюзии коменданта. Взрыватели замедленного действия сработали в назначенное время. Сен-назерские шлюзы были приведены в негодность.

Что произошло дальше, Роберт воспринимал смутно, сквозь какую-то дымку, застилавшую временами сознание и память. Он куда-то бежал, пригибаясь к земле и укрываясь за невысоким строением, в кого-то стрелял, кого-то ударил прикладом, прорываясь из окружения и не желая отстать от товарищей.

Вырваться удалось только к вечеру. Макгроег распорядился пересчитать людей. Оказалось всего несколько десятков. Он предупредил — надо пробиваться к бискайскому побережью, здесь не больше десятка миль. Завтра ночью десантников «Кэмпбелтоуна» снимут британские подводные лодки. Но добраться до побережья не удалось. Только тронулись в путь, как вновь натолкнулись на германскую засаду. Немцы со всех сторон стягивали сюда силы. Бой вели до утра, распавшись на мелкие группки. Макгроег приказал выходить из кольца в одиночку, назначил место для встречи. Роберт лежал и отстреливался. Сопротивление окруженных моряков начинало ослабевать. От деревни, видневшейся в полутора километрах, подошел бронетранспортер. Из него выскочили немецкие солдаты и рассыпались цепью. Роберт не видел больше ни одного из них, но они были где-то здесь, они приближались. Теперь Роберт стрелял наугад, и холод одиночества, самого страшного одиночества, которое бывает только в бою, охватывал его. Может быть, это и был страх…

Роберт переполз немного ближе к пологому овражку, поросшему ивняком. Судя по ивам, там протекал ручей, а так нестерпимо хотелось пить! А пули ложились совсем близко — выстрелы Роберта, видимо, привлекали внимание немецких солдат. Пули истошно свистели и обрывали свист, впиваясь в землю. Крошоу переполз и еще раз выстрелил. Ему показалось, что кто-то поднялся над цепью. Только показалось. Потом показалось, что кто-то свистнул. Свист повторился. Крошоу мельком взглянул в сторону овражка. Под ивой он увидел человека в синем берете, который, приподняв голову, делал ему какие-то знаки.

— Сюда, сюда, — негромко крикнул он на ломаном английском языке. — Мы ваши друзья. Спускайтесь в овраг.

Кто это? Но не все ли равно. Во всяком случае не немцы.

Работая локтями, вдавливаясь в землю, Роберт подобрался к овражку.

— Сюда, сюда… Бегите за мной. — И незнакомец повлек его, схватив за руку.

Они бежали, продираясь через кусты, пока не задохнулись. Еще шаг — и, казалось, не выдержит сердце.

— Только один, месье Франсуаз. Мы поздно пришли. — Это сказал француз, спутник Роберта. Крошоу лишь сейчас заметил, что его неожиданный спаситель говорит с кем-то еще.

— Хорошо, Шарль, давайте отходить. Вы не ранены? — спросил он Роберта. — Можете, идти сами?

— Да… Но у меня там товарищи.

— К сожалению, мы не можем помочь им.

И они пошли втроем по берегу реки, подальше от места боя.

Франсуаз, посланный из Лондона, чтобы помочь на французском берегу морякам «Кэмпбелтоуна», оказался бессильным что-либо сделать. Из команды эсминца в двести пятьдесят человек спаслись и возвратились в Англию всего пятеро. Среди них были Роберт Крошоу и полковник Макгроег. В списках британского адмиралтейства они долгое время числились погибшими при взрыве сен-назерского шлюза.

Глава девятая

1

Черчилль перебирал в памяти недавние события: положение создавалось весьма щекотливое. Ранней весной в Лондон прилетел советский министр иностранных дел. Он привез с собой послание Сталина. Русские опять спрашивают, когда же на Западе откроется второй фронт. Ссылаются на твердые обещания, которые им дали в Лондоне и Вашингтоне. Черчилль много думал об этом, — обещания выполняются, когда это выгодно, но сейчас-то ситуация явно невыгодна для вторжения. Тем не менее британский премьер снова заверил советского министра: второй фронт — дело решенное. Британия верна союзническому долгу. Нужно только время для подготовки, может быть несколько месяцев…

Русские не скрывают затруднений, вызванных войной, говорят откровенно о нечеловеческом напряжении, которое испытывают советские войска на фронте. Первый год войны принес русским серьезные испытания. Противника удалось задержать и отбросить лишь под Москвой. Черчилль вообще был изумлен, как могла Россия выдержать такой натиск. Наполеон врезался в Россию узким клином от Березины до Москвы, но Гитлер продвинулся по всему фронту от Черного моря до Крайнего Севера, За несколько месяцев германские войска захватили территорию в несколько раз большую, чем вся Англия.

Советские посланцы летали и в Вашингтон — там их тоже заверили: второй фронт несомненно будет открыт в этом году. Однако русские делегаты настойчиво допытывались — когда практически можно ожидать вторжения, они требовали ясности. Но ясности-то как раз ни в Вашингтоне, ни в Лондоне не было. Русские настаивали — они должны знать, когда начнется борьба на западе, это ослабит напор гитлеровских войск на востоке. Ведь не секрет, что немецкий генеральный штаб готовит новое наступление летом сорок второго года.

Русским нельзя отказать в логике, раздумывал Черчилль, действительно, в сложившейся ситуации поражение России может стать гибельным для Европы. Этим и вызвана та помощь, которую все же приходится оказывать Советской России. И не малую помощь. Надо вселить в них уверенность, что второй фронт будет открыт.

Их убеждали — все идет по строго намеченному плану. В ближайшее время в Лондон прибудет американская военная делегация. Во главе ее начальник генерального штаба Маршалл. Он привезет план вторжения во Францию, который обсудят вместе с британским премьером. Черчилль ввернул несколько фраз о непревзойденной доблести советских армий, о неоплатном долге со стороны западных союзников. Премьер горячо сказал:

— Мое исстрадавшееся сердце обливается кровью за судьбу России… Мы стремимся страдать вместе с вами, чтобы разгрузить русский народ хотя бы от части его тяжелого бремени. Поверьте мне в этом!

Но для Черчилля Россия по-прежнему оставалась самой головоломной проблемой. Выражаясь техническим языком, все зависит от запаса прочности России, от ее способности к сопротивлению. Сложнейшую металлическую ферму можно рассчитать с помощью математических формул. Но кто рассчитает, до какого предела можно подвергать русских чрезмерной, критической нагрузке? В этом все дело.

В начале апреля Черчилль получил личное послание Рузвельта. Видимо, он написал его под впечатлением встречи с советским министром иностранных дел. По поводу второго фронта Рузвельт писал:

«Ваш народ и мой требуют создания второго фронта, который ослабил бы давление на русских».

Об этом премьер знает лучше других — все газеты трубят о том, что русским надо оказать помощь. Кричат о втором фронте, будто у них нет других тем для статей. И не только газеты. Последнее время даже на стенах и заборах появились надписи: «Открыть второй фронт!», «Мы и русские ждем второго фронта!» Кто это — мы? Плохо, когда плебеи начинают вмешиваться в политику. Черчилль называет эго заборной дипломатией. Не хватает еще, чтобы ему стали диктовать решения люди, пачкающие по ночам лондонские заборы!..

Британского премьера несколько смутил категорический тон послания Рузвельта. Приезд американской военной делегации прояснил обстановку. С американскими генералами оказалось легче найти общий язык.

Начальник американского штаба привез план «Операции в Западной Европе». Выглядел он очень внушительно. Объединенные силы вторжения определялись в сорок восемь дивизий, в том числе девять танковых. Авиация поддержки наземных войск должна составить около шести тысяч боевых машин. Для переброски десанта через Ла-Манш надо по меньшей мере семь тысяч судов разных типов. Американский план предусматривал все стороны грандиозной операции, вплоть до места высадки. Штурм побережья намечался между Булонью и Гавром — где-то в районе Шербура.

Что говорить — план великолепен. О нем не мешкая можно сообщить Джо. Джо — это Сталин, как его прозвали на Западе. План обнадежит и успокоит русских. Иное дело, что вторую часть плана им не следует сообщать. Зачем разочаровывать прежде времени. Генерал Маршалл, знакомя Черчилля с планом, сказал:

— Само собой разумеется, осуществить такую операцию — дело сложное. Потребуется время на подготовку. По нашим оптимальным расчетам, вторжение может произойти не раньше апреля будущего года. Адмирал Кинг и мистер Гопкинс согласны со мной. — Маршалл посмотрел на своих коллег. Они оба утвердительно кивнули головами. — Что касается ближайших задач, нам кажется, что пока следует держать противника в нервном напряжении, вызывать у него неуверенность с помощью военной хитрости и небольших рейдов. В этом отношении нам важно знать ваше мнение, господин премьер. Как вы думаете?.. Кстати, название «Следжхаммер»[4] очень удачно…

Уинстон Черчилль сидел за столом, обложенный грудой бумаг. Дымил сигарой. По обыкновению, он не выпускал ее изо рта. Совещание происходило в картографическом кабинете. Как опытный курильщик, премьер не стряхивал пепел — так гораздо вкуснее. Нужно большое искусство докурить сигару, не обронив пепел, невесомый и рыхлый, готовый упасть при малейшем неосторожном движении. Черчилль демонстрировал не только искусство курильщика, но и невозмутимое самообладание. Он умело скрывал охватившее его волнение.

— Я думаю, — сказал он, взяв осторожно двумя пальцами наполовину докуренную сигару, — думаю, что название в самом деле выбрано удачно… «Следжхаммер»… Хорошо. — Премьер предпочел начать с второстепенного. Не надо выдавать радости. Теперь можно сказать и о главном. С американским генералом легче найти общий язык, чем с Рузвельтом. — Я согласен с вами, что при всем нашем обоюдном желании мы не сможем подготовиться раньше будущего года, хотя, конечно, мы всеми силами должны форсировать события. Поступить иначе мы не имеем права, история не простит нам ни малейшего промаха. Русские тоже… Что касается рейдов, мы уже действуем в соответствии с планом. Напомню хотя бы рейд «Кэмпбелтоуна» в Сен-Назер. Одним ударом порт надолго выведен из строя.

У британского премьера не было ни малейшего желания форсировать события. Вообще-то пусть кто-то планирует, изучает, согласовывает «Следжхаммер». Русские убедятся сами, что подобное предприятие нельзя подготовить в течение двух-трех месяцев. Черчилль сделал вывод: «Следжхаммер» в бесконечных согласованиях сам себя похоронит. Тем не менее он спросил:

— Но если военная ситуация потребует немедленных действий? Предположим, капитуляция России, выход ее из войны. На жизнь надо смотреть трезво.

— Это мы предусматриваем, — ответил Маршалл. — Так же как и другой вариант. Смотрите следующую страницу… Как видите, здесь намечены чрезвычайные меры для немедленного открытия второго фронта. Они предусмотрены в двух случаях. Во-первых, если последует крах Германии — политический или военный. Представьте себе, что внутренние или внешние потрясения выведут Германию из войны. Ну, например, в Берлине произойдет переворот или русские добьются успеха. Второй случай — Россия оказывается на грани военного краха. Тогда мы должны ускорить наши действия и предотвратить крушение русского сопротивления.

Однако на военном совещании 14 апреля 1942 года премьер не высказал своей окончательной точки зрения. Разговорам о «Следжхаммере» он предпочитал действия в Северной Африке, на Балканах. Вот куда неплохо бы устремиться! На Балканы…

2

В начале лета 1942 года советские войска внезапно перешли в наступление на Харьков, оставленный ими в прошлом году. Этот контрудар оказался неожиданным не только для гитлеровского генерального штаба; британский премьер тоже недоумевал — откуда у русских войск, измотанных неудачами первого года войны, борьбой за Москву, взялись силы для такого удара? Черчилль в раздумье глядел на карту: харьковская операция застигла немцев врасплох. Если русские не выдохнутся, их действия в самом деле смогут изменить обстановку на Восточном фронте. Тогда волей-неволей придется думать о «Следжхаммере» — об открытии второго фронта…

Советское телеграфное агентство перечисляло населенные пункты, отбитые советскими войсками; занят Харьков, захвачены огромные трофеи, множество пленных. Наступление продолжается…

Но так же неожиданно на фронте вновь произошел перелом — немцы в свою очередь перешли в контрнаступление. Многотысячные советские армии, стиснутые с флангов, очутились в окружении танковых частей. Битва за Харьков закончилась поражением советских войск. По германским реляциям, немцы взяли в плен десятки тысяч бойцов. Видимо, у русских, предполагал Черчилль, не было ни резервов, ни снаряжения, чтобы выправить положение на Украине.

В те дни британский премьер получил личное послание Сталина. Он задавал все тот же вопрос — когда западные союзники намерены открыть второй фронт, в каком состоянии находится подготовка «Следжхаммера», нельзя ли принять меры к усилению замедлившихся поставок военных, материалов по ленд-лизу.

Уинстон Черчилль прочитал послание, и лицо его стало непроницаемым. Чего хотят русские? Отдать им все и самому остаться ни с чем?

Но это «все» было явным преувеличением: в минувший, самый тяжелый для Советской России год, когда она несла основное бремя войны, поставки по ленд-лизу составили меньше одной тысячной доли той помощи, которую американцы оказывали воюющим союзным странам в 1941 году.

Премьер попросил сводку о караванах, отправленных в Мурманск. Караваны шифровались буквами «PQ» — «PQ-1», «PQ-2»… Всего отправлено в Россию шестнадцать караванов морских кораблей. Это не так мало. Но результат? Русские продолжают отступать.

Уинстон Черчилль перечитал донесение агента Александра Скотленда… из Берлина. Чертовски ловок — стал майором германской армии! Присылает донесения из Цоссена — из немецкого генерального штаба, сам участвует в подготовке военных операций. Доверенное лицо Гальдера. Один такой осведомитель стоит нескольких оснащенных дивизий… Премьер перечитал приказ Гитлера. Он был датирован 5 апреля. В Лондоне Интеллидженс сервис получил его через три недели. Неплохо.

«Задача заключается в истреблении всего оборонительного потенциала, оставшегося у Советов, и в том, чтобы отрезать их насколько возможно от важнейших источников снабжения… На южном фланге форсировать прорыв на Кавказ… Мы должны попытаться достигнуть Сталинграда».

Харьковская операция только ненадолго отодвинула германское наступление. Старые прогнозы остаются в силе. Черчилль уже писал Рузвельту, просил дать американские корабли, чтобы перебросить войска поближе к Кавказу, их придется везти вокруг Африки, мимо мыса Доброй Надежды. Речь шла о восьмой бронетанковой и сорок четвертой пехотной дивизиях.

Сейчас корабли с войсками находятся где-то у берегов Южной Африки. Официально они предназначаются для Окинлека, командующего в Египте и Ливии. Но их можно использовать и на юге России. Все зависит от обстановки. Надо написать Сталину, предложить ему свои услуги — можно создать авиационные базы где-нибудь в районе Баку для английских военно-воздушных сил. Американцы тоже не против этого. В обмен за ленд-лиз и прочие военные услуги они уже требуют себе базы на советском Дальнем Востоке. Там русским угрожает Япония. Премьер располагает информацией: генерал Тодзио ждет сигнала — падения Сталинграда, Квантунская армия стоит наготове. Каждый намерен ухватить себе кое-что во время пожара…

Да, надо считаться с возможностью крушения Советской России. Вряд ли она устоит после падения Сталинграда! На всякий случай армию Вильсона, расположенную на Ближнем Востоке, надо подтянуть ближе к России, а в Индии тоже следует иметь хотя бы миллионную армию. Пусть она станет поближе к русским границам — где-нибудь около Афганистана… Игра стоит свеч, — прикидывал Черчилль.

А что касается второго фронта, надо вернуться к плану «Император» — короткий рейд на французское побережье. Можно остановиться на Дьепе. Это будет ответом на «крик души» России, если там дела пойдут очень плохо. Черчилля смущал и тревожил лишь предстоящий полет в Вашингтон. Необходимо встретиться с Рузвельтом, и в то же время здесь столько неотложных дел… Нет, нельзя тратить на морское путешествие такие горячие дни, лучше пересечь океан самолетом. Но в воздухе случайности бывают чаще, чем на земле…

Премьера охватило тягостное предчувствие, почти страх. Он уверял себя, что вовсе не боится смерти, дело идет о большем. Кто без него станет во главе правительства? Если произойдет несчастье, преемником Уинстона Черчилля должен стать только Антони Иден. Только ему можно доверить штурвал британского корабля в такую сложную военно-политическую непогоду…

Черчилль решил — сегодня же он встретится с королем и передаст ему завещание — надо быть предусмотрительным.

Беседа с королем в Букингемском дворце произошла накануне отъезда в Америку. Король всячески пытался рассеять тревожное настроение премьер-министра, но завещание принял. Среди прочих дел премьер поручил первому лорду адмиралтейства готовить караван в Мурманск и обеспечить его надежным конвоем. Черчилль покидал Лондон в разгар битвы в африканской пустыне — Роммель вел наступление на Египет. Это тоже вызывало тревогу. И все же нужно было лететь.

После двадцативосьмичасового полета британская летающая лодка опустилась на реке Потомак в Вашингтоне.

3

Если кто бывал в Глазго, несомненно знает эту таверну, стоящую на выходе из северной части порта. Приземистая, старая, с полукруглыми окнами. Ее никак нельзя миновать, выходя за ворота порта. Вместо вывески на стене изображен добродушный подгулявший моряк, с удивлением разглядывающий опустевшую кружку. Вероятно, поэтому и называют морской кабачок «Кружкой Джона» или просто «Кружка», чтобы было короче. Дело в том, что в таверне нередки случаи, когда иным посетителям трудно бывает произнести даже два слова кряду.

Чтобы попасть в зал, заставленный круглыми дубовыми столами, посетителю нужно сперва опуститься на две ступеньки ниже уровня мостовой. Две злополучные ступеньки тоже частенько служат непреодолимым препятствием многим подвыпившим посетителям кабачка. За две сотни лет, с тех пор как стоит таверна, по адресу ступеней были произнесены миллионы пьяных проклятий. Владелец таверны, кабатчик Мартин, потерявший ногу в Ютландском бою в прошлую мировую войну, своей деревяшкой, затянутой толстыми, лоснящимися ремнями, управляется так же ловко, как и здоровенными ручищами. Но все же надо отдать ему справедливость, Мартин очень редко пользуется деревяшкой, чтобы навести порядок в своем заведении. Она скорее служит для устрашения не в меру разбушевавшихся посетителей.

Рядом со стойкой кабатчика в зале стоит дубовая бочка, не такая большая, как в Гейдельберге, на ней нет площадки для танцев, но все же она поражает своими внушительными размерами. Так же как и ее гейдельбергская родня, бочка стоит пустая, но, говорят, когда-то из этой бочки пивал сам Нельсон. Точно этого никто не знает — бывал ли герой Трафальгарской битвы в этом портовом кабачке, но в честь неустановленного события на стене в старинной раме висит портрет знаменитого флотоводца.

В тот вечер в «Кружке Джона», как всегда, было людно и весело. Не всем даже хватило места — иные сидели по двое на табуретах. Огонь еще не зажигали, и сумеречный свет проникал в окна, с трудом пробиваясь сквозь нависшую синеву табачного дыма. В таверне гудели, как на стадионе перед футболом. С началом войны кабатчик испытывал затруднения с добычей спиртных напитков. Появление в порту американских судов разрешило эту проблему. У американских парней всегда можно было достать ящик-другой отличного виски. С грехом пополам удавалось добывать и добрый эль. Посетители не могли обижаться на хозяина. Об этом говорили их веселые, порозовевшие лица.

В дальнем углу, сдвинув два столика, с самого обеда сидела подгулявшая компания. В воскресный день можно позволить себе такое удовольствие. Здесь были докеры и несколько моряков, уходящих в рейс. На мокром столе валялись раскиданные карты. Только что кончили играть в бридж. Кто-то сказал:

— Давайте сыграем еще один роббер. Джон, сдавай!

— Нет, мне всегда не везет.

— Чудак, это хорошая примета! У тебя будет счастливый рейс. Давай! Ну, хотя бы по пенсу за сотню.

— Нет, не хочу…

За столом загорланили старую смешную морскую песенку. Она перекинулась и на другие столы. Пели и хохотали над веселыми строфами. Кто не знал слов, повторяли припев. В кабачке собралось немало американских матросов. Откуда им знать старые английские песни? Пели про неунывающих моряков, терпящих бедствие в открытом море. Песенка была длинная, ее обрывали, и она возникала снова то там, то здесь, словно огонек, раздуваемый порывами ветра. Кто-то запевал:

Ну и погоду нам черт принес!

Только волны и ветер.

Все смешалось — и море и небо.

Будто дьявол, как бармен, взбивает коктейль

Из волн, облаков и тумана.

Постепенно вплетались новые голоса, и припев подхватывала вся таверна:

Ах, как жаль нам тех, кто остался на берегу,

Кто спит сейчас под пуховой периной!

Потом густой баритон начинал снова:

Ветер может сорвать у них крышу,

Они простудятся на сквозняке.

Еще хуже — получат насморк.

Ах, как жаль, ах, как жаль!

Ах, как жаль тех, кто не с нами.

Мачты гнутся в кромешной тьме,

Правым бортом черпнули мы воду.

Джона чуть не уволокло за борт,

Хорошо, что уцепился за планшир.

Ах, как жаль нам тех, кто остался на берегу.

Кто спит сейчас под пуховой периной!

Они могли бы испугаться насмерть,

Могли бы промочить себе ноги.

Ах, как жаль, ах, как жаль,

Как нам жаль тех, кто не с нами в открытом море!..

Песенка оборвалась на третьем куплете. Тот, что предлагал Крошоу сыграть еще роббер в бридж, сказал ему:

— А тебе, Джон, не придется черпать бортом воду? Имей в виду, там, в России, еще льды, не получить бы тебе ангину!..

— Ничего мне не будет. Не могу же я отказываться, раз предложили. Потом на море в самом деле спокойнее, чем на берегу. Здесь только расстраиваться и портить нервы. Вот сам увидишь.

Не сегодня-завтра докер уходил в море. Готовился большой караван в Мурманск с ленд-лизом, как называли грузы для Советской России. Крошоу-старшему предложили отправиться к русским, чтобы наблюдать там за разгрузкой судов. В Глазго на его место назначили стивидором Стефана Крейчи, того самого, который сейчас сидел за столом в грубом шерстяном свитере и подшучивал по поводу ангины. Они оба были одного возраста. Джон Крошоу познакомился с Крейчи в порту. Стали почти приятелями, но, конечно, не такими, как с погибшим Вильямом.

— Я не знаю, — продолжал Крошоу, — зачем мы переливаем из пустого в порожнее. Сначала мы разгружаем американские суда в Глазго, потом снова грузим и отправляем в Россию. На это идет уйма времени.

— Я добавлю еще другое, — вмешался один из докеров, сидевших за столом, — Вчера мы грузили «виллисы». Машины на одно судно, а запасные части к ним — на другое. Или возьмите орудия — стволы отдельно, лафеты отдельно. Ну, а если по дороге боши пустят на дно один пароход, предположим с лафетами, значит, стволы нужны будут русским, как яичная скорлупа повару? Так, что ли?

— Об этом самом я как раз и сказал инспектору, — ответил Крошоу. — Он приезжал из адмиралтейства.

— Что же он ответил? — спросил Крейчи.

— Что ответил? — Джон усмехнулся. — Сказал, что когда я стану первым лордом адмиралтейства, тогда он послушает моего совета. Короче, дал понять, что это не нашего ума дело. Я слышал, что он распорядился послать меня в Мурманск.

— В другой раз не будешь лезть не в свое дело.

Разговор за столом стал общим. Опорожненные бутылки и кружки развязали языки. Докеры спорили о том, что инспектор адмиралтейства считал не их ума делом.

— На месте Джона Крошоу я тоже пошел бы в Мурманск, — стараясь перекричать шум таверны, утверждал один из собеседников.

— Хоть сейчас! Русским парням надо помогать по-настоящему. Не понимаю, чего мы волыним со вторым фронтом.

Сосед Джона говорил, не слушая других. Ему нужно было обязательно высказать свою мысль вслух. Он сказал:

— Насчет бошей ты, Стефан, совсем не прав. Теперь ни одна их подводная лодка близко не подойдет к каравану. Джон будет плыть спокойненько, как в мирное время. Слыхали, что из Америки пришел целый флот во главе с «Вильсоном»? Я вам скажу — линкор что надо! Американские корабли будут сопровождать караваны в Мурманск. Вот скоро увидите, какой караванище уйдет из Англии…

Кто-то, наиболее осторожный и, может быть, более трезвый в компании, предостерег говорившего:

— Не болтай лишнего — в таверне тоже могут быть длинные уши…

На предостережение никто не обратил внимания. Все были разгорячены спором.

— Так или иначе, — сказал Крейчи, — но это безобразие, что, пока мы переваливаем грузы из трюма в трюм, в порту собралось десятка три пароходов. Только в одном Глазго. Они давно могли быть в Мурманске. Джон молодец, что он согласился плыть к русским. Выпьем за здоровье Крошоу, за счастливое плавание!.. Ты, Джон, обязательно от моего имени пожми руку первому русскому, которого встретишь там на берегу. Обещаешь?.. От моего имени.

— От меня тоже!

— А почему не от меня? От всех нас!..

— Да, пусть Джон сделает это от всех докеров Глазго!..

— Не забудь, Джон, сказать, что они молодцы и хорошо дерутся на фронте…

Выпили за Джона Крошоу, за его счастливое плавание, за русских, за второй фронт. Вспомнили, что не допели начатую песню, и, притопывая, ударяя по столу в такт кулаками, запели:

Вот новая напасть — заклинило румпель-тали,

Девятым валом сорвало руль.

Но ничего, если корабль наш пойдет ко дну,

У нас есть еще шлюпки и весла.

Мы выходили не из такой напасти.

Но как нам жаль тех, кто остался на берегу!

Как станут они утром вылезать из-под одеяла!

Ах, как жаль, ах, как жаль,

Как нам жаль тех, кто всю жизнь спит в теплой постели.

Покидая таверну, докеры сообща преодолели две злополучные ступени и, нетвердо держась на ногах, разбрелись по домам. Джон пошел на корабль. Он жил на пароходе уже несколько суток. Со дня на день он должен уйти в море. Полли думает небось, что ее Джон давно уже в рейсе. Она приезжала на той неделе в Глазго. Конечно, всплакнула, но держалась все-таки молодцом. Докер замурлыкал песенку, которую пели в таверне: «Ах, как жаль нам тех, кто остался на берегу…»

Поднявшись на палубу, Крошоу вспомнил, что не сказал самого главного Крейчи. Раз Стефан стал на его место, пусть он следит, чтобы корабли грузили комплектом, а не так — лафеты отдельно, стволы отдельно. Стивидор обязан следить за порядком. Пусть никто не говорит, что это не его ума дело. На его месте Вильям сказал бы то же самое… Да какого черта волынят со вторым фронтом!

Джон решил снова пойти на берег.

У трапа вахтенный задержал Крошоу — капитан запретил уходить с корабля. Возможно, ночью будут сниматься.

— Мне обязательно надо повидать Стефана Крейчи… — пьяно возразил Джон. — Почему это не нашего ума дело? Почему? Я ему только скажу и вернусь. Мне больше там нечего делать, — Мысли докера путались, он тяжело шевелил языком. Джон Крошоу давно не был так пьян.

— Эге, друг! Да ты уже тепленький! Небось заглянул в «Кружку Джона» и опять туда тянет… На кого ты ворчишь? Понимаешь меня — капитан запретил.

Вахтенный шутливо и добродушно говорил с Крошоу., В душе завидовал — вот хорошо набрался! А Джон не хотел уступать:

— Но я же вернусь. На мачте еще не подняли отходного флага… Или ты думаешь, что я не хочу плыть к русским?.. Как бы не так! Я только скажу Крейчи насчет погрузки… А второй фронт открывать надо, и чтобы без дураков… Скажи, отходные еще не подняли?

Вахтенному надоело убеждать пьяного.

— Отходные поднимают в мирное время. Сейчас незачем распространяться, когда кто уходит… Иди спать. Завтра поговорим о втором фронте.

Даже в нетрезвом состоянии Джон Крошоу оставался покладистым и добродушным. Столкнувшись с неодолимым препятствием в лице вахтенного, Джон смирился и, послушав совета, отправился в кубрик, продолжая бормотать что-то о втором фронте.

4

Предчувствия, одолевавшие Черчилля перед полетом в Штаты, едва не оправдались самым катастрофическим образом. Глава британского кабинета провел всего один день в Вашингтоне и вылетел в Гайд-парк, где отдыхал президент в своем имении. Вообще в эту поездку Уинстон Черчилль чувствовал себя в роли шахматиста, попавшего в тяжелый цейтнот. Он торопился в Лондон успеть к началу затеянной им большой игры. Но и здесь, на американском континенте, премьера задерживали важные, совершенно неотложные дела. Прежде всего его заботила проблема «Тюб Эллоиз» — атомной бомбы, которую готовят американские физики под руководством знаменитого Нильса Бора, бежавшего из оккупированной Дании.

Посадка в Гайд-парке прошла неудачно: тяжелая машина едва не скапотировала. На аэродроме все замерли — еще секунда, и воздушный корабль превратится в груду изуродованного металла. Непостижимо, как пилоту удалось выровнять самолет? Черчилль вышел бледный от пережитого страха, но быстро овладел собой и пошел к Рузвельту. Президент сидел за рулем автомобиля и не выходил из кабины: последнее время ноги совсем перестали слушаться. Он, дружески улыбаясь, приветствовал гостя и усадил его рядом с собой.

— Могу вам сказать, дорогой Уини, вы родились под счастливой звездой! — Президент, забыв об окружающих, фамильярно назвал Черчилля так, как называл его только наедине. — Я чуть не умер от испуга за вас.

— Я мог бы умереть не только от испуга, — сказал Черчилль. — Но, как видите, все обошлось благополучно.

— Знаете что? — предложил Рузвельт. — Давайте немного рассеемся после этого неприятного эпизода. По дороге в Гайд-парк я покажу вам великолепную картину Гудзона. Это немного в сторону. Уверяю, вы никогда в жизни не видели более величественного пейзажа!

Ехали вдвоем — Черчилль и Рузвельт. Президент сидел за рулем. Остальные машины шли сзади. Первозданная, суровая панорама Гудзона в самом деле поражала своим величием. Дорога шла над обрывом. Глубоко внизу река величаво несла свои воды, похожие на остывающее серебро. Но и здесь неприятности, словно рок, преследовали британского премьера. Он пережил страшный момент, когда машина вдруг повисла над головокружительным обрывом. Рузвельт каким-то чудом сумел удержать ее на самом краю.

— Ничего, ничего!.. Все будет в порядке, все будет в порядке, — повторял он, впившись в ручной тормоз и задним ходом пытаясь вывести машину на узкую дорогу.

Передние колеса остановились у пропасти. Сквозь стекло кабины, точно из окна самолета, Черчилль увидел спадавшие уступами скалы, верхушки сосен, растущие глубоко внизу на берегу Гудзона. Холодок пробежал по спине премьера. Машина взревела и подалась назад. У Черчилля вырвался вздох облегчения.

К тому времени, когда остальные подоспели к месту происшествия, все действительно было в порядке. Рузвельт вытер платком выступивший на лбу пот. Его британский гость выбрался из кабины, подошел к обрыву и осторожно заглянул вниз. Только сейчас в полной мере ощутил Черчилль опасность, от которой избавился вместе с Рузвельтом. До подножия скал было несколько сот футов. Попробовал шутить:

— Не слишком ли много для двух государств потерять руководителей в одной катастрофе?!

— Провидение за нас, — набожно возразил Рузвельт. — В этом я вижу доброе предзнаменование. Господь бог нам поможет благополучно миновать пропасть, в которую тянет нас Гитлер.

Но пропасть войны все еще грозила поглотить Черчилля. На другой день после приезда в Гайд-парк Черчилль получил шифрограмму — Тобрук капитулировал. Роммель взял в плен двадцатипятитысячный гарнизон. Это поразило как громом — ведь только накануне вечером Окинлек прислал утешительную телеграмму — гарнизон крепости достаточно силен, продовольствия хватит на девяносто дней, вооружения тоже достаточно. Из Штатов в Тобрук на быстроходных судах отправили сотню пушек и триста танков «Шерман». Они не поспели к развязке. Катастрофа наступила раньше.

Тобрукский гарнизон сдался противнику, располагавшему вдвое меньшими силами. Теперь войска Роммеля находились в нескольких переходах от Каира. Немцы подходили к дельте Нила. Итальянское радио передавало: Муссолини готовится к поездке в Африку, чтобы участвовать в триумфальном вступлении в Александрию.

Фатальные неудачи преследовали Черчилля. За последние сто дней он потерял значительную часть империи на Дальнем Востоке. Потеряны Малайя, Сингапур, Бирма, и вот неудачная битва в пустыне, которая завершилась падением Тобрука. Теперь все висело на волоске, как он сам вчера висел над Гудзоном… К довершению неприятностей, Идеи молнировал из Лондона — Джон Уорлд Милн готовится внести в парламент вотум недоверия правительству. Оппозиция намерена использовать военные неудачи и отсутствие премьера в Лондоне. Власть может ускользнуть из рук Черчилля. Не самое ли это страшное?

Черчилль заторопился. Обстановка настоятельно требовала его немедленного возвращения в Англию. Скомкав переговоры, британский премьер вылетел из Вашингтона. Договориться с Рузвельтом удалось лишь об одном — в Соединенных Штатах решено строить атомный завод. Секрета атомной бомбы американцы ему не открыли, но Черчилль надеялся, что все же удастся извлечь пользу из этого смертоносного оружия.

Премьер вернулся в Лондон в тот день, когда из Исландии вышел в море караван судов, предназначенных для России. Это был самый большой караван, отправленный во время войны в русский порт Мурманск. В переписке британского адмиралтейства он шифровался знаками «PQ-17».

5

Еще в апреле сорок второго года на главную базу британского военно-морского флота в Скапа-Флоу пришла американская эскадра во главе с линейным кораблем «Вашингтон». Вместе с линкором пришли в Европу два тяжелых крейсера, мощный авианосец «Уоси» и шесть эскадренных миноносцев — не чета тем старым коробкам, что были получены англичанами в обмен на заокеанские базы.

Черчилль не раз обращался к американцам с просьбой прислать эскадру для усиления британского флота в северных подах. Он жаловался, что германские подводные лодки, действующие методом «волчьей стаи», приносят большие и невосполнимые потери, срывают поставки американского вооружения в Европу. Британских военно-морских сил хватает только на нужды собственной обороны, и он, Черчилль, не в состоянии обеспечить надежным конвоем те караваны, которые идут к русским в Мурманск. Рузвельт согласился с премьером.

С приходом американской эскадры Черчилль вздохнул свободнее — соотношение сил на северном военно-морском театре резко изменилось в его пользу. Теперь кое-что можно выделить для операций на Мадагаскаре.

В переговорах с Рузвельтом Черчилль никогда не упоминал о мадагаскарской операции. Это было его частным делом, и он полагал, что американцев незачем раньше времени посвящать в такие детали. Возможно, что мадагаскарская операция в ходе войны будет иметь частное значение, но британский премьер придавал ей серьезное значение с точки зрения возможных перспектив. Этот французский остров у восточного побережья Африки остался после капитуляции Франции в руках петэновского правительства. Но его в любой день могут захватить немцы. Тогда он превратится в германский опорный пункт на британских коммуникациях. Ведь путь в Индию, на Ближний и Дальний Восток теперь лежит вокруг Африки и неизменно мимо острова Мадагаскар. Поэтому лучше всего иметь остров в своем распоряжении.

С точки зрения событий в России Мадагаскар тоже мог иметь немаловажное значение. Для Черчилля это было политикой дальнего прицела. В том случае, если падет Сталинград и Гитлер вторгнется в русское Закавказье, военная обстановка потребует незамедлительных действий. И тогда захолустная морская дорога вдоль африканского континента превратится в большую столбовую дорогу к юго-восточной России.

Генерал де Голль назойливо предлагал свои услуги в оккупации Мадагаскара. По многим соображениям премьер отклонил предложение де Голля, точнее — не сказал ни да, ни нет, решив провести оккупацию только силами английских войск.

В конце апреля скоростной конвой с штурмовыми войсками вышел в направлении порта Диего Суарес, места решающей схватки за Мадагаскар. Де Голль, успокоенный обещанием, что в нужный момент его поставят в известность, спокойно пребывал в отеле «Рембрандт». А в это время на рассвете 5 мая передовые отряды штурмового десанта ворвались в Диего Суарес и завязали бой за овладение портом. Ближе к полудню все было кончено. Вишийский губернатор Мадагаскара приказал французским войскам прекратить сопротивление.

Премьер с вечера не покидал картографического кабинета. Он нетерпеливо расхаживал от одной карты к другой и требовал, чтобы ему непрестанно доносили о положении на острове. Через полчаса после капитуляции Мадагаскара Уинстон Черчилль уже знал об этом событии. Премьер грузно шагнул к столу, энергично потер руки. Мадагаскар под контролем британских вооруженных сил! Рузвельт и не предполагает, что он помог ему выполнить мадагаскарскую операцию.

К концу июня значительные силы британского военно-морского флота, усиленные американской эскадрой, сосредоточились между Исландией и побережьем Норвегии. Здесь проходила морская трасса на Мурманск. Караваны «PQ» поднимались в северные широты и тайком от немцев проходили к русскому берегу. На этот раз готовилась переброска крупнейшего за время войны каравана «PQ-17» в составе тридцати четырех грузовых кораблей. Москва бомбардировала Лондон шифровками с запросами, когда наконец пойдут военные грузы. В Москве было хорошо известно, что в английских портах сосредоточилось больше сотни груженых пароходов, готовых к отправке в Мурманск. Черчилль сам ответил Сталину, еще перед отъездом в Штаты. Он телеграфировал — следом за «PQ-17» пойдут другие караваны. Произошла только временная заминка. Сейчас на северной трассе сосредоточиваются крупные военно-морские силы союзников. Пусть Сталин не беспокоится…

И в самом деле, десятки военных кораблей, сосредоточенных на севере, гарантировали безопасность морского каравана. Один только конвой грузовых пароходов состоял из шести эскадренных миноносцев, двух кораблей противовоздушной обороны, нескольких подводных лодок и десятка мелких быстроходных, хорошо вооруженных судов.

Силы поддержки состояли из четырех британских и американских крейсеров и трех эскадренных миноносцев. Ими командовал контр-адмирал Гамильтон.

Кроме того, в непосредственной близости от каравана на западе крейсировали тяжелые линкоры «Герцог Йоркский» и «Вашингтон», авианосец «Викториес», три крейсера, большая флотилия эскадренных миноносцев. Значительная группа — одиннадцать русских и английских — подводных лодок дислоцировалась вдоль северного побережья Норвегии. Их командирам поставили задачу — в случае появления противника, в частности линкора «Тирпиц», решительно атаковать вражеские корабли и предупредить главные силы о действиях германского флота.

В общей сложности для охраны морского каравана в Мурманск сосредоточилось свыше пятидесяти боевых кораблей. Они бы могли принять бой чуть ли не со всем германским военно-морским флотом. Как выяснилось позже, силы англо-американского военного флота, сосредоточенные вокруг каравана, в пять раз превышали мощь фашистской эскадры, выступившей против торговых судов, направлявшихся в Мурманск.

Караван торговых и военных судов — целый флот в составе почти ста вымпелов — вышел из Исландии 27 июня 1942 года. Уже в море капитаны грузовых судов вскрыли запечатанные пакеты. В приказе был указан маршрут — подняться в северные широты, обойти с севера остров Медвежий, после чего направиться в Мурманск.

Только командующий силами прикрытия контр-адмирал Гамильтон получил пакет иного содержания. Ему предписывалось не плыть дальше острова Медвежий, который расположен между Шпицбергеном и северными берегами Норвегии.

6

К пирсу подкатил «джип», набитый американцами. Солдаты теснились в машине, как сардины в консервной банке. Водитель лихо затормозил у трапа и весело крикнул:

— Здорово, лаймы! Что нового на белом свете?.. Вываливайтесь, ребята, дальше не повезу, — повернулся он к своим пассажирам.

Солдаты выбрались из машины и присоединились к группе, стоявшей на берегу возле борта «Ланкастера».

Лаймы — лимоны, шутливое прозвище английских моряков, которым их окрестили американцы. На севере моряков пичкали лимонным соком, чтобы не пристала цинга. С парохода ответили:

— Сам ты недозрелый лимон! Одичали здесь, как койоты… Может быть, слышали — третий год идет война с Гитлером. Последняя новость!

Кто-то добавил:

— Откуда им знать. Лапают исландских девок, вот и вся война…

На пароходе засмеялись, но с берега добродушно парировали шутку:

— То-то вы крепко воюете! Говорят, Монтгомери занял Берлин…

Джон Крошоу стоял, облокотившись о планшир, и сверху глядел на толпившихся американских солдат, которые от нечего делать собрались на берегу. Ему тоже хотелось принять участие в словесной перепалке, но он как назло не мог сразу придумать хлесткой фразы. Вот если бы был здесь Вильям!.. Он бы любого заткнул за пояс. В карман за словом не лазил. Все же Джон крикнул:

— Не надоело вам здесь кормить комаров?

— Кому — нам? — Джону ответил водитель «джипа», сидевший в кабине. — Да знаешь ли ты, большая голова, что мы отдаем комарам больше крови, чем вы на втором фронте!

Джон не нашелся что ответить, но его поддержал кочегар, который тоже протиснулся к борту:

— А ты приезжай сам. Будем воевать вместе. Бьюсь об заклад, что не такой уж ты храбрый!

Матрос, стоявший справа от Джона, тот самый, который нес вахту у трапа перед уходом из Глазго, добавил насмешливо:

— Уж не думаете ли вы, что Исландия и в самом деле передовые позиции? Глядите, как бы рыбаки вас не прогнали отсюда. Не пугайте им рыбу.

Разговор, начавшийся в шутливом и добродушном тоне, грозил перейти в обидный спор, полный взаимных упреков и желчных уколов. Американские части высадились в Исландии в прошлом году и с тех пор прочно обосновались на этом уединенном острове. Жители протестовали, но американцы с этим не считались и не собирались покидать остров. На это и намекал матрос, ввернувший фразу о рыбаках. Но разгоравшийся колючий спор вдруг погас сам собой.

— Хелло! — крикнул кочегар с парохода. — Вместо того чтобы болтать, угостили бы нас чем-нибудь таким, что покрепче лимонного сока! Или сами уже всё выпили?

— На наш век хватит. — Шофер с «джипа» сунул под сиденье руку и извлек бутылку виски. — Спускайтесь сюда!

На берег матросам сходить не разрешалось. Достали линь и спустили на берег. Солдаты подвязали пару бутылок. Осторожно, чтобы не разбить о борт, вытянули бутылки на палубу.

Пили прямо из горлышка. Джону тоже досталась пара хороших глотков. В американском «джипе» оказался изрядный запас бутылок. Солдаты, засунув под погоны пилотки, запрокинув головы, пили за здоровье английских моряков, а когда на «Ланкастере» опорожнили все посудины, с помощью того же шершавого линя им отправили новое подкрепление. Расстались друзьями, когда уже завечерело и холодное, желтое солнце скрылось за обрывистым мысом.

Из Исландии ушли, простояв в порту немного больше суток. Караван собрался в открытом море и тронулся в путь, растянувшись от горизонта до горизонта. Его окружили военные корабли.

Караван поднимался все выше к северу, море было спокойно-не больше трех баллов, но ветер менял направление против часовой стрелки, и это предвещало перемену погоды.

«Ланкастер» шел в середине каравана. С его палубы хорошо были видны сухогрузные пароходы, идущие гуськом один за другим, угадывались и военные корабли, едва различимые на фоне пасмурного мутного неба. Стал накрапывать мелкий, колючий дождь, и матросы натянули поверх бушлатов брезентовые венецерады[5]. Джон Крошоу и на судне продолжал выполнять обязанности стивидора. Вместе с боцманом они только что поднялись из трюма, где проверяли грузы. Кое-что подправили, принайтовали, чтобы на случай шторма тяжелые ящики не стали бы «гулять» как им вздумается. Ведь даже неподвижные стволы орудий, уложенные в самом низу, чуть взбунтуется море, могут превратиться в таранящих, осатаневших от ярости быков. Это — если недосмотреть и не закрепить их вовремя.

Боцман приложил руку к прищуренным глазам и посмотрел вокруг.

— Прямо плавучий Манчестер! У нас в Манчестере вот так же дымятся трубы. Куда ни глянь! Здесь их не меньше. — Боцман с четверть века бродил по морям, но, как встарь, говорил: «У нас в Манчестере». — А ты откуда — из Глазго?

— Нет. До той войны жил в Шотландии. Теперь опять там поселился. Сам я из Лондона.

Боцман еще раз глазами обвел горизонт.

— С полсотни вымпелов будет. Охрана надежная. Рейс будет спокойным. Не то что раньше. Плывешь как на пороховой бочке. Того и гляди взлетишь на воздух… Ну, пошли заканчивать. К ночи как бы не засвежело.

Моряки отправились проверять палубный груз, расклинивая, найтуя, проверяя крепления.

Ночью, как и ожидали, поднялся шторм, но рейс продолжался благополучно. А на другой день, в разгар шторма, на «Ланкастере» случилось несчастье.

Северный ветер поднял крутую волну, пароход зарывался носом, его раскачивало, как на качелях, и в это время раздался крик, прорвавшийся сквозь грохот шторма:

— Человек за бортом!..

Джон Крошоу перебегал в это время с полубака на верхнюю палубу. Он едва увернулся от тяжелого вала, обрушившегося на судно. Крошоу заметил, как что-то мелькнуло и воздухе и исчезло за бортом.

— Человек за бортом! Остановите машины!

Нервно звякнули звонки машинного телеграфа. Матросы на палубе бросились к борту. В кипении волн Крошоу успел разглядеть человека, но он тотчас же исчез. Торопливо начали вываливать шлюпку, ветер помогал срывать брезент. Кто-то видел, как произошло несчастье. Это марсовый не удержался на мачте и упал вниз.

— Стопорите ход! — взволнованно и нетерпеливо крикнули в рулевую рубку, хотя судно уже начало медленно терять скорость. На мостике появился капитан. Вахтенный помощник что-то взволнованно доложил. Капитан поднял голову, прикинул высоту, с которой упал моряк, взглянул на море.

— Пятьдесят футов… Шторм восемь баллов… Говорите — ударился еще о планшир? Спасать бесполезно. Отставить! Полный вперед!

Вновь зазвенел телеграф. «Ланкастер» стал набирать ход. Матросы на палубе сняли шапки.

— Может быть, капитан прав, — угрюмо проговорил боцман. — Бедняге уже ничего не поможет. Упокой господи его душу!

Моряки перекрестились.

— Все же надо бы спустить шлюпку. — Крошоу готов был сам броситься за борт. Нечто подобное испытывали и другие матросы.

Боцман вступился за капитана. Он цедил слова, не выпуская из зубов короткой трубки. Но и боцман избегал глядеть в глаза товарищам…

— Капитан знает, что делает, — сказал он. — Его два раза уже топили подводные лодки. Кому охота в третий раз получать немецкую торпеду под брюхо. Это война, брат. В войну нельзя останавливаться на месте, даже если человек падает за борт… Не будь конвоя, немцы уже сейчас начали бы нас щипать. А до Мурманска топать и топать…

Штурвальный сказал:

— Сегодня на вахте мне почудилось, будто где-то лает собака. Я так и знал, что будет несчастье.

— Довольно тебе каркать! Тошно и без твоих разговоров. Скорей бы пройти эти проклятые места. — В глазах пожилого матроса мелькнул страх: кто не знает, что лай собаки, услышанный и открытом море, предвещает несчастье.

Матросы стояли с наветренной стороны, укрывшись от порывов штормового ветра за палубной надстройкой с машинным пиком. Из люка тянуло теплом и отработанным маслом. Заговорили о морских приметах. Тот же матрос, которому почудился собачий лай, добавил:

— Он постоянно ходил и насвистывал — вот и насвистел шторм на свою голову.

Все знали, о ком говорит суеверный моряк. Сразу после чьей-то смерти у моряков не принято называть имя погибшего.

Рейс продолжался. Грузовые корабли жались одни к другому, но не настолько, чтобы стать густой мишенью для вражеских торпедных аппаратов. Миноносцы, линкоры, крейсеры надежно несли охрану каравана. Порой они совсем близко подходили к пароходам, словно подбадривали; потом легко их обгоняли и вновь исчезали за горизонтом. А вскоре появлялись опять, похожие на заботливых сторожей-овчарок, оберегающих стадо.

Шторм начал стихать на другой день. Волны угомонились и перестали щетиниться пенистыми гребешками. Арктические дни стояли предлинные, и солнце лишь ненадолго исчезало за горизонтом, будто скользило на небольшой глубине вдоль поверхности пепельно-серого, неприютного моря. Так шли еще двое суток. Матросы, опасаясь испытывать судьбу, не высказывали вслух надежду, что плавание закончится благополучно. Но теперь каждый думал об этом. Караван скоро должен миновать остров Медвежий, там уж и «Тирпиц», германский рейдер, не будет страшен. Говорили, что он притаился где-то в норвежских фиордах.

Теперь, когда караван прошел большую половину пути, каждому хотелось думать, что, может быть, марсовый, упавший за борт, останется единственной жертвой этого рейса…

Погода стала проясняться. В белесом небе, будто отражавшем льды и снега близкой Арктики, прошли два самолета. На большой высоте они покрутились над караваном и повернули к берегам Норвегии. А видимость была такая, что корабли на шифере моря виднелись, как на раскрытой ладони. Уж лучше бы шторм, спасительный мрак, чем этот призрачный свет бесконечно длинного арктического дня.

Первый раз германские самолеты налетели утром первого июля, когда караван находился в трехстах милях севернее Норвегии. Германским летчикам удалось потопить одно судно. Воздушная торпеда ударила в переднюю часть корабля. Пароход словно зарылся носом в волны и ушел под воду. Но еще мучительно долго над поверхностью моря виднелись мачты, сокращаясь в размерах, и казалось, будто пароход продолжает плыть под водой.

В течение дня было еще два налета, но огонь зениток не позволил самолетам-торпедоносцам подойти близко к каравану. Корабли пробивались на восток, к Мурманску.

Караван «PQ-17» уже прошел около сотни миль на восток за остров Медвежий. На основе приказа контр-адмирал Гамильтон давно должен был повернуть обратно. Но в такой обстановке Гамильтон не решился покидать караван. Это значило оставить его на произвол судьбы.

Следующий день прошел в отражении воздушных атак. К вечеру немцы потопили еще три парохода. Один переломился надвое и затонул со всей командой. Экипажи других потопленных пароходов удалось снять. Но весь караван, сопровождаемый эскортом военных судов, упрямо продолжал идти на восток. Британские и советские моряки — в составе караванов шло несколько советских кораблей — продолжали бороться за жизнь, за груз, предназначенный для Советского Союза.

Ночью командующий силами поддержки контр-адмирал Гамильтон получил новое предписание из британского адмиралтейства. Шифрограмма напоминала приказ морского лорда — боевым кораблям не заходить восточнее острова Медвежий, который расположен между Шпицбергеном и северными берегами Норвегии. Контр-адмирал ответил — он находится в ста пятидесяти милях восточнее Медвежьего. Противник атакует караван с воздуха. Единственная возможность сохранить грузовые корабли — остаться при караване.

Утром третьего июля контр-адмирал получил новую радиограмму с категорической пометкой «немедленно». Приказ исходил от первого морского лорда, начальника штаба. В нем было сказано:

«9 часов 11 минут 3.7.42 г. Отряду крейсеров отступить на запад с большой скоростью».

Контр-адмирал Гамильтон заподозрил ошибку, запросил штаб, недоумевая, правильно ли он понял шифрограмму. Оставить сейчас караван — это невозможно.

В Лондоне, в адмиралтействе, вероятно, нервничали. Через несколько минут пришло подтверждение:

«9 часов 23 минуты 3.7.42 г. Ввиду угрозы со стороны надводных кораблей противника, каравану рассредоточиться и самостоятельно идти к русским портам». И снова: «Отряду крейсеров отступить на запад с большой скоростью».

Дополнительно контр-адмирал принял сообщение — германский линкор «Тирпиц» покинул Тронхейм и взял курс на северо-восток. Но едва ли это могло иметь какое-либо значение. Гамильтон знал: северо-западнее Медвежьего, примерно в ста пятидесяти милях от острова, находятся тяжелые корабли под командованием адмирала Тови. В составе эскадры американский линкор «Вашингтон», британский «Герцог Йоркский», эскадренные миноносцы, крейсеры, наконец, авианосец «Викториес». Их огневая мощь намного сильнее «Тирпица», они могут померяться силами и не с таким противником. Гамильтон недоумевал. Тем не менее он отдал приказ своим кораблям: «Отряду крейсеров повернуть на запад».

Страх охватил моряков торговых судов, когда они увидели крейсеры, уходящие вдруг на запад. Теперь пароходы становились совсем беззащитными при воздушных налетах.

А наперерез каравану шли германские подводные лодки.

Как выяснилось позже, в адмиралтействе никто не мог ответить, откуда поступила информация, что «Тирпиц» и сопровождающие его корабли именно 3 июля вышли из Тронхейма. В действительности события развивались совершенно иначе.

Только 5 июля, то есть через два дня, командующий германскими военно-морскими силами адмирал Дениц узнал, к своему удивлению, что силы поддержки британского военно-морского флота покинули караван. Тогда и приказал он «Тирпицу» покинуть базу в Альтфиорде.

В тот же день советская подводная лодка командира Лунина атаковала в море германский линкор. Атака прошла удачно. «Тирпиц» не успел увернуться от направленных в него торпед. Подбитый германский линкор не мог следовать дальше. К исходу дня он повернул обратно к норвежскому берегу.

Тем временем торговые суда, входившие в состав каравана «PQ-17», стали легкой добычей подводных лодок и самолетов. Началась безнаказанная охота. Всего было потоплено двадцать три парохода. Лишь некоторым кораблям удалось укрыться у замерзшего побережья Новой Земли. Оттуда они поодиночке пробирались в Мурманск.

Британский флот, подкрепленный американской эскадрой, не вступая в соприкосновение с противником, ушел на базу в Скапа-Флоу…

Непонятные действия британского адмиралтейства стоили жизни сотням английских моряков. Движение караванов в северные порты России остановилось. После катастрофы с «PQ-17» британское адмиралтейство предложило отказаться от арктических караванов по крайней мере до тех пор, пока не растают паковые льды и не кончится полярный день. Это может быть только в ноябре — декабре.

Что же касается того — кто именно в адмиралтействе был виновен в гибели каравана, так и осталось неясным.

…Английский стивидор Джон Крошоу, направляющийся с караваном в Мурманск, стоял на палубе «Ланкастера»; когда услыхал тревожный голос, доносившийся с полубака., Вахтенный матрос, «смотрящий вперед», взволнованно крикнул:

— Конвой уходит!.. Крейсеры повернули назад!

Тревога, страх, почти паника охватили команду. Что же случилось? Их бросают на произвол судьбы! Может быть, предатели… Моряки безмолвно стояли на палубе и тоскливо глядели вслед удалявшимся кораблям. Они уходили на большой скорости. Капитан приказал повернуть на север. Теперь единственное спасение было в том, чтобы рассредоточиться. Если удастся затеряться в морских просторах Арктики, то… Но в отраженном сиянии арктического дня корабли были хорошо видны.

Последнее, что ощутил докер, был упругий толчок, поднявший его на воздух. Взрыва он не слышал. И еще в памяти сохранилась корма парохода с развевавшимся красным флагом, с золотыми серпом и молотом.

Очнулся Крошоу от обжигающей жидкости, которая проникла в глотку. Он открыл глаза и застонал. Докер лежал в незнакомой кают-компании на кожаном диване, и двое людей растирали его спиртом. Третий осторожно вливал спирт в рот.

— Очнулся, — сказал один. — Счастливо для него обошлось…

— Пока счастливо, — поправил второй. — Нам еще надо добраться до дому. — Потом, обращаясь к английскому моряку, сказал: — Нас с тобой предали, приятель… Но мы еще выгребем! О’кей?..

Джон Крошоу не понял: говорили по-русски. Но он слабо кивнул головой и тихо ответил:

— О’кей!..

Джон Крошоу, спасенный советскими моряками, оказался единственным из команды «Ланкастера», который уцелел после попадания германской воздушной торпеды.

Глава десятая

1

Маленький Бен, агент Бюро Стратегической информации, занимался делом, смысла которого сам как следует не понимал. Он готовил побег французского генерала Жиро. Это имя Стивенсу ничего не говорило. Бен знал только, что перед капитуляцией Франции, когда немцы прорвались к Седану, какой-то командующий армией генерал Жиро угодил в плен к немцам. Рассказывали, что его накрыли где-то во Фландрии вместе со всем штабом, как воробья шапкой. Жиро рассчитывал, что штаб его армии находится в глубоком тылу, а утром, во время завтрака, к нему вошел немецкий офицер и, козырнув, предложил генералу следовать за собой.

Генерал Жиро был в плену второй год. Он жил в Кенигштейне, в замке на Эльбе, под Дрезденом, в лагере пленных генералов.

Но и эти скудные сведения о французском генерале бывший джимен получил несколько позже. Мистер Доновен, медлительно-добродушный шеф американской разведки, тоже не мог сказать ничего толкового о генерале Жиро, когда поручил Стивенсу это задание. Бен знал манеру старого разведчика — заставлять сотрудников начинать дело с азов, а самому прикидываться, будто он ровным счетом ничего не знает. Доновен вызвал Стивенса и лениво сказал ему:

— Займись-ка, Малыш, французским генералом Жиро. Мы должны помочь бедняге выбраться из немецкого плена. Подумай, как это сделать…

Легко сказать — подумай… Генерал находился в плену под Дрезденом, а Стивенс на юге Франции. К тому же Бен ничего не знает о генерале… Тем не менее через несколько дней Стивенс подробно доложил Доновену обо всем, что касалось французского генерала Жиро.

Смущаясь и переминаясь с ноги на ногу, Беи выложил на стол перед шефом кучу фотографических снимков. Он вырезал их из старых журналов. Последний снимок был сделан уже во время войны. Генерал Жиро сидел над картой среди офицеров. Он застыл с карандашом в руке, недовольно подняв голову, словно его внезапно оторвали от важной работы. Был он высок, худощав, с длинными, отвисшими усами и, несомненно, выглядел значительно моложе своих лет. Как выяснил маленький Бен, генералу Жиро сейчас было шестьдесят три года. Вообще-то говоря, он несколько староват для того, чтобы совершать такой дерзкий побег. Но Бен сообщил Доновену, что Жиро не первый раз попадает в плен к немцам. В первую мировую войну он дрался под Шарлеруа. Тогда французы проиграли генеральное сражение. Раненный в бою, Жиро попал в плен и бежал из немецкого госпиталя. Скрываясь, он работал в Бельгии цирковым артистом. Маленький Бен сделал вывод — не может быть, чтобы генерал начисто забыл свою, хотя и временную, профессию акробата. Стивенс надеется, что Жиро сумеет без посторонней помощи спуститься по канату с высоты в сто пятьдесят футов.

Доновен посмотрел на сотрудника добрыми голубыми глазами.

— Прежде всего, почему сто пятьдесят футов? — спросил он мягким ирландским говором. Медленная речь, как и непринужденная, ленивая манера держаться, подчеркивали внешнее добродушие старого, опытного разведчика. Он спросил еще: — Откуда Жиро возьмет такую веревку? В лагере, я думаю, не найдется и пол-ярда даже для того, чтобы повеситься.

— Если разрешите сказать… — Бену всегда казалось, что он все делает не так. — Я нашел альбом замков Германии, мистер Доновен. Кенигштейн там подробно описан. Но если этого недостаточно, я постараюсь узнать дополнительно. Извините…

Маленький Бен говорил и смущался, робел, как ребенок перед учителем. Крутолобый, не знающий куда девать руки, Бен и в самом деле походил на большого ребенка. Доновен подбодрил его добродушной улыбкой:

— Нет, нет! Прекрасно, Малыш! Но где мы достанем с тобой такую веревку, вернее — как мы передадим ее бедному генералу?

— Может быть, ее можно переслать генералу частями в запечатанных банках с джемом? Я узнавал, в лагерь принимают посылки.

— Правильно! — Доновен на мгновение сбросил с себя напускную флегму. — Немедленно отправляйся на консервную фабрику. Там есть наши люди. Пусть приготовят десяток банок. И обязательно с этикетками… Ну, а в какой одежде должен бежать генерал? Впрочем, об этом я позабочусь сам… Иди, действуй… Да… Еще одну минуту, — Доновен остановил Стивенса у самой двери. — Имей в виду, побег генерала Жиро готовят французы. Американцы здесь ни при чем.

— Я это понял, мистер Доновен. Посылки в лагерь будет отправлять замужняя дочь генерала. Она живет в неоккупированной зоне.

Доновен не переставал удивляться — у Стивенса просто врожденный талант разведчика! За все время работы он сорвался один-единственный раз — с английской девчонкой из центра противовоздушной обороны. Влюбился, дурак! Но это можно простить ему. Девчонку все же удалось завербовать. Что же касается других заданий. Малыш выполняет их безукоризненно. Этот парень с большим лбом, выпуклым, как купол собора святого Павла, — настоящая находка. Жаль, если его придется отдавать мистеру Аллену Даллесу.

Доновен на днях получил известие, что Даллес прибывает в Европу с каким-то заданием. Он становился во главе швейцарского отделения Бюро стратегической информации. Военный министр приказал оказывать Даллесу всяческое содействие, обеспечить людьми. Вот и получается: подберешь способного агента, обучишь его — и надо отдавать кому-то другому. Впрочем, Даллеса пока нет. Малыш еще поработает. Мерфи останется доволен, если мы сумеем добыть ему генерала Жиро. Мерфи затеял большую игру в Северной Африке.

2

В середине апреля сорок второго года генерал Жиро совершил успешный побег из плена. Переодетый в штатский костюм, добытый у подкупленного часового, он спустился по отвесной стене к подножию замка. Шелковую веревку переправили ему в банках с вареньем. Жиро прокрался к поджидавшей его лодке и скрылся на противоположном берегу Эльбы среди отвесных, живописных скал.

Через десяток дней генерал Жиро появился на юге Франции. Но здесь генералу нечего было делать. Роберт Мерфи имел на него свои виды, связанные с предстоящим вторжением американских войск в Африку. Лучше всего переправить Жиро в Гибралтар, чтобы он постоянно там был под руками.

Дерзкое бегство французского генерала из Кенигштейна вызвало переполох в управлении гестапо на Принц-Альбрехтштрассе в Берлине. На ноги поставили всю агентуру, но бежавший генерал точно провалился сквозь землю.

Доновен ломал голову, как бы надежнее и с наименьшим риском переправить теперь Жиро в Гибралтар. Гестаповцы все еще продолжали тщетные поиски кенигштейнского беглеца, они не оставляли надежды обнаружить Жиро. Шеф американской разведки чувствовал это нюхом ищейки. Следовало направить гестаповцев по ложному следу. Для этого Доновен отправил в Швейцарию своего агента Стивенса.

Маленький Бен поселился в Берне в уютном, полупустом отеле, выходящем окнами на привокзальную площадь. У портье он записался под вымышленным именем, благо не требовалось предъявлять документы. Но с утра до позднего вечера Бен проводил на вокзале, делая вид, что ждет и не может дождаться нужного ему пассажира. Громоздкая фигура Стивенса и его странное поведение немедленно привлекли внимание других разведчиков. Это-то и было нужно бывшему джимену. Вокруг него роились подозрительные субъекты, следили за ним, пытались завести с ним знакомство, а он невозмутимо прохаживался по перрону, стоял у билетной кассы или со скучающим видом незанятого человека сидел на открытой веранде за газетой и стаканом недопитого кофе. Но особенно досаждал Бену мрачноватого вида человек, говоривший с немецким акцентом. Он выдавал себя за коммерсанта. Маленький Бен сразу понял — агент гестапо. Агент просто не давал прохода Стивенсу, а это было как раз ему на руку.

Наконец на третьи сутки Бену удалось найти то, что он искал. На вокзале появился какой-то высокий пассажир, который, судя по купленному билету, отправлялся вечерним экспрессом из Швейцарии в Лиссабон. У пассажира были седые, отвисшие усы, и он, пусть очень отдаленно, но чем-то по внешнему виду напоминал фотографию генерала Жиро. Маленький Бен тотчас же купил билет в уходящий экспресс и, не заботясь о вещах, оставленных в отеле, сел в тот же вагон, в котором поместился усатый пассажир. Стивенс успел только забежать на телеграф и отправить депешу.

Едва тронулся поезд, усатый пассажир, не обративший на Стивенса ни малейшего внимания, заказал у проводника черный кофе, расстелил на столике бумажную салфетку, достал из дорожного погребка флягу, какие-то свертки и принялся неторопливо закусывать. А Маленький Бен поместился в соседнем купе. Он расхаживал по коридору, бросая подчеркнуто настороженные взоры на других пассажиров. К своему удовлетворению, бывший джимен обнаружил в вагоне и того субъекта, который назойливо преследовал его все эти дни в Берне.

Стивенс не заметил, когда германский разведчик сел в вагон — он сделал это весьма ловко. Но последний раз Бен видел гестаповца перед отходом поезда, когда отправлял телеграмму по первому пришедшему на ум адресу. В телеграмме было несколько слов: «Выезжаем Лиссабон, подготовьте деловые бумаги». Немец, безусловно, прочитал текст его телеграммы, хотя Стивенс делал вид, что не хочет показывать ее постороннему человеку. Гестаповец стоял сзади него с незаполненным бланком и отошел от телеграфного бюро тотчас же, как только Стивенс расплатился с приветливой девушкой-телеграфисткой.

Теперь этот агент стоял у окна, вглядываясь в темноту, но там в сгустившемся сумраке ничего не было видно. Потом немец попросил у Стивенса спички. Бен холодно ответил, что не курит. Он отказался и от рюмочки коньяку, которой агент пытался его соблазнить. Стивенс вызывал у немца все большее подозрение тем, что неотлучно дежурил у купе, в котором ехал пожилой усатый пассажир. Бен проторчал в коридоре почти всю ночь.

Экспресс шел через Ниццу, пересек испанскую границу. Усатый пассажир мирно проспал ночь и начал утро с того же черного кофе с лимоном и коньяком, и, так же как накануне, он не обращал ни малейшего внимания на дежурившего у его двери верзилу. А гестаповец дважды выскакивал среди ночи на каких-то станциях и давал лаконичные телеграммы. Теперь в гестапо на Принц-Альбрехтштрассе в Берлине были уверены, что наконец-то им удалось напасть на след бежавшего генерала Жиро. Решили, что проще всего будет взять беглеца в Мадриде, где им на помощь могут прийти работники сигуридад — испанской полиции безопасности.

Так и сделали. В Мадриде, во время стоянки поезда, в вагон вошли представители испанской полиции и предложили усатому пассажиру собрать вещи и незамедлительно выйти из вагона. Пассажир возмущался, протестовал, размахивал руками, но агенты сигуридад были неумолимы. Они прихватили и Стивенса, который с испуганным лицом безропотно последовал за полицейскими. Здесь же очутился и торжествующий субъект, неотступно преследовавший Бена.

В железнодорожном отделении сигуридад у пассажира довольно грубо потребовали предъявить документы. Он оказался швейцарским предпринимателем, ехавшим в Лиссабон по торговым делам. Все его документы были в полном порядке. Осмотр вещей тоже не дал никаких результатов.

Обескураженные сотрудники тайной полиции принялись извиняться, стараясь хоть как-нибудь замять конфузный инцидент. Черт бы побрал работников гестапо, втравивших их в эту глупую историю! На Маленького Бена они не обратили никакого внимания, тем более что усатый господин заявил, что он никогда не был знаком с этим человеком. Коммерсант грозил, что не оставит безнаказанным такое безобразие, и требовал немедленно связать его со швейцарским консулом.

Поезд уже ушел, когда всех отпустили из сигуридад. Субъект, сопровождавший Стивенса из Швейцарии до Мадрида, свирепо оглядел его и зло выругался по-немецки. Маленький Бен ответил добродушной, извиняющейся улыбкой. Он отправился в билетный зал выяснить, когда отправляется ближайший поезд во Францию. Его миссия была закончена.

Теперь, покупая билет до Марселя, Маленький Бен прикидывал, сколько ему удалось сэкономить на командировке. Не так уж много, но кое-что он получит. Это неожиданно лишние деньги, которые он отправит домой на покупку ранчо.

Тем временем, пока происходила погоня гестапо за мифическим беглецом из Кеннгштейна, настоящий генерал Жиро с сыновьями был благополучно доставлен в Гибралтар. Мистер Доновен получил кодированную радиограмму: «Кинг-пин прибыл». В секретной переписке генерала Жиро именовали Кинг-пином. Доновен откинулся от стола, потянулся, зевнул. «Чертовски везучий этот парень — Бен Стивенс, — подумал он. — Просто чертовски везучий!..»

3

Роберт Мерфи, главный американский резидент в Северной Африке, явно нервничал. Он нетерпеливо поглядывал то на часы, то в распахнутое окно, откуда доносился шум моря и запах гниющих водорослей. Время от времени Мерфи поднимался из-за стола и проходил в соседнюю комнату, которая тоже выходила окнами к морю. Здесь, на подоконнике, стоял зажженный фонарь — таким обычно пользуются местные рыбаки, уходя на ночной лов в море. Фонарь зажгли тотчас же, как только короткий африканский вечер сменила непроглядная тьма.

Пламя горелки пылало ярко, и его несомненно было видно далеко в море. В чем же дело? Неужели произошла какая-то ошибка? Кларк должен был появиться на этой заброшенной ферме через час после наступления темноты. Прошло по меньшей мере четыре, а его до сих пор нет.

Генерал Жюэн, французский комендант Алжира, которого Мерфи привез с собой на одинокую ферму, все больше мрачнел и начинал подумывать, нет ли здесь какого подвоха. Разговор не клеился и наконец прекратился совсем.

Роберту Мерфи с большим трудом удалось убедить коменданта не препятствовать высадке предстоящего американского десанта, но Жюэн требовал заверений, гарантий. Их мог дать только заместитель командующего союзными вооруженными силами на Средиземном море генерал Кларк. Кроме того, Мерфи намеревался уточнить с Кларком некоторые детали предстоящих боевых действий, и вот сейчас все срывалось. В назначенное время генерал Кларк не явился.

Мерфи еще раз вышел на открытую веранду, спустился вниз по выщербленным каменным ступеням и ощупью сделал несколько шагов по дорожке, сбегающей к морю. Свет от фонаря сюда не проникал. Перед Мерфи выросла фигура Смайлса, охранявшего вход.

— Ничего нового, Смайлс? — спросил Мерфи.

— Нет, сэр, все абсолютно тихо.

Оба прислушались: в размеренный шум моря не врывалось никаких посторонних звуков.

— Куда же они могли сгинуть. Вы оцепили ферму?

— Да, сэр, мои парни стоят кругом. В этом отношении можете быть спокойны.

Смайлс возглавлял личную охрану резидента. Мерфи спросил еще:

— Старик на месте?

— Да, мы заперли его в сторожке. Он никуда не денется.

В покинутой ферме французского колониста старик араб был единственным живым существом. В это смутное время хозяин дома не решился жить здесь в уединении и перебрался с семьей в Алжир.

Мерфи еще раз прислушался и повернулся к веранде. Было так темно, что белые стены дома казались почти черными. Черт бы побрал этого ирландца! Мерфи готов был свалить вину на генерала Доновена, взявшегося организовать встречу с Кларком. Медлительность и спокойствие Доновена могут вывести из себя кого угодно. Мерфи представил себе флегматичного генерала, его безмятежные голубые глаза и чертыхнулся. Ведь было твердо условлено, что подводная лодка доставит Кларка в назначенный час из Гибралтара на африканский берег, на эту уединенную, заброшенную ферму в сотне километров от Алжира. Условный сигнал — фонарь, горящий в окне. Все сделали, как договорились, и вот… Генерал Жюэн тоже не может больше ждать, ему нельзя надолго исчезать из Алжира.

Раздосадованный Мерфи вернулся в дом. Решили лечь спать… Что покажет утро!..

А в нескольких милях от фермы, так же нервно, как Мерфи, на тесной палубе метался генерал Кларк. Он тоже ворчал и чертыхался. Уж не думает ли Мерфи, что его в самом дело послали в Африку торговать саванами для правоверных арабов! Где условленный горящий фонарь? На берегу темно, как в печке…

Подводная лодка прешла несколько миль вдоль берега и остановилась. Ни единого огонька. Так без толку можно дойти и до Алжира… Капитан предложил опуститься на грунт и под водой дожидаться рассвета. Днем можно точнее определить место. Все покинули палубу, матросы задраили люки, за стеной, как водопад, зашумела вода, заполняя балластные цистерны, и лодка с мягким толчком опустилась на дно.

Утром выяснилось, что лодка миль на десять проскочила вперед, оказалась восточнее условленного места. Повернули назад, шли на безопасном от берега расстоянии и вскоре в бинокль разглядели потерянную ночью ферму. На воду спустили две надувные лодки и выслали вперед группу парней разведать, что делается там, на ферме. Может быть, Мерфи уже вернулся в Алжир и вообще — нет ли там какой западни?..

В передней лодке плыли Бен и Испанец. Стивенс сидел на веслах. Парабеллум, торчащий под курткой, мешал грести, и Маленький Бен сдвинул его назад. Испанец выбросил с кормы линь с парашютом-стабилизатором на конце, чтобы лодка не рыскала из стороны в сторону. Бен подумал: он обязательно купит себе такую лодку, когда поселится с родителями на ранчо. Очень удобная. Ее можно засунуть в рюкзак и таскать с собой на прогулки. Бывший джимен, невзирая на продолжавшуюся войну, не оставлял мысли о ранчо. Оказывается, сделка, про которую писала мать, не состоялась. Отец решил, что ранчо уж слишком ветхое. Пройдоха-фермер чуть не надул их.

Стивенс нажимал на весла и думал. Мысли его перескочили на Лондон. Опять вспомнил о Кет — он все-таки часто вспоминал эту девушку из Ист-Энда. С тех пор как произошла та грязная история, Бен не встречал Кет. Через несколько дней он уехал во Францию. Жаль все-таки, что Бен не мог тогда размозжить череп Альваресу. Похотливый козел! Он одной ночи не может провести без бабы. Что-то подцепил от них, лежал в госпитале и снова принялся за свое. Как ненавидит Стивенс этого грязного шпика! Но ничего нельзя поделать. Как нарочно, Бену приходится часто бывать в компании Испанца. Вот и сейчас выпало вместе плыть на задание, а еще неизвестно, как оно кончится. Ничего не поделаешь — служба. Альварес хвастался как-то, что позже встречался с Кет еще несколько раз, но Бен не стал расспрашивать, делал вид, что ему это безразлично… Все же интересно, что сталось с Кет. Она никогда не простит ему предательства, которое он совершил потому, что так велел шеф. Никогда! Так зачем же о ней думать… И все же Маленький Бен продолжал думать о Кет…

Он сидел на веслах, повернувшись спиной к берегу. Мысль об опасности не приходила ему в голову. Море было такое прозрачное, и солнечное утро будто пропитало бирюзовые воды. Кругом так тихо и хорошо… Вот если бы только перед носом не торчала самодовольная физиономия Испанца. Тонкие стрелки усиков непонятно почему делали его похожим на черного худого козла. Бен нажимал на весла, стараясь не глядеть на Испанца.

Испанец всматривался в берег. Вдруг он беспокойно сказал:

— Там кто-то есть. Пусть эти плывут вперед, — он кивнул на лодку, шедшую сзади.

Стивенс через плечо глянул на берег. Там действительно кто-то стоял. Тень от пальмы скрывала лица. Но двое были явно военные, одетые в хаки. Назло Испанцу Бен равнодушно ответил:

— Не все ли равно, кому идти первым. Начнут стрелять — и нам деться некуда.

Но с берега не стреляли. Наоборот, военные жестами подавали сигналы, показывали, где удобней причалить лодке. Когда лодки вытащили на песок, с веранды спустился худощавый человек с тонким лицом и спросил:

— Генерал с вами?

— Нет, но сейчас должен подойти. Мы уплыли вперед, разведать…

Дали сигнал на субмарину, но последняя лодка уже отчалила. Кларк еще раньше разглядел в бинокль, что на берегу его ждет Мерфи, и приказал спускать лодку.

Когда генерал Кларк и сопровождавшие его офицеры вошли в дом, здоровенный парень, ростом не меньше Бена, распорядился убрать лодки.

— Спустите воздух из лодок и суньте их в тот вон сарай, — сказал он. — И весла тоже… Где же вы запропастились, дьяволы? Мы торчали здесь из-за вас целую ночь. Меня зовут Смайлс, подчиняться здесь будете мне.

Бен выполнил поручение и вернулся. Сарай, вероятнее всего, служил гаражом хозяину фермы.

Стивенс не утруждал себя догадками, зачем им понадобилось плыть на подлодке к африканскому берегу и высаживаться где-то в пустынном месте. Видимо, так надо. Начальству видней. Агент-разведчик не всегда должен быть любопытным. Не все ли равно ему, о чем говорят в обветшавшей вилле и кто там собрался. Вероятно, это очень важно, если верзила, назвавшийся Смайлсом, никого даже близко не подпускает. А те, кого он охраняет, сидят там с закрытыми окнами, несмотря на жару.

Переговоры с французами начались тотчас же, как только Марк Кларк появился на ферме. Его парни вместе с парнями Мерфи несли охрану. Они слонялись по двору, прохаживались вдоль берега, двое сидели в виноградниках, просматривая дорогу, ведущую в Алжир. Все было спокойно, но к полудню парни, засевшие на винограднике, начали тревожно подавать сигналы Смайлсу. Однако Смайлс уже и сам заметил опасность.

На дороге, проходившей в километре от фермы, показалась легковая машина. Она шла со стороны Алжира. Автомобильчик был старенький, затянутый сверху выгоревшим тентом. Он мог бы и не привлечь внимания, но наблюдатели разглядели в бинокль сидевших в машине жандармов. Автомобиль затормозил у поворота. Жандармы, видимо, посовещались и свернули на ферму.

Смайлс сразу оценил положение. Главное — спрятать генерала Кларка и прибывших с ним офицеров. На худой конец, остальными можно пожертвовать. В крайнем случае, арестуют и отправят в Алжир. Отделаются небольшим штрафом, и все. Его шеф Роберт Мерфи пользуется дипломатической неприкосновенностью. А французы — они выпутаются сами. Главное — Кларк. Лучше, конечно, не допустить жандармов на ферму.

Телохранитель Мерфи бросился в виллу. Кларка и его офицеров спустили в подвал под домом и захлопнули люк. На это потребовалась минута времени. Смайлс выскочил из помещения и пошел к воротам.

Положение спас Маленький Бен. Он сообразил, что нужно делать. Подхватив из сарая бутылку вина, привезенную в лодке с запасом продовольствия, он уселся подле дороги под цветущим кустом, похожим на олеандр, и принялся невозмутимо тянуть прямо из горлышка. Когда подошел Смайлс, жандармы уже стояли перед Маленьким Беном. Капрал хохотал:

— Эй, приятель, оставил бы и нам промочить горло!..

Бен улыбнулся и протянул бутылку. Капрал вытер ладонью горлышко и запрокинул голову.

— Неплохое вино, — похвалил он, передавая бутылку второму. — Что вы здесь делаете?

Бен плохо говорил по-французски, Смайлс несколько лучше, но тоже слабо. Свободнее всех говорил Испанец. Он тоже подошел к машине.

Стивенс кое-как сложил фразу:

— Маленькая прогулка за город.

Испанец добавил:

— Спасаемся от жары на свежем воздухе. К сожалению, без девочек.

— Американцы… Понятно!.. С девчонками здесь было бы еще жарче.

Капрал снова захохотал. Он был веселый, жизнерадостный и доверчивый человек.

— Идем, — сказал капрал, — заглянем, как они тут развлекаются, и поедем дальше… Может, у вас найдется в запасе еще бутылочка?

Капрал вошел в ворота, направляясь к веранде. Вилла стояла в глубине усадьбы. Его опередил Стивенс.

— Господин капрал, — с трудом подбирая слова, сказал он, — заходите сюда, в беседку. Туда не надо ходить, — он заговорщически подмигнул капралу. Испанцу сказал: — Переведи, что на ферму заходить неудобно, там американские офицеры с дамами.

Испанец добавил еще от себя:

— Там сейчас очень жарко, господин капрал.

— Ну хорошо, не будем мешать, — согласился капрал. — Каждый мужчина должен быть джентльменом. Я тоже не люблю, когда мне мешают. Что касается меня, я предпочитаю в такой зной лучше иметь дело с холодной бутылкой вина, какая бы горячая девчонка ни подвернулась. Так где же мы расположимся?

Американцы увлекли жандармов в открытую беседку. Смайлс подумал: лишь бы они не заглянули в сарай, не обнаружили надувные лодки. Или того хуже — не заметили бы в море субмарину. Тогда придется пустить в ход парабеллум. С этими скворцами будет нетрудно справиться. Не хочется только пачкать руки. Могут быть неприятности. Возись тогда, прячь концы в воду…

Но доверчивые жандармы больше не интересовались заброшенной фермой. А подводная лодка лежала на грунте, выставив над волнами один перископ. Его и в трезвом состоянии сразу не обнаружишь.

Жандармы не уходили часа полтора, не меньше. С симпатичными американскими парнями они расстались друзьями. И все это время Кларк и его офицеры просидели в затхлом, темном подвале, где пахло прошлогодними овощами, плесенью и мышами. Заместитель командующего американскими войсками в Европе сидел, притаившись за какой-то бочкой, прислушиваясь к глухо доносившемуся смеху, и боялся пошевелиться, чтобы не обнаружить своего присутствия.

Когда жандармы уехали, перепачканный паутиной генерал Кларк выбрался из подвала. Совещание продолжалось. Жюэн согласился не оказывать сопротивления американским войскам в Алжире. Он обещал повлиять на Дарлана, но поставил условие — с приходом американцев французская администрация колоний должна остаться на месте! Кларк заверил, что все будет именно так, как этого хочет господин генерал Жюэн.

Вечером того же дня Кларк покинул африканский берег, и субмарина вновь погрузилась под воду.

4

Линия фронта стабилизовалась у Эль-Аламейна. Она тянулась от побережья и исчезала в пустыне, в глубине африканского материка. Так исчезает река, потерявшая силы преодолеть зной и пески, она тянется в коричнево-желтом безмолвии выжженной солнцем пустыни. В Африке немало таких рек и ручьев, бесследно уходящих под землю.

Даже непонятно, почему немцы вдруг остановились перед Суэцким каналом, так и не завершив июньского наступления, и не взяли Александрию, Каир. «Вероятнее всего, — думала Кет, — войска Роммеля выдохлись, у них не хватило сил для последнего удара». Но как бы то ни было, какими бы причинами это ни вызывалось, фронт остановился и британская армия получила внезапную передышку. Кет не могла знать, что фельдмаршал Роммель проиграл битву за Африку потому, что у него взяли две лучших дивизии для войны на юге России, под Сталинградом. А потом все предназначенные ему резервы тоже уходили в Россию…

На крайнем левом фланге не было строго прочерченной линии фронта. С обеих сторон здесь действовали лишь патрули, воевали за оазисы и колодцы. Борьбу здесь называли войной за пальмы, за пригоршню воды. Противники стремились лишить друг друга главного, от чего мог зависеть успех в пустыне, — воды. Однако и война за пальмы каждодневно приносила жертвы. Именно здесь и погиб майор Колмен, женой или любовницей которого стала Кет Грей. Его привезли в госпиталь близ Каира. Кет пришла к нему, когда Колмен был уже без сознания. Он лежал с закрытыми глазами, обросший щетиной, с осунувшимся и заострившимся лицом, как у покойника. Через полчаса Колмен умер. Сестра милосердия, вся в белом, с белыми погончиками и голубым крестом на груди, увела Кет из палаты, дала ей бром, опасаясь истерики, но Кет даже не плакала.

Майора похоронили на военном кладбище, недалеко от развалин древнего египетского храма. Плиту для могилы тоже взяли из храма — на ней сохранилась неясная, стертая веками клинопись. Кет не плакала и на кладбище. Она поймала себя на мысли, что сейчас ей все же легче, чем тогда в Лондоне, когда рухнула вся ее жизнь. Теперь она подумала о другом — ей снова будет очень трудно в армии без мужской поддержки. Майор Колмен все-таки ограждал Кет от мелких неприятностей, заботился и облегчал ее военный, фронтовой быт.

Они познакомились на транспорте по пути из Англии. Транспорт перевозил войска в Африку. Кет все еще не могла прийти в себя после всего пережитого. В неостывшем смятении молодая женщина плыла навстречу судьбе. Она ничего не замечала, что происходит вокруг нее. Офицеры пытались ухаживать за Кет, проявляли подчеркнутое внимание, а она в разгар беседы могла вдруг подняться с кресла и, не говоря ни слова, покинуть компанию. Кет Грей не оставляла мысль о случившемся. Она вновь и вновь переживала события той ночи, страшного пробуждения. Кет все еще не могла избавиться от ощущения грязи, с которой ей пришлось соприкоснуться.

Миссис Грей всплеснула тогда руками, увидев дочь.

— Что с тобой, Кет? Ты больна? Где ты была?

Бледная, с воспаленными веками и оловянно-синими кругами под глазами, Кет стояла в дверях и действительно выглядела тяжелобольной.

— Мне что-то нездоровится, мама, — соврала она. — Я дежурила в центре, пришлось заменить Марту Реймонд. Было очень трудное дежурство, мама.

Кет прошла в свою комнату и не выходила из нее целый день. Было бы ужаснее всего, если б мать догадалась, что произошло с Кет.

Вечером Кет пошла на дежурство. У автобусной остановки столкнулась с «испанцем» Альваресом. Он самодовольно улыбался. Что-то сказал ей, но Кет не слышала. Она бросилась бежать и села в автобус только на следующей остановке. Сердце замирало от пережитого страха, но Кет показалось, что она избавилась от грозной опасности.

Через день Испанец появился снова. Он встретил ее на пути домой. Шел рядом, как ни в чем не бывало хотел взять под руку. Кет вырвалась с непреодолимой брезгливостью:

— Оставьте меня, оставьте!

Это было недалеко от дома. Кет не помнила, как добралась до подъезда, как взбежала по лестнице. Оглянулась и увидела преследовавшего ее Испанца. Он стоял рядом. Как ненавистен был ей этот человек!

— Куда вы? Оставьте меня! Слышите! — в беспамятном гневе и страхе воскликнула Кет.

На лестнице было полутемно, но Кет видела наглую усмешку, ряд фарфорово-белых зубов и похотливые, раздевающие глаза. Альварес сказал:

— Я иду к вам…

— Нет, нет! Только не сюда! Это будет ужасно! — вырвалось у Кет. Она выдала себя, выдала свой страх перед Испанцем. Разведчик отлично понял ее состояние.

— Я хочу с тобой встретиться… — сказал он. — Иначе дома все будут знать.

— Ни за что! — теряя силы, Кет стала подниматься по ступеням.

— Не надо упрямиться, крошка! — Альварес шел за ней следом. — Я сейчас же войду за тобой. Да или нет?

— Хорошо, только после.

— Ладно, мне незачем торопиться. Гуд найт, детка!

Встретились они в субботу, на улице. Испанец подстерег ее. Он сказал:

— Мне нужна только одна услуга: расскажи мне кое-что о твоей работе… Ну, если захочешь, приезжай ночевать…

— Мерзавец! — Кет задыхалась. — Как вы смеете!..

— Не надо так, детка… Мне не хочется причинять тебе неприятности дома.

Кет покорилась. Они встречались еще дважды. Испанец расспрашивал о противовоздушной обороне Лондона, о радарных установках. Кет многого не знала, но проговорилась, что у ее однофамильца Грея есть какие-то чертежи. Испанец приказал достать и принести их. Испанец уже командовал Кет.

Кет Грей сделала все, что он требовал, лишь бы Альварес оставил ее в покое. У Испанца были влажные, липкие, как осенний туман, глаза. Кет боялась пуще всего, как бы не узнала мать и еще, чтобы Альварес не повторил ей гнусного предложения.

Вскоре Кет покинула Лондон. В Ливию отправлялась дивизия в подкрепление армии Окинлека. Ей предложили вакантное место в штабе. Кет с радостью согласилась — она готова ехать куда угодно, бежать, лишь бы не встречаться с отвратительным, ненавистным Испанцем. Он приобретал над ней все большую власть.

На пароходе Кет затерялась среди офицеров, солдат, одетых, как и она, в хаки. Кет была довольна — ее здесь почти никто не знает. Но вскоре на девушку стали обращать внимание. Ей делали комплименты, пытались завести знакомство, хотя бы заговорить или оказать мелкую услугу. В иное время Кет не имела бы ничего против такого внимания. Она кокетливо отвечала бы на восхищенные взгляды, но сейчас… Кет старалась уйти от людей, но на транспорте, переполненном военными, не так-то легко это сделать.

Кет не хотела никого замечать. Но к концу путешествия она обнаружила еще одни обращенные к ней глаза. Они пристально и неотступно следили за ней. Серые, дерзкие глаза при виде Кет приобретали задумчивое выражение, светились мягким теплом. Это был майор Колмен. Кет осталась благодарна ему хотя бы за то, что он не навязывался к ней и, казалось, не искал с ней знакомства. За всю дорогу майор не сказал ей ни слова. И еще в майоре Колмене ей правилось то, что он тоже вел себя замкнуто. Майор не принимал участия в шумной офицерской компании, предпочитал одиноко стоять на палубе.

Случилось так, что в последний вечер перед Александрией они очутились одни на палубе. Стояла штилевая погода. Только легкий ветер, возможно от движения судна, шевелил полосы Кет. Занятая своими мыслями, она даже забыла о существовании стоявшего неподалеку от нее человека. Вдруг Колмен решительно подошел ближе, облокотился рядом на планшир и просто сказал:

— Мне бы хотелось познакомиться с вами. Я майор Ред Колмен. Мы, вероятно, будем служить в одной дивизии.

— Возможно. — Кет ответила так, давая понять, что не настроена продолжать разговор.

— Извините меня, — серьезно сказал Колмен, совсем не обескураженный холодным ответом девушки, — но мне кажется, что вы переживаете какое-то глубокое горе, вы нуждаетесь в хорошей, дружеской поддержке.

— Уж не хотите ли вы предложить мне такую поддержку?

— Не знаю. Дружбу нельзя навязывать. Тем более, это не в моих правилах.

Кет более внимательно посмотрела на Реда Колмена. Он не походил на человека, желающего пофлиртовать с хорошенькой девушкой. Его никак нельзя было назвать интересным, тем более красивым. Был он невысокого роста, с суровым, почти грубым лицом, не молод, во всяком случае значительно старше Кет, и только серые, удивительно темные глаза привлекали к нему внимание. Кет почувствовала доверие к Реду. Может быть, Колмен и сам не знал, как верно сказал он, что Кет нуждается в доброй поддержке! Кет так устала, она изнемогает от всего, что приходится таить в душе. Движимая непонятным порывом, Кет вдруг заговорила с незнакомым ей человеком, рассказала все, почти все, что произошло с ней, не утаив тоскливых переживаний, вызванных разрывом с Робертом. Кет сказала:

— Я могла бы скрыть все от Роберта, он ничего не узнает, но разве можно обмануть самое себя…

Ред молчал, сосредоточенно слушая, не перебивая Кет. Он только спросил:

— Вы и сейчас его любите?

— Да…

О себе Колмен говорил мало. Не потому, что скрывал. Он понимал — Кет говорит не для него. Ей нужно высказать все, что накопилось, что пережила. Ред Колмен всегда был убежден, что люди рассказывают о своем горе, успехах прежде всего для самих себя. Надо уметь их слушать. Реду Колмену тоже хотелось рассказать Кет о своей жизни, но он удержался. Только скупо сказал, что зимой в Бирмингеме погибла семья — жена и маленький сын. Упала германская бомба. Ред тоже не может еще прийти в себя.

Кет почувствовала общность своей судьбы с судьбой этого человека, лица которого она уже не могла различить в темноте.

Видимо, было очень поздно, когда они покинули палубу. Прощаясь, Ред Колмен сказал…

— Мне бы хотелось стать вашим другом…

Она не ответила.

Ей было как-то очень легко говорить с новым знакомым. Она словно освободилась от части груза, так нестерпимо давившего на нее. Кет не сказала Реду о последних встречах с Испанцем, о шантаже страхом и мрачной власти, которую он начал приобретать над ней. Не нужно. Сейчас это в прошлом, Кет вырвалась, и Альварес никогда не встретит ее…

Оказалось, что Колмен получил назначение в оперативный отдел, где должна была работать Кет. Штаб расположился в маленькой арабской деревне, в стороне от моря. Полтора десятка хижин с глиняными стенами и плоскими кровлями теснились вокруг колодца, точно верблюды, измученные жаждой. Возле колодца росли финиковые пальмы — единственное место, где можно было найти кусочек прозрачной тени. А кругом тянулись пески, камни, растрескавшиеся от векового зноя. Пустыня подходила к стенам хижин, дышала нестерпимым жаром и остывала перед рассветом.

У Реда Колмена был тяжелый, неуживчивый характер. Он грубил подчиненным, не терпел возражений, но к Кет Грей относился заботливо, почти нежно. Большую часть времени майор проводил в частях, и встречались они не так уж часто. С утра до вечера Кет просиживала в оперативном отделе за пишущей машинкой, перепечатывала бесконечные списки, донесения, приказы. Днем, когда от зноя будто начинал плавиться мозг, работа в штабе прекращалась и все устремлялись к колодцу или прятались в духоте полутемных хижин.

От жизни в этой деревне у Кет сохранилось впечатление непрестанной духоты, зноя и отвращения к консервам — единственной пище за много месяцев. Со всем можно было бы смириться, но только не с отсутствием воды. Даже не для питья, нет. Кет всегда могла утолить жажду, но ее угнетало то, что она неделями не могла вымыться, избавиться от липкого пота.

И еще одно — Кет не могла привыкнуть к ночным шумам и шорохам пустыни. Как противны ей были маленькие лохматые чудовища-насекомые! Проворные ящерицы ползали по стенам и заползали в постель. Ей всюду мерещились хрящеватые сороконожки, ядовитые пауки. Кет вскакивала ночью от малейшего шороха и потом долго не могла заснуть.

В деревне с длинным арабским названием прожили месяца три. Покинуть ее заставил Роммель — лиса пустыни, как называли в штабе немецкого фельдмаршала, — он начал генеральное наступление. Первый удар пришелся на дивизию, где работала Кет. Немцы выбрали удачный момент. Фронт рухнул, и отступление превратилось в беспорядочное пятинедельное бегство.

Подвижные отряды Роммеля появлялись то справа, то слева. Вдруг распространился слух, будто немцы отрезали дорогу к востоку. Кет никогда не забудет ужасной ночи, когда она осталась одна в пустыне. Это было уже за Тобруком. Ночные бомбардировщики разбомбили колонну. В лунном свете ракет, подвешенных на парашютах, пустыня казалась безлюдно-холодной, хотя от духоты было трудно дышать. Вокруг падали бомбы, вздымая столбы багрового пламени. Кет, задыхаясь, бежала все дальше и наконец упала в изнеможении. Когда она поднялась, было темно и тихо. Рокот автомобилей замирал далеко на востоке. Неужели ее забыли, бросили в суматохе?! Кет закричала, но в пустыне ей никто не ответил. Кет вернулась к дороге. Там никого не было. Только догорал автобус и чадно дымилась какая-то грузовая машина.

Когда прошло оцепенение страха и одиночества, Кет пошла на восток, шла до утра. С восходом солнца ее нестерпимо стала мучить жажда, и тем сильнее, чем выше поднималось солнце. Обессилев, она села на землю. Ее ноги были в крови и ссадинах. Юбку она разорвала об острый, колючий кустарник. Кет едва не теряла сознания от усталости. Ее подобрала отступающая колонна. Ехала на бензовозе. Пустая цистерна гудела при каждом толчке и накалилась так, что обжигала руки.

Ред Колмен нашел Кет вечером. Он кинулся на поиски, как только узнал об ее исчезновении. Ред усадил ее в «виллис» и увез на восток чуть ли не на сотню миль. Кет с запоздавшим страхом узнала, что подобрали ее последние машины. Следом за отступавшей колонной шли немцы.

Кет была несказанно благодарна Колмену. Благодарна, и только. Но это не пробуждало в ней чувств. Нет, она не любила Реда, хотя стремилась убедить себя в этом. Сердце Кет оставалось холодным и равнодушным.

И вот Реда Колмена нет в живых. Он погиб в первый день нового наступления Роммеля. Кет знала, что Роммелю подсунули фальшивую карту — наиболее легкий путь для танков проходит в направлении горных цепей, а более тяжелый — прямо на восток вдоль побережья. Кет сама печатала ложный приказ, требующий передислоцировать британские части в соответствии с приложенной картой. Его диктовал Колмен, получивший распоряжение от командира дивизии. Кет ничего не понимала в тонкостях военного дела. Ей и самой казалось, что все написано правильно. Но Ред усмехнулся — мы перехитрим хитрую лису пустыни.

— Но Роммель, если поверит, начнет наступление против нашей дивизии, — возразила Кет. — Разве ты хочешь, чтобы нас снова смяли? Пусть наступает где-нибудь в другом месте.

Ред рассмеялся — стратег из нее не выйдет, хотя она и работает в штабе.

Это была их последняя встреча. Утром он уехал и не возвращался почти две недели. Он вообще не вернулся, — ей передали, что майор Колмен тяжело ранен, Начальник штаба разрешил Кет поехать в Каир.

Роммель действительно клюнул на хитрость, повел наступление именно в направлении горных цепей. Его танки смяли британскую дивизию, стоявшую на пути. Иначе это и не могло быть. Но застрявшие в горных кряжах германские танки оказались в ловушке. Монтгомери, который незадолго перед тем стал командовать восьмой британской армией, вскоре сам перешел в наступление. Но какое ей дело, машинистке Кет Грей, до того, что кто-то кого-то перехитрил. Реда Колмена нет в живых. Он сам навел на себя танковые колонны Роммеля. Она помогала ему, и он умер. Кет почувствовала себя, как там, в пустыне, беспомощной и одинокой. Кет тяжело переживала смерть Реда, но не плакала. Глаза ее оставались сухими. Кет подметила в себе новую черту — черствость. Раньше она этого не замечала.

Глава одиннадцатая

1

В половине августа 1942 года армия Паулюса, преодолев сопротивление советских частей на реке Чир, вышла к западным подступам Сталинграда. Несколько раньше гитлеровские войска заняли Майкоп, снова взяли Ростов, оставленный ими минувшей осенью. Германские войска хотя и несколько замедленно, но осуществляли главную стратегическую задачу этого года — отрезать советские армии от кавказской нефти, от кубанского хлеба. Они стремились выйти широким фронтом на нижнюю Волгу и оттуда развивать дальнейшее наступление на Саратов, Рязань, чтобы взять с тыла Москву и закончить борьбу разгромом Советской России. Внимание штабов мира было приковано к Сталинграду. Здесь на нескольких десятках квадратных миль разыгрывался, как многим казалось, последний акт затянувшейся трагедии русского сопротивления.

Этот город на Волге, подобно Ленинграду, казался Гитлеру талисманом, заветным ключом к победе. В Цоссене оперативные дежурные штаба сухопутных сил вступали на дежурство с тайной уверенностью, что именно сегодня кому-то из них выпадет удача — первым сообщить Гитлеру о падении Сталинграда. Этого ждали с часу на час.

А в Сталинграде защитники города напрягали все силы, чтобы не допустить врага к Волге. Но справа и слева от города гитлеровские солдаты уже черпали касками волжскую воду.

Защитники города, однако, яростно дрались за руины, качалось бы потерявшие всякую реальную ценность. Теперь Сталинград был символом героического сопротивления России.

Пристальное и нетерпеливое внимание приковывал к себе Сталинград во всех столицах воюющих или пока нейтральных стран мира. В Токио и Анкаре, в Лондоне и Вашингтоне, даже в Виши, временной столице разгромленной Франции, правители ждали сигнала к действию. Старый маршал Петэн, заискивая перед Гитлером, призывал к крестовому походу против России. Он торопливо собирал «антибольшевистский легион добровольцев».

Квантунская армия в Маньчжурии перешла на военное положение. Японские дивизии, подтянутые к советским границам, стояли наготове, чтобы в любой час вторгнуться в Забайкалье, в Приморье, в Сибирь… Генерал Тодзио, премьер и военный министр, держал при себе заготовленный приказ.

Но и в Вашингтоне кое-кто интересовался в те дни Сибирью и русским Дальним Востоком. «Джи-2», разведывательное управление в Пентагоне, заваливало госдепартамент сводками: в ближайшее время Германия может оккупировать всю Россию вплоть до Байкала, Нельзя позволить Германии продвигаться дальше. Полковник Майл, специалист по русскому вопросу, доносил: в предстоящем развале России советская Восточная Сибирь будет интересоваться только собственной судьбой, но не остальной Россией…

В Анкаре турецкий штаб подтягивал войска к Арарату.

В августе Уинстон Черчилль побывал в Москве. Поездка эта была не из приятных. Британский премьер взял на себя миссию сообщить Сталину запоздалую весть о том, что в этом году открыть второй фронт не придется. По дороге в Москву, в самолете, он сделал запись в своем дневнике:

«Я размышлял о моей миссии в это большевистское государство, которое я когда-то настойчиво пытался задушил, при его рождении. Что должен я сказать им теперь?»

А сказать нужно было короткую фразу: «Второго фронта не будет в 1942 году».

В Москве британский премьер сокрушенно выслушивал претензии, поддакивал и соглашался: да, да, это очень печально, что военные грузы так медленно поступают в Мурманск… Да, второй фронт, к сожалению, пока открыть но удастся, но теперь это будет уже скоро…

Можно было предполагать, что новость, которую привез Черчилль в Москву, ошеломит русских, но этого не случилось. В беседах и на официальных приемах, присматриваясь к русским, он не обнаруживал у них растерянности.

Эта поездка оставила у премьера двойственное впечатление. Москва встретила его железными противотанковыми ежами на подступах к городу и мешками с песком у витрин на улице Горького. На Манежной площади, против американского посольства, весь асфальт был расписан красками. Здесь был нарисован целый квартал: дома, крыши — военная хитрость, чтобы ввести в заблуждение германских летчиков. Все это осталось от прошлой осени. Город был суров и непонятен, как и люди. На аэродроме перед отъездом Черчилли выстроился почетный караул. Застывшие, как монументы, стояли русские солдаты, молодые, с открытыми лицами. Ссутулившись, вобрав голову в плечи, Черчилль исподлобья сверлил их глазами, пытливо вглядывался в лица. Подавшись вперед, Черчилль переходил вдоль строя от одного солдата к другому, пытаясь раскрыть тайну их силы, их стойкости. Премьер ничего не понял, не разгадал: лица как лица, ничего особенного… Ни горящих глаз, ни волевых подбородков, ни сведенных нахмуренных бровей скифов. Ничего! Наоборот, на лицах написано какое-то добродушие.

Самому себе Черчилль мог признаться — на него тогда произвела впечатление уверенность Сталина в том, что Красная Армия одержит победу. Но это было в августе, когда Паулюс со своей армией находился в сотнях миль от Волги. Сейчас сентябрь, и его штаб — на окраине Сталинграда. А прошел только месяц…

В последнее время Черчилль принял некоторые меры. Он посвятил кое-кого в свои планы. Для генерального штаба не должна быть неожиданной предстоящая операция, на Ближнем Востоке. Черчилль писал:

«Начальник штаба должен подготовить проект посылки авиасоединений. Я сделаю предложение Сталину, которое, возможно, до ноября не удастся осуществить, но оно даст возможность начать работу по ознакомлению с посадочными площадками и подготовке таких площадок. Это обеспечит им доступ в русскую зону в Персии и на Кавказ».

Черчилль приоткрывал свои карты и дальше — отправка англо-американских воздушных сил на Кавказ должна выглядеть как дружеская военная помощь русским. Операция будет носить кодированное название «Вельвет».

«Надо направить военно-воздушные силы, — писал он, — на южный фланг русских. Мы должны совершить в отношении их дружеский жест, особенно ввиду затруднений, которые будут испытывать караваны после сентября».

Караваны… Черчиллю уже приносили расшифрованную телеграмму Рузвельта.

«Я согласен с вами, — писал президент, — что обстановка требует от нас отказаться от посылки очередного каравана, хотя я считаю, что это будет тяжелым ударом для русских».

Черчилль немедленно ответил на письмо Рузвельта: «Если вы считаете целесообразным, мы можем сделать вид, что отправим этот караван до 7 октября или немного позже».

Крайний срок выхода каравана был обещан русским не позже 2 октября, теперь он оттягивался до 7-го.

Через несколько дней — в начале октября, в разгар битвы под Сталинградом, — Черчилль получил еще одно послание из Вашингтона. Президент писал более категорично:

«Нам не следует уведомлять русских до истечения срока отправки каравана. Мы ничего не выиграем, если уведомим Сталина раньше чем нужно, а потеряем многое. Я твердо считаю, что мы не должны сообщать ему, что этот караван не отправится. Наши телеграммы должны быть так сформулированы, чтобы оставили у Сталина хорошее впечатление».

Черчилль знал, какому постоянному давлению подвергался Рузвельт со стороны своего окружения, того же Маршалла, Даллеса, Трумэна. За спиной этих советчиков стояли силы более могучие, чем сам президент Рузвельт.

Но как бы то ни было, все это дало премьеру возможность перебросить флот на Средиземное море. Складывается выгодная ситуация. Сталинград, как магнит, притягивает силы Гитлера. Он не может посылать резервы в Северную Африку. Если контрнаступление в Египте будет удачным, произойдет поворот судьбы. Должен же он произойти! Черчилль верил в судьбу.

Правда, с Вашингтоном нет полного содружества. Есть разногласия. Разве Черчилль не видит, как американцы используют начавшуюся в Индии кампанию гражданского неповиновения. Миссия Крипса кончилась ничем. Пора проявить власть. Вице-король написал, что пришлось бросить в тюрьму тысяч двадцать сторонников Национального конгресса. Среди них Ганди и Неру. Ганди арестовали в июле, он объявил голодовку и находится при смерти. Отказывается от пищи, пьет только воду. Ганди пользуется колоссальным влиянием. Если он умрет, это вызовет новые волнения и беспорядки. Черчилль подсказал средство — пусть в воду добавляют глюкозу. Это поддержит силы, сохранит жизнь заключенного.

И все же при всех неприятностях в Индии удалось создать миллионную армию из сенегальцев, тамилов, магометан. Колониальная армия почти сформирована. Американцы тоже ввели свои войска в Индию. Приходится терпеть. Филиппс, главный резидент Пентагона, умело раскидывает свои сети. Он норовит проникнуть и в Афганистан. Недавно Соединенные Штаты открыли дипломатическую миссию в Кабуле, наводнили афганскую столицу коммерсантами, преподавателями английского языка. Черчилль-то знает, кто это такие: все они сотрудники Бюро стратегической информации. Они действуют теми же методами, что и парни Роберта Мерфи в Северной Африке.

Кстати о Северной Африке, — раздумывал Черчилль. Американцы впились как клещи, ни за что не выпускают добычу. Рузвельт здесь непреклонен. Черчилль предлагал вместе осуществить высадку, — не тут-то было! Рузвельт утверждает, что французы в Марокко и Алжире окажут меньше сопротивления американским солдатам. Англичан они ненавидят, считают их виновниками поражения Франции. Рузвельт еще сказал о настроениях адмирала Дарлана — тоже антианглийские. С этим нельзя не считаться. Но если вторжение проведут американские войска, с Дарланом можно договориться. Мерфи ведет уже с адмиралом переговоры.

Опять Дарлан! Не пора ли убрать эту фигуру с шахматной доски? Он может испортить дальнейшую игру. Пусть Интеллидженс сервис подумает…

Черчилль потянулся к блокноту, чтобы сделать пометку для памяти, но остановился. Не всякую пометку надо делать в блокноте… Премьер старался найти компромисс, предложил переодеть английских солдат в американскую форму. Премьеру очень не хотелось оставаться в стороне от «Торча»[6] — от вторжения во Французскую Африку. Но предложение Черчилля — переодеть английских солдат в американскую форму — тоже встретило решительное возражение Рузвельта.

Он отказался также и от услуг де Голля. Рузвельт пренебрежительно отозвался о де Голле, когда о нем зашла речь в Гайд-парке, назвал его «лондонской примадонной». Американцы явно хотят ориентироваться на пучеглазого Дарлана. Надо подумать об этой фигуре, надо подумать.

Но пока Черчилль был бессилен что-либо сделать. Из Вашингтона в Лондон уже прибыл командующий американскими войсками в Европе, генерал Дуайт Эйзенхауэр. Ему поручено готовить «Торч». Откуда он взялся? До недавнего времени премьер даже не знал о его существовании. Чья это креатура? Скорее всего кого-нибудь из Пентагона.

2

Итак, произошло невероятное, таинственное превращение. Дуайт Эйзенхауэр, фамилию которого в недавнем прошлом безбожно путали корреспонденты американских газет, войдя подполковником в здание Пентагона, в это военное святилище Соединенных Штатов, где он работал в разведывательном управлении, вышел оттуда через полтора года в чине полного генерала. Он стал командующим американскими войсками в Европе. Даже Марк Кларк, его старый приятель по академии, который протежировал Айку после его возвращения с Филиппин, только удивлялся и разводил руками. Кларка тоже послали в Европу, но он получил всего лишь пост заместителя главкома по «Торчу» — операциям в Северной Африке. Из покровителя он превратился в подчиненного этого счастливчика Айка.

Командующий войсками отправлялся в Европу в совершенно ином настроении, несравнимом с тем, что испытывал он на пути в Штаты той ветреной декабрьской ночью, покидая манильскую бухту. Пусть в недалеком, но в прошлом остались сомнения, тайные колебания, горечь, вызванные неудачами в жизни. В зрелом возрасте Айк почувствовал наконец под ногами твердую почву. За ним стояли, его поддерживали могучие силы, вершившие судьбами Штатов. Из безвестного, так сказать астрального, тела, одиноко плывущего в человеческом космосе, Эйзенхауэр стал центром притяжения людских судеб.

Его ближайшими спутниками — он плыл с ними в Европу — были два негра: Джон и Джен — повар и слуга, ординарец Майкл, адъютант Бетчер. Но центростремительная сила обретенной власти распространялась гораздо шире и дальше — от приятеля Кларка до последнего солдата, ожидающего погрузки на транспортные суда для того, чтобы пересечь Атлантический океан.

Путаница с его фамилией из-за небрежности репортера, остро уколовшая тогда болезненное самолюбие Айка, вызывала теперь лишь снисходительную улыбку. Едва ли кто осмелился бы сейчас переврать фамилию командующего войсками в Европе.

В Лондон Эйзенхауэр прибыл в середине лета, когда разговоры о втором фронте, о помощи русским были наиболее популярной темой английских газет. Видимо, газеты отражали настроения более широких кругов. Первое, что увидел главком по пути с вокзала к своей резиденции, расположенной на Пел-Мелл, в центре Лондона, была надпись, броская, как афиша: «Требуем открытия второго фронта!» Надпись тянулась вдоль забора, скрывавшего обгоревшие руины какого-то здания.

Главком недовольно поморщился. Он сказал официальному чину, сопровождавшему его от вокзала:

— Кажется, вы тоже вторите требованиям русских о втором фронте.

Официальный чин ответил уклончиво:

— Сейчас в Лондоне это наиболее модная тема, мой генерал.

— А негритянский вопрос — тоже модная тема?

В первой же английской газете Эйзенхауэр прочитал заметку о драке между американскими белыми солдатами и американскими неграми. Автор заметки явно стоял на стороне негров-солдат и осуждал поведение белых. Заметка так и называлась: «Нравы южных штатов на Сент-Джеймс-сквере». На этой улице в «Норфолькхаузе» помещался штаб американских войск. Главком выразил свое недовольство. Он добавил:

— Такие заметки пристало публиковать русским. Это для них негритянский вопрос — модная тема.

Официальный чин ничего не ответил. Но через день Эйзенхауэр с удовлетворением обнаружил: надпись на заборе, рядом с его резиденцией, исчезла. Исчезли и недружелюбные заметки об избиении негров.

Официально Дуайт Эйзенхауэр прибыл в Европу планировать и готовить открытие второго фронта. Конечно, на тот случай, если Германия станет терпеть поражение. Но этого не предвиделось.

Эйзенхауэр написал генералу Маршаллу, с которым всячески старался поддерживать дружеские отношения: «Если бы Россия пала, Соединенные Штаты были бы вынуждены перейти к обороне во всем районе Атлантического океана… Не трудно понять, что стало бы с Англией. Англичане уже намечали план Эвакуации своего правительства в Канаду».

В письме он старался оттенить свою главную мысль: необходимо во что бы то ни стало удержать Россию в войне. Русским надо оказывать помощь — это выгодно.

Уже будучи в Лондоне, Дуайт Эйзенхауэр принял непосредственное командование войсками вторжения в Северной Африке. Пентагон придавал большое значение десантной операции, названной «Торч». Для американского главкома в Европе было ясно, что операции в Северной Африке начисто исключают открытие второго фронта в текущем году. Так оно и получилось.

Новый главком поселился в Гровенор-сквере, в центре Лондона, но скоро этот район как-то незаметно переименовали в Эйзенхауэрплац. Новое название даже стало появляться в печати.

Эйзенхауэр бывал частым гостем премьера в его загородной резиденции в Чеккерсе.

В разговорах с премьером он неизменно отклонял все предложения британского премьера по поводу «Торча» о совместных действиях в Африке — это не его дело, у него есть приказ Пентагона. Главком отшучивался:

— Пусть этот факел будет только американским. Мы возьмем его из рук статуи Свободы и водрузим на берегах Африки. Мы утвердим там американскую свободу и демократию…

Этого-то больше всего и опасался британский премьер.

В конце сентября на заседании начальников штабов под председательством Эйзенхауэра утвердили срок «Торча» — через полтора месяца: 8 ноября 1942 года. По этому поводу Рузвельт прислал телеграмму, состоящую из одного слова: «Ура!»

Скрепя сердце Черчилль ответил также восторженно: «О’кей, полный вперед!»

Но у премьера были и свои заботы в Северной Африке — готовилось контрнаступление против Роммеля. Может быть, успех предстоящего наступления компенсирует неудачи в переговорах с американцами. Если не в Алжире, так в Ливии Черчилль должен быть хозяином положения; Это уравновесит силы.

Командующим африканским фронтом стал генерал Александер — человек с мягкими манерами и жестким характером. Премьер подсказал ему — пусть не жалеет средств на усиление ливийского фронта. После того как остановилось движение караванов в Мурманск, Черчилль смог перебросить значительную часть флота в Средиземное море. Вместо России военные грузы пошли на Мальту, а оттуда в Каир и Александрию.

В августе адмирал Сифет на линейном корабле «Нельсон» вошел в Средиземное море — он сопровождал караван судов с военными грузами. Флагман шел во главе эскадры в составе крупнейшего британского линкора «Родней», трех авианосцев, трех десятков эсминцев и значительного числа вспомогательных судов. Эскадра эскортировала караван быстроходных грузовых кораблей.

Все шло нормально, и только у берегов Алжира начались неприятности. Германская подводная лодка торпедировала авианосец «Игл». Он затонул, не успев выброситься на берег. На следующий день был поврежден другой авианосец — «Индомитбил». Германские подлодки преследовали караван, как стая ненасытных акул. В следующую атаку караван потерял сразу семь транспортов и два крейсера. До Мальты из двадцати шести грузовых пароходов добралось всего лишь пять транспортов. Флот понес потери не менее тяжелые, чем у острова Медвежий. Но премьер все же оценивал эту операцию как успех.

Назревали решающие события конца 1942 года, которые должны были совершить поворот судьбы.

3

В конце октября, точнее — в пятницу 23-го числа, британский премьер получил телеграмму от Александера. В телеграмме стояло одно только слово: «Зипп!» С восклицательным знаком. Для Черчилля это слово значило многое — британские войска перешли в контрнаступление по всему африканскому фронту. Началась решающая битва в пустыне.

Как выяснилось позже, лису пустыни — Черчилль тоже называл так генерала Роммеля — не удалось перехитрить, Во всяком случае, в допущенных просчетах Роммель был не совсем виноват. Если бы он в тот момент находился во главе своих войск, Роммель, возможно, и не полез бы в ловушку, подстроенную ему британской разведкой. В крайнем случае, почувствовав подвох, он сразу бы отдал приказ прекратить танковое наступление. Так лиса, почуяв опасность, немедленно поворачивает назад. Но перед наступлением под Эль-Аламейном Роммель внезапно заболел и лег в госпиталь. Сменил его генерал Риттер фон Штумм, предпочитающий идти напролом для достижения цели.

В то утро, получив донесение о британском контрнаступлении, генерал Штумм сразу понял, в каком трагическом положении оказались его войска. Танки застряли на правом фланге. Они стоят без горючего в непроходимых песках и скалах. На них рассчитывать нечего. Резервов в тылу почти нет. Все подкрепления, которые ждал Роммель, перебросили им русский фронт — под Сталинград. Штумм ясно представил себе масштабы начавшейся катастрофы. Теперь Гитлер сотрет его в порошок! Это поразило как гром. Штумм поднялся кресла, схватился за грудь и рухнул на карту, раскрытую перед ним на столе. Перепуганный военный врач, что прибежал в штаб, констатировал смерть от разрыва сердца.

Через день Роммель снова принял командование войсками. Еще больным он на самолете прилетел из госпиталя.

Но остановить наступление Роммель уже не мог. Он вообще был против завершающего удара в Египте. Нельзя воевать без резервов, без горючего, без боеприпасов. Гитлер отказал ему в этом — резервы нужны в России. Роммель возражал, специально летал в Берхтесгаден, Гитлер сказал:

— Я не узнаю вас, генерал Роммель. Много ли вам осталось пройти до Суэца? Сделайте англичанам еще один Тобрук! Ну, а для этого вы обойдетесь наличными силами. Или, может быть, мне занять ваше место? — Гитлер, прищурив глаз, посмотрел на Роммеля. Этот вопрос означал угрозу. — Я не упрекну вас в любых, самых тяжелых потерях, — продолжал Гитлер, — но не дам ни одного солдата. — Он отрывисто постучал пальцем и повторил: — Ни одного солдата. Через неделю пригласите меня взглянуть на египетские пирамиды. Я заеду туда из Сталинграда…

Роммель уехал ни с чем.

Но чем бы ни объяснять неудачи Роммеля — его болезнью, смертью Штумма от разрыва сердца или отсутствием войск, занятых под Сталинградом, — для Александера это не имело значения. Наступление англичан развивалось успешно. Через десяток дней Черчилль телеграфировал Александеру:

«Если оправдаются ваши расчеты на массовый захват пленных и отступление противника станет очевидным, я предложу по всей Англии впервые за войну звонить в колокола. Сообщите подходящий момент для колокольного звона. Нужно взять в плен тысяч двадцать».

Ответ пришел на другой день: «Звоните в колокола!» Александер докладывал — взято больше тридцати тысяч пленных, захвачено триста пятьдесят танков, четыреста орудий, несколько тысяч автомашин. Такой победы еще не бывало! Но колокола в Англии не звонили. Черчилль передумал — торжественный благовест он отложил до «Торча», до вторжения союзных войск в Алжир и Марокко. Премьер создавал видимость, что «Торч» — это совместное дело англичан и американцев. Нельзя допускать, чтобы Эйзенхауэр один записал в свой актив высадку в Северной Африке. На крайний случай у премьера есть еще один козырь. В последний момент, когда десантные войска начнут высаживаться на берег, деголлевцы смогут устроить путч, захватить власть в Алжире. Пусть на время, хотя бы на час, арестуют петэновскую администрацию — того же Дарлана, Жюэна. Тогда все станет иначе выглядеть. Черчилль уже предпринял кое-какие меры. Через надежных людей он подсказал эту идею начальнику французской разведки полковнику Пасси… Но об этом никому ни слова! Черчилль поклялся Рузвельту, что де Голль не будет ничего знать о «Торче» до самого последнего часа. Упаси бог, если сам премьер нарушит слово, данное президенту.

4

Двадцать шестого октября 1942 года все транспорты — шестьсот пятьдесят кораблей, предназначенные для «Торча», были в море. Часть судов с американскими войсками вышла из портов Соединенных Штатов. Штаб Эйзенхауэра переместился в Гибралтар. Британское командование передало крепость в распоряжение американского генерала. Через несколько дней Эйзенхауэр тайно вылетел в Гибралтар, скрывшись под именем Хоу. Предварительно объявили, что командующий американскими войсками в Европе срочно вылетел в Вашингтон для уточнения вопросов, связанных с открытием второго фронта. Но самолет, пролетев сотню миль над Атлантикой, круто повернул на юг и через несколько часов опустился в Гибралтарской бухте.

В тот же день у командующего произошел неприятный разговор с генералом Жиро. Французский генерал остался недоволен переговорами с Кларком и считал, что его обманули.

Разговаривали в душном и сыром каземате. Со сводчатых потолков раздражающе капала вода. Гудел вентилятор, но он не мог освежить затхлого, спертого воздуха.

Жиро сказал:

— Я рассчитывал получить пост командующего французскими войсками. Ваш заместитель генерал Кларк отказал мне в этом. Он предпочитает Дарлана. — Жиро нервно разгладил усы, отодвинул стул — с потолка падали капли на его китель.

Командующий возразил.

— Операция проводится силами американской армии, — сказал он. — Дарлан и де Голль будут поставлены в известность в самый последний момент. Вы, господин генерал Жиро, находитесь в лучшем положении. Возможно, вы единственный француз, который посвящен сейчас в предстоящие события.

— Но Дарлан не имеет влияния в войсках! — воскликнул Жиро. — Он подорвал свой авторитет связями с немцами. Его называют французским квислингом, коллаборационистом!..

— Вряд ли это сейчас имеет значение, — возразил Эйзенхауэр. — Важно реальное соотношение сил. В Африке больше ста тысяч французских солдат. Многое будет зависеть от их поведения. Окажут ли они сопротивление десантным войскам.

— Не забывайте о психологии рядового француза, — упорствовал Жиро. — Для него любое иностранное вторжение — вторжение врага. Безразлично, будут ли это британские, американские или… — Жиро запнулся, он едва не сказал: «германские войска». Он вовремя удержался. Надо быть осторожнее. — …Или кто угодно другой, — закончил фразу Жиро.

— Вот в том-то и дело, — сказал Эйзенхауэр. — Настроение солдат зависит от поведения генералов, от приказа продолжать или прекратить сопротивление. Нам известно неприязненное отношение французов, в том числе и Дарлана, к англичанам. Поэтому в операции «Торч» будут участвовать только американские силы. Мы отклонили английские предложения. Я уверен, что симпатии французов на нашей стороне. Америка принесет освобождение Франции.

Жиро не стал возражать, хотя и не был согласен с главкомом. Он сказал:

— Я мог бы предложить другой план: вторжение надо начинать в Южную Францию, и возглавить его должен французский командующий. Я был уверен, что союзники предложат мне этот пост. Других кандидатур я не вижу. Дарлан связан с немцами, де Голль с левыми. Остается генерал Жиро. Я предлагаю вам свои услуги.

— Но у вас нет войска, — сказал Эйзенхауэр.

— Тогда мне незачем было бежать из плена, — вспылил Жиро.

— Я надеюсь, мы еще найдем с вами общий язык. — Эйзенхауэр уклонился от дальнейшего разговора. Этот французский генерал строптив и самонадеян. — Сейчас поздно что-то изменять в руководстве, — сказал главком. — Через два дня начнется вторжение. Мы вернемся к нашему разговору в Алжире. Будьте уверены, генерал, вы получите пост, приличествующий вашему положению…

О разговоре с Жиро командующий информировал президента. Черчилль тоже до последнего момента продолжал бомбардировать Рузвельта телеграммами, выдвигал все новые предложения. Он настаивал — надо включить де Голля в состав французского руководства. Президент ответил Черчиллю пространным письмом.

«Что касается де Голля, — писал Рузвельт, — то я до сих пор испытывал скрытое удовлетворение по поводу того, что он находится у вас. Сейчас у меня, очевидно, возникла такая же проблема с братцем Жиро… Мы должны также помнить, что между Жиро и Дарланом происходит борьба. Каждый из них претендует на верховное командование французскими вооруженными силами в Северной и Западной Африке. Основ нал мысль, которую надо внушить этим трем примадоннам, заключается в том, что в решении вопроса надо исходить из военной точки зрения. Любое решение, принятое одним или всеми ими, подлежит утверждению Эйзенхауэра».

Внутренне Черчилль согласен был с президентом — нечего играть в суверенитет Франции. Приказ генерала — высший суверенитет. Если бы только генерал был английским…

Черчилль предпринял еще одну попытку — позвонил в Вашингтон по телефону. Высказал опасение, что положение осложнится в результате столкновения различных французских интересов — де Голля, Жиро, Дарлана.

Рузвельт предпочел отшутиться.

— Могу вам дать только один совет, — сказал он, — заприте на сутки всех троих в одну комнату. Передайте управление тому, кто выйдет оттуда живым….

Британский премьер положил трубку. Рузвельт остался непоколебим. Придется ждать, как развернутся события. Теперь поздно предпринимать что-то новое — десантные корабли уже в море. Через два дня начнется вторжение. Но все же генерал Жиро лучше англофоба Дарлана. Следует вызвать его расположение. Черчилль продиктовал телеграмму генералу Жиро: «Как коллега по бегству из плена, восхищен, что работаю вместе с вами…» Черчилль имел в виду свой плен у буров лет сорок тому назад. Он приказал немедленно отправить телеграмму в Гибралтар.

Восьмого ноября американские экспедиционные войска высадились в нескольких пунктах североафриканского побережья. Предварительно для американских резидентов, действовавших в Африке, по всем радиостанциям передали условный сигнал:

«Роберт прибыл!»

К вечеру того же дня сопротивление французского гарнизона в Алжире прекратилось. Это случилось бы раньше, но помешало одно непредвиденное обстоятельство. Как договорились на ферме, генерал Жюэн, комендант Алжира, явился к Роберту Мерфи, чтобы вместе отправиться к адмиралу Дарлану. В порту уже завязалась ружейная перестрелка. Но сторонники де Голля неведомыми путями прознали о назначенном на это утро вторжении и решили перехватить инициативу. Мерфи ломал голову: кто же мог проболтаться? Вооруженный отряд окружил виллу американского резидента, разогнал полсотни полицейских и арестовал Жюэна вместе с Робертом Мерфи. Все это едва не испортило дела. Потребовалась вся изворотливость Мерфи, чтобы вырваться из кратковременного плена. Хотя и с опозданием, но Жюэну все же удалось отдать приказ гарнизону прекратить сопротивление. Однако, вопреки планам и надеждам погасить борьбу в самом зародыше, неорганизованное сопротивление все же продолжалось. Генерал Жиро оказался прав — французские солдаты, не искушенные в сложной дипломатической игре, восприняли американский десант как действия врага. В африканских оазисах, в поселках и городах раздавались негодующие возгласы: «Нас снова предали!», «Долой оккупантов!»

Вопреки расчетам американского командования, вторжение в Северную Африку не прошло так бескровно и мирно, как обещал это Мерфи. В боях французы потеряли три тысячи человек. Потери союзников были еще значительнее. Французский флот потерял несколько военных кораблей, в том числе современный линкор «Жан Барт». Борьба шла на море, в воздухе и на земле, и всюду обе стороны несли немалые потери. Французы потеряли сто тридцать пять самолетов и, в свою очередь, уничтожили семьдесят американских машин. Тяжело пострадал американский линкор «Массачусетс». Огнем батарей было потоплено или повреждено несколько английских и американских крейсеров, миноносцев. Погибло около сотни транспортных кораблей. Французские солдаты не желали признавать американцев за своих освободителей.

Борьба затихла только на пятые сутки. С Дарланом удалось договориться. Он отдал приказ прекратить военные действия. Только в Тунисе, куда из Египта отступили немецкие части, американские войска столкнулись с решительным сопротивлением.

Глава двенадцатая

1

Месье Буассон рассуждал трезво: если под одной крышей поселились два мужа его родной дочери, рано или поздно беды не миновать. Так оно и получилось.

С того самого дня, как Жюль Бенуа — законный его зять — свалился с неба (месье Буассон при каждом удобном случае повторял этот каламбур), виноторговец совсем лишился покоя. У него даже начало пошаливать сердце.

Сначала казалось, что он нашел выход — предложил месье Франсуазу, Бенуа и третьему их спутнику поселиться во флигеле. Но это обстановку не разрядило. Завтракать они приходили в большой дом. То же получилось с обедом и ужином. Приходили вдвоем: Франсуаз считал неудобным приглашать к столу рядового солдата. Но виноторговец готов был плюнуть на субординацию. Этого солдата он бы с удовольствием предпочел своему бывшему зятю.

Лилиан совсем перестала появляться в столовой, а тетушка Гарбо приходила лишь для того, чтобы помочь Мари убрать со стола или сменить тарелки. Буассон вообще не знал и не видел, когда тетушка Гарбо ест и пьет. Удивительный человек! И получалось так, что за стол садились только мужчины — вчетвером, причем двое из них глядели исподлобья. Они молча ковыряли вилками в своих тарелках и уходили, едва кончив ужин, не дожидаясь других. Общительный и разговорчивый по натуре, месье Буассон просто не мог больше терпеть такого испытания. Ну день, два, ну неделю. Но когда это перевалило за второй месяц! Кроме того, он с часу на час ждал, что один из соперников вот-вот взорвется, как начавшая бродить винная бочка.

Виноторговец пошел на хитрость: завтрак заставил подавать ему раньше — ни свет ни заря, когда все еще спали. Потом служанка относила завтрак во флигель. Но это завтрак. А ужин, обед?.. Как ни ломал Буассон голову, придумать он ничего не мог. Выручил его Франсуаз. Вероятно, он тоже стал кое-что понимать. Он сам спросил хозяина — нельзя ли им обедать отдельно. Дело в том, что они не всегда располагают временем, чтобы поспевать к обеденному гонгу. Конечно, конечно! Буассон согласен, Мари может подавать им отдельно и ужин. Когда удобнее месье Франсуазу.

После этого стало полегче, но ненадолго. Месье Буассон когда-то давным-давно читал одну книгу. Было такое время, когда он позволял себе заниматься подобными пустяками. Подробностей повести Буассон не помнил. Но в той книге рассказывалось, как на корабле, потерпевшем бедствие, уцелело два человека. Их носило по океану, и они охотились друг за другом. Каждый из них надеялся, что ему удастся съесть своего противника. Обстановка в его доме заставила Буассона вспомнить про эту книжку. Нечто подобное происходит между Терзи и Бенуа. Они подкарауливают, выслеживают один другого и готовы вцепиться друг другу в глотку…

В поместье к Буассону иногда приезжали гости — доктор из Фалеза и сельский священник. Оба они входили в местную группу Сопротивления, которой руководил месье Франсуаз. После операции по взрыву сен-назерского шлюза Франсуаз остался во Франции.

Обычно гости располагались в столовой и обсуждали дела за чашкой чая или за бутылкой-другой вина, которые Буассон извлекал из своих подвалов. Обязательными участниками таких встреч бывали Леон Терзи и Бенуа. Волей-неволей присутствовал на них и виноторговец на правах хозяина дома.

В группу Сопротивления еще входили: радист по имени Андрэ — фамилии его никто не знал, Шарль Морен и Симон, который почему-то задержался в усадьбе. Помогал еще дядюшка Фрашон. Однако Франсуаз никого из них в дом не приглашал по разным причинам. Ему казалось, что два этих парня — Морен и Симон — придерживаются слишком уж крайних взглядов. Он не смог бы поручиться, что кто-то из них, а может быть, и оба не являются коммунистами. Ну, а Фрашон и радист — это просто обслуживающий персонал…

За столом месье Франсуазу приходилось вести спор главным образом с доктором. С некоторых пор доктор убедился, что политика выжидания — «аттентизм» ни к чему не приведет. Надо действовать. Франсуаз мягко и настойчиво убеждал: действовать они будут, когда придет время, когда союзники подготовят вторжение на континент. Но прежде всего нужна дисциплина. Пока из Лондона иных указаний нет.

— Эдак можно ждать до второго пришествия! — возражал доктор. — Нам нужно расшатывать строй оккупантов. В чем же иначе заключается наше сопротивление?

Священник занимал нейтральную позицию. Бенуа поддерживал Франсуаза — зачем нести лишние жертвы, обострять положение? А Леон по своему обыкновению молчал. Он все еще продолжал играть в свидетеля.

Было послеобеденное время. Жара летнего дня не проникала в столовую. Здесь стоял зеленый полумрак от лапчатых листьев дикого винограда, затенивших все окна. В комнату вошла Лилиан с сыном на руках. Она что-то взяла из буфета и вышла. Вероятно, Лилиан собиралась гулять с ребятами. На ней было платье с рисунком из кленовых листьев, оранжевых, черных и фиолетовых. То самое — Леон очень любил его.

Разговор за столом продолжался. Франсуаз расспрашивал священника о настроениях среди прихожан. Бенуа вдруг поднялся и вышел. Терзи беспокойно посмотрел ему вслед и тоже ушел из столовой.

Он спустился с крыльца и прошел к кузнице. Ну конечно: Жюль увязался за Лилиан. Что ему нужно? Леон видел — Бенуа разговаривал с Лилиан. Лили, видимо, порывалась уйти, а Жюль что-то горячо ей доказывал и не пропускал ее обратно к усадьбе. Потом он взял ее за руку, и Лилиан негодующе вырвалась. Ну это уж слишком! Терзи заторопился.

— Что вам здесь нужно? — спросил он тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Бенуа резко повернулся к Терзи.

— Мне нужно прежде всего, чтобы вы не мешали мне говорить с Лилиан, — вызывающе бросил Жюль.

— Лилиан не желает с вами разговаривать. Оставьте ее.

— Да, я вас прошу, Жюль. Сейчас не время выяснять отношения. Вы напугаете детей… Уйдите! — Одной рукой Лилиан держалась за поручни детской коляски, а вторую подняла, словно защищаясь от удара. Крошка Элен прижалась к ногам матери и готова была заплакать.

Бенуа совсем перестал владеть собой. Оказывается, и он умел приходить в ярость. Свой гнев он обратил на Лилиан.

— Ты… ты потаскуха!.. Грязная тварь! — Жюль обрушил на нее поток непристойной ругани.

Лилиан закрыла руками лицо. Терзи рванулся вперед, едва не опрокинув коляску.

— Вы ответите за свои слова! — Он хлестко ударил Жюля по лицу.

Они сцепились, ослепленные яростью. Бенуа намеревался дать подножку своему противнику, чтобы свалить его на землю, но Терзи оказался более ловким и наносил ему удар за ударом. Тогда Бенуа потянулся к карману, где лежал у него пистолет. Лилиан закричала:

— Боже мой!.. Помогите, помогите!..

Первым на помощь прибежал Фрашон. Бросился разнимать, но из этого ничего не получилось. Из кузницы прибежал Шарль Морен. Общими усилиями они прекратили схватку. Лилиан едва держалась на ногах. Терзи подошел к ней.

— Успокойся, Лилиан! Успокойся.

Но он сам нуждался в том, чтобы успокоиться. Бенуа, ни слова не говоря, пошел к усадьбе. Заслышав шум, на крыльцо вышли Франсуаз, доктор, сельский священник и, конечно, месье Буассон — все, кто сидел в комнате за столом.

— Что произошло, месье Бенуа? — спросил Франсуаз.

— Ничего особенного, — ответил Жюль, исчезая в дверях флигеля. Ему нужно было привести себя в порядок. Разорванная куртка, ссадина на щеке явно противоречили его словам.

А Шарль Морен возвратился в кузницу и любовался пистолетом, который он отнял у Бенуа. Вот это вещица! Пришел Симон. Шарль показал ему пистолет:

— Ты посмотри, какая несправедливость. У нас нет оружия драться с фашистами, а тут выхватывают пистолет, чтобы укокошить из-за бабы своего соперника… Как ты думаешь, Симон… то есть Рене, прав я буду, если не отдам пистолет этому бородатому Отелло?..

— Один пистолет погоды не сделает. Ты же обещал узнать насчет взрывчатки и вообще о складе оружия. Сможем мы что-нибудь получить?

Симон Гетье исчезал на две недели из усадьбы и только на этих днях вернулся снова, нашпигованный листовками.

— Радист как будто согласен, — оказал Шарль. — Андрэ — покладистый парень. Но боится месье Франсуаза. Говорят, что из Лондона, из штаба де Голля, пришел строжайший приказ — не давать оружия коммунистам. И вообще запрещено пользоваться оружием до специального указания. Он еще сказал, что лицам, занятым на осведомительной работе, запрещено участвовать в Сопротивлении.

— Не понимаю.

— А я понял отлично. Мы нужны англичанам как информаторы, как разведчики. И только. Они хотят превратить нас в придаток Интеллидженс сервис. В то же время боятся потерять свое влияние. Как и американцы. Вот наделил нас бог союзничками!..

— Зато наше влияние растет. Морис сказал, что коммунистам надо налаживать связи с самыми различными группами Сопротивления, объединять силы. Это директива партийного центра.

— Все это верно, — согласился Морен, — но попробуй объединить свои силы с силами месье Бенуа. Он сидит, как пескарь в норе, и ждет не дождется, когда все кончится. Тогда, может быть, выползет на свет божий. Франсуаз ждет указаний из Лондона, а дядюшка Фрашон молчит как рыба. Он-то, хитрец, знает, где спрятана взрывчатка. Постоянно ездит куда-то ночами… Попробуй объедини всех. Прибавь еще месье Буассона, доктора из Фалеза, месье Терзи… Это не так-то просто. Говорят, кагуляры тоже участвуют в движении Сопротивления, хотя де ля Рок и вступил в правительство Петэна… Сам черт сломит тут голову…

— Тем не менее надо что-то делать, Шарль. Не замахивайся на большое. Попробуем выполнить директиву центра в масштабе Сен-Клу — наша деревня тоже часть Франции.

— Хорошо, но что ты, например, сделаешь с дядюшкой Фрашоном? Думаешь, он скажет тебе, где оружие?.

— Давай попробуем поговорить с ним вместе, — предложил Симон.

— Ладно. Но заодно надо поговорить и с месье Терзи Это ты возьми на себя. Ты с ним ближе знаком.

— Почему я?

— Хотя бы потому, что вы оба были в Испании.

— Ладно, попробую. Но начнем с дядюшки Фрашона.

2

С дядюшкой Фрашоном Шарль завел разговор издалека. Он уже не в первый раз с ним заговаривал, и все неудачно. На этот раз он решил начать с другого.

— Дядюшка Фрашон, — сказал Шарль, — а ты помнишь, как воевали мы под Аррасом?

Шарль Морен зазвал Фрашона к себе домой. Мари вышла гулять с ребенком, поставив мужчинам кувшин с сидром. Симон тоже был здесь.

— Ну еще бы! — откликнулся Фрашон, — Тогда мы надавали бошам по первое число. Если бы не подвели англичане, мы бы могли держать Аррас сколько угодно. Англичане открыли нам фланги.

— Ну да. Ты еще принес нам эту новость, дядюшка Фрашон. А потом обиделся на меня, когда узнал, что я коммунист.

— Совсем не за то. Обиделся я на тебя за другое — ты не доверял мне, будто бы я какой-то доносчик или шпик.

— Вовсе не так, дядюшка Фрашон. У меня и в мыслях не было, что ты болтаешь где не надо. Просто я думал, что тебе ни к чему воевать с бошами. Копаешься себе в огороде позади траншей, и только.

Дядюшка Фрашон тянул сидр из кружки и чуть не поперхнулся от такой напраслины. Он с негодованием посмотрел на Шарля, потом на Симона, который сидел, не вмешиваясь в разговор. Нос Фрашона сделался совсем красным, он в самом деле походил сейчас на редиску. Симон тайком ухмылялся, Сообразив, в какую ловушку Морен затягивает старика.

— Да как же ты смеешь говорить про меня такую подлость! — воскликнул дядюшка Фрашон. — Это я-то не хотел воевать с бошами! Счастье твое, что я у тебя дома. Клянусь богом, набил бы тебе по шее. Надо же такое сказать — не хотел воевать с бошами!

Но Шарль не сдавался. В ответ на тираду Фрашона он еще подлил масла в огонь:

— Может быть, ты и воевал под Аррасом, не спорю, но потом, когда маршал Петэн пошел с немцами на мировую…

— Ну, знаешь!.. — Фрашон угрожающе поднялся из-за стола, допил большим глотком остаток сидра. Лицо его пылало. — ты меня сравниваешь с маршалом-шлюхой, говорить нам с тобой нечего! Спасибо за гостеприимство! — Дядюшка Фрашон умышленно сказал вместо Петэн — Пютен, то есть шлюха. Он шагнул к выходу.

— Подожди, дядюшка Фрашон, а разве это не так? — Гетье тоже вступил в разговор.

Фрашон обрушился и на него. Он не любил уходить, пока за ним не осталось последнее слово в споре.

— Знаешь, что я тебе отвечу, Симон? Тебя не щекочут — и ты не хохочи. Под Аррасом ты не был? Чего же ты встреваешь?

— Зато я вижу, как ты ведешь себя теперь. Как собака на сене.

— То есть как?

— А так. Вместе со своим хозяином прячешь где-то оружие, держишь его под спудом, вместо того чтобы отдать кому следует. Из карабинов можно же стрелять бошей.

— Э-э-э… — протянул Фрашон, — вон вы куда гнете! Так вы и сказали прямо: где оружие? Хозяин тут ни при чем. Распоряжается всем месье Франсуаз. Просите у него.

— Но ты же знаешь, где оно! — Симон и Морен готовы были умолять упрямого старика.

— А разве я сказал кому хоть слово про ваш мотоцикл, который вы тогда добыли? Это была ваша тайна. Зачем же я буду теперь выдавать вам чужую тайну?

— Дядюшка Фрашон, — Симон старался говорить как можно убедительнее, — и мотоцикл и оружие нужны для того, чтобы бороться с немцами. Ну помоги нам! Разве можно драться с фашистами, вооруженными до зубов, с помощью кремневых ружей. Ты же сам знаешь — часто так и бывает. А где-то рядом лежат автоматы, гранаты, взрывчатка. Разве это справедливо — скажи? Сколько мы несем лишних жертв из-за того, что безоружны. Думал ты об этом, дядюшка Фрашон, ведь ты солдат? Шарль прав, когда упрекает тебя в том, что ты не хочешь ссориться с немцами.

Дядюшка Фрашон вернулся к столу, пододвинул под себя табурет и сказал:

— Вот что, ребятки, милые вы мои. — Он посмотрел на них, хитровато прищурив глаз. — Вам двоим меньше лет, чем мне одному. Хитростью меня не возьмешь. Не выйдет! Бошей я ненавижу не меньше вашего. Знаю и без вас, что против танков с дубинкой лезть нечего. Все знаю. Месье Франсуазу я так и сказал последний раз, когда ездил с ним ночью. Я спросил у него — долго ли мы будем про запас прятать оружие? Не пора ли пустить его в дело?.. А знаете, что ом мне ответил? «Я не умею запрягать лошадь. Поэтому не хочу тебя этому учить…» Поняли? Не суйся, мол, когда не понимаешь… После этого склад куда-то перенесли. Куда, не знаю. А первый тюк, с которым они прилетели, спрятан в подвале, в старой бочке. Это я знаю точно.

Фрашон налил из кувшина сидр и залпом выпил всю кружку. Большего от него Морей и Симон не добились. Ом только еще сказал им: если когда нужно помочь, он готов, пусть скажут.

С Леоном Терзи разговор произошел в тот же день. Симон собирался тронуться снова в Париж, и ему важно было знать — удастся ли что-нибудь получить здесь? Особенно нужны были взрывчатка и детонаторы. На виноградниках Симон отвел Леона в сторону.

— Месье Терзи, я давно собирался с вами поговорить, — сказал он. — Вы не обидитесь, если я задам вам один вопрос?

— Задавайте.

— Долго вы собираетесь оставаться свидетелем?

— Свидетель — понятие, не ограниченное временем. Как история. К чему вы меня спрашиваете об этом?

— Но история не создается сама, ее делают люди.

— Это абстрактный спор. Я не могу влиять на события, я их фиксирую. — Терзи не хотелось спорить. Но дальнейший разговор его раззадорил.

— Как вам сказать, — ответил Симон, — если дело касается вас, вы, как мне известно, вмешиваетесь в события, и довольно активно…

— На что вы намекаете?

— Еще раз прошу извинения. Я не намекаю, а говорю прямо о последнем инциденте с месье Бенуа. Кстати, вы были правы. Но сейчас о другом — вы же не были бесстрастным свидетелем?

— Вам нельзя отказать в логике… — Терзи кисло улыбнулся. Ему было неприятно вспоминать о той отвратительной сцене, которая произошла у всех на глазах. Терзи постарался изменить тему разговора. — Это другое, — сказал он. — А вообще я тоже кое-что делаю. Даже стал участником группы Сопротивления Франсуаза, хотя, признаться, не вижу в этом особого смысла. Впрочем, меня это не утруждает…

— Вот об этом самом я и хотел с вами поговорить, месье Терзи… Вы знали журналиста Габриеля Пери? — Симон задал вопрос без видимой связи с тем, о чем они только что говорили.

— Знаю. Способный журналист, но…

— К сожалению, о нем надо говорить уже в прошедшем Габриеля Пери расстреляли немцы. Он был коммунистом.

Терзи живо представил себе энергичного, темпераментного Пери, его лицо с большим лбом и гладко зачесанными волосами. Он не был знаком с ним близко, но перед войной они частенько встречались на пресс-конференциях, приемах, где-то еще. Леона не интересовали убеждения Габриеля Пери, но помнится — он соглашался со многими из его утверждений. Терзи питал к нему профессиональное уважение.

— Жаль. Вы сообщили мне печальную весть, — сказал он. — Я нередко соглашался с политическими оценками Габриеля Пери.

— С коммунистами соглашаются многие, — сказал Симон, — но зачастую с большим опозданием. И не все нас поддерживают вовремя. Получается как в автомобильном моторе — позднее зажигание. Я помню — Габриель еще давно предостерегал Францию от угрозы фашизма. Вообще, наши прогнозы всегда подтверждаются.

Симон говорил «нас», «наши», что с удовлетворением отметил Терзи, — значит, ему доверяет этот парень, с которым постоянно сталкивает его судьба. Этот не боится причислить себя к коммунистам. Леон согласился с Симоном:

— Что ж вы хотите, политический опыт накапливается постепенно и потом уже сохраняется в памяти народа.

— Не совсем так. — Симон высказал мысль, над которой Леон никогда не задумывался. — Не совсем так. Вы знаете, молодежь сразу не использует жизненный опыт старшего поколения, во всяком случае до тех пор, пока не приобретет его сама. Вы со мной не согласны? Поэтому мы часто допускаем ошибки. Я сужу по себе. Столько умных советов давал мне отец, но я пропускал их мимо ушей, пока жизнь не ткнула меня носом. Вы понимаете мою мысль, месье Терзи?

— Нет, не совсем… Вы говорите так, будто вам самому лет пятьдесят.

— Я говорю, что некоторые события прошлого надо постоянно поддерживать в памяти народа. Ну хотя бы уроки Парижской коммуны. Если бы коммунисты смогли убедить вовремя французов, нам не пришлось бы переживать сейчас нашествие германского фашизма.

— Это что — пропаганда? Вы хотите, чтобы я немедленно соглашался во всем с коммунистами?

— Нет, месье Терзи. Все это только к слову. Я заговорил о Габриеле Пери для того, чтобы сказать вам, с какими словами он кончил жизнь. В день казни он сказал: «Годы не сделали меня скептиком. Это уберегло меня от духовного прозябания, от жизни без цели и смысла, от бесплодий жизни».

— Повторите это еще раз.

Симон повторил и еще добавил:

— Пери сказал тогда же, что коммунизм он принял не как застывшую формулу, а проникся сокровенным смыслом его идей. Вот что сказал Пери в последний день своей жизни.

— Да, все это заставляет думать… Так что же вы хотите от меня, Рише? Я правильно называю ваше новое имя?.. Надеюсь, вы не пришли только для того, чтобы убеждать меня в правоте коммунистических идей.

— Вы правы. Я хочу, чтобы вы помогли нам добыть оружие для коммунистов. Мы не позволим ему лежать на складах. — Симон рассказал Терзи о том, что происходит в подполье, в группах Сопротивления.

— Хорошо, я попробую поговорить с Франсуазом, — ответил Терзи. — А если не выйдет, то… — Леон не договорил. — Вы начинаете убеждать меня. Вот уж не ожидал!

Терзи много думал об этом разговоре. Удивительное дело, как изменился Симон за эти годы. Простой рабочий стал почти интеллигентным человеком. Неужели это сделала с ним его партия? Кто же иначе? Симон Гетье не учился в Сорбонне. Непостижимо! Открываются непостижимые вещи! Как сказал Габриель Пери? Уберечь себя от бесплодия жизни… Да, это верно.

Разговор с Франсуазом не дал результатов. Франсуаз упрямо стоял на своем — нет директив из Лондона, и вообще, что на него со всех сторон напирают? То доктор, то теперь он, Терзи. Франсуаз только солдат — прикажут, готов раздать оружие кому угодно. А сейчас — нет.

Леон сам зашел в гараж к Симону. Там был и Морен. Терзи спросил:

— У вас, кажется, нет друг от друга секретов?

— Конечно, нет, месье Терзи.

— Тогда слушайте меня, Симон, и вы тоже, Шарль, — я готов показать вам, где хранится оружие.

3

Ну и разгорелись же глаза у Симона и Шарля, когда они увидели такое богатство! Одной взрывчатки было, вероятно, несколько килограммов. А нажимные взрыватели, а детонаторы! Такие изящные латунные карандашики. Очень удобные в работе. Повернул риску, поставил на заданную цифру, как дистанционную трубку, и все — детонатор безотказно сработает в нужное время. Радист Андрэ показал, как обращаться с новой техникой. Он сказал, что она американского происхождения. Андрэ готов помогать, пусть только месье Франсуаз ничего не знает.

Франсуаз как раз накануне уехал в Париж вместе с зятем хозяина. С бывшим зятем — с месье Бенуа. Мари рассказывала, что между ними было крупное объяснение. Она убирала в соседней комнате и почти все слышала — так громко шел разговор. Это при ее-то глухоте, оставшейся после контузии!

Месье Франсуаз сказал под конец, что он не намерен рисковать подпольной группой из-за глупой ревности Жюля. Лучше всего для Жюля покинуть усадьбу, тем более что в Париже нужен человек для связей. Бенуа возражал, спорил, но, судя по тому, что они оба уехали, месье Франсуаз настоял на своем.

Конечно, Шарль и Симон не преминули воспользоваться их отсутствием и проникли в винный подвал.

Взрывчатка, детонаторы, несколько пистолетов с патронами и другие припасы хранились в порожней бочке в самом дальнем углу. Здесь, быть может, десятками лет валялась неубранная рухлядь. Там было довольно сыро, но боеприпасам ничего не сделалось. Их запаковали на совесть. Вощеная бумага совсем не пропускала влаги. В несколько приемов сокровища перенесли к Шарлю. Андрэ советовал им сразу не брать всех припасов, чтобы не бросилась в глаза пропажа. Шарль кивнул, но тем не менее выгреб все содержимое бочки.

Симон тут же заторопился в Париж — взрывчатка там на вес золота. Но Шарль Морен предложил другое: сначала надо выполнить то, что они давно замышляли, — побывать на железной дороге. Это же согласовано с партийным центром. Симон согласился: конечно, если не откладывать в долгий ящик. А зачем откладывать? Все подготовлено, изучено, папаша Байе только ждет команды. Была бы взрывчатка. Теперь она есть.

Той же ночью Симон привел откуда-то заветный мотоцикл. Сколько раз служил он им верой и правдой! Симон решил больше не возвращаться в усадьбу и поэтому погрузил на багажник всю взрывчатку, предназначенную для Парижа. Шарль предупредил — не слишком ли рискованно? Пустяки, Симон уже изучил психологию нацистов — чем наглее и самоувереннее с ними вести себя, тем надежнее. В полночь оба укатили к железной дороге. Здесь не так далеко, самое большее километров двадцать.

Не прошло и часа, когда, спрятав мотоцикл у дороги, они подошли к будке путевого сторожа. Светила неполная луна, но и ее бледный свет казался слишком ярким. Симон привстал, приготовил на всякий случай револьвер, а Шарль осторожно постучался в окошко. Из будки вышел старик с обвисшими седыми усами и впалыми щеками. Был он в носках, брюках и нательной рубахе. Узнав Морена, старик улыбнулся:

— Ну что, опять примерять приехал? Опять с пустыми руками? Один приехал?..

— Нет, на этот раз все в порядке, папаша Байе. Не один.

Шарль окликнул Симона, и они вместе вошли в сторожку.

Старик зажег дорожный фонарь и поставил его так, чтобы свет не падал в окно.

— Ну? — вопрошающе посмотрел он на вошедших, — А газетку не привезли?

— Нет, папаша Байе, не привезли… Ты собирайся, а мы пока приготовим кое-что… Оставаться тебе здесь нельзя.

Шарль выложил на стол взрывчатку, похожую на пластилин, из которого дети лепят фигурки. Байе почесал волосатую грудь.

— Ладно, ехать так ехать, сказал попугай в зубах у кошки… Но я думаю, — добавил он, — что место надо выбрать несколько дальше, у самой выемки… Пусть боши подольше растаскивают вагоны, пусть поиграют в бирюльки. Да я сам покажу, где лучше рвать, вот только оденусь.

— Одевайся теплее, папаша Байе, придется ехать на мотоцикле. Продует…

— Смотри ты, какая роскошь! Ну, я сейчас… — Байе сел на койку и, кряхтя, принялся натягивать башмаки.

Поселился он здесь незадолго до германского наступления, переехав откуда-то из Южной Франции. Жил совершенно один. Сына его посадили в начале войны — сразу после того, как Даладье издал декрет о роспуске коммунистической партии. С тех пор он не слыхал о сыне. Сам папаша Байе оставался беспартийным, но охотно помогал подпольщикам-коммунистам. Взрыв, подготовленный на железной дороге, согласился принять на себя, чтобы отвести следы и постараться избавить заложников от расстрела. Симон заранее приготовил место, где мог бы укрыться папаша Байе. Его сборы не заняли и десяти минут.

Путевой сторож натянул пиджак, взял фонарь, ломик, осмотрел сторожку, в которой прожил два года, и, поправив фуражку, просто сказал:

— Ну пошли, что ли…

Он посмотрел на большие часы, похожие на луковицу. — В два десять пройдет товарный. Боши в нем возят продовольствие в Германию. Если бы нам успеть за сорок минут…

— Успеем… Ты, папаша Байе, иди вперед. Если встретишь патруль — скажи: проверяешь путь. Там, где надо, остановись.

Сторож зашагал по шпалам, а приятели пошли следом вдоль полотна, маскируясь в тени деревьев и придорожных кустов. Впереди мелькал фонарик папаши Байе.

Заложили взрывчатку и поставили взрыватель. Это не заняло много времени. Тем же путем возвратились к будке и, не доходя до нее, свернули туда, где стоял мотоцикл. Старик погасил фонарь. Оставалось минут пять до прихода поезда.

Симон сказал:

— Надо дождаться. Что, если не сработает… Пока садитесь. Шарль, тебе придется устроиться на багажник. Забирайся, папаша Байе.

— Бобик залез на забор и подумал, что он наездник… Так и я! — Папаша Байе не утерпел, чтобы не пошутить. Он, кряхтя, уселся в заднее седло.

Мотор тихо рокотал. Молча ждали приближения поезда, который уже лязгал где-то за поворотом. Вот прошел паровоз, вагоны, мелькнул, удаляясь, красный глазок сигнального фонаря… И грохнул взрыв… Симон дал газ. Мотоцикл взревел и рванулся с места.

До поворота, где надо было сходить Шарлю, домчались в четверть часа. Здесь недалеко до усадьбы, можно бы довезти Шарля, но Симон решил не рисковать, не терять времени. Надо затемно добраться с папашей Байе в надежное место. Торопливо пожали руки, и мотоцикл исчез. Треск его замер в отдалении.

Все это произошло в ночь на 16 сентября.

А 20-го в парижском метро, на площади Этуаль, Симон попал в облаву и его заграбастали наци.

Через три недели Симон Гетье оказался под Берлином, в Ораниенбурге, в рабочем лагере.

4

Судьба Бенуа в Париже оказалась сходной с судьбой шофера Симона. Все произошло только несколько позже. В том и вся разница.

Месье Франсуаз рекомендовал Жюлю легализоваться. Кто знает, что он был в Лондоне? Никто. Жил в неоккупированной зоне или у того же тестя и вернулся в Париж. Только и всего. Никаких подозрений появление Жюля не вызовет, Жюль так и поступил. Квартира оказалась в сохранности. Все эти годы консьержка следила за ней, как за своим собственным домом. Даже некоторое время жила в квартире, чтобы не вызывать подозрения немцев. Она сохранила все вещи. Пусть месье Бенуа проверит. Жюль поблагодарил ее за внимание. Вот уж кто совершенно не изменился! Консьержка все такая же сухонькая, похожая на общипанное чучело какой-то птицы. Ее привычки тоже не изменились. Любит подачки. Она, видно, ждала чего-то еще, кроме благодарности. Консьержка так и ушла ни с чем. Бенуа не соблаговолил выйти в прихожую. Жюль всегда был скареден по натуре…

На всякий случай обозреватель, ставший связным между агентурой де Голля, располагал в Париже еще одной, конспиративной квартирой. Но пока он ею не пользовался.

Когда боязнь новой опасности несколько поослабла, Жюль стал получать некоторое удовлетворение от своего пребывания в Париже. Вначале город произвел на него гнетущее впечатление. Блистательный Париж, всегда полный веселья и света, стал другим, будто погрузился в унылый сон. Город перестал смеяться. Это веселый-то Париж! На улицах много немцев и мало парижан. Молодых мужчин среди французов вообще не видно. Они либо скрываются, либо отправлены на работу в Германию. Бенуа находится в лучшем положении. С его бородой, в которой начинают искриться седые волоски, ему дают все пятьдесят. Людям такого возраста безопаснее появляться на улице.

Бенуа отсутствовал всего два года. И такие разительные перемены. Провинция! Например, совершенно исчезли такси. Их заменили велосипеды с колясками. Прямо как рикши в Китае. Откуда-то извлечены старинные фиакры, кареты, пролетки. Ездят на лошадях, как во времена дедов и прадедов. К тому же и цены дерут невероятные. Проехать в фиакре от площади Этуаль до Оперы стоит триста пятьдесят франков. Непостижимо!

Единственно, на чем отдыхает глаз, — это парижанки да еще цветы. Женщины центра по-прежнему элегантны. Жюль не знает, как они выглядят на окраине, в пригородах, он там не бывает, но на бульварах…

Правда, моды напоминают Париж начала двадцатого столетия: старомодные шляпки, юбки, обувь. Француженки возвратились к образцам девятисотых годов. Может быть, это сделано не без умысла. Как это говорится — голь на выдумки хитра.

Дамы извлекали из сундуков старые наряды, подобно тому как парижские владельцы автопарков возвращали к жизни фиакры и древние кареты. Бенуа нашел, что все это было очень мило и романтично — придает городу облик старимы, целомудрия.

И цветы… Что осталось неизменным в Париже — цветы. Их по-прежнему много.

Жюль бродил по знакомым улицам. Вот здесь был цветочный павильончик мадам Рюше, где продавала камелии очаровательная Гризет. Куда она делась, эта крошка? Бенуа вспомнил Тур, панику капитуляции. В такое время потеряешь кого угодно. Жаль… Какая фигурка! Статуэтка.

На месте деревянного магазинчика, утопавшего когда-то в сугробах цветов, торчали остатки стен да металлические рамы с разбитыми стеклами. Вероятно, павильон растащили на дрова. Но повсюду здесь торгуют цветами с рук. Целый базар. Иные продавщицы очень милы, но большинство — старухи. Маки, розы, королевские лилии, тюльпаны — каких только цветов, каких красок не увидишь на улице. Бенуа купил букетик фиалок у молоденькой девушки. Страшно дорого. Но для кого он купил? Мысли о Гризет по несложной ассоциации перескочили на других женщин. С Лилиан все покончено… Все… Осталась только обида. Черт с ней — неблагодарная!.. А что, если позвонить Люсьен?

Он так и сделал. Люсьен была дома. Оказывается, она никуда и не уезжала. Считает, что правильно сделала. Хорошо, что Жюль позвонил, она с удовольствием с ним встретится. Пусть заезжает.

С тех пор Бенуа стал часто появляться в обществе Люсьен. Два года наложили на нее свой отпечаток. Она уже не та свеженькая, пикантная Люсьен. Какая-то потрепанная, и цвет лица будто повылинял. Но и он ведь не тот и время не то. Ничего не поделаешь…

В первый же вечер Люсьен рассказала под большим секретом, что она состоит в тайной организации. Немцы о ней ничего не знают. Это так страшно, так страшно! Вдруг кто-нибудь выдаст… Организация называется обществом ньюдистов. Кто такие ньюдисты? Ну, как бы это сказать… Люди, исповедующие культ обнаженного тела. Люсьен никак не могла объяснить, что это значит. Ну, в общем ньюдисты не признают одежды. Встречаются в своем естественном виде. Мужчины и женщины. Летом вместе уезжают купаться. Великолепно, когда лунные ночи! Что может сравниться с красотой человеческого тела? Зачем нам скрывать ее? В городе тоже встречаются тайно. Немцы ничего не подозревают.

Пусть Жюль не проговорится кому-нибудь. Это тайна. Люсьен приложила пальчик к губам:

— Как видишь, мы все против бошей. Хочешь, я тебя введу в общество ньюдистов? Я могу за тебя поручиться…

Засыпая, она сонно сказала:

— Не проговорись, Жюль. Немцы грозят всех отправить в публичный дом или увезти в Германию… Я не хочу уезжать из Парижа… Отодвинься, мне жарко…

Жюль Бенуа намеревался тоже вступить в общество ньюдистов — все-таки любопытно. Но непредвиденный случай расстроил, оборвал все его планы.

5

Это было осенью, когда на каштанах вместо цветов-свечей появились колючие зеленые ежики. Бенуа сидел в кафе на открытом воздухе. По талонам здесь можно было получить кофе с ломтиком кекса и выпить рюмочку коньяку. Это уже без талонов. Кто-то должен был сюда прийти, что-то оставить Бенуа, и он в свою очередь должен что-то кому-то передать. Короче — в кафе назначили явку. Как все надоело! Вообще-то все делается очень просто. Человек садится за тот же столик, произносит пароль, вытаскивает пачку сигарет, заказывает кофе либо аперитив. Перед Жюлем тоже лежит пачка сигарет. Он расплачивается с кельнером, по ошибке сует в карман чужие сигареты и уходит. Новый посетитель не замечает ошибки. Через несколько минут он допивает кофе и тоже уходит. Вот и всё. Дома Бенуа исследует содержимое пачки и переправляет сигареты с шифрованными записями дальше. Просто и безопасно.

Но в тот день Жюль благодарил всех богов за то, что связной опоздал на несколько минут. Бенуа уже начал украдкой посматривать на улицу — где он запропастился? Глянул на часы — без десяти пять. Пора бы… Но вместо связного пришла полиция. Французские полицейские в сопровождении двух немцев-эсэсовцев. Потребовали предъявить документы. Очередная облава. Жюль протянул раскрытый паспорт французскому полицейскому.

— Мерси, месье, проходите.

Бенуа шагнул к выходу, но его остановил немец:

— Пусть этот бородатый останется.

Французский полицейский сказал:

— Извините, месье, такой порядок. Это ненадолго.

В кафе задержали еще несколько человек. Слава богу, что связной не попал в эту компанию. В участке допрашивал Жюля тот же немец в эсэсовской форме. Повертел в руках паспорт. Прищурившись, посмотрел в глаза Бенуа:

— Джед?

Жюль не понял.

— Джед? Горилла?

— Я не понимаю, что вы говорите.

— Не прикидывайся! Когда прибыл из Лондона? Где был сброшен? — Немец прилично говорил по-французски. Он засыпал Жюля вопросами. — Надеюсь, знаешь, что такое джедбург?

Жюль Бенуа с самого начала понял, о чем спрашивает немец. Он похолодел от страха. Джедбург — шифрованное название совместных действий англо-американских войск с маки, с движением Сопротивления. Всех, кого забрасывали из Лондона, называли джедами или гориллами — за бороды, выращенные где-нибудь в горах Савойи. Так вот оно в чем дело! Не вызвала ли подозрение борода Жюля? Очевидно, так это и было. Немец сказал:

— У русских партизан научились отращивать бороды… Но Париж вам не брянские леса. Когда был заброшен из Лондона?

Бенуа уверял, клялся. Он журналист. Живет там-то. А последнее время жил у тестя-виноторговца. Это можно проверить. Наконец, Бенуа знаком с господином Абетцем. Сейчас Абетц гаулейтер Парижа. Эсэсовец начал как будто верить — может, и в самом деле бородатый француз говорит правду.

— Хорошо, мы проверим. — Записал адрес парижской квартиры. — Где жили до приезда в Париж? — Тоже записал. — Кто там еще жил в Сен-Клу?

Жюль ответил: тесть, жена.

— Больше никого? Может быть, посторонние?

Тут и родилась подленькая, мстительная мысль в голове Жюля. Пусть Терзи сам имеет дело с немцами. Он не намерен его покрывать.

— Там был еще один француз. Бежал из Парижа.

Фамилия? — насторожился гестаповец.

— Леон Терзи…

Бенуа рассчитывал, что его тотчас же отпустят, но этого не случилось. Вежливый французский полицейский сказал — пусть месье немного посидит в соседней комнате. Там есть диван. Месье приказано задержать до проверки. Такой порядок. Это ненадолго.

Уже поздно вечером Жюля снова вызвали на допрос. Немец злорадно и торжествующе смотрел на бородатого француза.

— Что ты будешь говорить после этого? — Он держал на вытянутой ладони пистолет. Подкинул его, точно взвешивая. — Твой?

Все кончено! В руках немца был пистолет, оставленный Жюлем в своей квартире. Он совсем забыл про него. Пистолет был спрятан в спальне под матрацем. Зачем только Шарль вернул его после той истории с Терзи… Гестаповец явно издевался:

— Неплохая машинка. Американского производства…

Потом вдруг крикнул так громко, что Жюль вздрогнул:

— Где его взял? Говори!..

— Это не мой пистолет… Мне его дали… дал Терзи, который жил в усадьбе месье Буассона, моего тестя… Я здесь совсем ни при чем…

Насмерть перепуганного Жюля Бенуа отправили в тюрьму Сантэ. Туда поначалу свозят всех, без разбора — преступников и проституток. На воротах тюрьмы еще сохранилась надпись: «Свобода, равенство, братство…» Месяц он здесь кормил собой насекомых, потом его перевели в Ромэнвиль. Тюремные старожилы сказали: отсюда, если ты подследственный, увозят в Германию. А заложников расстреливают в Ромэнвиле…

Нет, Бенуа не заложник. С группой заключенных, скованных попарно, его везут на вокзал, грузят в вагоны — по восемь человек в купе. Так и везут всю дорогу, скованных наручниками по двое. Его сосед шутит: «Мы с тобой как сиамские близнецы». Жюль не отвечает на шутку. Молча глядит в окно. На полях уже снег. Заключенных везут в Маутхаузен, в лагерь.

А радист Андрэ ловко выпутался из западни. Он как раз собирался войти в кафе, когда заметил приближавшихся полицейских. Нырнул в табачную лавочку и сквозь витрину видел все, что произошло в кафе. Когда месье Бенуа увели полицейские, он понял — времени терять нельзя. Тотчас же бросился на вокзал и поспел к вечернему поезду. В Сен-Клу Андрэ приехал как раз вовремя. Прежде всего доложил месье Франсуазу. Начальник приказал немедленно покинуть усадьбу. Часа через три в Сен-Клу примчались на машинах немцы. Все переворошили вверх дном, обшарили подвалы, но ничего не нашли. Двое зашли в комнату Лилиан. На столе пепельница и окурки.

— Мадам курит?

Ясно, что ищут мужчин.

— Конечно. — В подтверждение Лилиан закурила сигарету. Боялась, как бы не закашляться. Один из полицейских взял статуэтку. Она ему понравилась — три лохматых обезьянки. Одна с закрытым ртом, другая с закрытыми глазами, третья с заткнутыми ушами. Смешные зверушки. Поставил статуэтку обратно. Значит, мадам живет здесь одна… Ах, с детьми, — хорошо. Как гулко бьется сердце у Лилиан! Неужели немцы не заметили пижамы Леона. Какое счастье!..

Полицейские в усадьбе ничего не нашли. Франсуаз, Шарль, Андрэ и Терзи укрылись в деревне. В доме оставался только месье Буассон — что ему могут сделать немцы? Он ни при чем. Терзи тоже хотел остаться, но Шарль Морен убедил его. Не следует рисковать.

Полицейские допытывались, кто такой месье Терзи, жил ли он здесь, где он сейчас. Месье Буассон не мог ответить ничего внятного, путался, запинался, и старший полицейский команды приказал забрать виноторговца с собой в Фалез.

Было ясно, что Жюль Бенуа не стал молчать на допросе. В усадьбу возвращаться нельзя. О полицейском налете рассказала Мари, которая прибежала сразу же, как только полиция покинула усадьбу. Она же принесла мужчинам и кое-что из вещей. Среди них Леон обнаружил свою любимую статуэтку. Тепло улыбнулся — это забота Лили. Обезьянок вернул обратно. Пусть Мари скажет, что он посылает их Лили на память. Самому Терзи нужно теперь видеть и слышать, иначе попадешься в лапы гестапо.

Пробираться в Париж решили двумя группами: Франсуаз с Андрэ, а Шарль с месье Терзи.

В усадьбе Буассонов наступила непривычная тишина. Управлять хозяйством принялась Лилиан с помощью дядюшки Фрашона. Он пуще всего боялся, как бы немцы не пошли обыскивать дома работников месье Буассона. Слава тебе, господи, — пронесло! Все, что было не так надежно прибрано, дядюшка Фрашон перепрятал подальше.

Глава тринадцатая

1

Осенью 1942 года и без того значительный штат американского посольства в Берне пополнился новой группой сотрудников во главе с Алленом Даллесом. Работники посольства, знавшие мало-мальски этого приземистого человека с неандертальскими надбровными дугами и низким лбом, многозначительно называли его: Даллес — брат Даллеса. Они подчеркивали этим положение, которое этот человек занимал в деловом мире Соединенных Штатов. Официально Аллен Даллес занял должность скромного рядового сотрудника консульства, но поселился он в отдельном особняке на Херренгассе, который в скором времени стал крупнейшим центром американского шпионажа в Европе.

Появление в Швейцарии Даллеса — брата Даллеса совпало с очередным заседанием могучей национальной ассоциации промышленников. Оно происходило в Нью-Йорке, все в том же фешенебельном отеле «Пенсильвания». Как и в минувшие годы, в номере люкс, где мягкие ковры и толстые стены скрадывали звуки, в бронзовых канделябрах горели свечи, а за столом председательствовал старейший и седовласый, как патриарх, Ламот Дюпон — глава фирмы «Дюпон де Немур энд компани».

Разговор на совещании затянулся, но резюмировали его итоги совсем кратко: надо действовать.

Обстановка, сложившаяся в стране и в Европе, особенно после катастрофы в Пирл-Харборе, вызывала много раздумий. Прежде всего, кампания за нейтралитет Соединенных Штатов не увенчалась успехом. Попытки деловых кругов удержать правительство Рузвельта от войны провалились. Это нужно было признать.

Члены национальной ассоциации не говорили прямо о постигшей их неудаче. Однако Аллен Даллес и его старший брат, которые присутствовали как душеприказчики и на этой тайной вечере, знали гораздо больше того, что говорилось здесь каждым из апостолов американского делового мира.

Братья Аллен и Джон Фостер Даллес были в курсе дел любого из джентльменов, сидящих вокруг стола в нью-йоркском отеле. Они знали всю их подноготную: их настроения, мысли, далеко не всегда совпадавшие с мыслями честных людей. Но для братьев-адвокатов мнение их богатых клиентов было их собственным мнением. Как же иначе? В этом основа бизнеса…

Среди постоянных и многолетних клиентов юридической конторы «Салливан энд Кромвель» значились десятки крупнейших американских фирм. Естественно, что у каждой из них были свои производственные и коммерческие тайны. Душеприказчики-адвокаты не только владели этими тайнами. Порой сокровенные дела выполнялись руками Даллесов. И вот сейчас кое-что всплыло на поверхность. Начались разоблачения, появились неприятные сообщения в печати. Дело касалось тайных связей американских промышленных магнатов с германскими монополиями. Это вызывало тревогу среди джентльменов, собравшихся на заседание в отеле «Пенсильвания».

Однако тревога не всегда вызывает раскаяние. Бизнес остается бизнесом. Каждый из магнатов-апостолов, что сидели при мерцании свечей за столом, с негодованием отверг бы малейшее обвинение их в предательстве, в забвении национальных интересов. Прежде всего — что значит предательство? Каждый из членов промышленной ассоциации состоял членом общества «Америка прежде всего». Это ли не патриотическая организация! К сожалению, общество недавно закрыли сторонники нового курса президента Рузвельта. Руководителей обвинили в связях с германскими резидентами. Но то были деловые связи…

Джон Фостер Даллес, к примеру, не испытывал угрызений совести за события многолетней давности, хотя они имели прямую связь с сегодняшним днем. Это случилось вскоре после первой мировой войны, когда американский капитал золотым потоком устремился в Европу. Даллес-старший приложил тогда немало стараний, чтобы подготовить и осуществить «план Юнга». Этот план с чудодейственной быстротой позволил восстановить на американские капиталы тяжелую германскую промышленность. Пусть теперь называют ее кузницей войны, но дело-то уже сделано. Пакеты немецких акций оказались в сейфах «Дженерал моторе», «Стандард ойл», Телеграфно-телефонного треста, Дюпона, Форда и многих других клиентов адвокатской конторы «Салливан энд Кромвель».

Контора Даллесов вышла на широкую международную арену. В списках клиентов появились бельгийские, французские, английские и, конечно, германские фирмы. «Салливан энд Кромвель» стала представлять интересы крупнейшего немецкого химического треста «ИГ Фарбениндустри»; завязывались дружеские и деловые связи с германскими коллегами, с тем же Гергардом Вестриком, главой адвокатской фирмы «Альберт унд Вестрик», с банком Шредера…

Приход Гитлера к власти не только не ослабил, но значительно укрепил возникшие связи. Экономическое содружество пошло на общую пользу. Вложенные в Германии капиталы давали отличную прибыль. Многие американские бизнесмены получили германские правительственные награды. Старик Генри Форд стал кавалером ордена «Большого креста германского орла». Форд получил орден из рук самого Гитлера. Установить выгодные деловые связи с Германией помогла контора Даллесов. Братья-адвокаты хорошо знали, как это было.

2

«Стандард ойл» — нефтяная монополия Соединенных Штатов, — несомненно, является одной из самых гигантских представительниц делового мира Америки. В промышленности Третьего рейха такое же место занимал химический трест «ИГ Фарбениндустри». За спиной американской нефтяной фирмы стоял богатейший человек Штатов — Рокфеллер, а химическим трестом Германии управлял директорат, или, как его часто называли в империи, «совет германских богов».

И вполне естественно, что в капиталистическом мире дня эти гиганта имели друг к другу взаимное тяготение.

Когда-то, еще перед войной, «совет богов» предложил американским коллегам выгодную сделку. Химический трест заявил, что он готов добровольно отказаться от конкуренции на мировом нефтяном рынке. Больше того, в Германии тогда только что начинало развиваться производство искусственного бензина, и «совет богов» гарантировал, что и этот вид горючего не будет выходить за пределы Германии. Пусть «Стандард ойл» сбывает свою продукцию где угодно, весь мир в ее распоряжении. «ИГ Фарбен» отказывается от конкурентной борьбы, но за такую услугу химический трест хочет получить свою долю от прибылей американской компании.

Кого не соблазнит такое предложение! Тем более, что «совет богов» потребовал себе не такую уж большую долю прибыли. Контракт заключили довольно быстро. Юридическая контора «Салливан энд Кромвель» принимала в этой сделке самое горячее участие. Обе стороны обязались взаимно обмениваться патентами секретных изобретений, касающихся производства искусственного бензина и каучука. Само собой разумеется, что «ИГ Фарбен» и «Стандард ойл» договорились хранить свой контракт в глубокой тайне. Нормальных деловых отношений не нарушила даже война. Они продолжали существовать, хотя Соединенные Штаты давно воевали с Германией.

«ИГ Фарбен» исправно получал все, что касалось технических новинок в нефтяной промышленности Штатов. Естественно, что трест должен был давать что-то взамен. Должен был… Но немцы не торопились знакомить американских коллег со своими производственными секретами.

Впрочем, это не беспокоило руководителей «Стандард ойл» — в их руках находились гигантские нефтерождения и каучуковые плантации Азии. Главное — удалось избавиться от конкурента и сохранить монопольное положение на мировом рынке. Пусть немцы, лишенные доступа к запасам нефти, добывают бензин из угля. Это их дело.

Но война изменила положение. Конечно, Гитлер не смел бы и мечтать о войне, не располагая производством искусственного горючего.

И теперь выходило, что «Стандард ойл» помогала Гитлеру создавать военный потенциал. Так, во всяком случае, утверждают сторонники Рузвельта. Они обвиняют руководителей фирмы в отсутствии патриотизма. Можно себе представить, какой бы поднялся вой, знай они о всех секретных параграфах соглашения.

Еженедельно коммерсанты «Стандард ойл» отправляли из Соединенных Штатов в Англию сотни тысяч тонн авиационного бензина. Поставки в Англию из месяца в месяц возрастали — воздушные налеты на Германию требовали все больше горючего. Но в связи с этим создавалось парадоксальное положение. Ведь от каждого литра проданного бензина «ИГ Фарбен» в Берлине получал свою долю прибыли. Получалось, что германский трест извлекал материальную выгоду из бомбардировок Германии. Чем больше налетов, тем выше доходы…

Впрочем, такое же положение складывалось и в самих Соединенных Штатах. Незадолго до того, как деятели национальной промышленной ассоциации собрались в отеле «Пенсильвания» на ежегодное заседание, в лабораторию «Стандард ойл» явился представитель американского военного министерства. Капитан предъявил документы и захотел познакомиться с секретами производства искусственного каучука.

Американская армия оказалась прямо-таки в катастрофическом положении. После нападения на Пирл-Харбор японцы очень быстро вторглись в страны Юго-Восточной Азии и захватили большинство каучуковых плантаций. Америка осталась без каучука. Представитель военного ведомства был молод и горяч. Он сказал — надо расширять производство на других заводах, иначе это грозит поражением в войне. Ни одна современная армия не может прожить без каучука. Капитан произнес патриотическую речь, доказывал, убеждал раскрыть секреты. Главный химик послал капитана в дирекцию, но и там отказались раскрыть тайну производства искусственной резины. В Америке действовал закон о сохранении производственной тайны. Знал бы обескураженный, расстроенный капитан, что этим патентом давным-давно пользуются немцы на основе все того же секретного соглашения.

Но было бы верхом несправедливости упрекать в непатриотичности только воротил фирмы «Стандард ойл». Примерно такое же положение было и в «Дженерал моторс». Представителем этой компании в ассоциации был ее вице-президент — язвительный Уильям Надсен. Мистер Гаррисон представлял телефонный трест. Оба они ощущали некоторую тревогу, вызванную разоблачениями печати.

Те же неприятности возникали у Дюпона, у Форда…

Кто бы мог подумать, что так обернется дело с автомобильной фирмой «Оппель»! Оказывается, она стала поставщиком боевых машин для немецких армий. Дело в том, что контрольный пакет оппелевских заводов принадлежит «Дженерал моторс». Надсен сумел выгодно купить акции. «Дженерал моторс» строила, модернизировала заводы близ Франкфурта-на-Майне. Теперь фирму «Дженерал моторс» тоже обвиняют в финансировании германских военных заказов.

Могут раскрыться и давние связи Дюпонов. Слава богу, до этого еще не дошло, но братья Даллесы посвящены и в эту тайну. Когда Гитлер стал канцлером, один из Дюпонов подписал секретный договор с немцами о тайной поставке оружия Германии. С германской стороны выступил коммерсант, назвавший себя господином Гиера, Под этим именем скрывался Питер Бреннер, международный шпион, орудовавший в тринадцати странах. Гиера работал на немцев. Он не скрывал этого, когда вел переговоры с Дюпоном. В то время вывоз оружия из Штатов был запрещен. Гиера нашел выход: оружие окольными путями доставляли в Голландию, а оттуда переправляли в Германию. Так начинал вооружаться Гитлер.

Но это было только началом. Позже Дюпон заключил контракт с «ИГ Фарбениндустри», финансировал военную промышленность Германии, обменивался патентами… Так же как директора «Стандард ойл», он отказался передать государственным американским военным заводам секрет взрывателя. С какой стати он будет лишать себя выгоды… Речь шла о массовом производстве взрывателей, начиненных тетраценом. Немцы уже давно имели и этот американский патент…

То же самое случилось с производством алюминия, оптических приборов, искусственного хинина, магния, вольфрама и разных видов стратегического сырья. Заключив картельные соглашения с американскими фирмами, немцы всячески тормозили развитие военного потенциала Соединенных Штатов. Кто бы мог думать, что они так вероломны! Если бы знать это раньше… Немцы просто скомпрометировали американские деловые круги…

Изображая святую наивность, члены национальной ассоциации огорченно сетовали на обманщиков немцев, готовы даже винить их во всех смертных грехах, но втайне повторяли: так было, так есть и так будет. Разрывать картельные отношения они не собирались.

Разве прадед пушечного короля Германии Круппа еще триста лет назад, в Тридцатилетнюю войну, не снабжал оружием и католиков и протестантов? Разве не происходило то же самое четверть века назад, в первую мировую войну? Тот же Тиссен продавал англичанам снаряды по шестьдесят восемь марок за штуку, а со своего германского правительства требовал по сто семнадцать марок… В те годы французы стреляли в немцев снарядами, на которых стояла немецкая марка Круппа, а британская фирма «Метро Виккерс» откладывала на счет Круппа по одному шиллингу и три пенса за каждый выстрел, сделанный из английских пушек по немецким позициям. Тогда тоже существовали патенты, а «Метро Виккерс» делала взрыватели, дистанционные трубки по немецким патентам.

Где-то на Сомме в первую мировую войну английские солдаты отбили у немцев полевую пушку. Схватка была тяжелая, на артиллерийской позиции полегло немало английских парней. Пушка стала негодной. Тогда и решили превратить ее в памятник павшим английским солдатам. Пушку подняли на пьедестал. Она возвышалась над братской могилой. Только позже кто-то обнаружил на пушке маленькую табличку с позеленевшей, едва различимой надписью. На ней сохранилось название фирмы, завода, изготовлявшего пушку. Это была английская фирма «Метро Виккерс» из Бирмингема…

Так было, так есть, так будет!.. Апостолы делового мира не испытывали угрызений совести. Ламот Дюпон сказал:

— Мы должны быть предусмотрительными. Война не может продолжаться вечно. А что дальше? — Он сам ответил на свой вопрос: — Мы не можем терять ни одной позиции. Ни в Европе, ни в Штатах. Рузвельтовская пропаганда уже принесла нам тяжелый ущерб. Надо действовать. Обстановка в Европе может измениться.

Ламот Дюпон намекал на события под Сталинградом. Русские оказались сильнее, чем можно было предполагать. Германские войска толкутся на месте. Американские интересы требуют, чтобы в Европе были свои доверенные люди. И потом, надо пресечь наконец безответственные разговоры о том, что в Штатах сильны прогерманские настроения, Дюпон выразил недовольство поведением некоторых работников ид министерства юстиции, Создаются всякие комиссии по расследованию, заместитель главного прокурора выступает с заявлениями в печати, кого-то разоблачает. Пора это прекратить.

Дюпон не стал называть факты, их знает каждый. Гергарду Вестрику пришлось покинуть Соединенные Штаты. Какой-то журнал назвал его гитлеровским эмиссаром. Это раз. Пришлось ликвидировать общество «Америка прежде всего». Это два. Георг Сильвестр Фирек посажен в тюрьму… Распущена организация священника Чарльза Кофлина… Если всё сосчитать — не хватит пальцев обеих рук.

Сторонники рузвельтовского курса утверждают, что в Штатах насчитывается больше сотни профашистских обществ типа «Серебряных рубашек», «Христианского фронта», ку-клукс-клана, германо-американского союза. Недавно заместитель генерального прокурора Тэрмэн Арнольд заявил в сенатской комиссии, что за одну неделю органы прокурорского надзора обнаружили сто шестьдесят два картельных соглашения «ИГ Фарбен» с американскими фирмами. Прокурор бросил упрек, что свыше двухсот американских фирм в разной степени способствовали вооружению нацистской Германии. Арнольд назвал несколько фирм, в том числе «Стандард ойл» Дюпона…

Надо принять меры и заставить этих говорунов прикусить языки… Такие возможности найдутся. Но самое главное — нужно позаботиться об укреплении американских позиций в Европе. Прежде всего в Германии. Для этого надо посылать в Европу своих людей. Прежде всего пусть-ка поедет туда мистер Аллен Даллес — у него есть опыт и связи. Официально он может отправиться через Пентагон или через ОСС — Управление стратегической разведки. Мог бы поехать и Уильям Дрейпер от банка «Диллон Рид компани», полковник Состенес Бен от телеграфного треста, тем более что он в свое время лично встречался с Гитлером…

Ламот Дюпон продолжал говорить, и члены ассоциации одобрительно кивали головами. Так в отеле «Пенсильвания», на совещании американских магнатов-апостолов, объединенных в национальной промышленной ассоциации, был предрешен вопрос о поездке в Европу младшего из братьев Даллесов.

3

Последние недели перед отъездом из Штатов Аллен Даллес проводил в непрестанных деловых встречах, тайных переговорах, в обсуждениях планов предстоящей работы. Из Пентагона он отправлялся в государственный департамент, из департамента в банк Шредера, потом к Дюпону, а в это время его уже ждали в главной дирекции «Стандард ойл» и приглашали для конфиденциального разговора в «Дженерал моторе». Постепенно портфель посланца американского делового мира в Европу пополнялся все новыми и новыми рекомендательными письмами, деликатными поручениями, списками нужных людей.

Даллеса — брата Даллеса просто рвали на части. В те адвокат-разведчик сделался популярнейшим человеком в кабинетах директоров главнейших американских фирм, трестов, промышленных корпораций. Всюду он был желанным гостем, каждый давал ему поручения, советы, наставления, стремился заинтересовать выгодным, солидным предложением.

Наиболее значительный разговор произошел в великолепном кабинете директора «Стандард ойл» мистера Дэвиса. Говорили с глазу на глаз. В кабинете нельзя было обнаружить ни одной лишней вещи. Строгая обстановка располагала к конкретной и деловой беседе. В разговоре тоже не было ничего лишнего. Мистер Дэвис протянул Даллесу два рекомендательных письма — от Шмица и Ильгнера.

— Это братья директоров «ИГ Фарбен», — сказал Дэвис. — Надеюсь, вам не надо напоминать, что они приняли американское подданство и стали полноправными американцами — Дитрих Шмиц и Рудольф Ильгнер. Их рекомендации откроют вам многие двери. Быть может, вам удастся связаться с Георгом фон Шнитцлером, — передайте ему, что наши деловые отношения с «ИГ Фарбен» остаются в силе. Война — явление временное. Скажите, что нас могут интересовать новые капиталовложения в германскую химическую промышленность. Конечно, на определенных условиях… Советую использовать Банк международных расчетов. Пока эго единственный оазис, где можно встречаться на нейтральной почве с нашими… э-э… противниками. Воспользуйтесь тем, что фон Шнитцлер и барон Курт фон Шредер — члены правления этого банка.

Мистер Дэвис говорил о Банке международных расчетов в Базеле. Несмотря на войну, в нем сотрудничали английские, германские и американские финансисты. Работали дружно. Возглавлял банк американский банкир Томас Маккитрик. С немецкой стороны в правление международного банка входили министр Ялмар Шахт, Герман Шмиц от «ИГ Фарбен» и барон Курт фон Шредер. С этими людьми следовало связаться потеснее.

Имя барона фон Шредера упоминалось часто и в других разговорах., В каждой стране были свои Шредеры — в Берлине, Лондоне и Нью-Йорке. Они являлись представителями единой генеалогической ветви банкиров, были связаны финансово-родственными узами. Аллен Даллес получил рекомендательное письмо и к Курту фон Шредеру, находившемуся в фаворе у Гитлера. Когда-то Шредер оказал Гитлеру неоценимую услугу — финансировал нацистскую партию в тяжелые для нее времена. Теперь барон Шредер был членом по меньшей мере тридцати наблюдательных советов германских промышленных трестов.

Накануне отъезда в Европу Аллен Даллес долго разговаривал с братом в его старинном нью-йоркском доме. С самодовольной усмешкой Аллен сказал, указывая на свой портфель:

— Здесь лежат интересы пятнадцати миллиардов американских долларов. Я должен буду представлять их в Европе.

— Ты прав, Аллен, это делает честь нашей конторе. Но не забывай одного: главное для нас не только выиграть войну. Надо нам обеспечить свои интересы в послевоенном мире. Меня тревожит положение на советско-германском фронте. Нельзя допустить, чтобы большевизм проник в Европу. В нужный момент мы прекратим воину. Твоя задача не упустить этот момент. Это не так просто сделать. Используй опыт Роберта Мерфи в Северной Африке. В современной разведке нельзя ограничиваться только военной стороной дела. Выражаясь словами Черчилля, надо создавать, а не только использовать выгодную ситуацию. Впрочем, ты все это знаешь не хуже меня…

Потом они заговорили о военной оппозиции в Германии. Разведывательный отдел Пентагона был в курсе событий и за спиной заговорщиков видел направляющую руку Черчилля. Ганс Гизевиус — британский агент. Немецкие генералы этого не подозревают. Лучше всего взять руководство оппозицией в свои руки. До поры до времени заговор против Гитлера следует заморозить.

Джон Фостер Даллес рекомендовал брату обратить внимание на участника оппозиции Карла Герделера — он руководит иностранным отделом машиностроительной фирмы Роберта Боша. Несомненно полезный человек. Фирма Боша — давний клиент адвокатской конторы Даллесов… Даллесы представляют интересы Боша в Америке. Герделер теснее, чем кто другой, связан с американскими деловыми кругами. С другой стороны, у Карла Герделера большие связи в Германии — с тем же Круппом, Герделер человек солидный, он долго был председателем немецкого союза предпринимателей.

Братья Даллесы засиделись далеко за полночь. Было решено, что надо брать ставку именно на Карла Герделера. Это на тот случай, если придется воспользоваться услугами немецкой военной, или, как ее называют, «верхушечной», оппозиции.

На другой день Аллен Даллес, глава Управления стратегической разведки Соединенных Штатов в Европе, был уже на пути к месту своей новой работы.

4

Всеми правдами и неправдами Ганс Бернд Гизевиус все же перебрался из Берлина в Швейцарию. Помог ему адмирал Канарис. Канарису важно было иметь своего человека в Берне — безопаснее осуществлять связь с Западом. С начала войны нейтральная швейцарская столица сделалась пристанищем для сонма шпионов, осведомителей, резидентов, опытных и начинающих разведчиков. Агенты британской Интеллидженс сервис, французской Сюрте, американской Си-ай-си, итальянской Овра, немецкого Абвера, румынской сигуранцы, испанской сигуридад и множество других представителей тайного мира разведчиков заполнили гостеприимный швейцарский город. Они работали кельнерами, директорами отелей, клерками, владельцами подставных фирм, магазинов, игорных домов, чистильщиками обуви, сотрудниками торговых и дипломатических миссий. Остряки уверяли, что в Берне на каждый десяток местных жителей приходится два-три иностранных шпиона. Может быть, эта статистика была не так уж далека от истины…

Импозантный и представительный Гизевиус появился в Швейцарии вскоре после капитуляции Франции. Но первые его шаги в шпионском Вавилоне на поприще двойника (официально он работал в германской разведке) едва не закончились провалом. Начальник бернского отделения Абвера, старый и фанатичный нацист, что-то заподозрил. К счастью, он поспешил раскрыть свои карты. Начальник обвинил Гизевиуса в тайных сношениях с английскими резидентами. Произошло бурное объяснение. Шеф бернской разведки грозил, стучал кулаком и предупредил, что немедленно поедет в Берлин и лично доложит там о своих подозрениях. Вот только напишет рапорт.

Но Гизевиус опередил начальника. Он в тот же день улетел самолетом в Германию, прямо с аэродрома явился к адмиралу Канарису и предупредил его о нависшей опасности. Канарис тоже не стал терять времени — приказал немедленно вызвать не в меру ретивого разведчика, как только тот прибудет в Берлин. Он появился следом за Гизевиусом часа через два.

Канарис не на шутку встревожился. Ведь совсем недавно он сам едва не провалился из-за глупости бывшего французского премьера Даладье. Премьер так поспешно бежал из Парижа, что оставил в личном сейфе все наисекретнейшие документы. Среди них оказалось и донесение Гизевиуса по поводу встречи участников оппозиции, кстати тоже происходившей в Швейцарии. Там был Шахт, Герделер, кто-то из генералов. Обсуждали политическую обстановку, после того как германские войска заняли Прагу. Ни у кого не оставалось сомнений, что следующий шаг Гитлер сделает в Польшу. Конечно, если французы и англичане не займут твердой позиции. Об этом Гизевиус и информировал Даладье. Счастье, что в Париже оказался Ганс Остер — сотрудник и доверенное лицо Канариса. Он успел вовремя изъять опасный документ из личного сейфа сбежавшего премьера. И вот теперь нависла новая угроза разоблачения.

— Зачем вы приехали из Берна? — грозно спросил он, — Разве я вызывал вас? Почему вы приехали без вызова, герр гауптштурмфюрер?!

Начальник бернского отделения начал докладывать о причинах, побудивших его так экстренно явиться в Берлин.

— Вы подозреваете Гизевиуса? Имейте в виду, он у меня вне подозрений. Чем вы можете доказать?

Доказательств не было. Только донесение осведомителя, проследившего, как Гизевиус выходил из явочной квартиры британского резидента.

— Ваши обвинения необычайно серьезны. — Канарис нахмурил брови, и они соединились в одну линию. — Если это так, Гизевиус немедленно будет повешен. Немедленно… Но если ваши подозрения не подтвердятся, я первым повешу вас. И тоже немедленно. Мнительность для разведчика так же опасна, как и потеря бдительности. Вы настаиваете на своем обвинении?

Начальник бернского отделения испуганно и неуверенно пролепетал:

— Нет, прямых улик у меня не имеется, но…

— Так вот что: видно, у вас не в порядке нервы. Вы давно не лечились?.. Давно… Это видно. Поедете в санаторий для нервнобольных. На несколько месяцев. Работу в разведке вам придется оставить. Приказ и документы получите в канцелярии. Идите!.. И забудьте о ваших подозрениях! Никому и ни слова!.. Лечите нервы!..

Огорошенный разведчик покинул кабинет адмирала. Он был доволен, что все кончилось хотя бы так. С Канарисом шутки плохи — в два счета вздернет на виселицу. А Гизевиус и в самом деле, может быть, ни при чем…

Ганс Гизевиус возвратился в Берн, но стал вести себя осторожней. Иногда он приезжал в Берлин, но большую часть времени проводил в Швейцарии.

Глава четырнадцатая

1

В конце сентября 1942 года Франц Гальдер вынужден был заявить об отставке с поста начальника генерального штаба. Его сменил сорокасемилетний фон Цейтцлер, сумевший завоевать расположение Гитлера. Отставка Гальдера произошла в разгар Сталинградской битвы, после бурного и неприятного объяснения в Вольфшанце — в полевой ставке фюрера. Гальдер предчувствовал грозу, когда явился с докладом в ставку, но он не предполагал, что все так кончится.

Гитлер встретил начальника штаба мрачным вопрошающим взглядом:

— Ну?..

Педантичный Гальдер раскрыл папку и приготовился докладывать обстановку на Восточном фронте.

— Оставьте! — Гитлер нетерпеливо прервал Гальдера. — Говорите о Сталинграде, Иное меня не интересует.

— К сожалению, положение без изменений, мой фюрер. Русские фанатично сопротивляются. Борьба идет внутри города. Южнее Сталинграда передовые части шестой армии вышли к берегам Волги. Генерал фон Паулюс сообщает…

Все еще сдерживаясь, Гитлер снова прервал начальника штаба:

— Знаю!! Что вы докладываете мне двадцать раз то же самое? Вы мне скажите: когда будет взят Сталинград? Что вы намерены делать?

— Если разрешите, мой фюрер… — Гальдер остановился, облизал пересохшие вдруг губы. — Мне кажется, нам следует временно прекратить наступление. Шестая армия несет тяжелые потери…

— Что?! — Гитлер побагровел, потом лицо его стало пепельно-серым, рот скривила нервная судорога. Накопившаяся ярость нашла выход в истерическом крике. — Что? Вы не генерал, а… а ефрейтор!.. Командуйте ротой!.. Я спрашиваю вас — когда падет Сталинград?!

Гальдер пытался что-то сказать. Гитлер опять его перебил:

— Что это? Что! — Он потряс перед Гальдером листками стратегического плана. Швырнул их на пол к ногам начальника штаба. Гальдер поднял. Это был план летнего наступления на Восточном фронте. — Прочитайте, что здесь написано! Читайте!., Где ваши сроки?!

Гальдер, даже проснувшись среди ночи, мог бы на память повторить этот план: 10 июля овладеть Борисоглебском, 25 июля Сталинградом, 10 августа Саратовом, 15 августа взять Куйбышев, 10 сентября Арзамас, 25 сентября занять Баку и на этом закончить летнюю кампанию 1942 года.

Но начальник штаба молчал. Гальдер еще надеялся, что гнев фюрера иссякнет и он сможет более спокойно объяснить ему обстановку. Но Гитлер продолжал неистовствовать. В кабинете были еще Йодль и Кейтель. Они вдруг тоже стали враждебно глядеть на Гальдера. Ну конечно… и они тоже хотят теперь свалить всё на начальника штаба. Поддержки от них не дождешься…

— Вы опоздали уже на два месяца! — задыхаясь, кричал Гитлер. — На два месяца!.. Слушайте, вы!.. Завтра двадцать пятое сентября — где Баку? Я вас спрашиваю! Отвечайте!.. Где Баку?..

— Мы продвинулись на четыреста пятьдесят миль восточнее Ростова… — выдавил из себя Гальдер.

Но это вызвало у фюрера только новый приступ гнева:

— Мне нужна Россия, а не мили!.. Вы протоптались на месте два месяца, генерал Гальдер! Где Сталинград?! У меня на Востоке двести сорок дивизий, миллионы солдат, а вы предлагаете мне остановить наступление… Если не можете управлять войсками, командуйте ротой. Ступайте!.. Вам лучше самому подать в отставку, генерал Гальдер! Иначе… иначе я прогоню вас, как денщика!..

Гальдер попятился к двери. Он понял — оправдываться бесполезно. Он только спросил:

— Кому передать дела?

— Курту фон Цейтцлеру… Этот пост я передам ему, чтобы осуществить идеи моей стратегии. Он станет рупором моей воли.

В словах Гитлера появились патетические нотки — первый признак, что приступ гнева отходит. Он резко нажал кнопку звонка. Явился адъютант Шмундт.

— Пригласите фон Цейтцлера!..

С новым начальником штаба Гальдер столкнулся в дверях. Его заранее вызвали в ставку. Значит, все было предрешено.

Толстенький Цейтцлер важно проследовал в кабинет фюрера. Его карьера была подобна молнии — шаровой молнии, Как потом говорили, подразумевая его шарообразную фигуру, его кругленькую головку, пухлые, розовые щечки и такую аккуратную лысинку. Из заурядного штабного генерала он сделался правой рукой фюрера.

Генерал Гальдер затаил тайную, глухую обиду на Гитлера. В самом деле — обращается как с денщиком. Вот и его постигла судьба Браухича, Геппнера, фон Бока, Рунштедта, судьба многих других генералов… А Гальдер наивно думал, что наступило взаимное понимание. Из-за этого он отошел от военной оппозиции… Убеждал всех, что теперь генералам по пути с Гитлером. Как он ошибся!.. Гальдер невольно подумал о последнем визите Гизевиуса… Не встретиться ли ним снова? Гизевиус сидит где-то в Швейцарии. На всякий случай… Гитлер становится нестерпимым…

Начальником генерального штаба сухопутной армии стал Курт фон Цейтцлер. Гальдер и к нему стал вдруг испытывать неприязнь. Действительно, рупор — к нему удачно пристала меткая кличка: «Хис майстес войс» — голос моего хозяина. Есть такая английская патефонная фирма, на ее пластинках нарисована собачонка перед граммофонной трубой. Она сидит и внимательно слушает голос хозяина… Цейтцлер тоже прислуживается и ходит на задних лапках…

Низвергнутый начальник штаба уже забыл, что он вел себя точно так же.

А Цейтцлер не обращал внимания на недружелюбное отношение генералов. Сын провинциального священника из Луккау, он, быть может, от своего отца перенял черты характера, которые позволили ему сделать такую молниеносную карьеру. Вскоре после того как он получил назначение, Цейтцлер выкинул ловкий кунстштюк: из-под Сталинграда в имперскую канцелярию прислали подарок — флягу воды, зачерпнутой из Волги. Это была затея Курта фон Цейтцлера. Новый начальник штаба попал в самую точку. Гитлер радовался, как мальчишка. Разлил волжскую воду в бокалы, пил, как вино, произнес тост… Волжская вода пьянила фюрера.

Но, вопреки всему, положение в Сталинграде оставалось неизменным. Русские дьявольски сопротивлялись. Так прошло еще два месяца. 19 ноября встревоженный Цейтцлер позвонил Гитлеру. Гитлер еще спал, и начальник штаба не решился его разбудить. Передал адъютанту:

— Как только фюрер проснется, сообщите ему, что сегодня утром русские начали наступление против Донского фронта третьей румынской армии. Это к западу от Сталинграда. Передайте, что мы приняли соответствующие контрмеры. Армейские резервы и танковый корпус генерала Гейма подняты по тревоге. Они готовы вступить в действие.

Вечером Цейтцлер лично явился к Гитлеру для доклада.

— Положение осложнилось, мой фюрер, — возможно спокойнее сказал он. — В первой половине дня противник повел наступление и против четвертой румынской армии — южней Сталинграда… Более точных сведений пока нет.

— А что происходит с третьей румынской армией?

— Картина неясная. Русские совершили два глубоких прорыва. На корпус Гейма возложена задача ликвидировать прорыв. Надеюсь, это удастся сделать. — Цейтцлер старался смягчить доклад.

Гитлер пока не принимал всерьез русского наступления. Он сказал:

— У Гейма две танковые дивизии, — разве этого не достаточно?

— Несомненно, мой фюрер, — согласился фон Цейтцлер. — Кроме того, у Гейма есть румынская дивизия. Правда, она еще не была в бою. Осложняет положение густой туман, опустившийся в районе боевых действий. Действия нашей авиации затруднены. И еще одно — румынские части разбросаны на широком участке фронта. Нам нужно внимательно следить за наступающей группировкой русских южнее города.

— Смотрите, чтобы там ничего не случилось. Предупредите Гейма. Я не спущу ему, если…

Цейтцлер представил себе узкое, худое лицо Фердинанда Гейма, его голубые навыкате глаза, как у застарелого диабетика. Вот кому он не завидует. Русские войска прорвались через его участок фронта. В случае провала на Гейма повалятся все шишки. Цейтцлер понимал, какие серьезные последствия может иметь контрнаступление русских. Но он по-прежнему опасался высказывать свои опасения Гитлеру. Только намекнул:

— Я уже принял меры, мой фюрер. Возможно, русские хотят соединить свои ударные клинья. Вот так, — Цейтцлер показал на карте.

— Ну, это просто смешно делать такие предположения. Давайте подождем до завтра…

Через три дня Цейтцлер доложил, что наступающие русские группировки соединились западнее Сталинграда и войска армии фон Паулюса окружены. В районе Калача русские за два дня продвинулись на сорок миль. Положение было угрожающим… Гитлер поспешил из Мюнхена в главную ставку в Вольфшанце. Генерала Гейма он приказал сместить, посадить в тюрьму и отдать под суд.

Еще через два дня начальник штаба снова докладывал фюреру обстановку. Он больше не скрывал своей тревоги. К югу от Сталинграда немецкие войска за неделю потеряли около семидесяти тысяч пленными. Потеряны тысяча танков и пятьсот самолетов. Русские вводят большие силы в оба прорыва. Они заметно усиливают нажим в западном направлении. Возникает вопрос, как быть с армией Паулюса: остаться ли ей в Сталинграде или прорываться на запад? Паулюс просит предоставить ему свободу действий.

— Я тоже не вижу иного выхода, мой фюрер, — заключил Цейтцлер свое сообщение.

— Никогда! — Гитлер заметался по кабинету. — Шестая армия останется в Сталинграде! Я никогда не откажусь от удара по Волге. Это основная артерия русской стратегии. Вы повторяете, Курт Цейтцлер, предложение Гальдера. Вы знаете, почему он ушел в отставку. Так больше не говорите об этом… Я не дам, не позволю миру стать свидетелем такого позора, чтобы Германия потерпела поражение именно у Сталинграда!.. У Сталинграда… Нет, мы должны удержать город во что бы то ни стало! Разве могли русские что-нибудь сделать с Демьянским котлом?

Но события под Сталинградом развивались неотвратимо. Попытки прорваться извне к окруженной армии Паулюса не увенчались успехом. А Гитлер в непостижимом упрямстве продолжал считать Сталинград большевистским талисманом, которым надо во что бы то ни стало овладеть, чтобы добиться победы в России. Генерал Паулюс, начавший подготовку к прорыву, вскоре отменил свой приказ. Из Берлина по радио пришла шифрограмма — армии оставаться в осаде. Двести двадцать танков, сосредоточенных в западной части котла, снова отвели к Сталинграду.

Геринг тоже не выполнил своего обещания. Авиация не смогла обеспечить по воздуху снабжение окруженной трехсоттысячной армии. Заверения рейхсмаршала оказались пустым бахвальством.

В середине декабря начальник штаба сдержанно доложил Гитлеру — очередная попытка прорвать блокаду извне не удалась. Контрнаступление танковой армии Гота провалилось. Половина танков даже не дошла до места своего назначения. Фон Цейтцлер снова рекомендовал дать приказ Паулюсу пробиваться навстречу генералу Готу.

Гитлер спросил о положении на Кавказе.

— Положение тяжелое. Не хватает войск, чтобы укрепить фронт северо-восточнее Ростова. Новое русское наступление против итальянского участка фронта сковывает все большие силы. В то же время шестая армия бездействует. Ее надо вывести из окружения. Если не сделать этого, кавказский фронт может рухнуть.

— Нет, я не уйду от Сталинграда! — Гитлер продолжал упорствовать. — Я верю в фон Паулюса. Подготовьте приказ о присвоении ему звания фельдмаршала. Подумайте, как переслать ему маршальский жезл.

В последний день января Гитлер передал по радио свое поздравление — командующий окруженной под Сталинградом шестой германской армии фон Паулюс стал фельдмаршалом. На другой день Цейтцлер явился на прием к фюреру. Последнее время он ежедневно встречался с Гитлером. Начальник штаба сказал:

— Со вчерашнего дня прекратилась радиосвязь со Сталинградом. — Он прочитал последнюю радиограмму: «Русские перед дотом. Прекращаю связь»…

— Кто передал это?

— Не знаю. Без подписи. Вероятно, радист…

Гитлер был потрясен. Он долго молчал. Молчали и остальные. Цейтцлер отметил: фюрер за эти недели осунулся, постарел, под глазами легли свинцовые тени. Сейчас Цейтцлеру показалось, что на глазах Гитлера слезы. Прервав гробовое молчание, Гитлер негромко сказал:

— Русские передали, что они заняли Сталинград, а фон Паулюс будто взят ими в плен. Я не могу в это поверить… Фельдмаршал мог выбирать только между жизнью и бессмертием. Я не представляю себе, чтобы германский маршал мог избрать жизнь ценой плена. Русские лгут! — Гитлер снова умолк, потом обратился к Борману: — Объявите в стране трехдневный траур… Траур по шестой армии.

…В немецких кирхах служили заупокойные мессы. Впервые за многие месяцы войны был нарушен приказ властей, запрещавший траур. Заупокойные мессы служили о погибших солдатах, офицерах и генералах. В том числе и о погибшем на своем посту фельдмаршале фон Паулюсе.

2

В России Бруно Челино больше всего страдал от холода. Холод преследовал его всюду. Особенно после того, как русские внезапно перешли в наступление. Их первый удар оказался таким сокрушительным, что никто не успел опомниться. От полка «Баттолини», в котором служил Челино, едва ли уцелел один батальон. Это — если собрать всех, включая обозников. Русские растрепали полк две недели назад, хотя главный удар русских пришелся на соседнюю дивизию. Даже не поймешь — куда девались солдаты. Ведь полк «Баттолини» не принимал прямого участия в последних боях. Он только отступал, захваченный паникой всех десяти итальянских дивизий, собранных на Восточном фронте. Еще слава богу, что русские танки прошли стороной, иначе… Трудно даже себе представить, что бы тогда было! Полк отступил километров на двадцать и в дороге потерял больше половины людей. Бегущих солдат остановил немецкий заслон. Немцы выставили пулеметы и завернули солдат обратно.

Это было в конце ноября. Потом полк отвели на формирование в покинутое жителями и наполовину сожженное село.

На днях из отпуска вернулся Микель Пезаро, он ездил домой в Матера, где-то возле Потенца. Рассказывал, как тепло там, как много солнца. Впрочем, кроме как о погоде, он ничего не рассказывал. Вернулся мрачный и молчаливый. С чего бы это? Бруно помнит, как радовался Пезаро, когда уезжал с фронта. Каждому встречному хвастался, что едет домой. А вернулся будто в воду опущенный, не выжмешь из него ни слова. Но все же Челино кое-что удалось разузнать. Они втроем доламывали сарай на топливо. С ними был еще Альбано, неунывающий гондольер из Венеции. Стали расспрашивать. Пезаро ответил:

— Ну чего вы пристали! Как живут, как живут… Жрать нечего — вот как живут… Надо бы хуже, да некуда… Хорошо живут только немцы. Кессельринг стал за генерал-губернатора, а наши ходят перед ним на задних лапках.

— Нас этим не удивишь, — усмехнулся Челино. — Здесь тоже немцы хозяйничают вовсю. Наших офицеров ни во что не ставят.

Альбано добавил:

— Особенно после того, как мы драпанули от русских. Ходят и шипят от злости… Ну, а дома что? Все здоровы?

— Здоровы… Сыты и здоровы. Кормят пьяттонете[7]. Дают вдоволь. У жены до сих пор не прошли синяки на спине. Э, да что говорить!

Пезаро с яростью вцепился в слегу и выворотил ее вместе с поперечным столбам. Он будто срывал зло на неподатливой деревяшке. Ударом ноги отбил слегу, державшуюся на одном гвозде. Пезаро словно прорвало. Он горячо заговорил, и губы его кривились.

— Помните, в Вероне нас провожал Муссолини: «Я вверяю вам честь Италии, мои солдаты!.. Мы позаботимся о ваших семьях!» — Пезаро выпятил грудь, передразнивая Муссолини. — Говорят, по-прежнему шьется со своей потаскухой Петаччи… Лучше бы я и не ездил домой, будь они прокляты!

Пезаро еще рассказал, что голодные бунты прокатились по всей Италии. В Венеции карабинеры разогнали толпу женщин, собравшихся перед клубом фашистской партии. То же в Неаполе, в Турине. Там карабинеры стреляли в толпу. А хлебный паек урезали еще на пятьдесят граммов.

— Об этом ты не болтай где не надо, не то угодишь в Овра, — предупредил Альбано.

— А мне наплевать, — сказал Микель Пезаро, — мы воюем с русскими, хотя русские ровным счетом ничего мне плохого не сделали. Я вот что скажу вам, ребята: надо ехать домой, и не в отпуск. Там есть дела поважнее, чем бегать от русских.

— Если не бегать, русские прикончат тебя в два счета, — сказал Челино. — Им есть за что рассчитаться с нами. Перед твоим приездом здесь повесили еще троих партизан. Мы ходили смотреть. Двух мужчин и одну женщину. Они и сейчас висят на площади. У них нашли бутылки с горючей жидкостью. Говорят, они хотели поджечь наши танки.

Перед глазами Челино до сих пор стояла эта молодая женщина, повешенная на площади. Она шла к месту казни и почему-то все время поправляла чулок, сползавший с ее ноги. Когда ей на шею накинули петлю, она что-то крикнула и задохнулась. Палач не дал ей закончить фразы.

Альбано ответил:

— Но вешали немцы. При чем здесь мы?

— Не знаю. Русские вряд ли станут разбираться. Для них мы тоже враги. — Челино нагнулся и стал собирать поленья и щепки. — Расколи помельче, — он бросил полено под ноги Альбано, — будет лучше гореть…

Солдаты продолжали работать, погруженные в свои мысли.

После этого разговора прошло дня три. Внезапно полк «Баттолини» подняли по тревоге и повели за село занимать оборону. Была середина дня, мглистого, серого и неприютного. Челино выскочил из избы, и холод мгновенно охватил его с головы до ног — сразу проник сквозь легкую шинель и кожаные башмаки. Он бежал за другими солдатами и торопливо пристегивал ранец. Ноги скользили и разъезжались на укатанной, заледеневшей дороге. Когда выбрались за село, бежать стало легче — под неглубоким снегом был не то луг, не то старое поле. Бруно немного согрелся. Перед низиной, где протекал ручей, тоже замерзший и запорошенный снегом, уже распоряжались немецкие офицеры, где ставить огневые точки, где рыть окопы. В одном из них, широкобровом, с костистым носом, Бруно узнал эсэсовца. На задворках деревни, ближе к мосту, устанавливали противотанковые пушки.

Эсэсовец, резко жестикулируя, что-то говорил командиру итальянского батальона. Одной рукой он придерживал полушубок, накинутый на плечи поверх шинели, другой указывал дорогу, исчезавшую в невысоких холмах. Вероятно, оттуда ждали противника. Потом эсэсовец прошел к мосту.

Солдаты принялись ковырять землю, но дело спорилось плохо. В роте набралось всего несколько лопат. Иные пытались долбить землю штыками, но из этого тоже ничего не получалась. Застывшая земля не поддавалась железу. Так прошло часа полтора, может быть два. Пошел снег, мелкий, мглистый. Холод пробирал до костей.

Противника ждали со стороны дороги, но вдруг кто-то тревожно крикнул:

— Танки! Русские танки!..

Далеко справа, обходя село, ползли танки. Два из них повернули к низине и ударили из пушек. Сначала вспыхнул длинный язычок пламени, потом что-то свистнуло и с грохотом разорвалось. Потом еще и еще. Бруно прижался к земле. Когда он поднял голову, рядом с ним никого не было. Солдаты бежали к деревне. Немцев тоже будто языком слизнуло. Только артиллеристы, повернув стволы, били вдоль низины по русским танкам из противотанковых пушек. Один танк был подбит — он закрутился на месте. Второй, видимо, не решился спуститься к ручью, стал отходить. Но солдаты всё бежали, опасаясь, что танки отрежут село и захлопнут их, как в мышеловке.

Бруно поднялся из ямки — ему все же удалось выдолбить и земле подобие окопа — и, пригнувшись, бросился догонять остальных. В начале села он нагнал Альбано. Тот сказал ему, задыхаясь:

— На площади должны быть машины. Бежим быстрее!

К ним присоединился Пезаро и еще несколько солдат.

Около церкви, превращенной в интендантский склад, стояла открытая бортовая машина. Около нее суетились немцы, поспешно забираясь в кузов. Они переваливались через борт, дрыгая в воздухе ногами.

— Быстрей, быстрей! — торопил Альбано. — Они уедут без нас.

Пробежали мимо виселицы, на которой раскачивались трупы повешенных партизан. В середине висела женщина, склонив голову набок. Пальцы ног ее были опущены, будто она пыталась дотянуться ими до земли. Спущенный чулок обнажил восковое, будто прозрачное тело. Мертвые висели уже несколько дней. На головах, на плечах, на связанных сзади руках лежали рыхлые сугробики снега. Машина вот вот должна была тронуться с места. Солдаты размахивали руками, кто-то крикнул срывающимся, хриплым голосом:

— Подождите!.. Подождите минуту!..

Бруно подбежал к грузовику, когда машина уже двинулась. Непослушными, закоченевшими руками он схватился за борт. Другие сделали это несколько раньше. Машина шла, набирая скорость, а за ее борта со всех сторон цеплялись солдаты. Гитлеровцы, набившиеся в кузов, пытались их оттолкнуть, били по пальцам, по спинам, по головам.

— Назад! — неистово кричали они, отдирая от бортов руки итальянских солдат.

Некоторым все же удалось перекинуть туловище через борт, они висели, точно белье на веревке. Грузовик шел все быстрее. Многие отстали. Бруно не чувствовал под собой земли. Она уходила из-под его ног. Вот он подпрыгнул и уперся коленом в какую-то железную перекладину. Перед собой Бруно увидел лицо эсэсовца с яростно перекошенным ртом. Эсэсовец толкал его, бил кулаками по пальцам, но Бруно, не ощущая боли, крепко держался за борт. Ему бы только перехватить руку, чуть подтянуться и перекинуть локоть. Тогда он спасен. Он умоляюще глядел на немца, бессвязно хрипел:

— Господа!.. Возьмите меня… Синьоры! Ну, прошу вас!..

Бруно не замечал, что за бортом он остался один… Последним свалился Альбано — гитлеровцам удалось оторвать его руки от борта.

— Отцепись, клещ! — крикнул ему эсэсовец с перекошенным ртом. — Отцепись, тебе говорят!

— Господин!.. Синьоры!.. Прошу вас!..

— Уйди! — Солдат выхватил из ножен кинжал и рубанул Бруно по пальцам. Острая боль пронзила руку, и Бруно свалился на дорогу. В воздухе мелькнул клинок — эсэсовец выронил его, не соразмерив удара.

Все это произошло в течение каких-то секунд. Ошеломленный падением, Бруно поднялся. Из рассеченной руки била фонтаном кровь. Рядом с Бруно раздалась автоматная очередь. Это Пезаро в ярости стрелял по удалявшейся машине. Его подвели закоченевшие пальцы. Вероятно, он ни в кого не попал. В ответ из машины раздалось несколько пистолетных выстрелов. Но немецкие пули тоже никого не задели. Тяжело дыша, Пезаро подошел к Бруно Челино:

— Вот сволочи ланци!.. Мы еще встретимся с ними! — Нагнулся и подобрал кинжал с массивной костяной рукояткой и бронзовой свастикой. На клинке выгравирована надпись готической вязью: «Моя честь — в моей верности». Такие кинжалы носили эсэсовцы. — Ясно, — задыхаясь, пробормотал Пезаро, — здесь всё: и честь и верность…

Бруно, стиснув раненую руку, пробовал унять кровь. Пошили возбужденные солдаты. Пезаро сказал:

— Надо забинтовать и продезинфицировать. Нет ли у кого йоду?

Бинт нашелся, но йоду ни у кого не было.

Альбано посоветовал:

— Надо мочой.

Бруно помочился на рану. Начали бинтовать, марля сразу набухла кровью.

Сумрак серого дня стал еще гуще — близился вечер. Впереди, с той стороны, куда умчалась машина, донеслись артиллерийские выстрелы. Вскоре оттуда прибежали солдаты. У них были растерянные, испуганные лица. Торопливо рассказывали, что там произошло:

— Русские танки отрезали дорогу…

— Разбили машину… Снаряд угодил в самый кузов…

— Потом танк переехал через грузовик… Вряд ли кто уцелел… Раздавил в лепешку…

— Надо уходить полем… Может быть, вырвемся…

— Так им и надо, дьяволам! — Пезаро все еще держал в руке немецкий клинок. Сунул его за пояс. — Бежим!..

Разрозненные группы солдат — всё, что осталось от полка «Баттолини», бросились на окраину села, задворками, огородами вышли в поле и, не разбирая дороги, пошли на запад. Сгустившийся сумрак приостановил наступление русских. Итальянцам удалось выбраться из окружения. Утром наткнулись на санитарную часть. Бруно Челино втиснули в какую-то санитарную машину. От потери крови он едва стоял на ногах.

3

Рим был переполнен всевозможными слухами. Великосветские сплетни перемежались с политическими и военными новостями. С неимоверной быстротой они распространялись по городу, и не всегда представлялось возможным отличить правду от вымысла.

Осенью Кларетта Петаччи, любовница дуче, ездила в Будапешт добиваться развода со своим мужем. Говорят, надоумил ее пронырливый и расторопный Буффолини, спекулянт-валютчик. Он мастер на такие дела! В Италии разводы запрещены святой церковью, и в обход закона Буффолини предложил Кларетте поехать в Венгрию. Только там да еще в Чехословакии можно кое-как расторгнуть обет, данный перед престолом господним. Видимо, Кларетта не теряет надежды закрепить свое положение, может быть даже хочет стать законной супругой Бенито Муссолини.

Новость взбудоражила добрых, благочестивых католиков. Но до законной супруги итальянского властителя донны Ракеле дошли и другие слухи — дуче начинает тяготиться затянувшейся связью с назойливой любовницей. Ему надоела и Кларетта и все семейство Петаччи. Только ему трудно теперь от них избавиться: Петаччи способна на любой шантаж и скандал.

— Дай-то бог, если Бенито избавится от наваждения, — вздыхала донна Ракеле. — Да поможет ему пречистая дева Мария! Надо бы посоветоваться с дочерью Эддой или с Чиано…

У Галеаццо Чиано свои заботы. На военном горизонте снова сгущаются тучи. Верно кто-то сказал: из России дует ветер Березины — намекают на отступление Наполеона. Действительно, там творится что-то неладное. Но приходится довольствоваться только тем, что сообщают немцы. Прямая связь с итальянскими войсками в России прервана.

Муссолини не хочет верить паническим слухам. Даже сказал как-то Бисмарку — германскому пресс-атташе:

— Я знаю, вы нарочно составляете военные сводки в таком пессимистическом тоне. Хотите подготовить сюрприз… Знаю, знаю!

Но сюрприза не получилось. Из России шли все более мрачные вести. На каком-то дипломатическом приеме произошло досадное недоразумение. Это было перед наступлением русских. Начальник штаба королевских войск генерал Каваллеро сидел рядом с японским послом. Говорили о Сталинграде. Японец понял так, что Сталинград наконец пал. Он стал бурно поздравлять с победой, поднял тост. Немцам было неловко. Через два дня началось русское наступление.

Почти одновременно англичане начали наступление в Ливии — воспользовались тем, что германские войска завязли под Сталинградом. Вскоре отступление итальянских войск в пустыне приобрело катастрофические размеры. А давно ли Муссолини ездил на ливийский фронт. Он намеревался вступить в Каир во главе итальянских войск. К этой поездке его побуждала ревность. Немцы связывали успехи в Ливии с именем Роммеля. Значит, опять успех в Египте будет выглядеть только германской, но не итальянской победой.

Из Ливии Муссолини вернулся обиженным. Наступление остановилось. Каваллеро заверил — оно вскоре возобновится. Самое большое — через две недели. Надо только подтянуть резервы. Муссолини поверил, даже оставил багаж в Северной Африке. Зачем возить его туда и обратно. Но главное, что раздражало дуче, — это поведение маршала Роммеля. За три недели, которые Муссолини провел в действующей армии, Роммель даже не нанес ему визита вежливости. Наглец и невежда!

Но Чиано ощущал тревогу. Ему не понравилось затишье под Эль-Аламейном. Кто останавливается в пустыне, тот погибает. Каждую каплю воды приходится возить за двести километров. А немцы заграбастали себе все трофеи.

В Ливии произошло то, чего и опасался Чиано. Фронт рухнул. Роммель продолжает откатываться назад. Говорят, багаж Муссолини, все его кофры с парадным платьем попали к англичанам. Снова возмущало поведение немцев. Они отняли у итальянцев машины, чтобы самим побыстрее отступить. Итальянские дивизии брошены на произвол судьбы среди пустыни. Солдаты буквально умирают от жажды и голода. Вот она, оборотная сторона медали «нерушимой» дружбы. Вот они, «собратья по оружию». В Хальфайе дело дошло до перестрелки. На месте схватки остались десятки убитых, раненых немцев и итальянцев. Немцам все же удалось отобрать грузовые машины.

Чиано не утерпел и при встрече с дуче сказал:

— Ось Рим — Берлин — Токио напоминает мне человека, который хочет накрыться коротким одеялом: тепло ногам — стынет голова, тепло голове — стынут ноги… Мне кажется, дуче, немцы могут предать нас в один прекрасный момент.

Муссолини нахмурился:

— Мы этого не допустим. Я не позволю Гитлеру нас обмануть. Не нужно сгущать краски.

Чиано возразил. Он напомнил подслушанный разговор адъютанта Кессельринга с Берлином. Немецкий капитан пренебрежительно назвал итальянцев макаронниками и говорил, что Италия скоро будет оккупированной страной. Ясно, что адъютант высказывает не только собственное мнение.

— Я отлично все знаю. — Муссолини посмотрел в окно на площадь святого Марка. Было холодно. Редкие пешеходы шли торопливо, зябко кутаясь в легкую одежду. — Я все это знаю, — повторил он. — Но советую вам держать себя осторожнее. Немцы догадываются о вашем неприязненном отношении. Не следует прежде времени раскрывать карты.

Дуче спросил еще:

— Чем мы отметим пятидесятилетие Геринга?

Чиано уже думал об этом. Может быть, подарить рейхсмаршалу чеканный золотой меч? Оружейный мастер, великолепный Мессине, готовил его для Франко. Но времена меняются, генералу Франко незачем дарить дорогие подарки Или, может быть, наградить Геринга золотой звездой Римского Орла? Король, вероятно, пойдет на это.

В тот день говорили о положении в стране. Англичане бомбардируют Милан, Геную. Летают над итальянскими городами каждую ночь. Разбит Неаполь. Бомбами уничтожены целые кварталы, гавань превращена в кладбище кораблей. Муссолини слушал насупившись, и упрямая складка залегла меж бровей на его выпуклом лбу. Все это издержки войны. Они закаляют народ, как и урезанные пайки. Изголодавшиеся люди становятся злее. На войне итальянцам не хватает именно злости. Негодование дуче вызывает другое — итальянцы бунтуют, устраивают голодные демонстрации. А в Неаполе во время бомбардировки люди кричали: «Мира! Мы требуем мира!» Это все, на что они способны…

Не сдерживая раздражения, Муссолини сказал:

— Глина!.. Вот она, глина, которая липнет к моим ногам! — Он снова повторил фразу, которую Чиано слышал не раз: — Если бы у Микеланджело вместо мрамора была только глина, что мог бы он делать, кроме горшков!.. Я думаю, что нам надо сформировать новые части и держать их дома. К концу года я намерен иметь пятнадцать полнокровных дивизий в долине По. Пусть тогда адъютант Кессельринга говорит что угодно об оккупации. Решать судьбы Европы будет тот, у кого дома останется небольшая, но крепкая армия.

Муссолини продолжал витать в облаках. Откуда ему взять пятнадцать новых дивизий? Надо трезво смотреть на вещи! Возражать тестю Чиано не стал, но этот разговор заставил его насторожиться. Что значит фраза — быть осторожнее с немцами? Все ли сказал Муссолини, что думал? Вообще последнее время Чиано стал замечать, что дуче не до конца с ним откровенен. А отношения с немцами становятся все более напряженными. Уж не готовят ли они для Чиано какую неприятность, не восстанавливают ли против него Муссолини.

В душе Чиано остался доволен злой шуткой, которую кто-то сыграл в Милане с германским консулом. Консул искал новое помещение для своей резиденции. Вскоре он получил анонимное предложение. Неизвестный автор писал: «Мы узнали, что вы подыскиваете новую резиденцию. Мы предлагаем вам очень красивый дом, достойный вас и вашего вождя». Консул сам отправился по адресу, указанному в письме. Это оказалась… тюрьма.

Авторам анонимки нельзя было отказать в остроумии, но Чиано пришлось выслушать взволнованную тираду Маккензена. Конечно, пришлось заверить немецкого посла, что будут приняты меры, что он, министр иностранных дел, сожалеет и негодует вместе с господином Маккензеном. Дипломатия остается дипломатией. Здесь говорят далеко не то, что думают…

Чиано все больше убеждался, что теперь самое время начинать переговоры с Лондоном и Вашингтоном. Иначе можно опоздать и остаться в проигрыше. После Сталинграда рассчитывать на победу Гитлера — дело сомнительное.

Итальянский министр иностранных дел был уверен, что Муссолини тоже так думает. Но дуче осторожен, чертовски осторожен! Король Виктор Эммануил ведет себя иначе — более откровенен в своих симпатиях. Впрочем, король лично заинтересован в дружбе с Англией — все королевские сокровища, все богатства хранятся в лондонском банке.

Вообще после Сталинграда многое изменилось. Произошла переоценка ценностей. Велика ли теперь ценность — союз с Гитлером? Да и сами немцы все больше начинают склоняться к сепаратному миру с Западом. Чиано располагает солидной информацией. Не так давно в Рим приезжал князь Урах — из ведомства Геббельса. Он словно невзначай спросил, как бы в Италии отнеслись к сепаратному миру с Англией.

Князь Урах — не первая ласточка. Синьор Таморо, итальянский посол в Швейцарии, прислал любопытнейшие документы. Это были фотографии участников тайных англо-германских переговоров в Лугано. Значит, немцы и англичане, несмотря на войну, встречаются за круглым столом…

К сожалению, снимки получились не совсем удачные. Агент оказался плохим фотографом. Чиано узнал только Зейс-Инкварта — имперского комиссара в Голландии. Осведомитель сфотографировал его в полупрофиль, на фоне какого-то здания. Рядом стоял человек в надвинутой на глаза шляпе, с поднятым воротником. Таморо утверждает, что это англичанин. В конце концов, его фамилия не важна. Ясно одно — Зейс-Инкварт ездил в Швейцарию и встречался с англичанами.

После Сталинграда и немцы и англичане с американцами бурно развивают тайную деятельность. Даже венгерский регент Хорти и тот встревожен. Он похож на крысу, бегущую с корабля. Тот же Таморо сообщил, что венгерский посланник Бакх-Бешеньи установил в Берне тайный контакт с Алленом Даллесом. Аллен Даллес!.. Он не случайно поселился в Швейцарии.

Нервозность англичан и американцев после Сталинградских событий можно обнаружить по многим признакам. Генерал Франко снова встречался в Мадриде с Самуэлем Хором. Сообщают, что британский посол сочувственно отнесся к предложению Франко стать посредником в переговорах между немцами и англичанами. Испанский правитель высказал мысль, что перед нарастающей опасностью большевизма англичанам следует незамедлительно найти пути к сближению с Германией.

Еще большее значение министр иностранных дел придавал полету кардинала Спеллмана из Нью-Йорка в Европу. Кардинал намерен посетить Ватикан. Пусть приедет. Не важно, что Спеллман представляет враждебную державу. В Ватикане нейтральная почва. Католики все равны перед богом, перед святым престолом. Чиано уже передал тайно приглашение кардиналу Спеллману — итальянское правительство почтет за честь видеть его своим гостем. Кардинал сможет побывать всюду, где он захочет. Прелюбопытнейший персонаж этот Спеллман! Католическая сутана не мешает ему управлять самолетом, ставить фильмы и даже заниматься боксом. Настоящий янки!..

Предстоящий визит Спеллмана в Ватикан побудил Чиано принять некоторые меры — надо стать итальянским послом при святом престоле. Муссолини согласен, папа Пий тоже. Это тем более важно, что Гитлер назначил в Ватикан нового посла — Вейцзекера. Вейцзекер недаром сменил фон Бергена, прослужившего в Ватикане почти четверть века. В переговорах с Западом Гитлер рассчитывает на посредничество папы и поэтому направил в Ватикан наиболее опытного дипломата.

Вскоре Галеаццо Чиано оставил пост итальянского министра иностранных дел. Внешне это выглядело уступкой Берлину — немцы давно уже косо посматривали на подозрительную двойную игру Чиано.

Муссолини пожелал зятю успеха на новом поприще. Прощаясь, он вдруг спросил его:

— Вы еще продолжаете вести свой дневник? — Муссолини знал о тайных записях, которые делал Чиано. — Имейте в виду, записки могут понадобиться. Все ли документы у вас в порядке?

— Конечно! Я могу документировать любую провокацию Гитлера — от организации пограничных инцидентов до войны с Россией. В случае надобности фюреру можно пригрозить разоблачением.

Муссолини остался доволен.

— Говорят, Риббентроп тоже намеревается встретиться с кардиналом Спеллманом? — спросил он.

— Да, кроме того, там будут Осборн и Тейлор. — Чиано говорил о британском и американском послах при Ватикане. Мы вместе будем присутствовать на торжественной мессе.

— Эта месса будет выглядеть как международная конференция, — сказал Муссолини. — Желаю вам успеха.

4

Франц Вилямцек, радиотехник из Веддинга, попал в плен в сорок втором году под Харьковом, в самый первый день русского наступления. Вилямцек просто не успел опомниться, как следом за танками в окопы, будто снег на голову, свалились русские пехотинцы. И первое, что испытал Франц, поднимая руки перед небритым, ожесточенным солдатом, был страх, который, точно промозглый холод, охватил все его существо. Ведь на фронте офицеры только и твердили, что русские в плен не берут, а убивают на месте…

Во время войны Вилямцек-младший рассуждал так: конечно, в Германии Гитлера жилось не сладко — чего стоит один только бухенвальдский концлагерь. Но Вилямцек как-то жил, его никто не убил, а русские всех без исключения немцев считают своими врагами. Может быть, у них к тому есть основания, но Францу от этого не легче. Он предпочитал воевать хотя бы из чувства самосохранения.

Но в плену никого не расстреляли. Пленных собрали и гуртом повели в тыл. По дороге Вилямцек решил обратиться к своему конвоиру. Этот пожилой солдат выглядел не таким сердитым, как другие, а глаза его, покрасневшие от бессонницы, показались Францу добрыми.

Вилямцек заговорил с этим солдатом, хотя по-русски не знал ни единого слова:

— Их бин комсомол… Их, их… комсомол. — Франц указывал на себя пальцем и опять повторял: — Их бин комсомол… Комсомол…

Перепутанный Франц говорил это в надежде, что его, может быть, не станут расстреливать…

Но русский солдат только слегка поддал Францу прикладом пониже спины:

— Давай, давай!.. Все вы комсомольцы, когда в плен попадете. Иди теперь в пионеры записывайся… Пошел!

Вилямцек не понял, что ответил ему солдат, но шлепок прикладом и выразительный жест ясно говорили — пожилому солдату не до политических разговоров.

Разговор произошел позже — в лагере. Пленных собрали на площадке под открытым небом, и русский офицер, свободно говоривший по-немецки, рассказывал о войне, о фашизме, о Тельмане. Когда-то в заводской ячейке на Сименсе у них говорили нечто похожее. Но теперь это говорил русский, повторял то, что доказывали и немецкие коммунисты. Однако Франц скорей бы согласился с этими доводами, если бы ни месте советского офицера был бы, предположим, тот же Кюблер. Он уверен, что Кюблер думает так же. Когда офицер задал вопрос — есть ли среди пленных бывшие коммунисты и комсомольцы, над головами поднялось десятка два рук. Франц Вилямцек тоже поднял руку. Зачем ему скрывать — здесь Францу не угрожает гестапо.

Поднявших руки собрали отдельно в лагерном клубе, с ними разговаривали подробнее. Потом такие встречи происходили довольно часто. Впервые за много лет Вилямцек увидел книги, брошюры, давно запрещенные в Германии. За одну такую брошюрку там бы немедленно пришлось угодить в концлагерь. А здесь эти книги открыто лежали на столах, их свободно читали, обсуждали. Читал их и Вилямцек, и постепенно, день ото дня, растапливалось непонятное ему самому упрямство. Францу казалось, что он вновь познает правду. Но пока это была абстрактная правда. Как-то раз майор предложил желающим подписать обращение к германским солдатам. Франц отказался — с гестапо не шутят. Эрне не поздоровится, если прознают, что рядовой Франц Вилямцек обращается из плена к немецким солдатам с призывом кончать войну. Нет, нет… Он-то, по существу, против обращения не возражает, но у него семья. Франц так и сказал майору.

Среди пленных были такие, которые начинали рассуждать совсем так же, как русские. Это не избавляло никого из них от работы, не давало ни привилегий, ни дополнительного пайка. Пленные с утра ходили километра за три, за четыре на какую-то стройку, рыли котлованы, клали стены; к вечеру, усталые, возвращались в лагерь. Плен оставался пленом. Сосед по нарам, белесый парень из Веймара, сказал как-то Францу:

— На кой дьявол нужны мне эти дискуссии? Спать мне от них не мягче. И еда та же и на работу гоняют. Знал бы, не связывался.

Парень из Веймара раньше тоже был комсомольцем, тоже поднимал руку ка первом собрании. Франц ответил ему:

— Может быть, тебе еще жену в лагерь выписать? Тогда будет помягче. Плен с полным комфортом…

— Жену не жену… Но ты смотри, что получается: в Германии нас сажали? Сажали. Я едва ушел от гестапо. Русские тоже держат за колючей проволокой. А они против фашизма. Майор небось коммунист. Вот и получается чертово колесо, как в Люстгартене, — ни конца, ни начала.

— Я тебе вот что скажу, — уж это-то Францу было совершенно понятно. — Мы с тобой не сами пришли в плен к русским. Они нас взяли за шиворот и заставили бросить оружие. Мм воевали против русских, хотя ты сам небось раньше называл Россию социалистическим отечеством.

— Но русские же сознательнее нас. У них была Октябрьская революция.

— Они ее и защищают…

Ни Франц, ни веймарский парень не могли переспорить друг друга.

Осенью среди военнопленных отбирали желающих пойти антифашистскую школу. Вилямцек и веймарский парень покинули лагерь. Учились всю зиму в уединенном, затерянном среди хвойных лесов маленьком лагере, в стороне от железной дороги. В лагерь приезжали эмигранты-коммунисты, они выступали с докладами, рефератами. Многих Франц уже позабыл, об иных думал, что они давно погибли или крепко застряли в Бухенвальде, в Дахау или в каком-то другом концлагере. Встречи с ними здесь, в России, были откровением, — значит, Гитлеру не удалось всех уничтожить, компартия не разгромлена, как кричал Геббельс. Русские помогли сохранить кадры.

Здесь, в плену, Франц почему-то все чаще вспоминал Кюблера. Где-то он сейчас? Может быть, его давно замучили в лагере… Как жаль, что тогда не удалось поговорить с ним «У грубого Готлиба»… За что его арестовали, почему?.. Конечно, он коммунист-подпольщик…

Это открытие больше не вызывало в душе Франца холодного страха, как когда-то в Германии. К Рудольфу он относился сочувственно, и ему хотелось походить на своего друга юности. Франц Вилямцек сам не подозревал, какое влияние оказывал на него Рудольф Кюблер, германский коммунист, попавший в концлагерь по его, Франца, вине…

В лагере немецких военнопленных появился и генерал Зейдлиц — руководитель «Свободной Германии». Под Сталинградом он командовал северным участком германского фронта. Его знали как храброго генерала. Зейдлиц не был коммунистом, но открыто выступил против Гитлера, называя себя антифашистом. Зейдлиц думал по-солдатски прямолинейно: фашизм несет гибель Германии, — значит, против фашизма должны сплотиться все прогрессивные силы. Надо думать о будущем. Германия проснется от летаргического сна. Возможно, Зейдлиц думал наивно: слишком большие надежды возлагал на военных. Но он был честен, генерал Зейдлиц, и его пылкая искренность подкупала. Ему верили пленные.

Ранней весной, когда после непривычно суровой зимы с ее глубокими снегами, морозами, вьюгами влажные ветры принесли наконец оттепель, несколько антифашистов покинули школу. Они вновь стали солдатами, но теперь «Свободной Германии». Генерал Зейдлиц предпринял смелый шаг: он решил связаться со своими коллегами, с командующими дивизий и корпусов, действующих на Восточном фронте. Пусть они хотя бы знают о целях «Свободной Германии». С такими реакционерами в генеральских мундирах, как Геппнер, Буш или Шернер, нечего связываться, но другие, быть может, поймут…

Переходили фронт одновременно на нескольких участках, может быть на расстоянии сотен километров один от другого Иных перебрасывали на самолетах, но Франц Вилямцек пробирался пешком через глухую чащобу. Тем же путем он должен был вернуться обратно. Конечно, если все сойдет благополучно.

…Вышли после полуночи с расчетом, что под утро Вилямцек доберется в тылы дивизии, командиру которой он должен был вручить пакет Зейдлица. Франц совершенно не представлял, как все произойдет. Малейший промах — и концлагерь обеспечен. Может быть, и того хуже.

На это задание Вилямцек отправлялся с настроением, отдаленно похожим на то, что испытывал он когда-то, расклеивая листовки на улицах Веддинга. Франц был мастером на всякие выдумки, чтобы досадить полицейским, гонявшимся за комсомольцами. Если говорить о политической летаргии (тут Вилямцек вспомнил выступление генерала Зейдлица в антифашистской школе), то он сам долгие годы пребывал в состоянии какого-то летаргического сна. Теперь он проснулся. Франц и сам еще не подозревал, какие перемены произошли в нем за последние месяцы. Нет, еще раньше — после того спора на свадьбе у брата с эсэсовцем Гнивке, после концлагеря и несостоявшейся встречи с Кюблером… Теперь он вновь становился самим собой.

5

Трое русских солдат, одетых в белые маскировочные халаты, и еще один (Франц встречал его в школе), судя по выговору — баварец, проводили Вилямцека через ничейную полосу. Дальше пошел один. Участок фронта был глухой, тихий — болота и леса. Немцы и русские держали оборону на опорных пунктах, и Франц, благополучно миновав населенный пункт, к рассвету вышел на дорогу, обозначенную на карте. Он спрятал лыжи, закинул через плечо автомат и еще около часу шагал по наезженной колее, перешагивая через подмерзшие ухабы. Под тонким хрустящим льдом стояла вода.

Франц отлично изучил по карте прифронтовой район. По его расчетам, километрах в шести должно быть село, в котором он намеревался задержаться. Все шло нормально. Перед селом его нагнала грузовая машина. Вилямцек сошел с колеи и поднял руку. Шофер посадил Франца в кабину. Он порожняком возвращался с передовой, возил снаряды на артиллерийскую позицию. Закурили, разговорились. Водитель доволен — хоть есть с кем перемолвиться словом. А то глаза сами слипаются. Того и гляди соскользнешь в кювет. Вот чертовы дороги — что зимой, что летом, все одинаково. Это не автострада. Там бы сейчас с ветерком… В эту пору, перед рассветом, всегда ко сну клонит. Почему бы это?

Ехали медленно. Шофер спросил солдата: куда бредет он в такую рань? Франц ответил:

— С пакетом, в дивизию. Она все на старом месте?

— Там, где была. Я тебя километров десять не довезу.

— Нет, я вылезу раньше. — Франц назвал ближайшее ело. — Там дружок у меня. Может быть, встречу.

Шоферу не хотелось трястись одному. Снова придется клевать носом..

— Плюнь ты, поедем дальше. Охота тебе торчать здесь. Негде приткнуться. Два дома и осталось целых. Ты разве не бывал тут?

— Был как-то, раз или два…

— Ну так вот. А там, — шофер говорил о каком-то большом селе, — там и отдохнуть можно, в обогревалке. Полевая почта есть. Можешь письмо отправить. А главное — штаб рядом.

Вилямцек согласился. Документы его хоть и в порядке, но с полевой жандармерией все же лучше не встречаться. У них какой-то собачий нюх, придерутся к чему угодно. А на машине проще. Водитель ничего не подозревает.

— Пожалуй, поедем. Курить хочешь?

— Спасибо, у меня есть…

Совсем рассвело, когда Франц распрощался с общительным шофером. Первым делом пошел в обогревалку — в «солдатский отель», как прозвали такие пункты, раскинутые в прифронтовой полосе. Народу здесь оказалось немного. Перекусив, Франц вышел на улицу. Он не хотел долго торчать среди дня в обогревалке — вызовешь подозрения. Пошел бродить по селу. На одном из домов увидел вывеску — полевая почта. Шофер был прав. А что, если?.. Мелькнула озорная мысль. Что, если послать Эрне деньги. Марок триста у него наберется.

Вилямцек поднялся на крыльцо с заледеневшими ступнями. На солнце снег был влажный и пористый, а здесь, в тени, держался морозец. В накуренной избе несколько солдат сидели за деревянным столом и что-то писали — кто письма, кто заполнял переводы. Взяв бланк, Франц тоже подсел к столу. Напишет на Веддинг — Франц не знал деревенского адреса Эрны. Так и сделал. Поставил неразборчивую подпись, дождался своей очереди и протянул чиновнику денежный перевод. Делал он все неторопливо, спокойно, даже сам удивлялся. Отсчитал деньги, получил сдачу, квитанцию.

С ярлычком, зажатым в руке, снова вышел на улицу. Пока у него ни разу не проверили документы, Франц на мелкие кусочки порвал квитанцию и, пока шел обратно к обогревалке, разбросал бумажные катышки по дороге. Здорово получилось! Эрна, вероятно, считает его погибшим. И вдруг придет перевод… Он представляет, что с нею станет.

Пока Франц ходил по селу, он украдкой высматривал, как выбраться ему к штабу дивизии. Как раз перед почтой торчал желтый указатель со стрелкой и надписью: «Нах Березовка». Там на южной окраине в лесочке должны быть штабные блиндажи. Баварец из «Свободной Германии» правильно указал ему расположение. То же подтвердил и водитель.

Время тянулось медленно, Франц преодолевал в себе желание побыстрее избавиться от пакета, лежавшего за пазухой. Внешне он ничем не отличался от обычных донесений — с печатями, штампами и пометкой «Вручить лично». В этом-то и была загвоздка — надо вручить пакет так, чтобы он обязательно попал в руки командира дивизии, но в то же время и самому не попасться, как синица в петлю. В личном обращении генерал Зейдлиц излагал цели «Свободной Германии», призывал предотвратить катастрофу, нависшую над страной. Баварец познакомил Франца с содержимым пакета…

Рассчитав время так, чтобы попасть на место, когда завечереет, Франц на попутной машине добрался в расположение штаба. Ему повезло. Несколько связных толпились возле блиндажа. Генерал куда-то уехал, а дежурный адъютант отлучился по своим делам. Ждал минут пятнадцать. Вот уж когда минуты показались вечностью! Наконец адъютант вернулся, спустился в блиндаж. За ним тронулись и связные.

— Что у вас? — лейтенант небрежно расписывался в получении и складывал на столе пакеты. Взял пакет от Вилямцека, повертел в руках, обратил внимание на подпись «Вручить лично».

— Принять не могу, генерал должен сам расписаться.

У Франца перехватило дыхание. Адъютант отодвинул пакет на край стола.

— Яволь! — ответил Франц, так же как много раз прежде отвечал на приказания офицера.

— У вас что? — капитан держал уже следующий пакет. — Тоже подождать. Зайдите часа через два за распиской. К этому времени генерал должен возвратиться.

Кажется, пронесло! Теперь надо уходить подальше от штаба. В темноте вскочил в кузов подвернувшейся машины, но грузовик шел куда-то в другую сторону. Все равно… Ехали с полчаса. Машина остановилась. Солдаты выпрыгнули из кузова. Выпрыгнул и Франц. Бывает же такая чертовщина! Поскользнувшись на замерзшей луже, он упал и не мог подняться. Нестерпимая боль пронзила ногу. Солдаты подняли Вилямцека, и он прихрамывая добрел до какой-то избы. Пока пришел врач, ступня распухла и посинела.

— Растяжение и вывих, — определил доктор. Он ощупывал ногу, и Франц чуть не кричал от боли. — Придется отправить в госпиталь.

— Вот везет! — сказал солдат, тащивший Вилямцека от машины. — Мне бы хоть денек поваляться.

Но Францу пришлось не денек, а полторы недели пролежать в госпитале. Он мог бы лежать и дольше, врач считал, что с выпиской не следует торопиться. Пусть больной не спешит. В субботу раненым будут выдавать деньги. Получит и пусть себе едет в часть.

Франц продолжал настаивать. Доктор был приятно удивлен — не перевелись, значит, еще патриоты. Иные, наоборот, стараются поволынить в госпитале, придумывают всякие болезни, а этот сам рвется на передовую.

Франца больше всего тревожила предстоящая выплата денег. Кто-кто, а кассир наверняка придерется. На каком основании станет он выплачивать ему солдатское жалованье? До субботы оставалось еще два дня, когда Франц, уговорив санитара, покинул на часок госпиталь и, конечно, не вернулся.

Той же ночью Франц нашел в лесу запрятанные под снегом лыжи и перешел линию фронта. В условленном месте его встретил баварец из объединения «Свободной Германии».

— Ну, брат, я уж считал, что ты не вернешься. Думал, или тебя сцапали, или… — баварец не договорил.

— Что — или? — задорно спросил Франц. — Думал, перешел обратно?.. Нет, с меня хватит. Обратно дороги нет…

— Ладно, ладно! Рассказывай, что случилось. — Баварец почувствовал себя виноватым за выказанное сомнение.

Глава пятнадцатая

1

С тех пор как умер отец, в семействе Ройзманов решающее слово всегда оставалось за старой Рахилью. Вместе с небольшим наследством, оставленным главой семьи, к ней перешел и непререкаемый авторитет покойного мужа. Рахиль получила право верховного судии и советчика во всех делах, касавшихся семейных взаимоотношений или общения Ройзманов с внешним миром. Свою семью, пустившую глубокие корни не только в Варшаве, но и далеко за ее пределами, Рахиль считала если не государством, то во всяком случае небольшим княжеством, в котором все ее подданные были связаны тесными родственными узами. Дети Рахили давно выросли, сами обзавелись семьями, жили своими интересами, но ни одно решение не принималось без участия старой, болезненно полной Рахили. Казалось, что в ее постоянно озабоченных глазах сквозит вековая еврейская мудрость.

Делами фирмы она поручила заниматься старшему сыну — Илье. Вместо отца он стал компаньоном импортной торговой фирмы «Мозджевицкий и К». Другой сын, Вениамин, был… Впрочем, к чему вспоминать о том, что делал каждый перед войной, какие надежды возлагала на каждого Рахиль! Все пошло прахом, уничтожено войной. Никто не успел оглянуться, как немцы пришли в Варшаву и загнали евреев в гетто.

Люди уж так устроены, что никогда не бывают довольны, даже в самое лучшее время. Говорят же, что хлеб не бывает без корочки. Рахиль тоже часто роптала. Но жизнь в гетто оказалась сплошной черствой и горелой коркой. Но что поделаешь! Приходилось терпеть. С библейской мудростью Рахиль пришла к выводу, что главное теперь — сохранить семью, сообща пережить несчастья и беды, свалившиеся на их головы. Надо приспособиться и выжить.

У каждого члена семьи Ройзманов были свои привязанности, свои склонности, достоинства и недостатки. Их надо знать и учитывать. Требовалось большое искусство Рахили, чтобы все сглаживать, предвидеть и устранять возможные недоразумения. Все, что происходило в семье, напоминало ей работу швейной машины, стоявшей десятилетиями в ее спальне. Чтобы машинка не рвала нитку, чтобы давала ровную строчку, надо предохранять ее от пыли и ржавчины, следить за челноком, содержать ее в полном порядке. Надо знать, что от чего зависит. Так и в семье — Рахиль должна быть постоянно в курсе событий, чтобы день за днем ложился ровной стежкой.

У Рахили были, конечно, свои симпатии. Она больше других любила Вениамина и Регину, младшую дочь, с упрямым и своенравным характером. Интересно! В одной семье рождаются совсем разные дети. Но в том-то и дело, что относиться надо ко всем одинаково. Хотя бы внешне. Иначе возникнет разлад и разброд. А Рахиль Ройзман больше всего боялась семейных разладов. Сколько бессонных ночей, тревог и волнений доставила ей та же Регина. Она куда-то исчезала и вернулась только через полтора года. Оказывается — была в Испании. Что ее туда потянуло? А потом это ее замужество. Из-за него чуть не распалась семья. Рахиль считала, что только она смогла утихомирить страсти. Но чего это стоило! Казалось, что и ее авторитет и семейные устои готовы были рухнуть, как во время землетрясения. То был смелый шаг с ее стороны — Рахиль пошла тогда наперекор всем другим и согласилась, чтобы Регина вышла замуж за гоя. Поступок неслыханный в семье Ройзманов. Но если хорошенько подумать — что могла сделать Рахиль? Регина все равно настояла бы на своем. Мужем ее все равно стал бы племянник компаньона — пан Мозджевицкий.

Рахиль знала характер дочери и предпочла сделать вид, будто она согласна. Да, собственно говоря, Рахиль и не имела ничего против Мозджевицкого. Разве только то, что он не еврей. Она все же сказала дочери — такие браки не бывают счастливыми. Дай бог, если ошибется…

И все же Рахиль считает, что Регина хорошая дочь. Когда случилось несчастье, когда немцы загнали евреев в гетто, Регина сама вернулась домой. Она добровольно стала носить на груди желтую шестиконечную звезду «Моген Довид», как и все евреи, обитатели гетто. Вместе с этим древним знаком она приняла на себя все беды и унижения. Регина не изменила еврейству. На это решится не каждый! Дочь могла бы спокойно уехать в Лодзь, как предлагал ей пан Мозджевицкий. Она не сделала этого. Но, может быть, у нее случился разлад с мужем? Может быть, что-то другое привело ее в гетто? Кто знает — разве от Регины добьешься толку!

Но так или иначе, возвращение Регины примирило всех в семье Ройзманов. Она снискала даже прощение Натана, среднего брата, который особенно возмущался когда-то и протестовал против ее брака с поляком.

Перебирая в памяти все, что происходило в годы, минувшие после смерти мужа, Рахиль Ройзман все больше утверждалась в мысли, что ей никогда еще не приходилось решать таких сложных вопросов, как сейчас, в эти тревожные дни. Никогда!

В черном платье, громоздкая и седая, Рахиль возвышалась над всеми в своем огромном кожаном кресле. Ее белые пышные волосы с голубым отливом, заколотые черепаховым гребнем, походили на прозрачную, серебристую корону. В комнате, загроможденной старинными вещами, вокруг нее сидели ее дети и дети ее детей. На семейный совет Рахиль велела позвать всех Ройзманов, даже внуков, — пусть слушают. Они сидели притихшие, большеглазые, с бледными, худыми личиками — хилые растеньица, выросшие в темноте. В варшавском гетто было так голодно…

Были здесь два ее сына — Илья и Натан с женами, старшая дочь Эсфирь с мужем и Регина. Отсутствовал только любимец матери Вениамин: с начала войны о нем не было никаких вестей. Каждый из Ройзманов мог высказать свое мнение. Обсуждался вопрос — что делать дальше? Ехать на Восток или оставаться в гетто. Германские власти через совет еврейской общины объявили призыв добровольцев. Могут ехать все, кто пожелает. В первую очередь нетрудоспособные.

Несомненно, последнее слово принадлежало Рахили. От ее слова зависело многое. Но она пока только слушала. Моисею куда легче было принять решение об исходе евреев из Египта в землю Ханаанскую. Моисей советовался с богом на горе Синае. С кем могла посоветоваться Рахиль Ройзман?

Роза, жена Натана, уверена твердо, что надо уезжать на Восток. Хуже не будет. Ехать немедленно, пока немцы не раздумали посылать добровольцев. В России — все знали, что ехать на Восток — значит в Россию, — будет легче. Ее так угнетает варшавское гетто, обнесенное колючей проволокой. Отсюда надо вырваться во что бы то ни стало.

Регина была против. Она не верит немцам. Почему вдруг на Восток, — все время говорили, что будут отправлять на остров Мадагаскар. Там немцы намерены создать еврейское государство. Нет, лучше оставаться на месте.

Натан возразил: Регина не приводит никаких доводов. На предприятии Вальтера Тибенса, где он работает, многие согласились ехать. Для себя Натан сделал вывод — он завтра же подаст заявление. Надоело жить впроголодь и получать какие-то гроши. Тибенс — предприимчивый немец, пользуется тем, что его предприятие оказалось в черте гетто. Может платить сколько ему вздумается. Надо уезжать, пока не поздно…

Характером своим Натан походил на суетливого муравья, который, надрываясь, терпеливо волочит ношу к вершине муравейника. Сколько раз он срывался и падал! Поднимался и снова карабкался, пока не сваливался вновь к подножию человеческого муравейника. Он просто не мог долго оставаться на месте. Все время должен был что-то делать. Иногда Натану казалось, что все уже сделано, что он своего добился, и вдруг его захватывала новая идея. Вершиной муравейника для него служило собственное благополучие. Даже дома, когда, все переделав, Натан удовлетворенно садился передохнуть, он обязательно обнаруживал какие-то непорядки и вскакивал с места. То перевешивал фотографию дочки, то бежал в москательную за эмалевой краской, чтобы подновить кухонный шкаф. Натан любил все делать сам.

Перед войной он, кажется, начал выбиваться в люди. Ему пригодилось знание иностранных языков. Натан руководил группой переводчиков в экспортном отделе фирмы Мозджевицкого. Война столкнула его вниз, бросила в гетто. Но муравей снова карабкался вверх. У Тибенса начал с чернорабочего, через полгода перешел в контору. Но что толку? Тибенс платит ему те же деньги. Конечно, на Востоке будет гораздо лучше. Там ему пригодится русский язык…

Рахиль знала неспокойный характер Натана. Может быть, он в чем-то и прав, но Рахиль хочет послушать Илью. У Ильи характер отца, трезвый, практичный ум. Илья работает в продовольственном управлении общины. Конечно, он знает обстановку лучше других. Илья сказал:

— Теперь с продовольствием в гетто будет еще хуже. Вы знаете, что заявил Пальфингер — начальник Трансферштелле? Вчера он прислал из Берлина письмо директору фирмы «Крюгер и сын». Послушайте, что он пишет. — Илья достал записную книжку и прочитал: — «Поставку бракованных яиц с маленькими пятнами прекратите. Евреи в гетто могут получать только гнилые яйца». Я сам читал это письмо. «Крюгер и сын» — основная фирма, которая доставляет продовольствие в варшавское гетто. Теперь она будет получать только кормовую брюкву. Что вы на это скажете?

Илья снял пенсне, положил на колени записную книжку и обвел глазами всех собравшихся в комнате. Потом он добавил:

— Из гетто увезут всех. Адам Черняков уже подписал распоряжение от имени совета еврейской общины. Ему предложили это сделать немецкие власти. Пока отправляют добровольцев. На Восток лучше приехать первыми.

Рахиль не знала, кто такой Пальфингер. Но если он может что-то запрещать, значит, большой немецкий начальник. Весьма смутное представление имела она и о Трансферштелле — германской организации, наблюдавшей за постам кой продовольствия в гетто. Из слов сына Рахиль поняла главное выдавать будут только брюкву да еще гнилые яйца. Но разве можно употреблять их в пищу? Потом, если Адам Черняков, председатель общины, призывает евреев уезжать из Варшавы, значит, надо ехать. Слова Ильи окончательно убедили Рахиль — Ройзманы должны покинуть варшавское гетто.

Кончиками пальцев Рахиль взяла медальон с портретом мужа, он висел у нее на груди на тонкой золотой цепочке. Это был знак, что старейшая в семье Ройзманов намерена высказать свое мнение. И черепаховый гребень с розовым жемчугом, и кольца, и золотой медальон Рахиль надевала лишь в наиболее торжественных случаях. Голоса смолкли.

— Я думаю, надо ехать, — сказала она. — Иначе все мы умрем здесь от голода. Людям нельзя питаться одной брюквой. Давайте поедем, дети.

Все согласились. Собственно, это было уже решено. Мать только подтвердила единодушное мнение. Даже Регина не возражала. Начали обсуждать, как ехать, что брать в дорогу. Возникало множество неразрешимых вопросов. Багаж не должен превышать пятнадцати килограммов на человека. Но как быть с постелями? Может, взять только подушки. Что делать с посудой, что брать из одежды? У Рахили сразу голова пошла кругом. Конечно, можно взять и по двадцать килограммов, но кто станет взвешивать! Главное, надо забрать все наиболее ценное, полезное, что может понадобиться на новом месте. Остальное придется бросить. Рахиль с сожалением оглядела привычные, дорогие ей вещи. Они с мужем приобретали, сохраняли их всю жизнь. Даже когда переселялись в гетто, удалось многое перевезти в эту комнату. Столько вещей, что негде повернуться!

Потом снова заговорили о том, когда ехать. Илья предложил завтра подать заявление и уезжать при первой возможности. Всех уже охватило взволнованное нетерпение — раз решили, надо быстрее покончить со сборами. Рахиль сказала — завтра все должно быть готово. С добродушной иронией Илья Ройзман подумал: «Мать, как английская королева, утверждает все, что решит парламент». В глубине души он понимал — матери только кажется, будто она всем управляет. И единство семьи — тоже видимость. Семья давно распалась. Каждый живет по-своему. Но зачем разрушать иллюзии. Старший сын любил мать и относился к ней с подчеркнутым уважением…

2

Прошло два дня после того, как Ройзманы решили переезжать на Восток. В понедельник Натан ушел со службы позже обычного. На фабрике составляли списки отъезжающих из варшавского гетто. Называли даже место будущего поселения — где-то около Минска. Натану удалось записаться одним из первых. По поручению совета общины, списки составлял господин Ваксман. Натан был немного с ним знаком. Не удалось только записать мать и сестру — они жили в другом квартале, и требовалась справка о родственных отношениях. Всюду эти ненужные формальности! Шагу нельзя шагнуть без справки.

Господин Ваксман обещал похлопотать, но он и сам как следует не знал, что нужно делать. У него примерно такое же положение — теща живет отдельно, а ехать, конечно, лучше всем вместе. Ваксман собирался куда-то пойти, кого-то просить — должны же немецкие власти поддержать законную просьбу. Заодно он поговорит и о матери Ройзмана.

Домой шли вместе. Натан подождал господина Ваксмана — из-за этого он и задержался на фабрике. Ройзману казалось, что от господина Ваксмана что-то зависит, и он чуточку заискивал перед своим знакомым. По дороге говорили о предстоящем отъезде.

— Я одно могу вам сказать, — говорил Ваксман, — быстрей уезжайте из гетто! — Он понизил голос, хотя на улице на них никто не обращал внимания. — Желающих очень много, Я это знаю…

— Разве это зависит от нас. Я готов хоть сейчас, но жена просит задержаться на недельку — у портного лежит скроенное пальто. Она тоже права. Нельзя ехать раздетой. В России знаете какой климат… Так я надеюсь, господин Ваксман, вы мне поможете с матерью?

— Что за вопрос! У меня есть один знакомый немец, он служит в СС. Завтра я все улажу. Едемте вместе! И не позволяйте жене затягивать отъезд. Ни в коем случае! Пусть заберет недошитое пальто. Вы думаете, в Минске нет хороших портных?…

На углу они попрощались. Ваксман жил двумя кварталами дальше. Ройзман повернул вправо. Он не обратил внимания на торопившихся куда-то людей. Навстречу проехал грузовик, переполненный женщинами, детьми, узлами, чемоданами, свертками. Уже едут!.. Господин Ваксман прав. Уезжать, уезжать! Как можно скорее ехать. Натан даже позавидовал пассажирам грузовика — первые. Им легче будет устроиться на Востоке. Первые! Первых уже нет. Каждый день из варшавского гетто уезжают тысячи людей. Натан разузнал — погрузку проводят на Умшлагплаце.

Дома Натан обнаружил пустую квартиру. Растерянно остановился в дверях. Не было ни жены, ни соседей. Всюду видны следы поспешных сборов: разбросанные, забытые веши. Неужели их отправили одних? Почему? Зачем такая спешка! Роза забыла даже шерстяной свитер. Ночами может быть холодно. Где же ее теперь искать? Может быть, еще не уехали… А вот кукла Фани!.. Девочка ни за что не уснет без нее… Еще хуже — забыли аптечку!.. Может, он успеет застать их на станции…

Натан торопливо собрал забытые вещи, неумело завернул их в свитер и вышел. На улице было много таких же, как он, — озабоченных, спешащих мужчин. Все с желтыми шестиконечными звездами. Одни мужчины. Они шли в одном направлении. От желтых пятен рябило в глазах. Некоторые почти бежали, обгоняя других, тревожно переговаривались. Кто-то сказал — сегодня вывезли жителей четырех кварталов. Дали полчаса на сборы. Забрали всех, кто был дома.

Недалеко от Умшлагплаца цепочка эсэсманов преградила дорогу. Дальше не пропускали. Потом, вероятно, многим пришла мысль перехватить эшелон на окраине гетто. Бросились к железнодорожной ветке.

Натан, задыхаясь, бежал по середине улицы. В голове одна только мысль — успеть, успеть… Надо во что бы то ни стало застать эшелон, он вот-вот должен уйти из варшавского гетто. Может, уже ушел…

Этот неистовый бег походил на жуткий, массовый кросс. Только у каждого вместо номера на груди желтели шестиконечные звезды. Мелькали засаленные котелки, непокрытые головы, растрепанные бороды, развевались полы, слышался тяжелый, отрывистый хрип.

Бежали переулками, проходными дворами, лезли через заборы, подсаживая один другого, прыгали через канавы, через ямы с фиолетовыми пятнами нефти. Так бегут на пожар в захолустном местечке, не зная еще, что горит: соседский или собственный дом.

Натан одним из первых прибежал к железнодорожной ветке. Паровичок деловито вытягивал состав из тупика, он уже исчез за распахнутыми деревянными воротами. Здесь кончалось гетто. Товарные вагоны медленно катились по насыпи. Двери закрыты, а на тормозах, на подножках, на крышах — всюду эсэсовцы. Они, как черные мухи, облепили поезд. Это все, что увидел Натан.

С растерзанным узелком стоял он у насыпи и глядел на удалявшиеся вагоны… Из синего свитера, свисавшего из узелка, торчала головка целлулоидовой куклы. Натан не заметил, как выскользнула кукла и упала на землю. Исчез последний вагон. Железнодорожный сторож закрыл ворота, опутанные колючей проволокой, и ушел в будку. У ворот остался эсэсовец с автоматом. Натан переступил с ноги на ногу. Хруст раздавленного целлулоида вывел его из оцепенения.

Он поднял расплющенную куклу, попробовал исправить. Но лицо куклы так и осталось вдавленным, словно вывернутым наизнанку. Так и шел он через все гетто, держа куклу в руках. Натан не понял, как он очутился на улице, где жила мать в семье старшего брата. Сюда непроизвольно принесли его ноги. Так лошадь с брошенным поводом приходит в свою конюшню. Только в доме матери могли его понять и утешить.

Тревога, охватившая варшавское гетто, уже проникла в дом Ройзманов. Поголовный вывоз жителей нескольких кварталов связывали с другой новостью: Адам Черняков, всеми почитаемый председатель еврейской общины, покончил самоубийством. Уже три дня в гетто были расклеены извещения за его подписью — о переселении варшавских евреев. Рассказал об этом Илья.

Сегодня днем, перед смертью, Адам зачеркнул свою подпись под объявлением. Илья Ройзман первым увидел председателя мертвым. Адам сидел за письменным столом, с запрокинутой головой и бессильно упавшими руками. В одной руке он сжимал скомканный лист бумаги. Илья разжал коченеющие пальцы, листок упал на пол. Это было объявление о переселении евреев из гетто с зачеркнутой подписью Чернякова. Почему он зачеркнул подпись? Что хотел этим сказать? А смятое, изорванное объявление? Что это — агония или предупреждение? Какая здесь скрыта тайна? Что узнал Адам перед смертью, что скрыл от общины?

Мать слушала и, стиснув руками голову, раскачивалась из стороны в сторону. Рахиль шептала:

— Адам, Адам, не вовремя ты ушел со своего места… Отправил бы нас на Восток, потом уж…

Вошел Натан, измученный, с ввалившимися глазами. Он тяжело переступил порог и сел на узел около двери — Рахиль уже собрала вещи в дорогу. Сказал глухим и упавшим голосом:

— Они увезли Розу, — сказал и всхлипнул. — Всех увезли…

Мать подошла и положила руку на его голову. Она всегда умела найти слова утешения.

— Не надо, Натан! Пока нет ничего страшного. Тебе не следует только задерживаться в гетто. Ты найдешь Розу.

— Но для тебя нет пропуска, мать. Что же делать?

— И ничего! Приедем одни. Ты встретишь нас, это даже лучше.

Рахиль говорила и верила в собственные слова. Натану тоже хотелось верить. Он рассказал, как обнаружил пустую квартиру, как бежал на Умшлагплац, на запасную ветку и вернулся ни с чем.

— Они не успели собраться… Фанечка ни за что не уснет без куклы… — Натана больше всего беспокоило, что жена не захватила нужные вещи.

— Ты привезешь их, — сказала мать. — Не надо огорчаться.

Вскоре пришла Регина. Нервно сорвала берет, уронила шарф и не стала его поднимать. Рассыпались волосы — каштановые, с медным отливом. Молча села к столу. Рахиль всегда любовалась волосами дочери, ее руками — изящными, с тонкими, просвечивающими сквозь кожу голубыми жилками. И еще глазами — зелеными, цвета морских водорослей, если присмотреться ближе — с коричневыми точками на роговице. Регина, вероятно, уже знала о последних событиях. Матово-бледное лицо ее было сумрачно, щеки горели. Она не могла больше сдерживаться.

— Люди как под гипнозом. Бредят Востоком, Мадагаскаром. Все думают, что унтерштурмфюрер Брандт то же, что Моисей. Жрец, который уведет евреев в землю обетованную!.. Психоз! Раздражающая глупость! Надо делать как раз обратное тому, чего хотят немцы. Сегодня я еще раз убедилась в этом. Добровольцы — только праздные разговоры. Всех угоняют силой… Из Варшавы я никуда не поеду. Никуда!..

— Они уже отправили Розу с детьми, — прошептал Натан.

— Я знаю, днем заходила к тебе. Хотела предупредить, но было поздно. Предупредить удалось с десяток семей. И все равно они поехали. Непостижимо!

— Но ведь переселяться предлагает совет общины, — сказала Рахиль. — Разве Адам Черняков враг евреям?.. Ты слышала, он покончил самоубийством. Илья сам его видел. Хороший был человек…

— Да, об этом все уже знают… Послушай, мама, ты напрасно решила, что мы должны ехать. Напрасно. Сейчас никому нельзя давать советов. Пусть каждый решает по-своему. Но я решила остаться. Ты не сердись, мама…

Рахиль молчала. Она думала — что хотел сказать своей смертью Адам Черняков? Что, что?.. Рахиль хотела проникнуть в его тайну.

Натан ответил сестре:

— По-моему, в такое время семья должна быть вместе. Я, например, не могу остаться.

— Ты — другое дело. Тебе нужно найти Розу. Но, может быть, она напишет с дороги. Подожди…

— Зачем ему ждать, — возразил старший Ройзман. — Розе одной будет трудно с детьми. Езжай, Натан, мать я возьму с собой. Ты ночуешь у нас?

— Нет, я, кажется, не запер квартиру.

Натан заторопился. Близился полицейский час, когда евреям запрещалось появляться на улицах. Взял сверток, взглянул на куклу.

— Я нечаянно раздавил ее. Теперь, кажется, не поправишь.

Мать привлекла к себе сына, поцеловала в лоб.

— Ничего, дети быстро забывают игрушки. Купишь Фане другую.

Встреча с матерью и братом успокоила Натана. Регина напрасно нервничает. Все будет хорошо. Теперь он мечтал об одном — скорее уехать следом за Розой.

3

Вальтер Тибенс, владелец фирмы, зашел в контору в рабочее время. Странно… Обычно он не любил отрывать сотрудников от работы. Его сопровождал затянутый в черный мундир унтерштурмфюрер СС Брандт, с холодными серыми глазами. На загорелом лице его глаза казались бесцветными, как пасмурное небо, а полуопущенные веки делали его взгляд тяжелым и зловещим. В варшавском гетто Брандт отсутствовал с месяц. Говорили, что он уезжал в отпуск — в Италию. Брандт ступал позади Тибенса мягко, бесшумно, глядел по сторонам с таким безразличным видом, что казалось, будто бы он не имеет ни малейшего отношения ко всему, что здесь происходит.

— Господа! — герр Тибенс хлопнул толстенькими ладошками. Он умел это делать солидно: хлопок — пауза, снова хлопок. Сотрудники-евреи подняли головы. В конторе у Тибенса работали только евреи. Так же, как и на фабрике. — Господа, минуту внимания! Унтерштурмфюрер Брандт просит всех вас без исключения спуститься вниз для проверки документов. Прошу не задерживаться, после проверки немедленно приступайте к работе.

Брандт никогда раньше не обращался к евреям с просьбой — только приказывал. В гетто он появлялся довольно часто. Повадки его были всем хорошо известны. Он мог ни с того ни с сего ударить на улице прохожего еврея, раскровянить рот, выбить зубы. Да… он никогда ни о чем не просил евреев. Происходит что-то странное — Брандт, пусть через Тибенса, просит евреев спуститься вниз. Просит! Может быть, евреев опять начинают считать за людей!.. Илья рассказывал Натану, что именно Брандт приезжал в совет общины просил Чернякова подписать обращение к евреям. Тоже просил…

Вместе с десятками сослуживцев Натан спустился по железной гремящей лестнице на фабричный двор, тесный, как дымоход. Он вышел из конторы, даже не сняв нарукавников в которых обычно работал. Такие проверки бывали и прежде. Занимали они самое большое полчаса. Многие, воспользовавшись неожиданным перерывом, извлекали из карманов крохотные бутерброды. На фабрике у Тибенса было занято несколько сот человек. Во дворе стало тесно. В дверях встали эсэсовцы и никого не пускали обратно. Потом с товарного двора въехала машина — громоздкий «манн». Приказали грузиться. Распространился слух, будто назначена общая проверка всех, кто работает в гетто. Повезут на Умшлагплац. Эсэсманы торопили, подталкивали, ругались, но в общем вели себя сдержанно. Бывало куда хуже.

Натан попал в третью машину. Все, что происходило вокруг, не вызывало тревоги. Надо так надо. На Умшлагплаце, где раскинулся целый табор переселенцев, никто не знал толком, что происходит. Со всех сторон подходили машины. Женщин, детей, стариков выгружали с их скарбом посреди площади, и машины тотчас же уходили обратно. Наконец объявили — всех отправляют в пересыльный лагерь, недалеко от Варшавы, откуда повезут на Восток. Велели торопиться — сегодня уходит только один эшелон. Кто не поспеет, всю ночь будет ждать на площади. Следующий поезд пойдет только утром Началась давка, каждому хотелось первым захватить место в вагонах. Места брали с бою. Общее настроение захватило и Ройзмана. Он сожалел только, что не успел взять вещи. Спросил у вахтмана — нельзя ли ненадолго отлучиться домой. Здесь недалеко, он успеет. Вещи уже собраны. Эсэсовец захохотал и толкнул Натана прикладом:

— Нельзя! Опоздаешь!..

Натан втиснулся в вагон одним из последних. Вагоны походили на коробки с кильками, но, в отличие от рыб, люди стояли вертикально, стояли на одеревеневших, слабеющих ногах. И нельзя было ни лечь, ни упасть. Так стоял и Натан, стиснутый потными, горячими телами.

Поезд долго шел без остановки. От крыши, раскаленной солнцем, несло жаром. Томила жажда… Через несколько часов поезд остановился. Вахтман приоткрыл дверь.

— Кто хочет пить? — В руках у него кружка, на земле в оцинкованном ведре колышется вода. — Только на золото…

Натан мучительно хотел пить, но не отдавать же часы за глоток воды! Охотников не нашлось. Женщина, стоявшая рядом, крикнула:

— Умоляю, дайте хоть глоток, мне дурно!

— Только на золото.

— У меня ничего нет… — она умоляюще поглядела на соседей-мужчин.

— Нет, так не надо. Завтра будет дороже. — Вахтман выплеснул на землю воду из кружки и закрыл дверь.

Поезд тронулся. На коротких остановках снова появлялся вахтман с ведром и кружкой. За стакан платили по пятьсот злотых, отдавали кольца, часы. Ройзман терпел. Он стоял, притиснутый к полной, рыхлой женщине в легкой кофте. Ему казалось, что это от нее исходит нестерпимый зной. Он изнемогал, но ничего не мог сделать. Ее живот и груди обволакивали его жаром. В душе поднималась неприязнь, он почти ее ненавидел. Женщина несколько раз теряла сознание, стонала, просила пить и под утро затихла. Натану показалось, что ее тело стало не таким горячим. Но теперь она навалилась на него всей своей тяжестью. Мертвая женщина продолжала стоять рядом с живыми, она повалилась на пол только на стоянке, когда вахтманы открыли дверь. Стало немного свободней.

Натан больше не мог выдержать пытки жаждой. Во рту пересохло, язык стал большим и шершавым. Ройзман с трудом снял с пальца кольцо и отдал его вахтману. Сейчас он больше всего боялся, что кто-нибудь схватит и выпьет протянутую ему воду. Ведь вахтману безразлично, кто ее выпьет, — он сперва брал плату, потом уж протягивал кружку. Натан жадно приник сухими губами к прохладному металлу. Пил большими глотками. Вдруг его глаза встретились с чьим-то воспаленным глазом — с одним глазом. Он смотрел на него с мольбой, страданием и завистью. Натан не видел лица человека, его заслоняли головы стоявших, — только глаз, седая бровь и редкие белесые ресницы. Человек был совсем рядом, и Натан прочитал в его взоре голодный укор. Натай прикрыл глаза… Но страшный глаз продолжал его сверлить, он словно проникал сквозь опущенные веки. Натан знал, чего ждет старик: глоток, хоть каплю воды. Но разве можно этой кружкой всех напоить? Даже по капле не хватит. Зато Ройзман теперь уверен — он выдержит, выживет. Не может быть, чтобы везли еще целые сутки. Вода освежила его, подняла силы…

4

Поезд остановился, и вахтманы настежь распахнули двери вагонов. Поезд стоял у высокой платформы, против станционного здания — Треблинка. Натан когда-то бывал в Треблинке, но станции не узнал — другое здание, другая платформа. Под большими часами указатель: «Посадка на Волковыск». Значит, правильно, отсюда повезут на Восток. Над дверью табличка: «Транзитные кассы», рядом — расписание поездов. Дальше справочная. Она почему-то закрыта. Слева буфет или ресторан. Сквозь стекла видны листья искусственных пальм. Возле будки «Телефон — телеграф» стоит вокзальный сторож в белом фартуке, с метлой в руках. Он лениво подметает платформу, останавливается и снова начинает мести то же самое место.

На перроне суетятся эсэсовцы, лают овчарки. Вахтманы с трудом удерживают их на поводках. Все спешат, кричат, торопят.

— Выходи, выходи! Быстрей!

Сыплются удары. Переселенцы и сами хотят побыстрее покинуть эти ужасные товарные вагоны. Но первые минуты ноги не слушаются, они затекли, не гнутся в коленях. А вахтманы торопят — сейчас подойдет другой эшелон. Из вагонов вытаскивают чемоданы, узлы, сумки. Вахтманы заставляют выносить и умерших. Их кладут прямо на платформе. В вагоне, где ехал Ройзман, умерла только одна женщина, в других больше…

На платформе появился дежурный в железнодорожной форме. Тоже что-то кричит, указывает куда-то рукой. Вооруженные вахтманы мечутся по перрону. Их окрики, брань, лай собак сливаются с оглушающим грохотом радиорупоров. На прибывших низвергаются бурные потоки бравурной музыки.

Люди, выбравшись из вагонов, тоже начинают куда-то торопиться. Их захватывает психоз спешки, созданный на платформе, Скорей, скорей! Для раздумья не остается времени. Деморализованные и безвольные, подталкивая друг друга, переселенцы выходят на площадь. Она рядом с вокзалом. Дальше лагерь, но в него пока не пускают. Детей и женщин уводят в бараки, мужчин заставляют раздеваться тут же на площади, под открытым небом. И снова крики:

— Быстрей, быстрей!.. Приготовиться к дезинфекции!.. Сначала пойдете под душ!.. Быстрей! Что вы ползете, как сонные мухи!

Натан Ройзман стоит на площади совершенно голый, стоит среди тысячи таких же нагих мужчин. При ярком солнце худые тела кажутся белыми, как известка. Натан управился быстро, и это избавило его от пинков, от ударов, которые падают на тех, кто мешкает. На земле под ногами кучами лежит одежда — словно на пляже. Натан растерянно смотрит на свою одежду — куда ее деть? В такой суматохе ничего потом не найдешь после душа.

Среди голой толпы расхаживают одетые люди с повязками на рукавах. В руках у них чемоданы. Вахтманы называют их «гольд-юден» — золотые евреи. Они берут на хранение ценные вещи. Натан спрашивает: как быть с одеждой?

— Никуда она не денется, ваша одежда… Если есть ценные вещи — сдавайте.

Гольд-юден проталкиваются дальше. Они отвечают не глядя. Натан предпочитает оставить часы вместе с одеждой — надежнее. На него никто не смотрит, и он прячет в карман пиджака лонжиновские часы с массивным золотым браслетом. Сверху прикрывает сорочкой.

Первую партию уже вводят в лагерные ворота. Каждому приказали взять по одному злотому, чтобы заплатить за душ и мочалку. Натан снова нагибается к одежде, достает монету, зажав ее в кулак, ждет своей очереди. Пожалуй, он попадет только в третью партию.

Мимо проходит еще один гольд-юден. Натан узнает его — да это же Комка! Ну конечно, инженер Комка.

— Господин Комка! Вы тоже здесь?!

Комка как-то странно смотрит на Ройзмана, Вдруг он вплотную подходит к Натану. Говорит торопливо:

— Оставайся здесь. Я сейчас вернусь. Слышишь, никуда не уходи!

Комка исчезает. Натан ждет. Какая странная встреча! Когда-то они были друзьями. Что он здесь делает?

Юзеф Комка возвращается через несколько минут в сопровождении вахтмана.

— Который? — спрашивает вахтман.

— Вот этот, — Комка указывает на Натана.

— Одевайся, да живо!

Натан надевает белье, натягивает брюки заправляет в сорочку. Комка торопит его.

— Комендант разрешил оставить тебя в рабочей команде. Идем.

Они выбираются из толпы. Дорогу преграждает эсэсовец. Охранники стоят цепью вокруг евреев, доставленных из Варшавы.

— Куда?

— Этот будет у нас переводчиком. Приказал комендант.

— Не врешь?

— Чего мне врать. Спросите сами.

Эсэсовец пропускает. Какое ему дело — раз начальник распорядился… Все равно не сегодня-завтра пошлют на огонь. Скорее по привычке, нежели со зла, бьет еврея нагайкой… Острая боль обжигает спину Натана. Он вскрикивает. Комка тянет его в сторону.

— Теперь всё. Не обращай внимания. Привыкай терпеть Это наше оружие…

Натан Ройзман ничего не понимает.

— Какое оружие? Что все это значит? Почему я не пошел в душ?

— Ты что, в самом деле ничего не знаешь? Я избавил тебя от смерти. Из этой бани людей несут на костер. В Треблинке уничтожают евреев.

Натан почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

— Что ты говоришь, Юзеф! Нельзя так шутить!

— Эти шутки ты сам увидишь. Сейчас не отходи от меня. Идем работать.

Лагерные ворота поглотили последнюю партию. Вахтманы ушли к станции. На площади появилось несколько десятков евреев с синими повязками на рукавах. Они принялись собирать одежду. Сгребали охапками, как сено, и сваливали в кучу позади забора. Натан и Комка работали вместе с другими. Через полчаса площадь была очищена.

— Теперь иди сюда. Смотри! — Комка подвел Натана к забору и заставил его прильнуть к узкой щели.

Натан оцепенел от страха… Далеко за забором — метрах в ста от ворот — горел огромный костер. Он горел на помосте из кирпичных столбов и рельсов. От здания к костру двигалась какая-то чудовищная процессия. Ройзман не хотел верить глазам — так это было ужасно. Люди в полосатых халатах вереницей двигались к костру и несли на себе тяжелые белые трупы. Белые, как гипс, как известка. Носильщики подходили к костру, с размаху бросали в огонь свою страшную ношу и возвращались обратно. Ройзман не мог больше смотреть. Бледный, с искаженным от страха лицом, он повернулся к Юзефу Комке.

— Это называется, — сказал Комка, — баня. А дорогу, которая ведет от ворот к душу, здесь называют Химмельфартштрассе — улица Вознесенья. Ты понял теперь, на какой Восток нас угоняют!..

— Но это ужасно! Значит, Роза… с детьми…

Комка не хотел щадить Ройзмана. Глаза его сухо блестели.

— Я видел ее на прошлой неделе. Она тоже шла этой дорогой. — Комка указал на женщин, вышедших из барака.

Небрежно остриженные, нагие, они жались в кучу и, подгоняемые эсэсовцами, спешили в баню. Костра и трупов они не могли видеть — забор из ветвей хвои закрывал от них все, что видел Натан. Обреченные женщины стыдливо отворачивались от мужчин, а вахтманы глядели на них безразлично, как пастухи глядят на стадо животных. Женщины в сопровождении вахтманов прошли совсем близко от Юзефа и Натана. Оба стояли в укрытии между грудой одежды и высоким забором. Группа была на половине пути к бане, когда из барака выбежала еще одна молодая женщина — гибкая, стройная, такая же нагая и обезображенная стрижкой. На голом черепе торчали клочья волос. Она очутилась одна среди толокшихся у барака солдат. Одна среди черных вахтманов и ослепительного осеннего полдня. Вероятно, ей было смертельно страшно своего одиночества, своей наготы, раскрывшегося вдруг сознания обреченности. Девушка вскрикнула и бросилась в сторону. На нее заулюлюкали, закричали, затопали. Солдаты надрывались от утробного хохота. Девушка видела толпу удалявшихся женщин и метнулась за ними. Она догнала их у входа в баню. «Банщик» раздавал мочалки, как раввин отпущение грехов. Вот женщины исчезли в бане, и эсэсовец захлопнул дверь…

— Через пятнадцать минут их отнесут на огонь, — сказал Комка. — А мы будем носить их к костру, чтобы жить самим — жить, чтобы мстить. Мы — это рабочая команда. Но тебе носить мертвецов не придется. Здесь я старшина рабочей команды. Видишь эту надпись на моем рукаве? Эльтесте дер юден. Будешь собирать одежду и ценные вещи.

Голос у Комки был резкий и властный, сухой, словно у легочного больного. В полосатой, матрацеподобной куртке и таких же штанах, небритый, с запавшими, фанатично горящими глазами, он был страшен.

— Зачем все это! — вырвалось у Натана. — Зачем ты не дал мне умереть!

— Ты уже умер. В Треблинке люди живут не больше часа — ровно столько, чтобы пройти от вагонов до бани через конвейер смерти. Тебе осталось только мстить за то, что ты видел и что еще увидишь. — Комка стиснул руку Натана повыше запястья, — Запомни, ты должен беспрекословно выполнять наши приказания. Ночью я расскажу тебе все подробно, а сейчас идем в барак, я покажу тебе твое место на нарах. Мы успеем еще пообедать до того, как придет следующий эшелон.

Комка увел Ройзмана в барак, где жила рабочая команда треблинского лагеря.

Глава шестнадцатая

1

Житомирское отделение гестапо помещалось в центре города, в каменном особняке, неподалеку от сквера. До войны здесь было какое-то учреждение. Вилли Гнивке, получившим назначение в Житомир, поселился напротив. Это очень удобно — только перейти улицу. Остальные сотрудники тоже жили рядом. Все под руками.

Был мглистый, холодный день, и на деревьях, на серых разбитых заборах, на колючей проволоке, протянутой в три ряда у входа в гестапо, выступил рыхлый иней. Такой иней, вероятно, бывает только в России — проволоки превратились в белые, шероховатые канаты, даже не видно шипов. Кругом все бело, только часовой в черной шинели расхаживает по тропинке. Ему, видно, скучно топтаться у входа, и он начинает сбивать прикладом иней с колючей проволоки. Теперь белизна улицы словно разграфлена линейками… Как бланк протокола.

Гнивке отошел от окна. Он собирался пораньше уйти со службы. Хотя бы сегодня — в сочельник. За последнее время на него свалилось столько работы. Но всего не переделаешь. Пусть этот тугодум тоже немного пошевелит мозгами: оберштурмфюрер неприязненно подумал об уполномоченном по вербовке рабочей силы, который недавно приехал из ведомства Заукеля. Нечего сваливать все на гестапо. Он только и умеет кричать: «Гаулейтер Заукель приказал…», «Генеральный уполномоченный требует…» А что требует? В конце концов, господин Франц Заукель не распоряжается гестапо. Отправить четыреста тысяч русских женщин в Германию не так-то легко. Никто добровольно не хочет ехать. Кроме того, у гестапо в России есть и другие дела, кроме вербовки рабочей силы. Нельзя же разрываться на десять частей… Нельзя. И ничего не случится, если сегодня он уйдет со службы пораньше… Правда, надо бы подождать Фольпрехта. Будь он неладен! Опять небось завернул в комендатуру к своей Лизхен или пьянствует где-нибудь с Кнопфом. Вообще последнее время Фольпрехт начинает манкировать своими обязанностями. Придется серьезно поговорить с ним.

Унтершарфюрер Фольпрехт уехал с утра в лагерь военнопленных и до сих пор не возвратился. Уехал на особо режимную операцию. Дело там пустяковое, касается инвалидов. Что там может с ним произойти? Ничего, ровным счетом. Но куда же тогда запропастился этот бездельник! Чтобы пристрелить полсотни русских калек, ему нужны целые сутки. Вот уж я ему…

Руководитель житомирского гестапо снова посмотрел в окно: на улице пусто. Гнизке подавил нарастающее раздражение. Стоит ли портить себе настроение из-за пустяка. Найдется. Ожидать дольше не имеет смысла.

Перед уходом заглянул в соседнюю комнату. Фрейлейн Люция сидела за машинкой — худая, высокая блондинка. Вилли предупредил — если появится Фольпрехт, пусть тотчас зайдет к нему на квартиру. Немедленно.

Люции Киршмайер тоже хотелось пораньше уйти сегодня домой, но секретарша ничем не выдала своего недовольства. Только еще больше подтянула нижнюю губу, словно досасывая леденец. Фрейлейн Люция отвела глаза от работы и посмотрела на шефа. Глаза у нее голубые, светлые-светлые — пожалуй, это единственное, что есть красивого у фрейлейн Киршмайер. А вообще-то — жердь с большими ногами, к тому же сентиментальна, пишет стихи… Но глаза ничего.

Она сказала:

— Хорошо, господин оберштурмфюрер, я подожду Фольпрехта. — Ее пальцы снова замелькали на клавишах портативной машинки.

Вилли подумал: не пригласить ли хоть Киршмайер в гости? Но вспомнил о тесте — при нем неудобно.

Уже смеркалось, когда Гнивке, накинув на плечи шинель, перешел улицу, козырнул вытянувшемуся перед ним часовому и завернул в распахнутые настежь ворота. Калитка была сорвана с петель и стояла запорошенная снегом. В глубине двора виднелся сарай, тоже с раскрытыми дверями. Перед ним намело сугробы. Сквозь крышу между стропилами проступало тусклое небо.

Гнивке вошел в дощатые сени, пристроенные к каменному дому. По скрипучей лестнице поднялся на второй этаж. Пахло уборной, кошками. Через разбитое окно почти не проникал свет. Вилли нащупал железную скобу и рванул застывшую на морозе дверь. Пахнуло теплом. В комнате за столом сидел тесть Вилли, ефрейтор Вилямцек, и разговаривал с русской старухой. У нее странное имя, не выговоришь — Пелагейа. Она живет с внучкой внизу, топит печи и прибирает комнаты. Тиха как мышь. Вилли за все время, кажется, не слыхал ее голоса. Вот и сейчас она только кивает головой, а Карл Вилямцек говорит с ней точно с глухой, громко повторяя одни и те же слова про Панков, про свои огороды. Тесть тоже, видно, затосковал. Он должен быть благодарен Вилли, что служит у него денщиком. Иначе загнали бы его на передовую, там было бы поскучнее. Конечно, такой родственник несколько связывает, при нем ведь не приведешь к себе бабу, но что делать — Эмми так просила за отца. Не станешь же ей отказывать.

Рядом с Пелагеей стояла девочка в стоптанных валенках на босу ногу. Из-под платка виднелось худое личико и большие испуганные глаза. Они стали еще больше, когда вошел Гнивке. Девочка вся сжалась и вцепилась в юбку старухи. Чего она так боится?

Движением плеча Гнивке сбросил с себя шинель на руки подоспевшему тестю и прошел в комнату. В печке жарко горели дрова. Вилли зябко потер руки перед огнем, прошелся по комнате, заставленной случайной мебелью. Мебель принесли сюда из соседних домов. На громоздком комоде стояла маленькая елочка из папье-маше с тремя свечками — розовой, желтой и синей. Это подарок от рейхсфюрера Гиммлера. Только вчера картонные коробки с искусственными елками прислали из Германии всем сотрудникам гестапо. Приятно ощущать заботу рейха. Кроме елки каждый получил рождественский пакет — бутылка французского коньяку, португальские сардины, коробочка пралине и даже несколько оранжевых апельсинов. Сверху в посылке лежала поздравительная открытка с надписью: «Герою Восточного фронта». Вилли снова взял ее в руки. На открытке выпуклая еловая ветка с горящей свечой. В правом углу — офицер в эсэсовской форме целует красивую женщину с накрашенными губами. Внизу слова, написанные готическим шрифтом: «Рождественская елка перекидывает мост между любящими сердцами». И еще ниже угловатая подпись рейхсфюрера Гиммлера.

Все это — и маленькая елочка на комоде, и привет рейхсфюрера, и огонь, уютно пылающий в печи, — растрогало оберштурмфюрера, настроило торжественно, почти благоговейно. Вспомнил о девочке в стоптанных валенках. Почему она такая пугливая? С детьми надо быть нежным. Дети есть дети!..

— Ефрейтор Вилямцек! — позвал он.

Карл появился в дверях. Вилли раскрыл коробку пралине, выбрал конфетку в бумажной розетке.

— Фати, — сказал он, — отдай это девочке.

Потом он взял апельсин, хотел тоже протянуть тестю, но передумал. Вынул нож, отрезал половину.

— Это фрау Пелагейа. Скажи, что оберштурмфюрер СС благодарит ее за работу. Пусть они тоже встретят праздник.

— Ты правильно это придумал, Вилли… — и Карл вышел.

Разрезанный апельсин распространял аромат тропической свежести. «Может быть, следовало дать целый, — подумал Гнивке. — Впрочем, не надо их баловать. Что она понимает в апельсинах, небось никогда и не видела». Он подвинул к печке резное кресло, обтянутое зеленым плюшем, и вытянул у огня ноги. Красные блики играли на лакированных голенищах. Что с ним происходит? Он никак не может избавиться от смутной тревоги, от предчувствия чего-то неизбежного и неприятного. Почему это происходит сегодня, в канун рождества, когда так хочется отдаться тихим воспоминаниям о близких, о прошлом. Хотя бы о невозвратном детстве. Да, да, именно о детских годах, когда, просыпаясь рождественским утром, Вилли всегда находил в своем башмачке подарки доброго Санта-Клауса — того самого доброго волшебника, который приходит в сочельник к немецким детям. Гнивке вспомнил, и на лице его появилась рассеянная улыбка — он всегда старался поставить у кроватки башмак побольше, чтобы ему что-то лишнее перепало от Санта-Клауса. Однажды даже поставил отцовский сапог с высоким голенищем. Отец работал лесничим. Вилли даже вспомнился запах дегтя, исходивший от того сапога… Санта-Клаус!.. Это судьба. Но то, что получил Вилли в России, не уместится даже в сапог великана. А что, если самому положить сегодня в башмак все, что удалось накопить, — перстни, кольца, золотые коронки, зубы… Нет, зубы не нужно, хватит и без того. Завтра он проснется и увидит башмак с подарками, как в детстве. Теперь Вилли сам себе Санта-Клаус…

Но почему же в благостно тихие воспоминания, в состояние умиротворенности, в котором так хочется побыть оберштурмфюреру, врывается неясная тревога? Она раздражает, нарушает душевный покой, и, главное, совершенно непонятна ее причина. Может быть, Сталинград? Нет, что-то другое. Правда, обстановка там неясная, больше того — тяжелая. Конечно, русским не удастся их затея. Кость взяли не по зубам. Гнивке достаточно хорошо информирован о принятых мерах. Контрудар в районе Котельничи будет наносить генерал фон Мантейфель. Говорят, любимый генерал фюрера. Русские не успеют и охнуть, как Мантейфель соединится с войсками фельдмаршала Паулюса.

Нет, нет, Сталинград тут ни при чем. Там все будет в полном порядке. Только в субботу он сам выслал усиленную охрану для воинских эшелонов. Эшелоны прошли благополучно. Партизаны не посмели сунуть носа к железной дороге. Им удалось, правда, взорвать эшелон с танками, но это было две недели назад, и с тех пор о партизанах ничего не слышно. К тому же налет произошел на другом участке. Пусть уж за эту диверсию отвечает Штипке — выскочка и проныра. Его собираются снять с должности за беззаботность. И поделом! В России нельзя развешивать уши.

Как ни старался Вилли обнаружить причину своей смутной тревоги — ему это не удавалось. Может быть, наконец, этот злополучный апельсин, который он пожалел дать старухе?

— Фати! — позвал он денщика-тестя. — Ты отдал подарки фрау Пелагейа?

— Нет, Вилли, она их не взяла.

— Что?! Прикажи взять. Запихни ей в рот. Не возьмет — выгоню!..

Оберштурмфюрер сердито поднялся. Настроение вконец испортилось. Где этот Фольпрехт еще запропастился. Вдруг Вилли понял: ну конечно, именно отсутствие Фольпрехта вызывало в нем это нараставшее беспокойство. Он подошел к окну, затянутому морозным узором. На заиндевевшем стекле голубоватым нимбом расплывались отблески уличного фонаря.

С правой стороны, возле рамы, мороз не успел еще нарисовать свой узор. Между причудливыми серебристыми ветвями оставался прозрачный кусочек. Вилли прижался бровью к холодному стеклу и стал глядеть на пустынную улицу. Перед гестапо под синим фонарем ходил часовой. Мороз, вероятно, крепчал — часовой поверх черной шинели натянул полушубок. Ходит, как баба в юбке… Вилли собрался отойти от окна, потянулся к шнуру, чтобы задернуть штору, когда увидел остановившуюся на улице машину. Кто-то торопливо выскочил из кабины и почти бегом скрылся в подъезде гестапо. Через минуту раздался дребезжащий звонок телефона.

— Господин оберштурмфюрер… — донесся взволнованный, срывающийся голос фрейлейн Люции. — Господин оберштурмфюрер…

Кто-то оборвал ее на полуслове. В трубку загудел другой голос, тоже взволнованный:

— Господин оберштурмфюрер, докладывает роттенфюрер СС Гессельбах…

— Наконец-то!.. Где вы там пропадали?

Гессельбах не ответил.

— При выполнении особо режимной операции, — продолжал он, — произошел групповой побег заключенных. Два сотрудника гестапо, Шаль и Фольпрехт, убиты. Какие прикажете принять меры?

— Так я и знал! — вырвалось у Гнивке. Лицо его покрылось испариной. — Оставайтесь на месте. Сейчас приду сам.

Гнивке подхватил на ходу шинель, сбежал по лестнице по скрипучему снегу прошел в гестапо. Гессельбах ждал его и приемной рядом с кабинетом. Он вскочил, поднес к козырьку руку. Пальцы роттенфюрера заметно дрожали.

Вилли Гнивке принял начальствующий тон. Подчиненные не должны видеть его волнения. От сентиментального настроения не осталось и следа. В кресле за письменным столом сидел герр Гнивке — начальник житомирского отделения гестапо, подтянутый и холодный.

— Фрейлейн Киршмайер, запишите показания роттенфюрера. — Гнивке решил действовать строго официально.

Секретарша вернулась с блокнотом и пучком отточенных карандашей.

— Докладывайте, Гессельбах!

Роттенфюрер СС, рыжий детина с прилипшими к черепу потными волосами, сначала сбивчиво, потом более внятно начал рассказывать, что произошло сегодня в лагере. Начальник отделения гестапо молча слушал доклад подчиненного, вопросов не задавал, чтобы не влиять на показания. Иногда он что-то записывал для памяти, а в голове проносились совершенно отвлеченные мысли. Штрипке теперь станет злорадствовать… Не упустит случая болтнуть где не надо… Теперь, пожалуй, не дадут отпуска… Вот что значит предчувствие… Что сказал Гессельбах? Фольпрехт отказался от дополнительной охраны. Ага, это нужно отметить, сам виноват. Он, Гнивке, тоже советовал быть осторожнее… Проклятая страна, здесь даже безногие воюют…

Гессельбах закончил доклад. Гнивке приказал ему подождать в приемной. Секретарше сказал:

— Фрейлейн Киршмайер, подготовьте протокол показаний. Отметьте, что Гессельбах настойчиво предупреждал Фольпрехта быть осторожнее.

Люция ушла стучать на машинке. Оберштурмфюрер позвонил в лагерь. Как не сообразил он сделать этого раньше. Потом вспомнил — была нарушена связь. Комендант лагеря сообщил, что первое отделение вернулось с поиска. Преследование бежавших не дало результатов. Пошел снег, и собаки сбились со следа. С рассветом поиски будут продолжены.

— Усильте охрану лагеря и подготовьте список бежавших, — распорядился оберштурмфюрер.

Потом позвонил в службу безопасности. Там уже были в курсе дела. Оцепление выставили в радиусе двадцати километров от лагеря. За ночь бежавшие пленные дальше не уйдут. Рано утром начнется облава.

Разговор с комендантом лагеря немного успокоил. Но происшествие остается происшествием. Как-то отнесется к этому начальство. Могут и не спустить.

Фрейлейн Люция печатала протокол допроса. Она умела лаконично излагать содержание дела. Печатала и огорчалась, что в сочельник приходится торчать на службе. Громоздкая, худая и неуклюжая секретарша гестапо была сентиментальна до крайности. Она могла проливать слезы над бездомной собачкой, писала трогательные лирические стихи, любила в одиночестве погрустить при луне. Свои обязанности по службе фрейлейн Люция выполняла исправно, но к протоколам, секретным и страшным приказам гестапо она относилась так же безразлично, как аккуратный и добросовестный кассир относится к сотням, тысячам банкнот, проходящим через его руки, — бесстрастно и равнодушно, лишь бы все было в порядке. Работа в гестапо для нее ничем не отличалась от работы, предположим, в германском посольстве в Лондоне, откуда ей пришлось уехать в начале войны. Разве для кассира имеет значение происхождение денег, стекающихся к нему отовсюду…

Фрейлейн Люция механически стучала на машинке, не глядя на клавиши, и пальцы сами находили нужные буквы. Так же механически она написала стандартное начало. Строка за строкой под клавишами машинки рождался протокол, рассказывающий со скрупулезной точностью о недавних событиях, которые предшествовали гибели двух сотрудников житомирского отделения гестапо.

«По вызову господина оберштурмфюрера СС Гнивке, — писала Люция, — явился роттенфюрер СС Гессельбах Фридрих, родившийся 24.I.1909 г., уроженец Фейдингена (Вестфалия). Будучи поставлен в известность о том, что ложные показания с его стороны повлекут за собой наказание и исключение из рядов СС, он дал следующие показания:

На основании полученного вчера приказа, особо режимной операции подлежали 46 русских военнопленных, заключенных в лагере № 358 близ Бердичева. В своем большинстве это были инвалиды с ампутированными конечностями, неспособные к работе.

Руководство особо режимной операцией было поручено шарфюреру СС Фольпрехту. Кроме того, в экзекуции принимали участие я, Гессельбах, затем Пааль и шофер Венцель. Перед отъездом в лагерь господин оберштурмфюрер СС Гнивке предложил усилить команду, но Фольпрехт сказал, что они управятся вчетвером, включая шофера, тем более что дело касается инвалидов, неспособных к побегу. Шарфюрер Фольпрехт сказал также, что еще в Киеве он принимал участие в массовых экзекуциях многих тысяч евреев и уже здесь ему поручались расстрелы многих сотен людей. Это он сказал к тому, что у него есть достаточный опыт в проведении особо режимных операций.

Сегодня утром мы поехали на кожзавод, взяли там грузовую машину, на которой доставляли продукты для столовой лагерной охраны. Захватив с собой восемь заключенных, мы выехали на место экзекуции, чтобы выкопать там могилу. Потом поехали в лагерь за пленными.

Первая группа в 18 человек состояла, по распоряжению Фольпрехта, исключительно из безногих. Я возражал против этого, но Фольпрехт заявил, чтобы я не вмешивался в его распоряжения. Расстрел первой группы прошел без инцидентов.

В то время как Пааль оставался на месте казни, я и Фольпрехт поехали за другой партией, погрузили еще 28 военнопленных и вернулись обратно. Вторая группа должна была состоять из людей с ампутированными руками. Но среди них, как я помню, было трое безногих, а большинство просто раненых без всяких ампутаций. Я опять обратил внимание Фольпрехта на то, что нужно быть осторожнее, но тот ответил, что заключенные все калеки.

Экзекуцию первой группы проводил сам Фольпрехт, а вторую поручил мне. Пааль и Фольпрехт охраняли машину, а я с шофером повели группу к яме. Могилу вырыли за пригорком, чтобы заключенные не могли видеть ее с машины. Вели мы трех безногих и одного лишенного руки. Когда подошли к могиле, один из них бросился мне под ноги и зубами впился в ногу выше колена. Другой ударил костылем по голове. Я не удержался, упал, но успел выстрелить. Безногий схватился за автомат шофера. Все же нам удалось справиться со всеми четырьмя заключенными.

В это время я услышал выстрелы и крики около машины. Мы выбежали на пригорок и увидели, что заключенные разбегаются в разные стороны, а наши товарищи лежат на земле. Я стал стрелять по убегавшим. Двое военнопленных начали стрелять в нас из автомата и самозарядной винтовки, которые они захватили у Фольпрехта и Пааля. Эти двое прикрывали побег остальных заключенных.

Я вставил новую обойму и вдруг заметил, что пуля ударила совсем рядом со мной. У меня появилось такое ощущение, будто пуля попала в меня. Я упал, по потом понял, что ошибся. Теперь я объясняю это нервным шоком.

Заключенные имели возможность очень быстро скрыться, так как поблизости находились старые окопы и ходы сообщения.

Когда мы подошли к грузовику, рядом лежали двое убитых пленных. Таким образом, из 28 человек бежало 22 военнопленных. Самозарядную винтовку и автомат они унесли с собой. Автомашину они успели испортить, и поэтому, выйдя на дорогу, мы остановили попутный грузовик. Шофер отправился в лагерь, а я немедленно явился в гестапо, чтобы доложить о происшествии.

Большего показать ничего не могу.

Гессельбах — роттенфюрер СС.

г. Житомир, 24 декабря 1942 г.»

Фрейлейн Люция закончила протокол, принесла его Гнивке. Оберштурмфюрер вызвал Гессельбаха, дал ему подписать и принялся снова звонить в лагерь. Второе отделение лагерной охраны вернулось тоже ни с чем. Спросил о списке бежавших. Оказывается, возникло затруднение — неизвестно, кто бежал, кто расстрелян. У коменданта был только общий список подлежащих экзекуции. Как же объявлять розыск?

Гнивке на секунду задумался.

— Объявите розыск по всему списку, живых и мертвых. Какая разница. — Гнивке повесил трубку. — Фрейлейн Киршмайер, — позвал он секретаршу, — запишите донесение. Давайте начнем: «Сегодня, при исполнении служебных обязанностей, погибли два сотрудника вверенного мне учреждения…» Записали?

Люция утвердительно кивнула головой. Вздохнула — вечер пропал окончательно. Она поджала нижнюю губу и продолжала писать.

Через два дня сотрудников отделения гестапо с почестями похоронили в Житомире на кладбище героев СС и полиции.

3

В тот день, когда в житомирском отделении гестапо случилось чрезвычайное происшествие, точнее — поздним вечером этого пасмурного декабрьского дня, километрах в десяти от лагеря, вдоль проселка брели двое людей, с трудом передвигая ноги. Один был в шинели, другой, пониже ростом, шел в рваном ватнике неопределенного буро-зеленого цвета и в летних солдатских брюках, изодранных так, что сквозь дыры виднелось голое тело. Левая рука его была замотана грязной тряпицей или полотенцем. Он держал ее у груди, и со стороны могло показаться, что путник несет, бережно прижимая к себе, запеленатого ребенка. Высокий тоже что-то нес под шинелью, придерживая сверху рукой. Полы шинели иногда приоткрывались и обнажали исподнее белье. Кроме шинели и нижнего белья, на человеке ничего не было.

Оба они шли в деревянных колодках, а ноги обмотаны были ветхим тряпьем и обвязаны скрученными обрывками материи. На головах — ватные шапки, давно потерявшие всякую форму. Определить возраст путников было бы не легко. Каждому из них можно было дать и пятьдесят и двадцать пять лет. Отросшая щетина скрывала их лица, а глубоко напавшие глаза могли принадлежать и старикам и юношам, перенесшим тяжелую болезнь.

Все это можно было бы увидеть при дневном свете, но кругом стояла серая темень. Казалось, что только падающий снег, прикрывший замерзшую землю, служит единственным источником тусклого света. В этом белесом мраке двое путников едва выделялись среди придорожных кустов.

По дороге, изрезанной глубокими, закаменевшими колеями, идти было бы удобнее, но пешеходы упорно шли стороной, держась ближе к кустарнику. Они прислушивались к малейшему шороху и настороженно оглядывались по сторонам, хотя и в нескольких шагах ничего не было видно. Казалось, что с каждым шагом они бредут все медленнее, все чаще останавливались, совершенно выбиваясь из сил. Наконец тот, что пониже ростом, остановился, с решимостью отчаяния сел на землю.

— Не могу, Андрей! Что хочешь делай — не могу… Ступай один, мне все равно помирать.

— Помирать?.. Нет, брат, умирал бы там, в яме… Вставай!

— Говорю, не могу… Ноги не двигаются. Застыл весь. Пойми, не могу…

Андрей стиснул зубы, хотел выругаться, но удержался.

— Застыл?! Тогда бери шинель… вставай. На, бери!.. Вон до тех кустов хоть дойдем…

Он достал из-под шинели немецкий автомат, положил на землю и непослушными руками стал расстегивать крючки. С первым крючком управился быстро, второй никак не поддавался.

Сидевший на земле следил за Андреем, глядел снизу вверх.

— От какой ты настырный! Не трогай шинель. Помоги встать… Пойдем уж…

Андрей склонился над товарищем, взял за рукав, с трудом помогая ему подняться.

— Так-то вот лучше… — Андрей поднял автомат и пошел дальше.

Так дошли они до кустов, прислушались и снова пошли — неизвестно куда, лишь бы уйти подальше от лагеря, от страшной ямы, едва не поглотившей их навсегда. Ноги в колодках скользили по стылой земле, деревяшки глухо стучали о мерзлые комья. Андрей сказал:

— Чего мы себя обманываем. Останавливаемся, будто и в самом деле слушаем. Отдых себе придумываем. Давай не останавливаться.

Прошли еще с полчаса. Впереди на фоне снега выросли что-то темное, расплывчатое и большое. Осторожно подошли ближе. Среди поля стояли обмолоченные скирды соломы. Со стороны далеко и глухо донесся собачий лай. Может быть, так показалось, но оба почувствовали слабый, горьковатым запах дыма — где-то недалеко, видно, было жилье.

Прислонились к колючей стене соломы.

— Ну, что дальше? — спросил Андрей.

— Не знаю. Обогреться бы малость, иначе пропадем…

Помолчали. Каждый думал об одном и том же. Мысли текли медленно, тяжело. На горизонте, где проходила дорога на Винницу, вспыхивали зарницы автомобильных фар. Светляками, лишенными контуров, они появлялись сзади за скирдами и ползли вдоль горизонта. Навстречу им ползли такие же мерцающие пятна.

— Может, нас ищут… Уходить надо дальше. С утра начнут здесь шарить.

Спутник Андрея ничего не ответил.

— Василий… Слышишь, Василий…

Василий, стиснув зубы, не отвечал. В темноте Андрей не мог видеть, как исказилось его лицо от нестерпимой боли. Осторожно потряс за плечо. Не задремал ли? Из груди Василия вырвался сдавленный стон.

— Вот проклятая! Хоть бы оторвать ее к черту! Который уж месяц. — Он стоял и баюкал замотанную в тряпье руку.

— Что же делать? — снова спросил Андрей.

— Слушай, Андрей, добром говорю, ступай. Вдвоем не вырвемся, Куда я годен с такой культей.

— А как же там? — спросил Андрей. Спиной он нащупал углубление в соломе и вдавился в него всем телом. Спине стало чуть теплее.

Там — это за лагерем у машины, когда Василий первым спрыгнул на немца и свалил его с ног. О происшедшем, будто сговорившись, они всю дорогу не вспоминали. Даже непонятно почему. Вероятно, просто не было времени. Все мысли, все внимание было направлено на другое. Сначала бежали, задыхаясь и падая, в тесных ходах сообщения. Бежали до боли в глотках. Василий, вероятно, только через час сообразил, что все еще держит в руке самозарядную винтовку, хотя ней не осталось ни одного патрона. Вытащил затвор, откинул в сторону, а винтовку что есть силы ударил о камень. Тогда вдруг и заболела раненая рука. Бежал, шел дальше, прижимая ее к груди. Боль становилась порой глуше, терпимее, потом руку снова тянуло, как больной зуб.

Минута борьбы, которую они пережили, дала им свободу, вернула к жизни. До этого в лагере было только существование. Свалка у машины, борьба с эсэсовцами не только спасла от смерти, но как бы восстановила полноценность их жизни, дала возможность действовать, сопротивляться.

Сейчас они впервые заговорили о событиях минувшего дня.

— Там другое дело, — ответил Василий на вопрос товарища. — В ярости все забудешь. А хорошо получилось, Андрей! Жаль только, двух упустили. Я бью, думаю — осечка, а оказывается, не заметил, как все патроны извел… Где теперь остальные?! Может, переловили.

Василий оживился, вновь переживая схватку, но Андрей перебил его:

— Пора дальше, Василь. Передохнули — и хватит.

— Может, заночуем здесь? — неуверенно спросил Василий. — Забьемся в солому и заночуем.

Андрею и самому не хотелось уходить отсюда. Скирды соломы казались обжитым пристанищем. Ныла грудь. Начинался озноб. Давала себя чувствовать старая рана. Как бы хорошо сейчас привалиться и задремать… Нет, надо идти. Дойдет ли только Василий? А в село нельзя — немцы по всей округе небось подняли тревогу. Но куда же идти?

Василий сам себе возразил:

— Нет, здесь тоже оставаться нельзя. Застынем, возьмут, как кур, голыми руками. Пропадем… Иди ты один, говорю.

— Да что ты опять за свое! — обозлился Андрей. — Никуда один не пойду. А взять в самом деле могут, как кур. — Для Андрея это было самое страшное — вновь попасть к немцам без сопротивления. Вдруг у него родилась очень простая мысль. — Послушай, Василий, а какая разница, что мы пойдем или останемся на месте. Ну, к рассвету пройдем еще пять, еще восемь километров. Для немцев на машинах это десяток минут. То же на то и выйдет… Пойдем в село!

Василий не возражал. Он едва держался на ногах. Вновь заломило всю руку — от локтя до пальцев. А пальцев-то нет. Почему же болят они?..

Миновав скирды, подошли к плетням. Задворками пошли вдоль села. Избы теперь уже отчетливее выступали из белого мрака. В одном месте плетень был сломан, и, протиснувшись в щель, они очутились на огороде. Андрей угадал это, споткнувшись о капустную кочерыжку. Дощатый забор, отделявший двор от огорода, всего был метра полтора высотой, но истощенным и обессилевшим людям он показался очень высоким.

Во дворе, против сеней, стоял сарай с крытым навесом. Посреди двора виднелась арба с поднятыми кверху оглоблями. Правее, рядом с забором, через который перебрались беглецы, была, видимо, конюшня, оттуда доносился мирный лошадиный храп и хруст сена. Одно окно крестьянской мазанки выходило во двор, и сквозь закрытые ставни просачивался бледный и немощный лучик света. Андрей подошел к окну и приник к щели. Сквозь заиндевевшие стекла ничего не было видно, но кто-то, очевидно, ходил по избе — тень то исчезала, то снова заслоняла окно.

— Иди стучись, — прошептал Андрей, — а я стану под навесом. В случае чего — буду стрелять. Хоть три патрона, да есть…

Василий поднялся на крыльцо, звякнул щеколдой. Тишину ночи нарушил металлический стук.

— Тише ты! — не выдержал Андрей. Ему показалось, что Василий застучал слишком сильно.

В избе не услышали. А может быть, не хотели открывать. Василий осторожно постучал еще раз. Снова тишина. Луч света, падавший через ставню, пополз в сторону, упал на рубленую стену конюшни и пропал. В тот же момент в сенях послышался шум, скрипнула распахнутая дверь.

— Кто там? — неуверенно спросил женский голос.

— Отвори, хозяюшка! — возможно спокойнее ответил Василий.

— Да кто ты? — снова спросила женщина.

— Свои…

Женщина стояла за дверью, с кем-то шепталась, очевидно советовалась. Послышался другой, уже мужской голос:

— Тебе чего надобно? Кто ты такой?

— Свои, — повторил снова Василий.

— Свои! — передразнил суровый, ворчливый голос. — Нонче все свои, только гляди в оба. Чего надобно-то, спрашиваю.

— Обогреться хотим…

— А сколько вас?

— Двое.

— Ну глядите! — почему-то угрожающе сказал хозяин.

Загремел засов, и на пороге появился бородатый старик холщовых штанах и самодельных войлочных туфлях-валенках с отрезанными голенищами. Рубаха в голубоватую полоску, с расстегнутым воротом была подпоясана тонким шнурком. Сзади стояла женщина средних лет и держала над готовой тусклую жестяную лампу с пузырем, заклеенным куском бумаги.

— Второй-то где?

— Вот я, — ответил Андрей, выходя на свет. Он спрятал автомат за спину.

— Что ж, заходите, если без баловства. — Лицо старика оставалось в тени.

4

Сначала Василий, потом Андрей прошли следом за женщиной. Старик пропустил их, прикрыл на засов сени и тоже пошел в избу. В кухне, несмотря на поздний час, топилась русская печь. Около нее возилась еще одна женщина, постарше. Вдоль стен тянулись широкие лавки. В переднем углу под божницей, заставленной иконами, стоял дощатый стол, на котором лежал ворох одежды, клубки ниток, игольник, утыканный иголками. Избу разделяла перегородка, оклеенная цветными обоями. На комоде, приставленном к перегородке, рядом с литым стеклянным шаром, лежало белье, сложенное аккуратной стопкой. Стеклянный шар с зелеными и ярко-красными фигурками внутри да деревянный бокал с надписью «Привет с Кавказа» и пучком розового, покрашенного ковыля были единственным украшением в этой избе. Все это Андрей охватил одним взглядом. И голые окна без занавесок, и широкая кровать без одеяла, с матрацем из мешковины, и запущенные стены создавали неуловимый след не то что запустения, но какой-то нарочитой бедности и искусственного отсутствия уюта.

Василий прошел к окну и тяжело опустился на лавку. Андрей сел на порог, прислонив к стене автомат. В тепле металл сразу покрылся серебристо-матовым инеем.

Старик остановился посреди избы, спиной к огню и пытливо разглядывал пришельцев. Андрей первым нарушил молчание:

— А что, немцев на селе много?.

Старик ответил не сразу.

— Кто их знает… Наезжают по своим делам. Мы к тому не касаемся.

— Ну, а вы-то, хозяева, кто будете? — снова спросил Андрей.

— Мы?.. Не видишь, что ли? Православные, — осторожно ответил старик и кивнул на передний угол. — Православные мы…

«Хитрит старый», — отметил про себя Андрей.

Женщина, впустившая их в избу, присела к столу за работу. Она положила шитье на колени и прислушивалась к разговору. Поправила лампу. На ней была линялая ситцевая кофточка. Тонкая ткань плотно облегала ее крутые плечи и высокую грудь. Каштановая коса лежала венком на голове. Карие глаза с настороженным любопытством глядели из-под тонких бровей то на Василия, то на Андрея. Перехватив взгляд Андрея, молодая женщина оправила кофточку на груди и принялась за шитье.

— А вы зачем к нам пожаловали? Куда путь держите? — Старик перешел в наступление. Он еще не знал, как вести себя с пришедшими к нему людьми. И старик и Андрей кружили вокруг да около, прощупывая друг друга, каждый пытался разгадать, кто перед ним: друг или враг. Задавали вопросы и уходили от ответов.

— Вот что, отец, — сказал наконец Андрей, — кто мы, куда идем, знать тебе не к чему. Заночуем в тепле и уйдем. Покормишь если — спасибо скажем. Платить нечем. Ну, а если болтнешь кому… сам понимаешь, время суровое! — Андрей многозначительно подвинул к себе автомат.

— Ты, парень, вот что, — старик вдруг рассердился, — ты меня этой штукой не пугай. Сам с ней всю германскую войну проходил. А насчет предательства знай — в нашем роду Иуды отродясь не было. Так-то вот!

Кто знает, сколько бы времени продолжался такой разговор, если б не женщина, громыхавшая чугунами у печки, — жена старика. Она вышла из кухоньки, глянула на Василия, привалившегося в забытьи к подоконнику, и всплеснула руками.

— Ой, мое лихонько! — заговорила она певучим голосом. — Поглядите, добрые люди! На нем лица нет!.. И чего ты, Аким, пристал к человеку. Кто, да зачем, да куда. Отойдет — сам расскажет. А не скажет, — значит, так надо. Вишь, на порог уселся, будто места нет. Да проходьте вы, на лавку сядьте или к печке поближе, потеплее будет… Я вам сейчас водички горяченькой дам, умойтесь хоть. Наши-то, может, тоже вот так же маются!..

Женщина засуетилась, торопливо ушла на кухню, подхватила ухватом чугун с водой. Вода плескалась, шипела, падая на раскаленные кирпичи. От заботливой суетливости хозяйки, от ее радушного, певучего говорка стало теплее, спокойнее на душе. Андрей поднялся, убрал автомат под кровать, подошел к скамье, сел рядом с Василием.

Глаза старика посветлели, исчезла хмурая складка на переносице. Вспомнил ли он о своих сыновьях или понял, что эти двое пришли к нему «без баловства», но отношение его изменилось.

— Да я что ж… Нонче время такое — суровое, — повторил он слова Андрея. — Народ всякий бывает. Вестимо ли, довели окаянные — говоришь с человеком, будто зверя выслеживаешь… И другой на тебя что на волка смотрит. От время, прости ты, господи!.. — Аким тоже присел на лавку. — Маринушка, — обратился он к молодой женщине, — собери им чего-нибудь. Щей не осталось ли? Вишь, ребята понамерзлись, изголодались, поди.

Марина поднялась, сдвинула шитье в сторону, освобождая место на столе. В большой половине избы снова появилась хозяйка. Только сейчас она обратила внимание на забинтованную руку Василия.

— Ранили где иль зашиб? Ах ты, напасть какая! Сидит и не скажет! Дай я завяжу как надо. А вы мойтесь идите, я в тазике там воды налила… Шинель-то скиньте, не мороз здесь. Скидайте, скидайте!..

Андрей прошел за перегородку и в нерешительности остановился. У загнетки возилась Марина, собирая ужин. Его охватило чувство стыда перед этой молодой, цветущей женщиной. Стало стыдно за свои ноги в деревянных колодках, нелепо торчащие из-под шинели, за руки, покрытые коростой грязи. Сейчас, в присутствии Марины, он ни за что на свете не снял бы шинель, под которой не было ничего, кроме лохмотьев. Он стыдился собственной наготы, своего исхудавшего, изможденного, беспомощного тела. В нем всколыхнулось чувство уязвленного мужского самолюбия, притупленное лишениями, болезнью, голодом.

— Да нет, я уж потом вымоюсь… — смущенно пробормотал он.

Марина поняла состояние Андрея и вышла. Ему показалось, что она тоже смутилась. Зашел Аким, оказавшийся не у дел в поднявшейся суете женщин.

— Дай солью, одному несподручно, — сказал он и взял из чугуна ковшик.

Андрей сбросил на пол шинель и стоял перед дедом долговязый, худой, освещенный угасающим пламенем. Старик оторопел.

— Это так вот и шел? В одном исподнем! Мать ты моя родная!.. Да разве так можно!.. — Старик потоптался на месте, о чем-то раздумывая, ушел s сени и вернулся обратим с деревянным корытом, пахнущим морозной сыростью. В другой руке он держал самотканые штаны и рубаху.

— Мойся, парень, да одевай: чем богаты, тем и рады. А другой тоже так, без всего?

— Вроде этого…

Старик неумело взял тряпкой чугун, вылил половину в корыто, разбавил холодной водой из бадьи. Кверху поднялись клубы розового пара. Андрей скинул рубаху, разулся. Впервые за много месяцев он увидел свое тело. Оно было чужим, как у других — там, в лагере. Провел руками по ребрам, обтянутым сухой кожей. Рука скользнула, как по бельевой терке.

Прикосновение горячей воды вызвало озноб, тело покрылось гусиной кожей. Потом тепло разлилось струйками по спине, скользнуло на бедра. Воды он уже не чувствовал. Только тепло, одно тепло, которое жадно впитывало в себя тело. Андрей с ногами сидел в корыте, прижав острые колени к самому подбородку, похожий на луговую кобылку-кузнечика, готового к прыжку. Старик экономно лил на него воду из ковшика, а ему все казалось мало, хотелось, чтобы на плечи лились потоки, водопады тепла. Он забыл про голод, усталость, про все пережитое. Андрей словно не замечал, что старик усердно трет ему спину жесткой мочалкой. Мелькнула и, не задержавшись, исчезла мысль — давно ли стучались они в чужой дом с автоматом на изготовку, а попали будто к родным, близким людям. В этот дом они принесли смертельную опасность: узнай немцы — в два счета всех расстреляют. Думает ли об этом старик?..

За перегородкой хозяйка продолжала ахать и причитать над Василием. Ее медицинских познаний явно не хватало, чтобы оказать помощь. Рана снова начала кровоточить.

— Маринушка, — послышался ее голос, — добеги к Горпине, может докторшу приведешь. Да спроси у нее одежонку какую. На двоих-то не хватит у нас… Ты смотри улицей не беги — лучше дворами. Не ровен час, наткнешься на кого.

Марина вернулась быстро — Андрей еще мылся в корыте. Вместе с Мариной пришла девушка в платке и дубленом полушубке.

— Галина Даниловна, уж будь ласкова, голубушка, помоги ты нашему горю горькому! — заговорила хозяйка. — Ты уж прости, что взбулгачили тебя ни свет ни заря!

— Да что вы, Василиса Андреевна, какое здесь беспокойство!

Девушка сняла полушубок, размотала платок и осталась в темном платье городского покроя. Марина уже рассказала ей по дороге, что произошло, и она сразу приступила к делу.

— Дайте горячей воды… А вы сядьте ближе к огню…

Осмотрела рану. Два пальца — мизинец и безымянный — были отняты. Рана еще не зажила. От недавнего ушиба рука распухла, стала багровой, из гнойной раны сочилась кровь. Девушка промыла рану, смазала ее какой-то мазью, собрав мизинцем все, что было на донышке банки. Забинтовала руку чистой тряпицей.

— Если не будет заражения, — поставила она диагноз, — через неделю рана затянется. Она сильно запущена. Нужно постоянно держать в тепле. Лучше бы греть синим светом.

Докторше самой показался смешным невыполнимый совет. Она улыбнулась.

— Знаете, Василиса Андреевна, никак не могу отучиться ненужные советы давать. Теперь синий свет только для маскировки. Советую, и сама не знаю зачем… Вы, товарищ, просто завяжите теплее руку — и все. Завтра посмотрю еще раз. Жаль только, вот мазь кончилась.

Пошептавшись с Мариной, она ушла. Андрей так и не видел докторши. Но что-то смутно знакомое почудилось в ее голосе. В хозяйской одежде, в Акимовых валенках, которые старик достал для него с печки, Андрей вышел из кухоньки, когда Галины Даниловны уже не было. Мог ли он представить себе, что его добрая знакомая по Финскому фронту, по госпиталю — медсестра Галина Богданова волей судеб оказалась здесь, в том же украинском селе, куда попал и Андрей Воронцов.

Старик помог вымыться и Василию. Тем временем женщины собрали на стол. Поставили миску щей, вареную нечищеную картошку, солоницу, постное масло, положили деревянные ложки. Марина нарезала хлеб большими ломтями и горкой положила на стол.

Василий вышел из кухоньки распаренный, посвежевший. Будь он постарше, можно было бы сказать — помолодевший. Но ему было всего двадцать четыре года, и теперь он выглядел разве немного старше своих лет.

Сели ужинать. Старик принес квадратную бутылку из темного стекла — самогонку.

— От простуды — самое верное средство. И я с вами за компанию.

Разлил всем поровну. Вышло по неполной граненой стопке. Закусывали картошкой, посыпая крупной солью. Макали в постное масло. Стесняясь жадности, с которой они ели, Андрей и Василий поглощали все, что хозяйка поставила на стол.

Подперев рукой подбородок, глядя на них, стояла Василиса Андреевна, и по щекам ее текли слезы. Глаза ее были полны тоски.

— Ох, горе ты мое, горюшко, — тяжело вздохнула она, — каково-то им будет в чужедальней сторонушке…

Андрей не понял, о чем она говорит. Аким нахмурился, сдержанно остановил жену:

— Ладно, мать, не мы одни. Чему быть, того не миновать. Держи при себе. Чего опять завела.

Когда все было съедено, Аким сказал:

— А теперь спать, ребята! Идите на печку. Перед светом разбужу, полезете в подпол. Уходить вам нет никакого резону. На селе у нас неспокойно, облавы идут — молодежь на работу гонят. В Германию… Наших двоих — Грунюшку да Николая — тоже забрали. В правлении, как арестанты, сидят. Завтра угонять будут. Вот жизнь постылая пошла!.. Да не реви ты, Василиса! Горю слезами не пособишь… Молчи.

Но у старика и самого навернулись слезы. Он сердито отвернулся, сетуя в душе на минутную слабость.

Ни Андрей, ни Василий не слышали, когда угомонились хозяева, до света собирая в невеселую дорогу своих детей. С автоматом под головами, накрывшись тулупом, оба мгновенно заснули, будто провалились в темное и бескрайное. Спали без сновидений, не шелохнувшись.

5

Как условились, Аким разбудил их перед рассветом, еще затемно.

— Вставайте, ребята, лезьте в подполье. Не ровен час, чужой кто зайдет, беды не оберешься, — говорил он, ласково расталкивая спящих.

Василиса Андреевна была уже на ногах. Непонятно, сомкнула ли она глаза этой ночью. С вечера на столе горела тусклая лампа с разбитым, заклеенным пузырем, но одежды на столе уже не было.

На кровати у двери спала Марина, накрывшись полушубком.

В подполье ощупью нашли покрытую рядном солому, которую старик успел уже припасти, залезли под тулуп и снова задремали. Часа через два проснулись от монотонных, глухих ударов, которые раздавались над ними в избе. Прислушались, не не соображая спросонья… Андрей нащупал рукоятку автомата. Забилось сердце. Что это? Удар и следом дробный раскат — точно телега катится по бревенчатому настилу, только мягче, короче. Удар и снова раскат… Опять… Размеренно, с ровными интервалами.

Над головой послышались неторопливые шаги, скрипнула половица, загремела посуда. Это успокоило.

— Белье катают, — прошептал Василий. — А я уж думал…

Половица открылась, в квадратном отверстии появилась бородатая голова старика. В подполье проник неясный свет. Андрей увидел, что лежат они между закромом с проросшим картофелем и бочонком квашеной капусты, придавленной осклизлым камнем.

— Вылезайте, завтракать будем! — скомандовал Аким.

Умывались из пузатого рукомойника, похожего на медный самовар. Старик поглядел на заросшие лица.

— Побреетесь, может, аль бороды станете отпускать?

— Неплохо б, да нечем…

Старик достал из комода бритву в затертом чехольчике, зеленый обмылок, помазок с вылезшей, превратившейся в войлок щетиной. Направил на оселке бритву. Марина убрала рубель, скалку, освободила стол. Брились перед осколком зеркала, на уголке стола, ближе к свету.

Осколок, уцелевший в никелированной рамке, был так мал, что в него одновременно можно было увидеть только глаз, щеку или подбородок. Под мыльной пеной лезвие бритвы постепенно обнажало исхудавшее, бледное лицо. Широкий, с горбинкой нос, серые глаза, запавшие, но сохранившие дерзкое выражение, крутой подбородок с ямкой посередине. Упрямые очертания рта. Не переставая бриться, Андрей разглядывал свое лицо, как фотографию, разрезанную на части, и поэтому не мог создать цельного впечатления. За это время, вероятно, он сильно изменился. Впалые щеки, удлинившийся нос, глубокая складка, запавшая над переносицей, накладывали на лицо отпечаток суровости, которой прежде Андрей не замечал.

Управившись с подбородком — ему всегда было трудно выбрить жесткие волосы на подбородке, особенно ямку, — Андрей отложил бритву. Василий сам побриться не мог. Андрей побрил и его. Теперь на Андрея глядело совершенно другое, мальчишеское лицо с быстрыми, нешироко поставленными глазами.

Когда еще раз умылись, Василиса Андреевна подала рушник и изумленно воскликнула:

— Милые мои, да какие же вы молодые-то! Теперь хоть на людей стали похожи. А вчера пришли, как лешие, только девок в лесу пугать… Мучений-то на себя сколько принимаете. — Глаза ее снова затуманились слезой. Она вытерла их уголком платка.

За столом говорили вполголоса. Ели вчерашние щи. Потом Марина принесла большую миску, наполненную до краев молоком. Хлебали ложками, заедая пирожками с картошкой и жареным луком. Аким рассказал о новостях. На машинах наехали полицаи, немцы в черных шинелях. Остановились у старосты. С Выселок пригнали человек сорок девчат и парней — вместе с сельскими отправляют в Германию. Сейчас ждут возле правления. Народу набилось — не протолкаешься.

— Правлением это мы по-старому, по-колхозному называем, — пояснил Аким. — Нонче там у них канцелярия али шут ее знает как по-немецки зовут.

Приезд эсэсовцев и полицаев Аким связывал с отправкой молодежи в Германию. Андрей и Василий переглянулись. Дело, видимо, было в другом — искали беглецов.

Аким заговорил о том, что сейчас особенно волновало его. Не только его — все село, всю округу. Недели две назад староста ходил по дворам, уговаривал добровольно ехать в Германию на работы. Составил список, больше девчат. Парней угнали с осени. Как раз во время уборки. Добровольно ехать вызвались двое — Гараська Павлюк да Оксанка Будынок — непутевые девки. Аким презрительно скривил рот. Охота, пусть едут.

Думали, на том все и кончится. А третьего дня староста вызвал всех в канцелярию. Говорит, собирайте пожитки, приказ вышел ехать всем, на кого составлены списки. Куда тут подашься!.. Перед зимним Николой приходили партизаны, увели с собой старосту. Кое-кто из мужиков с ними ушел. С тех пор про партизан не слыхать ничего. Ближе к брянским лесам, рассказывают, там смелей действуют. Народ не дают в обиду. Глядишь, сейчас услали бы ребят к партизанам — и все тут. А сейчас что поделаешь?

— Одежонку-то всю собрали? — прервал себя Аким. Он повернулся к жене.

— А что ее собирать! Подлатали, заштопали, что было, и все.

— Исправную не давайте. Приедут назад, переодеться не во что будет… А это что? — Старик указал на янтарные бусы, лежавшие поверх женских вещей.

— Бусы Грунюшкины, — может, наденет когда…

Старик помрачнел:

— Ты, мать, очумела иль что?! Может, панихиду надо служить, а ты бусы. Детей на позор, в неволю гонят, а она их как на гулянку обрядить хочет. И не думай!. Пусть все по одеже видят, что подневольные… Ну да ладно, ладно тебе!.. — вдруг изменил он тон, заметив слезы на лице Василисы Андреевны. — И когда только это бесчинство кончится, будь они неладны!..

Аким подошел к комоду и взял ожерелье.

— Будет тебе, Василиса! Делай как знаешь. Может, и правда — одна ей будет радость, что бусы на себя надеть…

Со стороны улицы кто-то подошел к окну, стукнул палкой в наличник и крикнул:

— Аким, запрягай, вербованных повезешь!.. Отвори-ка!

— Лезьте в подпол! — переходя на шепот, торопливо сказал Аким. — Никак полицаи идут!.. Ложки-то лишние уберите!

Андрей и Василий нырнули в подполье. Василиса Андреевна унесла лишние ложки. Марина принялась убирать со стола.

Аким неторопливо вышел в сени, отодвинул засов и впустил двух полицаев. Один был с берданкой, другой с немецкой винтовкой. Они перешагнули порог, когда Василиса Андреевна глянула на окошко — и у нее захолонуло сердце. На подоконнике, на самом виду лежала бритва, невымытый помазок и зеленый обмылок. Убирать было поздно. С бьющимся сердцем прошла к окну, села на лавку и, замирая, загородила собой подоконник.

— Собирайся, Аким. Вербованных на станцию отправляют. Пан староста приказал через полчаса быть на месте. А со станции поедешь столбы стоять. Лишний раз гонять не придется.

— Это какие же столбы? — возразил Аким. — В четверг на той неделе стоял и опять стоять! Мой черед еще когда будет.

— Наше дело сторона! Бефаль ист бефаль — понятно? — ввернул на ломаном языке тот, что был с берданкой. — Приказ пришел — через каждые тридцать сажен вдоль железной дороги ставить. А раньше через пятьдесят ставили… Ответственные перевозки идут, — солидно и важно добавил полицай.

Василиса Андреевна сидела ни жива ни мертва.

— Да ты не спорь, Аким! Раз надо, так надо… Конечно, дело их приказное. Не спорь…

Ей так хотелось, чтобы эти двое быстрее ушли, чтобы прекратилась невыносимая пытка, от которой стынет сердце, а руки и ноги стали будто из пряжи. Никто — ни Аким, ни невестка Марина, ни те, что притаились в подполье, ни одна душа не знает, какая смертная угроза нависла над всеми ними. Хватило бы только сил просидеть так вот спокойно на лавке, загораживая опасность, что лежит за ее спиной. И эти двое полицаев, незваными гостями ввалившиеся в их избу, тоже ничего не знают. Скорей бы они ушли, скорей бы ушли!.. С наивной хитростью потрафляла она бугаям-полицаям, заискивала перед ними… А этот с ружьем что-то почуял — шагнул к столу… Нет, так показалось… Скорей бы ушли!

В иное время Аким, глядишь, и поспорил бы, поупрямился. Он три раза уже «стоял столбы» на железной дороге. Со всех деревень немцы сгоняют народ стеречь дорогу от партизан. Всю мочь напролет стоят бабы и мужики, как столбы, вдоль железной дороги. Отсюда и пошло — стоять столбы. Разве только на одной дороге? И люди все и он сам теперь что столб. Не жизнь это. Поставили, зарыли в землю выше колен, притоптали вокруг — ни встать, ни шелохнуться!.. Что поделаешь? Права Василиса, с полицаями соглашаться надо, да скорей выпроваживать их из избы. Как бы не сунулись они в подполье.

— Ладно, поеду. Запрягать пойду. В другой раз только загодя предупреждайте.

Полицаи вышли вместе со стариком. Спровадив их, Аким вернулся в избу. Второпях не заложил сенцы. Следом ворвалась соседка Горпина, принесла новости.

— Что это у вас все распахнуто? Думала, никого дома нет… А слыхали, Галину Даниловну нашу тоже забрали. Пошла за водой, у колодца ее полицаи забрали. Ты что ж, говорят, гуляешь, ехать пора. Привели домой, собрала при них вещички в баул. Немец с нее глаз не спускает. Как собралась, сразу и увели. Хлебца хоть ей на дорогу снести. Выручи ты меня, Василиса. Испеку — отдам…

Василиса Андреевна все еще сидела на лавке, приходила в себя от пережитого. Горпина продолжала выкладывать новости:

— Немцы с обыском по дворам ходят. Злющие! С того конца, от буераков идут. Скоро и у нас шукать будут. И чего только ищут? — с деланым недоумением спросила она.

Собственно, ради этого и прибежала она — предупредить соседей о происходящей облаве. Кто знает, может быть, и не ушли еще те, к кому ночью вызывали докторшу, которым по бедности своей отдала она старые мужнины галифе и косоворотку. Отдала жалеючи — года через три сгодились бы старшому сыну. Да что поделаешь…

Потараторив о том о сем, Горпина ушла с караваем под мышкой.

Старик Аким тщательно запер на засов дверь.

— Вылезайте, ребята. Слыхали? Вот задача какая! Уходить вам надо не мешкая.

С житейской мудростью, острым крестьянским умом прикинул он, как надо выходить из положения. Одним сейчас из села не выбраться. Лучше всего пройти неприметно задворками к правлению. Народу там много — с четырех сел собрали; может, и не заметят, не обратят полицаи внимания. А когда станут сажать на подводы, тут Василию и Андрею надо залезть в телегу Акима. Выедут из села, а там будет видно.

Совещались недолго. Иного выхода, пожалуй, и не было. Так и порешили, как предложил дед Аким. Василиса Андреевна вызвалась проводить их до правления, покажет дорогу. А Марина останется дома: увидят — тоже могут угнать, как Галину Даниловну.

6

За ночь Василиса Андреевна успела постирать их бельишко, просушила у печки, а утром заштопала, поставила латку на латке. Хозяева добыли невесть где старые валенки, шапки, пиджаки — плохонькие, но собрали, что могли.

Через несколько минут оба были готовы. От старой одежды у Андрея остался один поясной солдатский ремень. Засунул под него автомат, застегнул пиджак. Хозяйка сунула одному мешок, другому баул с вещами. Все, что припасла детям в дорогу. Там у правления Аким возьмет…

— Ну, спаси вас господь! — она торопливо перекрестила обоих, поцеловала сначала Василия, потом Андрея. — Как родные вы стали мне оба. Звать-то вас как?

Андрея растрогало это прощание. Меньше суток провели они здесь под одной крышей, не назвали даже ни своих имен, ни фамилий, а стали такими близкими, что не забудешь друг друга во всю жизнь. Вот они, русские люди…

Василиса Андреевна деловито семенила впереди, будто совсем незнакомая шедшим сзади нее двум мужчинам. Она переходила от двора к двору, вдоль плетней, мимо банек — теперь задворками ходили чаще, чем по улице, — шла не оглядываясь, пока не выбралась на площадь, где толпились мужики, бабы, суетились мальчишки — они ныряли под локтями, продираясь между армяками и полушубками. Ближе к правлению толпа была гуще. Напирая на полицаев, негромко переговаривались с теми, кого угоняли, давали напутствия, тянулись вперед из-за спин, чтобы перекинуться словом, хотя бы взглядом. Полицаи вели себя сдержанно и как-то опасливо…

Затерявшись в толпе, Андрей и Василий старались держаться сзади, в стороне от крыльца с выщербленными резными барьерами. На них никто не обращал внимания. А толпа все густела, глухо бурлила; подходили запоздавшие, напирали сзади, и Андрей с Василием оказались притиснутыми к самой завалинке.

У входа в пятистенную, давно не беленную избу стояли с безразличным видом два немецких солдата. Десятка полтора полицаев, плотным полукругом оцепив крыльцо, старались оттеснить провожающих, но люди напирали, и пространство между толпой и крыльцом все сокращалось. На ступеньках тесно стояли подростки, девушки с наплаканными глазами. Среди них было несколько пожилых. Все они беспокойно кого-то высматривали в толпе и, увидев родных, тоскливо и грустно кивали головами.

Все стояли тихо, как на похоронах, цыкали на ребятишек, шнырявших под ногами. У женщин в глазах стояли слезы, но громко никто не плакал — знать, уже выплакались или не пришло еще время. Мужики, в большинстве бородатые, в нахлобученных шапках, глядели хмуро. Вещей не разрешали еще передавать, и многие провожающие держали в руках котомки, узлы, струганые сундучки с прибитыми, как у шарманок, лямками.

В этих печальных проводах только две девушки, сидевшие бочком на перилах, вели себя иначе. Они были одеты лучше других — под теплыми платками виднелись цветные полушалки, на ногах резиновые боты. Они держались вызывающе независимо, шептались, пересмеивались и лузгали семечки. «Не те ли самые, про которых говорил Аким», — подумал Андрей, разглядывая их.

Рядом с Андреем переминался с ноги на ногу усатый дядька в рыжем треухе и расстегнутом армяке… Подавшись вперед, он неприязненно глядел на тараторящих подружек.

— Гараська, — окликнул он одну из них, — ты куда же это так нарядилась?

Девушка, сидевшая ка перилах, оглянулась и хвастливо ответила:

— За границу едем, дядя Опанас, в Германию…

— Оксанка тоже?

— А как же. Мы с ней неразлучные! — сказала вторая.

— Что ж там делать будете? — спросил усатый, которого Гараська назвала Опанасом.

— Что придется, дядя Опанас. Не все же здесь пропадать. Хоть свет поглядим… — Подружки охотно поддерживали разговор, они не почувствовали враждебного тона. Остальные слушали молча.

— Ну-ну, глядите! — Опанас язвительно усмехнулся. — Там для вас место припасено, борделей много… — Он повернулся и неторопливо стал выбираться из толпы. Раздался одобрительный смешок.

Гараська вспыхнула, растерянно оглянулась. Лицо Оксанки стало злым, похожим на хорьковую мордочку.

— Ты смотри! Ты не очень-то!.. Не то… Не то… — Ей хотелось сказать что-то обидное, хлесткое, но она не нашлась.

Внимание толпы отвлекла немецкая машина. Шарахнулись в сторону, чтобы не попасть под гусеницы бронетранспортера. Машина остановилась перед крыльцом. Из кабины вылез франтоватый пожилой офицер, худощавый, с дряблой синевой под глазами. Его сопровождал белесый, широкоплечий эсэсовец-оберштурмфюрер. Из кузова выпрыгнули несколько солдат в черных шинелях, оттеснили толпу, стали в ряд между крыльцом и машиной.

Прибывшие поднялись по ступеням, прошли не глядя мимо девчат и парней, расступившихся перед ними, и исчезли за дверями сеней.

— Шнеллер, шнеллер! — говорил франтоватый офицер сопровождавшему его эсэсовцу. — Мы должны уже трогаться. — Офицер нетерпеливо посмотрел на часы. Для этого он отвернул рукав френча и поднес руку к близоруким глазам.

По всему его облику, по новенькой, щеголеватой форме с иголочки, по манере держаться самонадеянно и высокомерно можно было попять, что офицер относится к категории тыловых работников армии. Это был подполковник фон Регнитц, прибывший две недели назад из Берлина в Житомир с широкими полномочиями имперского министерства труда. На его мандате красовалась личная подпись рейхсштатгальтера Франца Заукеля.

Дело с дополнительной мобилизацией рабочей силы шло туго, и фон Регнитц вынужден был принять крутые меры. Заставил вмешаться гестапо. Он пришел к выводу, что с таким народом церемониться нечего. Совершенно прав был имперский министр господин Франц Заукель, когда напутствовал уполномоченных перед отъездом в Россию. Он сказал: на Востоке нельзя работать в белых перчатках. Сказал и сделал жест, будто сбрасывает с рук невидимые перчатки. В войне хороши все средства. А рабочая сила — те же военные трофеи, как хлеб, уголь, как машины и рогатый скот. Да, именно скот…

Фон Регнитц, брезгливо морщась, прошел через сени, мимо людей, распространявших кислый запах овчины. Он шел так, чтобы даже не коснуться их своей одеждой. В комнате все встали при появлении Регнитца. Стало совсем тихо. Унтер-офицер вытянулся и щелкнул каблуками. Доложил: заканчивает составлять списки мобилизованных. Рядом с унтером поднялся сухопарый, тщедушного вида человек в длиннополом пиджаке и без шапки. Весь он был какой-то растрепанный, серый, с воспаленными глазами. Переводчик сказал: это бургомистр, или, как здесь называют, староста, назначенный на место того, который либо ушел сам, либо его увели партизаны.

Регнитц спросил: сколько добровольцев едет в Германию? Староста что-то быстро-быстро заговорил. Даже переводчик не понял. Староста повторил: для работы в Германию собраны все подлежащие мобилизации — мужчин девятнадцать, женщин тридцать семь. По старой привычке (староста прежде работал счетоводом в сельпо) он потянулся к счетам и положил на костяшках сначала девятнадцать, потом тридцать семь. Всего пятьдесят шесть человек. Не явилась одна. Переводчик не разобрал фамилию. Задержать не удалось. Говорят, ушла в соседнее село. К счетам протянулся палец с кривым, грязным ногтем, сбросил одну косточку. Всего в наличии пятьдесят пять. Кроме того, с Выселок пригнали… Староста отдельно положил на счетах.

Уполномоченного раздражал этот подобострастно взирающий на него человек с отвратительной привычкой думать при помощи костяшек, нанизанных на проволоку. Кто знает, что у него на уме? Регнитц здесь никому не верит. Врет небось, что не знает, куда делась сбежавшая девка.

— Отберите у него счеты!.. Скажите, что за нарушение приказа дом виновной будет сожжен… Господин оберштурмфюрер, распорядитесь об этом. Объявите там этим, чтобы все знали. Скажите им сами, что для них работа в империи — большая честь, что мы не потерпим… Э-э… Ну и еще что-нибудь такое… Возьмите переводчика.

Вилли Гнивке вышел исполнять поручение. У него была уйма и своих дел, по он не смел возразить уполномоченному из Берлина. Это можно делать только в мыслях, как вчера наедине с самим собой, ожидая погибшего Фольпрехта. Да, Фольпрехт! Ом не выходит из головы. Удалось ли все же найти бежавших военнопленных?

Из Житомира уехали рано, колесили по деревням. Вилли Гнивке пришлось сопровождать фон Регнитца, и оберштурмфюрер не знал, чем закончился розыск.

Огласить распоряжение фон Регнитца Вилли поручил переводчику. Толпа застыла, оцепенела. Два солдата, охранявшие бронетранспортер, равнодушно взяли пустую канистру, нацедили из бака горючего и в сопровождении трех полицаев пошли вдоль улицы. Гнивке провожал их глазами. Когда они исчезли за углом, он вернулся в избу. Фон Регнитц торопил людей. Ему не хотелось, чтобы колонна задержалась в пути до вечера. Наступление темноты здесь, в России, постоянно вызывало у Регнитца неприятное чувство.

В суматохе, когда провожающие, прорвав цепь полицаев, смешались с теми, кого угоняли, когда заголосили бабы, обнимая детей, Андрей и Василий пробрались к подводам, стоявшим у церковной ограды, нашли Акима и забрались в его телегу. В тот год зима была поздняя, снег еще не лег как следует на землю, и до сих пор ездили на колесах. Став на ступицу, Аким искал в толпе сына и дочь. Сперва он увидел жену, потом Николая и Груню. Груня была розовощекая, круглолицая девушка, а Николка — белобрысый шестнадцатилетний подросток с любопытными глазами и нежными, по-детски припухлыми губами. С ними шла и докторша Галина Даниловна, но он снова потерял ее из виду в поднявшейся толкотне.

Полицаи растерянно и бестолково расталкивали людей, матерились, кричали, будучи не в силах навести порядок. Один из них вскинул к плечу берданку и дважды выстрелил в воздух. Толпа шарахнулась и поредела, но фон Регнитц, появившийся на крыльце, все воспринял иначе. Он побледнел, бросился к машине, расстегивая на ходу кобуру. Пистолет болтался на ремне, кобура была новая, и Регнитц так и не успел расстегнуть ее. Ссутулившись, он нырнул в кабину бронетранспортера, словно в блиндаж при артиллерийском налете.

Вилли не без злорадства наблюдал за этой картиной — сразу видно: тыловичок! Солдатам приказал оцепить площадь.

7

На подводах всем места не хватило. Многих погнали пешком. Порядок навели только за селом, когда обоз вытянулся на дороге. Впереди полз бронетранспортер с немецкими солдатами. В касках, зажав между колен винтовки, они сидели прямые, застывшие, такого же грязно-зеленого цвета, как борта машины. Казалось, что солдаты составляют одно целое с транспортером. Даже на жестких ухабах, когда машина кренилась, они, как спаянные оловянные солдатики, одновременно наклонялись вперед или в сторону.

За транспортером тянулись подводы, вперемежку шли пешие, а сзади колонну замыкали солдаты и полицаи. Вдоль обочины по неглубокому снегу тоже шли полицаи. Андрей сидел на телеге, приглядывался и все больше и больше убеждался, что вырваться из такого кольца среди открытого поля нечего и думать. Ехали молча. Дед Аким и Василий, видимо, думали о том же. Аким тронул лошадь вожжами и негромко сказал:

— Да, выходит, что незадача… Кругом сторожат.

Василий ответил:

— Подождем вечера… До станции тут далеко будет?

— Верст пятнадцать, если не с гаком… А ведь запалили, гляди ты!..

Над коньками соломенных крыш в клубах сизого дыма поднимались желто-красные языки пламени, лизавшие серое, как шифер, небо.

Фон Регнитц тоже увидел пожар. Дорога здесь поворачивала в сторону, спускалась в неглубокий овражек, и село оказалось справа от бронетранспортера. Уполномоченный приник к смотровой щели. Если бы не пляшущие языки огня, Регнитц, возможно, и не разглядел бы далекого теперь села, исчезнувшего в белом безмолвии. Он увидел еще растянувшуюся на дороге колонну. Голова ее исчезла за транспортером, а в конце, нагоняя обоз, шли солдаты в черных шинелях. Их фигурки четко выделялись на белом фоне. Языки пламени поднимались над селом — солдаты выполнили его приказание. Зрелище, открывшееся из смотровой щели, оставило его холодным и равнодушным. Он находился на службе, только выполнял приказ, как те солдаты, шагавшие позади колонны. Все выглядело обычно и буднично.

Бронетранспортер взревел мотором, перевалил через овражек. Колонна, растянувшаяся на дороге, исчезла из поля зрения Регнитца. Потянулась унылая белизна полей. Фон Регнитц почему-то вспомнил о книжках Мея, десятках книжек, о похождениях волевого, сильного германского покорителя Африки. Колонизатор Карл Мей — любимый писатель фюрера. Говорят, в прошлом Мей — уголовник. Не все ли равно… Фон Регнитц представил себя на месте африканского героя. Он идет во главе каравана, сзади бредут невольники в деревянных колодках, чтобы не разбежались. Кругом тропическая зелень, лианы, сам он в белом пробковом шлеме… Но здесь в России все наоборот — белый пейзаж, и зеленые шлемы, и холод вместо жары. Но Россия тоже колония. Здесь нужны сильные люди, как он, Регнитц, как герои Мея…

Уполномоченный по вербовке двигался во главе добытого каравана рабочей силы, покачивался на упругом кожаном сиденье. Какие отвратительные дороги в России! Изматывают всю душу. Скорей бы добраться до станции… А пожар — это нужно. Это делает людей послушными, как колодки на шее… Фон Регнитц начал дремать. Он так и не узнал, что следующей ночью после его отъезда в селе вспыхнул еще один пожар. Сгорела изба сухопарого старосты. С женой и тещей он еле выбрался через окно — снаружи дверь кто-то подпер колом. Той же ночью кто-то измазал дегтем ворота Оксаны и Гараськи — тех, что добровольно поехали в Германию…

На станцию прибыли в сумерках. Приказали строиться по четыре в ряд. Аким попрощался с детьми, достал из-под сена котомку.

— Харчи вам здесь на дорогу, — сказал он Андрею. Воронцова он принимал за старшего. — До поры на рожон не лезьте. Топора плетью не перешибешь… Тут надо с умом… А за ребятами, в случае вместе будете, приглядите. Неопытные они…

Старик понимал — на станции вырваться еще труднее. Хорошо, хоть вырвались из села. Аким посоветовал втиснуться в середину колонны — не так станут бросаться в глаза.

Мимо сгоревшего вокзала и разбитой водокачки прошли на запасные пути, в потемках спотыкаясь о рельсы, подошли к длинному пакгаузу без крыши. На высокой платформе с подгнившими досками стояла другая партия, тоже человек двести. Долго ждали, когда подадут состав. Конвоиры начали рассчитывать — по сорок человек на вагон. Выяснилось — не хватает вагонов. Снова пересчитали — стало по сорок пять.

Грузились в темноте. Солдаты-конвоиры с электрическими фонарями считали людей. Снопы яркого света выхватывали из темноты светлые пятна вагонной обшивки, плечи, котомки, лица. Солдаты считали вслух:

— Цвай унд драйциг… Драй унд драйциг… — Они прикасались к каждому рукой и слегка подталкивали в вагон.

Галина Богданова была тридцать шестой. Впереди нее в вагон вошел Василий. Она узнала его в свете электрического фонаря. Значит, он тоже здесь!.. А второй, наверное, тот, высокий. Его лица девушка не видела, только спину. Он пропустил вперед Груню и Николку, младшего сынишку деда Акима. Высокий исчез уже в вагоне, когда луч света бегло скользнул по его лицу. Галина даже вздрогнула — как походит на Воронцова! Свет погас, и больше ничего не был» видно.

— Зекс унд драйциг! — Цепкая рука схватила ее за плечо и потянула вперед. Это небрежное, даже не грубое, а именно небрежно-безразличное прикосновение показалось таким оскорбительным, что девушка рванула плечом, пытаясь освободиться от этой руки и охватившего ее чувства гадливости. Так прикасаются к вещам, так считают овец… Это длилось мгновение. Солдат не обратил внимания на дрогнувшее пол его рукой плечо.

— Зибен унд драйциг!..

Досчитав до сорока пяти, солдат втолкнул последнего в переполненный вагон.

— Фертиг! Аллес ин орднунг[8].

С визгливым скрежетом закрылась дверь, лязгнула железная накладка. На двери вагона солдат аккуратно вывел мелом цифру 45 и подчеркнул ее двумя жирными линиями.

Во всем должен быть порядок…

Передний, классный вагон в составе был занят командой охраны. Фон Регнитц занимал отдельное купе. Он разделся, повесил китель на складные металлические плечики, отстегнул пистолет и вместе с ремнем положил на столик. Ужинали вместе с секретарем, исполнявшим во время поездки обязанности адъютанта. В пижаме и мягких туфлях, в пенсне, с газетой в руках, фон Регнитц походил сейчас на коммерсанта, совершающего деловую поездку. Он с наслаждением пил горячий кофе.

После ужина секретарь доложил, что от оберштурмфюрера Гнивке поступило донесение — на соседней станции при попытке к бегству убиты две восточных работницы и один подросток. Значит, Гнивке уже вернулся в Житомир… Секретарь показал телефонограмму — на той же станции, где произошла попытка к бегству, погружено четыре вагона. Всего сто шестьдесят семь человек.

— Мой дорогой, — менторским тоном произнес фон Регнитц, — всегда начинайте доклад с основного… не загружайте его деталями. О подобных событиях можете мне не сообщать. Честное слово, они не имеют никакого значения по сравнению с тем, что нам предстоит осуществить…

Фон Регнитц относился покровительственно к своему секретарю и при случае всегда преподавал ему полезные советы. К нему на службу молодой человек попал по солидной протекции. Его отец занимал видный пост в ведомстве Розенберга, ну и, конечно, хотел уберечь сына от фронта. Фон Регнитц и помог, он был заинтересован в хороших отношениях с папашей секретаря.

— Запомните раз и навсегда, — поучающе рассуждал фон Регнитц, — фюрер учит нас действовать с холодным рассудим, освобожденным от всяких условностей. В данном случае мы как раз имеем дело с подобной условностью. Я напомню вам также слова рейхсфюрера СС господина Гиммлера. Это настоящий представитель великой Германии. Вы видели когда-нибудь его глаза, когда он говорит? Мне посчастливилось. В них ледяное пламя! Я повторю на память слова рейхсфюрера.

Фон Регнитц процитировал Гиммлера:

«Живут ли другие народы в благоденствии или они издыхают от голода — интересует меня лишь в той мере, в какой степени они нужны как рабы нашей культуре. Погибнут или нет десять тысяч русских баб, занятых на строительстве противотанковых рвов, интересует меня лишь в одном отношении — готовы ли для Германии противотанковые рвы…» Не правда ли, сильно! — фон Регнитц поправил пенсне, закурил сигарету. Он поискал глазами пепельницу и, не найдя ее, сунул обуглившуюся спичку в стакан от кофе. — Но мы ведем войну за будущее нашей империи. Для нас, для нашей победы в Германии должны работать миллионы иностранных рабочих. И я вам скажу, они уже работают. Пока мы не оглашаем цифр, но в немецких городах и деревнях уже четыре миллиона иностранных рабочих. Из них три четверти — с Востока. Сейчас господин Заукель по указанию фюрера мобилизует в России еще два миллиона, в том числе полмиллиона женщин для домашнего хозяйства. Пятьсот тысяч бесплатных стряпух, судомоек, батрачек! Подумайте, какое это имеет значение! Каждый немецкий хозяин, каждая хозяйка начинают пользоваться благами военной победы. Миллионы рядовых немцев становятся соучастниками нашего дела… Соучастниками, — Регнитц сделал ударение на этом слове. — Надеюсь, вы поняли, почему я начал этот разговор. Во всякой работе нужен размах, и никогда не обращайте внимания на мелочи. В жизни вам это пригодится.

Фон Регнитц поднялся, взял полотенце, дорожный несессер и пошел перед сном умыться. Остановился в дверях.

— Скажите дежурному, чтобы разбудил меня, когда будем отправляться… И распорядитесь еще, чтобы на столе была пепельница… Дежурный каждый раз забывает ставить ее на место…

Эшелон вышел со станции только с наступлением утра. На полустанках к составу подцепляли все новые вагоны с людьми, которых угоняли в неволю.

Ночами эшелон стоял, двигались только днем, опасаясь партизанских налетов. От Бреста состав пошел быстрее. Фон Регнитц рассчитывал к Новому году попасть в Берлин, но это не удалось. Только в первых числах января маршрут прибыл в Иоганнсталь. Здесь, в пригороде Берлина, находился транзитный рабочий лагерь.

Василию и Андрею так и не удалось бежать в пути. Когда по вагонам составляли списки, они назвали вымышленные фамилии — Андрей Большаков и Василий Ступин.

Часть 2

Перелом

Глава первая

1

Роберт Мерфи, воспитанник школы иезуитов и уполномоченный госдепартамента Соединенных Штатов, пробыл по крайней мере два с лишним года в Северной Африке, перед тем как туда вторглись американские войска. Он провел там время недаром. Ловкий разведчик-дипломат не только продавал чай и саваны правоверным магометанам, не только делил подарки американского Красного Креста среди бедных детей. Нет, Мерфи занимался и другими, далеко не благотворительными делами.

Десятки его офицеров, переодетых в штатское платье, шныряли по всей Африке под видом коммерсантов, чиновников и миссионеров — разведывали, уточняли расположение военных объектов, составляли топографические карты. Но главную роль взял на себя Роберт Мерфи.

После вторжения его прозвали «Троянским конем» — так ловко втерся он в доверие французов. Льстивый иезуит исподволь сумел уговорить французских генералов не оказывать сопротивления американским войскам на тот случай, если бы они пришли освобождать Алжир или Марокко. Иное дело англичане, убеждал Мерфи, — они вероломны, коварны… Именно англичане бросили на произвол судьбы своего французского союзника, когда Гитлер ворвался во Францию; это они так вероломно потопили французские военные корабли здесь же, в Оране… Англичане и сейчас бомбят французские заводы. Американцы ведут себя совсем иначе, американцы самые надежные друзья Франции.

И когда адмирал Дарлан, второй человек после маршала Петэна в оккупированной Франции, согласился не препятствовать высадке американских войск в Северной Африке, Мерфи облегченно вздохнул — теперь дело сделано…

Но Черчилль, до которого, естественно, доходила информация о подрывной работе Мерфи, никак не хотел признавать себя побежденным. И вот произошло то, что и по сей день облечено глубокой, непроницаемой тайной.

…Беннет Стивенс отлично помнил, когда это произошло, потому что как раз на другой день, несмотря на рождество, он должен был уезжать в Касабланку. А это случилось накануне — в сочельник, 24 декабря сорок второго года. Покушение произошло почти на глазах Бена.

Последнее время Маленький Бен находился в распоряжении Смайлса. Это был тот самый парень, который встретил их на африканском берегу, близ одинокой фермы, когда они на подводной лодке сопровождали генерала Кларка. Смайлс работал телохранителем у Роберта Мерфи.

Вместе со Смайлсом Бен только что подъехал к управлению французской гражданской администрации. Здесь находилась резиденция адмирала Дарлана, который две недели назад объявил себя главой французского государства в Северной Африке. Маленький Бен хорошо знал эту зеленую алжирскую улицу, на которой ему частенько приходилось бывать, охраняя своего патрона. Знал и лакированный «паккард» Дарлана, возле которого Смайлс приказал поставить их «джип». Хороший разведчик всегда и не только по номеру должен знать, кто в какой машине разъезжает по городу.

К резиденции адмирала Дарлана они подъехали, чтобы «расчистить дорогу», как говорил Смайлс. Роберт Мерфи должен был приехать к адмиралу минут через десять — времени достаточно, чтобы проверить, нет ли вокруг каких-нибудь подозрительных субъектов. На улице все было в порядке. Мальчики Смайлса уже расхаживали вокруг здания, прогуливались по тротуару, на противоположной стороне улицы. Многих из них Бен знал в лицо. Иначе он ни за что не обратил бы внимания на фланирующих бездельников, остановившихся поболтать перед подъездом управления гражданской администрации.

Еще сидя в «джипе», Смайлс одним взглядом окинул расположение своих людей. Он остался доволен. Маленький Бен, может быть, и не придал бы значения выстрелам, похожим на щелканье бича, которым арабы погоняют скот, но Смайлс мгновенно насторожился, прислушался. Он-то уж всегда начеку! Но больше ничего не было слышно.

Через минуту из подъезда выбежал черноволосый юноша с худым, бледным лицом. За ним гнались несколько человек. Его схватили на ступенях, вывернули руки и уволокли обратно в подъезд.

— Пошли! — Смайлс бросился к зданию.

Бен едва поспевал за ним. Они пробежали мимо растерянных сотрудников. В дверях кабинета главы французской администрации толпились испуганные люди. Четверо, шаркая и семеня ногами, выносили окровавленного адмирала. Струйка крови оставляла след на полу. Дарлан находился еще в сознании, его выпуклые глаза были открыты, он тяжело дышал, и воздух с хрипом вырывался из его груди. Американцы уступили дорогу. Бен услышал, как адмирал сказал:

— Англичане все-таки доконали меня… Доконали…

Это были последние слова адмирала Дарлана. Он потерял сознание. Его уложили в «паккард» и увезли в госпиталь. Через час, не приходя в сознание, адмирал умер.

Генерал Жиро, которому доложили о покушении, приказал немедленно провести следствие. В тот же день он распорядился судить преступника. Медлить нечего! Жиро все же добился своего — стал командующим французскими вооруженными силами в Северной Африке. Правда, ему пришлось разделить власть с Дарланом, в руках которого оставалось управление гражданской администрацией. Они заключили особое соглашение, но соглашение трещало по всем швам, Дарлан непрестанно вмешивался в военные вопросы. Это нервировало, раздражало генерала Жиро, но он ничего не мог сделать — за спиной адмирала стояли американцы.

Как сообщили командующему, покушение произошло при следующих обстоятельствах. После инспектирования воинских частей и гражданской администрации в Марокко и Алжире адмирал Дарлан уехал во Францию. Но вскоре он должен был срочно вернуться назад — заболел сын. Врачи подозревали полиомиелит — детский паралич, болезнь, занесенную из Америки. В сочельник, 24 декабря, во второй половине дня, адмирал Дарлан отправился из пригородной виллы в свою резиденцию, расположенную в Пале де Эта. В дверях кабинета его встретил молодой человек, лет двадцати, и тремя выстрелами в упор поразил адмирала Дарлана. Покушавшегося удалось схватить, он назвался Боннье де ля Шапель.

Преступник отказался отвечать на вопросы. Но отдел криминальной полиции и агенты Сюрте установили, что покушавшийся был связан с неким Анри де Астье, брат которого — Франсуа де Астье — всего за несколько дней до покушения прибыл в Алжир в качестве посланца генерала де Голля. Генералу Жиро сообщили и о последних, предсмертных слонах Дарлана.

У командующего вооруженными силами генерала Жиро не было никаких сомнений относительно мотивов покушения — Дарлан кому-то мешал. Кому — сторонникам де Голля, англичанам или тем и другим? А может быть, американцам, для которых Дарлан был только «временной мерой». Они использовали его и отбросили, как выжатый лимон… Дарлан мешал и ему, генералу Жиро. Но видит бог, сам генерал непричастен к убийству своего соперника… Тем не менее генерал Жиро предпочел побыстрее закончить это темное дело. Надо воспользоваться отсутствием Эйзенхауэра, он находится где-то в Тунисе — там продолжаются бои с немцами.

Жиро охотно провел бы заседание военного трибунала немедленно, в день покушения, но суд и расстрел преступника в первый день рождества вызовет недовольство католиков и ненужные кривотолки.

Де ля Шапеля судили 26 декабря. Этому предшествовало торопливое следствие, продолжавшееся всего несколько часов. Военный трибунал заседал ночью при закрытых дверях и приговорил де ля Шапеля к смертной казни. Приговор привели в исполнение немедленно и в глубокой тайне, а цензура строго-настрого запретила называть в газетах имя расстрелянного террориста.

Командующий американскими вооруженными силами в Европе генерал Дуайт Эйзенхауэр находился в Северном Тунисе близ Бежа, когда до него дошла весть об убийстве адмирала Дарлана. Это встревожило его не меньше, нежели тяжелая обстановка на фронте. Командующий срочно выехал в Алжир. Следовало разобраться во всем на месте. Убийство Дарлана казалось ему чреватым серьезными политическими осложнениями.

Традиционный рождественский праздник командующий встретил в пути.

Полевые аэродромы раскисли, погода была нелетная, и Эйзенхауэр решил добираться машиной. После тридцати часов непрерывной езды по ужасным дорогам в дождь, снег и слякоть Дуайт Эйзенхауэр прибыл в Алжир. Первое, что ему сообщили, — покушавшийся Боннье де ля Шапель расстрелян несколько часов тому назад.

— Так… — зло процедил Эйзенхауэр. Убийство адмирала Дарлана теперь останется до конца не раскрытым. Он опоздал. Проклятые африканские дороги! Генерал Жиро несомненно поторопился. Почему? Зачем? Ясно, что здесь приложили руку англичане. Дарлан был известен откровенной неприязнью к британцам. Черчилль давно высказывал недовольство американской креатурой в лице Дарлана. Единственно, кто мог бы раскрыть тайну, — сам де ля Шапель. Но он мертв. Проклятые африканские дороги!..

2

В Касабланку Рузвельт прилетел под именем адмирала Ку. Осторожный и энергичный Майк Рейли, его личный телохранитель, предусмотрел все, чтобы сохранить тайну и безопасность встречи, — все, от переименования президента до бомбоубежища, оборудованного на месте глубокого бассейна в саду виллы Дар эс Саада, принадлежащей знатной французской семье.

И все же тайну не удалось сохранить до конца. Немцы что-то подозревали. Комментаторы берлинского радио были не так уж далеки от истины, строя догадки, что в Касабланке предполагается какое-то важное совещание. Называли даже фамилию генерала Маршалла, который прилетает якобы для встречи с начальниками английских штабов. Начальник личной охраны президента сбился с ног, пытаясь рассеять опасные слухи. Но Рейли бессилен был что-либо сделать — гитлеровцев лишь недавно изгнали из Французского Марокко, и целая армия осведомителей, шпиков, тайных резидентов гнездилась повсюду, в том числе, несомненно, и в Касабланке. Оставались на своих местах и многочисленные французские фашисты из организации де ла Рокка с полными карманами немецких денег. К великому огорчению Рейли, немцы не ограничивались только распространением слухов. В декабре они совершили воздушный налет на город. Возможно, что авиация Геринга наносила удар наугад, а может, целила в гигантские склады горючего, сосредоточенного здесь генералом Паттоном для своей армии. Во всяком случае, сложившаяся обстановка не предвещала ничего утешительного.

Президент Рузвельт прилетел во вторник в сопровождении штабных генералов Пентагона и полдюжины агентов секретной службы. Агенты прибыли для подкрепления Майку Рейли. В Касабланку Рузвельт прилетел вскоре после того, как на том же аэродроме приземлился самолет Черчилля. Прямо с аэродрома президент отправился в виллу Дар эс Саада. Пока Гарри Гопкинс ходил на соседнюю виллу Мирадор, расположенную в нескольких шагах от Дар эс Саада, чтобы пригласить к обеду британского премьера, Рузвельт и его спутники принялись осматривать отведенное им жилище. Президенту трудно было подниматься наверх, и он ограничился осмотром первого этажа виллы. Широкое венецианское окно гостиной выходило в цветущий сад. Окно закрывалось сплошной стальной шторой, что, несомненно, имело значение при выборе Майком Рейли жилища для президента.

Архитектура, планировка, внутреннее оформление виллы, изящная мебель говорили о богатстве и изысканном аристократическом вкусе ее владельцев. Здесь не было ничего лишнего, разве только за исключением убранства будуара хозяйки со множеством безделушек, драпировок, флаконов, цветных пуфов и широкой, почти квадратной кроватью посредине. Эта комната, тоже выходившая окнами в сад, предназначалась для президента. Из будуара дверь вела в ослепительно белую комнату с бассейном-ванной из черного мрамора.

— Мне понадобится немало времени для того, чтобы изучить назначение всех этих бесполезных вещей, — пошутил Рузвельт. — Как вы думаете, господин премьер?

Черчилль уже появился в Дар эс Саада, грузный и подчеркнуто оживленный. Он тоже принял участие в осмотре загородного дома.

За обедом, на котором, кроме премьера и президента, присутствовали советники и начальники штабов, никому не хотелось говорить о предстоящих делах. Несмотря на усталость, вызванную длительным путешествием, у всех было прекрасное настроение. Черчилль много острил, обменивались незначительными новостями, впечатлениями о поездке. Только в середине обеда возник спор — не следует ли перенести конференцию куда-нибудь подальше, предположим в Маракеш, в Атласские горы. Но спорщиков примирил Рузвельт — не все ли равно: Маракеш или Касабланка. Для германской авиации в Маракеш лишних полчаса лета. Если уже суждено очутиться в неприятном положении, эти полчаса не сыграют роли.

Говорили о Сталине, Ему было отправлено приглашение принять участие в этой встрече, но пока еще не получили окончательного ответа. Пришли к единодушному мнению, что Сталин вряд ли приедет. Едва ли он покинет сейчас Москву, когда совершаются такие события под Сталинградом. Происходит что-то невероятное. Вопреки ожиданиям, русским удалось окружить трехсоттысячную армию Паулюса… Кто-то выдвинул другой довод — Сталин вообще не любит покидать пределы Советского государства. Он предпочитает постоянно руководить сам. За все годы советской власти ом ни разу не выезжал за границу. Вряд ли и сейчас он нарушит свои традиции…

Черчилль не испытывал огорчения от того, что Сталин не появится на конференции в Касабланке. Ясно, что он стал бы спрашивать, когда откроется второй фронт, почему нарушаются сроки военных поставок. Ему, Черчиллю, да, пожалуй, и Рузвельту, Сталин бы только мешал. Вслух британский премьер сказал:

— Во всяком случае, мы можем приступить к делу и без Джо. Мы познакомим его потом с нашими планами.

После обеда Черчилль и Рузвельт уселись на просторном диване. Остальные, придвинув стулья, расположились возле них полукругом. Продолжалась та же непринужденная беседа, что и за обеденным столом. Военные постепенно покидали гостиную, и наконец в комнате осталось всего, несколько человек. Рузвельт перевел разговор на отношения с Францией, спросил о де Голле.

— Де Голль? — Черчилль смешно вскинул брови и делано вздохнул.

Черчилль принялся пространно рассказывать, какие неприятности приходится ему терпеть от «упрямого и своенравного характера» французского генерала. Казалось, ему доставляет удовольствие рассказывать об этом, как больному, повторяющему в сотый раз о своих недугах.

— Но все же пусть де Голль приедет сюда, — прервал Рузвельт. — Нам нужно помирить его с генералом Жиро.

Британскому премьеру именно этого и не хотелось делать. Хотя Жиро лучше Дарлана, но Черчилль предпочитает у власти во Франции видеть де Голля.

— Что я могу поделать? — развел он руками. — Де Голль обижен за то, что вторжение в Северную Африку произошло без его участия. Я не могу заставить его выехать из Лондона. Я уже не раз говорил с ним.

Рузвельт сначала мягко, а затем все более настойчиво стал добиваться приезда де Голля. Надо же подумать о формировании временного французского правительства. Черчилль вздохнул, на этот раз вполне искренне.

Генерал де Голль хотел бы сам решать, кто войдет в состав будущего, хотя и временного правительства. Назначение Жиро командующим вооруженными силами он рассматривает как недружественный акт по отношению к нему и участникам движения Свободной Франции. — Черчилль сказал это равнодушным тоном и посмотрел на Рузвельта: что-то ответит ему президент?

— И все же вы пригласите сюда де Голля. Поговорим вместе.

Черчилль все еще упирался и стоял на своем. Разговор затянулся за полночь. Премьер поднялся.

— Однако мы засиделись. Я постараюсь все сделать, Франклин, — согласился наконец он.

— Да, подумайте, Уини. Для нас с вами все это необычайно важно.

Черчилль ушел. В саду его встретил телохранитель Томпсон и проследовал за ним до виллы Мирадор, хотя нужно было пройти всего несколько шагов.

Президент попросил сына проводить его в спальню и поболтать с ним перед сном. Эллиот тоже приехал из Англии в Касабланку, чтобы побыть вместе с отцом. Так же как и в Аржентии, там, у Ньюфаундлендского побережья, Рузвельт хотел иметь рядом близкого и надежного человека. Он улегся в постель, а Эллиот расположился рядом. Они закурили.

— Ну, как тебе все это нравится? — спросил Рузвельт.

— Ты знаешь, отец, у меня сложилось впечатление, что Черчилль не так уж огорчен упрямством де Голля.

Президент рассмеялся.

— Я тоже так думаю… Подожди, Эллиот, это только начало споров. Держу пари, что не далее как завтра Черчилль поднимет разговор о Бирме и балканской проблеме.

Эллиот вопросительно посмотрел на отца. Рузвельт пояснил:

— Черчилль мечтает восстановить положение в британских колониях. Он хотел бы перенести центр тяжести военных действий в Бирму, вообще на Дальний Восток. Гитлер завяз в России, и Черчиллю в Европе пока ничего не угрожает. Уинстон не хочет расставаться с колониями, но наш век — не девятнадцатый век, когда Великобритания безраздельно господствовала во всем мире. Мы тоже имеем кое-какие права… Во всяком случае, — закончил Рузвельт, — я не намерен посылать американских солдат для того, чтобы восстанавливать британские позиции. У нас есть и свои цели.

Снова заговорили о Франции, о Жиро и де Голле. В беседе с сыном Рузвельт как бы излагал свои мысли вслух, приводил их в систему, готовясь к предстоящим переговорам, а следовательно, к упорным и затяжным спорам. Больше всего президента интересовали колониальные проблемы, они являлись источником многих противоречий, но и французские дела оставались весьма неясными. Эллиот спросил о Жиро — что за фигура?

— Его рекомендовал Роберт Мерфи. Он встречался с ним еще до войны. Мерфи считает, что Жиро как раз такой человек, которого можно использовать в качестве противовеса де Голлю. По взглядам и убеждениям генерал Жиро монархист, мечтает восстановить во Франции монархию во главе с графом Парижским.

— Ну, о Мерфи говорят, что он смог бы купить самого господа бога… — усмехнулся Эллиот.

— Не знаю. Подожди, ты еще будешь здесь свидетелем любопытных событий… А теперь иди-ка к себе, Эллиот. Только сейчас я почувствовал вдруг, как сильно устал сегодня… Погаси, пожалуйста, свет…

3

Касабланка, по-испански — Белый дом, стоит на Атлантическом побережье. Открытый со всех сторон для теплых ветров и океанских волн, город раскинулся на холмах как-то удивительно легко и свободно. Был январь, но весна уже наступила и повсюду пышно цвели олеандры. Бену Стивенсу город чем-то напоминал белый бурнус марокканца, небрежно брошенный на берегу у самой воды.

Всего два месяца назад город принадлежал французам, теперь его узкие улочки были забиты американскими «джипами», солдатами — уроженцами Техаса, Кентукки, Иллинойса — всех сорока восьми штатов Америки; париями из «эмпи» в белых шлемах — сотрудниками военной полиции. Они толпились и в гавани, разглядывая накренившийся набок затопленный французский линкор «Жан Барт», который неудачно сопротивлялся десантным частям генерала Айка.

Маленький Бен выбрался из толпы, прошел вдоль лачуг, окружающих порт, и вышел на песчаный берег. Ему хотелось побыть одному. Он сел на берег, подставив лицо мягкому ветру и солнцу. Ветер… Он дул с запада, будто доносил привет из дому. Бен Стивенс уже сбился со счета, сколько времени прошло с тех пор, какой покинул Нью-Йорк. По календарю — без малого два года, но ему кажется, что он не был дома целую вечность. Мать писала недавно: слава богу, деньги на ранчо удалось накопить. Они связались с какой-то фирмой по продаже недвижимого имущества. К ним заходил агент с целой кучей предложений. Отец сделал взнос на комиссионные расходы. Фирма очень солидная. В следующее воскресенье они с отцом собираются поехать смотреть ранчо. Мать обещала написать тотчас же, как вернутся, но писем пока не было. Видимо, произошла какая-то задержка.

Бен думал еще и о другом. Уже в Касабланке Стивенс узнал взволновавшую его новость — Кет Грей находится здесь. Первым об этом сказал Испанец. С обычным циничным смешком он как бы мимоходом бросил:

— А знаешь, Бен, та красотка, которую я перехватил у тебя в Лондоне, тоже здесь, в Касабланке. Работает где-то в английском штабе.

Бен не поверил. Он вообще ни в чем не верил Испанцу.

Стивенс промычал что-то себе под нос и пожал плечами — это, мол, меня совсем не касается. Но как тесен мир! Вскоре в каком-то ресторанчике Стивенс встретил Джимми Пейджа — молодого лысеющего английского лейтенанта, с которым познакомился в квартире Греев, там, в Лондоне. Он подтвердил — Кет ненадолго приехала в Касабланку. Оказывается, Испанец тоже узнал об этом у Джимми. Бен просил передать ей привет.

Через несколько дней Бен снова встретился с англичанином. Как бы случайно, за той же стойкой, но Бен перед тем три вечера кряду подстерегал интенданта. Джимми злорадно сказал, что виделся с Кет и она не намерена встречаться с Беном. И еще она говорила, что не хочет получать от него никаких приветов. Пусть не утруждает себя. Джимми явно смаковал свой разговор с Кет.

Маленький Бен ушел огорченный. Чувство душевного смятения не оставляло его. В своем простодушии Стивенс втайне надеялся, что Кет все же не будет к нему так жестока. Он ей все объяснит. Ему обязательно надо с ней встретиться. Вопреки всему, что случилось, Бен с большой теплотой вспоминал о девушке. Он готов сделать все, чтобы вымолить ее прощение. Все что угодно! Чувство, вспыхнувшее в нем, пусть безнадежное, продолжало его согревать, несмотря ни на что.

Сидя на берегу океана, который поднимался, словно дыша грудью, агент секретной американской службы думал о том, как сделать; чтобы встретиться с Кет.

Он уже предпринял некоторые меры… Скорее всего, Кет приехала в составе делегации Александера. Агентов предупредили быть начеку, когда прилетит командующий британскими вооруженными силами на Ближнем Востоке. Вообще здесь все время надо быть начеку. Стивенс присутствовал на аэродроме, но Кет, вероятно, прилетела раньше, иначе он бы ее увидел. Скорее всего, она живет в «лагере Анфа», где идет конференция. Эти кварталы обнесены колючей проволокой, оцеплены войсками. Бен даже сам не знал до последнего момента, что в Касабланку приезжают Рузвельт и Черчилль. А генералов здесь столько, что из бронзы, навешанной на их погонах, можно было бы отлить церковный колокол. Начальник личной охраны президента Майк Рейли — он приехал сюда недели за две до конференции — сказал им:

— Вот что, мальчики, Касабланка — Белый дом по-испански. Запомните: охрана должна быть здесь такой, как в Белом доме у нас в Вашингтоне.

Он сказал это в тот день, когда в Касабланку прилетели Рузвельт и Черчилль. А до этого агенты секретной службы, собранные со всей Северной Африки и из Франции, знали только одно — охранять отель «Анфа» и весь прилегающий район. Зачем, для чего — это не их дело. Маленький Бен получил еще одно задание — следить за германскими разведчиками, за их агентурой. Касабланка ими кишмя кишит. Надо выуживать всех подозрительных. Для этого Бен с утра до вечера слонялся по городу, но, признаться, его куда больше интересовала Кет, А Кет была где-то здесь, и он все же никак не мог ее встретить, хотя бывший джимен слыл неплохим детективом. Черт побери, он во что бы то ни стало должен ее увидеть! Чего бы это ни стоило! Нечего прохлаждаться здесь, на берегу океана. Майк Рейли не поблагодарит его за такие прогулки…

Маленький Бен поднялся, отряхнул песок и пошел к городу, раскинувшемуся на склонах холмов. Выше белели изящные богатые виллы колониальной аристократии. В одной из них — в Дар эс Саада — поселился президент Рузвельт.

4

После смерти майора Реда Колмена в душе Кет словно что-то оборвалось. Она только теперь почувствовала, что грубовато-суровый и неуживчивый с другими майор не так уж мало для нее значил. Оказывается, он имел на нее влияние, удерживал от необдуманных, опрометчивых поступков… Не стало его — и вот… Кет даже не заметила, как это с нею произошло… Так бывает — плот незаметно оторвется от берега и плывет по течению. Она поняла с опозданием в Касабланке, что мутный поток жизни увлекает ее все дальше. Но к своему открытию Кет отнеслась равнодушно — не все ли равно…

Из Каира Кет возвратилась в дивизию. Там было все как прежде. Те же пресные, безвкусные консервы, сухие приказы, сводки, которые механически перепечатывала Кет, не вникая в их содержание, те же изнуряющие, душные ночи. Разве только еще более душные от выпитого вина, от какой-то терпкой гадости, которой угощали ее порой офицеры. Все шло как обычно. Не было только Реда Колмена. Его заменил капитан, адъютант начальника штаба. Мальчишка! Даже моложе Кет. Он и предложил устроить ей поездку в Марокко: нужна стенографистка в какую-то делегацию. Кет согласилась. Ей было решительно безразлично.

Впечатления поездки, новый город, новые люди ослабили несколько состояние апатии. Кет даже обрадовалась встрече с Джимми Пейджем. Джимми по-прежнему был хвастлив и самонадеян, но не проявлял назойливого ухаживания, и Кет за одно это была ему благодарна.

Они встретились в столовой отеля «Анфа». Отель стоял в центре квартала, отгороженного колючей проволокой от остального города. Джимми рассказал про Лондон, обещал показать Касабланку, он успел уже облазить весь город, — здесь такие занятные трущобы, о них можно прочитать только у Киплинга. Джимми таинственно намекнул, что приехал сюда по ответственному заданию интендантства. Сейчас он очень спешит. Условились встретиться еще раз. В назначенный день сделать этого не удалось. У Кет было много работы, начиналось совещание каких-то важных персон; каких именно — Кет Грей не имела ни малейшего представления. Ей сказали только, что в Касабланку прилетел сэр Гарольд Александер, командующий, и какие-то американские генералы.

Через несколько дней Кет снова столкнулась с Джимми на улице. У нее был свободный вечер, и они поехали куда-то в порт, в кабачок, который Джимми называл кофейней. Но кофейня скорее походила на неопрятный притон. За столиками сидели американцы. Голая мулатка, татуированная от шеи до пят, танцевала канкан, солдаты неистово ржали и улюлюкали. Джимми был в восторге — вот настоящий ориент, какой колорит! В общем, Кет все это тоже понравилось, она даже затянулась кальяном: сооружение из цветных колб, кувшинов и трубок с восточным поклоном было поднесено к их столику. Кет поперхнулась, закашлялась от приторного дыма и предпочла закурить сигарету.

Между прочим Джимми сказал Кет:

— В Касабланке еще двое твоих знакомых — Бен и Испанец. Помнишь, они бывали у тебя в Ист-Энде. Бен просил передать тебе привет.

Кет охватил трепет. Снова Испанец! Что, если она его встретит. К ней вернулся давно пережитый брезгливый страх. Она что-то ответила по поводу Бена и попросила Джимми отвезти ее домой — уже поздно и у нее разболелась голова от этого гама и смрада.

Кет поклялась себе, что она ни за что не появится больше на улице. Ей нельзя встречаться с Испанцем. Ни за что! С работы она пробиралась в свой номер, старалась не задерживаться в столовой, хотя знала, что отель «Анфа» предназначен только для англичан. Кет испытывала леденящий ужас при одной мысли, что Испанец снова станет ее преследовать. Так продолжалось несколько дней. Постепенно девушка начала успокаиваться. В воскресенье ее снова разыскал Джимми Пейдж и пригласил осмотреть город. Кет призналась — она не хочет встречаться с американцами, особенно с Альваресом. Почему? На это есть причины. Джимми солгал Кет, что Испанец давно уехал из Касабланки.

Но не далее как накануне вечером Джимми сидел с Альваресом в знакомом кабачке. Увлеченные разговором, они не обращали внимания на окружающих. Испанец предложил неплохой бизнес — есть возможность продать партию тканей. Ткани идут на саваны правоверным арабам. Случайно остались на армейском складе. Джимми выразил удивление: на кой черт в армейские склады попали саваны? Впрочем, ему это безразлично. Главное — сколько можно заработать?

— Без савана здешние покойники словно благовоспитанные девицы в гостиной без платья. Родственники заплатят сколько запросишь. Согласен?

Конечно, Пейдж согласился. У него есть один знакомый купец марокканец. Прибыли пополам.

Кстати о девицах. Альварес отпил из стакана. Есть еще одно выгодное дельце. Не сможет ли Джимми достать хорошеньких девочек? Для кого? Испанец наклонился через стол Пейджу и шепнул на ухо, хотя в сутолоке кабачка на них никто не обратил внимания.

— Не может быть! — воскликнул Джимми.

— Умереть мне на этом месте… Понял? В убытке не будешь. Но — чтобы первый класс! Таких вот я достану и без тебя, — Испанец кивнул на татуированную танцовщицу. — Надо что-нибудь вроде Грей.

Джимми и сам подумал тогда про Кет. Раз она ему не досталась… В подленькой душе мелкого военного спекулянта скользнуло злорадное чувство. Кет пренебрегала им, пусть пеняет теперь на себя. Она все равно небось стала теперь полковой девкой. Пейдж ни за что не женится на девчонке, хоть один день носившей военную форму. У него на этот счет свое мнение.

Ради «выгодного дельца» Джимми и разыскал Кет в воскресенье. Она сидела с книжкой на балконе под тентом. Вообще-то, конечно, ей хотелось рассеяться и развлечься. Если Испанца нет в городе — в чем же дело. Кет согласилась. Тогда Джимми спросил — может быть, у Кет есть приятельница, можно пригласить и ее. Компанией веселее.

После прогулки и обеда в загородном кабачке, где все изрядно выпили, Джимми повез девушек обратно в «лагерь Анфа».

Кет давно не было так весело. Она подшучивала над Пейджем, перешептывалась с подругой и не заметила сразу, что машина остановилась где-то в незнакомом месте.

— Куда мы приехали? — спросила Кет, выскочив из машины и не узнавая подъезда отеля.

— Я приготовил тебе сюрприз, мы закончим вечер в одной компании. Приготовьтесь к встрече с союзниками. Не возражаете?

Кет не возражала. Ей не хотелось так рано отправляться домой. Кет показалось, что в дверях богатого, просторного холла мелькнула фигура Испанца. Только показалось. В соседней комнате, где собралась шумная компания, его не было. Там сидели несколько американских офицеров и четыре француженки. Появление английских девушек встретили бурными возгласами и поднятыми бокалами. Все сидели по-восточному, на ковре, циновках и подушках, брошенных на пол. Кет очутилась между смешливой француженкой, которую все называли Лулу, и подвыпившим американским полковником. Но вскоре полковник перебрался к подруге Кет, а на его место уселся другой. Кет слишком много выпила и неспособна была раздумывать — почему это произошло. До ее сознания не дошел негромкий разговор между полковником и ее новым соседом. Полковник сказал:

— Согласен, но тянуть буду я. Выбирает тот, кто вытащит целую спичку.

— Идет!

Они отвернулись. Полковник вытянул спичку с обломанным концом.

— Теперь уходи, — сказал второй. — Я выбираю.

Полковник пересел.

— Вы что, играете? — спросила Кет нового соседа. На его кителе в два ряда тянулись орденские планки. Кет он понравился больше, чем хмурый полковник.

— Пытали судьбу, — ответил сосед и положил руку на колено Кет.

Джимми Пейдж куда-то исчез. Он даже не присел на ковер. Ну и пусть… Кет много пила и постепенно пьянела. Потом исчезли француженки, и с каждой ушло по офицеру. Сосед с орденскими планками помог Кет встать и тоже увлек ее на второй этаж. Где-то в затемненной комнате он стиснул ее в объятиях и горячо задышал в лицо. Кет не сопротивлялась. Не все ли равно…

Потом наступил какой-то провал и вновь хмельное прояснение. Куда-то ехали, вновь очутились в портовом кабачке, но соседа с орденскими планками рядом уже не было. Остались только Пейдж, француженка Лулу с прилепившимся к ней американским майором и подруга. В машине, кажется, ехал еще и Испанец. Возможно, и нет. Плевать ей на всё. Сейчас Кет не боялась даже Испанца. Пейдж сидел рядом с пьяной ухмылкой на круглом лице. Его лысинка стала розовой, как бутон олеандра. Это было смешно. В наступившем прояснении Кет начала понимать, что с ней произошло, но и это не вызвало ни смятения, ни раскаяния. Она беззлобно сказала Пейджу:

— Все-таки ты подлец, Джимми. За сколько ты меня продал? Скажи, за сколько?.. Принеси мне оранж. Я хочу пить.

Мулатки официантки поблизости не было, и Пейдж сам пошел за оранжем. В это время в кабак зашел Бен Стивенс. Он сразу увидел Кет и в нерешительности остановился. Кет позвала его:

— Здравствуйте, Бен! Вы не хотите даже со мной поздороваться?.. Садитесь.

Смущаясь и немея от робости, Бен сел на стул Пейджа. Громоздкий и неуклюжий, он не знал, куда деть руки. Подошел Джимми, поставил перед Кет стакан оранжа и остался стоять рядом. Кет говорила не совсем связно.

— Скажите, Бен, вы были тогда влюблены в меня?.. Признайтесь!.. Вероятно, вы хотите снова за мной поухаживать. Теперь это проще. Обратитесь к Пейджу. Он опытный сводник. Вы тоже меня когда-то предали. — Кет вспомнила тост, которым встретили ее в комнате, обставленной в восточном стиле. — Выпьем за прекрасных союзников! — Она подняла стакан и засмеялась. — Теперь всё проще… Как ваше ранчо?

Кет продолжала смеяться, жалко и бессмысленно. Маленький Бен понял, что Кет сильно пьяна.

5

Незадолго до конференции в Касабланке, когда под Сталинградом шли ожесточенные бои, Уинстон Черчилль выступил в английской палате общин. Старое здание палаты было разрушено германскими бомбами, и парламент собрался в другом здании, наскоро приспособленном для заседаний. Премьер говорил об усилиях русских, которые сейчас несут основную тяжесть войны.

«Россия, — сказал он, — оказала неоценимую услугу и вывела из строя гораздо больше миллионов вражеских солдат, чем Германия потеряла за всю последнюю войну… Мое сердце обливается кровью за Россию. Я чувствую, что должны чувствовать все, — сильнейшее стремление страдать вместе с ней и разгрузить Россию от части ее бремени».

Но эти прочувствованные слова в адрес Советской России не помешали премьеру высказать одновременно совсем другие мысли и настроения в секретном меморандуме членам британского кабинета.

«Должен признать, — писал тогда Черчилль своим коллегам по британскому кабинету, — что мои мысли обращены главным образом к Европе, являющейся матерью современных стран и цивилизации. Было бы страшной катастрофой, если бы русское варварство задушило культуру и независимость древних государств Европы. Как ни трудно представить себе это сейчас, я верю, что европейская семья сможет действовать сообща, как единое целое под руководством Европейского Совета. Я предвижу создание Соединенных Штатов Европы…» Копию своего меморандума Черчилль отправил американскому президенту.

Конференция в Касабланке подходила к концу, и объединенный комитет начальников штабов решил наконец, куда направить главные удары, каковы должны быть дальнейшие пути войны.

По поводу операций в Европе особых разногласий не возникало. Военные, заседавшие в комитете, согласились на том, что для новых ударов нужно использовать войска, сосредоточенные в Северной Африке. Это устраивало Черчилля. Надо только ликвидировать сначала германские вооруженные силы в Тунисе. Черчилль высказал лаконично свою точку зрения — Северная Африка не диван для отдыха, но трамплин для следующего прыжка.

Каждый из генералов, собравшихся на заседание комитета, отлично знал, что любые военные действия, предпринятые в этом году в бассейне Средиземного моря, неизбежно отодвигают открытие второго фронта в Европе. Громко об этом не говорили, а Черчилль уверял всех, что нет никакого смысла отказываться от завоеванного уже плацдарма и снова перевозить войска в Англию для вторжения на французское побережье. Что делать, русским придется немного подождать открытия второго фронта…

Конечно, если говорить о новом прыжке, британский премьер предпочел бы прыжок на Балканы, но для этого нужно сначала убедить Рузвельта. Вечером, когда Черчилль зашел к президенту посидеть часок за коньяком, он издали завел разговор о Балканах.

— Конечно, мы должны активнее помогать русским, — говорил Черчилль, подвигая к себе графин (Рузвельт почти не пил, и перед ним стояла давно налитая коньячная рюмка). — Сталин по-своему прав, когда проявляет такое нетерпение… Нам нужно открывать второй фронт возможно ближе к России. Балканы подошли бы для этого лучше всего… Мое сердце обливается кровью за русских, мы…

Рузвельт мягко взял Черчилля за локоть — они сидели рядом на диване — и, улыбнувшись, прервал его:

— Дальше вы хотите сказать: …мы должны страдать вместе с ними и разгрузить Россию от части ее бремени… Не так ли? Я читал ваше выступление в палате общин. Но извините меня, Уини, как раз в те дни я получил ваш меморандум. Вы писали в нем совсем другое… о русском варварстве.

Премьер едва не поперхнулся коньяком, поставил рюмку и сердито ответил:

— Это запрещенный прием, президент!.. Хорошо, что мы говорим наедине…

Президент совсем не к месту напомнил сейчас о секретном меморандуме.

Рузвельт словно не заметил волнения своего собеседника. Он сказал:

— Я давно собирался спросить вас, Уини, Германию вы тоже относите к древним государствам Европы?

Черчилль вконец рассердился.

— Если вы хотите знать мое мнение, — вызывающе ответил он, — я вам скажу. Можно не любить Гитлера и все же нельзя не признавать его достижения…

Черчилль выпалил это и пожалел. Рузвельт недовольно поморщился.

Намечавшийся разговор был испорчен. Черчилль вскоре ушел к себе, но он не отказался от борьбы за свой балканский вариант вторжения в Европу. Это особенно важно, размышлял премьер, если разгром Паулюса под Сталинградом повлечет за собой отступление германских войск из России. На этот случай надо сделать все, чтобы очутиться в Центральной Европе хотя бы чуточку раньше русских.

Последние события на советско-германском фронте заставляют считаться с такой возможностью — исход Сталинградской битвы уже обозначился. Каждый день в Касабланке Черчилль получал сообщения о новых победах русских.

Уинстон Черчилль все же пришел к выводу, что в Касабланке он не остался в накладе. На худой конец можно согласиться на операцию «Хаски»[9]. Из Сицилии еще не поздно будет свернуть на Балканы. А пока вторжение в Сицилию можно представить как открытие, ну предположим, третьего фронта… Конечно, в Москве станут роптать, что решение о путях войны состоялось за их спиной… Пусть ропщут! Сталин будет поставлен перед совершившимся фактом. Хорошо, что он не приехал в Касабланку.

Теперь спорной и нерешенной проблемой в Касабланке оставалась французская ситуация. Черчилль хорошо понимал маневр вкрадчивого и учтивого Роберта Мерфи — дело идет о том, чтобы обеспечить свое влияние в будущем французском правительстве. Из-за этого стоит повоевать. Рузвельт тоже понимает это… В крайнем случае придется пойти на то, чтобы де Голль и Жиро поделили власть.

Встреча с генералом Жиро сильно разочаровала Рузвельта — примитивен и ограничен. Это не та фигура, на которую следует делать ставку, но другой, к сожалению, не было. На виллу Дар эс Саада генерала привел Роберт Мерфи. Он и представил Жиро президенту Рузвельту. Генерал Жиро сидел в кресле прямой и подтянутый, преисполненный чувством собственного достоинства. Президенту сразу же стало ясно, что политические проблемы недоступны пониманию этого пожилого, лощеного солдафона. Никакой гибкости. В продолжение всего разговора Жиро настойчиво повторял одно и то же, одно и то же:

— Дайте нам оружие! Танки, самолеты, орудия. Больше нам ничего не нужно.

— Но где вы возьмете войска? — спросил Рузвельт.

— Мы навербуем колониальных солдат. Это не проблема. Дайте нам только оружие.

— Вы намерены освободить Францию силами марокканских войск?

— Какое это имеет значение! — воскликнул Жиро. — Важна реальная сила. Я предпочитаю лучше иметь дело с марокканцами, чем с коммунистами… Дайте нам оружие, и у нас через несколько недель будет огромная армия.

— Но движение Свободной Франции…

— Де Голль ничего не понимает в военном деле! — Генерал скривил презрительную гримасу. — Я охотно заключу с ним соглашение, если у меня будет оружие. Остальные проблемы меня не волнуют.

Генерал Жиро перебивал президента, говорил так, словно бряцал оружием, которого у него еще не было. Когда француз вышел из комнаты, Рузвельт недоуменно пожал плечами:

— Это же солдафон… Чему его учили в Сен-Сире? Я был более высокого мнения о французской военной академии…

Под впечатлением встречи президент написал письмо Хеллу. Карделл Хелл, секретарь госдепартамента, был в Вашингтоне, он не поехал на конференцию.

«Мне привели жениха, генерала Жиро, — иронически писал Рузвельт, — который охотно согласился устроить свадьбу и готов пойти под венец на наших условиях. Однако наши друзья никак не могут доставить темпераментную невесту — де Голля. Она взбунтовалась против всего этого дела, не хочет видеть никого из нас и не высказывает никакого намерения лечь в постель с Жиро».

Но брак поневоле все-таки состоялся. Изо дня в день Черчилль возвращался все к той же мысли — не лучше ли предоставить временное управление Францией одному де Голлю. Американские интересы будут соблюдены… Но Рузвельт каждый раз отклонял предложения премьера. Под конец Черчилль был вынужден сдаться.

Однажды вечером он шумно ворвался в Дар эс Саада, лицо его сияло широкой улыбкой. Рузвельт собирался укладываться спать.

— Я к вам на одну минуту! — еще с порога весело прогудел Черчилль. — Хочу сообщить вам приятную новость.

— Из ставки? Что-нибудь случилось на фронте?

— Нет, нет, — из Лондона. Мне удалось уговорить де Голля приехать сюда и принять участие в переговорах. Это стоило большого труда…

Наступила короткая пауза.

— Поздравляю вас, Уинстон. Я всегда был уверен, что вам удастся это устроить, — многозначительно сказал Рузвельт. Он ни единым движением лица не выдал своего торжества. Президент сделал вид, что поверил искренней радости своего союзника, радости, которая омрачилась на другой же день.

В пятницу президент пригласил в Дар эс Саада бесправного марокканского султана, повелителя правоверных. Ради магометанского гостя за столом пришлось отказаться от вина и свинины. Султан явился с наследником, с великим визирем и советником — шейхом. Гости, одетые в роскошные шелковые бурнусы, торжественно преподнесли Рузвельту богатые подарки — золотые браслеты и тиару для жены президента. Знатных марокканцев одарили ответными дорогими подарками и сели за стол. К обеду пришел и Черчилль. Он был в прекраснейшем расположении духа. Британский премьер успел шепнуть Рузвельту, что де Голль уже прилетел и нанес визит генералу Жиро. Кажется, все идет преотлично…

Рузвельт и Черчилль усадили султана между собой, но гость обращался главным образом к президенту. Разговор вели по-французски, и Черчилль далеко не все понимал. Это было тем более досадно, что беседа касалась щекотливых и важных проблем. Настроение премьера начало падать. Рузвельт заговорил о природных богатствах Марокко. Султан церемонно сидел за столом и внимательно слушал американского президента. Рузвельт добавил, что султану нетрудно было бы договориться с американскими фирмами, чтобы с их помощью эксплуатировать природные богатства.

Черчилль попробовал перевести разговор на другую тему, но Рузвельт как ни в чем не бывало продолжал развивать свою мысль о разработке девственных недр страны. Вполне возможно, в Марокко и вообще в Африке есть большие месторождения нефти. Их нужно искать… А пустыня Сахара! Ее можно превратить в цветущий край. Сахара лежит ниже уровня моря. Если прорыть канал, берега будущего гигантского озера станут тропической житницей мира.

Султана необычайно интересовала беседа, он сказал президенту:

— Но, к сожалению, среди моих соотечественников нет ни ученых, ни инженеров.

— О, это не такая беда! — воскликнул Рузвельт, — Подготовку марокканских специалистов можно было бы организовать в Соединенных Штатах в самых лучших университетах.

Черчиллю стало совсем не по себе. Теперь понятно, почему президент так настойчиво держится за Жиро. Американцев интересуют французские колонии. Как бы не так!.. Премьер с трудом дождался конца обеда. Разъяренно посасывая сигару, он покинул виллу следом за марокканским султаном.

Перед сном президент разговаривал с сыном. Это стало маленькой традицией в Дар эс Саада.

— Почему ты сегодня завел разговор о французских колониях, папа? — спросил Эллиот. — Ты видел, как реагировал на это Черчилль?

— Ничего, ничего. Имей в виду, что союзникам придется сохранить военную власть здесь, в Северной Африке, на много месяцев, может быть, лет. Я еще не уверен, что нам вообще следует возвращать Франции ее колонии.

— Подожди, отец, но ведь колонии действительно принадлежат Франции… Как же можно не возвращать их?

— Что значит — Франции? Почему Марокко должно принадлежать только французам?! Или возьми Индо-Китай, возьми другие колонии. Где здесь логика? — Рузвельт удобнее улегся на постели, затянулся сигаретой и сказал сыну то, чего не мог сказать за обедом: — Я приложу все усилия к тому, чтобы никто и никогда не получил от Соединенных Штатов согласия на безраздельное господство в колониях — ни Франция, ни Британия. С Уинстоном нам придется поспорить…

— Ты хочешь, чтобы Штаты имели свою долю в колониях?

— Да, — жестко ответил Рузвельт. — И немалую.

Вопреки напускной радости Черчилля по поводу приезда де Голля в Касабланку, решить французскую проблему не удавалось. Американцы настаивали на том, чтобы сохранить полноту власти в Северной Африке за генералом Жиро, который в качестве главнокомандующего французскими войсками должен подчиняться Эйзенхауэру. Такой вариант не устраивал Черчилля, но он вынужден был соглашаться, хотя бы для вида. А де Голль продолжал стоять на своем: его разногласия с Жиро — дело французов. Пусть союзники не вмешиваются в их внутренние дела.

Первая встреча де Голля с президентом произошла вечером в день его приезда. Скрывая раздражение, Рузвельт был необычайно любезен. Он усадил гостя рядом, расспрашивал, рассказывал сам, выражал восхищение сопротивлением французов. Де Голль охотно отвечал на любезности, но дело не двигалось — он оставался при своем мнении. Собеседники говорили с глазу на глаз, но де Голль вдруг приметил, что за портьерами, колебавшимися точно от дуновения ветра, кто-то есть. Там действительно сидел советник президента Гарри Гопкинс. И не он один — за неплотно прикрытыми дверями стояли американские парни, вооруженные автоматами. Они не спускали глаз с президентского гостя, готовые в любое мгновение ворваться в комнату. Майк Рейли, видимо, перестарался, но дело не в том — американцы явно не доверяли де Голлю.

А события развивались так, что затянувшиеся споры грозили завершиться полным разрывом. Но этого нельзя было допускать. Рузвельт предложил — пусть французские генералы примирятся хотя бы внешне. На том и порешили.

Примирение Жиро и де Голля состоялось через несколько дней в тенистом саду виллы Дар эс Саада. На пресс-конференции, которую проводили Рузвельт и Черчилль, оба они сидели за одним столом. Под наведенными объективами их заставили пожать друг другу руки. Журналистам сообщили, что оба — и де Голль и Жиро — войдут в комитет национального освобождения Франции. На равных правах — оба председателями комитета.

Конференция в Касабланке закончилась. Сталину подготовили послание, в котором излагались общие намерения союзников, но послание это не содержало никаких обещаний. План ведения войны в 1943 году, выработанный объединенным советом начальников штабов, не предусматривал открытия второго фронта в Европе. В плане только очень глухо и нарочито неясно говорилось, что надо сосредоточить возможно более крупные силы, держать их в готовности для вторжения на континент.

Глава вторая

1

На биржу Герда Вилямцек поехала вместе с братом своего покойного мужа. Пауль Мюллер надоумил ее заполучить для хозяйства одну, может, двух восточных работниц. Теперь все их имеют, кто не зевает. Очень выгодно, почти даром — каких-нибудь шестнадцать марок в месяц.

Герр Мюллер, владелец пуговичной мастерской, тоже рассчитывал взять кого-нибудь для своего предприятия. Предварительные хлопоты он принял на себя. Ездил куда-то в трудовое управление, писал заявления. Фрау Герде пришлось только зайти к блоклейтеру за рекомендацией. Собрав все документы, оформив разрешение, Мюллер позвонил Герде — можно ехать на биржу в транзитный лагерь.

Выехать собирались пораньше с утра, но, как бывает, замешкались и выбрались из дому только к полудню.

— Наконец-то! — сердито выдохнул Мюллер, когда фрау Герда появилась у подъезда. — Ох уж эти женщины!

— Будь справедлив, Пауль! — возразила деверю Герда. — Ты сам только что подъехал. Не могу же я быть неодетой. Как-никак…

Фрау Герда гордилась тем, что блоклейтер без разговоров дал ей рекомендацию в благонадежности. Это тот самый, который преподнес им на свадьбу «Мейн кампф». Теперь блоклейтер написал ей рекомендацию от имени партии. Что ни говори — это большое доверие…

Герда забралась в кабину, деверь включил зажигание, и они тронулись.

Ехали по направлению к Шенефельде — в лагерь иностранных рабочих. Герр Мюллер уже побывал там, знал дорогу и уверенно вел машину. Он молча попыхивал сигарой и солидно держал баранку мясистыми руками. Герда сидела рядом в теплом пальто и коричневой замысловатой шляпе. Грудью она едва не упиралась в лобовое стекло. Война ничуть не отразилась на ее внешности. В кабине «пикапа» двоим было тесно, и Мюллер недовольно покосился на Герду: ну и толста — что сзади, что спереди! И все же он втайне симпатизировал Герде. Эта не чета его жене Эльмире.

Некоторое время ехали молча. Дурное настроение, вызванное задержкой, постепенно рассеялось. День был ясный и солнечный, а легкий морозец подсушил землю. Мюллер спросил:

— Карл что-нибудь пишет? Он не собирается в отпуск?

— Да. Он служит на Украине. Писем, правда, давно не было, но на днях пришла от него посылка. Чего там только нет: колбаса, сало… — Герда принялась перечислять содержимое посылки. — Даже полотенце. Настоящее украинское полотенце. Грубое, правда, но расшитое узором. Настоящая ручная работа… Карл писал: ему, может быть, удастся приехать в отпуск. Вилли обещал что-то сделать. Карл ведь служит у него помощником.

— Что же он делает?!

— Не знаю, что-то по хозяйственной части. Слава богу, что они не на фронте. Карлхен писал: он ест там украинские галюшки — такие вареные пирожки с творогом. Наверно, очень вкусно. А сметану ест целыми банками. Пишет, что потолстел.

— Это пойдет ему.

Герда могла болтать без умолку, но Мюллера занимало другое:

— Не писал он, когда собираются кончить войну?

— Нет. Последнее время — нет. Раньше обещал, что скоро.

— М-м-да! — неопределенно промычал владелец пуговичной мастерской. Он лучше Герды разбирался в политике. — То-то вот и оно. Собирались кончить еще к прошлому рождеству. Господин Геббельс обещал твердо…

Проехали мимо разбитых бомбами зданий — целый квартал.

Руины обнесены высоким забором. На заборе надпись: «Ремонтные работы».

— Если затянем войну, — сказал Мюллер, — не пришлось бы нам ремонтировать весь город.

— О чем ты говоришь, Пауль? — наивно спросила Герда.

— Вот об этом, — Мюллер указал большим пальцем на забор. — Здесь производителем работ Черчилль. Не понимаю, как только англичанам разрешают летать над нашими головами. Рейхсмаршал Геринг раньше говорил, что ни одна бомба не упадет на Германию. Теперь об этом молчат…

Герр Мюллер считал, что в политике любые обещания следует выполнять. Так же, как в деловых отношениях. Иначе какой же это порядок?

До фрау Герды дошли наконец слова деверя.

— Да, да, это ужасно, — заговорила она. — Хорошо, хоть не так сильно бомбят наш Панков. И все же я предпочитаю большую часть времени проводить в деревне. Там спокойней. Если бы не парники, вообще лучше бы поселиться в деревне. Парники нельзя оставлять без присмотра.

— А куда мне уехать от своей мастерской? Разве я могу ее бросить.

Мюллер вновь замолчал. Последнее время его все чаще одолевали тревожные мысли.

Проехали вдоль железнодорожной насыпи. Навстречу прогромыхал поезд. Асфальтированная дорога, обсаженная тополями, уходила куда-то дальше, но Мюллер свернул вправо, под мост, и «пикап» вынырнул по другую сторону насыпи. Вскоре подъехали к воротам, затянутым колючей проволокой. Здесь уже стояло несколько машин и большущий автобус.

У его входа теснились какие-то странные пассажиры — в ободранных меховых пиджаках, в валенках, женщины в платках, мужчины в рваных шапках. Они грузились в автобус с мешками, узлами, баулами и сундучками. В них нетрудно было узнать восточных рабочих. Герда с любопытством разглядывала толпившихся людей. Она спросила:

— Неужели это и есть русские? Как они странно одеты..

Герр Мюллер тоже с любопытством смотрел на русских.

Через ворота прошли в контору, и владелец мастерской предъявил документы. Чиновник-эсэсовец в роговых очках проверил справки. Он поднял на лоб очки и вежливо сказал:

— Отлично, всё в порядке. Но вам придется подождать, господа. Сейчас отбираем большую партию для химической фирмы. Посидите. Познакомьтесь пока с инструкцией.

Мюллер взял инструкцию, отпечатанную на гектографе, и отошел от стола.

— Так и знал, — недовольно проворчал он, — Говорил, надо выезжать раньше.

— Но, Пауль…

— Пауль, Пауль! Я пятьдесят шесть лет Пауль. Всех разберут, и останется нам самая чепуха… Давай почитаем.

В комнате барачного типа сидели еще с десяток посетителей биржи, ожидавших своей очереди. На стенах висели портреты Гитлера и Заукеля. Казалось, они глядят друг на друга. Герда и Мюллер присели на свободные стулья. Рядом, опираясь на трость, сидел высокий старик с моноклем и седыми усами а-ля кайзер. Пики его усов задорно торчали вверх и придавали старику воинственный вид. Сидел он прямо, не сгибая спины, тоже с инструкцией-памяткой в руках.

Владелец пуговичной мастерской читал вполголоса, повернувшись к окну, а Герда сосредоточенно слушала, наклонившись к деверю. Инструкция была длинная — страниц десять, и фрау Вилямцек, конечно, не могла всего упомнить. Но главное осталось в ее голове. Конечно, прежде всего то, что инструкция об отношении к восточным работницам составлена генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы господином Фрицем Заукелем и согласована с начальником имперской партийной канцелярии. Фрау Герда уважительно посмотрела на висевший в прочной раме портрет генерального уполномоченного Заукеля — хитроватое, самонадеянное лицо, пронзительные глаза и голый череп. Это его забота — привезти в Германию полмиллиона русских девок в помощь немецким домашним хозяйкам…

Инструкция предупреждала, что восточные работницы прибывают из страны, обитатели которой враждебно настроены к германскому рейху, и поэтому относиться к ним следует настороженно, проявлять свое превосходство, а в случае надобности обращаться за содействием к полиции.

Фрау Вилямцек запомнила еще фразу о том, что восточных работниц можно поселять только в благонадежных семьях, преданных фюреру.

По мере того как деверь читал инструкцию, выражение лица фрау Герды непрестанно менялось. То на нем появлялось самодовольное достоинство, то настороженная тревога, словно ей вместо работницы хотят всучить уголовную преступницу-рецидивистку, то она удовлетворенно кивала головой, согласная, что восточные работницы не имеют права на свободное время. У них его просто не должно быть. Разве только в порядке поощрения за хорошее поведение можно разрешить раз в неделю отлучиться из дома, да и то в дневное время по воскресеньям, и не больше как на два-три часа…

Заканчивалась инструкция строгим предупреждением о том, что глава семьи несет полную ответственность за поведение восточной работницы. С уходом Карла в армию Герда чувствовала себя главой семьи. Чтение инструкции преисполнило ее сознанием ответственности и самоуважения.

Пока читали инструкцию, чиновник в роговых очках куда-то вышел и, возвратившись, предложил ожидающим пройти в соседнее помещение: Все заторопились к выходу, стараясь опередить друг друга. Мюллер с Гердой одними из первых вошли в распахнутую низкую дверь. Это был длинный барак с двойными нарами. В нос ударил застоявшийся, спертый воздух непроветренного помещения. На нижних нарах, на сундуках и узлах сидели притихшие девушки, одетые так же, как те, что грузились в автобус за воротами лагерей. От всего эшелона здесь осталось человек полтораста — двести, не такой уж большой выбор. А мужчин и вовсе мало — всего несколько человек, остальные мальчишки-подростки. Мюллер снова подумал: приезжать надо было раньше. Он остановился перед осунувшимся, бледным русским в пиджаке с чужого плеча. Рядом с ним сидел еще один, такой же бледный, но более крепкий на вид. Однако у второго рука была замотана грязной тряпицей. Рядом с мужчинами сидела круглолицая девушка с заплаканными глазами. Тот, что повыше, что-то тихо ей говорил, а девушка вытирала платком глаза и молчала. Все трое словно и не обращали ни на кого внимания, в том числен на остановившихся перед ними герра Мюллера и фрау Герду. Оценивающим взглядом Мюллер осмотрел мужчин. В мастерскую ему был нужен только мужчина.

— Как ты думаешь, кого мне взять? — спросил он. — Этот будет, пожалуй, покрепче, — Мюллер ткнул пальцем в коренастого парня.

— Может быть, но у него больная рука. Что ты с ним будешь делать?

— Да, ты, пожалуй, права…

Фрау Вилямцек интересовала русская девка. Впрочем, говорят, это украинки. Она бесцеремонно разглядывала девушку с заплаканными глазами. Как будто бы ничего — здоровая и достаточно крепкая. Умеет ли она доить корову?.. Фрау Герда еще не сделала своего выбора. Она собиралась пройти вдоль барака и посмотреть еще, но тут сзади подошел усатый старик с моноклем и через плечо Герды уставился на девушку.

— Вот это, кажется, мне подойдет. Довольно славная мордочка. Господин офицер! — Старик намеревался сказать, что он хочет забрать именно эту.

Фрау Вилямцек сердито заслонила собой девушку. Никакой вежливости у старика!

— Нет уж, извините, — она сердито метнула глазами, — разве не видите, что я выбираю.

— Позвольте-с, почему именно вы! — закипятился старик. — Я имею такое же право…

Но фрау Герда уже держала девушку за рукав. Подумать только, какой невежа! Если каждый будет рвать из-под рук… Герда уже из упрямства не хотела уступать старику.

— Господин офицер, запишите мне эту!

Отставной военный потерпел поражение, отошел недовольный…

Мюллер выбрал высокого и худого. Пока ждали чиновника, он зорко следил, чтобы кто другой не перехватил этого парня.

Переводчик спросил:

— Вы уже выбрали?

— Да, вот этих.

— Твоя фамилия? — спросил он у русского.

— Большаков Андрей.

Переводчик перелистал список, нашел Большакова Андрея и перед фамилией поставил галочку.

— По профессии учитель… Устроит вас?

Владельца мастерской больше устроил бы человек технической профессии, но — что делать. Он пошутил:

— Господин Фриц Заукель запрещает привлекать восточных рабочих к воспитанию немецких детей. Ему не придется преподавать. Пусть грузит ящики. У меня найдется работа.

Мюллер басовито засмеялся, засмеялся и переводчик…

— Девушка тоже назвала свою фамилию — Варламова Груня.

Переводчик поставил в списке новую галочку.

— Ви есть будете работать на этих господ. Ступайте!

Переводчик очень плохо говорил по-русски, но его нетрудно было понять.

Андрей протянул руку Василию:

— Смотри ты, что делают! Ну прямо как на невольничьем рынке. Будь здоров, Вася. Может быть, еще встретимся, — Они обнялись и поцеловались. — Идем, Грунюшка! Видишь, может быть, вместе будем. А ты в слезы…

Герда сказала насмешливо:

— Смотри какие нежности — целуются…

Груня повязала платок, взяла баул, тяжело вздохнула. Ох, как же тошно было у нее на душе! Всех подружек разобрали кого куда, и Николку взяли — братишку, и докторшу — Галину Даниловну. Даже Гараська с Оксаной и те уехали. Говорят, послали всех на химический завод. Переводчик называл какой-то город, да забыла она. Из всего села здесь одна Груня. Хорошо хоть дядя Андрей с ней. А хозяйка, видно, презлющая, так и шныряет глазами…

Андрей тоже взял свой мешок и пошел следом за толстым немцем. За неделю, может быть за десяток дней, которые пришлось провести в тесноте товарного вагона, Андрей как будто бы даже немного поправился. Сухая кожа не так плотно обтягивала выпирающие скулы. И все же он был страшно худ, Андрей Воронцов, — кожа да кости. Одежда, которой снабдил его дядя Аким, висела на нем, как пустой мешок. В потертой меховой шапке, в стоптанных валенках и домотканых штанах выглядел он оборванцем. Воронцов перехватил презрительный и брезгливый взгляд, который бросила на него грудастая немка.

Несколько минут ждали у ворот, пока толстяк немец получал документы. Он вышел, запихивая их в боковой карман куртки.

— Всё в порядке, — сказал он Герде, — можно ехать. Не забудь, что твоя прислуга должна носить вот эту штуку. — Мюллер показал голубой лоскут с желтой надписью «ост» — восток.

Хозяин открыл задние дверцы «пикапа» и знаком показал — лезьте. Там было так тесно, что Андрей смог уместиться только лежа. Груня села, низко пригнув голову. Мюллер запер дверцу, подергал за ручку. Кто их знает, что на уме у этих оборвышей. Теперь он за них отвечает…

Владелец пуговичной мастерской решил сначала ехать в деревню к Герде, а потом уж домой. Можно было бы, конечно, сделать наоборот — сначала завезти в Панков своего работника, но русских нельзя оставлять без присмотра, особенно первое время.

За всю дорогу Мюллер не перекинулся с Гердой ни единой фразой. Оба они прислушивались, что делают там эти русские, но за шумом мотора ничего не было слышно.

Когда въехали во двор, из дома Вилямцеков высыпали все обитатели поглядеть на прибывших. Они с любопытством разглядывали вылезавших из «пикапа» мужчину и девушку. Груня вытащила свой баульчик, Андрей тоже потянул свой заплечный мешок, но Мюллер остановил его:

— Говоришь по-немецки?

— Немного, — ответил Андрей.

— Мы поедем дальше. — Мюллер хотел сказать, чтобы русский лез обратно в закрытый кузов, но вдруг сказал, проявляя ненужную смелость перед глазевшими на него домочадцами Герды:

— Садись в кабину. — Мюллер и сам не знал, как у него это вырвалось.

Герда сделала испуганные глаза.

— Пауль, он может убить тебя! — воскликнула она трагическим шепотом.

— Ничего! — Но у владельца мастерской заныло сердце. Зачем он все это придумал?..

Груня снова заплакала. Она думала, что хоть дядя Андрей будет здесь с ней вместе. Андрей ласково взял ее за плечи.

— Ну, что ты, глупая! Держись, не подавай виду. — И добавил так же, как Василию, совсем не уверенный, что это так будет: — Мы с тобой еще встретимся, Груня… Помнишь, что я говорил тебе в поезде?.. Про русских людей…

— Помню… Страшно только одной, дядя Андрей… Так страшно…

Андрею хотелось сказать девушке что-то особенно теплое, ободрить, поддержать ее, но он только сжал еще раз ее вздрагивающие плечи. Все уже было переговорено в поезде — об испытании, свалившемся на всех, о достоинстве человека, а главное — о том, чтобы не терять веры, выстоять, не позволить себе надломиться. Не так-то все это просто…

Герр Мюллер ехал с замирающим сердцем, только не показывал вида, что ему страшно по соседству с этим худым человеком, пропахшим дезинфекцией и мокрой шерстью. Это пахнет скорее всего от его странной обуви. Как бы он… Но в дороге ничего не случилось. Ничего абсолютно.

Андрей глядел на дорогу, на мелькавшие мимо дома, вывески. Смотрел и думал: так вот оно, логово фашистского зверя. Он совсем иначе представлял себе германскую столицу — мрачным тевтонским городом, унылым и серым, с давящей громадой бетонных зданий и теснотой средневековых улиц. Но сейчас он видел совсем иное. Город как город… Широкие улицы, светлые, просторные дома. А летом, вероятно, здесь много зелени — всюду аллеи, парки и скверы. И везет его в эту берлогу безоружный, добродушного вида бюргер. Андрей легко мог бы с ним управиться. Но зачем? Бежать все равно некуда… Андрей совсем не представлял еще, что будет дальше. Ясно одно — до своих трудно добраться… Вот куда-то они и приехали.

Мюллер поставил в гаражик машину, провел Андрея в кладовку рядом с мастерской и сказал:

— Жить будешь здесь. Завтра начнешь работать, сегодня уже поздно.

Он распорядился на кухне, чтобы русскому дали поесть. Может, найдутся какие остатки. Пусть подкрепится. Мюллер был доволен, что в дороге ничего не случилось.

Эльмира, жена, встретила его так же, как провожала Герда, — испуганно.

— Я за тебя так боялась… Ужасно!.. Но зачем ты велел его сразу кормить. Что, их привезли сюда объедать нас? Пусть сначала поработает.

— Ах, моя дорогая, всему свое время. Ты помнишь, что читал я тебе в газете? Кто это говорил — Гиммлер или кто-то еще… Ну да — господин рейхсфюрер СС.

Мюллер процитировал на память Гиммлера. Он вообще любил цитаты и изречения.

«Мы, немцы, единственные во всем мире, хорошо относящиеся к животным, займем и по отношению к этим восточным людям-животным приличную позицию…» Зачем нам быть бессердечными? — И герр Мюллер пошел мыться с дороги.

2

С той ноябрьской фронтовой ночи, когда Андрей Воронцов по приказу командира дивизии стал перебежчиком и ступил в немецкий окоп, ему казалось, будто бы он живет с поднятыми руками. Это чувство не оставляло его ни в лагере за колючей проволокой, ни по дороге в Берлин, ни здесь, в пуговичной мастерской герра Мюллера, где он выполнял обязанности то ли кухонного мужика, то ли дворового рабочего. До сих пор Андрей не мог без содрогания вспомнить то омерзительное чувство, с которым он сдавался в плен, — сдавался, а рука тянулась к гранате, пистолету, которых не было. Был только приказ прикинуться трусом, предателем… Это сделать куда труднее, чем выполнить любое задание — пойти в разведку, поднять роту в атаку, стоять насмерть на отведенном тебе рубеже обороны…

Свой трудовой день Андрей начинал задолго до того, как в мастерскую пробивался тусклый рассвет. С утра хозяин запрещал зажигать свет, чтобы не нарушать маскировки, и Андрей в потемках носил из сарая угольные брикеты, растапливал в мастерской печи и шел работать во двор. К этому времени поднимался хозяин, дом оживал. Андрей накладывал брикеты в фанерный ящик и нес их на кухню. В комнаты его не допускали, печи в квартире топила прислуга. Он ставил ящик около плиты, и кухарка давала Андрею завтрак — чашку кофе и бутерброд с маргарином. Иногда вместо маргарина он получал кубик повидла и уходил в кладовку, где пахло металлом, лаком и кислотой.

К семи часам собирались рабочие. Было их семь человек — четыре женщины, два старика и подросток. Отнеслись они к Андрею без явной враждебности. Исключение составляла только Ильза Кройцберг, женщина средних лет с желчным лицом и тонкими, прямыми губами. Она фыркала и придиралась на каждом шагу. К сожалению, Андрею больше всего приходилось иметь дело именно с ней.

Работала Ильза в углу мастерской за перегородкой — покрывала лаком готовые пуговицы. В клеенчатом фартуке и резиновых перчатках она весь день простаивала у квадратной ванны, наполненной подогретым лаком. Она походила на прачку, стоящую перед корытом. Из ванны тянуло ядовитыми испарениями, и, вероятно, от этого Ильза непрестанно тяжело кашляла. У Ильзы был прескверный характер. Даже немцы, рабочие мастерской, между собой называли ее Кислотой. Когда Андрей заканчивал уборку, Мюллер посылал его помогать Ильзе Кройцберг. Женщина встречала русского сварливым брюзжанием. И, наоборот, когда Андрей задерживался во дворе, она начинала сердито ворчать — почему этот русский лентяй не хочет ей помогать.

В феврале, когда хозяин мастерской вывесил на воротах траурный флаг — это было после разгрома армии Паулюса под Сталинградом, — Ильза набросилась на Андрея чуть не с кулаками. Она на всю мастерскую кричала, что этот проклятый русский испортил ей жизнь и нечего с ним церемониться; может быть, это он оставил ее вдовой, убил мужа на фронте. Она бы своими руками всех их перевешала. Мало их морят голодом. Остальные понуро молчали, расстроенные несчастьем на Восточном фронте.

Так Андрей узнал об исходе Сталинградской битвы. Он шел в кладовку и радостно улыбнулся, — значит, там неплохо идут дела! Весь день он ходил в приподнятом настроении, скрывая от всех свою радость. Только поздним вечером, уединившись в неприютной каморке, похожей на тюремную одиночку, он дал волю своим чувствам. Андрей запер дверь на крючок и негромко запел «Интернационал»… Ему хотелось петь во весь голос.

Может быть, впервые за полтора года Андрею Воронцову удавалось спокойно подумать, поразмыслить над тем, что произошло. Он с нетерпением ждал того часа, когда перед сном мог остаться один в каморке на своем пустом матраце, брошенном на два опрокинутых ящика из-под пуговиц, и предаться своим мыслям. Что же произошло с ним? Что делать дальше?

Конечно, после того, что случилось в лагере под Житомиром, уже не может быть ничего более страшного. Больше месяца они прожили тогда в зловонной яме, прикрытой сверху рваной дерюгой. Яма защищала только от ветра. В нее набивались доверху, а по утрам из-под низу вытаскивали скелеты-трупы. К весне яму залили талые воды, и ее пришлось покинуть. Летом изнемогали от зноя и, так же как зимой, пухли от голода. Ели баланду, наливая ее в деревянные колодки, — они служили и обувью и котелком. Хлеб резали ниткой, как мыло…

Андрей все это пережил, выдержал. Даже нашел силу воли бежать перед казнью, восстать. Нет, лагерь не сломил его, как некоторых павших духом. Можно было бы пресечь мучения самоубийством. Андрей не сделал и этого, считал слабостью. Броситься под пулю легче всего. Что толку?

Только раз он едва не сорвался. Это было вскоре после того, как он попал в плен.

…Их гнали колонной по застывшей дороге. Падавших убивали эсэсовцы. Шел он рядом с пожилым солдатом-ополченцем из Кировской дивизии. Токарь-путиловец попал в плен в начале войны где-то под Ильменем, а к зиме очутился в Центральной России. Был он крепкий и жилистый, но худой — в чем только душа держится. Колонну гнали на пересыльный лагерь. На развилке дороги у сгоревшей деревни поравнялись с другой колонной. Впереди образовался затор, пропускали германские танки. Две колонны пленных стояли рядом, не смешиваясь. Их разделяли полицаи и эсэсовцы — конвоиры. Вдруг Андрей услышал знакомый голос:

— Товарищ комиссар!..

Андрей оглянулся — в нескольких шагах от него стоял Тихон Васильевич, ординарец Николая Занина. Был он в ватнике, такой же усатый, с прищуренными глазами и оспинками на щеках. Андрей живо представил его в блиндаже у Перко-ярви, когда заезжал в батальон к Николаю перед прорывом линии Маннергейма. Конечно, это он! Все такой же, только худой, как и все здесь. Но как могло у него вырваться — товарищ комиссар! Здесь, среди врагов, вынюхивающих точно ищейки. Товарищ комиссар!.. Здесь — это приговор к смерти.

Тихон Васильевич уже понял, какую роковую оплошность он совершил. Лицо его стало растерянным. Он отвернулся, стал глядеть в другую сторону. Но полицай услыхал неосторожный возглас.

— Где комиссар?

Подскочил и эсэсовец.

— Да нет, обознался я…

— Кого называл? Говори, сучий сын!

— Показалось мне. Обмишулился… Вон там…

— Врешь!.. Говори… — Полицейский с размаху ударил по лицу Тихона Васильевича. Брызнула кровь.

Андрей, не соображая, что будет дальше, рванулся вперед. Сейчас он скажет, признается, этим спасет человека… Его удержал сосед-ополченец. Прошипел сквозь зубы:

— Молчи!.. Убьют запросто. — Он стиснул руку и потянул Андрея назад.

Эсэсовец слушал торопливый перевод полицая:

— Хир ист комиссар… Эр хат гезеен. — Указал на пленного. Тихон Васильевич стоял испуганный, сжавшийся. По подбородку расплывалась кровь.

— Говори, шкура, кого ты видел! — Полицай снова ударил его.

Остальное произошло молниеносно. Тихон Васильевич посмотрел на полицая, рыжего, веснушчатого, тупого парня, вздрогнул и плюнул ему в лицо кровавой слюной:

— Сам ты продажная шкура, сволочь!..

Немец-караульный выхватил пистолет, но полицай опередил его. Раздался выстрел. Тихон Васильевич упал на снег. Полицай выстрелил еще раз — в лежачего.

Колонна тронулась дальше. Путиловец сказал шепотом:

— Дурень ты… Помирать надо с толком. Даже в плену.

Сколько ночей подряд снился потом Андрею Тихон Васильевич, его глаза, полные гнева, лицо в оспинках, измазанное кровью.

Где-то теперь ополченец-путиловец. С ним провели они несколько дней и расстались. Его угнали строить дорогу. Жив ли он? А Андрей жив, да что толку. Что может он сделать один в пуговичной мастерской? Испортить станок герра Мюллера? Подорвать этим мощь германской армии, лишить пуговиц… Андрей с горечью усмехнулся. Или, может быть, разозлить истеричку Кройцберг. Она партайгеноссин, фашистка…

Андрей лежал в темноте с открытыми глазами. Роились мысли, перескакивали с одного на другое.

Когда-то в армии на политработе он сам учил — политическое воспитание должно повышать чувство долга, стойкость. Солдат, даже оставшись один, обязан вести себя так, как велит ему долг, — бороться. А сам ты, коммунист Андрей Воронцов, как борешься? В чем твоя стойкость? Жить с поднятыми руками, работать в пуговичной мастерской и радоваться, что сохранил свою драгоценную жизнь… Маловато для политработника.

Андрей сам над собой издевался. Мюллер предложил как-то ему работать на станке, штамповать пуговицы. Не хватает рабочих. Андрей отказался — он не умеет этого делать. Вот и всё. Велика доблесть… Так и война пройдет. Еще, чего доброго, назовут предателем — опозорил себя пленом. Кто станет разбираться, почему, как попал он в плен. Такие мысли все чаще приходили в голову. Истерзанный ими, Андрей забывался в тревожном сне.

Иногда, но все реже, он вспоминал о семье. Странное дело: к своему удивлению, Андрей понял, что он стал равнодушен к Зине. Он научился спокойно, как страницы неволнующей книги, перелистывать старое. Даже смотреть со стороны на то, что случилось в начале войны.

…Дивизия сражалась на Брянщине. Немцы выдохлись, хотя и ненадолго. Наступило короткое затишье. Как-то ночью сидели в избе. За ужином немного выпили. Приехавший капитан рассказывал о Москве, потом перевели разговор на женщин. Подвыпивший капитан хвастал своими успехами. Стали спорить: не может этого быть… Капитан распалился, показал фотографию. Она пошла по рукам. Андрей почувствовал, как у него похолодели щеки, — на снимке среди веселой компании он узнал Зину. Показалось знакомым и еще одно лицо — не Розанов ли? Пухленький, самодовольный, с лысинкой… Андрей не успел как следует рассмотреть. Он равнодушно передал снимок дальше. Никто ничего не заметил. Но, вероятно, эта фотография и отрезвила Андрея в отношении к Зине.

Вскоре и произошло то, что вырвало его из армии, — он сдался в плен. Сдался… Пусть по приказу… Вот уж не думал! Оказывается, бывает и так. А Зина… Жаль только Вовку. Как-то он живет… Все это казалось сейчас далеким, почти нереальным.

3

Весной (вероятно, это было в апреле, потому что начинались полевые работы) Андрей встретился с Груней Варламовой. Она приехала к Мюллерам с родственницей своей хозяйки Эрной. Эрна привезла письмо владельцу пуговичной мастерской, а Груня упросила фрау Вилямцек отпустить ее хоть на несколько часов в Берлин повидаться с Андреем. Это был ее первый наполовину свободный день за три месяца.

Герда писала, что в хозяйстве много работы, людей не хватает, и она очень просит деверя уступить ей на время «оста», русского пленного, которого он получил на бирже. Фрау Вилямцек всех восточных рабочих называла пленными вермахта — впрочем, так же поступали и руководители. В конце письма она добавляла, что пусть Пауль не беспокоится: когда станет полегче, Герда пришлет свою прислугу и она отработает ему в мастерской.

Неудобно отказать Герде… Герр Мюллер неохотно, но отпустил Андрея. Ненадолго — недели на две. Ему самому не хватает рабочей силы.

А Груня сидела в кладовке и рассказывала дяде Андрею о горьком своем житье-бытье. Она так рада, что можно хоть с ним поговорить, отвести душу. У соседей в деревне тоже есть девчата украинки, но встречаются они редко. А работа тяжелая — с раннего утра до поздней ночи. То доить коров, то мыть полы, то чистить картошку — ни минуты свободной. А теперь надо возить навоз на огороды. Хозяйка скупая, злющая, так и норовит чем-нибудь досадить. На днях вон что придумала — заставила чистить горячую плиту. Так, говорит, чище будет. Груня пожгла все ладони, до волдырей. Сейчас еще не прошли… Такая злыдня эта фрау!

— Совсем я извелась, дядя Андрей. Так мне тоскливо, хоть в петлю лезь. — У Груни на глазах навернулись слезы.

Андрей и сам видел, как изменилась, осунулась Груня за это время, стала будто взрослее: была такая румяная, а сейчас вон что…

Груня все говорила и говорила не умолкая. Рада-радешенька, что встретила близкого человека.

Хозяйка ее на всех злится. Фрау Эрне тоже житья не дает. А еще родственница! Фрау Эрна с дочкой живет как приживалка. Муж у нее пропал без вести. А недавно вдруг она получила от него деньги. Вот было радости! Значит, живой. Эрна одна только и жалеет Груню. Только с опаской, тайком. Среди немцев тоже есть хорошие люди… А потом еще Груня получила письмо от докторши, от Галины Даниловны. Даже сама не ждала. Работает в лагере доктором. Спрашивала про дядю Андрея. Скоро, может, опять от нее весточка будет…

Груня не успела выложить все новости, когда в каморку зашел герр Мюллер и велел Андрею собираться. Поедет в деревню. Надо там поработать. Андрей перевел. Груня засияла от счастья. Вот здорово!

Две недели в деревне прошли быстро. Андрей возил навоз, носил парниковые рамы, чистил хлев, копался на огороде. Он рее время находился на воздухе, и это здорово его укрепило. В мастерскую в Панков приехали вместе с Груней. Мюллер настоял, чтобы Герда выполнила обещание. Он сам приехал за ними на своем «пикапе». В основном-то герр Мюллер был доволен своим работником.

На троицу случилось еще одно событие. Через Груню Андрею удалось связаться с Галиной, и они условились встретиться. Герр Мюллер отпустил Андрея на три часа, как разрешала инструкция. Встретились в скверике у панковской ратуши, С ними была и Груня, но, поговорив о том о сем, Галина Даниловна попросила ее отойти в сторону. Пусть она не обижается. Есть одно дело.

Груня совсем и не обиделась. Верно, что-нибудь сердечное… Она еще в эшелоне приметила, что докторша украдкой поглядывает на дядю Андрея…

Когда остались вдвоем на скамейке под тенью лип, которые уже покрылись нежно-зеленой листвой, Галина сказала:

— Я давно хотела вас встретить, Андрей. Мне нужен совет. Послушайте…

Она рассказывала, комкая в руках платочек. Смотрела на Андрея такими ясными, чистыми глазами. В них было что-то новое, чего не замечал раньше Андрей, — какая-то суровость и теплота, словно отблеск огня, горевшего глубоко в душе. А на лице ни единой морщинки, будто оно из живого мрамора. Живая камея… Косы венком лежат вокруг головы — точно так же она носила их в госпитале. Только глаза другие. Андрей слушал ее, опершись руками о колена.

Галина живет в Ораниенбурге. Это недалеко, почти в пригороде Берлина. Там несколько лагерей иностранных рабочих, в большинстве там русские, но есть и бельгийцы, французы, чехи. Они работают на авиационных заводах Хейнкеля, на Металл-бау, на химическом комбинате. Условия страшные. Много больных, истощенных, дистрофиков. Трудно представить, как они ходят, не то что работают. Галина обслуживает эти лагеря, бывает в них. Медикаментов, конечно, почти никаких. Единственно, что она может сделать, — дать освобождение на день-два, иногда на неделю, Но многих угнетает не так подневольный труд, голод, как то, что они должны работать на Гитлера. Это действительно страшно. Галина разговаривала не с одним. Они хотят что-то сделать, ищут выхода, готовы бороться, им надо помочь. Есть очень надежные. Конечно, есть и другие, потерявшие себя люди. Им все безразлично. Невероятно, как на людей может повлиять голод. Их следовало бы поддержать, подбодрить. А сейчас просто жалко смотреть.

Галина говорила тихо, бросая взгляд на пустынные дорожки сквера. Поодаль на скамейке, подставив лицо солнцу и свету, сидела Груня. Ей уже стало скучно там сидеть, и она то и дело посматривала в их сторону. Андрей спросил:

— Все это верно, но есть ли абсолютно надежные люди, на которых можно целиком положиться? Это очень серьезно, Галя.

— Да, да! Серьезно. И опасно. Я знаю… Но, товарищ Воронцов, нельзя же иначе! Нельзя. Какие же мы патриоты, какие мы русские, если будем жить так… Ну, как бы вам сказать… Просто — чтобы выжить. — Девушка порывисто протянула руку, положила ее на колено Андрея. Смутилась собственной вольности и отняла ее. — Вы понимаете меня, товарищ Воронцов, надо гореть, но не тлеть. Иногда я себя почти презираю. Разве не хватает нам смелости?..

Андрею передалось волнение девушки. Это же его собственные мысли! Не о том ли он думал ночами, устремив глаза в невидимый потолок. Пусть невольно, но и он превратился только в свидетеля, в рака-отшельника. Таким он никогда не был. Галина права.

Девушка рассказала — они уже кое-что делают. Сколотилась небольшая группа. Даже написали листовку — карандашом на обрывках бумаги. Может быть, всего десяток экземпляров, Но как читали ее, как поднялось у людей настроение! И никто не узнал. Никто! Передавали из рук в руки. Там всего-то было несколько слов. Галина прочитала на память: «Товарищи! Храните честь нашей Советской Родины. Смерть фашистским захватчикам! Боритесь, товарищи!»

— Вы знаете, что больше всего взволновало людей? Обращение — товарищи. Они давно не слышали этого слова. Оно сплачивает, поднимает. Это замечательное, гордое слово!

— Будьте осторожны, — еще раз предостерег Андрей. — С кем вы имеете дело?

— Прежде всего с Калиниченко. Он был партийным работником на Украине. Потом Санчаров — краснодеревщик. Работает в столярном цехе на авиационном заводе Хейнкеля.

Галина назвала еще несколько фамилий. Андрей не знал никого.

— Недавно я познакомилась еще с Садковым. — Галина решила, что Воронцов должен знать всё, абсолютно всё. — Он инженер-химик из Праги. Его отец выходец из России… Константин Садков. Оставляет впечатление честного человека. Знает немецкий и французский языки. Он может быть очень полезным.

— Отец его эмигрант? — спросил Андрей.

— Да. Они уехали из России во время революции. Садков и не скрывает этого. Тогда он был совсем маленьким.

— А стоит ли с ним связываться? Кто его знает, что он за человек.

— Вы неправы, Андрей, — возразила Галина. — Нельзя отталкивать человека только потому, что у него плохая биография. Я ему верю.

Груня совсем уже потеряла терпение — вот уж не наговорятся. Крикнула им:

— Скоро вы там?.. Пошли погуляем.

Поднялись со скамьи, пошли вдоль сквера к кирпичной ратуше, свернули к железной дороге. Андрей обещал показать, где пуговичная мастерская Мюллера. Может быть, пригодится. Галина тоже рассказала, как ее найти. В Ораниенбурге, недалеко от вокзала — всего минут пять ходу. Условились, что в следующее воскресенье они встретятся снова на том же месте. Галине проще приехать, а в другой раз, может, удастся Андрею съездить в Ораниенбург. Вместе с Груней.

— Конечно, если соблаговолит разрешить господин Мюллер, — усмехнулся Андрей.

4

Их сбросили в радомских лесах у партизан, а дальше они должны были ехать поездом. Все бы обошлось благополучно, если бы не сдрейфил Гуго, белесый парень из Веймара. Он здорово заволновался, когда проводник объявил, что на старой границе будет проверка. Ну и черт бы с ней, тем более что проводник добавил — вещи можно не выносить, дальше поедут в том же вагоне.

Солдаты-отпускники, набившиеся во все купе, недовольно ворчали:

— Еще новое дело! Будто домой едут одни дезертиры.

Ясно, что каждому не терпелось поскорей очутиться в Германии. Пока станут проверять, пройдет часа два — не меньше. Вот уж никто не думал, что на границе польского генерал-губернаторства нужно предъявлять документы. Тем не менее солдаты лезли в карманы, рылись в бумажниках, развертывали и перечитывали отпускные удостоверения, справки.

Франц успел шепнуть Гуго — смотри не задерживайся. Лучше выходить первым. Он сказал это, когда вышел в коридор покурить. Гуго ехал в крайнем купе, ближе к выходу, а Франц в середине вагона. И все же на станции Гуго замешкался, стал раздумывать, когда удобнее выходить. Вышел чуть ли не последним.

А Франц поспешил раньше других. В дверях стояли два жандарма, третий проверял документы. Франц еще что-то сбалагурил по поводу станционной уборной — ему нужно побыстрее выйти. Проверявший сердито посмотрел на него.

— Ты что, в цирке клоуном работал? — перелистал солдатскую книжку, посмотрел отпускное удостоверение. — Проходи!

Вилямцек слонялся по перрону, когда увидел, что его спутника жандармы повели в комендатуру. В руке Гуго нес ранец, обтянутый рыжей телячьей шкурой. Значит, приказали захватить с собой вещи. Вот история! Неужели придрались к документам? А как же коробка? Франца больше всего беспокоила коробка из-под консервов, засунутая под сиденье в его купе. Если найдут, не поздоровится.

Когда снова вошли в вагон, Франц тайком покосился под лавку. Коробка на месте. Что теперь с ней делать? Может быть, Гуго еще вернется… Поезд тронулся. Франц стоял у окна. Мимо поплыли станционные здания. Значит, Гуго арестовали… Вот пиковое положение! Что ему делать с коробкой? Он не знает ни шифра, ни позывных. А если бы знал — все равно не умеет работать на передатчике.

За передатчик, который они взяли с собой, отвечал Гуго. Он ехал в Дрезден, где оба должны были встретиться через две недели. У Гуго все дрезденские явки. Теперь они потеряны. Но как же быть с коробкой? Бросить ее невозможно. Гестаповцы поднимут такой шум, если найдут передатчик в вагоне. Ясно, что заподозрят Гуго, начнут копать…

Сначала Франц решил сойти во Франкфурте-на-Одере, там выходит много отпускников. Но дальше с проклятой коробкой еще труднее добираться в Берлин. Решил: будь что будет — поедет до конца.

За окном мелькали знакомые пейзажи, знакомые с детства — домики под черепичными крышами, аккуратные палисаднички, кирхи, дороги, обсаженные деревьями. Совсем не то, что в России. Солдаты будто прилипли к окнам. Все были возбуждены ожиданием встреч. Некоторые сошли. В купе стало свободнее. Начали собираться. Сосед ахал, как ему быть с вещами — набралось столько, что не унесешь. А все нужно. Франц предложил помочь. У него только рюкзак и коробка. Если ефрейтор возьмет коробку, он сможет нести что-нибудь потяжелее…

На Силезском вокзале Франц заторопился вперед. Вещи оказались действительно тяжелыми. Бечевки врезались в ладони, но Франц шагал не останавливаясь, старался держаться подальше от ефрейтора. В случае чего легко будет скрыться. Он спустился вниз по лестнице, прошел туннелем и очутился на площади. Здесь его нагнал встревоженный и вспотевший ефрейтор. Он уже опасался, как бы услужливый солдат не спер в суматохе его пожитки. Здесь они обменялись вещами. Франц взял коробку и пошел к трамвайной остановке. Сначала он поедет в Веддинг, а там будет видно.

Своего дома Франц не нашел. Одни развалины с картонными, жестяными щитками, прибитыми к колышкам. Колышки втиснуты в расщелины, укреплены на грудах кирпича. На щитках надписи: «Фрау Клеймер переселилась по адресу…», «Герр Тилле живет…» Франц увидел еще несколько венков с увядшими цветами. Они тоже лежали на грудах щебня. Память о живых и о мертвых. Кладбище и справочное бюро. Франц подумал об Эрне. Он особенно не тревожился о ее судьбе, зная, что она живет в деревне у брата Карла. Но все же… Вдруг она приехала домой как раз во время бомбежки.

Развалины были не старые. В соседнем доме среди руин уже пробивалась трава, здесь ее не было. «Не все ли равно, когда разбомбили, — подумал Франц. — Вчера или год назад… Люди переживают несчастье, только когда узнают о нем…» Да, в Веддинге ему делать нечего. Поедет в Панков, но прежде… прежде надо избавиться от передатчика. Коробка жгла Францу руки. Он проник в глубину развалин и спрятал коробку под щебнем. Сверху привалил ступень от лестницы. Потом он решил зайти в комендатуру. Документы у него на Франца Вилямцека, уволенного в отпуск по случаю того, что у него разбомбили дом — бомбенурляуб. Францу предлагали другие документы, он убедил — свои лучше. Во всяком случае, для начала. Когда кончится «отпуск», он сменит документы. Удостоверение и фальшивый паспорт на имя какого-то Вернера Франц хранил отдельно, в кармане кителя. Теперь он тоже их запрятал под стену.

Франц провозился в развалинах около часа, нашел районного коменданта, поставил штамп на отпускном билете. Теперь всё. Теперь он солдат Франц Вилямцек, уволенный в отпуск с Восточного фронта.

В Панкове Франц застал только Герду, жену брата, да и то случайно. Явись Франц часом позже, она бы уехала в деревню. Фрау Герда сразу и не признала Франца… Значит, он в отпуске. Карл тоже недавно приезжал. Всего каких-нибудь две недели назад… Эрна здорова, дочка стала большая. У них все хорошо, вот если бы не бомбежка… Но где же пропадал Франц? Эрна получила извещение, что он пропал без вести. Только недавно от него пришли деньги. Теперь ждет письма, а он сам появился… Фрау Герда разговаривала с деверем, а сама думала, как бы Франц не занес ей какой-нибудь пакости — солдаты всегда приезжают полные вшей.

Франц сказал, что успел уже побывать в Веддинге, там все разбито, и он собирается сегодня же поехать к Эрне.

Очень хорошо! Герда тоже собирается туда. Они могут поехать вместе. Только вот что… Может быть, Франц хочет помыться с дороги. Есть ли у него белье? Фрау Герде совсем не хотелось еще снабжать деверя чистым бельем.

Да, помыться бы неплохо. У Франца есть чистая смена. Если это несложно — он с удовольствием примет ванну.

Фрау Герда исчезла. Франц огляделся. Здесь совершенно ничего не изменилось. Те же изречения житейской мудрости, развешанные на стенах, диванчик, обитый плюшем, на резных ножках. Такой же столик, а на нем, как евангелие на алтаре, книга «Мейн кампф». Франц вспомнил, как она появилась в доме. Напыщенный блоклейтер преподнес книгу молодоженам в день свадьбы. Из-за нее еще Франц спьяну и затеял спор с эсэсовцем, мужем племянницы. Как его? Гнивке. Где он теперь — штурмфюрер Гнивке, где блоклейтер? Не иначе отсиживаются где-нибудь по тылам.

Вернулась Герда. Слава богу, газ сегодня работает. Его так часто выключают из-за бомбежек. Франц может пройти в ванную. Франц достал из рюкзака белье и мыло, Рюкзак приставил у окна к стенке.

В ванной, сияющей белым кафелем, Францу стало не по себе: уж слишком все непривычно чисто после стольких лет грязи. Нет, в квартире брата ничего не изменилось. Даже вот это изречение над унитазом: «Всякая птичка любит свое гнездышко». Как оно уцелело в Берлине, это их гнездышко? Фрау Герда поддерживает чистоту в своей квартире, несмотря ни на что. Да, здесь ничего не изменилось… А он, Франц, стал другим. Когда-то держал только кукиш в кармане. Может быть, не попади он в плен к русским, так и остался бы пребывать в подленькой робости. Вот если бы знала сейчас фрау Герда, кого она приютила!..

А фрау Герда ждала, пока деверь выйдет из ванной. Она довольна за Эрну. Хотя за ее строптивость и не следовало бы желать ей счастья. У Эрны нет никакой благодарности. Но ничего. Герда поговорит с ее мужем, пусть повлияет на Эрну… Франц небось тоже привез из России кое-что хорошенькое. Карл, так тот выложил столько золотых вещей, что Герда прямо ахнула. Как это Франц так бросает свой вещевой мешок.

Фрау Герду разбирало любопытство узнать, что привез жене Франц. Она прошла к рюкзаку и заглянула. Сверху ничего не видно. Засунула руку — ничего. Только всякая мелочь — кусок колбасы, хлебные крошки на дне. Но вот рука нащупала маленький клеенчатый мешочек. Герда не могла утерпеть, вытащила и принялась развязывать шнурок. Она чуть не обломала об него ногти. Но содержимое мешочка разочаровало Герду. Там лежала катушка, иголки, пакетик с бритвами. «Не так-то он глуп, Франц, — подумала Герда. — Видно, золото держит при себе».

В дверях появился Франц. Он успел вымыться и побриться. Герда не слышала его шагов, увидела Франца, когда он входил в комнату. Захваченная врасплох, Герда сунула злополучный мешочек себе под передник.

— Ну вот и хорошо! Теперь мы можем поехать, — сказал Франц, ничего не заметив.

Фрау Герда ломала голову, как бы сунуть мешочек обратно в рюкзак, но Франц, засунув туда белье, уже затягивал узел.

5

Эрна была на седьмом небе от счастья… Она тенью ходила за Францем, не желая его ни на минуту оставлять одного. Ведь три недели отпуска пролетят — я не заметишь. А Франц пока ничего не говорил Эрне, да и не знал, скажет ли вообще. О таких делах лучше не говорить. Он был счастлив, как любой солдат, ненадолго появившийся дома. Предавался блаженному ничегонеделанью, возился с дочкой, которая сначала дичилась его, но вскоре осмелела и с детской властностью требовала, чтобы отец брал ее на колени. Иногда Франц помогал по хозяйству. Больше всего этому радовалась Герда — весна в разгаре, а дел непочатый край. Работал он вместе с высоким, молчаливым русским, из которого трудно было вытянуть слово.

Но при всем том Франц был огорчен и расстроен. Куда мог запропаститься клеенчатый мешочек? Он хватился его в тот же день, как приехал. Перерыл весь рюкзак — никакого толку. Сначала Франца даже в пот бросило. Тоже конспиратор! В безобидной катушке ниток хранились явки, пароли, без которых не обойтись. Кое-что он держал в памяти. Только кое-что. После ареста Гуго его преследовали неприятности — раз за разом. Франц мучительно думал, как выйти ему из такого нелепого, чреватого большой опасностью положения.

На расспросы Эрны Франц отвечал односложно и неопределенно: долгое время не мог писать, потом был в госпитале, тогда и прислал ей деньги… Жена удивлялась, почему так расстроился Франц из-за какой-то чепуховой пропажи. Стоит ли огорчаться!

На огороде Вилямцек попытался заговорить с русским. Они вместе убирали парниковые рамы. Рамы давно следовало бы убрать — теперь уж нечего бояться ночных заморозков. Франц предложил закурить.

— Спасибо. — Андрей взял протянутую сигарету, нагнулся к зажженной спичке.

— Давно здесь?

— Недавно.

Франц узнал от Эрны, что русский приехал сюда на время, что он работает в пуговичной мастерской герра Мюллера. Он сказал:

— Перед войной я тоже работал у герра Мюллера.

Андрей не ответил. Странный этот немец. Чего он к нему льнет? Они занесли под навес раму и поставили на ребро рядом с другими. Было тепло, и оба работали в нижних рубахах. Франц спросил:

— А вы что до войны делали?

— Учитель.

— Трудно вам здесь?

Андрей неопределенно пожал плечами — всяко бывает… Франца чем-то привлекал этот замкнутый человек. Может быть, достоинством, с которым держался. Русский вдруг сам спросил Франца:

— Вы, кажется, с фронта. Как там?

— Хорошо. Война идет к концу.

Вот бахвал! Разбили их под Сталинградом — и всё хорошо… Андрей не выдержал, иронически посмотрел на Франца:

— А Сталинград?..

— Я об этом и говорю. Вы думаете — хорошо, это только победа… Не все немцы так думают…

Эрна позвала Франца обедать. Андрей посмотрел ему вслед. Что хотел он сказать? Интересно… А Франц ругнул себя за неосторожность. Впрочем… Что может сделать русский — донести?.. Ерунда! Пусть знает, что вокруг него не только одни враги.

На другой день в деревню приехал герр Мюллер и увез русского к себе в Панков вместе с работницей фрау Герды. А Францу хотелось еще поговорить с Андреем. Какой позор — распоряжаются людьми, как невольниками. Берут и отдают — взаймы. Гитлер втягивает обывателей в свои преступления… Франц почему-то вспомнил кинохронику, которую они когда-то смотрели с Эрной; немецкие фермеры поселяются на польских землях. Вот когда это началось, может быть еще раньше… Сколько людей ненавидят немцев — русские, поляки, чехи… Об этом Франц думал и прежде, но робко, не до конца. Он не подозревал, что повторяет мысли своего приятеля Кюблера. У Кюблера они созрели гораздо раньше, стали частью мировоззрения, повели его по дороге подпольщика. Франц пришел к этому позже, но пришел…

Герр Мюллер пригласил Франца в гости. Пусть приезжает — расскажет новости. Ходят всякие слухи. Сейчас он торопится, но на досуге охотно послушает. Конечно, чтобы откровенно, как-никак они родственники.

Франц принял приглашение и поехал в Панков на следующей неделе. Был конец рабочего дня. Андрея он встретил во дворе мастерской как старого знакомого. Пожал руку и сказал: если камрад не возражает, Франц заглянет попозже. С Мюллером говорили о многом, Вилямцек осторожно рассказал хозяину пуговичной мастерской о положении, в котором находилась Германия. Не исключена возможность, что на фронте обстановка ухудшится еще больше. Да, да, — Мюллер кивал головой. Он и сам начинает подумывать об этом. В самом деле, против Германии поднялся весь мир. Но в политике его больше всего интересовала судьба его пуговичной мастерской.

Под конец Франц спросил — не найдется ли в мастерской болтик? Вот такого размера. С гайкой. Франц обещал фрау Герде отремонтировать пропашник. Что за вопрос? Конечно, найдется. Надо спросить у Андрея. Пусть он поищет в кладовой.

Франц пошел в мастерскую. Андрея он застал там за уборкой. Все уже разошлись, и русский один расхаживал среди станков, сгребая латунные обрезки, оставшиеся после штамповки пуговиц. Дни стали длиннее, и в мастерской было еще совсем светло. Франц объяснил, что ему нужно. Андрей молча пошел в кладовку.

Собственно говоря, Франц и отправился в Панков, чтобы поговорить с русским. Кто он такой? Может быть, коммунист. Во всяком случае, не похож на пришибленного, подавленного человека.

— Так вот где вы живете! — воскликнул Франц. — А как же зимой? Здесь же собачий холод и сырость.

— Ничего, открываю дверь в мастерскую. В лагерях бывало похуже… Такой болт вам подойдет?

— Если найдется, немного поменьше… Скажите: почему бы так настороженно, как-то неохотно говорите со мной?

Они сидели на корточках перед грудой металлических деталей, перебирали ржавые болты, шестерни, старые инструменты, пришедшие в негодность.

— Как же я могу еще говорить? Я пленный, а вы…

— Но я тоже рабочий. Вот это на меня надели недавно. — Франц потянул себя за рукав солдатского кителя. — Не все немцы одобряют то, что происходит. — Франц хотел сказать резче, прямее — не все поддерживают Гитлера.

— От этого никому ни жарко, ни холодно. Можно не одобрять и все же поддерживать… преступления. — Андрей неприязненно подумал о своем собеседнике: «Черт с ним, пусть послушает, если набивается на разговор». — Вы же все-таки приехали с фронта. Не все ли равно, какие, предположим, у вас настроения.

Франц, казалось, не обратил внимания на колючий тон русского.

— Но вы согласны, — сказал он, — что немцы могут быть разные?.. Например, эсэсовцы и коммунисты.

— Конечно… Эсэсовцев я вижу в Германии, но Тельман сидит в тюрьме, если он жив… Вы называете себя рабочим. Как же немецкие рабочие допустили, чтобы пересажали всех коммунистов?

— Я тоже сидел в концлагере… Хотя и не был коммунистом.

Чего добивается этот солдат? Может быть, провокатор. Андрей решил прекратить опасный разговор:

— Вот это должно вам подойти. Гайка немного заржавела, но она отойдет в керосине. — Он поднялся, разминая затекшие ноги.

— Да, это как раз то, что нужно… Имейте в виду, товарищ Андрей, если вам что-нибудь нужно, я охотно готов помочь вам. — Франц сказал это тихо, едва шевеля губами.

Андрей даже не разобрал — назвал ли его солдат товарищем.

— Спасибо, но мне ничего не нужно…

Франц ушел, оставив Андрея в большом раздумье. Этот разговор произошел незадолго перед его встречей с Галиной Богдановой.

6

Ворота бухенвальдского лагеря… Прочные, кованого железа прутья, как на ограде старого парка. И надпись на воротах тоже кованая, тоже железная и нерушимая. Библейское изречение: «Едэм дас зейне» — «Каждому свое».

А над воротами свастика. Она сделана из бетона, тоже прочная — на века.

Сколько лет изо дня в день Рудольф Кюблер читал эту надпись два раза в сутки — когда выходил на работу и возвращался обратно в лагерь.

«Едэм дас зейне»!

Все здесь добротно и крепко, точно нацистский режим, провозглашенный Гитлером тысячелетней империей. Так кажется. Но это совсем не так. Кюблер знает, уверен в этом… Даже на бетонных дорожках, даже сквозь толстый слой асфальта пробиваются зеленые стебли. Они дают побеги и семена… И охрана лагеря, и высокие стены, затянутые колючей проволокой под током, не могут изолировать совершенно узников лагеря от внешнего мира. Даже здесь, в Бухенвальде, теплится жизнь, а значит — борьба. Для коммуниста Кюблера оба эти слова неотделимы.

Правда, в лагере условия борьбы ограничены, но, может быть, главное здесь — сохранить веру, которую исповедуешь с юности, которую хотят в тебе вытравить, уничтожить, а ты сопротивляешься, упорствуешь. Сопротивляешься не только сам, но и заботишься о товарищах. Ведь это тоже борьба, которая требует жертв, которая приносит и победы и неудачи…

Кюблер немало изменился за эти годы. Лоб его стал как будто еще выше — волосы спереди поредели и стали совсем седыми, но глаза по-прежнему горят молодо. Он в полосатой одежде с лагерным номером и красным треугольником на груди. Высокий, худой…

Рабочий день кончился, и заключенные ненадолго предоставлены самим себе. — Кюблер устало идет через лагерь, заходит к блокштубе — к писарю барака, — на эту должность удалось поставить надежного коммуниста.

— Достал закурить? — спрашивает Кюблер. На языке подполья это значит: задание выполнил?

Блокштубе пожимает плечами:

— Можно за паек хлеба…

Значит — выполнил…

Потом писарь идет в уборную, а следом за ним Кюблер. В уборной никого нет, и тут можно шепотом перекинуться несколькими словами.

— Я переписал только три страницы, Рудольф, — говорит блокштубе. — Остальные постараюсь переписать завтра.

— Хорошо, но не задерживай дольше. Письмо надо еще передать в другой блок.

Кюблер берет плотно свернутые листки, прячет их под ремень и уходит.

Листки читают по очереди. Это письмо Тельмана, точнее — лишь часть письма. Его доставили из Бауцена, из тюрьмы, где сидит Тельман, он жив, продолжает бороться… Одиннадцать лет фашистской тюрьмы не сломили Эрнста. Какой несокрушимый характер!..

Рудольф еще несколько дней назад прочитал письмо, но он хочет прочитать его еще раз. Тогда оно слишком сильно его взволновало. Теперь он воспримет спокойнее.

Улучив момент, Кюблер исчезает в бараке и забирается на самые верхние нары. Рядом с ним устраивается сосед по бараку — сегодня его очередь читать письмо. Это бывший социал-демократ, ставший в лагере коммунистом. В Бухенвальде он очень давно — лет десять. Знал еще отца Рудольфа, Кюблера-старшего. В Бухенвальде провел с ним несколько лет, а теперь лежит на тюремных нарах рядом с сыном погибшего друга.

Рудольф передает ему листок за листком. Оба сосредоточенно читают и следят, как бы не застал их блоковый, — в это время в бараке не разрешают лежать на нарах. Оба волнуются, хоть в письме как будто бы говорится о знакомых, пережитых каждым событиях. Но это забывается, и остается лишь Эрнст Тельман, его рассказ о борьбе в фашистских застенках. Это письмо Эрнст написал товарищу по заключению, который и переправил его на волю. Оно стало достоянием многих узников, и каждому казалось, что именно ему пишет Тельман из одиночной камеры, его учит стойкости, преданности своему делу.

«Ты, вероятно, хотел бы узнать кое-что о моей жизни в заточении, — писал Тельман. — Не хватило бы большой книги, чтобы полностью описать все переживания и события…

3 марта 1933 года я был арестован в Берлине, в комнате, которую я снимал у одного инвалида войны. Отряд полицейских с револьверами в руках — 20 рядовых во главе с лейтенантом — вломились в квартиру, а затем ринулись в мою комнату. На меня надели наручники. Затем — в машину и в ближайший полицейский участок, а оттуда под охраной особой полицейской команды в берлинский полицей-президиум на Александерплац. Краткий допрос. Пять часов ожидания. Наконец я был водворен в камеру тамошней полицейской тюрьмы…

23 мая 1933 года я был переведен в Старый Моабит, в берлинский дом предварительного заключения. Два с половиной года я находился под следствием в предварительном заключении; в течение этого времени допрашивался четырьмя следователями, иногда по 10 часов ежедневно…

В январе 1934 года четыре гестаповских чиновника в автомобиле доставили меня из Моабита в центральное гестапо. Прямо из машины меня повели в комнату, находившуюся на четвертом этаже. Там меня встретили восемь гестаповских чиновников среднего и высшего ранга, которые издевательски подняли кулаки на манер приветствия «Рот фронт».

Описать, что затем произошло в этой комнате на протяжении четырех с половиной часов — от 5 до 9 часов 30 минут вечера, — почти невозможно. Ко мне были применены все самые жестокие меры принуждения, которые только можно себе тред ставить, чтобы любым образом вынудить признания и получить данные о товарищах, которые были ранее арестованы, а также об их политических действиях. Гестаповцы начали с фамильярного тона, с уговоров. Этот маневр не имел никакого успеха. Тогда последовало применение грубой физической силы. У меня были выбиты четыре зуба. Это также не дало никаких результатов.

Третьим актом был гипноз, который, однако, на меня не подействовал, — эти попытки разбились о мою тогда еще очень крепкую нервную систему. Хотя гипнотизер почти 45 минут производил вокруг меня свои манипуляции, я сохранял полное спокойствие и ясность мысли. Так прошло три с половиной часа. Однако кульминацией этой драмы был заключительный акт. С меня сорвали одежду. Два гестаповца положили меня поперек табурета. Один из них принялся размеренно избивать меня тяжелой плетью из кожи бегемота. От боли я несколько раз вскрикнул.

Тогда мне заткнули рот, и удары посыпались на меня градом. Меня били по лицу кулаками, по груди и спине плетью. Брошенный на пол, я лежал ничком, уткнувшись лицом в пол и ни слова не отвечая на вопросы. Меня пинали ногами. Я все старался закрыть лицо. Я изнемогал. Сердце начало сдавать. Я уже ничего не слышал и не видел. К тому же меня мучила такая жажда, что изо рта шла пена, и я почти задыхался. Будучи в полуобморочном состоянии, я все же не терял сознания, но и не чувствовал уже никакой боли и думал только о том, как избавиться от этой пытки.

Внезапно в комнату вбежал человек и шепотом сказал, что уборщицы, как и другие присутствующие в здании люди, слышали громкие крики. Он попросил быстрее закончить допрос. В 9 часов 30 минут вечера палачи кончили свою забаву. Мне перевязали полотенцем кровоточащие раны на голове, обернули разбитый затылок шарфом, приказали сесть на табурет, лицом к стене, пригрозив, что в случае, если я обернусь, будут немедленно стрелять. Два гестаповца направили на меня револьверы. Разумеется, я обернулся тотчас же, чтобы увидеть, что эти парни собираются делать со мной дальше. Но больше ничего не произошло. Из столовой вызвали официанта, который принес им поесть и выпить. С состраданием он посмотрел на меня. Вслед за этим меня спустили на лифте в подвал и заперли там в тюремную камеру…»

Дальше в письме был пропуск — из Бауцена его доставляли по частям, и, вероятно, пропущенный кусок не был доставлен или попал в руки гестаповцев. Теперь Тельман говорил со своим другом о будущем.

«Революционная деятельность требует больших жертв, — писал он. — Я не безродный человек. Я немец с большим национальным и вместе с тем интернациональным опытом. Мой народ, к которому я принадлежу, который я люблю, — немецкий народ, и моя нация, которой я горжусь, — немецкая нация, смелая, гордая и стойкая нация. Я кровь от крови, плоть от плоти немецкого рабочего класса. И потому, как сын революционного класса, я стал позднее его революционным вождем.

Мученичество, которое я принял на себя ради великих идеалов социализма XX века, — не единичное явление, не изолировано, не оторвано от немецкого народа: оно разделяется многими и многими безымянными узниками (к которым принадлежишь и ты, мой дорогой товарищ по судьбе) и находит отклик в мощном многомиллионном движении, которое охватило и вдохновило все народы Советского Союза и во многих странах мира нашло свое идеологическое и организационное распространение.

Никто не может предсказать, что будет завтра или послезавтра со мной. Мы не можем знать, не причинят ли мне, как это часто случалось, новых неприятностей и страданий. Но разве отпустят меня так просто вновь в большой мир прямо из тюремных стен?

Нет! Добровольно они этого не сделают. Вероятен один исход, как ни страшно, ни горько о нем говорить. А именно: при продвижении Советской Армии, в связи с ухудшающимся общим военным положением национал-социалистский режим сделает все возможное, чтобы объявить Тельману мат. В такой обстановке гитлеровский режим не отступит ни перед чем, чтобы заблаговременно устранить Тельмана, то есть удалить его или прикончить раз и навсегда. Только исторически необходимая самопомощь может принести здесь иную развязку, которая послужит на пользу всему революционному движению…»

Кюблер дочитал до конца последний, мелко исписанный листок, передал товарищу и подождал, когда он дочитает. Некоторое время они лежали молча. Кюблер медленно, точно обдумывая слова, сказал:

— Вот для нас образец несгибаемой воли… Как велика трагедия борца, который ждет освобождения своего народа от фашизма, ждет приближения Советской Армии и в то же время уверен, что вместе с этим приближается час его гибели…

— А разве нас не ждет та же участь?

— Ты прав, — Кюблер задумчиво сложил листки. — И все же я с нетерпением жду прихода советских войск. Они принесут гибель фашизму… Что ж, будем готовы к борьбе и смерти… Передай эти листки тем молодым, которых недавно прислали в лагерь.

Рудольф Кюблер начал спускаться с нар. Ему было трудно сгибать ноги — ревматизм, нажитый в концлагере, острой болью пронизывал суставы.

Глава третья

1

Изо дня в день Натан Ройзман поднимался с дощатых нар, проглатывал стакан жидкого ячменного кофе и выходил на работу. Иногда ему приходилось собирать одежду на площади, но чаще всего он с чемоданом в руке бродил в толпе обреченных людей, собирал ценные вещи — медальоны, кольца, браслеты, валюту. На крышке чемодана или просто на колене выписывал он какие-то ярлыки-квитанции, для вида прикладывал их к собранным вещам. На тревожные расспросы Натан обычно не отвечал — от него потребовали хранить тайну Треблинки.

Сидя на корточках перед раскрытым чемоданом, Ройзман походил на коробейника либо на бродячего «торговца счастьем» — не хватало только зеленого попугая, который вытягивает билеты из ящика. Но лотерея была безвыигрышной. Это знал Ройзман и не знали сгрудившиеся вокруг голые, полураздетые люди. Евреи спешили сдать ему на хранение свои ценности — все, что удалось сохранить, на что возлагали надежды в будущем. Ройзман внушал им доверие. В конце концов, это свой человек. Он ни на кого не кричал, не дрался, как это делали вахтманы, не торопил. Натан говорил тихо, смотрел на всех грустными, скорбными глазами, аккуратно выписывал пронумерованные квитанции, вежливо выдавал их, и люди уходили уверенные, что после санобработки они сполна получат обратно свое имущество.

Эшелоны приходили в лагерь с утра, с интервалами в полтора-два часа. За это время рабочие команды успевали убрать одежду с площади, привести все в порядок. Вечерами со склада в душегубки носили хлорек — белые кристаллы смертоносного газа. На складе лежали тонны хлорека, а для убийства одного человека требовались миллиграммы…

Все, что происходило в лагере, стояло за гранью реального, казалось порождением безумия. Круглые сутки, как жертвенник, пылал костер, пропитывая чадом и трупным духом все окружающее — постройки, одежду, пищу, людей. Да, людей — живых мертвецов, очутившихся в этом гигантском комбинате смерти. Можно ли представить, чтобы в огне обитали живые существа? И все же здесь, в этом проклятом месте — на тринадцати гектарах, обнесенных непроницаемым забором, где даже воздух пропитан тлением смерти, — теплилось какое-то подобие жизни. Точно древние мифические саламандры, люди жили в стихии огня, смрада и трупов.

Конспиративная организация, куда Юзеф Комка ввел Ройзмана, вела свою кропотливую работу. Натан не знал, как велика их организация. В ту первую ночь он дал клятву — если уцелеет, он расскажет миру все, что видел, узнал, выстрадал и пережил. Мир должен знать о злодействе в Треблинке. Для этого надо терпеть и запоминать все до мелочей… Этому учил их Комка, вожак подпольщиков, появлявшийся всюду с лихорадочно горевшими глазами. С фанатичной ненавистью, скрытой за раболепием и послушанием, он звал к мести, только ей посвятил он остаток, «излишек» жизни. Мстить — значит вырвать тайну убийц, засвидетельствовать когда-нибудь их преступления.

Излишек жизни! Комка часто говорил об этом своим людям. Он утверждал, и это было правдой, что все они давно мертвы. Все они — сортировщики, сборщики ценностей, носильщики трупов, каждый, занятый своим делом, живут дольше того, что было уготовано им судьбой. Он, Юзеф Комка, продлил их существование. Не для жизни — для мести. «Фойер-юден» — евреи, работающие у костра, не в счет. Они сжигали на костре трупы, оставались в живых неделю, потом их самих истребляли и вместо них ставили у костра новых. Рабочие из «тарнунг-группен», занятые починкой заборов, маскировкой лагеря, жили несколько дольше, но и на них Комка не мог делать ставку. Только сборщики золота и драгоценностей в какой-то степени были привилегированными людьми в иерархии смертников, носивших нарукавные повязки разного цвета.

Среди десятков тысяч людей, ежедневно уходящих на смерть по Химмельфартштрассе, Комка выбирал из эшелона одного-двух, как выбрал Натана Ройзмана, чтобы они жили и помогали ему.

Бывало так, что Комка сам разжигал страдания своих людей, растравлял их раны, вселял в них ненависть и неистребимую жажду мести, подобную той, что гнездилась в его собственной душе. Только испепеляющая ненависть способна поддержать силы этих людей, дать возможность пережить треблинский ужас. Пережить и засвидетельствовать…

Не случайно Комка рассказал Натану о том, что видел его семью на пути к голгофе-душегубке. Не случайно указал он ему на мать и старшего брата с женой и детьми, тоже доставленных в лагерь. Они стояли в толпе. Это было вскоре после того, как Ройзман появился в Треблинке.

Мать сразу узнала Натана. Старая Рахиль закричала, схватилась за волосы и рухнула на землю. Брат поднял мать, но не понял, что с ней случилось, — он не заметил Натана. Рахиль была одета так же, как в тот вечер, когда они решали уезжать из варшавского гетто. То же черное платье с тонкими кружевами у ворота, медальон на груди и большой черепаховый гребень.

Натан и сам едва устоял на ногах. Если бы не Комка, Натан бы упал, а это в лагере равносильно смерти. Вахтманы строго соблюдали инструкцию — больных отправлять в лазарет. Это то же, что баня, но там убивали проще, быстрее, — всех, кто не в силах был пройти по Химмельфартштрассе. Ставили к яме и стреляли в затылок.

Как ни пытался Натан взять себя в руки, вахтман все же заметил, что он побледнел и бессильно опирается на руку Комки.

— Заболел?

— Нет, нет! Что вы, господин вахтман. — Комка ответил за Ройзмана.

Неимоверным напряжением сил Натан заставил себя поднять выпавший из рук чемодан и ушел собирать ценные вещи на другой конец площади.

Иногда из рабочей команды выделяли людей «на сцену» — на бутафорскую платформу к приходу поездов. Люди изображали сторожей, буфетчиков, телеграфистов. Ходил на сцену и Ройзман. Как-то раз он изображал станционного сторожа. В белом фартуке, с метлой в руках, в фуражке с железнодорожной кокардой он выходил к прибытию поездов, мел платформу и ждал следующего эшелона. В тот день поезда прибывали с запада. Из Австрии, Венгрии, из Праги евреев привозили в классных пассажирских вагонах. Только с востока — из России и Польши — доставляли в товарных.

Как всегда, суетились эсэсовцы, гремела музыка, на перрон выходил мнимый дежурный по станции, а по перрону расхаживал унтерштурмфюрер Курт — помощник лагерного коменданта.

Из вагона с маленьким чемоданчиком вышла пожилая, элегантно одетая женщина. Она оглянулась по сторонам, увидела Курта и обратилась к нему. Разговор происходил у телефонной будки, рядом с «буфетом», подле которого стоял Ройзман. Он слышал каждое слово происходившего разговора.

— Простите, господин офицер, — опросила женщина, — к кому я могу обратиться?

— Чем могу вам служить? — Курт был галантен и вежлив.

— Я сестра профессора Фройнда. Зигмунда Фройнда — известного австрийского психиатра. Меня ошибочно выслали из Вены. Вот мои документы. — Женщина порылась в сумочке и протянула бумаги эсэсовцу. — Я понимаю, ошибку сразу исправить трудно, но нельзя ли пока использовать меня по специальности. Физическая работа мне не по силам. Помогите мне!

Курт прочитал документы и так же галантно ответил:

— Вы правы, мадам. Здесь какое-то недоразумение… Выселять из Вены вас никто не имел права. Но не огорчайтесь. Следующим поездом вы сможете поехать домой. Сдайте пока на хранение вещи, примите душ. Вы успеете все это сделать…

— Я могу обойтись и без душа.

— Простите, но без санитарной справки вас отсюда не выпустят. Вы успеете. Вот смотрите…

Курт подвел женщину к расписанию поездов.

— Вам нужно на Прагу. Советую ехать экспрессом. Он идет позже, но им гораздо удобнее ехать. Вещи можете оставить здесь. К вашему возвращению документы будут готовы…

Полная благодарности, покоренная галантностью Курта, сестра венского профессора ушла принимать душ…

Обратно она не вернулась. Курт глянул ей вслед, и по лицу его скользнула жестокая улыбка. Он повернулся на каблуках и пошел в противоположную сторону платформы. Желтый чемоданчик стоял под щитом с расписанием поездов, которые никогда здесь не проходили. К треблинскому лагерю подходила железнодорожная ветка — тупик. Вся эта жуткая бутафория нужна была убийцам, чтобы их жертвы не встревожились раньше времени.

Ройзман отнес чемодан в лагерь.

После дежурства «на сцене» Ройзман рассказал Комке обо всем, что он видел и слышал.

— Запомни и это, Натан. А теперь иди сортировать вещи.

2

Обычно во второй половине дня «гольд-юден» приходили в дощатый, потускневший от копоти, ядовито-зеленый барак разбирать ценности. Содержимое чемоданов вываливали на длинный стол в общую кучу, и тогда приступали к работе оценщики и сортировщики. Здесь сидели рядом варшавские ювелиры, амстердамские гранильщики алмазов, граверы, часовщики. Перед ними лежали несметные богатства. Комендант требовал точного учета. Часовщики раскрывали крышки часов и через лупы, зажатые, как монокли, в орбитах глаз, рассматривали механизмы. Отбирали лучшие, наиболее ценные. Ювелиры взвешивали золото. Граверы уничтожали следы, которые могли напомнить недавних владельцев ценностей, — зачищали, стирали монограммы, надписи, инициалы. Потом составляли описи, паковали… Это было наиболее спокойное время — вахтманы не заходили, значит, никто не избивал заключенных. Когда наступал вечер, над столом вспыхивали лампы в больших круглых колпаках. Работали до тех пор, пока на столе не оставалось ни одной неоцененной вещи.

Старшим оценщиком в бараке работал Соломон Дворчик — ростовщик и владелец ломбарда на углу Маршалковской улицы в Варшаве. Ройзман немного знал его по Варшаве — когда-то в трудное время с ним приходилось иметь дело… Утром, придя в барак «гольд-юден», Дворчик занимал свое место в центре за столом, возле ювелирных весов, прикрытых большим стеклянным футляром. Дворчик снимал колпак и начинал священнодействовать — он взвешивал золотые вещи, осматривал драгоценные камни, старший оценщик брал на ладонь перстни, браслеты, кулоны, подносил их к свету и, склонив набок большую лысую голову, пристально глядел на них сквозь очки. Потом он тут же уверенно называл цену. Дворчик делал это с таким спокойным видом, будто сидел в конторке своего ломбарда, заставленного всевозможными случайными вещами.

Иногда между ним и гранильщиком Блюмом возникали споры. Блюм также считал себя знатоком драгоценных камней. Спорили о величине алмазов, игре цветов, о свойствах камней, оттенках агатов, стоимости ожерелий, кулонов, перстней. Спорили горячо, в каком-то самозабвении, пока кто-то из сидящих за столом не прерывал их:

— Господа, какое это имеет значение! Не все ли равно — разве нас не пошлют на огонь?..

Спорщики умолкали, в бараке наступала гнетущая тишина, брошенная фраза возвращала людей к страшной действительности. Давила обреченность, бессмысленность всего того, что каждый здесь Должен был делать. Некоторое время работали молча. Блюм стачивал монограмму, Гинзбург склонился над луковицей золотых часов, подтягивая ослабевший винтик, крохотный, как маковое зерно. Дворчик священнодействовал над весами.

Тишину нарушал простуженный голос Дворчика:

— Кулон золотой, пятнадцать унций… Перстень с бриллиантом, два карата… Черепаховый гребень с розовым жемчугом…

Натан взглянул на Дворчика, на его тонкие руки, на длинные пальцы, утолщенные в суставах, походившие на сухие бамбуковые стебли. Эти пальцы держали черепаховый гребень его матери. Натан с ужасом уставился на такую знакомую вещицу. Он вновь увидел перед собой мать, смотревшую на него из толпы, ее округлившиеся, как у безумной, глаза, услышал ее крик…

— Стойте! Это вещи моей матери!.. Стойте, говорю, Соломон Дворчик… — В полу-истерике Натан повторял что-то невнятное.

Оценщик недоуменно посмотрел на него поверх очков.

— Не надо кричать, Ройзман. — Дворчик сказал это безразличным голосом. — Вы покойник, как говорит Комка, а покойники ведь не кричат, господин Натан Ройзман. Не кричат. Пишите — гребень черепаховый с розовым жемчугом… Сколько же он будет стоить? Как вы думаете, господин Блюм? Я думаю, это персидской работы, из Хорасана…

— Ни в коем случае! — Гребень перешел в руки Блюма, — Вы путаете, господин Дворчик. Медана близ Хорасана славится бирюзой. Там никогда не было жемчуга. Гребень багдадской работы… Вы ошибаетесь, господин Дворчик. — Блюм торжествующе поглядел на Соломона Дворчика, словно уличил его в вопиющем невежестве.

— Я никогда не ошибаюсь… Запишите…

Кроме того, что Натан собирал драгоценные вещи, он исполнял обязанности писца и переводчика документов, которые сваливали в углу барака под нарами. Под диктовку Дворчика он делал также опись драгоценных вещей. Комка передавал эту опись начальнику лагеря, а копию прятал в другом бараке под грудой старой одежды. Сейчас Натан не мог написать ни единого слова. Руки дрожали, глаза застилал и лажный туман. Голос Дворчика доносился издалека.

— Вы пишете, Ройзман?.. Гребень с розовым жемчугом… Двенадцать жемчужин… Вы говорите, он принадлежал вашей матери? Может быть. За свою жизнь я понял, что люди лишь временные спутники дорогих вещей. — Дворчик рассуждал, не прерывая работы. — Вы и я, все мы — случайные спутники. Кто носил гребень до вашей матери? Не знаете!.. А кто будет носить его теперь? Тоже не знаете! Значит, хозяева исчезают бесследно, а вещи — золото, камни продолжают жить.

— У нас в Роттердаме, — Блюм поднял голову, — говорят, что в бриллиантах сияют глаза гранильщиков. Сами они слепнут, а теплоту глаз передают камням.

— Это выдумка, господин Блюм, — возразил Дворчик. — Алмазы живут сами, и свет их холодный. Я больше всего люблю бриллианты. Вы знаете, как я спас свои камни? — Дворчик понизил голос. — Когда в мой ломбард пришли господа из гестапо, я сразу смекнул, что им от меня надо. Но не тут-то было! Бриллианты я высыпал в стакан с недопитой водой. Стакан стоял на моей конторке на самом виду, и на него не обратили внимания… Представляете, как я их перехитрил! Чистый алмаз в воде невозможно увидеть. Бриллианты забрали у меня только здесь, в лагере. Может быть, это вы взяли их под расписку. Вы не кричали тогда… Сколько вы собрали ценностей, господин Ройзман? У меня все отняли, но я наслаждаюсь чужими алмазами, рубинами. Вот они!.. Они будут жить дольше, чем мы с нами, не так ли?.. Я тоже уверен в этом… Смотрите, как играют рубины на этом колье! Настоящий цвет голубиной крови. Я уверен, что рубины из Бирмы. На этот раз вы согласны со мной, господин Блюм?.. Но что с вами, Ройзман?

Натан вновь побледнел, он сидел, почти теряя сознание. Колье также принадлежало семье Ройзманов. Мать подарила его Регине в день ее свадьбы. Колье переходило по наследству по женской линии Ройзманов. Значит… Значит, и сестра Регина тоже погибла. Как она была права, возражая против отъезда из гетто!.. Но почему все эти вещи очутились здесь на столе только спустя два месяца после того, как погибла мать, брат, а теперь оказывается — и Регина. Из всех Ройзманов только он, Натан, остался в живых… Ужас Треблинки притупил личную боль, но сейчас она вспыхнула с новой силой.

Натан попытался встать из-за стола, но Комка заставил его остаться. Он понял, что происходит в душе Ройзмана. Дворчик продолжал говорить о рубинах.

— Прежде рубины называли яхонтом. Они ценятся по густоте кроваво-красной окраски. Чем гуще — тем дороже. Но если его прокалить на огне, рубин станет бесцветным. Охлаждаясь, он будет зеленым и затем снова красным. Цвет его вечен.

Комка ответил иносказательно — обитатели барака не все входили в подпольную организацию.

— Наступит время, и серый пепел сожженных станет красным, как пролитая кровь… Преступления не проходят бесследно…

3

Да, преступления не проходили бесследно. Этому способствовал Комка. Ему удалось многое сделать. Под половицами, в щелях бараков хранились листки с записями преступлений. Бухгалтерия смерти! Все было документировано, но Комка не доверялся записям. Каждый из подпольщиков запоминал цифры, каждый мог под присягой дать показания, мог свидетельствовать, если останется жив.

Цифры были фантастически страшными. Чего стоит одна только сводка грузооборота треблинского лагеря. За неполную половину года из Треблинки в Куксгафен, в адрес военно-морского интендантства, отправлено восемнадцать вагонов женского волоса. Из него делали матрацы для немецких подводников. В Берлин ушло двести одиннадцать вагонов с одеждой, девяносто три вагона обуви, больше трехсот вагонов с домашней утварью. А цифра убитых, сожженных в лагере приближалась к двум миллионам…

Комка приказал, как молитву, заучить сводку. Запомнил ее и Натан Ройзман, один из семи подпольщиков, которым это доверил вожак подполья.

Наступила зима. Теперь большую часть времени Натан проводил в бараке за переводами писем, удостоверений, справок, которые через Комку передавали ему из управления лагеря. Ему даже отвели рабочее место — в углу барака, ближе к окну. Здесь он часами просиживал за работой, и она даже вызывала какое-то удовлетворение. Он рассматривал паспорта умерщвленных людей, их фотографии, читал письма, разбирал документы, раскладывал их по странам. В подавляющем большинстве документы были из Польши, потом из России, немало голландских, венгерских, французских. Встречались даже американские паспорта и английские дипломы Кембриджского колледжа. Все они принадлежали людям, теперь уже мертвым. А Ройзман все жил, даже больше того: человек-муравей вскарабкался чуточку выше. Это тоже вызывало удовлетворение.

Новая работа позволяла ему реже встречаться с вахтманами, — значит, реже подвергаться побоям, меньше шансов было попасть под горячую руку охранника, который по любому поводу мог услать его «на огонь» или в «лазарет», где эсэсовец Сепп в белом халате изображал доктора. Как-то раз Натану пришлось вести туда больного сапожника. Над входом висел красный крест, а из-под халата Сеппа, как траур, торчали черные обшлага эсэсовской формы. У сапожника была высокая температура. Позади «лазарета» зияла глубокая яма. Сепп застрелил больного сзади, в затылок. Натан не видел этого, только услышал выстрел. Он торопливо вернулся обратно в барак…

Инженер Комка тоже был доволен новым назначением Ройзмана. Вообще-то это была его идея — посадить Натана на разборку документов, чтобы тот смог уделять больше времени конспиративной работе. Что касается Ройзмана, то опрокинутый ящик вместо стола и переводы, которыми он занимался, рождали почему-то в нем уверенность, что он выживет и сохранит себя в треблинском аду. Натан как-то свыкся, приспособился, даже прижился в лагере и единственно, чего желал, чтобы все пока оставалось хоть так, как есть, — до лучших времен. Поэтому появление в бараке нового человека, неспокойного спорщика, вызвало в душе Ройзмана смятение, тревогу за свою судьбу, опасение, как бы все не изменилось к худшему.

Человек этот по фамилии Залкинд — невысокий, подвижный, с широким, точно расплющенным, как у боксера, носом — появился в лагере в середине зимы. Его привезли с востока, из минского гетто. Ни Комка, ни другие подпольщики не знали раньше Залкинда. Как-то совершенно случайно выяснилось, что работал он гравером на текстильной фабрике в Белоруссии, и это отсрочило его гибель. В последний момент, когда доставленных в лагерь людей уже вели к «бане» по Химмельфартштрассе, Михаила Залкинда вернули в барак.

Первое время он ни с кем не общался, всех сторонился, будто не доверяя, но вскоре переменился, непрестанно заводил разговоры, словно прощупывая своих собеседников. В отличие от многих, держался независимо и в первые же дни круто поспорил с Комкой. Старшина рабочей команды послал его собирать ценные вещи в прибывшем эшелоне. Залкинд сурово взглянул на него:

— Не пойду…

— Почему?

— Я не хочу участвовать в преступлении.

— Ты знаешь, что говоришь! Тебя в два счета пошлют на огонь.

— Господин эльтесте дер юден, — насмешливо поклонился Залкинд, — может быть, вы сами дадите такое распоряжение? Замените вахтмана…

Он повернулся спиной к Комке и ушел.

Недели две Залкинд работал в пакгаузе на погрузке вещей, потом Комка перевел его в барак снимать монограммы. Натану казалось, что Комка все больше подпадает под влияние этого строптивого человека. Натан почти ревновал к нему Комку.

В подпольную группу Залкинда не допускали — кто его знает, что он за человек, но Залкинд будто догадывался о существовании организации. А вскоре Комка осторожно посвятил его в свои планы.

Залкинд непрестанно спорил, втягивал о разговор окружающих. Споры возникали обычно в предобеденное время, когда вахтман, стоявший на улице у входа в барак, уходил в казарму погреться и поболтать с другими эсэсовцами. Залкинд ни о чем не мог говорить спокойно. Он обязательно вносил в спор страстность, задор, будоражил собеседников, волновался сам и волновал других. После каждого разговора у всех оставалось неприятное ощущение какой-то внутренней виновности за все, что происходит в лагере. Залкинд не мог говорить без обидных сравнений, без того, чтобы не упрекать и не бросать обвинений. Он вел себя так, словно перед ним сидели его противники. Не хватало еще здесь, в Треблинке, среди своих людей, затевать ссоры. Разве он не еврей и не понимает, что евреям нужно держаться всем вместе? Так думал Ройзман. В лагере надо вести себя возможно тише и незаметней. Натан попытался высказать ему эти мысли, но Залкинд при всех назвал его тощим клопом.

— Ты, Ройзман, — сказал он, — забился в щель и сидишь там, как клоп, ожидая лучших времен. Клопы могут сохнуть и голодать шесть лет. Сколько лет ты собираешься сохнуть?

С этого и начался тогда разговор, изменивший, пусть значительно позже, судьбу Ройзмана, Они сидели на нарах — он, Комка, Залкинд и еще Блюм, гравер из Роттердама. Многие уже спали. Комка спросил:

— Ты думаешь, лучше сразу лезть под сапог эсэсмана и оказаться раздавленным? Разве лучше дымить на костре, чем сидеть в щели, чтобы потом, пусть через шесть лет, больно укусить своих мучителей.

Залкинд взметнул бровями, прищурил глаза, и широкое лицо его стало злым.

— Что лучше?.. Ответь сам, что лучше — гореть или жечь самому? Вы предпочитаете жечь и превращаетесь в соучастников преступлений. И я, и ты — все мы! Это то же самое, что на чикагской бойне. Там держат баранов-убийц, которые ведут стадо на бойню. Мы позволяем истреблять себя в порядке самообслуживания. Разве не так?

В барак заглянул вахтман, посмотрел, все ли в порядке, и снова вышел. Он не заметил сидевших. Тусклый свет лампы освещал только середину барака. Залкинд переждал, когда удалятся шаги, и закончил:

— В Треблинке всего тридцать восемь немцев-эсэсовцев — таких, как вот этот. Могли бы они сами уничтожить два миллиона людей? Нет! Они командуют, но все остальное делается руками евреев.

— Ты слишком резок, — возразил Блюм, — поэтому несправедлив. Кто может упрекнуть человека за то, что он хочет жить.

Комка добавил:

— Жить, чтобы мстить, чтобы вырвать у врага его тайну и показать миру, что происходит за дверью с надписью «Билетная касса» в Треблинке.

Залкинд с горечью усмехнулся:

— И для этого нужно маскировать заборы, стоять у кассы с метлой в руках или раздавать мочалки евреям, перед гем как их задушат в газовой камере… Ты это называешь местью!

Ройзману показалось, что Залкинд намекает на него. Вспомнил сестру профессора Фройнда, вспомнил, как исполнял роль станционного сторожа. А что он мог сделать? Предупредить женщину или бросить свою метлу? Ну, его застрелили бы на месте, а сторожем поставили другого. Ройзман сказал:

— Допустим, я откажусь переводить документы, Дворчик перестанет взвешивать золото. Разве от этого прекратятся убийства в лагере? Прибавится два лишних трупа — и только. Какая же разница?

— Разница? Вы хотите знать, какая разница! Так может говорить человек с верблюжьим характером. Верблюд не сопротивляется, когда на него нападают волки. Если он чувствует, что не может убежать, верблюд ложится на землю, будто говорит: ешьте меня на здоровье. Но верблюд, безвольно погибая, хотя бы не помогает волкам грызть других. Ты, Комка, собираешься мстить. Кому? Немцам? А пока мстишь евреям, своему народу. Пока ты собираешься раскрывать тайну, твои люди маскируют заборы, помогая гитлеровцам сохранять жуткую тайму. Месть должна пробуждать ярость. Но когда истребят народ, мстить будет поздно. Неужели ты этого не понимаешь?! Кому нужна твоя месть через полгода, через год, когда здесь задушат еще несколько миллионов евреев? Извини меня, Комка, но твоя конспиративная организация смахивает больше на акционерное общество по страхованию собственной жизни… Не то, совсем не то нам нужно сейчас! Надо предупредить евреев, рассказать, что ждет их в Треблинке. Сейчас, а не потом. Что толку рассказывать теперь об ужасах варфоломеевской ночи. Кому это надо… Поверь, Комка, не так нужно действовать!..

Залкинд умолк. Он был взволнован не меньше других. На лбу его, изрезанном морщинами, выступил пот. Он вытер его рукавом полосатой куртки. Комка сидел напротив, упрямо наклонив голову.

— Скажи, Залкинд, — произнес он, поднимая на него горящий взор, — ты думаешь, что и я боюсь смерти, что и я тоже страхую собственную жизнь? Ответь мне.

— Ты фанатик, Юзеф, Но оттого, что ты не боишься смерти, она не перестает косить людей в газовых камерах. Подумай об этом…

После того ночного разговора прошел, вероятно, месяц, когда Залкинд внезапно исчез из лагеря. Как это произошло, никто не знал, но Натан Ройзман был уверен, что все случилось не без ведома Комки.

Ночью, перед тем как исчезнуть Залкинду, Комка разбудил Натана и повел его к тупику, где лежали неубранные трупы. Их днем вытащили из прибывших вагонов и не успели еще унести на костер. Когда прокрались в тупик, Комка сказал:

— Раздень этот труп.

Потом они натянули на мертвого полосатую куртку и штаны заключенного. Труп оттащили в сторону. Комка сказал:

— Смотри, об этом никому ни слова. Понял?

Они вернулись в барак, а утром Комка сказал вахтману — ночью умер «гольд-юден» Залкинд. Он лежит за бараком. На том все и кончилось. На что другое, а на мертвых в Треблинке меньше всего обращали внимания. Вахтман приказал унести мертвого на костер.

После ночного разговора, особенно после исчезновения Залкинда, Комку не оставляли непрестанные раздумья. Все, что устоялось в его душе и казалось нерушимым и правильным, Залкинд жестоко взломал и разрушил. Комка сам ввел Залкинда в организацию, рассчитывая на его помощь. Получилось иначе. Комка потерял уверенность в своей правоте. Впрочем, по всей вероятности, Залкинд все же помог ему. Помог разрушить тот жертвенник, который вожак подпольщиков воздвиг в своей душе. В самом деле, может быть, то, что Комка считал отрешенностью от жизни во имя мести, было только сокровенной попыткой продлить, если не сохранить свою жизнь. Нет, признать это — значит уличить тебя, прежде всего себя самого, в предательстве по отношению к близким, ко всем погибшим. Но, помня о мертвых, о мести за их страдания, он забыл о живых, о тех, кому еще предстоит стать трупами. Как мог он, Юзеф Комка, поддаться мысли, что отсюда нет иного выхода, кроме смерти, что покинуть лагерь можно только с дымом костра. Думать так может только комендант Штангель или его вахтманы. Комка уверен, что Залкинд тоже не дорожит жизнью, но рассуждает он иначе и нашел иной выход. Залкинд готов пойти на смерть, но во имя живых, во имя спасения обреченных.

Думал Комка и о другом. Его все больше волновала мысль о судьбе гравера из минского гетто. Удалось ли ему пробраться в Варшаву, а оттуда на Восток, к своим. Залкинд называет своими не только евреев. Но что, если не удалось ему выйти из лагеря, что, если пал он от выстрела вахтмана, оказавшегося на его пути. Что тогда? В варшавском гетто никто не узнает о страшной судьбе, уготованной евреям в Треблинке… Сейчас жизнь Залкинда представилась Комке такой значимой и такой непрочной. На волоске его жизни, точно над пропастью, повисла жизнь десятков тысяч других людей, обитателей варшавского гетто. Нет, ждать нельзя, надо действовать! Если не дошел Залкинд, проберется Ройзман, Дворчик или кто-то еще…

Комка заторопился. Надо действовать! Надо, надо! Сейчас же, немедленно!.. Он пошел в барак, рассчитывая застать там Натана Ройзмана.

4

Улучив минуту, когда вокруг никого не было, Комка подошел к Ройзману. Тот сидел на своем месте в углу барака, перед опрокинутым ящиком, заваленным документами.

— Натан, — сказал Комка, — я много думал последнее время. Не знаю, удалось ли Залкинду вырваться из нашего ада. Я решил, что тебе надо бежать из лагеря. В гетто должны знать, что ожидает евреев. Приготовься.

Комка ушел, оставив Ройзмана в полном смятении. Как тоскливо заныло сердце! Почему его не могут оставить в покое хотя бы здесь?! Он исправно выполняет все, что ему скажут. Натан готов зазубривать, запоминать новые факты.

У него хорошая память. Что еще нужно? А там — подвергаться опасности, замирать от страха, встречаясь с тысячами случайностей, от которых зависит жизнь. Неужели нельзя послать кого-то другого…

Ройзман вдруг отчетливо понял, что у него нет никакой охоты бежать из лагеря. Он уже прижился здесь, привык, смирился. Разве легко было к этому прийти?! Пускай здесь ад, грязь, трупный запах и пепел. Пусть… Но у него есть свой угол, своя работа, она даже вызывает у Натана некоторый интерес. Он может копаться в судьбах умерших, читать их имена, письма, раскрывать тайны, не разгаданные при жизни этих людей. И еще одно — Ройзман искал доводы против решения Комки, — ведь он, Натан, владеет тайной Треблинки, большой и страшной. Если он погибнет, вместе с ним погибнет и тайна. Кто раскроет ее миру, кто станет свидетельствовать? Нет, это неразумно. Пусть оставят его в покое. А потом — новая опасность всегда страшнее… Вероятно, это и было главным, что вызывало трусливое смятение в душе Натана.

И это же самое подленькое чувство трусости, которое удерживало его от побега, побудило Ройзмана все же согласиться на бегство из лагеря. Что будет, если он откажется? Что тогда? Он не хотел бы встречаться с ненавидящими, фанатичными глазами Комки — глазами гипнотизера! Долго ли Комке отправить его на огонь. Он это может! Впрочем, Комке тоже не поздоровится. Если на то пошло, Натан расскажет все коменданту, вахтману, кому угодно. Не поверят — покажет сводку, раскроет бухгалтерию подпольщиков. Ему все равно… Ну, а если поверят, тоже перестреляют всех — и Комку, и Ройзмана… Заколдованный круг. Всюду смерть, смерть и смерть. Нет, видно, лучше уж согласиться…

Натан Ройзман пришел к нелегкому заключению, что будет разумнее всего сделать вид, будто он согласен и готов пойти навстречу новой опасности. Волнуясь и страшась, он стал ждать.

Однажды ночью, когда Натан лежал на бумажном матраце, прикрытый грудой тряпья, Комка крадучись пробрался к нему и лег рядом. Он говорил так тихо, так близко придвинулся к нему, что Натан мочкой уха ощущал, как шевелятся губы Комки.

— Завтра вечером, после работы, приходи в пакгауз. Туда, где грузят вагоны. Тебя будет ждать Гинзбург. Он все знает. Одежду оставишь ему. Днем подбери себе паспорт. Может быть, завтра же ты будешь на воле. Ты доволен?..

— Конечно!.. Только в Варшаве у меня никого не осталось. Куда я денусь…

Комка зашептал снова:

— Во что бы то ни стало проберись в гетто. Встретишь Адама Чернякова, скажи ему…

— Адам умер. Он отравился еще при мне. Разве я не говорил тебе об этом?

— Умер?.. Тогда поговори с любым членом совета еврейской общины. С любым. Лучше с несколькими людьми, кто остался в живых. Расскажи все, что ты знаешь. Заучи справку. С собой не бери. Заучи слово в слово, все цифры, все… Заклинаю тебя, не забудь ничего. Ходи по домам и рассказывай. Стучись по ночам, поднимай людей с постелей. Говори и не оставляй, никаких следов. Живи, чтобы рассказывать, — в этом наша месть и спасение. Понял меня — месть и спасение.

Кто-то хлопнул дверью. Сноп лучей электрического фонарика скользнул по нарам. Заключенные и ночью оставались под неустанным надзором. Хлопнула дверь, барак вновь погрузился в полумрак.

— Тебя спрячут в тюк с одеждой, — шептал Комка. — Когда поезд тронется, жди часа два. Часы и деньги найдешь в костюме. Гинзбург положит сверток в тот же тюк. Переоденешься и вылезай в окно; Люк будет закручен проволокой. Потом спустишься на тормоза… Прыгай только на перегоне… Но если найдут, ни слова не говори, кто ты. Ни слова! Запомни — завтра Натана Ройзмана найдут мертвым, как Залкинда. Вы оба больше не существуете. Одно твое неосторожное слово провалит организацию… Вот и все. Прощай! Завтра мы не должны встречаться. Если что будет надо, передам через Гинзбурга. Прощай!.. — Комка нащупал руку Натана и сжал ее. — Да, еще вот что… Если встретишь Залкинда, скажи ему — Комка многое понял. Может быть, поздно, но понял. — Комка соскользнул с нар и исчез.

До утра Ройзман лежал с открытыми глазами. Рядом во сне что-то бормотал Дворчик. С ним вместе спал Блюм. Натан лежал на нарах один. Его сосед умер несколько дней назад. Нового соседа еще не поселили. Поэтому на нарах было свободнее, чем обычно, и холоднее…

Весь следующий день Натан ходил сам не свой. Ему казалось, что все вахтманы обращают на него внимание, подозрительно смотрят ему вслед. Становилось так страшно, что подкашивались ноги и ладони становились липкими от пота. За обедом ему кто-то сунул лишний кусок хлеба. Значит, о побеге знают не только Гинзбург и Комка. А что, если кто-нибудь проболтается!.. Натан боялся, что он не выдержит и закричит, что это не он сам, это его заставляют бежать… Заставляют!..

И все же в назначенное время Натан Ройзман пришел в пакгауз. У раскрытых дверей возился Гинзбург. Он сказал, не поворачивая головы:

— Бери охапку вещей и иди за мной.

Натан беспрекословно выполнял приказания. Он шел, спотыкаясь о раскиданные на полу носильные вещи. Он видел только спину Гинзбурга, шедшего впереди с такой же охапкой поношенной одежды. Он прошел за тюки, уложенные штабелями до самого потолка. Тюки с одеждой, затянутые веревками, походили на кипы хлопка. С другой стороны пакгауза доносились голоса вахтманов, они с бранью подгоняли грузчиков.

Гинзбург бросил свою охапку на пол. В закоулке среди кип стоял еще один заключенный. В лагере Натан его никогда не встречал. Судя по синей повязке, он работал по очистке вагонов и сортировке одежды. Незнакомец стоял у распакованного или, может быть, еще не уложенного и не зашитого тюка с одеждой.

— Раздевайся и ложись сюда, — тихо сказал Гинзбург, указывая на тюк. — Быстрей!..

Непослушными пальцами Натан расстегнул пуговицы, сбросил куртку, штаны, колодки. Тело покрылось гусиной кожей — не то от холода, не то от страха. В груду белья, пропахшего кислым человеческим потом, лег как на плаху. Сверху его тотчас же прикрыли каким-то женским цветастым платьем с молнией вместо пуговиц. Оно еще сохраняло запах тонких духов. Потом на него навалили ворох одежды, еще, еще… Сейчас Натан боялся всего — появления вахтмана, кричавшего рядом, всего в нескольких шагах, биения собственного сердца, готового разорваться, он мог задохнуться под ворохом курток, брюк, платьев, белья… Тюк обернули рогожей, затянули веревками. Ройзман лежал под шелковым платьем, как личинка в коконе, и не мог шевельнуться. Мысли Ройзмана были скованы так же, как тело. Цепенея от страха, он лежал, подобрав под себя ноги, пока там, снаружи, двое запаковывали его в тюк. Незашитой оставалась та сторона, где была голова Натана, Гинзбург нагнулся и зашептал:

— Костюм и пальто лежат с самого края. Одевайся только перед тем, как вылезать из вагона. Сперва лезь на крышу, потом на буфер. Там есть железная лестница. Нож держи в руке — смотри не потеряй. Иначе не вылезешь… Держи!..

Пальцы Гинзбурга протиснулись под слоем одежды, нащупали голову, плечо, наконец руку Натана.

— Взял?

— Да…

— Старший велел напомнить: в случае чего — молчать. Лучше смерть. Сегодня из Венгрува пришел эшелон. Скажешь, бежал оттуда…

Минут через пять, показавшихся вечностью, тюк подняли и понесли. Вероятно, перед вагоном тюк бросили или уронили на землю. Подошел вахтман, пнул йогой кипу и выругался. Натан глубже втянул голову в плечи. Услыхал заискивающий голос Гинзбурга:

— Простите, господин вахтман, но мы не повредили обшивку, Тюк сейчас будет на месте. Если разрешите заметить, он не влезет в вагон. Если только стоймя у двери…

— Молчать! Становите у двери. Да живо! Не то…

Донесся приглушенный удар: вахтман огрел кого-то плетью. Натан затаил дыхание. Его снова подняли, он принял вертикальное положение. Ржаво скрипнули ролики вагонной двери, звякнул запор. Голоса удалились. Натан остался один в товарном вагоне среди тюков с одеждой, принадлежавшей сотням, может быть тысячам убитых в лагере.

Было тихо, и время тянулось медленно. Страх так истомил, обессилил Натана, что он не мог справиться с охватившей его дремотой. Очнулся он от толчка и неосознанного чувства тревоги. Поезд тронулся, и Натан еще раз пережил приступ острого страха — где нож?! Он держал его зажатым в ладони и во сне уронил… Теперь он в плену, он не сможет вырваться из своего кокона, его обнаружат, когда распакуют тюк…

Натан инстинктивно рванулся вверх, пытаясь выбраться из стиснувшей его оболочки. Вздох облегчения вырвался из груди — пальцами он ощутил острие ножа.

Поезд остановился, но ненадолго. Скорее всего — Треблинка, не лагерь, а настоящая станция. Она в четырех километрах. Натан подождал, когда снова тронется поезд, и начал освобождаться. Сделать это удалось без большого труда.

В вагоне было совершенно темно — хоть глаз выколи. Натан ощупью нашел сверток с одеждой, приготовленный ему для побега, и перелез на другую кипу. Вот белье, это, очевидно, сорочка, вот галстук, где же носки… В такой темноте он обязательно наденет что-нибудь наизнанку… Гинзбург сказал — нужно сначала вылезти на крышу. А что, если там вахтман… Ройзману всюду мерещилась опасность. Его снова охватил страх, и снова он пытался себя успокоить.

Тщательно обследовав чужие вещи, Натан, лежа, натянул брюки, пиджак, надел пальто, В кармане брюк нащупал часы. Нашел и деньги. В кармане была еще пригоршня золотых вещей. Переложил их в пиджак. Теперь он был одет.

Протиснувшись между тюками, Натан подобрался к окну, открутил проволоку, приоткрыл люк. В лицо ударил свежий ветер. Было темно. Он и не знал, что наступила ночь. По расчетам Натана, поезд шел от Треблинки около часа. Видимо, от лагеря отъехали километров тридцать. Несомненно, поезд идет на запад. Еще через час-полтора он будет в районе Урле. Но если поезд идет на Седлец?..

Натан все еще не решался покинуть вагон. Потом поезд остановился, долго стоял, тронулся снова. Было три часа ночи, — фосфоресцирующие стрелки часов образовали прямой угол, когда, решившись и вновь испытывая расслабляющее чувство страха, Натан высунулся из окна и ухватился за холодное железо крыши. Дул ветер. Натан сунул кепку в карман и, судорожно цепляясь за карниз, за выступы, вылез наверх и прижался к крыше. Прополз на животе к краю вагона, ногой нащупал ступеньку лестницы, спустился вниз к лязгающим, громыхающим буферам. От ледяного железа закоченели руки.

Стало светлее: за пеленой облаков, затянувших небо, поднялась луна. В неясном, туманном свете мимо ползли деревья, поля. Поезд шел вдоль перелеска. Кое-где пятнами лежал нестаявший снег. Поезд шел быстро, и на таком ходу Натан не решался прыгать Но вскоре поезд подойдет к станции. Может быть, залезть обратно в вагон? Сейчас и вагон с тюками казался ему пристанищем. Пожалуй, Натан так бы и сделал, но эта было не так просто. В два счета можно сорваться с заледеневшей крыши. К счастью, поезд замедлил ход. Преодолевая подъем, он шел по невысокой насыпи, окруженной кустарником или молодыми деревцами — в потемках не разобрать. Медлить нечего! Набрав в себя воздух, как перед прыжком в воду, Натан оттолкнулся и полетел вниз. Он скатился по насыпи, ударился плечом, боком перевернулся назвничь и замер у прошлогоднего куста осоки.

Вахтману, сопровождавшему эшелон, — он мерз на площадке тормозного вагона — показалось, будто что-то темное скатилось по насыпи. Выглянул — ничего нет. Просто показалось. Вахтман затянулся сигаретой, подбросил ее, и она, точно искра от паровоза, описав тусклую, тлеющую дугу, упала на землю.

Зябко поежился — скорей бы смена…

Дождавшись, когда затихнет грохот уходящего поезда, Натан поднялся, перепрыгнул через канаву, затянутую хрупким льдом, и, надвинув кепку, зашагал в сторону от железной дороги.

Глава четвертая

1

Маленький Бен — счастливчик Беннет Стивенс готов был побиться об заклад, что он не ослышался. Он готов был поставить ферму Дельбертсхолл, правда так еще и не купленную, против любой безделицы, что это был именно его шеф Аллен Даллес, которого высокий незнакомец назвал мистером Баллом. Это совершенно точно!

Бен дежурил у загородной виллы, одиноко стоявшей на берегу озера. С озера дул сырой ветер, лед стал уже рыхлым, и у берегов хлюпала вода. Ветер и холод. Бывший джимен невольно вспомнил, как в такую же ночь он выслеживал в Нью-Йорке человека, оказавшегося потом Кофлином. Тогда он тоже чертовски промерз на ветру.

Время тянулось медленно, как всегда в такие дежурства. Бен успел обо всем передумать. О Дельбертсхолле, — собственное ранчо оставалось его заветной мечтой. Когда есть деньги, хочется купить что-то получше. Но лишние деньги тоже не стоит тратить. Они всегда пригодятся. Мать в который раз пишет, что вот уж теперь они наконец нашли то, что надо, и вновь почему-то отказываются. Появилось новое предложение — ферма с фруктовым садом…

Думал Бен, конечно, и о Кет Грей, которую так неожиданно встретил в Касабланке. Встреча снова разбередила старое. Чего он к ней липнет! Кет права — что ни говори, он предал ее, бессовестно предал… и теперь мучится. Но что мог сделать Бен?! Попробуй возрази Доновену… Где она теперь — Кет? Их пути опять разошлись. Стивенса отозвали в Швейцарию. Платят, конечно, неплохо, жаловаться не приходится, но… А все же хорошее время было тогда в Лондоне, он тепло вспоминает вечера в квартире Греев. Потом все рухнуло. Всё, всё…

Бывший джимен расхаживал по дорожке, выстланной каменными плитами. Промозглый холод вместе с ветром проникал сквозь одежду и вызывал противный озноб. С веранды, служившей зимним садом, донесся шорох шагов и сдержанные голоса. На крыльцо вышли двое — один высокий, другой коренастый. Бен стоял в нескольких шагах. Чтобы не попасться на глаза, он прижался к стене. Высокий сказал:

— Я немедленно сообщу о наших переговорах. Надеюсь, мы не даром провели время, мистер Балл.

— Да, очень прошу вас, герр Паульс. Я убежден, что мы можем найти общий язык.

Конечно, невысокий, приземистый человек был его шеф Аллен Даллес. Бен узнал его по фигуре и глухому голосу. Но почему высокий называет Даллеса мистером Баллом?

Двое прошли к калитке, сели в ожидавшие их машины и уехали. Вскоре из виллы вышел Филд-старший и сказал, что можно уезжать, работа окончена. Братья Филды были наиболее приближенными сотрудниками Аллена Даллеса.

Бен промерз до костей в течение многочасового дежурства у виллы на берегу озера. Вместе с другими агентами он втиснулся в крытый «джип», и они возвратились в Берн.

Само собой разумеется, что Маленький Бен никому и ни единого слова не сказал о невольно подслушанном разговоре, который вели мистер Балл и герр Паульс. Стивенс должен молчать, за это ему тоже платят. Гробовое молчание входит в обязанности разведчика. Не его дело, как называет себя шеф при тайной встрече с каким-то Паульсом, скорее всего немцем. Кто же еще может так зваться — герр Паульс…

Даллес — брат Даллеса возлагал большие надежды на предстоявшую встречу с князем Гогенлоэ. Встреча на уединенной вилле готовилась долго, происходила в такой глубочайшей тайне, что из предосторожности оба ее участника условились называть себя вымышленными именами. Это были мистер Балл и герр Паульс — Даллес и Гогенлоэ.

Возглавив американскую разведку в Европе, адвокат промышленных кругов Соединенных Штатов шел к своей цели непроторенными тропами, он действовал в разных направлениях, используя самые противоречивые интересы и настроения. Клиентура Даллеса расширилась. Объектом его деятельности стали Банк международных расчетов и оппозиция против Гитлера, правительственные круги Берлина и движение Сопротивления Франции, мир уголовников и святой престол Ватикана… Аллен Даллес стал адвокатом самого большого бизнеса, о котором говорил ему брат перед отъездом из Штатов.

В течение войны его встреча с князем Гогенлоэ была не первой и не последней встречен между представителями воюющих держав Запада. Глава юридической фирмы «Салливан энд Кромвель» был отлично информирован о том, что происходило раньше. Он мог бы на память процитировать, кто, когда и что говорил, участвуя в многочисленных попытках найти общий язык с Германией Гитлера. Ведь в узком кругу деловых людей Америки, к которому причислял себя Даллес, все были убеждены, что Гитлер только случайно стал противником Штатов в разгоревшейся мировой войне.

Когда-то, в самом начале второй мировой войны, епископ Деффи из Буффало изрекал с высоты церковного амвона: если Штаты станут союзниками большевиков, он призовет солдат-католиков к неповиновению.

Епископ стремился повлиять на Рузвельта. Преподобный Деффи дружил с попом Кофлином из «Христианского фронта». Но все это было только прелюдией. Когда президент обратился к Ватикану с призывом морально поддержать союзников, вступивших в борьбу с Гитлером, святейший папа Пий XII, наместник господа бога на земле, ответил уклончиво — все католики его дети. Католики воюют на той и другой стороне. Поэтому папа пока не захотел объявлять несправедливой войну, начатую Гитлером. Даллес тогда еще понял — через папу можно кое-что сделать. Это понял не только Даллес…

В Ватикан из Штатов отправили полномочного посла Тейлора, англичане прислали Осборна, с германской стороны у папского престола теперь подвизается Вейцзекер, бывший глава политического отдела МИД. Все ищут контакта, встречаются на торжественных мессах, в кельях, под сводами храмов. Трудно разобрать, кто здесь духовник, кто дипломат, кто разведчик. Германский Абвер пытался вести переговоры через главу иезуитского ордена, графа Ледховского, посылали туда католика Мюллера. Это со стороны Германии. Из Штатов полетел кардинал Спеллман — на подмогу.

А недавно Даллес получил информацию: в Мадриде Франко вел задушевную беседу с британским послом Самуэлем Хором. Испанский каудильо убеждал Хора, что перед лицом большевистской опасности Англия должна своевременно найти дорогу к Германии. Это нужно сделать из чувства европейской солидарности — говорил Франко. Даллес подумал: зачем было убеждать в этом Самуэля Хора, он сам убедит кого угодно, что главный враг — коммунисты…

О беседе Франко с Хором доносил в Берлин германский посол Мольтке. Через оппозицию окружным путем донесение попало к Даллесу.

Сообщали также из Лондона — финский искусствовед Бурениус предлагает свои посреднические услуги, чтобы заключить разумный мир с Гитлером… И снова довод, как у графа Ледховского, — большевизм несет угрозу Европе. Все ищут пути к сепаратному миру и пока не находят…

Даллес считал многие из этих поисков дилетантскими. Нужно говорить солидно и представительно. Потому его встреча с князем Гогенлоэ больше походила на дипломатические переговоры, она имела значение большой государственной важности. Разведчики стали послами — Германии и Соединенных Штатов. Даже обменялись полномочиями. Мистер Балл, как говорилось позже в протоколе совещания, действовал «непосредственно по поручению и полномочию Белого дома», а герр Паульс представлял немецкое правительство Гитлера. Все было поставлено на солидную ногу.

Когда они встретились, Гогенлоэ сказал, сохраняя на лице театральную улыбку:

— Скажу вам совершенно искренне, мистер Балл, фюрер огорчен, что ему пришлось поссориться с Западом… Я знаю это из личных наблюдений.

Князь Гогенлоэ говорил несколько манерно, слащавоизысканно, и вообще его вид не внушал особого доверия. Но Даллес никогда не обращал внимания на внешнее впечатление. Главное — дело. А князь Гогенлоэ несомненно имеет опыт закулисных переговоров. Не секрет, что он встречался с Самуэлем Хором в Мадриде и потом с мистером Келли, тоже британским посланником, но не в Испании, а здесь, в Швейцарии.

Даллес ответил:

— Думаю, что нам следовало бы прежде всего прояснить некоторые общие положения, определить позиции.

— Я был бы признателен. Конечно, на основе полной искренности и доверительно…

Князь Гогенлоэ все время добивался откровенного разговора. Даллес принял вызов.

— Ну что ж, мне кажется, что германское государство должно остаться существовать как фактор порядка и восстановления в Европе. Это первое и основное… Я отвечаю на ваше предложение быть откровенным. У нас, американцев, нет и никогда не было желания ущемлять разумные интересы Германии. Скажу в частности, что вопрос о том, чтобы отделить Австрию от Германии, не возникает. Об этом просто не может быть речи. Аншлюсс[10] не встречал у нас возражений.

Гогенлоэ весь превратился в слух. Он не хотел пропустить ни единого слова. Все это очень важно! Даллес продолжал:

— И уж если говорить о послевоенном переустройстве Европы, наша точка зрения сводится к тому, что границы Польши надо отодвинуть глубоко на восток, сохранить Румынию и сильную Венгрию, конечно с антибольшевистскими правительствами; таким образом будет создан прочный санитарный кордон против коммунизма и панславизма.

Даллес особенно подчеркнул роль Венгрии в санитарном кордоне. Она должна стать форпостом, опорой Запада против большевистского Востока.

— Вы хотите сказать — наблюдательной вышкой, — вставил князь Гогенлоэ.

— Не только, — возразил Даллес. — Надо учитывать стратегическое положение Венгрии, а также политические настроения руководителей этой страны. В миниатюре венгерский строй мне напоминает строй современной Германии… Не так ли, герр Паульс?.. Можно не соглашаться с господином Гитлером в каких-то деталях — и признавать его дерзость, которая позволила ему бросить вызов всему миру и пренебречь многими условностями…

Аллен Даллес умышленно почти слово в слово повторил то, что говорил Черчилль немцам перед войной. Пусть германский посланец знает, что эту точку зрения и во время войны разделяют американские деловые круги… Даллес еще добавил:

— Регент Хорти для Венгрии то же, что господин Гитлер для Третьей империи. Разница, может быть, только в масштабах. Нельзя забывать роль Хорти в ликвидации венгерской советской республики… Почти четверть века назад он избавил всех нас от проникновения большевизма в Европу… Я говорю с вами откровенно, герр Паульс.

По поводу притязаний германской промышленности на ведущую роль в Европе Даллес высказался еще более определенно. Он согласен, что здоровые претензии должны быть удовлетворены. Даллес — брат Даллеса не сказал лишь одного: он как адвокат представляет интересы пятнадцати миллиардов американских долларов. Эти капиталы в значительной части вложены именно в германские предприятия. Клиенты юридической конторы «Салливан энд Кромвель» кровно заинтересованы в требованиях германских предпринимателей.

В пространной и деловой беседе Аллен Даллес постарался дать понять князю Гогенлоэ, что Соединенные Штаты и Англия в принципе не возражают против сепаратного мира с Германией. Все зависит от уступчивости господина Гитлера. Конечно, Даллес надеется на скромность собеседника — содержание разговора не станет достоянием многих, в частности русских. Русские не должны ничего знать о состоявшихся переговорах.

— Конечно, — поспешил заверить его князь Гогенлоэ. — С Советской Россией мы находимся в состоянии войны.

— С вами мы тоже находимся в состоянии войны, — возразил Даллес. Он опасался, как бы Гитлер не повел двойной дипломатической игры — с Западом и Востоком.

— Ну, это другое дело… Я повторю то, с чего начал: фюрер огорчен, что ему пришлось поссориться с Западом. Желаю вам успеха, мистер Балл…

Беседа закончилась. Даллес искал этой встречи, чтобы прояснить настроения в Берлине. Он остался удовлетворен переговорами. С Гитлером, кажется, можно договориться. Как-то он станет вести себя дальше…

Князь Гогенлоэ на другой день улетел в Германию. Одновременно Аллен Даллес отправил в Вашингтон подробную информацию о переговорах. Сам он не мог полететь, у него было много неотложных дел в Европе.

2

События в Сталинграде оживили германскую «верхушечную оппозицию». Все чаще раздавались голоса, конечно тайные: сталинградская катастрофа может стать началом поражения германской армии. Упрямство Гитлера приведет страну к военному разгрому… Впрочем, генерал-полковник Бек говорил об этом значительно раньше, вскоре после того, как началась кампания в России. Он подходил к оценке событий с чисто военной, профессиональной точки зрения — рискованно затевать войну с Россией, которая располагает такими гигантскими просторами и неизвестен ее оборонительный потенциал. При встрече с Гизевиусом генерал-полковник откровенно сказал ему: «Если так пойдет дальше, мы проиграем войну с Россией. Здесь пахнет авантюризмом».

Гизевиус попытался привлечь Бека к более активной работе в оппозиции. Сказал, что следует устранить Гитлера. Бек отказался. «Я солдат, — сказал Бек, — и остаюсь верен присяге. Посмотрим, как будут развиваться события». Гизевиус уехал, так и не сумев убедить Бека.

Теперь Бек, кажется, изменил свою точку зрения. После злополучного дела Фриче и Бломберга Бек первым выразил недовольство поведением Гитлера Сейчас, когда даже рядовому солдату ясен провал военной стратегии фюрера, Бек сам поднял разговор о государственном перевороте.

Ганс Гизевиус хорошо помнил дни зарождения военной оппозиции. Это произошло вскоре после нашумевшего дела с женитьбой фельдмаршала Бломберга и отставкой главкома фон Фриче. Фриче обвинили в гомосексуализме. То была провокация Гейдриха. Военный суд чести оправдал главкома, но дело было сделано. Гитлер отказался восстановить в должности разжалованного главкома. Одновременно из армии уволили около сотни высших офицеров. Им не предъявили обвинений ни в гомосексуализме, ни в женитьбе на профессиональных проститутках, как это было сделано в отношении фельдмаршала Бломберга. Гитлер просто выгнал из армии людей, которые сомневались в его полководческом гении. Тогда и зародилась военная оппозиция. Гизевиус умело подогревал недовольство, собирал обиженных, однако мало кто знал, что Ганс Гизевиус делал это по заданию британской Интеллидженс сервис.

Но дальше скрытого брюзжания дело пока не шло. Генералы держали кукиш в кармане. Сталинград вновь взбудоражил умы. Даже педант Гальдер и тот начал недовольно ворчать. Он не мог простить Гитлеру своей отставки с поста начальника генерального штаба.

Приезд в Швейцарию Аллена Даллеса изменил весь стиль работы британского агента Ганса Гизевиуса. Англичане, так сказать, на корню передали своего козырного «Валета» американцам. Гизевиус уже несколько раз встречался с Даллесом и все больше убеждался, что с ним значительно легче иметь дело, нежели с инертными и не в меру осторожными англичанами. Аллен Даллес умеет взять быка за рога. Правда, из осторожности Гизевиус долго уклонялся от встречи с Даллесом. Только спустя много месяцев после приезда Даллеса в Берн Гизевиус решился побывать у руководителя американской разведки в его штаб-квартире на Херренгассе. На этом настоял Даллес: надо поговорить в спокойной и деловой обстановке. «Валет» не без колебания согласился на такую встречу. Его убедили, пообещав провести Гизевиуса тайным ходом.

Вечером Ганс Гизевиус медленно шел по улице. Пешеходов было немного. На перекрестке широкоплечий увалень попросил у него прикурить.

— Простите, у меня нет спичек, — ответил «Валет» на условленный пароль. Он протянул горящую сигарету.

— Ничего, лишь бы тлел огонь, — ответил незнакомец. Он прикурил и тихо сказал: — Идите следом.

Они перешли улицу, свернули в подъезд, спутник пропустил «Валета» вперед. Спустились куда-то вниз и подземным туннелем прошли еще несколько десятков метров. Снова поднялись по каменной лесенке, и Гизевиус очутился в просторном холле. Застенчивый незнакомец предложил ему снять пальто и раскрыл перед Гизевиусом дверь в соседнюю комнату. Аллен Даллес уже ждал своего гостя.

— Здесь нам никто не помешает. Садитесь!

Сидели за столиком в низких, удобных креслах.

— Ну-с, какие у нас новости? — спросил Даллес. С гостем он держал себя на равной ноге.

Это создавало атмосферу доверия, и Гизевиус начал с претензий, которые у него накопились к старым хозяевам — англичанам.

— Западные державы, — сказал он, — не обращали внимания на то, что мы сообщали. Мы регулярно информировали британское правительство о намерениях Гитлера, и все же события разворачивались так, будто в Лондоне ничего не знали…

Гизевиус промолчал о том, что не только французы и англичане, но и американцы предпочитали до поры до времени не мешать естественному развитию событий в Европе. Внимание Гитлера было устремлено на восток, к России. Гизевиус сам возил в Цюрих письмо Ялмара Шахта президенту Банка международных расчетов американцу Фрейзеру. Шахт рассчитывал, что его пригласят в Вашингтон, чтобы обсудить положение. Но американцы не ответили на письмо — тогда шли бои на Карельском перешейке и все думали, что конфликт перерастет в совместную кампанию западных держав против Советской России.

Но обо всем этом Гизевиус предпочел не вспоминать. Он только сказал Даллесу:

— Если говорить откровенно, еще во время Мюнхена Чемберлен спас Гитлера. Иначе Гитлер не осмелился бы занять Чехословакию.

Гизевиус высказал свое недоумение и по поводу захвата Норвегии — англичане тоже отлично знали о планах Гитлера насчет скандинавского плацдарма. Гизевиус говорил:

— Наивно предполагать, что британская разведка не знала, не видела, как, предположим, в Штральзунде на рыбачьи суда грузили немецких солдат. Военные специалисты были уверены, что английский флот перережет дорогу немецким кораблям. Тогда мы обсуждали вопрос, каким путем передать информацию в Лондон, мы нашли для этого возможности, но многие из нас открыто смеялись — зачем информировать о ясных вещах. Тем не менее Гитлер без сопротивления занял Норвегию. Все это странно выглядит. Нет никакого желания работать…

Даллеса мало интересовали старые события. Скандинавская операция, как и чехословацкая или польская, имела определенное назначение — направить Гитлера на восток, приблизить его к русским границам. Он перевел разговор на более актуальную тему.

— Надеюсь, теперь у вас появилось желание работать. Каковы настроения среди участников оппозиции?

— Конечно, сейчас иное дело, — воскликнул Гизевиус. — В военную оппозицию удалось вовлечь новых людей. Среди них Ольбрехт, фон Клюге, Геппнер, кажется Роммель… — Гизевиус назвал еще несколько имен генералов, занимающих большие посты в германской армии. — У нас все больше укрепляется мнение, что ни в коем случае нельзя допускать, чтобы Германия проиграла войну русским. Разве западные союзники не помогут нам в этом? Для этого мы готовы пойти на самые решительные действия. Генерал-полковник фон Бек тоже начал так думать.

Даже здесь, в квартире американского резидента, «Валет»-Гизевиус разыгрывал из себя бескорыстного государственного политического деятеля. Он употреблял местоимение мы» там, где следовало бы говорить совершенно иное. Даллес не возражал против подобной игры — пусть тешится. Он даже поддерживал его:

— У вас уже есть какой-то план таких решительных действий?

— О да, схематично он сводится к следующему: генералы на Восточном фронте откажутся выполнять приказы Гитлера. На Западе — тоже. Этим мы воспользуемся в Берлине, и генерал Бек будет назначен верховным главнокомандующим.

— А Гитлер?

— Если Гитлер не согласится уйти, придется его устранить. Мы располагаем достаточными силами в самой Германии. До последнего времени дело осложнялось только тем, что невозможно было установить дислокацию эсэсовских частей, на которые во время переворота мог бы опираться Гитлер. С помощью полицей-президента Гельдорфа нам удалось выйти из затруднения. Это была моя идея.

Гизевиус рассказал, как удалось определить, где размещаются части СС, чтобы в нужный момент их временно изолировать.

— Я подсказал оригинальную мысль, — похвалился он, — простой и абсолютно верный способ. Известно, что публичные дома, как правило, располагаются поблизости от эсэсовских частей. Через Гельдорфа мы получили полицейскую справку, где расположены дома терпимости. Эго точно совпало с дислокацией интересующих нас войск. Не правда ли, оригинальная мысль? — Гизевиус торжествующе рассмеялся. Впервые за весь разговор.

Даллес спросил:

— Но после переворота кто же станет у власти? Пока вы назвали только имя генерала фон Бека. Он будет главкомом, а другие?

— Да, главкомом и военным министром. Вопрос о главе правительства еще не решен. Есть разные варианты. Есть мнение назначить рейхсканцлером кронпринца, сына покойного кайзера Вильгельма Второго, и восстановить монархию. Другие предпочитают господина Гиммлера. Промышленные круги останавливаются на Герделере. Пока это все еще неясно.

— А вы? Какой пост смогли бы вы занять в новом правительстве?

— Не знаю, — уклончиво ответил Гизевиус. — Может быть, министра внутренних дел…

— И вы полагаете, что Гитлер добровольно уступит власть?

— Не уверен. Но на крайний случай оппозиция готовит решительные меры. Может быть, с этого и придется начать. Доверительно я могу сообщить вам: Ганс Остер, сотрудник Канариса, уже пригласил из Шварцвальда опытного снайпера, он поручил ему подготовиться к покушению. Конечно, не сообщая — на кого.

Даллес внутренне насторожился. Как бы этот развязный, говорливый и самонадеянный шпик не наломал дров! Нет, нельзя упускать контроля. Гитлер пока еще нужен. Но Даллес продолжал слушать.

— Параллельно, — продолжал Гизевиус, — готовится еще покушение. Его взял на себя адмирал Канарис. Недавно он вместе с Лахузеном летал на Восточный фронт и привез с собой запас взрывчатки. Бомбы сделали в форме коньячных бутылок. Я видел их, они не могут вызывать подозрений. Бутылки выглядят очень невинно. Опыты дали прекрасные результаты. Сила взрыва необычайна. Генерал фон Тресков должен оставить «коньяк» в самолете Гитлера. Фюрер часто летает в Восточную Пруссию и в Винницу, в свою полевую ставку.

— Фон Тресков? Кто такой Тресков?

— Начальник штаба центральной группировки армий на Восточном фронте.

— Значит, он тоже…

— Да, Тресков и Клюге. Они недовольны военным руководством Гитлера. Фельдмаршал Клюге командует группой «Центр». Он согласился арестовать Гитлера в своей ставке под Смоленском, но в последнюю минуту передумал и отказался. Фон Тресков настроен более решительно.

Рассказ Гизевиуса встревожил Даллеса. Он сказал холодно:

— Не слишком ли рано взрываться бомбе? — Про себя он подумал: «Валет» торопится стать министром…»

— О нет! — воскликнул Гизевиус. Увлеченный собственным рассказом, он не заметил, как изменился тон сидевшего перед ним Даллеса. — Нет. Чем быстрее, тем лучше. Пока русские не добились решающих успехов, самое время убрать Гитлера и заключить мир. Таким образом мы преградим путь большевизму в Европу.

— Это не так все просто, господин Гизевиус. Когда намечено покушение?

— Со дня на день. «Коньяк» уже отправлен в ставку фон Клюге. Как только фюрер прилетит в Смоленск…

— Господни Гизевиус, — Даллес поднялся, от его вежливости не осталось и следа, — будьте добры в дальнейшем не предпринимать никаких шагов без согласования с нами. Этим не шутят. От такого коньяка может быть плохое похмелье, и прежде всего для вас. Бомба не должна взорваться. Вы меня поняли? Все отменить. Под вашу ответственность.

Гизевиус изменился в лице. Он сидел в кресле и глядел снизу вверх на своего нового хозяина. Что с ним случилось?

— Мистер Даллес, но уже поздно… Может быть, поздно, — растерянно поправился он. — Среди оппозиции крайне сильны экстремистские настроения. Я не могу повлиять на…

— Меня не интересуют экстремистские настроения немецких генералов. За всё отвечаете вы, Сейчас вы наше доверенное лицо. Немедленно отправляйтесь в Берлин и передайте мое приказание. — Он так и сказал: «мое приказание».

Гизевиус тоже встал с кресла. Это новость — Аллен Даллес приказывает начальнику имперской разведки. Кто такой Редо Расес? Гизевиус еще ничего не знал о тайне чилийского кочегара, числящегося в списках американской разведки. Может быть, этот Расес и есть адмирал Канарис? Что же остается делать ему, Гизевиусу? Эти мысли, догадки мгновенно пронеслись в голове двойника-шпиона. Он, запинаясь, сказал:

— Слушаюсь!.. Я немедленно приму все необходимые меры, мистер Даллес.

Даллес прошелся по комнате, остывая и успокаиваясь. Попытался сгладить неприятное впечатление — Гизевиус еще понадобится.

— Давайте условимся — в дальнейшем будем всегда советоваться в таких случаях. Мы, ваши друзья, считаем вас наиболее трезвым человеком в военной оппозиции.

Некоторое время говорили на отвлеченные темы. Под конец Даллес спросил:

— Да, скажите, что произошло в Анкаре с этим странным покушением на фон Папена? Почему здесь замешаны русские…

Ганс Гизевиус успел прийти в себя после разговора, обернувшегося так неудачно. Он снова сидел в кресле, откинувшись на мягкую спинку. Вновь приобрел вид самонадеянного, знающего себе цену человека.

— О, я сразу угадал почерк Гейдриха! — Гизевиус небрежно махнул рукой. — Гейдрих решил сразу убить двух зайцев — выполнить поручение министерства иностранных дел и покончить с фон Папеном. У Гейдриха старые счеты с фон Папеном — еще со времен ремовского путча.

Год назад в Анкаре неизвестный человек бросил на людной улице бомбу. Германский посол фон Папен остался невредим, но террорист взрывом был разорван на части. В покушении обвинили двух русских, работников советского посольства. Позже Гизевиус узнал, что произошло в Анкаре, а главное, что предшествовало событиям.

Турецкое правительство колебалось — выступить или нет против России. Оно не шло дальше враждебного нейтралитета. Турки выжидали время, готовы были напасть на Закавказье, но не хотели ссориться с западными союзниками. Гитлер решил ускорить события. Гейдрих получил задание спровоцировать покушение и вызвать дипломатический конфликт между Турцией и Советским Союзом, У него старый, оправдавший себя метод. Диверсант после покушения бросал бомбу, обладавшую большой силой взрыва, но совершенно безвредную — нечто вроде дымовой шашки. Под прикрытием бутафорского взрыва диверсанту легко удавалось скрыться. На этот раз у агента гестапо, видимо, отказали нервы. Он решил сначала взорвать бомбу и под ее прикрытием стрелять в фон Папена. Но Гейдрих, чтобы уничтожить следы преступления, снабдил агента настоящей бомбой. Снаряд взорвался, уничтожив заранее обреченного сотрудника. Он так и не успел сделать ни одного выстрела. Фон Папен был далеко от места взрыва, он не пострадал. Гейдриху не удалось с ним расправиться. Через несколько месяцев Гейдрих сам был убит где-то под Прагой, в деревне Лидице. Гитлер приказал уничтожить деревню, — ее сожгли, и бульдозеры стерли с лица земли даже руины. Мужчин расстреляли — все мужское население, в том числе и детей грудного возраста. Женщин услали в Германию, даже беременных. Но если у кого из них рождался мальчик, ребенка тоже уничтожали. Так приказал фюрер…

Обо всем этом Гизевиус рассказал Аллену Даллесу. Шеф управления стратегической информации извлек для себя основное — Турцию надо удержать от выступления на стороне оси. События в Лидице не произвели на него впечатления. Даллес не был сентиментален. Дружески прощаясь с Гизевиусом, он поблагодарил его и напомнил:

— Завтра вы должны быть в Берлине.

— Да, я сделаю все, как вы сказали…

Тем же путем он покинул особняк американского резидента. Его провожал все тот же застенчивый увалень с открытым, широким лицом. Это был Стивенс, Маленький Бен, сотрудник Даллеса.

3

На смоленском полевом аэродроме все было готово к полету. Ждали только Гитлера, но фюрер не появлялся. Он задержался у фельдмаршала Клюге, командующего центром Восточного фронта, и никто не мог знать, когда закончится их затянувшаяся беседа.

В весеннем небе барражировали истребители, прикрывая аэродром. Было ясно, но синоптики предупреждали, что погода с часу на час может испортиться. Дежурный, через каждые пятнадцать — двадцать минут приносил новые и неутешительные прогнозы — ожидается снегопад. Шеф-пилот нервничал. Несколько раз прогревали моторы «кондора», глушили их и снова включали. Гитлер все не появлялся.

Волнение синоптиков передавалось экипажу воздушного корабля и распространялось на всех провожающих. Переминаясь с ноги на ногу, стояли солдаты почетного караула. Начальник личной охраны фюрера нетерпеливо поглядывал на дорогу. Тайно волновался и генерал фон Тресков, расхаживая по утоптанному, вновь подмерзшему снегу. Начавшаяся оттепель сменилась легким морозцем.

У начальника штаба центральной группы войск было гораздо больше оснований нервничать и волноваться, чем у синоптиков или летчиков. Стечение обстоятельств сулило успех подготовленному плану покушения на Гитлера. Генерал фон Тресков должен лететь вместе с фюрером в Берлин для доклада Цейтцлеру. В последний момент под благовидным предлогом начальник штаба откажется от поездки. Все тщательно продумано. Личные вещи генерала лежат уже в самолете, в том числе и ящик с коньяком, дюжина бутылок, среди которых две совершенно особых, хотя они и не отличаются от других.

Часовой механизм адской машины уже включен и неотвратимо приближает развязку… Через час с четвертью в воздухе произойдет взрыв и самолет фюрера потерпит катастрофу от неизвестной и неустановленной причины. Через час с четвертью… Нет, теперь уже меньше — через час десять минут. Фон Тресков посмотрел на часы. Скорей бы самолет поднимался в воздух…

Тем временем в блиндаже командующего армейской группой «Центр» заканчивался разговор Гитлера с фельдмаршалом Клюге. Гитлер развивал свои планы. После поражения под Сталинградом прошло немного больше месяца. Войска шестой армии, насчитывавшие в момент окружения русскими около трехсот тысяч человек, безвозвратно погибли. Советское радио передавало, что под Сталинградом захвачено девяносто тысяч пленных, а на полях сражений подобрано и похоронено сто сорок семь тысяч немецких солдат. Русские захватили полторы тысячи танков, почти семь тысяч орудий, шестьдесят тысяч автомашин… К сожалению, это соответствует горькой истине, но он, Гитлер, не станет ждать, пока русские снова начнут наступление. Германские войска вырвут у них инициативу, и картина сразу изменится. Сокрушительный удар будет нанесен в районе Орла и Курска. Русские ахнут, когда на их позиции ринутся новые танки «пантера». Они уже пошли в серийное производство. «Пантеры» в клочья разорвут русские армии. Для Сталина это будет сюрпризом…

Скрестив на груди руки, Гитлер расхаживал по низкому и тесному блиндажу фельдмаршала Клюге. Наэлектризованный собственными размышлениями вслух, он все больше и больше уверялся, что все так и будет… Потом Гитлер вдруг начинал жестикулировать, подходил к карте, раскинутой на столе.

Гитлер внезапно остановился перед фон Клюге, испытующе посмотрел на него и сказал:

— В этой стратегической операции я возлагаю на вас надежду, фельдмаршал. Мне нужны люди, понимающие мой замысел с полуслова… Я даю общий план, идею…

Клюге спросил — не целесообразно ли подумать об опорных позициях на Днепре, на Березине, может быть на Западной Двине. Чтобы обеспечить себя от случайностей — пояснил он.

— Нет! Я не располагаю временем заниматься всем этим. Мне нужен стремительный успех. Коалиция западных держав с русскими непрочна. Она может развалиться в любой момент. У меня есть основания так говорить.

Гитлер не стал рассказывать фельдмаршалу, что это за основания. Фельдмаршала незачем посвящать в такие тайны. Некоторые круги в Англии и Америке ищут контактов, нащупывают почву для заключения сепаратного мира. Хотят провести русских. Он, Гитлер, одурачит и тех и других… Последние переговоры Гогенлоэ в Швейцарии, Вейцзекера в Ватикане вселяют новые надежды на крах союза большевиков с Западом.

Фельдмаршал Клюге одобрительно отнесся к стратегическим замыслам Гитлера. Он подумал, что правильно сделал, уклонившись от участия в активных действиях членов «верхушечной оппозиции». Настроение у Клюге менялось в зависимости от личного отношения к нему фюрера, от успехов или неуспехов на Восточном фронте.

В сопровождении фельдмаршала Клюге Гитлер прибыл на аэродром. Он намеревался лететь в Берлин, но в последние минуты передумал, решив сначала побывать в главной ставке, в Вольфшанце в Пруссии.

Незадолго до прибытия Гитлера на смоленский полевой аэродром там произошло еще одно событие, правда никем не замеченное на летном поле, но доставившее новые острые переживания генералу фон Тресков. Время, оставшееся до взрыва, стремительно сокращалось. Что, если Гитлер задержится еще на час!.. Холодный страх все больше охватывал начальника штаба. Он представил себе все последствия этой нелепой случайности, вызванной задержкой Гитлера. От тревожных раздумий его отвлекло появление самолета, который приземлился на аэродроме. Машина подрулила к старту, и из нее выскочил офицер в кожаном реглане. Он что-то спросил у дежурного по аэродрому и торопливо, почти бегом, зашагал к фон Тресков. Генерал узнал его — Фабиан фон Шлабрендорф! Какими судьбами! Почему у него такое озабоченное лицо? Шлабрендорф работал офицером связи в главной ставке. Участник военной оппозиции, он был в курсе подготовлявшегося покушения. С генералом фон Тресков они были старыми закадычными друзьями.

Шлабрендорф на ходу отстегнул сумку, вытащил пакет и протянул его начальнику штаба. Кругом было много народу, и офицер связи вел себя строго официально. Это был служебный пакет, ради которого не обязательно было лететь специальным самолетом, но фон Тресков сразу понял — произошло что-то важное. Они отошли в сторону. Шлабрендорф тихо сказал:

— Адмирал Канарис просил передать: надо во что бы то ни стало отменить операцию. Я думал, что не успею…

— Но сейчас уже поздно, — ответил фон Тресков и посмотрел на часы. — Фюрер вот-вот явится на аэродром… Его самолет готов. Я ничего не могу сделать. Поздно. Через сорок пять минут произойдет взрыв.

— Это невозможно! Адмирал сказал: во что бы то ни стало…

Фон Тресков пришел к какому-то решению.

— Надо выключить механизм. Идемте! Вы полетите вместо меня. Сделаете это в пути. Вы знаете, как обращаться.

Фабиан фон Шлабрендорф неделю назад доставил в Смоленск злополучный коньяк. Он был знаком с управлением адской машины: повернуть пробку, и механизм остановится. Они подошли к начальнику личной охраны Гитлера.

— Вместо меня полетит Фабиан фон Шлабрендорф, — сказал фон Тресков. — Я должен остаться в Смоленске. Есть срочное задание. Вы знакомы?

— Да, конечно! — Они не раз встречались в ставке Гитлера. Шлабрендорф был своим человеком в окружении фюрера.

— Боюсь, как бы нам не пришлось задержаться, — сказал начальник охраны.

Приезд Гитлера прервал разговор. Фюрер стремительно прошел к самолету. Взревели моторы, и машина поднялась в воздух. Когда самолет лег на курс, Шлабрендорф спросил у начальника охраны:

— Как вы смотрите, не выпить ли нам коньяку? — Он решил идти на риск. — Генерал фон Тресков поручил мне им распорядиться по своему усмотрению. Сказка, а не коньяк!

Начальник охраны покосился на дверь. Гитлер с адъютантом и кем-то из генералов расположились в переднем салоне, изолированном от всего самолета. Они были заняты разговором.

— Пожалуй, если только немного. Я чертовски замерз на аэродроме.

Шлабрендорф прошел в отсек. Он сразу увидел ящик и торчащие из него горлышки бутылок. Вытащил из гнезда крайнюю и незаметно повернул пробки двух других бутылок.

— Отличный коньяк! — воскликнул он, возвращаясь на место. — За ваше здоровье!

Покушение на Гитлера в марте сорок третьего года не состоялось. Это было третье несостоявшееся покушение.

Глава пятая

1

Фостер Альварес остановился, чтобы почистить на улице ботинки, когда к нему подошел Пейдж и панибратски хлопнул его но плечу. Это было в Алжире, против отеля «Святой Георгий», где теперь разместился штаб союзных войск в Африке. Неуклюжее здание штаба стояло на склоне холма, поросшего пальмами, и отсюда был хорошо виден порт и море, исчезающее за горизонтом.

— Есть какие новости, старина? — спросил Джимми Пейдж с таким видом, будто они только накануне расстались. На самом-то деле они не виделись несколько месяцев — с Касабланки, где им удалось состряпать выгодное дельце с саванами. Спекуляция дала обоим немалый барыш. С тех пор Альварес и Пейдж стали закадычными друзьями. Испанец тоже не выразил удивления.

— Ничего нового… — ответил он и подставил чистильщику другой ботинок. — Скучно, и никакого бизнеса… Впору хоть самому чистить ботинки…

Чистильщик сидел на корточках в одеянии, похожем на рваный бурнус, обнажив худые коричневые ноги. Алжирец ловко навел глянец на ботинки и застыл, любуясь своей работой.

— Сколько сегодня? — спросил Испанец.

— Пять франков… — чистильщик поднял ладонь с растопыренными пальцами. — Пять…

— Вот обдирают… — Испанец бросил чистильщику монету. — Завтра будешь брать десять?

— Не знаю, господин… Может быть, завтра совсем не буду работать… Нигде нет желтого крема.

— Ты куда? — спросил Пейдж, когда они отошли от чистильщика обуви.

— Никуда… — неопределенно ответил Испанец. Он с утра дежурил в районе штаба и только что сменился. — Ждал приятеля, — добавил он.

Ведь Пейдж не должен знать, что Альварес работает в разведке.

Они перешли улицу и чуть не попали под большой черный «паккард», который внезапно вывернулся из-за угла. Шофер едва успел затормозить и немного отвернуть в сторону — иначе Пейджу пришлось бы плохо. Из кабины высунулся загорелый, обветренный генерал и обрушился непристойной бранью на Испанца и Джимми.

— Что вы развесили уши, тыловые крысы! — кричал он. — Честное слово, в другой раз я вам набью морды…

Черный «паккард» проехал еще десяток метров и остановился перед отелем «Святой Георгий». Сзади на красном номерном знаке машины виднелись две серебристые звезды.

— Большой начальник… — уважительно сказал Пейдж.

— Генерал Паттон… Известный грубиян…

— Знаешь что, — предложил Пейдж, — мне нужно забежать в интендантский отдел. Подожди меня. Есть одно дело, зайдем куда-нибудь посидим…

Через четверть часа они сидели в портовом кабачке, забитом американскими солдатами. В Тунисе шли тяжелые бои, там не хватало людей, но в тылу солдаты бродили толпами.

— Ну? — Альварес уставился на Пейджа, когда они с трудом нашли себе место за столиком. — Что ты можешь мне предложить?

Вместо ответа Пейдж спросил:

— Сколько франков стоит сейчас доллар?

— Пятьдесят… Зачем тебе это?

— А вот слушай… Ты заплатил сегодня чистильщику пять франков. А еще две недели тому назад это стоило один франк. Чистильщики повышают цены потому, что у них нет сапожного крема…

— Ну и что же? — непонимающе спросил Испанец.

— Как — что же?.. А что, если скупить весь коричневый крем, который только есть в Алжире. Он стоит гроши, но продавать его можно хоть по доллару за банку… Ведь военным нужно же чистить ботинки. Смотри, сколько их в Алжире…

— Послушай, Пейдж! — Испанец смотрел на него с восторгом. — В Штатах из тебя выйдет прекраснейший бизнесмен… Ты бы мог стать у нас членом конгресса!.. Как это я сам не додумался до такой простой вещи?.. Пошли!.

Через три дня во всем городе исчез коричневый сапожный крем, которым пользовались американцы. Еще через неделю он появился, но чистильщики брали уже по пятнадцать франков, чтобы почистить ботинки, — им самим приходилось платить по одному доллару за банку крема…

Джордж Паттон, командующий вторым корпусом, ворвался в кабинет Эйзенхауэра, невзирая на то, что адъютант пытался задержать его в приемной. Паттон сорвал зло на двух тыловиках, подвернувшихся ему на улице, но все еще продолжал кипеть и готов был кому угодно наговорить сейчас грубостей. В кабинете командующего союзными войсками он застал генерала Бредли, который только что приехал из Штатов. Паттон был с ним мало знаком, хотя когда-то они вместе учились в Вест-Пойнте — в военном училище. Но и присутствие постороннего человека не остановило Паттона.

— Послушай, Айк, это же черт знает на что похоже! — выпалил он, шумно усаживаясь в кресло. — Я так не могу воевать. Опять эти молодцы разбомбили мои тылы…

— Подожди, подожди, Джордж… У тебя такое выражение лица, будто ты ведешь батальон в атаку… — В отличие от генерала Паттона, Эйзенхауэр был сдержан и вежлив. Он знал, по какому поводу явился к нему Паттон, но тем не менее, недоуменно подняв брови, спросил — Что же случилось?

Генерал Паттон примчался из корпуса жаловаться на летчиков «летающих крепостей», которые разбомбили городок Сук-эль-Арба, расположенный в тылу за сотню километров от фронта. Как выяснилось, летчиков послали бомбить район Кассеринского прохода в Тунисе, где войска Роммеля перешли в угрожающее наступление.

— Вы только посмотрите на карту! — продолжал бушевать Паттон, призывая в свидетели генерала Бредли. — Сукэль-Арба находится за много километров от Кассерина — один ближе к Испании, другой к Италии… Я остался без продовольствия и боеприпасов… Мы не успели перебазировать оттуда склады.

— Ну что мы теперь можем поделать, Джордж? — говорил Эйзенхауэр. — Я прикажу выделить тебе дополнительно все, что нужно, и выправим положение. Не так ли? К сожалению, это не единственная неприятность, которая нас постигла.

Эйзенхауэр сказал «нас», хотя неприятность, на которую он намекал, относилась непосредственно к корпусу Паттона. Контрнаступление Роммеля в Тунисе стоило американским войскам около двухсот убитых, но возникшая паника принесла более серьезные потери. За неделю корпус потерял две с половиной тысячи пленными.

— Я здесь ни при чем, — сердито отпарировал Паттон.

Он действительно не был в этом виноват, но упоминания Айка о потерях в корпусе подействовали на Паттона отрезвляюще — он продолжал разговор более сдержанно.

В разговор вмешался Омар Бредли, сидевший до сих пор молча.

— Скажи, Айк, надолго мы завязли в Тунисе? — спросил он. — Сколько времени мы будем там торчать?

— Столько, сколько потребуется, — ответил Эйзенхауэр. — Время и русские работают на нас. Гитлер не может присылать сюда пополнение — его резервы все без остатка съедает Россия. Ну, а мы получаем войска, предназначенные для второго фронта… Соотношение сил изо дня в день меняется в нашу пользу.

— Значит, русские помогают нам и в том и в другом случае, — усмехнулся Бредли.

Паттон не понял.

— Почему? — спросил он.

— Второй фронт в этом году мы должны были открыть по настоянию русских. Но он снова отложен, Да иначе и не могло быть — вместо миллиона двухсот тысяч солдат мы отправили в Англию всего одну треть — тысяч четыреста.

— Почему? — спросил Паттон. Неискушенный в тонкой политике, он не сразу понимал собеседника. — Ведь наш президент поддерживает русских.

Бредли снисходительно и загадочно улыбнулся, взглянув на Эйзенхауэра. Оба они были посвящены в некоторые стратегические тайны.

— Даже сам президент не может открыть второй фронт, если у него нет войска, — сказал Бредли. — Все-таки американской армией распоряжается Пентагон…

Омар Бредли после тридцати с лишним лет службы в армии впервые, как и Эйзенхауэр, отправился на войну. В первую мировую войну, только что закончив училище в Вест-Пойнте, оба они находились в Штатах. Тогда и зародилась их дружба.

В Северной Африке Эйзенхауэр вспомнил о своем друге. Надвигались события, в которых Бредли мог бы занять определенное место. На заседании объединенного комитета начальников штабов в Касабланке было решено начать вторжение в Сицилию.

2

Начинать операцию «Хаски» — вторжение в Сицилию — раньше того, как закончатся бои в Тунисе, нечего было и думать. Но военные действия в Северной Африке причиняли союзникам изрядные неприятности. К тому же американские войска оказались недостаточно обученными. Дело дошло до того, что генерал Александер, командующий объединенными сухопутными войсками в Африке, потребовал отвести американские части в тыл и основательно их подучить там. Взаимные укоры, обиды и распри между английскими и американскими генералами едва не приняли серьезный оборот. Только завершающая победа в Тунисе сгладила возникшие разногласия.

В середине мая сорок третьего года союзные войска успешно завершили борьбу в Тунисе. Старые неприятности были забыты. Немецкий генерал-полковник фон Арним, сменивший заболевшего Роммеля на посту командующего африканским корпусом, сдался на милость победителей. Дальнейшее сопротивление было бессмысленно — лишенный резервов, испытывая нужду в боеприпасах, которые шли на Восточный фронт, фон Арним предпочел сдаться в плен во главе своих войск. Его примеру последовал и итальянский командующий маршал Мессе, не так давно вернувшийся из России, где он возглавлял итальянскую армию.

В ночь капитуляции генерал Александер телеграфировал премьеру Черчиллю: «Сэр, считаю своим долгом сообщить вам, что тунисская кампания закончена. Сопротивление противника полностью прекращено. Мы являемся хозяевами берегов Северной Африки. Пусть звонят колокола!»

Победу в Тунисе Британия встретила колокольным звоном. Впервые с начала войны по всей Англии разнесся торжественный благовест. Он звучал радостно, словно в противовес недавнему заунывному траурному звону колоколов в Германии по случаю гибели армии Паулюса в снегах России. Газеты писали: в Тунисе взято двести пятьдесят тысяч пленных! Огромные трофеи!

Времена изменились — никто не вспоминал, что колокольный звон в Англии когда-то должен был звучать сигналом того, что началось вторжение немцев на остров…

Во время всеобщего ликования Черчилля не было в Англии. Он уплыл в Соединенные Штаты на очередную встречу с Рузвельтом. Премьер-министр плыл на океанском лайнере «Куин Мэри». В трюмы и на нижние палубы теплохода погрузили пять тысяч немецких военнопленных. Расчет был простой — германские подводные лодки не тронут лайнер с такими пассажирами… Черчилль нашел возможность распространить достоверные слухи о предстоящей отправке военнопленных в Америку. Через Канариса об этом стало известно в морском министерстве Деница.

С другой стороны, Черчилль не мог устоять против честолюбивого соблазна прибыть в Соединенные Штаты в сопровождении пяти тысяч пленных немцев и итальянцев. Так в древности за триумфальной коляской победителя шагали пленные воины…

Но внешняя парадность не рассеивала серьезных опасений за исход заморского путешествия. Черчилль знал, что под спудом лежат его разногласия с Рузвельтом. Спор, начатый в Касабланке о путях войны, остался неразрешенным. Британский премьер отстаивал старую точку зрения: вторжение на континент должно произойти через Балканы. Надо привлечь на свою сторону Турцию. Это также позволит стать ближе к русским границам. Споры возникли на первом же заседании. Рузвельт не возражал против того, чтобы перетянуть Турцию на свою сторону. Но по поводу Балкан он оставался при своем мнении. Зачем тратить силы ради британских интересов. Тем более, что пора серьезно подумать о втором фронте, иначе русские сами управятся с Гитлером. Так можно и опоздать с вторжением в Западную Европу. Черчилль возражал, он всю дорогу искал новые аргументы, доказывал — это не так, Америка тоже должна быть заинтересована в балканском варианте…

Оставались нерешенными и проблемы Дальнего Востока. Американцы упорно выжимали оттуда английского конкурента. Черчилль понимал это, видел, но сделать ничего не мог. Разногласия казались непреодолимыми. Спорили и о послевоенном разделе мира, кроили каждый по-своему карту Европы, но к соглашению не приходили. Порой казалось, что разрыв неизбежен, заседали по четыре раза в день, и без каких-либо видимых результатов. По все же благоразумие взяло верх — нерешенные проблемы отложили опять до следующей встречи. Условились встретиться в августе, а пока дали указание объединенному комитету начальников штабов готовиться к «Хаски». По обоюдному согласию решили в этом году второго фронта не открывать — его заменят активные действия на Средиземном море. Условились, что Сталину пока не надо сообщать об этом. Довод был старый: ничего не случится, если Сталин узнает об этом неделей или месяцем позже…

Британский премьер, упорный в достижении своих целей, обрел тайных единомышленников среди американских генералов в Пентагоне. Это они поставили дело так, что к сроку открытия второго фронта, обещанного Москве, в Англию было переброшено всего четыреста тысяч солдат вместо миллиона с лишним… Да и тунисскую операцию затянули. Это также стало мотивом, по которому откладывалось вторжение в Европу. Выигрывает не всегда тот, кто торопится…

3

Подготовка к операции «Хаски» вселяла уверенность в успехе и причиняла немалые огорчения — одновременно.

Прежде чем начать вторжение в Сицилию, следовало обеспечить морские коммуникации. Движению кораблей могли воспрепятствовать итальянские воздушные силы, расположенные на небольшом скалистом островке Пантеллерия, возвышающемся из поды как раз на половине пути между Сицилией и Тунисом. По разведывательным данным, итальянцы оборудовали на Пантеллерии подземные ангары на восемьдесят самолетов, а гарнизон острова составлял двенадцать тысяч человек.

После долгих раздумий Эйзенхауэр решил прежде всего захватить Пантеллерию. Бомбардировка острова началась сразу же после завершения боев в Тунисе. Почти целый месяц островок подвергался непрерывным ожесточенным бомбардировкам. В течение нескольких дней, предшествовавших высадке морского десанта, на Пантеллерию упало около пяти тысяч тяжелых бомб. Летчики, возвращаясь с задания, уверяли, что военным сооружениям наносится тяжелый урон.

И в самом деле, когда к острову подошли десантные корабли, гарнизон Пантеллерии поднял белый флаг. Итальянский комендант гарнизона заявил представителям союзного командования, что он вынужден капитулировать в результате тяжелых потерь от бомбардировок и нехватки пресной воды. Но оказалось, что это совсем не так. Из сорока пяти береговых батарей налетами авиации были выведены из строя всего две, а подземные цистерны оставались до краев заполненными пресной водой… Десантные войска без боя заняли остров, запирающий Сицилийский пролив.

На другой день, это было в середине июня, капитулировали еще два соседних островка — Лампедуза и Линос.

Гарнизон Лампедузы сдался британскому пилоту, который совершил вынужденную посадку на острове. Пилот сразу превратился в героя.

Как выяснилось, стойкость сопротивления итальянского противника была невелика, но и подготовка союзных войск тоже оставалась не на должном уровне. Это показали последние боевые учения, проведенные на побережье Северной Африки.

Дивизия Мидлтона прибыла из Штатов и должна была продемонстрировать свою подготовку. Корабли стояли на рейде, когда в район учений прибыл сонм генералов во главе с Паттоном, стаявшим теперь командующим седьмой армией. Ночью до слуха генералов доносился скрип шлюпбалок, рокот моторов: с кораблей спускали десантные баржи. Через некоторое время наступила тишина, которая так и не рассеялась с наступлением рассвета. Генералы тщетно ждали высадки американской дивизии. Она бесследно исчезла. Только значительно позже выяснилось, что полки высадились где-то в другом месте, в нескольких километрах от намеченных участков. Произошла досадная навигационная ошибка…

Но подобные «навигационные ошибки» происходили и с учебной высадкой других дивизий. Генерал Бредли ворчал и спрашивал своего начальника штаба:

— Что будет, если они повторят эту ошибку в Сицилии?

Начальник штаба только пожимал плечами — теперь уж переучиваться поздно.

Приближалось 10 июля — первый день операции «Хаски». Накануне армады англо-американских кораблей, двигавшихся с востока и запада, соединились в море и направились к острову. Только для высадки войск первого эшелона к Сицилии шло две тысячи вымпелов из трех тысяч двухсот кораблей, принимавших участие в операции. С воздуха войска вторжения поддерживали четыре тысячи истребителей и бомбардировщиков. Против Сицилии сосредоточили такие силы, что они должны были стереть, превратить в песок все стоящее на их пути. Ведь остров Сицилия не так уж велик.

Две армии — седьмая американская под командованием Паттона и восьмая английская под командованием Монтгомери — готовились высадиться в юго-восточной части острова между древними Сиракузами и Ликатой. В обеих армиях было четырнадцать дивизий — сто шестьдесят тысяч человек. И все же эти войска едва ли составляли десятую часть вооруженных сил, которыми располагали в то время западные союзники в Европе. Основные англо-американские войска все еще ждали своего часа в то время, когда на Восточном фронте русские армии, истекая кровью, сражались с фашистской Германией и ее пока еще не выбитыми из войны союзниками…

К вечеру море стало бурным, штормовой ветер срывал гребни с огромных волн. Транспортные корабли уже легли на курс и приближались к Сицилии, но разбушевавшаяся непогода грозила сорвать вторжение. Шторм усиливался. Аэростаты воздушного заграждения, прикрепленные на тросах к каждому кораблю, бешено метались над мачтами. Порой тросы рвались с треском и искрами. Один за другим аэростаты уносились вверх и исчезали из виду.

При таком шторме нечего было и думать выбрасывать воздушный десант — три тысячи американских и полторы тысячи английских авиадесантников должны были опуститься на сицилийский берег за три часа до вторжения. Только после полуночи ветер начал стихать, и все с облегчением вздохнули — воздушный десант состоится. Значит, легче пройдет вторжение.

В канун высадки Уинстон Черчилль проводил уикэнд в Чеккерсе, в своей загородной резиденции, и нетерпеливо ожидал вестей из Сицилии. Его комната походила на картографический кабинет военного министерства. Премьер приказал доставить сюда и повесить на стенах все карты средиземноморского театра военных действий. Он терял терпение, озирался на каждый телефонный звонок и, кажется, в сотый раз переходил от одной карты к другой. Черчилль измучил синоптиков, ежеминутно справляясь — не улучшается ли погода в районе высадки.

Первые донесения о «Хаски» были нерадостны. Премьеру сообщили — воздушный десант не удался.

— Что? — В эту минуту премьер был страшен. Лицо его, обычно бледное, побагровело. Он сам схватил телефонную трубку. — Встретили сопротивление?.. Мощный заградительный огонь?.. Тоже нет… Так что же тогда, черт возьми, помещало десанту?!

Из генерального штаба, который поддерживал с Александером постоянную радиосвязь, дежурный офицер доложил:

— Американские самолеты буксировали планеры первой авиадесантной английской бригады…

— Знаю, знаю, — перебил Черчилль штабного офицера, — Докладывайте, что случилось…

— Американские летчики отцепили планеры раньше времени, зенитные орудия открыли заградительный огонь.

— А планеры?

— Штаб Александера сообщает, что из ста тридцати трех планеров только двенадцать приземлились у намеченной цели. Большинство их упало в море и, вероятно, погибло…

Черчилль в ярости бросил трубку…

Но неудача постигла не только британскую авиадесантную группу. Своих парашютистов американские летчики рассеяли на протяжении ста километров вдоль сицилийского побережья, хотя приземлиться они должны были в одном районе — близ Джелы. Потом американские парашютисты в течение недели разыскивали свои войска…

Уинстон Черчилль провел бессонную ночь в ожидании новых вестей из Сицилии. Наутро сообщение Александера развеяло тревогу премьера — итальянцы почти не оказывают сопротивления. Бросив свои позиции, они бежали в глубь острова… У Черчилля отлегло на душе — слава богу, что солдаты Муссолини воюют так плохо…

На другую ночь повторилось почти то же самое, но на этот раз американские летчики совсем уже не были виноваты.

Район высадки англо-американских войск растянулся километров на двести. При всех оплошностях и неудачах, преследовавших десантные части, все же вторжение можно было считать успешным. Противник почти не оказал сопротивления, и войска начали продвигаться в глубину острова, исчезая за песчаными дюнами, поросшими невысокой травой. Только в районе Джелы подоспевшая германская танковая дивизия «Герман Геринг» едва не спутала все карты Паттона. Немецким танкам удалось прорваться к берегу, смять высадившиеся части первой американской дивизии. Часть солдат уже бросилась к шлюпкам, чтобы вернуться на корабли. Только артиллерийский огонь корабельных орудий, обрушившийся на немецкие танки, заставил немцев отойти на исходные позиции. Положение было восстановлено. Однако этот участок следовало подкрепить высадкой нового парашютного десанта.

Командующему воздушно-десантной дивизией генералу Риджуэю приказали сбросить еще две тысячи парашютистов в район боевых действии. Точно предчувствуя беду, Риджуэй запросил объединенный штаб — гарантируется ли безопасность десантных самолетов от зенитных орудий флота, сосредоточенного вдоль сицилийского побережья. Британский советник при штабе Эйзенхауэра ответил невразумительно — конечно, будут приняты меры, но кто может дать гарантии… Это обеспокоило Риджуэя. Он снова потребовал гарантий в том, что его парашютистов не обстреляют собственные корабли и артиллерийские части. В конце концов достигли соглашения: полтораста десантных самолетов пройдут на высоте двухсот метров над флотом в строго отведенной им полосе, в строго установленное время, а экипажам кораблей дадут строжайшие указания — не открывать огня.

Недавний шторм сменился штилем. Выдалась безоблачная, мягкая средиземноморская ночь. Светила луна, и море было залито голубым серебром. Стояла тишина, и только в отдалении, где-то на берегу, слышались редкие выстрелы.

В условленное время ночную тишину нарушил рокот приближающихся самолетов. Они шли низко, их хорошо было видно при лунном свете. Первые машины уже миновали береговую кромку, когда в ночи раздался резкий одиночный выстрел зенитки. И следом над кораблями небо заполыхало от разрывов снарядов. Зенитчики-артиллеристы били по своим самолетам. К ним присоединились и береговые зенитные батареи.

Строй транспортных самолетов мгновенно рассыпался. Пилоты старались спасти людей и машины, В затемненных машинах вспыхнул свет, включили бортовые огни, парашютисты стали выбрасываться из самолетов. Но их принимали за немецких десантников и расстреливали в воздухе. Огонь продолжался до тех пор, пока в небе не осталось ни одного самолета…

Наутро перед глазами моряков и солдат открылась печальная картина. Повсюду из воды торчали обломки разбитых самолетов. Они валялись и на берегу, сбитые огнем зениток. Сицилийский берег был усеян парашютами. Лежали десятки убитых десантников…

Из полутораста транспортных самолетов было сбито двадцать пять машин. Половина уцелевших машин получила тяжелые повреждения и едва дотянула до своих аэродромов в Тунисе. Всего погибло несколько сот парашютистов.

В эту ночь американская авиация понесла самые тяжелые потери за все время борьбы в Сицилии…

4

To, что назревало годами, десятилетиями, завершилось наконец дворцовым переворотом. Тяжелые неудачи, постигшие Италию за последнее время, отвратили от Муссолини даже наиболее верных, преданных, как ему казалось, людей. Против него выступил даже такой человек, как Гранди, его соратник со времен фашистского похода на Рим. Голосовал против него и Чиано, муж Эдды, которого он приютил в своем доме. Что же тогда говорить о Бадольо, семидесятилетием маршале, и таком же престарелом короле Викторе Эммануиле…

Муссолини усматривал во всем случившемся английские козни. Но кто подтвердит, что это именно так? Кто поверит в его интуицию?

То, что король настроен проанглийски, это ясно. Иначе и не может быть — все его сбережения хранятся в лондонских банках. Кто же враг своему богатству? Чернобородый Гранди тоже придерживается британской ориентации. Ничего нет удивительного, что англичане использовали их настроения. Пути Интеллидженс сервис, так же как и господни, неисповедимы…

Муссолини казалось, что все началось с прихода Гранди. Пришел он к нему в четверг перед вечером, предварительно позвонив по телефону. По мере того как он говорил — а беседа продолжалась часа полтора, — Муссолини постепенно мрачнел, раздражался все больше и под конец почувствовал резкие боли в желудке. Язва всегда давала себя чувствовать, когда дуче начинал волноваться.

Гранди был до странности прямолинеен, он начисто отбросил приобретенный с годами дипломатический тон. Он говорил о том, что итальянские войска лишь терпят поражения и несут потери. Война должна обогащать, а она обедняет нацию. За это время Италия сумела потерять все свои колонии, враг вторгся в Сицилию, и Гранди далеко не уверен, что все кончится только этим. Значительная часть итальянского флота лежит на морском дне, Россия поглотила целую армию в составе десяти полнокровных дивизий. Положение внутри страны тоже не лучше — голодные бунты, демонстрации, забастовки. Дуче знает, что кричали женщины во время бомбардировки Неаполя? «Мира, мы хотим мира!..» То же самое повторяется и в других городах. Милан разрушен. Вчера противник бомбил Вечный город. Надо принимать меры… Дальше так продолжаться не может.

Муссолини нечего было возразить. Он вчера сам видел сверху горящий Рим. Возвращался самолетом из Фельтре, где встречался с Гитлером. Тенистый парк, лабиринт комнат (вообще вилла походит на какой-то замысловатый кроссворд), бесконечные разглагольствования Гитлера — вот и все впечатления от поездки. Муссолини пытался прорваться сквозь многословие фюрера. Куда там! Муссолини для себя сделал вывод: очевидно, Россия не может быть уничтожена. Ее нельзя ни завоевать, ни удержать созданием непреодолимого Восточного вала.

Гитлер не стал слушать, перебил его в самом начале. Продолжал развивать прожекты по поводу нового наступления на Восточном фронте. Теперь возлагает надежды на какое-то мифическое тайное оружие. Действительно одержимый! Новая неудача под Курском на него ничуть не подействовала.

Но Муссолини все же рассчитывал извлечь кое-какую пользу из встречи в Фельтре. Может быть, Гитлер окажет некоторую помощь. После захвата противником Сицилии складывается угрожающее положение. В прямой помощи Гитлер отказал — все резервы брошены на то, чтобы заткнуть прорыв русских под Курском. А вообще — обещал подумать. Только с одним условием — оборона Италии и командование итальянской армией должны перейти в немецкие руки, в ведение германского генерального штаба.

«А как же я?» — едва не вырвалось у Муссолини.

Во время совещания вошел взволнованный адъютант Муссолини и доложил: Рим подвергся тяжелой бомбардировке. Дуче воспользовался случаем, прервал совещание и улетел. Все равно никакой пользы от пустых разговоров. В самолете корчился от боли — он опять ел всякую дрянь в присутствии Гитлера, изображал абсолютно здорового человека. А нужно бы сидеть на строгой диете… Боль отпустила перед самым Римом. Самолет вошел в тучу черного дыма, поднимавшегося от вокзала. Горели сотни вагонов… Да, он сам видел результаты первой бомбардировки Вечного города. Что может Муссолини возразить Гранди?

Но у Гранди есть предложение — Муссолини мрачно выслушал его. Гранди рекомендует ему отказаться от руководства страной… Хотя бы временно. Пусть король возглавит верховное командование. Следовало бы сформировать национальное правительство, все это разрядит обстановку, сплотит силы нации… Гранди говорил не совсем ясно — видно, у него не поворачивался язык произнести то, что он думает. Наконец выдавил — надо созвать большой фашистский совет. Муссолини ответил: «Посмотрим». Гранди настаивал — заседания ждут все члены совета. Ладно, если так, Муссолини согласен — соберутся в субботу в пять часов вечера. За два дня он успеет подготовиться…

Большой фашистский совет собрался 24 июня в Венецианском дворце в знакомой удлиненной комнате, выходящей окнами на площадь святого Марка. Отсюда с балкона дуче обычно выступал перед римлянами. Все те же ковры, картины Тициана и канделябры на стенах, тяжелые, будто литые, портьеры, громоздкая статуя дуче и рядом его троноподобное кресло. Напротив подковой расставлены стулья членов большого совета. Все знакомо, привычно, кроме атмосферы — напряженной, тяжелой, будто перед грозой.

Муссолини заставил подождать себя. Через окно он заглянул во внутренний двор. По каменным плитам расхаживали вооруженные карабинеры, мушкетеры из его личной охраны. Стояли пулеметы. Все это на всякий случай. Надо быть предусмотрительным!..

Зал заседаний большого фашистского совета служил как бы приемной дуче — его кабинет находился рядом. По этому поводу тайком острили — большой предбанник. Муссолини торжественно вошел в распахнувшиеся перед ним двери. Сел в кресло и открыл заседание. Он на две головы возвышался над остальными — он и его статуя…

Первым заговорил он сам. «Главное — не упускать инициативы», — думал он. К услугам мушкетеров надо прибегать в самом крайнем случае. Они дали клятву подчиняться одному дуче и никому больше…

Муссолини говорил о военном положении страны, напомнил о неудачах, резко обвиняя военных руководителей. Снова повторил фразу о глине и мраморе. С возражениями неожиданно выступил маршал де Боно. Дуче никак не ожидал выпада с его стороны. Откуда он взялся? Обычно молчал как рыба. Муссолини казалось, что он давно забыл о существовании де Боно. Маршала отстранили еще в абиссинскую кампанию. Сейчас он говорил, что нельзя без конца подрывать репутацию итальянского генералитета. Затем слово взял Гранди.

Дуче сидел бледный, нервно играя карандашом. Гранди доказывал, что в сложившейся ситуации власть надо передать королю. Говорил куда увереннее, нежели там, в кабинете, с глазу на глаз. Видимо, чувствует поддержку. Но самое главное в выступлении Гранди было другое — он произнес слово, которое хлестнуло Муссолини словно бичом. Гранди потребовал вотаре — голосовать.

Вотаре!.. Этого слова на заседании большого фашистского совета не произносили двадцать лет, с похода на Рим, с того момента, как Муссолини стал у кормила власти. Вотаре!.. Оно существовало как забытый символ.

Гранди сел и налил себе воды. Он волновался, но вид у него был упрямый и непреклонный. Потом выступил президент королевской академии Федерцони, министр юстиции де Марсико, затем… Галеаццо Чиано. Они будто все сговорились, повторяя одно и то же: «Вотаре».

Муссолини потерял самообладание — какая неблагодарность! Едва Чиано закончил речь, он бросил ему:

— В тот день, когда вы вошли в мой дом, в него вошла измена… Кто хочет еще говорить? — Муссолини обвел глазами присутствующих — все облачились в черную одежду, пришли как на похороны. Ни один не хочет смотреть в глаза — значит, нечиста совесть. Впрочем, не все — секретарь партии Скорца, министр Парески, Роберто Ференачи… Они на стороне дуче, но много ли их…

Прения продолжались до полуночи. Напряжение нарастало. Пора было действовать. Муссолини, подозвал к себе Скорца и шепнул что-то на ухо. Тот утвердительно кивнул головой и сел на место. Муссолини с невинным видом сказал:

— Мы заседаем без перерыва уже восемь часов. Все утомились. Не лучше ли нам прервать заседание до завтра?

Секретарь партии Скорца поддержал Муссолини — надо решать такие вопросы со свежей головой. Против решительно выступил Гранди:

— То, что мы начали, надо закончить немедля, сегодня же ночью. Я против перерыва. — Гранди говорил так, словно давал указания своим единомышленникам. Про себя он подумал: «Перерыв равнозначен провалу, через час все мы окажемся под арестом. Это в лучшем случае». Двор, набитый карабинерами, не ускользнул от внимания Гранди. Правда, начальник генштаба Амброзио тоже не сидит сложа руки…

Большинством голосов совет отказался от перерыва. Гранди снова потребовал голосования. Вотаре! Он предложил резолюцию — просить короля взять на себя всю полноту власти. Его поддержал Чиано. Атмосфера накалилась до предела. Министр Парески упал в обморок. Муссолини попытался спасти положение. Заговорил о последней встрече с Гитлером: фюрер верный союзник Италии, фюрер не допустит… Лучше бы он этого не говорил! Спросили о содержании переговоров. Муссолини отказался его разгласить. Что мог он сказать о беспредметной болтовне Гитлера? Сказал, что пока это тайна.

Шел третий час ночи. Гранди настаивал — вотаре! Муссолини устало махнул рукой. Лишь бы скорее кончилось заседание.

— Ва бене!.. — согласился он. — Хорошо.

За резолюцию Гранди проголосовало девятнадцать членов Большого фашистского совета, семь было против и два воздержались.

Муссолини встал.

— Вы вызвали кризис режима, — с угрозой в голосе произнес он. — Пеняйте на себя. Заседание закрыто.

Муссолини молча пошел к выходу. Скорца хотел отдать традиционный салют дуче. Муссолини отмахнулся, остановил его жестом.

Гранди попросил задержаться членов большого фашистского совета. Надо подписать резолюцию. Присутствовали все, кроме Муссолини и Роберто Ференачи. Сразу после голосования Ференачи незаметно бежал с заседания, отправился в германское посольство. На рассвете он улетел в Берлин.

Церемония подписания резолюции заняла немного времени. Но, когда расходились, было уже светло. В церквах звонили колокола, созывая католиков к святой заутрене. Никто из членов всесильного большого фашистского совета не ночевал дома — опасались ареста.

Бенито Муссолини решил немедленно действовать. Но было поздно. Пока шло заседание в Венецианском дворце, Амброзио, начальник штаба, уже принял меры. Войска бесшумно заняли телефонную станцию, штаб полиции, министерство внутренних дел. Отряды расположились близ королевской виллы. Поздно что-либо предпринимать! Муссолини когда-то скаламбурил по поводу Амброзио — это не пища для богов, не нектар и не амброзия… Зачем он отстранил старого начальника штаба Кавальеро — тот был человек недалекий, но преданный…

Утро Муссолини провел в своем кабинете, размышляя о случившемся. Хороший подарок к шестидесятилетию!.. Гитлер уже прислал ему подарок — сочинения Ницше. Двадцать четыре тома с закладками — там, где говорится о сверхчеловеке, стоящем по ту сторону добра и зла, о человечьем стаде, осужденном на вечное послушание воле господина. Гитлер написал ему на титульном листе первого тома: «Бенито Муссолини — единственному римлянину среди итальянцев»…

Геринг тоже передал подарок — бюст Фридриха Великого.

Подарок с символическим значением. Немцы признают величие дуче, не то что свои в Италии… Теперь вся надежда только на фюрера. Из головы не выходило вчерашнее заседание. Да, верна библейская мудрость — нет пророка в своем отечестве…

Днем Муссолини осматривал разрушения, причиненные Риму налетом англо-американской авиации, — последнее, что сделал он, пребывая у власти. К пяти часам был в королевском дворце. Король Виктор Эммануил пригласил его для аудиенции. Обычно король давал аудиенции по понедельникам и четвергам, но сегодня воскресный день. Значит, случилось нечто важное. Муссолини знал — что…

Король встретил его в маршальской форме. Дружески улыбаясь, он стоял у порога, раскинув для объятий руки. «Уже успел нарядиться», — Муссолини ревниво взглянул на военный наряд короля. Почтительно ответил на приветствие. Как трудно давалось это почтение!

Король торопился закончить разговор. Перед тем он только что совещался с Бадольо и своим бывшим советником Амброзио. Все решено. Король сказал:

— Мой дорогой дуче, не правда ли, как плохи наши дела! Да, да, очень плохи. В Италии все пошло прахом. Моральный дух армии так низок, солдаты не хотят воевать… Я понимаю, дуче, как тяжело вам сознавать, что вы стали самым ненавистным человеком в Италии… Не возражайте! Как ни горько, но это так. Единственный друг, который остался у вас, — это я. Я позабочусь о вашей личной безопасности. Рассчитывайте на меня… А наиболее подходящим человеком на ваше место считаю маршала Бадольо. Не правда ли?

Король не стал ждать ответа, сам кивнул головой, дав понять, что аудиенция закончена. Проводил Муссолини до двери.

Вот и все… Вот и кончилась власть…. Но испытания самолюбия еще не кончились.

Развенчанный диктатор вышел из королевского дворца. Его нагнал капитан карабинеров.

— Его величество поручил мне охрану вашей персоны.

Муссолини молча шел к своей машине. Что может он сказать капитану? Пусть охраняет… Капитан преградил ему дорогу:

— Пожалуйста, сюда. Мы должны поехать в другой машине, вот в этой, — капитан карабинеров указал на санитарную машину с непроницаемо матовыми стеклами.

В санитарку набилось полно людей — три карабинера во главе с лейтенантом, два полицейских агента в штатском и капитан, арестовавший дуче. Муссолини так и расценил всё — он арестован. Его отвезли в казармы Аллиеви. Вот цена королевской заботы о безопасности…

В тот же вечер маршал Бадольо сообщил по радио о том, что он сформировал новый кабинет. Бадольо, герой завоевания Эфиопии, получивший в честь этого события титул герцога Аддис-абебского, стал премьер-министром Италии. На старого маршала сразу свалился миллион забот, но первейшая из забот — сохранение порядка в стране. «Чернь» вконец распустилась. Поэтому едва ли не первый приказ маршала, опубликованный на другой день, звучал категорично и строго.

В нем было сказано;

«При создавшемся положении любое нарушение общественного порядка, как бы оно ни было незначительно и какой бы характер оно ни носило, представляет собой предательство и, в случае если оно не будет подавлено, может привести к самым тяжелым последствиям. Любые выступления должны быть подавлены беспощадно в самом зародыше. Необходимо решительно отказаться от допотопных методов изоляции, предупреждений, уговоров и убеждений. Войска должны выступать против нарушителей в полной боевой готовности и без всяких предупреждений открывать огонь на расстоянии, не останавливаясь перед применением минометов и артиллерии, совершенно так же, как если бы они сражались с неприятелем… В тех случаях, когда военнослужащие проявят малейшее намерение солидаризироваться с демонстрантами и не подчиниться приказу, они подлежат немедленному расстрелу».

Фактически это означало объявление осадного положения во всей Италии. Герцог Аддис-абебский, вице-король Эфиопии, почувствовал себя точно в покоренной колониальной стране…

5

Как вообще часто случается, разлад между двумя командующими союзными армиями — Паттоном и Монтгомери — начался с малого. Только позже он перерос во взаимную неприязнь.

Старинный сицилийский городок Энна находился в полосе наступления британской армии. Но канадская дивизия застряла где-то на южных подступах к городу, и американцы повели наступление с фланга. Через несколько часов старая крепость была в руках американцев. В штабе Паттона торжествовали: в древности сарацины осаждали Энну двадцать лет, теперь ее взяли за несколько часов… Но вечером ликование сменилось досадой и раздражением. Лондонское радио передало сообщение о том, что английские войска, осуществляя успешное наступление в центре Сицилии, с боями заняли Энну — горную крепость противника…

Вскоре восьмая армия Монтгомери, наступавшая вдоль восточного побережья острова, безнадежно застряла в знойных малярийных болотах между горами и морем. В штабе Паттона это вызвало злорадное торжество — англичане, как сарацины, будут теперь торчать на дальних подступах к Мессине и наслаждаться пейзажем дымящегося вулкана Этны.

Тем временем армия Паттона беспрепятственно продвигалась по дорогам Западной Сицилии, Она почти не встречала сопротивления. Итальянские солдаты, в значительной части жители острова, охотно сдавались в плен или дезертировали в свои деревни, Монтгомери с раздражением сообщил Черчиллю, что генерал Паттон разгуливает по острову, присваивает себе все лавры военных успехов и не желает наступать на Мессину. Британской армии приходится нести на себе всю тяжесть борьбы с немецкими войсками.

Премьер Уинстон Черчилль тоже негодовал. Решил поговорить об этом с Рузвельтом. Но встреча в Квебеке предстояла только в середине августа. Тем не менее он принял некоторые меры — нажаловался на Паттона.

Прошло по меньшей мере три недели, прежде чем американские войска предприняли наконец активные действия в восточном направлении. Только теперь им пришлось встретить сопротивление германских частей. До Мессины, к которой с двух сторон устремились обе союзные армии, оставалось всего шестьдесят пять километров, и Паттон с возрастающим нетерпением стремился ворваться в город, чтобы опередить англичан. Паттона бесило сопротивление немцев, но он ничего не мог сделать.

Именно в эти дни Джимми Пейдж, сотрудник интендантского управления армии Монтгомери, выехал в тридцатый корпус, чтобы согласовать какой-то вопрос о поставке продовольствия канадской дивизии. Это был его первый выезд на фронт за все время войны. С трепетом пробирался Джимми на попутной машине по узкой, извилистой и каменистой дороге на левый фланг армии. Он с юга обогнул дымящийся вулкан Этну. Бои шли в районе Тройны, которую никак не могли взять.

Тылы канадской дивизии стояли вдалеке от переднего края, но командир дивизии генерал Лис жил на командном пункте, и Джимми Пейдж должен был поехать туда, чтобы выслушать претензии генерала. С чувством человека, обреченного на смерть, лейтенант Пейдж пробирался пешком по горной тропинке к селению, скрытому в оливковых рощах. Можно было бы проехать туда проселочной дорогой, но это дальше, и главное, чего опасался Джимми, можно попасть на дороге под огонь вражеских самолетов.

Через час с четвертью Джимми и сопровождавший его канадский солдат подошли к селению, приютившемуся на склоне горы. Канадец, в коротких трусах цвета хаки, загорелый и худощавый, шел, казалось, не ощущая усталости, а Джимми Пейдж едва волочил ноги. Он с облегчением вздохнул, когда связной указал на крайний домик, сложенный из дикого камня, и сказал, что генерал Лис должен быть здесь.

— А где передний край? — спросил Пейдж.

— О, передний край дальше, — ответил канадец, — за теми дымами. Отсюда еще километров пять, если не больше…

Пейдж почувствовал себя в безопасности. Перешагнув через щель, вырытую во дворе, он вошел под низкий свод хинины. Генерал Лис был занят, и адъютант указал Пейджу на скамью у окна. Сам он расположился за кухонным столом, рядом с потухшим очагом, заваленным грудой окурков. Дверь в соседнюю комнату была открыта, оттуда доносились громкие, возбужденные голоса, и Джимми Пейдж оказался свидетелем любопытного разговора.

— Разве вы не видели горящих дымовых шашек? — сердито спрашивал генерал у стоявшего перед ним лейтенанта в американской авиационной форме. — Желтый дым — это сигнал для опознавания своих войск.

— Но они открыли огонь из всех зенитных орудий, — оправдывался летчик, — Мы думали, что это немцы…

— Неправда! — с негодованием воскликнул один из собеседников. — Мы открыли огонь после того, как самолеты пошли третьим заходом на нашу колонну. Я уверен, что этот болван видел желтый дым наших шашек. Поверьте, генерал, мы их жгли не жалея.

— Генерал, — снова заговорил летчик, — я едва спасся на парашюте… Прошу направить меня в американскую часть.

— Я так и сделаю, — сказал генерал Лис, — но отправлю вас с препроводительным письмом. Идите!..

Американский летчик и несколько канадцев вышли из комнаты. Пейдж вошел к генералу, но едва они начали разговор, как яростный рев моторов обрушился на крышу дома. Следом один за другим раздались близкие взрывы. Все бросились к выходу. Самолеты уже исчезли, по за садом медленно опускался столб пыли, поднятый взрывом. Пейдж едва успел нырнуть в щель. Над головой снова пронеслись пикирующие бомбардировщики, и снова с отвратительным свистом вниз полетели бомбы. На этот раз они упали гораздо дальше. Американский летчик сидел в щели рядом с Пейджем. Когда бомбардировщики скрылись, он сказал:

— Это ребята из нашей части… Сегодня мы должны были бомбить Тройну.

Генерал Лис выбрался из щели, отряхнул с себя пыль. Он был бледен и зол.

— Соедините меня с Паттоном, — приказал он связисту.

Солдат принялся вызывать штаб седьмой армии.

— Послушайте, — заговорил Лис, когда на проводе появился генерал Паттон, — в чем мы провинились, что ваши летчики непрестанно нас бомбят?

— Вы уверены, что вас бомбили американские летчики? — спросил Паттон.

— Настолько уверен, что в доказательство пришлю вам вашего пилота, которого сбили мои танкисты… Нельзя ли задержать авиацию до тех пор, пока мы возьмем Мессину?

Паттон положил трубку полевого телефона. Он в самом деле подумал — не задержать ли пока на аэродромах свою авиацию…

Английские и американские войска медленно продвигались вперед. 16 августа один американский полк высадился близ Фальконе в тылу у немцев, километрах в пятидесяти от Мессины. Но пока десантные корабли шли ночью к месту высадки, деревню Фальконе уже заняли американские передовые части. Немцев здесь не было. Патрули встретили десантников на берегу. Оказалось, что немцы уже покинули Мессину, эвакуировали через пролив войска и вооружение. Теперь следовало напрячь все силы, чтобы опередить англичан и вступить раньше их в покинутый немцами город. Продвижение задерживали только взорванные мосты и разрушенные дороги.

Вскоре после рассвета 17 августа передовые части третьей американской дивизии вступили на окраину Мессины. В половине девятого пехотинцы вышли на площадь у городской ратуши. Несколькими минутами позже на автомобиле по дороге из Катании примчался сюда же английский полковник.

Он бросил свои передовые части и один, без войск, ворвался в город, чтобы заявить о том, что именно англичане первыми захватили Мессину. На площади полковника встретил улыбающийся американский капитан…

Генерал Паттон торжествовал — бег с препятствиями выиграли его войска. А Монтгомери ощутил еще большую неприязнь к своему американскому коллеге.

Глава шестая

1

С Калиниченко Андрей встретился на вокзале в Ораниенбурге в начале лета. Познакомила их Галя Богданова, «докторша», как по-старому называла Груня свою подругу. В Ораниенбург Груня и Воронцов поехали навестить земляков. Так, во всяком случае, Андрей объяснил Мюллеру свою просьбу отлучиться из мастерской.

Галина встретила их на перроне, залитом солнцем. Она была в сереньком платьице, и Воронцов издали увидел ее, как только вышел из электрички. С перрона, влившись в поток пассажиров, прошли в зал ожидания. Здесь было прохладнее и после яркого света казалось сумрачно, почти темно. Когда глаза привыкли к полумраку, Андрей увидел человека, сидящего на скамье в дальнем углу. Коротко подстриженный, с крупными чертами лица. На вид ему можно было дать лет тридцать, может быть тридцать пять. В синем комбинезоне и темной рубашке неопределенного цвета, он походил на заводского рабочего.

— Вот это он, — сказала Галина. — Мы пойдем пока погуляем.

Девушки прошли дальше, а Андрей сел на скамью рядом с Калиниченко.

— Здравствуй, — негромко сказал он, не поворачивая головы, — я Воронцов.

— Знаю, Галина мне говорила… Проверять друг друга нам нечего. Обойдемся без отдела кадров. — У Калиниченко был глухой, точно простуженный голос. Он сразу приступил к делу.

В Ораниенбурге много лагерей иностранных рабочих. Почти при каждом большом предприятии. Настроения разные, но подпольная группа начинает расширять свое влияние. Приходится кустарничать. Листовки пишутся от руки. На прошлой неделе в деревообделочном цехе вспыхнул пожар. Виновных не нашли, но полиция насторожилась. Через Садкова удалось завязать связь с группой французов. Андрей уже слышал эту фамилию от Галины. Садков связан также с «Европеише унион» — с немецкой организацией. Возглавляет ее зубной врач. Калиниченко должен с ним встретиться в ближайшее время. Пока еще неясно, что из себя представляет организация. Есть основания предполагать, что в ней участвуют германские коммунисты.

Калиниченко спросил — чем может быть полезен Андрей? Нет ли у него на примете надежных людей, которых можно привлечь для работы, или вот если бы достать радио?..

Калиниченко сказал об этом как о чем-то совершенно несбыточном.

Нет, у Андрея никого нет, В пуговичной мастерской Воронцов — единственный русский. Впрочем, есть немец, солдат-отпускник; может, спросить у него, сказать, что самому охота послушать радио. Он дальний родственник хозяина мастерской. Кажется, стал дезертиром. Недавно даже ночевал тайком у Андрея в кладовке. Ведет очень странные разговоры…

Андрей рассказал о знакомстве с Францем Вилямцеком. Он после того раза встречался с ним еще дважды. Вилямцек ходит теперь в штатской одежде. Последний раз появился ночью, попросил разрешения переночевать. Тогда и сказал, что не вернется больше на фронт. Исчез рано утром, перед тем как рабочие пришли в мастерскую. Андрей начинает думать, что Вилямцек антифашист. Но кто его знает!..

— Так, может быть, его можно использовать? — спросил Калиниченко. — Эх, если бы удалось нам достать приемник!.. Вся работа стоит из-за этого. Мы могли бы наладить распространение сводок с фронта.

Зал опустел. Из предосторожности они решили выйти на улицу. При свете дня Андрей заметил болезненный румянец на щеках Калиниченко. Иногда он отрывисто кашлял, прикладывая платок ко рту. Пошли вдоль липовой аллеи. Деревья цвели, распространяя нежный аромат, заглушавший все другие запахи. Встретили Галину и Груню. С ними были еще две незнакомых Андрею девушки с забинтованными по локоть руками. Остановились, поздоровались, и девушки, немного приотстав, пошли сзади.

— Ты знаешь, почему у девчат забинтованы руки? Не хотят работать на немцев. — Калиниченко тяжело закашлялся. Так тяжело, что должен был остановиться. На платке появилось пятнышко крови.

— Ты нездоров? — спросил Андрей.

— Так, ерунда… Галина говорит, что-то с легкими. Пройдет… Так я говорю — знаешь, почему у них забинтованы руки? Обожгли кислотой. Пятнадцать девчат. Работают на химическом комбинате. Сделали вид, будто нечаянно. Представляешь себе, молодые девчонки, а какая сознательность. Галина расплакалась, когда рассказывала. Она сама же их и надоумила. Боль страшная, и шрамы останутся на всю жизнь… За это ордена надо давать, когда вернутся на родину… Конечно, есть и другие. Вроде вон той — Гараськи блудной, как ее называют. Работает переводчицей…

Калиниченко указал на разряженную, с навитыми кудряшками девчонку с остреньким личиком. Она шла под руку с германским солдатом.

— Да, кажется, я ее знаю, — сказал Андрей. — В одном эшелоне ехали. У нее еще подружка была, Оксанка. Из села они двое и уехали добровольно. Оксанка тоже здесь крутится. Путались с офицерами, теперь на понижение пошли — с солдатами. Такие… — Калиниченко зло выругался. — Однако давай-ка свернем в сторону, не надо, чтобы она нас видела вместе. От Гараськи всего можно ждать.

По свернуть уже было некуда. Гараська прошла мимо, демонстративно прижавшись к солдату, и окинула их пренебрежительным взглядом. Всем своим видом она словно хотела показать, что ей нет никакого дела до окружающих. Пусть думают что хотят…

— Здравствуйте! — вызывающе и снисходительно поздоровалась она с девушками, шедшими позади Андрея и Калиниченко.

Девушки не ответили, будто и не заметили Гараськи.

Тесной улочкой прошли на окраину города, присели на пригорке, нагретом солнцем. От железнодорожной насыпи их отделяла выемка, заросшая травой и кустарником. За насыпью снова тянулись заводские корпуса, трубы, заборы, какие-то мачты.

Девушки выбрали себе место неподалеку, сели в кружок и заговорили о чем-то своем. Но Андрей видел, как Галина, увлеченная будто бы разговором, то и дело поглядывала по сторонам — следила, не появится ли кто посторонний. Калиниченко продолжал рассказывать. Ни время, ни болезнь не ждали. Калиниченко совсем не был уверен, что кашель, о котором он так небрежно говорил, не свалит его с ног не сегодня-завтра. Ему нужен надежный помощник, а Андрей, судя по всему, мог бы им стать.

В Ораниенбурге есть концлагерь — Заксенхаузен. Его и отсюда видно — вон там, чуть правее завода. Калиниченко указал рукой, но Андрей ничего не увидел в отдаленном нагромождении строений. Лагерь, считай, в самом Берлине. С заключенными удалось наладить кое-какую связь. Вот уж страшнее страшного, что там происходит. Двум заключенным помогли бежать из этого ада. Несколько дней они жили под нарами в рабочем лагере. Потом через Садкова их переправили куда-то в деревню.

— Ты представляешь себе, — волнуясь и вновь переживая рассказы узников, говорил Калиниченко, — один был санитаром, другой из штрафной роты. Это в концлагере есть штрафная рота! На штрафниках проверяют прочность армейской обуви. Там за забором есть семисотметровая дорога в форме восьмерки. Идет она по искусственно пересеченной местности — по песку, через заболоченный участок, потом какой-то овраг, дальше — скалистый грунт, щебень, проселок. Одним словом, то, что бывает в натуре… Штрафникам дают обувь и заставляют их ходить строевым шагом с утра и до ночи. Так каждый день, а сзади собаки. Как кто отстанет, рвут на части. В общем, работают на износ, конечно не обуви, а людей… Штрафник, которого удалось спасти, почти два месяца петлял по этой восьмерке. Выжил каким-то чудом. Иные не выдерживают и недели. А обувь передают другим, и так, пока не стопчут… Это германское интендантство заключило договор с лагерем на испытание солдатской обуви. Вообще, лагерь слывет экспериментальным. Там испытывают все — от обуви до каких-то таинственных ампул с ядом. Недавно в лагере произошло чрезвычайное происшествие. Это рассказывал бежавший санитар. На русском пленном испытывали действие ампулы, заставили раскусить ее. Убеждали, что это лекарство. Наблюдала целая комиссия. А он раскусил и в них плюнул — успел-таки! Кремень-человек! Германского чина, на которого попал плевок, не удалось спасти. Человек погибает от одного прикосновения яда к слизистой оболочке. И суматоха же поднялась в лагере после этого!

Андрей уже заметил, с какой восторженной гордостью говорил Калиниченко о людях, самоотверженно борющихся в фашистском плену, — о девушках, кислотой сжегших себе руки, чтобы не работать на немцев, о «кремне-человеке», который плюнул ядом в лицо фашисту. И Андрея заставил он рассказать, как бежали они из-под расстрела, как безоружные, даже безрукие, дрались с конвоирами.

— Вот так и надо! Правильно! Ты только послушай, Андрей, послушай только, что это значит — русские люди! — Калиниченко сжал кулак и разглядывал его, будто удивляясь: силища! Перевел глаза на девчат. — А Галина Даниловна, думаешь, не такая? Ты, может быть, знаешь ее больше меня, а я сразу увидел — гордая и сильная. Беречь ее надо. — Калиниченко снова закашлялся, — Слабею я, Воронцов, вот что горько. Иной раз утром такая слабость возьмет — думаешь, и не встанешь. Так я что делаю: корить себя начинаю — а еще большевик! Мямля ты, а не большевик, Калиниченко, — распустил нюни!.. Глядишь, и встанешь, расходишься, и ничего… А если бы силы, так я бы так развернулся… Приемник нам где-нибудь раздобыть. Вот что надо…

Они говорили, то отвлекаясь, то возвращаясь к теме, ради которой приехал Андрей в Ораниёнбург. Условились, что связь будут поддерживать через Груню либо через Галину Даниловну. А насчет приемника Андрей подумает. Кто знает, может удастся…

По поводу иностранных рабочих немного поспорили. Андрей не против того, чтобы привлекать их к работе, — конечно нет, но действовать надо осторожно. Калиниченко вспылил:

— Так что же, лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» теперь отменяется? С каких это пор, позвольте узнать?!

— Нет, наоборот, против фашизма должны объединиться все силы. Я говорю только, что надо привлекать осторожней. Один неверный шаг может все погубить.

— За свою жизнь боишься?

Андрей потемнел:

— Ну, знаешь, Калиниченко… Мы с тобой поругаемся.

— Да нет, что ты… Не сердись на меня, Воронцов. — лицо у Калиниченко стало вдруг добрым и озорным одновременно. — Он улыбнулся. — Ты меня извини… Взбрело вот и голову подразнить. Я же сам знаю, что мы с тобой одной породы… Для меня жизнь нужна там, дома, чтобы жить. А здесь — чтобы бороться. Чем ни чем, а бороться… Ох, и лют же я, Воронцов, лют!.. А иностранцев на себя возьму. Им же тоже помогать надо. Гляжу иной раз, ну как малые дети — хотят и не могут… Есть у меня мыслишка по поводу лагеря. В нем как-никак люди со всей Европы собраны. Наших, конечно, больше всего. Вот бы восстание устроить. Оружие у охраны отнять. Ты представляешь, что бы тогда было! Восстание почти в самом Берлине, почти в самой берлоге зверя… Даже дух захватывает!.. Ну ладно, тебе не пора ехать? Мечты всё, мечты…

На вокзал пошли провожать все вместе. Вскоре подошла электричка. Груня осталась очень довольна знакомством с девчатами. Всласть хоть наговорилась, хоть услышала украинскую мову… Андрей тоже остался доволен. Доволен встречей и разговором с Калиниченко. Вот кого не согнешь… Несокрушимый… Этот не станет тлеть.

2

После «отпуска» Франц перешел на нелегальное положение, точнее — стал жить под другой фамилией. С «Вилямцеком» он закончил дела чин по чину, даже заехал в комендатуру и открепился. Это чтобы не цеплялись потом и не вздумали бы искать рядового Вилямцека Франца, прибывшего в Берлин в бомбенурляуб. Франц своими глазами видел, как писарь перед его фамилией записал в регистрационной книге: «Убыл к месту службы». Теперь все в порядке.

В канун своего мнимого отъезда на фронт Франц лежал рядом с Эрной. Она положила голову ему на плечо и вздохнула:

— Опять ты, Франц, уезжаешь… Когда это кончится? Я так устала…

Франц высвободил руку, приподнялся на локте, пытаясь в темноте разглядеть лицо Эрны.

— Послушай, Эрна, что хочу я тебе сказать… Я больше не поеду на фронт. Останусь в Германии. Мы будем встречаться с тобой…

— Не надо, Франц. Ведь это несбыточно… Ты сам хорошо знаешь. Вот ты уедешь, — Эрна всхлипнула, — уедешь на фронт, и, может быть, мы никогда не увидимся… Ах, если бы действительно было так, как ты говоришь!

— Так это и будет, Эрна. Выслушай меня до конца… Ну будь умницей, не надо плакать. — Франц щекой вытер слезы на лице Эрны. — Я не хочу больше воевать. Слышишь? За что должны умирать люди на фронте? Думала ты об этом? Чтобы потом меня, как Кюблера, снова бросили в концлагерь? Чтобы надо мной издевались гестаповцы, или чтобы я, как нищий, ходил и выпрашивал работу… Нет, нет, я не хочу, Я никуда не поеду. Лучше останусь в тылу дезертиром.

Большего Франц не мог сказать Эрне. Вопреки ожиданиям, она очень спокойно отнеслась к его словам. Признаться, Эрна и сама об этом подумывала, только не решалась сказать. Она сразу поставила дело на практическую ногу. Прежде всего, где будет жить Франц? Может быть, у ее стариков. Ведь это тоже опасно — быть дезертиром. И все же, конечно, лучше, чем ехать на фронт. Она согласна с Францем. В наше время, если о себе не подумать, то кто о тебе подумает?..

За три недели, которые Франц провел в семье, он кое-что все-таки сделал. Как Эрна на него ни ворчала, Франц несколько раз отлучался из дому. Кое с кем удалось встретиться. На первое время жилье обеспечено; возможно, удастся получить и работу, даже с броней, чтобы легализоваться. Встретили его настороженно, но обещали помочь.

Побывал Франц и в Кепенике у жены Кюблера. Она ничего не знает о муже. Ей сообщили только, что он в Бухенвальде. Франц рассказал, как арестовали Рудольфа. В тот вечер они условились встретиться с ним «у грубого Готлиба».

— Так, значит, вы… — фрау Кюблер не договорила. Значит, Франц тоже подпольщик. Она иначе стала к нему относиться, — Если что нужно, я охотно помогу вам, — сказала она. — Но имейте в виду, за мной, возможно, еще продолжают следить. Будьте осторожны.

Легко сказать — быть осторожным. Францу казалось, что он действует, как опытный подпольщик, но только случайности, вероятно, избавляли его от беды. Без раздумья Франц согласился добыть Андрею радиоприемник. У него такой есть. Он его привезет. Надо лишь кое-что переконструировать.

Андрею стало не по себе, когда во двор мастерской въехала подвода с искусственным льдом и человек в надвинутой на самые глаза кепке, сидевший на козлах, подмигнул:

— Куда сваливать лед, любезный?

Андрей не ответил.

Потом Франц шепнул:

— Снеси пару брусков на кухню. Коробку возьмешь здесь, — он указал на груду жестяных обрезков, оставшихся после штамповки пуговиц. — Я сегодня зайду.

Он пришел вечером, все разобрал, что-то выбросил, что-то оставил. Для следующего раза просил Андрея приготовить паяльник, а лишние детали захватил с собой — где-нибудь выбросит. Иной раз Андрею казалось, что перед ним провокатор — слишком уж до легкомыслия смело ведет себя Франц.

В мастерской он появлялся самое большее через час после того, как уходили рабочие. Андрей еще занимался уборкой, а Франц уже присаживался к столу в каморке и начинал колдовать над аппаратом. Что-то паял, перематывал, вычерчивал какие-то схемы. Он обещал — приемник будет что надо. Главное, маленький. Пусть Андрей подождет немного. Еще несколько дней.

Уходил Франц не поздно, чтобы не появляться ночью на улице. Но где он жил, что делал этот немецкий солдат-дезертир, Андрей не имел никакого понятия. У Андрея появлялось иной раз намерение отказаться от услуг Франца, но слишком уж был велик соблазн получить радиоприемник. Однажды он спросил Франца:

— Зачем вы подвергаете себя такому риску?

— Вы по поводу этой мышеловки? — Франц кивнул на кладовку. — Действительно мышеловка — выйти из нее можно только через мастерскую. Для конспиративной работы совсем не подходит.

— Но Андрей говорил о другом.

Нет, вообще. Какой вам смысл? Ну, решили не возвращаться на фронт, хорошо. Сидели бы где-нибудь и ждали, когда кончится война. К чему подвергать себя такой опасности.

Франц усмехнулся — русский все еще не верит ему. Проверяет настроения.

— А почему бы вам самому не сделать этого? Разве приемник нужен вам одному? — Он откровенно намекнул, что знает о существовании какой-то организации русских.

— Ну, я другое дело… — Андрей снова насторожился.

— Так вот что я вам скажу, товарищ Андрей, — Франц отодвинул паяльник и встал. — В том-то и была наша трагедия, что мы слишком долго сидели и ждали. В том числе и я сам. Я говорю о рабочих Германии. Иные так и не избавились от этого состояния, какой-то спячки, вызванной террором и робостью. Другим удалось очнуться, в том числе мне. Так неужели же вы серьезно хотите, чтоб я снова впал в состояние, которое по-по-ученомуназывается анабиозом? Не верю, что вы можете так думать. Вы просто меня проверяете, Андрей. Впрочем, это так и должно быть. В ваших глазах я только немец — значит, враг. В лучшем случае — шкурник, желающий спасти себя от фронта. Так ведь?

— Нет, зачем же… — уклончиво ответил Андрей. Он не хотел ни возражать, ни соглашаться. Попробовал лишь объяснить. — Мы всегда верили в сознательность германского рабочего класса. И, прямо говоря, во многом ошиблись. Очевидно, недооценили некоторых психологических особенностей… Я скажу вам о своих настроениях — в двадцать третьем году мы, мальчишки, мечтали бежать в Берлин помогать вам делать революцию. А в газетах обращались к полякам: «Польша, стань мостом, но не барьером!» Все это я хорошо помню… А через двадцать лет меня пригнали в тот же Берлин как невольника-пленного. Может у меня после этого закрасться сомнение?

— Вы правы, Андрей, но…

— Подождите, дайте закончить, — Андрей остановил Франца движением руки. Он разгорячился, жаль, что он плохо говорит по-немецки, его охватил пыл спора, горечь старых разочарований. — Когда-то мы посмеивались, считали анекдотом, что в Берлине революционеры во время восстания боялись помять газоны и клумбы. Но дело здесь глубже — не хотели нарушать привычный орднунг — порядок. Разве не так? Это продолжается до сих пор.

— Нет, не верно! — В этом Франц уж никак не мог согласиться с русским. — Причина не в этом. У нас ведь не было партии с таким большим опытом, как у вас. Я говорю в том смысле, что мы не были так связаны с массами. Мы во многом оставались сектантами. Это наше несчастье, но разве можно считать, что германский народ виноват во всем, что сейчас происходит?

— Да, — Андрей ответил жестко, словно отрубил. — Да, можно. Иначе я должен буду считать виновным себя, что не бежал мальчишкой в Берлин. Винить свой советский народ, который не сделал вам тогда революцию. А революции делают сами, без чужого вмешательства. Вы говорите, что были комсомольцем, и все же вы пошли против Советского государства. Не правильнее ли было немного раньше и более активно идти против Гитлера?.. В том-то и беда, что в психику немецкого рабочего, крестьянина, интеллигента проник дух подчиненности. Каждый кому-то должен подчиняться — ефрейтору или мастеру, инструкции или приказу. Подчиняться бездумно, безоговорочно…

Франц уже не рад был, что завел разговор. Как разгорячился Андрей! В чем-то он прав, но не во всем.

— Я не во всем с вами согласен, — сказал Франц. — Я докажу вам это на деле…

Работа подвигалась медленно, но вскоре приемник все же был сделан. Франц что-то подкручивал, налаживал, и вдруг в матово-черной трубке послышался рокот, сквозь который доносились отдельные слова. Франц торжествующе поднял голову, снял наушники. Шепотом, таким же тихим, как звуки, доносившиеся из трубки, сказал:

— Слушай… Москва! — он настороженно поднял указательный палец.

Андрей прильнул ухом к черному пластмассовому кружку. Москва!.. Для него вокруг ничего больше не существовало. Говорит Москва!.. Ему показалось, что он узнает голос диктора, Левитан… Конечно, это Левитан. Сначала Андрей не мог вникнуть в содержание его слов. Что он читает? Не все ли равно… Главное — говорит Москва! Вдруг он затаил дыхание. Левитан читал: «Таким образом, немецкий план летнего наступления нужно считать полностью провалившимся. Опыт боев на Орловско-Курском направлении…» В приемнике что-то хрустнуло и замерло. Андрей нетерпеливо повернул голову к Францу, но тот уже сам принялся исправлять повреждение. На это понадобилось две-три минуты. Когда включили, Левитан повторял приказ Сталина… Трубка умолкла, а Воронцов все держал ее в руке — кончиками всех пальцев. Франц спросил:

— Что передавали?

— Наши войска отбили наступление… Под Курском. Большие трофеи. Ты понимаешь, как это здорово! — Андрей перешел на «ты». Он ликовал. — План гитлеровского наступления сорван. Третий раз сорван — под Москвой, под Сталинградом, теперь под Курском… Семьдесят тысяч убитых, подбито три тысячи танков…

— Ты говоришь о немецких потерях? — спросил Франц.

— Ну да, о чьих же! — Он посмотрел на Франца и осекся. На лице Франца отразилось страдание.

— Да… Я не могу, Андрей, разделить вашей радости… У меня это вызывает другие чувства. Прежде всего злость к тем, кто виноват в их гибели. Не к русским, нет… Там ведь погибли мои товарищи. Я немец, Андрей, и в этом сейчас наше различие. В отношении к тому, что мы услышали.

Воронцов понял. Как ярко предстал перед ним этот человек, в котором он еще до сих пор сомневался. Он схватил его руку и стиснул:

— Ты прав, Франц!.. Если бы ты сказал иначе, я бы усомнился в твоей честности… Только так и должен был ты говорить! Только так! — Андрей еще раз крепко сжал руку Франца.

Франц несколько растерялся от этого бурного излияния.

— Очень хорошо, что ты понял меня, Андрей… Приемник готов, но его лучше переносить по частям. В следующий раз я его разберу.

Они спрятали аппарат под полом, сверху завалили старыми штампами, железной рухлядью, и Франц Вилямцек ушел из мастерской. Во дворе он заранее выломал в заборе доску и мог через этот лаз проникать в переулок.

Два дня спустя Франц пришел опять, разобрал приемник, оставил схему, как его собрать. В следующее воскресенье аппарат переправили к Калиниченко. Везли его Груня, Андрей и Галина Даниловна, приехавшая специально в Берлин, Ехали в разных вагонах.

3

И все же они встретились — Регина с Янеком Касцевичем, носившим в Испании имя капитана Фернандо, встретились при невероятном стечении обстоятельств — через четыре года после того, как их пути разошлись, где-то там под Сантандером, на побережье Бискайи…

Восстание в варшавском гетто близилось к трагическому завершению. Это всем было ясно: и защитникам и генералу полиции Штруппу, который возглавил карательную экспедицию. Три недели отчаянного сопротивления неопытных и безоружных людей не принесли успеха повстанцам. День за днем эсэсовцы все теснее сжимали кольцо и с невероятной жестокостью истребляли евреев. Повстанцы еще держались в районе Мирановской площади и в прилегающих к ней кварталах, но конец был близок. Остальная часть гетто превратилась в руины. Эсэсовцы методически жгли дом за домом, взрывали здания, замуровывали подвалы, заливали водой колодцы, выкуривали газом повстанцев из канализационных труб и туннелей.

Генерал-майор Штрупп сообщил в одном из своих донесений в Берлин на Принц-Альбрехтштрассе:

«Сопротивление, которое оказывали евреи и бандиты, могло быть сломлено только при безжалостном использовании всей нашей силы и энергии как днем, так и ночью.

Чем дольше длилось сопротивление, тем более жестокими становились солдаты войск СС, полиция, солдаты и офицеры германской армии. Они выполняли свой долг неуклонно, в духе тесного товарищества и являли собой образцы солдат. Они работали с раннего утра и до поздней ночи.

Только лишь путем непрерывной и неустанной работы всех вышеуказанных лиц мы смогли захватить 56 055 евреев, истребление которых учтено нами. К этому надо добавить евреев, убитых во время взрывов или пожаров. Их число не поддается учету. Но некоторые данные указывают, что от 3 до 4 тысяч евреев еще находятся в подземных пещерах, убежищах и канализационных трубах. Поэтому решено не прекращать операций широких масштабов до тех пор, пока не будет убит последний еврей».

Генерал полиции Штрупп посылал из Варшавы, как с фронта, ежедневные донесения Гиммлеру. Одного он не мог понять, откуда просачивается помощь блокированным в гетто евреям, как проникают туда поляки. Но это факт — поляки сражаются рядом с евреями. Над последним пристанищем повстанцев, над Мирановской площадью, развевается не только еврейский, но и польский флаг…

В этот майский весенний день, когда солнце так мягко заливало землю теплом и светом, Янек Касцевич спустился в сырые, холодные варшавские катакомбы. Лабиринт подземных туннелей, переходов, сооруженный много десятилетий тому назад для стока канализационных вод, тянулся под городом на многие километры. Теперь подземный лабиринт пригодился, варшавские катакомбы стали единственным путем, которым можно было проникнуть в гетто.

Янека предупреждали — в гетто все кончено, оружие больше никому не нужно, там некому драться. И все же Янек пошел вместе со Стасем — они же обещали привезти оружие, продукты, а главное — патроны. Не может быть, чтобы все было кончено!..

Согнувшись, иногда на коленях или даже ползком пробирались они по заброшенным канализационным трубам, толкая впереди себя узкие тачки на резиновом ходу. Их сделали специально, узкие и бесшумные, для катакомб. Такую тачку можно провезти под самым носом у немцев, и они не услышат.

Янек и Стась благополучно добрались до условленного места. Здесь колодец, прикрытый люком, выходил на поверхность. Но в колодце никто их не встретил. Может быть, и в самом деле все кончилось. Посовещавшись, решили, что Янек выберется наверх. Надо же предупредить повстанцев, что груз доставлен, как обещали.

Янек осторожно приподнял чугунную плиту и зажмурился от яркого света. Тесная улочка, заваленная грудами обломков, была тиха и пустынна. Только в отдалении раздавались редкие выстрелы. Он перебежал на другую сторону, дошел до угла, и в этот момент воздух потряс грохот тяжелого взрыва. Здание, возле которого Янек только что вылез из колодца, дрогнуло, стена медленно пошатнулась и рухнула, завалив и улицу, и колодец. Янек почувствовал резкую боль в плече. Вскочив на ноги, оглушенный взрывом, он бросился в ближайший подъезд сгоревшего дома. Крыши здесь но было, только стены. Солнечные лучи падали на почерневшие кирпичи, на балки, на разбитую лестницу, уходившую кверху. Прислонившись к перилам, Янек медленно приходил в себя. Он начинал сознавать, что попал в нелепую западню. Обратный путь отрезан. Что теперь делать? Что угодно, только не оставаться одному. Если стреляют, значит… Янек решил — он присоединится к восставшим, может быть к последним. А что иначе?

Спотыкаясь о камни, он пошел к выходу. Осторожный шорох и следом шум упавшего кирпича заставили его вздрогнуть и оглянуться. На площадке мелькнула чья-то фигура. Янек успел заметить только плечо и руку с самодельной гранатой. Инстинктивно выхватил из-за пояса пистолет, прижался к стене. Человек, притаившись, тоже стоял и ждал наверху. Это была женщина — она что-то спросила по-еврейски. Янек не понял. Снова тишина. Потом по-польски:

— Кто вы? Что вы здесь делаете? — Голос настороженный, тихий.

— Поляк, ищу, как выбраться из этой мышеловки… — Янек заткнул пистолет за пояс.

— Но как вы сюда попали? — женщина еще не покидала своего укрытия.

— Меня больше интересует, как отсюда выбраться. Я приносил оружие, но, кажется, уже поздно.

— Оружие? Где оно?!

Молодая женщина появилась на лестничной площадке. На ней был комбинезон, на голове косынка, из-под которой выбивались каштаново-медные волосы.

— Регина! — вырвалось у Янека.

— Фернандо!.. Это вы, Янек?.. Помогите мне спуститься.

Она сделала несколько шагов, дальше ступеней не было.

Янек протянул руку и застонал от боли.

— Что с вами?

— Не знаю. Верно, зацепило при взрыве.

— Да вы ранены! Смотрите, на плече кровь… Но подождите, неужели это вы, капитан Фернандо. Вы живы…

Регина спрыгнула вниз. Она еще держала гранату, такую громоздкую и неуклюжую в ее маленькой руке. Янек предупредил:

— Осторожней с этой консервной банкой. Кажется, вы не научились с ней обращаться… — Он взял у нее гранату и поставил на предохранитель. — Но как вы очутились здесь?

— После, после… Дайте я посмотрю, что с вами. — Она помогла Янеку снять куртку. Янек снова поморщился от боли. — Потерпите немного… Вот и всё!.. Чем бы только перевязать и продезинфицировать.

— Мы привезли немного бинтов и, кажется, йод.

— Где?

— Вон там. — Янек указал на развалины, засыпавшие выход из канализационного колодца. Регина не поняла, он пояснил: — Я, как сурок, вылез посмотреть, что происходит, и мою нору завалило взрывом. Попал в западню.

— Здесь есть другой вход в катакомбы. Пока надо хоть как-нибудь перевязать рану.

Регина попыталась разорвать сорочку на Янеке, но ткань не поддавалась, мешал шов на воротнике. Попробовала надорвать зубами. Прядь волос коснулась лица Янека, и на груди он почувствовал прикосновение губ и подбородка. Это длилось мгновение… Здоровую руку Янек положил на ее плечо.

— Как давно мы не виделись, Регина!..

Она подняла на него глаза, зеленые, цвета морской травы. Глянула и нахмурилась, отстранила руку.

— Ну вот и всё. — Затрещала разрываемая ткань, Регина наскоро перевязала рану. — Теперь идемте!

Янек отметил — Регина подчеркнуто называет его на «вы»…

Они поднялись по лестнице на площадку, где стояла Регина, через пролом, сделанный в стене, пролезли в соседний дом и снова поднялись — на верхний этаж. В разгромленной квартире они нашли пятерых мужчин. Весть, принесенная Региной, вызвала у них бурный восторг. Еще бы: на пятерых у них был один лишь пистолет и автомат с четырьмя патронами. Была граната, но Регина ее взяла с собой. Мужчины готовились к бою, немцы могли появиться в любую минуту! Если есть оружие, надо его быстрей перенести сюда.

В сопровождении двух парней, забинтованных, оборванных, грязных, пошли вниз за припасами. Спустились в подвал и отсюда проникли в катакомбы. Спутники Янека прекрасно ориентировались в темном, запутанном лабиринте. Скоро они добрались до того места, где Янек оставил тележки. Стася на месте не было. Ждать и искать не стали. Оружия оказалось не так уж много: два автомата, несколько дисков и десятка два гранат, настоящих, не самодельных! Был здесь пакет с медикаментами, консервы, сухари — все, чего давно уже не видели жители и защитники гетто.

Медикаменты и продовольствие дали нести Регине, а мужчины забрали оружие. Через полчаса группа вернулась обратно. Наверху их поразила царящая тишина. В комнате, где оставались трое, не было никого. Янек выглянул в окно и тотчас же отпрянул назад. Человек тридцать карателей толпились посреди улицы. Несколько человек фотографировались возле трупа старика, которого Янек перед уходом видел здесь, в комнате. Он так благодарно жал ему руку… Теперь старик лежал навзничь на груде щебня, и серая овчарка, спущенная с поводка, обнюхивала его лицо.

Янек знаком подозвал остальных. Один из парней сказал:

— Мы опоздали. Я знаю, отец выбросился сам. Я сделаю то же. Это конец всему…

Регина стояла у окна, стиснув зубы, бледная, ошеломленная, Заглянула в соседнюю комнату, там в крови на полу лежали двое убитых. Сказала, едва выдавливая слова:

— Сначала надо драться, а уж потом… — Повернулась к Янеку: — Вы спускайтесь вниз, Янек, дорогу теперь знаете. Спасибо вам…

Янек посмотрел на нее укоризненно:

— Я тоже останусь.

— Но мы решили погибнуть здесь, в гетто. — Это сказал сын старика. — Мы будем сражаться, а потом бросимся вниз… Вы уходите…

— Зачем прыгать, если есть лестница, — Янека разозлило настроение обреченности парня с забинтованной головой. — С немцами можно драться не только в гетто.

— Не спорьте, — сказала Регина, — оставайтесь, Янек, если хотите. Смотрите, немцы уходят!..

Эсэсовцы, как псари, сзывали собак, брали их за поводки. Несколько человек с ручным пулеметом уже направились в сторону площади. Янек сорвал с гранаты предохранитель и метнул ее вниз. Потом еще и ещё. Его двое спутников тоже стали метать гранаты, потом взялись за автоматы. Там, на улице, осталась на месте по меньшей мере половина фотографировавшихся немцев. Кара настигла их при завершении битвы за гетто. Но остальные, укрывшись за остатками стен, начали беспорядочно обстреливать дом, в котором, казалось, сопротивление было подавлено.

— Надо уходить, — сказал Янек. — Эсэсовцы окружают дом. Делать здесь больше нечего.

— Мы останемся здесь, — упрямо повторил парень с забинтованной головой.

Янек почти ненавидел его.

— Зачем?

— Мы должны умереть здесь.

— Потому, что умерли другие?

— Да.

— Вот уж глупо! Умирайте, если хотите. Регина, идемте, пока не поздно!

— Нет, я одна не пойду. Вы, кажется, тоже искали место, где бы…

— Я не видел выхода. Но теперь вижу, что драться можно и дальше. Разве фашисты враги только одних евреев? Что толку размозжить себе голову о мостовую! Идемте же, идемте!

Янек на миг представил себе Регину, лежащую на мостовой в позе старика. Он задохнулся.

— Идемте, идемте!..

Регина что-то сказала спутникам по-еврейски. Потом Янеку:

— Да, мы пойдем…

Сын старика подошел к окну, посмотрел вниз и тоже пошел за Региной.

Они спустились в подвал. Каратели не успели отрезать дорогу. Пробрались в катакомбы. Здесь они были в относительной безопасности. В колодце у тачек Янек нашел Стася — встревоженный, он уходил искать выход из подземелья, чтобы помочь товарищу. Все вместе тронулись дальше. Янек и Стась ползли впереди, толкая перед собой тележки.

4

К зубному врачу Ренчу, жившему где-то в западной части Берлина, поехали вдвоем — Садков и Калиниченко. Собралась с ними еще и Галина, но Калиниченко запротестовал — чем меньше людей, тем лучше. На квартире Ренча предстояла встреча с Гроскуртом, руководителем подпольной немецкой организации «Европеише унион». Калиниченко убедил Галину — он не хотел подвергать девушку излишней опасности. Управятся и одни. К тому же Галине надо забрать листовки. Вероятно, они готовы: Андрей никогда не подводит. Поехать они могут вместе, это почти по дороге. Заодно Садков познакомится с Андреем. Калиниченко давно это намеревался сделать.

В назначенное время Андрей ждал на скамье. Он уже поднялся и пошел навстречу друзьям, когда среди них увидел незнакомого блондина в поношенном белом макинтоше, в светлых роговых очках и без шляпы. Из осторожности Воронцов решил пройти мимо: кто знает, с кем они идут. Но Калиниченко остановил его.

— Знакомься, Андрей, это Константин, о котором я тебе говорил.

Константин поздоровался крепко и энергично.

На Андрея он произвел в общем хорошее впечатление.

Только уж слишком предупредителен, подчеркнуто вежлив…

К Ренчу ехать было еще рано, и они свернули на боковую аллею. Садков сказал:

— Знаете, друзья, я только теперь, только с вами почувствовал себя по-настоящему русским. Честное слово! После войны я получу право вернуться на родину. Будем надеяться, что это произойдет скоро. Русские взяли Белград и Орел…

— Теперь мы хорошо информированы. — Садков обратился к Андрею: — Кажется, мы вам обязаны приемником?

— Вероятно, Белгород, — поправил Воронцов. — Белград — это на Балканах.

— Да, конечно, Белгород! — Садков засмеялся. — Белгород… За эти годы я испортил себе язык. Вы поправляйте меня, когда заметите… А Орел — моя родина, но я не помню ее… И представьте себе, первое, что я услышал по русскому радио, — передачу о боях под Орлом… Поэтому я вдвойне благодарен вам, Андрей, за приемник.

Вот это уже совсем не понравилось Андрею. Он идет напичканный листовками, а Садков громко разглагольствует о приемнике, сводках, радиопередачах. Совсем ни к чему.

— Извините, мне еще нужно поговорить с Галиной.

Калиниченко согласился:

— Правильно. А нам с тобой, Константин, тоже пора. Опаздывать не следует.

Они разошлись. Андрей взял Галю под руку.

— Ну как, у вас всё в порядке?

— Да, конечно. За это время выявили еще десять офицеров. Калиниченко спит и грезит восстанием, мечтает о связи с Москвой. Говорят, появилась какая-то возможность списаться через Стокгольм. Из-за этого они и пошли сегодня к Гроскурту. Он из «Европеише унион». Ведь теперь мы связаны с немцами, французами, с бельгийцами. Про чехов вы знаете?

— Знать-то, я знаю, но что-то не нравится мне наш связной с иностранными группами. Впечатление сначала производит хорошее, но потом… Странный какой-то… Вот, Галя, вам последние листовки. Правда, немного что-то закапризничал ротатор. Такое старье. Сами не распространяйте. Только через доверенных людей. Да, еще вот что. Что, если бы вы познакомили меня с кем-нибудь из французов. Я сам хотел бы с ними поговорить.

— Это нетрудно сделать. Я бываю в их лагере. Есть, например, Симон. Он не так давно в лагере, но уже пользуется авторитетом. Отчаянный и веселый парень. Признался, что был с Испании. Но к Садкову вы несправедливы, Андрей, Он искренне хочет помочь нам.

— Возможно. Я ничего не имею против него. Просто первое впечатление.

Вдали появился полицейский патруль. Шуцман неторопливо шагал, постукивая себя по голенищу резиновой палкой. Андрей обнял Галину за плечи, склонился к ней близко-близко, Сейчас они походили на влюбленную парочку.

— Однако идемте отсюда, — шепнул он, — вам пора уезжать.

Галина вдруг рассмеялась, но не так искренне, как ей бы хотелось.

— А вы становитесь любезным лишь с появлением шуцмана… Но мне в самом деле пора. До свиданья, Андрей!.. До следующего воскресенья. — Она увернулась от Андрея, отбежала несколько шагов, махнула ему рукой, улыбнулась.

Как спокойно, как легко она держится. Словно не думает об опасности. Но Андрей знает, чего ей стоит эта внешняя беззаботность. На Галинины плечи легла почти вся тяжесть конспиративной работы…

Андрей следил за ней до тех пор, пока она, выйдя из сквера, не исчезла среди пешеходов.

Садков, вероятно, и раньше встречался с Гроскуртом. Он уверенно поднялся на второй этаж, нажал кнопку звонка и, когда дверь приоткрылась, оказал встретившей их женщине в белой косынке:

— Не может ли меня принять доктор Ренч? У меня болит коренной зуб.

— Пройдите…

Они вошли. Разделись в прихожей и сели за круглый стол. В комнате ничего лишнего. Плотные портьеры на окнах, свеженатертый пол и запах мастики, смешанный с запахом эфира или каких-то других медикаментов. На столе, покрытом зеленой плюшевой скатертью, иллюстрированные журналы. Садков принялся разглядывать картинки в книге Буша о веселых приключениях Макса и Морица. Вскоре в прихожей снова раздался звонок. Послышался мужской голос: «У меня болит коренной зуб». Потом женский: «Проходите…» Но посетитель прошел куда-то в другую комнату.

Доктор Ренч отпустил пациента и вышел из кабинета. Он был в медицинском халате с обшлагами, завязанными тесемками на запястье.

— Я к вашим услугам, — сказал он. — Кажется, все в сборе.

— Марта, — крикнул он в коридор, — я закончил прием… Прошу вас. Разрешите мне только сбросить халат.

Прошли в соседнюю комнату, расположенную в глубине квартиры. За низким курительным столиком сидели двое. Один благообразного вида, в пенсне, с явно обозначившейся лысиной, второй моложе, с подвижным лицом актера. Ренч не назвал их имен, только представил: «Это мои коллеги». Из рассказов Садкова Калиниченко знал: первый, более пожилой, — Гроскурт.

Человек в пенсне сказал, обращаясь к Калиниченко:

— Мы признательны вам, что вы согласились принять наше предложение о встрече. Не станем здесь играть в прятки. «Европейский союз» заинтересован в консолидации всех разрозненных демократических сил Германии. Мы рассчитываем объединить всех — от либералов, католиков до социал-демократов и коммунистов.

Садков переводил слова представителя «Европейского союза». Союз заинтересован в налаживании международных связей. Его конечная цель — демократическая Германия, освобожденная от фашизма. «Европейский союз» готов поддерживать любую организацию, выступающую против гитлеровской диктатуры, в том числе и группы сопротивления иностранных рабочих…

Смысл этой встречи на квартире зубного врача сводился к следующему: представители «Европейского союза» хотели бы с помощью русских товарищей связаться с советским правительством. Предпринимать самостоятельные шаги «Европейский союз» считает не вполне удобным. Для связи можно использовать один из существующих каналов. В частности, в Берлине живет шведский подданный, который время от времени бывает в Стокгольме. Через него можно бы переправить письмо советскому консулу, а оттуда в Москву.

Калиниченко сразу ухватился за эту идею. Дать знать своим! Рассказать, что они продолжают бороться, что не сдались, что затевают восстание,, Они готовы выполнить любое задание командования. Пусть только прикажут, пусть передадут по радио. Радиосвязь можно наладить. А если бы удалось согласовать действия с Советской Армией!

В Ораниенбурге одиннадцать рабочих лагерей, не считая Заксенхаузена. Там еще несколько десятков тысяч заключенных. Это же сила, черт потери! Сила! И если сбросить сюда на парашютах оружие, людей… В центре Германии — плацдарм восставших. Драться будут на совесть. Фашисты не возьмут их голыми руками, пообломают себе зубы… К тому времени, когда придет ответ, многое уже будет сделано. Офицеры, политработники возглавят ударные группы… У Калиниченко захватило дух от раскрывшейся перспективы борьбы. Да, они согласны написать письмо. Как практически это сделать?

Гроскурт предложил: лучше всего господину Садкову встретиться с тем шведом, о котором здесь упоминалось. Он работает паспортистом в отеле «Бристоль». Это недалеко от Унтер ден Линден. Его нетрудно найти. Не стоит откладывать дела в долгий ящик. Симпатические чернила Гроскурт достанет. Письмо должно носить самый безобидный характер. Лучше даже написать его на шведском языке. Симпатическими чернилами между строк можно многое сообщить.

Садков незамедлительно приступил к делу. В отеле «Бристоль» оказалось, что в Стокгольм собирается ехать не паспортист, а кто-то другой. Пришлось дважды побывать в отеле. Господин Эльбринг, работавший дежурным электриком, подтвердил, что он уже в курсе дела и готов выполнить просьбу. В Стокгольм он собирается ехать на той неделе.

5

Летним воскресным днем отправились в Грюнвальде в самую глухую часть леса. Ориентиром избрали приметный клен с мелкими лиловыми листьями. Удивительно даже, какой странный цвет у этого клена, словно дерево с Марса! Говорят, на Марсе растительность другого цвета, совсем не зеленая…

Французов привела Галина. Пришел Симон и второй, фамилию которого она никак не могла запомнить, хромой горняк из Северной Франции. Говорили о цвете кленовых листьев, но Симон не сводил глаз с русской девушки. Он и не скрывал своего восхищения. Жаль, что приходится пользоваться услугами переводчика. Тем не менее Симон спросил: неужели в России все девушки такие, как Галина! В таком случае — до чего стойкий народ русские мужчины! Что касается его, он уже сходит с ума при первой встрече. Симон смешно покрутил указательным пальцем около своего виска. Гильом, хромой шахтер, перевел на немецкий язык. Он добавил еще кое-что от себя по поводу балагура Гетье.

— Что так долго переводишь? — спросил Симон.

— Я предупредил Галину, что ты говоришь так всем девушкам… И если в один прекрасный момент немцы тебя повесят, ты даже из петли станешь глазеть на девчонок.

— Ну и очень глупо! Неужели для тебя будет прекрасным момент, когда меня повесят?.. Скажи Галине…

— И не подумаю! Я пришел разговаривать по делу. Говори сам.

— Ну, Гильом! — взмолился Симон. Он сложил, как на молитве, руки, а в глазах его сверкали веселые бесенята.

Гильом все же сказал Галине, что Симон хочет объясниться ей в любви, но без переводчика не может этого сделать. А ему, Гильому, уже надоело повторять одно и то же всем девушкам. Галина весело рассмеялась. Уселись на земле рядом с кряжистыми бурыми корнями, которым словно тесно было в земле и они лезли на поверхность. Веселый парень этот Симон! Он сам начал что-то говорить, жестикулировал, строил уморительные рожи, а Гильом вставлял свои комментарии. Французы захватили с собой кое-что из еды. Пикник должен быть как пикник. Симон даже извлек из кармана бутылку вина — какой-то рейнвейн. Он представляет себе, какая это кислятина. Когда после войны он пригласит Галину в Париж, вот это будет вино! А сейчас оно имеет только символическое значение.

Веселый разговор был в полном разгаре, когда к лиловому клену подошел Воронцов. Симон обалдел, увидев его. Так ведь это тот самый русский, с которым познакомил его Морен на демонстрации в Париже!

Симон пристально посмотрел на Андрея, чуточку еще сомневаясь, потом спросил:

— Извините, месье, вы никогда не бывали в Париже?

— Да, когда-то бывал. — Андрей уселся рядом с Галиной.

Воронцов сам ни за что не вспомнил бы этого подвижного, веселого парня с большим ртом и вьющимися, иссиня-черными волосами. Вопрос заставил внимательнее присмотреться к парню. Почему он спрашивает о Париже?

— Так, может быть, вы помните Шарля Морена? С завода Рено.

Как не помнить Морена! Андрей дружил с ним целый месяц. Неужели Симон тоже знает Шарля? Где он, как он живет?

Симон вскочил на колени, схватил Андрея за плечи. Он чуть не опрокинул все, что приготовили для пикника. Ну просто одержимый! Разве месье Воронсов не помнит Плас де Конкорд — Площадь Согласия?! А демонстрация, а привет Москве от двух веселых французов, а еще…

Гильом едва успевал переводить.

Андрей тоже наконец вспомнил. Они разговаривали тогда с Шарлем на тротуаре, а его приятель глазел на девчат-демонстранток, ни одну не оставил в покое. Так вот он каким стал, вот где довелось им встретиться! Тогда Париж демонстрировал в честь Народного фронта, в честь победы на выборах.

— Народный фронт! — Симон скривил губы. — Вы знаете, что они с нами сделали? Вот что! — Он вывернул карман блузы и окрутил его в жгут — так отжимают полотенце… Вот что сделали — вывернули и скрутили… Нас вместе с испанцами предали всякие даладье, бонкуры и прочие. Если бы этого не случилось, Гитлеру не видеть бы Франции как своих ушей. Уверяю вас в этом!.. Французскую компартию запретили как раз перед тем, когда надо было сражаться с ботами… Но нас тоже голыми руками не возьмешь. Если кто и сражался с немцами, так это коммунисты…

Гильом добавил:

— Один поляк мне рассказывал в лагере. Варшаву тоже защищали главным образом коммунисты, когда Гитлер напал на Польшу.

— Ясно. Как же может быть иначе… Давайте выпьем за нашу встречу, месье Воронсов… Вот когда мы дрались в Испании…

Было всего два алюминиевых стаканчика. Их наполнили и, конечно, передали русским друзьям. Но Симону очень хотелось чокнуться и выпить вместе. Симон уж что-нибудь да придумает! Он заставил Гильома налить ему вина в пригоршню. Подставил руки с таким видом, будто собирался умыться вином. Вино вытекало, но Симон все же успел «чокнуться» и хоть несколько капель да выпил. Андрей спросил:

— А вы успели побывать в Испании?

— Разумеется! Я еще там встречался с немцами… Против нас дралась их дивизия «Кондор». У этого кондора мы пообщипали перья. Знаете, с какой песенкой мы ходили в атаку? Хотите, спою?

Симон ни о чем не говорил без задора. Он непрестанно искрился, бурлил, постоянно был наполнен ощущением кипучей жизни.

— Хотите, спою? — повторил он и запел:

Над Неаполем солнце жгуче,

Как глаза моей милой,

Как глаза моей милой,

У Неаполя море сине,

Как глаза моей милой…

Как глаза моей милой…

Симон посмотрел на Галину. Она вынула шпильки, и косы упали ей на колени. Вероятно, тяжелые. Нет, у нее карие, темные глаза. Но Симон все равно поет про ее глаза:

На бульварах в Неаполе пальмы бросают тени,

Как ресницы на глаза моей милой,

На глаза моей милой…

Никто не понял слов песни. Симон объяснил — этой песне научили их итальянцы из бригады Гарибальди. Симон перевел содержание песенки Гильому, Гильом передал русским.

— Мы пели ее в Интернациональной бригаде…

Андрею давно не было так хорошо. Симон умел создать настроение. Куда-то отошло постоянно гнетущее ощущение внутренней скованности, которое не оставляло его в продолжение долгих месяцев плена. Оно редко его отпускало. Что бы ни делал Андрей, о чем бы ни думал во сне или наяву, это ощущение не исчезало. Словно он постоянно дышал несвежим воздухом, будто постоянно испытывал кислородное голодание. Сейчас Андрей будто вздохнул полной грудью.

— Знаете что, — сказал он, — сейчас мы тоже в Интернациональной бригаде. — Андрей лежал на траве, закинув руки за голову. — Я не был там, ни в Теруэле, ни в Аликанте, но борьба продолжается… Мы — интернациональные солдаты, попавшие в окружение.

— Верно! Верно! — воскликнул Симон. — Мы продолжаем то, что начали в Интернациональной бригаде в Испании. Тогда нас продали, предали… И еще раз предали в эту войну. Я говорю о Петэне, о Черчилле. Каждый делает по-своему. И все-таки мы своего добьемся. Не правда ли, месье Воронсов?

Андрею нравился непоколебимый оптимизм Симона. Разве сам он, Андрей, не оптимист? Конечно! Невзирая ни на какие удары судьбы. Может быть, только более трезвый.

— Конечно, добьемся, Симон. Все вместе. Скажите, среди французов в лагере есть офицеры? Вообще люди, знающие военное дело.

— Нет, месье Воронсов, у нас большинство офицеров оказалось на стороне Петэна, им удалось переправиться в неоккупированную зону Франции. Главным военным специалистом у нас считается вот он, Гильом. Бывший сержант и подрывник.

— Да, — сказал Гильом, — я воевал под Аррасом. Меня там и ранили. Недалеко от дома.

— Смогли бы вы возглавить небольшую группу, — обратился Андрей к Гильому, — но так, чтобы предварительно обучить ее? Чтобы люди умели стрелять, метать гранаты. Это первое, что надо.

— Из наших ребят каждый умеет это делать, — сказал Симон. — У нас нет офицеров, но все, кто попал в Германию, почти наверняка солдаты. Другие научились в маки. Мужчин во Франции сейчас вы не найдете — они либо в Германии, либо в горах. Это только меня сцапали совершенно глупо. Попал в нелепую облаву в Париже. Всех задержали в метро. Там были почти одни женщины и всего несколько мужчин.

Гильом не утерпел и сказал:

— Вот где тебе было раздолье!..

— Отстань! Тогда мне было не до этого. У меня за поясом и штанах лежала пачка «Юманите». Экземпляров двести. Вы представляете, что это значит — потерять двести экземпляров газеты.

— Но ты же вышел из положения, Симон.

— Конечно! Пока сигарные этикетки[11] проверяли документы, я познакомился с одной девочкой. Она согласилась вынести из метро газеты и раздать их своим знакомым. Сначала мы запрятали газеты в трубу. Нас долго держали возле метро перед тем, как пришли машины. Я видел, как моя новая знакомая вновь спустилась в метро и вышла обратно. Она подмигнула мне, что все в порядке. Я уверен, девчонка доставила «Юманите» по назначению.

Андрея интересовало все, что происходит на белом свете за пределами пуговичной мастерской, куда затиснула его судьба. До сих пор он мало что знал о сопротивлении во Франции, в Германии, в других европейских странах, порабощенных фашизмом. Значит, подполье существует, живые борются, и примером этому служит хотя бы рассказ этого французского парня… Жаль, что рассказывает он слишком мало и скупо.

Если можно так сказать, Андрей впитал в себя интернационализм с молоком матери. Любую неудачу революционного движения за рубежом он переживал как собственное большое несчастье. Разве только в одну Германию собирались ехать ребята из комсомольской ячейки? А Китай?.. Сколько волнений вызвали кантонские события! Андрей вспомнил, как ходили они в какой-то театр, несколько раз на одну и ту же пьесу только из-за одной полюбившейся им фразы. Герой пьесы под аплодисменты зала говорил: «Если придется мне умирать, я мечтаю умереть где-нибудь на баррикадах Бенареса». Не все даже знали, где такой Бенарес, — где-то в Индии. Но он был символом баррикад мировой революции, за которую каждый готов был сложить голову.

А приезд иностранных делегаций! Обычно они приезжали в Международный юношеский день. Встречи с ними превращались в праздник. И наиболее горячие, нетерпеливые ребята допытывались — почему, ну предположим в Бельгии, во Франции, комсомольцы не устраивают революции. Пусть начинают. Русские комсомольцы поддержат. Будьте уверены! В знак международной солидарности носили юнгштурмовки, перетянутые портупеями, — их переняли у красных фронтовиков Германии. Да и в ударных бригадах работали тоже во имя мировой революции. Считали, что у себя уже дело сделано, хотя и сидели сами на тощем пайке. Невозвратное, пылкое комсомольское время!..

Когда стал взрослее, трезвее, — интернационализм проявлялся иначе. Андрей вспомнил свою тайную зависть к Ван-ю-шинам — Ванюшиным, тайком уезжавшим в Китай, или к закадычному другу Губенко, ставшему испанским летчиком Мигуэлем Фернандесом. Андрей тоже просился в Испанию, но его не пустили, мобилизовали в армию.

Когда началась война, у Андрея в душе произошел будто какой-то надрыв: как же так — уж слишком просто фашизм захватывает европейские страны. Возникло сомнение — не слишком ли много надежд возлагалось на международную солидарность… Где она? Французы не пропустили оружие в республиканскую Испанию, а вскоре сами оказались под пятой Гитлера. И что получается? Где же те итальянские, немецкие, французские комсомольцы, которые клялись и, подняв кулак, говорили по-испански: «Но пасаран!» — они не пройдут! Значит, надеяться надо на самих себя. Андрей так и воевал в Финляндии, сражался с первых дней Отечественной войны на Западном фронте, отступая до самой Тулы. И он ни разу не слышал, чтобы где-то в Европе прозвучал лозунг «Руки прочь от Советской России!», как это было в гражданскую. Нет. Не вышло и так, как уверял какой-то писатель, — через двенадцать часов после начала войны произойдет мировая революция. Кто он такой, этот резвый писатель? Бодрячок! Мировой революции не произошло ни через двенадцать часов, ни через двенадцать месяцев. Но… Симон говорит о таких вещах, от которых становится светло на душе. Андрей опросил, зная наперед ответ француза:

— Так, значит, вы не сложили оружия перед фашизмом, не капитулировали перед ним?

— Ого! — Симон доже свистнул. — Как бы не так! Рейно, Даладье и вся их компания пытались разгромить компартию, запретили рабочим сопротивляться немцам в Париже. А мы боремся!.. Вы знаете, месье Воронсов, когда мы начали особенно упорно драться с фашистами? Когда Гитлер напал на Россию. Это было здорово, месье Воронсов! Против Гитлера объединились не только народы, пострадавшие от фашизма, но и правительства многих стран. Даже реакционеры, ненавидевшие Советский Союз, должны были поддерживать его борьбу против фашистской Германии. Это сразу ободрило людей, вселило надежду. Ведь без надежды человек не может бороться. Потерять надежду — значит потерпеть поражение. Мне рассказывал один моряк в Гавре, что в кораблекрушении люди чаще погибают не от жажды и голода, но оттого что они теряют надежду, уверенность в своих силах.

— В том-то и дело, — ответил Андрей, — в антигитлеровской коалиции, быть может, самое главное заключается в том, что она вселила веру в победу, укрепила волю к борьбе, дала возможность понять, что сообща можно разгромить даже такого врага, как Гитлер.

— Когда началась война Германии против Советского Союза, для нас все как-то стало яснее, все поняли, что народы ведут справедливую войну. А до этого было иначе. Я же говорю, что коммунистов чуть ли не обвиняли в измене, когда они предлагали защищать Париж от фашистов. Теперь этого никто не решится сказать, даже многие оголтелые реакционеры.

— Мы стали брать пример с вас, русских. Наша группа, например, называлась сталинградской. — Это сказал Гильом. — Мы назвали ее так после разгрома немцев под Сталинградом. Правда, меня вскоре взяли заложником… а вообще события на Восточном фронте точно барометр — каждый успех советских войск сразу отражается на обстановке во Франции.

— Этот барометр влияет не только на Францию, — Андрей засмеялся. — После битвы на Курской дуге мой хозяин тоже неожиданно подобрел. Предложил вдруг мне переселиться в чулан при кухне и отпускает из мастерской даже в будние дни… Все расспрашивает — не отберут ли русские у него мастерскую, если придут в Берлин. Вон о чем начинают подумывать!

С тех пор как в группе появился приемник, Андрей почти всегда был в курсе событий на фронте. Собственно говоря, пока у них еще не было настоящей, сформировавшейся подпольной группы, такой организации, к которой они стремились. Все они — Калиниченко, Садков, Галина Богданова, столяр Хомов, он сам, Андрей Воронцов, — мечтали о неизмеримо большем. Ну, вспыхнул деревообделочный цех, девчата обожгли кислотой руки и перестали работать… Но ведь этого мало! Правда, добыли приемник, а недавно удалось еще устроить самодельный гектограф, как во времена Софьи Перовской. Печатаются бледно-фиолетовые листовки. Конечно, все имеет значение, но это только начало. Но вот если удастся связаться с Большой землей…

Как-то само собой сложилось, что Калиниченко взял на себя диверсии, саботаж, Галина занималась вербовкой, Садков — связью с иностранными группами, Андрей стал не то агитпропом, не то военным советником. Но, конечно, каждому приходилось заниматься всем чем угодно. Андрей размножал листовки: это было удобнее всего делать в его кладовке. Садков добывал химикалии, а Галина сама порой распространяла листовки. Но главное, к чему стремились, к чему готовились, было впереди. Надо создать военную организацию, добыть оружие. Ах, если бы удалось связаться с Большой землей!..

Глава седьмая

1

Капитан Отто Скорцени проводил воскресенье в обществе старых приятелей. Они и затащили его в отель «Бристоль» пообедать, попросив метрдотеля устроить их в отдельной комнате. Вместе с капитаном Скорцени их было четверо. Собрались одни бранденбуржцы — бывшие сослуживцы по таинственному батальону «Бранденбург-80», давно развернувшемуся в дивизию особого назначения. Скорцени, человек могучего сложения, выше шести футов ростом, возвышался по крайней мере на полголовы над приятелями, хотя каждый из них в свое время проходил отбор в эсэсовские части, а туда, как известно, не берут ниже пяти с половиной футов.

Смуглое лицо капитана было иссечено шрамами — следы дуэлей студенческих лет. Они придавали капитану выражение свирепости, которое не исчезало даже в то время, когда Скорцени смеялся. Из-за этих шрамов он походил на темнокожего дикаря, воинственно размалеванного красками.

За обедом болтали о пустяках и предавались воспоминаниям.

— Мы как козыри, — смеясь воскликнул фон Фалькерзам, поднимая бокал, — с нас начинают ходить в первые дни войны. Выпьем за козырей!

Фалькерзам был известен как один из первых офицеров, награжденных рыцарским крестом за войну с Россией. С отрядом бранденбуржцев, переодетый в советскую форму, он накануне войны проник в глубокий советский тыл, устраивал диверсии. Их перебросили в запломбированных товарных вагонах под видом «технического оборудования». Эшелоны с грузами шли в Россию до последнего часа. Бранденбуржцам удалось добраться до Минска, когда началась война.

Рядом с Фалькерзамом сидел Штиль — участник истории с Глейвицкой радиостанцией. С этой провокации началась война с Польшей. Третьим собеседником был Фихте, Эрих Фихте, только недавно возвратившийся из Крыма. Французскую кампанию он начинал на канале Альберта, переодетый в форму бельгийского пограничника. Они обманули тогда бельгийских солдат, потом перебили их и захватили мост, через который сразу же хлынули германские танки.

Каждый из сидевших бранденбуржцев мог бы многое рассказать. Конечно, если бы разрешалось рассказывать. Но выпитое вино здорово развязывало языки.

Эриха Фихте приятеля называли счастливчиком. Шталь сказал про него: он родился даже не в сорочке, а прямо в сапогах и в мундире ефрейтора с железным крестом на груди. Сумел же Фихте выйти сухим из иранского дела, где люди кончали самоубийством. Фихте был сотрудником капитана Скорцени, а двое других продолжали служить в бранденбургской дивизии и тяготились затянувшимся бездельем. Посмеиваясь, Фихте рассказывал, что произошло с ним на крымском аэродроме.

Откинувшись на спинку стула, Скорцени сказал:

— А знаете, как мы одурачили Маунтбетена?

— Кого? — переспросил Шталь.

— Лорда Маунтбетена. Не знаешь такого? Темный ты человек! Лорд Маунтбетен занимается группами британских командос. Забрасывает их куда не лень. Организовал школу диверсантов в Шотландии. Мы заимствуем у него опыт. Вот смотрите.

Скорцени вытащил из кармана какую-то штуку, похожую на вечную ручку, нацелил ее в бутылку, стоявшую на столике у двери. Что-то щелкнуло — и бутылка разлетелась вдребезги. Выстрела никто не услышал — звук разбитого стекла был гораздо громче.

Приятели восторженно принялись рассматривать бесшумный однозарядный пистолет.

— Нам прислали его англичане. Как? Очень просто. Мы захватили нескольких британских агентов, добыли ключ к шифрованным передачам и поддерживали мнимую связь с Лондоном. Когда я узнал об этой игрушке, послал англичанам шифровку от имени «Трезора» — был у них такой агент с собачьей кличкой. Просил срочно выслать бесшумный пистолет и еще кое-что. Через три дня англичане сбросили с самолетов все, что у них просили. Они и не подозревают, что вместо «Трезора» посылку приняли мои ребята. Ловко?! — Скорцени расхохотался.

Фалькерзам нашел, что сейчас самое удобное время завести разговор, ради которого он со Шталем затеяли этот обед. Подмигнул Фихте, который тоже был в курсе дела.

— Послушай, Отто, — сказал он, — помог бы ты нам выбраться из дыры, в которую мы попали. Возьми нас к себе. Ты знаешь, мы работать умеем. Вспомни хотя бы генералов Кутепова и Миллера — русских белогвардейцев. Разве было плохо сработано?

— Ты начинаешь хвастаться, Курт, — возразил Скорцени. — Не приписывай себе того, что сделали другие. Миллера ликвидировал белогвардейский генерал Скоблин.

— Как бы не так! — Фалькерзам стоял на своем, — Без нас Скоблин ничего бы не сделал. Руководил этим делом Шлейдель. А Скоблин потом распространил слух, что генералов украла советская разведка.

— О чем вы спорите? — спросил Фихте. Он не знал истории с генералом Миллером.

— Э-э, старое дело, — отмахнулся Шталь. — Нечто вроде операции «Тевтонский меч». Там убрали югославского короля и французского министра, а здесь двух русских белогвардейцев — сначала Кутепова, потом Миллера… Шпейдель стал теперь генералом, а мы с тобой ходим в оберштурмфюрерах. Кому везет, а кому и нет.

— Подожди, — недоумевал Фихте, — но эти генералы были против большевиков, зачем же их это самое… — Фихте провел рукой по шее.

— Вот этого я не знаю, — уклонился от прямого ответа Шталь. — Я солдат, мое дело выполнять приказания. Генерал Миллер был главой общерусского воинского союза, но борьбу с большевиками считал внутренним делом русской эмиграции, он не хотел связываться с нашей разведкой. Канарис предпочел видеть на его месте генерала Скоблина.

— Ну, если говорить о Скоблине, — вмешался Скорцени, — он сделал кое-что поважнее. Скоблин фабриковал нам подложные документы, которые мы потом подсовывали иностранным разведкам. Там принимали это за чистую монету и сами уничтожали своих людей, будто бы завербованных нами… Помнишь, Шталь, как мы добывали секретные папки в генштабе?

Шталь самодовольно гмыкнул — еще бы не помнить: он как раз и участвовал в похищении секретных документов из архива генерального штаба.

— Мне тогда пришлось искать специалиста для взлома сейфа, — начал вспоминать Шталь. — Был у меня один на примете — взломщик по кличке Аристократ. Вот уж действительно специалист! Я привел его к Гейдриху на Принц-Альбрехтштрассе в управление гестапо. Гейдрих предупредил меня — если Аристократ сбежит или не вскроет сейф, головы мне тогда не сносить… Представляете, как я следил за ним, когда Аристократ среди ночи возился с несгораемым шкафом! Правда, он оставил кое-какие следы поцарапал сейф, но мы устроили поджог и запрятали все концы в воду. А документы мы раздобыли! Я сам их держал в руках, видел вот так, как свои ладони; правда, не все успел прочитать. У меня их тут же забрали. Меня удивляет только одно — как об этом в конце концов прознали…

— Значит, ты ничего и не понял, — усмехнулся Скорцени. — Эти документы как раз и добывали для наших противников. Документы-то были фальшивые! Состряпал их генерал Скоблин. Он раньше был у Деникина, командовал то ли дивизией, то ли корпусом. Ну и предложил свои услуги. Гейдрих сразу понял, какое здесь можно сработать дело. Доложил фюреру. Тогда и произошла вся эта история с похищением документов из архива генерального штаба. Гейдрих сам их туда подложил.

Скорцени наклонился через стол к собеседникам и что-то зашептал совсем тихо. По мере того как он говорил, лицо Шталя все больше вытягивалось от изумления.

— Да не может быть! — воскликнул он наконец.

— Уверяю тебя, — снова повысив голос, сказал Скорцени. — Фон Шелленберг сам мне рассказывал. Он не плохо заработал на этом. Иначе на какие деньги Вальтер смог бы купить виллу в Италии. Наши враги до сих пор думают, что они разоблачили предателей… Кстати, ты не знаешь, где теперь генерал Скоблин? — Скорцени обратился к Фалькерзаму: — Вот кто бы мог помочь мне сейчас в работе.

Фон Фалькерзам внимательно слушал Скорцени, хотя и отлично знал всю эту историю. Но он был недоволен, что разговор ушел в сторону. Решил заговорить снова о том, ради чего старые бранденбуржцы собрались вместе.

— Генерала Скоблина я потерял из виду. Но если хочешь, я подыщу тебе кого-то другого:.. Так как же, Отто, возьмешь ты нас к себе или нет?

— Вообще-то это идея, — сказал Скорцени. — Но почему вам не сидится в полку?

Ответил Шталь:

— Полк «Бранденбург» теперь не тот, что раньше. Новые войны не начинаются. Вот и сидим без дела. Как ты знаешь, за сидение денег никто не платит. И денег нам тоже никто не дарит, как Шелленбергу.

— Вот что, — Скорцени поднялся, допил бокал, — пойду-ка позвоню в бюро. Спрошу, нет ли чего нового. Вернусь — договорим, работы на всех хватит.

Скорцени вышел, вспомнив, что на службе никому не сказал, куда он уехал. Его охватило беспокойство, нараставшее, пока шел к телефону. Набрал торопливо номер. Так и есть!

Секретарша взволнованно сказала, что капитана вот уже два часа разыскивают по всему Берлину. Несколько раз звонил Кальтенбруннер, потом Канарис. Капитана Скорцени ждут в главной ставке, Самолет в Темпельгофе. Пусть капитан немедленно едет туда. Слава богу, что господин капитан все же нашелся!..

Ого! За капитаном Скорцени посылают специальный самолет! Значит, и в самом деле стряслось что-то важное. Надо поторопиться. Капитан на минуту забежал к приятелям:

— Я должен покинуть вас. Вызывают в ставку… Что-то случилось. Говорят, два часа уже ищут… О работе поговорим, люди нужны. До свиданья!

Скорцени схватил фуражку и выскочил из отеля. Фихте сказал после его ухода:

— Про меня говорите — счастливчик. Вот кто счастливчик! Из ставки самолет посылают. Зачем бы это?

Бранденбуржцы гадали и, конечно, ничего не могли понять. В таких случаях лучше не ломать головы! Допили, что осталось в бутылках, и разошлись.

2

Месяца три-четыре назад, еще весной, капитана Скорцени вызвал оберштурмбаннфюрер фон Шелленберг. Он по-прежнему возглавлял шестой, иностранный отдел службы имперской безопасности. Моложавый, с сухим аристократическим лицом, фон Шелленберг принял Скорцени весьма любезно:

— Ну что, капитан, надо работать! Иначе вы можете закиснуть и вам нечем будет заплатить прачке… Для вас есть одно дело. Начнем с Ирана.

Фон Шелленберг посвятил капитана в сложную обстановку, сложившуюся в Иране после того, как туда вступили советские и британские войска.

— Надо нарушить русские коммуникации в Иране и сорвать добычу нефти. Это можно осуществить с помощью восстания горных племен. Шейхи всегда восстают, когда надо. Придется использовать британский опыт.

Начальник отдела перешел к главному — к тому, что он намеревался поручить опытному бранденбуржцу. Фон Шелленберг пригласил капитана Скорцени к карте. Она висела на стене, прикрытая шторой от посторонних взоров.

— Это карта Восточной России, — сказал фон Шелленберг, поднимая матерчатую шторку. — Здесь Урал, дальше Сибирь, Знаками отмечены военные предприятия, которые большевикам удалось эвакуировать на восток. Естественно, здесь отмечено только то, что мы знаем, но это далеко не все. И тем не менее даже на основе данных, которыми мы располагаем, приходится сделать один неутешительный вывод — русским удалось сохранить сбой военно-экономический потенциал. Как это случилось — непостижимо. Но факт остается фактом. Чтобы выиграть войну, нам надо вывести заводы из строя. Уничтожить их на новом месте… Я подчеркиваю — чтобы выиграть войну на Востоке… Теперь идемте сюда.

Фон Шелленберг возвратился к столу, перелистал папку с надписью «Предприятие Ульм» и протянул ее капитану.

— Детально вы познакомитесь с материалами после нашей беседы. Прочитайте только вот это место. Здесь сказано о планах промышленного строительства Советского Союза на Урале… Вы, кажется, инженер в прошлом?

— Да, я учился в Вене, — ответил Скорцени.

— Вам тем более должна быть понятна угроза, назревающая для нас в советском тылу. Существует какая-то нераскрытая тайна — откуда у большевиков берутся такие силы? Впрочем, быть может, мы и не раскроем их тайны, но нам с вами надо уничтожить плоды их усилий. Копнуть как муравейник палкой. Для этого создается специальная часть «Ораниенбург», которая должна поднять на воздух советские заводы. Работа нелегкая, но я предлагаю вам за нее взяться — стать во главе «Ораниенбурга».

Капитан согласился, тем более что фон Шелленберг пообещал командиру «Ораниенбурга» присвоить звание оберштурмбаннфюрера войск СС, что соответствовало чину подполковника. Такое же звание, как у фон Шелленберга!

Скорцени с головой погрузился в новое дело. Его авантюристическая натура жаждала деятельности.

Начинать следовало с отбора и подготовки людей, а для этого требовалась специальная школа. Место выбрали под Ораниенбургом в Фридентале. Вокруг охотничьего замка, как грибы, стали расти бараки, службы, макеты заводов… Дел было много. Не так-то просто разместить и обучить целый батальон диверсантов. Отвлекала от работы и иранская операция. Скорцени начинал жалеть, что согласился и на то и на другое.

Спустя несколько недель после разговора с фон Шелленбергом близ Тегерана провалилась целая группа германских эмиссаров, разведчиков и диверсантов, заброшенных туда еще перед тем, как Скорцени принял на себя командование «Ораниенбургом». Часть людей была уничтожена, захвачена в плен, другие покончили самоубийством, и только двоим удалось бежать в Турцию. Восстание горных племен, поднятое немецкими инструкторами, было подавлено. О причинах провала высказывались разные предположения, строились догадки, но Скорцени имел свою точку зрения: причины таились в самих шейхах — англичане сумели заплатить им больше того, что обещали немцы.

Наконец Скорцени удалось целиком заняться «предприятием Ульм». Для заброски диверсантов в Советский Союз Скорцени предложил использовать не только немцев. Почему бы для этого не завербовать тех же русских, предположим власовцев. Можно завербовать и надежных французов среди бывших кагуляров. Подойдут и другие.

Филиал школы капитан Скорцени открыл в Голландии. Там не бросается так в глаза разноликая, разноплеменная орава «миссионеров», как называл он курсантов диверсионной школы.

Из Голландии ближе было черпать британский опыт. Там всегда был под руками нужный материал — английские агенты, пачками вылавливаемые то там, то здесь. Удалось восстановить учебные планы шотландской школы секретной службы. Лорд Маунтбетен, возглавлявший диверсионные отряды в Англии, и не предполагает, какую услугу оказывает он соединению «Ораниенбурга». Подготовка «предприятия Ульм» — организация диверсии на советских заводах в Сибири — находилась в полном разгаре, когда капитана Скорцени, он все еще оставался капитаном, неожиданно вызвали в главную ставку. Он ехал на аэродром, раздумывая, что бы это могло означать — плохо или хорошо. В Темпельгофе его встретил адъютант, тоже сбившийся с ног в поисках капитана. Он рассказал последние новости — в Италии новое правительство, Муссолини ушел в отставку. Новость интересная, но какое отношение она имеет к вызову в ставку?

В Восточной Пруссии приземлились на озере Летцен и сразу же пересели в машину. Она уже ждала капитана. Через несколько минут Скорцени входил в приемную фюрера. Это был подземный блиндаж с мощными бетонными потолками и стальными дверями. Вольфшанце, полевая ставка Гитлера, была расположена среди озер и лесов Восточной Пруссии. В приемной Скорцени поджидали несколько офицеров из войск СС и авиации. Почти тотчас всех провели в кабинет Гитлера. Фюрера не было. Вскоре послышались его шаги, и Гитлер появился перед офицерами. Было видно, что он чем-то взволнован. Едва поздоровавшись, спросил:

— Господа, кто из вас знает Италию?

Все молчали. Скорцени выступил на полшага вперед:

— Я был в Италии дважды, мой фюрер, В туристских поездках на мотоцикле.

— Уже во время работы в разведке?

— Так точно!

Гитлер задал еще один общин вопрос:

— Скажите, что вы думаете об. Италии?

Пока отвечали другие, Скорцени успел сориентироваться — что должен думать он об Италии. Вопрос Гитлера застиг офицеров врасплох. Непонятно, какого ответа ждет фюрер. Один сказал:

— Италия наша союзница…

Скорцени заметил — Гитлера не удовлетворил ответ. Другие повторили то же, но другими словами:

— Италия наш партнер по оси.

— Она член антикоминтерновского пакта…

Гитлер поморщился. Скорцени понял — ответы не те. Когда очередь дошла до него, он спросил:

— Могу ли я говорить откровенно, мой фюрер?

— Несомненно.

— Я австриец, мой фюрер, и не могу забыть, что Италия отторгла когда-то Южный Тироль, лучший уголок нашей родины. — Скорцени всегда считал Гитлера своим земляком.

Гитлер одобрительно кивнул головой.

— Остальные могут уйти. Я должен поговорить с вами, капитан Скорцени.

Остались наедине.

— У меня к вам есть личное поручение. — Гитлер должен был смотреть на Скорцени снизу вверх — капитан был почти на целый фут выше его. — В Италии, — продолжал он, — я признаю одного Муссолини, он единственный римлянин среди итальянцев. Вчера его предал король, и он арестован. Я не могу оставлять в беде моего соратника. Его нужно спасти, иначе король или Бадольо выдадут дуче союзникам. А новое правительство, — Скорцени по интонации Гитлера почувствовал, что в этом было самое главное, — новое правительство, если оно останется у власти, очень легко может отойти от нас, может даже перекинуться на сторону противника… Надо спасти Муссолини. Это задание я поручаю вам, капитан.

Гитлер предупредил, что задание должно сохраняться в глубочайшей тайне. Даже исполнители не должны ничего знать до последнего момента. Скорцени свяжется с генералом Штудентом, тот обеспечит перелет. Задание понятно?

— Яволь!.. Все будет сделано, мой фюрер!

У Штудента, командующего парашютными войсками, Скорцени застал Гиммлера. Все были озабочены событиями в Италии. Гиммлер дополнил последние новости — Муссолини арестован при выходе из королевского дворца и отправлен неизвестно куда. Принялись обсуждать план похищения Муссолини. Штудент предложил использовать парашютную дивизию, расположенную в Южной Франции.

— Целую дивизию? — спросил Гиммлер.

— Что ж, если нужно. Сейчас она необходима для маскировки людей капитана Скорцени. Мы перебросим их в Южную Францию, а оттуда с дивизией они перелетят в Рим.

Рейхсфюрер Гиммлер согласился с таким предложением. Главное сейчас установить, где находится Муссолини.

— Я попробую вам помочь, — сказал Гиммлер и глубокомысленно улыбнулся в ответ на немой вопрос. — Пока не спрашивайте! Кроме разведки, есть черная магия…

Утром со Штудентом Скорцени прилетел в Берлин, в тот же вечер был в Риме, а на следующий день из Южной Франции с парашютной дивизией прилетела его команда — полсотни людей, прошедших огонь и воду.

3

Во вторник вечером, когда стало совсем темно, капитан карабинеров предупредил Муссолини — сейчас они должны тронуться в путь. Куда? К побережью. Побережье большое — от Калабрии до Сен-Ремо. Куда все-таки? Капитан не знает. Большего он сказать не может. Муссолини безропотно подчинился. Третьи сутки он только и делал, что подчинялся. Подчинялся и ждал. Гитлер не бросит его на произвол судьбы. На соотечественников Муссолини не надеялся. Глина!

Из казармы Аллиеви выехали в закрытой машине и к рассвету были в Гаэте. Муссолини узнал этот портовый городок, старинный и романтичный, как только вышел из автомобиля. Гаэты нельзя не узнать — она стоит на высоком, крутом мысу. В утренней дымке город казался прекрасной акварелью, написанной тонкой кистью художника.

Остановились у пустынного мола и тотчас же поднялись на палубу корвета «Персефоне». Гаэта возвышалась над морем, залитая светом. Муссолини не отрывая глаз смотрел на город с палубы корвета до тех пор, пока строения не слились с желто-коричневым скалистым берегом. Смотрел и думал — не прошло еще и ста часов с тех пор, как он был великим дуче. Двадцать лет он стоял во главе страны, берега которой исчезают сейчас за кормой. И никто даже не заметил, что его тайно увозят в ссылку. А солнце продолжает светить над Италией, будто в мире ничего не случилось…

Муссолини спустился в каюту. Завтракать отказался, намереваясь немного поспать. Уже засыпая, он вдруг дог;! дался, куда его везут. Вскочил и снова вышел на палубу. Корвет по-прежнему шел строго на юг. Значит, скоро подойдут к Вентонете. Неужели сюда? Когда-то Муссолини сам избрал пустынный остров для ссылки своих политических противников. Последние годы сюда высылали коммунистов и вообще левых. Неужели и его — Бенито Муссолини — хотят запрятать в эту дыру и держать здесь! Это было бы ужасно!

Корвет подошел к острову. Муссолини расстроился до боли в желудке. Но его треволнения оказались напрасны. Корвет «Персефоне», простояв около часа на траверзе острова, поднял якорь и тронулся дальше. Нет, не дальше, а на северо-запад, почти назад. «Заметают следы», — сделал вывод Муссолини, следя за курсом корвета.

Местом его временной ссылки стал другой остров, остров Понца, расположенный милях в двадцати от Вентонете.

Поиски бесследно пропавшего дуче не давали никаких результатов. Но не мог же он испариться! Наступил август, а капитан Скорцени мог сообщить ровно столько, сколько и в первый день своего появления в Риме, Без этого главного нельзя предпринимать и других шагов. Операция «Аларм» предусматривала не только освобождение Муссолини с его семьей, но и арест правительства во главе с маршалом Бадольо.

Но на деле все получилось сложнее. Скорцени чувствовал, что начинает терять авторитет. В первый день, как только он прилетел в Рим, его пригласил фельдмаршал Кессельринг, негласный гаулейтер Италии. Мило провели вечер — фельдмаршал снизошел до капитана. Скорцени был на седьмом небе. Посмотрели бы на него приятели? Но по мере того как шло время, отношение к нему Кессельринга становилось все суше.

А капитан Скорцени предпринимал нечеловеческие усилия, чтобы хоть что-нибудь узнать о судьбе Муссолини. Может, где-то его успели пристукнуть, тогда вообще скандал, лучше не появляться в Берлине. Нет, этого не может быть! Несомненно, пленника держат где-нибудь на островах Тирренского моря. Как раз вскоре после ареста Муссолини подозрительная машина промчалась в Гаэту со стороны Рима, остановилась неподалеку от корабля, который, приняв на борт пассажиров автомобиля, тотчас же вышел в море. Но осведомитель оказался неопытным, он даже не мог ответить на элементарные вопросы — какого класса был корабль, номер машины, как были одеты таинственные путники.

Рейхсфюрер Гиммлер выполнил свое обещание. С помощью астрологов определил, что Муссолини должен находиться где-то на острове к западу от Неаполя. Хеттель, сотрудник Абвера, доставивший это известие из Берлина, рассказывал, посмеиваясь, как все произошло. Оказывается, Гиммлер вытащил из концлагеря трех астрологов. Поселил их в Ванзее — там находится техническая часть, где делают фальшивые паспорта. Маги прежде всего накинулись на еду — в концлагерях их не кормили деликатесами. Им сообщили о таинственной машине в Гаэте, и астрологи потребовали дать им карту Тирренского моря. Три дня они колдовали и ели, а на четвертые сутки изрекли, что составленный гороскоп определенно указывает на запад от Неаполя и Гаэты…

Скорцени чертыхнулся — он знает это и без черной магии.

Люди, которых он готовил для диверсий в Сибири и на Урале, перекочевали в Италию. Они жили под Римом в Пратика ди Маре, там же, где расквартировали дивизию парашютистов. Это было недалеко от Рима — километрах в двадцати пяти. Скорцени не раз возил своих парней в Вечный город вроде как на экскурсию. Белокурые верзилы сидели на Торпейской скале, бродили вокруг дворца, ставшего теперь резиденцией маршала Бадольо, прикидывали, осматривали, изучали подходы на тот случай, когда придется действовать. А как действовать? Операция определенно проваливалась.

Неожиданный случай помог напасть на след Муссолини. В траттории, куда Скорцени захаживал, чтобы выпить вина, он услыхал разговор за соседним столиком. Два посетителя спорили о том, где может быть сейчас дуче. Черный небритый толстяк с засученными рукавами и распахнутым воротом горячо доказывал, что он знает, но не может сказать, куда отправили Муссолини. Второй скептически возражал — все это пустая болтовня, и только.

Лейтенант Варгер, сопровождавший Скорцени в его скитаниях по Риму, вмешался в разговор. Он свободно говорил по-итальянски и одет был в форму матроса итальянского торгового флота. Варгер небрежно сказал:

— Брось, приятель, болтать! Если ты хочешь знать, Муссолини уже нет в живых. Он умер от язвы желудка. Разве ты не знал, что он болел язвой?

— Язвой? — толстяк повернулся к Бартеру. — У нашего дуче одна была язва — Кларетта Петаччи… От такой язвы не помирают. А я говорю, что он жив и здоров…

— Врешь ты. Бьюсь об заклад, что он помер. — Варгер умело подзадоривал спорщика.

— Я вру? Чтобы мне не увидеть своих детей, если я вру! На что спорим?

Поспорили на вино. Проигравший всех угощает. Толстяк оказался продавцом фруктов. Его лавочка стоит через улицу, как раз напротив траттории. Так вот, у него есть постоянный клиент, у клиента есть прислуга, которая каждое утро приходит за фруктами. У этой принцессы, как полагается, есть возлюбленный морячок. Служит он в крепости Санта Маделлана и частенько пишет невесте. Но прислуга клиента неграмотна и, когда приходит за фруктами, просит иногда прочитать письмецо. Последний раз, это было два дня назад, моряк написал, что на острове живет самая что ни на есть важная персона. Привезли ее с острова Понца. Кто же это может быть, как не Муссолини? Продавец фруктов торжествующе посмотрел на окружающих.

Варгер признал свое поражение — если так, он готов платить за вино…

На другой день в сопровождении того же Варгера Скорцени полетел в Маделлана. Они снова бродили по рынку, и торговец птицей, с которым они здесь познакомились, не только подтвердил, но и взялся показать дуче. Он клялся, что только вчера видел его собственными глазами, Варгер, конечно, не поверил и начал спорить. Ударили по рукам и пошли устанавливать истину. Подошли к стоявшей на берегу вилле, окруженной сосновым бором. Сзади поднимались горы Сардинии. ‘Продавец хотел, чтобы все было честно. Спор есть спор. Они зайдут к управляющему. Тем более что к нему есть дело — продавец не получил мясные талоны за доставленную птицу. Когда проходили мимо веранды, торговец шепнул:

— Гляди!..

Варгер и без того смотрел во все глаза: на веранде сидел Муссолини. Он поднялся с плетеного кресла и прошел в виллу. Сомнений быть не могло. Муссолини найден!

Скорцени поспешил в Рим, оставив Варгера для наблюдения. Казалось, что условия для операции самые идеальные. Ночью быстроходный катер с погашенными огнями под ходит к берегу. К этому времени группа парашютистов захватывает виллу, освобождает Муссолини, и его немедленно переправляют в Германию. Но будто злой рок доплел над капитаном Скорцени! В день, когда замечалась операция, лейтенант Варгер сообщил — Муссолини увезли с острова на самолете.

И вновь начались кропотливые поиски.

Тем временем из Берлина пришло новое распоряжение — включить в «Аларм» бегство Галеаццо Чиано вместе с семьей. Конечно, сделать это было куда проще, и Скорцени, не отвлекаясь от поисков дуче, поручил своим людям организовать побег Чиано.

Среди дня крытый грузовик с опознавательным военным немецким номером замедлил ход перед воротами особняка графа Чиано. Бывший министр, будто случайно оказавшийся у ворот, вскочил в кабину, и водитель машины дал полный газ. Карабинеры, охранявшие особняк, и не сообразили, что произошло. Стрелять в немецкую машину они не стали — поди-ка стрельни! Да и инструкций таких не было.

Побег Галеаццо Чиано видела еще судомойка Кармелина, проходившая через двор барского особняка. Сначала за ворота вышла донна Эдда с детьми. Кармелина еще заметила, что у младшей девочки на плечах надет школьный ранец. Куда они так собрались? Кармелина с годами стала плохо видеть вблизи, но то, что происходит подальше, она могла разглядеть лучше, чем молодая. Когда через несколько минут граф, прогуливаясь, вышел за ворота и, вдруг вскочил в грузовик, Кармелина могла бы поклясться пресвятой девой Марией, что видела в кузове лицо донны Эдды и кого-то из ее ребятишек.

Грузовик, не замедляя хода, пронесся по улицам Рима, вырвался на шоссе и доставил беглецов на аэродром. Он подошел вплотную к «юнкерсу», стоявшему с заведенными моторами на взлетной дорожке.

В воздухе Чиано облегченно вздохнул. Побег удался. Все было рассчитано до минуты. Под крылом самолета еще неслись назад римские пригороды, когда Чиано озабоченно приступил к делу. Из карманов он начал извлекать золотые вещи и тщательно их переписывать. Эдда помогала. Ценностей порядочно. В школьном ранце дочери тоже лежали золотые вещи. Чиано был достаточно хитер и расчетлив. Он захватил все сокровища — золото, камни, акции, все, кроме своих дневников. В Германии, куда летят они, дневники может забрать любой эсэсовец. В Италии они будут сохраннее. Чиано оставил их в надежном месте.

«Юнкерс» через несколько часов приземлился в Мюнхене. Семья Чиано, в ожидании предстоящих событий, поселилась на озере Гарнбергер. Чиано не намеревался долго оставаться в Германии. Он предпочитал бы Испанию, быть может Бразилию, что угодно, но только не соседство с Гитлером.

Обстановка в Италии осложнялась. Гитлер ощущал это подсознательно, определял нарастающую угрозу по неуловимым признакам. Одним из таких признаков было то, что маршал Бадольо настойчиво приглашал Гитлера для переговоров в Италию. Куда угодно, но обязательно в Италию. Гитлер заподозрил измену и уклонился от поездки. Со своей стороны он предложил встречу в Мюнхене. Пусть приедет король или маршал… Итальянцы тоже не захотели пересекать границы. Это еще больше насторожило Гитлера. Встреча состоялась, но вместо себя Гитлер послал в Италию Кейтеля и Риббентропа.

На переговорах хитрили как только умели. Старались перещеголять друг друга. Риббентроп с великолепной улыбкой приглашал Бадольо приехать в гости в Берлин, думая при этом — почему задерживается «Аларм», чего тянет Скорцени. С арестованным маршалом был бы иной разговор… А маршал Бадольо распинался в верности германским друзьям и тревожился, почему нет вестей от Кастеллано, уехавшего в Мадрид для тайных переговоров с Самуэлем Хором.

Приехал в Венецию и адмирал Канарис. Специально, чтобы поговорить с начальником итальянской разведки Чезаре Аме. Руководитель германского Абвера сам вызвался поехать в Италию — лично проверить, сколь верны тревожные слухи о переговорах Рима с англо-американцами. Чезаре Аме давно был связан с немецким адмиралом, и не только личными узами дружбы. Он знал кое-что о прошлом Канариса, знал еще давно, но перед встречей в самые последние дни получил новую информацию. Предупредили англичане через доверенное лицо в Швейцарии. Учитывая все это, Чезаре Аме говорил с германским коллегой откровенно и прямо. Да, переговоры с западными союзниками не только слухи. Они ведутся, но в Берлине не должны этого знать, так же как и того, что союзники намерены высадиться в Италии.

Конечно, этот разговор происходил с глазу на глаз между руководителями двух разведок. На официальных заседаниях они вели себя иначе. Канарис настойчиво добивался информации, и Аме охотно давал ее, отрицая начисто даже мысль о возможности сепаратных переговоров. Официальные протоколы Канарис увез в Берлин и показал Гитлеру. Кроме того, он добавил, что, по сведениям разведки, англо-американские войска в ближайшее время не смогут предпринять вторжение в Италию. Захват Сицилии их обескровил. Это успокоило фюрера — пока незачем принимать решительные меры. Италия остается на его стороне.

Но это было не так.

Поздним августовским вечером, когда на мадридских улицах постепенно исчезают прохожие, два человека шли по Фернандо эль Санто. Они остановились у ворот дома, где находилось британское посольство, и позвонили. К калитке неторопливо вышел привратник.

— Нам нужно увидеть мистера Самуэля Хора, — негромко сказал один из посетителей. Он говорил так, словно боялся, что его кто-то услышит.

— Но сейчас поздно, сеньоры. Господин посол спит.

— Тем не менее нам крайне важно встретиться с ним.

— Как прикажете доложить?

— Мы это сделаем сами.

Привратник пожал плечами и пошел звонить. Секретаря уже не было, и его соединили с послом.

— Кто такие?

— Они не хотят называть себя, сэр.

— Вы же знаете общий порядок. Пусть джентльмены сделают письменный запрос об аудиенции.

Привратник передал слова посла незнакомцам. Но не так-то легко было заставить их отказаться от своей цели. Пошептавшись, они что-то решили, и один из них протянул привратнику закрытый пакет.

— Передайте это немедленно господину послу. Немедленно.

Привратник снова исчез в здании. Ему начинала надоедать такая назойливость запоздалых посетителей. Могли бы подождать утра…

Письмо, переданное Самуэлю Хору, было от Френсиса Осборна, британского посла в Ватикане. Он рекомендовал двух итальянцев, обозначенных буквами «К» и «М», и просил не отказать им в аудиенции.

Осторожные инициалы вместо фамилий, поставленные в письме, а также привлекающий внимание значок на полях «NBI» — нотабене с восклицательным знаком — заставили Самуэля Хора изменить свое решение. Такую встречу незачем откладывать до утра. Он только предупредил телохранителя — быть наготове.

Через несколько минут в кабинет вошли два незнакомца. В одном из них Хор безошибочно угадал военного, хотя он и был одет в штатское платье. Они представились: генерал Кастеллано, сотрудник итальянского генерального штаба, и граф Монтенаро, представитель министерства иностранных дел.

— Мы явились с официальным предложением маршала Бадольо о перемирии. Сможете ли вы, сэр, довести об этом до сведения британского правительства?

Самуэль Хор мысленно свистнул от изумления — ого! Но не так-то просто было вывести его из равновесия… Да, он доложит, но — что именно?

Кастеллано ответил: Италия согласна на капитуляцию. Больше того — как только союзные армии высадятся в Италии, войска маршала Бадольо перейдут на их сторону. Король Виктор Эммануил решил бесповоротно порвать с Германией. Кастеллано еще добавил, что генеральный штаб готов передать дислокацию немецких дивизий в Италии. Генерал заискивающе улыбнулся.

— Господин посол несомненно понимает, что наше посещение должно остаться тайной…

Граф Монтенаро сказал в тон генералу, он заискивал еще больше, чем генерал:

— Официально мы направляемся в Лиссабон для встречи нашего посланника, прибывающего из Чили. В Мадриде мы задержались лишь для того, чтобы иметь удовольствие встретиться с вами, господин посол. Конфиденциальность встречи гарантирует…

— Пусть вас это не беспокоит. Я доложу своему правительству. Конечно, пока речь идет о неофициальных переговорах, Ведь вы еще не имеете правительственных полномочий…

— Да, но они могут быть представлены в любое время. Это не задержит.

Самуэль Хор поднялся и проводил посетителей до дверей кабинета. Они вышли на улицу, когда наступила ночь, наполненная пряными ароматами цветов. Посол остановился посреди комнаты, собираясь с мыслями. Крысы бегут с корабля! Первые крысы. Как они приторно вежливы. Особенно второй — дипломат. Хор вызвал секретаря. Нужно отправить донесение в Лондон. Немедленно. Он принялся составлять текст. Пусть шифровальщик остается на месте.

В британском посольстве в Мадриде в эту ночь заснули только под утро.

Весть о ночных посетителях британского посольства в Мадриде достигла Лондона, оттуда перешла в Вашингтон и возвратилась обратно в виде шифрованной директивы: вести переговоры о капитуляции Италии поручается Беделу Смиту, помощнику Эйзенхауэра, и разведчику генералу Стронгу, представляющему Великобританию.

Следующая встреча с итальянцами состоялась через несколько дней — 19 августа в Лиссабоне. Это были чисто военные переговоры, где говорили языком карт, уставных понятий, масштабных линеек и штабных карандашей. Кастеллано набросал на карте расположение немецких частей по всему итальянскому полуострову. Он делал это на память, лишь иногда обращаясь к записной книжке. Генерал Кастеллано достаточно хорошо знал дислокацию войск фельдмаршала Кессельринга. Самонадеянный пруссак! На итальянских генералов покрикивает, как на мальчишек. Кастеллано с мстительным злорадством вычерчивал условные знаки штабов, пехотных дивизий, танковых соединений. Фельдмаршал Кессельринг получит от него хороший сюрприз!

Бедел Смит предложил текст акта капитуляции. Кастеллано не возражал, но заявил, что должен доложить маршалу Бадольо. Корсика и Сардиния передаются в распоряжение союзных войск. Итальянский флот, авиация должны быть сосредоточены в определенных местах и немедленно переданы, как только станет известно о капитуляции. Кастеллано лишь настаивал на том, чтобы о капитуляции Италии стало известно не раньше того, как союзники крупными силами высадятся на побережье. Иначе вся Италия превратится в театр военных действий между германскими и итальянскими войсками. Исход этой борьбы нетрудно предопределить — тридцать восемь итальянских дивизий находятся за пределами страны, и только восемнадцать плохо оснащенных дивизий располагаются на полуострове. Не надо забывать, что на Восточном фронте, в России, Муссолини потерял десять отборных дивизий. Это по меньшей мере сто пятьдесят тысяч солдат и офицеров. Политика Муссолини привела к тому, что в нужный момент страна оказалась безоружной перед всеми — перед Германией и перед англо-американскими войсками.

Впрочем, о главной причине, побудившей начать переговоры о капитуляции, Кастеллано не сказал Беделу Смиту. Главное же заключалось в последних событиях на Восточном фронте. Сокрушающие удары под Орлом и Белгородом показали, что песенка Гитлера спета. Пока не поздно, следовало выходить из войны, рвать с Гитлером.

Итальянские делегаты возвратились в Рим, условившись, что дальнейшие переговоры можно вести по радио. Итальянцев снабдили секретным кодом и передатчиком, указали время работы станций. Дальнейшая связь поддерживалась регулярно, изо дня в день.

5

Споры, споры, споры… Бесконечные споры. Британский премьер начинал от них уставать и все же, как старый боевой конь, рвался в битву. Уинстон Черчилль не терял надежды, что ему удастся в конце концов убедить Рузвельта, доказать ему правоту британской точки зрения.

В Галифаксе с парохода пересели на поезд и тронулись в Квебек. Поездка считалась секретной, но пущенный кем-то слух собирал на станциях толпы народа. Салон-вагон прицепили в хвост поезда, и на стоянках к вагону устремлялись любопытные американцы, чтобы хоть краем глаза взглянуть на британского премьера, а если посчастливится — выпросить у него автограф. В Квебек на встречу с Рузвельтом премьер ехал с женой и дочерью. При виде толп, осаждающих его вагон, Черчилль пришел в доброе настроение и, поддавшись тщеславию, выходил к окну, охотно расписывался в блокнотах, на книгах и даже на шляпах любителей автографов…

Поездка была приятная, но, как только прибыли в Квебек, как только Черчилль сошел с поезда и завел деловой разговор с Рузвельтом, вновь начались споры.

Чтобы подкрепить свои позиции, Черчилль вызвал из Англии Идена. Он прилетел в Квебек несколькими днями позже. Но президент тоже явился на конференцию в сопровождении Гарри Гопкинса. Соотношение сил взаимно уравновесилось.

Главным камнем преткновения вновь стал вопрос о путях войны, о направлении главного удара и стратегических планах в Европе. Черчилль упрямо отстаивал свою идею — нужно вторгаться с юга, со стороны Балканского полуострова. Вообще, если говорить откровенно и прямо, он, Черчилль, высказывается за открытие второго фронта на Балканах, но не во Франции. Вторжение через Ла-Манш повлечет за собой большие потери, ослабит союзников и укрепит Советский Союз. Черчилль уверен в этом. Сейчас, после Сицилии, даже не Рим, не высадка в Италии должна занимать внимание объединенного штаба. Только Балканы!

Премьер старался уверить Рузвельта, что удар с юга одинаково полезен Британии и Соединенным Штатам. Дешевле, легче, не говоря уже о политических выгодах.

Рузвельт возражал мягко, но в спорах о балканском варианте оставался при своем мнении: зачем американцам защищать чисто британские интересы? Зачем уступать англичанам инициативу в военных делах? После войны командовать в Европе должны Соединенные Штаты, по не Британия. Черчиллю он сказал:

— Это же ваша идея, дорогой Уини: из Сицилии высадиться в Италии. Теперь вместо Италии вы хотите высаживаться на Балканах…

Британский премьер не мог ничего возразить. Да, он говорил об Италии, но — лучше Балканы. Действия в Северной Африке, в Сицилии Черчилль рассматривал как часть стратегического плана вторжения в Европу с юга — с Балканского полуострова. Рузвельт сопротивляется, но и премьера не так легко заставить признать себя побежденным. Есть и другие способы настоять на своем. Нужно предупредить Александера и Монтгомери. Пусть немного «поитальянят» с высадкой в Калабрии — на носке итальянского сапога. Пусть устроят американцам итальянскую забастовку, тем более что это касается Италии… За это время, может, удастся уговорить Рузвельта.

Находясь в Штатах, Черчилль ни на один час не упускал руководства делами в Европе. К нему непрерывно шли шифрованные донесения, приходили письма, он давал распоряжения, отвечал на запросы. В тот день, когда Черчилль убедился, что прийти к единому мнению с Рузвельтом невозможно, премьер отправил секретные указания Александеру. Смысл их заключался в том, что большую часть десантных средств, освободившихся после Сицилии, надо услать в Индию, они, мол, нужны для борьбы с Японией. Без самоходных барж и специальных судов нельзя осуществить десант в Италии…

Сообщение о том, что итальянцы согласны на капитуляцию, застало Черчилля в Квебеке. Итальянцы умоляли раньше времени не разглашать содержания переговоров. Иначе немцы успеют захватить всю Италию. Британский премьер прочитал донесение Хора и лукаво усмехнулся. Лицо его стало добродушно-коварным, как у японского божка. Он подумал — может быть, есть смысл немцам узнать немного раньше о переговорах с итальянцами. Высадка под Неаполем осложнится, и Рузвельт скорее согласится на более легкий, балканский вариант… Может быть, все может быть…

В Квебек пришло и другое сообщение — в Сицилии бои прекратились. Немцам удалось все же оторваться от союзных войск, и они без серьезных потерь переправились через Мессинский пролив. Немцы сумели увезти с собой всю технику и тяжелое вооружение. Короче говоря, Паттон и Монтгомери проморгали противника, и тот безнаказанно отступил в Италию. Но Черчилля разъярило другое. Он был вне себя и тотчас же отправился к Рузвельту, чтобы высказать свое недовольство. Известно всем, что британские войска вынесли основную тяжесть борьбы в Сицилии. И вот теперь, извольте видеть, американские части первыми вступили в Мессину. Англичане опоздали на несколько минут. Паттон распространяет вести, что он победитель…

Черчилль негодовал. Он шел к президенту с твердым намерением высказать всё. Но в последний момент благоразумие взяло верх. Как расшатались нервы!.. Так нетрудно сорваться, испортить все дело.

В комнату Рузвельта он вошел с иным настроением. Президент сидел за столом и наклеивал в альбом марки. Он увлекался филателизмом и любил отдыхать за этим занятием. Его большая седая голова и массивные плечи возвышались над столом.

— Я принес добрую весть, — сказал Черчилль. — Битва за Сицилию кончилась. Поздравляю вас с победой. Генерал Паттон первым вступил в Мессину…

— Благодарю вас, Уини. Мне только что сообщили об этом. — Рузвельт сделал вид, что не почувствовал иронии в словах премьера. — Теперь в Италию дорога открыта.

— Да, конечно, — ответил Черчилль. — Надо ускорить переговоры с Бадольо… Я думаю, что Сталину сообщать об этом пока не следует. Если не возражаете, я информирую его после того, как закончим переговоры.

У Черчилля родилась идейка — он сообщит Сталину, но не все. Часть телеграммы не дойдет до Москвы «по техническим причинам».

Рузвельт не стал возражать. Он посмотрел на премьера, который с грустным видом уселся напротив, и протянул ему марку:

— Посмотрите, Уини, какая интересная марка. Русские выпустили ее в честь Сталинградской битвы, — Он немного помедлил и добавил: — Пока мы спорим о втором фронте, русские сами управляются с Гитлером. Если у них так пойдут дела и дальше, то, возможно, будущей весной второй фронт и не понадобится. Ваша ошибка в том, что вы еще не сознаете этого. Впрочем, не только ваша. В Америке тоже не все понимают это.

Черчилль приготовился возразить. Президент замахал на него руками:

— Нет, нет! Давайте сегодня не будем спорить. Поговорим о чем-нибудь другом. Знаете, что я предлагаю: поедемте на денек на Снежное озеро. Будем ловить форель. Переночуем в бревенчатом рыбачьем доме, рассеемся. Это недалеко…

Ловля форели на Снежном озере тоже не привела к единодушию. С новым ожесточением разгорелся спор по поводу дальневосточного театра военных действий. Сходились только в одном — Япония угрожает общим интересам. Она должна быть разгромлена. Но как? Американская часть объединенного штаба настаивала на том, чтобы вести наступление через Бирму, Китай. Надо захватить порты, аэродромы, создать авиабазы и постепенно вытеснить Японию. Она должна быть разгромлена в течение следующего года, после победы в Европе. В операции должны участвовать преимущественно американские части.

Черчилль сразу понял, куда целят американцы. Он готов биться об заклад, что раскрыл все их сокровенные планы. Стоит только допустить американцев в Индию, в Бирму, в Китай! А потом их оттуда не выгонит никакая сила!.. Нет, Черчилль не согласен. Лучше наступать через Филиппины — через американскую колонию. Черчилль не согласен еще и с тем, что американцы хотят одни управиться с Японией. Тогда уж ясно, что они одни воспользуются плодами победы. Как бы не так! Черчилль настаивает на более широком участии англичан в разгроме Японии.

Спор о Дальнем Востоке происходил при закрытых дверях. Штабных офицеров с заседания удалили. Они слонялись в кулуарах, прислушиваясь к громким и возбужденным голосам. За последние дни атмосфера накалилась до крайности. Разногласия обострились, К хорошему это не приведет. Вдруг за дверями раздались выстрелы, отчетливые пистолетные выстрелы. Все замерли на мгновение. Неужели дошло до этого, до стрельбы!

Все бросились к дверям, ворвались в зал заседаний, Лорд Маунтбетен стоял посреди зала и целился куда-то в угол. Снова раздался выстрел. На пол посыпались ледяные брызги. Рузвельт и Черчилль с интересом наблюдали за стрельбой и досадливо оглянулись на офицеров, ворвавшихся в зал без приглашения.

Тревога оказалась ложной. Устав от споров, президент перевел разговор на «пайкрит» — искусственный лед для аэродромов-айсбергов. Автор изобретения утверждает, что создание плавучих аэродромов из искусственного льда совсем не фантазия. Современная техника позволит это. Образуется лед необычайной твердости. Джентльмены могут проверить. Образец доставили на заседание. Лорд Маунтбетен принялся стрелять в глыбу из пистолета.

Над причиной возникшего переполоха много смеялись. Больше других смеялись Рузвельт и Черчилль. Но дружный смех не устранил противоречий. Анекдотический эпизод только насторожил, — значит, разногласия зашли так далеко, что перестают быть тайной для окружающих. Надо вести себя осторожней.

Поговорить о послевоенной Европе Черчилль поручил Идену. Пусть он посовещается с Карделлом Хеллом. Британская точка зрения Идену известна — Германию после капитуляции надо расчленить на несколько государств. Американцы как будто бы придерживаются той же точки зрения. Надо уточнить единые позиции. Государственный секретарь Хелл умеет влиять на Рузвельта. Как он подскажет, так оно и будет.

Антони Иден сказал Черчиллю:

— Я согласен, сэр, с вашей точкой зрения. Нам не нужна единая Германия после войны. Но если русские займут иную позицию? В Германии они найдут себе много сторонников.

На лице Черчилля появилось знакомое Идену выражение коварного японского божка.

— Если русские захотят поддерживать патриотические настроения немцев, — сказал он, — то мы успеем опередить их. Тогда мы сами выступим за единство Германии…

Карделл Хелл и Антони Иден долго сидели, перекраивая на разные лады карту послевоенной Европы. Оказалось, что здесь у них нет разногласий. Хелл захватил с собой план раздела Германии. Его разработал Моргентау. Государственный секретарь в основном согласен с предложенным планом. Хелл посвятил в него Идена.

Окраины Германии перейдут к соседним странам. Рур и Кильский канал должны находиться под международным контролем. Чисто немецкие предприятия — заводы, шахты лучше всего взорвать или передать в собственность иностранным владельцам. Германия должна превратиться исключительно в сельскохозяйственную страну. Она будет разделена на несколько самостоятельных государств. Хелл высказал еще собственную точку зрения: южная часть Германии — он еще не знает, как она будет называться, — должна получить доступ к Средиземному морю. Тогда прекратится ее тяготение к Северной Германии. Южным немцам можно передать, к примеру, Триест.

— Но тогда вы залезете в Австрию, Югославию, возможно в Италию.

— Что ж такого? Все это в наших силах, — самоуверенно ответил Хелл. — Государственная граница дело условное. Разве нет? Я могу провести ее так и этак, а можно и вот так. — Карделл Хелл цветным карандашом провел несколько линий на карте Германии. — Вы не согласны со мной?

Нет, Антони Иден согласен с американским коллегой. Он только подумал: а что, если русские выскажут противоположную точку зрения, станут защищать идею единой Германии. Тогда этот великолепный план лопнет.

Конференция в Квебеке снова не дала тех результатов, на которые рассчитывал Черчилль. В конце августа британский премьер покинул Соединенные Штаты. Он плыл на «Ринуане» шесть суток. Корабль постоянно делал замысловатые зигзаги — германские подводные лодки усилили массированные нападения на англо-американские корабли.

6

Подписание акта о капитуляции Италии решили провести в полдень 3 сентября. В этот день перед рассветом англо-американские передовые части переправились через Мессинский пролив в Калабрии, на самом носке итальянского сапога. Как позже вспоминал Александер, переправа скорее напоминала соревнование гоночных яхт. Войска высадились, не встретив ни малейшего сопротивления. С берега не прозвучало ни одного выстрела.

А в полдень в Сицилии, под Сиракузами, в тенистой оливковой роще три представителя воюющих держав — Смит, Стронг и Кастеллано — подписали акт о капитуляции. По странной случайности, все трое оказались давними сотрудниками своих разведок. Разведчики лезли в гору, стали заниматься дипломатическими делами, скрепляя собственными подписями государственные акты…

До поры до времени условились не разглашать сиракузской тайны. Чем дольше немцы не будут знать, тем лучше.

Фельдмаршал Кессельринг недоумевал — что происходит? Не пора ли дать сигнал — «Ось!» Противник высадился в Калабрии, как на учениях. Что-то здесь не совсем чисто. Недоумение превратилось в сомнение и наконец в уверенность, что итальянское правительство вступило в сговор с противником. Фельдмаршал оказался в затруднительном положении. На севере Италии у него находилось немало полнокровных дивизий. Но можно ли их перебросить на юг? Что, если итальянцы предадут своего германского союзника и отрежут войска от баз. С другой стороны, нельзя смотреть, как безнаказанно высаживается противник в Калабрии. Лишь на другой день, двигаясь по узким и неудобным калабрийским дорогам, англичане наткнулись на сопротивление германской дивизии. Но дивизия может вести лишь сдерживающие арьергардные бои.

Кессельринг попытался еще раз выяснить положение. 8 сентября король Виктор Эммануил принял германского поверенного в делах. Поверенный прямо поставил вопрос: остается ли Италия на стороне держав оси? Король выразил такое неподдельное удивление, так искренне негодовал — кто может распространять подобные слухи? Поверенный в делах засомневался, он возвратился из королевского дворца с надеждой, что, может быть, бог даст, все обойдется благополучно.

Но в то время, когда дипломат готовил информацию для Берлина, он услыхал передачу из Лондона. Диктор сообщал — секретные переговоры, происходившие в течение последних недель о выходе Италии из войны, успешно закончились. Итальянское правительство приняло решение порвать с Германией и перейти на сторону союзников. Этот разрыв и переход в англо-американский лагерь произойдет в самые ближайшие дни.

Немецкий поверенный в делах остановился на полуслове. Радиопередача находилась в полном противоречии с тем, что всего какой-нибудь час назад говорил ему король Виктор Эммануил. Донесение пришлось изменить. О лондонской радиопередаче он немедленно сообщил Кессельрингу. Но Кессельринг уже знал обо всем и принял кое-какие меры. Впрочем, может быть, англичане сделали это для дезинформации — они специалисты на подобные трюки.

Внезапное разоблачение вызвало переполох и в правительственных кругах Италии. Маршал Бадольо негодовал — это неджентльменский поступок. Немедленно пригласил Кастеллано, напустился на него — будто генерал в чем-то был виноват. Но Кастеллано еще раз доложил: договорились твердо хранить молчание по поводу капитуляции. Английская радиопередача застигла врасплох: оказалось, что еще ничего не подготовлено — стратегические пункты не заняты итальянскими частями и Кессельринг со своими войсками является фактическим хозяином в Италии. Однако теперь делать нечего. Следует раскрыть карты.

Опасаясь непредвиденных осложнений, например ареста правительства, короля — мало ли что придет на ум немцам, — Бадольо предупредил министров, чтобы они укрылись в военном министерстве. Королевская семья тоже перебралась туда. После этих судорожных приготовлений правительство в официальном коммюнике подтвердило достоверность британской радиопередачи. Коммюнике опубликовали поздно вечером. Немцы немедленно начали стягивать войска и окружать Рим. Но королевской семье и министрам, превратившимся и беженцев, все же удалось выбраться из города, ставшего западней. После полуночи пять легковых машин выскользнули из Рима и помчались на восток в сторону Адриатического побережья. Благополучно перевалив через горы, добрались до Пескара, где два корвета приняли на борт старого маршала, такого же старого короля и сопровождающих их министров.

В первой половине следующего дня правительственный кабинет прибыл на юг Италии, в Бриндизи, на территорию, оккупированную англо-американскими войсками. Все облегченно вздохнули — теперь они в безопасности. Но маршал продолжал сердито жевать губами — новые союзники поступают не по-джентльменски. Единственное, что успел он сделать, — дать приказ флоту покинуть базы и уходить на Мальту. Флот ушел с наступлением темноты.

Бывают времена, когда события так густо напластовываются одно на другое, так перепутываются между собой, что трудно, порой невозможно в них разобраться. Это походит на спутавшуюся, перекрученную леску у неудачника-рыболова. Спиннингисты отлично знают состояние досады, сдерживаемой ярости, когда приходится сосредоточенно и терпеливо распутывать «бороду» из бесформенного клубка нейлоновых нитей. Чаще всего оказывается, что вся эта работа никчемна, что лучше сразу оборвать нити и выбросить «бороду». Но путаница сентябрьских событий в Италии не леска, ее не так-то просто выкинуть за борт, а разобраться в ней тоже нет никакой возможности. Для американского командования передача лондонского радио явилась полной неожиданностью. Зачем англичанам понадобилось все это? Запутанная ситуация. Только накануне отправился в Рим с секретной миссией генерал Тейлор. В Вечный город Тейлор проник ночью, и ночью же его принял маршал Бадольо. С итальянским генштабом договорились, как захватить аэродромы близ Рима. Согласовали совместные действия, и вот тебе на! Британская передача спутала все карты…

Возникал вопрос: случайно ли Монтгомери сопротивлялся, оттягивал высадку в Калабрии? То ему не хватало десантных средств, то он требовал какого-то сверхмощного авиационного прикрытия, то тянул время, не давая никаких объяснений. А десантные суда после вторжения в Сицилию Монтгомери сам же отправил куда-то в Индию. Странно и подозрительно…

Да и разоблачение сиракузской таймы произошло как раз перед тем, как был отдан приказ начинать вторжение. Пятая американская армия должна высадиться южнее Солерно. Войска уже погружены на корабли. Все делалось так, будто англичане хотят предупредить противника.

Вторжение американских войск в Италию началось утром 9 сентября, в то время, когда по всей Италии германские части разоружали своих вчерашних союзников. Ночью был дан сигнал: «Ось!» Ее еще много месяцев назад разработал Кейтель и утвердил Гитлер. Это на тот случай, если придется оккупировать Италию.

Утром Кессельринг приказал поднять авиацию и нанести бомбовой удар по итальянскому флоту, который покинул свои базы в Генуе, Торонто и Специи. Разведывательные самолеты обнаружили флот уже близ западных берегов Сардинии. За ночь корабли успели уйти довольно далеко. Но итальянские военные корабли шли без авиационного прикрытия, и германские самолеты атаковали их несколькими волнами, следовавшими одна за другой.

С первого же захода был потоплен флагман итальянского королевского флота линкор «Рома». Он взорвался, и на нем вместе с командой погиб главнокомандующий морскими силами адмирал Бергамини. Был поврежден также линейный корабль «Италия» и другие. Флот понес тяжелые потери, пробираясь к Мальте под прикрытие британских береговых орудий. Только с наступлением ночи прекратилось преследование кораблей германскими самолетами. Утром 10 сентября уцелевшие суда итальянского флота были встречены британскими крейсерами. Они и сопроводили их на Мальту. Английские самолеты прикрывали итальянский флот с воздуха.

За одну ночь все перепуталось, сместились понятия…

Адмирал Кенингхем сообщил в этот день Черчиллю:

«Итальянский линейный флот стал на якорь под жерлами орудий крепости Мальты».

Дальше шли подробности перехода, сообщалось о потерях итальянского флота от действий германских бомбардировщиков. Черчилль огорчился — не весь итальянский флот удалось привести на Мальту. Впрочем, когда-то он сам так же поступил с французским флотом — после капитуляции Франции многие французские военные корабли были уничтожены британскими вооруженными силами.

7

В этой неистовой суматохе политических событий, захвативших Италию, Отто Скорцени продолжал настойчивые поиски Муссолини. Положение в Риме становилось все более напряженным. Как раз в эти дни людям Скорцени удалось точно установить, что дуче находится в Абруццких горах, в отеле у подножия величественного и скалистого Гран Сассо д’Италиа. 8 сентября Скорцени сам отправился на рекогносцировку. Он провел там весь день и потому не знал о новостях, взбудораживших мир. Среди скал, глубоких ущелий и неустойчивых осыпей ему удалось найти крохотную площадку, пригодную для посадки легкого самолета. Находилась она у самого отеля, но чтобы сесть на такой пятачок, от летчика требовалось цирковое искусство. Однако иного выхода не было.

Обратно возвращались глубокой ночью. Скорцени был погружен в свои мысли. Гран Сассо… По-итальянски — большой камень. Король запрятал сюда своего пленника… Большой камень, он хочет держать его за пазухой. Ничего не выйдет! Он, капитан Скорцени, если потребуется, утащит Муссолини вместе с этим большим камнем. Потом черед дойдет до короля и маршала.

Отто Скорцени и не подозревал, что, охваченный честолюбивыми мыслями, он находился почти рядом с Бадольо и королем. Недалеко от Рима ему повстречалась кавалькада легковых машин, мчавшихся по дороге в сторону Гран Сассо. Лучи промелькнувших фар ослепили капитана, но, занятый своими мыслями, Скорцени не обратил внимания на промчавшиеся мимо автомобили, Мог ли он знать, что в этот момент было бы легче всего осуществить вторую часть операции «Аларм», захватить на горной дороге и короля, и Бадольо, и все правительство…

Это произошло в среду, а в воскресенье — по воскресеньям всегда легче бывает осуществить внезапность — сотня германских парашютистов, доставленных на планерах в горы Центральной Италии, свалились на отель у подножия Гран Сассо.

Кто-то упал в пропасть, кто-то разбился о скалы, кто-то… Скорцени не обращал на это внимания. Ошеломленный часовой был снят одним ударом. Другие солдаты подняли руки. Где-то грянул выстрел, его покрыла автоматная очередь. Самолет остановился в десяти — пятнадцати метрах от отеля. Еще секунда — и он превратился б в лепешку. Скорцени выскочил из самолета. В окне первого этажа увидел растерянное и удивленное лицо Муссолини. Но прежде всего следовало покончить с охраной. Выскочил комендант, перепуганный итальянский офицерик. Он мгновенно оценил обстановку — на кой дьявол ему связываться с немцами. Он прекращает сопротивление, которого и не начинал. Театральным жестом сдает оружие. Его солдаты делают то же.

Разоружение маленького гарнизона происходит молниеносно. Скорцени врывается в отель. Муссолини уже понял, в чем дело, и радостно встречает капитана — гиганта с лицом, иссеченным шрамами. Скорцени представился.

— Дуче, — произносит он заготовленную фразу, — фюрер послал меня, чтобы освободить вас. Я выполнил приказ вы свободны!

Муссолини растроган. Он обнимает спасителя и бормочет:

— Я всегда знал, что мой друг Адольф Гитлер не покинет меня в беде…

Капитан успевает еще сказать, что вторая команда занята сейчас освобождением семьи дуче. Оба торопливо идут к самолету. Обезоруженные итальянские солдаты помогают взять старт. Вся операция продолжалась несколько минут. Самолет поднимается в воздух и вскоре приземляется на немецком аэродроме в Риме. Сейчас Рим в немецких руках.

Здесь их ждет другая машина. Муссолини в сопровождении капитана пересаживается в «хейнкель». Скорцени теперь становится не то конвоиром, не то телохранителем дуче. Он не покидает его ни на секунду. К ночи они прилетают в Вену, едут в гостиницу «Империал». «Аларм» удался. В Берлине уже знают, всё знают. Скорцени не успевает расположиться в номере, как его зовут к телефону. На проводе Гитлер. Скорцени стоя выслушивает поздравления.

— Вы успешно закончили военную операцию… Да, да — военную операцию… Я благодарю вас за это. — Резкий голос фюрера срывается от радости. — Вы возвратили мне моего друга Муссолини. Сейчас я наградил вас рыцарским крестом и присвоил вам звание штурмбаннфюрера…

Потом звонил Геринг, звонили Кейтель и Гиммлер. Все поздравляли, благодарили. Звонил и Муссолини. Дуче вновь заговорил напыщенным, самонадеянным тоном.

Из Мюнхена сообщили, что вторая команда парашютистов доставила семью Муссолини в Мюнхен. Донна Ракеле также находится в безопасности.

— А Кларетта Петаччи тоже доставлена в Мюнхен?

Подумать только! Давно ли дуче сидел в плену, и уже заботится о любовнице. Капитан Скорцени ответил: к сожалению, это ему неизвестно. Муссолини недовольно кривит физиономию.

В ту же ночь приехал в гостиницу комендант Вены, вручил капитану награду — рыцарский крест, о котором говорил Гитлер. Так без сна пролетела вся ночь.

На следующее утро они летят дальше — в Рим, но в другой, расположенный в Германии. Римом называется аэродром под Мюнхеном. По дороге Муссолини начинает строить планы. Перед ним единственный собеседник, и он раскрывает душу капитану Скорцени. Да, он, Муссолини, допустил в жизни одну грубую ошибку — доверился королю, который оказался его противником. Теперь будет не то. Муссолини создаст новую партию, новое государство — фашистскую республику. Он преисполнен решимости.

В Мюнхене освобожденного дуче встречали донна Ракеле, дочь Эдда и Кальтенбруннер, которому поручалось в дальнейшем отвечать за безопасность дуче.

Донна Ракеле суетливо и приветливо встречала мужа. Как довольна она — может быть, события избавят ее от ненавистной Петаччи!..

— Как я рада, что все так хорошо кончилось! — воскликнула донна Ракеле. — Вам не следовало ехать к королю на аудиенцию.

Муссолини невнятно пробормотал — есть у евреев поговорка: хорошо быть умным, как моя жена потом… Но что возразить жене? Она права. Король предал его. И тем не менее Муссолини были неприятны слова донны Ракеле. Она определенно его раздражала. Муссолини холодно ответил на поцелуй, обнял дочь и поздоровался с Кальтенбруннером.

Среди родственников, встречавших Муссолини на аэродроме, не было только Чиано. Он не решился так вот сразу предстать перед тестем. Дипломатическую миссию подготовить отца к такой встрече взяла на себя Эдда.

Муссолини и слушать не хотел о встрече с зятем. Он оказался предателем, стал участником путча. Заседание большого фашистского совета дуче называл только одним словом — путч. Эдда, бледная и взволнованная, пыталась убедить отца — Галеаццо действовал не по своей воле. Он раскаивается в том, что произошло… Донна Ракеле стала на сторону мужа. Она тоже ненавидит зятя. Готова убить его. Она ни за что не примет больше Чиано в своем доме.

Поддержка жены сыграла как раз противоположную роль, Муссолини нахмурился и согласился:

— Передай ему, что может ко мне зайти…

Донна Ракеле быстро перестроилась:

— Вот и хорошо! В семье раздоры лучше кончать миром…

Муссолини попросил Скорцени присутствовать при встрече с графом Чиано. Он хочет, чтобы разговор происходил при свидетелях. Для Муссолини штурмбаннфюрер Скорцени стал почти душеприказчиком.

Чиано вошел и смущенно поздоровался с тестем. Поздравил его с освобождением. Пытался объяснить свое поведение. Муссолини слушал рассеянно. Разговор явно не клеился, и через несколько минут они холодно расстались. Скорцени проводил Чиано до двери.

Когда Чиано вышел и в коридоре замерли его шаги, Муссолини сказал;

— В ближайшее время я намерен возбудить процесс против участников путча.

— Но тогда перед судом предстанет и ваш зять граф Галеаццо Чиано…

— Да, — холодно и жестко сказал Муссолини. — Я не питаю никаких иллюзий насчет исхода процесса. Приговор для меня ясен…

Через несколько дней Муссолини отправился в главную ставку Гитлера в Восточной Пруссии. Фюрер и дуче долго жали друг другу руки. Гитлер снова благодарил Скорцени. Затем они удалились с Муссолини и несколько часов провели наедине. Коммюнике, опубликованное на другой день, указывало, что Муссолини вновь становится во главе законного итальянского правительства и остается верен союзному договору с Германией.

Холодный прием, оказанный Муссолини, насторожил и встревожил графа Чиано. Следует немедленно выходить из игры. Эдда тоже придерживается такой точки зрения. Лучше всего перебраться в нейтральную страну. Но как? Чиано решил пойти на риск — поговорить с Кальтенбруннером. У него есть один козырь. Он предложит свои дневники в обмен на южноамериканские паспорта. Он предупредил, что публикация дневников скомпрометирует Риббентропа. Человек-колун — так Чиано называл про себя дубообразного Кальтенбруннера — заметно оживился при упоминании фамилии имперского министра. Он давно подбирал ключи к Риббентропу. Оба постоянно испытывали взаимную неприязнь друг к другу. Кальтенбруннер согласился, заключил с Чиано сделку. Фальшивые паспорта будут готовы в ближайшее время. Граф Чиано начал готовиться к отъезду.

Однако все дело испортила Эдда. Не посоветовавшись с мужем, она решила обратиться к Гитлеру — фюрер должен быть в курсе дела, он к ней прекрасно относится. Вопреки ожиданиям, Гитлер категорически отказался дать согласие на выезд. Граф Чиано должен принять участие в новом правительстве — уклончиво сказал он. Теперь пришлось посвятить во все и отца. Муссолини тоже считал, что зятю надо ехать только в Италию и никуда больше. План отъезда в Южную Америку лопнул. Ну что же, можно поехать в Италию, тем более если дуче предлагает ему место в правительстве. Всей семьей поехали обратно, но в Вероне итальянская полиция арестовала графа Галеаццо Чиано. Ему предъявили обвинение — участие в путче против законного правительства.

Глава восьмая

1

В Неаполе, там, где город сбегает к заливу, дома теснятся так густо, что солнце никогда не проникает в расщелины узких, извилистых улочек. Дома здесь теснятся, как и люди, а люди в трущобах не видят прославленного итальянского неба, любоваться которым приезжают туристы за тридевять земель.

Но вдруг тесноту приморских кварталов залили потоки щедрого света. Однако это не доставило людям радости, принесло только горе. Когда над головой появилось солнце, исчез их кров. Тяжелые американские бомбы разбили дома, и целые кварталы превратились в дымящиеся пустыри. Старожилы вели мрачный счет — сто с лишним раз кружили в небе над Неаполем «летающие крепости» и швыряли вниз страшные бомбы. Морской вокзал был сметен начисто, порт превратился в кладбище кораблей, а на Виа Карачиоло остались только фасады зданий, плоские, как театральные декорации. Жители перебрались в пещеры или коротали тревожные ночи в бомбоубежищах.

Восьмого сентября вечером началась сто двадцать третья бомбардировка Неаполя. Зенитки лениво тявкали в небо. Снарядов не было, и солдаты больше глазели на пожары, занимавшиеся в разных концах города, на голубые шпаги прожекторов, стремящихся пронзить невидимые, рокочущие в высоте самолеты. Наконец, отстреляв последнюю партию снарядов, зенитчики пошли в укрытие. Делать-то все равно нечего. Бруно по дороге поддел ногой пустой ящик, опрокинул его, — конечно, там не осталось ни одного снаряда. Зенитчики спустились в подвал и уселись на нарах.

После того как Бруно Челино выбрался из России, он довольно долго пролежал в госпитале. На левой руке, которую он насмешливо называл конечностью, осталось всего два пальца — большой и указательный. Изуродованная рука теперь больше походила на клешню омара, и все же его не отпустили из армии. Признали годным к нестроевой службе, но тем не менее послали и зенитную батарею. Зенитчиками делали всех нестроевиков.

Писарь, выдававший документы Челино, сказал на прощание:

— Тебе не ту руку оттяпали, слышишь? Если бы правую — другое дело, да и то… У солдата главное — указательный палец. Можешь нажимать на спусковой крючок — значит, годен.

— А голова не нужна? — спросил Бруно.

— В солдатском деле она лишняя — только и думай, как бы спрятать ее, чтобы не зацепило…

Писарь посмеиваясь протянул документы.

— А я стал думать иначе, — ответил Бруно, — мешают чужие головы.

— Это ты про кого? — насторожился писарь. Он побаивался и недолюбливал опасных разговоров.

— Про тех, кто войну за нас любит. Дуче был, теперь маршал Бадольо вместо него нам серенады поет. А заправляют всем немцы. Так думаешь, эту клешню я им забуду? — Челино поднял двупалую руку, с которой еще не снята была повязка.

— Ступай, ступай, Челино, — заторопил его писарь. — Что ни говори, но на фронт тебя не пошлют. Это уже хорошо…

Челино нашел свою новую часть здесь, в Неаполе. Батарея стояла на холме Вомеро на месте разбитого дома. От него уцелел лишь подвал, который служил укрытием и жильем для артиллеристов-зенитчиков.

Солдаты только расположились на нарах, как вдруг заговорило радио. Маршал Бадольо заунывным, гробовым голосом прочитал сообщение о перемирии. Что тут поднялось в подземелье! Солдаты бросились обниматься, кричали, смеялись, кто-то принялся собирать пожитки — раз война кончилась, пора домой. Но бомба, грохнувшая неподалеку, погасила восторги. Что же такое делается? Война прекратилась, а бомбы продолжают падать…

Среди ночи на батарею явились немцы. Приехали на машине — несколько солдат во главе с унтер-офицером. Этот унтер бывал здесь и раньше — потому что воздушной обороной управляли немцы. Унтер приказал сдать оружие. «Война кончилась, — осклабившись, коверкая итальянские слова, сказал он, — теперь оружие вам больше не нужно. Не так ли? Вы счастливые люди, можете ехать домой…»

Но зенитчики заупрямились. Подбил их на это Бруно. Артиллеристы не только не отдали оружия, но выгребли из немецкой машины все, что там было. Там оказалось с полдюжины винтовок, патроны, ручной пулемет и несколько ящиков снарядов. Вероятно, унтер успел побывать на соседней батарее. Значит, немцы начали разоружать итальянские части.

Унтер-офицер не стал возражать, когда Челино подскочил к нему и вызывающе потребовал убираться подобру-поздорову. Приказ есть приказ, но что поделаешь с оравой взбеленившихся итальянцев, когда у самого только трое солдат. Унтер торопливо забрался в кабину и уехал, сопровождаемый смехом возбужденных зенитчиков. Хорошо хоть не отобрали машину…

На другой день положение осложнилось, Никто не понимал, что происходит. В городе повсюду раздавалась стрельба, по улицам проносились грузовики, набитые вооруженными германскими солдатами, откуда-то выползли танки с черными крестами и застыли на перекрестках. Усиленный отряд немцев окружил батарею и разоружил зенитчиков. Унтер-офицер вел себя теперь совсем иначе — он мстил за вчерашнее поражение и все присматривался к солдатским лицам — кто это ночью так нахально выпроваживал его с батареи.

Унтер так и не смог обнаружить обидчика. Часть зенитчиков еще на рассвете ушла в казармы, где, как рассказывали, итальянские солдаты дерутся с немцами. Среди ушедших был и Челино.

По дороге их пытались разоружить. Тут уж терять было нечего. Отстреливаясь, артиллеристы исчезли за развалинами домов и через час-полтора пробрались к казармам Кадорна. Ланци[12] уже хозяйничали в городе, и только здесь, в Кадорне, солдаты, брошенные на произвол судьбы итальянскими офицерами, продолжали сопротивляться немцам. Дело дошло до пулеметов и пушек. Только поздним вечером на вторые сутки, когда германские танки прямой наводкой стали бить по казармам, осажденные прекратили сопротивление. Под прикрытием темноты они исчезли в лабиринте неапольских улиц.

Теперь Челино только и думал, как бы ему попасть в Рим. Но выбраться из Неаполя было почти невозможно. Он с другими солдатами укрылся в районе Камальдоли. Улицы здесь тянулись по дну оврагов, а домишки, как ласточкины гнезда, лепились по крутым склонам. В дни перемирия немало людей нашли приют в Камальдоли. Немцы не решались совать сюда нос. Зато в других кварталах, на дорогах, идущих к северу от Неаполя, по всей округе они свирепствовали и срывали зло на недавних своих союзниках. Итальянские солдаты пытались пробраться в горы, но удавалось это сделать ночами и далеко не всем. Мужчин хватали и угоняли в Германию. Челино предпочел переждать в Камальдоли. Нечего лезть на рожон, когда кругом такая неразбериха.

Младший сын закоренелого итальянского дезертира — Бруно Челино убеждался все более, что в нем происходит какая-то непонятная ломка. Он никогда не ощущал в себе такой ярости, как теперь. Началось это там, в России, и продолжается по сей день. Но впервые его ярость вылилась наружу только в казармах Кадорна. Бруно самому казалось смешным — объявили перемирие, а он только разохотился драться. Раньше он ни за что не полез бы в такую свалку, если б его и заставляли воевать из-под палки.

В Камальдоли поселились в пещере, вырытой кем-то, чтобы спасаться от бомбардировок. Теперь бомбежки прекратились и пещера стояла пустая. Солдаты приспособили ее для жилья. Многие захватили с собой оружие. На всякий случай его запрятали в дальнем, более темном углу, но держали наготове. Пусть только сунутся сюда ланци.

Большую часть времени солдаты проводили в пещере или бродили по Камальдоли в поисках пищи, не решаясь покинуть пределы квартала. Жители соседних лачуг делились последним с солдатами, но они сами давно жили впроголодь. Единственным спасением были орехи и овощи. Соседи приносили солдатам и новости. А новости были одна тревожней другой.

На третий или четвертый день после того, как Бадольо сообщил о перемирии, в пещеру прибежал Ромул, неугомонный, подвижной мальчишка. Было ему лет двенадцать от силы. Чумазый, обросший, как волчонок, оборванный, он целыми днями слонялся по городу, возвращался в Камальдоли, перегруженный новостями, и прежде всего мчался к солдатам.

— Синьоры, синьоры! — Ромул карабкался по откосу и кричал еще издали. — Посмотрите, какую принес я новость!

Отдышавшись, он вытащил из-за пазухи листовку, содранную с какого-то забора. Это был приказ немецкого полковника Шолля, принимавшего на себя неограниченную военную власть в Неаполе. Уцепив своей клешней листовку, Бруно прочитал вслух:

«Всякий, кто тайно или явно будет действовать против германских вооруженных сил, будет расстрелян. Кроме того, место совершения преступления, а также дом, где скрывался преступник, и окружающий его район будут разрушены и превращены в развалины. За каждого раненого или убитого немецкого солдата будет расстреляно сто итальянцев».

Солдаты молча слушали германский приказ.

— Вот тебе и союзники! — сказал кто-то, когда Бруно дочитал последнюю фразу.

— Такие приказы я в России читал, — сказал Челино, — когда по Украине шли. Там убивали по сотне русских за каждого немца. Теперь и за нас взялись.

— Сегодня уже шестерых расстреляли, синьоры, — рассказывал Ромул. — Шестерых берсальеров. У всех на глазах. Это было у морского вокзала. Очень страшно… Я первый раз видел, как убивают людей.

— Лучше бы тебе не смотреть на это, парень, — сказал пожилой солдат, заросший густой щетиной. Обращаясь к другим, добавил — Значит, нам за Кадорпу тоже придется расплачиваться. Так, так…

Ночью, захватив винтовку, он с двумя солдатами ушел из пещеры. Сказал, что в горы. Звал остальных, но с ним никто не пошел.

А Ромул что ни день приносил новые вести. В Аверса расстреляли четырнадцать карабинеров. Перед казнью их заставили вырыть себе могилы. Карабинеров расстреляли в присутствии толпы — жителей насильно согнали к месту казни. Ромул там не был — Аверса милях в шести от Неаполя, но, говорят, немцы стреляли в толпу, многих убили, еще больше поранили. Пострадало человек двести.

Когда вечером угрюмо сидели у костра, Ромул, молча глядевший на угли, вдруг спросил:

— Синьор Челино, дали бы вы мне винтовку, а?

— Зачем тебе?

— Стал бы бить ланци.

— Ого, какой ты! — Солдаты засмеялись.

Один сказал:

— Сперва постригись… Оброс не знаю как. Может быть, тебя тоже воспитывала волчица, как твоего тезку, основателя Рима. Больно уж шустрый! Нет, мы как-нибудь сами.

— Вас дождешься, — недовольно пробурчал Ромул. Мальчишка недоумевал, как можно отсиживаться в такое время в пещере, и тем более с оружием. От скрытого упрека солдатам стало не по себе.

— А что, Ромул правильно говорит. — Это сказал Челино. — Сколько мы будем сидеть?

— А что делать?.. Ты можешь заставить извергаться Везувий? Всему свое время, — Берсальер кивнул на пологие скаты вулкана, дымящегося невдалеке. — Вот если бы кто поднял нас, собрал, тогда дело другое. Что мы можем одни…

Солдаты понуро молчали. Что делать?..

Кто мог ответить на это солдатам, привыкшим к одним поражениям.

2

Самую страшную весть Ромул принес позже, спустя недели две после перемирия. В пещеру он пришел не один. Следом за ним тяжело поднимался солдат в истрепанной, грязной одежде. Челино присмотрелся. Так ведь это же тот самый солдат, с которым отступали из Греции, Дезертир. Он еще подсказывал тогда, что надо быстрее смываться, пока не поздно. Потом увязался за ними и всю дорогу вел такие крамольные разговоры, что становилось страшно. Солдат тоже узнал Челино.

— Смотри-ка, где пришлось встретиться! Жив?

— Как видишь… Откуда ты взялся?

— Из Кефалонии… Трубочисты[13] все-таки заставили меня вернуться в Грецию. Помнишь, когда высадили из санитарной повозки?

Солдат рассказал, что произошло на этом острове в последние дни.

Он служил в дивизии «Акви», а дивизия стояла на острове Кефалонии в казармах, недалеко от Аргостолионе. Жара и скалы, но служить можно. Дивизия несла гарнизонную службу вместе с немецкими частями. Когда Бадольо объявил о перемирии, немцы предложили разоружиться. Командир дивизии генерал Гандин отклонил их предложение. Тогда немцы попытались отобрать оружие силой. Не тут-то было! Солдаты сами полезли в драку. Начались самые настоящие военные действия. Бой длился несколько часов. Итальянские части заняли холм Телеграфос и взяли с полтысячи пленных. К немцам подошло подкрепление. Целую неделю дрались с переменным успехом. Наконец, осажденная с моря и с воздуха, дивизия вынуждена была сложить оружие. Ведь над головами несколько часов подряд висели десятки пикирующих бомбардировщиков. Бой кончился, тут и началась самая настоящая бойня.

Двое суток разъяренные победители расстреливали итальянских солдат и офицеров. Убивали и в одиночку и группами. Всего расстреляли около пяти тысяч человек.

Солдат все еще переживал ужас недавних событий. Остатки их батальона выстроили на холме. Каждого десятого вывели из строя и расстреляли. Потом приказали сомкнуть ряды и расстреляли каждого пятого. Это продолжалось до самого вечера. Потом убивали каждого третьего. Если бы не наступившая темнота, расстреляли бы и остальных. Но на этом не все еще кончилось.

После расправы, учиненной немцами, в дивизии «Акви» уцелело около шести тысяч человек. Пленных загнали во двор казармы в Аргостолионе, держали там, как скот, без воды и хлеба. Потом объявили — всех отправят в Германию. Погрузили на корабли, и караван судов вышел в море. Два судна подорвались на минах, солдаты тонули, но их никто не спасал. Немецкие конвоиры с других пароходов расстреляли из пулеметов барахтавшихся в воде людей…

Третьего дня итальянских солдат привезли в Барлетту и посадили в вагоны. В Фоджи солдату удалось бежать. Так он попал в Неаполь. Ромул нашел его на товарной станции и привел в Камальдоли. Вот и всё.

Челино посмотрел на солдата.

— У тебя седые волосы, — сказал он. — Раньше вроде не было.

— Не знаю. Я еще не видел себя в зеркало.

Солдат остался в пещере. Его звали Чезаре. Он проспал почти целые сутки. Встал отдохнувший, но голодный как дьявол. А есть нечего. Только орехи да еще рыба, похожая на сардину, но побольше размером. Принес ее Ромул горячую, завернутую в виноградные листья. Он считал своим долгом опекать Чезаре. Мальчуган выловил рыбину в море и сумел ее где-то изжарить. Конечно, вся эта еда только раздразнила аппетит Чезаре.

Население Камальдоли за последние дни увеличилось. Военный комендант Шолль объявил приказ о трудовой повинности. Вся молодежь должна явиться на сборные пункты. Отсюда их повезут в Германию. Из тридцати тысяч явилось человек полтораста. Полковник Шолль предупредил — все, кто не явится в течение двух дней, будут расстреливаться патрулями. 28 сентября истекал срок. Молодые парни ушли в овраги, исчезли в трущобах и катакомбах.

Другой приказ германских властей предписывал неаполитанцам очистить немедленно целый район, объявленный запретной зоной. Двести тысяч жителей поднялись с насиженных мест. Многие тоже пришли в Камальдоли. Тесные, кривые улицы, повторявшие изгибы оврагов, превратились в цыганский табор — горели костры, женщины готовили пишу, разнимали детей, почувствовавших раздолье на новом месте. Мужчины собирались группами, обсуждая последние новости. Бесчинства немцев все больше накаляли обстановку.

Чезаре куда-то исчез из пещеры. Перед тем он долго шептался с Ромулом. Ушли они вместе, после того как мальчуган откуда-то притащил гитару. Бруно услышал внизу, на улице, его голос, Чезаре пел неаполитанскую песенку, аккомпанируя себе на гитаре. Песня была веселая, задорная, но совсем не к месту, не ко времени. Женщины так и отнеслись к ней. Что это солдат, пьян, что ли! Кричали ему вслед, сварливо ругали, а Чезаре продолжал негромко петь, не обращая внимания на женщин:

Под Неаполем море сине,

Как глаза моей милой,

Как глаза моей милой.

Женщина, раскрасневшаяся у костра, погрозила ему поварешкой, которой мешала что-то в закопченной кастрюле.

— Чтоб тебе петь эту песню на похоронах твоей матери! — крикнула она, дополнив свое пожелание крепким ругательством.

Но Чезаре продолжал свое, и он добился того, чего хотел. Он нашел таким способом несколько человек, воевавших в Испании. Песня служила паролем. Первый же гарибальдиец, услыхав ее, встрепенулся и подошел к Чезаре:

— Ты был там?

— Где — там? — Чезаре проверял.

— Сам знаешь — под Теруэлем.

— Был, а ты?

— Тоже. Помнишь, как пели…

— Тогда приходи сегодня вечером вон в ту пещеру. Видишь, на самом верху — правее скалы.

— Ловко ты это придумал! — восхищенно сказал гарибальдиец. — Приду обязательно.

Чезаре бродил целый день, напевая песенку о синеглазой неаполитанке. За день ему удалось обнаружить еще четверых, воевавших в Испании. Все они собрались в пещере вечером после заката. Говорили долго, и Челино был с ними согласен, что нельзя сейчас сидеть сложа руки.

Случилось это как раз накануне того дня, когда в Неаполе распространился слух — корабли союзников подходят к городу, готовят высадку нового десанта. Ни для кот не было тайной, что в районе Салерно американцам и англичанам удалось закрепиться на итальянском побережье. Они медленно продвигались на север.

Жители Камальдоли бросились к морю, карабкались на возвышенности, глядели во все глаза и действительно увидели в море целую флотилию кораблей. Корабли вскоре исчезли, но их появление послужило сигналом. Пришло время расправиться с ланци! Иначе они еще натворят бед перед уходом.

Днем, когда на горизонте еще маячили дымки военных судов, на улицах затрещали первые выстрелы. К вечеру перестрелка усилилась, а ночью повстанцы заняли форт Санто Эльмо и забрали оружие. Но все же его было так мало, а гитлеровцы вооружены до зубов. В ход пошли дробовики, старые ружья, мушкеты времен Гарибальди, сабли, ножи и, конечно, неизменное оружие всех времен и народов — булыжники с мостовой и куски черепицы. Утром повстанцы заняли стратегические пункты — перекрестки улиц, главные магистрали, но борьба пока ограничивалась мелкими стычками. Воды залива оставались безлюдными. Ни единого дымка на горизонте, ни единого судна. Слухи о десанте не подтвердились.

Но что же делать? Не бросать же начатое. Восстание ширилось, перебрасывалось из квартала в квартал. Оно развивалось стихийно, чувствовалось, что в городе нет единого центра, руководившего борьбой повстанцев. Дрались в каждом районе, каждый по-своему.

Немцы, встревоженные беспорядками, вывели на улицы танки. Повстанцы бросились возводить баррикады. Они выросли на Старом Вомаро, на крутом и горбатом подъеме улицы Донна Реджинаэ, разгорелись бои в порту, в привокзальных районах, на Рионо дель Васто — как раз в тех районах, где больше всего бедноты.

Из Камальдоли пришло с полсотни людей, вооружившихся чем попало. Привел их Чезаре. Тут был и Бруно, сын убежденного дезертира Антонио Челино и сам опытный симулянт И дезертир. Сейчас его будто подменили. Челино сам теперь рвался в бой. Добраться бы ему до нацистов. Он убедил Чезаре — надо идти в Старое Вомаро. Там должно быть оружие. Он сам его спрятал, когда покинули зенитную батарею. Оружие сохранилось, уцелели даже снаряды. Но что с ними делать? Чезаре придумал — в случае чего бить по немцам прямой наводкой. Зенитки стояли на старом месте, немцы не успели их увезти.

Пушку на руках вытянули на улицу. Получилось как раз вовремя — на баррикаду, преграждавшую подступы к Вилла Флоридиана, ползли немецкие танки. Они расчищали дорогу германским солдатам. Бруно заложил снаряд и ударил прямой наводкой. Танк взорвался посреди улицы. Восторженные крики были наградой зенитчику за меткий выстрел. Остальные «тигры» отползли и исчезли за поворотом улицы.

Битва захватывала все новые кварталы. Полковник Шолль недоумевал. Кто бы мог подумать! Макаронники, герои отступлений, дерутся так, что приходится думать об уходе из города. Но это не легко теперь сделать. Почти весь город в руках повстанцев. Немецкие части сражаются изолированно в разных районах Неаполя. Связь между ними нарушена.

На холме Вомаро бой шел за какой-то дворец на спортивном стадионе. Повстанцы осадили здание, и немецкий гарнизон был окружен со всех сторон. Сражение длилось уже третьи сутки, и третьи сутки немцы сопротивлялись на стадионе. Повстанцы готовились к решающему штурму, когда Ромул, крутившийся тут же среди солдат, увидел белый флаг, поднятый в одном из окон. Чего они хотят? Сдаются? Огонь прекратили. Но немцы еще не собирались сдаваться. Только предложили начать переговоры.

Размахивая флагом, немецкий парламентер опасливо вышел из здания. Он что-то кричал, но голос его плохо был слышен. Германского офицера сопровождали два безоружных солдата.

— Так-то вот лучше, — сказал Чезаре. — Надо кого-то послать им навстречу.

Встречать парламентеров вызвался Бруно. Ему повязали на рукав белый платок, и он выбрался из укрытия. Через несколько минут немецкий парламентер стоял перед Чезаре. Парламентер выступал от имени майора Закау — старшего по званию среди осажденного гарнизона. Прежде чем прекратить сопротивление, майор желал бы встретиться с полковником Шоллем. Шолль — комендант города.

— Знаем, — перебил парламентера Чезаре, — пусть поговорит. Деться вам все равно некуда. Можем проводить сами до комендатуры.

Парламентер об этом и хотел бы просить господина… господина… Немец замялся — как назвать этого оборванного, грязного итальянца. Три дня назад он не пустил бы его к себе на порог. Парламентер нашелся — господина представителя воюющей стороны. Офицер добавил еще: если неприкосновенность майора Закау будет нарушена, с заложниками поступят по законам военного времени. Оказалось, что в подвалах осажденного здания находятся сорок семь итальянских заложников. Когда немцы успели их взять?

Прошло, вероятно, не больше получаса, когда от стадиона к немецкой комендатуре тронулась процессия весьма странного вида. По середине улицы шагал германский майор в полной форме, и ею со всех сторон окружала толпа разношерстно одетых и вооруженных итальянцев. Челино нес белый флаг, а черноглазый и шустрый Ромул с гордым видом выступал впереди. Он хорошо знал дорогу в немецкую комендатуру..

Полковник Шолль, отрезанный от немецких частей, оборонялся от повстанцев в помещении комендатуры. Он готов был прекратить безнадежное сопротивление и сдаться на милость победителей, как вдруг появление майора Закау вселило новые надежды.

Итальянцы стояли у подъезда комендатуры. В помещение прошли только Чезаре и Бруно. Они молча ждали, пока немецкие майор и полковник разговаривали в соседней комнате. Наконец немцы вышли. Полковник Шолль сказал:

— Вас, несомненно, интересует судьба итальянских заложников, находящихся в наших руках на стадионе Вомаро. — Полковник не мог избавиться от пренебрежительного тона. — Мы можем освободить их при одном условии: вы гарантируете нам свободный выход из города. Вы должны обеспечить германских солдат и офицеров надежной охраной.

Чезаре и Бруно отошли в сторону, чтобы посовещаться.

— Черт с ними, — горячо зашептал Бруно. — Пусть уматывают живее из города. На такие условия можно согласиться.

Чезаре был такого же мнения, но он полагал, что капитуляцию надо оформить письменно. Полковник Шолль запротестовал — здесь может быть просто джентльменское соглашение. Комендант ни за что не хотел оставлять следов собственного позора. Итальянские солдаты снова отошли в угол. Решили: дьявол с ними, пусть уходят, только живее.

Немцы сдали оружие, которым тут же вооружились повстанцы, сопровождавшие германского майора. Капитуляция состоялась. Немцев отвели сначала на стадион в Вомаро, там к ним присоединились остальные. Гитлеровцев вывели за город и с криками, улюлюканьем отпустили на все четыре стороны.

К вечеру 30 сентября бои в Неаполе закончились полным поражением немцев. Преследуемые повстанцами, они покинули город.

Англо-американские войска вступили в Неаполь на другой день — 1 октября 1943 года. В сводках военного командования по этому поводу сообщалось, что Неаполь, третий по величине город в Италии, занят союзными войсками после ожесточенных боев…

Второго октября хоронили убитых. Восставшие неаполитанцы потеряли около трехсот человек. В похоронах участвовал весь город. Было много цветов. Над головами плыли гробы. Их несли на руках до самого кладбища. Штаб пятой американской армии генерала Кларка выделил роту для участия в траурной процессии…

3

Первым арестовали Константина Садкова. Взяли его в городе, где он жил на частной квартире, и поэтому никто не знал, когда это произошло. Последний раз Галина видела его в понедельник. Они встретились на несколько минут перед кинотеатром. Это было педели две спустя после того, как ездили в Грюневальд. Константин сказал, что со шведом он, наконец, встретился в отеле «Бристоль». Эльбринг произвел на Садкова хорошее впечатление, швед согласился отвезти письмо в Стокгольм, куда намерен был поехать через неделю-другую. Таким образом, здесь все в порядке. Садков обещал Галине зайти к ней в среду. Тогда он и принесет гектографские чернила для Воронцова.

В среду Садков не появился. Особой тревоги у Галины это не вызвало — мало ли что могло его задержать. Последнее время Садков перешел на другую работу — стал лаборантом на химическом заводе в Нейкельне. Это гораздо дальше. Может быть, поэтому он и не смог приехать. Теперь его надо ждать в пятницу у билетной кассы кинотеатра перед самым началом вечернего сеанса.

Но в пятницу арестовали Галину Богданову. Ее задержали в проходной лагеря, куда она шла с утра на дежурство в медпункте. К счастью, при ней ничего не было, обыск не дал результатов. Но судя по тому, что арестовывал ее сотрудник гестапо, а не лагерные полицейские, что в машине под охраной сидел арестованный Хомов — столяр из деревообделочного цеха, — Галина поняла: случилось несчастье, провал.

В Шарлоттенбургскую тюрьму их везли вместе с Хомовым, но поговорить не удалось. Между ними сел полицейский. Хомов успел только шепнуть: «Калиниченко — тоже». Все ясно. Кто же уцелел?..

На первый допрос Галину вызвали дня через три. Допрашивали ее в той же полицейской тюрьме, на третьем этаже, в комнате с черными стенами, черным столом и черным табуретом. За столом сидел следователь тоже в черном кителе. Все черно и умышленно мрачно. Только сейф в углу около двери был сталисто-серого цвета.

Следователь спросил фамилию, имя, где и когда родилась. Посмотрел долгим, испытующим взглядом. Галина выдержала этот взгляд. Главное не выдать тревоги, не проявить страха. Спокойней, спокойней… Следователь остался недоволен: он всегда говорил — его взгляда не выдержит ни один преступник. Ему надо было быть гипнотизером или дрессировщиков. А здесь какая-то девчонка…

Он поднялся из-за стола, прошел к сейфу, достал пачку фотографии и бросил их на стол. Было их по меньшей мере полсотни.

— Кого узнаешь? Этого?.. Этого?..

Нет, Галина никого не узнает. Она равнодушно смотрит на фотографии. Многие лица ей действительно незнакомы. Но вот фотография Калиниченко… Она не знает этого человека. Симон… Нет, не встречала. Гильом — тоже не знает. Даже, про Хомова, с которым везли ее в тюрьму, сказала, что не может узнать. Короче говоря, она не знает никого из тех, кто здесь сфотографирован. Впрочем, возможно, кого-то и видела. Ведь она работает лагерным врачом, у нее бывают сотни людей.

Просмотр фотографий кое-что ей прояснил. Значит, гестапо удалось арестовать почти всех. Нет только Воронцова и еще нескольких человек… Но кто же мог выдать?.. Пока единственный способ протянуть время — все отрицать. Она так и делает. Следователь стучит по столу.

— А эту фотографию ты не узнаешь?

На фотографии она сама. Ее сфотографировали в тюрьме в первый же день после ареста.

— Да, кажется, это я…

Следователь срывается, начинает кричать. Это хорошо. Значит, у нее больше выдержки. Галина замечает, что человек, сидящий перед ней, отложил в сторону три фотографии — ее, Садкова и Калиниченко. Может быть, он только прикидывается, что сорвался… В самом деле, следователь спокойно задает ей вопрос:

— Посмотрите внимательнее, кто это такие?

Галина снова разглядывает фотографии. Ей неловко сидеть на черном высоком табурете. Пока переводчик немец переводит ей вопрос следователя, у нее есть секунды подумать. Перед допросом она сказала, что немецкого языка не понимает. Но здесь-то нечего думать. Нет, она не знает ни того, ни другого.

Следователь снова начинает кричать. Он куда-то выходит из комнаты. У него шумные, решительные шаги. Пока его нет, все молчат — переводчик и машинистка, которая ведет протокол. Галина тоже молчит, смотрит, как машинистка поправляет прическу. У нее тонкие пальцы, они кажутся совсем белыми на фойе черной стены. Через несколько минут следователь возвращается. Сзади него идет Садков. Он все в тех же роговых очках, небритый, в помятом костюме. Галина напрягает усилия, чтобы не выдать себя ни единым порывом, ни единым движением лица.

— Ты узнаешь его?

Галина смотрит куда-то на сейф.

— Нет, впервые вижу.

Садков шагает к ней.

— Галина, но… — он порывается что-то сказать.

Галина прерывает его:

— Вы ошибаетесь, я первый раз вас вижу.

Садков умолкает, смущается, повернувшись к следователю, говорит:

— Может быть, в самом деле здесь какая-то ошибка…

Следователь бросает свирепый взгляд на Садкова.

— Мы еще поговорим с тобой! Уведите его…

Садков уходит, и на его месте в дверях появляется Калиниченко. Какой он стал худой!.. Глаза ввалились. На Галину не смотрит, будто ее здесь нет.

— А этого узнаешь?

— Нет, не знаю.

— Придется восстановить тебе память… В карцер!

Галину уводят. Следователь допрашивает Калиниченко. Это уж третий допрос. Он стоит у стены, ему не предлагают садиться, а в ногах такая слабость…

— Станешь ты наконец говорить?

— Что вы хотите?

— Кто эта женщина?

— Не знаю…

— Кто такой Воронцов?

— Не знаю…

Следователь расхаживает по комнате. Останавливается перёд Калиниченко, испытующе смотрит, но тот не отводит глаз.

— Ты коммунист?

Следователь ждет отрицательного ответа — за признание красных вешают или стреляют. Но что это?.. Человек у стены поднимает голову и выдыхает:

— Да… Да, коммунист. — Калиниченко рассуждал просто: его признание уже никому не повредит. Теперь уж конец — сегодня ли, завтра — разница не велика. Стоит, подняв голову. Следователю кажется, что в глазах подследственного светится торжество, превосходство.

— Ах, так!.. Получай! — бьет его наотмашь ладонью. И еще раз. — Получай!..

Торжествующий огонек в глазах пропадает, вспыхивает ярость. Надо пользоваться случаем, пока следователь рядом. Рукой сильно не ударишь — ослаб. Но вот ногой… Калиниченко бьет, целясь в пах. Следователь взвывает от боли, хватается за живот, сгибается, словно переломленный надвое. Ему на помощь бросается переводчик. Ударом кулака валит Калиниченко на пол. Вбегают двое полицейских. Пинают, топчут, бьют куда попало… Но Калиниченко, потеряв сознание, ничего не чувствует. Не чувствует, как его волокут по каменной лестнице, бросают в подвал на пол. Он ничего не чувствует.

Не приходя в сознание, Калиниченко умирает.

В тот день допрос остальных заключенных пришлось прервать. Следователь не на шутку встревожился. Он обратился к тюремному врачу. Шел к нему, едва передвигая ноги, будто у него между коленками зажат футбольный мяч. Следователь просит, чтобы доктор был откровенен, лучше самая горькая правда. Как думает доктор — не отразится ли этот удар на его мужских способностях? Дело в том, что он уже подал рапорт с просьбой разрешить ему жениться. Невеста из хорошей арийской семьи. Документы в порядке. И вот.

Доктор успокоил — бывает. Надо полежать денек-другой, и пройдет. Он вообще не придал этому значения. Отпустил какую-то легкомысленно-плоскую шутку. Следователь даже обиделся на такое пренебрежительное отношение, но слава богу, что ничего серьезного. Тем не менее следователь несколько дней не появлялся на работе, он строго выполнял все предписания врача. Решил, что с заключенными надо быть осторожней.

Больше всего следователь рассчитывал на Садкова. Податливее других. Его и надо использовать. Ради этого следователь запретил убирать труп из подвала. Перед допросом Садкова привели в подвал. Он с ужасом глядел на мертвого Калиниченко. Неподвижные глаза раскрыты, на губах запеклась кровавая пена, всюду подтеки. Садков отвернулся.

Гестаповец, сопровождавший узника, взял его за плечо:

— Идем. Станешь молчать, с тобой может случиться то же…

Садкова удалось сломить, он начинает говорить все, что знает…

4

До воскресенья Андрей Воронцов и не подозревал о свалившемся на них несчастье. Только тщетно прождав Галину несколько часов в условленном месте, он забеспокоился, и в груди стала нарастать неясная тревога. Обычно Галина была аккуратна… В крайнем случае могла бы прислать кого-нибудь вместо себя. И вот — никого.

Встречу назначили в три. Андрей ждал до вечера. Он сидел на скамье, ходил по дорожкам, выходил из сквера на улицу, снова садился на скамейку. Нет, никого нет… Листья уже начинали желтеть, но еще не падали на землю. В зеленой куще деревьев они казались желтыми язычками пламени, как в костре, вот-вот готовом горячо вспыхнуть. Осень теперь могла начаться сразу. Но все это — и холодная тишина прозрачного вечера, и желтое пламя листьев, и цвет неба, теряющий сочную глубину, — все это проходило мимо сознания Андрея. Позже он не мог вспомнить, какое тогда было небо — пасмурное или ясное, хотя целый час, вероятно, глядел на шпиль готической башни, поднимавшейся за деревьями. Тревожное предчувствие все больше захватывало Андрея, заслоняло все впечатления. Несомненно, что-то случилось. Иначе кто-то обязательно должен бы появиться. Прежде всего должны взять листовки, иначе они запоздают. Кроме того, еще на прошлой неделе он просил Галину достать ему гектографских чернил. Иначе придется остановить работу. Богданова это отлично знает. Когда еще удастся наладить ротатор…

Сгустились сумерки. Ждать дольше нет никакого смысла. Андрей готов сам поехать в Ораниенбург, чтобы узнать, что случилось. Или, может быть, на квартиру Садкова? Какая глупость! Тоже конспиратор. Нет, нет, надо ждать хотя бы до завтра. Еще давно было договорено, что несостоявшаяся встреча повторяется на другой день тремя часами позже и и другом месте. Завтра он пойдет на Воленштрассе, будет ждать на трамвайной остановке у моста. Там всегда бывает много народу. Удобно…

На трамвайную остановку тоже никто не явился. Ясно! Появилось какое-то закаменевшее спокойствие. Сегодня у него и в мыслях нет — поехать самому в Ораниенбург. Надо послать туда Груню. Завтра же. Ей безопаснее ехать. А может быть, нет?..

Теперь Андрей был почти уверен, что произошли аресты. Но как велик провал? Что случилось? Кто уцелел, кто остался на воле? На воле!.. Андрей усмехнулся: хороша воля… Прежде всего надо встретить Груню, предупредить… Пусть поедет, может быть что разузнает.

Последний месяц Груня жила в Панкове, в квартире фрау Герды — стерегла дом и работала на огороде. Иногда туда приезжала хозяйка, но чаще бывала Эрна, жена Франца. Андрей раза два заезжал к Груне, но сегодня уже поздно. Придется отложить на завтра. Значит, еще день томительной неизвестности.

Вернувшись домой, Андрей застал Франца. Франц сразу увидел, что у его русского друга какие-то неприятности.

— Что-нибудь случилось, Андрей? — спросил он.

— Нет, ничего…

Но Франца провести трудно. У Андрея настроение обычно меняется в зависимости от успехов на фронте. Но ведь сейчас русские наступают, — должно быть хорошее настроение. Он наивно спросил:

— Может быть, на фронте осложнилось положение? Последние дни я не слушал радио.

Значит, Франц где-то слушает радио. Конечно, не немецкие, а советские передачи. Может быть, Францу сказать кое что?.. Рискованно все-таки оставлять у себя технику. А что, если гестапо нападет и на его след? Но как? Мало ли как. Да и Франца подводить не стоит. Андрей решился:

— Знаешь, Франц, кажется, кое-кого из наших арестовали…

— Как, как? — Франц встревожился. — А у тебя за кормой чисто?

Андрей не понял. Франц кивнул в угол каморки:

— Там у тебя ничего не осталось?

— Есть… Принесли на время. Просили спрятать.

— Надо сейчас же убрать.

— Куда?..

— Я помогу, давай мне. С этим не шутят.

Андрей как-то не думал, что провал группы может коснуться и его. Франц прав. Будет надежнее, если перенести технику в другое место. Он сдвинул железный хлам и приподнял половицу. На лице Франца отразилось изумление; эге, товарищ Андрей не теряет времени! Даже ротатор. А Францу так необходим аппарат… Андрей возразил — допотопная штука. Не хватает деталей.

— Детали можно достать — сказал бы раньше.

Они переговаривались, извлекая из подполья части ротатора. Андрей вытащил и плоский ящик гектографа.

— В один раз не унести. — Франц завернул гектограф в какое-то тряпье. — Спрячем пока поблизости. После куда-нибудь переправим. Может быть, к Эрне? Жена работает теперь в Панкове.

— Завтра я буду там. Надо повидать Груню.

Франц остановился в дверях. Завтра? Пусть Андрей передаст Эрне привет. Конечно, с глазу на глаз. Франц не видел жену два месяца. Хорошо, Андрей сделает это. Франц вышел, держа гектограф под мышкой. Андрей принялся паковать ротатор. Придется сделать два свертка — один слишком тяжел и громоздок.

Возвратился Франц через четверть часа.

— Идем, я покажу, куда спрятал.

Взяли по тюку и понесли. Задним двором вышли в глухой переулок. Было темно. В городе объявили тревогу. Франц шепнул:

— В случае чего скажем, что идем в убежище. Туда все бегут с вещами.

Переулок вывел их к полотну железной дороги. Свернули вправо и еще довольно долго шли вдоль забора. Тюк был тяжелый, и Андрей то и дело менял руку. Остановились у разбитой сторожки, похожей на будку стрелочника. Франц шагнул в пролом:

— Давай сюда.

Андрей почувствовал, что Франц тянет к себе сверток, выпустил его из рук. До чего же темно!

Послышался хруст щебня, лязгнул железный лист, Франц негромко выругался. Все это происходило совсем рядом, но Андрей ничего не видел. Наконец Франц вылез из будки.

— Запомни на всякий случай — вот здесь. Под щебнем есть люк, он легко открывается. Там все и лежит… Идем, я тебя провожу немного.

Они шли обратной дорогой. Франц сказал:

— Считай себя в карантине, товарищ Андрей. Я зайду в субботу после работы… Если ничего не случится, — добавил он, — поставь к забору доску. Ближе к воротам, чтобы видно было с проулка… Буду знать, что все в порядке.

Расстались они недалеко от мастерской. Теперь Андрей и сам найдет дорогу.

— Будь осторожен, — еще раз предупредил Франц. — Не вздумай сам куда-нибудь ехать… А Эрне, пожалуйста, передай привет… До свиданья!

Андрей подумал: да, Франц не похож на рядового дезертира. Может быть, и он подпольщик… Скорее всего…

А Франц подумал почти то же самое про Андрея.

Груня воспользовалась тем, что фрау Герда была в деревне, и сразу же собралась в Ораниенбург. Она знает, как поступить: поедет будто бы к брату, к Николке. Он тоже там работает у Хейнкеля. Андрей просил, чтобы Груня обязательно сегодня же заехала в пуговичную мастерскую.

Эрну Андрей тоже застал в квартире. Прощаясь, он сказал ей:

— Фрау Эрна, Франц просил сказать вам, что у него все благополучно. Шлет вам привет.

Эрна испуганно посмотрела на русского. Вот уж не думала, что он принесет ей весть о муже! Невольно оглянулась.

— Когда вы его видели?

— Вчера вечером. Он заходил в мастерскую.

— О мейн гот! — вырвалось у Эрны. — Какая неосторожность. Его же ищет полиция!

— Откуда вы знаете?

Эрна мгновенно прикинула ситуацию. Если Франц передает привет через русского, значит, он ему доверяет. Все же она спросила:

— Он приходил к герру Мюллеру?

— Нет, Франц был у меня.

Ответ удовлетворил Эрну. Она может довериться русскому. Иначе как предупредить Франца? Она зашептала быстро-быстро. Андрей должен был прервать ее — он еще не так хорошо понимает немецкий язык.

— Извините… Скажите Францу, что на прошлой неделе меня вызывали в гестапо. Спрашивали, приезжал ли он и отпуск… Вы меня понимаете?

Андрей все понимал. Эрна ответила — приезжал. Тогда ее спросили, когда он уехал… Когда кончился отпуск, тогда и уехал. Кому интересно наживать неприятности из-за того, чтобы лишний день пробыть дома. Конечно, это приятно, но служба остается службой… Эрна уж им наговорила, будьте уверены!.. Спрашивали еще про деньги, которые весной прислал Франц. Интересовались, не сохранился ли случайно почтовый перевод… Что она, дура или Франц не ее муж?.. Конечно, сказала — ничего не сохранилось. Может быть, и завалялся где, она обязательно поищет… Потом расспрашивали еще про извещение о том, что Франц пропал без вести. Почему он нашелся? Откуда она знает. Надо радоваться, а не спрашивать. Говорили так, будто Франц совершил преступление, что нашелся… Андреи все запомнит, что она ему говорит? Очень хорошо! Францу все это нужно знать. Пусть он ведет себя осторожнее.

Да, Францу это знать очень важно. Андрей сказал:

— Я передам все Францу. Но советую никому больше не говорить, что вас вызывали в гестапо.:. И о том, что мы с вами встречались.

Ну еще бы! Разве Эрна не понимает…

В тот же вечер Груня расстроенная приехала в мастерскую герра Мюллера. Она напрягала усилия, чтобы не разреветься. И все-таки расплакалась, когда начала рассказывать.

В лагере многих арестовали. Кого — Николка точно не знает. Многих, и во всех лагерях. Сказал только про Калиниченко, про Галину Даниловну и еще про Садкова. Садков за день до ареста встретил Николку и просил передать докторше, что арестовали какого-то Гроскурта, Николка ходил к Галине Даниловне, но не застал. Так и не сказал ей. Вообще, что творится там, понять невозможно. Встретила Груня девчат, тех, которых дядя Андрей видел с забинтованными руками, они тоже говорили про аресты. Гестаповцы всюду шныряют, все вверх дном переворачивают. Обыски идут всюду.

— Я уже побоялась, как бы за мной не увязались. Шпики-то… В метро три раза из вагона в вагон пересаживалась.

— Молодец, Груня… Подпольщица настоящая… Езжай теперь домой и не плачь… Спасибо тебе.

Оправдались самые худшие предположения. Самые худшие. Андрей снова остался один, а работа, борьба только лишь начиналась…

В субботу после работы Андрей поставил к забору доску. Сигнал для Франца. Он появился часом позже.

— Пока как будто все благополучно?

— Не совсем — Андрей рассказал все, что просила передать Эрна.

Франц слушал, облокотившись на стол и покусывая пальцы. Значит, гестапо что-то пронюхало. Может быть, выдал Гуго или… Что может быть еще? Конечно, они ищут не дезертира. Когда Андрей закончил, Франц, задумавшись, сказал ему:

— Знаешь, товарищ Андрей, мне нужно кое-что рассказать тебе.

И он рассказал все, коротко, но все. Как был комсомольцем, как притаился на несколько лет, испугавшись террора, как непонятно за что его посадили в лагерь и непонятно почему освободили, как скитался он без работы, Франц рассказал про войну. Да, он стрелял в русских, участвовал в боях. В роте Вилямцек слыл храбрым солдатом. Потом был плен, была антифашистская школа, и вот сейчас он вернулся в Германию по заданию партийного центра. Случилось несчастье — напарника взяли, и, может быть, он не выдержал на допросе. Теперь Андрей понимает, о чем говорила ему Эрна? Сама она тоже ничего не знает…

Андрей слушал, не проронив ни слова.

— Ну что ж, давай вместе работать, товарищ Франц.

— Да, товарищ Андрей! Для этого я и рассказал тебе все.

Они протянули друг другу руки — два коммуниста: немец и русский.

5

Премьеру казалось, что забот становится значительно больше по мере того, как улучшается военная обстановка.

Уинстон Черчилль постоянно утверждал, что поворот судьбы Британской империи произошел в песках пустыни под Эль-Аламейном. Здесь английские войска сумели опрокинуть противника. До этого все висело на волоске — итальянские дивизии, африканский корпус Роммеля стояли в нескольких переходах от Александрии, угрожали Египту. Монтгомери перехитрил Роммеля — лису пустыни. За две недели британские войска прошли восемьсот пятьдесят километров на запад вдоль африканского побережья. Черчилль понимал — дело не только в том, кто кого перехитрит. Немцы завязли под Сталинградом, и у Роммеля не хватило сил, резервов для завершающего удара — все отнимала Россия. Но британский премьер был сторонником «дешевой войны». Не все ли равно, что способствовало успеху. Не станет же он кричать, что победой в африканской пустыне англичане обязаны русским. Важен конечный итог. До Эль-Аламейна Британия за всю войну не одержала ни одной победы. Нигде — ни на Западе, ни на Дальнем Востоке. Всюду Черчилля преследовали сплошные неудачи, и вот после Эль-Аламейна нет ни одного поражения. Поворот судьбы! Британия сама поднимается на ноги!..

Конечно, все было не так. Это все знали, знал и Черчилль. Если говорить о повороте судьбы, то произошел он не в песках Северной Африки, а в русских степях под Сталинградом. Россия позволила Англия стать на ноги. Ну и отлично! Он, Черчилль, сумел выпутаться из катастрофического положения первых лет мировой войны. Пусть говорят, что британский премьер загребает жар чужими руками. Сталин открыто намекает на это. Пусть!

Шел ноябрь сорок третьего года. Антони Иден только что возвратился из Советской России. Он медленно восстанавливал свой престиж, подорванный в высшем обществе давним разводом с женой. Великосветские ханжи не могли простить ему «безнравственного поступка», а политические противники еще больше подогревали возникшее негодование. Черчилль затратил немало усилий, чтобы пресечь вредные разговоры. Это в какой-то степени удалось сделать. Сейчас британский премьер внимательно слушал отчет своего любимца о поездке в Москву. Черчиллю надо знать, что думают русские, каковы их намерения, каковы силы. Он выспрашивал, заставлял Идена по нескольку раз повторять одно и то же, просил припомнить мельчайшие подробности.

На московскую конференцию трех министров иностранных дел Иден летел вместе с Карделлом Хеллом. С ним встретились в Тегеране, куда Хелл добирался из Вашингтона без малого две недели. Дальше они совершали путешествие вместе.

На московский аэродром опустились перед закатом солнца. Она была красива — вечерняя Москва с куполами церквей, серпантином реки, лабиринтом улиц и дирижаблями воздушного заграждения, отливающими розовым серебром. Удивительно, как русским удалось сохранить город от германских бомбардировщиков. Иден не заметил никаких разрушений, Это не то, что Лондон.

Совещание началось на другой день в особняке на Спиридоновке, на тихой, словно загородной улице. Как и предполагалось, советские дипломаты, конечно, прежде всего заговорили о втором фронте, о том, как бы сократить сроки войны.

О том же самом говорил и Сталин, с которым Антони Иден несколько раз встречался в Кремле.

Сталин довольно скептически отнесся к утверждению Черчилля, что военные действия в Италии даже не второй, а третий фронт. Черчилль говорил об этом в парламенте. В разговоре Сталин иронически заметил, что Гитлер почему-то не замечает этого «третьего фронта». Не так давно немцы перебросили с Запада на советский фронт еще несколько танковых дивизий. Гитлер снял их из Бельгии и Франции. Выходит, что Гитлера не так уж тревожит «третий фронт», о котором декларирует Черчилль…

Антони Иден пытался возражать Сталину:

— Сэр Уинстон Черчилль всюду стремится нанести удар Гитлеру.

Сталин снисходительно улыбнулся. Он вообще разговаривал с таким видом, будто хотел показать, что его трудно провести и он наперед знает, что скажет британский собеседник. Раскуривая трубку, Сталин ответил на возражения Идена:

— Черчилль — старый боевой конь. Я знаю его склонность выбирать для себя наиболее легкий путь и предоставлять трудную работу русским.

Сталин вновь расспрашивал об «Оверлорде» — о втором фронте. Когда он откроется? Не третий, но хотя бы второй. Иден ответил уклончиво и неопределенно. Сказал, что некомпетентен в чисто военных вопросах.

Иден припомнил несколько анекдотов, ходящих по Москве. Второй фронт — тема острот москвичей. Второй фронт сравнивают с неоткрытым элементом из химической таблицы Менделеева. В природе он существует, но еще не открыт… А русские солдаты, когда открывают американские консервы, иронически говорят при этом: «Ну что, откроем второй фронт, что ли!» Это стало излюбленной солдатской шуткой.

Здесь Черчилль прервал Идена и вставил свое замечание:

— Меня не удивляют русские, — сказал он, — которые бросают камешки в наш огород, но почему это делают лондонцы, исчертившие все заборы дурацкими призывами о втором фронте… Ну, а что говорят о ленд-лизе?

Да, Сталин говорил и об этом. Считает, что союзники обязаны выполнять принятые обязательства. Сталин высказал недоумение — почему в этом году Советский Союз получил только третью часть того, что доставлено было в прошлом. Хотя и тогда поставки по ленд-лизу не были выполнены. Он сказал еще, что сокращение поставок совпало с напряженными боями на Курской дуге, под Орлом и под Харьковом. Это осложнило положение советских армий, тем более что германские военно-воздушные силы возросли. Они составляют шесть тысяч машин первой линии.

— Ну и что же вы ответили на это Сталину? — спросил Черчилль.

— Что мог я ответить? Русским возражать очень трудно. Сослался на ваше письмо.

Черчилль уже писал в Москву по поводу очередных задержек с поставками по ленд-лизу. Приводил разные доводы:

В Средиземном море сложилось напряженное положение, связанное с началом войны в Италии; немцы активизировали действия своего подводного флота; значительные силы отвлекает борьба в Японии… Нашлось немало причин, мешающих отправке караванов в Россию. Тем не менее Иден подтвердил заверения Черчилля, что с наступлением осенней темноты британские корабли вновь пойдут в Мурманск.

Сталин не утерпел и с присущей ему иронией снова вернулся к «третьему фронту» Черчилля, — оказывается, борьба в Италии, то есть третий фронт, тормозит помощь первому фронту на советском Востоке…

Иден уклонился от дальнейших разговоров на эту тему. Воспользовавшись случаем, передал просьбу Черчилля — нельзя ли увеличить британский персонал в Советском Союзе. Он пожаловался, что в Мурманске пограничные русские власти разрешают англичанам и американцам сходить на берег только после тщательной проверки документов. С кораблей в порт их доставляет только советский пограничный катер. Почему такое недоверие? Иден попробовал намекнуть, что расширенный штат английских сотрудников в России позволил бы увеличить поставки. Сталин отшутился и дал понять, что русским незачем расширять британскую шпионскую сеть в Мурманске…

Вообще в Москве беседы возникали на самые разнообразные темы, и не только во время заседаний. К примеру, русские снова вернулись к японскому предложению о сепаратном мире. Черчилль знал эту историю и тем не менее внимательно слушал.

Еще перед московской конференцией советский посол в Лондоне информировал британское правительство о предложении японцев. Одновременно советский посол в Вашингтоне сообщил об этом Карделлу Хеллу. Русские не делали из этого тайны. В начале сентября в советское Министерство иностранных дел на Кузнецком мосту явился полномочный представитель японского посольства и сделал по поручению своего правительства конфиденциальное предложение. Япония предлагала русским свои услуги в сепаратных переговорах между Германией и Советским Союзом. Для этой цели из Токио в Москву могло бы незамедлительно выехать высокопоставленное лицо для беседы с Советским правительством. После этого японский эмиссар должен был отправиться в Берлин, а затем снова возвратиться в Москву с конкретными предложениями Гитлера.

Это предложение поступило в Москву 10 сентября, через два дня Советское правительство отклонило его и незамедлительно информировало союзников. Русские сделали правильный вывод — японцы не бескорыстно предлагают свои услуги. Нет никакого сомнения, что Япония намерена освободить Германию на Восточном фронте и направить ее военные усилия на запад Европы. Новая ситуация: сепаратный мир Гитлера с русскими отвлечет англо-американские силы с дальневосточного театра военных действий, в чем как раз и заинтересована Япония.

Русские ответили японским посредникам — они не могут вступать в сепаратные переговоры без ведома западных союзников. Москва связана договором с Вашингтоном и Лондоном и не намерена его нарушать. Британскому министру иностранных дел показалось, что русские не случайно возобновили разговор о японских предложениях, Иден вообще сделал вывод из поездки в Москву — там ничего случайно не говорят и не делают. Как бы мимоходом, так, между прочим, ему сказали: а вот переговоры с Италией союзники вели без ведома русских.

Так вот и получилось, что по каждому поводу Идену приходилось выкручиваться и придумывать самые невероятные доводы. Единственной отговоркой, которой Иден пользовался в наиболее затруднительных случаях, была предстоящая тегеранская конференция. Рузвельт, Черчилль и Сталин встретятся в Тегеране и выяснят все интересующие их вопросы.

Премьер-министра Великобритании интересовала еще одна проблема, которую Черчилль поручил Идену выяснить в кулуарах московского совещания. Дело касалось Польши. Весной Москва порвала дипломатические отношения с польским эмигрантским правительством в Лондоне. Разрыв был вызван катынской провокацией — убийством нескольких тысяч польских офицеров, расстрел которых Гитлер попытался свалить на русских. Соснковский и Миколайчик подхватили германскую провокацию. Черчилль попытался выступить в роли посредника, но, как рассказывает Иден, русские не хотят иметь ничего общего с польским эмигрантским правительством.

Глава девятая

1

Унылым ноябрьским днем британский линкор «Ринуан» вышел из Плимута. Он плыл, постоянно меняя курс, опасаясь нападения германских подводных лодок, которые шныряли, подобно акульим стаям, вдоль всего английского побережья. До вечера моросил мелкий, противный дождь, такой холодный, что все думали: вот-вот пойдет снег. Премьеру Уинстону Черчиллю казалось, что он уже простужен и тяжело заболевает, но его личный врач, добрейший ворчун Чарльз Вильсон, убеждал мнимого больного — это не так. Недомогание премьера он объяснял прививками против малярии, холеры, тифа, которые пришлось сделать перед отъездом на Ближний Восток. Но уговоры доктора не помогали, и премьер до самого Гибралтара не выходил из каюты.

Уинстон Черчилль намеревался лететь в Каир самолетом, однако в последний момент, узнав, что американский президент пересекает океан на большом новом крейсере «Айова», он изменил свои планы. Как же иначе мог поступить Черчилль? Надо сохранять престиж. Нельзя ни в чем отставать от партнера — в политике все имеет значение.

В Средиземном море Черчилль почувствовал себя гораздо лучше и значительную часть времени проводил на палубе в обществе дочери, которую сделал своим адъютантом. В политике тоже есть свои моды. Почему Рузвельт появляется на конференциях в сопровождении сыновей-адъютантов? Черчилль не станет отставать и в этом.

От услуг сына Рандольфа пришлось отказаться — болтлив и самонадеян. Не умеет держать себя в обществе. Премьер остановился на старшей дочери. Она служит в корпусе противовоздушной обороны, носит авиационную форму. Чем же не адъютант!

«Ринуан» из конца в конец пересекал Средиземное море — от Гибралтара до Александрии. По пути Черчилль заглянул в Алжир, встретился там с Жиро. Премьера беспокоили распри, продолжавшиеся между французами. Де Голлю еще не удалось взять верх, хотя Дарлана и удалось устранить.

Пантеллерия, скалистый рыжий остров, мимо которого прошел «Ринуан», вызвала у Черчилля двоякое чувство — тщеславия и досады. Еще бы, оказалось, что хвастаться-то было нечем! Потери двенадцатитысячного итальянского гарнизона оказались ничтожны — всего-навсего двое раненых. А на штурм Пантеллерии шла большая эскадра, били орудия главных калибров, да еще перед штурмом авиация сбросила на эту морскую крепость шесть тысяч тонн бомб. Вот тебе и дешевая война! Просто у коменданта не выдержали нервы. Он сдался, как только корабли союзной эскадры подошли к острову…

На Мальте, куда Черчилль прибыл с коротким визитом, он осматривал остров, подземные укрепления, аэродром, сплошь изрытый воронками немецких и итальянских бомб. Всюду здесь были видны следы длительных и упорных боев. Небольшой гарнизон военно-морской базы стойко отразил все атаки противника. Черчилль подумал не без тщеславного удовлетворения: «Там, где нужно, британцы умеют быть стойкими…»

В порту премьер-министр осматривал трофейный итальянский флот, сгрудившийся у берегов острова. Русские претендуют на треть кораблей — по соглашению. Неужели придется расстаться с частью этих кораблей?!.. Не всегда следует выполнять вынужденные обязательства.

В Квебеке на заседании объединенного комитета начальников штабов Черчилль согласился наконец, что надо открывать второй фронт, и открывать его во Франции. Но теперь британского премьера вновь одолевали сомнения. Правильно ли он поступил? Все-таки лучше бы было сосредоточить удар здесь, — «Ринуан» проходил мимо Балканского полуострова…

Черчилль стоял с биноклем в руках и вглядывался в горизонт, затянутый легкой дымкой. Но линкор шел далеко от берега, и земли не было видно. Большой и громоздкий в своем кабинете, Черчилль казался сейчас, на бронированной палубе корабля-гиганта, совсем крошечным человечком. Премьер подумал об этом — все надо воспринимать в сравнении. В его руках вся мощь Британской империи, он управляет могучими силами и все же не может сделать то, что считает нужным. Есть другие, противодействующие силы, тот же Рузвельт. Вздумалось же ему пригласить большевиков в Каир. Хорошо, что он, Черчилль, поломал эти планы…

По дороге в Египет у Черчилля было достаточно времени, чтобы обдумать свое поведение на конференции. Пусть русские продолжают настаивать на втором фронте. Они спят и видят — как быстрее закончить войну. Но война — это политика. С тех пор как Британия выпуталась из затруднительного положения, можно не особенно торопиться. Прежде чем закончить войну, надо извлечь из нее максимум выгод. Ради этого приходится изощряться, спорить, хитрить. Иначе почему бы ему не согласиться с присутствием русских в Каире.

Ни с того ни с сего Рузвельт вдруг пригласил советских представителей принять участие в обсуждении стратегических планов войны. Пригласил в Каир. Черчилль недоумевал — как можно?! Он рассчитывал вести переговоры без свидетелей. Пусть будут только англичане и американцы. Ведь не было же русских в Квебеке. Можно бы не приглашать их и в Каир.

До встречи в Каире оставалось не так много времени. Черчилль срочно написал Рузвельту — решительно и категорично.

«Я не одобряю вашей идеи, — писал он, — пригласить русских военных представителей на заседание объединенного комитета начальников штабов. Они просто начали бы приставать насчет скорейшего открытия второго фронта и препятствовали бы всем другим обсуждениям».

Рузвельт ответил — пусть все-таки приедут. У русских не возникнет тогда ревнивого чувства, что их обходят, подобно тому, как это было во время капитуляции Италии. Черчилль не соглашался, но и Рузвельт стоял на своем. И все же британский премьер нашел выход. Русские сами не захотят поехать в Каир! Достаточно пригласить туда Чан Кай-ши и об этом сообщить Сталину. Русские не станут участвовать в совещании стран, воюющих против Японии. Советский Союз сохраняет нейтралитет на Дальнем Востоке.

Сталин, узнав о приезде Чан Кай-ши, ответил, что советский представитель в Каир не приедет. Расчеты Черчилля оправдались.

2

Прошло немного больше недели с того дня, как «Ринуан» покинул пасмурные английские берега. Накануне каирского совещания линкор бросил якорь на александрийском рейде. В Каир Черчилль явился за день до Рузвельта.

Неутомимый Майк Рейли — телохранитель президента — был уже здесь. Он давно обосновался со своими парнями в Кессеринских рощах, где предстояло проводить конференцию. Рейли готов был подозревать всех и вся, даже древние египетские пирамиды не избежали, казалось, его пристального внимания. Вокруг охраняемого района, обнесенного рядами колючей проволоки, Рейли распорядился поставить пятьсот зенитных орудий. Роскошные особняки с плоскими крышами, предназначенные для Рузвельта, Черчилля, а потом, как выяснилось, и для Чан Кай-ши, Майк Рейли сам осмотрел от подвала до крыши. Много, очень много работы было у вечно всех подозревающего Рейли, ему всюду чудились заговорщики и диверсанты.

Чан Кай-ши прилетел в Каир в сопровождении жены Мей Ли-сун — довольно красивой и приторно-льстивой дамы. Сам Чан Кай-ши был худ, бесстрастен, как Будда, и во всем полагался на расторопную, назойливую супругу. Она служила ему и переводчицей и советником, устраивала приемы, вмешивалась в переговоры. А переговоры вращались главным образом вокруг предстоящих боевых действий на китайско-бирманском военном театре.

На совещании Уинстон Черчилль вел себя, точно Майк Рейли, — настороженно и подозрительно. Дело чуть не дошло до резкого спора с Рузвельтом в присутствии Чан Кай-ши. Рузвельт пообещал гоминдановцам организовать десант на побережье Бенгальского залива. Этого еще не хватало! Жена Чан Кай-ши тотчас же начала рассыпаться в благодарностях, но Черчилль думал иначе. Американцев ни в коем случае нельзя пускать ни в Китай, ни в Бирму, а тем более в Индию. Рузвельт понял, что несколько переборщил, и сказал, что об этом еще будет время подумать.

На другой день совещались уже без Чан Кай-ши, но накануне Рузвельт приоткрыл свои карты, и Черчилль не на шутку встревожился. Это одна линия — американцы хотят строить новую стратегическую дорогу в Бирме. Все ясно! Не так, то этак американцы норовят закрепиться на Дальнем Востоке.

Не надеясь на уклончивое обещание Рузвельта подумать по поводу десанта в Бенгальском заливе, Черчилль в тот же день написал меморандум и направил его в объединенный штаб, который заседал в отеле «Менахауз» здесь же, неподалеку от египетских пирамид.

«Премьер-министр Великобритании, — заявил Черчилль, — желает запротоколировать тот факт, что он отказывается удовлетворить просьбу Чан Кай-ши по поводу десантной операции одновременно с действиями сухопутных войск в Бирме».

3

Генерал Стилуэлл, высокий и тощий человек с кислым лицом, шутливо прозванный за это «Джо Уксус», сидел на тахте рядом с президентом и рассказывал о Китае. Стилуэлл именовался начальником объединенного штаба при Чан Кай-ши, но выполнял более широкие функции американского полномочного представителя в Китае. Генерал прилетел в Каир вместе с Чан Кай-ши и его супругой.

Близилась полночь, Рузвельт чувствовал себя уставшим, но продолжал с интересом слушать генерала Стилуэлла… В комнате были еще Гарри Гопкинс, «личный посол президента», да Эллиот, как всегда сопровождавший отца на конференцию. Оба они сидели молча. Стилуэлл говорил спокойно и непринужденно, с видом человека, для которого важно прежде всего собственное мнение.

— Я долго недоумевал, почему Чан Кай-ши не желает драться с японцами, — говорил Стилуэлл. — Чан объяснял это тем, что войска его не обучены, и однако ставил мне палки в колеса, когда я предлагал начать обучение. В то же время лучшие войска, сотни тысяч гоминдановских солдат расположены в северо-западных провинциях, на границах красного Китая.

— Именно поэтому он и не воюет с японцами, — вставил реплику Рузвельт, — бережет силы.

— Совершенно верно, — согласился Стилуэлл, — для Чана китайские коммунисты представляют большую опасность, чем японцы. Кстати говоря, англичане думают точно так же. Что же касается военных действий, то англичане не хотят воевать в Бирме, чтобы не допускать туда наши войска. Но в Китае британское влияние падает.

— Ради бога, не говорите об этом Черчиллю, — засмеялся Рузвельт. — Он все еще надеется вести себя в Китае так же, как сто лет назад. Ему не по душе наша политика открытых дверей. Премьер больше всего боится, как бы мы не вытеснили его из Китая, из Бирмы, из Индии… Но такое может случиться…

Стилуэлл рассказал о своих натянутых отношениях с Чан Кай-ши, — мелкий политикан, алчный, как чунцинский меняла. Иронически и небрежно рассказывал о «мадам императрице» — Стилуэлл иначе не называл жену Чан Кай-ши. Вообще семья Сун — супруга Чана, сестра ее Сис, брат Сун Цзы-вень — считают китайскую политику своим личным, семейным делом. Это напоминает поведение семейства Петаччи в Италии. Дело дошло до того, что Сун задержал послание Рузвельта к Чан Кай-ши. Брат мадам императрицы Сун Цзы-вень — китайский посол в Вашингтоне.

Усмехаясь, Стилуэлл вспомнил случай, как под видом китайского гостеприимства его окружили сонмом шпионов. Когда Стилуэлл прибыл в Чунцин, Чан Кай-ши предоставил ему особняк вместе со слугами. Одних швейцарец набралось человек семь, хотя особняк не так уж велик. Потом было четыре водовоза, четыре камердинера, три повара… Двадцать девять слуг на одного человека! Швейцары и камердинеры рылись в бумагах Стилуэлла, шпики не спускали с него глаз ни днем, ни ночью.

— Я никогда не испытывал такого нашествия услужливых шпиков!

— Ну, это еще не самое тяжелое в вашей работе, генерал! — воскликнул Рузвельт. Он от души смеялся над злоключениями Стилуэлла.

Худой генерал с постоянно кислой миной на лице определенно понравился президенту. Стилуэлл — настоящий солдат. В его возрасте нелегко было совершить многодневный переход из Бирмы в Индию. Когда японские войска перерезали бирманскую дорогу, он предпочел уходить пешком через непролазные болотистые джунгли, лишь бы не очутиться в плену. Стилуэлл потерял двадцать фунтов своего веса — это при его-то комплекции!

«Джо Уксус» снова заговорил об отношениях с англичанами. Президента это особенно интересовало.

— С ведома Чан Кай-ши, — рассказывал Стилуэлл, — наша четырнадцатая воздушная армия провела фотосъемки в Китае. Чан просил, чтобы материалы фоторазведки не попали к британцам. Конечно, мы храним их в тайне от англичан и китайцев. Вообще-то Чан доверяет больше американцам, нежели англичанам. Только меня он невзлюбил почему-то.

— Вам надо быть льстецом, — ответил Рузвельт. — Чан Кай-ши любит такую породу людей. Говорят, он не терпит возражений и окружающие должны только поддакивать ему. Тем более, вы испортили отношения с мадам императрицей, как вы ее называете… Но видите ли, что я вам скажу — пока я просто не вижу, на кого бы мы могли еще опереться в Китае, кроме Чан Кай-ши. В политике не всегда приходится следовать личным симпатиям. Кстати, это вам должно быть интересно: сегодня Чан упрашивал меня не допускать британские военные корабли в порты Китая. Естественно, что я обещал ему это сделать… Ваша мадам императрица умоляла меня не проговориться Черчиллю.

Эллиот, с интересом следивший за разговором, сказал:

— Тебе трудно будет это сделать, отец.

— Не проговориться? — в глазах Рузвельта мелькнули живые, веселые огоньки.

— Нет, не о том. Черчилль ни за что не захочет поступиться своими правами в Китае.

— Но что он может поделать? — Рузвельт развел руками. — Разгром Японии мы проведем на девяносто девять процентов американскими силами. Тогда мы, но не Черчилль, сможем командовать на Дальнем Востоке.

— Значит, Черчилль прав, когда он не хочет, чтобы мы забирались в Бирму.

— Конечно, каждый по-своему прав… Однако не пора ли нам спать?.. Извините меня, Стилуэлл, я чертовски сегодня устал.

Когда Гопкинс и Стилуэлл ушли, Рузвельт еще долго по спал. Он разговаривал с сыном. Эллиот спросил:

— Есть какие-нибудь новости от Сталина?

— Получил телеграмму. Сообщает, что в воскресенье прилетит в Тегеран.

— Значит, все-таки встреча состоится.

— Да, если Уинстон чего-нибудь не придумает, — Рузвельт лежа закурил. — Я подозреваю, что русские хорошо осведомлены о том, какие мы с Черчиллем друзья..

— Скажи, отец, он по-прежнему возражает против «Оверлорда»?

— А как же иначе! В Касабланке Черчилль настоял, чтобы план вторжения в Европу утвердить только в принципе. Оставил лазейку, которой пользуется сейчас довольно умело. Тем не менее объединенный штаб разработал стратегический план. В Тегеране мы покажем его Сталину.

Эллиот Рузвельт пользовался минутами откровенности отца, чтобы быть в курсе событий.

— Что же теперь предлагает Черчилль? — Эллиот сделал ударение на слове «теперь».

— Все то же — Балканы, Теперь он выдвинул еще одну идею — провести вторжение в Данию или Норвегию, сохраняя центр тяжести борьбы на Средиземном море. Против второго фронта он все же упирается. Ты слышал, что говорил Стилуэлл, — англичане хотят отправить десантные суда куда-то на Адамские острова.

— Где это? — недоуменно спросил Эллиот.

— Вот видишь! — засмеялся Рузвельт. — Плохо ты знаешь географию. Признаюсь, я тоже раньше не слыхал об этих островах. Послушать Черчилля, так это важнейший стратегический пункт, решающий исход войны. На самом деле это острова, расположенные где-то вблизи Рангуна.

— Но десантные средства предназначены для второго фронта.

— В том-то и дело! Черчиллю нужно отвести их возможно дальше. Он снова начинает высказывать сомнения по поводу «Оверлорда». — Рузвельт затянулся сигаретой и недокуренную ткнул в пепельницу. — Тяжелый мне достался союзник, тяжелый. Он скорее находит общий язык с нашими конгрессменами типа Фиша или Ванденберга. Да, трудно в наше время быть президентом Америки…

4

Маленькому Бену за последнее время изрядно пришлось поболтаться в воздухе. Майк Рейли, личный телохранитель Рузвельта, вызвал его и Каир из Швейцарии. Бену польстило такое внимание, хотя он и не знал, зачем его вызывают. Собрался немедленно. Аллен Даллес, возглавляющий разводку в Европе, поморщился, узнав, что придется отпустить толкового агента. Но он ничего не мог сделать — предписание исходило из самых высоких инстанций.

Сначала бывшего джимена переправили в Тунис. Летел он туда через Испанию, а дальше — военным самолетом в Египет. Летели днем над огромной пустыней, простиравшейся на многие сотни миль. Самолет шел достаточно низко, и Маленький Бен мог видеть следы недавних сражений. Среди безлюдных песков стояли разбитые танки, валялись машины, орудия. Их уже заметало песком, но у трофейных команд, видно, не доходили руки собрать этот лом.

Однообразно коричневый цвет пустыни вдруг сменился перед Каиром сочной и ярко-веселой зеленью. Самолет летел над берегом Нила, он сделал крутой вираж и приземлился на аэродроме Пейн. На штабных «джипах» проехали узенькими каирскими улицами в пригород, заросший пальмами, и Стивенс тотчас же, не успев отдохнуть с дороги, приступил к делу.

Майк Рейли поручил ему старую, известную с Касабланки работу. Стивенс должен бродить по каирскому базару, сидеть и кофейнях, заглядывать в ресторанчики, смотреть и слушать. Бен спросил — как же он может слушать, не зная языка. Он владеет только немецким, ну и, конечно, английским. Рейли ответил — как раз то, что нужно. На заметку надо брать каждого, кто говорит по-немецки. Рейли похлопал агента по плечу и выпроводил его на задание.

Поселился Бен в «Менахаузе», в отеле, где жили военные делегации — американцы и англичане. Стивенс возвращался поздно, но Рейли и здесь нагрузил его дополнительной работенкой. Казалось, что неугомонный телохранитель готов подозревать собственную бабушку в диверсиях и покушениях. Рейли требовал докладывать ему обо всем, что происходит в отеле. Прежде всего надо знать, кто поселился в «Менахаузе»…

Бен получил доступ к спискам людей, живших в гостинице. Конечно, первое, что он сделал, — принялся искать фамилию Грей, Кет Грей из Лондона. Влюбленный, все еще тайно страдающий, бывший джимен полагал, что Кет может быть здесь, в Каире. Англичане тоже не любят менять сотрудников, обслуживающих такие конференции. Так оно и получилось. Бен нашел в списках фамилию Кет. Ему посчастливилось больше, чем в Касабланке, — вскоре он встретился с ней, столкнулся лицом к лицу в дверях ресторана. Кет спешила на ленч, когда перед ней выросла громоздкая фигура Стивенса. Бен растерялся от внезапной встречи, а Кет будто бы и не удивилась. Она пополнела, стала не такой хрупкой и показалась Бену еще красивее. Бен робко сказал:

— Здравствуйте, Кет!

Девушка ответила сдержанно, но без того отчужденно-враждебного тона, который так угнетал Стивенса. Она остановилась на полминутки, успела сказать, что последние месяцы была в Сицилии, собирается в Лондон, а может быть, переедет в Италию. Даже улыбнулась на прощанье. Извинилась и пошла к своим спутникам — двум офицерам, которые поджидали ее в нескольких шагах. Влюбленный Бен был на седьмом небе. В нем снова всколыхнулось старое. Маленький Бен только корил себя за то, что не договорился о встрече. Может быть, она согласилась бы. Вот уж дурень! Снова оробел как мальчишка.

Но Бен при всем желании не смог бы встретиться с Кет. В тот вечер Рейли сказал ему:

— Завтра утром слетаем на минутку по делу.

— Куда — он не сказал, а задавать вопросы начальству было не в обычаях Стивенса.

Оказалось, что «на минутку» пришлось лететь в Тегеран. Рейли должен был проверить трассу над горами Ирана и прихватил с собой Стивенса. Проверка трассы заключалась в том, чтобы выяснить, на какой высоте придется лететь президенту. Адмирал Макинтайр, личный врач Рузвельта, обеспокоен: президенту можно подниматься максимум на семь тысяч футов.

Оказалось, что все в порядке — президент может лететь. Это не отразится на его здоровье. Рейли провел в Тегеране несколько часов и придирчиво осмотрел город. Ему не понравилось, как расположено американское посольство — оно стоит на отшибе, в нескольких милях от британской и советской дипломатических миссий. Лучше бы Рузвельт, Сталин и Черчилль жили в одном месте.

Рейли встретился еще с начальником советской охраны. Русские предупредили: Тегеран наводнен нацистскими агентами, следует принять все меры предосторожности. Возвращаясь в Каир, Майк Рейли долго внушал Стивенсу — надо глядеть в оба, особенно следить за районом, примыкающим к американскому посольству. Рейли еще добавил, что хотя в Тегеран уже прибыли десятки сотрудников Си-ай-си, но наибольшие надежды он возлагает на Маленького Бена, — это говорилось каждому агенту.

Рузвельт и Черчилль прилетели в Тегеран через несколько дней. Тремя часами позже прибыл и Сталин. Президент с аэродрома отправился в американское посольство, но вскоре вынужден был воспользоваться русским гостеприимством. Сталин предложил ему поселиться в советской миссии. Рейли убеждал принять приглашение. Он не жалел мрачных красок — в этом городе, напичканном германскими шпиками, очень трудно удержать что-нибудь в тайне. Кажется, в самой Германии и то легче обеспечить охрану от гестаповских агентов. Рузвельт слушал, раздумывая, как ему быть. Его смущало, что только утром он отказался от такого же предложения Черчилля. Как же теперь ему переселяться к русским? Что подумает об этом Черчилль? Ему всюду мерещатся интриги. Но Майк Рейли настаивал, взывал к осторожности, и президент должен был согласиться.

Американские детективы, в том числе и Стивенс, перекочевали поближе к советскому посольству. Британская миссия находилась рядом — только перейти улицу. Сейчас обе территории, огороженные высокими щитами, составляли одно целое. Охраны здесь оказалось достаточно и без американских агентов. Наметанным глазом Бен повсюду видел здоровенных парней в штатском с карманами, оттянутыми тяжестью пистолетов.

Бен расхаживал по двору, заглянул в сад и остановился — навстречу ему шли Черчилль и Сталин. Стивенс едва успел шагнуть в сторону, чтобы уступить им дорогу. Вероятно, оба были у Рузвельта. Черчилль, грузный и рыхлый, был значительно выше русского премьера. Подтянутый, сухощавый Сталин был в военном мундире бежевого цвета с большими золотыми погонами и бежевых брюках навыпуск с широкими красными лампасами. В сравнении с ним Черчилль выглядел каким-то особенно штатским в своем просторном белом костюме.

Потом они разошлись — Сталин отправился в свой особняк, а Черчилль перешел улицу и исчез в подъезде британского посольства. Прошло, может быть, четверть часа, когда Черчилль вышел снова. Индийские солдаты в тюрбанах вытянулись и застыли при его появлении. Теперь Черчилль был в парадном мундире высшего офицера королевского воздушного флота. Премьера сопровождали британские офицеры. Было около четырех часов. В четыре начиналось первое заседание конференции в Тегеране.

Британская делегация оказалась самой многолюдной, а русские явились лишь втроем.

Информировать русских об «Оверлорде» должен был Маршалл, начальник американского генерального штаба. Ходили разговоры, будто его прочат на пост командующего союзными войсками вторжения, и на ту же должность прочили Эйзенхауэра. Но почему-то Маршалл предпочел не быть на первом заседании. Он будто бы перепутал время и уехал осматривать город.

У Маршалла были основания для того, чтобы уклониться от прямого разговора с русскими. Лучше не говорить ни да, ни нет. Обсуждение началось без начальника американского генерального штаба. Сталин перелистал план и прежде всего спросил: «Когда?» Черчилль принялся что-то объяснять но его объяснения не удовлетворили Сталина. Первое заседание пока не сулило успеха в переговорах.

5

Наконец-то пришли к согласию. Черчилль высказался за скорейшее открытие второго фронта. Рузвельт тоже. Сталин был явно доволен. Приходилось удивляться, как быстро Черчилль изменил свою точку зрения. Дальше все пошло как по маслу. Основное противоречие, разделявшее союзников, было преодолено. Но немногие знали, почему так покладист стал Черчилль, — повлияли события на Восточном фронте.

Перед вечером, покуривая трубку, Сталин обронил фразу — он рассчитывает, что советские войска еще до конца совещания перейдут старую советскую границу, а там не так далеко до старой германской. Черчилль насторожился. В своей резиденции премьер созвал нечто вроде военного совета. Вывод был почти единодушный: Гитлер едва ли выдержит военное наступление русских. На Восточном фронте он может потерпеть крах еще до «Оверлорда».

Позже, уже перед сном, Черчилль продиктовал запись для дневника. «Эти настроения, — записал он, — так поразили меня, что я попросил каждого изложить свою точку зрения».

На заседании большой тройки Черчилль сказал — он согласен. Премьер не стал возражать и против сроков вторжения — первого мая так первого мая. Он пошутил — союзники преподнесут русским друзьям первомайский подарок, в знак пролетарской солидарности…

Солидарность… Пусть на совещании Большой тройки Уинстон Черчилль иронически отзывался о пролетарской солидарности — такова была его манера говорить о вынужденном союзе с большевиками. Но у советских людей эта солидарность, солидарность народов, никогда не вызывала сомнений. В самые трудные дни жизни социалистической республики мы всегда ощущали дружескую поддержку трудового народа зарубежных стран, взаимное чувство локтя. Так было всегда — в гражданскую войну, в мирные годы, в годы борьбы с фашизмом… И теперь, когда Советский Союз вел войну против гитлеровской Германии, солидарность народов находила свое яркое выражение в участии в этой войне. Народы Англии и США, охваченные гневом против средневековых фашистских преступлений, оказывают мощное давление на свои правительства и требуют от них решительного, бок о бок с Советским Союзом, ведения войны против ненавистного всем врага. Именно благодаря этому в антигитлеровской коалиции теперь уже не только свободолюбивые народы, но и правительства. Коалиция рождалась в резких противоречиях и жестоких спорах. Рузвельт и Черчилль, представляющие интересы двух империалистических держав, спорили между собой о мировом господстве, о послевоенном разделе мира; оба они противостояли третьему союзнику по коалиции — социалистическому Советскому Союзу. Военных союзников многое разъединяло, но многое и объединяло. Каждый из участников антигитлеровской коалиции имел свою точку зрения, свои государственные, классовые интересы, но все же, как при построении параллелограмма сил, в итоге общие интересы оказывались сильнее противоречий. Порой существовавшие противоречия даже подталкивали западных союзников к усилению совместных действий с Советской Россией. В самом деле, опасение, что Советская Армия одна может разгромить фашистскую Германию, стать освободителем Европы, заставляло западные державы активизировать боевые действия на Западе и тем самым способствовать ускорению победы над фашистской Германией. Подтверждалась точка зрения Советского правительства, что международное сотрудничество может и должно существовать даже при самых сложных, противоречивых условиях.

И вот эта солидарность военных союзников пришла наконец в Тегеране, когда решалась важнейшая, временами казалось, неразрешимая проблема коалиции — открытие второго фронта. Большая тройка — Сталин, Рузвельт и Черчилль договорились в Тегеране о совместных действиях для завершения второй мировой войны. Это было торжество разума, торжество идеи международного сотрудничества стран с различным социальным укладом. Тегеранское соглашение ускорило победу над фашистской Германией, сорвало планы Гитлера, который возлагал все надежды на развал военной коалиции своих противников.

Пришли к соглашению и по другим вопросам. После разгрома Германии Сталин обещал вступить в войну с Японией. Рузвельт просил уточнить — когда? Не позже как через полгода. Черчилль подумал — откуда у русских возьмутся силы? В Маньчжурии на советских границах сосредоточена знамени тая Квантунская армия. Миллион солдат, не считая полицейских частей да еще войск Маньчжоу-го, которых наберется тысяч четыреста… Мощнейшая группировка во всей Японии Даже удивительно — русские и здесь принимают на себя главную тяжесть борьбы. Но уйдут ли они из Маньчжурии если добьются успеха? Это заранее надо оговорить. Нужны гарантии. В Каире Черчилль уже обменялся мнениями с Чан Кай-ши. Маньчжурия, Формоза и Пескадорские острова после войны должны быть возвращены Китаю. Как-то посмотрит на это Сталин? Но Сталин ответил — само собой разумеется. Советские войска покинут Маньчжурию, как только разобьют Квантунскую армию. Он только добавил, что это должно относиться и к Тайваню, как называют китайцы свой остров.

Черчилль взял на себя труд подготовить проект торжественной декларации. Из нее мир должен узнать о том, что Тайвань, Маньчжурия и Пескадоры вновь станут китайскими, как только Япония потерпит неизбежное поражение в войне.

Деловые заседания конференции перемежались дружескими встречами и маленькими торжествами. Согласие Черчилля открыть второй фронт словно растопило ледок в отношениях Большой тройки, и казалось, ничто не омрачает взаимного доверия, которое постепенно устанавливалось в Тегеране.

Черчилль привез замечательный подарок русским — двуручный меч тонкой, искусной работы английских оружейников. На его сияющем лезвии стояла надпись: «Подарок короля Георга VI людям со стальным сердцем — гражданам Сталинграда в знак уважения к ним английского народа». Британский премьер торжественно передал подарок Сталину.

На другой день было новое торжество — праздновали день рождения Черчилля. В гостиной британского посольства собрались десятка три маршалов, генералов, высших морских чинов, дипломатов. В блистательном мужском обществе находилась только одна-единственная женщина — дочь Уинстона Черчилля. Юбиляр с неизменной дымящейся сигарой расплывался в добродушных улыбках, сиял весельем, для каждого находил остроумную шутку. Были тосты, звенели бокалы, на именинном пироге горело шестьдесят девять свечей, и премьер гасил их, смешно надувая щеки. В зале, не рассчитанном на такие приемы, стало душно. Распахнули окна, и от пруда, заросшего лилиями, потянуло приятной прохладой.

Президент Рузвельт чуточку запоздал на прием, его задержал молодой иранский шах, напросившийся на прием. Он явился на аудиенцию в сопровождении своих крикливо одетых министров. Беседа затянулась. Она чем-то напоминала разговор с марокканским султаном в Касабланке в присутствии Черчилля. Президент улыбнулся, вспомнив, как разъяренный британский премьер поднялся тогда из-за стола и, ожесточенно кусая сигару, бросился к выходу. Сейчас Черчилль разъярился бы еще сильнее…

Рузвельт с любопытством разглядывал молодого шаха. Его отец, Реза Пехлеви, совершил головокружительную карьеру — из седла казачьего урядника пересел на персидский трон. Русский царь не успел воспользоваться услугами своего ставленника — его перекупили англичане, потом коронованный урядник стал марионеткой Гитлера. Теперь он живет где-то в изгнании… А что его сын?..

По-восточному вкрадчиво министр Хоссейн Ала рассказывал президенту, что в древние времена его страна была покрыта густыми лесами, но сейчас она превратилась в море зыбучих песков. Рузвельт оживился и принялся развивать идею лесопосадок, пообещал американскую помощь. Рузвельт искусно перевел разговор на причины тяжелого положения в стране. Теперь уже говорили иранцы: Англия слишком дешево платит за нефтяные богатства Ирана. Рузвельт сочувственно кивал головой, соглашаясь с гостями. Такая несправедливость должна быть исправлена. Шах Ирана вправе рассчитывать на значительно большие доходы… Если бы только знал Черчилль о той работе, которую вел против него президент в тот юбилейный вечер!

Только в девятом часу, облачившись в парадный фрак. Рузвельт появился среди гостей британского премьера. В руках его была чаша старинной персидской работы. Он протянул юбиляру подарок.

— Пусть будем мы вместе многие лета! — сказал президент, поздравляя Черчилля с днем рождения.

Гарри Гопкинс с присущим ему язвительным юмором подумал: «Какой символичный подарок! Персидская чаща после разговора с персидским шахом…» Гопкинс был на приеме иракского шаха.

С юбилейного вечера Рузвельт вернулся поздно, но все же предложил Эллиоту немного посидеть вместе с ним перед сном. Для Эллиота это означало примирение с отцом. Значит, он перестал на него дуться. Но, говоря откровенно, Рузвельт-младший не был уж так виноват в том, что заставил отца волноваться: подвел Эйзенхауэр.

Отец улетел из Каира в субботу, а Эллиот решил лететь своим самолетом на другой день. Но, как на грех, Эйзенхауэр пригласил его совершить небольшую экскурсию в Луксор. Эллиот не удержался от соблазна — когда еще удастся побывать в этих достопримечательных местах! Плыли вниз по течению Нила, ночевали в великолепном отеле, играли в бридж, в воскресенье осматривали гробницы фараонов. Но когда Эллиот собрался в Каир, Эйзенхауэр вдруг предложил поехать всем на пикник. Это тоже было заманчиво. День кончили осмотром величественного храма в Карнахе, украшенного множеством колонн, испещренных древними египетскими письменами.

Дуайт Эйзенхауэр несколько раз возвращался к мучившей его мысли, искал сочувствия у Эллиота. Чтобы привлечь на свою сторону сына президента, Эйзенхауэр и затеял прогулку, пикник и прочие развлечения. Эйзенхауэр опасался, как бы не оставили его за бортом, поручив командование вторым фронтом Маршаллу, но не ему. Эйзенхауэр говорил об этом с тоской, изобличал кого-то в интригах. Но что мог поделать Эллиот? Обещал поговорить с отцом…

А в понедельник, как назло, закапризничали моторы. Провозились до вечера. С Тегераном никакой связи не было. Эллиот прилетел только во вторник, застав отца в тревоге.

Когда камердинер, помогавший президенту раздеться, вышел, отец сказал:

— Ты обратил внимание, Эллиот, в каком воинственном наряде щеголяет наш Уинстон? Он никогда и ни в чем не хочет отставать от других. Облачился в военный мундир, как только увидел Сталина в маршальской форме. Забавно!

— Скажи, отец, решили наконец со вторым фронтом?

— Да, уже в четвертый раз! Твердо и окончательно. Но я не уверен, что Уинстон вдруг не передумает. К сожалению, в нашем госдепартаменте есть не мало единомышленников Черчилля. Я жалею, что мне до сих пор не удалось провести чистку среди этих господ в полосатых брюках. — Не замечая того, Рузвельт повысил голос. Его волновало поведение сотрудников госдепартамента, их тайное, упорное сопротивление. — Ты помнишь, — продолжал Рузвельт, — возмущение Стилуэлла тем, что китайские дипломаты скрыли мое послание Чан Кай-ши? Но разве не происходит то же самое в Вашингтоне?! Сколько раз люди из госдепартамента пытались скрыть от меня важнейшие сообщения или задержать их только потому, что несогласны со мною. Безобразные нравы!..

6

Сам того не подозревая, средний американец Бен Стивенс, безнадежно влюбленный в Кет и мечтающий о собственном ранчо, оказался ненадолго в самом центре международных событий. Из Тегерана, вместо того чтобы вернуть в Каир, его отправили в Турцию. Поступил он под начало Джона Баттигера, которому Рузвельт поручил во что бы то ни стало привезти в Каир на конференцию турецкого президента Исмета Иненю. Задание осложнялось тем, что Черчилль дал такое же задание своим людям и тоже послал самолет за главой турецкого правительства. Каждый хотел заполучить к себе турка, иметь его личным гостем. От этого зависело многое.

Когда поднялись в воздух, Баттигер сказал:

— Вот что, парни, турецкий президент должен лететь в нашем самолете. Остальное меня не касается. Но так, чтобы все было прилично…

Агенты секретной службы ломали головы, дипломаты в Анкаре тоже раздумывали, как это выполнить. Рождались самые фантастические проекты. Маленький Бен спросил застенчиво:

— Не можем ли мы достать турецкие флаги?

Он рассказал о своем плане. Надо привлечь внимание президента и оттереть англичан.

В Адану, на южное побережье, прибыли одновременно — британский и американский самолеты. Исмет Иненю прибыл сюда из Анкары и готов был тронуться дальше. Когда турецкая делегация появилась на аэродроме, над американской машиной подняли флаги с звездой и полумесяцем. Баттигер любезно предложил Иненю занять место в самолете. А британский дипломат никак не мог пробиться к турецкому президенту. Его заслоняла громоздкая фигура неповоротливого американца. Англичанин пытался зайти с другой стороны, но и здесь он натыкался на ту же могучую спину.

Польщенный вниманием, Исмет Иненю прошел в американский самолет. Следом за делегацией, все еще загораживая президента, поднялся по трапу Маленький Бен, Он замыкал шествие. Взбешенный неудачей британский дипломат видел, как захлопнулась дверь и самолет тотчас же зарулил к взлетной дорожке. Через минуту серебристая машина «С-54» была в воздухе.

Дальнейшие события развертывались уже без участия Стивенса. За последние три месяца сорок третьего года состоялось пять международных встреч: в Квебеке, Москве, Тегеране и две в Каире. На вторую каирскую конференцию и пригласили турецкого президента. Исмет Иненю, предварительно обработанный по дороге в Каир, без возражений согласился с Рузвельтом — Турции нецелесообразно теперь вступать в войну на стороне союзников. Президент доказывал — вооружение Турции лишь отвлечет силы союзников от второго фронта. Но Черчилль с пеной у рта отстаивал свои предложения. Надо вооружить турецкую армию, надо выделить для Турции часть ленд-лиза, надо… Премьер говорил убедительно, но всем было ясно, чего добивается Черчилль. Он еще не мог совсем отрешиться от наступления с юга. Только на юге можно врезаться клином в Европу и не допустить Красную Армию в Румынию, Австрию, может быть Венгрию. Ну и ленд-лиз тоже… Если какую-то часть передать Турции, значит, ровно на столько же недодать русским. Простая арифметика. Черчилль оставался верен себе… «Ну и упрям! — думал Рузвельт. — Тем не менее из его упрямства ничего не получится». Президент настоял на своем, настоял, вопреки мнению некоторых людей из госдепартамента Соединенных Штатов.

К рождеству Рузвельт возвратился в Америку. Эйзенхауэр получил назначение и высокий титул верховного командующего союзными экспедиционными силами. Началась подготовка к вторжению. Возвратился в Швейцарию и Маленький Бен, отсутствовавший в Берне около месяца. Его ждали здесь серьезные дела. О них он не знал. Бывший джимен летел обратно с тяжелым сердцем — в Каире он не застал Кет Грей. А он так надеялся с ней встретиться.

7

Эдда Чиано очень скоро поняла, какую ошибку она совершила. Сама захлопнула за собой западню!.. Конечно, не следовало говорить Гитлеру об их отъезде в Испанию, тем более просить у него разрешение. Конечно, он запретил, иначе и не могло быть. Кто тянул ее за язык!..

Ведь все уже было готово к отъезду — паспорта, визы, даже запаковали вещи. Через несколько дней семья могла быть в безопасности — сначала в Испании, потом в Южной Америке. Кальтенбруннер сдержал свое обещание. В компенсацию за услуги он только потребовал дневники ее мужа. Подумаешь, велика ценность! Эдда не придавала особого значения тетрадям в сафьяновых переплетах. Но оказывается, что только с их помощью есть надежда освободить Галеаццо из веронской тюрьмы.

Да, несомненно, виной всему — отец и Гитлер. Муссолини предложил зятю место в новом правительстве, в итальянской фашистской республике, которая возникла вскоре после удачного побега дуче. Республика родилась в полевой ставке Гитлера, но в данном случае это не имело значения. Казалось, что отец забыл все раздоры с Чиано, он говорил так искренне, когда предлагал зятю занять новый высокий пост. И Чиано поверил, поверила и она, но Галеаццо арестовали, как только он переехал границу Италии. Больше того — Эдду держали долгое время заложницей в Мюнхене. Несомненно, об этом постарался Гитлер. Но своенравная, вспыльчивая, как отец, Эдда сумела все же настоять на своем. Она объявила голодовку и сутки отказывалась от еды. После этого ей разрешили поехать в Италию. Никто же не знал, что высокопоставленная заложница заранее припасла себе кое-что из еды и тайком посасывала шоколад.

Дочь Муссолини поселилась близ Рамиолы под Пармой, в уединенном аристократическом пансионе. Отсюда было недалеко до Вероны, где в средневековой камере томился Чиано, Она сделает все, чтобы спасти его!..

В Вероне Эдда была последний раз в сорок первом году летом. Она приезжала с отцом — Муссолини проводил смотр дивизии, отправлявшейся на Восточный фронт. То было в начале войны с Россией, из Италии спешно отправляли первые батальоны. Отец торопился, боялся, что его войска не поспеют и Адольф Гитлер один вступит в Москву. Ведь тогда все были уверены, что война на Востоке продлится одни, от силы полтора месяца… Сколько воды с тех пор утекло! Тогда Эдда красовалась среди военных, осматривала памятники средневековой архитектуры, восхищалась мрачными церквушками и тюрьмой с одинаково узкими щелями окон. Все это будто бы сошло с романтических страниц Стендаля. Но теперь ей не до романтики — на душе только тревога за судьбу мужа.

Эдда не только подозревала, но и кое-что знала достоверно о тайных интригах, которые велись против ее мужа. Прежде всего зашевелились его давние недруги: министр внутренних дел Гвидо Буффарини и Роберто Фариначчи — секретарь партии и член большого фашистского совета. Конечно, во главе их стоял Марселино Петаччи, брат Кларетты. Все трое они боялись разоблачений и любыми путями стремились избавиться от Чиано. Чиано многое знал об их грязных делишках. Главную роль в интригах играл Буффарини, человек слабохарактерный, слепо подчинявшийся Марселино Петаччи. Марселино мог вить из него веревки, остальные держались в тени.

В Италии слово «чианизм» было равнозначно слову «семейственность». Но Галеаццо Чиано именно в семейственности и обвинял наглых представителей рода Петаччи. Взаимная неприязнь возникла еще давно, из-за Кларетты, сумевшей так ловко обольстить дуче. Особенно вражда обострилась с прошлого года, когда Чиано отказался удовлетворить непомерно наглые требования Марселино. Брат любовницы дуче потребовал от министра иностранных дел назначить послом в Испанию своего нечистоплотного партнера Видзари. Это уже слишком! Чиано не согласился. И правильно сделал. Вскоре полиция раскрыла шайку мошенников, нелегально торговавших золотом. Во главе шайки стоял все тот же Петаччи. Жульническую торговлю они вели через итальянское посольство в Мадриде. Ясно, почему Марселино так настойчиво добивался дипломатического поста для своего человека.

В доме Фариначчи полиция конфисковала сто шестьдесят фунтов золота в слитках, но Буффарини прекратил дело. Слишком много высокопоставленных персон было замешано в недозволенной торговле золотом, в том числе и он сам. Буффарини вообще умел покрывать чужие грехи, конечно за хорошую мзду. Недаром министр внутренних дел выплачивал Кларетте Петаччи по двести тысяч лир, покупая этим полную безнаказанность. Кларетта, если захочет, может кого угодно защитить перед дуче.

Марселино Петаччи заподозрил, что постигшие их неприятности исходят от Галеаццо Чиано. Его подозрения усилились, когда до Марселино дошли разговоры, которые Чиано ведет во дворце Палаццо Венециа. Об этом рассказала ему сестра. Чиано действительно бросил как-то неосторожную фразу: «Поведение Марселино Петаччи приносит Италии больше вреда, чем пятнадцать неудачных сражений…»

Марселино редко что-нибудь забывал, и тем более никогда не прощал обид. Теперь и пришло время расквитаться с Чиано. Безвольный Буффарини вдруг с железной настойчивостью стал добиваться казни бывшего министра иностранных дел, заключенного в веронской тюрьме. Он неустанно нашептывал Муссолини, что именно его неблагодарный зять был главным виновником июльского переворота.

На судьбу арестованного Чиано влияли и другие, подчас взаимно противодействующие силы. Так, начальник имперской безопасности Кальтенбруннер никак не хотел смириться с тем, что у него из-под носа уходят такие многообещающие документы, как дневники Чиано. Своим людям в Италии он дал задание во что бы то ни стало раздобыть дневники. Не останавливаться ни перед чем. Если нужно, купить их ценой освобождения узника из тюрьмы. Но германский министр Риббентроп также прослышал о компрометирующих его дневниках Чиано и тоже развил энергичную деятельность. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы дневники увидели свет! Лучше всего, если их тайна умрет вместе с Чиано.

С некоторым опозданием информация о тайной борьбе за дневники Чиано дошла и до адмирала Канариса. Маленький грек тоже сделал свои выводы. Поэтому не было ничего случайного в том, что Ганс Гизевиус, встретившись с Алленом Даллесом, как бы мимоходом сказал:

— Вас интересуют дневники Чиано, мистер Даллес? В ближайшее время они могут очутиться в руках Риббентропа либо Кальтенбруннера.

Даллес предпочел, чтобы дневники оказались в руках американской разведки. О дневниках Чиано он знал еще раньше — ему говорил о них Семнер Уэллес, посол президента с особыми поручениями. Чиано сам читал Уэллесу некоторые отрывки: документ стоящий. Даллес решил включиться в игру. Гизевиус посвятил американцев в планы гестапо: Кальтенбруннер хочет действовать через дочь Муссолини… Конечно, Эдда Чиано никак не могла предполагать, что в борьбе за спасение мужа она играет лишь второстепенную роль.

Разговор Даллеса с немецким осведомителем произошел после того, как Маленький Бен вернулся из Каира в Швейцарию. Вскоре он получил новое задание и переправился нелегально через итальянскую границу.

Переходили втроем в районе озера Комо, обрамленного дикими скалами, у подножия которых плескались холодные, свинцовые волны. Был ветреный декабрь. Резидент встретил их в условленном месте и провел в лесную сторожку, скрытую в буковых зарослях. Кроме Стивенса, в группу входил Фостер Альварес, по кличке Испанец, и еще Элио Гранта, техасец итальянского происхождения. Бен познакомился с ним еще в Касабланке. Ареной действий американские агенты избрали древнюю Верону и Парму.

А синьора Эдда Чиано продолжала тайно жить в уединенном аристократическом пансионе под Пармой. Она переходила от надежды к отчаянию. Тянулись недели, а судьба мужа оставалась все такой же неясной. Ее разговор с отцом не привел ни к чему. Муссолини ответил — пусть свершается правосудие, он не властен над судьбой Чиано. Отец никогда не обходился с ней так сурово. Эдда негодовала — как он смеет! Она едва сдержалась, чтобы не сказать отцу осе, что она о нем думала: он напоминает ей Квислинга — жалкий, марионеточный правитель страны, оккупированной немцами… Удивительно, как при ее вспыльчивой, неуравновешенной натуре ей удалось сдержаться и промолчать.

В горах уже выпал снег, буковые леса на склонах стояли голые, и рыжие листья густо усыпали землю. Эдда много бродила по окрестностям Пармы, не разбирая дороги. Ее высокая фигура появлялась то на опушке леса, то на тропе, ведущей к вершинам гор. Порой в дальних прогулках она встречалась с нужными ей людьми, и ей казалось, что только она да эти люди посвящены в планы освобождения мужа.

Еще в ноябре в пансионе появилась белокурая немочка с фарфорово-кукольным личиком и наивными большими глазами. Куколка назвала себя Ильзой. Казалось, что она скучала и поэтому явно искала знакомства с синьорой Чиано. Ильза между прочим сказала, что работает переводчицей в веронской тюрьме. Эдда спросила — не встречала ли она там Галеаццо Чиано? Графа Чиано?.. Конечно, почти ежедневно. Разве синьора имеет к нему какое-нибудь отношение?..

Эдда увлекла Ильзу в свой номер. Расспрашивала, умоляла помочь, предлагала деньги, все что угодно, просила передать записку… Куколка обещала помочь. Она стала завсегдатаем пансиона, сдружилась с синьорой Чиано. У Эдды появился проблеск надежды. Новая знакомая исправно переправляла в тюрьму ее записки, привозила тайные послания мужа. Галеаццо взывал о помощи, заклинал быть осторожнее с известными ей документами. А Ильза назойливо возвращалась к дневникам Чиано, допытывалась — знает ли синьора Эдда, где они спрятаны. Поведение куколки вызвало подозрение, Эдда вновь замкнулась в себе.

Однажды, во время прогулки, она встретила флегматичного незнакомца с обветренным, бронзовым лицом. Незнакомец приподнял шляпу и вежливо представился: Вальтер Хаген, преподаватель истории… Он говорил с сильным немецким акцентом. Эдда где-то встречала его. Ну, конечно, она видела его в Риме в тот день, когда они бежали в Германию. Этот человек сопровождал их на аэродром. Конечно, он никакой не историк… Еще раз Эдда видела его здесь, в обществе Ильзы, но тогда не придала этому никакого значения.

Но Хаген и не настаивал на том, что он историк. Он предпочел сразу говорить о деле.

— Я хотел бы передать вам предложение, синьора, — сказал он, все еще держа шляпу в руках, мои друзья готовы освободить вашего мужа в обмен на его дневники. Я не стану скрывать — его жизнь в опасности…

Начались новые треволнения. Эдда, конечно, согласна, но как это сделать? Где гарантии, что ее не обманут?.. Но германский разведчик, представший перед ней так неожиданно на горной тропинке, тоже требовал нерушимых гарантий. Он не хочет, чтобы и его обманули. Они встречались несколько раз, но не могли договориться.

В середине декабря в пансион приехала Ильза, привезла убийственную новость — Муссолини распорядился казнить Чиано. Ильза сама была потрясена, рассказывала с глазами, полными слез. У Эдды хватило сил спросить — когда, когда это произойдет?.. Казнь назначена на двадцать седьмое, но сначала будет суд… Его приговор заранее известен.

Эдда немедленно бросилась к отцу. И снова то же самое — он ничего не может поделать. Все в руках божьих… Берлин настаивает на суровых мерах. Специально по этому поводу звонил Риббентроп, передал, что на этом настаивает Гитлер… Единственно, что пообещал Муссолини, — разрешить Эдде встретиться с мужем. Муссолини делает это только ради нее. Пусть они встретятся в первый день рождества.

Потом отец снова заговорил об итальянском народе… Он не может без этого. Упревал во всем неблагодарных итальянских плебеев… Муссолини метался от стола к окну и говорил, говорил… Оскорбляя итальянский народ, он находил утешение. Говорил для самого себя:

— Итальянская раса — раса баранов! Двадцать лет мне оказалось мало, чтобы изменить итальянцев… Теперь я буду держать их в строжайшей дисциплине и в военной форме с утра и до ночи… Надо бить их, бить, бить!.. Чтобы сделать народ великим, надо послать его в битву, если даже придется гнать пинками под зад… Я это сделаю!..

Эдда Чиано не могла больше слушать… Все одно и то же!.. Неужели отец не понимает, как он жалок в своих рассуждениях… Она холодно и торопливо простилась. Единственное, чего добилась Эдда, — разрешения на встречу с Чиано.

Но глава итальянской фашистской республики не смог выполнить даже и этого обещания. В Вероне, куда отправилась синьора Чиано, немцы не разрешили ей встречи с мужем. А до казни оставалось несколько дней.

8

Эдда решилась Она готова сказать, где спрятаны дневники, пусть только освободят ее мужа. Часть документов можно передать немедленно. Хаген передал через Ильзу — Эдда Чиано должна приехать в Верону. Германский разведчик не скрывал больше, что Ильза его сотрудница. Ее зовут Хильдегарда Беетц. Теперь Эдде не было до этого никакого дела. Она даже не испытывала к шпионке отвращения. Просила только уточнить место встречи.

Куколка с фарфоровым личиком рассказала: встреча произойдет в горах на дороге. Это часа два с половиной езды от Пармы. Заблудиться здесь невозможно. Господин Хаген будет ждать синьору на перекрестке дорог у часовни Пресвятой девы. Возможно, туда привезут и Галеаццо Чиано. Куколка была взволнована, голос ее срывался. Она убеждала — пусть синьора Эдда ей верит, пусть видит в ней только союзницу. Хильдегарда должна признаться — она безнадежно полюбила синьора Чиано… Она готова…

Эдда почти не слушала немецкую куколку. Она мучительно думала, как все произойдет. Сначала надо поехать в Рим, достать из тайника дневники. Потом привезти их сюда, потом… Кто поможет все это сделать?.. Надежда на одного Пуччи. Пуччи бывший летчик, друг детства, ну и… Впрочем, зачем вспоминать об этом… С помощью того же Пуччи она искупит давнюю вину перед мужем, докажет ему свою преданность… Лишь бы только был на свободе Галеаццо! Они немедленно убегут в Швейцарию. В этом ей тоже обещали помочь…

Эдда Чиано с замиранием сердца ждала встречи на горной дороге. Должно же ей наконец улыбнуться счастье.

Вальтеру Хагену, настоящее имя его было Вильгельм Хеттель, тоже казалось, что ему повезет. Он уже перелистывал мысленно дневники Чиано. Тяжело они ему достаются! Из Берлина только и радируют, что о дневниках родственника Муссолини, А оберштурмфюрер Дальман, уполномоченный гестапо в Италии, совсем не дает ему покоя. Но теперь-то уж все в порядке…

Парни Аллена Даллеса тоже не дремали в Вероне. Неведомыми путями они постоянно оказывались в курсе дел германских разведчиков. Почти одновременно с Вильгельмом Хеттелем американский резидент получал информацию из Швейцарии, Он принимал информацию в лесной сторожке и переправлял ее Маленькому Бену и его приятелям. На это, конечно, требовалось некоторое время. Как ни странно, секретные радиограммы американцев почти дублировали ту информацию, которую получали и немецкие разведчики в Вероне.

Объяснялось это весьма просто. Адмирал Канарис, естественно, был посвящен в происходящие события. Через Гизевиуса секретная информация попадала к Аллену Даллесу, а дальше затем шла по американским каналам в Верону. Разведчики получали ее в виде лаконичных, зашифрованных радиограмм.

В последней передаче Даллес потребовал во что бы то ни стало помешать Эдде Чиано встретиться с сотрудниками немецкого Абвера.

Близился мглистый, унылый вечер, когда перед бензоколонкой, отстоявшей в сотне метров от пансиона у Рамиолы, остановился элегантный спортивный «фиат». Мужчина, сидевший за рулем, подозвал служителя и распорядился подготовить машину. Пусть проверит мотор — предстоит долгий путь.

Владелец «фиата» так и не вышел из кабины, пока механик, подняв капот, копошился в ее теплом чреве. Он спокойно курил сигарету и, естественно, не мог видеть, как заправщик бросил что-то в бензиновый бак, перед тем как плотно завернуть пробку.

— Готово, синьор, — воскликнул служитель. — У вас великолепная машина! Можете ехать хоть до самой Калабрии…

Проезжий бросил служителю несколько монет, что-то пробормотал насчет Калабрии, где теперь нужны танки, а не легковые машины, и отъехал от бензоколонки, Затем «фиат» остановился у подъезда пансионата, откуда вышла худощавая высокая женщина и торопливо села в машину. «Фиат» с ходу взял большую скорость и помчался по направлению к Вероне. Следом за «фиатом» тронулась и другая легковая машина, довольно долго стоявшая в стороне на взгорке, откуда был виден подъезд пансиона и бензиновая колонка с дюжиной разноцветных рекламных плакатов.

Все получилось так, как нужно. Фостер предлагал идти напролом — таранить машину, и дело с концом. Но Маленький Бен настоял на своем. Зачем поднимать шум и привлекать внимание полиции. Авария вызовет ненужные кривотолки. Проще обойтись кусочком сахара — как только он попадет в бензопровод, никакая сила не заставит мотор работать.

Разведчики сидели в машине, пока Элио Гранта изображал служителя бензоколонки. Беннет Стивенс был в форме эсэсовского офицера, а Фостер облачился в штатский костюм. Маленький Бен рассчитал — водитель «фиата» обязательно завернет к бензоколонке, перед тем как тронуться в путь. Так оно и получилось.

Элио Гранта с довольным видом уселся за руль.

— Бьюсь об заклад, «фиат» не пройдет и полсотни миль. Он станет чихать и кашлять, как больной гриппом, пока вовсе не остановится…

Но пока что разведчики не могли угнаться за спортивным «фиатом», хотя Элио выжимал все из своей машины. «Фиат» проворно мелькал далеко впереди, порой исчезал, и Маленький Бен начинал беспокоиться, как бы он совсем не потерялся из виду. Испанцу сказал:

— Хороши бы мы были, если бы согласились с тобой. Пойди догони его, чтобы таранить.

— Можно было бы заехать вперед, — возразил Альварес. Он не хотел соглашаться с Беном.

Стало темно. Свет луны едва пробивался сквозь пасмурную муть, затянувшую небо. По дороге мела поземка, порывистый ветер бил в лобовое стекло. Порывы временами были так сильны, что казалось, машина вот-вот подымется в воздух. «Фиат» исчез. Прошло не меньше часа, прежде чем удалось наконец его нагнать. Элио Гранта чуточку замедлил ход. Он промчался мимо автомобиля, стоявшего у обочины, мимо женщины, в отчаянии поднявшей руку. Мужчина копался в моторе. Его силуэт сливался с машиной.

Остановились, проехав несколько километров. Решили ждать на тот случай, если водителю «фиата» удастся все же завести мотор. Тогда уж придется действовать методом Фостера — устроить дорожную аварию.

Эдда Чиано нервно комкала в руках платок. Она то выходила из кабины, то садилась снова. Взглянула еще раз на часы и ужаснулась — уже сорок минут, как ее ждут немцы. Пуччи с упрямым отчаянием копался в моторе. Эдда сказала:

— Я должна идти, Пуччи. Иначе они уедут.

— Это безрассудно.

— Я должна идти…

Она выбралась из кабины и, сопротивляясь порывам ветра, пошла вперед, скользя по обледенелой дороге. Ветер бросал ей в лицо пригоршни колючего снега. Пуччи нагнал ее.

— Идемте вместе. — Непослушными руками он пытался поддержать женщину. Он, кажется, обморозил пальцы — мотор успел остыть и металл обжигал холодом.

Они шли километра два или три, пока не наткнулись на машину, стоявшую посреди дороги. Эдда Чиано и ее спутник были в нескольких десятках шагов, когда шофер захлопнул капот, сел в кабину и завел мотор. Путники испугались, что машина, будто посланная им самим провидением, вот-вот уйдет. Эдда громко вскрикнула и побежала к автомобилю.

В кабине сидел немецкий офицер в эсэсовской форме. Эдда пыталась объяснить, что им нужно, но офицер бестолково смотрел и не понимал. Молчали и его спутники. Наконец догадавшись, офицер распахнул дверцу и жестом пригласил итальянцев в машину. Проинструктированный Элио Гранта дал газ и на первом же перекрестке свернул в сторону от шоссе на глухую дорогу. Женщина ничего не заметила, но Пуччи забарабанил ладонями по кожаной обшивке сиденья. Элио сделал вид, что не понимает. Он проехал не меньше километра, пока «догадался» затормозить машину.

Маленький Бен с наивным недоумением посмотрел на пассажиров. Они взволнованно покинули машину и пошли назад, преодолевая ветер и снег. Стивенсу стало жаль эту высокую, красивую женщину, он бы охотно ей помог, но служба требовала как раз обратного. Бен оглянулся — мужчины и женщины уже не было видно, они словно растаяли в призрачном мраке. В кабине остался тонкий аромат дорогих духов. Испанец усмехнулся и отпустил грубую шутку Вот точно такими же наглыми словами говорил Альварес там, в Лондоне, по адресу Кет. Какой мерзавец! Маленький Бен с трудом удержался, чтобы не сказать этого вслух.

Только за полночь Эдда Чиано и сопровождавший ее Пуччи добрались в условленное место — к часовне на горной дороге. Там никого не было. Прошли к постоялому двору — тоже пусто. Хозяин сказал: приезжали какие-то на машине, но уже часа два как уехали. Эдда в изнеможении упала на лавку.

Вильгельм Хетгель, тщетно прождав несколько часов, решил, что синьора Чиано какими-то путями узнала о предстоящем обмане и отказалась от встречи. Огорченный разведчик уехал в Верону.

Когда происходили события этой ночи, графа Чиано уже не было в живых. Его казнили за день до рождества — на несколько суток раньше приговора, подписанного Муссолини. Кто-то торопился быстрее покончить с Чиано. Не помогло и вмешательство святого престола: Галеаццо Чиано последние месяцы был итальянским послом при Ватикане. Папа Пий оказался в затруднительном положении — жена обреченного молила о помощи, он ей сочувствовал, но не хотел ссориться с Гитлером. Он знал — без ведома фюрера даже волос не упадет с головы Чиано. Наместник бога поручил веронскому епископу побеседовать с германскими военными властями. Все должно быть прилично, нельзя казнить преступника в святые дни рождества.

Германский полковник вежливо говорил с епископом. Он тоже был в затруднительном положении. Своей властью откладывать казнь он не может. Конечно, нехорошо получается — полковник тоже католик. Но, может быть, свершить все раньше — до рождества. Не двадцать седьмого, а хотя бы сегодня — двадцать третьего декабря.

К удивлению полковника, веронский епископ легко согласился.

— Амен! — скорбно провозгласил пастырь, покидая тюрьму. Власть предержащие совершат меньший грех, казнив узника перед рождеством Христовым…

Графа Галеаццо Чиано казнили той же ночью в веронской тюрьме. Когда за ним пришли, он писал дневник, точнее — эпилог к своим записям. Он еще надеялся, что эти последние строки прочтут при его жизни. Он шантажировал своих противников, как делал это всегда. «События сфотографированы здесь без ретуши, — писал он в своих дневниках. — Они разоблачают тех, кто хотел бы сохранить эти события в тайне…»

Галеаццо Чиано это не помогло. Его прикрутили веревками к спинке стула и завязали глаза. Он сидел, будто человек, собравшийся играть в жмурки. Полковник, который вечером беседовал с епископом, шепнул об этом врачу. Доктор ответил таким же шепотом:

— Да, в жмурки со смертью…

Две недели спустя в горах, близ озера Комо, через границу в Швейцарию перешла женщина в крестьянской одежде. На ней были деревянные грубые башмаки, теплая шапочка и жакет, не сходившийся спереди на ее располневшей фигуре. Беременная крестьянка, тяжело переваливаясь, несла свой живот. Она благополучно перешла границу и укрылась в стенах католического монастыря. Здесь с женщиной произошло невероятное — уединившись в келье, она вышла оттуда стройной и худощавой. Это была Эдда Чиано, вдова недавно расстрелянного титулованного итальянского министра кавальеро Галеаццо Чиано графа ли Кортеляццо и Букари. Дочери Муссолини удалось все же спасти дневники Чиано. Она извлекла их из-под юбок вместе со специальным поясом — пять толстых тетрадей в сафьяновых переплетах.

Первым, кто узнал о появлении синьоры Чиано в Швейцарии, был Аллен Даллес, Он решил сам отправиться в монастырь для переговоров. Но вдова Чиано вдруг заломила за дневники мужа неслыханную цену.

Глава десятая

1

К началу 1944 года положение на Восточном фронте становилось все более угрожающим для германских армий, особенно после Сталинграда. Гитлеру они казались фатальными. Он силился проникнуть в причины столь тяжких поражений и приписывал их неблагоприятному воздействию оккультных сил на развитие военных событий.

Гитлер в душе оставался все тем же суеверным и ограниченным обывателем. Он верил в приметы и предсказания и не начинал мало-мальски важного дела в пятницу. Исключение составила война с Польшей — он начал ее в пятницу, и все же закончилась она удивительно счастливо. Но вот русская кампания, удачно начатая в воскресенье, неожиданно обернулась из рук вон плохо. Вероятно, здесь действовали еще какие-то силы. Гитлер знал, какие это силы: не удалось захватить русские города-талисманы Ленинград и Сталинград. Дурная примета… Отсюда все и пошло. Города-талисманы принесли бы ему военное счастье, но они остались у русских.

Адольф Гитлер чувствовал себя нездоровым и распорядился, чтобы начальник генерального штаба фон Цейтцлер прилетел в Берхтесгаден. Гитлер был один в своем громадном кабинете в Бергхофе, в том самом кабинете, где четыре с половиной года тому назад он посвятил генералов в свои военные планы. Как неистовствовали тогда генералы! Как отплясывал толстяк Геринг вот на этом самом столе, где лежит сейчас карта! Тогда все уверовали наконец в полководческий гений своего фюрера. Верят ли они сейчас? Послушный Цейтцлер и тот начинает сопротивляться. Как бы с ним тоже не пришлось распрощаться…

Поставив ногу на сиденье кресла, Гитлер рассматривал стратегическую карту южного участка фронта. Он упирался локтем в колено, а подбородок его покоился на ладони. Пальцы с обкусанными ногтями невольно тянулись ко рту, и Гитлер с трудом преодолевал в себе мучительное желание покончить с заусенцем на указательном пальце. Это отвлекало и мешало сосредоточиться. Солнечный свет потоками вливался в кабинет. При дневном свете лицо Гитлера казалось еще более серым и нездоровым, а свинцовые круги под глазами — более темными. Сказывались бессонные ночи. Он будто постарел, осунулся и ссутулился. Непослушная прядь падала на самые брови, и от этого лоб казался еще ниже.

Гитлер продолжал размышлять. Непостижимо! Он уверен, что победа под Сталинградом досталась большевикам не так-то дешево. А потери минувших лет, казавшиеся совершенно невозместимыми, а Курская битва… И все же осенью русские войска не только прорвались к Днепру, но и форсировали реку почти на всем протяжении. Во всяком случае — от Херсона до Жлобина.

Да, минувший год был раздражающе горек. Фронт на отдельных участках откатился на полторы тысячи километров. Потеряна Украина, кормившая миллионы немецких ртов, пришлось оставить Донбасс, снабжавший углем имперские заводы, а десяток дивизий, отрезанных в Крыму, оказались в глубоком тылу противника, на расстоянии трехсот километров от фронта.

И новый год не приносит никаких утешений. В январе русские наступали на севере и на юге. Отбросили немецкие войска под Ленинградом и продолжают наступление. Под Корсунью окружили два корпуса — почти всю восьмую армию. Гитлер запретил капитулировать, рассчитывая высвободить окруженные войска, но контрудар не достиг цели. Советское командование опубликовало сводку: на поле боя подобрано пятьдесят пять тысяч немецких трупов, в плен взято восемнадцать тысяч солдат. Это соответствует истине — немногим удалось вырваться из котла. А Ленинград! Большевики освободили его от тысячедневной блокады. Вот он, талисман, казавшийся обретенным! Гальдер рассказывал, он был там в начале войны и видел, как дымятся трубы ленинградских заводов. Совсем близко — в каком-нибудь километре от переднего края. Ленинград взять не удалось. Теперь его не видно даже в полевой бинокль.

В марте русские начали новое наступление. На этот раз они устремились к Балканам, вышли к румынской границе, угрожают Плоешти. Легко сказать! Нефтяной центр Плоешти дает половину горючего для войны. Русские добились больше чем военных успехов. Прорыв на Балканы чреват политическими осложнениями. Антонеску уже заерзал — пишет письма, подсчитывает убытки и прощупывает возможности, нельзя ли прыгнуть в кусты. Как бы не так! Ни румынам, ни венграм, так же как финнам, не уйти от войны. Он заставит их воевать. Он, Адольф Гитлер! Но все это опасно, чертовски опасно, если события будут развиваться с такой катастрофической быстротой… Ах, как мешает ему этот заусенец!

Гитлер не вытерпел и отодрал зубами заусенец на указательном пальце.

Стратегическая карта, раскинутая на столе, отображала огромный район от Кавказских гор до Плоешти и Бухареста. Вот где были его войска — в Моздоке, а вот Эльбрус, высочайшая горная вершина России. Гитлер вспомнил: солдаты-альпинисты горнострелковой дивизии поднялись на Эльбрус и установили германское знамя на его вершине. Это был жест, красивый, но бесполезный. Германским войскам так и не удалось пробиться к Эльбрусу, лишь отряд смельчаков проник в горы. Тем не менее Гитлер щедро наградил альпинистов за смелость. То было в августе сорок второго года. Ему казалось, что это вершина славы. А теперь?.. Кажется, с того момента и пошло все под откос. Танковые колонны так и не подошли к Грозному. Парадоксально — шли к нефтяному району России и доставляли бензин для танков верблюжьими караванами…

Виной всему были растянутые коммуникации и нераспорядительность интендантства. Гитлер искал все новые объяснения неудачам. Да… В довершение всего ему приходится вести борьбу не только против русских, но и против собственных генералов. Они упрямы, бездарны и ничего не могут придумать, кроме бесконечного выравнивания фронта. Выравнивали бы за счет русских! Нет, они предлагают обратное — отступать и отступать без конца. До каких пор? Разве он не перебрасывает на Восточный фронт все новые и новые дивизии с Запада. Запад его не тревожит. Когда-то Черчилль и Рузвельт надумают воевать!..

Тайное сопротивление фельдмаршалов и генералов, будто сговорившихся, выводило Гитлера из себя. Слизняки. Кто же виноват во всем, кроме них! В том числе и Курт Цейтцлер. Его придется сменить, как сменил он Гальдера в дни сталинградского наступления. Они, они во всем виноваты! Фюрер ничего не хотел слушать об отступлении и раздражался при малейшем упоминании о вынужденном отходе. На этот случай у него всегда была припасена готовая фраза: «Русским слишком легко будет воевать, если мы станем уходить с угрожаемых участков фронта».

Распалившись, мысленно отчитывая ненавистных генералов, Гитлер, яростно обкусывал ногти. От этого занятия его отвлек тонкий, звенящий звук, раздавшийся в тишине кабинета. Гитлер настороженно прислушался. На его лице появился неподдельный испуг. Он втянул голову в плечи, настороженно повел глазами. Так он и знал — оса! Фюрер всегда испытывал мистический ужас при виде этого полосато-желтого насекомого. Он едва ли мог объяснить, почему. Боялся — и все…

Очутившись наедине с заклятым врагом, фюрер обратился и бегство. Отмахиваясь, он отступал в глубину кабинета и, наконец не выдержав, бросился к двери. Здесь он столкнулся с адъютантом Шмундтом. Адъютант шел доложить о том, что фон Цейтцлер и Кейтель прибыли для доклада. Но Гитлер ничего не хотел слушать. Пусть подождут. Оса, неведомо как проникшая в его кабинет, окончательно вывела его из равновесия.

2

Прошло немало времени, пока полковнику Шмундту с помощью секретарши удалось изловить злополучное насекомое. Гитлер с опаской вернулся к стратегической карте. Он распорядился пригласить начальника генерального штаба.

Цейтцлер вошел в сопровождении Кейтеля. Начальник штаба сразу почувствовал недоброе. Мрачный вид, воспаленные глаза, землистый оттенок лица Гитлера лучше всяких слов говорили — фюрер не в духе…

— Докладывайте, — едва поздоровавшись, приказал он.

— Вести неутешительные, мой фюрер. — Начальник штаба решился выложить всё сразу. — Русские войска пересекли румынскую границу.

— Знаю, — отрезал Гитлер, — Что предлагает генеральный штаб?

— Сначала мне хотелось бы доложить обстановку, мои фюрер.

— Докладывайте, — повторил Гитлер. Он стоял вполоборота к Цейтцлеру и глядел куда-то в сторону.

Начальник генерального штаба начал издалека.

— После нашего неудавшегося наступления летом прошлого года, — сказал он, — на Восточном фронте от Смоленска до Черного моря развернулись тяжелые многомесячные бои. Они были сопряжены с большими потерями для наших войск. Из ста десяти дивизий, сражавшихся на Востоке в составе армейских групп, по меньшей мере одна треть дивизий была настолько ослаблена, что фактически от них оставались одни номера. Численность каждой из таких дивизий уменьшилась до нескольких, да и то неполных батальонов. Я должен подчеркнуть, мой фюрер, что и другие дивизии также понесли тяжелые потери. Едва ли хоть одна из действовавших на Востоке дивизий сохранила больше половины своего личного состава.

Гитлер все больше мрачнел. Он понимал, к чему клонит начальник штаба, — сейчас заведет разговор о новом отходе «в целях сокращения фронта». Но Цейтцлер не торопился с предложениями. Он продолжал говорить о тяжелых потерях, понесенных германскими войсками в летних боях прошлого года.

— Положение с танковыми дивизиями также оказалось весьма напряженным. Из восемнадцати дивизий тринадцать потеряли значительную часть своих танков. В сентябре, в разгар боев на Днепре, командование сухопутными силами вообще не имело в своем распоряжении никаких танковых резервов…

— К чему вы все это мне говорите? — не вытерпел Гитлер. — Это события полугодовой давности. Каково положение сейчас?! Каковы силы противника?.. Что вы намерены делать, чтобы восстановить положение?!

Цейтцлер намеревался подробно изложить обстановку, доложить о соотношении сил, но ограничился короткой фразой:

— Нашим ослабленным армейским группам на Восточном фронте противостояло больше четырехсот советских дивизий и более ста танковых полков русских, сведенных в корпуса и бригады.

— Откуда они берутся? Адмирал Канарис постоянно докладывал мне, что русские не имеют ни техники, ни обученных войск. За эти годы мы взяли у русских несколько миллионов пленных. В чем же дело?

— Очевидно, сведения адмирала Канариса были неточны, — осторожно ответил Цейтцлер. — А в число военнопленных включали и гражданское население…

— Но эта неточность нам слишком дорого стоит! Почему Канарис перед войной постоянно убеждал меня в слабости русских? Как вы думаете, Кейтель, почему?..

— Не могу знать, мой фюрер. — Кейтель старался не высказывать раньше времени собственного мнения.

Но зародившаяся мысль уже завладела Гитлером. В самом деле — почему Канарис так настойчиво убеждал его скорее начинать войну с Советским Союзом, сулил легкий поход и уверял, что русские армии рассеются в прах при первом же ударе. Теперь поведение начальника имперской военной разведки впервые вызвало подозрение. Позже Гитлер снова и снова возвращался к этой мысли.

Гитлер не умел слушать собеседников. Он прерывал Цейтцлера, задавал ему вопросы и, не дожидаясь ответа, начинал говорить сам.

— В постигших нас неудачах я усматриваю не столько военные, сколько политические осложнения, — твердил он, расхаживая по кабинету, останавливаясь иногда перед картой. — Удивительно, как вы не понимаете этого, Курт Цейтцлер. Я запрещаю отступать дальше — вы меня слышите? Запрещаю!.. Иначе мы растеряем союзников. Они уже готовы расползтись в стороны, как тараканы. Вот извольте видеть, что пишет Антонеску… У Хорти такие же настроения, то же самое у Маннергейма и у болгарского короля… Все они напрасно думают, что так просто избавиться от союза с Германией. Я не хочу повторения итальянских событий. Читайте вслух, Кейтель.

Гитлер взял со стола только что полученное из Бухареста письмо, размашисто отчеркнул нужное место и протянул Кейтелю. Это было письмо Антонеску. Фельдмаршал начал читать:

— «Ваше превосходительство! Я хотел бы сначала объяснить причины моего беспокойства. Не знаю, говорят ли вам всегда правду относительно вклада Румынии в войну. До настоящего времени она стоила нам триста миллиардов лей. Кроме того, мы передали Германии более восьми миллионов тонн нефти, что угрожает нашим национальным запасам.

В 1942 году Румыния, идя вместе с немецкой армией в борьбе против большевистских армий, дала самый большой вклад — двадцать шесть укомплектованных и оснащенных дивизий. Из них мы потеряли восемнадцать дивизий на Дону и под Сталинградом в результате советского окружения. Из уцелевших восьми дивизий в настоящее время семь отрезаны в Крыму. Наше положение нелегкое.

Мы уже потеряли четверть миллиона солдат, не считая выздоравливающих раненых, и потеряли материальную часть двадцати четырех дивизий, то есть все, что было у нас перед войной. Мы и сейчас продолжаем нести тяжелые жертвы во имя наших общих идей. Достаточно указать вашему превосходительству, что войска, мобилизованные внутри страны, мы вынуждены одевать в летнее обмундирование. С наступлением холодов я распустил новобранцев по домам, чтобы экономить одежду…»

— Довольно, — оборвал чтение Гитлер, — Антонеску хочет разжалобить меня и просит, чтобы я эвакуировал его войска из Крыма. Я вижу его насквозь, он хочет выпутаться из войны. Может быть, уже ведет переговоры с русскими о перемирии… От маршала Антонеску всего можно ждать.

Начальник генерального штаба почел самым удобным моментом заговорить о Крыме. Упрямство Гитлера могло привести к новым потерям.

— Мне кажется, мой фюрер, — начал он самым спокойным тоном, — сейчас у нас нет никаких оснований удерживать Крым. Десять отрезанных там дивизий мы смогли бы использовать…

Гитлер круто повернулся к Цейтцлеру и уставился на него яростными, ненавидящими глазами. Он ненавидел теперь всех, кто осмеливался говорить об отступлении. С тупым упрямством Гитлер не желал признавать превосходства русских и требовал, чтобы удерживались любые позиции, даже если это было невыгодно для обороны. Задыхаясь, он бросал Цейтцлеру:

— Вы шутите, генерал?! Никаких отступлений!.. До вас, видимо, не доходят мои слова… Русские уже захлебнулись в своих атаках. Дальше они не смогут продвинуться ни на шаг… Инициатива должна перейти в наши руки… Слушайте мое решение: рубежи, проходящие по Днестру, вернуть. Войска подготовить к летнему наступлению…

— Мой фюрер, — осмелился возразить Цейтцлер, — но у нас нет резервов. Где мы возьмем…

— Пусть это вас не тревожит. Через некоторое время вы получите двадцать пять новых дивизий. — Цейтцлер и Кейтель удивленно взглянули на фюрера — откуда он возьмет свежие войска? Но Гитлер говорил: — Я прикажу начать формирование дивизий фольксштурма. Старики и подростки, преданные мне, могут сослужить службу. Доктор Геббельс назначается генеральным уполномоченным по тотальной мобилизации. Подготовьте такой приказ, Кейтель… Вообще, наше положение скоро изменится к лучшему. Поверьте моему слову. Интуиция никогда меня не обманывает.

Настроение Гитлера менялось молниеносно. Он уже уверовал в свой только что зародившийся план формирования дивизий фольксштурма. Гитлер принялся импровизировать. Фольксштурм в сочетании с секретным оружием даст ему верную победу. Это совершенно точно! Цейтцлер и Кейтель, естественно, были посвящены в тайну нового оружия, но не разделяли радужных надежд Гитлера. Речь шла о самолетах-снарядах и снарядах-ракетах дальнего действия. Тайное оружие Гитлер назвал «фау-1» и «фау-2»: начальной буквой слова Vergeltung — возмездие. Но оно стоило слишком дорого. Каждый «фау-1» стоил по меньшей мере столько же, что и полдюжины современных истребителей «мессершмитт». А гигантские ракеты «фау-2», начиненные взрывчаткой, стоили еще дороже — чуть ли не в двадцать раз больше, чем самолеты-снаряды. Да и кто знает, как они станут себя вести при массовом применении. Но Цейтцлер и Кейтель не возражали — Гитлер, возможно, и прав: новое оружие может оказать серьезное деморализующее влияние на противника.

Увлекаясь все больше, Гитлер заговорил об опытах профессора Вернера Гейзенберга, изобретателя атомной бомбы, который колдует над своим детищем в глухой деревеньке близ Хайхингема. Скорей бы профессор дал ему атомную бомбу! Гитлер стиснул пальцы, словно схватил кого-то за горло. Он был страшен в своих зловещих мечтаниях.

— Тогда весь мир будет валяться у моих ног… В руинах и пепле… А солдаты противника станут покорными трупами… Мне нужна бомба! Мы должны продержаться еще немного… И мы продержимся! Продержимся с помощью наших противников. Вам кажется это парадоксальным? Нет! Меня подробно проинформировали о том, что было на тегеранской конференции. Я оказался в курсе самых секретных переговоров Рузвельта, Сталина и Черчилля — будто бы сам присутствовал там, — Гитлер злорадно рассмеялся, — Наши агенты неплохо работают. Деньги и еще кое-что развязывает языки. Наши противники как будто договорились открыть второй фронт. Но они раньше передерутся. Я в этом уверен. Никогда еще в мировой истории не существовало таких противоестественных коалиций, объединяющих ультракапиталистпческие и ультрамарксистские элементы. А кроме того, посмотрите, кто входит во враждебную нам западную коалицию — отмирающая, одряхлевшая мировая империя — Великобритания, обремененная собственными враждебно настроенными колониями, и Соединенные Штаты Америки, которые рассчитывают на британское наследство. Мне остается, как пауку, сидеть в паутине и следить за развитием событий, за тем, как разгораются эти противоречия. Не так ли!

Гитлер хихикнул, довольный логикой своих рассуждений, и снова зашагал по кабинету, потирая ладони. Однако Цейтцлер опять испортил ему настроение. Он еще не закончил своего доклада и, может быть, несколько невпопад произнес:

— Положение в Одессе крайне тяжелое. Наши войска едва ли продержатся там день или два. Я подготовил указание эвакуировать город.

— Что? Вы страдаете русобоязнью, генерал Цейтцлер! Никаких указаний! К черту ваши указания! — Гитлер снова начал сверлить Цейтцлера ненавидящими глазами, но начальник штаба выдержал этот взгляд.

— В таком случае, мой фюрер, я вынужден просить об отставке. Видимо, я не подхожу для этого поста.

Это окончательно взбесило Гитлера. Но на этот раз он не кричал, а очень холодно и жестко произнес:

— Имейте в виду, Курт Цейтцлер, что с поста начальника генерального штаба добровольно не уходят. Решаю я — прогнать или оставить. Ступайте… Фельдмаршалам Манштейну и Клейсту сообщите, что я отстраняю их от командования армейскими группами. Вместо них командовать будут Модель и Шернер. Приказ сегодня будет подписан…

Бледный Цейтцлер и невозмутимый Кейтель вышли в приемную. На лестнице Кейтель сказал:

— Как ты неосторожен, Курт. Кто тянул тебя за язык говорить об отставке? Фюрер таких вещей не забывает.

— Э, мне все надоело. Фюрер вмешивается в каждую мелочь. Меняет командующих, как прислугу. Разве ты на моем месте не ушел бы в отставку?

— Мне уже поздно уходить в отставку, — мрачно усмехнулся Кейтель. — Если когда-нибудь мне придется отвечать за то, что мы делаем, меня повесят. Мне поздно уходить в отставку, — повторил он.

3

Новые успехи советских войск встревожили врагов и насторожили союзников. Уинстон Черчилль все чаще уединялся в картографическом кабинете и подолгу стоял перед картой Восточного фронта. Он рассеянно дымил сигарой и прикидывал — когда же советские армии могут оказаться на германской границе.

В январе русские наступали на фронте в сто двадцать миль — от Ленинграда до Ильменя. К концу февраля гитлеровцев отбросили к Чудскому озеру. А к западу от Киева удары русских заставили немцев отступить к старой советской границе. Весь южный фронт полыхал в огне и во многих местах был прорван. В Корсуни образовался большой мешок, в котором безвозвратно исчез десяток германских дивизий. Это было зимой. А в марте русские начали наступление по фронту от Черного моря до Гомеля. Гитлеровцы отступили за Днестр, в Румынию, в Польшу. Советские армии находились в нескольких переходах от Венгрии…

Успехи русских подстегивали британского премьера, но ему последнее время определенно не везло.

В Тегеране Черчилль согласился открыть второй фронт, но Балканы по-прежнему, точно магнит, притягивали внимание премьера, хотя застой на итальянском фронте приобретал скандальный характер. Черчилль держал в памяти письмо своего душеприказчика фельдмаршала Сметса. Сметс писал ему:

«Сравнивать англо-американские усилия с усилиями России — значит затрагивать щекотливые вопросы, которые неизбежно приходят на ум многим людям. Честь почти всех побед на суше принадлежит русским. Рядовому человеку должно казаться, что войну выигрывает Россия. Это нежелательно и не нужно и имело бы весьма плохие последствия для Британского содружества наций…»

Может быть, это письмо и побудило Черчилля сделать еще одну попытку убедить Рузвельта. Что, если бы вместо Франции высадить десант южнее Рима?.. Захватить Вечный город и ринуться дальше через Балканы наперерез русским армиям… При всех вариантах Черчилль вновь и вновь возвращался к Балканам. Неожиданно удалось склонить на свою сторону Рузвельта. Он вдруг согласился еще раз попытать счастья в Италии. Это шло вразрез тегеранскому соглашению, но президент согласился. Высадка в Анцио была решена. На побережье Италии высаживался пятидесятипятитысячный корпус союзников. У германской стороны здесь было всего два батальона, но вялое развертывание сил шестого американского корпуса позволило немцам выиграть время и сосредоточить войска для обороны. Они перешли в яростные контратаки, пытаясь скинуть десант в море. Все висело на волоске. Американцы бросили в бой последние резервы. Их оборона готова была вот-вот рухнуть. Так же как в Сицилии, стали готовиться к эвакуации плацдарма. Но в самый критический момент гитлеровские войска вдруг прекратили атаки… Генерал-полковник фон Макензен переоценил силы десантного корпуса.

Вскоре оба противника застряли в невылазной грязи наступившей весенней распутицы. Боевые действия замерли здесь на многие месяцы.

Десантные корабли, предназначенные для второго фронта, пришлось задержать в Средиземном море. Ведь суда, как уверял Черчилль, могли понадобиться в Анцио, и Рузвельт должен был согласиться. Затем в Вашингтон полетела просьба премьера задержать и американскую парашютную бригаду. Она застряла в Италии по вине тех же неудачных боев под Анцио. Бригада тоже предназначалась для «Оверлорда».

Логическим следствием всего этого было то, что срок вторжения в Европу вновь отложили. Начало «Оверлорда» отодвигали на июнь, Сталину об этом опять решили не сообщать.

В конце концов, нельзя беспредельно оттягивать второй фронт. Так снова начинал думать Черчилль. Нужны более кардинальные меры — русские вон как напирают. Как бы не остаться при разбитом корыте… Об этом британский премьер и раздумывал последнее время. Вероятно, прав Лиддел Гарт, журналист и историк, приславший ему закрытую докладную записку о международных политических перспективах. Лиддел Гарт немного назойлив, но у него трезвые мысли. Собственно говоря, этот журналист выдает за свои мысли то, что когда-то говорил ему Черчилль. Бог с ним — все понемногу друг у друга воруют, но сейчас время задуматься над выводами Лиддела Гарта.

В записке, совершенно секретно распространенной среди членов британского правительства, Лиддел Гарт утверждал — и Черчилль был с ним абсолютно согласен, — что в Европе существует только одна держава, способная стать барьером от большевистской опасности. «Это та страна, — писал Лиддел Гарт, — которую мы собираемся разгромить». Он говорил о Германии и предостерегал, что уничтожение немецких вооруженных сил нарушит равновесие в Европе в пользу Советской России. По мнению военного историка, создавалось парадоксальное положение — сила, которую союзники хотят сломить, является главной опорой всего западноевропейского здания. Такова ирония судьбы. «Было бы разумно, — советовал в заключение Лиддел Гарт, — выйти сейчас за рамки ближайших военных целей, в сущности уже достигнутых, и позаботиться о том, чтобы расчистить себе дальнейший путь от опасности, отчетливо вырисовывающейся на политическом горизонте».

Черчилль припомнил — Лиддел Гарт прислал ему записку еще в октябре. Сейчас апрель, — значит, прошло полгода. Профашистские настроения военного журналиста не представляли тайны для британского премьера. Когда-то Лиддел Гарт находился в близких отношениях с главарем английских фашистов Освальдом Мосли, а через него заигрывал с Берлином. Что же из этого, раздумывал Черчилль, Мосли теперь на свободе. Его пришлось посадить в начале войны, но времена меняются. Лорд Эмерли лично просил премьера посодействовать освобождению из тюрьмы Освальда Мосли. Просил от имени бирмингамских и других промышленников. Черчиллю ничего не стоило оказать эту небольшую услугу британским деловым кругам. Но Мосли сразу же выкинул пренеприятную штуку — на каком-то аукционе, где распродавалось германское конфискованное имущество, он демонстративно купил бюст Гитлера, причем заплатил за него баснословную сумму… Впрочем, даже такой факт может когда-нибудь пригодиться. Все зависит от того, какой оборот примут события…

Черчилль снова обратился к стратегической карте Восточного фронта. Да, минувшие месяцы подтвердили, что Лиддел Гарт прав. В октябре русские стояли на Днепре, а теперь вон они где! Черчилль толстыми пальцами отметил пройденное расстояние.

Военные успехи Красной Армии все яснее показывали, что Советский Союз теперь может и один разгромить Германию Гитлера. Значит, надо поторапливаться с открытием второго фронта, иначе можно явиться в Европу к шапочному разбору.

У премьер-министра Великобритании все большую тревогу вызывало возрастающее антифашистское сопротивление в странах, захваченных Гитлером. Не столько само сопротивление, как тенденция подпольной борьбы. В антифашистском движении, по мнению Черчилля, совершенно явственно ощущался коммунистический привкус. Если не принять вовремя, меры, не направить движение в нужное русло, могут произойти серьезные неприятности.

Во всем, что происходило в оккупированных странах, Черчилль усматривал опасное веяние — влияние русских. И это только начало! А что будет дальше, когда советские войска вступят в Центральную Европу?!

Это влияние, ниспровергающее привычные устои, сказывается даже в Италии. Левые элементы выступают здесь против маршала Бадольо, правительство которого только и может навести порядок и приструнить итальянских плебеев.

В Италии Черчиллю кое-что удалось уже сделать. Тут как раз поддержал его Рузвельт. Премьер вспомнил содержание письма американскому президенту. Он направил его через Маршалла, а начальник генерального штаба умеет доказать военную целесообразность политических мероприятий. В письме Черчилль особенно выделил фразу, которая отражала его основную мысль.

«Правительство Бадольо, — писал он, — будет подчиняться нашим указаниям лучше, чем любое другое. Это законное правительство, с которым мы заключили перемирие. Его и должны мы всячески поддерживать, на него опираться».

Черчилль предвидел — события в Италии могут быть чреваты самыми неожиданными последствиями. Он подумал, не побывать ли там самому, но сейчас, в такой сложной обстановке, не могло быть и речи о каком бы то ни было отъезде из Лондона. В Италии дела обстоят все же лучше, чем, предположим, в Греции. Бадольо умеет держать власть в руках, а в Греции дело дошло до открытого бунта в войсках. Черчилль будто гадал, предвидя возможность подобной ситуации. Задолго до события он писал в Южную Африку фельдмаршалу Сметсу:

«Если дать политическим партиям полную волю среди этих народов, мы сможем оказаться свидетелями волны беспорядков и коммунизма, охватившего все эти районы Европы. Опасность может коснуться даже Италии… Я намерен сохранить общественный порядок и власть под контролем союзников, пока положение не станет безопасным для самоопределения в стране».

Теперь приходило время действовать, чтобы сохранить тот порядок, который устраивал британского премьера. «Надо создавать ситуацию», — повторял он излюбленную фразу.

Весь апрель прошел в совершенно секретных совещаниях с работниками Интеллидженс сервис. Они происходили столь тайно, что не велось никаких протоколов и записей, а Черчилль, вопреки установленным правилам, давал только устные распоряжения.

К этому времени на Балканах действовало уже около восьмидесяти секретных британских миссий, и каждая имела свои деликатные задания. Вместе с бригадным генералом и членом парламента Маклином в Югославии находился сын Черчилля Рандольф; в Греции тайными делами занимался посол Липер, в Варшаву тоже отправили доверенного человека.

Варшава особенно привлекала внимание Черчилля. Впрочем, и Чехословакия, и Румыния тоже, не говоря уже о Греции, Италии и других странах, — все они стали объектом пристального внимания британского премьера.

В Румынию отправили опытного разведчика Шателена. Его сбросили под Бухарестом вместе с двумя радистами. В таких заданиях связь — первейшее дело. Шателен должен был связаться с Михаем Антонеску[14] и князем Барбу Штибраем. Черчилль знал: Румыния держится теперь на волоске. Она вот-вот запросит перемирия. Надо перехватить инициативу у русских. При всех условиях надо во что бы то ни стало сохранить румынскую монархию.

Так расставлялись силы. Британский премьер-министр тайно плел свою паутину. Только в Греции ему пришлось раскрыть карты.

4

Гансу Гизевиусу казалось, будто он постоянно ходит по острию ножа или балансирует на канате, протянутом через бездонную пропасть. От постоянного ощущения опасности колючий холодок проникал глубоко в сердце и застревал там, как вечная мерзлота. Но Гизевиус ничего не мог поделать, он находился между молотом и наковальней, ничем не защищенный от рокового удара, который мог свалиться на него в любой момент. И трудно сказать, что было бы для него хуже — не выполнить распоряжений Аллена Даллеса или попасть в руки гестапо. В том и другом случае грозила неминуемая гибель.

Единственное его спасение заключалось в изворотливости, хитрости и апломбе, с которым он старался держаться повсюду. Порой Гизевиус представлялся себе эдаким резиновым чертиком, загнанным в бутылку с жидкостью, — таких продают в Люстгартене бродячие химики-самоучки. Достаточно нажать на пробку — и чертик погружается на дно, отпустишь — он, извиваясь, поднимается вверх. Так и с ним получается. На пробку давят теперь все кому не лень — генералы из оппозиции и промышленники из делового клуба господ, Аллен Даллес и британские агенты, гестапо и военная разведка…

И при всей шаткости своего положения Гизевиусу надо было вести себя уверенно и солидно, делать вид, что он кого-то представляет, что-то решает, имеет собственную точку зрения. Нужно признать, делал он это артистически. Но агент-двойник никак не мог приноровиться к тому, чего требовали от него в Лондоне и Вашингтоне.

Военная, так называемая «верхушечная оппозиция» существовала в Германии уже несколько лет, Гизевиус добросовестно выполнил задание Интеллидженс сервис. Теперь недовольство Гитлером привлекло в оппозицию немало людей с положением. Были здесь фельдмаршалы и генералы, промышленники и дипломаты, католики и правые социал-демократы. Большинство представителей оппозиции прежде всего не устраивал сам Гитлер, который вел страну к поражению. Они сомневались в военных способностях фюрера, но дальше этого вряд ли кто шел — в планах заговорщиков не было и намека на попытку изменить фашистский режим.

Далеко не все знали, что возникшая еще перед войной «верхушечная оппозиция» — дело рук англо-американской разведки, а импозантный, всегда подчеркнуто любезный и многоречивый Гизевиус всего лишь заурядный шпик и связной между оппозицией и американской разведкой в Швейцарии.

Об этом знал ограниченный круг людей из «верхушечной оппозиции».

К оппозиции на пушечный выстрел не допускались ни коммунисты, ни вообще левые элементы. Эту публику Гизевиус считал наиболее опасной. В отношениях к левым в нем просыпался гестаповец. Тут-то уж не было никаких сомнений — оппозицию нужно оберегать от коммунистических плевел. Об этом ему неустанно твердил и Аллен Даллес.

Именно ради того, чтобы отсеять плевелы от пшеницы, Гизевиус и предпринял некоторые шаги в отношении «Европейского союза». С ним удалось покончить через старых друзей из гестапо. Как выяснилось, в союз входили не только немецкие интеллигенты, но и иностранные рабочие, даже русские военнопленные. Этого еще не хватало!

В гестапо не стали с ними церемониться, а Гизевиус заработал политический капиталец разоблачителя антифашистской крамолы. Агенту-двойнику это было очень кстати. Но в последнее время кое у кого опять появились настроения привлечь к перевороту коммунистов. Придется снова принять хирургические меры. Стоит ему только, шепнуть кому следует.

Но чего совершенно не понимал Гизевиус, это странной медлительности, сменяемой нервозной спешкой, в подготовке покушения на Гитлера, У англичан и американцев на неделе семь пятниц. Последний раз покушение готовили в январе и снова неудачно. Оно могло бы пройти успешно, но…

Произошло это так. Для покушения решили использовать демонстрацию новых образцов армейского обмундирования. Гитлер большой охотник до таких зрелищ. Три офицера-манекена должны были принести с собой взрывчатку и подорваться вместе с фюрером. Все продумали и рассчитали. Одним из смертников вызвался быть монархистски настроенный фон Клейст-младший, из рода Клейстов, давших Германии тридцать шесть генералов и одного фельдмаршала.

Однорукий полковник фон Штауфенберг из штаба резервных войск, вступивший не так давно в оппозицию, принял на себя военную подготовку переворота и постепенно оттирал других генералов. О его планах Гизевиус узнал в самый последний момент. Только накануне покушения он мог сообщить обо всем Аллену Даллесу. Американец вскипел. Его неандертальские надбровные дуги будто выперли еще больше. Разговор происходил в Берне на Херренгассе.

— Вы снова делаете не то, что надо! — прикрикнул Даллес на агента-двойника. — Немедленно всё отмените!

— Я уже не в силах этого сделать, — возразил Гизевиус. — Покушение произойдет завтра утром.

— Тогда мы сами его отменим. Где назначена демонстрация образцов?

Гизевиус ответил и даже показал на карте. Даллес торопливо вышел. Вскоре он вернулся и продолжал разговор более спокойно.

— Я прошу вас не торопиться с такими крайними мерами, господин Гизевиус, — сказал он, выпроваживая агента из кабинета, — Не торопитесь. Когда будет нужно, вы получите указания.

На другой день, за час до демонстрации нового обмундирования, когда в сборе были уже все портные и интенданты, на плац-полигон налетели американские бомбардировщики. Здесь не было никаких военных объектов, и самолеты бомбили как-то вяло, но тем не менее демонстрацию образцов пришлось отменить. Гитлер не приехал, его предупредили о налете по дороге на полигон.

Почти то же самое произошло немного раньше — за месяц до неудачного январского покушения. Полковник фон Штауфенберг сам отправился в ставку Гитлера с бомбой в портфеле. Но совещание вдруг отменили без каких-либо видимых причин. Кейтель просто сказал — заседание не состоится, хотя все уже были в сборе. Ганс Гизевиус связывал это с тем обстоятельством, что как раз накануне лондонские газеты сообщили, будто в Берлине готовится правительственный переворот. Гизевиус просто уверен, что фюрера предупредили из Лондона! После этого пойди разберись в политике! А вот теперь Аллен Даллес из кожи лезет вон, чтобы ускорить новое покушение. Это не так просто — устроить покушение. В личной охране Гитлера три тысячи телохранителей.

Встреча произошла в квартире генерал-полковника Людвига Бека под видом какого-то семейного праздника. Мужчины должны были съехаться раньше, чтобы поговорить о делах. Гизевиус отправился туда с тысячами обычных предосторожностей и появился в особняке бывшего начальника генерального штаба, когда мужское общество было в сборе. Кроме хозяина, присутствовал здесь начальник берлинской полиции Гельдорф — участник поджога рейхстага; промышленные круги представлял бывший лейпцигский бургомистр Герделер, сидели еще несколько генералов. Говорили довольно откровенно, но все же вслух вещи своими именами не называли. О Гитлере и покушении упоминали иносказательно.

В основном все сходились на одной точке зрения: сохранить режим и предотвратить военный разгром Германии можно только при двух условиях. Прежде всего не допустить советские армии в Европу и возобновить тесные связи с Западом. Для этого необходим сепаратный мир с Англией и Соединенными Штатами. В победу над Советским Союзом здесь уже никто не верил.

Фельдмаршал Клюге, которого Герделер вовлек в оппозицию, впервые присутствовал на встрече заговорщиков и настороженно, с тайной опаской слушал эти смелые разговоры.

«Умный Ганс», как прозвали фон Клюге в армии, был старшим по званию среди присутствующих. После летних неудач под Орлом и Курском Гитлер отстранил фельдмаршала Клюге от командования центральной группой армий, и он оставался пока не у дел. Может быть, эта незаслуженная обида, когда Гитлер накричал на него, словно на фельдфебеля, и привела Клюге в оппозицию. С Герделером, которого в оппозиции прочили на пост премьер-министра, Клюге был близко знаком, и они обращались друг к другу по имени.

— Скажи, Карл, — спросил Клюге, — это реально — сепаратный мир с Западом?

— Видишь ли, — Герделер говорил неторопливо, растягивая слова, как человек, уверенный, что его будут слушать, — не так давно я разговаривал с одним шведом, который встречался с Черчиллем. Черчилль заявил, что до переворота в Германии он не может сказать ничего определенного. Британский премьер просил передать мне, — Герделер многозначительно кашлянул, — что мое правительство будет принято на Западе благосклонно.

Будущий премьер несуществующего правительства не раскрывал до конца своих карт перед единомышленниками. Действительно, швед Валленберг, прибывший какими-то путями из Англии, передал ему разговор с Черчиллем. Но Черчилль говорил несколько иначе — через Карла Герделера премьер хотел завязать связь с Густавом Круппом и другими рурскими магнатами.

Герделер еще добавил:

— Мой коллега и финансист Ялмар Шахт предложил план, с которым союзники несомненно должны согласиться. В условиях сепаратного мира будет оговорено право Германии сохранить вооруженные силы для защиты Европы от большевизма. Как видите, нет и речи о безоговорочной капитуляции.

Разговор продолжался. Говорили о том, что к заговору надо бы привлечь Генриха Гиммлера. Его эсэсовские войска обеспечат порядок внутри Германии. Иначе… иначе черт знает что может произойти. В Германии одних только иностранных рабочих насчитывается около двенадцати миллионов человек. Это такой горючий материал, что достаточно искры — и вспыхнет огненный смерч. Покушение на Гитлера может высечь такую искру. Только надежные эсэсовские части обеспечат должный порядок. Но как убедить Гиммлера? Он просто выдаст всех Гитлеру…

Другие предлагали после переворота установить военную диктатуру, создать нечто вроде триумвирата. Вообще было много неясного в том, что произойдет после переворота. Четко вырисовывалась одна только цель заговора — предотвратить военный разгром Германии и прежде всего не допустить в нее русских. А с Западом всегда можно договориться. Такую точку зрения разделял и Гизевиус, тем более что она подсказана была ему в Берне Алленом Даллесом.

Позже других на совещание приехал полковник Клаус фон Штауфенберг — начальник штаба резервных войск. Остановившись в дверях кабинета, фон Штауфенберг прислушивался к разговору. Но он не долго стоял спокойно. Полковник отличался нетерпеливым и волевым характером. Ему претила всякая нерешительность, и он порой вступал в резкие споры с членами «верхушечной оппозиции». Так случилось и на этот раз. Когда заговорили о сроках переворота, фон Штауфенберг сказал;

— Действовать надо быстрее. Откладывать переворот нельзя — позже это будет труднее сделать. Если никто не может решиться, я сам поеду в ставку с бомбой в портфеле.

Генералы, собравшиеся в квартире Бека, испытали некоторое чувство неловкости, когда безрукий полковник вызвался сам осуществить покушение. Фон Штауфенберг потерял руку в Тунисе. У него был протез в черной перчатке, и на второй руке уцелело только два пальца.

— К сожалению, — сказал Штауфенберг, — я могу оперировать только бомбой, но если бы у меня были руки, я предпочел бы простой пистолет. — Полковник поднял протез, словно желая подтвердить свои слова.

Неловкое чувство продолжалось недолго. Слова Штауфенберга будто свалили с каждого тяжелый камень. Если полковник сам намерен совершить покушение — тем лучше. У всех вырвался тайный вздох облегчения. Собравшиеся опасливо оглядывали друг друга — Штауфенберг впервые заговорил здесь открыто о покушении на фюрера.

И он действительно полетел в Вольфшанце — в генеральную ставку в Восточной Пруссии, но как раз тогда, непонятно почему, отменили совещание у Гитлера.

5

Положение на фронтах, все больше укреплявшее престиж Советского Союза, заставило Лондон и Вашингтон обратиться к старой идее — изменить ситуацию с помощью внутреннего переворота в Германии. «Верхушечная оппозиция» оживилась. Но одно досадное и нелепое событие едва не уничтожило плоды многолетней работы Ганса Гизевиуса и других участников оппозиции. Никогда еще над «верхушечной оппозицией» не нависала такая угроза разоблачения со стороны гестапо.

Все началось с малого. В Мюнхене уголовная полиция арестовала какого-то мелкого предпринимателя. Его посадили в тюрьму за валютные спекуляции и еще какое-то мелкое жульничество. Но баварец был связан с Донани, юристом и сотрудником адмирала Канариса. В трудную минуту фабрикантик выручил как-то Донани, на его квартире иногда собирались заговорщики, и баварец кое-что знал о существовании антигитлеровского заговора. Теперь, в судорожных поисках выхода из тюремной камеры, спекулянт-валютчик потребовал через Донани, чтобы адмирал Канарис вызволил его из тюрьмы.

Казалось бы, черт с ним, с этим спекулянтом! Надо быть предусмотрительным. Гизевиус на месте адмирала, конечно, освободил бы спекулянта — и дело с концом. Но Канарис непонятно почему заупрямился и не захотел ударить пальцем о палец, чтобы помочь попавшему в беду мелкому жулику. Тогда арестованный и выложил в гестапо все, что знал или подозревал. Разоблачения оказались такими невероятными, что чиновник-следователь просто не поверил. Ведь если подтвердится хоть малая часть показаний баварца, надо немедленно арестовать адмирала Канариса, начальника имперской разведки. И тем не менее следственная машина уголовной полиции завертелась. Чиновник с оговорками, смягчая выражения, включил в сводку материалы допроса.

Артур Небе, начальник уголовной полиции, давно уже состоявший в оппозиции, ворвался в кабинет Канариса и рассказал ему о нависшей угрозе. Канарис отнесся к этому совершенно спокойно.

— Ерунда, у тебя просто растрепаны нервы, — сказал он. — Не стоит волноваться из-за таких пустяков.

— Я бы тоже не придал значения, но посмотри вот на это! — начальник уголовной полиции протянул адмиралу копию распоряжения: установить наблюдение за лицами, упомянутыми в показаниях баварца. Но Канариса трудно было вывести из равновесия.

— Ты мне скажи — за кем не наблюдают в Германии? Ты же не новичок в гестапо.

— Да, но делом заинтересовался рейхсмаршал Геринг, Он хочет отыграться за Шульца Бойзена с его «Роте капелла».

Артур Небе рассказал, что случилось за эти дни. Геринг решил отплатить Кейтелю за те неприятности, которые ему пришлось испытать недавно в связи с разоблачением подпольной группы в министерстве авиации. Говорили, что летчик — капитан Шульц Бойзен — был связан с германскими коммунистами, а через них с русскими. Бойзена, а с ним несколько десятков человек приговорили к смертной казни. Гитлер отчитывал Геринга как мальчишку, а Кейтель только поддакивал и подливал масла в огонь. Но теперь пришла пора Геринга.

Имперская разведка со всеми ее отделами находилась под общим руководством фельдмаршала Кейтеля. Ну, а уж если в разведке что-то произошло, Геринг не упустит такого случая. Конечно, рейхсмаршал не поверил ни одному слову из показании какого-то спекулянтика, но почему бы не подложить свинью выскочке Кейтелю? Геринг вызвал главного военного прокурора Роэдера и поручил ему начать следствие.

Об этом и рассказал Небе адмиралу Канарису.

— Ты представляешь, какая заваривается каша! — Артур Небе был перепуган не на шутку. — Час назад Роэдер арестовал Донани и вызывает к себе для допроса Гизевиуса.

Вот это встревожило адмирала Канариса. Он уже по опыту знал — когда сталкиваются два таких зубра, как Геринг и Кейтель, мелюзге нечего ждать пощады. Канарис тотчас же прошел в кабинет Донани и убрал оттуда все, что могло бы скомпрометировать его сотрудника. Потом он прошел к Гансу Остеру, начальнику штаба Абвера, и рассказал о случившемся.

Все это было сделано как раз вовремя. На всякий случай Канарис покинул здание разведки, а через четверть часа сюда приехал прокурор Роэдер вместе с арестованным Донани.

— Чем могу служить, дорогой прокурор? — словно ничего не подозревая, спросил Остер.

— Я должен провести обыск в служебном кабинете доктора Донани, — не поддаваясь на игривый тон, ответил Роэдер. Прокурор был мрачным субъектом с красноватым лицом, мясистым носом и припухшими веками, из-под которых глядели сонные, холодные глаза.

— Прошу вас, господин прокурор, но вы имеете распоряжение знакомиться с секретными материалами военной разведки? — Они шли по коридору, и прокурор споткнулся о завернувшийся угол ковровой дорожки. Остер попробовал шутить: — У нас здесь каждый коврик секретный…

У Роэдера не было полномочий. Остер извинился, но он не вправе допустить прокурора к секретным материалам. Роэдер настаивал, пригрозил позвонить рейхсмаршалу Герингу. Пришлось согласиться. Все вошли в кабинет. Остер успел перекинуться взглядом с арестованным Донани, успокоил его — в кабинете же всё в порядке.

Но оказалось совсем не так. Еще в дверях Донани взглянул на письменный стол и побледнел. На самом виду лежали записки, которые сами по себе могли послужить смертным приговором для их владельца. Остер, еще ничего не подозревая, стоял возле письменного стола и наблюдал, как гестаповцы обыскивают кабинет. Донани слегка кашлянул, привлекая внимание Остера. Глазами показал ему на письменный стол. Остер понял — надо убрать. Облокотившись на стол, он смял записки, зажал их в ладони и сунул в карман. Но Роэдер, как будто рассеянно глядевший куда-то в сторону, боковым зрением наблюдал за начальником штаба разведки.

— Нам не нужна ваша помощь, полковник Остер, — равнодушным голосом произнес Роэдер. — Покажите-ка, что вы положили себе в карман?

— Вам это показалось, господин прокурор.

— И все-таки передайте мне эти записки.

Прокурор приказал обыскать Остера. Несмотря на протесты, записки изъяли. А Остер еще не вполне понимал, какие тучи сгустились над его головой.

Через несколько часов начальник штаба имперской разведки полковник Ганс Остер был уволен со службы и арестован по обвинению в государственной измене. Среди злополучных записок в гестапо обнаружили письмо священника Банхофера, которому гестапо запретило выезжать за границу. Остер собственной властью под видом агента немецкой разведки отправил этого священника в Рим и Швейцарию для связи с английскими резидентами. В письме, попавшем в руки гестапо, священник Банхофер докладывал о выполнении заданий.

Британский шпион Ганс Остер, он же начальник штаба имперской разведки, был разоблачен. Началось следствие и по его делу.

Перед столом главного военного прокурора очутился и Ганс Гизевиус. Его имя тоже фигурировало в показаниях баварского спекулянта-валютчика. Гизевиус получил приглашение явиться к Роэдеру. Допрос был короткий. Гизевиус не хотел ничего говорить, и Роэдер приказал его арестовать.

На другой день допрос продолжался. Но теперь Гизевиус был во всеоружии. Бессонной ночью, которую он провел в камере внутренней тюрьмы, Гизевиус разработал план действий.

— Вы снова не хотите со мной разговаривать? — тягуче спросил Роэдер.

— Нет. При всем уважении к вам, господин прокурор, я не скажу вам ни слова.

— Как я должен понять такое упорство с вашей стороны, господин Ганс Бернд Гизевиус?.. Я правильно называю ваше имя?

— Совершенно правильно… Его превосходительство фельдмаршал Вильгельм Кейтель запретил мне сообщать кому бы то ни было о моей служебной деятельности. Вы можете проверить это, господин прокурор.

Роэдер внимательно посмотрел на самоуверенного, с импозантной внешностью господина, сидящего перед его столом, и в душу прокурора закралось сомнение. А что, если это действительно так?

— Хорошо, господин Ганс Бернд Гизевиус, я выясню это у его превосходительства фельдмаршала Кейтеля. На этом пока мы прервем наш разговор.

Еще накануне вечером Гизевиусу удалось передать записку фельдмаршалу Кейтелю. В ней он написал, что военный прокурор допрашивает его не о Донани, Остере или Канарисе, но главным образом интересуется деятельностью его — Кейтеля. Гизевиус тонко намекнул, что против фельдмаршала, видимо, интригует Геринг, и наивно спрашивал, как ему вести себя на допросе.

Как и рассчитывал Гизевиус, его письмо оказало свое действие. Кейтель принял необходимые меры. В тот же день он вызвал главного военного прокурора и сообщил Роэдеру о новом назначении. Он повысил его в звании и срочно направил прокурором военно-воздушного флота в Салоники. На место Роэдера был назначен другой прокурор, который на неопределенный срок отложил следствие. Гизевиуса освободили, и он снова уехал в Швейцарию.

Глава одиннадцатая

1

Странно — чем дальше отодвигались события, тем чаще Кет вспоминала Роберта Крошоу. Она представляла его таким, каким он был в ту ночь, когда они бродили по безлюдным, притихшим улицам Ист-Энда и Кет доверчиво шагала рядом, закрывши глаза. Обычно с этого начинались воспоминания. Тогда уже шла война, бомбили Лондон, и Роберт приезжал в отпуск на рождество. Роберт ходил в бушлате и бескозырке, надвинутой на упрямый, выпуклый лоб. Они стояли застывшие, будто статуи, у подъезда их дома, снег падал на плечи Роберта, а лицо его казалось мертвенно-бледным в тусклой синеве уличных фонарей. Кет никак не могла избавиться от этого воспоминания, и ее охватывало щемящее суеверное чувство. Для нее Роберт умер. Нет, наоборот, она умерла для Боба. Кет хотелось думать, что Роберт по-прежнему ее любит, ищет, ждет, но ее больше не существует, она давно умерла. Теперь она может рассчитывать только на его воспоминания. Может быть, он полюбил другую девушку, которая лучше, чище ее… Ну что ж, Кет не имеет права ни ревновать, ни надеяться — она умерла, и все для нее должно быть безразлично…

Но Кет жила, она даже стала не такой уж безразличной к жизни, как раньше. Иногда ей даже казалось, что она совсем та же, прежняя Кет Грей, такая же, как была в Лондоне до той ужасной истории; что не было ни Испанца, ни погибшего майора Колмена, ни молоденького адъютанта, который так старался показать себя более развращенным, чем был на самом деле. Будто бы ничего этого не было, ничего. Не было и командира дивизии Беркли. Тот упорно и долго добивался расположения Кет. На связь с ним Кет пошла нехотя — в очередном приступе охватившего ее безразличия.

Но апатия Кет не могла продолжаться долго. Она сменялась терзаниями, грустной болью воспоминаний, жалостью к Роберту, стремлением как-то рассеяться. Тогда все начиналось сначала…

Для Кет Грей война стала профессией, нудной и каждодневной службой. Она сравнивала свою работу с изнуряющим африканским зноем, от которого нельзя избавиться ни днем, ни ночью. И все же Кет предпочитала такую жизнь тоскливому прозябанию в Лондоне, откуда она так поспешно бежала. Да, бежала. Как же иначе можно назвать ее поспешный отъезд после той ужасной истории, когда ей показалось, будто под ногами разверзлась пропасть и она упала на дно в смрадную и холодную слякоть… Теперь, когда события отдалились, они не казались Кет такими уж безнадежно-страшными. Кет могла спокойно думать о них без внутреннего содрогания. Конечно, бежала Кет не от Испанца, к которому продолжала питать отвращение, тем более не от страха перед бомбежками или угрозой голодного существования. Совсем нет, она исчезла тогда из Лондона еще и потому, что боялась встретиться с Робертом. Это было бы так ужасно — увидеть его глаза…

С тех пор как закончилась битва в пустыне и германо-итальянские войска были сброшены в море, Северная Африка превратилась в глубокий тыловой район. В Каире ничто не напоминало больше о войне, разве только кладбище, раскинувшееся на много акров, с рядами однообразных крестов. Сюда Кет иногда приходила на могилу Реда Колмена. Плиту с древними египетскими письменами, ту, что взяли из развалин храма, давно убрали, она нарушала унификацию кладбища, и в изголовье могилы майора Колмена стоял серый бетонный крест, такой же, как на сотнях других могил.

Потом Кет перебралась в Александрию. Работала в шифровальном отделе. Ее перевели в отдел вскоре после того, как она вернулась из Каира, с конференции. Там ей, кстати, довелось увидеть всех — Рузвельта, Черчилля, Чан Кай-ши и даже его супругу с постоянно бегающими глазами, одетую по-европейски, но как-то на восточный манер. При этом Кет не преминула подметить, как именно была одета могущественная китаянка.

Поглощенная мыслями о Роберте, Кет довольно благосклонно встретила Маленького Бена. Она даже сожалела, что не удалось увидеть его еще раз. Бен куда-то исчез. Кет рассчитывала узнать через него что-нибудь о Роберте Крошоу. Вероятно, Бен встречается и с Джимми Пейджем, а Джимми всегда все знает. Вот уж кого не хотела бы видеть Кет! Этот прохвост в сто раз хуже Испанца!

Целыми днями Кет печатала расшифрованные депеши или, наоборот, готовила телеграммы для зашифровки. Но теперь работы было несравнимо меньше, не то что во время войны и пустыне. Оставалось много свободного времени, и приходилось думать, куда его деть.

Кет жила на окраине города в домике, принадлежавшем интернированному или бежавшему немцу. Домик был построен с претензией на восточную роскошь — с внутренним двориком, мощенным каменными плитами, с прохладными галереями и плоской крышей, обнесенной лепной балюстрадой. Посредине дворика бил маленький фонтанчик, изображавший замысловатую бронзовую группу танцующих девушек. Но больше всего Кет привлекала в этом доме ванная комната с голубым бассейном, прекрасным душем, в струях которого всегда можно было спастись от духоты.

Вместе с Кет в домике жили ее сослуживицы, и поэтому знакомые офицеры в шутку называли его женским монастырем. Девушки строго-настрого запрещали офицерам появляться в их обители. Вечера обычно проводили в офицерском клубе, но там царила все та же скука и духота.

Иногда компанией отправлялись в греческий ресторанчик, открытый афинским ресторатором, поселившимся в городе после того, как немцы оккупировали Грецию. Дела ресторатора шли довольно бойко — под Александрией располагалась первая греческая бригада, а в порту стояли военные корабли под греческим флагом. Морские и пехотные офицеры — смуглые эллины, с оливковыми лицами и жесткими смоляными волосами — были завсегдатаями ресторана. Здесь затевали они пылкие споры, которые часто заглушали даже музыку квартета. Квартет состоял из двух скрипок, подобия бубна и свирели, похожей на шотландский рожок.

Кет познакомилась здесь с несколькими греческими офицерами. По-английски они говорили плохо и главным образом наперебой угощали Кет и ее подруг какими-то острыми блюдами. Ресторатор слыл мастером греческого кулинарного искусства. Кет самоотверженно жевала вяленую рыбу, приправленную толченым чесноком, запивала терпким сухим вином и силилась понять, что же говорят ей новые знакомые. А говорить они могли, казалось, только о событиях в Греции. Ходили упорные слухи, будто в Карпениси, в горах Пинда, — это где-то в Греции — возник комитет национального освобождения. Теперь бригада, а возможно, и корабли отправятся на родину — ведь там уже отряды ЭЛАС[15] отвоевали у гитлеровцев больше половины страны. Но тут же возникал спор: Цудерос — глава эмигрантского правительства, находившегося в Каире, — не признает ни партизанских отрядов, ни комитета освобождения. С недели на неделю из Лондона должен приехать греческий король Георг.

С подкупающе наивным видом Кет уверяла своих знакомых, что ей скучно, она ведь ничего не смыслит в политике, но греки продолжали бурный спор, забывая порой о миловидной англичанке, о наполненных стаканах, и только спички и сигареты мелькали над столом.

В последнюю субботу марта новое известие взбудоражило посетителей ресторанчика, который превратился в своеобразный политический клуб греческих эмигрантов. Кет хорошо запомнила — это было именно в субботу, потому что в тот день она поссорилась со своим полковником. Кет предложила провести вечер в греческом ресторанчике, а Беркли под каким-то предлогом отказался туда поехать. Полковник вообще избегал появляться в обществе вместе с Кет Грей. Уж не стыдится ли он ее присутствия? Эта мысль взбесила Кет, она наговорила Беркли дерзостей и хлопнула дверью.

В ресторанчике после выпитого вина настроение восстановилось. Теодор Каргопулос, капитан, лучше других говоривший по-английски, принялся рассказывать новости. Вчера в Каире группа офицеров добилась встречи с Цудеросом и потребовала, чтобы он вышел в отставку. Цудерос приказал арестовать офицеров… Британцы сдержанно, только из вежливости слушали капитана — какое им дело до эллинских дворцовых переворотов. Буря в стакане воды, не больше. А Кет даже не знала как следует, кто такой Цудерос, — кажется, премьер греческого эмигрантского правительства. Но Каргопулос не замечал снисходительного выражения на лицах англичан и взволнованно высказывал свое мнение. Кет рассеянно смотрела на хозяина ресторана. Глаза его блестели и походили на маслины, которые стояли на столе в большой глиняной миске. Кет все время хотелось прервать капитана и высказать ему это смешное сравнение, пришедшее ей в голову…

— Вы послушайте меня, мисс Кет, — говорил Каргопулос, складывая в щепотку тонкие пальцы и отчаянно жестикулируя. — Цудерос отказался выполнить наши требования. Мы не доверяем больше такому правительству! Мы требуем, чтобы нас послали воевать в Грецию. Мы не хотим бездельничать в Египте. Разве я неправильно говорю, мисс Кет? — Ом обращался к Кет, но говорил всем собравшимся за столом.

Кет отшутилась:

— Вы глядите на меня с такой яростью, будто я ваш Цудерос…

Британский лейтенант, настойчиво ухаживавший последнее время за Кет, бросил фразу, которая подлила масла в огонь.

— А почему бы вам не поехать воевать, предположим, в Италию? — сказал он Каргопулосу, — Там нужны люди.

— В Италию? — воскликнул капитан. От выпитого вина и волнения лицо его порозовело. — А зачем нам Италия? Я грек, и моя родина Греция. Я хочу воевать в своей стране.

— Но мы же воевали вот здесь, в Египте, в Тунисе. Не все ли равно, где находится общий противник.

Каргопулос ответил не сразу. Он повернулся к своим товарищам и заговорил быстро-быстро на своем языке. Капитан переводил, вероятно, им слова английского лейтенанта. Потом он сказал;

— Нам самим виднее, где нам воевать. Я не думаю, что британские власти станут вмешиваться в наши дела…

— Конечно, — согласился лейтенант. Он влюбленными глазами глядел на Кет, ему хотелось скорее прекратить этот спор.

Кет тоже стало скучно. Она предложила:

— Давайте сегодня больше не говорить о политике. Согласны? Мне нравится это вино. Как оно называется?

Каргопулос ответил. Но при всем желании он не мог долго поддерживать светский разговор, его волновали события в Каире.

В понедельник командир дивизии Беркли, которого Кет про себя называла «мой полковник», вызвал ее к себе среди рабочего дня. Он искал примирения и старался задобрить Кет.

— Мисс Грей, — сказал он официальным тоном, — я бы хотел, чтобы вы на это время перешли в распоряжение генерала Пейджа. Он пробудет в Александрии столько, сколько потребуют обстоятельства.

— Хорошо, — ответила Кет. — Что я должна делать?

Генерал Пейдж будет диктовать вам материалы для шифрограмм. Возможно, придется делать то же самое и для нашего посла сэра Липера. Вы будете находиться в изысканном обществе, — заискивающе улыбнувшись, добавил он. — Вы довольны, Кет? Я не хочу, чтобы вы на меня сердились.

В кабинете они оставались одни. Разговор был окончен. Полковник вышел из-за стола и хотел проводить Кет до двери, но дверь отворилась и в нее вошли двое — генерал и человек в штатском. Полковник чуточку растерялся, приотстал и остановился посреди комнаты. Он быстро нашелся:

— Знакомьтесь, господа, это ваша сотрудница, очаровательная Кет Грей.

Мужчины вежливо поклонились. Полковник представил: генерал Пейдж и сэр Липер. Кет подумала: «Еще один Пейдж». Генерал ей не понравился, потому что он носил ту же фамилию, что и Джимми. «Какая чепуха!» — подумала Кет, но она не могла избавиться от вспыхнувшей неприязни-к этому человеку с приторно-слащавым, застывшим лицом.

Генерал Пейдж сказал:

— Вот и отлично. Мы сразу же можем сесть за работу. Надеюсь, вы умеете держать язык за зубами, крошка?

— Да, сэр! — ответила Кет.

Сначала диктовал Липер, потом Пейдж. Письмо было адресовано в Лондон премьер-министру Уинстону Черчиллю. Посол и генерал информировали премьера о событиях в греческих войсках.

Посещение Цудероса группой офицеров и его неумное поведение вызвали серьезные волнения в греческих частях. В первой греческой бригаде, насчитывающей около пяти тысяч штыков, вспыхнули открытые беспорядки. Это было на другой день после ареста восьми делегатов-офицеров. Сотни мятежников, как указывалось в шифрограмме, захватили штаб бригады и отказались подчиниться правительству Цудероса. Британские войска вмешались в события, они окружили мятежников и многих из них отправили на грузовиках в лагерь-изолятор. В телеграмме также сообщалось, что приезд в Египет короля Георга в греческих войсках вызывает недовольство. «Здесь распространяется версия, — продиктовал Липер, — что существует намерение возвратить короля с помощью английских войск».

Положение осложнилось тем, что волнение в пехотных частях перекинулось и на флот. Экипажи пяти кораблей греческого королевского флота, стоящих в Александрии, высказались за республику, против монархии.

Ответ из Лондона пришел на другой день. Это была копия телеграммы премьера командующему войсками генералу Нильсону. Командующий посылал ее для сведения послу Липеру. Кет перепечатала текст и сама отнесла британскому послу. В телеграмме было сказано:

«Постарайтесь как можно быстрей отправить из Египта греческие мятежные части. Их следует сосредоточить в каком-либо подходящем для этого городе Южной Италии. Оставаясь в Египте, они подвергаются заразе со стороны революционных и коммунистических элементов. Клика греческих партизан не отличается от бандитов».

Телеграмма Черчилля, написанная в резких тонах, говорила о раздражении премьер-министра. Пока Липер и Пейдж читали ее, Кет стояла, ожидая распоряжений. Генерал Пейдж сказал:

— Я был прав, сэр, когда с самого начала предлагал эту меру. На итальянском фронте мятежники быстро прикусят языки. Особенно, если послать их на прорыв укрепленных позиций. — Пейдж засмеялся коротким, отрывистым смешком.

Он хотел сказать что-то еще, но Липер предупреждающе метнул глазами в сторону Кет. Генерал совсем позабыл о ее присутствии. Он будто бы поперхнулся и замолчал.

— Можете идти, — сказал Липер, — все, что будет поступать из Лондона, немедленно передавайте мне. В любое время…

2

Греческого короля Георга Второго пришлось экстренно выпроваживать из Лондона. События в Каире и Александрии грозили новыми осложнениями, и Уинстон Черчилль надеялся, что с помощью короля удастся разрядить обстановку. Ясно, что в такое время королю нечего прохлаждаться в Лондоне.

Премьер-министр пригласил эллинского монарха на завтрак. Он сказал ему прямо, без дипломатических тонкостей:

— Ваше величество, я располагаю данными, которые заставляют меня все больше тревожиться за судьбу вашего трона. Еще один эскадренный миноносец, отказался выйти в море. Бунтовщики требуют, чтобы вы и Цудерос признали правительство, которое создано левыми элементами где-то в горах Греции… Вам нужно ехать к своим подданным, ваше величество.

Георг уехал. К середине апреля он был в Египте, но появление короля только накалило политическую обстановку. Греческие солдаты, матросы — а их насчитывалось несколько тысяч человек — не желали признавать никого, кроме правительства национально-освободительного фронта. Они настойчиво требовали отправить их в Грецию. Британский премьер этого больше всего и боялся. Что, если партизаны захватят Афины и утвердятся в греческой столице? Черта с два их удастся оттуда выкурить!..

Черчилль успел кое-что сделать, чтобы предупредить нежелательные события. Пусть его обвиняют в жандармских повадках, в вероломстве и прочем… Он не придает этому никакого значения — цель оправдывает любые средства. Еще с полгода назад премьер дал секретное распоряжение начальнику британского генерального штаба.

«В случае эвакуации немцев из Греции, — писал он, — следует направить туда пять тысяч наших солдат с бронемашинами. Их задача — оказать поддержку восстановленному у власти законному правительству Греции. Войскам нет надобности заниматься чем-то более серьезным, чем бунт в столице или набег на столицу из соседних деревень».

Одновременно с этим предложением британский премьер распорядился прекратить всякие поставки оружия греческой народно-освободительной армии. Пусть они попробуют драться с немцами голыми руками! Но, судя по обстановке, этот приказ не отразился на боевых действиях греческих партизан. К весне сорок четвертого года две трети Греции находилось под контролем народно-освободительной армии. А королевское правительство Цудероса все еще сидело в Каире, занималось склоками и проглядело, что у него под носом солдаты учинили мятеж…

Первая греческая бригада, получившая назначение отправиться в Южную Италию, отказалась подчиниться приказу и заняла оборону вокруг лагеря. Перебросить в Италию мятежную дивизию не удалось. Тогда Черчилль приказал разоружить ее на месте, но и это оказалось не так-то просто сделать. В день приезда короля в Египет Черчилль телеграфировал генералу Пейджу:

«Я полностью поддерживаю принимаемые вами меры. Конечно, хорошо будет, если вы справитесь с бригадой без кровопролития, но справиться с ней нужно при любых условиях. Рассчитывайте на мою поддержку. Бригада безоговорочно должна подчиниться разоружению. Жаль будет, если вам придется давать какие-то заверения о безнаказанности зачинщиков. Вопрос о милосердии будет зависеть от короля».

Черчилль принял на себя руководство подавлением мятежа в греческих войсках. По пока принятые меры не давали результатов. Восставшая бригада укрепилась в лагере, ощетинилась пушками и не подпускала к себе никого. Солдаты требовали одного — отправить их в Грецию, чтобы они могли там воевать с фашистами.

Работая в штабе, Кет Грей оказалась в курсе разыгравшихся в Александрии событий. Через день после того, как в газетах сообщили о прибытии греческого короля, она передала Липеру еще одну шифрограмму из Лондона. Телеграмма была адресована не совсем обычно — «Послу Липеру и всем руководителям, которых это касается». Полковник Беркли был несказанно горд, когда Кет по распоряжению Пейджа принесла и ему телеграмму, чтобы командир дивизии тоже был в курсе дела.

«Безусловно, прежде чем прибегнуть к стрельбе, — писал Черчилль, явно недовольный затянувшимися событиями, — вы должны выждать для того, чтобы отсутствие снабжения могло сказаться как в лагере, так и в гавани среди мятежников. Не слишком беспокойтесь о том впечатлении, которое это произведет на внешний мир. Не проявляйте особой охоты к переговорам, пусть голод сделает свое дело. Нам нужно получить этих солдат в свои руки разоруженными! Мы будем стрелять по бунтовщикам всякий раз, как это потребуется».

Беркли прочитал шифрограмму и посмотрел на Кет. Ему все же удалось примириться с этой неподатливой девчонкой. Он доверительно сказал ей:

— А у меня есть прекрасная идея. Я обязательно изложу ее премьер-министру. Сегодня вечерком задержитесь, Кет, после работы. Я кое-что продиктую.

До британского премьера дошли вести, что Рузвельт возмущен его поведением в Александрии. О русских уж и говорить нечего — Черчилль заранее знал, как отнесутся к этому русские. Ждать теперь моральной поддержки неоткуда. Нужно покончить с мятежной бригадой, прежде чем возмущение выльется наружу. Черчилль решил ускорить события, ему некогда нянчиться с греками.

Кет Грей обычно не вникала в содержание проходящих через ее руки секретных документов, но иногда просто интересно было узнать новости, о которых другие и не подозревают. Однако удовольствие, которое она получала, будучи посвященной в тайны, было неполным, оттого что Кет не имела права ни с кем поделиться секретными новостями. Последняя шифрограмма, предлагавшая организовать голодную блокаду греческой бригады, вызвала в душе Кет иные чувства — сначала недоумение, потом негодование. Разве можно так обращаться с союзниками!

Если бы все это происходило где-то далеко, касалось бы незнакомых и неизвестных ей людей, Кет, возможно, отнеслась бы совсем иначе к этому бесчеловечному распоряжению. Но сейчас… Кет хорошо знала многих из греческих офицеров, которые теперь, может быть, изнемогают от жажды и голода. Почему она должна молчаливо взирать на такую вопиющую несправедливость? Постепенно Кет пришла к мысли, что ей нужно прежде всего узнать, что же там происходит — в греческом лагере. Узнать об этом можно только через ресторатора, добродушного и веселого Пападериса. Ясно, что он в курсе дела.

В очередной уикэнд Кет подговорила влюбленного в нее адъютанта отправиться компанией в греческий ресторанчик. В нем было непривычно тихо, когда они спустились в прохладный полуподвал и заняли излюбленный столик. На месте Пападериса за стойкой распоряжалась его жена, седая полногрудая гречанка в цветной кофте и таком же платке, накинутом на плечи. Она и обслуживала немногих посетителей, преимущественно египтян, молчаливо отхлебывающих кофе из маленьких, будто взятых из игрушечного сервиза, чашек. Перед каждым посетителем стоял высокий стакан с водой, вероятно очень холодной, потому что стенки стаканов запотели и оставались прозрачными только там, где к ним прикасались пальцы.

Через некоторое время в зале появился и Пападерис. Он вышел из внутренней двери, которая вела на кухню, и сдержанно поздоровался с англичанами. Пападерис заговорил с египтянином, курившим за соседним столиком. Тот одним глотком допил кофе, поднялся из-за стола и пошел следом за ресторатором. Вышли из зала и еще несколько посетителей. Все они исчезли за дверью, откуда только что появился Пападерис.

Кет показалось, будто за спиной ресторатора мелькнуло знакомое лицо капитана Каргопулоса. Но так это или нет? Если это Теодор Каргопулос, почему он в штатской одежде? На нем была желто-коричневая роба, такие носят обычно торговые моряки на берегу в тропиках. Кет рассеянно тянула терпкое вино, но и оно казалось ей сегодня не таким вкусным. За столом у англичан едва теплился разговор, не было того приподнятого настроения, которое обычно появлялось здесь в сутолоке ресторана. Даже музыканты, приютившиеся в углу зала, играли как-то нехотя, без задора. Пошептавшись с приятельницей, Кет вместе с ней пошла в туалетную комнату. Было поздно и скучно, компания собиралась возвращаться домой.

В коридоре рядом с кухней Кет столкнулась с Каргопулосом. Это действительно был он, похудевший и незнакомый, в желто-коричневом одеянии.

— Что вы здесь делаете? — спросила Кет. — Почему вы не в ресторане?.

Ей показалось, что на лице Теодора легкой тенью промелькнула тревожная растерянность, но он подавил ее и улыбнулся. У него были красивые белые зубы.

— Всем нам теперь не до веселья, мисс Грей, — ответил он. — Вы хотите сломить нас голодом.

— Только не я! — живо возразила Кет. — Может быть, вы мне скажете, что происходит?

Подруга Кет прошла вперед, она не была знакома с Каргопулосом. Теперь они стояли одни рядом с кухней, откуда доносились пряные запахи жареной рыбы.

— Ну скажите мне, что происходит? — повторила Кет. Она спрашивала искренне. Из переписки Липера с Черчиллем Кет не могла понять главного — ради чего всё затеяли. Если греческие солдаты хотят вернуться на родину, пусть себе едут. Зачем их задерживать да еще морить голодом и угрожать расстрелом.

Каргопулос мгновение колебался — стоит ли посвящать в события эту девушку, одетую в форму британского сержанта. Но Кет спрашивала так участливо… Потом она нравилась греческому капитану, и капитан уступил.

Идемте, — сказал Каргопулос и повлек девушку за собой.

Через кухню, посреди которой подобно жертвеннику возвышалась большая плита, они поднялись в тесный дворик, заполненный людьми и повозками. Хозяин ресторана стоял с фонарем и распоряжался у сарая. Из распахнутых дверей выносили какие-то мешки, ящики, грузили их на двуколки, навьючивали на спины мулов, и погонщики тотчас же уводили их со двора. Все, что предстало перед глазами Кет, напомнило ей восточный базар поздним вечером. В свете чадящих фонариков мелькали лица, одежды из цветных тканей, блестели глаза, и над всем стоял сдержанный гомон — люди говорили вполголоса.

Каргопулос сказал застывшей в изумлении девушке:

— Это наша интендантская служба, — он усмехнулся и потом серьезно добавил: — Нас хотят задавить голодом, но, видите, свет не без добрых людей. Жители собирают нам пищу. Теперь продукты отправляют в лагерь. Конечно, не все дойдет по назначению, что-то отнимут ваши солдаты, блокирующие лагерь, но все же помощь египтян позволяет нам жить хотя бы впроголодь и стоять на своем. Я верю вам, мисс Кет, и поэтому говорю откровенно.

К ним подошел тот египтянин, который сидел рядом за столиком. Его сопровождала женщина в темной одежде. За плечами она держала мешок, который тут же опустила на землю. Египтянин что-то сказал капитану, Каргопулос перевел:

— Эта старая женщина принесла нам лепешки, она напекла их сегодня. Муку собрала у соседей. Видите, сколько у нас друзей!

Каргопулос по-восточному прижал руку к груди и поклонился женщине. Египтянин переложил хлеб в корзину и вернул ей мешок. Когда женщина отошла, капитан продолжал:

— Вторую неделю мы живем на то, что собирают нам жители городов и феллахи соседних оазисов. А ведь нас несколько тысяч человек. Египтяне чувствуют на нашей стороне правду. В английских газетах нас называют трусами, упрекают, что мы не хотим воевать, не хотим ехать в Италию. Но это ложь! Каждый из нас готов драться, но драться там, где наши семьи, наша земля. — Каргопулос неопределенно указал куда-то рукой. — Вот что происходит, мисс Кет. Мы защищаем свое достоинство… Извините меня, я должен идти.

Капитан отошел, но Кет нагнала его. Судорожным движением она нащупала в кармане деньги, вытащила их, все что было, и протянула капитану:

— Возьмите, Теодор. Это все, что я могу для вас сделать… Возьмите! Не все англичане ваши враги. Далеко не все!..

Кет не слышала, что ответил ей Каргопулос. Она стремительно сбежала по лесенке вниз и, взволнованная всем, что произошло, вернулась в зал. Там ее ждали.

Компания вышла на улицу. Луна еще не взошла, и было совсем темно. Кет подумала: «Вероятно, Теодор хочет вернуться в лагерь, пока не рассвело… А что, если его убьют в темноте?!» Кет вздрогнула. Лейтенант держал ее под руку.

— Вам холодно? — спросил он. — Хотите, я дам вам свой китель?

Кет отказалась.

А события неумолимо приближались к развязке. В середине следующей недели Черчилль прислал генералу Пейджу новую телеграмму. Теперь он переписывался с ним ежедневно. В телеграмме было сказано:

«Если вы найдете необходимым открыть огонь по лагерю мятежников, не сможете ли вы начать с нескольких прицельных залпов по их батареям, нацеленным на вас. Если этого будет мало, дайте дозу покрепче…»

Черчилль требовал, чтобы его непрестанно держали в курсе событий. Расчет на голодную блокаду не оправдался, и премьер-министр приказал перейти к более решительным действиям. Подавить мятеж вооруженной силой поручили дивизии полковника Беркли. Правда, он только исполнял обязанности командира, но вся ответственность за ликвидацию бунта ложилась теперь на него. В ответ на запрос Черчилля Беркли продиктовал Кет план разработанных им действий.

«Мой план соответствует вашим предложениям, — писал он, преисполненный гордости за то, что ему довелось вступить в переписку с премьер-министром. — Сначала перед рассветом я полагаю захватить две высоты, господствующие над лагерем, затем пустить дымовую завесу и разбросать листовки призывом к бунтовщикам прекратить сопротивление. Если греки откажутся подчиниться, дам несколько снарядов по их батареям. Намерен действовать так, пока все батареи не выйдут из строя. После этого будет проведен штурм под прикрытием артиллерийского огня и танков. Вводить танки в лагерь я не намерен, так как мятежники хорошо снабжены противотанковым оружием. Танки будут вести огонь с ближайших дистанций. Мятежники очень нуждаются в продовольствии, но сумели получить кое-какие продукты у местного арабского населения. Окружить тесным кольцом лагерь было невозможно, и, несомненно, население могло тайно общаться с блокированной бригадой».

Черчилль телеграфно утвердил представленный план. Для его обеспечения он принял некоторые политические меры. Из Греции в Каир срочно доставили лидера социал-демократической партии Георга Папандреу. Иден, с которым премьер-министр обсуждал греческую проблему, с сомнением сказал:

— Как мне известно, в Греции нет социал-демократической партии. Хотя бы поэтому Папандреу не может быть ее лидером.

— Разве это имеет значение! — отмахнулся Черчилль. — Нет, так будет. Я знаю, что Папандреу когда-то был губернатором островов Эгейского моря, и довольно жестоким… Он принадлежал к партии Венизелоса Теперь мы назовем его социал-демократом. Это поуспокоит греческие умы, а дальше будет видно. Что нужно эллинам? — Черчилль явно иронизировал. — Папандреу высок, красив, представителен и не так уж стар — чем не премьер! Жена актриса, сын в Америке — это тоже кое-что значит. Сын обеспечит поддержку из Вашингтона. Папандреу уже входит в свою роль, подготовил декларацию о целях своего правительства. Новый премьер знает, чего от него хотят. Я получил от него текст декларации. Он так и пишет — мы обеспечим приход в Грецию наших великих союзников, которые гарантируют порядок и свободу… Сейчас Папандреу, вероятно, уже в Каире. Он заменит Цудероса…

В конце апреля события в Александрии закончились капитуляцией греческой бригады перед британскими войсками, окружившими ее со всех сторон. Удалось подавить мятеж и на кораблях греческого королевского флота.

Полковник Беркли был доволен успехом. Еще бы! С мятежниками расправились если не так быстро, то энергично. Как требовал премьер-министр… Беркли только что прочитал итоговую сводку потерь мятежников — на флоте они потеряли около пятидесяти человек убитыми. В пехотной бригаде несколько больше, но тоже не так много. Это хорошо, что удалось добиться успеха малой кровью. Беркли никогда не жаждал жертв — чьих бы то ни было. Греки никогда не делали ему ничего плохого. Полковник действовал только по долгу службы. Хорошо, что все хорошо кончается… Теперь можно подумать и об отдыхе. Не пригласить ли Кет на экскурсию к пирамидам? Поездка займет не так много времени. Раздумывая об этом, Беркли вызвал к себе в кабинет сержанта Кет Грей.

Кет вошла к командиру дивизии сумрачная, с плотно сжатыми губами. Полковник сразу почувствовал недоброе, но все же не отказался от своего намерения.

— Скажите, Кет, не отправиться ли нам куда-нибудь на прогулку. Я чертовски устал со всей этой историей. Вы бывали в Карнакском храме? Или, может быть, посмотрим на пирамиды? — Беркли говорил о прогулке как о решенном деле.

Кет посмотрела прямо в глаза полковнику. Ее губы дрожали.

— У вас нет ко мне других вопросов, по службе? — спросила она.

— Очаровательный сержант продолжает сердиться на своего полковника? — шутливо ответил Беркли.

Кет не могла больше сдерживаться.

— Вы… вы палач! — воскликнула она. — На ваших руках кровь! Я не хочу вас видеть! — Всхлипывая, Кет выбежала из кабинета. Перед тем как явиться к полковнику, Кет прочитала списки греков, убитых при подавлении мятежа. В списке была фамилия капитана греческой королевской армии Теодора Каргопулоса…

Полковник Беркли растерянно стоял перед столом в служебном кабинете и рассматривал свои холеные руки.

3

Проблемы послевоенной Европы все больше начинали защитить британского премьера. Он думал, что пора уже всерьез наняться всем этим. То, что было таким отдаленным еще год назад, сейчас требует немедленного вмешательства. Это прежде всего касается Польши. Нельзя допускать, чтобы она ушла из-под влияния Запада. Как и до войны, Польша должна быть первым главным заслоном от большевистской опасности. Сейчас, с приближением советских войск к старой границе, эта опасность с каждым днем возрастает.

Когда Гитлер бросил свои армии на Варшаву, Черчилль сделал вывод — за Варшавой последует Россия. Но за Варшавой последовали Копенгаген, Брюссель, Антверпен, Париж… Сама Англия оказалась под угрозой германского вторжения… Долгожданное нападение Гитлера на Россию последовало лишь в сорок первом году и не оправдало первоначальных расчетов. Более того: в 1941 году пришлось сделать вывод, что в случае поражения России неминуем и разгром Англии. А теперь одолевают сомнения… Ведь Советская Россия оказалась куда сильнее, чем думали, и мощь ее все нарастает… Теперь приходится страшиться не поражения России, но ее сокрушающей победы над фашизмом.

Осуществить балканский вариант и отрезать русских от Польши не удалось. Придется снова делать ставку на «здоровые силы» Польши, на «санацию»[16], как любят говорить польские эмигранты в Лондоне. Вот и пригодилось эмигрантское правительство. Черчилль считал «здоровыми силами» польские круги, враждебные Советскому Союзу. Эти силы у него под руками, в Лондоне.

Последний президент Польши Мосьцицкий, ответственный по конституции только перед богом и историей, вспомнил об этом в дни трагедийных сентябрьских событий тридцать девятого года. Покинув Варшаву, к которой приближались германские части, бросив на произвол судьбы страну, глава польского государства бежал в Венгрию. Здесь паи президент Мосьцицкий вспомнил, что он имеет швейцарское подданство. Не так уж случайно у президента в кармане оказался и швейцарский паспорт…

Мосьцицкий вспомнил и конституцию: президент отвечает лишь перед богом, но бог его не осудит… Он отвечает перед историей, — но когда-то еще история разберется во всем этом… Нет, президент Мосьцицкий не испытывал угрызений совести, когда отправился прямым ходом в Швейцарию. У него был не только паспорт, но и текущий счет в швейцарском банке…

Свой высокий пост главы государства, представлявший теперь весьма сомнительную ценность, пан Мосьцицкий торопливо свалил на Рачковского, который после долгих злоключений прибыл наконец в гостеприимный Лондон. Правительство всегда остается правительством — даже в эмиграции оно не может состоять из одного президента. Премьер-министром стал генерал Сикорский, а его заместителем Станислав Миколайчик. И Черчиллю, который пристально следил за составом правительства, обе фигуры казались сначала вполне подходящими — и тот и другой в свое время воевали с Россией, а Сикорский даже формировал польские легионы, которые сражались на стороне Германии в первую мировую войну. И вообще весь кабинет сложился из недавних политических деятелей Польши, которых уж никак нельзя упрекнуть в симпатиях к русским.

Польский премьер-министр из эмигрантского правительства Владислав Сикорский чем-то напоминал Черчиллю Шарля де Голля — тот тоже намеревался вести самостоятельную политику и отличался таким же строптивым характером. О генерале Сикорском теперь приходится говорить в прошедшем времени — в июле 1943 года он погиб над Гибралтаром во время авиационной катастрофы, Погиб при весьма странных обстоятельствах. Вероятно, с некоторых пор польский генерал перестал кого-то устраивать…

Уинстон Черчилль несомненно знал о причинах таинственной гибели Сикорского, но предпочитал оставаться в стороне от этого дела. Больше того, британскому премьеру пришлось затратить немало усилий, чтобы заглушить слухи, которые поползли вокруг катастрофы в Гибралтаре.

Генерал Сикорский, вопреки своим антисоветским взглядам, умел трезво глядеть на вещи. Когда Германия напала на Советский Союз, он нашел в себе смелость пойти наперекор многим и восстановил дипломатические отношения с Москвой. В Советском Союзе не только признали польское правительство в Лондоне, но и разрешили генералу Сикорскому сформировать на нашей территории польскую армию. В Советской России оказалось немало поляков, бежавших от гитлеровского нашествия.

Во главе польской армии стал генерал Андерс. Само собой разумеется, что его армия предназначалась для борьбы с Гитлером на Восточном фронте. Иначе где же воевать с фашизмом? Где еще можно бороться за восстановление польского государства? Тем не менее очень скоро возник вопрос о том, что сформированная польская армия должна покинуть Советскую Россию. Такую идею подбросили в Лондоне. Там сомневались только в одном — пойдут ли на это русские. Но Москве не стали возражать, ответили просто — это польская армия, полякам виднее, где воевать…

Эшелоны с польскими войсками, с женами и детьми — семьями солдат и офицеров — двинулись на юг России. Через Иран они выехали за пределы Советского Союза и очутились в Египте. Конечно, было очень странно — уходить на Ближний Восток, когда судьба Польши решается в самой Польше, ил ее подступах. Это не сочеталось с логикой, но в Лондоне настояли все же на этом. В Лондоне решили, что польское войско на советской территории может легко подвергнуться большевистской заразе, а потому его нужно забрать оттуда…

К осени сорок второго года десятки тысяч людей из армии Андерса покинули Советскую Россию. Но не все поляки думали так, как члены эмигрантского правительства в Лондоне. Много поляков осталось в Советском Союзе. Они утверждали, что из России до Польши гораздо ближе, чем из Египта. И уж если всерьез воевать с немцами, то надо оставаться в России. С этими упрямцами Андерс ничего не мог сделать — нельзя же тянуть их силой. Но Уинстон Черчилль встревожился известием о том, что русские позволили оставшимся эмигрантам сформировать польские национальные части.

Теперь эти части уже воюют с немцами, а солдаты Андерса все еще толкутся на Ближнем Востоке. Премьер недавно получил сообщение из России — под местечком Ленино польские дивизии приняли боевое крещение. Ленино… Русские будто нарочно выбрали место с таким названием. Оно придает дополнительную политическую окраску событиям.

Сейчас Черчилль пришел к выводу, что эмигрантское правительство, да и он сам допустили один досадный промах. Стремясь ликвидировать возросшие просоветские настроения у поляков, эмигрантское правительство пошло на рискованный шаг — ввязалось в «Катынское дело». Отступая из-под Смоленска, гитлеровцы подняли неистовый вой о том, что будто бы русские еще до войны расстреляли несколько тысяч польских офицеров. Черчилль не верил в подобную галиматью: почему немцы молчали два года и зачем было русским расстреливать поляков?.. Конечно, Гитлер теперь заметает следы, сваливает на русских свои преступления. Но почему не воспользоваться ситуацией?..

Теперь он, Черчилль, делает вид, будто не имеет к этому делу никакого отношения. Но давно ли польские эмигранты советовались с ним по этому поводу. Черчилль высказал им свое мнение. Разговор шел с глазу на глаз, и теперь никто не выдаст его тайны. После встречи с британским премьером лондонские поляки ринулись в драку, даже не обратившись к Советскому правительству за разъяснением. Польские эмигрантские газеты охотно поддержали визг и крики фашистской печати вокруг «Катынского дела».

А русские поступили просто — взяли и прервали дипломатические отношения с эмигрантским правительством. Вот уж чего недоучел Черчилль!

Владислав Сикорский пытался утихомирить страсти, сдержать авантюристический пыл наиболее рьяно настроенных поляков-эмигрантов, поселившихся в Лондоне. Правда, это не всегда удавалось. Не удалась и последняя его попытка договориться как-то с представителями Советского Союза. Сикорский искал этой встречи, она должна была состояться в Ираке. Но… возвращаясь с Ближнего Востока в Лондон, генерал погиб в авиационной катастрофе.

В тот же день британское правительство опубликовало официальное коммюнике. С сообщением о смерти генерала Сикорского выступил по радио министр иностранных дел Антони Иден. Его сообщение было коротким и не совсем внятным: четырехмоторный бомбардировщик «Либерейтор», на котором летел премьер-министр генерал Сикорский, разбился в Гибралтаре, едва поднявшись с аэродрома. Все пассажиры погибли, уцелел только летчик. Причины катастрофы расследуются, и об этом будет сообщено дополнительно.

Но дополнительные сообщения оказались очень противоречивыми. Версия, что отказало рулевое управление, никого не убедила. Специалисты недоумевали — как мог стальной самолет разлететься на части от одного удара об воду. Нашлись свидетели, которые утверждали, будто «Либерейтор» взорвался в воздухе и упал в воду. Его части разлетелись в радиусе на сто метров. Дирекция авиационной компании «Либерейтор» предлагала свои услуги в проведении экспертизы, но это предложение было отклонено.

Интересно, что через полтора года после гибралтарской катастрофы при таких же обстоятельствах погиб в Южной Америке советский дипломат Константин Уманский. Самолет взорвался, едва поднявшись с аэродрома.

В обстоятельствах гибели Владислава Сикорского обращала на себя внимание еще одна деталь: в Каире, откуда улетал глава польского эмигрантского правительства, среди провожающих не было только генерала Андерса. Он сказался больным. Андерса считали непримиримым противником генерала Сикорского. В кругах наиболее реакционных эмигрантов его прочили на руководящую роль в эмигрантском правительстве.

События в Гибралтаре перепутали все карты. Миколайчик, ставший после Сикорского премьер-министром, повел себя в дипломатии, как слон в посудной лавке. Его откровенная вражда к Советскому Союзу настораживала русских. Теперь нечего было рассчитывать на то, что эмигрантское правительство сможет мирно вернуться в Варшаву.

Русским, скорее по душе Национальный совет страны, возникший где-то в подполье. Он стоит во главе движения Сопротивления. Теперь в каждой стране свое Сопротивление. И если его нельзя подчинить своему влиянию, пусть с ним расправляются… наци, гестапо, кто угодно…

После долгих раздумий он пришел к выводу — настало время принимать решительные меры. Тем более, что его точка зрения находит поддержку в Соединенных Штатах. Об этом рассказал Иден, летавший в Москву вместе с Карделлом Холлом. Еще в самолете секретарь госдепартамента сам завел разговор о Польше. Как бы между прочим Хелл вспомнил о своей встрече с польским послом Цехановским. В госдепартамент он явился перед самым отъездом Хелла в Москву. Цехановский передал меморандум правительства Миколайчика.

В меморандуме высказывалась мысль, что для послевоенной Европы будет крайне нежелательным вступление советских войск в Польшу. Чтобы предупредить это, авторы меморандума предлагали заранее разместить там англо-американские части. Для этого следовало договориться с русскими, нажать на них, пригрозить, что в случае неблагоприятного ответа может задержаться открытие второго фронта, прекратятся военные поставки… Короче — надо перебросить войска союзников в Советскую Россию. Пусть они вступят в Польшу хотя бы одновременно. Так сказать, символически…

Как говорил Иден, американцы положительно отнеслись к такой идее, но все разговоры оказались праздными. На московском совещании русские наотрез отказались вести переговоры на эту тему.

Теперь приходится думать о другом — надо всячески препятствовать вступлению русских в Польшу. В последний момент лондонское правительство станет там у власти… Миколайчик и глава польских вооруженных сил генерал Соснковский поняли Черчилля с полуслова. Такие вещи им не нужно разжевывать…

Семена, брошенные Черчиллем в хорошо подготовленную почву, вскоре дали богатые всходы. Среди польской эмиграции у премьера были свои осведомители. Секретарь Миколайчика частенько заглядывал к полковнику Перкинсону, который возглавлял один из многочисленных отделов Интеллидженс сервис. Порой секретарь просто выполнял поручения своего английского шефа. Так и познакомился Черчилль с тайным приказом генерала Комаровского, который возглавлял подпольную Армию Крайову в Польше. В этом приказе, обозначенном «№ 16», главком подпольной армии предписывал своим людям беспощадно расправляться с польскими и советскими партизанами — со всеми, кто поддерживает русских. Для этого приказ рекомендовал вступать в деловые отношения с НСЗ[17], пользоваться ее услугами.

Прошло еще несколько дней, и на столе британского премьера появился новый приказ генерала Комаровского. Теперь польский генерал предписывал своим подпольным штабам объединиться с НСЗ. «Это внесет в ряды Армии Крайовой новый дух», — писал он в своем приказе.

«Идет напролом этот генерал Комаровский, — подумал Черчилль. — Он не стесняется вступать в сговор с немцами».

Следующий приказ по Армии Крайовой требовал оказывать сопротивление частям Советской Армии, которые уже вступили в Польшу. Потом стали поступать оперативные донесения: начальник диверсионного отдела штаба Армии Крайовой полковник Филдорф приступил к работе. В тылу Советской Армии происходят диверсии.

«Не слишком ли рьяно взялся Комаровский за дело?» — думал Черчилль, читая секретные сводки. Но в общем он был удовлетворен активностью правительства Миколайчика. Британского премьера не удивляли связи таких эмигрантов-поляков с немцами. Это не ново. Разве Юзеф Бек, варшавский министр иностранных дел, не продавал Абверу французские военные секреты?! За это его и выслали из Парижа незадолго до начала войны. Официально объявили, что господин Бек высылается из французской столицы за скандал в карточной игре… А генерал Комаровский, находясь в подполье, сумел принять участие в немецком «расследовании» катынского расстрела. Видимо, в связи с этим Гиммлер и освободил из плена сына Миколайчика. Услуга за услугу!.. Это было совсем недавно, может быть месяц назад. Британская разведка тоже причастна к этому. В марте сотрудница Миколайчика Мария Гулевичева, работавшая в английской разведке в Будапеште, помогла переправить Миколайчика-младшего в безопасное место. Она же связывалась с венгерской разведкой, которая просила у Комаровского людей для разведки в тылу советских войск… Черчиллю иногда казалось, что он сам скоро запутается в этом лабиринте перекрещивающихся связей международных разведок…

Черчилль любил знать всю подноготную о людях, с которыми ему приходилось работать. Поэтому он и попросил досье Комаровского. В точно назначенный час — премьер был пунктуален до педантизма — папка лежала на его столе.

Тадеуш Комаровский… Он же генерал Бур в польском подполье. Официально — заместитель главкома Соснковского, постоянно находится в Польше и возглавляет там подпольную Армию Крайову.

Черчилль бегло перелистал несколько страниц. Его интересовало старое. Вот оно.

Родился в Восточной Галиции. Призван в австрийскую армию, служил в кавалерии, воевал с русскими… Позже вступил в польскую армию, участвовал в походе на Киев, отличился на Украине, получил звание полковника, командовал уланским полком.

В послужном списке Комаровского, хранящемся в Интеллидженс сервис, были и другие биографические подробности. Перед войной полковник имел свои конюшни, славившиеся породистыми лошадьми, играл на скачках. Его имение находилось под Львовом.

Война застала Комаровского в Груденце, где он командовал кавалерийской школой. На фронте сражался под командованием Андерса, отступал к венгерской границе, но не мог перейти ее и вынужден был остаться в Польше. Недавно в Лондоне Буру-Комаровскому присвоили звание дивизионного генерала.

В досье Комаровского британский премьер-министр прочитал еще один заинтересовавший его документ. Это было директивное письмо эмигрантского правительства в Польшу. Секретарь Миколайчика исправно обслуживал британскую разведку — письмо было совсем свежее.

«В случае победы СССР над Германией, — указывалось в директивном письме, — это будет угрожать не только интересам Англии в Европе, но и вся Европа будет в страхе. Считаясь со своими интересами, англичане должны будут приступить к мобилизации сил в Европе против СССР. Ясно, что мы станем в первых рядах этого европейского антисоветского блока. Нельзя представить себе этот блок без участия в нем Германии, которая будет контролироваться англичанами».

Из Лондона шлют директивы, а Бур-Комаровский уже очищает Польшу от левых элементов. Черчилль согласен — позже они станут более опасными. На этого кавалериста можно положиться. Русские вряд ли подозревают, какую пилюлю придется им проглотить в Варшаве. Генерал Комаровский получил задание поднять там восстание, как только русские войска приблизятся к городу. Вот когда древо узнается по плодам его! Вот и пригодились эмигрантские правительства, осевшие в Лондоне! На них немало пришлось потратиться, но игра стоит свеч. Премьер Миколайчик ведет себя как дрессированный пес. К приходу русских в Варшаве будет существовать правительство, нужное ему, Черчиллю! Теперь самое время послать в Варшаву несколько будущих министров…

Весной 1944 года с аэродрома Бриндизи в Южной Италии поднялся английский самолет «Либерейтор». Через несколько часов глухой ночью самолет был в районе Варшавы. В условленном месте штурман дал сигнал, и несколько парашютистов бросились вниз. На земле их встретили связные из Армии Крайовой и доставили в варшавский пригород на нелегальную квартиру. Это были лондонские министры. Вместе с ними в Варшаву прилетел и британский советник, выдававший себя за летчика, бежавшего из германского плена.

4

Аллен Даллес сидел за работой, и настольная лампа освещала его сосредоточенное, неподвижное лицо. Его тень, падавшая на стену, усиливала выступы надбровных дуг, и казалось, что на стене вычерчен профиль пещерного человека — низкий лоб, тяжелые скулы и лохматые, как у гориллы, брови.

Не доверяя никому тайны, которой он обладал, Даллес сам готовил донесение в Вашингтон. Дело касалось «Валькирии», как в шифрованной переписке обозначался заговор против Гитлера. Ганс Гизевиус, или «Валет», только что покинул особняк на Херренгассе, и американский резидент находился под впечатлением разговора с этим пронырливым, играющим в солидность человеком.

«Валет» не на шутку был перепуган последними событиями в Берлине. Ему уж мерещилось, что пеньковый галстук трет его шею. И действительно, все они — Гизевиус, Канарис и другие — лишь по чистой случайности избежали виселицы. Вполне понятно, почему оппозиционеры вновь заторопились с покушением на Гитлера. Гестапо начинает рыскать, копать, и заговорщикам надо управиться до того, как их разоблачат в Берлине. Даллес ответил — нет смысла раньше времени убирать Гитлера. Покушение произойдет после того, как на Западе откроется второй фронт. Гизевиус допытывался, когда же это будет. Даллес, конечно, ничего определенного не ответил.

Агент привез последние сведения о составе заговорщиков и сообщил их краткие характеристики. Прежде чем включить их в донесение, Даллес еще раз пробежал свои записи.

Прежде всего Людвиг Бек, Генерал-полковник. Бывший начальник генерального штаба. Он долго колебался, но теперь настаивает на покушении, чтобы освободить армию от присяги Гитлеру. Вот Карл Герделер. Знакомая фамилия. Представляет промышленные круги.

А вот Эрих Геппнер. Тоже генерал-полковник. Вступил в оппозицию после того, как фюрер сместил его и отдал под суд за отступление на Восточном фронте. Терпеть не может Гитлера, но еще больше ненавидит большевиков, Жесток и властен. Гизевиус рассказал о нем любопытную подробность: на Советском фронте под Псковом он лично приказывал давить танками захваченных в плен партизан. Вот на него следует обратить внимание.

Дальше шел Георг Ганзен, заместитель Канариса по Абверу. Отлично! В случае провала Канариса Ганзен сможет его заменить в подготовке к перевороту!..

Руководитель американской стратегической разведки знал, что судьба адмирала Канариса все время висит на волоске. Даллес не удивится, если уже сейчас адмирала разоблачили в гестапо.

Фамилии Эрвина Роммеля и Генриха фон Штюльпнагеля Даллес подчеркнул цветным карандашом. Это очень важные фигуры. Роммель принял командование войсками на Западе, а Штюльпнагель — военный губернатор во Франции.

Затем шли фон Гассель — бывший германский посол в Италии, профессор фон Попитц, Дизель — сын знаменитого изобретателя, Пауль Шмидт — переводчик Гитлера, и даже Альбрехт Гаусгофер — советник и астролог фюрера.

Компания довольно разношерстная, но значение имеет конечная цель. Даллесу приходилось иметь дело и с еще более разношерстным сбродом…

Гизевиус рассказал кое-что новое и в отношении ближайших планов «верхушечной оппозиции». Даллес уже информировал Вашингтон о том, что заговорщики во главе с Беном и Герделером предпочитают вести переговоры с Лондоном и Вашингтоном, но не с Москвой.

Теперь на столе американского резидента в Европе лежал план заговорщиков, в котором конкретно ставился вопрос о капитуляции только перед Западом. Заговорщики предлагали сразу же после покушения на Гитлера открыть фронт перед западными союзниками и сосредоточить все силы, чтобы приостановить дальнейшее наступление русских. Генерал Бек конкретизировал свой план — три авиадесантных дивизии союзников должны высадиться в районе Берлина. Он гарантирует, что немецкие части окажут им полное содействие. Одновременно союзники должны высадить десанты на побережье близ Гамбурга. Что же касается десантных войск на французском побережье, которые к этому времени должны переправиться через Ла-Манш, то они тоже не встретят серьезного сопротивления.

Аллен Даллес был удовлетворен предложенным планом. Он торжествовал: план, подготовленный им самим здесь, в Берне, за этим вот письменным столом, план, который не так уж давно он передал своему агенту-связному «Валету», возвратился к нему словно бумеранг, но выглядел уже как предложение «верхушечной оппозиции». Круг замкнулся! Об этом американский резидент и готовил теперь донесение в Вашингтон.

Даллес пошевелился, и его тень на стене перестала походить на силуэт пещерного человека.

За два года, которые Аллен Даллес провел в Европе, ему немало удалось сделать. В работе на посту начальника бюро стратегической службы он не ограничивался только разведкой и сбором всевозможной информации. Нет, его привлекало другое — послевоенное переустройство Европы. На этот счет лучшим его советчиком был брат, Джон Фостер Даллес, пребывавший в Штатах и отлично информированный в большой политике. «Большой политикой» Даллес-младший считал мнение, исходящее от Национальной ассоциации промышленников, которая время от времени собиралась на тайные вечери все в том же нью-йоркском отеле «Пенсильвания», Братья переписывались довольно редко, но во всяком случае достаточно для того, чтобы держать друг друга в курсе событий, происходящих в Европе и Соединенных Штатах. Последний раз Джон Фостер писал, что «настроение его поднимается одновременно с акциями». Дела братьев процветали, а перспективы складывались как нельзя лучше. Правительственные заказы на военные поставки давали неслыханные прибыли. Старший брат писал по секрету, что на заседании промышленной ассоциации ее патриарх Ламот Дюпон поставил вопрос, как продлить такую великолепную конъюнктуру. Он кое-что предложил на тот случай, если война закончится слишком рано.

Так же конфиденциально брат писал Аллену, что апостолы делового мира в Соединенных Штатах тревожно следят за развитием военных событий в Европе. Он просил выяснить — нельзя ли предпринять что-то реальное для защиты континента от надвигающейся Советской Армии.

Что мог ответить на это Аллен Даллес? Расчеты на усталость России, на то, что она истечет кровью и обессилеет еще to того, как приблизится к немецким границам, не оправдались. Даллес читал недавно документ, рожденный в штабе германского командования. Его доставил агент «Золотой Джордж», лысый и невзрачный человек, который раздобыл Аллену Даллесу несколько сот важнейших секретных германских документов. На этот раз «Золотой Джордж» прислал обзор военных действий на Восточном фронте.

По танкам у русских семикратное превосходство. В пехоте они имеют превосходство в одиннадцать раз! А в артиллерии — на каждое германское орудие у русских приходится двадцать артиллерийских стволов. Короче — на Восточном фронте происходит агония немецких вооруженных сил. Теперь вся надежда на открытие второго фронта, чтобы как можно дальше продвинуться на восток.

Некоторые меры Аллен Даллес принял по своей инициативе и независимо от высадки на побережье Франции. Через венгерского посланника в Швейцарии господина Бакх-Бешеньи удалось вступить в контакт с правительством Хорти. Венгерский регент сам начинал подумывать, как бы ему выйти из войны. Но он не хотел заключать мир с русскими. Даллес условился с начальником венгерской разведки генералом Уйсасси — в Будапешт прилетит американский полковник, они договорятся, чтобы заключить мир с Западом. Но Гитлер что-то пронюхал и в течение одних суток оккупировал Венгрию. Хорти пришлось идти на попятную.

По мнению Даллеса, все это было к лучшему. Новое правительство обещало Гитлеру стойко обороняться от русских вдоль всей Карпатской гряды. Это неплохо. С другой стороны, Даллесу удалось войти в контакт с германским командованием в Венгрии. Он заручился обещанием, что если союзные войска проникнут в Венгрию со стороны Адриатики, они не встретят здесь сопротивления.

Сложнее получилось с Румынией. Ион Антонеску тоже хочет отмежеваться от Германии и выйти сухим из воды. Он взывает к Западу, просит защитить его от русских А русские уже вторглись в Румынию. Какой-то румынский князь Маттей Контакузино бежал из Бухареста на Мальту. Князь незавидный, но с ним в одном самолете прилетел представитель американо-румынской телефонной компании. Это деловой человек. Даллес встречался с ним, но ничего не мог сделать. Секретная румынская делегация хотела заключить сепаратный мир с Западом. Даллес телеграфировал в Вашингтон, но из государственного департамента ответили: обстановка такова, что без ведома русских заключить мир не удастся…

У Аллена Даллеса рождались самые запутанные комбинации. Он придумывал и предлагал брату всё новые планы. Время не ждало, и следовало действовать быстро. Из Пентагона и от промышленной ассоциации приходили ободряющие вести. Там были довольны работой резидента. Брат как-то написал ему, что старик Ламот Дюпон перефразировал наполеоновского соратника — он сказал по поводу Аллена Даллеса: «Кажется, мы не ошиблись в нем, — это человек, составленный сплошь из мозгов и без сердца…»

Даллес гордился такой похвалой. В устах Дюпона это звучало высшей оценкой.

Часть 3

Заговор и победа

Глава первая

1

Корабли толпились в гавани и на рейде Портсмута, готовые в любую минуту поднять якоря, и уйти в море. Но команды все не было, и десантные суда болтались на волнах, едва различимые в призрачном сумраке. Иногда луна пробивалась сквозь рваные облака, и тогда корабли становились заметнее, а волны начинали излучать радужный свет.

Катер, на котором премьер Уинстон Черчилль обходил корабли, подготовленные для вторжения, бросало как щепку, хотя тут, под прикрытием острова, было значительно тише, чем в проливе. Что же творится сейчас в Ла-Манше, если даже здесь такая качка. Черчилль был в штатской одежде. В просторном макинтоше, делавшем громоздкую фигуру премьера еще более бесформенной, в котелке, надвинутом на самые брови, он стоял на катере, впившись руками в поручни. Ветер свежел, и брызги захлестывали палубу, но Черчилль ничего не замечал. Его озабоченное лицо было устремлено вперед, туда, где из мрака медленно наплывала громада транспортного корабля. Катер подошел с подветренного борта, премьер с неожиданной для его тучной фигуры ловкостью ухватился за штормтрап и полез наверх.

На палубе вахтенный офицер отдал рапорт, и Черчилль прошел по кораблю, вглядываясь в лица солдат. Только or них, солдат, зависел теперь успех вторжения. Но луна скрылась за облаками, на палубе стало темно, и Черчилль ничего не мог прочитать на лицах британских солдат.

Погода несомненно портилась. Это снова настроило мысли премьера на тревожный лад. Ведь теперь только от погоды зависели сроки вторжения на континент. Черчилль из упрямого противника второго фронта превратился теперь и самого нетерпеливого и ярого сторонника немедленного вторжения.

Именно это тревожное нетерпение и побудило премьера предпринять ночную инспекцию кораблей, стоящих в портсмутской гавани.

Была суббота 3 июня 1944 года.

Вторжение на французское побережье решили начать на рассвете 5 июня. Из дальних портов корабли уже вышли в море, чтобы в условленный час быть здесь, под Портсмутом. Отсюда пятью кильватерными колоннами корабли двинутся к Нормандии. Но Эйзенхауэр оставил за собой право отложить сроки вторжения, если будет слишком плохая погода. Решится ли американский командующий предпринять высадку в такую погоду? Черчилль забеспокоился…

Дуайт Эйзенхауэр, ставший несколько месяцев тому назад верховным главнокомандующим экспедиционными силами союзников, находился тут же, в Портсмуте. Надо убедить его в том, что откладывать вторжение просто невозможно. Выступать нужно при любой погоде.

Отказавшись от мысли посетить остальные корабли, Черчилль приказал повернуть катер к берегу.

Британский премьер-министр хорошо помнил все перипетии с подготовкой к открытию второго фронта в Европе. Это походило на морские приливы и отливы — то подготовка проводилась ускоренными темпами, то надолго замирала и фигурировала только в обещаниях русским.

Сначала операция по вторжению на континент называлась «Следжхаммер» («Кувалда»). Ее готовили спешно летом сорок второго года, когда весь мир ждал неминуемого разгрома Советской России под Сталинградом. Катастрофа на Восточном фронте послужила бы сигналом для вторжения на континент. Ведь иначе Гитлер, покончив с Россией, мог снова обрушиться на Великобританию. Но, к изумлению всех военных авторитетов Запада, советские армии не только выстояли, но и отбросили германские части далеко на запад. Значит, с открытием второго фронта можно было не торопиться.

В самом деле, думал Черчилль, военная обстановка сорок третьего года внесла свои изменения в те условия, при которых следовало бы начинать активные боевые действия на западе. Теперь вторжение в Европу могло состояться только в том случае, если бы Германия оказалась поставленной на колени. При такой ситуации британским и американским войскам следовало немедленно появиться в Центральной Европе. И, главное, прежде русских…

План вторжения «образца сорок третьего года» разрабатывали в Пентагоне под руководством Джорджа Маршалла, начальника американского генерального штаба. Назвали план «Райндап» («Облава»). Маршалл сам привез этот план в Англию. Но применять его не пришлось. Германия Гитлера была еще достаточно сильна. Русские еще не одолевали. Обе стороны изматывали силы в жесточайших боях.

Но военно-политический барометр все больше склонялся в сторону победы России. На тегеранской конференции Черчилль и Рузвельт еще раз заверили Сталина, что теперь, в сорок четвертом году, второй фронт будет открыт непременно. Черчилль не преминул подчеркнуть — для операции есть уже кодированное название: «Оверлорд»[18]. Он сам придумал его. Британский премьер скаламбурил: «Отныне мы подчиняемся только этому великому сюзерену и становимся преданными вассалами Плана»… Черчиллю понравился собственный каламбур.

Для подготовки вторжения в Европу создали военный штаб — Коссак, но штаб прежде всего занялся другими делами. Он готовил особые, чрезвычайные меры, которые держались в одинаково глубокой тайне как от русских, так и от немцев. Это были планы вторжения на тот случай, если сложится одна из трех военно-политических ситуаций. Во-первых, мог распасться блок германских стран-сателлитов; во-вторых, германские войска могли поспешно отступить из Франции к линии Зигфрида[19], и, наконец, третий и наиболее опасный вариант — это внезапный крах и капитуляция Германии в результате ее поражения на Восточном фронте.

На каждый из этих вариантов готовился особый план действий, называемый в секретной переписке «Ранкин А», «Ранкин Б» и «Ранкин С».

Больше всего Черчилля интересовал последний вариант — «Ранкин С». Уж если бы действительно произошел крах Германии, то по плану «Ранкин С» предполагалось немедленно форсировать Ла-Манш, бросив в Европу все наличные силы, ворваться в Германию, разоружить там немцев и захватить контроль над страной в свои руки. Только такие экстренные меры могли предотвратить на континенте «большевистский хаос», которого так опасался британский премьер-министр и его единомышленники в Вашингтоне. Для обеспечения плана «Ранкин С» Соединенные Штаты зарезервировали десять полных дивизий, остальные войска давала Англия.

Время шло, и события стремительно набегали одно на другое. Ход мировой войны изменился коренным образом. Ситуация для западных стран складывалась так, что, протяни они еще с открытием второго фронта, и советские войска, чего доброго, окажутся не только в Берлине, но и в Париже. Теперь западные союзники спешили открыть второй фронт, чтобы не дать возможности народам Западной Европы самим, с помощью Советской Армии разгромить войска оккупантов.

Однако «Ранкин С» тоже пока оставался только планом. Германия еще не потерпела краха, но то, что происходило летом сорок четвертого с открытием второго фронта, было очень похоже на какую-то экстренную пожарную меру. Вторжение на континент было вызвано стремительным продвижением русских на запад. Себе-то Черчилль мог признаться — высадка в Нормандии происходит почти так, как намечалось по плану «Ранкин С». Теперь уж нечего оттягивать дело. Русские же могут первыми ворваться в Берлин… Да, да — нужно рвать постромки и галопом скакать на континент, невзирая ни на какую погоду… В этом нужно убедить Эйзенхауэра…

С такими мыслями Уинстон Черчилль появился среди ночи в штабе верховного командующего союзных вооруженных сил. Премьер несколько дней не встречался с главкомом. Он предпочел бы застать его одного, но в кабинете Эйзенхауэра толпилось много высших американских генералов.

— Я только что дал приказ отложить «Оверлорд», — сказал командующий вместо приветствия, — погода не благоприятствует нам… Радиостанции передают отбой.

Черчилль уставился на главкома тяжелым взглядом. Кажется, он опоздал… Следовало бы приехать хоть часом раньше.

— Нам надо идти на риск, погода может улучшиться…

Вместо ответа Эйзенхауэр протянул премьеру сводку погоды. Прогноз неутешительный: «Пасмурно с воскресенья до среды, низкая облачность и плохая видимость по утрам. Ветер не свыше 17–22 узлов. В Ла-Манше волнение, высота волн в проливе 1,5 метра, у побережья — 1,2 метра».

Черчилль положил сводку на стол. Командующий сказал:

— При такой волне танки-амфибии не доплывут до берега.

— Можно отказаться от танков, — возразил Черчилль, — плоскодонные суда подходят почти к самому берегу.

— Теперь поздно говорить об этом. Быстроходные эсминцы ушли в море, чтобы вернуть десантные корабли.

— Что же делать? — Перед премьером встали тяжелые, возможно непоправимые, последствия, вызванные отменой десанта.

Эйзенхауэр думал о том же.

— Мы не можем потерпеть неудачу с вторжением на континент, — тихо сказал Эйзенхауэр. — Слишком многое поставлено на карту. Посмотрим, что будет завтра.

Но и последующий день не принес ничего утешительного. Прогнозы обещали облачность, ветер, крутую волну, и только через несколько дней можно было ждать незначительного улучшения погоды. Вечером в воскресенье Эйзенхауэр вызвал всех командующих, чтобы принять окончательное решение. На совещании голоса разделились. Представители авиации предпочитали отложить вторжение — непогода будет сковывать их действия. Такого же мнения придерживались предстатели морского флота — корабельная артиллерия не сможет нести прицельный огонь… Волна в проливе расшвыряет, опрокинет плоскодонные десантные суда.

Генерал Монтгомери, командующий английской группой войск, высказал противоположную точку зрения. Перед тем как поехать на совещание, он получил твердые указания Черчилля. Его точка зрения сводилась к тому, что откладывать вторжение больше нельзя. В самом деле, только в ближайшие три дня — 5, 6 и 7 июня — прилив на Ла-Манше совпадал со временем рассвета, то есть с наиболее выгодным часом вторжения. Это имеет немалое значение. Во время прилива уровень воды на побережье Нормандии поднимается на шесть метров. Если высаживаться при отливе, солдатам-десантникам, перед тем как подойти к береговым укреплениям, придется преодолевать четырехсотметровую полосу глубокого мокрого песка.

Правда, такое же благоприятное сочетание прилива и рассвета через две недели повторится снова. Но две недели — это срок немалый…

Верховный главнокомандующий генерал Эйзенхауэр испытывал жесточайшие муки, не зная, на что решиться. С военной точки зрения, начинать вторжение в такую погоду рискованно. Но разве только военная целесообразность диктует решения? В конечном счете решающую роль сыграла политическая погода. В девять часов сорок пять минут вечера, как утверждают свидетели этого исторического события, Дуайт Эйзенхауэр очень неуверенно произнес:

— Я убежден, что нам следует отдать приказ… — Командующий помолчал, раздумывая, вздохнул и добавил — Хотя мне и не хочется этого делать, но другого выхода нет…

Тон, которым Эйзенхауэр изрек эти слова, отнюдь не был бодрым, и тем не менее решение было принято.

Вновь завертелась военная машина связи. На корабли полетели шифрованные радиограммы. Из дальних портов вышли в море корабли, направляясь к острову Уайт близ Портсмута. Пришла в движение масса людей и техники.

Утром 5 июня операцию еще можно было отменить, но синоптики принесли радостную весть — есть надежда на улучшение погоды. Сосредоточение десантных войск проходило успешно. Германская авиация бездействовала. В море не было отмечено ни одного судна противника — ни подводных лодок, ни миноносцев.

2

«Оверлорд» — план вторжения союзных войск в Европу — выглядел очень внушительно в своем окончательном варианте. Только одной американской армии в первый день предстояло высадить на французское побережье пятьдесят пять тысяч солдат, массу техники, снаряжения, боеприпасов, которые вряд ли удастся погрузить даже в двести железнодорожных составов.

Весь первый эшелон вторжения составлял пять полнокровных-дивизий — три английские и две американские. Кроме того, три парашютных дивизии обеспечивали с тыла высадку пехотинцев на побережье. На кораблях — в резерве оставались еще две пехотных дивизии.

Местом для высадки гигантского десанта избрали стокилометровый участок французского побережья между Гавром и Шербуром — в глубине бухты Сены. Из всех вариантов вторжения — а их выдвигалось не меньше шести — этот вариант казался наиболее удобным. Британские войска получили участок в районе Кана, а дивизиям первой американской армии предписывалось действовать правее — ближе к полуострову Котантен. Здесь, на Нормандском побережье, к исходу первого дня вторжения предполагали сосредоточить восемь союзных дивизий и четырнадцать танковых полков.

Но это будет только началом. Следом за первой волной десантных войск устремятся новые и новые дивизии. В первые шесть дней после вторжения армейские группы союзных войск пополнятся еще пятью дивизиями и десятью танковыми полками. На исходе третьей недели боев армии вторжения должны были составить примерно двадцать четыре дивизии.

Чтобы обеспечить вторжение в Европу, на территории Англии сосредоточивалось тридцать шесть американских дивизий. Вместе с обслуживающим персоналом, тылами, авиационными и морскими частями в Англии скопилось полтора миллиона американских солдат и офицеров. Кроме того, сорок дивизий находилось в полной боевой готовности непосредственно в Соединенных Штатах. По мере надобности их намеревались отправлять в Европу.

Действия экспедиционных армий поддерживались всей мощью авиации и военно-морских сил союзников. Для этого в портах собрали свыше девяти тысяч судов различных типов — от линейного корабля «Родней» водоизмещением в несколько десятков тысяч тонн до специальных десантных барж с откидными бортами, минных тральщиков и других подсобных суденышек. Вся эта армада до поры до времени притаилась в портах Англии.

Авиационные силы поддержки вторжения составляли больше двенадцати тысяч самолетов — пять с половиной тысяч бомбардировщиков и торпедоносцев, пять тысяч истребителей и две тысячи транспортных аэропланов… Это создавало свыше чем двадцатикратное превосходство над противником в воздухе. По разведывательным данным, германская авиация располагала в Южной Франции лишь пятьюстами самолетами. Но и из них только девяносто бомбардировщиков да семьдесят истребителей находились в полной боевой готовности. Основные силы гитлеровской авиации действовали на Восточном фронте.

Непосредственную подготовку к вторжению союзная авиация начала месяца за два до высадки войск. Массированным бомбардировкам подверглось все побережье и запад Франции. Лишь в апреле самолеты совершили тридцать три тысячи вылетов. В мае бомбардировочная и штурмовая авиация уничтожила девятьсот паровозов, шестнадцать тысяч вагонов противника, разрушила много станций. Создавались невозможные условия для переброски немецких резервов к побережью. К середине лета железные дороги, ведущие на север, были парализованы. Англо-американские летчики разрушили восемнадцать мостов через Луару и Сену, повредили значительную часть аэродромов, расположенных в радиусе двухсот километров от места вторжения. Таким образом, значительный район предполагаемых военных действий оказался изолированным от остальной части Франции.

Заключительным аккордом в действиях авиации над Францией должен был прозвучать массированный бомбовый удар в день высадки экспедиционных сил. Прежде чем первые солдаты-десантники покинут корабли, перед ними тысячи бомб сплошным ковром упадут на берег. В первый день вторжения — в день «Д», как обозначался он в плане «Оверлорд», намечали сбросить на побережье десять тысяч тонн бомб. Это кроме пяти тысяч тонн, сброшенных накануне.

Казалось, что осуществляется идея Черчилля «выбомбить Германию из войны». Сторонник «дешевой войны», британский премьер направил в английский воздушный флот почти два миллиона человек — в три раза больше, чем находилось в наземных войсках. Но пока это не давало ощутимых результатов.

Бомбардировка немецких городов началась с помощью американских летчиков еще в сорок втором году. Она возрастала из месяца в месяц. Одним из первых был разрушен город Кельн. В налете на город участвовало до тысячи самолетов. Весь центр превратился в руины, но промышленные предприятия не пострадали. Так, за всю войну ни одна бомба не упала на американский автомобильный завод Форда, расположенный в двух километрах от черты города. Жители Кельна искали спасения в стенах этого завода, как в самом надежном бомбоубежище. Зато уникальный, величественный и древний Кельнский собор сильно пострадал от бомб.

Серьезное беспокойство в Лондоне вызывали разведывательные и агентурные донесения, поступавшие из Германии. В них сообщалось, что Гитлер вот-вот применит секретное оружие, которым давно уже грозил миру. Стало известно, что немецкие военные специалисты еще до войны начали создавать ракетные самолеты-снаряды. Секретными работами на острове Пенемюнде руководил генерал-лейтенант Шемиргембейнский. Работы проходили успешно. Летом сорок третьего года секретный экспериментальный завод посетил Гитлер. Он приказал изготовить тридцать тысяч самолетов-снарядов «фау-1» и обрушить их на головы противника.

Черчилль имел возможность видеть, держать в руках, ощупывать детали этого реактивного снаряда, — помогли поляки. Где-то под Варшавой во время испытаний не разорвался один снаряд. Члены подпольной Армии Крайовой сначала спрятали его в реку, а потом разобрали и по частям переправили в Лондон.

Следовало принимать безотлагательные меры против нависавшей угрозы. А меры могли быть одни — разрушить секретный завод. В августе сорок третьего года пятьсот семьдесят самолетов-бомбардировщиков налетели на Пенемюнде и буквально стерли завод с лица земли. Чертежи секретного оружия сгорели, а генерал Шемиргембейнский погиб среди развалин…

На какое-то время угрозу удалось предотвратить. Но оказалось, что производство таинственных снарядов немцы перенесли куда-то в горы. Снова посылались донесения осведомителей о том, что «фау-1» могут в любой момент появиться над Англией.

Что, если летающие снаряды начнут рваться теперь, перед вторжением, когда все побережье Южной Англии напоминает ярмарочную толкучку — так тесно здесь от войск и военной техники?.. Это обстоятельство настораживало и заставляло ускорять вторжение в Европу.

Особое внимание при подготовке «Оверлорда» уделили проблеме транспорта и снабжения десантных армий. Сотрудники штаба Коссак подсчитали, что для экспедиционных армий потребуется триста тысяч грузовых автомобилей. Но еще большую тревогу вызывало отсутствие свободных портов в Южной Франции. Где разгружать корабли с продовольствием, амуницией, техникой, боеприпасами и людскими резервами, после того как десантные войска высадятся на берег? Ведь для боевого питания современной дивизии требовалось ежедневно шестьсот — семьсот тонн различных грузов.

Основную ставку делали на порт Шербур. Он расположен на самой северной оконечности Котантенского полуострова. Кроме того, возлагали надежду на город Кан, соединенный с морем небольшим судоходным каналом. Но именно здесь малейшая неудача грозила сорвать «Оверлорд».

А вдруг эти порты не удастся взять сразу? И ведь неизвестно еще, в каком состоянии оставят немцы эти порты.

Сомнения возникали серьезные. Решили застраховать себя постройкой искусственных гаваней и морских портов. Они должны были возникнуть в течение нескольких дней на открытом, безлюдном французском побережье.

Искусственные молы для гаваней предполагали соорудить из старых кораблей, которые будут затоплены один подле другого. Всего на французском побережье решили построить пять таких гаваней. В секретной переписке их называли «Гузбери» («Крыжовник»).

Еще более сложными сооружениями представлялись два искусственных порта «Мальбери» («Тутовые ягоды»). Каждый из них по величине равнялся дуврскому порту. Предполагалось, что «Мальбери» будет иметь семь миль причалов, пятнадцать съездов, плавучий волнорез, подъемные краны и прочее оборудование. К середине лета искусственные порты и гавани были готовы. Где-то на Темзе построили сборные плавучие пирсы, их оставалось только отбуксировать через Ла-Манш к французскому побережью и там затопить в заранее выбранном месте.

Теперь как будто бы все было предусмотрено для успешного открытия второго фронта. Но министерство Геббельса в Берлине распространяло самые фантастические слухи о неприступном Атлантическом вале, о тяжелых потерях, которые ожидают американцев и англичан, если они рискнут начать вторжение в Европу. Геббельс даже утверждал, что потери в людях составят по меньшей мере девяносто процентов наличного состава десантных полков и дивизий.

Командующий группой американских армий генерал Омар Бредли считал, что все эти разглагольствования Геббельса были всего лишь вражеской пропагандой, войной нервов. Генерал Бредли сказал военным корреспондентам, что надеется перескочить через Ла-Манш ценой сравнительно небольших потерь. Омар Бредли полагал, что такое заявление несколько поуспокоит его солдат. Но именно это заявление и доставило генералу серьезные неприятности по службе.

Первым начал опровергать американского генерала Уинстон Черчилль. Он решительно возражал Омару Бредли. При открытии второго фронта надо ждать очень тяжелых потерь — уверял он. Все побережье загромождено железобетонными укреплениями ощетинилось пушками. Прорвать Атлантический вал не так-то легко.

С опровержением заявления Бредли выступили и в Вашингтоне. Омару Бредли намекнули, что если он сделает еще хоть одно подобное заявление, он потеряет свои генеральские звезды, тем более что они у него временного, военного образца…[20]

В то время пришлось призвать к порядку еще одного американского генерала — Джорджа Паттона, командующего третьей армией, который совсем уже не умел держать язык за зубами. Он разболтал все, что не предназначалось для широкой огласки. Вообще генерал Паттон любил ошеломлять слушателей сенсационными, сногсшибательными новостями. Без дипломатических условностей, он с грубоватой прямотой повторил то, что слышал в высших сферах. Паттон не задумывался над тем, какие последствия будут иметь его слова. Так случилось и на этот раз.

Где-то в военном клубе Паттон сказал солдатам, что в недалеком будущем американцам предстоит управлять миром. Иначе зачем американцам воевать в Европе.

Скандал разразился громкий. Рассуждения Паттона проникли в газеты. Американцев открыто начали обвинять в том, что они стремятся к мировому господству. Нужно было приложить немало усилий, чтобы потушить это дело. А Джордж Паттон наивно и растерянно мигал глазами, когда его отчитывали в главном штабе за допущенную промашку. Он никак не мог понять, что сказал он особенного… Ведь о том же самом говорили между собой и другие американские генералы…

Пятого июня военные корабли потянулись к проливу. Время вторжения было назначено через сорок минут после рассвета, когда прилив на Ла-Манше достигнет среднего уровня. Грузились в Портсмуте, на той самой пристани, где когда-то стояла французская субмарина, которую пришлось интернировать Роберту Крошоу. Как давно это было. Почему-то особенно сохранился в памяти один момент — солдат его взвода окатывает водой из ведра палубу субмарины, залитую кровью. Густо-розовая вода стекает за борт… Французский часовой убил тогда рыжего Эдварда, а он, Крошоу, убил француза. Солдаты лежали рядом. Когда их унесли, осталось большое пятно крови… Боб еще подумал тогда — что бы сказала Кет. Чудно!.. Теперь Роберт не стал бы так переживать: За эти годы он столько перевидел крови!.. Но тогда он долго не мог избавиться от тяжелых воспоминаний.

Железная палуба десантного судна, которое шло к французскому берегу, была мокрой и скользкой от брызг. Наступал рассвет, и солдатам дали команду приготовиться. Холодные брызги летели с правого борта, и солдаты жались к середине судна. Сосед Роберта, которому надоело толкаться, сказал:

— Тьфу ты, чертова непогода! Жмемся от брызг, а скоро полезем в воду по самую шею… Все равно мокнуть! — Он отошел к борту, и первая же волна окатила его с головы до ног.

Другой сказал:

— Да! Где-то мы сегодня будем сохнуть…

— Не на том ли свете… — Это проворчал Тейлор, известный во взводе скептик.

На него цыкнуло несколько голосов:

— Чтоб у тебя язык отсох за такие слова!

Но Тейлора не так-то легко было заставить умолкнуть. Он огрызнулся:

— Погляжу, что вы запоете, когда джери станут плевать в нас бомбами со своих «юнкерсов»… Или сунут под днище торпеду…

Солдаты умолкли. Каждый думал о том же, что и Тейлор… Но пока как будто бог миловал. За всю ночь не встретилось ни германских катеров, ни подводных лодок. И самолетов тоже не было видно.

Правда, среди ночи на судне возник переполох. Над головой вдруг загудело все небо. Но это свои бомбардировщики шли бомбить французское побережье. Роберт видел, как на английском берегу вспыхнули десятки прожекторов, указывая курс самолетам. Через несколько минут бомбардировщики, волна за волной, прошли на юг, а вскоре там загрохотали разрывы..

Сейчас, когда развиднелось, перед солдатами открылась грозная панорама пролива, заполненного сотнями кораблей, идущих к французскому берегу. На Ла-Манше стало тесно от труб, мачт и аэростатов воздушного заграждения. В бой вступили тяжелые корабли. «Родней», приземистый и широкий, обогнав кильватерную колонну, дал залп из бортовых орудий. Над самыми мачтами пронеслось звено «спитфайеров» и устремилось к французскому берегу. Теперь было отчетливо видно, как по всему побережью ухают взрывы, поднимая к небу фонтаны земли и черного дыма. Даже здесь, на море, стоял такой грохот, что казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Но странное дело — корабли и самолеты извергали на берег сотни, тысячи тонн металла, а противник почти не подавал признаков жизни.

— Хитрит, — определил Тейлор. — Вот как подойдем, он нам и влепит…

Корабль, несколько замедливший ход, вдруг снова набрал скорость и устремился к берегу. Раздался последний сигнал боевой тревоги… Больше Роберт ничего не помнил… Во время войны он не раз участвовал в десантах, и каждый раз в такие минуты на него находило какое-то затемнение. Роберт начал что-то соображать, только когда очутился на берегу, мокрый и едва живой от усталости. Он лежал за скалистым пригорком, метрах в ста от воды, и стрелял из автомата в невидимого врага, который засел на холмах и оттуда поливал десантников пулеметными струями.

Потом у Роберта кончились патроны, и он пополз назад. Здесь он наткнулся на своего командира Макгроега. С тех пор, как они оба чудом спаслись из Сен-Назера, Крошоу остался служить в бригаде полковника. Макгроег был в ярости и что-то доказывал стоявшему рядом с ним офицеру.

— Кто виноват, что промазала парашютная дивизия?.. Я?.. Мои солдаты?.. Парашютистов забросили по меньшей мерена пять миль в сторону… А корабельная артиллерия бьет непонятно куда… Скажите об этом в штабе…

— Я доложу об этом, полковник, но сейчас надо во что бы то ни стало взять эти холмы. Иначе противник закрепится в Кане.

В течение дня британским частям удалось продвинуться вперед, но город Кан оставался у немцев. Ко всеобщему удивлению, солдаты не обнаружили на побережье почти никаких долговременных укреплений. Мощный Атлантический вал оказался вымыслом Геббельса.

На американском участке вторжения тоже допустили оплошность. Две парашютные дивизии были сброшены совсем не там, где надо… Семь тысяч парашютистов рассеялись на участке в сто с лишним квадратных миль. А иные отряды очутились за тридцать с лишним километров от места боевых действий. В результате ошибок, допущенных неопытными пилотами, обе парашютные дивизии оказались разбросанными по всему побережью и потеряли две трети своего снаряжения.

А бомбовый удар, который наносила восьмая американская воздушная армия по германской береговой обороне, тоже оказался холостым выстрелом. Тринадцать тысяч бомб, сброшенных за полчаса до вторжения, не причинили противнику ущерба. Бомбы рвались на мирных крестьянских полях, километрах в пяти от берега.

Не дал должных результатов и ураганный огонь кораблей, сосредоточившихся в проливе. Огненный смерч прошел стороной. Корабельные артиллеристы перепутали цели, не могли их найти и принялись бить по площадям… Как выяснилось позже, ни одна бомба, ни один снаряд не пробили бетонных перекрытий немецких казематов. В них просто не попали.

В тот день вторжения, именуемый заглавной буквой «Д», словно рок висел над войсками союзников. Из первых же тридцати танков-амфибий, ринувшихся в атаку, к берегу подошли только три. Остальные потонули, опрокинутые волной. Но это хотя бы можно было объяснить сильным ветром, прибоем. А вот головной полк высадился в двух километрах от заданного места. Как это объяснить?..

И при всем этом общие потери в десантных войсках оказались совсем небольшими. Бредли был прав. Даже во время учебных занятий по форсированию канала иные дивизии теряли гораздо больше. Корпус генерала Коллинса захватил участок Нормандского побережья и потерял при этом вдвое меньше людей, чем на ученьях под Слептон Сендес.

Немцы почти не отвечали на артиллерийский огонь и только огрызались пулеметными очередями, отходя за прибрежные холмы. Недаром солдаты прозвали первые дни вторжения «битвой за пляжи».

На второй день вторжения в Северной Франции было высажено уже сто семьдесят тысяч солдат экспедиционной армии.

4

Некоторые историки — исследователи наполеоновских войн — пытались объяснить неудачи великого полководца в сражении под Ватерлоо насморком императора, то есть обстоятельством совершенно случайным. Возможно, что будущие историки тоже станут искать причину неудач германских войск на Ла-Манше в стечении роковых и случайных обстоятельств.

И в самом деле! Ведь в наиболее критический момент — в ночь на 6 июня, когда в Северной Франции началась высадка англо-американских войск, фельдмаршала Эрвина Роммеля не оказалось на месте. Как раз накануне вторжения он улетел в ставку Гитлера. Оттуда фельдмаршал завернул в свое поместье под Ульмом, и в то время, когда противник завязал бои на пляжах Северной Франции, он сидел у камина в кругу семьи. На фронте Роммель появился только к вечеру первого дня вторжения. Все это время немецкие войска оставались без руководства. Дежурный адъютант Гитлера не осмелился разбудить фюрера, чтобы сообщить ему тревожную весть о вторжении противника на побережье Северной Франции.

Положение осложнилось еще и тем, что многие старшие офицеры седьмой германской армии, охранявшей побережье, были отозваны в тыловой город Ренн (конечно, если считать французское побережье передним краем)… В Ренне 6 июня назначили штабные учения, на которых должны были разыграть отражение десантов противника на тот случай, если англо-американцы дерзнут вторгнуться на континент.

Были и другие обстоятельства, которые облегчили союзным войскам высадку на побережье Ла-Манша. Именно в эти дни германская метеослужба информировала генеральный штаб о том, что в ближайшее время вторжение просто невозможно по случаю штормовой погоды в проливе.

В канун вторжения, когда британские и американские корабли приближались к берегам Франции, из германских портов не вышло ни одно патрульное судно. Не двинулись из портов и минные заградители.

С немецких аэродромов в Северной Франции не поднялся в воздух ни один самолет-разведчик… Из сорока подводных лодок, находившихся в распоряжении германской береговой обороны, только шесть ушли в море, но направились они в противоположную сторону…

Попробуем восстановить ход событий.

В конце января сорок четвертого года фельдмаршал Роммель получил назначение командующего армейской группой «Б», в которую входили две армии — седьмая и пятнадцатая. Двумя другими армиями на западе командовал генерал-полковник фон Бласковиц, но в его подчинении была всего лишь треть вооруженных сил, дислоцировавшихся во Франции. К моменту вторжения во Франции находилось пятьдесят девять германских танковых и пехотных дивизий. Тридцать восемь из них входили в армейскую группу фельдмаршала Роммеля. Он руководил обороной побережья от Голландии до устья Луары. На долю Бласковица приходилось двадцать одна дивизия и охрана второстепенного — западного побережья Франции. Но все эти дивизии в своем большинстве были неполноценны — их потрепали на Восточном фронте. Общее руководство всеми четырьмя армиями Гитлер возложил на старого прусского фельдмаршала фон Рунштедта. Властный и независимый, беспощадный и невозмутимый, он пользовался большим авторитетом в военных кругах Германии. Даже Гитлер вынужден был с ним считаться. Казалось, что сама судьба покровительствует семидесятилетнему фельдмаршалу: победа в Польше, разгром союзных войск под Дюнкерком, захват Киева в первые месяцы войны с Россией!.. Продвижение войск Рунштедта до самого Ростова позволило льстецам называть фельдмаршала «современным Гинденбургом». Первое свое поражение Рунштедт потерпел под Ростовом и вынужден был уйти в отставку. Вскоре он получил новое назначение — стал командовать войсками на западе. Ставка Рунштедта находилась в Сен-Жерменском предместье Парижа.

Правда, присланные во Францию германские войска были далеко не те, что воевали в России. Сюда направлялись либо дивизии, потрепанные на Восточном фронте, либо состоящие из ограниченно годных солдат старшего возраста. Многие дивизии были укомплектованы лишь на пятьдесят — шестьдесят процентов и не имели своего транспорта. Фон Рунштедт ворчал, но ничего не мог поделать — боеспособные войска требовались на Восточном фронте.

Герд фон Рунштедт не входил в генеральскую оппозицию, хотя и относился к Гитлеру критически. Но Эрвин Роммель к тому времени, как получил назначение во Франции, был тесно связан с заговорщиками и даже взял на себя переговоры с Гитлером, чтобы убедить его закончить войну.

Естественно, что Аллен Даллес, руководитель стратегической разведки Соединенных Штатов в Европе, был в курсе всех этих событий. Летом сорок четвертого года он подробно информировал Вашингтон по поводу настроений в «Брейкере»[21]. Он сообщал, что немецкие генералы намерены открыть фронт на западе перед англо-американцами и считают, что чем быстрее это произойдет, тем лучше. Новые успехи советских войск заставляют их ускорить осуществление надуманного плана.

Какое-то время в недрах «верхушечной оппозиции» оставалась одна неясность — как же будет с требованием безоговорочной капитуляции. Рузвельт, Сталин и Черчилль громогласно заявили об этом. Большая тройка согласилась, что только капитуляция фашистской Германии, капитуляция без предварительных условий и оговорок может закончить войну в Европе. Но оппозиция никак не хотела идти на эти условия… Господин Герделер, представлявший интересы промышленных кругов, обратился за разъяснением к Черчиллю. Переговоры велись через знакомого шведа, банкира Валленберга. Черчилль не стал долго тянуть с ответом — он согласен пойти на уступки. Валленберг сообщил в Берлин: безоговорочная капитуляция — дело условное.

Это взбодрило заговорщиков, у них точно выросли крылья. Может, удастся еще обойтись без покушения на Гитлера… Что, если попробовать еще раз убедить его, уговорить…

Фельдмаршал Роммель отправился в Берхтесгаден. Быть может, немецкий фельдмаршал и не предполагал, что он служит подставным лицом для Гизевиуса. Ведь именно этот британский агент настаивал, чтобы Эрвин Роммель отправился к Гитлеру. Это было в дни, предшествующие вторжению союзников на побережье Нормандии.

Роммель поехал, но его разговор с Гитлером не состоялся. Тогда фельдмаршал уже не стал торопиться обратно во Францию. «Лиса пустыни» и здесь попытался схитрить — пусть вторжение произойдет без него… Эрвин Роммель отправился в Ульм, чтобы навестить семью…

В опустевшем штабе Роммеля первое донесение о вторжении противника пришло среди ночи. Из пятнадцатой армии сообщали, что замечены вражеские парашютисты… Потом новое донесение — сброшены не парашютисты, а чучела. Противник хочет играть на нервах… Однако вскоре потекли другие, более тревожные сообщения…

В германских войсках по всему побережью объявили тревогу № 2. Она означала, что танкисты должны быть возле машин, а пехотинцы обязаны приготовиться к любой неожиданности. Но боевой тревоги все еще не было.

В Сен-Жермен, в ставку фельдмаршала Рунштедта, известие о вторжении пришло тоже ночью, но Рунштедт отнесся к нему скептически. Томми хитрят! Уж если они станут высаживаться, то сделают это в наиболее узкой части пролива — где-нибудь против Дувра. Десант в Нормандии — только отвлекающий маневр…

Германская военная разведка во главе с адмиралом Канарисом постоянно твердила, что именно в районе Кале либо Дюнкерка вероятнее всего ожидать вторжения. Конечно, если оно состоится. Канарис искусно выполнял задания британской разведки. Гитлер, да и фон Рунштедт были загипнотизированы информациями «маленького грека».

В четыре часа утра фон Рунштедт позвонил в Берлин и попросил соединить его с Гитлером. К телефону подошел дежурный адъютант Шмундт. Полковник Шмундт входил в военную оппозицию. Он отказался разбудить Гитлера. Пусть фельдмаршал позвонит позже…

А с побережья шли все более тревожные вести. Высадка продолжалась. Следовало бы ввести в дело танковые дивизии, но Гитлер запретил трогать их без его, фюрера, разрешения.

Танковая дивизия генерал-лейтенанта Фейхтингера стояла всего в двадцати километрах от побережья. Противник высаживался чуть ли не рядом, но командир двадцать первой танковой дивизии имел строгий приказ — не делать ни шагу без ведома Роммеля. Получался заколдованный круг.

В половине седьмого утра генерал Фейхтингер все же решил на свой страх и риск атаковать десантные части противника. Ему удалось смять парашютистов за рекой Орн, но в десять часов из штаба поступил приказ остановить наступление. Фейхтингер так и не знал, кто отдал такой приказ.

Только в половине дня фон Рунштедт получил разрешение из ставки бросить в контратаку две танковые дивизии. Но вступить в бой они могли только утром следующего дня. Почти тридцать часов драгоценного времени были безвозвратно потеряны. Англо-американские войска к тому времени сумели ухватиться за побережье.

Теперь каждый день осложнял положение.

В разгар битвы за Нормандию начальник генерального штаба Вильгельм Кейтель с тревогой позвонил Рунштедту в Сен-Жермен; хотя Кейтель тоже имел звание фельдмаршала, но фон Рунштедт относился к нему с едва скрываемым пренебрежением. Кейтель способен лишь кланяться и беспрекословно выполнять приказы фюрера — считал Рунштедт. Только поэтому выскочка Кейтель и полез в гору. К пятидесяти годам будущий начальник генерального штаба был всего-навсего заурядным майором, а фон Рунштедт уже в то время имел звание генерал-лейтенанта. По военной иерархической лестнице Кейтель зашагал семимильными шагами с приходом к власти Гитлера. Но в глазах Рунштедта Кейтель по-прежнему оставался бездарным, заурядным штабным офицером.

Кейтель начал расспрашивать — какова обстановка на Западном фронте. Под конец он взволнованно спросил:

— Что же нам теперь делать?

Рунштедт сжал тонкие губы, выпятив вперед энергичную челюсть. Старый фельдмаршал многого не понимал. Когда он наступал на Дюнкерк, ему вдруг приказали остановить войска в десяти километрах от города и стрелять только из пушек среднего калибра. Потом дали приказ остановить пехоту и танки. Этот приказ передал ему по телефону как раз Кейтель. А ведь все трехсоттысячное войско англичан было тогда в западне. Рунштедт клянется богом, что не выпустил бы из Дюнкерка ни одного английского солдата!.. Тогда Кейтель пробовал учить его воевать — его, фельдмаршала Рунштедта, а теперь спрашивает, что ему делать… Обычно сдержанный и невозмутимый, фон Рунштедт вдруг вспылил и зло закричал в трубку:

— Что делать?.. Заключайте мир, идиоты!! И немедленно!.. Что вам еще остается делать?!

— Что вы сказали? — оторопев, переспросил Кейтель.

Но Рунштедт больше ничего не ответил. Он бросил трубку.

Начальник генерального штаба наябедничал на фельдмаршала — вероятно, тот выжил из ума, если говорит такие вещи… Это окончательно решило судьбу фон Рунштедта. Гитлер отстранил его от командования Западным фронтом. На место Рунштедта был назначен фельдмаршал Клюге, который так неудачно руководил в прошлом году наступлением «а Курской дуге.

5

На четвертый день вторжения Уинстон Черчилль решил сам побывать в Северной Франции.

Перед самым отъездом премьер наспех просматривал последнюю почту. Ему пришлось задержаться, чтобы сразу же ответить на некоторые письма. Прежде всего он прочитал короткое послание Сталина. Сталин поздравлял союзные войска с успехом и сообщал, что советские войска в свою очередь начинают летнее наступление ударом на Ленинградском фронте.

Это сообщение вызвало у Черчилля двойственное чувство. С одной стороны, наступление советских войск гарантирует, что немцы не перебросят во Францию нового подкрепления, но в то же время теперь надо ждать, что русские с новой силой хлынут в Польшу и на Балканы, — Сталин пишет о первом этапе наступления. Значит, последует второй и третий этап…

Черчилль продиктовал телеграмму Сталину:

«На сегодняшнюю ночь, 10-го числа, мы, должно быть, уже высадили около 400 тысяч человек вместе с большими, превосходящими бронетанковыми силами и быстро накапливаем артиллерию и грузовики».

По своему обыкновению, Черчилль несколько преувеличивал успехи. На плацдарм удалось перебросить около трехсот тысяч солдат, но и это было вовсе не плохо. Оказалось, что немцы только на самом побережье возвели какие-то укрепления. Дальше ничего не было. За прибрежными холмами лишь канавы на крестьянских полях да живые изгороди из колючих кустарников служили препятствием для продвижения танков. Но, конечно, об этом Черчилль не станет рассказывать Сталину.

Второе письмо было от Сметса. Интересно! Его мысль работала абсолютно в унисон с мыслями Черчилля! Сметс писал как раз то, о чем только что думал премьер.

«Немцам очень скоро придется решать, — писал Сметс, — бросить ли им свои основные силы для отражения атак с востока или с запада. Зная, чего можно ждать от вторжения русских, следует полагать, что они — немцы — решат сконцентрировать свои силы на русском фронте».

Последнюю фразу Сметс подчеркнул. Да… Русских нельзя допустить в Европу.

…На плацдарме Черчилля встретил улыбающийся Монтгомери, командующий сухопутными войсками союзников. Он был одет как всегда — в измятой куртке, плисовых штанах и черном танкистском берете. Штаб Монтгомери находился где-то неподалеку в замке. Монтгомери предложил заехать туда, но Черчилль предпочел осмотреть сначала плацдарм. Погода стояла ясная, кругом тишина, и только откуда-то из-за горизонта, точно отдаленный гром, доносилась по временам артиллерийская канонада. Войска продвинулись километров на пятнадцать, соединив все участки в единый плацдарм. В раскаленном воздухе дремали яблоневые сады, на зеленых загонах паслись телята и гуси. Никаких укреплений не было и в помине.

Но городок Байе представлял собой печальное зрелище. Его до основания разбили налетами авиации и огнем корабельных пушек… Машина Черчилля несколько задержалась у въезда в город. Жители безучастно глядели на прибывших. Женщина с подростком несли погнутую, изломанную кровать, извлеченную, видимо, из-под обломков. Убитых успели похоронить. Лица живых были суровы и мрачны.

Черчилль не стал выходить в Байе и проехал дальше, Он остался доволен осмотром плацдарма. Но следующие дни встревожили его.

Тринадцатого июня в Лондоне вызвал панику первый самолет-снаряд «фау-1». С отвратительным жужжанием он грохнулся на улице, вздыбив облако дыма, огня. Он упал на Бетнал-грин, убив и ранив нескольких прохожих. Через день на город обрушилось больше двухсот снарядов сразу. База самолетов-снарядов находилась где-то в Северной Франции. Эти осиные гнезда не удалось выбомбить, как рассчитывал Черчилль. За одну неделю число раненых и убитых превысило одиннадцать тысяч. Но Черчилль запретил газетам даже упоминать о новом германском оружии. Тем не менее весть о новом смертоносном снаряде распространялась, паника росла с каждым днем, и жители тысячами покидали Лондон.

Британскому премьер-министру сообщили некоторые исходные данные о секретном германском оружии. «Фау-1» представлял собой самолетообразный снаряд длиной около восьми метров, с размахом крыльев в пять метров. Дальность действия новых снарядов достигала двухсот пятидесяти километров. В воздухе они были неуправляемы, и поэтому рассеивание при падении достигало пятнадцати — восемнадцати километров. Впрочем, при нападении на такой огромный город, как Лондон, этот недостаток не имел значения. В какую бы часть города ни залетел снаряд, всюду он находил поживу, везде оставлял смерть и руины.

«Фау-1» мчались к Лондону со скоростью шестьсот пятьдесят километров в час. Каждую ночь десятки самолетов-снарядов с громким рокотом прорезали своими огненными хвостами темноту ночи. Но относительно малая скорость снарядов позволила начать с ними успешную борьбу при помощи зениток и истребителей. Уже в первую неделю их появления треть снарядов уничтожалась в воздухе. Потом до Лондона стали долетать лишь отдельные снаряды. Из восьми тысяч снарядов, выпущенных со стартовых площадок Северной Франции, в Лондоне и его пригородах разорвалось две тысячи четыреста летающих бомб. От их взрывов погибло шесть тысяч лондонцев.

Британским разведчикам удалось выяснить, что главные склады снарядов «фау-1» находятся под Парижем, в долине реки Уазы. Их хранили в пещерах, где французские огородники разводили когда-то шампиньоны. Массированный налет союзной авиации, во время которого были применены самые тяжелые бомбы, уничтожил запасы летающих снарядов.

Новое германское оружие причинило Англии много вреда. И опять самые тяжелые жертвы выпали на долю мирных жителей Лондона.

Восемнадцатого июня на Ла-Манше разразился невиданной силы шторм. Четверо суток неистовствовал жестокий норд-вест, который достигал ураганной силы. Волны кипели, бились и яростно обрушивались на берег высоченными водяными горами. Во время этого шторма союзники потеряли много судов, гораздо больше, чем в первые дни высадки в Нормандии. Один из портов, «Мальбери», выросший близ устья Сены, волны разрушили до основания. Беспорядочно громоздились вздыбленные железобетонные глыбы. Всюду торчали черные остовы затонувших судов. Многие корабли выбросило штормом далеко на берег.

Нечего было и думать о высадке на побережье. Четверо суток экспедиционные войска были отрезаны от своих баз снабжения. Запасы снаряжения катастрофически таяли. Полумиллионная армия рисковала остаться без снарядов, без продовольствия и горючего… Союзники потеряли вовремя шторма двадцать тысяч машин и сто сорок тысяч тонн грузов. А что, если германские дивизии именно в эти дни нанесут свой контрудар. Сейчас они легко могут смять, сбросить десантные войска в бушующее морс… Но Роммель почему-то не нанес контрудара. Немцы упустили еще одну возможность уничтожить войска противника.

Тем не менее в те дни Монтгомери пережил немало тяжелых минут. Ему показалось, что все рушится. Он приказал готовить корабли на случай, если придется эвакуироваться обратно в Англию…

А произошло вот что.

Город Кан все еще оставался у немцев. Монтгомери сосредоточил сотню танков и приказал им прорваться к городу на узком участке фронта. Танковая группа вышла на исходные рубежи, остановилась здесь на ночь, чтобы с рассветом начать наступление. Но оказалось, что английские танковые полки в темноте расположились совсем близко от эсэсовской танковой дивизии «Адольф Гитлер». Ее командир Теодор Виш воспользовался оплошностью англичан. Он упорно начал расстреливать британские танки.

В ночном бою англичане потеряли сорок машин. Началась паника: казалось, что войска попали в тяжелое окружение…

С рассветом бой возобновился. Германские танки «пантеры» продолжали стрелять в упор. Среди поля горело еще сорок британских танков… Почти вся группа, предназначенная для удара на Кан, была уничтожена. Дивизия «Адольф Гитлер» потеряла тринадцать «пантер».

Адъютант разбудил Монтгомери глубокой ночью. Донес: немцы подтянули огромные резервы… Идет бой в окружении… Танковые части разбиты… Ошеломленный известием, Монтгомери бросился к телефону. Вызвал Черчилля. Надо спасать положение! Может повториться то же, что в Дюнкерке…

Но, к изумлению командующего, Черчилль очень спокойно отнесся к словам Монтгомери. Ничего! Положение восстановится! Не нужно нервничать!

Черчилль прочитал Монтгомери последнюю метеорологическую сводку.

Днем английский фельдмаршал полетел в Лондон. Синоптики обещали улучшение погоды.

— Это главное в боевых действиях, — сказал премьер. — Теперь все зависит от погоды. Как видите, прогнозы хорошие. Я уверен в успехе…

Уинстон Черчилль не сказал ничего конкретного. Не мог же он посвятить Монтгомери в тайну, которую он, казалось, готов был таить от самого себя!… Речь шла о государственном перевороте в Германии.

6

Положение в Польше все больше тревожило Лондон и Вашингтон. Советские армии вплотную приблизились к польским границам, и теперь нельзя было медлить ни единого дня.

Аллен Даллес специально пригласил «Валета» для разговора в Берне — на Херренгассе. Это было незадолго до июльских событий — до покушения на Гитлера. Даллес, проверяя свои данные, начал выспрашивать Ганса Гизевиуса про Армию Крайову — военную подпольную организацию польских националистов — про расстрелы в Катынском лесу и кампанию, поднятую в связи с этим вокруг убийства нескольких тысяч поляков.

Разговор о Польше имел самое непосредственное отношение к предстоящим событиям в Европе.

Настойчивые расспросы американского разведчика застали врасплох сидевшего перед ним агента. Ганс Гизевиус не мог сказать о Польше ничего внятного, он только пообещал собрать нужные сведения. Но зато в следующий свой приход на Херренгассе Гизевиус смог блеснуть умением оперативно добывать информацию, потребную для хозяина!

Эффектным жестом он положил на стол перед Даллесом несколько страничек, отпечатанных на машинке. С видом малозаинтересованного человека Даллес пробежал одну из них. Гизевиус перегнулся через стол и пояснил:

— Здесь выдержка из выступления генерала Бура на подпольном совещании. Его настоящая фамилия Комаровский. Он говорил это осенью сорок третьего года…

«Чем дальше находится русская армия, тем лучше для нас, — прочитал Аллен Даллес. — Мы не можем поднимать восстания против Германии до тех пор, пока она держит русский фронт, а тем самым и русских вдали от нас…

Следующим выводом является то, что мы должны быть готовы оказать вооруженное сопротивление русской армии, вступившей в Польшу… Мы хотим избежать борьбы с немецкой армией… В данном случае ослабление Германии как раз не в наших интересах».

— А это директива генерала Окулицкого, — сказал Гизевиус, когда Даллес перевернул страничку. — Генерал Окулицкий — начальник запасного штаба Армии Крайовой — это на случай провала генерала Бура.

Генерал Окулицкий писал командирам подпольных частей:

«Всем вашим подчиненным, — читал Аллен Даллес, — должно быть разъяснено, что большевики продолжают оставаться врагами Польши. Они хотят превратить Польшу и свою республику, чтобы затем сослать всех поляков в Сибирь».

— Откуда вы все это получили? — спросил Даллес. — Это достоверно?

— Так же, как то, что меня зовут Ганс Гизевиус! — Агент-двойник торжествующе откинулся в кресле. — Видите ли, — сказал он, — в Польше до недавних пор существовала нелегальная организация, которая называлась НСЗ — «Национальные вооруженные силы». НСЗ находилась в постоянных связях с гестапо… Недавно НСЗ влилась в Армию Крайову. Остальное вам, вероятно, понятно — я не растерял еще связей с гестапо…

Пришло время и Даллесу раскрыть перед Гизевиусом смысл всего этого разговора. Он сказал:

— Когда Гитлер будет устранен, встанет вопрос о сепаратном мире с Западом. Не так ли?.. Но нас интересует и Восток… Большевики не должны проникнуть в Европу. Если в Польше придут к власти сторонники довоенного режима, вступление русских в Европу будет затруднено… Вы понимаете меня, господин Гизевиус?

Да, Гизевиус понимал все… Он только не знал, чего от него потребует Даллес. Вскоре прояснилось и это.

— Не смогли бы вы посоветовать нам, господин Гизезиус, — спросил Аллен Даллес, — как сделать так, чтобы в определенное время, когда именно — я скажу вам позже, вокруг Варшавы оказалось бы возможно меньше германских войск… Ну и, конечно, в самом городе тоже… Это на тот случай, если бы польские национальные силы вздумали до прихода русских захватить власть в столице…

Даллес говорил осторожно. Он посвящал Гизевиуса в свои планы только в ограниченных пределах. Но «Валету» не нужно было разжевывать. У него сразу родилась идея.

— Я думаю, что для этого был бы полезен генерал фон Тресков — тот, который готовил покушение на Гитлера… Помните, с коньячными бутылками в самолете… Генерал фон Тресков и сейчас работает начальником штаба армейской группы «Центр». Он может по своему усмотрению перемещать войска…

В плане американской разведки — облегчить восстание в Варшаве — не хватало одного звена. Кто-то должен был отвести германские войска из Варшавы. И вот Гизевиус нашел это звено! Этот говорун и бахвал умеет приносить пользу…

Аллен Даллес поручил Гизевиусу связаться с генералом фон Тресков — пусть генерал уберет германские войска из района Варшавы. Конечно, это распоряжение должно исходить от руководителей военной оппозиции — предположим, от генерала Бека или кого-то другого…

Гизевиус продолжал играть роль равноправного собеседника. Он сказал:

— Было бы неплохо заверить нашу оппозицию в том, что правительство Миколайчика, после того как оно водворится в Варшаве, станет дружески относиться к Германии.

— Можете дать такие заверения, — согласился Даллес. — Тем более, что это подчеркивают документы, которые вы принесли…

В середине июля сорок четвертого года тайная директива руководства военной оппозиции дошла до генерала фон Тресков. В это время советские войска начали свое большое наступление на Центральном фронте, и генералу фон Тресков не представило большого труда оттянуть свои резервные войска из района Варшавы.

Глава вторая

1

Для Вилли Гнивке, оберштурмфюрера СС, неприятности в Житомире не прошли даром. Пришлось распроститься с теплым местечком. Хорошо еще, что не загнали на передовую.

Некоторое время Вилли Гнивке был не у дел, а потом его послали в Маутхаузен, в дивизию, охранявшую концентрационный лагерь. Конечно, и с тестем пришлось расстаться — на новой должности Вилли денщик не полагался. Теперь Карл Вилямцек служил где-то в генерал-губернаторстве. Но Эмми недовольна, упрекнула в письме, что Вилли никогда пальцем палец не ударит для ее родственников. И, конечно, сразу пример — вот муж Марты Рамке тоже оберштурмфюрер, но ее родители живут как у Христа за пазухой…

Какая неблагодарность! Вилли два года держал ее отца денщиком. Не такое это удовольствие, как ей кажется. А с чьей помощью тесть стал шарфюрером — унтер-офицером? Кто написал ему рекомендательное письмо в Варшаву? С его, Гнивке, помощью старика удалось пристроить чуть ли не к самому Баху-Зелевскому… И после всего этого жена ворчит, что Вилли невнимателен к ее отцу.

В дивизии, стоявшей на охране заключенных концлагеря, Гнивке занимался снабжением — вернулся к старой профессии. Ему частенько приходилось выезжать из лагеря, но жил он в коттедже, недалеко от каменоломни, похожей на глубокий кратер вулкана. В лагере был целый эсэсовский городок, благоустроенный и красивый. Домики, стояли по обе стороны дороги, выкрашенные в светлые тона, с клумбами и цветами. Каждый день в каменоломни гоняли заключенных. Все-таки хорошо, что здесь не было тестя. У него бы полезли глаза на лоб от того, что он увидел в лагере Маутхаузен.

В некоторых коттеджах эсэсовцы жили с семьями. К примеру, Цирейс, начальник лагеря. Он поселился напротив, в коттедже салатного цвета. Вилли завидовал — везет же людям! У Цирейса жена полногрудая пышка, как раз во вкусе Вилли. Она часами просиживает у раскрытого окна, сдвинув в сторону занавески. А вечерами через прозрачные шторы тоже все видно. Фрау Цирейс разгуливала по комнатам в таком виде, что Гнивке просто скрипел зубами.

Да, у Вилли на этот счет была собачья жизнь. Он тосковал без Эммы и хаживал в публичный дом, находившийся в отдельном бараке под охраной эсэсовок в черной форме, с пистолетами на боку и в высоких, будто жестяных сапогах. Дом терпимости открыли здесь для эсэсовцев и некоторых капо, назначенных главным образом из уголовников для надзора за командами заключенных. Разрешение на посещение дома да вал тот же Цирейс или его заместитель. Это стоило одну марку, она прикладывалась к заявлению.

В этот день Вилли Гнивке намеревался побывать в заведении оберауфзеерин Штанге, надзиравшей за публичным домом. Он зашел в канцелярию получить разрешение, и как раз тут писарь подал Вилли телеграмму. С остановившимся сердцем он прочитал.

«Дом разрушен, мальчик погиб. Приезжай немедленно. Эмма».

Телеграмма была кем-то заверена. Строки поплыли в разные стороны. Оберштурмфюрер тяжело опустился на стул.

Через два дня Вилли Гнивке вышел из разбитого, заваленного щебнем берлинского вокзала и сразу, будто в пекло, попал в июльскую духоту города, наполненную запахом гари, известковой пылью и чем-то еще, напоминающим смрад лагерного крематория. Гнивке не знал, где приютилась теперь Эмма, и поехал на Бендлерштрассе. Там он занимал квартиру экспроприированного еврея, которая досталась ему вместе с мебелью еще перед войной, вскоре после «хрустальной недели», когда громили еврейские магазины и тротуары были усеяны разбитыми стеклами витрин. Тогда они еще не были женаты. Эмми ахнула, когда Вилли привел ее в свою новую квартиру. В форме штурмовика, подтянутый и широкоплечий, он расхаживал по комнатам, раскрывал шкафы с одеждой недавних хозяев, включал и выключал горячую воду, показывал холодильник, распахнул даже дверь уборной. А Эмми как зачарованная ходила следом и всплескивала руками. В этот вечер Эмми согласилась выйти за Вилли замуж.

Потом у штурмфюрера родился сын. Ему, как царскому наследнику, салютовали пушки в Копенгагене — немцы в тот день занимали Данию. Вилли вспомнил, как сидел в трюме баржи. Ждали сигнала. Он вспомнил даже свои мысли. Вилли думал тогда о лебенсрауме — жизненном пространстве для великой Германии. Он рассчитывал получить ферму в Дании и мечтал, что на него станут работать датские скотоводы. О том же самом штурмфюрер Гнивке думал и на Украине. Там замечательная земля! Вот где Эмми должна бы качать колыбель его сына… И вот все рухнуло… О, как ненавидел сейчас оберштурмфюрер и русских, и американцев, и англичан — всех, кто разрушил его мечты…

Вилли прошел пешком от станции метро и остановился там, где раньше стоял их дом. Он узнал это место только по уличному фонарю, особой шестигранной формы, да вывеске, рекламирующей сосиски Ашингера. Она каким-то чудом уцелела среди этого хаоса.

На развалинах дома лежало несколько свежих венков, как на кладбище. В кучи щебня воткнуты колышки с табличками, как на огородных грядах тестя, где обозначал он сорта капусты. На картонках и кусках железа уцелевшие жильцы дома написали свои новые адреса. Вилли слышал об этих визитных карточках военного времени, теперь он сам их перечитывал. На дверце от холодильника, которым Гнивке когда-то обольщал Эмму, ее рукой было написано:

«Эмма Гнивке, урожденная Вилямцек, живет…»

Дальше панковский адрес тестя.

Бросив рюкзак на землю, Вилли стоял, пришибленный видом своего разрушенного гнезда. Он уже собирался отправиться в Панков, как вдруг увидел жену, подходившую к развалинам с другой стороны улицы. На Эмме лица не было. Она почернела, осунулась, на лоб свисали нерасчесанные пряди волос. Эмма увидела Вилли, остановилась, не веря глазам, потом бросилась к мужу и затряслась в рыданиях у него на груди. Она что-то бормотала в беспамятстве, но Вилли не понимал. Наконец Эмма подняла голову и сказала:

— В морге не разрешают долго держать. Мы не дождались тебя и вчера его похоронили…

Гнивке попытался ее утешить:

— Фюрер ждет от нас твердости, Эмми… Мы должны стойко переносить наше горе.

Эмма оттолкнула мужа:

— Можешь ты говорить по-человечески, Вилли?! Без фюрера ты не произносишь ни одного слова… Мне надоело это!.. Надоело!

Гнивке пугливо оглянулся. Слава богу — никто не слышал. Рядом никого нет, а те, что копаются в развалинах, заняты своим делом.

— Не нужно так, Эмми… — испуганно заговорил Вилли. — Еще кто-нибудь услышит… Война скоро кончится… Секретное оружие принесет нам победу. На Лондон ночью и днем летят наши фау… Фергельтунг…

Эмма давно об этом слыхала: радио и газеты прожужжали уши. Сейчас упоминание о возмездии только разожгло ее ярость.

— Фергельтунг?! Ты еще говоришь о возмездии!.. Вот оно, возмездие, здесь, а не в Лондоне! Какое мне дело, что там происходит… Ты готов благодарить фюрера даже за смерть собственного сына!.. Как я всех ненавижу!.. Фергельтунг!.. Я помню, как ты распинался о колыбелях… Вот она, колыбель моего мальчика! Фергельтунг… Фергельтунг!..

Эмми истерически кричала, повторяя одно слово. Она не то всхлипывала, не то хохотала, обезумев от горя. Вилли готов был зажать ей рот. Где это видано, чтобы кричали такое на улице!

Вилли почти силой увел жену из развалин. Он глазами поискал такси. Где там! Они подошли к зданию штаба резервных армий. На стоянке было несколько легковых машин. Вилли уговорил какого-то шофера отвезти их в Панков.

Эмми немного пришла в себя. Она сказала:

— Мы потеряли всё, Вилли. Под развалинами осталось и то, что ты присылал…

— Как? И камни, и золото…

— Да, — безнадежно выдохнула Эмми. — Все хранилось в шкатулке. Я, когда приехала из деревни, спрятала ее в ящик, где лежала старая обувь.

Вилли показалось, что земля уходит у него из-под ног. Всю войну он собирал это золото — коронки, зубы, обручальные кольца… Для этого приходилось и самому лазить плоскогубцами в мертвые рты… Вилли Гнивке не был брезглив, но был чистоплотен. Он всегда держал при себе чистый спирт в баночке с притертой пробкой. Прежде чем сунуть золото в мешочек из замши, он погружал его в спирт для дезинфекции… Пропало! Все пропало!..

— Но ты не пыталась искать? — У Вилли зародилась тусклая надежда.

— Нет, разве я могла?! Только вчера мы схоронили мальчика. — Эмми снова заплакала. — Ворочать кирпичи — не женское дело.

Вилли деловито спросил:

— Кого бы нам пригласить на раскопки? Чтобы надежный был человек.

— Не знаю, Вилли… Теперь каждый раскапывает свое добро.

— Но они могут найти и наше!..

Вилли решил сам заняться раскопкой. У него десять дней отпуска. Три прошло. Значит, дней пять в его распоряжении.

Рано утром, вооружившись лопатой и ломом, он отправился на Бендлерштрассе. Было 20 июля 1944 года.

2

В Швейцарии Ганс Бернд Гизевиус чувствовал себя лишь в относительной безопасности. Здесь его тоже могли схватить в любую минуту. Нейтральная страна напичкана гестаповскими агентами. Достаточно Генриху Гиммлеру сказать слово — и его здесь арестуют, отравят, просто убьют из-за угла. Да… после ареста Канариса рассчитывать на чью-либо защиту в Берлине не приходилось.

Адмирала Канариса арестовали в феврале — после той злополучной истории с мюнхенским спекулянтом. Гизевиус считал, что адмирал сам виноват в своем аресте. Нельзя же так безрассудно себя вести! Как раз перед высадкой союзников в Анцио Канарис приехал в Италию. Маршал фон Кессельринг попросил Канариса информировать его о намерениях врага. Есть слухи, что Эйзенхауэр собирается высадить войска в средней Италии. Канарис несомненно знал о предстоящих десантных операциях союзников. Но он заверил Кессельринга, что ни о каком вторжении не может быть и речи. Все это праздные разговоры… А через несколько часов союзные войска высадились в Анцио.

Конечно, адмирал Канарис допустил грубый просчет. Его недруги тотчас же донесли обо всем Гитлеру. Поведение руководителя имперской разведки давно уже вызывало у фюрера подозрение. К этому времени в гестапо накопились против Канариса новые материалы, и Гитлер приказал его арестовать. К счастью для заговорщиков, на место адмирала Канариса назначили полковника Ганзена, он тоже был связан с «верхушечной оппозицией». Ганзен прежде всего отправился к военному прокурору Заку, чтобы выяснить, сколь реальна угроза разоблачения других участников оппозиции. Прокурор не мог сказать ничего утешительного. Больше того, Зак заявил — он уже не может затягивать следствие по делу некоторых лиц, связанных с оппозицией. Зак предупредил Ганзена, что Гиммлер распорядился вызвать в Берлин Гизевиуса.

С этой ошеломляющей новостью и приехал тайно в Швейцарию доктор Штрюнк, директор страхового общества и связной между заговорщиками. Штрюнк на словах передал совет полковника Ганзена — Гизевиусу ни в коем случае не стоит появляться в Берлине. Надо прикинуться больным и лечь в госпиталь.

Штрюнк привез еще одну немаловажную, информацию. Стремительное наступление русских на Восточном фронте изменило настроения некоторых участников «верхушечной оппозиции». Они начинают раздумывать — правильно ли сейчас ориентироваться только на Запад. Россия становится грозной силой в Европе. Может быть, следует искать сближения с русскими. Правда, сторонники этой точки зрения сомневаются — захотят ли русские вести переговоры с представителями военной оппозиции.

Новости были настолько важными, что Гизевиус немедленно отправился к руководителю американской разведки. Для этого следовало принять обычные меры предосторожности. Он кому-то звонил, передавал что-то секретным кодом. Вскоре раздался ответный звонок — Гизевиуса приглашали явиться в условленное место.

Через час «Валет» встретил на улице уже знакомого ему большелобого парня по имени Бен, который и провел Гизевиуса тайным ходом в контору Аллена Даллеса на Херренгассе. Даллес пропустил мимо ушей рассказ своего шпика об угрожавшей ему опасности — просто набивает себе цену, но он заинтересовался новыми настроениями среди оппозиции.

— Кто же именно высказывается за переговоры с русскими? — спросил Даллес.

Гизевиус не мог на это ответить.

— Узнайте и сообщите, — распорядился американец.

На другой день он сам вызвал Гизевиуса для короткого делового разговора.

Даллес стоял и не предлагал сесть собеседнику.

— Вам нужно немедленно отправиться в Берлин, господин Гизевиус, и передать Герделеру или Беку новый план.

Гизевиус побледнел:

— Меня там могут арестовать, мистер Даллес… Я вчера говорил вам…

Даллес холодно поглядел на своего осведомителя. Очень тихо и внятно сказал:

— Господин Гизевиус, не мне вам напоминать, что вы должны быть патриотом своей страны… Новый план передадите от своего имени…

За двадцать четыре часа, минувшие после вчерашней встречи с «Валетом», Аллен Даллес успел проинформировать Вашингтон и получить оттуда инструкции. «Прорусские настроения», как называл их Даллес в своем донесении, вызвали беспокойство в Пентагоне и государственном департаменте. Ведь несколько месяцев назад Даллес сообщал в Штаты о том, что участники «Брейкера» — «верхушечной оппозиции» — готовы иметь дело только с Западом. Вероятно, успех русских под Витебском вызвал колебания в Берлине: может быть, надо и с Москвой вести переговоры?.. Может быть, отказаться от покушения, от переворота, а просто убедить немецких генералов открыть фронт на западе — пусть сражаются только с русскими. Надо заключить сепаратный мир. В этом и заключался новый план Даллеса.

Двенадцатого июля Ганс Гизевиус нелегально приехал в Берлин. Прежде всего он отправился к своему приятелю графу Гельдорфу, старому нацисту и полицей-президенту Берлина. Уж этого-то не заподозрят в измене! Полицей-президент сразу же согласился с новым планом. У него никогда не лежала душа к предложению уничтожить фюрера физически. Это и неприятно и рискованно. Граф Гельдорф вызвался сам поговорить обо всем с новым начальником военной разведки полковником Ганзеном.

Казалось бы, все шло как нельзя лучше, Ганзен тоже одобрил предложенный план, но предупредил, что действовать надо возможно быстрее. Накануне фон Штауфенберг уже пытался произвести покушение. Оно не состоялось из-за того, что на совещании был только Гитлер, Геринг почему-то не приехал, а Штауфенберг намеревался одним ударом покончить и с тем и с другим.

Преемник адмирала Канариса оживился, когда речь зашла о новом плане, исключавшем убийство Гитлера. Ему тоже до тошноты не хотелось этим заниматься. Он рассказал, между прочим, что фельдмаршал Клюге, новый командующий Западным фронтом, прислал в Берлин надежного человека и еще раз подтвердил, что согласен принять участие в перевороте. Это имеет большое значение. На Гюнтера Клюге можно надеяться. В самом деле, куда лучше сразу схватить быка за рога — открыть фронт англичанам и американцам, и баста!

Ганзен предложил Гизевиусу военный самолет. Пусть он слетает в Париж к фон Клюге и Роммелю. Все зависит от них. Ганзен еще раз предупредил — надо торопиться. Фон Штауфенберг просто одержимый — он намерен через два дня повторить покушение. Полковник посоветовал Гизевиусу немедленно встретиться с генералом Беком, а может быть, одновременно и с ним и с Карлом Герделером, который должен стать германским канцлером после переворота.

Генерал-полковника Людвига Бека заговорщики предполагали сделать президентом Германии. На его кандидатуре сходились все почти единодушно. Именно такой генерал, как Бек, должен возглавить военную диктатуру после устранения Гитлера.

Гизевиус сумел посетить Бека на другой день после своего приезда в Берлин. В квартире Бека собрался ограниченный круг заговорщиков. Кроме хозяина, здесь был Карл Герделер, полковник Штауфенберг, начальник управления генерального штаба Ольбрехт, несколько позже приехал Ганзен. Он задержался на совещании в штабе сухопутных сил, и все с нетерпением ждали его появления.

Начальник разведки привез самые последние новости. Они были неутешительны. Молча слушали полковника Ганзена.

— На центральном участке фронта мы снова потеряли по меньшей мере двадцать пять полнокровных дивизий, — говорил Ганзен. — Наших девятой и четвертой армий больше не существует. Они окружены в районе Бобруйска… Отдан Минск. За три недели советские войска продвинулись на несколько сот километров… На их стороне действует по меньшей мере сто тридцать дивизий…

Людвиг фон Бек, нагнувшись над столом, рассеянно вычерчивал на листке бумаги какие-то знаки: ромбы, полукружья, флажки, стрелы.

— Какие же меры предполагает принять генеральный штаб? — спросил он, не отрывая глаз от разрисованного листка. — Что думает фюрер?

Ганзен криво усмехнулся:

— Фюрер запрещает отступать. Но русские лезут вперед вопреки его запрещению… Гитлер снял командующего группой «Центр» фельдмаршала Буша. На его место назначен фельдмаршал Модель. Но это положения не меняет… Наши войска продолжают отходить к старой советской границе…

Гизевиус решил, что сейчас самый удобный момент заговорить о новом плане.

— Надо спасать положение, — сказал он. — Над нами нависает угроза с востока. Фон Клюге и Роммель должны немедленно прекратить сопротивление на западе и заключить сепаратный мир с Эйзенхауэром… Англичане и американцы пойдут на это.

— Вы думаете? — спросил Бек. По его тону нельзя было определить, как он относится к новому предложению.

— Да, я совершенно в этом уверен! — воскликнул Гизевиус. — Надо трезво смотреть на вещи. Оккупация Германии, на мой взгляд, неизбежна. Мы можем только выбрать — кто нас оккупирует. Я предпочитаю Запад. Сепаратный мир позволит англичанам и американцам без боя вступить в Германию и во всяком случае раньше русских оказаться в Берлине… Это лучше, чем безоговорочная капитуляция. А кроме того — нам не придется уничтожать Гитлера…

Предложение Гизевиуса вызвало новые споры. Кто-то спросил:

— А как же будет с Восточной Пруссией, с польским генерал-губернаторством? Вы согласны отдать их русским?

— О нет! Мы немедленно перебросим туда войска из Франции. Поверьте, Черчилль так же, как мы с вами, не любит большевиков.

Штауфенберг негромко спросил:

— А не слишком ли поздно, господин Гизевиус, вступать в контакт с западными державами? Россия становится не менее реальной силой.

Вот уж от кого Гизевиус не мог ожидать возражений! Фон Штауфенберга он считал сторонником западной ориентации. Успехи русских, вероятно, и его сбили с толку.

— Русские сейчас ближе к Берлину, чем Эйзенхауэр, — продолжал полковник Штауфенберг, указывая на карту протезом в черной перчатке. — Это нужно учитывать, господа. Я считаю, что надо начать переговоры с русскими.

— Вы думаете, русские пойдут на это?

— Может быть, если мы устраним Гитлера. — Штауфенберг придерживался крайних мер.

Спор продолжался. Карл Герделер высказался за предложение Гизевиуса, но генерал Бек возразил:

— Мы должны прежде всего освободить армию от присяги Гитлеру, — сказал он. — Без этого многие генералы не станут на нашу сторону. Гитлер должен быть уничтожен.

Гизевиус пытался отстаивать свой план..

Генерал Бек довольно резко перебил:

— Теперь не время затевать дискуссии.

«Людвиг Бек уже начинает чувствовать себя главой государства, — подумал Гизевиус. — Не рано ли?» Возражать он не стал.

Снова говорили о составе правительства. Оставалось неясным — кого же сделать министром иностранных дел. Решили, что все подскажет обстановка. Фон Гассель, бывший германский посол в Ватикане, будет незаменим для переговоров с Западом! Если же придется иметь дело с русскими — больше подойдет фон Шулленбург, бывший посол в Москве.

— При всех условиях, — сказал полковник Ганзен, — мы должны устранить Гитлера, но не нацистский режим. Режим должен остаться неприкосновенным… Кстати, господин полицей-президент, — обратился он к Гельдорфу, — наши правые социал-демократы затевают будто бы переговоры с германскими коммунистами?

— Да, недели три назад они вели такие переговоры. Но все это в нашей власти, — начальник берлинской полиции усмехнулся. — На днях и социал-демократы и коммунисты, которые явились на переговоры, были арестованы гестапо. Сейчас идут массовые аресты и обыски в рабочих кварталах. Мы можем спокойно осуществлять свой план. Красные не смогут воспользоваться переворотом.

Он рассказал о группе социал-демократов, стремившихся примкнуть к оппозиции.

Гизевиус наклонился к Гельдорфу и спросил шепотом:

— Скажи, ты тоже причастен к этим арестам?

— Я же полицей-президент, — неопределенно ответил Гельдорф.

Генерал Бек снова завел разговор: не целесообразно ли привлечь в новое правительство Генриха Гиммлера? Ведь сейчас в Германии около двенадцати миллионов иностранных рабочих. Это пороховой погреб, который может взорваться от крохотной искры… Гиммлер со своими эсэсовцами сможет обеспечить порядок.

И этот вопрос окончательно не решили. Вообще было много нерешенных вопросов. Фон Штауфенберг сказал, что через день на штабном совещании он еще раз попытается осуществить покушение.

Разброд среди заговорщиков встревожил Гизевиуса, но что он мог теперь сделать?

Шестнадцатого июля фон Штауфенберг предпринял новую попытку покончить с Гитлером — третью за последние дни. Он улетел в главную ставку на совещание.

К часу дня заговорщики собрались на Бендлерштрассе в штабе резервных армий. Отсюда было удобнее и безопаснее всего руководить переворотом. Командующий резервными армиями генерал Фромм предоставлял заговорщикам помещение. А полковник фон Штауфенберг был начальником его штаба. Здесь под руками была связь с любым пунктом Германии.

Толпились у телефона. Было договорено раньше, что как только произойдет покушение — из главной ставки немедленно позвонят на Бендлерштрассе. Ждали долго.

Наконец позвонил Клаус фон Штауфенберг. Трубку взял Ольбрехт. Все затаили дыхание. Условными фразами Штауфенберг спросил, как ему быть: Геринг снова не приехал на совещание. Нужно ли действовать?

Геппнер ребром ладони рубанул воздух — действовать!

Генерал Ольбрехт передал мнение заговорщиков — нужно немедленно действовать.

Снова потянулись минуты ожидания… Через четверть часа фон Штауфенберг позвонил еще раз. Он сказал, что когда после разговора по телефону он возвратился в зал, Гитлера там уже не было. И на этот раз покушение не состоялось…

3

Иные слова, как меченые атомы, могут указывать на взаимную связь пока еще не раскрытых явлений. И если бы современные лингвисты заинтересовались происхождением таинственного слова «Валькирия» в новом его значении, они несомненно сделали бы неожиданные политические открытия. Но языковеды, особенно на Западе, обычно далеки от политики, и эти сопоставления не пришли просто им в голову. Тем не менее происхождение названия «Валькирия» могло бы представить для них несомненный интерес.

Этим древнескандинавским словом Черчилль назвал покушение на Гитлера. Британский премьер вообще был мастером на всякие выдумки, когда дело касалось кодированных названий. И каждое название имело вполне определенный символический смысл. Немецкие генералы, замыслившие устранить Гитлера, не могли себе и представить, что наисокровенное слово «Валькирия», которое означает сигнал к правительственному перевороту, придумал глава воюющего против них государства — Уинстон Черчилль.

Валькирии — скандинавские богини войны, направляющие ход битвы по усмотрению бога Одина. Разве это плохое название для плана покушения на Гитлера?! Именно военный переворот в Германии должен изменить ход европейской битвы.

Черчилль остался доволен придуманным названием. Лишь бы его не подвели теперь воительницы — девы, незримо витающие над полем битвы. Но он им поможет! Наступление во Франции подготовлено. Как только раздастся сигнал «Валькирия!», экспедиционные войска ринутся вперед. Но почему так долго нет сигнала? Чего они медлят! Не лучше ли самому в нужный момент быть во Франции. Премьер так и решил — весть о перевороте в Германии он получит на фронте. Отсюда он сможет оперативнее управлять делами. События потребуют молниеносных решений.

Двадцатого июля Уинстон Черчилль на «Дакоте» прилетел в Шербур, который к этому времени был занят американскими войсками. К началу июля Дуайт Эйзенхауэр располагал уже миллионной армией в Северной Франции, у него было многократное превосходство над противником. Но в общем-то дело двигалось пока что медленно. Кое-где в печати появились желчные вопросы. Зачем надо было высаживаться в Нормандии, чтобы потом столько времени топтаться на месте? Но Черчилль хладнокровно относился к критике, он молчал и не обращал внимания на мелкие уколы. Он знал, что делает. «Валькирия» поможет наверстать упущенное и обеспечит политические выгоды.

Сейчас премьера занимало другое. Уже сколько времени Монтгомери никак не мог захватить Кан. Городок этот, сам по себе малозначащий, имел стратегическое значение. Взять его надо было во что бы то ни стало. Помимо всего, это затрагивало престиж британских войск. Взяли же американцы Шербур. Англичанам нельзя отставать.

Вечером 7 июля на мирный французский городок обрушился шквал огня. В течение сорока минут британские летчики сбросили на его кровли две с половиной тысячи тони бомб. Любители средних цифр прикинули — на каждого жителя, включая грудных детей, пришлось по пятьдесят килограммов смертоносного груза.

Линейные корабли «Родней», «Роберт Бельфас» и другие военные суда несколько часов подряд обстреливали Кан из орудий тяжелого калибра. На рассвете три английские дивизии пошли в атаку на городок. Они наступали с трех сторон, но единственным препятствием в продвижении солдат оказались глубокие воронки — авиация явно перестаралась. Гитлеровцы не оказывали сопротивления. Их совсем мало размещалось в городе. Потери немецких оккупантов были ничтожными. А французов, жителей городка, погибло больше двух тысяч.

Впрочем, и в других местах англо-американская авиация не особенно заботилась о последствиях своих бомбардировок. Часто они приносили неизмеримо больший ущерб французскому населению, чем немцам. Французский комитет национального освобождения вынужден был даже обратиться с меморандумом к правительствам Англии и Соединенных Штатов с просьбой соблюдать осторожность, чтобы избежать бессмысленных разрушений и человеческих жертв. Но все оставалось по-старому — бомб не жалели.

Прилетев в Шербур, Черчилль нетерпеливо стал ждать сигнала. Сигнал пришел той же ночью, но не тот. Берлинское радио передало о неудавшемся покушении на Гитлера.

В тот день, 20 июля 1944 года, события в Германии разворачивались стремительно и неожиданно.

С утра полковник Клаус фон Штауфенберг улетел в Восточную Пруссию. Самолет ушел утром, чтобы заранее доставить пассажиров в Вольфшанце. В эти дни Гитлер сам проводил военные совещания в главной ставке. Обычно на совещания вызывали командующих армиями, начальников управлений вермахта, приближенных фюрера. Почти всегда в таких оперативных совещаниях участвовало несколько штабных работников.

Командующий внутренними войсками генерал-полковник Фромм старался возможно реже попадаться на глаза Гитлеру. Поэтому он охотно перепоручал своему начальнику штаба фон Штауфенбергу присутствовать на совещаниях в главной ставке. Генерал-полковник был посвящен в заговор, но, расчетливый и осторожный, он уклонялся от активного участия в оппозиции. Надо посмотреть, как еще все обернется. Фромм будто не замечал, что его штаб на Бендлерштрассе превратился в главный штаб заговорщиков.

Самолет шел на небольшой высоте, и Штауфенберг развлекался тем, что наблюдал за бежавшей внизу тенью. Она скользила по крышам домов, по квадратам полей, пересекала паутину железных дорог, шла по воде. Полковнику надо было рассеяться и отвлечься. Он умел безукоризненно себя держать, гордился своим самообладанием, но все нее и его нервы начинали сдавать. Четвертый раз за последние две недели Штауфенберг предпринимал попытку осуществить покушение на Гитлера. Сейчас он загадал — если тень пройдет вон над тем одиноким хутором, покушение удастся… Ага — удастся! Самолетная тень проутюжила весь хутор.

Штауфенберг удовлетворенно отвернулся от иллюминатора. Кто-то позвал его. Это Хойзингер протягивал ему металлический стаканчик, наполненный коньяком. Офицеры завтракали в самолете. Штауфенберг большим глотком осушил стакан и закусил коньяк лимоном.

— Откуда лимон? — спросил он.

Хойзингер хитровато улыбнулся:

— Надо всюду иметь друзей… Скажи, Клаус, ты долго намерен докладывать?.. Я хотел бы сегодня же вернуться в Берлин.

— Нет, совсем недолго. У меня только основные цифры. Фюрер уже знакомился с материалом.

На сегодняшнем совещании полковник фон Штауфенберг должен был докладывать о том, как идет формирование новых резервных дивизий «фолькс-гренадер» — народных гренадеров из ограниченно годных людей, остававшихся до сих пор вне армии. Гитлер рассчитывал, что эта мобилизация даст ему двадцать — двадцать пять дивизий. Конечно, для этого придется прочистить все закоулки в тылах жесткой метлой. Геббельс уже объявил, что в Германии закрываются все театры, музыкальные и художественные училища, варьете, мюзик-холлы. Студенты, капельдинеры, актеры, билетеры — вся эта веселая команда, умеющая проверять билеты, петь фривольные песенки, играть на саксофонах, никогда в глаза не видавшая автомата, должна была остановить вторжение советских армий в Германию… Полковник фон Штауфенберг скептически относился к идее Гитлера, но выполнял все, что требовалось от начальника штаба резервных войск.

— Ты знаешь, как называют батальоны ограниченно годных? — спросил Хойзингер. — Желудочные батальоны! — Он рассмеялся. — Говорят, старики страдают несварением желудка. Им нужны клистирные трубки, а не оружие…

Штауфенберг тоже так думал, но он промолчал. Хойзингер вызывает на щекотливые разговоры, а потом может донести в гестапо. Он был одним из офицеров, которые готовили «план Барбаросса», и с тех пор его считали штабным специалистом по Восточному фронту. Штауфенберг недолюбливал этого назойливого полковника и старался прекратить разговор. Но Хойзингер не отставал. Он явно томился бездельем.

— Кажется, сегодня будет жарко, — сказал Хойзингер, глядя на озера, нестерпимо блестевшие на солнце.

— Не жарче, чем на Восточном фронте, — мрачно сострил кто-то из военных, но его не поддержали. Опасно отвечать на такие шутки.

Было около одиннадцати утра, когда самолет приземлился на аэродроме близ Вольфшанце и пассажиры отправились к поджидавшим их автомобилям. От бетонированных плит тянуло жаром, как из калориферов. Что же будет позже, если с утра такая жара… Спина, шея, лоб мгновенно стали у всех влажными от пота. Штауфенберг снял в машине фуражку, вытер платком виски и поправил на коленях портфель. Он ни на мгновение не выпускал его из единственной руки.

Кожаный портфель, который так оберегал фон Штауфенберг, по виду ничем не отличался от портфелей всех других штабных офицеров, в таком портфеле каждому из них приходилось возить пачки ответственных и, конечно, совершенно секретных бумаг. С такими материалами нельзя ротозейничать! Поэтому естественно, что никто не обращал внимания на полковника, который, может быть, немного больше обычного следил за своим портфелем. Мог ли кто подозревать, что на самом дне вместительного портфеля Штауфенберга лежит плоская бомба с часовым механизмом. Достаточно снять предохранитель, легким толчком включить механизм, и через несколько минут все окружающие будут разорваны в клочья…

Собрались в подземном бомбоубежище с непроницаемыми железобетонными стенами. Казалось, что вентиляторы только нагнетают зной. Генералы, полковники сидели под низкими сводами, поминутно оттягивали прилипавшие к шеям воротнички и ждали Гитлера. Казалось, что в такой жаре можно свариться заживо. Но вот пришел дежурный адъютант фюрера и попросил всех перейти в картографический кабинет — там немного прохладней. Все охотно приняли такое приглашение. Все, кроме Штауфенберга. Его бомбу пиротехники рассчитали так, что максимальный эффект она могла дать в закрытом бункере с прочными стенами.

Картографический кабинет находился рядом, в просторной деревянной вилле с большими, широкими окнами. «Взрывная волна не даст такой силы, как в бомбоубежище», — тревожно подумал Штауфенберг, но тут же успокоился — пиротехники делали адскую машину с большим запасом разрушающей силы. Полковник уверенно поднялся на крыльцо виллы.

Через несколько минут вошел Гитлер. Не глядя ни на кого, спросил:

— Кто докладывает по первому вопросу?

— Полковник фон Штауфенберг!

Штауфенберг прошел к столу, достал из портфеля нужную папку и заодно незаметно освободил предохранитель. Портфель он поставил на пол, прислонив к ножке стола. Полковник лаконично докладывал обстановку, приводил цифры, отвечал на вопросы, почтительно выслушивал пространные реплики фюрера, потом продолжал говорить снова.

Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда Гитлер, проходя мимо, едва не задел портфель носком сапога. Штауфенберг напряженно ждал. Его: должны вызвать к телефону. Почему не зовут?.. Перед уходом легким толчком ноги он включит механизм.

Наконец дверь отворилась, и бесшумно, как умеют ходить только адъютанты, к нему подошел дежурный и сообщил — господину полковнику звонят из Берлина. У Штауфенберга хватило выдержки спросить разрешения у Гитлера. Фюрер кивком отпустил полковника. Как бы споткнувшись, Штауфенберг ударил носком рычажок, скрытый в углу портфеля, и вышел вслед за адъютантом из картографического кабинета.

Фон Штауфенберг посмотрел на часы. Без восьми минут два. В его распоряжении семь минут. Нет, теперь уже меньше… За то время он должен поговорить по телефону и покинуть ставку. До проходных ворот, где стоит патруль, метров полтораста — двести. Потом машина, самолет… В Берлине он будет засветло.

Фон Штауфенберг повесил трубку и пошел к стоянке машин. Она находилась в глубине соснового бора, за проходными воротами. По дороге полковник встретил генерала Фельдгибеля из управления связи. Он входил в оппозицию и по сигналу «Валькирия» должен был отключить всю связь, чтобы изолировать главную ставку от внешнего мира. Фельдгибель вопросительно взглянул на Штауфенберга.

— Все сделано, — ответил Штауфенберг на его немой вопрос. — Позвоните на Бендлерштрассе…

Штауфенберг прошел мимо, едва замедлив шаг. Ему следовало торопиться. Лучше, если взрыв произойдет, когда он будет уже за воротами.

Усилием воли фон Штауфенберг сдерживал себя, чтобы не смотреть на часы. У ворот он все же взглянул еще раз. Прошло ровно десять минут. В следующее мгновение раздался глухой и тяжелый взрыв. Полковник оглянулся. Взрывная волна вышибла стену картографического кабинета. Летели бревна, рамы, тела людей. Все это в облаке дыма и пыли. Свершилось!

Штауфенберг находился в нескольких шагах от проходных ворот. Метались перепуганные эсэсовцы. Кто-то звонил по телефону. Дежурный пытался задержать Штауфенберга. Не повышая голоса, полковник спросил:

— Разве вы получили распоряжение отменить пропуска или закрыть проходную?

— Нет, таких инструкций дежурный еще не получал. Но ведь произошел какой-то взрыв. Следует принять меры и никого не выпускать.

— Это дело вашего начальника! — высокомерно ответил Штауфенберг. — Вот мой пропуск…

Дежурный эсэсовец козырнул и пропустил фон Штауфенберга. Действительно, у дежурного не было никаких инструкций. Унтерштурмфюрер привык подчиняться…

Фон Штауфенберг благополучно миновал сосновый бор, где располагалась ставка, добрался до аэродрома, сел в самолет и полетел в Берлин. Он был уверен, что с Гитлером покончено.

Но случилось невероятное. В момент взрыва Гитлер стоял в нескольких шагах от портфеля с адской машиной. И тем не менее его только бросило на пол, обожгло, опалило. На какое-то мгновение он потерял сознание. Следом за взрывом наступила могильная тишина. Возможно, она длилась секунду-другую. Потом все, кто мог, бросились к выходу, выскакивали в пролом стены. Стонали раненые, распластавшись лежали убитые. Текла кровь, в воздухе стояла пыль, которая медленно оседала. Несколько бледных, оглушенных взрывом участников совещания кинулись помогать Гитлеру. Рядом с ним лежал мертвый стенограф Бергер, двойник фюрера. Иным показалось, что это Гитлер: так они были похожи. Они лежали рядом, оба откинувшись навзничь, кругом них было пустое пространство — взрыв разметал людей, отбросил расщепленный вдребезги стол. Одна нога Гитлера была подогнута, и острая коленка торчала кверху. Обгорелые брюки превратились в лохмотья.

Гитлер открыл глаза. Он еще не соображал. Потом его блуждающий взгляд остановился на собственной коленке. Ему помогли сесть. Гитлер ощупал ногу, потрогал обгоревшее сукно, и в эту минуту все услышали его голос.

— О, мои новые брюки!.. — воскликнул он.

Ефрейтор-фюрер всегда был обывателем…

4

В половине дня заговорщики собрались на Бендлерштрассе, но они еще долго не знали, что происходит в Вольфшанце — в главной ставке Адольфа Гитлера. Только в начале третьего из ставки позвонил Фельдгибель и передал, что «Валькирия» состоялась… Полковник Штауфенберг только что улетел в Берлин. Подробностей Фельдгибель не передал, а звонить в ставку считали бессмысленным — после покушения связь с главной ставкой была прервана.

Время шло, но пока решительных мер заговорщики не принимали. Ждали, когда в Берлин вступят войска. Тогда за спиной будет реальная сила. Не появлялся еще и фельдмаршал Витцлебен, который должен был возглавить командование сухопутными, воздушными и морскими силами.

Часов около четырех с аэродрома позвонил адъютант Штауфенберга фон Гефтен. Он сказал, что встретил полковника и они вместе едут на Бендлерштрассе. Всем не терпелось узнать главное, и Ольбрехт спросил: как с «Валькирией»? Фон Гефтен без всякого шифра ответил:

— Гитлер мертв…

Теперь-то уж пора было действовать. Позвонили в полицей-президиум и вызвали Гельдорфа. Ему тоже сказали, что Гитлер убит и в стране объявляется чрезвычайное положение. Полицей-президент приехал немедленно вместе с Гизевиусом.

Их встретил, генерал Ольбрехт. Официальным тоном он предупредил Гельдорфа, что власть в стране перешла к армии и господин полицей-президент обязан немедленно осуществить план «Валькирия». Для Гельдорфа это означало — произвести аресты в правительственных кругах. Он собрался выполнять приказание, но генерал Бек остановил полицей-президента.

— Не думаете ли вы, — обратился он к Ольбрехту, — что полицей-президента следует информировать о слухах, которые начинают распространяться?

Генерал Ольбрехт метнул на фон Бека недовольный взгляд.

— При любых обстоятельствах, — сказал он, — мы будем действовать так, как в случае, если бы Гитлер умер. Вам, как главе правительства, надо сделать заявление по радио.

— Как раз об этом я и хочу говорить. Но есть данные, по которым смерть Гитлера не подтверждается. Как могу я в этом случае освободить армию от присяги?..

Дверь широко распахнулась, и в комнату вошел полковник фон Штауфенберг.

— «Валькирия», господа, «Валькирия»!.. — возбужденно воскликнул он. Услыхав последние слова генерала Бека, он резко повернулся к нему. — Гитлер мертв! Это говорю вам я, полковник фон Штауфенберг! Я сам все видел…

— В таком случае надо поставить в известность генерала Фромма, — предложил Ольбрехт. — Приказ о военном положении подготовлен за его подписью, но он об этом еще ничего не знает.

Несколько человек отправились в кабинет командующего внутренними войсками. Фромм уже собирался ехать домой.

— Господин генерал, сегодня днем Гитлер убит в главной ставке, — сказал ему Ольбрехт.

Фромм недоверчиво посмотрел на штабного генерала:

— Откуда вы знаете?

— Звонил Фельдгибель, и прилетел полковник фон Штауфенберг.

— А это мы сейчас проверим. — Фромм потянулся к трубке. — Соедините меня с Вольфшанце…

— Со ставкой нет связи, господин генерал, — предупредил Ольбрехт.

Генерал Фромм ответил:

— Почему нет? Связь работает нормально…

К телефону подошел Кейтель. Фромм спросил его:

— Что происходит в главной квартире, фельдмаршал? В Берлине бродят всякие слухи.

— Ничего особенного, — сказал Кейтель, — все в порядке.

С помощью усилителя слова Кейтеля были слышны во всех уголках кабинета. Ольбрехт казался растерянным.

— Мне сообщили, что фюрер убит, — продолжал выспрашивать Фромм.

— Какие глупости!.. Вообще-то произошло покушение, я сам был в этом зале, но Гитлер жив и только легко ранен… Скажите, кстати, где ваш полковник фон Штауфенберг?..

— Он еще не вернулся, — ответил Фромм.

На этом разговор оборвался.

— Ну? — командующий посмотрел на Ольбрехта и других заговорщиков. — Слухи не подтверждаются…

— Но Штауфенберг уверяет… Позовите его…

Вошел фон Штауфенберг.

— Что вы скажете о смерти фюрера? — спросил Фромм.

— Я сам видел, как был убит Гитлер, — повторил Штауфенберг.

— Вот видите, — сказал Ольбрехт. — В связи с этим я дал сигнал «Валькирия» — сигнал переворота. Вам надо подписать этот приказ. По-моему, он уже отправлен.

Фромм вспылил, ударил кулаком по столу:

— Кто здесь, кроме меня, может издавать приказы?!

— Готовил его полковник Квирингейм, — ответил Ольбрехт.

Вызвали Квирингейма, сотрудника штаба…

А время шло…

Квирингейм подтвердил — да, он подготовил такой приказ.

— Я должен арестовать вас, полковник Квирингейм, — ледяным тоном произнес Фромм. — Сдайте оружие…

Фон Штауфенберг попытался убедить генерала Фромма:

— Генерал, я лично бросил бомбу в Гитлера. Раздался страшный взрыв, и оттуда никто не ушел живым… Подпишите приказ.

Командующий внутренними войсками поднялся из-за стола. Он уже сообразил, как надо вести себя. Фромм сказал:

— Господа, покушение не удалось… Полковник фон Штауфенберг, вы должны покончить самоубийством.

— Ну, этого-то я ни в коем случае не сделаю!.. — ответил фон Штауфенберг.

Генерал Ольбрехт воскликнул:

— Настало время действовать, господа! Иначе Германия навсегда будет потеряна…

— Значит, вы тоже участвовали в покушении? — спросил Фромм, хотя хорошо знал о роли Ольбрехта в заговоре. — В таком случае я арестую вас всех троих.

— Нет, если так, мы сами вас арестуем! — Ольбрехт оглянулся — кому бы отдать распоряжение взять под стражу командующего внутренними войсками. Никого не было.

Он сам запер Фромма в соседней комнате. После этого будущий глава государства Бек спросил Ольбрехта:

— Кому подчиняется здесь охрана, генерал?

— Мне лично.

— И вы думаете, что она будет нас защищать, если придет гестапо?

— Не знаю…

— Готова ли она за нас умереть?

— Этого я тоже не знаю…

— Что же вы знаете, генерал Ольбрехт?

Из соседней комнаты в закрытую дверь стучал Фромм.

— Господа, отпустите меня домой… Под честное слово. — Голос у него был умоляющий.

— А что, может быть, и в самом деле нам его отпустить, — предложил Ольбрехт.

Гизевиус до сих пор не принимал участия в спорах, но сейчас он решительно восстал.

— Ни в коем случае! — зашептал он, чтобы Фромм не мог его слышать, — Ни в коем случае. Фромма нужно немедленно расстрелять. Иначе он всех нас погубит…

Генералы Ольбрехт и Геппнер стали возражать против расстрела. Фромма оставили под арестом. Гизевиус всеми силами пытался активизировать мятежных генералов, но у него ничего не получалось. Было уже шесть часов вечера, но генералы пока ничего не сделали для осуществления переворота. Никто из приближенных. Гитлера не был арестован, Снова заспорили, кому какой пост занимать в новом правительстве. В разгар спора в комнату вошел рослый детина и рявкнул:

— Хайль Гитлер!

Это был знакомый всем оберштурмбаннфюрер Пфифратер, сотрудник Гиммлера, Все замерли — это конец. Но эсэсовец как ни в чем не бывало обратился к Штауфенбергу.

— Клаус, — назвал он его по имени, — можно тебя на одну минуту?

Оба вышли. Вскоре Штауфенберг вернулся один.

— Зачем он пришел? — спросил Гизевиус.

— Он спрашивал, почему я так быстро улетел из главной квартиры. И не могу ли я рассказать подробнее, что там произошло. В гестапо еще ничего не знают о «Валькирии».

— Что же вы ответили?

— Я арестовал его и посадил вместе с Фроммом.

— Надо бы расстрелять, — снова предложил Гизевиус. — Иначе он будет знать все, что здесь происходит.

— Это еще успеется… — возразил Ольбрехт.

Гизевиуса все больше начинала тревожить медлительность генералов. Он предложил Штауфенбергу выделить в его распоряжение группу офицеров, с которой он поедет на Принц-Альбрехтштрассе и там расстреляет Гиммлера, Геббельса — всех, кто не присоединится к новому правительству.

— Но его еще нет, нового правительства, — возразил Штауфенберг. — А Геббельс, должно быть, уже арестован. Я послал к нему командира батальона «Гросс Дейчлянд» майора Ремера. Он исполнительный человек.

Гизевиус решил поехать в полицей-президиум. Может быть, Гельдорф знает, как происходит переворот.

На улице было еще светло. Гизевиус проехал от Бендлерштрассе до Александерплац и не заметил ничего подозрительного. Всюду было спокойно и тихо. Никто из жителей еще не знал о событиях, о назревавшем перевороте Но в полицей-президиуме Гизевиуса огорошил начальник уголовной полиции Небе. Небе сказал, что Гитлер жив и сегодня вечером выступит по радио. А в город уже стягиваются эсэсовские части.

Теперь всё решали минуты. Гизевиус вернулся на Бендлерштрассе. Заговорщики всё еще бездействовали. Взволнованный Ольбрехт сказал, что по радио уже передали о несостоявшемся покушении. Кто бросал бомбу, не сказали. Ольбрехт спросил: есть ли еще возможность отказаться сейчас от переворота?

— Нет, теперь уже поздно, — ответил Гизевиус, а сам подумал: «Кажется, пора отдавать концы…»

Генерал-полковник Бек тоже попросил Гизевиуса заглянуть к нему. Он спросил — не может ли господин Гизевиус написать обращение к народу, которое затем прочтут по радио?

— Так у вас еще нет такого обращения?! — воскликнул Гизевиус. — Но ведь время уходит!..

Раздался звонок, и генерал Бек взял трубку. Звонил Штюльпнагель, генерал-губернатор Франции. Несколько часов назад он получил сигнал «Валькирия» и за это время успел арестовать эсэсовских руководителей в Париже. Войска находятся в подчинении Штюльпнагеля.

Лицо фон Бека расплылось в довольную улыбку. Наконец-то начинают поступать добрые вести! Он спросил:

— А что делает фон Клюге, командующий Западным фронтом?

— Я вас соединю с маршалом, — ответил Штюльпнагель.

В телефон донесся мягкий баритон Клюге.

— Фельдмаршал, — сказал Бек, — вам необходимо открыто выступить против Гитлера. Сейчас это имеет решающее значение.

Клюге ответил что-то невнятное, потом связь прервалась.

— Как не вовремя нас разъединили! — воскликнул Бек.

Но Гизевиус отметил: фельдмаршал не хочет впутываться в это дело. Пора и ему сматывать удочки… Пока не поздно, Гизевиус решил покинуть Бендлерштрассе.

В дверях он столкнулся с Витцлебеном. Наконец-то приехал будущий командующий всеми вооруженными силами. Но Витцлебен тоже проявил нерешительность, — он уверен, что еще рано затевать государственный переворот…

Пока спорили, Гизевиус незаметно выскользнул из штаба, взял машину и поехал к Бранденбургским воротам. Там он отпустил шофера, оглянулся — не следят ли за ним, и пешком пошел на конспиративную квартиру. Он подготовил ее заранее на случай провала.

5

Лет за сорок до тех дней, о которых идет рассказ, в Берлине произошло одно знаменательное событие. Оно вошло в историю анекдотическим примером тупого, бездумного, истинно прусского повиновения любому приказу.

В те годы в германской столице жил сапожник Вильгельм Фойгт, слывший в своем квартале проходимцем и жуликом. Он только что отсидел срок в тюрьме за какое-то очередное мошенничество, но тюрьма ничему не научила продувного сапожника, и он, получив свободу, вновь принялся за свое…

Сапожник Фойгт долго ломал голову, как раздобыть деньги. И все-таки придумал.

Он достал штаны и китель капитана немецкой армии, напялил на себя офицерскую форму и вышел на улицу. Это было в Кепенике — в берлинском пригороде. По улице маршировал взвод солдат во главе с унтер-офицером. Сапожник-капитан остановил взвод и приказал солдатам следовать за собой. Солдаты безоговорочно подчинились — приказ есть приказ. Строем подошли к ратуше, и Фойгт распорядился оцепить здание.

Вместе с унтер-офицером Фойгт вошел в ратушу, арестовал бургомистра и потребовал у него ключи от сейфа. Бургомистр тоже когда-то был в армии, он тотчас же подчинился приказу. Мошенник в капитанском мундире забрал деньги и скрылся. С тех пор слово «кепеникиада» стало символом рабского, слепого повиновения приказу…

Нечто похожее произошло с майором Отто Эрнстом Ремером, командиром охранного батальона «Гросс Дейчлянд». Ремер был исправным служакой и превыше всего ставил приказы начальства. Именно ему и пришлось сказать последнее и завершающее слово в истории неудачного генеральского путча в Германии.

Когда полицей-президент Гельдорф возвратился с Бендлерштрассе, он приказал Ремеру арестовать имперского министра пропаганды доктора Геббельса. Майор подчинился. Он знал, что с начальством не спорят — ему повинуются.

Во главе своих солдат майор Ремер явился к Геббельсу и сказал, что согласно приказу он арестован. Геббельс любезно возразил: вероятно, произошло недоразумение. Он хорошо понимал, что спорить и протестовать сейчас нельзя. Майор ответил, что у него есть приказ и не его дело разбираться в ошибках. Тогда Геббельс спросил:

— Но фюрер-то может отменить этот приказ?

— Да, фюрер, конечно, может отменить приказ, — согласился Ремер.

— В таком случае я соединю вас с фюрером.

Геббельс вызвал главную ставку, попросил Гитлера и передал трубку майору. Ремер и в самом деле услышал голос фюрера. Он вытянулся, как на смотру, и покраснел от напряжения. Гитлер спросил, кто с ним говорит, и Ремер четко произнес:

— Командир охранного батальона «Гросс Дейчлянд» майор Отто Эрнст Ремер…

— В таком случае, — донесся голос Гитлера, — я поручаю вам, майор Ремер, ликвидировать восстание в Берлине. Я предоставляю вам высшие полномочия в империи. Собирайте всех верных людей и действуйте. Доктора Геббельса арестовывать не нужно.

— Яволь! — громко воскликнул майор Ремер.

Он еще некоторое время подержал трубку, но Гитлер уже отошел от телефона.

Геббельс обратился к солдатам с короткой речью и приказал им сейчас же арестовать на Бендлерштрассе всех заговорщиков.

В распоряжении майора не было никакого транспорта, и он пешком зашагал во главе солдат. По дороге он задерживал всех военных и присоединял их к своему отряду.

На Бендлерштрассе Ремер увидел мужчину в нижней рубахе, копавшегося в развалинах дома. Рядом с ним на чугунной решетке висел эсэсовский китель и фуражка. Китель был вывернут подкладкой наружу, и погонов не было видно.

— Ты кто по званию? — спросил Ремер.

— Оберштурмфюрер СС Вилли Гнивке! — отрапортовал тот. — Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — ответил майор. — Именем фюрера приказываю выполнять мои приказания. Становитесь в строй.

И Вилли Гнивке, застегивая на ходу пуговицы кителя, пошел рядом с майором Ремером к штабу внутренних войск на Бендлерштрассе. Майор приказал окружить здание.

А заговорщики и не подозревали, что находятся под арестом. Первым об этом узнал подполковник Гайда. Он намеревался выйти из штаба, но был задержан. Ему приказали вернуться. Подполковник понял, что дело оборачивается совсем плохо. Он участвовал в заговоре, но теперь мгновенно принял решение вновь служить фюреру. Во главе нескольких офицеров он ворвался в комнату, где сидели организаторы путча.

По лестнице уже поднимались эсэсовцы…

— Руки вверх! — скомандовал подполковник и направил револьвер на заговорщиков. Штауфенберг не поднял рук, и Гайда выстрелил. Тяжело раненный Штауфенберг упал в кресло. Генерал Ольбрехт сдал оружие без сопротивления. В это время появился Фромм, освобожденный из-под ареста. Роли переменились. Теперь каждый хотел выслужиться перед фюрером и расправой с виновными вымолить себе прощение.

Вилли Гнивке с майором Ремером вошли в кабинет, когда Фромм пытался отобрать пистолет у генерал-полковника Бека.

— Сдайте оружие, вы арестованы! — наступал Фромм.

Бек сидел в кресле, опершись на подлокотник. Он ответил, не меняя позы:

— Пистолет нужен мне самому…

— В таком случае вы должны застрелиться! Это избавит вас от позора…

— Да, пожалуй, вы правы, — флегматично, сказал Бек. Отстегнув кобуру, Бек вытащил пистолет, приставил его к груди и выстрелил. Но, так же как и Штауфенберг, он был только тяжело ранен.

Вилли Гнивке вынул из его руки пистолет. Фромм продолжал разыгрывать роль человека, подавляющего восстание. Он обратился к заговорщикам:

— Теперь я поступлю с вами так же, как вы хотели поступить со мной!.. Где этот Гизевиус, который собирался меня расстрелять? — Фромм поискал глазами Гизевиуса. Но его давно уже не было. — У вас есть еще несколько минут, чтобы написать последние письма… — Фромм посмотрел на генерал-полковника Геппнера, понуро сидевшего в углу. — Может быть, и ты хочешь застрелиться?..

— Нет, — мрачно ответил Геппнер.

— Дайте мне пистолет, — едва слышно произнес тяжело раненный Бек.

Генерал Фромм кивнул оберштурмфюреру, который все еще держал пистолет Бека:

— Дайте…

Бек с усилием нажал на спуск, Раздался выстрел, и генерал-полковник повалился на пол.

Фромм исчез в соседней комнате. Вскоре он возвратился с листком бумаги и торжественно прочитал приговор военно-полевого суда. Суд состоял из одного Фромма. Он торопился убрать свидетелей. Именем фюрера командующий внутренними войсками германского рейха провозгласил:

— Полковник генерального штаба Мерц Квирингейм, генерал Ольбрехт, лейтенант Вернер фон Гефтен и человек, имя которого я не решаюсь больше произносить, — Фромм уничтожающе посмотрел на Штауфенберга, — присуждаются к смертной казни… Приговор исполнить немедленно…

Майор Ремер понял — этим делом придется заниматься ему самому. Приговоренных вывели во двор. Фон Штауфенберг не мог стоять на ногах. Его волоком стащили по лестнице. Вилли хотел пристрелить его, но майор запретил.

— Во всем должен быть порядок, — сказал Ремер. — Поезжай на кладбище и распорядись, чтобы сторож зарыл их где-нибудь подальше…

— Яволь! — ответил Гнивке.

Во дворе штаба внутренних войск раздались четыре выстрела. Они прозвучали глухо, точно в колодце…

Было за полночь, когда Вилли в сопровождении какого-то фельдфебеля и двух солдат, выделенных майором в распоряжение Гнивке, отвез трупы на кладбище.

Кладбищенский сторож спал, когда к нему ввалились эсэсовцы. Он оделся, хмуро выслушал распоряжение и пошел за лопатой. В это время вдруг заговорило радио. Диктор объявил, что сейчас выступит Гитлер. Вскоре раздался его голос.

— Провидение сохранило меня невредимым, чтобы продолжать дело победы, — говорил Гитлер — Я выступаю сегодня, чтобы вы услышали мой голос и убедились, что я жив и здоров… Бомба, подложенная Штауфенбергом, взорвалась в двух метрах от меня с правой стороны. Я невредим, не считая царапин, синяков и ожогов…

Видимо, Гитлеру было трудно говорить. Он запинался, делал паузы, но все узнали его голос — говорил Гитлер. Узнал голос Гитлера и Уинстон Черчилль, прилетевший в Нормандию, чтобы там принять сигнал «Валькирия». Премьер был обескуражен постигшей его неудачей.

Слушал выступление Гитлера и британский агент «Валет», укрывшийся на конспиративной квартире американского резидента, директора страхового общества Штрюнка. Гизевиус переживал тяжелые дни — что, если гестапо откроет его убежище?! Но американский покровитель позаботился о полезном ему агенте. Через некоторое время сотрудники Аллена Даллеса переправили «Валета» в Швейцарию. Даллес снабдил его подложными документами.

Глава третья

1

После трагедии в Аджи-мушкайских каменоломнях, участником которой оказался капитан Занин, он несколько недель провалялся в каком-то госпитале при румынской части. Может быть, то обстоятельство, что попал он в плен к румынам, да недюжинное здоровье Николая и спасло его от смерти. Худой, изможденный, к тому же тяжело раненный, он пластом лежал на узкой койке и часами глядел в потолок. Он был тогда беспомощнее ребенка, и доктор румын с сомнением покачивал головой — дотянет ли этот русский до утра… Но русский выжил.

Сердобольные санитары, из бессарабских крестьян, кормили Николая фруктами, и это, вероятно, помогало лучше всяких лекарств. Русский капитан на глазах поправлялся и набирался сил.

Зимой сотрудник полевой жандармерии приказал передать всех раненых военнопленных в распоряжение немецких властей. Их отправили в Симферополь, в тюрьму. Отсюда и начались скитания Николая Занина.

Еще в госпитале, когда сознание было так нестойко и непослушно, Николай силился вспомнить фамилию какого-то древнего славянского князя. Он где-то читал о нем. Фамилия ускользала, но слова его, призыв к дружине остался в памяти: «Станем крепко, не озираясь назад… На ратном поле, братья, забудем жен, детей и дома свои…»

В бреду, в забытьи Николай спорил с князем — нет, нельзя забывать ни жену, ни детей, ни дом свой… Нельзя, как бы тяжело ни было на войне… Как же иначе!.. Разве забудет он Веру, Маринку… Он всегда с ними… Так было в финскую, так было в Аджи-мушкае, в холодном мраке… Князь неправ! Как же его называли?.. Ага, вспомнил — Мстислав Удалой!

Николай искал новые аргументы в споре с Мстиславом, который стоял на своем — в битве все помыслы устреми на врага… Так это и не так. Враг потому и становится врагом, что хочет отнять дом твой, родину, разлучает с семьей… Как же забыть их?.. Вот Андрей Воронцов… Теперь он пропал без вести, может погиб. Андрей хотел забыть жену Зину, и не мог… Сколько это отнимало сил… Он стал замкнутым, нелюдимым…

Князь Мстислав возражал, — у Воронцова иное… Как раз Андрею легче бы воевалось, забудь он семью… Откуда Мстислав знает старшего политрука?.. Нет — Николай не мог согласиться с князем — во всем виновата Зина. Она жестока к Андрею… Обыватели все жестоки, — ответил Мстислав. Значит, Зину он тоже знает… Как убедить князя, что он неправ?!

Николай метался на койке, и румын санитар менял ему компресс. Раненый утихал на некоторое время, потом все начиналось снова…

После, когда Николай стал поправляться, он забыл спор в бреду, как забывается сон. Но в тюрьме в Симферополе Занин вдруг вспомнил, как спорил он с древним славянским князем. На эти мысли его навела надпись в камере. Вероятно, автора ее не было в живых. Строки письма, начертанные на стене чем-то острым, залезали на другие надписи, имена, даты, но Николай все же прочитал его до конца. В последних мыслях отец обращался к сыну, к семье.

«Я ухожу с этого света, — читал Николай, — Я не виню тебя, мальчик мой, хотя ты стал причиной моей гибели. Если бы ты не сказал об оружии, я был бы еще с вами, мои дорогие. Прощайте, любимые!»

Николая потрясла эта тюремная надпись. Как трагически уходил человек из жизни, уходил боец, преданный по недомыслию сыном! И уходя, он вспоминал близких… Николай готов был вновь вступить в спор с князем Мстиславом. Нет, никогда не уйдут из сердца родные, близкие люди! Они помогают пережить то, что кажется сверхчеловеческим.

Запомнилась Николаю и встреча в пути, которая тоже помогла выстоять, выдержать… Из Симферополя эшелон с пленными гнали на запад. Состав тянулся по Украине, и на каждой станции к поезду выходили женщины, скорбные, с озабоченно ищущими глазами. Они подходили к вагонам и, если охрана не отгоняла, разноголосо кричали:

— Зеленогайский есть кто?!

— Про Степана Гнатенко никто не слыхал?

— Нет ли с Васильевки… Екатериновки?..

По этим возгласам пленные узнавали, где они едут, — станции были разбиты и не на всех сохранились названия. Да много ли и увидишь из окна товарного вагона, к которому тянутся десятки голов и рук.

В Запорожье стояли особенно долго. Как и на других станциях, вдоль вагонов ходили женщины. Слышались их тоскливые, безнадежные голоса:

— Запорожских никого нет?.. Ивана Завдорожного никто не знает?..

Николай протиснулся к окошку. Рядом с ним был морячок, плененный под Севастополем. Поезд стоял на дальних путях, и совсем рядом торчали разваленные сараюшки, обитые ржавым железом. Неподалеку остановились мужчины в залосненных ватниках и молча глядели на пленных. Было здесь несколько подростков и женщин. Черноморец подтянулся к окошку, протиснул голову и спросил:

— А что, деды, тельняшку на хлеб не сменяете?

— Что ж, можно, если дозволят, — ответили из толпы.

— Ну как, позволишь? — Моряк с трудом повернул голову к полицаю, охранявшему пленных.

— А мне-то что, — безразлично ответил полицай, — меняйтесь.

Минут через пятнадцать двое мастеровых вернулись с буханкой хлеба. Они торопливо отдали хлеб, взяли тельняшку и мгновенно исчезли. Тут же рассеялись и остальные.

Состав уже тронулся, когда принялись делить хлеб на маленькие, в спичечный коробок дольки. Моряк резал хлеб самодельным ножом из кровельного железа.

— Стоп!

Нож звякнул, наткнувшись на что-то твердое. Моряк разломил буханку и обнаружил внутри ее обломок ножовки. На бумаге, в которую была завернута пилка, что-то написано. Черноморец прочел: «Помогаем, чем можем. Рабочие Запорожья».

Моряк не мог скрыть своей радости.

— Вот это наши! — восторгался он. — Кремни, а не люди! Ловко придумали. — Черноморец сидел на полу и ногтем пробовал пилку. — Пойдет. Ей самого черта можно перепилить… Сегодня и начнем.

— Не шуми больно, — предостерег моряка сосед. — Люди бывают разные…

Но восторженный черноморец не остывал. Принялись обсуждать, как осуществить побег. Моряк готов был начать хоть сейчас. Нашлись трезвые голоса — бежать надо в лесистых местах. В степи переловят, как куропаток. Но прорезать пол решили начать той же ночью.

Побег не удался. Кто-то предал. Утром на полустанке в вагон ввалились полицаи и немецкие вахтманы. Перед тем пленных водили в уборную. Вахтманы сразу бросились к моряку, избили его, но ничего не нашли. Избили и других, обшарили весь вагон. Пилку нашли затиснутой в расщелину между обшивкой и дверью. Обнаружили в полу распиленные доски. Допытывались, кто виноват. Но все молчали. Весь вагон оставили на сутки без пищи.

Еще дважды пытался бежать из плена Николай Занин, и все неудачно. На третий раз это произошло уже в сорок четвертом году.

Шталаг, лагерь военнопленных, находился в Южной Польше, недалеко от Ченстохова. С весны до середины лета пленные работали в имении помещика фон Шернера, брата какого-то немецкого генерала. Помещик переселился на польские земли из Померании. По своим полям он разъезжал в высокой двуколке, запряженной чистокровным вороным скакуном. Шернер хвастался, что скакун достался ему из конюшен пана Комаровского, имение которого было где-то за Краковом. Кавалерийский полковник исчез во время молниеносной войны с Польшей, а его конюшню немедленно разобрали военные. Генерал Шернер прислал брату в Померанию скакуна как трофейный подарок.

Жили пленные в кирпичной людской с толстыми стенами и узкими, похожими на бойницы оконцами. По совету военного представителя, помещик сделал на окнах кованые железные решетки. На работу пленных гоняли под охраной. Спали они вповалку, голодали, работа была тяжелая, и все же пленным жилось здесь несравнимо лучше, чем в лагере.

Однажды к помещику приехал в гости немецкий полковник. Был вечер, и пленные сидели перед домом, отдыхая после работы. Иные уже укладывались спать. Несколько человек негромко пели. Из господского дома вышел фон Шернер с женой и гостем-полковником. Пленные встали, переводчик сказал, нещадно коверкая русские слова:

— Господину оберст нравится ваша пенья… Испольняйте ему «Вольга, Вольга, мат роднайа…»

Пленные молчали.

— Ну?.. — ждал переводчик. — Господин оберст обещайт по одной сигарета на каждый певетц…

Пленные молчали. Полковник начал багроветь. Вдруг из толпы пленных выступил пожилой солдат, заросший густой щетиной. Занин узнал его — Егорин, недавно присланный в их команду. Солдат сдержанно кашлянул и сказал:

— А что, ребята, раз господин полковник интересуется, споем давайте… Опять же сигареты на земле не валяются…

Егорин еще раз кашлянул и затянул песню, но его никто не поддержал. Он запел один, надтреснутым, срывающимся голосом, окруженный молчаливым презрением пленных. Певец смутился и замолчал, едва закончив первый куплет. Растерянно оглянулся:

— Ну что ж вы, ребята, давайте подпевайте…

Полковник достал из портсигара сигарету и бросил к ногам Егорина.

— Премного вам благодарен!.. Данке шон! — залебезил Егорин.

Немцы повернули к дому, а певец нагнулся за сигаретой. Кто-то пнул Егорина в зад. Он повернулся к обидчику, но тут же получил удар в ухо.

— За что вы, ребята?! Не тронь, кричать буду, — Егорин весь сжался, втянул голову в плечи и заслонил локтями лицо, ожидая ударов. Но здесь его больше не тронули.

— Это тебе, чтобы не курвился… Артист!

— Гляди, как взъершился!.. Видать, не впервой достается за такие дела…

Егорин побрел в людскую, трусливо озираясь… Ночью Егорина снова избили, накинув на голову чью-то шинель Он долго ходил с большим синяком под глазом.

Вскоре команду вернули в лагерь.

Вероятно, урок, преподанный Егорину, прошел для него даром. Через несколько дней он вызвался добровольно участвовать в экзекуции — двум военнопленным дали по двадцати пять гуммов. Егорин наносил удары старательно, явно выслуживаясь перед лагерным начальством. Он сам отсчитывал удары. После каждого взмаха резиновым шлангом на спине парня вспыхивали багровые полосы. Парень лежал на скамье, крепко стиснув зубы, и жмурился в ожидании следующего удара. Казалось, что это ожидание страшнее самого удара. А Егорин неторопливо считал:

— Двадцать два… Двадцать три… Двадцать четыре…

Бледный, с бисером пота на исхудалом лице, парень сам встал со скамьи, натянул штаны и шагнул в строй. Здесь он покачнулся, но его поддержали товарищи.

Егорин жил в том же бараке, где Николай Занин. Ночью тайный военный трибунал судил предателя. Стояла такая темень, что нельзя было разглядеть руки, поднесенной к лицу. Все сидели на нарах, а председатель и два заседателя на табуретах возле стола. В дверях дежурил патруль. Было так тихо, что даже дыхание собравшихся людей казалось слишком громким. Председательствовал Николай Занин.

— Подсудимый Алексей Егорин здесь? — из темноты спросил он.

— Здесь.

Егорин стоял перед трибуналом, и двое держали его за руки. Эти двое чувствовали, как противно, по-собачьи, дрожит всем телом подсудимый.

— Пострадавшие здесь? — снова спросил Занин.

— Лежат в четвертом бараке, не могут подняться.

— Военный трибунал будет рассматривать дело в отсутствие пострадавших, — сказал Занин. — Товарищ обвинитель, доложите суть дела.

Послышался шорох, обвинитель шагнул в темноте и негромко заговорил.

— Подсудимый Алексей Егорин, — раздался голос, — запятнал свое имя позором предательства. Он, как презренный палач, поднял руку на своего товарища. Егорин Алексей стал пособником наших злейших врагов — фашистов.

Обвинитель добавил, что Егорину уже делали предупреждение, когда он один из всей команды вызвался петь для немцев. Пусть теперь трибунал скажет свое слово.

Голос у обвинителя был с хрипотцой, обладатель его, видно, напрягал силы, чтобы его было слышно во всем бараке. Но и без этого в темноте слышался каждый шорох.

Занин спросил:

— Подсудимый, вы признаете себя виновным?

— Бросьте вы, ребята, комедию играть… Поговорили — и будя. — Егорин все еще не принимал всерьез заседания трибунала.

— Подсудимый Егорин, отвечайте трибуналу — признаете ли вы себя виновным. — Голос Занина прозвучал резко и сухо.

— Ну признаю, признаю… Не я, так другой кто стал бы бить, раз назначено… Я старался легонечко…

— Есть желающие защитить подсудимого? — Занин помолчал.

Желающих не было. Откуда-то с верхних нар послышался голос:

— Вопрос можно?

— Можно, если по существу…

— Конечно, по существу… Егорин, ты первый раз провинился перед советским народом?

— Ей-богу, ребята, впервой!.. Винюсь я перед вами! — голос у Егорина был робкий, молящий.

— А ты в Славутском лагере был? — Это спросил опять тот же голос с верхних нар.

— Как же, в Славуте был и во Владимир-Волынском был…

— А ты забыл, как в Славуте такими же делами занимался?.. У людей до сих пор твои рубцы… У, нечисть!..

— Винюся я, товарищи!.. По своему неразумению делал…

Егорин грохнулся на колени. Его снова подняли. Из разных концов барака раздались суровые голоса:

— Гусь тебе товарищ иль Гитлер!

— Ишь ты, овечкой прикинулся!

— Выноси приговор, трибунал! Хватит с ним цацкаться!

— Если вопросов нет, разрешите мне сказать несколько слов, товарищи, — заговорил Занин. — Сейчас военный трибунал вынесет свой приговор. Он будет суров, потому что живем мы с вами, товарищи, в суровое время…

Николаю Занину вдруг захотелось сказать очень много своим товарищам по несчастью, по плену, людям, которых он сейчас не видел, но которые жадно ловили каждое его слово. Ему захотелось сказать о долге советского человека, об ответственности перед народом и семьями, перед партией, членом которой он оставался, хотя у него, как и у многих, не было теперь партийного билета. В душе Николая поднималась такая ярость к этому мозгляку, лишенному совести, чести советского человека…

— Как ни горько признать всем нам, — говорил он, — плен это не доблесть, не подвиг… Плен — позор для солдата, для воина Красной Армии. — Николай остановился, словно в раздумье, и добавил: — Позор или несчастье… в любом случае это большая трагедия. Это говорю вам я, такой же пленный, как и все сидящие здесь… И главное теперь в том, как смыть наш позор, как сохранить достоинство советского гражданина. Только борьбой, стойкостью, верой в близкое избавление должны быть наполнены наши дни в плену. Чтобы открыто и честно могли мы посмотреть в глаза народу, своим отцам, детям, женам и матерям… Тут перед нами стоит предатель. Нет ничего отвратнее, грязнее его преступления. Мы сами вынесем ему приговор именем советского народа. Так будет с каждым, кто нарушит долг и в своей подлости станет пособником врага… Здесь, в фашистском шталаге, в окружении врагов, мы судим предателя своим судом, по своим законам, и в этом, товарищи, наша сила!.. Сейчас трибунал объявит свой приговор.

Николай обратился сначала к одному, потом к другому члену трибунала.

— Смерть, — сказал первый.

— Смерть, — ответил другой.

Занин сказал в темноту:

— Именем закона военный трибунал приговаривает предателя Алексея Егорина к смерти…

Наутро Алексея Егорина нашли мертвым под нарами… Суровы законы военного времени…

В шталаге несколько раз бывали побеги. Иногда беглецам удавалось скрыться. Во всяком случае, их дальнейшая судьба была неизвестна. Но часто избитых, истерзанных беглецов привозили обратно, и они стояли на жаре до вечера, повернутые лицом к стене, пока их не уводили на виселицу. Если бежавшего убивали на месте, труп его привозили в лагерь для устрашения пленных, для подтверждения незыблемого факта — побег из лагеря равносилен смерти. Порой, когда побег удавался, эсэсовцы шли на обман — выставляли у ворот какой-то труп и утверждали, что это тот, кто пытался бежать из лагеря. Но побеги военнопленных все-таки не прекращались.

Николаю Занину с его группой пришлось бежать раньше намеченного срока. Потому и бежали лишь впятером.

В то время бои шли где-то за Витебском, но лагерь военнопленных уже готовили к эвакуации. Первым узнал об этом писарь из канцелярии и в тот же вечер рассказал по секрету другим. Пленных собираются гнать пешком в Германию. Ясно, что убежать с этапа будет почти невозможно.

Утром следующего дня посылали машину за дровами для кухни, лесосека находилась недалеко от лагеря. Бежать оттуда тоже не просто. Рассчитывали лишь на машину.

С шофером и солдатом-эсэсовцем справились легко. Убитых бросили в кусты, водителя облачили в немецкую одежду, и машина на полном ходу пошла к словацкой границе. Поляки батраки из имения фон Шернера рассказывали, что в горах, в Моравских Бескидах, есть словацкие партизаны. Они знали даже название отряда — «Чапаев».

Ехали по направлению к имению Шернера, по знакомой роге. Но часа через полтора машину пришлось оставить — вышел бензин. На горизонте поднимались хребты невысоких ор. Беглецы столкнули грузовик под откос, сошли с дороги и глухой тропой поднялись в горы. Их было пятеро, и на всех одна винтовка да пятнадцать патронов…

2

Казалось бы — что еще надо этому русскому!.. Он не так уж много работал в пуговичной мастерской и каждое утро получал свою кружку кофе. Конечно, кофе не настоящий, но разве в лагерях пленных поили натуральным кофе?.. Просто Андрей оказался неблагодарным, как все остарбейтеры…

Господин Мюллер чувствовал себя чуть не благодетелем Андрея. И вот русский подвел его, сбежал из пуговичной мастерской… Вечером он прибирал в мастерской, а наутро его не оказалось ни в каморке, ни во дворе. Пропал, будто в воду канул.

Мюллер ждал до вечера, потом до утра следующего дня и наконец вынужден был заявить в полицию. Хорошо, что вовремя это сделал. Иначе Мюллеру не миновать бы больших неприятностей…

Недели через полторы после того, как исчез Андрей, в мастерскую нагрянули гестаповцы. Сначала они выспрашивали у хозяина — куда девался остарбейтер, направленный к Мюллеру через биржу труда… В том-то и дело, что Мюллер не знал этого — он же сам сообщил в полицию о побеге.

Агенты гестапо прошли в каморку, где жил Андрей, переворошили ее сверху донизу и здесь-то, к неописуемому ужасу владельца мастерской, обнаружили неплотно уложенную половицу… В тайнике ничего не нашли, кроме обрывков бумаги, запачканных типографской краской. Но и этого было достаточно.

Гестаповцы завели следствие и долгое время тягали Мюллера и рабочих его мастерской на допросы в панковское отделение гестапо.

На допросах следователя больше всего интересовали связи бежавшего остарбейтера — с кем он встречался, кто у него бывал и как часто он покидал мастерскую.

Пауль Мюллер впервые покривил душой перед властью. Сначала он хотел рассказать все как было, но зачем же станет он подводить фрау Герду, вдову покойного брата, зачем доставлять неприятности самому себе… Хозяин пуговичной мастерской утаил от гестапо, что бежавший русский был знаком с восточной работницей, которая жила у фрау Вилямцек.

Из чувства самосохранения Мюллер скрыл также и то, что Андрей частенько покидал мастерскую. Если об этом узнают, ему, Мюллеру, не поздоровится. Хозяин должен помнить инструкцию…

Само собой разумеется, что Пауль Мюллер не сказал в гестапо и о разговорах, которые он вел с остарбейтером. За один такой разговор припишут государственную измену и упекут в лагерь за колючую проволоку…

Бывало, что Пауль Мюллер, терзаемый неприятными известиями с фронта, заходил в каморку Андрея и спрашивал, что думает русский о последнем наступлении советских войск… Иногда он с шутливым видом задавал Андрею вопрос: что, если русские в самом деле придут в Берлин? Что тогда будет?.. Андрей уклонялся от таких разговоров, а хозяин мастерской неизменно заканчивал их одной и той же фразой:

— Мы с тобой будем помогать друг другу… Сейчас я тебе, а потом ты мне — если придут ваши… Хорошо?.. Как это говорят у вас — интернациональная солидарность!..

Мюллер хлопал Андрея по плечу и хохотал, словно только что придумал смешную штуку. Но на самом-то деле Мюллер начинал подумывать об этом очень серьезно. Всякое может случиться…

Поди-ка теперь расскажи обо всем этом в гестапо… На допросах хозяин пуговичной мастерской молчал и опасался, как бы следователь, упаси бог, сам не узнал обо всем этом…

Потом вызовы в гестапо прекратились, и неприятности стали понемногу забываться. Их заслонили другие события. И вдруг Пауля Мюллера опять пригласили в гестапо. На этот раз ему показали целую кучу фотографий. Следователь раскинул их, как карты на игорном столе. На каждой фотографии стоял номер. Он спросил — не узнает ли господин Мюллер среди этих людей на портретах Андрея.

Да, владелец пуговичной мастерской узнал остарбейтера. Вот его фотография, худощавый, с проницательными глазами и ямочкой на подбородке. Попался, голубчик!..

Следователь не опроверг, не подтвердил восклицания Мюллера. Он поблагодарил его и отпустил домой.

Когда Мюллер вышел, следователь позвонил куда-то по телефону.

— Наши предположения подтверждаются, господин штурмбаннфюрер, — сказал он, разглядывая фотографию. — Мюллер опознал бежавшего под номером двадцать семь… Возможно, это и есть Андрей Воронцов, которого не могли задержать в Ораниенбурге.

— Где его арестовали? — спросил штурмбаннфюрер.

— В Лейпциге во время облавы.

— Он дает показания?

— Никак нет, господин штурмбаннфюрер… Разрешите вызвать к себе?

— Допросите как следует сами, но так, чтобы остался жив… Он нам понадобится…

— Яволь!.. — Чиновник-эсэсовец повесил трубку.

Это был тот самый следователь, который вел дело подпольной организации иностранных рабочих, раскрытой в лагерях Ораниенбурга. Почти всех арестованных суд приговорил тогда к смерти. Остальных отправили в Маутхаузен. Что сталось там с ними, следователя не интересовало. Жаль только, что не остался в живых Садков — он бы сейчас пригодился. Садков — единственный, кто давал показания. Он и назвал тогда фамилию Воронцова.

Следователь поручил секретарю достать из архива дело Богдановой, Калиниченко и других, а сам позвонил в Лейпциг. Ссылаясь на приказание штурмбаннфюрера, он распорядился немедленно доставить арестованного, который на фотографии значится под номером двадцать семь…

Андрея арестовали случайно, во время какой-то облавы на вокзале в Лейпциге. При нем ничего не было, даже документов. Это и вызвало у патруля подозрение. Хорошо, что Андрей был один и за ним не потянулся хвост новых арестов. Случись все на десяток минут позже, гестаповцы захватили бы Франца, которого в тот день Андрей дожидался на лейпцигском вокзале.

Когда Андрея и еще десятка полтора арестованных уводили с вокзала, он увидел в толпе на тротуаре Франца. Они встретились взглядами. Вилямцек тут же вскочил в подошедший трамвай. Значит, Франц в безопасности… О себе Андрей не тревожился. Кто может узнать его? Против Андрея Синодова, как назвался он в Лейпциге, у гестаповцев нет ни каких улик. Может быть, только то, что он русский.

Путешествие в тюремном вагоне из Лейпцига в Берлин тоже не вызвало, беспокойства — вероятно, пошлют в рабочий лагерь. Ну и пусть. Андрей вспомнил украинскую пословицу: «С мужика не разжалуешь»… Какая разница быть остарбайтером в рабочем лагере или в пуговичной мастерской… Но в Берлине Андрея Воронцова с вокзала повезли в следственную тюрьму на Лертерштрассе.

После того как Андрей узнал о провале организации в Ораниенбурге, он долго ломал голову — кто мог выдать Галину Богданову, Калиниченко, Садкова, веселого француза Симона?.. Андрей не находил ответа. На всякий случай с Францем Вилямцеком они решили некоторое время не встречаться. Увиделись только в середине лета, и Вилямцек рассказал, что провал в Ораниенбурге совпал с волной арестов, проведенных гестапо среди немецкой интеллигенции. Как раз перед тем полиция напала на след Гроскурта, Хавемана и других членов организации «Европеише унион». Скорее всего, гестаповцам удалось раскрыть связи организации с иностранными рабочими.

Франц снова начал довольно часто появляться в пуговичной мастерской Пауля Мюллера. Он раздобыл недостающие части к ротатору, и работа пошла быстрее. Иногда за ночь удавалось отпечатать несколько сот листовок. Печатались они на немецком языке, и Андрей переправлял их с помощью Груни к жене Франца Вилямцека. Фрау Эрна стала теперь заправским конспиратором… С Груней они стали такими друзьями — водой не разольешь!..

Перед третьей годовщиной войны, в середине июня, Франц принес восковку с текстом листовки и флакон типографской краски. Андрей торопливо сунул все это в карман. Обычно он читал тексты в своей каморке, заперев дверь на задвижку. Но Франц сказал:

— Эти листовки для советских людей…. Прочитай…

Они сидели в разбитой сторожке, рядом с железнодорожной насыпью. Здесь было очень удобно встречаться — близко от мастерской и кругом целый лабиринт закоулков.

Андрей принялся читать. Было еще светло, но слепые буквы сливались на восковой бумаге.

— Подложи что-нибудь темное, — посоветовал Франц.

Но Андрей уже приспособился и все с большим интересом читал листовку. Русские слова были написаны латинским шрифтом. Видимо, не оказалось другой машинки. Первая строчка крупными буквами:

«К пленным красноармейцам, к восточным работницам и рабочим!

Гордые за наш класс, мы, немецкие рабочие, восхищаемся усилиями и стойкостью русского народа».

Андрей прочитал это, и горячая волна захлестнула его. Он оторвал глаза от восковки, посмотрел на немецкого подпольщика, хотел что-то сказать, но Франц прервал:

— Читай, читай… до конца…

«Революционные рабочие Германии, — читал Андрей, — чувствуют себя братски связанными со всеми иностранными рабочими, особенно с вами, русские товарищи. Где только возможно оказывать совместное сопротивление фашизму, мы организуем его и помогаем вам. Настало время трубить сбор. Как и прежде, мы призываем: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Под листовкой стояла подпись: «Революционные рабочие Германии».

Андрей опустил на колени восковку.

— Так вот она, пролетарская солидарность! Вот она, антифашистская коалиция народов в действии!

— Что ты скажешь? — спросил его Франц. — Мы хотим распространить листовку в третью годовщину войны…

Вместо ответа Андрей порывисто сжал руку своего товарища. Франц, усмехнувшись, сказал:.

— Я не забыл того разговора, Андрей. Это взяло меня тогда за живое. — Он повторил горькую фразу, сказанную когда-то Андреем: — «Мы всегда слишком верили в сознательность германского рабочего класса»… Поверь, Андрей, мы еще докажем, на что способен германский рабочий класс…

В тот же вечер Франц рассказал Воронцову о том, что происходит в подпольной Германии. Он словно приподнял перед его глазами мрачную завесу, и там вдали Андрей увидел проблески света… Нет, фашизм — это только временно. В Германии есть не только эсэсовцы, здесь есть люди, готовые идти на смерть в борьбе против гитлеровского режима. Вот один из них — Франц Вилямцек, человек сложной и запутанной судьбы. Жаль только, что их так мало — людей интернационального долга. Андрей высказал эту мысль вслух.

— Гитлер истребил наши партийные кадры, — ответил Франц, — а иных, вроде меня, заставил надолго уйти в себя. Ведь сначала он бросил в концлагеря германских коммунистов, профсоюзных функционеров. Многие и сейчас еще там.

Франц подумал о Кюблере. Вот с кем хотел бы он познакомить Андрея.

— Я тебе рассказывал о Кюблере. Он в Бухенвальде Во всех лагерях есть немецкие коммунисты. Я знаю, они продолжают борьбу, так же как мы здесь.

Андрей высказал мысль, которая не оставляла его.

— Знаешь, Франц, я не привык быть техническим исполнителем. Вот если бы по-настоящему взяться за дело!

— А это не настоящее? — Франц кивнул на восковку, которую Андрей все еще держал в руках.

— Нет, это только часть настоящего. Меня тяготит одиночество. Я привык быть вместе с людьми…

— Знаешь что, — вдруг согласился Франц, — поедем в Лейпциг. Там есть один русский, который связан с немецкими коммунистами. Они работают вместе. Им нужны люди.

Вилямцек рассказал подробнее. В Лейпциге существует объединенная подпольная организация. Организацию назвали Интернациональным антифашистским комитетом. Ячейки комитета созданы на нескольких предприятиях и в лагерях иностранных рабочих. Удалось добыть кое-какое оружие. Комитет объединяет несколько сот человек. Для Андрея там найдется работа…

— Вот это по мне! — воскликнул Андрей.

С каким нетерпением ждал он дня, когда сможет покинуть пуговичную мастерскую! Вместе с Вилямцеком они переправили куда-то ротатор — Франц нашел другое место для печатания листовок. Потом Вилямцек уезжал в Лейпциг, и наконец в июле Воронцов очутился в Лейпциге.

С Михаилом Орловым они встретились на квартире у Гаука, в домике, обнесенном невысоким забором-сеткой. Гаук жил на окраине города. Хозяин с Францем вышли в соседнюю комнату, чтобы не мешать разговору. Орлов, широкоплечий парень с крупными чертами лица и светлыми, точно выгоревшими волосами, пытливо оглядел Андрея:

— Так вот ты какой!.. Франц мне про тебя все уши прожужжал. Будем знакомы!

О себе Орлов говорил мало, да и Андрея не стал расспрашивать. По поводу своей фамилии Орлов усмехнулся:

— Фамилий теперь у меня как собак нерезаных! Кажется, и сам запутался… Имя только одно, постоянное, да национальность. Этого не меняю.

Орлов спросил, кем бы мог работать Андрей, и оживился, когда узнал, что по профессии он инженер-автомобилист.

— Значит, шофер из тебя выйдет!.. Как раз то, что надо… Документы мы тебе добудем с помощью Франца, а работать станешь на «Хасаге», там, где и я. Завод нужный — там делают мины, гранаты, фауст-патроны. Ну, да об этом поговорим позже…

Ночевать Орлов увел Андрея в рабочий лагерь, расположенный неподалеку. Он прошел вперед мимо вахтмана, кивнул на Андрея и что-то негромко сказал. Спали в душном бараке на одних нарах.

А через две недели Андрея арестовали на лейпцигском вокзале. Он шел на свидание с Францем, который должен был передать ему документы.

3

Следователь фон дер Лаунец, который вел дело Калиниченко, Галины Богдановой, Садкова, а теперь занимался Андреем Воронцовым, работал в отделе с лаконичным и ничего не говорящим названием «С-2К». Отдел «С-2К» создали недавно в главном управлении имперской безопасности специально для розыска беглых иностранных рабочих и военнопленных, а также для пресечения их нелегальной деятельности против Великогермании.

Поводом для организации отдела послужил приказ начальника штаба вооруженных сил фельдмаршала Кейтеля, согласованный с Гиммлером.

«С глубочайшим беспокойством, — писал Кейтель, — я должен отметить, что побеги военнопленных, в особенности офицеров, в последнее время приняли опасные размеры».

В приказе указывались меры пресечения побегов — тайный надзор в лагерях, частые переселения пленных из лагеря в лагерь, применение служебных собак и, конечно, соблюдение жесткого лагерного режима. Рекомендовались также массовые облавы с участием внутренних войск.

Тревожный приказ Кейтеля появился весной сорок третьего года, после сталинградских событий, когда побеги из лагерей особенно участились. Но проходили месяцы, и поступали все новые и новые донесения о побегах военнопленных и восточных рабочих. Тогда и появился второй приказ Кейтеля, составленный в более категоричных выражениях.

«В связи с возросшим в последние недели числом массовых побегов военнопленных офицеров и солдат, — писал он, — рейхсфюрер СС Гиммлер вынужден был распорядиться о проведении нескольких больших поисков. Это означает привлечение в каждом случае большого числа военнослужащих вооруженных сил, полиции, пограничной охраны и т. д., а также примыкающих к партии организаций».

Одновременно с изданием секретного приказа Гитлер учредил должность германского инспектора по делам военнопленных, предоставив ему всю полноту власти и неограниченные полномочия, Тогда и возник в недрах полиции отдел «С-2К». Сюда стекались донесения из отделений гестапо о подпольных организациях среди иностранцев.

В первую облаву удалось задержать около четырнадцати тысяч иностранных, главным образом советских, рабочих и военнопленных. Но это не дало ощутимых результатов. Через два месяца по всей Германии провели новую полицейскую операцию, в которой участвовало свыше шестисот пятидесяти тысяч человек. Кроме полицейских и воинских частей, в облаве принимали участие двести пятьдесят тысяч членов нацистской партии и организации «Гитлерюгенд». Облава продолжалась в течение недели. Захватили еще несколько тысяч беглых остарбейтеров. Их посадили, отправили в лагеря, но положение оставалось прежним.

Следователь фон дер Лаунец, изучая материалы, вывел определенную закономерность — в любой подпольной организации на территории империи обязательно принимали участие советские военнопленные или остарбейтеры — тоже советские люди. Эта публика вредит всюду. Лаунец согласен с господином рейхсфюрером, а также с фельдмаршалом Кейтелем, что возросшая подпольная деятельность иностранцев создает угрозу империи. Ведь только в районе Берлина их около двух миллионов.

Следователь заканчивал чтение донесений, чтобы войти в курс дела, перед тем как начать допрос. Между этими многочисленными организациями несомненно существовала какая-то связь. Вот Дюссельдорф, Кельн, Дортмунд, Брауншвейг… Всюду одно и то же. В Дюссельдорфе агенты гестапо раскрыли «Комитет борьбы против фашизма». Из Дюссельдорфа нити тянутся в Кельн, Аахен, в иностранные лагеря Южной Германии.

В Хемнице действует какой-то «Советский рабочий комитет», связанный с чешскими группами Сопротивления. Раскрыть его до конца не удалось. Дело дошло до того, что в Рудных горах отмечены действия советских партизан… В самом центре Европы!..

Следователь взял следующее донесение — из Ниехагена. Здесь вообще черт знает что делается! Полиция безопасности наткнулась на военную организацию советских и польских рабочих. Это серьезнее, чем что бы то ни было. Есть агентурные данные, что в подпольную организацию Ниехагена входит несколько сот человек. Диверсии на заводах вокруг Ниехагена — это несомненно их дело… Установлено, что иностранные рабочие готовили восстание в городе и намеревались захватить зенитные батареи.

Лаунец еще сидел за невеселым занятием, продолжая читать донесения, поступавшие к нему со всех концов Германии, когда в его комнату заглянул приятель Эйхман. Эйхман работал в другом отделе имперской безопасности. Подвижной, чернявый, с худым, длинным лицом, Эйхман внешне очень походил на еврея.

— Над чем страдаем? — развязно спросил он и заглянул в донесения. — Надеюсь, не секретное?

— Нет, какие могут быть от тебя секреты, Адольф… Начитаешься, даже становится страшно. В один прекрасный момент и нас вдруг пристукнут на улице, в центре Берлина. Смотри…

Лаунец протянул донесение берлинской полиции — в течение месяца в городе произошло двадцать три покушения на офицеров германской армии.

— Не беспокойся, — возразил Эйхман, — скоро с этими остами и другими недочеловеками поступят так же, как и с евреями…

— То есть как?

— Окончательное решение вопроса… — Эйхман многозначительно провел пальцем по шее. — Есть новости, с этим я и зашел к тебе. У фюрера… — Эйхман понизил голос.

Он рассказал, что в Берхтесгадене недавно проходило совещание, — правда, еще до событий 20 июля. На совещании Гитлера были Гиммлер, Кальтенбруннер, Кейтель, начальник штаба сухопутных войск Цейтцлер, командующий внутренними войсками Фромм, Гудериан и еще несколько генералов. Докладывал рейхсфюрер Гиммлер. Он утверждал, что успехи противника на фронтах вызвали повышенную активность среди иностранных рабочих. Если так пойдет дальше, и Германии могут возникнуть серьезные беспорядки. Рейхсфюрер высказался за самые решительные меры, и его поддержал Гитлер. Решено подготовиться к уничтожению всех иностранцев на тот случай, если войска противника будут продвигаться дальше.

— Откуда ты все это знаешь, Адольф? — с завистью воскликнул следователь.

— Я еще не то знаю! — самодовольно воскликнул Эйхман. — Мы с Кальтенбруннером земляки — оба из Линца… Так слушай. В ближайшее время будут уничтожены первые два миллиона наиболее опасных иностранцев. Да и не только иностранцев — с нашими коммунистами и социал-демократами тоже не станут церемониться. Для них прежний режим оказался недостаточен… Начнут с их главаря Тельмана… Акция задержалась из-за покушения на фюрера. Генералу Рейнеке было не до того. Он расправлялся с внутренней оппозицией. Гиммлер предложил либо спровоцировать восстание остарбейтеров, либо просто уничтожить их «при попытке к бегству». Для этого придется погонять их немного из лагеря в лагерь. Красные треугольники тоже[22].

— Как ты можешь так спокойно об этом говорить?.. Подумать только — два миллиона трупов.

— Ох, какой сентиментальный мальчик… Но ведь ты тоже колотишь своих заключенных.

— Это разные вещи! Я применяю особый режим по инструкции, чтобы добиться их показаний… Потом я не всегда бью сам…

— Я тоже не убиваю евреев сам, — засмеялся Эйхман. — Тоже действую по инструкции. Тем не менее из шести миллионов убитых евреев — миллионов пять лежит на моей совести. И еще…

— Ну, ты, как всегда, преувеличиваешь! — перебил Эйхмана Лаунец.

У него мурашки побежали по спине от астрономических цифр, которые называл Адольф. Вероятно, бахвалится! Эйхман с детства любил пугать всякими небылицами.

— Преувеличиваю?.. Нисколько!.. Я подсчитал, что за эти годы под моим руководством истреблено не меньше пяти миллионов евреев. Только в Треблинском лагере я послал на огонь не меньше трех миллионов… Бросил бы больше, но в прошлом году эти подонки восстали и разбежались. Конечно, они раззвонили повсюду, что такое Треблинка. Лагерь пришлось закрыть из дипломатических соображений.

В главном управлении имперской безопасности Адольф Эйхман заведовал отделом «А-4Б», который занимался так называемым «еврейским вопросом». В его подчинении находились все еврейские гетто и лагеря истребления. Эйхман совсем не бахвалился, когда называл все эти цифры. Он просто хорошо знал, что с Лаунцем можно говорить откровенно. Фон дер Лаунец тоже был причастен к тайному делу германской империи. Но Эйхман считал его хлюпиком и белоручкой, Они познакомились с ним в студенческие годы и состояли в одной корпорации. Эйхмана привлекал в Лаунце лишь его дворянский титул. Сейчас он зашел к Лаунцу, чтобы поговорить о работе, которую Кальтенбруннер намеревался поручить ему, Эйхману.

— У всех нас, — продолжал разглагольствовать Эйхман, — чувство жалости притуплено старой привычкой делать зло ради пользы… Но в своей работе я даже не вижу никакого зла. К евреям я не питаю ненависти, я просто их убиваю… Так же я стану уничтожать восточных рабочих.

— А в это время русские, — возразил Лаунец, — придут в Германию… Не сносить нам тогда головы.

— Э, чепуха! — отмахнулся Эйхман. — Во-первых, я ни за что не отвечаю… Я только солдат и выполняю то, что мне прикажут. По каждому поводу у меня есть распоряжение начальства — целая коллекция письменных приказов… И евреев я истребляю по указанию свыше. Это сторона юридическая. Недавно я слушал по радио: Рузвельт, Черчилль и Сталин грозят, что будут судить военных преступников. Нам-то с тобой бояться нечего. Мы люди маленькие… Ну, а уж если придется умирать, я предпочту самоубийство… Я прыгну в могилу, удовлетворенный тем, что раньше себя отправил туда пять миллионов!..

Эйхман громко захохотал…

В сорок четвертом году в Германии все чаще возникали такие разговоры — об ответственности за содеянные преступления, Разговоры усиливались с очередным наступлением советских войск на Восточном фронте. Но Эйхман продолжал бравировать своей жестокостью и утверждать, что он единственный человек в мировой истории, который спровадил на тот свет столько людей.

В тот день Эйхман предложил Лаунцу вместе пообедать. Можно поехать в тот же «Адлон», Там и поговорят о деле. Лаунец согласился. Но он должен сначала допросить одного русского. Если Эйхман хочет — может послушать.

Следователь позвонил, и через несколько минут в комнату привели Воронцова.

Избитый на прежних допросах, в кровоподтеках и ссадинах, в изодранной и заскорузлой от крови одежде, Андрей остановился в дверях. Он готовился к самому страшному. В прошлый раз Андрей потерял сознание и его отливали водой…

Фон дер Лаунец раскрыл дело и перевел глаза на русского. Он смотрел на него долго, словно гипнотизировал. Это был его метод. Лаунец считал, что его пристальный и холодный взгляд может сломить чужую волю. Но гипноз не действовал. Русский спокойно смотрел в глаза следователю, и Лаунец рассердился. Он грубо спросил:

— Михаила Орлова знаешь?

Иногда на допросах Лаунец обходился без переводчика. Русский язык он знал с детства, жил когда-то с отцом в Центральной России. Язык забылся, но, когда было нужно, Лаунец все же мог объясниться. Вот и сейчас… Русский, конечно, понял его вопрос, но молчал, словно не слышал. Лаунец повторил вопрос и вдруг в ярости стукнул кулаком по столу:

— Ты опять хочешь превратиться в сырой бифштекс?.. Я это сделаю!..

В комнате появился эсэсовец с тяжелыми кулаками, Андрей знал его по прежним допросам… «Значит, и Орлова, — мучительно думал Андрей.

Телефонный звонок прервал допрос. Звонил штандартенфюрер — начальник отдела:

— Надо освободить камеры в тюрьме. Они нужны для других преступников.

Лаунец понял — речь идет об участниках заговора 20 июля.

— Но как же быть с подследственными? — спросил. Лаунец.

— Отправить в концлагерь с пометкой «Кугель». И немедленно.

Штандартенфюрер повесил трубку.

— Ты счастливо отделался, — бросил Лаунец по-русски Андрею. — Уведите!..

Андрей Воронцов недоумевал, почему так неожиданно оборвался допрос. Эсэсовец с тяжелыми кулаками ни разу его не ударил…

4

Это тоже было частицей проклятого орднунга, на котором зиждились устои фашистской империи… В быту и преступлениях — всюду «новый порядок»…

В Бухенвальде перед каждой печью лагерного крематория висели инструкции, как экономить горючее. Висели они под стеклом в деревянных полированных рамках, похожих на те, которые покупают для семейных портретов. Техническую инструкцию прислала фирма, поставлявшая оборудование для крематория. Инструкцией обязаны были пользоваться истопники, сжигавшие трупы…

И только, быть может, единственный раз в Бухенвальде официально была нарушена эта инструкция: августовской ночью сорок четвертого года комендант лагеря приказал топить печи как обычно, хотя все трупы были уже сожжены. И еще одно нарушение допустил комендант: заключенным, работавшим в крематории, было приказано немедленно удалиться.

Новость распространилась быстро, и в тот же вечер Рудольф Кюблер знал о необычайном происшествии. Гитлеровцы явно готовили какое-то тайное преступление, но что именно?..

Наступила темная, непроглядная ночь, когда двое узников прокрались в соседнее с крематорием здание и приникли к отверстию вентиляционной трубы. Вентилятор вместе с мотором сняли для ремонта, и в отверстие можно было видеть двор крематория. Но сейчас его лишь тускло, как далеким пожарищем, озарял бушевавший в печах огонь.

Двое ждали долго, напрягая до боли глаза, силясь хоть что-нибудь разглядеть в красноватом мраке. Но вот, это было уже за полночь, где-то за пределами лагеря послышался рокот подошедшей машины. Вскоре в узкую калитку, сделанную в кирпичной стене, вошла группа людей.

Их было трое, — Рудольф Кюблер успел разглядеть их фигуры, когда идущий впереди направил свет карманного фонаря в лицо высокому, широкоплечему человеку, конечно для того, чтобы ослепить…

И Кюблер узнал его — это был Тельман!.. Остальное произошло мгновенно. Кто-то торопил, приказывал шагать быстрее… Потом один за другим раздались три выстрела, кто-то грузно упал, и снова свет электрического фонаря прорезал мрак. Теперь луч был направлен вниз на асфальт, где у самой стены зиял раскрытый люк. Вскоре донесся еще один выстрел, приглушенный, словно из подземелья.

— Фертиг! — донесся из темноты голос одного из гестаповцев.

Вот и все, что видел и слышал в ту ночь Кюблер, оказавшийся почти единственным свидетелем нацистского преступления. В его памяти запечатлелось лицо Эрнста Тельмана, выхваченное из темноты светом электрического фонаря. Кюблер готов был поклясться самым дорогим, что он не ошибся. Нацисты торопились устранить Тельмана.

Только почти через месяц германское радио осмелилось передать сообщение о смерти Тельмана:

«Во время англо-американского воздушного налета на окрестности Веймара 28 августа было сброшено много бомб и на концентрационный лагерь Бухенвальд. Среди убитых заключенных оказался депутат рейхстага Эрнст Тельман…»

5

Вагон, в котором везли заключенных, походил на почтовый — такие же решетки на окнах, так же покрашен в густозеленый цвет. Не хватало только желтых скрещенных рожков — международной почтовой эмблемы. Но внутри вагон был разделен на несколько купе — камер с коваными дверями на скрипучих колесиках. В дверях на уровне груди в камерах были прорезаны оконца, затянутые ромбообразной сеткой в железной раме. Часовой, расхаживая по узкому коридору, мог наблюдать, как ведут себя заключенные этой передвижной тюрьмы.

Подходить к окну часовой запретил. Он пригрозил, что застрелит без предупреждения. Поэтому долгое время никто не знал, куда их везут. Только рано утром немец-заключенный, назвавшийся Рудольфом Кюблером, приподнялся в своем углу и украдкой глянул в окно. Когда узник привстал, Андрей должен был высоко поднять левую руку — их сковали одной парой наручников. Рудольф сказал:

— Проехали Усти… Везут на юг через Прагу. Другой дороги здесь нет. Скорее всего, в Маутхаузен, возле Линца… На родину Гитлера, — добавил он.

Немец сел, и Андрей смог опустить руку. Кюблеру не ответили — остерегались поддерживать опасные разговоры. Гестаповцы, умеют подсаживать провокаторов.

Прошла первая ночь в тюремном вагоне. Теперь при дневном свете Андрей разглядывал своих соседей по камере. Здесь сидело восемь узников, скованных попарно. Андрей не знал никого из них, да и остальные, вероятно, не знали друг друга. Только два совсем молодых парня, что сидели рядом с Андреем, вероятно, были давно знакомы. Они всю ночь шушукались, спорили. Андрей слышал: они обсуждали, как можно бежать с дороги. Иногда они увлекались и начинали говорить почти громко, тогда Андрей останавливал их своим кашлем, делая вид, что просыпается. Ребята замолкали, но ненадолго…

За всю ночь Андрей ни на минутку не сомкнул глаз. Он то прислушивался к неосторожному шепоту соседей, то мучительно морщился от противного костяного цокота овчарки, бегающей по скользкому линолеуму вдоль камер. Скорее всего дело было в нервах, напряженных до крайности. Овчарка убегала в противоположный конец вагона, цокот исчезал в шуме поезда, потом начинал нарастать снова… Собака деловито пробегала вдоль камеры, и проклятые когти на линолеуме разрывали барабанные перепонки!..

Днем Андрей тоже не мог заснуть. То заходил вахтман и пересчитывал заключенных, хотя и так всех было видно в оконце, то раздавали паек — по куску хлеба с маргарином, похожим на воск. Вахтман кого-то бил в соседнем купе, и овчарка скреблась в дверь, рвалась помогать хозяину…

В пути вагон-тюрьму обычно прицепляли к разным пассажирским поездам, и поэтому переезд занял немного времени. Кюблер оказался прав — их везли в Маутхаузен на Дунае, расположенный в предгорьях Альп.

— На Голубой Дунай слушать музыку Штрауса… — съязвил Кюблер.

Но ему опять никто не ответил.

Где-то в Ческе Будеевице, где довольно долго стояли, ожидая попутного поезда, в тюремный вагон втолкнули еще нескольких заключенных. Никто их не видел, только по крикам охранников да топоту деревянных колодок было ясно, что привели новых пассажиров.

Утром на третьи сутки поезд остановился на какой-то станции, и вахтманы широко распахнули двери камер. Криками, бранью эсэсовцы торопили заключенных. Их вывели на перрон и приказали строиться в колонну по пять человек в ряд. Было раннее, свежее утро, чуть-чуть пригревало солнце. Из окон пассажирского поезда на узников смотрели проснувшиеся пассажиры. Молодая женщина в голубой блузке причесывала белокурую девочку, а девчурка указывала пальчиком на колонну и что-то спрашивала у матери. У соседнего окна стоял немецкий капитан в расстегнутом кителе. Он отхлебывал чай из стакана в блестящем подстаканнике, а рядом с ним толстый пожилой мужчина в пижаме раскуривал сигару. Там за окном была иная жизнь. Андрей отвел глаза и увидел надпись на станционном здании. Белыми буквами на черно-траурном фоне было написано: «Маутхаузен».

Колонна узников спустилась с платформы и повернула куда-то вправо. Набирая ход, поезд обогнал заключенных. В окне мелькнула белокурая девочка, пижама толстого пассажира, уже отвернувшегося от окна. Поезд загрохотал по дунайскому мосту.

Река открылась Андрею сразу, но Дунай совсем не показался ему голубым — он был широкий и серый. Впереди колонны заключенных упруго и мягко шагал высокий брюнет эсэсовец, почти мальчик с едва пробивающимися усиками. По сторонам, держа на поводках больших догов рыжей масти, шли еще два эсэсовца. Замыкали шествие несколько солдат. Заключенных было человек пятьдесят.

Колонну провели по улицам опрятного, уютного городка, вытянувшегося по берегу Дуная, и вывели на его окраину. Здесь мальчик-эсэсовец остановил колонну и процедил сквозь зубы:

— Отставать запрещается… На побег не рассчитывайте. Кто отстанет — застрелим.

Эсэсовец говорил по-немецки. Один из парней, что шептались ночью о побеге, не понял и спросил:

— Что он сказал?

Молодой эсэсовец обладал, видно, кошачьим слухом. И сам он, гибкий и вкрадчивый, походил на черную кошку. В лагере его называли Черной пантерой. Он стремительно повернулся и шагнул к парню.

— Что?.. Ты не понял? — Мелькнул кулак, и заключенный с разбитым лицом отшатнулся назад. Из носу текла кровь. — Теперь понятно? — Эсэсовец повернулся и зашагал вперед быстрым, гимнастическим шагом.

Дорога, мощенная брусчатым камнем, стала круто подниматься вверх. Андрей начал задыхаться от быстрой ходьбы. В боку закололо, будто кто-то давил под ребра толстым гвоздем. Кюблер шепнул:

— Положи в рот камешек. Держи!.. — Он сунул в руку Андрея гальку размером с лесной орех. — Надо сосать…

И в самом деле — стало легче. Режущая боль под ребрами притупилась. А эсэсовцы все торопили… На заднюю шеренгу сыпались удары плетей. Рычали доги, натягивая поводки. Деревянные колодки грохотали по мостовой. В этом грохоте, в улюлюканье раскрасневшихся вахтманов узники бежали все дальше и дальше в гору мимо сосен, растущих у дороги, мимо часовни с распятием Христа…

Наконец дорога стала положе, и Черная пантера сбавил шаг. Он тоже порозовел от быстрого бега. Теперь узники шли высоко над Дунаем. Перед ними открылась величественная панорама альпийских гор, склоны которых покрывали бурозеленые, густые леса. А впереди поднимались белые стены лагеря с прямоугольными башнями — настоящая тевтонская крепость.

Через полчаса вконец измученные узники подошли к полосатому шлагбауму.

Вахтман лениво поднял шлагбаум. Распахнулись железные ворота с повисшим над ними орлом со свастикой… Колонна остановилась в центре большой площади. Напротив поднималось двухэтажное здание, на крыше которого поскрипывал железный флюгер с изображением черепа и скрещенных берцовых костей. Рядом стояло еще какое-то сооружение промышленного типа с высокой трубой. Из трубы вился прозрачный дымок, тянуло горелым мясом.

Солнце давно поднялось над горизонтом, а прибывшие узники все стояли недвижимо на солнцепеке. Про них словно забыли. Потом приказали раздеться, из ручного брандспойта окатили всех холодной вонючей жидкостью и повели в душевую. Несколько человек, одетых в полосатые куртки и такие же бесформенные штаны, обслуживали вновь прибывших. Они сгребали сброшенную одежду, а после душа выдавали другую — такую же полосатую, какая была на них..

Андрей выполнял все то, что делали другие. Сбросил одежду, спустился голый в полуподвал, где парикмахеры выстригали на голове дорожки — от лба до затылка. Затем прогнали всех через душ, и Андрей получил одежду, которую сунул ему человек в полосатой куртке. Он внимательно посмотрел на Андрея и проводил его долгим взглядом. Это был хромой французский шахтер Гильом, с которым в прошлом году Андрей встречался в Грюневальде под лиловым кленом. Андрей ни за что не мог бы угадать в этом человеке своего собеседника на подпольной встрече. Но Гильом узнал русского.

— Симон, там, кажется, привезли твоего знакомого, — сказал он своему товарищу. — Помнишь, того русского, с которым встречались мы в Грюневальде…

— Месье Воронсова?!

— Ну да… Мне кажется, это он. Он не узнал меня.

— Где он?.. Куда его отправили? — Симон заволновался.

— Пока в карантин, но, кажется, их всех пошлют в двадцатый блок. Номеров им не дали… У всех на груди красные кружки. Значит — «кугель»… Надо немедленно действовать…

— Скажи Францу Далему. Впрочем, я сам… А ты подробнее узнай у писаря. Надо спасти…

Двадцатый блок-барак, расположенный неподалеку от крематория, пользовался мрачной славой. Во всем лагере этот блок считался самым страшным местом, был адом в аду, хотя казалось, что страшнее Маутхаузена уже нет ничего на свете. Изолированный от остального лагеря, длинный деревянный барак стоял в нескольких метрах от высокой каменной стены, отделявшей лагерь от внешнего мира. Между стеной и бараком тянулись проволочные заграждения под током высокого напряжения. Фарфоровые изоляторы белели на столбах, как кости, отбеленные ветром и солнцем. На стене около двадцатого блока возвышалась прямоугольная башня с прожектором. На башне ходил часовой, вооруженный ручным пулеметом.

В бараке, рассчитанном человек на двести, постоянно находилось несколько сот узников. Сюда сгоняли главным образом советских офицеров и политработников, обреченных на уничтожение. Им не оставляли ни фамилий, ни номеров, — считали по головам: отдельно живых, отдельно мертвых. Главное только, чтобы сходились цифры. И каждый живой должен был стать мертвым… Этого требовал знак «К» — «кугель» — на препроводительной бумажке узника и красный кружок на одежде.

В тот же вечер Гильом проскользнул в карантинный барак и разыскал Воронцова.

— Иди за мной, — сказал он. Заметив, что Андрей колеблется, Гильом добавил — Тебя ждет Симон… Помнишь Грюневальд?.. Иди…

Происходили странные вещи. Андрей с Гильомом свободно вышли из санитарного барака, и блоковый сделал вид, будто их не заметил. Они свернули за угол и, стараясь держаться в тени, проскользнули мимо каких-то зданий. Гильом, прихрамывая, быстро шел впереди. Он остановился перед входом в барак, похожий на десяток других бараков, мимо которых они только что прошли. Удивительно, как его спутник так свободно здесь ориентируется. Француз пропустил Воронцова вперед, провел в «вашраум» — умывальную комнату, как громко называли в бараке помещение с бетонным полом и несколькими кранами вдоль стены. Гильом оставил Воронцова здесь и исчез.

Андрей стоял в самом дальнем и темном углу. У его ног лежало несколько трупов, положенных один на другой. Сначала он принял их за полосатые кули. Через минуту из двери, за которой исчез француз, появились трое в таких же полосатых одеждах.

— Месье Воронсов!.. Узнаете? — спросил один из них.

Конечно, Андрей узнал голос Симона Гетье. Они поздоровались. Симон торопился и опасливо посматривал на дверь.

— Месье Воронсов, одевайте вот эту одежду, с номером, — он указал на трупы, сваленные в углу.

Гильом стаскивал куртку с одного из мертвых.

— Идем сюда, — сказал он.

Они прошли в уборную, едко пахнущую хлорной известью, и Андрей переоделся.

— Теперь идите и ложитесь на нары, которые я вам покажу, — сказал Гетье. — Завтра пойдете с нами работать в карьер, а потом мы переведем вас в лазарет.

Гетье с Воронцовым прошли в барак, а Гильом и еще один заключенный подняли труп, на котором была теперь одежда Андрея. Они понесли его в санитарный барак, откуда только что пришел Воронцов.

На другой день часть узников, доставленных накануне в лагерь, перевели из карантина в блок № 20. Их было пятьдесят три живых и один мертвый, которого несли двое молодых парней, собиравшихся бежать с дороги. Вахтман приказал взять и его — для отчета.

Глава четвертая

1

Вот там у стены, ближе к мосту, немцы вчера расстреляли группу поляков, вероятно заложников… Их убили на глазах у прохожих.

Регина не видела расстрела, но говорили, что заложникам перед казнью залепили рты пластырем, чтобы они не кричали. Регине показалось это самым страшным — умирать и не иметь возможности бросить в лицо палачам гневного слова!.. Ужасно… Умирать молча, когда душа разрывается от ненависти… Иногда вместо пластыря они пользовались гипсом — совали в рот казнимым горсть полужидкого гипса. Он мгновенно застывал во рту. Это еще страшнее…

Последнее время гитлеровцы часто проводили публичные казни в Варшаве прямо на улицах. Это была новая, психическая форма террора.

Сейчас там, где расстреляли заложников, несколько женщин молились на коленях перед зажженными свечами. Семь свечей — семь убитых. День был жаркий, безветренный, почти невидимое на солнце пламя свечей казалось застывшим и бледным…

Регина прошла до угла и повернула обратно. Через минуту должен появиться человек, которого она ждет. Она поправила розовый пакет, завернутый в немецкую газету. Заголовок «Дас Рейх» должен быть хорошо виден — это знак для Термита. И розовый пакет тоже. Кто-то нагнал ее и спросил:

— Скажите, как пройти на улицу Красинского?

— Не знаю, — ответила Регина заученную фразу, — вам лучше спросить в справочном бюро.

— Проводите меня, я Термит, — совсем тихо сказал незнакомец и пошел следом за молодой женщиной. Он подумал: «Зачем было придумывать розовый пакет в немецкой газете. Зеленые глаза и медные волосы этой женщины — лучший ориентир».

Человек по кличке Термит был генерал Окулицкий. Несколько месяцев назад он нелегально прибыл в Варшаву из Лондона. Его сбросили на парашюте весной, он приземлился в лесах и попал в Варшаву значительно позже, Окулицкий не знал адреса явочной квартиры, и Регина должна была проводить его в свой дом. Заседание штаба назначили у Моздживицких под видом семейного воскресного обеда. Теперь Регина опять стала носить фамилию мужа — лейтенанта Моздживицкого, но это ничего не изменило в ее с ним отношениях…

За обеденным столом собралось много народу. Был чуть ли не весь штаб подпольной Армии Крайовой во главе с генералом Буром. Пригласили и представителя лондонского правительства — вице-президента Янковского. Он появился в сопровождении трех министров, которые спешно прилетели из Лондона ввиду предстоящих событий.

Пани Регина знала не всех собравшихся. Она встречалась только с генералом Монтером, седым и высоким человеком, командующим подпольным варшавским корпусом. Знала его заместителя — полковника Вахновского. Был здесь полковник Богуславский, начальник «двуйки» — разведывательного отдела Армии Крайовой. Регина знала их через мужа, который не так давно стал адъютантом генерала Бура. Но Регина совсем не была уверена, что все ее знакомые, сидевшие за столом, называли себя настоящими именами. Большинство скрывалось под кличками и псевдонимами.

Но несомненно, что из всех присутствующих генерал Бур-Комаровский пользовался наибольшей симпатией пани Регины. Невысокий и узкоплечий, такой невзрачный на вид — с маленьким, пожелтевшим лицом, с глубокими морщинами и впалыми щеками, он тем не менее казался ей воплощением жертвенного героизма.

На правах хозяйки дома пани Регина провела с гостями начало обеда и удалилась, чтобы дать возможность мужчинам поговорить о делах. Когда она вышла, Бур сказал:

— Я должен сообщить, господа, что решение принято. Я отдаю приказ начать восстание первого августа. — Генерал остановил рукой полковника Вахновского, который радостно вскочил с места. — Сроки восстания согласованы с правительством в Лондоне.

Генерал Бур произносил слова, приличествующие историческому моменту. Он говорил, что вот уже пять лет, как Польша ждет сигнала «Буря» — начала восстания, и теперь он горд, что именно ему, генералу Буру, выпало счастье дать этот сигнал… Момент избран наиболее удобный — советские войска заняли Минск-Мозовецкий и через несколько дней будут в Варшаве. К этому времени в столице Польши должно быть законное правительство…

— Власть всегда бывает у того, кто занимает помещение правительства, — закончил Бур, усмехнувшись.

Потом генерал попросил Монтера доложить обстановку. Он спросил командира корпуса:

— На сколько суток нам хватит боеприпасов?

— В зависимости от напряженности боя, генерал. Полагаю, что на трое-четверо суток.

— А продовольствия?

— Максимум на неделю, — ответил Монтер. — В Варшаве насчитывается сорок тысяч солдат Армии Крайовой. Я исхожу из этого числа.

— М-м-м… да! Этого маловато… И тем не менее мы не можем откладывать восстание… Как-нибудь мы продержимся. Пан Моздживицкий, — обратился Бур к адъютанту, — подготовьте радиограмму в Лондон. Сообщите, что «Буря» начинается по плану и мы ждем оружия. Нужны патроны, автоматы, затем противотанковые гранаты, пулеметы… Что еще, полковник Монтер?

Оказалось, что нужно еще очень многое. В смысле продовольствия можно рассчитывать на жителей города, но оружие…

— Простите, пан генерал, — вежливо вступил в разговор лейтенант Моздживицкий, — но радиосвязь с Лондоном прервана. Главный передатчик поврежден, а другие стоят без ламп.

— Что вы говорите? — генерал вскинул брови. — Значит, мы начинаем восстание без связи с внешним миром…

— Так точно!.. Во всяком случае, без связи с Лондоном.

— С кем же еще нам нужна связь? — раздражаясь, воскликнул Бур.

— У нас есть полевые рации, — доложил лейтенант Моздживицкий. — Мы можем связаться с русскими. Рации дают неограниченные возможности…

— Оставьте эти возможности при себе! — прервал командующий своего адъютанта. — С советским командованием нам связываться незачем…

Адъютант раздражал генерала Бура неуместными предложениями. И вообще Моздживицкий берет на себя слишком много, забывает, что он только адъютант и всего-навсего лейтенант… Даже в условиях подполья служебный лексикон хорошего адъютанта должен ограничиваться десятком таких слов, как «Да», «Никак нет», «Так точно», «Слушаюсь»… Возможно, генерал и не стал бы держать при себе этого лейтенанта, но тогда он не смог бы видеть эту зеленоглазую женщину с волосами цвета сосновой коры. Регина была предметом обожания стареющего генерала. Эх, если бы у него не было за плечами стольких прожитых лет!..

Генерал Бур сдержал раздражение. Он сказал внушительно и спокойно:

— С Советским правительством дипломатические отношения прерваны после катынского инцидента… Мы не можем вступать в переговоры с Советами… Лейтенант, — обратился он к Моздживицкому, — позаботьтесь срочно восстановить связь с Лондоном… А теперь, господа, прошу вас разойтись… Будьте, как всегда, осторожны…

Совещание главного штаба Армии Крайовой происходило на квартире матери лейтенанта Моздживицкого, которая на этот день уехала к своим знакомым. Квартира находилась на втором этаже — над торговым складом оптовой фирмы и имела несколько выходов. В случае опасности можно было спуститься в склад, где когда-то хранились колониальные товары, оттуда проникнуть в катакомбы старой Варшавы — в туннели канализационной сети, сооруженной лег шестьдесят тому назад и раскинувшейся под землей на десятки километров.

Полковник Монтер тоже начал прощаться.

— Пан полковник, — удержал его Бур, — прошу вас остаться.

Кроме Монтера, остались генерал Окулицкий, пан Янковский, его три министра, обязанности которых были пока неясны. Янковский экстренно прибыл из Лондона с поручением премьера Миколайчика. Пан Янковский должен был проинформировать руководителей подполья о сложившейся политической ситуации.

Все перешли в гостиную и расположились вокруг ломберного столика, раскрытого будто для игры в карты. Вошел адъютант Моздживицкий и спросил, не нужно ли чего пану генералу. Нет, Буру ничего не требовалось.

— Разрешите предложить чаю? — спросил лейтенант.

— Нет, благодарю вас… Впрочем, если мы не затрудним пани Регину… Только позже, через полчаса…

Пан Янковский начал с того, что пожелал утвердить свое высокое амплуа.

— Господа, о создании нашего правительства в Варшаве официально объявлено. Вот что вчера сообщило лондонское радио.

Янковский развернул густо исписанный листок бумаги и прочитал:

«В подпольной Польше действует заместитель премьер-министра польского правительства и три министра. Их имена известны английскому правительству. Мы уверены, что они будут признаны полноправными представителями законной государственной власти и выразителями воли нации…»

— Обратите внимание на последнюю фразу, господа. Она обращена к русским. Пан премьер-министр Миколайчик поручил мне конфиденциально сообщить вам, что главная цель восстания — захватить власть в стране до прихода в Варшаву советских войск. Это одобрено британским правительством.

Пан Янковский обрисовал то затруднительное положение, в котором оказалось польское эмигрантское правительство в Лондоне. План Черчилля — высадить союзные войска на Балканах и стремительно врезаться клином к балтийскому побережью — не увенчался успехом. Таким образом, не удалось преградить советским армиям путь в Европу, в том числе и в Польшу. Время упущено… Советские войска завязали бои на территории Польши. В Лондоне обсуждали новый план — высадить британский воздушный десант в Польше, но практически это невозможно сделать… Остается единственный вариант — опередить русских и захватить Варшаву своими силами. Нельзя допускать, чтобы правительство во главе с Берутом обосновалось в Варшаве… Генерал Бур правильно сегодня сказал, что власть принадлежит тем, кто занимает здание правительства…

Заместитель премьер-министра эмигрантского правительства пан Янковский довольно быстро входил в свою роль.

Он чаще чем требовалось употреблял фразу, выводившую ни себя генерала Бура: «Я, как представитель верховной власти…»

Генерал Бур рассеянно тасовал карты. Он неприязненно думал: «Пан Янковский лезет из молодых да в ранние… Теперь каждый норовит стать представителем верховной власти… Посидел бы он эти годы в подполье!»

Полковник Монтер снова заговорил, что у повстанцев мало оружия и продовольствия. С такими силами рискованно начинать восстание. Янковский прервал:

— Я, как представитель верховной власти, настаиваю, что надо выступать немедленно… Нам необходимо подкрепить позиции пана президента Миколайчика, который сейчас находится на пути в Москву.

Пан Янковский главное приберег под конец. На прошлой неделе британский премьер-министр совещался с Миколайчиком и они наметили единый план действий. Миколайчик полетит в Москву для переговоров с большевиками, а тем временем в Варшаве, будто бы стихийно, вспыхнет восстание… Он, Янковский, возглавит правительство, которое немедленно признают в Лондоне и Вашингтоне. Это уже согласовано… Таким образом, Польский комитет национального освобождения, который объявил себя временным демократическим правительством, потеряет свое значение.

— Поэтому, господа, нельзя откладывать восстание, — поучающе закончил Янковский. — Его цели имеют скорее политическое, нежели узко военное значение. В приказе генерала Бура войскам Армии Крайовой мы кое-что говорим о наших отношениях к большевикам. Надо охладить пыл нашего мужичья, которое слишком восторженно встречает Советскую Армию.

Генерал Бур снова нахмурился. Зачем пану Янковскому понадобилось говорить, что приказ подпольным войскам написал кто-то другой, но не он, Бур-Комаровский… Как будто заместитель премьера сомневается в его настроениях. У пана Янковского для этого нет никаких оснований… За годы подполья генерал Бур-Комаровский делом доказал свои политические взгляды. Кто, как не он, постоянно старался поддерживать антирусские, антисоветские настроения в Армии Крайовой. Это было не так-то легко.

Рядовые подпольной армии и сейчас еще думают иначе. Пришлось пойти на сговор с немцами. Конечно, тайный… Взять хотя бы катынское дело. Кто предложил отправить польскую комиссию в Смоленск? Он — Комаровский. Другое дело, что в Катынском лесу не подтвердилось обвинение против русских. В разрытых могилах обнаружили стреляные гильзы немецкого производства. Тем не менее комиссия сумела создать видимость того, что поляки были расстреляны большевиками.

А кто приказал начать диверсионную борьбу в тылу советских войск? Кто, наконец, распорядился проводить карательные меры против советских партизан и вообще левых элементов силами Армии Крайовой? Об этом не говорят вслух, но пан Янковский знает, что такие дела не проходят без ведома командующего Армией Крайовой… И вообще пан Янковский повторяет то, что давно известно…

Бур-Комаровский решил исправить впечатление, оставленное словами пана Янковского.

— Властью, возложенной на меня богом и правительством, — торжественно сказал он, — я начинаю вооруженную борьбу за восстановление польского государства. Мы не можем допустить, чтобы стихия затянула нас в свой водоворот. — Под стихией генерал Бур подразумевал наступление советских войск. За несколько недель они продвинулись на запад больше чем на пятьсот километров. — Мы заинтересованы в том, чтобы вести самостоятельную политику. Мы будем ее проводить. Именно об этом сказано в приказе, который сегодня я подписал.

Командующий подчеркнул слова «я подписал» и прочитал выдержку из приказа.

«С одной стороны, — читал он, — советские войска являются могучим союзником против немцев, но с другой стороны они опасны, поскольку могут сломить нашу принципиальную и независимую позицию. Поэтому офицерам Армии Крайовой всех степеней запрещается вести какие бы то ни было политические переговоры с русскими. Разногласия во взглядах между поляками и русскими столь велики, что всякие переговоры будут бесцельны».

Последнее слово осталось за Бур-Комаровским. Дальнейшие разговоры могли бы только ослабить впечатление.

— А теперь, господа, — сказал он, поднимаясь со стула, — воспользуемся гостеприимством хозяйки этого дома. Она давно приглашала нас к столу…

За чаем снова заговорили на политические темы. Янковский рассказал о поездке Миколайчика в Соединенные Штаты. Они ездили туда с заместителем начальника польского генерального штаба Станиславом Татаром. Фактически это была военная делегация. Татар и Миколайчик не даром провели время в Вашингтоне. Из Америки Миколайчик привез чек на десять миллионов долларов. Деньги дали специально для варшавского восстания. Оба делегата встречались с генералом Маршаллом и Фостером Даллесом, они заручились их поддержкой. Это даже поважнее американского чека!

За столом Комаровскому не хотелось вести серьезных разговоров, он немного устал… Беседа постепенно приняла светский характер. Пани Регина стала центром внимания мужского общества. А она почему-то бросала многозначительные взгляды на Моздживицкого, точно о чем-то ему напоминала. Лейтенант Моздживицкий наконец осмелился:

— Пан генерал, — сказал он, — вы разрешите мне обратиться к вам с маленькой просьбой от имени моей жены?

— Я готов выполнить даже самую большую просьбу пани Регины, — галантно ответил Бур. — Что желает пани Регина?.. Только разве она не может обратиться ко мне сама, минуя адъютанта.

Регина вспыхнула:

— Конечно, я и сама могу обратиться к вам с этой просьбой… Я хочу участвовать в восстании…

Регина считала для себя лестным в дни восстания находиться рядом с таким человеком, как генерал Бур. Он представлялся ей в ореоле романтического героя.

— Вы хотите драться?! Но разве это женское дело?.. А, понимаю, лавры Жанны д’Арк не дают вам покоя… — воскликнул Бур.

— Нет, нет! — живо возразила Регина. — Я не должна стоять в стороне, когда…

— Но что вы умеете делать? — Генерал Бур отказался от игривого тона. — Где мы сможем использовать пани Регину? — спросил он у полковника Монтера.

— Может быть, работа связной будет наиболее подходящей для пани Регины?

— Вот и отлично! Вас это устроит, пани Регина? Связная при командующем Армии Крайовой! Согласны?..

— Да, конечно! Я хорошо знаю Варшаву и смогу быть вам полезной.

— В таком случае завтра днем будьте на месте — на фабрике Кемлера. — Генерал Бур поднялся и, прощаясь, поцеловал руку молодой женщины.

2

На городской ратуше стрелка башенных часов медленно приближалась к пяти. Янек Касцевич пересек площадь и пошел вниз по Маршалковской. Он еще раз посмотрел на башню — без двенадцати минут пять. Как раз время. Сколько раз он проверял этот маршрут от дома до сборного пункта своего отделения. Весь путь рассчитан до секунды. Это называлось «пристрелкой». Командир батальона запретил без надобности болтаться на улице. Выходить велел с таким расчетом, чтобы являться на сборные пункты в строго назначенное время.

Кто же мог возражать против такого приказа. Ясно, что раньше времени нечего настораживать немцев… Удивительно, как они до сих пор ничего не замечают! «Янек чувствовал себя ходячим арсеналом. Казалось бы, что на него за несколько кварталов должны были обращать внимание. Карманы его солдатских брюк, заправленных в высокие сапоги, оттягивали ручные гранаты, и в каждом из них лежало еще по «филиппинке» — самодельной противотанковой гранате. Говорили, что они имеют огромную разрушительную силу, да и весят они тоже порядочно… Под курткой Янека выпирал немецкий автомат с запасной обоймой, а в боковом кармане лежал пистолет, который он должен был передать пану Трубковскому.

Не удивительно, если немецкий патруль заинтересуется всеми его доспехами! Но Янека спасало то, что на нем был широкий брезентовый плащ, который скрывал оттянутые карманы и автомат, выпиравший под курткой. В суконной кепке с мягким козырьком и отстегивающимся высоким околышем, с рюкзаком, перекинутым через плечо, Янек походил на жителя варшавских окраин, спешащего с работы на пригородный поезд.

Сегодня Янек вышел из дому на три минуты раньше. На всякий случай. Три минуты были его личным резервом. Он выдерживал свое расписание. Без семнадцати минут вышел на Маршалковскую, без четверти подошел к памятнику, а еще через три минуты увидел зеленую вывеску на угловом магазине — прежде здесь была продажа галантерейных товаров.

На улицах появлялось все больше прохожих. Наметанным взглядом Янек угадывал в толпе таких же, как он, солдат подпольной армии, спешащих к своим сборным пунктам. А немцы ничего не замечают. Все-таки ловко придумали — назначить начало восстания на пять часов вечера — это самое оживленное время на улицах, когда жители Варшавы возвращаются с работы.

Через десять минут, нет, теперь уже через восемь минут, люди, которые шагают сейчас по тротуарам, придерживая под одеждой свое оружие, перестанут таиться и открыто вступят в борьбу… Янек замедлил шаг. Теперь осталась какая-нибудь сотня шагов до перекрестка. Там, как раз против магазина с зеленой вывеской, стояла немецкая огневая точка, железобетонный колпак, обнесенный колючей проволокой. Эту точку и предстояло ликвидировать.

Через перекресток прополз легкий танк с черным крестом на броне. Янек подумал: «филиппинку» надо бросить под гусеницу или под самое днище… Впереди себя шагах в десяти Янек увидел Стася Родовича. Он был тоже в защитном плаще, и его одежда топорщилась от скрытого под ней оружия. Янек собирался окликнуть товарища, но вовремя остановился. Стася задержали немецкие полицейские. Их было двое. Они жестом приказали Стаею завернуть в ближайшие ворота. Оставалось несколько минут до начала восстания. Янек повернул следом за полицейскими, сунул руку под плащ, нащупал пистолет и спустил предохранитель.

В бетонной подворотне, похожей на туннель, гулко раздавались шаги людей в солдатских сапогах — Стася и немецких патрульных. Янек нагнал их в тесном дворе возле мусорных ящиков. На лице Стася Янек прочел выражение растерянности. Что делать? Мог ли он раньше времени затевать драку? До восстания оставались минуты, но приказ существовал строгий — оружия не применять до общего сигнала, то есть до пяти часов. А полицейские настойчиво требовали показать документы, один из них протянул руку к вещевому мешку, набитому патронами, гранатами и продовольствием. Пока что немецкие полицейские, видимо, не предполагали ничего серьезного — думали, вероятно, какой-нибудь спекулянт. Они увели его в глухой двор, чтобы не привлекать внимания прохожих. Полицейские разговаривали со Стасем, даже не отстегнув кобур, висевших на лакированных ремнях. Но через какие-то секунды положение может измениться. Янек сразу оценил обстановку. Стась увидел мелькнувшее в воротах лицо Янека и одновременно услышал два коротких сухих выстрела. Янек стрелял в упор.

— Быстрее! — крикнул он и потянул Стася за рукав.

Полицейские лежали около железных мусорных ящиков. Отстегивать пистолеты не было времени. Стась вытащил нож, обрезал ремни вместе с кобурами и сунул под плащ добытое оружие.

Они торопливо вышли со двора и свернули в ближайшее парадное. После яркого солнечного света здесь было совсем темно. В дверях уже стоял часовой. Он никого не выпускал из дома на улицу. Янек и Стась торопливо вбежали на второй этаж, прошли в квартиру, где расположилось их отделение.

Четверть часа назад хорунжий Трубницкий вежливо постучал в парадную дверь и предъявил хозяйке ордер на временную конфискацию квартиры «для нужд Армии Крайовой», как указывалось в предписании. Ордер подписал командующий корпусом полковник Монтер.

Растерянная женщина стояла в прихожей и повторяла одну и ту же фразу:

— Пожалуйста, если у вас есть ордер… Но лучше вам подождать мужа, он сейчас вернется со службы…

У хорунжего и его солдат не было времени ждать. Они внесли ручной пулемет и, отодвинув комнатные цветы, установили его на подоконнике. Но пока рамы были закрыты.

Янек и Стась поспели почти вовремя. Тем не менее хорунжий глянул на них с упреком — надо бы явиться на несколько минут раньше. Стась доложил, что произошло с ним. Трубницкий удовлетворенно кивнул головой. Но его больше всего интересовали пистолеты убитых полицейских — где они? Стась выложил пистолеты на стол. Хорунжий тотчас же отдал их солдатам. Не у всех солдат его отделения было огнестрельное оружие. Янек тоже отдал свой пистолет, как обещал накануне хорунжему. Трубницкий улыбнулся:

— Это твое приданое?

— Так точно, пан хорунжий!

Янек Касцевич почти случайно оказался в отделении хорунжего Трубницкого и вообще в подпольных войсках Армии Крайовой. В своем районе он состоял в отряде Армии Людовой[23], но несколько дней назад гестаповцы арестовали командира отряда и еще нескольких офицеров. Солдаты остались без руководства. А восстание приближалось, об этом всюду говорили в подполье. Приятель Янека — Стась Родович работал на соседнем заводе. Он и предложил Янеку пойти к ним в отряд. Не все ли равно, где драться с фашистами… Янек тоже так думал. А когда он пообещал хорунжему добыть пистолет и патроны, Трубницкий не стал возражать. Пусть парень вступает в его отделение…

Сейчас хорунжий разговаривал с ними торопливо, то и дело поглядывая на часы.

— По местам! — скомандовал он и, подняв руку, рассек ею воздух: — Огонь!!

Окна распахнулись, и пулемет оглушительно застучал в комнате, которая сразу наполнилась кислым запахом пороховой гари. И в тот же момент на противоположной стороне улицы тоже распахнулись окна и ливень пуль обрушился на немецкие патрули, на отряд германских солдат, шагавших по улице; они хлестнули по броне танков, стоявших на перекрестке. Всюду засверкали искорки выстрелов.

При звуках выстрелов хозяйка испуганно ахнула и метнулась в кухоньку, повторяя бессознательно то же самое:

— Может быть, вы подождете мужа!..

Муж хозяйки, пан Годжий, как обычно, вернулся в начале шестого. Он был бледен, но глаза его сияли.

— Карла, ты не представляешь, что творится на улицах! — крикнул он с порога и осекся, увидя спины солдат и окнах гостиной. — Кажется, не только на улицах… — добавил он. — Кто из вас старший?.. Я тоже хочу воевать с бошами!.. Карла, достань мои сапоги! — Он подошел к окну и через плечо пулеметчика заглянул на улицу. Отсюда открывался широкий обзор двух улиц, сходящихся под прямым углом у перекрестка. Хорунжий Трубницкий недаром выбрал эту позицию для своего отделения.

Прошло всего несколько минут, как началось восстание, а улицы Варшавы нельзя было узнать. Их словно чисто вымели, они обезлюдели, опустели. На перекрестке лежал убитый немецкий регулировщик в белых нарукавниках, залитых кровью. Ближе к дому горела полицейская машина, и около нее тоже валялся убитый в немецкой полицейской форме. Группа людей, прижимаясь к стенам домов, перебегала от угла к углу, от ворот к воротам. По нарукавным бело-красным повязкам в них можно было узнать солдат Армии Крайовой. Это было единственное их отличие, говорившее о принадлежности к подпольной армии. Солдаты пробирались к трамвайной остановке, откуда доносился треск немецкого пулемета.

Хорунжий Трубницкий приказал прекратить огонь. Его отделению поручили блокировать улицу и преградить немцам дорогу на тот случай, если они отправят подкрепление к зданию полиции. Но противник не появлялся. Только один бронетранспортер намеревался проскочить к перекрестку. Он не смог прорваться сквозь шквал огня, отошел назад и исчез в переулке.

Через минуту из кухни донесся голос хозяина:

— Карла, помоги мне отодвинуть этот шкаф!.. Ты слышишь, Карла, мы начинаем сражаться!.. Скоро мы будем свободны!

От окна Янеку видна была часть кухни — накрытый к обеду стол, угол шкафа, пол, застланный полысевшим, протертым линолеумом. Хозяин квартиры извлек из-под половицы большой пистолет «Смит и Вессон», изрядно заржавевший и покрытый коростой засохшей смазки.

— Может быть, вы поможете мне привести его в порядок? — спрашивал он у солдат. Но солдатам было не до того. Хорунжий оставил в квартире пулеметный расчет, а остальным приказал выйти на улицу. Предстояло захватить соседнюю площадь.

Бой за площадь скоро закончился — немцы совершенно растерялись от неожиданных ударов, сыпавшихся на них со всех сторон. Батальон, в который входило отделение хорунжего Трубницкого, выполнил свою задачу. Хорунжий сам доложил об этом и получил распоряжение — выделить двух солдат для связи с главным штабом восстания. Выбор пал на Стася и Янека.

Фабрика Кемлера, где расположился командный пункт главного штаба Армии Крайовой, находилась в районе Воля на западной окраине Варшавы. Это был район городской бедноты, железнодорожных служащих, рабочих депо и мелких торговцев. Район Воля с его старенькими кирпичными домиками, лавчонками и какими-то складами имел большое значение для повстанцев. Этот район господствовал над всей западной частью города, над железной дорогой, соединяющей Варшаву с Познанью и Берлином. Вероятнее всего, что именно отсюда будут поступать германские подкрепления для борьбы с повстанческой армией.

Янек хорошо знал этот район. Он граничил с еврейским гетто, а в прошлом году во время восстания ему не раз приходилось бывать в гетто. Тогда Янек и подружился со Стасем Родовичем — они вместе доставляли продовольствие и оружие восставшим.

От командного пункта батальона до фабрики Кемлера было километра два, но хорунжий приказал идти к главному штабу в обход, проходными дворами и переулками — возможно, что не все улицы очищены от противника. Трубницкий оказался прав: близ площади Керцели дорогу связным преградил уличный бой. Повстанцы дрались с тремя немецкими «тиграми», которые наткнулись на баррикаду.

Танки яростно огрызались огнем пулеметов, били из пушек. Они пытались развернуться в тесноте улицы, но со всех сторон — из окон домов, из ворот и подъездов, просто из-за углов — по ним стреляли автоматы, пистолеты, летели гранаты, бутылки с бензином. Это походило на борьбу доисторических охотников с громадным мамонтом, попавшим в ловушку. Янек где-то видел такую картину. Люди неистовствовали и, казалось, готовы были кинуться на танки с голыми руками, с ножами и камнями. У них было мало военного опыта и много отчаянной ярости.

Взрыв «филиппинки» разворотил и сорвал с колес зубчатую гусеницу. Она распласталась поперек улицы. «Тигр» неуклюже и тяжело закрутился на месте. Торжествующий рев огласил улицу. Но двум другим танкам удалось развернуться, и они, наезжая на тротуары, начали отходить. Из подъезда дома, где укрылись связные, было видно, как танки лезли по мостовой, высекая искры из камней.

Мимо Стася и Янека, прижимаясь к стене, прошмыгнул мальчуган лет тринадцати, белобрысый, в синей коротенькой курточке и старенькой кепке. Мальчуган выскочил на улицу и прижался за кирпичным выступом, рядом с табачной лавкой.

Первый танк уже прошел, вырвался из ловушки, а второй только что поравнялся с табачной лавкой. Вдруг мальчуган выбежал из своего укрытия, подскочил к железной грохочущей махине и замахнулся. Закусив в напряжении губу, точно играя в городки, он метнул в «тигра» темную пивную бутылку с горючей жидкостью. Жидкость потекла по башне. На броне появились огненные струи. Они поползли вниз, растекаясь все шире, захватывая башню, заползая в смотровые щели. Краска на танке стала пузыриться, как закипающее молоко, только не белого, а серо-зеленого цвета, на глазах превращаясь в коричневую гарь.

Танк прошел еще несколько десятков метров и остановился. В раскрывшийся люк начали выскакивать танкисты. Один побежал следом за удалявшимся танком, но через несколько шагов свалился на мостовую, пораженный сразу несколькими пулями. Повстанцы не жалели боеприпасов…

Два других танкиста подняли руки. Их сразу же окружила ликующая, упоенная победой толпа. Повстанцами распоряжался узкогрудый парень в таком же плаще, как у Янека. Невесть откуда появились женщины, подростки, мужчины, похожие на солдат, но без нарукавных красно-белых повязок. Ярость боя сменилась восторгом. Мальчика в синей куртке подхватили на руки, подняли как знамя, понесли вдоль улицы. Ему аплодировали. Варшавская улица торжествовала победу.

Тем временем пленных танкистов обыскали, отобрали у них оружие и заставили гасить пылающий танк. Он мог в любое мгновение взорваться. Появились огнетушители, притащили ведра с песком, с водой. Пленные услужливо и торопливо взялись за работу. Это вызывало незлобивый, иронический смех жителей, тоже занятых тушением танка. Огонь, не успев добраться к боеприпасам и к бензиновым бакам, стал угасать. Только едкий желтовато-сизый дымок расплывался по улице.

Весь этот скоротечный бой, свидетелями которого оказались связные Янек и Стась, продолжался несколько коротких минут. Еще одну улицу освободили от немцев. Чтобы закрепить свою победу, жители улицы начали сооружать баррикаду со стороны площади. Поперек мостовой легла опрокинутая вверх колесами грузовая машина, из окна полетели матрац, шкаф, какие-то ящики. На баррикаду тащили все, что попадалось под руку. Внезапно для людей исчезла ценность вещей. Так бывает лишь на войне да в накале народных восстаний.

Жители Варшавы вместе с солдатами Армии Крайовой поднялись на врага, ничего не подозревая о заговоре штабных спекулянтов, отщепенцев и политиканов. С востока уже доносились отдаленные раскаты советских орудий. Советская Армия вместе с Войском Польским приближалась к Варшаве. Все это знали и борьбу, вспыхнувшую на улицах и площадях города, воспринимали как единый, совместный удар по врагу, одинаково ненавистному полякам и русским.

Так думал и Янек, прислушиваясь к гулу сражения, охватившего его родной город.

Миновав баррикаду, сооружаемую возле площади Керцели, связные вышли к железнодорожному виадуку. Отсюда виднелись развалины гетто, а с другой стороны в нагромождении хибарок, станционных построек поднимались железные вытяжные трубы фабрики Кемлера. Теперь до нее было совсем недалеко, но впереди затараторили частые выстрелы. Решили пойти в обход, через развалины гетто.

— Гляди, какая надвигается туча, — сказал Стась, указывая в сторону фабрики. Там вровень с колпаком вытяжной трубы поднималась лиловая туча с тяжелым свинцовым отливом. Далекие раскаты приближавшейся грозы сливались с треском ружейной пальбы, пулеметных очередей и разрывов гранат. — Может, будет гроза… — добавил Стась.

— Надо бы… Кажется, и в Испании не бывало такой жары, как сейчас…

Лиловая туча краем своим приближалась к солнечному диску. Она уже занимала полгоризонта, и вместе с тучей на Варшаву надвигался сумрак. Но противоположная часть города все еще была ярко освещена солнцем, и казалось, что два солдата — связные стояли на грани мрака и света. Янек бросил назад рассеянный взгляд и вдруг схватил товарища за руку.

— Смотри, смотри!.. Флаги! Наши флаги над городом!..

Они только сейчас заметили, что над Пруденцией — самым высоким зданием Варшавы, в самом центре города — развевается польский национальный флаг.

— Значит, центр уже в наших руках, — воскликнул Родович.

— А там еще!.. Ура!.. Смотри, смотри!..

Польские флаги реяли над куполообразной крышей центральной сберегательной кассы, над ратушей, над городским вокзалом.

Перед Стасем и Янеком город предстал в виде карты, на которой флажками были отмечены первые успехи повстанцев. Но кое-где в неподвижном перед грозой воздухе поднимались в небо столбы густого дыма. Горело в центре, недалеко от ратуши, потом, вероятно, на берегу Вислы и еще здесь рядом, в районе Воля.

Несколько просвистевших над головами пуль заставили приятелей укрыться за стенами ближайшего дома.

4

Дежурный офицер штаба повстанческой армии сидел за высокой конторкой в нижнем этаже фабрики Кемлера. В своей штатской одежде он скорее напоминал задержавшегося на службе клерка. Только пистолет, висевший на широком ремне, показывал, что этот человек находится при исполнении военных служебных обязанностей.

Янек и Стась оказались первыми связными, прибывшими с донесением в штаб Армии Крайовой. Конечно, никаких письменных донесений у них не было, и они просто доложили о положении в их секторе. Дежурный записал, нанес обстановку на карту и попросил связных задержаться. Он вышел и вскоре вернулся в сопровождении невысокого большелобого человека, одетого в полувоенный костюм цвета хаки. При его появлении все, кто был в помещении, почтительно встали. Это был генерал Бур. Он кивнул женщине, стоявшей у противоположного окна, и подошел к конторке дежурного.

Янек не отрываясь глядел на эту женщину. На ней была куртка военного образца и штаны солдатского покроя, затянутые внизу обмотками. Она стояла вполуоборот к окну, и лица ее не было видно, но из-под берета выбивались золотисто-огненные пряди волос. Такие волосы могли принадлежать только Регине. Янек снова потерял ее после восстания в варшавском гетто, искал и не мог найти… Янек шагнул к окну, но как раз в этот момент распахнулась дверь и в помещение вошел генерал Бур. Дежурный подозвал связных. Они вытянулись перед командующим.

— Расскажите, что вы видели в городе, — попросил Бур.

Солдаты коротко рассказали о том, как началось восстание, сказали, что немцы в их секторе не успели организовать сопротивления и теперь этот район находится в руках батальона. Они описали замечательный бой с германскими танками возле площади Керцели, рассказали о подвиге мальчика и том подъеме, который охватил всех жителей Варшавы.

— В центре города, — закончил Янек, — вероятно, также успех. Над Пруденцией поднят наш флаг…

— Вы видели польский флаг над Пруденцией?! Над ратушей тоже?.. Это очень важно! Значит, центр в наших руках. Господа, — Бур повернулся к окружавшим его офицерам, — поздравляю вас с первой победой!.. Ура!!

Все, кто был в помещении, восторженно подхватили этот торжествующий клич.

— Я думаю, что с крыши фабрики мы сможем увидеть то, о чем доложили нам доблестные солдаты… Я приглашаю вас, господа, посмотреть на сражающуюся Варшаву. — Бур сделал широкий жест хозяина, который приглашает гостей полюбоваться диковинкой в его саду. Но перед тем как уйти, командующий задержался перед солдатами. — Эти солдаты принесли нам первую весть о победе, — сказал он. — Будет справедливо присвоить им звание капралов Армии Крайовой… Поздравляю вас с новым званием! — Бур протянул солдатам сухонькую, маленькую ручку.

Вернувшись с крыши, генерал Бур вызвал лейтенанта Моздживицкого. При нем он написал текст телеграммы, которую мысленно давно уже составил.

«Борьба за Варшаву началась 1 августа в 17.00 часов. Учитывая это, настаиваем, чтобы помощь советских войск была нам оказана незамедлительно в виде решительных атак извне.

Бур. Командующий польской Армией Крайовой».

— Немедленно передайте это в Лондон. Шифр обычный. — Бур протянул Моздживицкому телеграмму.

Адъютант замялся.

— Простите, пан генерал, но радио до сих пор не работает…

— То есть как?..

— Нет запасных частей… Они хранятся в тайном складе, но там сейчас немцы.

— Тогда их надо выбить оттуда, — сделал генерал логический вывод.

— Пока это невозможно… Послали двух солдат, но они не вернулись… Вероятно, убиты…

— Пошлите еще… Вызовите добровольцев. — Он взял телеграмму обратно.

— Слушаюсь!.. — Моздживицкий ушел выполнять прикажите.

Вскоре в комнату зашел пан Янковский. Перед восстанием он тоже перебрался на фабрику Кемлера.

— Кажется, вас можно поздравить с первым успехом? — просил заместитель премьера.

— Да, — самодовольно ответил Бур. — Теперь дело только за русскими. Мы всё сделали для их встречи. — Он засмеялся. — Жаль, что нет связи с Лондоном. Я кое-что подготовил здесь, чтобы расшевелить и поторопить русских… Взгляните на радиограмму…

Пан Янковский прочитал и задумался.

— Не кажется ли вам, что тон несколько вызывающ? — спросил он.

— Совсем нет! Польские флаги над Варшавой дают нам основание говорить с русскими более требовательно.

— Да, но дипломатические отношения с Советами еще не восстановлены. Может быть, пан Миколайчик еще и не прибыл в Москву.

— Безразлично, — упрямо возразил Бур. — Нас поддерживает Черчилль. Он сумеет нажать где надо. Должны же русские считаться со своими союзниками… Важнее всего сейчас сообщить в Лондон, что восстание началось… Как глупо получилось с радиосвязью!..

Бур прошелся по комнате, щелкнул пальцами и снова остановился перед паном Янковским.

— Может быть, нам следовало бы все-таки задержать восстание на несколько дней.

— Ни в коем случае!.. — возразил Янковский. — Не сегодня-завтра русские будут в Варшаве.

— А если не будут? — Бур высказал вслух мысль, которая тайно его тревожила. — За пять недель непрерывного наступления советские войска прошли с боями около шестисот километров. Что, если они выдохнутся и остановятся перед Варшавой?

— Не говорите мне этого!.. Пусть они останавливаются, когда вступят в Варшаву. Но…

Пан Янковский не договорил. Оба они — заместитель премьера и командующий подпольной армией — вдруг поняли, как зыбко и неопределенно их положение. В самом деле! А что, если советские войска не подоспеют в Варшаву. Судя по стрельбе, которая доносится из города, немцев не везде удалось захватить врасплох. Они сопротивляются, и несомненно, что не сегодня-завтра их сопротивление возрастет. Как тогда повстанцы станут отбивать их атаки?.. Теперь все держится на волоске.

Адъютант Моздживицкий доложил, что за радиочастями послали новую группу солдат. Среди них двое тех, что принесли донесение.

— Какие еще новости?

— Прибыли связные из Жолибужа. Им удалось пробиться.

— Пригласите сюда дежурного.

Штабной офицер сейчас лучше других ориентировался в обстановке. Он доложил, что батальоны Армии Крайовой заняли почту, газовый завод, водонасосную станцию. Борьба за городскую электростанцию, вероятно, проходит успешно. Захватить ее поручили рабочим вечерней смены. Донесений оттуда не поступало, но судя по тому, что станция бесперебойно снабжает Варшаву электроэнергией, машинный зал, во всяком случае, находится в руках повстанцев.

Офицер сообщил также, что немцы, обескураженные первым ударом, теперь начинают оказывать более организованное сопротивление. Борьба идет на отдельных, разрозненных и изолированных друг от друга участках. Общей картины борьбы представить невозможно. Со многими районами связь все еще не налажена.

— С полковником Монтером тоже нет связи.

С командующим варшавским корпусом связи не было. События развивались, минуя главнокомандующего и его штаб. Генерал Бур только делал вид, что он как-то влияет на ход событий, руководит восстанием. На самом деле этого не было. Отрезанный от батальонов на фабрике Кемлера, лишенный связи с Лондоном, генерал Бур и заместитель премьера пан Янковский могли в лучшем случае лишь наблюдать за восстанием с крыши фабрики Кемлера. Генерал Бур так и сделал. «Кажется, я оказался генералом без армии», — подумал он, но вслух сказал:

— Битва развертывается строго по плану, господа. Пока я удовлетворен ходом событий. Идемте на крышу. Стоит еще раз посмотреть на восставший город, так сказать, с высоты птичьего полета.

В сопровождении адъютанта Моздживицкого, пана Янковского, дежурного офицера и нескольких штабных офицеров командующий поднялся по лестнице. Он вышел на чердак и через слуховое окно выбрался на скользкую от дождя крышу. В темноте флагов над городом уже не было видно. Только вспышки выстрелов, мерцавшие в пелене дождя, говорили о том, что битва за Варшаву не ослабевает и ночью.

Генерал Бур стоял, ухватившись руками за выступ трубы.

Дождь лил не переставая. Лейтенант Моздживицкий накинул на плечи генерала плащ. Все молча смотрели на ночной город. Пожары, прибитые дождем, пылали менее ярко, они будто отдалились. Варшава продолжала сражаться. Но командующий генерал Бур был тут ни при чем…

— Дождь — это хорошо, — сказал он. — Огонь не будет распространяться на другие здания… — Больше ему нечего было сказать.

— Какие будут указания? — спросил дежурный по штабу.

— События развиваются строго по плану, — повторил Бур, — Будем ждать донесений. Наладьте мне поскорее радиосвязь с Лондоном.

5

…Только перед рассветом, когда стало почти светло, солдаты вернулись в штаб на фабрику Кемлера. Янек, как и его товарищи, был мокрый и грязный. Можно было считать, что вылазка прошла благополучно, так, по крайней мере, считал лейтенант Моздживицкий. Из пятерых вернулись трое, но главное — они принесли запасные части и недостающие лампы для рации.

Двоих убило в самом начале. Немецкий пулеметчик не давал поднять головы. Он стрелял из бункера, установленного на самом перекрестке, который никак нельзя было миновать. Стась подкрался и метнул в бункер «филиппинку». Стало легче. И все же, чтобы доползти к складу, взять там нужные детали и вернуться обратно, потребовалось четыре с лишним часа. А расстояние было не более пятисот ярдов.

На обратном пути Стасю зацепило руку, но легко. Солдаты пуще всего боялись, что пули испортят их драгоценный груз, который тащил за собой в мешке радиотехник.

Лейтенант Моздживицкий провел смельчаков в свою комнату, расположенную рядом с помещением генерала Бура.

— Прежде всего подкрепитесь и выпейте, — сказал он, разливая в стаканы коньяк. Лейтенант пододвинул им открытые консервы и хлеб. Янек давно не ел таких вкусных вещей.

Коньяк сразу ударил в голову. Тепло распространилось по всему телу, а вместе с теплом и сонливость. Но эту усталость сняло как рукой, когда в комнату без стука вошла Регина. Там, у окна, она не заметила его, но сейчас почти не удивилась.

— Какие у нас странные встречи, — сказала она. — Вам не кажется это, Янек? — Регина повернулась к лейтенанту и объяснила — Это тот самый Янек Касцевнч, про которого я тебе говорила. Он доставлял нам оружие в гетто.

Янек отметил про себя, что Регина вошла в комнату не постучав, — вероятно, этот лейтенант Моздживицкий и есть ее муж.

Она когда-то неохотно сказала, что вышла замуж, и просила Янека никогда не вспоминать о прошлом… Янек отметил еще одну деталь — вероятно, Регина ничего не рассказывала мужу про Испанию, про их встречи. Только о доставке оружия в гетто…

После того как они тогда катакомбами вышли из гетто, Янек снова больше года не видел Регину. Она сказала ему на прощанье просто и холодно: «Нам не надо встречаться, Янек». Янек спросил: «Это надолго?» — «На несколько лет», — ответила Регина. И он действительно не искал с нею встреч. Теперь, когда лейтенант Моздживицкий вместе с радиотехником вышли, на минуту из комнаты, он полушутя спросил у Регины:

— Скажите, пани Регина, полтора — это несколько?

Она не поняла, и Янек пояснил:

— Полтора года, которые мы не встречались…

Регина не ответила — вернулся лейтенант Моздживицкий. Вскоре она ушла, и Янек больше ее не видел. Он подумал: «Встретимся ли мы с нею еще?» Вероятно, он все еще продолжал ее любить, он, бывший испанский капитан Фернандо, несколько часов назад ставший польским капралом…

Только к концу второго дня восстания удалось восстановить радиосвязь с Лондоном. Наконец-то!.. Бур приказал прежде всего передать вчерашнее донесение. Это имеет первостепенное значение. Он только добавил к нему, что второй день восстания принес новые успехи Армии Крайовой. Захвачено еще несколько кварталов.

Но третий день восстания вызвал серьезную тревогу — продвижение повстанцев остановилось. Немцы прочно удерживали свои позиции и ввели в действие бомбардировочную авиацию.

Это было в пятницу. Генерал Бур совершил нечто вроде инспекционной поездки. В сопровождении небольшой свиты командующий проехал на машине до площади Корцели, а оттуда пешком отправился к баррикадам. Здесь немцы попробовали контратаковать повстанцев, но, потеряв два тяжелых танка, отступили на свои позиции. Как раз в это время среди защитников баррикады и появился генерал Бур. У всех настроение было приподнятое, боевое, и командующего встретили восторженно. Жаловались только на то, что мало оружия, не хватает патронов. Если были бы пулеметы… Об этом особенно настойчиво говорил хорунжий, возглавлявший отряд повстанцев. Разве трудно выбить немцев вон из того углового дома? Хорунжий готов взять на себя эту задачу. Ему нужно всего два пулемета. Один он поставит здесь, а другой — на чердаке кирпичного дома, чтобы не допустить подкреплений к противнику. Пан главнокомандующий согласен, что успех будет обеспечен?

Хорунжий бойко излагал план операции. Куском штукатурки он чертил на асфальте схему боя, и получалось, что в течение часа вся немецкая оборона на этом участке будет нарушена. Генерал Бур похвалил план, но по поводу оружия сказал, что нужно немного потерпеть. Может быть, день или два.

— Я дал указания в Лондон, в какие кварталы надо сбросить оружие. — Бур говорил громко, чтобы его слышали как можно больше людей. Может быть, британские самолеты сейчас уже подходят к Варшаве… — Чтобы еще больше поднять боевой дух защитников баррикады, генерал добавил: — За двое суток борьбы мы освободили большую часть нашей столицы. Сейчас две трети Варшавы в руках Армии Крайовой… Мы освободили ее своими силами. Законное правительство может уже переехать из Лондона.

Слова генерала солдаты встретили новым взрывом восторга. Прощаясь, Бур похлопал хорунжего по плечу.

— Я разрешаю вам штурмовать этот дом… Как только нам сбросят оружие. Может быть, сегодня ночью… О выполнении доложите мне лично.

Хорунжий Трубницкий просто сиял, стоя перед командующим. Он-то уж выполнит задание генерала Бура!

В приподнятом настроении командующий Армией Крайовой вернулся на фабрику Кемлера. Он приехал как раз в то время, когда начиналась вечерняя передача польского радио из Лондона — с половины восьмого до десяти. Лейтенант Моздживицкий возился у аппарата.

— «Говорит «Свит»… говорит «Свит», — доносился певучий голос дикторши, и зеленый глазок приемника то расширялся, то суживался, как зрачок кошки.

Передачу начали с положения в Варшаве. Теперь говорил мужчина, торжественно и сурово.

— «Первого августа в семнадцать часов части Армии Крайовой вступили в открытое сражение с германскими войсками за овладение Варшавой…»

Эту информацию генерал Бур уже слышал, диктор повторял ее третий раз. Но в передаче было и кое-что новое.

— «Командующий Армией Крайовой генерал Бур сообщает, что бон на улицах Варшавы развиваются успешно. Маршалковская улица — главная артерия города — в наших руках… Варшава борется пока одна. Советские пушки еще не приблизились к стенам Варшавы. Связи с Красной Армией в данный момент нет».

Дальше шла информация непосредственно из Лондона.

— «Президент республики, — передавал диктор, — сегодня утвердил созданный в Польше Совет министров. Он начал свою деятельность и является единственной конституционной властью в границах всей Польской республики».

В Лондоне торопились поставить заявочный столб. Ясно, что это было направлено против демократического правительства, которое действовало в Польше на территории, освобожденной Советами. «Восстание уже дает свои результаты…» — подумал Бур.

Генерал Бур прослушал еще одну информацию:

— «Английский летчик, бежавший из немецкого плена и сражающийся сейчас в рядах Армии Крайовой, сообщает…»

Этого «пленного» летчика Бур хорошо знал — британский военный советник при штабе Армии Крайовой. Сейчас он находится у полковника Монтера. Англичанин не бегал ни из какого плена, он прилетел по специальному поручению прямо из Лондона… Как раз сегодня летчик должен был участвовать в совещании. Командующий спросил — не прибыл ли Монтер? Моздживицкий исчез и через минуту вернулся — полковник Монтер и его люди только что прибыли в штаб…

Вскоре началось совещание. Докладывал командующий варшавским корпусом полковник Монтер. Седой и высокий, он выглядел очень усталым. В эти дни ему совсем не приходилось спать. Англичанин, наоборот, был свеж и тщательно выбрит. Вероятно, работать советником было много легче.

Монтер прежде, всего доложил, что удалось наладить связь между отдельными участками сопротивления. Повстанцы с помощью жителей проложили сравнительно безопасные ходы сообщений. Теперь они тянутся на десятки километров из подвала в подвал, через узкие проломы в стенах. Глубокие траншеи пересекают улицы, а кое-где для связи пользуются катакомбами.

— Жители всюду помогают частям Армии Крайовой, — докладывал Монтер. — Это и хорошо и плохо, пан генерал. Люди совсем не умеют экономить боеприпасы. Расход гранат и патронов просто катастрофический… Например, в батальоне Кедова осталось по шесть патронов на человека.

— А что слышно из Лондона? — спросил Бур у дежурного по штабу.

— Пока ничего. «Свит» передает только танго… — Дежурный включил радио.

Все прислушались. Дикторша говорила:

— «В заключение послушайте легкую музыку…» Комната наполнилась звуками танго.

Опять танго!.. Англичанин, сброшенный под Варшавой перед самым восстанием, привез с собой новый код. При помощи этого кода из Лондона должны были сообщить о вылете с самолетов с оружием. Мелодичная песенка «Красный поясок» будет обозначать, что этой ночью прилетят английские самолеты. Но радиостанция «Свит» передавала танго. Это значило: «Сегодня ночью никаких полетов».

Шли только третьи сутки восстания, а воевать было нечем. Сегодня повстанцу не смогли продвинуться вперед ни на одном участке. Они не заняли ни одного квартала. Действительность оказалась катастрофичней самых мрачных предположений. Монтер сказал, что при такой ситуации не исключена возможность потери некоторых кварталов. Но в районе Жолибужа полковник намерен нанести удар, чтобы расширить свои позиции.

Генерал Бур сидел, погрузившись в раздумье. Он словно забыл о собравшихся здесь офицерах. Начальник штаба почтительно кашлянул.

— Какие будут распоряжения, пан генерал? — спросил он.

Бур не ответил. «Если президент утвердил состав правительства в Варшаве, — думал он, — значит, главное состоит в том, чтобы удержаться в столице… Хотя бы на территории фабрики Кемлера. Это имеет символическое значение…»

— Подготовьте приказ прекратить наступательные операции. Нужно экономить боеприпасы для обороны, — сказал Бур.

— Простите, пан генерал, но противник начинает сосредоточивать силы, надо упредить его атаки активными действиями наших частей… Такой приказ деморализует солдат…

Генерал Бур не дал начальнику штаба кончить.

— Я повторяю. Наступательные операции прекратить. Нам нужно продержаться до прихода русских. Теперь понятно?

Английский летчик, все время сидевший молча, поддержал генерала Бура. Он неплохо говорил по-польски и обходился без переводчика. Английский советник сказал:

— Господин главнокомандующий прав. Он рассуждает как политик. Сейчас не так важен успех, как отсутствие поражения… Господин начальник штаба прав только в одном — надо сформулировать приказ так, чтобы он не деморализовал солдат Армии Крайовой… Надо написать что-то о закреплении достигнутых успехов, об экономии боеприпасов. Запретить расходовать их без крайней необходимости… Борьба должна быть дешевой… — Британский советник повторил излюбленную фразу Черчилля. Англичанин был опытен в тонкостях военной дипломатии.

На третьи сутки варшавского восстания в батальонах Армии Крайовой распространили приказ о закреплении на занятых рубежах. Во всех секторах повстанцы перешли к обороне.

Глава пятая

1

Если верить астрологам, как это делал рейхсфюрер СС Гиммлер, наша планета временами вступает в полосу космического тумана, который влияет на судьбы людей. В такие периоды под воздействием могучих сил астральные туманности сгущаются в облака и падают на землю дождем опережающих друг друга событий.

Рейхсфюрер Гиммлер был совершенно уверен, что именно во второй половине сорок четвертого года Земля вошла в мощную полосу астральных туманностей и не выходила из нее до самого конца войны. И в самом деле: 20 июля произошло покушение на Гитлера. 1 августа началось восстание в Варшаве. В том же месяце произошли восстания в Румынии, в Словакии, в Париже… Румыния вышла из войны, а через несколько дней за нею последовали Финляндия и Болгария. Потом были неприятности с Венгрией, началось отступление на западе…

Впрочем, не одному лишь Гиммлеру приходили в голову догадки о таинственной, почти мистической предопределенности непонятных и устрашающих событий. Среди промышленных магнатов и высокопоставленных официальных лиц Англии и Соединенных Штатов находилось немало таких, которые с изумлением и раздражением следили за тем, как, несмотря на тяжелые потери и разрушения, несмотря на сосредоточение подавляющего большинства гитлеровских войск на Восточном фронте, мощь Советского Союза все возрастала. Попытки сговориться за спиной Советского Союза с заправилами Третьего рейха не дали результатов. Воля народов к разгрому германского фашизма была неодолима.

И происходило то, что никак не могли предусмотреть даже самые опытные и дальновидные политики в Соединенных Штатах и Англии. Тем самым правителям и военачальникам, которые стремились, чтобы и гитлеровская Германия и Советский Союз истекли кровью, приходилось выполнять свой союзнический долг по отношению к Советской России. Представители Аллена Даллеса вели в Швейцарии тайные переговоры с германскими фашистами о заключении сепаратного мира, но в порты Советского Союза продолжали поступать вооружение и продовольствие. А солдаты английских и американских войск мечтало о том часе, когда они встретятся и дружески обнимутся с русскими солдатами. И французская эскадрилья «Нормандия — Неман» отважно сражалась на Восточном фронте бок о бок с советскими летчиками…

Двадцатого августа 1944 года в словацких горах близ Жилины раздался глухой взрыв, который, далеким эхом раскатившись по лесам и долинам, замер где-то в стороне Низких Татр. Жерло туннеля, уходившего в чрево горы, заполнилось дымом, деревья и скалы вдруг словно ожили, качнулись и рухнули на рельсы железной дороги, соединявшей Жилину с Банской Быстрицей.

В горах еще гулко, как в пустом храме, перекатывалось и грохотало эхо, когда небольшая группа людей возникла словно из-под земли и бросилась бежать по тропе, исчезающей вверху среди бурых елей, одиноких дубов и вековых пихт. Бежать было трудно — такого напряжения не выдержит долго ни одно сердце. Люди перешли на быстрый шаг, торопясь уйти подальше от взорванного туннеля.

Только на перевале, затерявшись в диких, глухих местах, партизаны остановились и присели на землю. Один из них — видимо, старший, потому что именно он дал сигнал к отдыху, — сказал, все еще задыхаясь от быстрой ходьбы:

— Ну, братцы, хорошо поработали! — Он сказал это по-словацки. А потом, повернувшись к одному из партизан, перешел на русский язык: — Спасибо и тебе, Николай!.. Такое спасибо!.. — Старший обнял Николая за плечи.

— Да что ты, Юрай, это вам спасибо, что подобрали вы нас…

В памяти Николая Занина встали недавние события вот в таких же горах, как здесь, только ближе к польской границе. Беглецам казалось, что опасность уже позади, что им удалось миновать немецкую заставу, когда перед ними неожиданно возникли германские каски. Это было на третий день после побега из лагеря. Стали отходить к лесу. Там лесом можно снова уйти в горы. Но оказалось, что патруль вызвал подмогу. Беглецов окружили. А что сделаешь с одной винтовкой на четверых…

Отстреливались до последнего. Шофера Григория убили в начале перестрелки, и он лежал на траве с простреленной головой. И вот в винтовке остался только один патрон. Его берегли. Потом стрельба вдруг усилилась, но стреляли уже с другой стороны — от реки. А немцы почему-то затихли. Николай выглянул из-за камня, поросшего мхом, и задохнулся от кипучей радости: с предгорий в долину спускались партизаны. Они делали короткие перебежки, стреляли и снова бежали, обходя немцев, которые занимали позиции у дороги.

Первым к беглецам подоспел высокий, худощавый словак в защитном кителе без погон. Это и был Юрай Кухта, который благодарил сейчас Николая за помощь…

Партизаны достали из мешков все, что было съестного.

По кругу из рук в руки пошла фляга со сливовицей. Каждый, прежде чем поднести ко рту флягу, говорил несколько слов. Они были как тосты, эти добрые пожелания. Пили за успех, за борьбу, за русского сапера Николая. Занин выпил за новых друзей, а Юрай сказал, что он пьет за восстание во всей Словакии, начало которому они положили взрывом туннеля. Теперь уже гитлеровцы не смогут проникнуть в Словакию с северо-запада…

Идти дальше было легче — спускались в долину, которая сверху казалась гигантской зеленой чашей, наполненной теплом и светом. В изгибе реки, тоже зеленоватой, как мутновато-прозрачная яшма, возвышалась церквушка, виднелись дымки небольшого селения. Оно выглядело отсюда совсем игрушечным. Партизаны шли горным склоном, оставляя село в стороне.

Юрай шагал рядом с Николаем. Впереди, в сотне метров, мелькала фигура дозорного. Командир группы был по-военному осторожен, и это нравилось Николаю. Занин уже многое знал о своем новом друге. В сорок втором году Юрай дезертировал из армии и с тех пор партизанит в словацких горах. А в начале войны он побывал на юге России — в Одессе. Там перейти к русским не удалось. Кухта говорил об этом с сожалением — ведь его батальон весь ушел к партизанам в одесские катакомбы. Как на грех, Юрай перед тем заболел, и его отправили в Прагу. В Советском Союзе Кухта немного научился говорить по-русски.

…Шли молча, осторожно спускаясь по крутизне. Когда тропа стала положе, Кухта сказал:

— Странные вещи бывают в жизни. Правда, Николай?

— О чем ты? — спросил Занин.

— Когда нас предали в Мюнхене, — сказал Юрай, — я служил возле Яхимова, на границе. И тогда нам сказали, что мы должны оставить свои укрепления, передать их немцам… Мои солдаты хотели воевать, и я тоже — я тогда был командиром отделения. У нас было оружие, в горах мы могли бы держаться сколько угодно. Гитлер ни за что не пришел бы в Судеты, если бы нас не предали. Солдаты плакали и целовали землю, когда уходили из блиндажей. Нам не разрешили взять с собой даже винтовок…

Юрай остановился и придержал Николая. Ему показалось, что дозорный насторожился. Но партизан, скрывшийся за скалой, появился чуть дальше и спокойно продолжал путь. Кухта заговорил снова:

— Потом меня заставили служить в армии берлинского фарера[24]. Наш поп Йозеф Тиссо мечтал превратиться из фарера в фюрера… Нам дали оружие, но мы не хотели воевать… Не хотели воевать за Гитлера. Многие перешли к русским или, как я, бежали в горы. Теперь мы снова хотим воевать, но у нас нет оружия… Вот так и получается, — Кухта усмехнулся, — есть желание — нет оружия, есть оружие — нет охоты. Правда, Николай?

Горная тропа снова побежала вверх по каменной осыпи. Идти стало труднее, и Юрай умолк.

Партизаны еще несколько часов глухими тропами пробирались к своему лагерю сквозь чащобу хвойного леса.

Через неделю всю Словакию охватило восстание. На сторону повстанцев перешли две словацких дивизии вместе с офицерами. В дивизиях насчитывалось больше двадцати пяти тысяч людей. Ими командовал генерал Малар. Теперь было и оружие и желание воевать, но оказалось, что недостаточно и этого.

Перед тем как началось восстание, Юрай куда-то исчез и вернулся только через три дня. В отряд он вернулся усталый и озабоченный. Он тотчас же приказал партизанам готовиться в путь. Кухта жил в одном шалаше с Николаем. Пока шли сборы, Юрай присел на груду лапника, служившего постелью.

— Большое дело нам поручили, Николай. Товарищей выручать надо. Пойдешь с нами? — Кухта пристально посмотрел на Занина. — В Нитре в тюрьме сидят коммунисты, человек тридцать из партийного руководства. Понимаешь меня, Николай?..

— А это далеко — Нитра?

— Километров семьдесят. Завтра надо быть там, пока немцы не опомнились.

Юрай рассказал еще: за время войны гестапо пять раз арестовывало руководство словацкой компартии. Сменилось пять центральных комитетов. Сейчас самое удобное время освободить товарищей. Немцы бежали из города, тюремная охрана растерялась.

Партизаны шли день и всю ночь. Наутро их нагнал самокатчик, он привез распоряжение из Банской Быстрицы. Генерал Голян, принявший на себя общее руководство регулярными войсками, которые перешли на сторону повстанцев, сообщил, что узники нитринской тюрьмы уже освобождены и партизанам следует возвратиться обратно. Самокатчик передал на словах, что в соседнем селе партизан ожидают грузовые машины. Отряд должен прибыть в Банску Быстрицу и получить новое задание.

Кухта долго крутил в руках полученную бумажку, Генерал Голян не мог приказывать партизанским отрядам. У них было свое командование. Но если в Нитре узники освобождены, партизанам действительно нечего там делать… Вероятно, распоряжение согласовано с руководством. Юрай повернул отряд к селу, где партизан ждали машины.

Но прежде чем направиться в Банску Быстрицу, автомобили свернули в сторону и остановились в деревне Гайники. Это было недалеко от Банской Быстрицы, которая стала центром восстания. Здесь произошло нечто очень странное и непонятное. Накануне в этой деревне партизаны расстреляли попавшего к ним предателя, словацкого фашиста. Расстреляли по приговору военно-полевого суда. Но генерал Голян усмотрел в этом нарушение законности, анархию и приказал немедленно доставить в Банску Быстрицу командование отряда и партизанский трибунал, судивший предателя.

Партизаны, недоуменно пожимая плечами, усаживались в кузов машины. Провожающие мирно посмеивались, а начальник штаба, перегнувшись через борт, давал какие-то поручения своему помощнику. Никто из отъезжающих — ни члены полевого суда, ни командир отряда и его заместитель не были арестованы. Но, как только машины выбрались из деревни, капитан, выполнявший распоряжение генерала Голяна, приказал им сдать оружие. И получилось, будто отряд Юрая Кухты конвоировал арестованных партизан… Всем стало не по себе.

В Банской Быстрице отряд Кухты провел меньше суток. Партизаны заночевали в какой-то школе, а наутро их послали к венгерской границе держать оборону на случай, если немцы предпримут наступление с юга. Когда выезжали из города, шоферы остановились заправить машины. Здесь и ошеломила всех новость: партизан, доставленных вчера из деревни Гайники, расстреляли на рассвете по приказу генерала Голяна…

Юрай помрачнел. По уголкам рта легли глубокие складки.

— Ты понимаешь что-нибудь, Николай? — спросил Кухта.

Нет, Занин тоже не мог ничего понять. Оказалось, что и вчера их напрасно завернули с половины дороги. В Нитре никто не освобождал из тюрьмы заключенных. Больше того, в город опять возвратились немцы.

Юрай Кухта ничего не понимал…

2

Виктор Казалет — личный адъютант сэра Уинстона Черчилля — слыл знатоком славянского вопроса. Его познания в области восточноевропейских проблем не носили случайного характера и зиждились на вполне реальной основе.

Больше того — Виктор Казалет был глубоко заинтересован it решении этих сложных и запутанных проблем, ибо от этого зависело его личное благосостояние.

Дело в том, что когда-то семейство Казалетов имело солидные деловые интересы в царской России. После революции, когда большевики отказались, признать царские долги, акции Казалетов не только перестали приносить доход, но и вообще потеряли какую бы то ни было ценность. И вполне естественно, что Казалет-младший решил вплотную заняться славянским вопросом в надежде восстановить капиталы, потерянные в России.

Именно с этой целью адъютант Черчилля и отправился в начале войны в Советскую Россию. Какое-то время он жил в Куйбышеве, куда эвакуировалось Советское правительство, но занимался там главным образом тем, что улаживал дела польской армии во главе с Андерсом. Говорили, что ему и принадлежала идея отправить армию Андерса из Советской России. Ее лучше использовать в другом месте… «Другим местом» могли быть, предположим, Балканы. Отсюда легче всего было бы ударить на север, рассечь пополам Европу и раньше советских войск вступить в Польшу…

Виктор Казалет шел еще дальше — клин надо выбивать клином. Если славяне склонны к объединению, их надо, наоборот, расчленить и поссорить. Казалет подсказал, что не лишне было бы создать на востоке Европы новое славянское государство, конечно под руководством Великобритании. Базой такой федерации, враждебной Советскому Союзу, могли бы быть Польша и Чехословакия. Оба эмигрантских правительства этих стран ютятся в Лондоне, получают здесь жалованье. С ними можно договориться…

Уинстон Черчилль только что вернулся из поездки в Италию. Он побывал в Риме, беседовал с папой Пием, пригласил к себе Папапдреу, греческого премьера, наблюдал высадку англо-американских войск в Южной Франции, знакомился с положением на итальянском фронте. Все это были неотложные дела. А теперь надо ехать в Соединенные Штаты; не исключено, что потом придется отправиться в Москву. Премьер просто изнемогал от этих поездок.

В Лондоне премьера тоже ждали дела самой первостепенной важности. Не успев отдохнуть с дороги, Черчилль пригласил к себе адъютанта. Разговор происходил на Даунинг-стрит в резиденции премьер-министра.

— Есть новости из Словакии? — спросил Черчилль.

— Да, сэр, майор Краткий исправно поддерживает связь с Лондоном.

— Значит, он уже на месте?

— Да, сэр, точно так же, как и английская миссия, направленная к генералу Голяну.

— Ну и что же?

— Обстановка, сэр, необычайно сложна. Русские продолжают снабжать повстанцев оружием, сбрасывают парашютистов. Их влияние возрастает.

— Ну, а словацкая регулярная армия? Она же может сказать свое слово. Что сообщает майор Краткий?

Виктор Казалет доложил, что генералу Голяну подчиняются только регулярные войска. Партизанские отряды имеют свое управление.

— Значит, их тоже надо подчинить генералу Голяну.

— Да, сэр, но это не так легко сделать… Есть данные, что в Словакии высадилась чехословацкая парашютная бригада в две тысячи человек. Она переброшена из Советской России, где формируются словацкие части.

Уинстон Черчилль мрачно молчал. Положение в Словакии складывалось совсем не так, как он предполагал. В какой-то степени он ожидал повторения варшавского варианта — перед приходом русских словацкие дивизии захватывают власть и передают ее эмигрантскому правительству Бенеша, который в нужный момент прилетает из Лондона. Получилось иное — одиннадцать членов эмигрантского правительства прибыли из Англии в Банску Быстрицу, но никто и не собирается там передавать им власть. Партизаны вообще не желают их признавать…

— В таком случае, — сказал премьер, — нам незачем торопиться с освобождением горных проходов для русских войск. Во всяком случае, до тех пор, пока мы не наведем порядок в Словакии. Дайте Голяну необходимые указания…

Премьер отпустил адъютанта. Не мог же он в самом деле без конца обсуждать с Казалетом этот вопрос, когда накопилась целая куча неотложных дел! Словакия, как и Польша, — только часть его забот. Одной из них стал Рузвельт.

Чего стоит одна только его фраза; «Я всегда помню элементарное правило геометрии — прямая есть кратчайшее расстояние между двумя точками». Рузвельт написал это в ответ на предложение Черчилля произвести высадку десанта в Истрии, захватить Триест и вторгнуться с юга в Центральную Европу. Но Рузвельт неумолим. Он настоял на вторжении в Южную Францию. Отшучивался — если есть «Следжхаммер», должен быть и «Энвил»[25]. Но Черчиллю совсем не до шуток. «Энвил» отвлек по меньшей мере десяток дивизий. А это значило, что нельзя было нанести серьезного удара немцам в Италии. Так рухнул план прорыва на Вену, чтобы быть там раньше русских.

Уинстон Черчилль отнюдь не ощущал бодрости духа, когда наблюдал за погрузкой войск в Неаполе, Потом он наблюдал за высадкой десанта на юге Франции. Это было 15 августа. Побережье бомбардировали шесть линейных кораблей, двадцать крейсеров и сотня эсминцев. Если бы все это было в Триесте, в Истрии…

И все же британский премьер-министр предпринял некоторые предупредительные меры. В те дни Черчилль написал своему другу Сметсу: «Я предложил фельдмаршалу Александеру быть готовым к стремительному броску с броневиками на Вену даже в том случае, если бы война вскоре закончилась».

Премьер-министр дал точный маршрут своему командующему на Средиземном море — прорываться через Триест и Люблянскую брешь на Вену.

Фельдмаршал Сметс ответил премьеру, как всегда, в аллегорической форме: «Чем дольше Советская Россия сможет удержаться в седле, — писал Сметс, — тем дальше она проскачет на запад и тем менее прочными станут наши позиции».

Сметс делал единственный вывод — Россию надо быстрее вышибить из седла. Черчилль согласен, это же его собственные мысли. Но как? Россия словно вросла в боевое седло и неудержимо скачет вперед…

Но, может быть, можно броситься из Греции наперерез русскому всаднику? В Риме он встретился с Папандреу, которого вызвал из Каира. Греческий «самодельный премьер», как его называли, соглашался со всем, что говорил ему Черчилль. А он советовал Папандреу переселиться со своим правительством в Италию, чтобы быть поближе к штабу союзных войск. Совет звучал приказом. Британский премьер предпочитал держать под руками, в войсковом обозе будущих европейских правителей.

Одновременно Черчилль направил распоряжения министру иностранных дел Идену и начальнику имперского генерального штаба. Идену он написал:

«Полагаю, что дело сейчас обстоит следующим образом: либо мы поддерживаем Папандреу, если необходимо, с применением силы, либо мы должны отказаться от Греции».

Естественно, что второй вариант отпадал и оставалась только поддержка силой господина Папандреу. Об этой поддержке Черчилль и сообщил своему начальнику штаба.

«Возможно, что примерно через месяц нам придется направить в Афины 10–12 тысяч человек с некоторым количеством танков, орудий и броневиков… Настоящее распоряжение требую сохранить в самой глубокой тайне».

В Афинах пока были немцы, но все шло к тому, что они скоро покинут Грецию. Черчилля больше всего тревожило одно обстоятельство — на Ближнем Востоке у него не было транспортных самолетов. Об этом ом на писал Рузвельту, Премьер выражал опасение, что левые могут захватить власть в Греции. К своему удовлетворению, Черчилль вскоре получил желаемый ответ.

«Я не возражаю, — писал Рузвельт, — чтобы вы делали приготовления для сохранения порядка в Греции. Я не возражаю против использования для этого американских транспортных самолетов».

Над патриотами европейских стран, борющимися с германским фашизмом, нависала все большая опасность…

3

События продолжали следовать одно за другим, точно и в самом деле сгустилась астральная туманность.

Михай Антонеску — заместитель премьера и министр иностранных дел королевства Румынии — все еще надеялся заключить мир с Западом. Он думал, что с помощью западных держав удастся защитить королевство от наступающих советских войск. На Гитлера теперь рассчитывать нечего…

Казалось, что планы Антонеску-второго очень близки к осуществлению. Ему ловко удалось перехитрить немцев! Германский посол в Румынии фон Киллингер ничего не заподозрил, когда князь Барбару Стирбей отбыл в Египет, чтобы полечить там больные почки. Ведь пески под Каиром всемирно известны,. Но как только князь оказался в Египте, он и думать забыл о своих недугах.

В Александрии Стирбей немедленно отправился к своему тестю — английскому майору Боксхоллу, который давно сотрудничал в Интеллидженс сервис. Майор ждал его, ради этой встречи он прилетел из Лондона. Родственные отношения помогли быстрее найти общий язык.

Переговоры шли полным ходом, когда вдруг все пошло прахом. 20 августа советские войска начали мощное наступление на Южном фронте. Это прибавило смелости королю Михаю. Кто бы мог подумать, что румынский король, этот мальчишка Михай, осмелится арестовать премьера и его заместителя — двух Антонеску! Но это случилось. Михай пригласил на совещание во дворец всех прогермански настроенных руководящих чиновников и арестовал их. Порывая с немцами, король надеялся сохранить трон.

Избежал ареста только генерал Тобеску, руководитель жандармского корпуса. Это был старый воробей, которого не так-то легко провести. Он заподозрил неладное и не поехал во дворец короля Михая. Когда стало известно о перевороте, шеф жандармерии бросился в германское посольство. Здесь он рассчитывал найти пристанище. Посол фон Киллингер не сразу поверил генералу Тобеску. Слишком уж фантастичен был его взволнованный рассказ. Звонок из Берлина заставил посла поверить.

Звонил Гитлер. Он спросил, что произошло в Бухаресте, и, как обычно, не дожидаясь ответа, заговорил сам. Он приказал немедленно погасить путч.

— Я поручаю это вам, Манфред фон Киллингер, — внушительно произнес Гитлер. — Имейте в виду, если вы не наведете в Румынии порядок, вам придется снова встать перед шеренгой солдат. На этот раз они не опустят ружья…

— Да, мой фюрер! — Это все, что Киллингер смог пробормотать в трубку.

Фон Киллингер понял угрозу — яснее не скажешь. Гитлер напомнил о событиях многолетней давности — о ремовском путче, когда фон Киллингер оказался в списках СА, обреченных на смерть. Он уже стоял перед взводом солдат Гейдриха. Солдаты вскинули ружья, но в этот момент казнь отменили. С тех пор никто не напоминал Киллингеру о происшествии. Манфред был на хорошем счету, его выдвигали. Он работал в Соединенных Штатах, потом на Балканах инспектором политической разведки при министерстве иностранных дел. Его ценил Риббентроп, давал поручения Гитлер.

Ровно семь лет назад эмиссар Гитлера барон фон Киллингер выступил на тайном сборе апостолов американского делового мира — перед членами всесильной промышленной ассоциации. Он просвещал и соблазнял их достоинствами фашистского режима. С ним был еще барон фон Типпельскирх. Столпы американских монополий — Ламот Дюпон, Альфред Слоун, сенатор Ванденберг — слушали нацистских эмиссаров с открытыми, горящими глазами. Вот бы Америке своего Гитлера! Слова эмиссаров падали на благодатную почву. Фашизм в Америке давал свои всходы. Гитлер остался доволен. Вскоре фон Киллингера переправили на Балканы. Он стал германским послом в Бухаресте, готовил войну с Россией. И вот, оказывается, Гитлер ничего не забыл Посол фон Киллингер понял, что его карьера кончена.

В Берлине не ограничились только распоряжением послу Киллингеру. В действие вступил план «Маргарита-II», заранее подготовленный на случай такого переворота в Румынии. В сейфах министерства иностранных дел, в управлении гестапо, в генеральном штабе лежали целые серии подобных планов: «Ось» — для Италии, «Маргарита-I» — для Венгрии… Оказывается, эти планы недаром ждали своего часа.

Из концлагеря Дахау в Берлин срочно привезли Хориа Симу, главаря румынской «Железной гвардии». Вместе с ним доставили и других участников путча. Несколько лет назад железногвардейцы пытались устроить в Румынии переворот, свергнуть Антонеску и захватить власть. Диктатор удержался на немецких штыках. Путч прекратился, начались расправы — аресты, расстрелы. Но германская разведка спасла десятка полтора легионеров «Железной гвардии» На всякий случай… Это предложил сделать фон Киллингер. Легионеров переодели в форму немецких солдат, погрузили в санитарный автобус и под видом раненых вывезли в Германию. Всех посадили в концлагерь, но теперь они пригодились.

Хориа Сима возглавил новое румынское правительство, которое в самом спешном порядке сформировали в Берлине. Кресло премьера все же несравненно лучше жестких деревянных нар в немецком концлагере…

Двадцать третьего августа король Михай арестовал прогерманских чиновников, а 24 августа германская авиация совершила налет на Бухарест. На другой день налет повторился. Немецкие летчики действовали в соответствии с планом «Маргарита-II». Но уже ничто не могло изменить обстановку. Румыния Антонеску была выбита из войны. Наступление советских войск продолжалось. Вскоре оно завершилось окружением и разгромом пятнадцати германских дивизий в районе Ясс и Кишинева. Князь Барбару Стирбей вернулся из Египта и унылый отправился в Москву подписывать перемирие.

Германский посол в Бухаресте барон Манфред фон Киллингер тоже не мог восстановить положение в Румынии. Старый нацист-разведчик, организатор тайных политических убийств, участник поджога рейхстага сделал так, как всегда приказывал своим людям. Он говорил: «Разведчик обязан поступать, как скорпион, — убивать себя, если нет иного выхода».

Выхода не было… Фон Киллингер покончил самоубийством. Перед тем он застрелил свою любовницу-секретаршу.

Когда Гитлер узнал о смерти посла, он сказал:

— А все-таки Киллингер был хорошим нацистом…

Вслед за Румынией из войны вышла Болгария. Сотруднику Интеллидженс сервис майору Боксхоллу пришлось на время сделаться дипломатом. Там же, в Александрии, он встретил болгарских делегатов. Они появились тайком и соглашались на все. Напуганные, робкие посланцы нового премьер-министра Косты Муравьева говорили тихими голосами, как на панихиде. Казалось, что они боятся собственного голоса.

Делегаты умоляли Боксхолла посодействовать, чтобы Англия и Соединенные Штаты приняли их страну под свое покровительство. Только, ради бога, скорее! Если у союзников нет поблизости войск, пусть Болгарию оккупируют турки, пусть кто угодно, только не большевики… С приближением советских войск в стране активизируются левые элементы…

Но майор Боксхолл был разведчиком, а не дипломатом. Он направил делегатов в Каир, пусть разговаривают в британском военном штабе.

Уинстон Черчилль как в воду глядел, когда поторапливал турок порвать с Гитлером. Теперь через Турцию можно послать войска в Болгарию, оттуда в Румынию. Лишь бы успеть!

А пока что из Каира отправили в Софию британских офицеров. В случае чего они должны принять капитуляцию Болгарии.

Но события опередили посланцев британского штаба. Едва передовые советские части переправились через Дунай, как по всей Болгарии вспыхнуло народное восстание сторонников антифашистского Отечественного фронта. С фашистским режимом было покончено.

В те же самые дни прекратила борьбу и Финляндия. Финский премьер-министр заявил по радио, что его правительство порывает всякие отношения с Гитлером. Это был третий союзник, потерянный Гитлером в течение двух последних недель.

Такой ход событий вызвал странную реакцию в Лондоне и Вашингтоне. Черчилль должен был признать, что значительная часть Балкан для него потеряна. Но признать — еще не значит смириться. За несколько часов до того, как советские войска вступили в Плоешти, расположенный в центре нефтяного района, англо-американская авиация совершила массированный налет на город и окружающие его нефтяные промыслы. Такого налета еще не бывало за всю войну…

4

Покушение 20 июля не прошло для Гитлера бесследно. Он как-то вдруг сгорбился, поник, постарел на целый десяток лет. Расхаживая по блиндажу, Гитлер шаркал по-стариковски ногами, а левая рука его так дрожала, что он вынужден был прижимать ее к туловищу. Временами у него начинала подергиваться голова.

Отто Скорцени просто ужаснулся, когда увидел Адольфа Гитлера после июльских событий. Это произошло в октябре, когда новый начальник генерального штаба Гейнц Гудериан позвонил Скорцени и предложил ему срочно прибыть в главную ставку.

В Вольфшанце кое-что изменилось с тех пор, как Скорцени был здесь последний раз. Картографический кабинет, где произошел взрыв, перенесли в другое место. Для фюрера выстроили новый блиндаж, недосягаемый для бомб любого калибра. Помещение находилось глубоко под землей, а сверху над потолком лежал семиметровый слой железобетона. Теперь это действительно напоминало волчью нору… Вольфшанце!..

Было здесь и еще одно новшество: после июльского покушения фон Штауфенберга в Вольфшанце теперь обыскивали всех посетителей. Всех без исключения, будь то министр или фельдмаршал. Даже Кейтель подвергался этой унизительной процедуре.

Привычными движениями два гестаповца ощупали карманы Скорцени и, козырнув, разрешили ему следовать дальше.

В связи с тем, что обстановка на фронте менялась молниеносно, Гитлер проводил теперь ежедневно два оперативных совещания — в полдень и поздно вечером. Капитана Скорцени пригласили на дневное, в два часа дня.

В блиндаже собралось несколько генералов и полковников генерального штаба. Присутствовало еще несколько военных из действующей армии. Их сразу можно было отличить по одежде, носившей фронтовые следы. Все ждали фюрера.

Гитлер вошел ссутулившись, заметно подволакивая правую ногу. На нем был серый китель с нарукавной повязкой — белый круг, черная свастика. Совещание тотчас же началось. Гудериан докладывал о положении на юго-востоке. После того как Болгария и Румыния вышли из войны, обстановка здесь складывается катастрофически. Советские войска прорвались к Белграду и с юга угрожают Венгрии. Последние дни ценой значительных потерь удалось задержать русских в Карпатских горах, но положение остается тяжелым. В Венгрии больше миллиона германских солдат, которые будут потеряны, если не удастся стабилизировать положение.

Дело осложнялось еще и тем, что поведение регента Хорти начало вызывать подозрения.

После совещания Гитлер пригласил капитана Скорцени в свои подземные апартаменты.

За круглым столом сидели военные советники — Йодль и Кейтель. Был здесь рейхсфюрер Гиммлер. Несколько позже пришел Риббентроп. Подали кофе, и Гитлер здоровой рукой помешивал в чашке. Ложечка тихо позвякивала о ее края. Только эти звуки и нарушали тишину подземного убежища. Потом Гитлер поднял на Скорцени пугающий взгляд своих серо-стальных ледяных глаз. Голова его дернулась.

— Штурмбаннфюрер Скорцени, — негромко сказал Гитлер, — я никогда не забуду той услуги, которую вы оказали мне, похитив у противника Муссолини… Теперь мне нужен Хорти. Привезите его, и вы прославитесь как похититель премьеров… — Гитлер скривил рот в улыбке, нелепая прядь упала на самые брови.

Скорцени вскочил, сдвинув ногой мешавшее ему кресло:

— Яволь, мой фюрер! Я выполню любой ваш приказ, хотя бы это стоило мне жизни!..

С высоты своего гигантского роста Скорцени преданно глядел на сидевших за кофейным столиком главарей Третьего рейха. Он был несказанно горд тем, что может оказать услугу фюреру. Его иссеченное шрамами лицо на мгновение потеряло свирепое выражение. Он был чертовски-честолюбив, штурмбаннфюрер Отто Скорцени!..

— У нас есть сведения, — продолжал Гитлер, — что Хорти ищет связей с врагом, заигрывает не только с Западом, но с русскими тоже… Хорти намерен заключить сепаратный мир, как это сделали румыны и болгары. Если регенту удастся осуществить это предательство, мы потеряем в Венгрии миллионную армию… Садитесь, штурмбаннфюрер Скорцени, мы должны подробно обсудить с вами это дело…

Операция «Маргарита-1» — захват Венгрии — была осуществлена еще весной сорок четвертого года. Уже тогда Хорти подумывал о выходе из войны, хотел капитулировать перед Западом. Гитлер пригласил Хорти в Берхтесгаден. В «Орлином гнезде» он обрушил на него град упреков. Главный из них был тот, что Хорти не желает продолжать воину на стороне Германии. Старик юлил, извивался как уж, а под конец заверил фюрера, что у него и в мыслях не было с ним порывать.

Но тем не менее Гитлер, воспользовавшись пребыванием регента Хорти в Берхтесгадене, распорядился оккупировать Венгрию. Началась операция «Маргарита-I». Из Австрии, из Югославии к Будапешту на рассвете двинулись механизированные германские батальоны. Они заняли господствующие высоты вокруг венгерской столицы, взяли под охрану правительственные учреждения. К приезду Хорти все было кончено. Власть перешла к немецким военным, но внешне Хорти оставался главой государства. Днем в Будапешт позвонил Гитлер. Военный комендант доложил, что в городе всё в порядке, операция прошла без эксцессов. Гитлер спросил — сколько евреев арестовано в городе? Комендант растерялся, обещал сообщить об этом несколько позже. Гитлер выразил неудовольствие — какой же может быть порядок в городе, если по улицам разгуливают евреи…

Комендант был просто в панике. Выручил его Эйхман, приехавший из Берлина разрешать еврейский вопрос. Гестаповец сделал просто — взял телефонную книгу и выписал первые двести еврейских фамилий. Там были и адреса. Всех арестовали, и в тот же вечер комендант доложил об этом Гитлеру…

Все это случилось в марте, но теперь был октябрь, и Хорти снова принялся за свое. Видимо, выход из войны Румынии вызвал у него новые колебания. Гитлер решил — надо сменить Хорти, поставить на его место кого-то другого. Для этого он и пригласил в главную ставку Отто Скорцени.

Через день Отто Скорцени со своими людьми из полка «Бранденбург-800» уже разгуливал по улицам Будапешта. Гитлер снабдил его личным приказом, который предписывал всем германским учреждениям и военным руководителям любых рангов оказывать незамедлительное содействие доктору Вольфу, действующему по прямому указанию фюрера.

Диверсант-разведчик Отто Скорцени на некоторое время превратился в доктора Вольфа.

Генерал Ласло Уйсасси, начальник венгерской разведки, решил действовать через свою подругу Каталину Короди. Высокая, стройная брюнетка с чувственным ртом и красивыми, по-цыгански резкими чертами лица, Каталина мечтала стать кинозвездой. Как будто она немного писала, но злющие языки по этому поводу язвили, что страстная брюнетка зарабатывает больше пухом своих мягких перин, чем пером журналистки… Однако нельзя было отнять у Каталины Короди умения завязывать связи в самых различных слоях общества. Она была вхожа в круг светской знати, была знакома с духовными особами из католической церкви и поддерживала дружеские отношения с людьми, которые, по слухам, участвовали в антифашистском движении Сопротивления. Последнее обстоятельство и побудило Ласло Уйсасси остановить свой выбор на Каталине.

В движении Сопротивления, несомненно, есть коммунисты, размышлял начальник разведки, вот через них-то и можно будет связаться с русскими. Регент Хорти строго-настрого приказал сделать это немедленно. Он еще сказал, что во что бы то ни стало надо заключить мир с Советами…

Поначалу все как будто бы шло хорошо. Уйсасси не интересовался, как и через кого начала Каталина искать нужные связи. Он был уверен в подруге, и не напрасно — очень скоро Каталина сообщила о своих первых успехах. Один из подпольщиков пообещал организовать встречу с югославскими партизанами, которые могут связаться с советским маршалом Толбухиным, а если нужно — прямо с Москвой. Это вполне устраивало Ласло Уйсасси, но сам он не решался вести переговоры с антифашистским подпольем. Слишком ненавистно в кругах антифашистов было имя начальника венгерской разведки.

Совещались во дворце регента, и Хорти предложил направить для переговоров с югославами своего взрослого сына Миклоша, или Мики, как его с детства звали в семье Хорти. Тем более, что Миклош уже делал попытки связаться с Толбухиным. Правда, закончились они плачевно — агент, посланный Миклошем Хорти к советскому маршалу, снабженный большой суммой денег в иностранной валюте, предпочел отправиться не на восток, а на запад… Он исчез вместе с деньгами.

Сейчас дело не терпело отлагательства, потому что советские войска выстроились вдоль Карпатской гряды и не сегодня-завтра могли появиться в Венгрии. На всякий случай Хорти заранее назначил делегатов для переговоров с русскими. Во главе делегации он поставил командующего жандармским корпусом фельдмаршала Ласло Фараго. Хорти не случайно избрал его главой делегации. Во-первых, Фараго когда-то был военным атташе в Москве, а во-вторых, жандармский начальник слыл ярым противником коммунизма и прогермански настроенным человеком. Немцы уж никак не заподозрят его в общении с русскими… Старик Хорти был доволен своей выдумкой.

Под каким-то предлогом мирная делегация во главе с жандармом-фельдмаршалом отбыла в Анкару. Оттуда в любой момент можно отправиться в Москву для переговоров. Рассчитывать на западные державы теперь не приходится. Хорти осознал это после капитуляции Румынии. Молодой король Михай оказался прозорливее его, старика! Сейчас единственной реальной силой остается Советская Армия, которая стоит по ту сторону Карпатских гор. Но русские не станут долго стоять за хребтом. Это подстегивало, заставляло регента быстрее начинать переговоры. Что же касается немецких войск, находящихся в Венгрии, пусть они сами выпутываются как знают… Хорти считал, что он уже перехитрил Гитлера.

Казалось — все идет хорошо. Не могла же знать Каталина Короди, интимная подруга начальника венгерской разведки, что гестаповцы выкинут с ней такой фортель! Представленный Короди флегматичный австриец с заветренным, бронзовым лицом, взявшийся свести ее с югославскими партизанами, оказался не тем человеком, за которого себя выдавал. Это был Вильгельм Хеттель, сотрудник фон Шелленберга из шестого Абвера. В прошлом Хеттель был аспирантом исторического факультета, его завербовали в разведку, еще когда он учился в Венском университете.

И «представители югославских партизан» тоже были гестаповцы, выдававшие себя за партизан Югославии…

Отто Скорцени, появившийся в Будапеште, сразу оценил выгоду игры, затеянной Хеттелем. Хеттель рвался взять реванш за свои неудачи с дневниками Галеаццо Чиано, которые выкрали у него из-под носа американские разведчики. Это значительно подмочило тогда репутацию бывшего историка, и ему нужно было восстановить свое положение в Абвере. Операцию похищения Хорти Скорцени назвал «Маус».

Первая встреча с «представителями» состоялась 13 октября. Хорти не утерпел и сам отправился на переговоры. Сын и отец Хорти принимали за чистую монету все, что происходило на совещании, Гестаповцы отлично разыгрывали свою роль. Они заверили Хорти, что немедленно сообщат обо всем партизанскому штабу, при этом «югославские представителе пожелали узнать, как регент мыслит осуществить переворот, чтобы избавиться от немцев. Хорти снисходительно улыбнулся — у этих партизан нет ни малейшего государственного размаха. Плебеи…

— В моих руках остается реальная власть, — самонадеянно заявил Хорти-отец. — Генерал Бакай возглавит действия столичного гарнизона. Он изолирует немецкие части…

Условились встретиться еще раз, через день, К этому времени «югославские партизаны» обещали принести ответ. Они вообще, как отметил про себя Хорти, очень охотно взяли на себя посредничество в переговорах с русскими.

Операция «Маус» вырисовывалась окончательно. Когда мнимые «представители» доложили о своих переговорах, Хеттель отпустил их и сказал Отто Скорцени:

— Я полагаю, что мы должны ликвидировать заговор с помощью старика Хорти.

Скорцени не понял. Он вообще предпочитал прямые действия, без лишних выдумок, на которые был таким мастером Вильгельм Хеттель. Австриец подробнее рассказал о своем плане: надо разоблачить регента Хорти и уличить его в том, что он ведет переговоры с противником. После этого из Берлина ему предъявят ультиматум и потребуют, чтобы он сам назначил военного диктатора. Диктатор станет действовать от имени регента. Если Хорти откажется, ему пригрозят разоблачением, скомпрометируют его в глазах венгерского высшего света. Ну, а генерала Бакая нужно вовремя арестовать.

— Мы немного пощекочем нервы старому регенту, — закончил Хеттель. — Микки Маус и его дряхлый папа сами лезут в поставленную мышеловку.

Скорцени ничего не мог возразить против предложенного плана. Земляк Хеттель оказался башковитым парнем. Недаром он из Бад-Аусзее в Мертвых горах. Это почти рядом с теми местами в Австрии, где жил когда-то и он, Скорцени.

План согласовали с фон Шелленбергом и стали нетерпеливо ждать исхода событий. Операцию «Маус» назначили на 15 октября.

В то утро Миклош Хорти отправился на встречу с «представителями югославских партизан». На всякий случай отец послал с ним свою охрану, и это едва не разрушило планы германских разведчиков. Арестовать Миклоша должны были сами «югославские партизаны», но теперь соотношение сил изменилось. Клогес, комиссар гестапо по уголовным делам, потребовал немедленно прислать ему подкрепление. Тут и пригодились бранденбуржцы Отто Скорцени. Они незаметно проникли в помещение и арестовали венгров, которые так растерялись, что не оказали никакого сопротивления. Миклоша Хорти и его спутников посадили в машину и увезли. Только после этого началась перестрелка с венгерской охраной. Телохранители Хорти дрались отчаянно. Погиб Клогес и два солдата из полка «Бранденбург-800». Но потери оказались меньшими, чем при похищении Муссолини…

Тем временем регент Хорти, уверенный, что его дела идут как по маслу, выступил по радио и во всеуслышание объявил, что Венгрия выходит из войны и намерена заключить сепаратный мир с русскими.

Хорти отошел от микрофона, и тут ему доложили, что комендант Будапешта генерал Бакай арестован гестапо, переговоры провалены, а дворец регента окружают немецкие войска… Венгерский правитель едва устоял на ногах. Но он не хотел сдаваться. У него хватило выдержки еще на целые сутки. Хорти приказал забаррикадировать дворец и подготовиться к обороне.

Но события шли уже мимо старого Хорти. Дворец был отрезан, и начальник генерального штаба Вереш решил, что заговор не состоялся. Он связался с немецким командованием и заявил, что произошло досадное недоразумение. О перемирии с русскими не было и разговоров… То же самое генерал Вереш повторил по радио.

Ранним утром следующего дня Скорцени решил штурмовать дворец регента, но первый немецкий танк, подошедший без выстрела к воротам, вызвал в замке страшный переполох. Не было еще и шести часов утра, когда из дворца выскочил бледный офицер и дрожащим голосом попросил прекратить штурм. Скорцени приказал проводить его к дворцовому коменданту. Комендант тоже был страшно напуган.

— Я передаю вам дворец, господин штурмбаннфюрер… — лепетал он заплетающимся языком. — Я передаю его в ваше распоряжение…

Но Скорцени не нужен был дворец. Он искал регента Хорти. Раздосадованный «похититель премьеров» обошел анфиладу комнат, но регента нигде не было. Хорти исчез. Камердинер пропавшего властителя сказал, что господин регент еще ночью отбыл к генералу СС Пфеферу-Вильденбруху.

У Скорцени точно гора свалилась с плеч. Он даже рассмеялся — бунтовщик Хорти ищет приюта у эсэсовского генерала! Кто-кто, а Вильденбрух сумеет уберечь регента, у Вильденбруха бульдожья хватка!

Вечером позвонил Гитлер. Скорцени по его голосу понял, в каком восторженном настроении находится фюрер. Гитлер поздравил с успехом «похитителя премьеров» и сказал, что награждает Скорцени рыцарским золотым крестом.

— Я жду вас у себя в ставке, оберштурмбаннфюрер Скорцени, — Гитлер сделал ударение на слове «оберштурмбаннфюрер», и Скорцени понял, что фюрер присвоил ему новое звание. — Ну, а регента отвезите в Баварию, в замок Хиршберг, — Гитлер сказал об этом небрежно, словно поручая Скорцени доставить посылку, не имевшую большой ценности.

Через неделю Отто Скорцени прибыл в Вольфшанце. Это было его последнее посещение ставки Гитлера — советские войска уже вступили в Восточную Пруссию и находились недалеко от Регенсбурга.

А Венгрию Гитлер так и не выпустил из своих рук. На место Хорти он поставил во главе государства кичливого и самонадеянного Салаши из фашистской организации «Скрещенные стрелы». Салаши старался во всем копировать Гитлера, даже писал книгу, напоминающую «Мейн кампф». Салаши закончил ее в марте сорок пятого года, когда под его властью оставалось всего несколько квадратных километров венгерской территории. При всем желании Салаши не мог издать свое произведение в Венгрии, он попросил Гитлера напечатать эту книгу где-нибудь в Австрии или в Германии Но Гитлеру было уже не до Салаши…

Последний фашистский властитель Венгрии запретил повышать в звании офицеров, не знающих его книги. Салаши отдал приказ по армии. Но этот приказ не мог дойти по назначению. Венгерской армии больше не существовало…

6

После двух месяцев тяжелых боев восстание в Словакии было подавлено.

Германские карательные отряды и регулярные войска в составе семи полных дивизий, предназначенных для Восточного фронта, вели наступление в Словакии по всем правилам военного искусства. Они бросали в бой танки, авиацию, артиллерию…

И все же не военная сила раздавила восстание словаков.

В начале борьбы, вскоре после того, как взрыв Жилинского туннеля послужил сигналом к восстанию, на сторону партизан перешли две регулярные словацкие дивизии — двадцать пять тысяч штыков. Перешла бы и третья, но ее разоружили в районе Минска. Обнаружилось, что солдаты этой дивизии намеревались поднять мятеж и присоединиться к русским. Всю дивизию отправили в Италию на оборонительные работы.

Во главе регулярных войск восставшей Словакии оказался генерал Голян, человек западной ориентации, связанный с лондонским эмигрантским правительством Бенеша. Первоначально в Лондоне существовал план — ударить в нужный момент двумя этими дивизиями с тыла по немецким войскам и перед приходом советских армий установить свою власть. Восстание должно было начаться в тот момент, когда советские войска выйдут на линию Кракова. Повторялся варшавский политический вариант.

Но события опередили Черчилля и его адъютанта Виктора Казалета. Чехословацкие демократические силы подняли восстание с единственной целью — свергнуть фашистский режим в Словакии, изгнать немецких оккупантов и помочь советским армиям в их борьбе с германским фашизмом. Восстание в Словакии имело стратегическое значение — оно нарушало германские коммуникации, мешало перебрасывать подкрепления в Карпаты, а захват Дукельского перевала открыл бы советским войскам путь в Чехословакию, облегчил бы их борьбу в тяжелых горных условиях.

Но это как раз и не устраивало авторов лондонского плана.

В разгар восстания генерал Голян получил секретные указания из Англии. Их передал майор Краткий — офицер связи эмигрантского правительства, прибывший из Лондона. Директива настоятельно требовала от командующего — не допускать в стране безвластия, подчинить партизанские бригады единому командованию. Под единым командованием в Лондоне подразумевали его, генерала Голяна.

— Но что я могу поделать, — развел руками Голян, — партизанское командование проводит собственную политику… Сейчас, например, они настаивают на том, что надо атаковать Дукельский перевал и встретить там советские передовые части.

— Видите ли, — сказал майор Краткий, — что выгодно русским, не всегда сулит выгоду нам… Британская и американская военные миссии, которые прибыли в Банску Быстрицу, имеют другую точку зрения. Они не заинтересованы в том, чтобы русские слишком уж быстро прошли через перевалы… Раньше всего надо навести порядок в Словакии. В этом отношении вам не следует сковывать инициативу Траяна.

Йозеф Траян командовал партизанской бригадой. Прожженный авантюрист, он ловко втерся в доверие к партизанам и работал одновременно на германскую разведку и английскую. В городе Брно Траян был связан с руководителем антикоммунистического отдела гестапо Козловским. Связи его с Интеллидженс сервис шли через Стамбул в Лондон…

Во время восстания в Словакии Йозеф Траян получил одинаковое задание от обеих разведок — уничтожать коммунистов… Он приложил руку к расстрелу партизан, судивших предателя-фашиста в деревне Гайники, сорвал освобождение коммунистов из тюрьмы в Нитре, расстрелял партизан, братьев Иванко, о героизме которых в Словакии рассказывали легенды.

Однако ни англо-американские военные миссии, ни представители эмигрантского правительства, которых никто не хотел признавать, ни генерал Голян и его агенты-провокаторы не могли изменить ход событий в Словакии. Когда это понял Уинстон Черчилль, он потерял к словацкому восстанию всякий интерес. Больше того. В сложившейся ситуации восстание словацких партизан могло ускорить вступление русских в Европу. А уж этого-то Черчилль никак не хотел.

Саботаж штурма Дукельского перевала дал свои результаты. Впоследствии советским войскам пришлось пролить много крови, чтобы прорваться через перевал и освободить Словакию.

Юрай Кухта ушам своим не поверил, когда услыхал, что генерал Чатлуш будет выступать по радио. Как же так?! Сегодня утром Юрай с ребятами из своего отряда доставил Чатлуша под конвоем в Банску Быстрицу, а в семь часов вечера он подойдет к микрофону… Что за наваждение!.. Но ведь Юрай не ошибся — диктор отчетливо произнес фамилию генерала и еще добавил, что военный министр Чатлуш только сегодня прибыл в Банску Быстрицу…

Генерал Чатлуш командовал словацкими войсками на советско-германском фронте. Юрай Кухта там и узнал его — он вел себя не лучше, чем фашисты. Немцы сделали его военным министром в правительстве фарера Йозефа Тиссо. Когда началось восстание, Чатлуш с перепугу бежал из Братиславы. Никто не знал, где ом скрывается, но партизаны поймали его и доставили к генералу Голяну.

Около семи часов вечера начался воздушный налет на Банску Быстрицу, и выступление Чатлуша отложили. Потом к генералу Голяну ворвались возмущенные работники главного партизанского штаба и потребовали отменить выступление Квислинга.

Но указания Лондона были ясны — надо выступить по радио крупному военному чину и обратиться к солдатам. Голян подумал и остановил выбор на своем заместителе — генерале Маларе. Но теперь Голян не станет вести себя так опрометчиво. В Банской Быстрице, конечно, не дадут выступить и Малару. Пусть Малар отправится в Братиславу, где под германской охраной пребывает правительство Йозефа Тиссо…

Генералу Малару без особых трудов удалось пробраться в Братиславу. Там ему охотно предоставили микрофон, узнав, о чем он намеревается говорить с восставшими солдатами.

— Зачем вам революция? Против кого? — Малар называл восстание революцией. — Начинать борьбу еще рано, еще не пришло время… Да и вообще освободить Словакию можно и без войны… Не нужно словакам влезать в драку…

Генерал Малар посеял смуту в умах солдат… А время было самое горячее — германские дивизии перешли в наступление. Солдаты были деморализованы. Одни позволили себя разоружить, другие прорвались к партизанам. Но к партизанам удалось пробиться немногим. Две регулярные словацкие дивизии — двадцать пять тысяч солдат — были потеряны для повстанцев… Закрыть такую брешь партизанскому войску оказалось не под силу…

Когда стало ясно, что восстание кончилось, что в долины опять пришли немцы, Юрай собрал горстку людей, уцелевших из его отряда.

— Вот что, — сказал Юрай, — надо нам уходить в Мацоху… В горах мы не выдержим.

На перевале дул пронзительный ветер, снежная метель нагромоздила сугробы снега. Партизаны стояли под защитой обледеневшей скалы, но и сюда залетали порывы холодного ветра.

Николай Занин не знал, что такое Мацоха. Он спросил у Юрая.

— Мацоха?.. Это рядом с Брно. Такие пещеры. Они тянутся на много километров… Там есть подземные реки. А красота такая, что тебе и уходить не захочется из Мацохи!..

Юрай пытался шутить. Потом он опять стал серьезным. Сказал, что дорогу туда знает как свои пять пальцев. И в пещерах он не заблудится. До военной службы Юрай провожал туристов в Мацоху. Зиму пересидят там, а по весне снова можно будет уйти в горы… Конечно, можно и из Мацохи наносить удары фашистам.

Так и порешили. Под вечер спустились с гор, чтобы ночью пересечь долину, занятую немцами. Под руки вели раненых. В ветхой одежде, в рваной обуви, разбитые, но не побежденные шли партизаны по горным тропам, и невидимый колючий снег заметал их следы…

Глава шестая

1

Буассона расстреляли через три недели после ареста… Лилиан узнала об этом в тот же день из местной радиопередачи.

Сообщение фалезской комендатуры повторили и в вечернем выпуске. Диктор говорил, что за покушение на какого-то германского офицера в Фалезе расстреляно двадцать пять заложников, содержавшихся при фалезской комендатуре, при этом он ссылался на приказ военных властей.

Дальше следовал список расстрелянных. Виноторговец месье Буассон значился в нем третьим. Немцы оставались верны себе — во всем у них был порядок. Список расстрелянных заложников был составлен по алфавиту…

После ареста отца Лилиан несколько раз ездила в Фалез, чтобы добиться свидания. Но в немецкой комендатуре, ей неизменно отвечали одно и то же — с заложниками свидания не разрешаются… И вот извещение по радио… Лилиан навсегда запомнила растерянное, недоумевающее лицо отца, садившегося в немецкую военную машину.

Теперь на Лилиан свалились все хозяйственные заботы. Она была занята с утра до вечера, и, может быть, поэтому ей легче было переносить утрату. Потом ее очень тревожила судьба Леона, а из сердца, как известно, одна печаль может вытеснить другую.

Что же касается тетушки Гарбо, то горе просто придавило, свалило ее, и она долго не могла подняться с постели. Тетушка встала хилая, совсем маленькая, с пергаментным личиком и очень большими, запавшими глазами.

И все-таки жизнь в старом доме вскоре вошла в свою колею. С утра Лилиан отдавала распоряжения дядюшке Фрашону, который стал кем-то вроде управляющего поместьем. Затем после завтрака она осматривала хозяйство и возвращалась домой только к обеду. Обедали вдвоем с доктором в столовой, затененной листьями дикого винограда. Доктор окончательно переселился в Сен-Клу, он опасался, что в Фалезе его в любую минуту могут арестовать как заложника.

Иногда к обеду приходил из деревни священник, и тогда Мари ставила на стол третий прибор. За стаканом вина пастор и доктор затевали бесконечные споры…

Вечера Лилиан проводила с детьми. Крошка Элен стала совсем взрослой, а Леон — своего сына Лилиан назвала именем Терзи — уже начинал очень смешно лопотать. Когда детей уводили спать, жители старого дома еще некоторое время сидели в гостиной за неторопливой беседой Задолго до полуночи в доме воцарялась сонная тишина.

Но тишина в доме покойного Буассона была явно обманчива… Часто среди ночи кто-то осторожно стучал кончиками пальцев в окно к доктору, и тогда доктор выходил во двор. Там он долго с кем-то шептался, куда-то исчезал и порой возвращался к себе только под утро. В такие дни он долго спал и не выходил к завтраку.

Лилиан делала вид, будто ничего не замечает, хотя отлично знала, что после бегства месье Франсуаза, Леона и других мужчин группа Сопротивления не перестала существовать.

О Леоне Терзи долгое время Лилиан совершенно ничего не знала. Только в середине лета, незадолго до высадки американцев и англичан в Нормандии, в Сен-Клу появился Морен. Он рассказал кое-что о Леоне.

Шарль сказал, что сам он в Париже не был и Терзи не видел, но товарищи, с которыми он встречался, передавали от Леона привет. Леон просил сообщить в Сен-Клу, что он жив и здоров. Шарль Морен с большой похвалой говорил о работе Леона, сказал, что его уважают руководители Сопротивления.

Большего Лилиан не могла добиться от Шарля. Он пробыл в Сен-Клу три дня и почти все время провел в доме Буассона, потому что его Мари тоже ведь жила здесь. Шарль исчез из поместья как раз в тот вечер, когда странная передача по радио так взбудоражила почему-то всех мужчин. Лондонское радио несколько раз передало одну и ту же нелепую фразу: «У моей жены живой взгляд…»

Доктор и Шарль Морен допоздна просидели у радиоприемника, ждали чего-то еще. Но других сигналов не было. Лилиан слышала, как доктор сказал Морену:

— Если передадут слова; «Опусти веки…», значит, вторжение откладывается…

Диктор таких слов не произнес…

Несмотря на поздний час, доктор пошел в Сен-Клу к священнику, Морен тоже куда-то исчез.

Через день — 6 июня началось вторжение англо-американцев в Нормандию…

Шарль Морен вновь появился в усадьбе в середине июня. Он был весел и непрестанно шутил. За столом собралась большая компания. Вообще за последние месяцы в старом доме Буассонов установились более демократические порядки… Только один дядюшка Фрашон по старой, неискоренимой привычке не решался входить в хозяйские комнаты и, само собой разумеется, не мог себе и представить, чтобы он мог сидеть за одним столом, к примеру, с господином кюре, с доктором или с молодой госпожой…

Большой дом в поместье погибшего Буассона сделался штабом группы Сопротивления. Участники его перестали таиться от Лилиан. Они открыто говорили при ней о своих делах.

Шарль поделился новостью — несколько дней назад взрывом повреждены телеграфные кабели, соединяющие Париж с Кале, Марселем, Лионом… Немцы сразу лишились связи с половиной Франции! Шарль Морен рассказывал об этом с такими подробностями, что доктор испытующе спросил:

— Уж не сами ли вы участвовали в этом взрыве, месье Морен?.. Вы знаете такие подробности…

— Что вы, доктор! — воскликнул Шарль. — Да я умру от страха от одного вида взрывчатки!..

Но глаза Шарля так лукаво светились, что ни у кого не оставалось сомнений — Морен несомненно участвовал в этой диверсии.

Кюре сказал:

— Если бы людей в такой одежде, — он указал на свою сутану, — принимали в коммунистическую партию, возможно и я мог бы стать коммунистом…

Доктор ответил:

— Я одного не могу понять: почему коммунисты против таких людей, как покойный месье Буассон… Пусть он собственник, но его расстреляли фашисты….

Шарль вдруг стал очень серьезен.

— Еще до недавних пор, — сказал он, — многие думали, что Гитлер только против коммунистов… Но фашисты расстреливают и Габриеля Пери и месье Буассона, хотя очевидно, что воззрения у них противоположные… Разве я не прав?.. Фашизм несет гибель всей Франции… Именно сейчас выясняется — кто патриот, а кто мелкое, своекорыстное ничтожество… Случилось так, что империалистическая война, возникшая между европейскими государствами, превратилась в освободительную войну народов против фашизма. Сейчас мы все в одном строю с Красной Армией — я, вы, коммунисты, деголлевцы, даже Черчилль, ненавидящий в душе Советскую Россию. В этом и своеобразие антигитлеровской коалиции. В основе ее желание устранить фашистскую угрозу, которая нависла над миром… Извините меня, доктор, за то, что я преподаю вам урок политической грамоты…

Лилиан, слушая Шарля, почему-то подумала о своем бывшем муже. С той поры, как Бенуа уехал в Париж, Лилиан почти о нем не вспоминала. А когда-то ей казалось, что Жюль может заполнить всю ее жизнь…

— Я думаю, что за нашим столом нет и не может быть ничтожных людей, — сказал доктор.

— Конечно, — согласился Шарль, — но они есть в Париже и в Лондоне… Боюсь, что нас могут предать снова…

Шарль Морен, очевидно, что-то знал, но перевел речь на другое:

— Русские начали наступление… Теперь и в Нормандии дела пойдут лучше…

А в Нормандии все шло не так блестяще, как можно было ожидать, как хотелось бы того каждому из многочисленных слушателей радио, тайком склонявшихся над аппаратами. Вся Франция с нетерпением ждала решающих событии. Но пока союзники только накапливали силы.

Лишь через полтора месяца жители старого дома услышали с севера отдаленный гул канонады. Было похоже, будто под землей работает огромная молотилка… Дядюшка Фрашон прислушался.

— Это где-нибудь около Кана бомбит авиация, — сказал он.

Так оно и было… С того дня каждое утро, а иногда и днем в тихую погоду с севера доносились глухие раскаты орудийной стрельбы.

Распространились слухи, будто немцы возводят оборону на реке Див и намереваются дать бой союзным войскам. Лилиан мало что понимала в военных делах, но этот слух ее обеспокоил. Значит, здесь-то и будет самое пекло…

Ей не с кем было посоветоваться, кроме как с доктором и кюре. Но оба они ничего не могли сказать… Вообще-то в такое время лучше всего сидеть на месте… Но если действительно холмистые поля и виноградники Сен-Клу станут местом боевых действий… Решать предстояло самой Лилиан.

В начале августа фронт переместился к Бретвилю, а это совсем недалеко от Фалеза, ну и конечно, от верховьев Дива, где приютилось поместье Буассонов… Лилиан все обдумывала, как же ей быть, если придется уезжать. А ехать надо, конечно, в Париж — там есть квартира, и американцы, во всяком случае, не станут бомбить город… Затем возник вопрос — как ехать: во всем поместье нет ни капли бензина.

Выручил дядюшка Фрашон. У какого-то немецкого шофера он выменял на вино целую канистру горючего… Потом достал еще. По его расчетам, должно было хватить на оба конца.

Дядюшка Фрашон не был сторонником отъезда, но раз молодая хозяйка решила, — он даже вызвался ее проводить. Мало ли что случится в дороге…

Потом возникла трудность с шофером. Механик наотрез отказался ехать в Париж. Он предпочитает, чтобы его разорвало снарядом дома, а не где-то в дороге…

Наконец сесть за руль согласился доктор. Он не очень хорошо водит машину, по как-нибудь они доберутся…

Накануне отъезда, когда вещи были собраны и стояли в коридоре возле выходной двери, — как всегда, неожиданно появился Морен. Сидели в гостиной. Доктор устроился в плетеном кресле, в котором обычно сиживал месье Буассон.

— Так вы окончательно решили ехать в Париж? — спросил Шарль.

Лилиан кивнула. Да, она решила, но сомнения и тревоги не покидали ее. Не так-то легко отважиться на такое путешествие с двумя маленькими детьми. Лилиан все еще не знала — правильно ли она поступает…

Шарль будто бы пропустил мимо ушей все эти опасения Лилиан.

— Не смогли бы вы, — попросил он, — захватить с собой небольшой ящик. Он не займет много места в машине…

Лилиан, конечно, согласна… Ей и в голову не пришло спросить у Шарля, что это за ящик. Но доктор насторожился:

— Я думаю, что вы не станете отправлять в Париж бочонок вина, Шарль… В таком случае, что же вы намерены погрузить на машину?

— Оружие, доктор, — просто ответил Шарль. — Оружие, которое все еще лежит в лесу… Оно может пригодиться в Париже.

— Да, вообще-то я с вами согласен, Шарль… но позвольте… Лилиан едет с детьми… Вы подумали о последствиях… Что, если боши обнаружат оружие…

— Но это нужно… В Париже вот-вот начнется восстание…

У Шарля не было других аргументов… Но этот единственный оказался достаточным. Лилиан удивительно спокойно отнеслась к просьбе Шарля.

— Я согласна с месье Шарлем, — сказала Лилиан, — что именно сейчас должно определиться — кто настоящий патриот Франции. Помните, Шарль, вы говорили об этом…

— Я и сейчас могу это повторить…

Чисто женским умом Лилиан прикинула, что опасность не так уж велика… Машина с женщинами и маленькими детьми, заваленная домашним скарбом, вряд ли вызовет подозрение у бошей… Но, может быть, возражает доктор…

— Об этом прошу не беспокоиться… — ворчливо ответил доктор.

— В таком случае решено…

В дальнейшее Лилиан уже не была посвящена. Шарль Морен сказал доктору и дядюшке Фрашону, что сначала надо заехать в Мезон Руж — близ Парижа… Это не такой уж большой крюк… Там рядом с «Палас-отелем» есть небольшая улочка — Шарль назвал ее. В воротах дома № 7 нужно позвонить и, когда выйдет привратник, спросить у него: «Не приезжала ли мадам Скриб?» Привратник должен ответить: «Нет еще, но вы можете ее подождать. Заезжайте во двор…»

Главное, надо запомнить пароль. Сам Шарль отправится в Париж другим путем. У него здесь поблизости есть еще одно дело…

Ночью Шарль куда-то ездил с Фрашоном, а утром в кузове машины уже лежал продолговатый ящик. Сверху его заложили домашними вещами.

Тронулись в путь, когда солнце еще не успело подняться над горизонтом. По обе стороны дороги тянулись холмистые поля неубранной золотистой пшеницы. Потом пошли перелески. Машина нырнула в какой-то овражек и выехала на проселочную дорогу. Доктор больше всего опасался воздушных налетов, и дядюшка Фрашон посоветовал ехать через Алансон — там спокойнее.

Дядюшка Фрашон сидел в кузове на груде вещей, рядом с ним примостилась тетушка Гарбо. В своей белой наколке она походила на большую хохлатую птицу. А Лилиан с детьми поместилась в кабине… Вот точно так же много лет назад, еще до войны, она ехала впервые в Париж… В кузове так же сидели Фрашон и тетушка Гарбо… И на голове у тетушки была та же самая наколка… А за рулем дымил сигарой отец… И еще не было детей, ее милых крошек… Сколько воды утекло с тех пор!..

Лилиан Бенуа возвращалась в Париж. Она подумала, что от прошлого у нее осталась только фамилия…

2

Теперь уж ни у кого не было сомнений, что Германия проиграла войну.

Только Гитлер, в упрямом ослеплении маньяка, продолжал думать иначе. Он все еще строил фантастические планы, надеялся на секретное оружие, ждал, что коалиция западных держав с большевиками вот-вот рухнет и тогда он разобьет поодиночке своих противников… А может, удастся натравить их друг на друга…

Но события неумолимо приближались к развязке.

Раньше других это поняли рурские магнаты — Круппы, Флики, Пферменгесы, члены совета промышленных богов «Фарбениндустри» и другие тайные воротилы германской политики, 10 августа 1944 года представители германского делового мира собрались на тайную конференцию в Мезон Руж под Парижем, чтобы определить, что делать дальше.

Здесь ничто не было случайным — ни место, ни время, ни состав участников промышленной конференции. Казалось бы, какой смысл делегатам ехать в Париж, судьба которого уже предрешена. Французская танковая дивизия Леклерка вместе с английскими и американскими войсками приближалась к городу, а немецкий гарнизон в Париже насчитывал всего десять тысяч солдат… Это вместе с тылами, со штабными работниками, с дезертирами, которых военному коменданту генералу фон Хольтицу удалось задержать в Париже. В такой обстановке нетрудно угодить в плен. Но это не пугало германских промышленников. Наоборот…

Пока дядюшка Фрашон ходил по адресу, указанному Мореном, Лилиан Бенуа сидела в машине напротив «Палас-отеля». Маленький Леон капризничал, утомленный продолжительной дорогой, и Лилиан пыталась его развлечь, вместе с ним разглядывая улицу. У подъезда гостиницы то и дело останавливались лакированные машины, совсем как в мирное время. Швейцар с золотыми галунами распахивал перед прибывшими двери и предупредительно склонял голову…

Доктор же не видел ничего, кроме спины дядюшки Фрашона, который неторопливой своей походкой вразвалку шагал по маленькой улочке, отыскивая дом № 7. Вот он остановился, еще раз поднял голову и направился к воротам… Доктор облегченно вздохнул, когда Фрашон подал рукой сигнал — заворачивать машину на улицу. Значит, всё в порядке… Доктор все время думал, как бы скорее избавиться от опасного груза.

Французский полицейский стоял на посту перед отелем и следил за порядком. Он намеревался подойти к запыленной грузовой машине, чтобы спровадить ее отсюда, когда машина тронулась и ушла сама…

А в «Палас-отеле» начиналась тайная промышленная конференция.

Для заседания избрали наиболее просторный номер на втором этаже. Председательствовал мало кому известный директор берлинской фирмы «Хермсдорф Шонеберг» доктор Шейд. Он был в форме обергруппенфюрера войск СС, что соответствовало генеральскому званию, и это придавало ему дополнительный вес в глазах участников конференции.

За столом разместились представители Крупна, Рейхлинга, Мессершмидта, фирм «Рейнметалл» и «Фольксвагенверке»; здесь были представители германского военно-морского флота и военного министерства.

Преисполненный чувством собственного достоинства и ответственности возложенного на него поручения, доктор Шейд сразу приступил к вопросу, ради которого и съехались в Париж доверенные лица германских предпринимателей.

— Господа! — опершись ладонями о край стола, начал доктор Шейд. — Мы все, представители делового мира Германии, должны уяснить себе, что война теперь не может быть выиграна… — Шейд на мгновение остановился. — Я повторяю: не может быть выиграна. Поэтому нам следует подумать сообща, как обеспечить свои интересы после войны. Для этого надо уже сейчас предпринять некоторые меры.

Доктор Шейд говорил недолго. Он заявил, что прежде всего необходимо восстановить деловые контакты с иностранными фирмами или установить их заново. Председатель напомнил обстановку, сложившуюся после первой мировой войны, и выразил уверенность, что и теперь есть все возможности тайно договориться о получении долгосрочных займов у некоторых государств, Шейд имел в виду прежде всего Соединенные Штаты Америки. Обсуждение вопроса было таким же лаконичным, как речь председателя… Вообще-то самого доктора Шейда никто не принимал здесь всерьез. Подумаешь — большие капиталы у фирмы «Хермсдорф Шонеберг»! Но кто же не знал, что доктор Шейд — лицо подставное, что он выражает мысли крупнейших рурских магнатов, предпочитающих оставаться пока за кулисами…

Представитель Крупна, прибывший из Эссена, поблагодарил председателя за полезную инициативу — провести конференцию — и рассказал как бы между прочим о некотором опыте своей фирмы в области международных связей. Он привел пример содружества американской компании «Кэмикл Фаундейншн» с фирмой Круппа. Они сообща владели патентами на изготовление нержавеющей стали,. Несомненно, это содружество восстановится после войны…

У других тоже нашлись убедительные примеры, они подкрепляли основной вывод — пора действовать! Пора восстанавливать международные связи. От кого здесь было таиться?! Говорили открыто, как на исповеди. Вспомнили о картельном соглашении «ИГ Фарбен» с нефтяными королями Америки, о работе пароходной компании «Гамбург — Америка Лайн», об оптической фирме Лейца из провинциального немецкого городка Вецлар.

Последний пример был особенно убедителен. В продолжение войны Эрнст Лейц-младший снабжал оптикой всю германскую армию. Фирма делала оптические прицелы, артиллерийские стереотрубы, бинокли, перископы для подводных лодок… И все же ни одна вражеская бомба не упала на гигантские цехи завода. Секрет прост — господин Лейц своевременно заинтересовал американских конкурентов, и они постарались сохранить это предприятие…

В заключение доктор Шейд сообщил адреса некоторых американских фирм, с которыми следовало бы возобновить деловые отношения. Это напоминало диктант в школе взрослых — Шейд медленно, по буквам произносил наименования американских фирм, а участники конференции, вооруженные золотыми перьями, вносили эти названия в свои записные книжки…

Потом объявили перерыв, после чего заседание продолжалось. Самое тайное и сокровенное доктор Шейд приберег к концу совещания. Он предоставил слово некоему доктору Бонзе, официально представлявшему министерство вооруженных сил. Но кое-кто знал, что Бонзе работал в иностранном отделе национал-социалистской партии, под руководством Мартина Бормана.

Доктор Бонзе вскинул руку в нацистском приветствии, гаркнул «Хайль Гитлер!» и начал так:

— Господа! На протяжении всей новой истории Великой Германии партия фюрера Адольфа Гитлера всегда поддерживала контакт с германскими деловыми кругами… Всегда… Когда партия находилась, я бы сказал, в катастрофическом положении, ей на помощь пришли предприниматели Рура. Я говорю о совещании в «Клубе господ» перед приходом фюрера к власти… Сейчас, когда враг стоит у ворот Германии, мы снова должны помочь национал-социалистской партии. Только она служила основой благополучия и процветания всех нас, собравшихся в этом зале…

Для многих участников конференции выступление доктора Бонзе явилось полной неожиданностью «…Неужели снова придется раскошеливаться и выкладывать на стол денежные чеки…» Эти мысли легко было прочесть на всех лицах. Промышленники переглядывались и недоуменно пожимали плечами… Кто-то нагнулся и возмущенно шептал что-то на ухо соседу. Но доктор Бонзе рассеял все опасения:

— Нам надо подготовиться к финансированию национал-социалистской партии после войны, — сказал Бонзе. — Для этого из партийной кассы германским предпринимателям будут выданы крупные суммы в иностранной валюте или в золоте, которые следует положить в банки нейтральных стран… После войны, господа, из этих сумм вы будете финансировать подпольные организации национал-социалистской партии в Германии…

Доктор Бонзе назвал банки, куда следовало вносить полученные суммы, — Кредитанштальт в Цюрихе, Хандель-банк в Базеле и, конечно, Банк международных расчетов, который также находится в Швейцарии…

Такой поворот дела вполне устраивал участников совещания — если будут выданы ценности, почему же не положить их в банк, да еще на свое имя…

Однако кто-то из наиболее осторожных участников конференции все же спросил: а как отнесутся ко всему этому в Соединенных Штатах?.. Ведь Америка пока воюющая держава…

Доктор Шейд давно ждал этого вопроса. Сейчас было самое время. Доктор Шейд сказал:

— Это необычайно важный вопрос, господа… Я думаю, что на него с исчерпывающей полнотой ответит господин подполковник Арнд Генрих фон Эртцен… — Председатель но сколько помедлил, потом добавил — Подполковник фон Эртцен только что вернулся из Соединенных Штатов…

Это дополнение вызвало особый интерес к выступлению подполковника. Присутствующие нетерпеливо провожали глазами фон Эртцена, пока он, обходя стол, пробирался к месту председателя. Подполковник держался самоуверенно.

— Я рассчитываю на скромность присутствующих, — сказал фон Эртцен, — и надеюсь, что мне не станут задавать лишних вопросов. Надеюсь также, что сказанное здесь останется между нами… Уважаемый господин представитель фирмы Рейхлинга задал вполне закономерный вопрос. Отвечаю: эра Рузвельта не сулит нам изменений в политике Соединенных: Штатов… Мы не можем надеяться, что на последнем этапе войны американцы перейдут на нашу сторону… Но ничто не вечно под луной! В дальнейшем мы вполне можем рассчитывать на американскую поддержку, а быть может, и на большее…

Арнд фон Эртцен, появившийся на конференции немецких промышленников в Мезон Руж, был во всех отношениях примечательной личностью. Больше года тому назад майор африканского корпуса фон Эртцен очутился в плену у американцев. Его захватили в Тунисе солдаты генерала Паттона. С группой пленных немецких офицеров майора отправили в Штаты, Там он некоторое время пребывал в лагере, потом учился в специальной американской школе и весной сорок четвертого года неведомыми путями снова очутился в Германии. Но теперь он был в чине подполковника — в американском плену немецкому офицеру повысили звание…

Все лето фон Эртцен выступал с закрытыми докладами в аудиториях военных академий, среди сотрудников немецкого генерального штаба иди в кругу деловых людей. Своим слушателям фон Эртцен старался внушить одну главную мысль — после войны западные союзники не станут выполнять своих обязательств по отношению к Советскому Союзу. Подполковник Эртцен имел все основания это утверждать — перед отъездом из Соединенных Штатов он вел подробнейшие беседы с влиятельными людьми Пентагона…

Кроме чтения лекций, фон Эртцен занимался и другими, еще более секретными делами. Вместе с сотрудниками немецкого генерального штаба он разрабатывал план, как сохранить и восстановить германские вооруженные силы после, теперь уже неизбежной, капитуляции. Но об этом, конечно, на конференции в Мезон Руж речи не было…

Совещание германских промышленников закончилось выступлением фон Эртцена…

Одна за другой к подъезду «Палас-отеля» подходили блестящие машины, забирали своих пассажиров и мчались дальше, по направлению к Парижу.

Значительная часть участников конференции в Мезон Руж задержалась в Париже до прихода англо-американских войск. Представителям германского делового мира кажется, что здесь, в Париже, им удобнее будет встретиться со своими зарубежными коллегами… Это тоже было частью плана, разработанного на секретной конференции в Мезон Руж.

3

Через окно Шарль увидел лохматую шевелюру Леона Терзи, его удлиненный, резко очерченный профиль и неторопливо вошел в вагон. Леон был увлечен газетой и, казалось, ничего не замечал. Шарль присел рядом.

В вагоне было немного людей — в это время дня в метро вообще бывает мало пассажиров. Когда поезд тронулся и в его шуме терялись слова, Терзи сказал, не отрываясь от чтения:

— Извините, что задержался… Раньше не мог… Что нового?

Шарль Морен сидел на скамье, упершись локтями в колена, и глядел на пол, на свои ноги. Ответил, не поворачивая головы:

— Ничего… Я думал, случилось что… Передайте, что груз доставлен… Вечером можно забирать.

— Много? — спросил Терзи.

— Двенадцать… — Шарль говорил о карабинах.

Поезд подошел к следующей станции… За стеклом проплыли белые кафельные стены, залепленные старыми, еще довоенными рекламными плакатами. Завод Ситроен предлагал автомобили… Коти прославлял свою парфюмерию… Красавица с жемчужными зубами расхваливала освежающую пасту…

В вагон вошли новые пассажиры, среди них два немецких солдата. Они сели на противоположной скамье ближе к выходу. В нарастающем грохоте поезда Леон услышал слова Морена:

— Лилиан с детьми приехала в Париж… Все благополучно… Передавала привет…

Леон ждал, что Шарль что-нибудь расскажет о Лилиан. Он знал о его поездке в Фалез, но того, что Лилиан здесь, в Париже, Терзи никак не мог предположить,.

— Где она остановилась? — спросил Леон.

— На старой квартире… Но там вам нельзя появляться… После ареста месье Бенуа за квартирой, вероятно, следят…

— Но я хочу ее видеть!.. — Леон сказал это так непосредственно, что Шарль улыбнулся.

— Постараюсь вам помочь… Скажу при следующей встрече…

Терзи должен был выходить на следующей остановке. Но ему так хотелось узнать еще что-нибудь о Лилиан…

— Давайте проедем еще остановку, — попросил он Морена.

— Лучше выйдем здесь вместе, — предложил Шарль.

Они поднялись. Морен вышел из метро на площадь, перешел ее и на противоположной стороне стал поджидать Терзи. Леон подошел с другой стороны.

Шарль рассказал обо всем, что произошло в эти дни в поместье месье Буассона.

— С этой машиной мы и доставили груз, — сказал Шарль.

— И Лилиан согласилась? — воскликнул Терзи. — Ведь это грозило ей…

— Она настоящая француженка, — ответил Шарль. — Разве вам ничего не угрожает, месье Терзи?

— Я мужчина…

— Однако совсем недавно вы считали себя Свидетелем… Свидетелем с большой буквы…

— Я до сих пор удивляюсь — как вам удалось меня обломать… — улыбнулся Терзи.

Теперь они шли по набережной Сены, и перед ними открылась площадь Согласия с египетским обелиском посередине.

— Вы знаете, месье Терзи, в чем сила коммунистов? — задумчиво спросил Морен. — В том, что мы привлекли на свою сторону самых различных людей… Самых разных… Я не знаю, что с ними станет после того, как мы прогоним бошей из Франции. Возможно, многие отойдут от нас, может быть даже станут нашими противниками или замкнутся опять в мирок обывательских интересов… Все может быть… Но я уверен в одном — все, кто боролся рядом с нами за Францию, станут с гордостью вспоминать эти дни…

— Вы подразумеваете и меня тоже, Шарль?.. Вероятно, и Лилиан…

— Не знаю, — откровенно признался Шарль. — Хотелось бы и после войны видеть вас рядом, видеть таким же, как сейчас.

— Я останусь таким, как есть! — горячо воскликнул Терзи. — Я многое понял и передумал… Это далось не сразу… Теперь-то уж я иначе стану писать свою книгу!.. Ведь я, как и прежде, остался Свидетелем… Да, кстати, — Терзи остановился у парапета, обрамлявшего каменный берег Сены, — как же я мог забыть!.. Я должен посвятить вас в одну из страниц моей будущей книги…

То, что рассказал Терзи, сильно обеспокоило Шарля…

Поселившись в Париже, Леон стал работать связным при Национальном совете Сопротивления. Туда рекомендовал его месье Франсуаз, с которым они жили вместе где-то на Монмартре в нелегальной квартире. Вполне естественно, что, общаясь с членами совета, Леон хорошо знал их настроения.

Конечно, Шарль Морен знал не хуже Терзи, сколь разношерстен был Национальный совет. Среди восемнадцати членов совета, возглавлявших борьбу сотен тысяч французов, были люди самых различных взглядов и убеждений. Наряду с уполномоченными генеральной конфедерации труда в совет входили деголлисты, связанные с Лондоном, представители католической молодежи и французского комсомола, вооруженные группы «комба», подчиненные де Голлю, и коммунисты, возглавлявшие Народный фронт… А председателем совета был католик-реакционер Жорж Бидо.

И все же Шарль не мог предположить, что дело зашло так далеко, — оказывается, наметился прямой сговор французских реакционеров с германскими фашистами.

— Есть распоряжения из Лондона, — сказал Терзи, — не допускать восстания в Париже…

— А как же фашисты?.. Ведь они еще хозяйничают в городе…

— Вот в том-то и дело!.. Ведутся какие-то переговоры с германским комендантом фон Хольтицем. Он готов капитулировать, но Бидо настаивает на том, чтобы капитуляция произошла только с приходом танковых частей Леклерка. Из Парижа отправляют делегацию, чтобы поторопить американцев с вступлением в город.

— Через фронт? — все более изумляясь, спросил Шарль Морен.

— Ну да…

— Этого не может быть!..

— Я готов держать с вами пари.

— В таком случае как же господин Свидетель объясняет эти новые события? — с оттенком иронии спросил Шарль.

— Свидетель полагает, что мистер Черчилль и месье де Голль не заинтересованы в том, чтобы парижане сами освободили свой город… Они боятся, что в таком случае из их рук может ускользнуть власть…

— Вы правы, Леон, чертовски правы!.. Есть французы, которые боятся жителей парижских окраин больше, чем немцев… Сейчас гитлеровский комендант фон Хольтиц станет деголлевским стражем в Париже… Но мы тоже не станем сидеть сложа руки…

4

Рассказ Терзи звучал фантастически, но все это было сущей правдой. Восстание в Париже одинаково встревожило и де Голля, и Черчилля, и немецкого коменданта генерала фон Хольтица.

Когда начались уличные бои, а на мостах и бульварах Парижа выросли первые баррикады, в штаб фон Хольтица, расположенный в отеле де Мерис, явился пожилой дипломат и передал коменданту визитную карточку. Это был Рауль Нордлинг — шведский генеральный консул в Париже. Он бессменно два десятка лет провел в этом городе, знал его лучше родной страны и сейчас предложил фон Хольтицу свои услуги в переговорах с французами.

Появление Нордлинга было как нельзя кстати. Дипломат застал немецкого коменданта в тяжелом раздумье — как быть, что делать… Гитлер приказал оборонять город, но это легко сказать… Все пошло прахом… Надеяться не на что… Уж лучше связаться с американцами, с англичанами…

И вот — будто провидение прислало этого шведского дипломата… Фон Хольтиц вдруг преисполнился доверия к Нордлингу. Рассчитывая на сочувствие, он пожаловался:

— Каждый раз мне приходится выполнять приказы о разрушении городов, которые мы покидаем… Это не раз бывало в России. Теперь я должен уничтожить Париж… Есть приказ Гитлера.

— Но за это вас будут судить… — воскликнул Нордлинг. — Вас безусловно повесят, если вы…

— Что же мне делать? — фон Хольтиц тоскливо глянул в окно на сады Тюильри. По ту сторону Сены раздались хлопки выстрелов. — В Париже началась революция, — сказал он.

— Парижане восстали не против вас, а против Петэна, — Нордлинг пытался утешить коменданта.

— Какая мне разница, — протянул Хольтиц. — Петэн или немцы — для них безразлично… Они стреляют в моих солдат…

— А что, если мне поговорить с представителями Сопротивления… Есть же среди них трезвые люди, которые пойдут на перемирие… — Нордлинг сказал это как бы случайно. Но ради этого предложения он и пришел к немецкому коменданту. — Вы могли бы заключить перемирие с восставшими до подхода регулярных войск… Объявить, так сказать, город нейтральным и следить за порядком. Иначе Париж действительно может погрузиться в анархию…

— Да, капитулировать я могу только перед достойным противником, — согласился фон Хольтиц. — При этом, конечно, моя воинская честь не должна пострадать.

— Я постараюсь помочь вам, — сказал Нордлинг.

Из попытки перемирия с восставшими парижанами ничего не получилось. Они не хотели иметь ничего общего ни с Петэном, ни с немцами…

Теперь почти весь Париж находился в руках восставших. Генерал Дитрих фон Хольтиц, который располагал десятитысячным гарнизоном, удерживал позиции только в районе Люксембургского дворца, военного училища да еще в некоторых зданиях, окруженных восставшими. Блокированные немцы не проявляли активности. Они вяло оборонялись, стараясь только как-нибудь до поры до времени удержать свои позиции.

А генерал Хольтиц с нетерпением ждал прихода регулярных американских войск, но их все не было…

До штаба союзных экспедиционных сил доходили только отрывочные слухи о том, что происходит в Париже. Но многое было неясно, звучало недостоверно. Генерал Бредли готовил наступление на французскую столицу. Однако прибывшая к нему через фронт довольно странная делегация изменила планы американского генерала.

…Во вторник, 22 августа, в особняке шведского консульства, расположенного на одной из тихих парижских улиц, собралась довольно странная и разношерстная компания. Судя по тому, как вел себя господин Арму, агент Интеллидженс сервис, скрывавшийся в Париже, он несомненно играл здесь главную роль. Арму, человек неопределенного возраста и национальности, то и дело исчезал за дверью кабинета Нордлинга, шептался с ним и вновь появлялся в общем зале или ненадолго выходил, чтобы проверить, подошла ли машина.

В гостиной шведского консульства находился француз Лоран, назвавший себя секретарем кабинета де Голля. Но месье Лорана никто не знал, относились к нему настороженно… Явился в консульство какой-то развязный австриец, называвший себя антифашистом. Позже других пришел германский офицер Герман Бендер.

Когда все были в сборе, господин Арму вышел из кабинета Нордлинга и сказал, что все готово — пора трогаться. Консул Рауль Нордлинг сказался больным и вместо себя поставил во главе делегации своего брата Рольфа. Брат шведского консула оказался почему-то французским подданным…

Возникло небольшое недоразумение с месье Лораном, который продолжал утверждать, что именно он является секретарем кабинета де Голля и, несомненно, должен быть тоже включен в состав делегации. Но документы месье Лорана внушали серьезные подозрения. Его включили в делегацию только после того, как сотрудник Интеллидженс сервис господин Арму куда-то позвонил и после этого поручился, что месье Лоран говорит чистую правду…

Делегаты уселись в старенький «ситроен» и тронулись в путь. Консульский автомобильчик напоминал собой маленький Вавилон, но, в отличие от разноплеменных предков, пассажиры «ситроена» быстро нашли общий язык:..

Из Парижа выехали под вечер. В машине было тесно. Английский разведчик сидел на коленях германского офицера, представитель де Голля примостился рядом с австрийцем-«антифашистом»…

Машина без особых приключений миновала Версаль и покатилась дальше по дороге на Рамбуйе. Никто не знал точно, где проходит линия фронта.

У въезда в деревню Трап германский патруль задержал машину. Эсэсовец мрачного вида подозрительно выслушал объяснения Германа Бендера и приказал арестовать делегатов. Эсэсовец поехал в Версаль, чтобы доложить начальству об инциденте и получить указания.

Вернулся он часа через полтора с разрешением пропустить делегатов через линию фронта. Но фронт оказался понятием весьма условным… По распоряжению эсэсовца немецкий мотоциклист немного проводил делегатов и сказал артиллеристам на батарее, чтобы они не стреляли в эту вот развалюшку-машину «ситроен».

Уже смеркалось, когда «ситроен» с большими предосторожностями въехал на тихом ходу в расположение американских войск. Но на делегатов никто не обратил внимания. Группа танкистов, сидя возле «шермана», заканчивала ужин. Брат шведского консула подошел к американцам.

— Кто здесь командир танка? — спросил он.

— Я… Что надо? — лениво ответил один из танкистов.

— У нас есть поручение к генералу Эйзенхауэру, — сказал Нордлинг.

— К какому еще генералу!.. Брось, парень, болтать!…

Танкисты были навеселе и слова главы делегации приняли за шутку. Тем не менее подозрительных делегатов они скопом доставили к командиру полка.

Потом их отправили в разведку корпуса, и наконец под утро делегаты предстали перед командующим третьей армией генералом Паттоном. Здесь уже события закрутились быстро. Делегатов погрузили в самолет, доставили к генералу Бредли, который, выслушав делегатов, приказал французской бронетанковой дивизии Леклерка форсированным маршем двигаться на Париж.

Дивизия генерала Леклерка выступила в полдень. Танки, украшенные трехцветными французскими флажками, с трудом продирались сквозь людские толпы — жителей городков и селений. Танкистов встречали вином, цветами… Девушки смело взбирались на броню и ехали на танках, сияя улыбками… Сколько лет французы ждали этого дня!..

Французские танки медленно двигались на Париж. Колонны часто останавливались, и все это походило на триумфальное, радостное шествие. Говорили, что Париж уже захвачен французами, что его освободили восставшие парижане. Если так, велика ли разница — вступить туда днем раньше или позже… Танкисты не торопились.

Радио из Лондона сообщило подробности освобождения Парижа. Громким, восторженным ликованием встретили эту весть. Кто-то из танкистов успел записать — французские силы внутреннего Сопротивления численностью в пятьдесят тысяч вооруженных людей, поддержанные сотнями тысяч жителей, освободили Париж… Диктор говорил, что сообщение поступило от генерала Кенига, командующего вооруженными силами Сопротивления. Сомнений не было. Париж свободен!.. Диктор поздравил французов с победой… Это вызвало новый взрыв ликования.

Но генерал де Голль не разделял благодушного, восторженного настроения танкистов. Он непрестанно торопил Леклерка. Де Голль еще раньше убедил Эйзенхауэра сделать так, чтобы в Париж первыми вступили французские части. И вот теперь дивизия Леклерка едва ползет…

Черчилль тоже был на стороне символического акта вступления французов в Париж. Но для британского премьера символика сводилась к тому, чтобы именно генерал де Голль взял власть в освобожденном Париже.

Но план освобождения Парижа войсками де Голля едва не лопнул в самый последний момент… Черчилль кипел, стучал по столу, когда узнал, что радио уже сообщило, что Париж освобожден… Какой это дурень сказал такую глупость?! Париж должны освободить регулярные войска, но не чернь… Британский премьер распорядился немедленно дать опровержение.

Би-би-си выполнило распоряжение. Теперь уже грустным голосом диктор говорил, что весть об освобождении города не соответствует действительности… Части 2-й бронетанковой дивизии Леклерка, преодолевая жестокое сопротивление противника, находятся на подступах к Парижу…

А танкисты Леклерка не торопясь шли к французской столице…

В штабе Эйзенхауэра тоже начинали терять терпение. Генерал Бредли вызвал по радио Леклерка и предупредил — если дивизия не будет к вечеру в Париже, то наутро в город вступят американцы… Он не может оставлять Париж и руках безответственных элементов…

Угроза Бредли подстегнула танкистов — кто же допустит, чтобы в Париж первыми вступили американцы?.. Танкисты на полном ходу двинулись к Парижу.

Поздним вечером 24 августа передовые части второй бронетанковой дивизии Леклерка вступили в город и остановились на площади перед отелем де Билль. А город давно уже был захвачен восставшим народом…

Утром следующего дня, как было условлено с немецким комендантом, взвод французских солдат и несколько танков подошли к отелю де Мерис. Германские офицеры уже собрались на втором этаже. Они ждали сигнала. Французы бросили в вестибюль три дымовых гранаты. Дым еще не рассеялся, когда немецкие офицеры с поднятыми руками вышли из дверей отеля де Мерис…

Генерал Леклерк принял капитуляцию немецкого гарнизона, а еще через день на Елисейских полях состоялся парад войск в честь освобождения Парижа. Но истинные освободители города не маршировали на Елисейских полях — они затерялись на тротуарах среди парижан…

Генерал де Голль торжественно проходил вдоль Елисейских полей. Его окружала традиционная республиканская гвардия в черных лакированных шляпах, одетая в мундиры наполеоновских времен с красными полковыми значками.

По Елисейским полям шли танки дивизии Леклерка с национальными флажками на башнях, затем прошли американские части… Генерал де Голль демонстрировал силу, на которую он опирался. Но в Париже мало кто знал в тот день, что этому предшествовало.

В тот день, когда генерал Леклерк принимал капитуляцию немецких войск от фон Хольтица, де Голль нанес визит командующему вооруженными войсками союзников генералу Дуайту Эйзенхауэру и выразил пожелание иметь на параде две американские дивизии.

Дуайт Эйзенхауэр пообещал выделить эти дивизии и сдержал свое обещание.

После парада было молебствие в соборе Парижской богоматери… Когда закончилась торжественная месса и под сводами собора замерли последние аккорды органа, де Голль вышел из храма. На лестнице его встречала восторженная толпа. Полицейские наводили порядок. Де Голль медленно спускался по гранитным ступеням… У подножия высокой каменной лестницы стояли франтиреры в разношерстной, залоснившейся и потрепанной одежде. В руках у некоторых было оружие — французские винтовки, немецкие пистолеты, американские карабины, старинные ружья, похожие на мушкетоны… Партизаны молча ждали.

— Вив де Голль!.. — крикнул кто-то с верхней площадки лестницы.

Толпа ответила рукоплесканиями.

Де Голль спустился, глянул на франтиреров и прошел мимо. Он прошел почти рядом с Шарлем и Леоном Терзи. Оба они отчетливо слышали слова де Голля, брошенные адъютанту:

— Почему у них оружие, у этих… людей… Распорядитесь изъять…

Шарль и Леон выбрались из толпы, которая метнулась следом за де Голлем. Шарль сказал:

— Получается так, будто все эти годы мы ни черта не делали…

— Да! Лавры народной победы хотят присвоить себе другие… — ответил Терзи. — Но давайте сегодня сами отпразднуем нашу победу… Идемте к нам… Сегодня у нас новоселье… Лилиан переселилась в мою квартиру. Она ждет нас…

Они пошли по улицам, заполненным ликующими парижанами.

5

Осенью 1944 года из Франции были изгнаны последние вооруженные германские части. Англо-американские и французские дивизии, высадившиеся 15 августа на южном побережье Франции в районе Тулона, стремительно продвигались на север. Они шла так быстро, что опережали отступающие немецкие войска. Через три недели южная группа подошла к Безансону и вскоре соединилась с экспедиционными войсками, наступавшими из Нормандии.

Германские армии отступили к старой границе, укрылись за долговременные укрепления линии Зигфрида. Но оборонительная линия, протянувшаяся от Швейцарии до побережья, уже не имела того значения, как прежде. Несколько лет назад Гитлер приказал снять вооружение с линии Зигфрида и использовать его для оборудования Атлантического Вала. Теперь на линии Зигфрида стояли пустые казематы, из орудийных амбразур торчали стволы ручных пулеметов…

В ту осень Леон Терзи переживал необыкновенный подъем. В глубинах его существа бродили по-весеннему буйные токи, вызывавшие трепетное стремление жить и бороться… Все теперь волновало его, влекло и зажигало.

Леон снова вернулся к журналистской работе. Он проводил дни в редакции или в разъездах и возвращался домой поздно, взволнованный и усталый… Лилиан встречала его с легким укором в глазах, но разве могла она сердиться… Он обнимал ее, они усаживались на своем любимом диванчике под торшером в его комнате, и Леон начинал рассказывать все-все, что случилось с ним за день….

Иногда Леон выкраивал время, чтобы заняться своей книгой или записать в тетрадь новые впечатления, новые события, участником которых он был.

Лилиан уходила спать, а Леон присаживался к письменному столу и писал, писал, пока, спохватившись, не замечал, что близится утро… Терзи оставлял тетрадь на столе, чтобы Лилиан днем прочитала его записки, и часто эти записи заставляли Лилиан задумываться над тем, что накануне рассказывал ей Леон.

Вот одна из таких записей в тетради Леона Терзи:

«Коммунисты называют себя «партией расстрелянных»… Какой глубокий смысл лежит в этих двух суровых словах!.. Ведь в борьбе с германским фашизмом французские коммунисты потеряли семьдесят пять тысяч своих лучших людей. Я всегда вспоминаю Габриеля Пери — он стал моим духовным наставником. Шарль Морен достал и передал мне запись последнего допроса Габриеля в день его казни. Его последние слова звучат в моих ушах.

«Годы не сделали меня скептиком и не поколебали моих убеждений. Вероятно, потому, что коммунизм я воспринял не как застывшую формулу, а проникся сокровенным смыслом его идей.

Это уберегло меня от духовного прозябания, то есть, иными словами, от жизни без цели, от бесплодного существования. Я не отрекся от горячих верований моей юности. Этого сознания достаточно, чтобы украсить человеческую жизнь, сделать ее если не счастливой, то достойной».

Габриель Пери был одним из первых расстрелянных коммунистов. В борьбе с фашизмом французские коммунисты понесли самые тяжелые потери. Поистине это партия расстрелянных за свободу, за Францию!.. Недавно и я стал членом этой партии. Я прошел путь Свидетеля до Участника великих событий… Как благодарен я Шарлю, его бесследно пропавшему другу Симону — молодым коммунистам, которые обратили меня в свою веру… Теперь я стал лучше видеть, лучше слышать, глубже чувствовать и понимать… Теперь уж по-иному я напишу свою книгу.

Ныне Франция освобождена. Все твердят, что ее освободили англичане и американцы. Я не хочу преуменьшать заслуг рядовых солдат, они вынесли главную тяжесть вторжения. Но в том-то и дело, что вспоминают не солдат, а генералов…

А сами французы, русские, антифашисты других европейских стран? Разве они не освобождали Францию! Мы четыре года ждали вторжения через Ла-Манш, но все эти годы мы продолжали бороться. Своей борьбой мы помогли русским, которые тоже ждали второго фронта.

Если бы только подсчитать, сколько германских дивизий отвлекли на себя патриоты Европы — французы, итальянцы, югославы, греки, словаки, поляки, ну и конечно партизаны Советской России, — получатся разительные цифры. Антифашисты Европы отвлекают больше германских сил, чем второй фронт… Почему же прославляют одних генералов?!

Немцы снимали с фронта полки и дивизии, чтобы бороться с французскими патриотами. Я побывал в департаменте Крез. Там много холмов и глухих оврагов, склоны которых покрыты лесами. Во время оккупации в департаменте обосновались отряды маки, они прогнали оттуда гитлеровцев. Немцы бросили три дивизии, чтобы разгромить партизан. Бой длился целые сутки. Фашисты потеряли больше шестисот человек убитыми… Казалось, что сопротивление в департаменте подавлено. Но прошло две недели, и отряды маки подстерегли здесь большую колонну немцев и начисто разгромили ее в глубоком и тесном овраге.

Недавно мне рассказали подробности восстания на Корсике. Им руководил Франсуа Витторио, бывший комиссар Интернациональной бригады в Испании. Надо преклоняться перед мужеством суровых корсиканцев! В боях с оккупантами они без посторонней помощи разгромили на острове несколько дивизий противника. Немцы и итальянцы потеряли в этих боях сто пятнадцать тысяч человек убитыми, ранеными и взятыми в плен. А ведь против регулярных англо-американских войск в Северной Африке сражалось не больше солдат. Вот вклад корсиканцев в победу над фашистской Германией!

В боях за Францию нам помогали советские люди. Не только там, на советско-германском фронте, но и здесь, в наших городах, селах, на французских полях.

Как хочется мне написать о них хорошую книгу! Я помню слова Симона Гетье, который воевал когда-то в Испании. Он сказал: «Советские люди составляют передовой отряд большой интернациональной бригады…» Как это верно!.. Я записал в блокнот несколько фактов, несколько эпизодов борьбы. Каждый эпизод может быть главой героической книги.

Курьер, приехавший из Безансона в Национальный совет Сопротивления, сообщил, что там, в Безансоне, сформирован полк из советских военнопленных, бежавших из лагерей. В полку тысяча тридцать солдат и офицеров. Он действовал вместе с французскими партизанами. В первые дни боев полк захватил у немцев пятьсот винтовок и Около сотни автомашин. Советский полк участвовал в освобождении наших городов Монд, Флоран, Аль, Ним, Шенрок. Этот полк освободил от фашистов большой район Центральной Франции.

В Альби тоже сформировался полк советских военнопленных. Они захватили Альби, Костр, Сутак, Кормо…

Пятьсот восставших советских пленных захватили город Радея. Они перебили немецкий гарнизон и держались до тех пор, пока к ним не подошли французские партизаны.

По всей Франции были разбросаны отряды советских партизан, которые назывались именами русских городов. Были отряды «Сталинград», «Москва», «Ленинград», «Каховка»… Эти отряды дрались за французские города Тулон, Ниццу, Авиньон, Гренобль.

Неужели же русским людям, сражавшимся за Францию, не установят гранитного монумента!

Хочу отдельно записать еще одно событие — русские отбили у немцев город и порт Сен-Назер, который так памятен нам с Лилиан… Мы плыли к берегу с взорванного парохода, а за нами следом надвигалась волна пылающей нефти… Эти огненные волны казались мне самим-фашизмом, войной, захлестнувшей Францию… Тогда я почувствовал, как дорога мне Лилиан… Моя любовь — саламандра, рожденная в огне… Как люблю я мою Лилиан!»

Лилиан закрыла тетрадь, осторожно положила ее на стол и прошептала:

— Я тоже люблю тебя, мой Леон!

Иногда на квартиру Терзи забегал Шарль Морен, чтобы поболтать за стаканом вина или кофе, который непременно готовила Лилиан с появлением Шарля в их доме. Она великолепно умела его готовить…

Однажды они сидели в гостиной, и Лилиан принесла им кофе. За окном поднималась громада Нотр Дам, и каменные химеры гнездились на его кровле рядом с резными ажурными колокольнями. Говорили о книге, которую заканчивал Терзи. Шарль кивнул на химер и спросил:

— Вы не думаете, месье Терзи, что эти птицы могут снова услышать германскую канонаду?

— Если французский народ потеряет бдительность, тогда это может случиться, — ответил Леон. — Я написал об этом главу.

— Вы раскрываете людям мрачные тайны войны?

— Да, конечно… Это повышает бдительность…

— Но разве надо говорить только о мрачных тайнах? — спросил Шарль. — А тайны жизни, света, победы… Разве эти тайны не должны знать люди?

Леон задумался.

— Вы подсказали мне очень важную мысль, Шарль, — сказал он, — не только о мраке, именно о тайнах света, тайнах победы надо говорить в полный голос!.. Почему мы победили фашизм? Потому что люди предпочитают свет, жизнь… И умирают они ради жизни, в борьбе с мраком… Я сейчас подумал о русских… Подумал о том, что для многих людей Запада не всегда бывает понятно, почему они готовы сражаться в любых, самых адских условиях. Почему они делают это, заведомо зная, что многие из них погибнут. Именно потому, что любят жизнь и свободу.

— Да, это верно, — согласился Шарль. — А сколько самоотверженного героизма проявили французы Сопротивления.

— Так, значит, надо все это философски осмыслить, помочь людям проникнуть в тайны жизни, то есть победы… Нет, я не могу писать только о мрачных тайнах войны…

Леон Терзи с жаром принялся за свою книгу.

Глава седьмая

1

Пакет, завернутый в тонкую непромокаемую ткань, лежал на груди под комбинезоном. Он предназначался для полковника Вахновского, который сейчас руководил обороной в Старом Мясте. Туда, в кварталы старой Варшавы, и пробиралась Регина через мертвые, заросшие травой развалины гетто.

Старое Място, так же как и район гетто, Регина знала отлично. Она родилась и выросла в старом городе, где от каждого дома, от каждой стены веяло седой древностью. Дома стояли здесь веками, будто надеялись пережить время. В одном из таких средневековых домов-крепостей с полутораметровыми стенами, на тесной улочке близ Бонифраторской жила до войны семья Ройзманов. Как же Регине не знать Старого Мяста!

Район гетто Регина тоже знала не плохо. Правда, она не была здесь почти полтора года — с восстания, но была уверена, что не заблудится. В обычных условиях от фабрики Кемлера до площади Красинского можно было пройти за полчаса. Сколько времени затратит она на дорогу сейчас, Регина не знала. Дежурный офицер связи, в распоряжении которого находились курьеры-посыльные, предупредил Регину, что проникнуть в Старое Място можно только через канализационную сеть.

— Вы не бойтесь, пани Регина, — успокоил ее дежурный, — это старые, заброшенные катакомбы, в них почти сухо…

Офицер указал на карте точку, где синим крестом обозначался вход в катакомбы. Он еще сказал, что у входа стоят маяки-солдаты, они подробнее расскажут, как идти дальше.

Но как только Регина очутилась в бывшем гетто, она поняла с первых шагов, что здесь ей не помогут никакие карты. На месте густонаселенного района, в котором насчитывалось полмиллиона жителей, была пустыня, глухая и безлюдная. Там, где были многоэтажные дома, улицы и площади, теперь нет даже тропинок. Регина торопливо перескакивала с камня на камень, перелезала через остатки стен, обходила их, если руины были слишком высоки.

Вдруг Регине показалось, что ей знаком этот красный кирпичный дом с высоким цоколем, вернее — лишь часть дома, развалины первого этажа. Ну конечно. На стене, рядом с почерневшим от гари дверным проемом, Регина увидела ручку звонка — медную голову льва с колечком в позеленевшей пасти. Здесь она жила… Вот каким стало последнее пристанище Ройзманов! Из всей семьи только она одна может прийти на эти развалины, только одна, потому что единственная из Ройзманов осталась жить…

Регина заглянула в подъезд — лестницы не было. Да и вообще ничего не было. Только скрученные железные перила торчали из груды камней. Регина вспомнила — здесь они встретились тогда с Янеком. Здесь она перевязывала его… Вон там спускались в подвал… Как странно. Бывают же встречи, похожие на воспоминания, — с забытыми людьми, с знакомыми местами, с руинами… Она всегда убеждала себя, что там, в Испании, было только увлечение, что она не любила Янека, но… Регине не удалось додумать — ее окликнули двое солдат с повязками на рукавах, охранявшие вход в катакомбы. Они уже несколько минут следили за женщиной, которая что-то искала среди развалин. Спросили пароль и повели ее вниз. Показали узкую нору, прорытую в щебне. Пори уходила под балку, упавшую с верхнего этажа.

— Вот сюда, — сказал солдат. — Пройдешь ярдов сто, поворачивай круто влево… Смотри не ошибись, иначе заблудишься.

Регина достала из кармана перчатки.

— Вот это хорошо, — одобрил второй солдат, — сегодня там скользко.

Регину передернуло: как же ей говорили, что в канализационном туннеле совсем сухо…

— Там сыро? — спросила она.

— Ночью шел дождь. Теперь, наверное, вода уже спала, но на дне…

Регина натянула кожаные перчатки, а поверх еще резиновые — в таких работают врачи и лаборанты. Освещая дорогу карманным фонариком, она спустилась в колодец и прошла под землей к повороту, о котором говорили солдаты. Канализационная труба была невысокая, тесная. Идти можно было только согнувшись, почти на четвереньках, опираясь руками о покатые стены. Внизу под ногами хлюпала смрадная жижа, от аммиачного запаха слезились глаза. Регине показалось, что она тут задохнется, что ей не хватит воздуха.

Она долго не могла приноровиться к покатому дну трубы. Ноги скользили, и Регина много раз чуть не падала в грязь, но все же шла и шла, удаляясь в глубины катакомб. Ей казалось, что не будет конца этому мраку, этой гулкой тишине склепа, наполненной невыносимым смрадом.

Регина не могла бы сказать, сколько часов или минут провела она в этом зловонном мраке. Скользкая жижа размокших нечистот уже не вызывала брезгливого чувства. И аммиачный запах перестал вызывать тошноту. Только спина… спина разламывалась от усталости. Тупая, ни с чем не сравнимая боль исключала все другие ощущения. Без мыслей, с одной только болью, разъедавшей все существо, Регина механически переставляла одеревеневшие ноги. Несколько раз она принималась считать шаги и, перевалив за тысячу, снова сбивалась. Ей казалось, что именно тишина так гнетет, давит на спину до потери сознания. Тогда она останавливалась, выпрямляла колени, стараясь прижаться спиной к верхней части трубы. Но облегчения от этого не наступало, а лечь на дно, в грязь, доходившую до щиколоток, она все ж не смогла бы. Включить фонарь Регина не решалась — в темноте грязь представлялась менее отвратительной. Сейчас ей больше всего на свете хотелось встать, выпрямиться, разогнуть затекшую спину…

Постепенно темень стала рассеиваться. Замерцало какое-то подобие света. Регина даже не поняла, что ее пытке приходит конец. Но вот она выбралась наконец в другой, более высокий туннель. Здесь можно было идти во весь рост. Регина очутилась на дне сводчатого коллектора, в котором сходились канализационные трубы. Сверху, непонятно откуда, лился тусклый сумеречный свет, по достаточный для того, чтобы разглядеть серые камни, отполированные потоками сточных вод.

Регина попробовала разогнуться и вскрикнула от боли. Она стала выпрямляться медленно, преодолевая боль и испытывая наслаждение. Наконец она выпрямила спину и села отдохнуть на каменный выступ. Теперь ей оставалось пройти метров двести, как говорил дежурный.

В катакомбах по-прежнему стояла немая тишина, но вдруг ока нарушилась какими-то шорохами и тихим чавканьем. Чьи-то ноги осторожно шлепали по густой грязи. Регина слышала это совершенно отчетливо и совсем рядом! Она вскочила и прижалась к стене. Маленький браунинг очутился в ее руке. Затаив дыхание, Регина стояла так минуту, другую. Оттуда из-за угла до нее совершенно явственно доносилось хриплое дыхание человека.

— Кто здесь? — негромко спросила Регина и выглянула из каменной ниши.

Рядом с собой, на расстоянии какого-нибудь метра, она увидела грязную, взлохмаченную голову и заросшее лицо с испуганными глазами. Регина отпрянула назад, так же как и это страшное существо, голова которого снова исчезла в канализационной трубе.

— Кто здесь? — напряженным шепотом спросила снова Регина.

— Не все ли равно кто, — хрипло ответил человек и выполз из своего убежища. Услышав женский голос, он понял, что ему не угрожает опасность.

Человек был действительно страшен. Даже в полумраке колодца бросался в глаза желто-землистый цвет его кожи — не только лица, но и худого тела, которое едва прикрывала истлевшая одежда. На голове человека было напялено нечто совершенно непонятное. Ноги, замотанные тряпьем и завязанные кусками веревок, казались огромными, бесформенными обрубками. В руках человек держал деревянные колодки, на какие опираются безногие, перетаскивая свое тело по улицам.

Все это — и мертвый цвет кожи, и дряблые мешки под глазами, и впалые, заросшие грязными клочьями щеки — говорило, что человек неделями, может быть месяцами, живет здесь без воздуха и света. Он молча смотрел на Регину, и вдруг что-то в его лице показалось ей очень знакомым — как там, наверху, когда она подошла к развалинам кирпичного дома.

— Ты не узнаёшь меня, Регина? — проговорил человек после недолгого молчания. — Это ведь я, Натан…

Он говорил бесстрастно и вяло, так же вяло протянул грязную, худую руку. Регина инстинктивно попятилась. Даже здесь, среди нечистот, она ни за что не прикоснулась бы к этому существу, назвавшемуся ее братом. Натан понял состояние сестры…

— Ты права, это не нужно… Поцелуи здесь не доставляют удовольствия.

— Натан?! Откуда ты?.. Ты жив! Боже мой!.. Каким ты стал… Подожди! — Регине показалось, что брат снова протягивает ей руки. Только показалось. — Ну говори же, говори, что с тобой было…

— Давай сядем, — сказал Натан. — Мне трудно долго стоять на ногах. Я отвык. — Он оперся на колодки и присел на выступ канализационной трубы. — По моим расчетам, я живу здесь больше года, — сказал он, — с тех пор, как бежал из Треблинки. Ты знаешь, что это — Треблинка?

— Да, знаю. К сожалению, мы узнали о ней слишком поздно, — сказала Регина.

— А если бы раньше?

— Тогда бы восстали раньше.

— Я не мог прийти раньше. Меня послал Комка из лагеря… Но мы опоздали: здесь нам сказали, что восстание кончилось неделю назад и в гетто никого не осталось… Нам больше некого было предупреждать. В Варшаве не осталось живых евреев, а Комка сказал — предупредишь и потом действуй как знаешь… Вот мы и остались здесь вместе с Соломоном Дворчиком. Комка послал его следом за мной…

Натан говорил так, словно Регина знала его знакомых по лагерю. Слова он произносил невнятно, бормотал что-то себе под нос порой так тихо, что Регина не могла разобрать слов. Казалось, что брат говорит сам с собой.

— О ком ты говоришь, Натан? Кто такой Дворчик?

— Дворчика ты должна знать. Он жил на Маршалковской, держал ломбард. А инженер Комка остался там, в лагере… С Соломоном Дворчиком мы и живем здесь. Иногда выходим сюда подышать свежим воздухом. Соломон должен скоро прийти. Ты не пугайся его. Дворчик сошел с ума, но кое-что понимает.

Регина с ужасом глядела на брата. Жить здесь вместе с сумасшедшим и считать зловонную клоаку вместилищем свежего воздуха!

— Сюда… дышать воздухом?! Но ведь здесь нет воздуха!

— Я задыхаюсь…

— Почему? Здесь воздух и свет. Не то что в нашей норе. Правда, там безопаснее…

— Но что вы едите?

Натан не успел ответить. Снова послышалось чавканье, Регина насторожилась.

— Это Дворчик, — сказал Натан. — Надоело, видно, сидеть одному. Я говорю тебе, что он кое-что понимает…

Из трубы выполз на четвереньках человек еще более страшный, чем Натан. Сначала показалась его конусообразная лысина, обрамленная кольцом прилипших к черепу волос. За лысиной на тонкой шее тянулось высохшее человеческое тело. Лица Дворчика не было видно. Стоя на четвереньках, он поднял вверх голову, огляделся и, обнаружив незнакомую женщину, поспешно спрятал за спину консервную банку, которую держал в руках. Безумные глаза его расширились, он собрался нырнуть обратно в трубу. Натан остановил его:

— Не бойся, Соломон, это моя сестра. Иди посиди с нами.

Слова Натана успокоили сумасшедшего.

— Сестра? — забормотал он. — Сестры тоже горят… Все горит. Только алмазы не боятся пламени. Смотрите, как они горят на солнце!.. И не сгорают. Не то что люди… Твоей сестре, Натан, я думаю, можно показать мои сокровища. Пусть смотрит!.. Ты знаешь, женщина, что такое карат?.. Им измеряют вес камней. Карат неизменен и вечен, как сам алмаз… На востоке есть дерево, женщина, у которого косточка зрелого плода подобна гире ювелирных весов. Ты не найдешь в мире двух косточек разного веса. Это «каратина силиква» — дерево ювелиров. Бог создал его для нас, и мы называем каратом вес семени, скрытого в плодах его. Смотри, женщина!..

Дворчик подполз к Регине и протянул консервную банку. На дне ее лежали куски сплавленного темного стекла.

— Ты видишь, как они сияют на солнце! — Сумасшедший присел на корточки, длинными, тонкими пальцами вытащил из банки стекло и поднес его к своим близоруким глазам. Он подставлял кусок стекла лучам невидимого солнца и наслаждался воображаемым сиянием камня.

— Сегодня я щедр, — продолжал Дворчик. — Любуйтесь игрой моего бриллианта! Завидуйте!.. В мире нет второго такого камня. Знаменитый «Куллинан» весил три тысячи каратов, а мой — семь тысяч! Чем больше каратов, тем камни дороже. Не то что люди. Люди дотла сгорают на кострах одинаково, что один, что семь тысяч… Человек не алмаз, даже не алмазная пыль… Человек — только запах горелого мяса. А алмаз, смотри сюда, женщина, я погружаю его в сосуд с прозрачной водой — и он исчезает в ней, потому что сам чище родниковой воды. Смотри!..

Старик опустил стекло в банку и снова достал, торжествуя и радуясь. Он держал его над головой тремя сухими и длинными узловатыми пальцами, по которым стекала грязь.

Регина не произнесла ни одного слова с тех пор, как появился Дворчик. Ошеломленная и подавленная, она вдруг порывисто поднялась.

— Натан, пойдем отсюда, пойдем! — Забыв обо всем, она тянула брата за истлевшие его лохмотья. — Пойдем!

— Куда?

— В город. Там снова восстание. Варшава почти свободна. Вставай!..

Натан не двигался. Теперь он понял, что означал шум наверху. Позавчера так грохотало, что дрожала земля, и Дворчик беспокойно метался в норе… Теперь понятно, почему в эти дни им не приносили пищу. Людям наверху не до них… Восстание. Это хорошо! Но выходить на поверхность рано.

— Нет, Регина, пока я никуда не пойду, — сказал он.

— Но когда же? Разве ты перестал ненавидеть немцев?

— Не перестал… Но я хочу, чтобы меня оставили в покое, хотя бы здесь. Я хочу выжить во что бы то ни стало.

— Но разве можно здесь жить!.. Даже этот сумасшедший старик счастливее тебя, Натан. Он хотя бы не понимает. Но ты!..

— Теперь осталось немного, — говорил Натан, почти не слушая сестру. — Говорят, русские подходят к Варшаве… Нам приносят сюда не только еду, иногда сообщают и новости… Если бы не было восстания, нам продолжали бы приносить пищу. Какая мне польза, что там, наверху, восстание…

— Но мы хотим помочь русским! — воскликнула Регина.

— Нет, нет, отсюда я никуда не уйду! Я столько пережил, что не могу рисковать. В семье Ройзманов я остался последним. Ты не в счет, ты женщина. Но на мне может кончиться род Ройзманов. Я его единственный продолжатель. Могу ли я рисковать? Нет, Регина, пусть никто не мешает мне… Я уже тут привык. Здесь не так уж плохо, как кажется на первый взгляд.

Там, в лагере, Натан уверял себя и других, что ему нужно жить, чтобы мстить. Точно так же говорил Комка. Теперь Натан уверился в другом — ему надо выжить, чтобы сохранить племя Ройзманов.

— Натан! — Голос Регины стал резким. — Ты просто трусишь… Пойдем, я заклинаю тебя, пойдем!.. Не позорь памяти матери…

Безумный Дворчик громко захохотал. Натан остановил его и сестру:

— Тише, нас могут услышать!

Дворчик, прикрыв ладонью рот, озирался по сторонам. Схватив свои колодки, приспособленные из дверных ручек, он шмыгнул в трубу. Безумный походил на большую прыгающую лягушку.

А Натан все сидел, прислонившись спиной к грифельно-серым камням. Слова Регины его не трогали. Много она понимает в жизни. Очутись она на его месте, давно бы попала в душегубку. От нее не осталось бы даже пепла. А он жив…

— Нет, — упрямо повторил Натан, — я остаюсь. В наше время надо суметь выжить. Здесь меня не почуют даже овчарки. Здесь все одинаково пахнет. Я лишился всего, даже собственного запаха. Осталась у меня только жизнь, и я сберегу ее. Поняла?

— Клопы тоже берегут жизнь, когда забиваются в глухие щели.

— Это я уже слышал… Так говорил Залкинд. Он тоже бежал в Варшаву из лагеря.

— Залкинд?.. Ты знаешь Залкинда? — удивилась Регина. — Ведь это он поднял восстание в гетто. Бежал не к семье, а в гетто. Семья у него осталась в России.

— А где же он сейчас? Комка велел сказать ему, что он, Залкинд, был прав. Но по-моему — нет. Не все ли равно, где погибли евреи — в гетто или в Треблинке. А я вот жив…

— Ты?.. Жив… Нет!.. Живы остались те, кто восстал в лагере, они спаслись сами и спасли других. В прошлом году в Треблинке было восстание. После него немцы перестали истреблять евреев в Треблинке.

— Восстание?.. Значит, оно было после меня. Это, конечно, работа Комки. Но для меня все это не имеет значения…

Регина вдруг поняла, что Натан уже не брат ей, а далекий, совершенно чужой человек.

— Лучше бы тебе умереть, Натан! — жестко сказала она. — Прощай!

Регина перешагнула через грязную лужу и пошла вперед. Своды здесь были высокие, и она шла, почти не сгибаясь. Вскоре ее вновь поглотила непроглядная тьма. Но едва Регина прошла сотню ярдов, как услышала, что кто-то догоняет ее.

— Регина, подожди, — услышала она задыхающийся голос Натана.

Регина остановилась и включила фонарь. Натан приближался, опираясь обеими руками о стену. Он перебирал ими торопливо, точно ощупывал камни.

— Ты куда идешь? — спросил он, едва переводя дыхание.

— В Старое Място.

— Там уже нет немцев?

— Нет.

— Значит, там можно выходить из колодца. Я целый год не видел ночного неба. Что, если мне в самом деле ненадолго выйти ночью…

Регина не ответила. Она погасила фонарь и пошла дальше. Некоторое время она слышала, что Натан брел за ней. Потом он отстал. Мрак и тишина склепа окружили Регину Моздживицкую, курьера главного штаба Армии Крайовой.

Люк колодца был приоткрыт, и там стоял часовой. Вероятно, давно наступила ночь. Регина не могла разглядеть лица часового.

— Немедленно доставьте меня к полковнику Вахновскому, — оказала она. — У меня срочный приказ из штаба.

Тихим свистом часовой подозвал кого-то еще.

— Пойдемте, — сказал человек, вышедший из развалин.

В отсветах недалекого пожара Регина узнала площадь Красинского. Здесь, в бывшем немецком госпитале, расположился районный штаб обороны, которую возглавлял полковник Вахновский.

Полковник прочитал распоряжение штаба. Генерал Бур приказывал защитникам старого города расширить свои позиции, занять хотя бы временно район гетто, чтобы штаб мог завтра же перебазироваться с фабрики Кемлера в Старое Място.

Вылазку провели той же ночью. На следующий день генерал Бур со своим штабом переселился в старую часть города. Район Воля заняли немцы.

2

Прошло около трех недель с тех пор, как генерал Бур перенес свой штаб с фабрики Кемлера в Старое Място. Проливные тяжелые дожди первых дней восстания сменились безветренной и сухой погодой. Руины дышали зноем, и термометр нередко показывал за пятьдесят градусов Цельсия.

Раскаленное небо было затянуто жарким маревом, и сквозь мутную пелену солнце казалось оранжевым шаром. Из колодцев-дворов, из расщелин средневековых улиц старого города не всегда можно было разобрать — наплывают ли в небе палевые облака или поднимаются кверху дымы пожарищ.

Город горел, и над ним днем и ночью стояла сизая пелена прогорклого дыма, как во время большого лесного пожара. В этом кромешном аду, в неумолкаемом грохоте взрывов и падающих стен, в беспрерывной пальбе и завывании пикирующих «штукасов» казалось, что город давным-давно должен был сгореть, превратиться в пепел. Но огонь находил себе все новую пищу, а гасить его было нечем. Трубы водопровода оставались сухими, как пересохшие в лихорадке рты.

Восстание, которое в самом его начале казалось таким успешным, вскоре застопорилось… Еще не овладев полностью городом, солдаты-повстанцы были обескуражены приказом главнокомандующего — перейти к обороне.

Немецкий комендант Варшавы генерал войск СС Эрих фон Бах-Зелевский тоже немало удивился, когда ему сообщили, что повстанцы без видимых причин умерили свою активность. Еще накануне генерал метался по кабинету, удрученный свалившейся на него бедой. Фюрер лично приказал ему любыми средствами подавить восстание, подавить в двадцать четыре часа. А генерал-губернатор оккупированной Польши доктор Ганс Франк каждые полчаса одолевал его из Кракова телефонными звонками и требовал сообщать обстановку. Фон Бах отчетливо представлял себе его клинообразное, мрачно-сосредоточенное лицо — широкий лоб и узенький подбородок. И еще — солнечные очки на глазах, выпуклые, черные и большие, похожие на наушники телефонных трубок… Но что мог сообщить ему Эрих фон Бах-Зелевский, когда сам черт не мог разобраться в том, что происходит! Где взять войска для подавления варшавского мятежа? Как назло, вокруг города не оказалось воинских частей. Будто бы кто-то нарочно отвел их отсюда перед восстанием…

Генерал фон Бах-Зелевский не был новичком в подавлении всевозможных бунтов и волнений. Он долгое время руководил полицией в тылах армейской группировки «Центр». Тогда ему пришлось поработать в незамиренных советских областях и районах… Потом генерал выдвинулся по службе — стал руководить эсэсовскими войсками, которые вели борьбу с партизанами в тылах всего Восточного фронта. Теперь варшавская неприятность грозила испортить карьеру генерала фон Баха-Зелевского.

Карл Вилямцек тоже не на шутку перепугался, когда в тот злополучный день со всех сторон начали палить и пули жужжали над головой, как шмели в знойное лето Карл растерялся не меньше своего шефа генерала фон Баха-Зелевского, у которого Вилямцек служил последние месяцы денщиком. Генерал приказал немедленно покидать город. Под прикрытием полицейского взвода и нескольких танков генерал перебрался в загородную виллу, где до этого помещался какой-то тыловой штаб.

Из Варшавы генерал Бах выехал в танке, но Вилямцек не такая персона, чтобы его прикрывали броней. Вместе с другими солдатами он отступал на своих двоих, и ему пришлось-таки по дороге изрядно покланяться летящим пулям! Из спокойного тылового города Варшава превратилась вдруг в передний край. За всю войну Валямцек не испытывал такого страха.

А генерал Бах-Зелевский, как только миновала опасность, снова принял самоуверенный вид и начал выяснять обстановку. Но обстановка оставалась неясной в продолжение нескольких дней.

Генерал-полковник Гудериан, новый начальник генерального штаба, обещал прислать подкрепление. Но сначала надо остановить русских. Наступление советских войск тревожило Гудериана больше всего. В начале августа русские наконец выдохлись. Их удалось задержать на подступах к Варшаве — теперь можно было заняться повстанцами.

Пятого августа доктор Франк мог наконец послать обнадеживающую телеграмму в Берлин. Он умел, доктор Франк, мстить не только людям, но и городам и странам.

«Город Варшава, — писал он, — в большей части объят пламенем. Сожжение домов является самым верным средством, чтобы отнять у повстанцев убежища. После этого восстания и его ликвидации Варшава будет передана заслуженной судьбе своего полного уничтожения».

Уничтожение города уже началось. Его уничтожали, как гетто, — систематически, дом за домом. Жгли и взрывали. Однако повстанцы сопротивлялись с невиданной яростью. Они покидали дома, объятые пламенем, но, как только пожар затихал, возвращались обратно в развалины.

Когда обнаружилось что повстанцы перешли к обороне, генерал облегченно вздохнул, теперь ликвидация мятежа — дело времени. Лишь бы русские не начали наступать снова… Но генерал Гудериан заверил — на фронт брошены все резервы, подтянуты свежие танковые части, соединения пехоты, усилена авиация. Русским потребуется немало времени, чтобы привести в порядок свои войска, обескровленные после такого большого и длительного наступления. Пока они соберутся с силами, восстание в Варшаве будет подавлено.

Германские штурмовые войска разрубали Варшаву на части, изолировали отдельные узлы сопротивления и уничтожали их один за другим. 8 августа они заняли район Воля, а вскоре отрезали Старое Място от остального города — врезались клином до самой Вислы. Теперь бои шли на Гжибовской улице. Немецкие части захватили мост Понятовского, атаковали Маршалковскую, Крулевску, Вспульну…

Германское командование стягивало резервные войска к Варшаве. Для штурма разрозненных узлов сопротивления на ближайших аэродромах стояли группы пикирующих бомбардировщиков — знаменитые «штукасы», которые в начале войны штурмовали Лондон. Теперь «штукасы» с утра и до ночи висели над Варшавой и сбрасывали тысячи бомб на городские кварталы.

Против варшавских повстанцев направили тяжелую осадную артиллерию. На закрытых позициях стояли батареи трехсотвосьмидесятимиллиметровых орудий, из которых тоже в начале войны через Ла-Манш обстреливали английское побережье. Вскоре подвезли еще более мощные орудия на рельсовых установках. Фельдмаршал Манштейн применял их для осады Севастополя. Снаряды, ростом в сажень и каждый в полторы тонны весом, падали на мятежный город. Дома разваливались сверху донизу, будто сделанные из сырой глины.

В течение первых трех дней осады Старого Мяста из тысячи домов было разрушено и сгорело больше семисот зданий…

3

И все же, вопреки всему, город сопротивлялся.

Защитники варшавских баррикад дрались с фанатическим упорством людей, для которых жизнь в кабале и неволе страшнее смерти. Им говорили из Лондона — держитесь. Надо продержаться еще совсем немного… Скоро русские опять начнут наступление, и тогда придет час избавления. Держитесь! Осталось всего несколько дней!.. И люди верили, сражались до последнего патрона, до последнего защитника баррикад.

А наступление советских армий все не начиналось. Но можно ли требовать невозможного? За пять недель наступления, которое началось в третью годовщину войны, советские пехотинцы, артиллеристы, танкисты прошли от Витебска до Минска-Мозовецкого, если измерять по прямой, шестьсот шестьдесят километров. Но солдаты не шли по прямой, их пути-дороги были куда длиннее. И они не просто шагали, они дрались. Двадцать пять германских дивизий, входивших в армейскую группировку «Центр», прекратили свое существование. Они были разгромлены или окружены советскими частями в этих боях. Но разве нет предела напряжению человеческих сил? К концу июля темпы наступления советских войск начали замедляться.

Генерал-лейтенант фон Типпельскирх, командовавший четвертой немецкой армией, разгромленной в тех боях, позже написал в своем дневнике:

«Когда армии Рокоссовского, казалось, неудержимо продвигались к польской столице, польское подпольное движение сочло, что час восстания пробил. Не обошлось, конечно, и без подстрекательства со стороны англичан… Восстание вспыхнуло 1 августа, когда сила русского удара уже иссякла и русские отказались от намерения овладеть польской столицей с хода…»

И в тот момент, когда советские солдаты приостановились, чтобы снова набраться сил, политиканы из эмигрантского правительства в Лондоне и Варшаве распространили подлый и ядовитый слушок — русские не хотят брать Варшаву… Это была такая же грязная клевета, как и затеянная полтора года назад катынская провокация.

Защитники варшавских баррикад в короткие минуты затишья прислушивались — не идет ли помощь с востока, не слышно ли далекого гула орудий. Но там, за Вислой, ничего не было слышно… Помощь не шла. Неужели и в самом деле, думалось людям, русские бросили Варшаву на произвол судьбы… Из Лондона подогревали такие сомнения.

Лондонская радиостанция «Свит» повторяла и повторяла главное, ради чего начали восстание: «Во главе польского государства в Варшаве стоит правительство, сформированное должным образом и согласно закону… Только оно является единственной властью в границах Польской республики…»

«Молим о помощи Варшаве тех, кто является ее должниками… Бросаем на чашу истории кровь, пролитую на улицах Варшавы… С помощью или без помощи, поддержанная или одинокая, столица завершит борьбу за освобождение и независимость. Да благословит бог Варшаву!»

Тадеуш Комаровский, он же таинственный генерал Бур, слушал эту передачу в старом городе. Командующий только что вернулся с переднего края. Передний край проходил недалеко — в нескольких сотнях ярдов от штаба. Но здесь, в глубоких подвалах штаба, существовал иной мирок. Словно не было того ада, который царил на поверхности в Старом Мясте. В подвалах было тихо и безопасно. Даже уютно. Ковры, устилавшие бетонный пол, и картины на стенах сопи вали видимость комфорта.

Генерал Бур решил, что штаб безопаснее всего располагать ближе к германским позициям. Немецкие летчики и артиллеристы боятся поразить свои войска и предпочитают бросать снаряды и бомбы подальше от переднего края. А пулеметный огонь и снаряды небольшого калибра не опасны в глубоких подвалах.

Но так же, как и в начале восстания, Бур-Комаровский не мог повлиять на события. Он уповал только на бога, как те женщины, что молились во дворе госпиталя о ниспослании победы. Бур видел их, когда спускался в подвал. Ему запомнились строгие лица коленопреклоненных женщин, горящие свечи и обломок каменного распятия, которое возвышалось, точно алтарь, посреди тесного дворика…

«Да благословит бог Варшаву!» — прошептал командующий, повторяя слова радиопередачи.

Он находился в тяжелом раздумье. Вот уже месяц, как восстала Варшава… Старый город, созданный трудом многих поколений, лежал в руинах. Из семи тысяч солдат Армии Крайовой, защищавших этот район, здесь едва ли осталось полторы тысячи, включая раненых. Связь прервана. Старое Място изолировано от всего города. Даже адъютант Моздживицкий остался в центральном секторе. Бур отправил его к Монтеру в тот день, когда перешли с фабрики Кемлера в Старое Място. Обратно Моздживицкий уже не смог вернуться — немцы узким клином прорвались к Висле.

Генерал Бур втайне остался доволен этим обстоятельством — пани Регина Моздживицкая, эта женщина с зелеными глазами и тициановскими волосами, которая так его волновала, теперь была предоставлена только себе, Регина постоянно находилась при штабе. Оказалось, что пани Моздживицкая знает радиодело, когда-то была радисткой. Бур распорядился перевести ее из связных на радиостанцию. Но эта женщина по-прежнему оставалась для него недоступной. Вот и сейчас она только на минуту вошла к командующему, положила шифрограмму и тотчас исчезла.

Генерал Бур прочитал шифровку и удивленно приподнял брови. Радиограмма поступила из Лондона. Лондонский радист передавал просьбу полковника Монтера — немедленно открыть все канализационные колодцы в старом городе. Под землей в канализационных трубах много часов бродят его связные и не могут выйти на поверхность.

Нелепо! У главнокомандующего Армией Крайовой нет иной связи с частями, как только через Лондон… А штаб Монтера расположен всего в двух километрах от старого города.

Колодцы открыли, и через час-полтора к Буру явились посыльные Монтера. Они доставили кое-какое оружие, а девушка-курьер передала донесение полковника. Наконец-то восстановилась связь! Все это было как нельзя кстати. Сопротивление в старом городе постепенно ослабевало — может быть, удастся выдержать еще несколько часов. Пока не поздно, надо перебраться в центр города, к полковнику Монтеру.

Ночью 27 августа главный штаб генерала Бура покинул старый город и перед утром прибыл в расположение командного пункта Монтера. Переход удалось провести втайне от жителей, которые бежали сюда, в Старое Място, со всего города.

Через несколько дней начали эвакуировать рядовых солдат Армии Крайовой. Весть об этом распространилась мгновенно среди обитателей руин и подвалов. Люди вдруг поняли, что солдаты их покидают на растерзание разъяренным эсэсовцам. Среди беженцев, которых в Старом Мясте насчитывалось более двухсот тысяч, поднялась паника. Истерические крики, вопли женщин привлекли внимание немцев. Начался жестокий обстрел всех кварталов.

В ту ночь пришлось отказаться от эвакуации.

Прошло еще несколько дней борьбы. И вот снова глубокой ночью, но уже в полной тайне от немцев, а еще больше от жителей старого города, солдат увели к колодцам, и они один за другим исчезали в темных провалах, погружаясь по пояс в смрадную журчащую жижу.

Всю ночь продолжалась эвакуация. Одна за другой безлюдели баррикады. К рассвету, когда первые из ушедших солдат поднимались на поверхность в центре Варшавы, в старом городе исчезали в колодцах подземных туннелей последние защитники баррикад.

Вот под землей исчез самый последний солдат и над его головой захлопнулся круглый железный люк. Эвакуацию удалось сохранить в тайне.

Только два человека, преодолевая течение, брели следом за цепочкой солдат. Это были Дворчик и Натан Ройзман. Привлеченные подозрительным шумом в колодцах у площади Красинского, они разгадали тайну солдат. Где-то впереди них мерцала тусклая синяя лампа. Иногда, когда туннель поворачивал в сторону, синий свет исчезал, и тогда эти двое торопились быстрее преодолеть мутный поток. Потом синяя точка появлялась снова…

Натан шел впереди. Дворчик сзади. Безумному ювелиру трудно было идти — в руке он держал все ту же консервную банку с темными слитками переплавленного в пожаре стекла. Только одной рукой мог он опираться о скользкие стены… Теперь поток доходил до груди, он того и гляди мог сбить с ног. Вдруг позади Натана раздался всплеск и дикий, жалобный крик. Крик оборвался так же внезапно. Натан оглянулся. Окликнул Дворчика и не получил ответа. Вероятно, поток сбил и увлек его назад. Натан не стал останавливаться — он боялся отстать от последнего солдата, который брел впереди за синей, мертвенно-бледной сигнальной лампой…

4

Самолеты шли ровным строем. Они шли высоко-высоко в небе. Их было много, вероятно около сотни «летающих крепостей», и люди с надеждой глядели на них из развалин. Все будто посходили с ума, когда разнеслась весть о приближении английских самолетов. Солдаты подкидывали шапки, неистово кричали, размахивали руками и как будто совсем забыли о подстерегавшей их опасности. Жители тоже повылезли из подвалов и толпились на улицах, запрокинув головы к небу. Вот она, долгожданная помощь!..

Немецкие зенитки надрывались в отрывистом тявканье, но «летающие крепости» шли так высоко, что снаряды до них не долетали. Все небо стало рябым от белых хлопьев разрывов. Гул моторов все нарастал, он прорвался сквозь грохот уличных битв, и казалось, что даже развалины вибрируют от этого могучего гула.

В штабе Армии Крайовой о самолетах узнали накануне. Ровно в девять часов вечера радиостанция «Свит» передавала мазурку. Чей-то приятный голос пел: «Еще жива мазурка ночью…» Это означало: «Самолеты прилетят на рассвете».

На рассвете их не было. Утром радио передало, тоже шифром, — самолеты появятся над Варшавой в полдень. Сто «летающих крепостей» сбросят груз в кварталы, занятые повстанцами.

И вот они гудят, плывут высоко в небе с запада на восток, плывут безукоризненным строем, как на воздушном параде. Наконец-то дождались!.. Стась Родович примостился на груде битого кирпича и не сводит глаз с самолетов. Рядом с ним Янек Касцевич. Он стоит в траншее, которая пересекает улицу. Снаружи видна только голова. Янек раструбом приложил к глазам обе ладони и тоже уставился в небо. В траншее собрались и остальные солдаты из отделения хорунжего Грубницкого. Их осталось совсем немного — всего шесть человек, а было двадцать, когда начинали восстание. Самые тяжелые потери понесли в старом городе. Погиб и хорунжий Трубницкий. Ему так и не удалось захватить угловой дом на площади Корцели: англичане не сбросили пулеметов, как обещал генерал Бур. В память хорунжего солдаты по-прежнему считают себя отделением Трубницкого, хотя теперь командует им Стась Родович. Видимо, о тон злополучной площади подумал Стась, когда сказал:

— Уж теперь-то нам наверняка дадут пулеметы, как ты думаешь, Янек? С пулеметами мы смогли бы взять тот дом на площади…

Янек первый заметил, как от самолетов начали отделяться черные комочки и распускаться куполами парашютов. Поэтому он не ответил Стасю.

— Смотрите, смотрите! — воскликнул он. — Бросают грузы!..

Восторженные крики доносились со всех сторон. Небо покрылось пятнами парашютов, такими же желтыми, как разрывы зенитных снарядов. И вдруг крики радости начали стихать.

— Не кажется тебе, Янек, что они слишком высоко сбрасывают? — спросил Родович. — Ветром парашюты может отнести к немцам.

Все, кто был на улицах и баррикадах, с тревогой подумали о том же. Десятки парашютов медленно приближались к земле, и легкий ветер относил их в сторону. А некоторые вообще опускались где-то за городом. Наступило тягостное молчание… Долгожданные грузы упали в кварталы, занятые немцами…

Последнее время повстанцы сменялись на баррикадах каждые сутки. Через день солдаты уходили «в тыл», расположенный в соседнем подвале. Но отдыхать здесь тоже не удавалось. То поднимали всех тушить новый пожар, то возвращали до срока на баррикады отбивать очередную атаку карателей.

В тот день, когда так неудачно были сброшены грузы с «летающих крепостей», отделение Трубницкого находилось «в тылу». Понурые, мрачные солдаты вернулись в подвал и молча уселись в своем углу. Пан Годжий, самый старший среди солдат, первым нарушил молчание.

— А может, летчики побоялись спуститься к нам ниже, — сказал он своим надтреснутым голосом. Пан Годжий так и остался в отделении, после того как в его квартире солдаты хорунжего Трубницкого оборудовали свою позицию. — Если так, я исключаю их из числа своих союзников.

— Может быть, на их место пригласите русских? — ядовито спросил второй солдат, Мариан Новицкий. Он был старым, так сказать, кадровым солдатом Армии Крайовой. Мариан вступил в подполье еще в сорок втором году. Все считали его заядлым «лондонцем».

— Почему бы и нет? Русские снова перешли в наступление. Слышишь, как грохочут их пушки?.. Говорят, они подошли к Висле, захватили всю Прагу[26]…

— Вот если бы они подбросили нам оружия, — раздумчиво сказал еще один солдат.

— Как бы не так! Держи карман шире! Если англичане не смогли сбросить…

Чуть ли не в тот же вечер Мариану пришлось изменить скептическое отношение к русским. Среди ночи на улицах вспыхнули сигнальные огни. Советские легкомоторные аэропланы, которые немцы называли «кафе-мюле» — кофейные мельницы, появились над городом. Они спускались так низко, что едва не задевали крыльями обгоревшие стены домов. В течение ночи советские летчики набросали изрядное количество грузов — около трехсот тонн.

Отделение хорунжего Трубницкого держало оборону на баррикадах в районе Саксонского парка и не могло принимать участия в сборе грузов, падавших с неба из темноты. Всюду только и говорили что о советских парнях, которые, рискуя головой, чуть ли не из рук в руки передавали драгоценные грузы.

Утром, когда солдаты сменились и пришли в свой «глубокий тыл», они присели послушать радио. Говорил «Свит». Как всегда, сначала передавали информацию о варшавском восстании.

«Теперь, когда советские войска находятся в Праге, — читал диктор, — мы опасаемся, как бы английское общественное мнение не пришло к такому заключению, что советские войска несут освобождение Варшаве…»

Потом, как бы мимоходом, диктор сказал о ночных полетах советских аэропланов:

«Вчера русские сбросили небольшое количество продовольствия и вооружения в пригородах Варшавы. Это первая попытка со стороны русских».

Солдаты ждали, что, может быть, скажут что-нибудь еще, но радиостанция закончила утреннюю передачу.

— То есть как же это так?… Небольшое количество продовольствия… — недоуменно сказал пан Годжий… Он слегка постучал костяшкой указательного пальца по аппарату, словно не веря, что передача окончена. — Мариан, что ты скажешь по этому поводу?

— Не знаю, — сердито ответил Новицкий.

— А мне кажется, что здесь происходит какая-то грязная игра, — вмешался в разговор Янек Касцевич. — Мне сдается, что наше уважаемое эмигрантское правительство в Лондоне не желает сообщать о русской помощи.

— Ну вот, ты всегда готов подозревать, — возразил Стась. — Зачем это нужно скрывать?

— А зачем нужно было вчера сообщать, что американские летчики засыпали нас грузами с «летающих крепостей»? Ты разве не видел, что все это попало к немцам. В том-то и дело, что в Лондоне пытаются доказать, будто мы одни, без русских, можем добиться победы в Варшаве.

— Завел теперь свои большевистские разговоры! Слушать тошно! Шел бы ты лучше к своим людовцам, а нам комиссаров не нужно. Мы воюем… — Новицкий демонстративно отвернулся и стал укладываться спать.

— Разве я плохо воюю, пан Новицкий? — вспыхнув от обиды, спросил Янек. — Разве забыли вы, что, когда немцы напали на Польшу, обороной Варшавы руководили польские коммунисты. А правительство сразу метнулось за границу. Бросило Варшаву на произвол судьбы. Я не могу доверять такому правительству… И я вам скажу, пан Новицкий, что восстание затеяли второпях и не для того, чтобы воевать с Гитлером. Пан Миколайчик торопится захватить власть в столице Он ближе к немцам, чем к русским, к нашим союзникам.

— Ну, это уж слишком! — вскочил с тюфяка Новицкий.

Трудно сказать, чем закончилась бы назревавшая ссора, но здесь Стась Родович проявил власть командира. Он приказал всем укладываться. Нечего препираться и спорить — может, удастся часок отдохнуть. Вскоре солдаты, бесчувственные к грохоту, крикам и стонам, спали там, где свалил их сон. Но им недолго пришлось отдыхать, сигнал тревоги поднял всех на ноги.

— «Голиафы», «голиафы»! — донеслись тревожные голоса с улицы.

Это были маленькие тележки, похожие на танки, управляемые с помощью длинных электрических проводов. Когда солдаты выскочили из подвала, «голиафы» уже прошли добрую половину «ничейной» полосы. Каратели вытолкнули их из укрытий, и «голиафы» неповоротливыми черепахами ползли вдоль улицы, изрытой снарядами. Еще несколько минут, и ползающие снаряды уткнутся своими тупыми рыльцами в баррикады. Тогда беда! Полтонны взрывчатки, заложенном внутри «голиафа», разнесет все вокруг.

Но в том-то и была задача, чтобы не допустить «голиафы». Солдаты научились обезвреживать ползающие снаряды. Они называли это охотой за смертью. Граната, разорвавшаяся позади «голиафа», рвала провода, и стальная черепаха, напичканная взрывчаткой, застывала на месте. Надо было вырваться вперед, под пули, под огонь, подцепить «голиаф» металлическим тросом и тянуть его к себе через баррикаду.

Так повстанцы добывали себе боеприпасы.

Охота за смертью на этот раз прошла удачно. Янек ловко заарканил «голиаф», и они вместе с Марианом Новицким подали другой конец троса на баррикаду. Саперы, выпроводив всех из подвала, принялись потрошить «голиаф» — из его содержимого выйдет не одна сотня гранат «филиппинок».

Но эти незначительные, порой случайные победы — захваченный «голиаф», отбитая атака, удачная вылазка — уже не могли изменить безвыходного положения варшавских повстанцев. Ко всем бедам прибавился еще голод, не хватало воды, появились эпидемические болезни. И, как часто это бывает, рядом с отвагой, самоотверженным героизмом, стойкостью уживались подлость, лихоимство, предательство.

У водоразборных колонок, ставших редкостью в осажденной Варшаве, выстраивались длинные очереди с ведрами, бидонами, банками. Жители часами простаивали у колонок под угрозой обстрела. Иногда снаряды разрывались совсем близко, и тогда убитых и раненых уносили сестры милосердия, а очередь продолжала стоять. Правда, у расплодившихся в городе спекулянтов можно было купить полведра, полбанки, солдатскую флягу воды, но это стоило тысячи злотых…

Еще труднее было с продуктами, однако и их можно было купить у спекулянтов. Спекулянты торговали всем.

Советские войска, наступавшие вместе с польской национальной дивизией имени Тадеуша Костюшко, заняли Прагу и вышли на восточный берег Вислы, но дальше продвинуться не смогли. Их попытки форсировать с ходу широкую реку и ворваться в Варшаву не имели успеха. Немцы, покидая правобережье, взорвали за собой все мосты в черте города и закрепились ка левом берегу.

Теперь перед командованием Армии Крайовой возникла дилемма — переправлять ли повстанческую армию через Вислу к русским или сдаваться в плен к немцам. Впрочем, нет, такой дилеммы даже не существовало… У пана Янковского, представлявшего гражданскую власть лондонского правительства, у генерала Бура и, само собой разумеется, у британского политического советника, все еще выступавшего под видом летчика, бежавшего из германского плена, не было никаких сомнений — уж если так получилось, надо сдаваться немцам… Только немцам…

Когда представитель советского командования прибыл в штаб повстанцев, чтобы выяснить возможности для оказания им помощи, комендант Варшавского округа АК генерал Монтер (А. Крушель) даже в этот критический момент уклонился от обсуждения вопросов, касающихся координации действий Армии Крайовой и Красной Армии. «Основанием» для этого послужило лишь то, что советский представитель не имел полномочий для ведения политических переговоров.

Двадцать восьмого сентября начались переговоры с немцами. Польских парламентеров встретили на улице Железной и провели в уцелевший особнячок. С германской стороны в переговорах участвовали три старших офицера; польскую делегацию возглавлял полковник Монтер. Но первое совещание носило только предварительный характер. Полковника Монтера больше всего интересовали пропуска, которые он должен был получить для руководителей повстанческой армии. Они требовались для беспрепятственного прохода через немецкие позиции, окружавшие город.

Следующая встреча произошла на фабрике Бормана. Немецкие представители предложили одному из польских офицеров ознакомиться с германскими вооруженными силами, осадившими мятежную Варшаву. Пусть он убедится, что дальнейшее сопротивление бессмысленно…

Теперь переговоры вел полковник Вахновский, известный своими прогерманскими настроениями среди офицеров подпольной армии. Он и отправился осматривать немецкие позиции. Вахновский вернулся скорее, чем это можно было ожидать. Да, сопротивление бессмысленно, подтвердил он, нечего терять время…

Германский офицер сказал, что генерал фон Бах-Зелевский желает встретиться лично с генералом Буром. Это пожелание звучало приказом. Не дожидаясь ответа, офицер сказал:

— Завтра в десять утра машина будет ждать в условленном месте. Выданные нам пропуска вступают в силу с этого часа…

На другой день легковой автомобиль доставил генерала Бур-Комаровского в загородную виллу, где на время восстания обосновался фон Бах-Зелевский. Первыми атаковали генерала Бура немецкие фоторепортеры. Бур растерялся ведь переговоры, как условились, должны были проходить в тайне. Прикрывая лицо, польский командующий поднялся по лестнице. Его встретил пожилой немецкий унтер, который и проводил гостя к генералу Баху. «Могли бы поручить меня встретить человеку постарше чином», — пронеслось в голове Бура. Но денщик немецкого генерала исправно выполнил поручение. Он провел гостя в приемную и препоручил его адъютанту. Карла Вилямцека распирало любопытство — что же будет дальше, о чем станет говорить его генерал с этим узкоплечим поляком в штатской одежде. Но дверь захлопнулась, и Вилямцек возвратился назад к парадному входу.

Генерал Эрих фон Бах-Зелевский, самонадеянный прусский юнкер, с достоинством принял генерала Бура. В продолжение всего разговора он сохранял между собой и поляком дистанцию, которую не переходил сам и тем более не позволял нарушать своему собеседнику. Холодно и бесстрастно фон Бах отдал дань стойкости повстанцев и тут же сказал, что цели Армии Крайовой и германских вооруженных сил являются общими, их задачей должна быть борьба с русскими. Бур не стал возражать, но не выразил согласия с мнением немецкого генерала — слишком уж в лоб говорит он обо всем этом.

Заговорили об условиях капитуляции. Генерал Бур сказал:

— Мы бы желали получить права комбатантов[27] для всего личного состава моей-армии, для Армии Крайовой.

— Но о ком же еще может идти речь? — не понял фон Бах-Зелевский.

— На стороне варшавских повстанцев сражаются и другие части, которые по духу чужды идеям Армии Крайовой… Ну, например, Армия Людова… Я не заинтересован вести переговоры от ее имени. Коммунисты меня просто не интересуют…

— Но это должно интересовать нас, — возразил фон Бах. — Мы не можем допустить, чтобы солдаты перешли к русским… Кстати, в каком секторе сражаются солдаты Армии Людовой?

— В районе Жолибужа… Вот здесь, ближе к Висле, — генерал Бур показал на карте.

— В таком случае, — продолжал Бах-Зелевский, — вы должны предотвратить переход каких бы то ни было частей на ту сторону Вислы. И вообще вы обязаны следить за порядком после капитуляции.

— Но мы складываем оружие, у нас не будет для этого сил… Мы хотели бы капитулировать завтра… Зачем нести взаимные жертвы.

— Нет, — сухо и безапелляционно отрезал Бах-Зелевский, — боевые действия прекратятся второго октября утром, а до этого вы предпримете всё для того, чтобы не возникало эксцессов. Для несения полицейских функций мы оставим вам часть оружия.

— Слушаюсь!..

— Ну, а вы лично можете поместиться в соседней вилле, здесь неподалеку. Вам будет удобнее отсюда осуществлять капитуляцию…

Предательство совершилось… Генерал Бур покинул виллу и, укрываясь от наседавших на него фоторепортеров, юркнул в машину. Она доставила его к баррикадам со стороны немецких позиций.

5

Переговоры с немецким командованием генерал Бур приказал держать в Строгом секрете, как военную тайну. Поэтому естественно, что на объединенном совещании командиров Армии Крайовой и Армии Людовой оборонительного сектора Жолибужа даже не возникало и разговоров о капитуляции. Никто не представлял себе такого исхода. Все офицеры, будь то сторонники Миколайчика или Берута, пришли к единому мнению, что нужно переправляться за Вислу. Это был единственный выход: Жолибуж может продержаться еще день или два. На каждого солдата осталось по нескольку патронов, раненые лежат без медицинской помощи — нет медикаментов, а жители умирают от голода.

Совещание проходило в Жолибуже, в привисленском районе Варшавы, где части Армии Людовой держали самостоятельный участок обороны. Рядом с ними сражались солдаты Армии Крайовой, и командиры обеих армий частенько сходились на короткие совещания, особенно после того, как немцы отрезали Жолибуж от других районов, охваченных восстанием. Солдаты, да и многие офицеры были едины в том, что сейчас, когда внимание сосредоточено на борьбе с германскими карателями генерала фон Баха, надо отодвинуть в сторону, отложить все политические распри. Будет еще время поспорить… Так было и на этом последнем совещании, когда решалась судьба обороны Жолибужа.

Некоторые разногласия вызвала организационная сторона переправы. Одни предлагали начинать ее раньше, другие — позже, по вскоре и по этому поводу пришли к соглашению. Только один командир батальона из Армии Крайовой несколько колебался в окончательном решении, да и то лишь потому, что не имел согласия полковника Монтера. Но связаться с главным штабом было не так просто. Понадобится по меньшей мере несколько часов для того, чтобы курьер подземными ходами добрался до штаба. Столько же времени нужно, чтобы вернуться обратно. А решать надо незамедлительно. Командир батальона согласился с мнением остальных офицеров.

На совещании приняли план, который предложил полковник Станявский из Армии Людовой. Эвакуация начнется ночью с субботы на воскресенье, а на случай, если немцы станут освещать Вислу ракетами или если переправа затянется до рассвета, решили установить вдоль берега дымовую завесу. Сначала эвакуируют раненых, а затем переправят за Вислу боевые отряды. С отрядами уйдет и часть населения.

Офицеры разошлись по своим участкам готовиться к переправе.

Хотя связь с главным штабом была затруднена, но командир батальона все же решил доложить полковнику Монтеру о принятом решении. Рослая девушка, одетая по-мужски, приняла донесение и исчезла в канализационном колодце.

После полудня линия обороны постепенно начала отодвигаться к берегу Вислы. Солдаты, предупрежденные об эвакуации, ждали только наступления темноты, чтобы начать переправу. Они заняли новую линию обороны. В районе крепости, господствующей над Вислой, немцы пытались усилить нажим, но их атаку решительно отбили.

Защитники Жолибужа дали знать и на ту сторону Вислы. Польские стрелки и артиллеристы из дивизии Тадеуша Костюшко были готовы, прикрыть огнем ночную переправу. По грубым подсчетам, должно было переправиться по меньшей мере около трех тысяч солдат, офицеров. А кроме того, раненые, женщины, дети… Никто не хотел оставаться у немцев.

Между тем девушка из корпуса связи, покинувшая Жолибуж, с невероятным трудом преодолела подземные лабиринты и на исходе дня доставила пакет дежурному главного штаба. Полковника Монтера в штабе не оказалось, и донесение прочитал его заместитель Вахновский. Он немедленно бросился к генералу Буру.

— Пан генерал, в Жолибуже непредвиденные затруднения, — взволнованно сказал он. — Части Армии Людовой намерены… — Вахновский запнулся — в комнате была пани Моздживицкая. Она передавала генералу Буру радиограмму из Лондона.

— Почему так стремительно, полковник?.. Что произошло в Жолибуже?

— Я должен вам доложить, пан генерал, но…

Вахновский кивнул на радистку, он не решался говорить при посторонних.

— Докладывайте… Пани Регина посвящена во все наши тайны. Она становится моей главной помощницей… — Бур многозначительно посмотрел на Регину — оценит ли она этот жест безграничного к ней доверия.

— Через полтора часа начнется переправа Армии Людовой, — сказал Вахновский. — Наш батальон тоже намерен перейти к русским. Немцы расценят это как нарушение договора о капитуляции…

Генерал Бур поднялся из-за стола. Он немного досадовал на себя за то, что разрешил пани Регине присутствовать при таком разговоре. Но теперь уж нечего было делать…

— Что можем мы предпринять? — спросил Бур. Потом родилось решение: — Немедленно пошлите в Жолибуж связного… Запретите эвакуацию… Прикажите силой оружия оставаться на месте.

Полковник Вахновский вежливо возразил командующему:

— Пан генерал, понадобится несколько часов, чтобы пройти к Жолибужу. За это время войска будут на том берегу Вислы.

— В таком случае… — Бур на мгновение задумался. — В таком случае немедленно отправляйтесь сами… У вас уже есть немецкий пропуск?

— Да, пан генерал, пропуска получены для всех.

— В таком случае берите охрану и немедленно отправляйтесь через германские позиции. Остановите войска любыми мерами. Прикажите всем сложить оружие. Капитуляцию мы начнем с Жолибужа… Пусть адъютант Моздживицкий выдаст пропуска и вашим людям… Там должны быть на предъявителя… Идите немедленно!

Регина отошла в сторону. Она слушала и не хотела верить своим ушам. Она впервые узнала о капитуляции. Этого не может быть! Чувство преклонения, с которым Регина относилась когда-то к генералу Буру, давно пошатнулось. Теперь оно рушилось окончательно.

Полковник Вахновский исчез за дверью, а генерал Бур все еще стоял перед столом и нервно крутил попавшийся под руку карандаш.

— Пан Тадеуш, — сказала Регина. Голос ее сорвался, и она повторила снова: — Пан Тадеуш, правильно я поняла, что все мы сдаемся немцам?.. Значит…

— Мы капитулируем, пани Регина. Это не то же самое, что сдаться в плен. Мы получаем права комбатантов и остаемся почти на равной ноге с противником…

— А те, кто не желает сдаваться, те могут продолжать борьбу?

Генерал Бур снисходительно улыбнулся. Он любовался женой адъютанта. Волнение определенно шло ей… Порозовевшие щеки, вздрагивающие тонкие ноздри и тициановские медно-красные волосы, рассыпавшиеся по плечам…

— У нас существует воинская дисциплина, — сказал он, — как в любой армии мира. Не может же солдат поступать так, как ему заблагорассудится… Но почему это вас так взволновало, пани Регина? Поверьте, я никогда вас не оставлю… Мне по-прежнему нужна будет радистка… Я уверен, что в Германии нам создадут приличные условия.

Регина подошла ближе, ее зеленые глаза сузились, пылающие щеки вдруг побелели. Сказала совсем тихо:

— А полковника Вахновского вы послали в Жолибуж для того, чтобы подчинить солдат своей дисциплине?..

— Да, конечно, за этим, пани Регина. Вы…

— Вы подлец и предатель, генерал Комаровский! — Регина с размаху ударила по щеке генерала Бура. — Можете меня расстрелять за нарушение дисциплины!

Регина быстро вышла из комнаты. Она еще не знала, что будет делать, но для нее было ясно одно — надо какими бы то ни было путями предупредить людей в Жолибуже.

Она поднялась по разбитой лестнице, траншеей перебежала улицу и остановилась. Куда же дальше?.. Надо пойти к Янеку!.. Конечно!.. Он ей поможет!

За время восстания Регина несколько раз встречалась с Янеком, но избегала с ним разговаривать. Она твердо решила вычеркнуть из памяти все, что произошло между ними в Испании. Но сейчас, когда ей понадобилась поддержка, она, оказывается, сразу подумала именно о нем, о капитане Фернандо… Ну и пусть… Янек поможет…

Подвалами и дворами Регина пробиралась в сторону Саксонского парка. Она знала, что именно там сражается отделение хорунжего Трубницкого. Янек как-то говорил ей об этом.

Она нашла Янека в подвале, который у солдат назывался «глубоким тылом». Немцы ослабили напор, и все, кто остался в отделении, могли спокойно отдыхать. Такого давно не было! Целый день их никто не тревожил.

Янек, обрадованный встречей, внимательно слушал Регину, и лицо его все больше хмурилось. Как бесконечно знакомо ей было его выражение! Оно всегда появлялось у Фернандо в момент опасности, когда приходилось туго в Испании.

— Так… так… — повторял он для самого себя, когда Регина рассказала обо всем, что назревало в Варшаве. Как подло! — вырвалось у Янека, — Надо немедленно идти в Жолибуж, — сказал он.

Янек отошел к товарищам…

— Не может быть!.. Это провокация!.. Откуда ты знаешь? — послышались возгласы солдат, которым Янек Касцевич рассказал страшную новость.

— Я предлагаю идти в Жолибуж, — сказал пан Годжий. — Если это так, нам всем надо уходить за Вислу, к русским… Но я должен сначала сходить за Карлой. Она здесь, недалеко…

— Имей в виду, придется идти катакомбами. Выдержит ли твоя жена?

— Но что же мне тогда делать? — растерянно воскликнул Годжий. — Не оставаться же у немцев…

Из всего отделения немедленно идти в Жолибуж отказался только один Новицкий. Он сказал, что не верит глупым побасенкам, но если все действительно окажется так, как говорят, Мариан Новицкий подчинится приказу.

Что касается Стася Родовича, то он сразу же стал на сторону Янека. Конечно, надо уходить к русским.

С паном Годжием условились, что его будут ждать перед канализационным колодцем за площадью. Минут пятнадцать подождут, но не больше.

Солдаты выбрались из подвала. Их было четверо, Регина пятая. Она тоже решила твердо уходить в Жолибуж. Но как мучительно долго придется ползти через канализационные трубы! Поспеют ли они прийти туда вовремя… Вдруг Регину осенила мысль: что, если… Она отозвала Янека.

— Неужели уже дошло до того, что немцы выдали нашим специальные пропуска?! — усомнился Янек.

— Да, это так. Полковник Вахновский пошел прямо через немецкие позиции.

— Тогда можно попробовать, — согласился Янек.

6

Вместо того чтобы идти к колодцу, все повернули к главному штабу. Регина оставила солдат и спустилась в подвал. Адъютант Моздживицкий был в приемной одни, мрачный и злой.

— Что ты наговорила генералу? — спросил он.

— Ничего особенного! Сказала то, что он заслужил, — ответила Регина.

— Ты всегда что-нибудь выкинешь. Я никогда не видел генерала Бура в такой ярости…

— Меня это не волнует… Скажи, у тебя есть пропуска?

— Какие? — осторожно спросил Моздживицкий.

— Пропуска через немецкие позиции, — нетерпеливо и раздраженно пояснила Регина.

— Да, они у меня… Генерал Бур приказал выписать пропуск и на твое имя…

— Почему же ты не сказал мне об этом раньше?

— Это пока военная тайна, Регина…

Регина ничем не выдавала своего удивления.

— Ты можешь сейчас выдать мне пропуск?

— Но капитуляция произойдет только послезавтра.

— Генерал приказал мне получить пропуск сегодня, — солгала она.

— Если так… — лейтенант Моздживицкий полез в стол. Перебрал несколько пропусков с эмблемой орла и свастики.

— Мне нужен еще пропуск на предъявителя, — сказала Регина.

— Генерал сам распоряжается такими пропусками.

— Но полковник Вахновский все-таки получил его у тебя…

— Нет, он его возвратил… Поехал один, сказал, что ему не нужна охрана.

— Среди немцев он чувствует себя спокойнее; чем здесь, — не удержалась Регина. — Дай мне тот пропуск, который возвратил Вахновский.

— Но…

— Послушай, — прервала его Регина. — Вероятно, я обращаюсь к тебе с последней просьбой… Мне нужен пропуск. Я ухожу в Жолибуж и оттуда за Вислу. Я не стану сдаваться немцам… Если хочешь, идем вместе с нами…

— Но я не могу этого сделать, Регина…

— Ну что ж, — вздохнула Регина, — тогда прощай…

— Послушай, — сказал Моздживицкий, — никто не будет знать, что ты еврейка. У тебя есть пропуск, и ты вместе со штабом…

— Нет, нет! Не говори мне об этом!.. Я лишь прошу тебя выполнить мою последнюю просьбу.

Все еще колеблясь, лейтенант Моздживицкий протянул Регине безымянный пропуск. За дверью раздался голос командующего:

— Лейтенант Моздживицкий!..

— Я здесь, пан генерал! — громко отозвался он. Регине сказал почти шепотом: — Подожди меня, не уходи… Я сейчас вернусь.

— Нет, прощай!.. Об этом никому не говори, — она указала на пропуска.

— Но, может быть…

— Пан Моздживицкий! — нетерпеливо звал генерал Бур.

— Подожди!.. — умоляюще прошептал Моздживицкий и скрылся за дверью.

Регина не могла и не хотела ждать. Через несколько минут она была среди солдат отделения Трубницкого. Все вместе подошли к колодцу, где должен был ждать их пан Годжий. Его не было, хотя прошло уже по меньшей мере около часа. Отправились без него.

Германские позиции переходили под наведенными стволами пулеметов, но все обошлось благополучно. Пропуска, как по волшебству, открывали им все дороги. Без особых приключений они вскоре достигли Жолибужа. В районе происходило нечто странное. Всюду были видны взволнованные группы солдат. В стороне площади Джексона шла ожесточенная перестрелка, но на других участках было тихо.

Янек спросил, как пройти в штаб Армии Людовой. Оказалось, что это совсем рядом. Они спустились в подвал под развалинами большого дома. Здесь было темно, и на углу дощатого стола горел огарок свечи. Возбужденный Станявский стоял против полковника Вахновского. Лицо его было злое.

— Я не могу выполнить этого приказа, полковник Вахновский. Военное совещание высказывалось единодушно за переход на тот берег.

— В таком случае мы заставим вас это сделать силой, — ответил Вахновский. — Соглашение о капитуляции подписано, и все мы должны сложить оружие, в том числе и ваши солдаты из Армии Людовой.

— Нет, — еще раз жестко сказал Станявский. — Через двадцать минут мы начинаем переправу, как было условлено на совещании.

В подвал поспешно вбежал солдат с немецким автоматом и обратился к Станявскому:

— Пан полковник, немцы продвигаются вдоль набережной. Нас отрезают от Вислы…

— Но там стоял батальон Армии Крайовой, — воскликнул Станявский.

— Он прекратил сопротивление, пан полковник, и сложил оружие.

— Все в ружье! — скомандовал Станявский и в ярости повернулся к Вахновскому: — Это ваша работа, пан Вахновский?! Теперь я понимаю, почему вы пришли в Жолибуж со стороны германских позиций.

— Вы на что намекаете!.. Я пришел сюда по канализационной сети, — солгал Вахновский.

Но Станявский изобличил его. Он иронически посмотрел на сапоги Вахновского.

— Очевидно, в канализационных туннелях есть теперь чистильщики сапог, пан Вахновский…

Свет догоравшей свечи падал на ноги Вахновского. Em сапоги были безукоризненно чисты, как и его щеголеватый китель. Вахновский отошел в тень.

— Это не имеет значения, — пробормотал он. Потом начальническим голосом повторил: — Командующий войсками генерал Бур запретил переправу на левый берег. Прикажите своим людям сложить оружие.

— Так поступают предатели! — сквозь зубы процедил Станявский.

Он прекратил беспредметный спор и пошел к выходу. За ним двинулись остальные. Родович и Янек со своими солдатами шли сзади. Регина негромко сказала:

— Я — уверена, что Вахновский предварительно заходил к немцам… Это в самом деле его работа. Иначе, где еще он мог задержаться…

Развалинами пробрались к берегу реки. Стрельба раздавалась совсем близко. Стало темно. Станявский на ходу отдавал распоряжения. Послал разведку, чтобы уточнить, где противник.

На берегу стояла небольшая группа поляков. Их было человек двадцать, может быть тридцать. Это вместо трех тысяч, которые готовились к эвакуации. Подошли еще двое. Рассказывали, что едва пробились. Немцы отрезали Жолибуж от Вислы.

— Кто намерен переправляться, — сказал Станявский, — делайте это немедленно. Мы попытаемся задержать немцев.

Несколько человек спустились к лодкам. Остальные продолжали стоять.

— Ступайте, Регина, — сказал Янек, — Мы задержимся… Здесь всего две лодки.

— Я останусь с вами.

Снова поднялись по горбатой улочке. Бой шел в соседнем квартале, но было так темно, что расположение противника можно было только угадывать по вспышкам выстрелов. Перестрелка длилась не менее часа. Продвижение карателей удалось задержать. Станявский все ждал разведчиков. Наконец они возвратились. Вести были неутешительные — Жолибуж окружен и разгромлен. Предательство стоило дорого. В руках повстанцев остался только вот этот маленький клочок земли, протяжением в две сотни ярдов. Станявский приказал отходить.

Вода была черная и такая холодная, что ломило ноги. Янек помог Регине спуститься с камня, она зябко вздрогнула, и они вместе пошли вперед. Сначала вода доходила им до колен, потом по пояс, по грудь… Вот уже ногами нельзя достать дна. Регина поплыла, и ее подхватило течение. Когда над Варшавой вспыхивали осветительные ракеты, она видела на реке головы плывущих людей. Потом все исчезало и оставалась только черная вода, черное небо и холод.

Янек и Стась плыли рядом с Региной. Пловцы не сопротивлялись течению, они старались только как можно быстрее удалиться от левого берега. Каратели не замечали плывущих. Только когда пловцы были на середине реки, с берега дали пулеметную очередь. Пули, будто плетью, хлестнули рядом по воде, и на этом все кончилось. Пулеметчик, вероятно, стрелял просто так, для острастки.

Когда подплывали к восточному берегу, их окликнули. Говорили по-польски. Янек ответил. Беглецов подхватили чьи-то сильные руки, помогли выйти на берег. Они были среди своих, и Регина всем своим существом ощутила вдруг, что вновь обрела под ногами твердую почву. Это не было только физическим ощущением, нет. Регина в темноте нашла руку Янека, шагавшего с ней рядом.

— Ты знаешь, — прошептала она, — я почему-то вспомнила сейчас об Испании…

Янек пожал ей руку. Вот как бывает — он тоже подумал сейчас об Испании, об Андалузских горах, о побережье Бискайи. Нет, там, в Испании, были не только поражения… Он подумал еще, что очень многое связывает его с этой женщиной, идущей рядом.

Так шли они, взявшись за руки, навстречу новому.

Варшава официально капитулировала через два дня. Генерал Бур-Комаровский подписал акт о капитуляции 2 октября 1944 года в десять часов утра.

В тот же день германское радио передало:

«Варшава прекратила сопротивление. Только некоторые части под командованием большевистских офицеров пытались саботировать капитуляцию, В течение ночи они стремились форсировать Вислу и соединиться с советскими войсками».

Радио из Берлина сообщало еще, что для участников подавления варшавского восстания устанавливается особый нагрудный знак «Щит Варшавы», который будет лично вручать солдатам обергруппенфюрер фон Бах-Зелевский.

А еще через два дня — четвертого октября, — когда скорбные шеренги варшавян медленно брели в концлагерь Прутков, открытый фон Бах-Зелевским специально для жителей мятежной Варшавы, радио «Свит» передавало из Лондона;

«В коммюнике, полученном сегодня во второй половине дня от генерала Бура, говорится…»

Из германского плена генерал Бур-Комаровский передавал свои коммюнике в Лондон! Для этого ему пришлось воспользоваться услугами немецкого радиста.

Генерал фон Бах-Зелевский был столь любезен, что разрешил Комаровскому провести совещание с Леопольдом Окулицким и другими офицерами Армии Крайовой, остающимися в подполье для диверсионной работы в тылу Красной Армии. Руководителем подполья стал генерал Окулицкий, более известный под кличкой Термит.

Глава восьмая

1

Последние годы Адольф Гитлер редко покидал главную ставку в Вольфшанце близ Растенбурга. Отгороженный бетоном и колючей проволокой от всего мира, он неделями жил здесь, не имея ни малейшего представления о том, что происходит в Германии. Его интересовал фронт. Только фронт.

О положении в стране Гитлер узнавал от своих приближенных… А уж они знали, что говорить фюреру…

Как-то осенью сорок четвертого года Гитлер проехал через Берлин, изменив свой обычный маршрут. Его удивили масштабы разрушений, которые причинила городу вражеская авиация… Он раздраженно спросил адъютанта:

— Почему до сих пор не доложили мне об этом?!

Старший адъютант генерал Бургдорф пробормотал что-то невнятное. Он не хотел принимать на себя чужие грехи…

Теперь Гитлер вынужден был покинуть Вольфшанце. Русские войска прорвались в Восточную Пруссию и подошли к Растенбургу. Оставаться здесь было опасно. Гитлер намеревался перевести ставку в район Берхтесгадена в Южной Баварии или в Шлезвиг Гольштейн — на западе, но в конце концов он остановил свой выбор на Имперской канцелярии в центре Берлина, хотя подземное убежище во дворе канцелярии еще не успели закончить.

Гитлер приказал установить киноаппарат в его кабинете. Он уже много раз смотрел этот фильм, но хотел смотреть снова. Он пригласил генералов, чтобы и они смотрели еще и еще… Пусть знают, какой жестокий конец ожидает любого, кто осмелится подумать о заговоре.

На экране развертывался заключительный акт событий 20 июля. Заговорщики Геппнер, Газе, Витцлебен и еще пять главарей неудавшегося путча стояли перед военным трибуналом. Это походило на какой-то бедлам… Председатель трибунала вскакивал, размахивал руками, кричал… Кричали заседатели, прокурор… Среди этих криков терялись голоса подсудимых.

Адъютант Бургдорф краем глаза глянул на фюрера, Тот смотрел на экран и удовлетворенно кивал головой. Впрочем, может быть, у Гитлера просто тряслась голова — болезнь его прогрессировала с каждой неделей…

Экран перенес зрителей к месту казни… Заговорщиков казнили в помещении, похожем на мясную лавку, — голые стены с острыми крючьями, на какие вешают туши… Снова появился генерал Геппнер, грузный, с лицом, искаженным от страха… Несколько дюжих эсэсовцев-палачей подхватывают его и вешают за челюсть на крюк… Его ноги еще опираются на скамью. Эсэсовец медленно, чтобы продлить страдания, вытягивает скамью из-под ног Геппнера… Точно так же казнят и других осужденных…

В кабинете вспыхивает свет… Гитлер не успевает согнать с лица выражение жестокого торжества… Он мертвенно бледен и улыбается. Генералы молча поднимаются со своих мест… Встает и Гитлер. Здоровой рукой он придерживает дрожащую левую руку. Как бы раздумывая вслух, Гитлер громко сказал:

— Всего после заговора уничтожено четыре тысячи девятьсот восемьдесят человек… Я правильно называю цифру, Бургдорф?

— Да, мой фюрер, — подтвердил адъютант.

Генералы, теснясь в дверях, выходили из кабинета, Гитлер спросил:

— Фельдмаршал Роммель тоже замешан в заговоре?.. Это точно, Бургдорф?

— Да, мой фюрер… Он намеревался открыть Западный фронт противнику…

— В таком случае пусть он поступит так же, как фельдмаршал фон Клюге… Этим придется заняться тебе, Бургдорф… А теперь мне нужны Гудериан и Скорцени… Предупреди, чтобы Борман и Гиммлер тоже спустились в убежите.

Генерал Бургдорф просто с полуслова понимал Гитлера Понял он и сейчас… Фельдмаршала Клюге, о котором упомянул Гитлер, вызвали с фронта в ставку для объяснения. Вскоре после 20 июля. Он знал, что его песенка спета, и в самолете раскусил ампулу с ядом… Клюге действовал наверняка, не так, как генерал фон Штюльпнагель. Тот по дороге из Парижа в Берлин решил застрелиться. Остановил машину, вышел на мост и достал пистолет. Но он только ослепил себя. Шофер вытащил Штюльпнагеля из воды и доставил в госпиталь. Вскоре генерала казнили… Если бы Роммеля тоже надо было казнить, фюрер так бы и сказал: «Поступить с ним, как с генералом Штюльпнагелем…» Но в том-то и дело, что Гитлер так не сказал… Значит, фельдмаршал должен сам раскусить ампулу…

У начальника штаба Гудериана Гитлер спросил, как обстоят дела с формированием дивизий фольксштурма. Гиммлер только что спустился в подземелье и ревниво взглянул на Гудериана. Ведь после казни Фромма командование резервными армиями поручено ему, Гиммлеру. Почему Гитлер обходит его и спрашивает у нового начальника штаба… Но Гудериан никак не собирался ссориться с всесильным руководителем эсэсовских соединений.

— Формирование идет успешно, мой фюрер, — доложил он. — Более подробно вам мог бы доложить господин рейхсфюрер Гиммлер…

На самом-то деле никакого успеха в формировании дивизий фольксштурма и не предвиделось… Так называемые батальоны народных гренадеров являли собой печальные зрелища. Они состояли из стариков, инвалидов и подростков от четырнадцати лет. Сами гренадеры насмешливо называли себя секретным оружием «фау-3», а свои батальоны — «желудочными батальонами», потому что большинство стариков страдали желудочными болезнями.

Когда первые батальоны фольксштурма попали на Западный фронт, ополченцы начали пачками сдаваться в плен. Кадровые командиры частей придумали борьбу с дезертирством — на переднем крае у солдат отбирали белые платки и полотенца: без них в плен сдаться труднее. Тогда гренадеры взялись за подштанники… Но ведь обо всем этом не расскажешь фюреру!..

Только одна танковая армия, укомплектованная из гитлеровской молодежи, могла представлять особую ценность. Эта армия обучалась под Гамбургом, и Гитлер возлагал на нее особые надежды.

Гиммлер осторожно сказал, что в фольксштурме имеются случаи дезертирства, но приказ о расстреле семей дезертиров, несомненно, возымеет свое действие…

— А самих дезертиров пусть вешают на фонарях! — добавил Гитлер. — Бургдорф, подготовь такое распоряжение…

Нагнув свою бычью шею, Борман сказал:

— Я подготовил, мой фюрер, приказ войскам — уничтожать на германской территории все, что может пригодиться врагу…

— Да, да… — Гитлер говорил отрывисто и глухо. — Бороться, не считаясь ни с чем… Применять тактику выжженной земли, так же как мы делали это в России… Жечь, жечь!.. Предприятия и города… Запасы продовольствия… А жителей увозить в глубь Германии… Русских мы уничтожим на сожженной германской земле… Только так, только так!.. Теперь мы не можем считаться с собственным населением… — Гитлер вскочил и взволнованно зашагал по тесному убежищу.

В подземелье воцарилась тишина, нарушаемая только шаркающими шагами Гитлера.

Медленно успокаиваясь, Гитлер еще раз прошелся из угла в угол.

— Я пригласил вас, Гудериан, — сказал он, — чтобы изложить свои мысли о наступлении в Арденнах. У меня есть кое-что новое… Но прежде я бы хотел поздравить моего храброго Отто Скорцени с успехом в Венгрии. — Гитлер протянул Скорцени вялую руку. — В вашей охотничьей сумке еще один премьер, а на груди золотой рыцарский крест… Но теперь я намерен дать вам новое задание. Послушайте…

Гитлер, подобно волку, запертому в клетке, беспокойно искал выхода до последней минуты. Он все время на что-то надеялся. Ждал, когда распадется военная коалиция русских с капиталистическим Западом, ждал, когда германские ученые-физики дадут ему атомную бомбу. Подземный завод секретного оружия уже начали строить в горах под Линцем. Скорей бы! Вот когда Гитлер возьмет за горло своих врагов!.. Сейчас нужно только выгадать время. В крайнем случае он отсидится в неприступных Альпийских горах, создаст там военное государство-крепость. В мыслях Гитлер называл его Альпийским редутом. Это была его надежда. Но пока он думал об Арденнах.

Гитлер стал развивать план контрудара на западе. Он опять загорался. Глаза его оживились, и в голосе появились прежние металлические нотки.

План операции в Арденнах был уже в деталях известен Гудериану — в генеральном штабе трудились над его разработкой. В курсе дела были Гиммлер и Борман. Среди присутствующих в неведении оставался только Скорцени. Но уж конечно не для него одного говорил Гитлер. Ему просто нужны были слушатели, в присутствии которых он мог импровизировать…

На Западном фронте назревали большие события. Две германские танковые армии в составе до тридцати дивизий, которые сейчас формировались и приводились в порядок, должны внезапно перейти в контрнаступление и опрокинуть англо-американские войска. Противник уже сейчас испытывает тяжелые затруднения со снабжением. Если немецкие армии прорвутся к Маасу, форсируют его и, повернув на север, захватят Антверпен, англо-американская группировка в Европе будет разгромлена.

— Я вновь обращаюсь к испытанной политике блицкрига, — говорил Гитлер. — Я нанесу внезапный и сокрушительный удар… Мы бросим в бой две тысячи новых реактивных самолетов… Танки «пантеры» и «тигры» вернут инициативу на Западе… Мы вынудим Запад заключить перемирие с Германией, и тогда в течение нескольких месяцев я устраню угрозу с Востока…

Замышляя контрудар в Арденнах, Гитлер не переставал думать о Восточном фронте… Его голос окреп, лицо порозовело, сейчас он уже не казался больным и немощным стариком. Гитлер обратился к Скорцени:

— Наше оружие — паника и внезапность. Первое я поручаю вам, Отто Скорцени… Вы сформируете танковую бригаду, подберете себе офицеров, свободно говорящих по-английски, оденете экипажи в американскую форму и посеете панику среди противника… Вы должны захватить мне мосты между Намюром и Маастрихтом… Немедленно приступайте к формированию… Танки и автомобили вы подберете тоже американского происхождения…

Конечно, арденнское контрнаступление Гитлера было предсмертной агонией германского фашизма, смертельно раненного на Востоке… Но в агонии зверь бывает опасен и страшен… Над армиями западных союзников нависла угроза военного поражения.

2

Семнадцатого июля, за три дня до покушения на Гитлера, фельдмаршал Роммель был тяжело ранен во Франции. Его машина попала на дороге под обстрел американского истребителя. Некоторое время фельдмаршал лечился в госпитале, потом, когда его состояние начало улучшаться, врачи разрешили ему переехать в свое поместье Герлингер в Южной Германии.

Эрвину Роммелю казалось, что его участие в заговоре пройдет незамеченным. Все, кто мог что-то о нем сказать, были мертвы — Штюльпнагель, Клюге… Минуло уже три месяца после неудачного покушения на Гитлера, и теперь фельдмаршал все реже и реже вспоминал об этих опасных событиях. Он готов был благословлять судьбу и американского летчика, которые избавили его от неприятностей.

Поздним октябрьским вечером в кабинете фельдмаршала раздался звонок. Роммель сам подошел к телефону. Звонил старший адъютант фюрера — генерал Бургдорф, с которым Роммель дружил еще в те годы, когда оба они служили в охране Гитлера. Голос Бургдорфа доносился откуда-то издалека. Бургдорф спросил о здоровье, поболтал о пустяках и сказал, что, если Эрвин не возражает, он завтра навестит его в Герлингене. Может быть, с Майзелем… Они здесь рядом. Вероятно, это будет часов в двенадцать… Пусть Эрвин приготовит бутылку-другую вина, он, Роммель, вероятно, не мало привез его из Парижа…

Утром фельдмаршал ушел на прогулку и предупредил домашних, что, возможно, приедут Бургдорф и Майзель. Пусть они подождут в гостиной.

К двенадцати часам Роммель вернулся домой, а вскоре появились гости. В это время несколько бронемашин с эсэсовцами окружили поместье. Роммель их не заметил.

Бургдорф от вина отказался — может быть, попозже. Он предложил фельдмаршалу совершить небольшую прогулку в машине. Надо немного развеяться. Нельзя же безвылазно сидеть в своем поместье.

В маршальской форме, в кожаном пальто, с маршальским жезлом в руках Роммель уселся в машину. Он не походил сейчас на больного.

Когда автомобиль выехал из ворот поместья и помчался по автостраде, Бургдорф, молчавший все это время, вынул из кармана ампулу, похожую на тюбик губной помады, и протянул ее Роммелю.

— Фельдмаршал Роммель, — холодно и официально произнес он, — фюрер предлагает вам выбор — раскусить эту ампулу или повиснуть на остром крюке, как генерал Геппнер…

Роммель оглянулся по сторонам. Справа и слева сидели Бургдорф и Майзель… Машина бешено мчалась по автостраде. Выхода не было.

— Однако ты ловок, Бургдорф!.. — сказал Роммель. Он взял ампулу и раскусил ее, как раскусывают орехи, — коренными зубами…

Смерть наступила мгновенно.

Через четверть часа из ближнего госпиталя позвонили в Герлинген и сообщили, что сюда только что доставлен Роммель с кровоизлиянием в мозг…

На другой день все берлинские газеты опубликовали пространные некрологи и траурные извещения о смерти фельдмаршала Эрвина Роммеля. В приказе войскам говорилось, что германская армия потеряла крупнейшего полководца — героя битвы в африканской пустыне, кавалера ордена «Пур ля Мерит», кавалера золотого рыцарского креста, железного креста с мечами, дубовыми листьями и бриллиантами… Фельдмаршал Роммель умер от ран, как сообщалось в приказе…

Похороны Роммеля были торжественны и пышны. О них долго говорили в Германии — фюрер умеет ценить преданных ему генералов…

3

После затянувшихся осенних дождей, которые превратили долину По в непролазное болото, завернули вдруг жестокие холода. Таких давно не бывало в Италии. Снег замел тропы, он лежал не только в горах, но и в низинах, где обычно в это время еще зеленеет трава.

Тяжелые времена наступили для партизан-гарибальдийцев. Спускаться в долину было рискованно, а пещеры, которые они продолбили в скалах, и шалаши, сплетенные из ветвей, мало защищали от зимней стужи, тем более что обувь и одежонка были совсем ветхие… С питанием тоже стало плохо. Неделями сидели на кукурузной похлебке да жареных каштанах. Но и эту скудную пищу раздобывали с большим трудом, Не удивительно, что в отряде кое-кто начал роптать.

И в это самое время в отряд Бруно Челино доставили из бригады приказ британского фельдмаршала Александера.

Командующий союзными войсками в Италии предписывал партизанам прекратить временно борьбу и разойтись по домам. Свое распоряжение британский фельдмаршал объяснял наступившими холодами, отсутствием у партизан продовольствия, оружия, боеприпасов. А вот когда наступит весна, партизаны опять смогут объединиться в отряды и начать борьбу.

Бруно Челино, пробившийся из Неаполя на север Италии, вот уже несколько месяцев командовал отрядом гарибальдийцев. В общем, дело у него шло неплохо, особенно после того, как все партизаны в Италии объединились в Корпус добровольцев свободы. Бывшего берсальера, не раз дезертировавшего из королевской армии, будто подменили. После возвращения из России он стал думать иначе. Приказ фельдмаршала Александера, казалось бы, должен был обрадовать Челино. Ведь Александер предписывал партизанам разбрестись по домам. Но теперь именно это обстоятельство и выбывало у него недоумение, чувство протеста. Как же так — распустить отряд… А вдруг не удастся собрать его снова…

Бруно держал в здоровой руке приказ фельдмаршала, записанный по радио на обрывках бумаги, и не знал, что же ответить наседавшим на него партизанам. Голоса разделились, и последнее слово оставалось за ним. Как скажет он, так и будет. Но что сказать?.. Бруно Челино был глубоко уверен, что распускать отряд нельзя, но как объяснить это партизанам, какие доводы привести?!

И все же он придумал, что ответить ребятам. Гарибальдийцы сидели в заброшенной сыроварне около печки, в которой уцелел котел, теперь в нем варилась похлебка. Почти все были в сборе. Только патрули ушли к Черной расщелине. Там, где сбегала вниз козья тропа, обычно стоял партизанский дозор.

Отряду Челино повезло, что удалось найти в горах эту старую сыроварню. Здесь было куда теплее, чем в шалашах…

Челино скомкал бумагу и негромко сказал:

— Пока расходиться не будем… Нет приказа…

Больше всех хотелось спуститься с гор пастуху Алиджи Барбьери. Его деревня находилась совсем рядом. В ясную погоду Алиджи различал крышу своего домика.

— То есть как нет приказа? — рассердился Алиджи. — А в руках у тебя что — не приказ?..

— Мы подчиняемся Корпусу добровольцев свободы, — возразил Челино… — Придет оттуда приказ — дело другое… А пока — какой он ни на есть важный английский фельдмаршал — Александер не имеет права распоряжаться итальянскими партизанами… У нас своя власть.

— В таком случае я пойду в долину один, — сказал Алиджи Барбьери и, чтоб не передумать, тотчас же стал собираться.

— А полушубок оставишь нам? — спросил бывший землемер Маторелло в наступившем молчании.

Полушубок интересовал партизан больше, чем сам Алиджи. Это был совсем ещё целый овчинный полушубок, который партизаны надевали по очереди, когда шли в наряд к Черной расщелине.

Алиджи не хотелось расставаться с полушубком, но он ответил:

— Берите его себе… Конечно, только до весны… И не ложитесь в нем возле костра, прожечь недолго…

Алиджи Барбьери щелкнул затвором винтовки, дослал в ствол патрон и вскинул ремень-винтовки через плечо.

— Ну, я пошел, — сказал он, ни на кого не глядя.

Все молчали. Только Челино тихо сказал:

— А винтовку тебе придется оставить, Алиджи… В долине ты ее все равно спрячешь где-нибудь под половицей…

— Но я сам отбил ее у немцев. Ты же знаешь, командир Челино…

— Знаю… Но разве ты один напал на немецкую колонну?

— Это верно, не один… — согласился Алиджи. Он потоптался у двери. — Знаете… Не пойду я в долину…

И Алиджи Барбьери остался в отряде.

Тут за стеной раздались голоса, топот, и в распахнувшуюся дверь ввалилось несколько незнакомых людей. Их сопровождали два партизана, ушедшие в наряд к Черной расщелине.

— Кто здесь командир отряда Челино? — спросил высокий незнакомец, закутанный в клетчатый шарф.

— Я — Челино. — Бруно поднялся с опрокинутого бочонка. Ему был удивительно знаком этот голос.

А незнакомец шагнул вперед и обнял вдруг командира отряда.

— Надо бы узнавать своих братьев… — шутливо воскликнул он. — Не так уж их у тебя много, Бруно…

— Луиджи!..

Когда сидели за кукурузной похлебкой и, обжигаясь, отхлебывали из котелков жидкое варево, Луиджи спросил:

— А вы не собираетесь еще уходить по домам?

— Нет, ждем приказа бригады, — сказал Бруно. — Как раз говорили об этом… Может быть, ты растолкуешь, Луиджи, в чем там дело?..

— Ради этого мы и двинулись в горы, — сказал Луиджи, кивнув на своих спутников. — Мы агитаторы из Корпуса добровольцев свободы, нас послал товарищ Тольятти…

Партизаны подошли ближе. Всех интересовало, что скажут эти люди, пришедшие из Милана. Бруно внимательно слушал, что говорил Луиджи, и все больше убеждался, что он был прав, когда отказался выполнить приказ фельдмаршала Александера.

Луиджи объяснял так просто и понятно. Бруно и прежде гордился старшим братом, хотя и не всегда его понимал. Но теперь он во всем согласен с Луиджи.

— Вы знаете, — говорил он, — что коммунисты предложили всем итальянским партиям не спорить сейчас, какая власть будет у нас в стране — монархия или республика. Сначала надо общими силами покончить с Гитлером, Кессельрингом и Муссолини… Это, конечно, не значит, что после свержения Муссолини мы согласимся навсегда передать власть королевской династии или маршалу Бадольо, который расстреливает рабочие демонстрации в Милане, в Турине… Мы никому не позволим разоружать сейчас итальянский народ. А командующий союзными войсками британский фельдмаршал Александер добивается как раз этого…

Луиджи сидел теперь на месте Бруно и говорил, сбросив шарф и расстегнув короткую куртку. Бруно внимательно рассматривал Луиджи. Как он изменился за эти годы! Больше, чем за время своей жизни в Испании или в ссылке на острове Вентотене… Голова совсем седая. А ведь ему не так уж много лет… В самом деле, сколько же лет Луиджи?..

Бруно слушал брата и думал о своем. Одно не мешало другому. А Луиджи рассказывал партизанам важные вещи.

Итальянский Корпус добровольцев свободы насчитывает сейчас тысяч сто пятьдесят партизан. Он объединяет больше ста партизанских дивизий и полсотни горных бригад. Это же огромная сила, с которой приходится считаться и врагам и друзьям!.. И что же получится, если заставить партизанскую армию сложить оружие, распустить ее по домам? Обезоруженные люди будут брошены на растерзание карательным отрядам Кессельринга и Муссолини… Конечно, восстановить партизанскую армию больше уже не удастся. Итальянский народ будет разоружен.

Нет! Путь может быть только один — пережить эту тяжелую зиму, перенести все лишения, а весной развернуть борьбу за освобождение Италии… Сейчас надо спускаться в долины, но не для того, чтобы сидеть по домам. Надо нападать на германские колонны, добывать оружие и продовольствие…

Когда покончили с делами, братья подсели к угасающему огню и говорили до рассвета.

Луиджи, оказывается, довольно долго жил в Риме… Говорит, что его спасла Анжелина.

— Подожди, Луиджи, но скажи по порядку, как это произошло?

Луиджи должен был несколько раз повторять рассказ, дополняя новыми подробностями, о том, как невестка, жена Бруно, спасла ему жизнь.

…Луиджи работал в Риме, руководил отрядами гапистов[28] в одном районе. Они готовили налет на фашистскую комендатуру, но операция сорвалась. Трое гапистов были убиты, двоих раненых захватили на месте, а Луиджи сначала уда лось уйти. Но Луиджи тоже был тяжело ранен, за ним гнались, и его схватили только потому, что он потерял сознание на улице. Это было не так далеко от дома, где жила мать. Луиджи рассчитывал, что ему удастся там скрыться.

О том, что произошло дальше, рассказывала Анжелина. Она возвращалась с работы, когда Луиджи волокли в тюремный автомобиль. Анжелина узнала его вот по этому клетчатому шарфу… К счастью, раненых гапистов отправили сначала в госпиталь. Там они провели две недели, до самого побега, который устроила Анжелина.

Луиджи до сих пор не может понять, как Анжелине удалось связаться с Орриго, тем самым, который заходил когда-то к матери и передавал всем привет из ссылки… Но так или иначе Анжелина поставила всех на ноги. Она все и придумала. Добыла медицинский халат и отправилась в госпиталь. Несколько гапистов во главе с Орриго ждали ее у входа. Анжелина высмотрела, где лежат раненые, ей удалось пройти к ним и предупредить, чтобы они были готовы к побегу. В дверях палаты стояли два солдата, но они не сопротивлялись, когда в госпиталь ворвались гаписты. Перед тем они захватили санитарный автобус, который теперь ждал их возле госпиталя.

Через полчаса раненые гаписты были на свободе. Лечение их взяла на себя Кармелина.

— А ты помнишь, Бруно, как называли когда-то мать на нашей улице? — улыбаясь спросил Луиджи.

— Конечно!.. Святой заступницей дезертиров… Скольким новобранцам она помогла избавиться от призыва в армию…

— Когда-то и ты, братишка, пользовался ее услугами! Она была мастерицей устраивать всякие опухоли и грудные болезни…

— Ну, а сейчас? — спросил Бруно.

— Ого! — воскликнул Луиджи. — Когда я был в Риме, она лечила всех наших раненых. И знаешь, что она им говорила?.. «Скорее поправляйтесь! Ланци скучают без ваших пуль»… Вот какая она стала, заступница дезертиров… Кажется, и ты, Бруно, стал другим — ты командир отряда, и вдруг не слушаешься приказа, отказываешься распускать солдат по домам… Убежденный, потомственный дезертир, а ведет себя…

Бруно перебил брата;

— Но как это было давно, Луиджи!.. Помнишь, я провожал тебя до фонаря в конце нашей улицы?.. Я всегда думал — куда это несет нашего Луиджи! Опять под пули… То в Испанию, то куда-то еще…

— А что думаешь сейчас?..

— В партизанах я стал коммунистом, Луиджи, — сказал Бруно…

В ту ночь Луиджи так и не ложился. Когда рассвело, агитаторы тронулись дальше, к другим бригадам.

Прощаясь, Луиджи отвел брата в сторону и сказал:

— Послушай, Бруно, твой отряд ближе других стоит к озеру Гарда. Там в городе Сало правительство Муссолини. Посматривай, в случае чего…

— Я должен сторожить дуче? — засмеялся Бруно.

— Шутки шутками, но дело идет к тому, что Муссолини снова может сбежать.

— Ладно… Никуда он не денется, — ответил Бруно. — А ты будь уверен — теперь мы не разбредемся… Нас никто не заставит сложить оружие…

— Я всегда верил в тебя, братишка! Тем более уверен теперь…

4

Ассирийская борода Жюля доставляла ему в концлагере множество неприятностей. Каждый эсэсовец, любой капо — надзиратель — считали долгом остановить француза и задать ему вопрос:

— Джед?.. Горилла?..

Бенуа робко уверял, что он никогда не бывал в Лондоне, никто его не сбрасывал на парашюте, а бороду эту он носил еще до войны. Но длиннобородому заключенному никто не верил. Такие бороды носят только русские партизаны да джеды, участники французского Сопротивления.

Хорошо, если расспросы кончались только руганью и угрозами, частенько Бенуа получал пинки и затрещины.

Жюль Бенуа решил избавиться от своей бороды. Блоковый парикмахер в два счета окорнал его ножницами. Но когда парикмахер взглянул на остриженного француза, он громко захохотал:

— Ну, теперь ты вылитый еврей!.. Как бы не загреметь тебе в крематорий…

Жюля передернуло от такой шутки. И, главное, парикмахер был прав… Бенуа, что называется, попал из огня да в полымя. Прежде в концлагере его называли джедом, теперь стали принимать за еврея. Это куда опаснее… Жюля Бенуа дважды избили на аппельплаце[29] за то, что он не вышел из шеренги вместе с евреями.

Неарийская внешность едва не стоила жизни французскому журналисту.

Поздней осенью, когда в горах выпал снег, а мороз был больше пятнадцати градусов, в Маутхаузен пригнали новые эшелоны узников. В лагере появились поляки — участники варшавского восстания, словаки — тоже повстанцы из Банской Быстрицы. Среди новичков было много французов, захваченных во время облав и карательных экспедиций. Были греки и югославы, итальянские партизаны…

В Маутхаузене давно истребили евреев — редко можно было увидеть заключенного с шестиконечной звездой на полосатой куртке. Но в последних эшелонах они прибыли снова, и вахтманы возобновили свои развлечения.

Обычно зачинщиком был или Черная пантера, или Блондинка-барышня, сутулый, рыжеволосый капо из уголовников. У него была тяжелая, отвисшая челюсть и постоянно сощуренные, выискивающие глаза. Кровавое развлечение, которое вахтманы затевали от нечего делать, называлось петушиным боем или прыжками парашютистов. Евреев подводили к краю каменного карьера и заставляли драться — кто кого скинет в пропасть. Побежденный летел вниз, падал на камни с переломанными костями, а победителя заставляли бороться снова… Упавших добивать не приходилось…

Жюль Бенуа работал в карьере, в рюстунге — так называли авиационный цех, где клепали крылья для самолетов. В течение дня Жюлю приходилось по нескольку раз ходить из цеха на склад за алюминиевыми заклепками.

Рабочий день был на исходе, и Жюль Бенуа шел за заклепками в последний раз. И тут перед ним вырос сутулый рыжеволосый капо.

— Тебя-то мне как раз и надо! — воскликнул капо, оглядывая Жюля прищуренными глазами. — Идем за мной…

В Маутхаузене не полагалось возражать, и Жюль безропотно поплелся следом за капо.

Они поднялись по каменной лестнице, высеченной в скалах. Бенуа задыхался… Но вот и последняя заледеневшая ступенька — их было сто восемьдесят шесть гранитных ступеней… А рыжему капо нипочем — словно он поднялся на отлогий холмик.

Сверху каменный карьер походил на громадный кратер, полкилометра в диаметре. На дне его, глубоко внизу, копошились муравьи — заключенные. Одетые в полосатые арестантские костюмы, с деревянными колодками на ногах, они долбили каменную гору, грузили на вагонетки тяжеленные глыбы, толкали вагонетки по рельсам… Здесь работали тысячи заключенных.

Над карьером стояла сизая, едкая пыль… Глубокий котлован пересекала небольшая речушка.

Блондинка-барышня обошел карьер, обнесенный забором из колючей проволоки, и приблизился к группе эсэсовцев.

— Нашел!.. Гляди-ка!.. Все-таки раздобыл!..

— А как же! — самодовольно расплылся капо. Он повернулся к Жюлю. — Вот тебе пара, такой же, как ты, еврей… Столкнешь, останешься жить… Ну… Начинайте…

— Но я не еврей, господин капо! — взмолился Бенуа. — Я сам не люблю евреев…

— Ладно, потом разберемся… Скинь его тогда побыстрее вниз… Ну, кто, ребята, на кого ставит?.. Я ставлю на нового. Двадцать марок.

— А я на старого!.. Он двоих уже скинул…

— Гляди не проиграй…

Жюля подтолкнули к его противнику. Перед ним стоял худой человек с глубоко запавшими глазами, в полосатой куртке на костлявых плечах. На груди узника виднелась еврейская шестиконечная звезда — два треугольника желтого и красного цвета. Человек тяжело дышал и настороженно следил за малейшим движением Жюля. Это был Натан Ройзман, которого совсем недавно привезли в Маутхаузен из Варшавы.

Бенуа едва устоял на ногах, когда рыжий капо толкнул его в спину. А худой, тяжело дышавший человек оказался на диво ловким и цепким. Он бросился вперед и дал французу подножку. Этим приемом Натану удалось сбросить в бездну уже двоих противников… Жюль Бенуа поскользнулся и очутился на самом краю обрыва.

Непостижимо, как Бенуа удалось вывернуться. Он откатился в сторону и схватил противника за ногу. Страх придал Жюлю силы. Теперь борьба шла на земле… Они перекатывались друг через друга на краю пропасти, а эсэсовцы, окружавшие их, азартно кричали, хохотали, улюлюкали…

Натан Ройзман пытался дотянуться зубами до плеча человека, которого считал сейчас самым злейшим своим врагом, — ведь только один из них может остаться в живых. А француз упирался локтем, в его шею, уклонялся от крупных пожелтевших зубов и сам норовил ударить его под ложечку.

Оба хрипло и тяжело дышали. Стискивая зубы от напряжения, Бенуа старался оторвать от себя этого страшного человека. У него уже иссякали силы… Иногда лица противников сближались, и они видели в глазах друг друга только беспощадную ярость. Слишком много было поставлено на карту, чтобы щадить кого-то…

Бенуа удалось отбросить противника, но он не успел толкнуть его вниз. Оба вскочили на ноги и стояли теперь на расстоянии двух-трех шагов, используя секунды отдыха. А рыжий капо выхватил пистолет и грозил пристрелить обоих, если они перестанут бороться. Их снова подтолкнули навстречу друг другу, и борьба разгорелась с прежней ожесточенной яростью. Бенуа едва не терял сознания. У него уже совсем не было сил, а Натан Ройзман все наседал, наскакивал, теснил его к пропасти. Но и его движения становились вялыми, а удары уже не причиняли боли. Сцепившись, они повисли один на другом, как боксеры в последнем раундё… Но вот наконец Бенуа удалось нанести противнику удар в солнечное сплетение. Человек со свистом втянул воздух, присел и в следующее мгновение полетел с каменного обрыва…

Вахтманы хотели продлить развлечение, но больше евреев поблизости не было, а идти в карьер не хотелось. К тому же прогудела сирена. Капо приказал Жюлю убираться. Да пусть живей шевелится, иначе проглотит пулю… Бенуа шатаясь уходил по краю обрыва, и ноги у него подгибались от страха.

Развлечения эсэсовцев продолжались и в следующие дни. Но однажды двое боровшихся кинулись вдруг на вахтмана, который стоял к ним ближе других, и вместе с ним бросились в пропасть… С этих пор комендант лагеря Франц Цирейс запретил вахтманам устраивать поединки в каменоломне.

5

Андрей обернулся, услышав нечеловеческий крик, и едва не уронил камень, который держал на плече. Перед ним мелькнула в воздухе полосатая фигура, и человек, сброшенный в карьер, грохнулся за выступом скалы. Крик оборвался…

Только что прогудела сирена. Непосильный, изнурительный рабочий день кончился. Заключенные строились, чтобы идти на Голгофу. Голгофа — это лестница, которая ведет из карьера. Но без команды нельзя сделать ни шагу. Капо заканчивает поверку, люди стоят в шеренгах, держа на плечах тяжелые, холодные камни. Их-надо отнести наверх. Скорей бы идти!.. Но капо не торопится. Он еще раз пересчитывает заключенных и только после этого дает команду.

Колонна медленно бредет по дороге. Кругом громоздятся кучи камня и щебня. Колонна вливается в поток таких же изможденных людей в полосатых матрацных одеждах. Позади каждой колонны несут мертвецов — одного, двух. Иногда их больше. Несут и тех, что упали с обрыва. Их лица залиты кровью, кровь тяжелыми каплями падает на дорогу…

Андрей чувствует, как все больше слабеет. Сможет ли он сделать хоть несколько шагов вверх по Голгофе? Вероятно, он заболевает. Голова налита свинцом, а мускулы совсем вялые. Удивительно, как это Андрей до сих пор не уронил камень. Но что будет на лестнице… Передние замедляют немного шаг, начинается подъем. Все глядят под ноги, чтобы не оступиться, не упасть. Иначе смерть!.. Впереди раздается сухой хлопок выстрела. Вахтман пристрелил кого-то на лестнице. Но никто не поднимает глаз — глядят только под-ноги… С тупым, приглушенным грохотом катится вниз по ступеням камень. К счастью, он никого не задевает… Колонна ненадолго останавливается и снова идет… Деревянные колодки осторожно ступают по заледеневшим каменным ступеням… Поднимается и Андрей… Прошли семьдесят шесть ступеней… Осталось сто десять… Андрей считает, чтобы легче было идти. Теперь девяносто три… Есть ли предел человеческой выносливости? Да, есть. Андрей побледнел, он почти теряет сознание. Сейчас он упадет и больше не встанет. И в это мгновение он ощутил, что камень будто стал легче… Он увидел или ему показалось, будто две чьих-то руки с обеих сторон подпирают его тяжелую ношу. Это француз Симон и поляк Родомир. Они идут рядом и помогают Андрею, хотя у каждого своя ноша…

Андрей поднимается еще на несколько ступеней. Ему уже легче. Он шепчет:

— Не надо, я сам…

Но руки товарищей продолжают поддерживать камень.

— Главное, проходи бодрее мимо вахтманов, — советует Родомир, — осталось немного…

У Родомира сегодня горе — погиб его друг Казимир, с которым они вместе сражались в Варшаве. Погиб на его глазах, и Родомир ничем не мог ему помочь.

То было днем, вскоре после обеда. Они грузили камень на вагонетки, и капо Бертольду показалось, что работают слишком медленно и нерадиво. Едва ли кто в карьере был свирепее Бертольда. Удары его дубинки обрушились на обоих. Но Бертольду этого было мало. Он приказал Казимиру идти за собой. Капо подвел поляка к ручью, протекавшему через карьер, заставил вырубить прорубь и ударами дубинки загнал его в воду. Казимир вышел из ручья мокрый, и одежда на нем мгновенно заледенела. Бертольд не унимался.

— Я буду вымораживать у тебя вшей, — захохотал капо и поставил Казимира навытяжку.

Он запретил ему шевелиться, а мороз был градусов двадцать.

Бертольд расхаживал рядом, притопывая ногами: холод пробирал его даже через шинель.

— Ну что, — спросил Бертольд, — станешь работать до вечера в этом скафандре, — капо указал на заледеневшую одежду, — или пойдешь греться на проволоку? Выбирай…

Казимир выбрал проволоку… С трудом переставляя негнущиеся ноги, он подошел к проволочному заграждению, немного помедлил и бросился на него грудью. Через колючую проволоку проходил ток высокого напряжения…

…После вечерней поверки Симон Гетье принес Андрею кусок хлеба с маргарином.

— Это тебе, — сказал он. — Завтра тебя переведут в госпиталь…

В Маутхаузене Андрей постоянно ощущал поддержку невидимых друзей. Вот и сегодня, на лестнице. В этом проявилась солидарность людей, не отказавшихся от борьбы, думающих так же, как он, Андрей Воронцов. Его окружали люди интернационального долга. Здесь тоже существовала интернациональная бригада, но иная, подпольная. В жесточайших условиях лагеря бойцы ее не подняли белого флага, не капитулировали перед врагом. Они продолжали бороться, потому что сильнее смерти ненавидели фашизм.

Андрей еще не был посвящен в жизнь подпольной организации. Но он о многом догадывался. Спасли его французские коммунисты. Правда, им не удалось сразу перевести Воронцова в госпиталь. Андрею пришлось работать в карьере, ходить на Голгофу, рубить камень, грузить вагонетки… Все, что Андрей пережил в прежних лагерях и в неволе, не шло ни в какое сравнение с Маутхаузеном. Здесь содержали людей категории «Нахт унд Небель». Из этого лагеря уже не было выхода, кроме как через трубу крематория…

За годы существования лагеря — а строили его сами узники — здесь бывали попытки к бегству, но ни один побег не увенчался успехом. Ни один…

Обо всем этом Андрею, вскоре как его перевели в лагерь, рассказал советский капитан из Симферополя. Он назвал себя Валентином. Его привел Симон. Валентин долго расспрашивал Андрея, но ничего не сказал о себе. Однако Симон Гетье не выдержал. Симон до конца доверял месье Воронцову. Он рассказал — Валентин руководит подпольной организацией советских военнопленных.

После первой встречи Андрей довольно долго не видел Валентина. Встретились они в воскресенье, когда на аппельплаце повесили советского пленного.

Заключенных согнали на аппельплац и передним шеренгам велели лечь на мерзлую землю, чтобы все могли видеть казнь. Из барака приволокли осужденного — избитого, в кровоподтеках. Комендант Цирейс сам его допрашивал, но русский ничего не сказал. Узника подвели к виселице и заставили стать на табурет. Он был удивительно спокоен, этот человек, приговоренный к казни. Перед его лицом покачивалась на ветру веревочная петля. Казнимый сам набросил ее себе на шею, окинул плац прощальным взглядом… Вдруг он поднял голову и громко, что было силы крикнул:

— Боритесь, товарищи!.. Мы победим!.. Прощайте!..

Палач-капо вышиб ногой табурет. Тело узника качнулось на веревке. Но он еще держался руками за петлю, силясь ее растянуть. Он подтянулся и успел еще раз крикнуть:

— Боритесь!..

Руки его ослабли и упали вдоль туловища. Человек вздрогнул и замер…

С аппельплаца расходились молча. Одних казнь устрашила, других заставила подумать: уж если умирать, лучше вот так…

Когда в обед раздавали баланду, к Андрею подошел незнакомый узник и протянул ему консервную банку, наполненную мутным варевом.

— Это тебе пополам с Михаилом… Знаешь Михаила Шаенко из седьмого барака?.. Найди его…

В лагере Андрея постоянно мучил голод — и днем и ночью. Его нельзя было унять. Обед — пол-литра баланды — только растравлял аппетит. Сейчас кто-то снова заботился об Андрее. Но, казалось, Андрей мог бы выпить залпом дюжину таких банок…

Он знал Михаила Шаенко, хромого капитана, который жил в соседнем бараке. Как-то раз они вместе носили бидоны из карьера на кухню верхнего лагеря. Андрей отправился искать Шаенко.

Он нашел Михаила в бараке. Рядом с ним, на нарах, сидел Валентин.

— Нам с тобой, Михаил, доппаек выдали… Бери ложку…

Шаенко будто не удивился добавку, а Валентин почему-то отказался от супа, хотя Андрей и предложил ему. Почти следом в барак пришел тот незнакомый, который передал Андрею баланду.

Когда опорожнили консервную банку, Валентин сказал:

— Надо поговорить, Андрей… Проверку ты, выходит, прошел.

— Какую проверку? — Воронцов недоуменно вскинул брови.

— Тюремной похлебкой… Конечно, это не главное, но все же…

Валентин говорил усмехаясь и глядел на Андрея теплым, чуточку лукавым взглядом. Он сказал, что проверять людей приходится всяко, даже похлебкой… Недавно вот точно так же предложили одному поделиться баландой с товарищем. По дороге он воровато отхлебнул несколько глотков из котелка, предназначенного на двоих.

— Ну и что? — спросил Воронцов.

— Ну и все… Не прошел, значит, испытания… Доверять в лагере такому человеку нельзя…

— А мне, выводит, можно…

— Тебе — да… Хотим предложить одно задание… Ты инженер, кажется?..

В тот воскресный день Андрей Воронцов многое узнал о лагерном подполье. Организация распространяла свое влияние не только на центральный лагерь, — в Маутхаузене было с полдюжины филиалов. В главном лагере заключенных было тысяч двадцать, а в филиалах еще семьдесят пять. Многие работают в Эбензее, в горах. Там строится подземный секретный завод. Есть еще лагерь «Гузен-1», «Гузен-2»… Есть и другие при военных заводах. На одном из них делают танки. Вот туда и следует отправиться Андрею…

— Интернациональный комитет поможет связаться с нужными людьми, — закончил Валентин. — Тебя пошлют с рабочей командой.

Андрею все больше нравился Валентин. Внешне он едва ли чем отличался от двадцати тысяч других заключенных Маутхаузена — худой, костлявый, в полосатой одежде, с «автострадой», выстриженной блоковым парикмахером от лба до затылка. И в то же время был он какой-то особенно собранный и вместе с тем неугомонный… Воронцов подумал об этом и сказал, что в лагере обычно трудно отличить людей одного от другого.

— Ну, не скажи, — возразил Валентин. — Немцы сами помогают нам разыскивать нужных людей… Разве этот треугольник ничего тебе не говорит…

Валентин указал на красный треугольник, пришитый к своей тюремной куртке. В лагерях каждая группа узников носила особые знаки — политические заключенные имели треугольники красного цвета, уголовники — зеленого, евреи носили желто-красные шестиконечные звезды, цыгане — черные треугольники… Были еще знаки фиолетового, синего цвета…

— У всех нас красные треугольники, мы отличаемся только буквами — французы носят букву «Ф», мы букву «Р»… Но разве буквы имеют значение?! После воины я сделал бы красный треугольник символом интернациональной борьбы и содружества… Ты знаешь, Андрей, — Валентин придвинулся ближе. — Ты знаешь, чего мы хотим добиться?.. Сохранить кадры… Социалистические кадры Европы. Это наш интернациональный долг… Гиммлер посылает в Маутхаузен главных политических противников фашизма. Обрати внимание — он всех русских награждает красными треугольными знаками… Потом французские партизаны, немецкие коммунисты, польские социалисты… Но мы смотрим в будущее и должны спасти этих людей, сохранить их для социалистического движения… Вот для чего в лагере создан интернациональный подпольный комитет…

Прошло педели полторы-две после разговора в бараке, Андрей ждал, что вот-вот его зачислят в рабочую команду, но время шло, а тут, как на грех, он заболел…

Его отвели в нижний лагерь, в лазарет. Симон Гетье шепнул, чтобы он передал там привет врачу Григоревскому, Это пароль…

6

Вилли Гнивке получил железный крест, и его повысили в звании. Он стал гауптштурмфюрером, что соответствовало званию капитана. В реляции было сказано, что «Вильгельм Гнивке в решающую для империи минуту оказал личную услугу фюреру». Вилли был на седьмом небе от счастья, когда получил такую бумагу. Но вскоре ему пришлось ехать обратно в Маутхаузен — и опять потянулись серенькие, однообразные дни… Гнивке по-прежнему занимался снабжением, но к его обязанностям прибавилось и кое-что новое.

Однажды комендант лагеря Франц Цирейс вызвал гауптштурмфюрера Гнивке и сказал:

— Вы оказали личную услугу нашему фюреру, Гнивке, и я вправе на вас рассчитывать…

— Яволь!.. — воскликнул Вилли, хотя Цирейс еще не сказал, что именно он намерен предложить гауптштурмфюреру Гнивке.

А дело оказалось сложным. Даже Вилли, видавшему виды эсэсовцу, пришлось призадуматься. И не потому, что Вилли испугался или у него заговорила совесть, хотя речь шла об уничтожении по меньшей мере ста тысяч людей.

Франц Цирейс, комендант всех подведомственных Маутхаузену лагерей, получил указание Гиммлера подготовить уничтожение заключенных, находящихся под его надзором, Сейчас их около ста тысяч. Возможно, что в Маутхаузен и еще доставят заключенных из других лагерей.

Цирейс познакомил Гнивке с планом. Уничтожить заключенных придется не сразу. В Эбензее их можно загнать в туннели и там взорвать. Это двадцать пять тысяч… В других лагерях можно отравить пищу. В более мелких — заключенных придется расстреливать по дороге, во время эвакуации… Гиммлер требовал, чтобы ни один заключенный не был освобожден советскими войсками. Сложнее всего выполнить приказ рейхсфюрера в Маутхаузене, в центральном лагере. Здесь нет туннеля. Придется прорыть шахты рядом с бараками, заложить туда авиабомбы и взорвать лагерь. Но такую работу трудно сохранить в тайне от заключенных. Пока следует заготовить взрывчатку и на всякий случай доставить ее в лагерь.

Комендант Маутхаузена говорил обо всем этом спокойно, будто речь шла о доставке топлива или кормовой брюквы.

Вот этой дополнительной работой и занимался Вилли Гнивке, когда Цирейс снова его вызвал.

— Поедете в Базель, гауптштурмфюрер Гнивке, — сказал комендант, — с особым заданием. Документы получите на имя доктора Шейда, директора берлинской фирмы «Хермсдорф Шонеберг».

— Яволь! — ответил, как всегда, Гнивке. Он не рассуждал, а подчинялся.

— Доставите груз в Банк международных расчетов и откроете там счет на свое имя, то есть — доктора Шейда.

Одетый в штатское, сопровождаемый двумя эсэсовцами, тоже в штатском, Вилли Гнивке выехал в закрытой легковой машине в Швейцарию. В ногах пассажира лежало несколько небольших плотных мешков, но таких тяжелых, что двое дюжих эсэсовцев с трудом перетаскивали их с места из место.

Такой груз Вилли не раз возил в Берлин на Принц-Альбрехтштрассе — в управление гестапо, но за границу с таким грузом ехал впервые. В мешках было золото — всё, что удавалось изъять у заключенных — живых и мертвых. В Берлин золото стекалось со всех лагерей. Там его переплавляли в слитки и посылали в Швейцарию, в Банк международных расчетов. Управление имперской безопасности имело в банке свой текущий счет. Но в последние месяцы Берлину было не до того… Золото отправлялось в Международный банк в таком виде, как оно поступало из лагерей.

В Базеле Вилли мог бы управиться довольно быстро, если бы не одно обстоятельство.

…В банке стояла торжественная тишина храма. Бесшумно двигались клерки, будто плыли по натертому паркету, появляясь и исчезая за стеклянными матовыми перегородками. Говорили негромко, сдержанно, и лепные своды, уходящие в высоту, резонировали, тоже как в храме.

Доктор Шейд, он же гауптштурмфюрер СС Вилли Гнивке, ожидал в холле, когда бесшумный клерк пригласит господина доктора в подвал, чтобы в его присутствии взвесить золото.

Кладовщик, усатый, добродушного вида швейцарец, предложил клиенту осмотреть печати на мешках. Это был обычный, утвердившийся ритуал. Вилли прикоснулся пальцами к сургучу и кивнул — в порядке… Кладовщик с помощью служителя поднял первый мешок и высыпал на стол его содержимое. На металлическую полированную поверхность упали небольшие кусочки тускло блестящего золота. Это были коронки и зубы разных размеров и формы. Они лежали, как куча страшных зерен… Кладовщик посмотрел на них поверх очков и спросил:

— Извините, вы из Германии, господин Шейд?

— Да… Разве это имеет значение? — ответил Вилли.

— Я не могу принять ваше золото… Оно из концлагерей, — сказал кладовщик.

Осторожно, не прикасаясь руками, он начал ссыпать зубы обратно в мешок. Лопатка, которой он сгребал золото, дрожала в его руке.

Вилли вспылил… «Попал бы этот чистоплюй в лагерь! — подумал Вилли. — Поговорил бы с ним иначе…» Но здесь Вилли был доктором Шейдом. Он лишь громко негодовал и возмущался.

На шум прибежал контролер. Он стал на сторону доктора Шейда. А кладовщик все повторял:

— Я не могу принять этого золота… Я не верил слухам, что в германских концлагерях вырывают у мертвецов зубы… Но оказывается… Нет, нет, я не буду принимать участия в преступлении…

Контролер набросился на кладовщика:

— Вы слишком много на себя берете… Немедленно примите ценности… Иначе, иначе я уволю вас из банка…

— В таком случае я пойду к мистеру Томасу Маккитрику… Я работаю в банке уже тридцать лет… Он примет меня, Томас Маккитрик…

Упрямый кладовщик снял нарукавники, повесил в шкафчик халат и, не обернувшись, пошел к лифту… Он так настойчиво убеждал секретаршу, что девушка вынуждена была доложить о нем шефу.

7

Мистер Томас Маккитрик, нью-йоркский банкир, уже лет пятнадцать стоял во главе Международного банка. Война не нарушила финансовых связей воюющих стран, и германские банкиры по-прежнему пользовались услугами международной финансовой корпорации.

Как раз об этом и говорили два пожилых джентльмена, сидящих в креслах за курительными столиками, когда за стеной в приемной усатый швейцарец доказывал секретарше, что ему во что бы то ни стало нужно сейчас же увидеть господина директора.

Собеседником Маккитрика был американский генерал Фрэнк Хенглундстэн, который только что приехал в Базель из освобожденной Франции. Они находились в дальнем родстве по материнской линии, но не встречались лет десять и теперь то и дело переходили в разговоре с деловых вопросов на личные.

— Я ехал сюда, — говорил Фрэнк, — когда на дорогах еще вылавливали последних немцев. В одном месте даже попал в перестрелку.

— Послушай, — перебил Маккитрик, — почему ты не приехал в генеральской форме? Я бы хотел на тебя посмотреть. Помнится, ты был капитаном, когда мы виделись с тобой в Нью-Йорке. Ты предпочитаешь штатский костюм?

— Я ведь приехал к тебе в нейтральную страну, — отшутился Хенглундстэн. — В военной форме я бы привлек внимание швейцарских зевак и журналистов. Мне это совсем не нужно. К тому же с немцами я воюю на фронте, а здесь у меня другие дела — бизнес.

— Ты прав, Фрэнк, реклама нужна не во всех деловых операциях. Но все же ответь — у тебя на плечах много бронзы?

— Не так уж много, — тщеславно улыбнулся Хенглундстэн. — На каждом погоне по три звезды. В армии я генерал-лейтенант, но меня чаще называют политическим генералом.

— А я бы скорее назвал тебя генералом финансовым… Зачем же ты все-таки сюда приехал?

— Мне нужна твоя помощь, Томас. Я покупаю германские предприятия, а у тебя с немцами большие связи. Промышленная ассоциация, которую я представляю, заинтересована в немецких заводах, банках, патентах. Сейчас очень выгодная ситуация для сделок.

— Что же тебя главным образом интересует — металл, химия?..

— Абсолютно все! В Ветцларе я веду переговоры с Лейцем, владельцем оптической фирмы, в Оффенбахе покупаю кожевенные заводы, меня интересует уголь, текстильные фабрики… Как видишь, мы не только воюем.

— В таком случае я советую тебе заинтересоваться картотекой германских патентов в Берлине. Это чистое золото.

— Я знаю об этом, — кивнул генерал Хенглундстэн, — но, к сожалению, в Берлин скорее всего первыми придут русские.

— Это верно, — усмехнулся Маккитрик, — но русские больше занимаются борьбой с фашизмом. Мы же люди коммерческие. Они могут не обратить внимания на картотеку патентов. — Директор вновь стал серьезным. — Пошли заранее туда своих людей. Поверь мне, Фрэнк, игра стоит свеч. Наш банк тоже может быть в этом заинтересован. На полках картотеки лежат миллиарды долларов.

В кабинет вошла секретарша. Том Маккитрик, недовольно поморщившись, вопросительно взглянул на девушку.

— Чего ему надо? — спросил директор, когда она доложила о странном посетителе.

— Он не говорит. Уверяет только, что у него очень важное дело. Не хочет уходить, пока не повидается с вами.

— Пусть войдет.

Кладовщик пошел в кабинет довольно решительно, но стушевался в незнакомой обстановке. За тридцать лет своей работы в банке он впервые переступил порог роскошного кабинета директора. Маккитрик тоже видел его впервые. Швейцарец кратко рассказал о том, что произошло в хранилище банка.

— Ну и что же вы хотите? — недоумевающе спросил Маккитрик.

Швейцарец робел перед всесильным начальником, но все же твердил свое:

— Это золото мародеров, господин Маккитрик… Оно принадлежало людям, замученным в газовых камерах…

— Но ведь золото не имеет запаха… Почему бы нам его не принять? Ведь мы не занимаемся политикой. — Маккитрик не желал ввязываться в спор и все же должен был возражать этому упрямцу, который повторял все одно и то же:

— Я не могу участвовать в преступлении…

— А я не могу вас держать на службе! — разозлился наконец Маккитрик. — Ступайте!..

Когда кладовщик вышел из кабинета, Маккитрик вдруг передумал. Как бы кладовщик не наболтал лишнего.

— Верните этого человека, — сказал он секретарше.

Кладовщик вошел и остановился в дверях.

— Послушайте, — самым дружелюбным тоном заговорил американец, — если ваши убеждения не позволяют вам принять это золото, пусть его взвесит кто-нибудь другой… Я погорячился. Вы останетесь работать в банке, как прежде…

Личный текущий счет в Банке международных расчетов на имя доктора Шейда, руководившего совещанием германски: промышленников в Мезон Руж, был открыт…

Вскоре в базельском банке открыли счета и другие немецкие предприниматели — не сами, с помощью сотрудников СС, переодетых в штатское платье… Доктор Бонзе не бросал слов на ветер, когда утверждал в Мезон Руж, что промышленники получат крупные суммы для финансирования нацистского подполья после войны…

Глава девятая

1

Осенью сорок четвертого года войска Дуайта Эйзенхауэра приобрели большое превосходство над противником. Число солдат, находившихся под его командованием во Франции, давно перевалило за два миллиона человек. В его подчинении находилось свыше пятидесяти полнокровных дивизий против двадцати немецких, которые держали фронт на западных границах Германии. Что же касается военной техники, то в штабах шутили, будто французские дороги прогибаются под тяжестью американских танков и пушек…

Английские войска, пройдя за несколько дней двести пятьдесят миль, 4 сентября заняли Антверпен, крупнейший бельгийский порт. Еще через неделю американский корпус пересек немецкую границу в районе Аахена и завязал бой за этот первый германский город.

И все же, несмотря на такую, казалось бы, катастрофическую обстановку на Западе, Гитлер строго-настрого запретил перебрасывать подкрепления с Восточного фронта. Вальтеру Моделю, низкорослому генералу с квадратной челюстью, который сменил фон Клюге на посту командующего Западным фронтом, Гитлер сказал:

— С Восточного фронта вы не получите ни одной дивизии, Вальтер Модель, ни одной… Русские не остановятся на Висле, они снова перейдут в наступление… Управляйтесь только своими силами.

Сил было мало, но все же Моделю удалось ненадолго стабилизировать фронт. С этого времени союзников начали преследовать военные неудачи. Началось с операции «Маркет-Гарден» — с наступления в Голландии, которое повел фельдмаршал Монтгомери по распоряжению Уинстона Черчилля. Операция готовилась поспешно, и это вскоре сказалось на ее результатах.

Перед операцией британский премьер вызвал в Лондон своего командующего войсками.

— Послушайте, Монти, — дружески сказал он фельдмаршалу, — мы обязаны быть в Германии раньше русских. Я думаю, что прямая между двумя точками и есть кратчайшее расстояние… — теперь премьер повторял слова Рузвельта. — Вот смотрите.

Черчилль потянулся к стратегической карте и указал на северное побережье Голландии. Именно отсюда начиналась кратчайшая дорога к Берлину. Если высадить парашютную дивизию в Арнеме, которая захватит переправы, затем вот здесь… и еще одну…

— Но это в ста километрах от фронта, — возразил Монтгомери. — Чтобы соединиться с десантом, придется форсировать пять водных преград…

— Да, но зато мы прорвемся к Берлину… Это будет наша, английская победа… Американцы будут тянуться в обозе… Престиж на войне, дорогой Монти, имеет большое значение… Эту операцию мы назовем «Маркет-Гарден».

Прикинув достоинства новой операции, Монтгомери стал самым ревностным ее сторонником. Фельдмаршала упрекали в авантюризме, но он твердо стоял на своем.

Семнадцатого сентября среди бела дня три парашютных дивизии были сброшены в глубоком тылу немецких дивизий. Небо наполнилось могучим рокотом сотен транспортных самолетов. Первая английская воздушно-десантная дивизия высадилась дальше других — под Арнемом, на восточном берегу Рейна. Все это делалось так поспешно, что английская разведка не успела даже проверить, разведать место высадки парашютных десантов. Это сказалось тотчас же, как только первые парашюты опустились на землю. Оказалось, что их сбросили… в расположение германского танкового корпуса. Британские разведчики потеряли этот корпус. Его все время отмечали на переднем крае, и вдруг он исчез. Теперь оказалось, что Вальтер Модель отвел этот корпус в район Арнема…

Целую неделю британские парашютисты отбивали жестокие атаки немецких танков и пехотинцев. Красные береты парашютистов были отличными целями для немецких стрелков. Но десантники сражались отчаянно. Они стойко удерживали плацдарм, ждали, когда подойдет на помощь гвардейская бронетанковая дивизия. Но гвардейцы не смогли прорваться к Арнему.

На восьмые сутки фельдмаршал Монтгомери приказал десантникам отойти за Рейн и пробиваться к английским передовым частям. Но их осталось не так уж много — английских парашютистов, выполнявших приказ фельдмаршала… Из девяти тысяч солдат-десантников, сражавшихся на берегу Рейна, уцелело всего около двух тысяч человек. Они отошли под прикрытием польской бригады, которую послали на выручку. Поляки не вернулись. Их бригада была полностью уничтожена.

Своей отвагой и стойкостью английские томми спасли репутацию фельдмаршала. Его промахи прикрыла доблесть рядовых английских солдат. Их отвага была действительно легендарной… О героизме парашютистов писали в газетах, восхищались мужеством павших, говорили о верности солдатскому долгу. Но военные цензоры делали свое дело… Они старательно вымарывали каждое слово, напоминающее о стратегической неудаче, о провале арнемской операции. О польской бригаде, которую принесли в жертву ради спасения британской дивизии, вообще старались помалкивать.

Вся эта затея стоила жизни многим тысячам британских и польских солдат.

Арнемская неудача едва ли кому послужила уроком. Теперь уже все, и англичане и американцы, рвались к заветной цели — к Берлину. Лишь бы попасть туда раньше русских… А советские войска стояли уже на Висле и готовились к новому удару. На Восточном фронте наступило грозное затишье, затишье перед штормом, которого ждали в Берлине, Лондоне, Вашингтоне…

Экспедиционные войска Эйзенхауэра уже давно ощущали недостаток в снабжении. Транспорт не мог управиться с перевозками. Порты не успевали принимать грузы. Антверпенский порт все еще бездействовал — остров Вальхорн, запиравший подступы к порту со стороны моря, находился у немцев. Эйзенхауэр дважды отдавал приказание Монтгомери занять остров Вальхорн, но английский фельдмаршал пропускал мимо ушей слова американца-главкома.

Дуайт Эйзенхауэр должен был написать английскому фельдмаршалу резкое послание.

«Вы солдат, а я ваш начальник, — писал Эйзенхауэр. — Насколько мне известно, первая обязанность солдата — выполнять приказы. Я приказал вам взять остров Вальхорн, и я настаиваю, чтобы вы взяли остров Вальхорн».

Отношения между Монтгомери и американским командованием портились. Получив новый приказ, фельдмаршал небрежно бросил его на стол… Но все же пришлось подчиниться… В начале ноября Вальхорн взяли, но понадобилось еще две недели, чтобы очистить воды Шельды от мин и затонувших кораблей. С этого времени Антверпен стал главной, основной базой снабжения всех экспедиционных сил союзников.

На пристанях антверпенского порта накапливались горы военных грузов. И все же солдатам в частях не хватало самого необходимого… Командиры дивизий превратились в ходатаев и снабженцев. Они вымаливали в интендантстве лишнюю машину продовольствия, боеприпасов, убеждали, спорили… А на черном французском рынке почти открыто торговали американскими рационами, бензином и разным военным имуществом. Из шербурского порта по дороге на фронт исчезали целые колонны грузовиков…

Наступили промозглые осенние дни. Холодный, сырой ветер пронизывал солдат до костей, особенно по ночам. У солдат не было теплой одежды. Правда, в Шербур, а потом и в Антверпен приходили корабли с зимним обмундированием, однако их разгружали в последнюю очередь, а чаще просто заворачивали обратно в Англию, чтобы не мешать разгрузке других пароходов. Зимние вещи можно подвезти и в Берлин — этого не так долго ждать. В штабах были уверены, что англо-американские войска скоро будут в Берлине.

После катастрофической неудачи под Арнемом верховный штаб экспедиционных сил решил незамедлительно готовить новое наступление. Это совпало с приездом генерала Маршалла из Вашингтона. Начальник генерального штаба Соединенных Штатов привез указание — во что бы то ни стало ускорить наступательные действия на Западном фронте. Он остановился в Версале, в резиденции главнокомандующего, и в первый же вечер заговорил с Эйзенхауэром о целях своего приезда в Европу.

Они сидели вдвоем в огромном, как ангар, дворцовом зале под высокими, гулкими сводами. Маршалл сказал:

— Послушай, Айк, это не только мое мнение, нужно во что бы то ни стало прорваться в Германию… В январе русские снова намерены начать наступление, нам нужно их опередить…

Маршалл еще раз повторил, что это не только его личное мнение — в стремительном и неотложном вторжении заинтересованы самые влиятельные круги Соединенных Штатов…

Вскоре под дворцовыми сводами зала появился Бедел Смит, начальник штаба экспедиционных сил, — Эйзенхауэр всегда предпочитал, чтобы по военно-оперативным вопросам докладывал Смит…

Приехал в Версаль и невозмутимый Омар Бредли, командующий американскими войсками… Ворвался непоседливый, грубоватый Паттон, командующий третьей армией. Явилось еще несколько американских генералов. Пришел начальник разведки Кеннет Стронг, единственный англичанин на этом совещании. Опытный в таких делах Эйзенхауэр пригласил его специально — пусть англичане не думают, что военное совещание происходит за их спиной…

Бедел Смит доложил схему предстоящего наступления.

Намечались два направления главных ударов — севернее арденнского горно-лесного массива и южнее его. На северном участке действовали две британские и две американские армии. Они насчитывают в общей сложности до тридцати дивизий. Третья американская армия Паттона наносила удар южнее Арденн, в направлении Саарского промышленного района. Предполагалось, что оба клина, протаранив германскую оборону, деморализуют противника и беспрепятственно двинутся в глубь Германии.

Потом слово получил начальник разведки генерал Стронг. Он доложил о противнике и высказал опасение по поводу швамменуэльской плотины, которая все еще находится в руках немцев. Стронг пояснил: плотина Швамменуэль, высотой в пятьдесят с лишним метров, находится в гористом районе Эйфель и преграждает течение, реки Рур. Рур нельзя форсировать, прежде чем не будет захвачена плотина пли пока ее не взорвут бомбами с самолета. Иначе наступающие войска в любую минуту могут попасть в западню. Достаточно открыть шлюзы — и река превратится в бурную, непреодолимую преграду.

Кеннет Стронг сказал еще, что в долине между Рейном и Руром опознаны танковые части противника, входящие в состав новой шестой германской танковой армии. Известен даже ее командующий. Это генерал Зепп Дитрих, один из приближенных Гитлера.

— Нет никакого сомнения, — заключил Стронг, — что фельдмаршал Рунштедт намерен перейти в контрнаступление именно здесь, — начальник разведки указал на участок севернее арденнского горно-лесного массива.

Я только и жду, чтобы гансы вылезли из своих нор! — воскликнул Бедел Смит. — Немцев легче бить, когда они пытаются наступать…

Начальнику штаба никто не возразил. Конечно, противника легче бить, когда он выползает из своих нор…

2

Кто встречался с Гитлером в последние недели уходящего сорок четвертого года, замечали происшедшую в нем перемену. Он уже не шаркал по-стариковски ногами, передвигаясь в просторном кабинете Имперской канцелярии, голос его окреп, и с лица исчез болезненный землисто-серый оттенок. В тяжелом взоре его холодных серых глаз гипнотизера снова вспыхивали ледяные огоньки. Арденнская операция стала его детищем, с которым не расставались его мысли ни днем, ни ночью.

Все, что он мог, Гитлер бросал на стол в затеянной им крупной игре. Он надеялся собрать для удара хотя бы двадцать пять дивизий. Его советники только разводили руками — откуда же взять их…

И теперь Гитлер торжествовал — ему удалось сосредоточить для наступления на Западе даже не двадцать пять, а тридцать шесть дивизий!

Он, как встарь, хлопал себя ладонью по колену и самонадеянно восклицал:

— Что я тебе говорил, Герман?.. Пришлось тебе поверить в чудо!.. Теперь я не стану запрещать фон Рунштедту добивать англичан, как это было под Дюнкерком… Но мы загребем в свой невод больше, гораздо больше, чем под Дюнкерком!.. Ты посмотри сам!

Геринг всей тушей наваливался на стол, на карту западного участка фронта. Он с подчеркнутым интересом следил за острием карандаша Гитлера. В который раз фюрер повторял свои планы и расчеты.

Конечно, главный козырь — шестая танковая армия. Совершенно новая, как говорится — с иголочки. Гитлер укомплектовал ее молодежью последнего призыва, дал ей лучшую технику, опытных кадровых офицеров. Армия формировалась и обучалась под Гамбургом. Он не разрешал ее трогать, не брал у нее ни одного танка, как бы тяжело ни было на фронтах.

— Разве я был не прав, когда задумал создать такую армию?! — Гитлер ждал похвалы.

— Мой фюрер, я всегда говорил, что это гениальнейшая идея! Теперь она повернет события, — воскликнул Геринг и сделал рукой жест, точно отвинтил кран.

— Да, да! Именно повернет события войны!.. Я поставлю ее в центре наступления. Рядом пойдет пятая армия… Вот здесь… Две армии станут охранять фланги и развивать успех.

С карандашом в руке Гитлер отошел от карты и устремил невидящий взор через окно, в сад. На деревьях лежал мокрый снег. Было пасмурно и уныло. Снова повернулся к Герингу:

— Я обману их еще раз… И снова в Арденнах! Они уверены, что я не стану повторять дважды один и тот же ход. А я повторю!.. Поэтому я и назначил снова фон Рунштедта командовать Западным фронтом… Ему знакома дорога в Арденнах… Сейчас мне нужна плохая погода, как волку, намеревающемуся залезть в овчарню… Ну, и если бы иметь еще несколько дивизий в резерве… Жаль, что я не могу ничего взять с Восточного фронта… Очень жаль!

Гитлер опять посмотрел в окно… В Арденнах в декабре тоже всегда пасмурно. Нелетная погода устранит преимущество американцев в воздухе, уравняет силы, а внезапность и паника создадут ему превосходство.

Конечно, кроме резервов и плохой погоды, нужно было бы иметь кое-что еще, например время. Хотя бы месяц, чтобы закончить обучение танкистов, вооружить фольксштурм и гренадеров… Но времени не было — русские могли в любой день перейти в наступление. Гитлер рассчитывал, что ему хватит четырнадцати дней на арденнскую операцию — захватить Антверпен и окружить две армии противника.

За несколько дней до наступления Гитлер переехал в ставку фон Рунштедта в замок Цигенберг и приказал вызвать к нему на совещание всех командиров дивизий. Генералов собрали в другом месте, обыскали, отобрали у всех оружие, портфели и в автомобилях, автобусах повезли в ставку.

Гитлер говорил два часа. Он размышлял о победе, перескакивал с одной темы на другую, снова возвращался к своей главной мысли, рассуждал о политических итогах предстоящих событий. Полковники, генералы, фельдмаршалы внимательно слушали. Как и в прежние годы, он сумел наэлектризовать их, заставил снова верить в свой полководческий гений. Это было для него главное…

Невозмутимый, точно высеченный из камня, сидел за столом фельдмаршал фон Рунштедт. Бледное лицо его было бесстрастно. За годы войны он испытал немало падений и взлетов. Но больше было взлетов. Его считали героем разгрома Франции. Он руководил битвой за Киев, командовал фронтом на Западе. Гитлер поощрял его за успехи, увольнял за промахи и снова возвращал в армию. Рунштедта называли «Гинденбургом второй мировой войны». Теперь Гитлер поручал Рунштедту арденнскую операцию.

За столом сидели еще Зепп Дитрих и Гассо фон Мантейфель. Зепп — в прошлом начальник личной охраны Гитлера, — низкорослый и коренастый, был развязен и груб, а фон Мантейфель, худощавый, с длинным грустным лицом, походил ка священника. Оба они командовали танковыми армиями прорыва, и генералы, приехавшие на совещание, смотрели на них как на счастливчиков — вот кто отхватит теперь награды!.. Все верили в успех арденнского наступления. Гитлер сумел на короткое время загипнотизировать своих генералов. Он обрел над ними прежнюю власть. И многие из собравшихся в Цигенберге вспомнили другое совещание — в Берхтесгадене, перед вторжением в Польшу…

Среди наехавших в Цигенберг военных самым младшим по званию был подполковник Отто Скорцени. Он сидел где-то сзади, предпочитая по привычке диверсанта-разведчика оставаться в тени. Но белокурый гигант подполковник с иссеченным шрамами, свирепым лицом был в Цигенберге четвертым по счету человеком, на которого Гитлер делал главную ставку в арденнском наступлении. Рунштедт, Дитрих, Мантейфель и он, Скорцени.

Все эти недели Скорцени напряженно работал, сколачивая свою таинственную стопятидесятую танковую бригаду. Ему удалось набрать сотни две надежных эсэсовцев, отлично говорящих по-английски. Для стажировки их отправили в лагеря американских военнопленных, чтобы навести лоск на произношение. Там они выдавали себя за американских солдат. Теперь сам черт не отличит их от американских парней из штата Георгия, Техаса или Дакоты…

Всего в стопятидесятой бригаде Скорцени насчитывалось более трех тысяч человек. Их обучали управлять американскими танками, стрелять из американского оружия, водить американские легковые и грузовые автомобили. Вот уже сколько времени все они щеголяли в форме американских солдат и офицеров.

Но Скорцени обучал своих людей не только знанию американской техники. В диверсионной школе под Ораниенбургом командиры летучих отрядов зубрили на память расположение американских штабов, которые следует разгромить, фамилии командиров, которых нужно убить. Диверсантов учили обращаться с бесшумными пистолетами, с авторучками-самострелами, с ядами и отравленными кинжалами.

Бригада уже стояла в горах Эйфеля, вблизи переднего края, когда Скорцени отправился на совещание в Цигенберг. Он доложил фюреру — бригада готова к действию. Казалось, все было предусмотрено, вплоть до условных знаков, по которым диверсанты могли бы опознавать друг друга. Это придумал сам Скорцени: люди из его бригады носят синие или розовые шарфы, а на кителе вторая пуговица сверху должна быть отстегнута… И еще — если надо привлечь внимание своих людей — старший постукивает по каске пальцами… Вот так… Гитлер остался доволен…

Наступление четырех англо-американских армий севернее Арденн началось в ноябре. Но войска союзников неожиданно натолкнулись на упорное сопротивление противника. За две недели наступления удалось продвинуться вперед всего на одиннадцать километров. Плотина Швамменуэль продолжала оставаться у немцев…

Правда, армия Паттона прорвалась на Саар, но это было второстепенное направление. Ноябрьские бои не принесли успеха союзным войскам. Немцы снова обрели упорство и стойкость.

Военная разведка союзников была совершенно уверена, что раскрыла планы фельдмаршала Рунштедта. Стало известно, что с сентября старый германский фельдмаршал вновь начал командовать Западным фронтом. Фон Рунштедт упорно цепляется за плотину Швамменуэль, готовит ловушку. Для того и сосредоточил здесь танковую армию. Лишь только союзные войска форсируют реку Рур, фон Рунштедт откроет плотину и нанесет контрудар. Это следовало учесть при подготовке нового наступления, которое предполагалось осуществить в январе. Так думали в англо-американской разведке.

Шестнадцатого декабря в Версаль снова приехали на совещание командующие войсками. Совещание проводил Эйзенхауэр. Накануне ему присвоили очередное звание и он получил пятую звезду на погонах. Перед совещанием все поздравляли его.

У всех было приподнятое настроение. Но в разгар совещания настроение омрачилось. Полковник из разведывательного отдела бесшумно открыл дверь и на цыпочках прошел через комнату мягким, упругим шагом. Так ходят больше из уважения к начальству, чем из желания сохранить тишину… Полковник остановился перед генералом Кеннетом Стронгом и протянул ему какую-то телеграмму. Начальник разведывательного отдела прочел, недоуменно вскинул брови, снова нагнулся над телеграммой. Из первой армии доносили, что противник рано утром перешел в контрнаступление в районе Арденн и в первые же часы смял передовые части восьмого американского корпуса.

Совещание было прервано…

3

После ноябрьских неудач на Западном фронте бригаду полковника Макгроега отвели на отдых. Она стояла в маленьком бельгийском городке, который словно и не видел тягот многолетней войны, хотя за эти годы воюющие армии не раз перекатывались через его улицы с запада на восток и с востока на запад. Они не задерживались здесь, и опрятный, тихий городок сохранял свой патриархальный вид.

На фронте наступило длительное затишье, и многих британских солдат уволили в отпуск. Рассчитывал поехать в Англию и Роберт Крошоу, но полковник задержал его, пообещан отпустить позже. А Роберту так хотелось побывать дома… Отец писал, что давно уже вернулся из Мурманска, что мать продолжает прихварывать и очень было бы хорошо, если бы Роберту удалось хоть ненадолго приехать в Глазго.

В середине декабря полковник Макгроег выкроил несколько свободных дней и решил провести их в Париже. За все месяцы, прошедшие после вторжения, ему так и не удалось там побывать. Условились, что сержант Крошоу отвезет полковника на машине, вернется обратно в бригаду и сразу же поедет в отпуск.

Дорога до Парижа была тяжелая. Мокрый снег начал подмерзать, а асфальт покрылся тонкой ледяной коркой. Машина с трудом слушалась управления, особенно когда приходилось тормозить. Но негры-шоферы, мчавшиеся навстречу, будто ничего не замечали и не обращали внимания на непогоду. Они гнали «студебеккеры» так стремительно, что в ушах свистело, когда они проносились мимо. Роберту не один раз приходилось сворачивать в сторону, чтобы не столкнуться с этими громоздкими слонами…

В Париж въехали поздно. Огромные лужи, присыпанные снегом, расплывались среди пустынных улиц. На перекрестках стояли французские полицейские. Они зябко кутались в черные плащи, укрываясь от порывов холодного ветра. Полицейский указал, как проехать к отелю «Мажестик», где размещались офицеры экспедиционных войск.

Роберт был вконец измучен многочасовой трудной дорогой. Нечего было и думать, чтобы в тот же день пуститься в обратный путь. Полковник предложил Роберту остаться на денек в Париже, отдохнуть, посмотреть город. Но Крошоу согласился провести в Париже только ночь. Лучше он побудет лишние сутки в Глазго…

Когда Роберт Крошоу стоял с полковником в вестибюле, он увидел, что вниз по мраморной лестнице спускаются двое — невысокий англичанин в морской форме и американский офицер с тонкими стрелками смоляных усов. Это были Джимми Пейдж и Фостер Альварес — Испанец. Каким-то чутьем они находили один другого в сутолоке военных лет.

Роберт и Пейдж сразу узнали друг друга. С того времени, когда Боб в последний раз видел своего школьного товарища, Пейдж ни капли не изменился — все такой же безукоризненно чистенький, видно преуспевающий и благополучный. Роберт невольно глянул на свои измятые, залоснившиеся штаны.

Пейдж козырнул полковнику и радушно поздоровался с Робертом.

— Где ты остановился, старина? — спросил Пейдж. — Может быть, отправишься к нам?

— А ты живешь здесь, в гостинице?

Ну вот еще! — пренебрежительно воскликнул Пейдж. — В Париже можно жить поудобнее… Не правда ли, Фостер?..

Джимми познакомил Роберта с американцем, который протянул ему маленькую руку.

Роберту Крошоу было безразлично, где ночевать, и он согласился на предложение Джимми. Они втроем сели в «джип». Фостер Альварес указывал, куда ехать.

— А ты что, собираешься снова на фронт? — спросил Пейдж. — У тебя такой вид, будто ты только что вылез из окопов.

— Да, завтра утром, — ответил Роберт. — Мы стоим недалеко от Брюсселя…

— Вот это здорово! — оживился Пейдж. — Может быть, захватишь нас тоже?.. Мне нужно в Антверпен, а Фостеру в Спа… Спа почти по дороге.

Боб согласился. Пожалуйста! Но только он собирается выехать очень рано.

Квартира, в которую они вошли, походила скорее на склад. В прихожей до самого потолка поднимались ящики, коробки, мешки, прикрытые брезентом. Им открыла француженка средних лет в белом переднике и крахмальной наколке.

— Ты не обращай на это внимания, — сказал Пейдж, кивнув на ящики. — Сейчас ты просто ахнешь…

Он провел Роберта во внутренние комнаты. Просторные, богато обставленные, похожие на антикварный магазин.

— Здесь жил петэновский министр, — объяснял Пейдж. — Он сбежал, и мы, так сказать, оккупировали его квартирку…

В столовой был накрыт стол, и француженка, встретившая их у двери, прислуживала за ужином. Роберта разламывала усталость. У него просто слипались глаза, особенно после выпитого вина, и он взмолился, чтобы его отпустили спать. Он с наслаждением вытянулся на белоснежных простынях, под невесомым одеялом. Спал крепко, без сновидений, но под утро его разбудил рокот и гул моторов, доносившийся с улицы. Роберт приподнял маскировочную штору и глянул в окно. Квартира была на втором этаже, а внизу находились какие-то склады. Роберт еще вечером обратил на это внимание. Сейчас двери склада были распахнуты, и с грузовиков переносили туда тяжелые ящики.

Потом Роберт услышал разговор в соседней комнате.

— Дай шоферам по две тысячи франков и сигареты. Пусть они быстрее уматывают отсюда… — говорил Альварес.

— Но я обещал заплатить больше, — ответил Пейдж.

— Хватит с них этого… Пусть эти французы будут благодарны, что их освободили… — Фостер рассмеялся своим резким смешком. — А твоему приятелю тоже придется платить? — спросил он.

— Не знаю, возможно — самую малость… А ты знаешь, кто это такой? — Джимми понизил голос, и Роберт не расслышал, что он сказал дальше.

Они негромко рассмеялись.

Роберт снова заснул. Он открыл глаза, когда в комнату вошел Пейдж и зашуршал маскировочными шторами. В окно заглянул тусклый свет зимнего дня. Роберт вскочил и начал торопливо одеваться, ворча на Пейджа — почему он не разбудил его раньше.

— А куда тебе торопиться?.. — беспечно ответил Пейдж. — Разве от твоего присутствия быстрее кончится война…

Роберту все не удавалось спросить Пейджа про Кет Грей, которую так и не смог вытравить из памяти. Сейчас было самое удобное время поговорить об этом.

— Право, не знаю, — ответил Пейдж на вопрос Роберта. — Вероятно, сейчас где-нибудь во Франции. Их дивизия высаживалась на юге. — Пейдж назвал фамилию командира дивизии, которая частенько мелькала в последнее время в газетах.

Конечно, Джимми Пейдж не утерпел и посыпал соли на старые раны товарища. С равнодушным видом он сказал Роберту:

— А этот Фостер — тот самый американец, с которым Кет путалась в Лондоне…

Роберт нагнулся и принялся сосредоточенно шнуровать ботинок.

Из Парижа выехали поздно. Сержант Крошоу молча гнал машину, а Джимми с Альваресом устроились на заднем сиденье. Всю дорогу они болтали о своих делах, что-то подсчитывали, делили, порой говорили намеками, переходя на шепот.

В голове Роберта теснились невеселые мысли. Как нелепо, путано все получается… Во время войны первый убитый им человек оказался французом, родину которого они теперь освободили. А вот сзади в машине сидит американец-союзник, который принес ему, Роберту Крошоу, столько горя… И он, как извозчик, везет сейчас этого спекулянта на фронт…

За Компьеном выехали на трассу, прозванную «Красной пулей». По этой трассе доставляли грузы с побережья на фронт. Но теперь «студебеккеры» шли в ту сторону, что и машина Роберта Крошоу.

В каком-то городке обогнали длинную колонну грузовиков, и Фостер Альварес попросил на минутку остановить «джип». Он выскочил из машины и побежал назад. Долго говорил с американским офицером, сопровождавшим колонну. Обратно вернулся сияющий. Не стесняясь Роберта, сказал Пейджу:

— В следующий рейс обещал четыре тысячи галлонов бензина. Деньги наличными…

Американцы торговали военным имуществом прямо на дорогах, а на переднем крае не хватало ни горючего, ни боеприпасов, ни теплой одежды. Сержант Крошоу это отлично знал по себе. Если бы не джемпер, связанный покойной сестренкой Вирджинией, пришлось бы Роберту мерзнуть так же вот, как эти парни на перекрестке дороги…

Вместе с другими машинами «джип» катился теперь по дороге между холмами, поросшими лесом. Начинались Арденны. Снова повалил снег, липкий и мокрый. Его хлопья падали на ветровое стекло и оставляли на нем прозрачные кляксы. Небо затянулось непроницаемой пеленой облаков.

Когда частокол леса отходил от дороги, на луговинах виднелись длинные штабеля канистр, снарядных ящиков, бумажных мешков… Штабеля тянулись вдоль дороги на целые километры. Гористые Арденны будто превратились в головной интендантский склад американской армии. Все перелески были забиты военным имуществом, а грузовые колонны сворачивали с шоссе и сваливали под открытым небом всё новые ящики, мешки, канистры…

Кое-где горели костры, и солдаты протягивали к огню закоченевшие руки. Было не так уж холодно, но промозглая сырость пронизывала жиденькую солдатскую одежду, вызывала озноб.

В городок Спа приехали в сумерках, и Роберт Крошоу не решился продолжать путь в потемках — здесь, в прифронтовой полосе, запрещалось зажигать фары.

С видом знатока-гида Джимми рассказал, что когда-то в Спа находилась главная ставка кайзера Вильгельма Второго, а теперь здесь располагается штаб первой американской армии. Вон в том доме…

Но в тот пасмурный, холодный вечер Роберта Крошоу меньше всего интересовала дислокация американского штаба или исторические места маленького бельгийского городка. Он проклинал в душе и Пейджа, и американца Фостера, и тот час, когда с ними встретился. Из-за этой дурацкой поездки в Арденны Роберт потерял по меньшей мере сутки отпуска. Он мог бы провести их в Англии — ведь приближается рождество…

— Ты не огорчайся, — пробовал утешить Роберта Пейдж, — мы дадим тебе за работу картон сигарет, двадцать пачек…

Роберт не выдержал, послал Пейджа к черту. Он рано улегся спать в каком-то общежитии, чтобы на рассвете выехать в бригаду. Джимми спал тут же. Проснулись от грохота канонады, Роберт подумал, что еще полночь. Он посмотрел на часы — начало шестого.

Канонада продолжала греметь. Орудийные выстрелы всех подняли на ноги. Роберт вышел на улицу. Тяжелые выстрелы доносились теперь более явственно. Бьют из стопятидесятипятимиллиметровых пушек — на слух определил Крошоу. На востоке, где проводил фронт, в небе полыхали желто-багровые зарницы взрывов.

Вскоре кто-то прибежал из штаба и рассказал, что немцы ведут артиллерийскую подготовку. Потом новости стали приходить ежеминутно. Немцы перешли в наступление… Немецкие танки прорвали оборону… Смяли двадцать восьмую дивизию…

Когда рассвело, прибежал Фостер.

— Я еду с вами, — сказал он Пейджу. Голос Фостера звучал тревожно.

— Вы же ехали в Спа, — насмешливо напомнил Крошоу.

— Но здесь черт знает что делается!.. Штаб армии покидает Спа. Боятся, как бы немцы не захватили штаб… Надо быстрее смываться…

Вскоре они были за городом. Из Спа уходили вереницы машин. Но двигались они медленно, потому что за ночь подморозило и машины буксовали на льду. У въезда в первую же деревню образовалась пробка. Фостер отправился разузнать, в чем дело. На дороге лежал убитый шофер, а рядом стоял бледный американский майор и наскоро перевязывал себе рану. Оказалось, что четверть часа назад майора остановил американский патруль. Солдаты подошли к машине и вдруг вскинули пистолеты. Майор не расслышал выстрелов — вероятно, стреляли из бесшумных пистолетов. Шофер был убит наповал, а майор отделался пулей в руку… Скорее всего, это были немецкие диверсанты, хотя они отлично говорили по-английски. Майора они тоже сочли убитым, выбросили его из кабины, а сами вскочили в машину и уехали в том направлении. Майор указал здоровой рукой на дорогу.

Появилась военная полиция в белых касках и белых ремнях. У всех поголовно начали проверять документы. Очень подозрительно отнеслись к англичанам Пейджу и Крошоу. Их выручил Фостер, который предъявил свои документы. Полицейские сразу наполнились уважением к Альваресу, сотруднику военной разведки.

Чтобы не плестись в хвосте штабных машин, свернули на глухую дорогу. Но тут за поворотом перед ними вырос американский патруль. Солдат поднял руку, приказывая машине остановиться.

— Немцы!.. Парашютисты!.. Дай полный газ!.. — резко скомандовал Фостер Альварес. Он сидел рядом с Крошоу. Машина помчалась прямо на солдат. Один из них вскинул автомат, но Фостер, опередив его, выстрелил из пистолета. Солдат упал, второй отскочил в сторону. Вслед машине раздалось несколько выстрелов.

— А может быть, это не боши? — усомнился Роберт.

Фостер оглянулся. Солдат, который успел отскочить в сторону, указывал на удалявшийся «джип» и говорил что-то полицейским, которые сидели в открытой машине. Полицейский «виллис» рванулся в погоню.

— Теперь нажимай вовсю, — сказал Фостер. — Могут убить с перепугу…

Джимми Пейдж просто обалдел от страха. Роберт чуть-чуть сбавил газ на повороте и помчался опять, не разбирая дороги. Но и полицейский «виллис» не отставал. Время от времени сзади раздавались выстрелы, и пули то справа, то слева от машины вздымали маленькие облачка снежной пыли. Пейдж метался в кабине и вдруг, спасаясь от пуль, распахнул дверцу, вывалился на дорогу. Он несколько раз перевернулся и скользнул в кювет.

Крошоу продолжал гнать машину.

Испанец сидел рядом, втянув голову в плечи. Как ненавидел сейчас Роберт Крошоу этого плюгавенького, побледневшего человечка! В душе накипала неуемная ярость. Роберт вдруг понял, что он бессилен противиться охватившему его чувству. Он не может больше ни прощать, ни терпеть нанесенной обиды. Решение пришло само. Еще минуту назад Крошоу не знал, что он это сделает.

— Прыгай! — не то крикнул, не то прошептал он Испанцу и незаметно потянулся за пистолетом.

Фостер ухватился за ручку, приоткрыл дверцу и глянул на дорогу. Машина бешено мчалась… Крошоу поднял пистолет и выстрелил в ненавистную спину. Неестественно медленно Испанец начал сползать и выпал из машины.

Удивительное равнодушие охватило теперь Роберта Крошоу. Он притормозил машину, сунул револьвер в кобуру и остановился. Потом подал «джип» задним ходом к тому месту, где свалился Испанец. Около Фостера уже стояли полицейские, а Джимми Пейдж склонился над раненым. Испанец был еще жив, но лежал на снегу без сознания. Пейдж во что бы то ни стало хотел привести его в чувство.

— Фостер… Фостер… Ты слышишь меня?!

Альварес не отвечал. Его куртка медленно набухала от крови — пуля ударила в спину навылет. По лицу раненого расплывалась мертвенно-серая бледность.

— Что же мне теперь делать? — захныкал Пейдж. — Ведь он должен мне столько денег!.. Фостер, ты слышишь меня?..

— Помогите перевязать его, — сказал полицейский.

Но Альвареса не успели перевязать. Он умер, не приходя в сознание. Пейдж просто рвал на себе волосы.

Паника в армейских тылах нарастала. Рассказывали самые невероятные истории. Кто-то видел американский танк «шерман», стреляющий в своих. Кто-то говорил о парашютистах, спустившихся в этом районе, снова о немцах, переодетых в американскую форму… Всюду проверяли документы и, не веря им, тащили подозрительных в полевые комендатуры. А подозрительных было много — ведь диверсанты могли добыть любые американские документы… Бригада Скорцени начала работать…

4

Когда Уинстону Черчиллю доложили о начавшемся наступлении в Арденнах, он облегченно вздохнул:

— Наконец-то черепаха высунула голову…

Но бронированная черепаха в виде двух танковых армий не только высунула голову. Она поползла на французскую землю. И темпы ее поначалу были совсем не черепашьими.

Каждый час британскому премьеру доставляли все более тревожные сводки.

Фельдмаршал Рунштедт перешел в наступление на широком участке фронта. Он легко смял оборону американской армии и устремился на запад. Два американских полка были уничтожены с ходу. Через главную оборонительную линию наступающие части прошли со скоростью тридцать миль в час! К следующему утру прорыв расширился до пятидесяти миль, и в образовавшуюся брешь хлынули новые германские части. Они веером расползались по дорогам в направлении на Седан, Намюр, Льеж… Вскоре удалось опознать четырнадцать новых германских дивизий, принимавших участие в наступлении. Семь из них были танковые. И никто не мог бы поручиться, что это все, чем располагает фон Рунштедт в Арденнах. В следующие дни обнаруживались все новые и новые германские дивизии, рвавшиеся к мостам через Маас.

Но самое трагичное заключалось в том, что в резерве союзных войск во Франции не оказалось ни единой дивизии. А германская бронированная черепаха все грохотала по арденнским дорогам, захватывала военные склады, брошенные в панике на произвол судьбы, громила американские части. Моторизованные подвижные отряды диверсантов нарушали управление войсками союзников, сеяли панику в глубоких тылах.

Союзная авиация из-за непогоды была прикована к полевым аэродромам и не могла помочь наземным войскам. Вскоре стали вырисовываться далеко идущие замыслы немцев. Фон Рунштедт несомненно нацеливался на побережье Ла-Манша, на Антверпен, стремясь отрезать английскую и американскую армии. Над тремя десятками танковых и пехотных дивизий нависала угроза разгрома.

В штабе тоже царила паника, вызванная действиями диверсантов Отто Скорцени. Эйзенхауэр, Бредли, Монтгомери, Черчилль были захвачены врасплох начавшейся катастрофой. Принимались экстренные меры, которые не давали никаких ощутимых результатов. Прорыв немецких войск расширился до ста километров по фронту, а передовые танковые части уже прошли в глубину на-сто десять километров…

Из Англии на континент срочно перебросили две дивизии — танковую и парашютную — все, что было. Военный кабинет распорядился провести экстренную мобилизацию и призвать в армию двести пятьдесят тысяч новобранцев… Из Америки отправлялись девять свежих дивизий, тоже вне всякой очереди. Но для их переброски требовалось немалое время…

Единственной реальной надеждой была третья американская армия Паттона. Но его войска стояли в Эльзасе. Решили эвакуировать Эльзас, Страсбург. Это вызвало панику в кругах нового французского правительства.

Штаб экспедиционных сил лихорадочно искал хоть какую-то возможность отдалить катастрофу. В тылу мобилизовали всех поваров, писарей. Во всех армиях они превращаются в решающую силу перед лицом надвигающейся катастрофы… В Бельгии обратились за помощью к партизанам, которых британский генерал Эрскин только что пытался разоружить. Партизаны во главе с коммунистами заняли сектор обороны на арденнском фронте. Но разве это могло восстановить положение на Западном фронте?!

На всякий случай Черчилль предложил Монтгомери отвести английские войска к Антверпену.

Ту зиму Черчилль почти все время жил в своей загородной резиденции, в Чеккерсе. Там было все же спокойнее, чем в Лондоне, над которым и днем и ночью появляются германские «фау-2», ракеты дальнего действия. Гитлер все же успел изготовить это секретное оружие. В отличие от самолетов-снарядов, ракеты летели беззвучно, и порой о появлении их лондонцы узнавали только по оглушительным взрывам.

Британским пиротехникам удалось раскрыть секрет немецкой ракеты. Имея пять тонн жидкого кислорода и четыре тонны спирта, ракета с помощью этой горючей смеси поднималась на семьдесят пять километров и падала километрах в трехстах, от стартовых площадок. Полет ее продолжался три-четыре минуты, а насос, подающий горючее, был мощностью в тысячу лошадиных сил. Ракета несла около тонны взрывчатки.

Но все эти данные пока что не стоили и выеденного яйца. Было известно, с какой скоростью летит ракета и на какую высоту она поднимается. Да что толку! В распоряжении противовоздушной обороны Лондона не было надежных средств борьбы с этим новым оружием. Только захватив стартовые площадки, построенные немцами где-то в Голландии, можно было прекратить обстрел города, но после того, как началось арденнское наступление, пришлось оставить всякую мысль о вторжении в Голландию.

Ночь перед рождеством британский премьер-министр решил провести в кругу семьи. Днем, отрешившись от всех государственных дел, Черчилль украшал елку. Пушистое деревце, источавшее смолистый аромат хвои, он получил в подарок от Рузвельта. Президент выращивал елки в своем Гайд-парке.

И все же, когда в Чеккерсе появился лорд Исмей, начальник личного военного штаба премьера, Черчилль, нарушил данное самому себе обещание — не заниматься сегодня делами. Сначала они вдвоем украшали елку и вели отвлеченные разговоры. Но Исмей, протягивая великолепного белоснежного аиста, все же сказал премьеру:

— Из Греции, сэр, пришли нерадостные вести…

Премьер сразу нахмурился. Он подошел к окну и стал читать телеграмму. В его руке так и остался забытый аист с длинным клювом и спичечными ногами. Лорд Исмей стоял рядом и следил за выражением лица премьера. У Исмея были широкие брови и крупные, прижатые к черепу уши — это придавало ему сходство с разозленным терьером.

— Я должен немедленно лететь в Афины, — решил вдруг Черчилль. Он тотчас же позвонил на аэродром Нортхолт и заказал самолет на вечер.

5

Положение в Греции не переставало тревожить Черчилля, Он был доволен, когда греческое правительство переселилось из Египта в Италию. Там оно было всегда под руками. Но немцы долго не покидали Афин, и премьер Великобритании не мог осуществить своего плана. А план был очень прост — как только гитлеровские войска отойдут из Афин, английские парашютисты сваливаются туда как снег на голову. Левые смутьяны и опомниться не успеют, как в Афинах водворится законное правительство. Его доставят из Италии следом за парашютистами. Так, собственно, оно и получилось. В октябре, как только генерал Вильсон узнал, что немцы покидают Афины, он сейчас же высадил там своих парашютистов. Через день королевское правительство Папандреу, в сопровождении британского посла Липера, водворилось в Афинах.

В те дни Уинстон Черчилль отдал письменное распоряжение министру иностранных дел Идену.

«Нам нужно, — писал премьер, — еще 8–10 тысяч солдат в Салониках для нынешнего правительства. Я ожидаю столкновения с ЭАМ[30] и мы не должны уклоняться от него, если только почва будет правильно выбрана. Мы должны не колеблясь использовать английские войска для поддержания королевского правительства, возглавляемого господином Папандреу».

Английскими войсками в Греции командовал генерал Скоби. Черчилль послал ему распоряжение — предъявить ультиматум командованию ЭЛАС — греческой освободительной армии — немедленно покинуть Афины.

Однако ультиматум легче предъявить, чем добиться его выполнения. Тем более, что вся Греция, кроме Афин, была в руках национально-освободительной армии. В начале декабря в Афинах вспыхнула всеобщая забастовка, а затем начались бои с регулярными британскими войсками. Только десять дней назад греки восторженно встречали английских солдат как освободителей, а теперь эти солдаты посылали в греков пули. Произошло то, чего ожидал Черчилль.

Вместе с Иденом до поздней ночи обсуждали положение, которое сложилось в Афинах. Иден уже валился с ног от усталости, его глаза слипались, а Черчилль оставался бодрым и энергичным. Он с сожалением оглядел своего министра иностранных дел и предложил:

— Если хотите, отправляйтесь спать. Предоставьте мне закончить это дело…

Когда Иден ушел, премьер, проводив его глазами, проговорил вслух:

— Вы, сэр, привыкли работать в белых перчатках… Здесь их придется снять.

Премьер-министр сел за стол и писал не отрываясь до утра. Он лег спать на рассвете, когда зашифрованные телеграммы отправили на радиостанцию.

Генералу Скоби премьер написал:

«Вы несете ответственность за поддержание порядка в Афинах и за уничтожение групп ЭЛАС, приближающихся к городу. Вы можете вводить любые правила по своему усмотрению для установления строгого контроля на улицах или для захвата любых бунтовщиков, сколько бы их ни было. Действуйте без колебаний, — напутствовал премьер-министр своего генерала, — действуйте так, как если бы вы находились в побежденном городе, охваченном восстанием.

Что же касается групп бунтовщиков, то с вашими бронетанковыми частями вы несомненно в состоянии проучить некоторых из них, чтобы другим было не повадно… — Следующие фразы Черчилль подчеркнул: — Мы должны удержать Афины и обеспечить там свое господство. Будет хорошо, если вам удастся достигнуть этого без кровопролития, но в случае необходимости — и с кровопролитием».

В Греции началось кровопролитие. Генерал Скоби докладывал непосредственно Черчиллю. В одном из донесений он сообщал:

«Стрельба из-за углов не позволяет нам достичь больших результатов в боях, которые продолжались весь день. 23-я бригада, которая вела операции по очищению каждого дома, добилась некоторых успехов. Парашютная бригада очистила новый район в центре Афин. С британского военного корабля «Орион» пришлось высадить подкрепление морской пехоты. В одном районе наши войска перед лицом сильнейшего сопротивления вынуждены были отступить…

Я надеюсь, что бои удастся ограничить районом Афин — Пирея, но в случае необходимости я готов довести дело до конца по всей стране. Сожалею, что нельзя применить слезоточивые газы».

Донесения из Греции все больше походили на оперативные сводки с фронта. Туда вылетел верховный командующий союзными войсками на средиземноморском театре военных действий генерал Александер. Его сопровождал британский дипломатический представитель Макмиллан. Александер немедленно сообщил Черчиллю о своих впечатлениях:

«Английские войска, по существу, находятся в осаде в центре города. Путь к аэродрому не надежен. Порт Пирей не находится под британским контролем. Разгрузка кораблей невозможна. Остается всего шестидневный запас продовольствия и трехдневный запас боеприпасов».

Командующий средиземноморским театром настаивал на том, что для достижения успеха необходимо бомбить Афины. Британский кабинет предоставил Александеру свободу действий.

Борьба в Афинах продолжалась с переменным успехом в течение всего декабря. Даже немецкое наступление в Арденнах не могло отвлечь внимания премьер-министра от балканских событий. В Грецию послали подкрепление. Для этого пришлось снять войска с итальянского фронта. Борьба с греческими патриотами казалась важнее борьбы с немцами. И все же успех в Афинах еще не обозначался. Уже в то время, когда танковые дивизии Дитриха и Мантейфеля рвались к Маасу, Черчилль тревожно запрашивал Александера:

«Сможем ли мы теперь, когда поступают подкрепления, удержаться в центре города? Существует ли опасность массовой капитуляции английских войск, запертых в Афинах?»

Британскому премьеру казалось, что в Греции все висит на волоске. Греческие национальные войска того и гляди вытеснят англичан с полуострова.

Телеграмма, которую лорд Исмей привез Черчиллю в канун рождества, была от генерала Александера. Она и вызвала внезапное решение премьера самому отправиться немедленно в Грецию. Генерал Александер высказывал мысль, что одними военными мерами вряд ли можно добиться успеха в Греции. Нужно предпринимать какие-то политические акции, и предпринимать их немедленно.

«Немцы, — писал Александер, — держали в стране шесть-семь дивизий и, кроме того, на греческих островах — еще четыре. При всем этом они не смогли обеспечить себе превосходства. Я думаю, что нам здесь противостоят не меньшие силы, чем немцам, и они станут сражаться с английскими войсками с такой же решимостью, как против немцев».

Британский премьер-министр в святую ночь летел над Европой. В полет он взял с собой министра иностранных дел сэра Антони Идена.

В первый день рождества они опустились в Каламами — на афинском аэродроме. Аэродром охраняли две тысячи парашютистов. Премьера встретили трое — командующий Александер, посол Липер и дипломатический агент Максимилиан. Александер сразу же предупредил Черчилля, что совещание лучше всего провести в самолете — едва ли в Греции сейчас найдется более безопасное место…

Совещание длилось долго — часа три. Обсудили мошны и политические проблемы. Черчилль пришел к выводу, что с греческим королем придется распрощаться. Не то время: греки и слышать не хотят о королевской династии. Но вместо короля можно поставить регента. Максимилиан назвал кандидатуру архиепископа Дамаскиноса. Настроен проанглийски, недолюбливает коммунистов и вообще левых.

Черчилль захотел лично познакомиться с архиепископом. После этого можно решать — годится ли он в регенты. Но тут же возникла проблема — куда приглашать духовную особу? В самолет — не солидно, в городе — опасно… А что, если вызвать Дамаскиноса на борт крейсера «Маяк», который стоял в Сирее? Туда же явится и премьер-министр. Там безопасно.

Прежде чем проехать несколько километров от аэродрома до Жирея, послали разведку. Обстановка была как на переднем крае. Разведчики донесли, что путь свободен, но все же лучше проехать в порт на бронеавтомобилях. Черчилль и его спутники втиснулись в стальные ящики броневиков и таким образом добрались до пристани.

На корабле матросы готовились к рождественскому карнавалу, на палубе ходили ряженые, настроение у всех было веселое… Тут как раз на борт крейсера поднялся архиепископ Дамаскинос — в полном облачении, соответствующем его высокому сану. Это обстоятельство едва не сорвало решение греческой проблемы. Матросы приняли архиепископа за участника карнавала и принялись плясать вокруг духовной особы. Иные похлопывали его по плечу и старались угадать — кто это так ловко переоделся. Уж не боцман ли с нижней палубы?! Подгулявшие матросы хохотали до коликов, наблюдая, как ряженый архиепископ торжественно ступает по бронированной палубе и гневно стучит посохом на матросов…

Но будущий регент архиепископ Дамаскинос и в самом деле разгневался. Конечно, по старой памяти он мог бы отплатить любому обидчику — Дамаскинос когда-то был борцом-чемпионом, но в облачении архиепископа не пристало заниматься рукоприкладством… Обиженный Дамаскинос повернул к трапу. Положение спас капитан крейсера, который в это время появился на палубе.

Дамаскиноса пригласили в кают-компанию. Черчилль постарался загладить досадное недоразумение. Архиепископ ему поправился. Он открыто высказал антикоммунистические взгляды. Как раз то, что надо.

Дамаскиносу и поручили поговорить с представителями народно-освободительной армии. Отречение короля от престола Черчилль взялся уладить сам.

Греческий король Георг II все еще обитал в обозе британских войск под Казертой. Черчилль полетел к нему в Италию. По дороге сочинили акт отречения. Но король ни с того ни с сего заупрямился — он никак не хотел отдавать власть регенту. Тогда Черчилль предупредил:

— В таком случае, ваше величество, придемся вас свергнуть. — Британский премьер-министр выступал в роли ниспровергателя тронов…

Георг II, король эллинов, пошел на попятную. Прекратив спор, он безропотно подписал декларацию о своем отречении.

«Мы, Георг II, король Греции, — говорилось в декларации, — обдумав ужасное положение, в котором оказался наш любимый народ… назначаем архиепископа Дамаскиноса нашим регентом…»

Дальше шли какие-то фразы о «возлюбленной стране», о «страданиях, которые терзают нам сердце», но это уже не интересовало Уинстона Черчилля.

Премьером греческого правительства стал генерал Пластирас. Он сменил ненавистного народу господина Папандреу. Генерала Пластираса Черчилль считал более удачной фигурой. За него говорила хотя бы одна биографическая деталь: когда-то в годы интервенции против Советской России он командовал там карательным полком интервентов… Все устраивалось как нельзя лучше.

К Новому году британский премьер снова был в Лондоне.

6

Британский премьер возвратился в Лондон, и на него снова посыпались неотложные дела. Фон Рунштедт, который приостановил было наступление в Арденнах, опять стал проявлять активность. Первое января нового года ознаменовалось налетом германской авиации на полевые аэродромы союзников в Бельгии, Голландии и Восточной Франции. Воздушные атаки были так неожиданны, что маршал авиации Теддер просто хватался за голову. В налетах приняли участие больше девятисот немецких самолетов. Союзники понесли огромные потери. На аэродромах высились груды обгоревших бомбардировщиков, истребителей, транспортных аэропланов.

Одновременно с ударом авиации немцы предприняли наступление в Сааре. За шесть дней они создали предмостное укрепление на западном берегу Рейна. В наступлении участвовало шестнадцать германских дивизий. Над Западным фронтом союзников опять нависла угроза прорыва. В Лондон и Вашингтон полетели тревожные донесения.

Уинстон Черчилль, который только что с легким сердцем сделал греческим премьером фашиста Пластираса, теперь с такой же легкостью обратился за помощью к Советскому Союзу. В Москву экстренно отправили военную делегацию. Она еще находилась в пути, когда Черчилль, не дожидаясь переговоров, отправил Сталину паническую телеграмму.

«На Западе идут очень тяжелые бои, — писал он, — и в любое время от Верховного командования могут потребоваться большие, решения. Вы сами знаете по вашему собственному опыту, насколько тревожным является положение, когда приходится защищать очень широкий фронт после временной потери инициативы…»

Черчилль не скрывал охватившей его тревоги. Послание заканчивалось просьбой к Сталину — ускорить ожидаемое наступление русских на Восточном фронте. Эта просьба была криком души британского премьера.

«Я буду благодарен, — писал Черчилль, — если вы сможете сообщить мне, можем ли мы рассчитывать на крупное русское наступление на фронте Вислы или где-нибудь в другом месте в течение января…»

Уинстон Черчилль не мог представить, что Сталин так быстро ответит. Сталин получил послание британского премьера вечером 7 января и в тот же вечер отправил ответ. Он писал:

«Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует нашему наступлению. Однако, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, Ставка Верховного Главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку и, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему Центральному фронту не позже второй половины января».

Советское наступление началось раньше — через сто часов после того, как западные союзники обратились за помощью. 12 января на берегах Вислы началась мощная артиллерийская подготовка, и вскоре пришли в движение сто пятьдесят советских дивизий. Через, неделю брешь, образовавшаяся в германском фронте, расширилась до трехсот миль. Советская Армия перешагнула немецкую государственную границу и завязала бои на территории Германии.

Удар, нанесенный русскими на Востоке, тотчас же отозвался на Западном фронте. Гитлер приказал немедленно вывести из Арденн шестую танковую армию Дитриха и отправить ее под Будапешт. Вскоре на Восточный фронт последовали и дивизии танковой армии фон Мантейфеля.

К 1 января на Западном фронте насчитывалось семьдесят две германских дивизии. Через месяц их число сократилось на полтора десятка. Фактически на фронте против союзников сражалось не больше сорока дивизий, ведь многие дивизии насчитывали в лучшем случае половину своего штатного состава.

А на Восточном фронте число немецких дивизий вновь перевалило за двести. Но ничто уже не могло приостановить начавшейся для них катастрофы. В течение января Советская Армия, обрушившаяся на врага по всему фронту от Балтики до Карпат, взломала оборону немцев на протяжении тысячи двухсот километров.

Наступала завершающая фаза второй мировой войны…

Глава десятая

1

Сознание прояснилось… Андрей открыл глаза и снова зажмурился. В лазарете день и ночь горел ослепительный свет. Из мира сновидений Андрей возвратился в мир ужасов, в Дантов ад, называемый лазаретом концлагеря. Лучше бы здесь был мрак, чтобы не видеть, ничего не видеть вокруг… На деревянных нарах, на порыжевших от крови бумажных матрацах вповалку лежали живые трупы. Лежали валетом — по двое на одном матраце. Андрей лежал один — сосед умер ночью, и санитары унесли его из барака.

Значит, он, Андрей Воронцов, снова выжил…

В декабре Андрея выписали из госпиталя и отправили на завод «Геринг-верке», километрах в двадцати от центрального лагеря. Паровичок деловито тянул по узкоколейке десятка два железных грохочущих вагонеток, а в вагонетках, прижавшись друг к другу, сидели узники. Ледяной ветер пронизывал их насквозь. Когда паровоз остановился у завода, многие не могли вылезти из вагонеток без посторонней помощи.

Но прежде чем отправить заключенных в бараки, вахтманы приказали им погрузить на вагонетки мертвецов. В филиале не было крематория, и умерших отправляли в Маутхаузен. Там крематорий работал и днем и ночью…

Замерзшие трупы сложили в вагонетки. В хвост поезда посадили апатичных, равнодушных ко всему дистрофиков, потерявших всякое ощущение жизни. Их тоже везли в Маутхаузен, в крематорий… Андреи ничего не видел страшнее очереди за смертью перед крематорием… Это было еще до его болезни. Он проходил мимо крематория. Там вытянулась у ворот очередь таких же вот апатичных, безвольных полосатых людей-скелетов. Одни лежали на стылой земле, не в силах двинуться, другие, ссутулившись, Притопывали от холода и зябко потирали руки. Они знали, что должны сейчас умереть; и были равнодушны к смерти; ненадолго их мог бы оживить лишь вид хлеба, пищи… А за стеной раздавались короткие выстрелы, и очередь все сокращалась… Что по сравнению с этим картины Дантова ада!..

Паровичок доставил живых и, забрав мертвых, загромыхал по узкоколейке в обратный рейс.

Перед отъездом из лазарета доктор Григоревский вызвал к себе Андрея будто на медицинский осмотр и передал инструкции, как вести себя на заводе. Главное внимание — «Фердинандам». Исправные машины не должны уходить с завода. Электросварщикам надо сказать: «Доктор Цветкович передает всем привет». Цветкович — югослав. Он в Линце возглавляет подпольную группу…

На заводе поначалу все шло хорошо. Надзиратели избегали заходить в цех, где работали сварщики. Синих защитных очков у эсэсовцев не было, а смотреть незащищенными глазами на горящие электроды невозможно… Мастера были довольны работой сварщиков. Их не приходилось понукать, как других. Голубоватые молнии непрестанно озаряли высокий цех, где сваривали броневые щиты для самоходных пушек.

А сварщики, когда вокруг не было посторонних, горстями насыпали в швы мелкий шлак, пыль и сверху заваривали тонким слоем металла. Броня, опорные узлы едва держались, но внешне все выглядело добротно и крепко… Еще портили измерительный инструмент, шаблоны, угольники. Поэтому листы приходили в цех перекошенные, не подходили один к другому, их браковали и возвращали обратно в заготовительный цех…

Но вдруг разразилась беда. Кто-то из сварщиков перестарался — «фердинанд» развалился во время погрузки его на платформу. Не надо было быть специалистом, чтобы обнаружить причины: виновны сварщики!.. Всех арестовали прямо в цехе. Двое суток сварщики сидели в бункере. На третий день всех русских увезли в Маутхаузен, в блок № 20.

Блок № 20… Гитлеровцы называли его карантином или комиссарен-блоком, но заключенные дали ему иное название — камера смертников. Рядом с двадцатым стоял такой же грязно-зеленый, с такой же плоской крышей барак девятнадцать. От лагеря оба эти строения отделяли трехметровая стена и проволочный забор под током высокого напряжения. Тесный дворик между бараками освещал прожектор, и на каменных башнях, поднимавшихся над стеной, расхаживали часовые. Стволы пулеметов постоянно глядели на комиссарен-бараки.

Зимой сорок пятого года в двух карантинных бараках содержалось около восьмисот заключенных. В большинстве своем это были советские политработники и офицеры. Тот, кто переступал ворота комиссарен-блока, исключался из списков лагеря, считался мертвым. Каждое утро заключенные подкатывали к двадцатому блоку телегу, обитую жестью, нагружали ее мертвецами, впрягались вместо лошадей и тащили телегу к дверям крематория. Комендант Цирейс ставил на вид надзирателю блока, если трупов было не много…

Электросварщиков привезли в лагерь утром и загнали в двадцатый блок. Капо пересчитал — одиннадцать. У входной двери лежали неубранные трупы. Капо деловито сказал вахтману, кивнув в сторону мертвых:

— Этих тоже одиннадцать — забирайте… Изменений в составе не произошло…

Был мглистый, пасмурный день, и в бараке горел тусклый электрический свет. Капо велел приступить к генеральной уборке. Он развлекался этим почти каждый день. Во двор вытащили столы, скамейки, матрацы, настежь распахнули двери, и январский холод ворвался в барак. Многие узники были в одном нижнем белье. Немеющими руками они ледяной водой мыли полы. Потом скамейки, столы, матрацы вносили обратно. Работу кончили только к обеду.

Капо не покидал барака. Он что-нибудь да придумывал, чтобы досадить заключенным. Когда в обед принесли бидоны с баландой, капо приказал вылить суп в умывальники.

— Жрите из корыт, свиньи… А ну, кому больше достанется?!

Капо ждал, что сейчас начнется свалка. Но ее не было. Кто-то негромко сказал:

— Первая группа, идите…

К умывальнику подошло несколько десятков человек, они достали ложки и начали есть. Человек, который отдал команду, сказал Андрею и его товарищам по заводу:

— Вы тоже идите… По двадцать ложек на каждого.

Надзиратель вдруг разозлился, пустил в ход резиновую дубинку:

— Жрите все! Видно, не проголодались… Завтра вылью на пол.

Капо ушел из барака…

Те, кто подошли первыми, уже проглотили свои двадцать ложек баланды. Их места заняли другие.

— По десять ложек, — напомнил тот же заключенный.

И все беспрекословно подчинились этому человеку в зеленом офицерском кителе.

Только один узник с серым, опухшим лицом вдруг истерически закричал:

— Дайте мне хоть раз наесться вволю!.. Больше ничего мне не надо!..

Заключенный в офицерском кителе подошел и сказал коротко:

— Ешь… Бери мою порцию, лейтенант…

Но лейтенант с опухшим бескровным лицом отхлебнул несколько ложек и отошел.

— Не могу я, товарищ Севастьянов… Рассудок, видно, мутится…

— Держи себя в руках, лейтенант… Недолго осталось.

Севастьянов умолк, заметив рядом с собой новичков, присланных в двадцатый блок только сегодня.

Надзиратель выполнил свою угрозу и на другой день приказал вылить баланду на пол, в асфальтированные желоба, по которым стекала вода из умывальников. Но и на этот раз в умывальной не было давки. Сначала ели всё те же несколько десятков. Среди них был и Андрей Воронцов. Стоя на коленях, он черпал с пола остывшую баланду. Отсчитав двадцать ложек, Андрей отошел.

Вечером с ним заговорив Севастьянов.

— Ты коммунист? — спросил он.

— Коммунист…

— За что послали в двадцатый блок?

— Портили самоходки… «фердинанды»…

Андрей рассказал, что произошло на заводе «Геринг-верке».

— На остальных можно надеяться? — спросил Севастьянов.

— Вполне. На заводе работали хорошо…

— В таком случае вот что…

И Севастьянов посвятил Андрея в тайну двадцатого блока.

Севастьянов жил в блоке больше месяца. Но еще до него здесь начали готовить восстание. Теперь уже никого не осталось из тех, кто это задумал: в двадцатом блоке не живут долго. Но идея восстания продолжала теплиться; она, как эстафета, от одних заключенных переходила к другим — от смертников к смертникам, словно от поколения к поколению. Главное, что требовалось прежде всего, — подготовить ударную группу, которая должна начать восстание. Это могут сделать только физически сильные люди. Для этого люди должны лучше питаться. Вот почему голодные отдавали в блоке часть своей пищи более сильным. Отдавали не только баланду, ко и треть скудного хлебного пайка. А ведь надо представить, что означает для голодного человека каждая крошка хлеба… И тем не менее каждый заключенный офицер и политработник добровольно отдавал треть своего пайка в фонд восстания…

Андрей вспомнил другое — очередь за смертью у крематория. Те тоже были голодные, истощенные до предела люди. Но те потеряли волю к борьбе, перестали сопротивляться, а значит — жить. Как же сильна должна быть воля заключенных в блоке людей, если они, преодолевая нестерпимые муки голода, сами отдают скудную свою пищу товарищам…

— Но ведь мы коммунисты, — ответил Севастьянов, — в том все и дело…

Севастьянов рассказал, что заключенные комиссарен-блока разбиты на сотни. Одной из сотен руководит он, Севастьянов. Возглавить восстание поручено майору Павлову. Он летчик, недавно сбитый над Веной.

В сотнях есть свои агитаторы. Это благодаря им удалось установить дисциплину в умывальной при раздаче баланды. Капо бесится, по ничего не может поделать. Люди, вопреки всему, сохраняют чувство собственного достоинства. Они умирают, но не дерутся из-за лишней ложки жидкого супа…

…И вот наступил день 2 февраля 1945 года. Он тянулся невероятно долго. Обед снова принесли в умывальную и вылили в асфальтовые желоба. Кто-то опять сорвался, мучимый голодом. К нему подошел агитатор, пожилой, изможденный армейский политработник Потапов. В начале войны он служил комиссаром штаба. В двадцатом блоке никто не скрывал своей настоящей фамилии, Потапов спал на одних нарах с Андреем. Он и сказал ему:

— Уж если умирать, так под своим именем… Как корабли под боевым флагом…

Потапов сам едва держался на ногах от истощения. Он подошел к заключенному, который перестал владеть собой, отвел его в сторону, заговорил спокойно и убежденно. Ведь осталось ждать совсем немного… Вот он, Потапов, выглядит куда хуже — кожа да кости, но все же он держится… А если так мучит голод, пусть капитан съест его хлеб…

Слова агитатора-коммуниста подействовали… Потапов убедил капитана. Но сам агитатор не дожил нескольких часов до восстания. Вскоре после этого разговора он отошел в сторонку, присел в уголке и умер тихо, как умирали в лагере многие люди… Он оставался агитатором до последнего своего вздоха…

Восстание началось среди ночи.

Началось с того, что захватили спящего капо и повесили его в бараке. Дали знать в девятнадцатый блок. Потом вытащили во двор скамейки, столы, все, что только было и бараке… Кто-то покрикивал, командовал, торопил… Часовые на башне равнодушно наблюдали это привычное зрелище — блоковый надзиратель не раз устраивая среди ночи такие представления, приказывал заключенным на морозе тереть кирпичом столы и мыть их холодной водой…

Столы поставили один на другой, на них скамейки, табуреты. Теперь, если взобраться на эту пирамиду, часовой на башне будет совсем рядом… Но сигнала еще не было… Прежде надо погасить свет, сделать короткое замыкание. Это взял на себя Андрей. Из барака вынесли мокрые тряпки, одеяла, чью-то шинель. По команде все это бросили на провода. Проволока с треском вспыхнула, и во всем лагере погас свет…

Часовой не успел опомниться, как на него свалилось несколько человек. Севастьянов первым взобрался на сторожевую башню. За ним подоспели другие. Единственным оружием восставших были пока ледяные глыбы, камни, деревянные колодки, снятые с ног, да пригоршни песка, которые полетели в глаза часовому. Были еще кирка и лопата, взятые с пожарного поста. Но ими рубили проволочные заграждения.

Второй часовой, встревоженный шумом и суматохой вокруг бараков, поднял стрельбу. Несколько заключенных упало. Но в руках Севастьянова был уже ручной пулемет. Он дал очередь, и стрельба прекратилась.

Взбираясь на столы, подсаживая друг друга, заключенные лезли через стену. Андрей вскарабкался на площадку сторожевой башни, споткнулся о труп часового и ощупью нашел пулемет.

В темноте раздался голос майора Павлова. Он приказывал захватить караульное помещение. Андрей скатился по лестнице и побежал к немецкой казарме. Там уже поднялась тревога. Вахтманы выскакивали из окон, из дверей, прыгали со второго этажа. Многие бежали, не успев захватить оружие. Но другие стали отстреливаться. Андрей дал очередь. Его поддержал Севастьянов.

Через несколько минут восставшие захватили казарму, вооружились винтовками, пистолетами. Взяли даже станковый пулемет. Бой шел в темноте.

Тем временем через стену перелезали последние узники. Иные были настолько слабы, что у них едва хватило сил сделать несколько десятков шагов. Их хватали под руки и уводили, уводили подальше от лагеря. Когда в бараках никого не осталось, Павлов приказал отступать. Воронцов и его люди прикрывали отход. Они дрались с полчаса, потом тоже пошли на север.

Воронцов пересчитал людей — восемь. На восьмерых был один ручной пулемет, три винтовки, два пистолета и пять штук гранат с деревянными рукоятками. Оружия хватало, но почти все люди были раздеты. Нечего было и думать о большом переходе.

И все же они пошли… Шли без дороги, скользили по снегу заледеневшими колодками. А мороз под утро становился крепче. Решили поискать жилье, чтобы обогреться и раздобыть хоть какую-нибудь одежонку. Но кругом не было ни единого огонька. Все закрывал серый туман… Приближался рассвет. Нервное возбуждение недавнего боя начинало спадать, и силы быстро покидали людей.

И тут они наткнулись на зенитную батарею немцев. Батарея стояла в стороне от дороги. Беглецы сначала прошли мимо, как вдруг увидели пушки. Они торчали, уставившись в небо, а рядом с ними мерз часовой. Притаившись за невысоким забором, стали наблюдать за батареей. Солдаты-зенитчики жили, вероятно, в соседнем домике, возле которого стояла крытая грузовая машина. Скорее всего — они еще спали. Из домика вышел заспанный шофер, прогрел мотор и вернулся обратно.

Решили, что терять время нечего. Трое беглецов подкрались к окнам и одновременно метнули гранаты. Очередью пулемета срезали часового.

Батарея, домик-казарма, автомашина оказались теперь в руках беглецов. Торопливо собрали одежду, натянули ее на себя. Забрали в машину всё, что нашли съестного, испортили пушки. Андрей Воронцов сел за руль автомашины.

А в лагере Маутхаузен всех подняли на ноги. И не только в лагере. О восстании советских заключенных донесли Гиммлеру. Рейхсфюрер распорядился объявить на военном положении всю Верхнюю Австрию. Венское радио каждые полчаса передавало, что из Маутхаузена бежала большая группа уголовников. Жителей призывали оказывать помощь войскам и полиции. За каждого беглеца, доставленного властям, обещали награду в двести пятьдесят марок. В район Маутхаузена стягивали войска из Линца и Вены.

Облава началась в то же утро. Комендант Цирейс дал строгий приказ — пойманных беглецов живыми в лагерь не доставлять. Приказ его выполнялся точно. Рядом с крематорием выросла груда мертвых тел с разбитыми черепами.

Через день хоронили эсэсовцев, погибших во время восстания в комиссарен-блоке. Убитых оказалось немало — безоружные узники сумели уничтожить в ночном бою до двух рот солдат-эсэсовцев…

Облава в Австрии продолжалась почти две недели. Каждый день комендант лагеря Франц Цирейс получал сводку о числе беглецов, пойманных за истекшие сутки. Из восьмисот четырех заключенных поймали семьсот восемьдесят семь. Все они были убиты. Семнадцати удалось скрыться. Цирейс распорядился взять недостающих из общего лагеря и включить в сводку для отчета.

Семнадцатого февраля в Маутхаузен пригнали колонну заключенных из Ораниенбурга. Их выстроили около бани и начали поливать ледяной водой из брандспойтов. Холодные мощные струи сбивали людей с ног. Люди падали и замерзали, превращаясь в ледяные статуи.

Среди погибших был и советский генерал Дмитрий Карбышев.

Приказ Гиммлера о поголовном уничтожении всех заключенных концлагеря вступал в силу.

2

Когда Маленький Бен познакомился с швейцарцем Вебелем, у него и в мыслях не было использовать как-то это знакомство. Бен Стивенс завел его просто так, развлечения ради. Вебель ходил в штатской одежде, внешне походил на разбитного портье или самоуверенного коммивояжера и был так разговорчив, что просто не закрывал рта.

Бывший джимен удивился, когда узнал, что его знакомый — швейцарский майор… Разве в Швейцарии есть армия? А он-то думал, что здесь только кантональная полиция, которая занимается контрабандистами…

Конечно, Маленький Бен удивился для виду, просто чтобы вызвать швейцарского майора на разговор. Стивенс без труда догадался, что сидевший перед ним майор Вебель — разведчик. А господин Вебель заинтересовался простоватым сотрудником американского консульства. Этот большелобый увалень с застенчивой улыбкой может стать для него полезным человеком.

Обычно они встречались по субботам в каком-нибудь заурядном кафе. Маленький Бен неторопливо отхлебывал кофе, рассеянно глядя на улицу, а Вебель всегда что-то рассказывал. Он знал массу занятных историй. Иногда он начинал вдруг рассказывать о международных разведчиках. Бен слушал его с интересом. Он и в самом деле не знал, к примеру, что знаменитый Даниэль Дефо, автор «Робинзона Крузо», или Бомарше, написавший «Севильского цирюльника», были крупнейшими разведчиками своего времени… А француз с длинным-предлинным именем Шарль-Женевьев-Луи-Огюст-Андре-Тиоте д’Эон Бомон ездил в Петербург и жил там много месяцев при дворе русской царицы Елизаветы под видом мадемуазель Лии де Бомон…

Майор хохотал, представляя себе, как мадемуазель-разведчик выкручивался из затруднительных положений.

Иногда Маленький Бен тоже принимался рассказывать. Он говорил Вебелю о ранчо Дельбертсхолл, которое родители купили наконец в штате Георгия на его деньги. Там есть несколько акров земли, есть река, и вообще уголок великолепный… Мать просто в восторге. Когда закончится срок службы в Швейцарии, Бен Стивенс немедленно отправится туда… О своей работе в консульстве Бен рассказывал меньше, но иногда будто невзначай бросал фразы, которые настораживали Вебеля, разжигали его интерес к американцу.

— Вам бы жениться надо, дорогой Бен, — сказал как-то майор Вебель, когда Стивенс снова заговорил о ранчо.

— Ну, что вы! — потупился Бен и задумался…

Но швейцарец не оставил своей мысли. Может быть, удастся околпачить этого парня. В следующий раз он пришел с молодой, стройной девушкой. Но Бен так замкнуто себя вел, что за весь вечер швейцарец не мог выдавить из него ни единого слова. От сватовства пришлось отказаться…

А бывшему джимену знакомство с Вебелем совсем неожиданно очень пригодилось. Как-то швейцарец, хвастая своими большими связями, рассказал Бену о профессоре Гусмане. Профессор Гусман из цюрихского университета близко знаком с итальянским промышленником Луиджи Парилли. А Луиджи Парилли…

Об этом разговоре Маленький Бен вспомнил, когда его шеф мистер Даллес упомянул однажды о Вильгельме Хеттеле, с которым неплохо бы связаться… Он иногда приезжает в Цюрих, но чаще бывает в Италии.

После того как покушение на Гитлера провалилось и военная оппозиция в Берлине была разгромлена, Аллен Даллес на некоторое время потерял связи с Германией. Агент Гизевиус перестал его интересовать. «Валет» с трудом выбрался из Германии, и теперь от него пока что не было никакой пользы. Следовало заводить новые связи, тем более что предстоял серьезный турнир, идея которого родилась в голове Даллеса.

Бен Стивенс сталкивался с германским разведчиком Вильгельмом Хеттелем, знал, что и он охотился тогда за дневниками Галеаццо Чиано, но лично бывший джимен с ним не встречался. Теперь надо найти Хеттеля. Стивенс решил обратиться к помощи швейцарского майора Вебеля.

Но потом оказалось, что Вильгельм Хеттель сам искал связей с резидентом американской разведки Алленом Даллесом…

Еще в конце сорок четвертого года германская разведка начала распространять упорные слухи о том, что в случае военного поражения Гитлер решил отвести свои войска в горный альпийский район и там обороняться до тех пор, пока вновь не накопятся силы. Эти слухи соответствовали истине — Гитлер действительно готовился к обороне в альпийской крепости, которая занимала площадь в несколько десятков тысяч квадратных километров. Здесь в альпийском редуте строились подземные заводы, которые на долгое время могли бы обеспечить военное поселение новоявленных тевтонцев всем необходимым для суровой жизни и обороны.

На карте Центральной Европы в горном альпийском районе совершенно отчетливо определились естественные границы этой гигантской крепости. Захватывая всю западную половину Австрии, часть Германии и Италии, национальный редут обрамляли с севера Баварские Альпы, с юга тянулись Альпы Далматинские и Кариийские. На западе редут граничил с Швейцарией, а на востоке его прикрывали отроги скалистых гор Нидер Тауэрн. Облюбованный Гитлером район тянулся в длину на двести сорок миль. В центре его стоял Берхтесгаден, где на вершине отвесной горы поднимался приземистый замок Гитлера «Орлиное гнездо».

Когда гаулейтер Тироля, старый фанатичный нацист Франц Гофер предложил фюреру план создания недоступного врагу альпийского национального редута, Гитлер с жаром ухватился за эту новую идею. Да!.. Он сосредоточит там многолетние запасы продовольствия. Построит в горах укрепления, подземные ангары, заводы… Он дождется, когда англичане и американцы передерутся с русскими, и тогда он, Гитлер, скажет свое последнее слово… К тому времени у него будет атомная бомба…

Одержимый новой идеей, Гитлер уже придумывал, кто станет оборонять национальный редут. Для этого он использует войска генерала Лера, которые отступили из Греции. С австро-венгерской границы он снимет армейскую группу генерала Рендулича. Из Чехословакии подойдут войска генерала Шернера, с запада — дивизии Рунштедта…

Но… Заводы в горах строились медленно. Войска таяли, и уже негде было взять пополнение. Оставалось одно — использовать альпийский редут как военно-дипломатический козырь.

Маленький Бен встретился с Хеттелем в конце зимы. Помог майор Вебель, которому для этого пришлось обратиться к профессору Гусману. Майор Вебель предоставил разведчикам для встречи конспиративную квартиру. Австриец Хеттель, человек с бронзовым, обветренным лицом, держал себя осторожно. Выслушав Бена, он сказал, что один человек, занимающий очень высокое положение в Берлине, хотел бы тайно встретиться с мистером Даллесом. Потом Хеттель начал вдруг рассказывать о том, что детство и юность он провел в Зальц-Камергуте — в центре альпийского редута, о котором сейчас так много говорят. Жил он в Бад Аусзее, недалеко от Мертвых гор, которые действительно соответствуют своему названию. Там совершенно голые скалы, диковинный лунный пейзаж…

Хеттель сказал, что в альпийском редуте, если там собрать достаточное войско, можно годами сидеть в осаде и ни один враг не проникнет в горную крепость… Флегматичный Хеттель явно набивал цену. Затем австриец снова вернулся к началу разговора — человек, занимающий высокое положение в Берлине, хотел бы поговорить с Даллесом об альпийском редуте.

Маленький Бен, так же как и германский разведчик Хеттель, занимался только черновой работой. Он обстоятельно доложил Даллесу о разговоре и полагал, что на этом его миссия закончена.

Дальнейшие переговоры, как говорится в дипломатических кругах, перешли на более высокий уровень. Но Аллен Даллес не хотел рисковать — он предложил организовать встречу с германским эмиссаром в Цюрихе, в помещении американского генерального консульства, иначе, не ровен час, немцы утащат к себе… Даллес немало был удивлен, когда немец, не стесняясь, назвал себя — генерал СС Карл Вольф, начальник штаба господина рейхсфюрера Генриха Гиммлера…

Эсэсовский генерал без обиняков предложил сдать англо-американскому командованию альпийский редут. Конечно, на определенных условиях. Условия эти заключались в том, чтобы не допускать русских в Восточную Германию и в Австрию.

— Но чем вы докажете, господин Вольф, что именно Гиммлер уполномочил вас вести переговоры?.. — спросил Даллес и весь подался вперед, точно гончая, почуявшая запах дичи.

— Я начальник штаба рейхсфюрера в имперском управлении безопасности… Мои фотографии вы могли видеть в немецких газетах… — эсэсовский генерал замялся. Он был неопытен в подобных переговорах. Даллес пришел ему на помощь.

— Могли бы вы, например, освободить кое-кого из заключенных по моему указанию?.. Или сохранить не взорванным мост на Рейне?

Эсэсовец самодовольно хмыкнул:

— Освободить… Кого угодно… А вот насчет моста — не знаю…

— В таком случае освободите синьора Ферручио Пари… Он находится где-то у вас в тюрьме.

— Такого не знаю, — признался Вольф. — Но через три дня он будет в Швейцарии…

И в самом деле, ровно через три дня итальянец Ферручио Пари, ошеломленный внезапной вежливостью германских тюремщиков, был доставлен в Цюрих, Генерал Вольф выполнил требования Аллена Даллеса. После войны Ферручио Пари стал итальянским премьером, но в начале сорок пятого он служил только лакмусовой бумажкой, с помощью которой глава американской разведки в Европе проверял серьезность германских намерений в сепаратных переговорах.

Время не терпело никаких отлагательств, и Аллеи Даллес, бросив все дела, вылетел в Казерту, где еще до сих пор располагался штаб фельдмаршала Александера, командующего союзными экспедиционными силами на Средиземном море. Ом летел туда следом за Маленьким Беном, неприметным, рядовым американским разведчиком, которому дал очень деликатное задание, связанное с Людендорфским железнодорожным мостом близ Ремагена. Из Италии Беннет Стивенс должен был первым же самолетом улететь во Францию. Генерал Вольф обещал кое-что сделать.

В Казерту Даллес прилетел для того, чтобы ускорить переговоры. Если нужно — поторопить неповоротливых генералов. В штабе он управился довольно быстро. Обратно в Швейцарию Даллес вернулся в сопровождении двух генералов, уполномоченных на переговоры. Это был заместитель начальника штаба пятой американской, армии Лемницер и руководитель британской разведки в Италии Эйри. Оба прилетели в Швейцарию под вымышленными именами. В секретных донесениях, направленных в Лондон и Вашингтон, предстоящие переговоры назывались словом «Кроссворд».

Прибыли в Бери и германские представители во главе с Карлом Вольфом. Но в Швейцарии Аллена Даллеса ожидал неприятный сюрприз. Ему прислали для сведения советский протест по поводу сепаратных переговоров. Москва требовала либо допустить к переговорам советских представителей, либо прекратить переговоры. Этого еще не хватало!..

Надо ответить, что никаких переговоров нет и вообще русским незачем приезжать в Берн: Советский Союз не имеет дипломатических отношений со Швейцарией…

Вопреки протестам Советского правительства, переговоры все же состоялись. Они проходили в Берне 19 марта. Кроме генералов, прилетевших из Казерты, на них присутствовал Аллен Даллес и его помощник доктор Геро фон Геверниц, американец немецкого происхождения. Германскую сторону по поручению Гиммлера представлял генерал войск СС Карл Вольф.

Глава немецкой делегации выторговывал хорошую цену за капитуляцию несуществующей крепости. Даллес шел на это, он отлично знал, что альпийский редут это очередной миф немцев, нечто похожее на Атлантический вал на побережье Северной Франции… Но руководитель американской разведки в Европе делал вид, будто верит каждому слову Вольфа. Если благодаря этому можно остановить русских на границе Германии, то почему не прикинуться простаком… Ведь Восточным фронтом практически командовал теперь Гиммлер. Он брался удержать русских на Одере, конечно если освободятся войска на Западе.

Даллес информировал Вашингтон, что операция «Кроссворд» проходит успешно. В переговорах намерен принять участие Кальтенбруннер, а может быть, и сам Гиммлер.

3

Арденнское контрнаступление фельдмаршала Рунштедта едва не закончилось катастрофой для британских и американских войск на Западном фронте. Гитлеру для завершения операции не хватило десятка дивизий. Он не смог перебросить их с Восточного фронта. И тем не менее арденнским ударом немцы задержали наступление англо-американских войск по меньшей мере на два месяца. Только в середине января, когда советские армии вновь перешли в наступление, союзникам удалось восстановить положение в Арденнах. Еще месяц им потребовался для того, чтобы привести в Порядок свои потрепанные части.

А время не ждало… Советские войска, опрокинув противника, были уже на берегах Одера. Еще один удар — и они вторгнутся в Центральную Германию…

Уинстон Черчилль не раз инструктировал Монтгомери, настоятельно требовал, чтобы он начал наступление на Берлин, но сделать это удалось только в феврале. Однако наступление развивалось медленно, и британский премьер-министр сам отправился на континент.

В начале марта Черчилль появился в Реймсе, куда только что переселилась главная ставка Эйзенхауэра. По случаю фронтовой поездки грузный премьер был одет в полевую форму полковника британской армии и выглядел в ней до вольно комично. Эйзенхауэр встретил его со своим штабом. Было время ленча, и премьера пригласили в зал.

Уинстон Черчилль только что побывал на северном участке фронта, который особенно его интересовал. Премьер был оживлен, полон впечатлений. Не дожидаясь, когда подадут на стол, он приступил к бренди. Пил, почти не разбавляя его содовой. Черчилль розовел и становился все более разговорчивым.

К ленчу подали устрицы. С видом знатока премьер оценил их достоинства. Потом без всякого перехода завел вдруг разговор о ракетном оружии. Эта тема волновала всех. Немцы уже выпускали реактивные истребители.

— Я полагаю, — говорил премьер, — что современные бомбардировщики отживают свой век… В недалеком будущем их заменят ракетные снаряды. Разве нет?..

Маршал авиации Теддер согласился. Черчилль начал мечтать.

Он наполнил свой бокал и выпил залпом. По губам скользнула улыбка.

— Тогда, — сказал Черчилль, — Британия, этот непотопляемый авианосец, станет огромной пушкой, ствол которой можно будет направить на любого противника в Европе. Вроде «фау-3», которое немцам не удалось использовать против нас.

Премьер-министр говорил о минометах-гигантах с длинными, стотридцатиметровыми стволами. Их обнаружили на побережье Северной Франции. Гладкоствольные минометы «фау-3», почти целиком врытые в землю, могли бы забросать Англию градом тяжелых шестидесятикилограммовых мин. Они выстреливалась со скоростью тысяча шестьсот семьдесят метров в секунду. «Фау-3» могли выпускать в минуту до десятка снарядов.

Британский премьер перескакивал с одной темы на другую. Теперь он начал защищать английскую политику в Греции. Борьба там все еще продолжалась. Британские войска оказались единственной силой, на которую опиралось греческое правительство архиепископа Дамаскиноса. Эта тема явно взбудоражила Черчилля. Он ударил раскрытой ладонью по столу и сказал:

— Мы никогда не будем сидеть сложа руки и смотреть на то, что происходит в Греции или в другой стране… Мы приютили в Лондоне правительства многих европейских стран и обязаны водворить их обратно… Это долг нашего британского гостеприимства… Миколайчик должен править в Польше, Бенеш — в Чехословакии, король Петр — в Югославии…

Черчилль обрушился на газеты, критиковавшие его политику. Он спорил так горячо, будто перед ним за столом сидели авторы этих статей.

Дуайт Эйзенхауэр, сидевший за столом на хозяйском месте, не возражал Уинстону Черчиллю. Он сдержанно и снисходительно слушал гостя и думал.

Однако Уинстон Черчилль приехал в Реймс совсем не затем, чтобы вести беспредметные споры по поводу событий в Греции или рассуждать о достоинствах ракетного оружия. После ленча премьер достал из кожаного портсигара неизменную сигару, раскурил ее и заговорил о наступлении на северном участке фронта.

Первоначально для наступления на Берлин в распоряжение фельдмаршала Монтгомери выделили двадцать одну дивизию. Вскоре верховный штаб увеличил их число до тридцати. Теперь Черчилль настаивал на том, чтобы фельдмаршалу Монтгомери передали еще пятнадцать дивизий. На главном и наиболее коротком направлении к Берлину должны действовать основные силы.

Под началом Эйзенхауэра теперь находилось больше четырех миллионов солдат, а из-за океана всё шли подкрепления…

В Пентагоне тоже поторапливали командующего — надо двигаться на восток, рваться вперед, не обращая внимания на потери… Эйзенхауэр обещал подумать. Что-то покажут ближайшие дни…

А в ближайшие дни — 7 марта 1945 года — произошло еще одно «случайное» событие: американские войска без боя взяли целехонький железнодорожный мост близ Ремагена и переправились на правый берег Рейна. Позже Дуайт Эйзенхауэр назвал этот мост «одной из тех мимолетных случайностей, которые иногда встречаются на войне».

Мост взяли передовые части девятой танковой дивизии. Было раннее мглистое, дождливое утро. Танкисты проскакивали через безлюдные городки, и по дороге не раздавалось ни единого выстрела. Окна домов были наглухо закрыты ставнями, на балконах развевались белые простыни и полотенца — знак безоговорочной капитуляции. Вместе с танками к Рейну шла военная легковая машина, но, судя по номерным знакам, она принадлежала какой-то другой американской части. На нее не обращали внимания.

Танки шли с открытыми люками. Командир имел задание выйти к Ремагену и очистить левый берег от немцев. Но немцев здесь уже не было. Притихшие улочки да белые простыни на балконах…

Когда поднялись на пригорок, танкисты увидели Рейн. Он был широкий и такой же серый, как и дождливое небо. Сквозь пелену мелкого, холодного дождя над водой неясно вырисовывались ажурные переплеты железнодорожного моста. Моа стоял целый и невредимый. Танкисты поднялись на насыпь и переехали на другой берег Рейна. Вместе с ними переправилась и легковая машина, в которой сидел большелобый американский офицер с изображением пылающего меча на рукаве. Такие знаки носили сотрудники отдела безопасности и военной разведки.

Немцы, которые суетились около моста, разбежались с появлением американских танков, но в туннеле остался германский майор, который сам вышел навстречу танкистам. Однако танкистов опередил большелобый американец. Он что-то сказал по-немецки майору и предложил ему сесть в машину. Танкисты не успели и оглянуться, как «джип» ловко развернулся на железнодорожных путях, снова переехал через мост и исчез за поворотом дороги.

Командир отряда вызвал по радио штаб дивизии, но там почему-то уже знали, что Людендорфский мост взят. Танкист недоумевал — откуда об этом знают в дивизии: большелобый разведчик не мог так быстро добраться до командного пункта…

4

В американских военных кругах недолюбливали Бернгарда Монтгомери.

Особенно плохие отношения сложились у Монтгомери с генералом Омаром Бредли. Они оба командовали армейскими группами: один британской, другой американской.

Фельдмаршал Монтгомери приписал себе победу в Арденнах. Он объявил себя спасителем экспедиционных армий, хотя в первые дни арденнских событий оттянул свои войска на побережье к Антверпену.

Но арденнская гроза миновала. Теперь Монтгомери упрекал американских командующих в бездеятельности.

Через два месяца экспедиционные войска опять захватили полностью инициативу на Западном фронте. В марте английские, американские, канадские и французские дивизии вышли к берегам Рейна.

Теперь под командованием фельдмаршала Монтгомери находилось три армии, в том числе одна американская. Они стояли на северном участке фронта. Здесь определялось главное направление удара, и английскому фельдмаршалу поручили осуществить прорыв, чтобы кратчайшим путем выйти навстречу русским.

Против германской обороны фельдмаршал Монтгомери решил бросить четыре корпуса, усиленные двумя парашютными дивизиями, морской десантной бригадой, а также частями морского и воздушного флота. Вслед за корпусами прорыва, через Рейн должны были устремиться три армии, общей численностью больше миллиона человек.

Таков был замысел. Фельдмаршал Монтгомери развил кипучую деятельность. Теперь он все дни проводил в войсках. Его щупленькая, подвижная фигурка мелькала повсюду.

Но чаще, гораздо чаще, чем в других дивизиях, Монтгомери бывал в особой войсковой группе, сформированной по прямому указанию британского премьер-министра. В эту группу специального назначения входили две танковые, одна парашютная и одна механизированная дивизия. Группа существовала в секрете даже от американского командования. Черчилль намеревался использовать ее как главный козырь в самый последний момент войны.

Группе предписывалось переправиться через Рейн следом за первыми атакующими частями, но в боях участия не принимать. В дальнейшем ей надлежало следовать за первым эшелоном наступающих войск, не развертывая сил, чтобы быть готовой к выполнению особого задания. И только после того, как английские войска повернут на север, преграждая русским путь к Дании, специальная группа при поддержке британской авиации рванется к Берлину и захватит его перед самым приходом советских армий…

На левом берегу Рейна от Арнема до Кельна — на протяжении почти двухсот километров горели десятки тысяч дымовых шашек. Днем и ночью черные клубы дыма заволакивали землю и небо. В нескольких десятках метров уже ничего не было видно. Под прикрытием дымовой завесы к Рейну ползли танки, машины с громоздкими понтонами, орудия. Шли войска… Все это сосредоточивалось на берегу Рейна.

В американских штабах посмеивались — Монтгомери, дескать, разбегается, чтобы перешагнуть через спичку… Американские армии в двух местах уже создали плацдармы — без артиллерийской подготовки, без авиационных десантов и дымовых завес…

А фельдмаршал Монтгомери все еще убеждал корреспондентов, что предстоящая операция по форсированию Рейна станет образцом современного военного искусства. Против такого тарана не устоит самая мощная оборона…

Но таранить пришлось распахнутые ворота… На другой стороне Рейна оборону держали две германские дивизии «народных гренадеров», которые, кроме громкого названия, но имели никаких боевых качеств. «Желудочные батальоны» тонкой цепочкой растянулись вдоль пологих берегов Рейна.

Двадцать третьего марта после полудня, ознакомившись с прогнозом погоды, фельдмаршал Монтгомери отдал приказ о наступлении. Дымовая завеса рассеялась. Под вечер, прозрачный и тихий, прилетело несколько сот бомбардировщиков. Они сбросили бомбы на правый берег и таким же безукоризненным строем ушли на запад. Через несколько часов они прилетели снова и разрушили Везель, маленький прирейнский городок, который еще недавно дремал, такой мирный и уютный, в лучах заходящего солнца.

Морская бригада, которая вместе с батальонами шотландских стрелков должна была первой форсировать Рейн, сосредоточилась на берегу в опустевшей деревне.

Вечер был прекрасен, и Роберту Крошоу не хотелось торчать в затхлой духоте помещения. Он присел на скамью рядом с другими десантниками. Перед боем солдаты редко бывают разговорчивы. Вот и сейчас они молчали, погруженные в бессвязные думы, томимые приближением неизвестного. Который раз приходилось им так вот сидеть на грани жизни и смерти, с громоздкими вещевыми мешками за спиной и винтовками в руках… Каждый раз десантники гнали от себя мрачные мысли, но они возвращались… Видно, к опасности нельзя привыкнуть, можно разве что отупеть… После каждого боя солдаты недосчитывались товарищей. Но перед новой схваткой каждому думалось — может, и на этот раз пронесет мимо…

На окраине загрохотали «буйволы» — бронированные амфибии, в которых десантникам предстояло переплывать реку… Ровно в шесть началась артиллерийская подготовка. Разом заговорили две тысячи орудий… Десантники сидели молча, словно ничего не слышали, словно это их не касалось.

Артиллерийская подготовка шла долго. Когда поднялась луна, «буйволы» тронулись к берегу, словно на водопой, а за ними пошли десантники. На той стороне горел Везель, и в отсветах пожарища было видно, что делалось на другом берегу. Но немцы почему-то продолжали молчать. Подозрительно!.. Скептик Тейлор проворчал:

— Джери что-нибудь затевают… Пустят нас на тот берег, а потом перебьют…

У Тейлора была своя теория — если представлять себе всё в самом мрачном свете, в действительности будет несколько лучше. Он всегда так и делал. Но солдаты готовы были избить Тейлора за его карканье…

Артиллерийская подготовка усилилась. Десантники погрузились в «буйволы» — по сорок человек, и амфибии осторожно спустились на воду. Роберт Крошоу прислушивался к мягкому шуму воды, журчащей за бортом, и смотрел в небо, усеянное цветными искрами множества ракет и огненных трасс от летящих пуль и снарядов. Это, вероятно, выглядело красиво, но десантникам было не до того… Роберт думал — скорей бы добраться до берега, пусть вражьего, лишь бы ощутить под ногами твердую почву… Сейчас, через секунду, ударят немецкие пулеметы, скорострельные пушки… Скорей бы добраться до берега!..

Но «буйволы» спокойно выползли на противоположный берег. Десантники залегли в песке, а «буйволы» пошли за новым десантом. Переправа через Рейн заняла всего семь минут…

Солдаты морской пехоты сначала били из пулеметов и автоматических ружей, но им никто не отвечал. Тогда они поднялись и пошли вперед, к темневшему в лунном свете лесу.

Полковник Макгроег должен был переправиться вторым рейсом, и Роберт Крошоу ждал его на берегу. Теперь, при свете ракет, зеленой луны и ярко горящего Везеля, Роберт видел всю реку, кишащую «буйволами», паромами, понтонными лодками. Их были здесь сотни, этих суденышек, и все они беспрепятственно пересекали Рейн туда и обратно.

Вот наконец появилась долговязая фигура Макгроега. Он выпрыгнул из амфибии и стал озираться по сторонам — где же его солдаты. Но они были уже далеко от берега. Вскоре прибежал связной и доложил: отряд лежит, мешает огонь собственной артиллерии.

Макгроег приказал радисту связать его с командным пунктом.

— Бригада высаживается беспрепятственно на левый берег, — доложил он. — Противник не оказывает сопротивления. Но, может быть, вы прекратите огонь своих батарей…

Артиллерийская канонада начала стихать.

Так же благополучно переправились через Рейн и батальоны шотландских стрелков. Они спокойно погрузились в понтонные лодки и через несколько минут высадились на восточном берегу. В течение ночи через Рейн переправились еще четыре дивизии. Беспрепятственно — как на учениях. Немцы проявляли себя очень вяло. К утру наступающие части продвинулись гораздо дальше, чем намечалось на первый день вторжения. Но Монтгомери продолжал действовать строго по плану. В десять утра небо заполнили самолеты и планеры. В ближайших немецких тылах высадились две парашютные дивизии — четырнадцать тысяч человек. Но к этому времени передовые части успели далеко продвинуться, и парашютисты свалились на головы своих же — английских и американских солдат… В других местах низко летящие самолеты и планеры оказались легкой добычей немецких зенитчиков.

В наземных частях потерь при переправе почти не было. Две американские дивизии потеряли за день убитыми и ранеными всего тридцать два человека… Морская бригада, открывшая переправу через полноводный Рейн, тоже потеряла лишь несколько пехотинцев. Среди убитых был рядовой Тейлор. Его снял немецкий снайпер как раз в тот момент, когда он поверил вдруг, что переправа прошла благополучно…

Скептика Тейлора похоронили на военном кладбище неподалеку от Везеля, уничтоженного той же ночью.

5

После того, как англо-американские войска переправились через Рейн, их наступление стало напоминать рысистые испытания, где наездники бешено мчатся к цели, не разбирая дороги… Германские войска фактически уже не оказывали сопротивления. Наоборот, следуя негласному приказу ставки, немецкие генералы сдавались в плен вместе со своими войсками там, где их настигали передовые отряды англичан или американцев.

К 1 апреля 1945 года американские войска завершили окружение Рура и, не задерживаясь, продолжали двигаться к Эльбе. Газеты пестрели восторженными сводками. Вести с фронта набирались самыми крупными шрифтами, какие только можно было найти в типографиях. Редакторы не жалели места для восклицательных знаков…

Дивизии, корпуса, армии соревновались в количестве захваченных пленных. В первой половине апреля на Западе сдалось в плен больше пятисот тысяч немцев. Через неделю это число возросло вдвое. Один только американский корпус в течение дня взял — точнее, не взял, а принял — в плен триста тысяч германских солдат, офицеров и генералов…

Начальник генерального штаба Джордж Маршалл объявил, что генерал Эйзенхауэр устроил немцам такой мешок, в который уместился весь Рур с прилегающими к нему районами. Подобного окружения еще не видывала история войн!..

Но генерал Эйзенхауэр меньше всех был причастен к своим большим стратегическим успехам. В ту весну он занимался главным образом тем, что оформлял победы, одержанные без его ведома…

Что же касается неслыханного в истории рурского мешка, то образовался он весьма оригинально.

Две американские армии — первая и девятая, — переправившись через Рейн, шли параллельно вдоль южных и северных границ рурского промышленного бассейна. Бои, которые приходилось вести американским солдатам в Западной Франции или в Арденнах, сменились теперь маршем-прогулкой. Иные танковые дивизии катились по германским дорогам, не утруждая себя даже тем, чтобы снять с пушек брезентовые чехлы. Движение вперед определялось лишь наличием бензина для заправки машин. Но в высших штабах не были удовлетворены темпами продвижения войск. Оказалось, что советские армии наступали не менее стремительно, хотя и преодолевали упорное сопротивление.

Командующий армейской группой генерал Омар Бредли приказал двум танковым дивизиям расчехлить пушки и форсированным маршем ринуться вперед, чтобы окружить Рур. Дивизия, выделенная для этих скачек из состава первой армии, за четыре неполных дня галопом промчалась триста километров. В Падерборне она встретилась с другой дивизией, которая мчалась с той же скоростью, но только вдоль северной границы Рура.

В рурском мешке сдались в плен триста двадцать пять тысяч солдат и тридцать немецких генералов. Только фельдмаршал Модель, командующий армейской группировкой, куда-то бесследно исчез. У него были свои причины избегать американцев: в арденнском наступлении Модель приказал не брать пленных, а расстреливать их на месте, добивать раненых… Омару Бредли хотелось бы встретиться с этим германским фельдмаршалом. Бредли пообещал орден тому, кто обнаружит и захватит в плен Вальтера Моделя. Но Модель предпочел застрелиться сам. Он сделал это на третий день после капитуляции его войск в глухом Дуйсбургском лесу…

Фельдмаршал Монтгомери тоже рвался вперед. Военные цели его наступления отходили все больше на задний план. Их заменяли цели политические, которые указывал ему Уинстон Черчилль.

К глубокому огорчению британского премьер-министра, наступление Монтгомери развивалось не так стремительно, как хотелось бы того премьеру. Низменность северо-западной Германии насытилась, как губка, весенними водами и не позволяла танковым колоннам продвигаться вперед. Войска были привязаны к дорогам. Удивительно, как это по такому бездорожью удается наступать русским!..

А на Восточном фронте советские армии снова перешли в наступление. Черчилль просто переставал понимать. Совершалось какое-то чудо… Откуда советское командование берет людей, вооружение — самолеты, танки, орудия… На Одере в артиллерийской подготовке с советской стороны участвовало сорок две тысячи артиллерийских стволов.

Черчилль начинал подсчитывать, и получалось, что пушки стоят чуть ли не одна к другой. Поразительно!.. Премьер снова проводил теперь значительную часть времени в картографическом кабинете, изучая советское наступление… Оно интересовало Черчилля больше, чем продвижение собственных войск. Советские армии ломали фанатичное сопротивление гитлеровских войск, и теперь не было уже никакого сомнения в том, что русские первыми ворвутся в Берлин. Однако казалось, что они не торопятся это делать. Их войска широким фронтом двигались к Эльбе, обходя Берлин стороной. Все яснее вырисовывался замысел советского командования — завершить войну большим стратегическим разгромом противника.

Сейчас бессмысленно было держать в резерве группу «таскфорс» для прорыва к Берлину. Черчилль вынужден был себе признаться — он опоздал! Русские его опередили… Теперь все силы нужно бросать на север. Брать Гамбург, Любек, преградить советским войскам путь в Данию. Иначе они могут проникнуть и в Скандинавию…

Пожалуй, им сделать это будет легче, чем прорваться к Берлину. Граф Бернадот недаром сидит в Берлине. Черчилль всегда считал его опытным политическим сводником. Ему кое о чем удалось договориться с Гиммлером…

Вся война зиждется на тайных нитях. В Германии их прядет Гитлер, в Англии — он, Черчилль, в Америке… В Америке многие прядут эти нити. Все дело в том, чья нитка крепче. Гитлер завязывал прочные узелки, но все они лопнули… Кое-где трещат и английские стежки…

И все же, невзирая на постигшие его неудачи, Черчилль продолжал свое. Именно в эти дни, когда так близка была победа, когда на западе германские войска, прекратив сопротивление, сдавались в плен целыми полками, дивизиями, армиями, сэр Уинстон Черчилль отправил Монтгомери шифрованную телеграмму. В ней он подтверждал свое устное распоряжение. Черчилль всегда в ответственных случаях давал только письменные приказы.

Британский премьер-министр телеграфировал командующему о том, что нужно позаботиться о сохранении германского оружия. Надо дать указания трофейным командам, чтобы они аккуратно его собирали. Пусть склады немецкого оружия находятся в таких местах, откуда бы его легко можно было извлечь и снова раздать немецким солдатам… Не исключено, что такая ситуация может возникнуть, если придется воевать с русскими.

Подобные приказы не мешали британскому премьеру в переписке со Сталиным называть себя искренним другом России. Он возмущался, негодовал, когда Сталин упрекнул его в двойной игре, в том, что западные союзники за спиной Советского Союза ведут сепаратные переговоры с немцами. Премьер обиделся, обратился за помощью к Рузвельту, пытался разубедить, клялся… Но Сталин ответил на письмо американского президента:

«Вы утверждаете, — писал Сталин, — что никаких переговоров не было еще. Надо полагать, что вас не информировали полностью. Что касается моих военных коллег, то они, на основании имеющихся у них данных, не сомневаются в том, что переговоры были и они закончились соглашением с немцами, в силу которого немецкий командующий на Западном фронте маршал Кессельринг согласился открыть фронт и пропустить на восток англо-американские войска, а англо-американцы обещали за это облегчить для немцев условия перемирия».

Из Вашингтона письмо попало в Лондон. Рузвельт переслал его для сведения Черчиллю. В первый момент британский премьер-министр почувствовал себя школьником, которого учитель застал на месте преступления… Откуда в Москве знают, что было в Швейцарии?! Значит, советская разведка работает не так уж плохо…

Переписка, возникшая между Рузвельтом, Черчиллем и Сталиным, касалась так называемого Альпийского редута, который Гитлер начал создавать в конце войны.

Глава одиннадцатая

1

Все рушилось… Империя, власть, каноны…

Имперское правительство еще в январе покинуло Берлин и поселилось в лесах Тюрингии, в Берхтесгадене…

Уехал в Баварию рейхсмаршал Геринг… Впервые за много лет он добровольно оставил свиту Гитлера, хотя знал, что недруги, завистники и конкуренты продолжают плести против него интриги…

Гитлер тоже намеревался оставить Берлин… Он запрется с войсками в Альпийском редуте Это будет горный военный табор, военное кочевье. Милитаристское государство, как во времена Чингисхана… Западные державы несомненно порвут с Россией. Он еще дождется того времени, когда его генералы станут командовать англо-американскими, французскими войсками… Или — куда ни шло — немецкие солдаты станут под начало Монтгомери, чтобы снова наступать на Россию… Ведь случилось же в истории, что одним из походов кочевников Чингисхана командовал английский рыцарь… История может повториться… Гитлер продолжал утверждать: в мире не бывало еще столь противоречивых коалиций, как лагерь его противников. Он состоит из совершенно разнородных элементов — ультракапиталистических и ультрамарксистских… Разве смерть Рузвельта не служит знамением провидения?! Противоречия усилятся… Дождаться бы только дня, когда из подземных заводов выкатят первую атомную бомбу…

И вдруг Гитлер понял… Поздно!.. Советские армии наращивали сокрушающую силу… Они выставили на Одере сорок две тысячи орудий, сосредоточили шесть с половиной тысяч танков и восемь тысяч самолетов… Они ослепили германские войска светом двухсот авиационных и морских прожекторов… Рухнула крепчайшая оборона. Миллионная немецкая армия, сосредоточенная на главном направлении, не смогла выдержать такого напора…

Поздно!.. Поздно!.. Гитлер вдруг понял, что все кончено. События давно идут мимо него, и он уже не в силах на них повлиять… Тогда Гитлер решил остаться в Берлине…

Приближается конец…

В эти гнетущие недели Вальтер фон Шелленберг, начальник Абвера VI — иностранной разведки, убеждал Гиммлера спасти положение… Спасти могут переговоры с Западом… Рейхсфюрер должен взять власть — нашептывал этот змий-искуситель.

Но Гиммлер не решался идти против Гитлера. Вот если бы такое предначертала судьба…

Тогда фон Шелленберг стал действовать иначе… Гиммлер по-прежнему верил в гороскопы, в предсказания астрологов. Высшим духовным авторитетом был для него массажист Феликс Керстен, занимавшийся астральными науками… Гиммлер доверялся во всем еще и астрологу Вульфу… Шелленберг решил прибегнуть к их помощи. Вульфа он отправил в Гамбург с заданием составить гороскоп, который ответил бы утвердительно на вопрос — предназначено ли Генриху Гиммлеру стать фюрером и спасителем германского народа…

Такой гороскоп был составлен. После этого Вульф с массажистом Керстеном убедили Гиммлера — провидением именно ему предначертано стать преемником Гитлера… Гиммлер еще колебался, но лед был сломлен… Рейхсфюрер отправил генерала Вольфа в Швейцарию для переговоров с Алленом Даллесом. В это же время в Берлин приехал руководитель Международного Красного Креста граф Фольке Бернадот. Он имел деликатное поручение главнокомандующего экспедиционными союзными войсками на Западе генерала Дуайта Эйзенхауэра. Сепаратные переговоры за спиной Советского Союза продолжались до самого конца войны…

Граф Бернадот встретился с Эйзенхауэром еще в ноябре сорок четвертого года, получил от него инструкции, как вести себя в Берлине, но германское наступление в Арденнах оттянуло приезд Бернадота в немецкую столицу. Граф смог выполнить поручение Эйзенхауэра только в конце февраля.

Берлин встретил Бернадота очередями утомленных жителей у продовольственных магазинов, баррикадами, которые возводились на улицах… На фонарях висели немецкие солдаты и офицеры. Гитлер только что отдал приказ безжалостно расправляться с дезертирами… Он обратился к солдатам: «Стреляйте в офицеров, которые отдают приказ об отступлении…»

Предварительно Бернадот встретился с Шелленбергом. Ведь это он пригласил графа в Берлин. Условились, что они вместе отправятся на фронт к Гиммлеру — рейхсфюрер командовал армейской группой «Висла».

После этого Бернадот зачастил в Берлин. Он уезжал то в Данию, то в Швейцарию, консультировался с британскими и американскими агентами и дипломатами. В конце апреля Бернадот предпринял четвертую поездку в Берлин.

По дорогам, забитым войсками, Бернадот с трудом добрался в Хохен, в госпиталь, расположенный километрах в ста двадцати к северу от Берлина. Здесь Гиммлер обосновал свою ставку.

Бернадот приехал поздно, но командующий еще не возвращался с переднего края. Адъютант сказал, что рейхсфюрер вернется только под утро. На фронте положение вновь осложнилось…

Граф Бернадот терпеливо ждал командующего группой «Висла».

Гиммлер приехал только в шестом часу утра. В зеленой войсковой форме СС, без знаков различия, маленький, в пенсне на воспаленных глазах, усталый и расстроенный, Гиммлер предложил Бернадоту вместе позавтракать. О делах они еще не говорили. Гиммлер то и дело принимался барабанить ногтями по зубам, что было признаком большого нервного возбуждения.

Среди завтрака Гиммлера вызвали к телефону, и он снова собрался уезжать на передний край. Беседа не состоялась, но Гиммлер просил любыми средствами организовать ему встречу с американским командованием. Местом для следующих переговоров Бернадот предложил избрать город Любек. Там в шведской миссии они могут спокойно поговорить.

В Любек Гиммлер приехал в половине двенадцатого ночи. Но переговоры могли состояться только значительно позже — в городе завыли сирены, объявили воздушную тревогу, и всем пришлось спуститься в подвал… Совещание началось после отбоя.

В шведской миссии электрический свет не горел и на столе пылали две свечи в тяжелых подсвечниках. Гиммлер сказал:

— Я согласен капитулировать на Западном фронте, чтобы уберечь возможно большую часть Германии от вторжения русских… Я бы хотел предоставить войскам западных держав возможность как можно быстрее двигаться на восток…

— Но что вы скажете по поводу оккупации Дании и Норвегии англо-американскими войсками? — спросил Бернадот. — Англичане особенно просили выяснить этот вопрос.

— В этих странах немецкие войска готовы сложить оружие хоть сейчас… Конечно, при условии, если до того времени туда не придут русские…

Граф Бернадот предложил Гиммлеру изложить свое согласие в письменной форме. Рейхсфюрер тут же принялся писать письмо.

Они покончили с делами только под утро. Гиммлер сам управлял машиной. Но он так был взволнован, что перепутал ножной тормоз с подачей газа и заехал в канаву, сломав посольский забор. Машину долго вытаскивали на дорогу…

Утром граф Бернадот улетел в Копенгаген, а оттуда в Швецию. Он встретился с британским посланником Виктором Малиеда, совещался с американцем Гершелем Джонсоном… Граф передал им согласие Гиммлера на капитуляцию.

Но в этот день, 25 апреля, советские войска завершили глубокий охват Берлина и в районе Торгау вышли на реку Эльбу.

2

В чем другом, но в науке об атоме Маленький Бен совершенно не разбирался. Ну просто ничего в ней не смыслил, как буйвол в древней истории… Тем не менее Стивенса включили в группу, носившую непонятное название «Миссия Алсос». Руководил ею профессор-физик из Мичиганского университета Лесли Граувс, который только на время войны сделался американским генерал-майором. Правда, руководил он лишь научной стороной экспедиции, всю военно-организационную сторону взял на себя полковник Пеш.

«Миссия Алсос», или, как ее называли еще, «Экспедиция Хамбог», была организована в Вашингтоне для того, чтобы немедленно захватить все секретные материалы, которыми располагали немецкие ученые, занятые изготовлением атомного оружия. Работы германских атомщиков вызывали серьезную тревогу в американских военных кругах.

Просвещаться в области атомной теории Маленький Бен начал только в пути, когда колонна «виллисов» в сопровождении двух броневиков прорывалась в Южную Германию. «Миссия Алсос» так стремительно неслась к своей цели, что порой оказывалась впереди наступающих американских войск… Автомобили шли прямым ходом в деревню Тайльфинген близ Хехингена, где, по сведениям американской разведки, в глубоких пещерах таилась лаборатория атомных исследований немецкого профессора Гейзенберга.

Бывшему джимену стало не по себе, когда он услышал историю какой-то египетской гробницы. Выходит, и в самом деле, ничто не ново под луной, даже атомная энергия…

Профессор Граувс рассказал, что лет двадцать тому назад близ Фив была открыта гробница фараона Тутанхамона, жившего почти две с половиной тысячи лет тому назад. Гробница была полна древних сокровищ. Но английский археолог лорд Карнорвон, проникший в гробницу фараона Тутанхамона, через несколько недель скоропостижно умер от воспаления легких. Спустя некоторое время умер и его сводный брат, побывавший в гробнице фараона.

Еще два египтолога, посетившие роковую гробницу, тоже скончались от непонятной и неизлечимой болезни легких…

Профессор Граувс согласен с мнением итальянского физиолога Бульдарини, который утверждает, что египетским жрецам, вероятно, были известны радиоактивные элементы. Перед тем, как навечно замуровать гробницу, жрецы оставляли там соли урана и радиоактивный порошок. В течение тысячелетий эти вещества представляли собой грозную опасность для всякого, кто проникал в гробницу: они убивали мгновенно. Не потому ли распространились легенды, что боги наказывают смертью нечестивцев, дерзнувших позариться на сокровища древних… Позже, когда действие радиоактивных веществ ослабло, посещение гробницы приводило к медленному, но все же неизбежному смертному исходу. Надо думать, что это и послужило причиной таинственной смерти нескольких египтологов, открывших сокровища гробницы фараона Тутанхамона… Все они погибли от лучевой болезни.

Хотя профессор Граувс высказывался предположительно, Бена Стивенса расстроили рассказы профессора… Уж если умирают ученые от посещения гробниц, что же станется с ними после того, как они побывают в атомных пещерах профессора Вернера Гейзенберга!.. Раздумья Бена прервал полковник Пеш, который постоянно торопил экспедицию.

— Пора, пора, господа, — говорил он своим хрипловатым баском. — Сегодня нам нужно сделать еще хотя бы десяток-другой миль.

— Но впереди немцы, — попробовал возразить профессор Граувс.

— Ничего, мы их поторопим! — отшутился Пеш.

После короткого отдыха в живописном курортном местечке участники экспедиции сели в машины и тронулись в путь. До этого они ехали вдоль реки по восточному берегу Рейна. Теперь им следовало повернуть влево и перевалить через горы Шварцвальда, чтобы пробиться к Хехингену.

Полковнику Пешу не пришлось торопить немцев. Они отступали исправно и довольно быстро в том же направлении, куда двигалась «Миссия Алсос», — германские войска отходили в направлении Альпийского редута.

Маленького Бена включили в экспедицию как расторопного, хорошо зарекомендовавшего себя разведчика, к тому же в совершенстве знающего немецкий язык. В штатской одежде он легко выдавал себя за немца.

Когда Аллен Даллес напутствовал Беннета Стивенса, он особенно обращал его внимание на поиски нужных людей. Прежде всего это должен быть профессор Вернер фон Гейзенберг, затем его сотрудник Отто Ган, занятый расщеплением атома; конечно, надо искать Вернера фон Брауна — изобретателя ракетного оружия «фау»; доктора Рудольфа Германа, автора проекта Межпланетных станций, ну и других немецких ученых. Их следует немедленно захватить и отправить в Соединенные Штаты…

«Миссия Алсос» только завершала длительную борьбу за атомные секреты. В этой борьбе участвовали разведки многих воюющих стран. Еще в начале сорок первого года «маленький грек» — адмирал Канарис поручил своим агентам доставить в Германию норвежского физика Лифтронстеда и датских профессоров Нильса Бора и Андре де Хеваши. Их доставили в Берлин, как говорили, под вежливым арестом. Вскоре они начали работать в Германии. Профессор Бор, обеспокоенный размахом атомных исследований в германских лабораториях, намеревался бежать в Англию. Но, связавшись с Лондоном, датский ученый получил иные директивы. Консультант британского премьера Черчилля по научным вопросам мистер Черуэлл упросил Бора остаться на месте и следить за развитием атомных исследований в Германии. Через Канариса сообщения ученого переправлялись в Лондон.

Осенью сорок второго года норвежские ученые передали в Лондон новую тревожную весть — немцы приступили к добыче тяжелой воды, необходимой в производстве атомной энергии. В горах Норвегии работает специальный завод, который ежедневно дает несколько литров тяжелой воды.

Авиационный налет англо-американской авиации на завод тяжелой воды в Норвегии не дал ощутимых результатов. Немцы продолжали добывать тяжелую воду. В район завода сбросили несколько групп лыжников-парашютистов. Но только одной группе парашютистов удалось проникнуть в завод и заложить взрывчатку под электролитические ванны. Завод вышел из строя на много месяцев.

Говорили, что советским военнопленным удалось осуществить диверсию на каком-то военном подземном заводе. Производство атомного оружия снова было отложено. По всем предположениям, Гитлер мог получить атомную бомбу не раньше октября 1945 года.

Но сейчас был только апрель, и каждый новый день приближал крах фашистской Германии. Маленький Бен, которому волей-неволей приходилось теперь думать об атомных проблемах, приходил к выводу, что именно русские солдаты вышибли из рук Гитлера атомную бомбу.

Но в Соединенных Штатах тоже ускоренным темпом шли работы над созданием «Тьюб Элизабет», — атомной бомбы. В личном штабе президента Рузвельта все документы, касающиеся «Манхеттен дистрикт прожект» — производства атомного оружия, печатались на бумаге оранжевого цвета. Постепенно этот цвет стал символом оперативности и сокровенной тайны. На документы оранжевого цвета отвечали немедленно, и по «оранжевым» вопросам принимали меры вне всякой очереди.

Впрочем, все эти государственные «оранжевые» тайны не были известны разведчику Беннету Стивенсу. Он располагал своими доверенными ему тайнами, которые он умел хранить.

В Хехингене, куда колонна «виллисов» примчалась значительно раньше передовых американских отрядов, полковник Пеш и профессор Граувс немедленно отправились в лабораторию. Но Гейзенберга обнаружить не удалось.

Всюду были видны следы поспешного бегства — разбросанные бумаги, опрокинутая аппаратура, валяющиеся детали каких-то сложных установок… Профессор Граувс задумчиво разглядывал банку с серовато-белым веществом. Торий… Снова торий, как и в Париже…

Гитлеровцы, отступая из французской столицы, увезли с собой все запасы тория. Они распространили версию, будто торий необходим для парфюмерной промышленности, требуется для приготовления зубной пасты, придает зубам блеск…

Профессор Лесли Граувс, научный руководитель «Миссии Алсос», сделал вид, что поверил выдумке немцев. Даже написал об этом что-то в газете. Пусть будет так… На самом-то деле торий используют на завершающем этапе создания атомного оружия. И вот в лаборатории — снова торий… Может быть, у немцев уже есть атомная бомба… Может быть, они бросят ее в последние дни войны…

Итак, лаборатории Хехингена были покинуты. Не обнаружили никого и в пещерах близ замка Вильгельма Второго. Здесь стоял урановый котел и другая аппаратура для экспериментального производства секретного оружия. Оборудование, которое представляло ценность, профессор приказал погрузить в машины. Пещеру взорвали…

Теперь следовало отправиться в Целле под Ганновером, там тоже есть атомная лаборатория. В Целле работают скандинавские ученые; может быть, их удастся перехватить раньше, чем сделают это англичане…

Колонна «виллисов» экспедиции «Хамбог» под охраной бронеавтомобилей покатила по немецким дорогам на север.

3

Война заканчивалась, и следовало подумать, что делать дальше. А думать так не хотелось!.. Кет Грен было совершенно все безразлично… Тут снова и появился Маленький Бен, влюбленный в нее американец. Кет согласилась на его предложение. В Штаты так в Штаты — не все ли равно…

Бен Стивенс нашел Кет в Бад-Зальцуфлен, в курортном немецком городке, где разместился штаб английской дивизии. Очутившись на фронте, Беннет постоянно следил за интересовавшей его дивизией: в дивизии служила Кет, а Маленький Бен по-прежнему был робко влюблен в нее — тихо и безнадежно…

В Бад-Зальцуфлен Стивенс приехал из Целле, где «Миссии Алсос» удалось найти германских атомщиков. Их содержали пока под негласным домашним арестом. Скорее, это был даже не арест, но охрана от англичан. Британская разведка тоже охотилась за немецкими физиками.

Полковник Пеш предупредил Бена — не исключена возможность, что ему придется срочно отправиться в Штаты. Кто-то должен сопровождать немцев через океан, лучше всего это сделать Стивенсу — он знает язык, у него есть опыт.

Но Маленький Бен прежде всего подумал о Кет: уехать — значит потерять ее окончательно, лишиться даже надежды… Он упросил полковника разрешить ему ненадолго съездить в Бад-Зальцуфлен. Это недалеко, за сутки он обернется…

Кет только что вернулась со службы, когда в номер к ней постучали.

В дверях стоял розовый от смущения Маленький Бен…

Они вместе провели вечер, гуляли по улицам, ходили в парк смотреть лебедей, кормили их хлебом. Потом зашли в кафе, превращенное в офицерский клуб, пили какую-то дрянь. Стивенс все никак не решался завести разговор, ради которого он и предпринял путешествие в Бад-Зальцуфлен, Кет оживилась после того, как немного выпила. Маленькому Бену это тоже прибавило смелости. Он наконец выдавил из себя давно приготовленную фразу:

— Не сердитесь на меня, Кет… Вы могли бы выйти за меня замуж?

Кет посмотрела на него и засмеялась.

— Вы серьезно об этом думаете, Бен?

— О да, Кет!.. Конечно!.. Я без конца думал об этом.

— Ну, если так — я согласна… — «Что мне терять», — подумала она.

Вот уж когда Беннет Стивенс почувствовал себя счастливейшим из смертных!.. Он никак не ожидал, что все решится так просто, а главное, быстро. Американец Стивенс был человеком дела. Он сразу же заговорил о практических делах. В Целле он уедет сегодня, а послезавтра пришлет машину за Кет. Самому Бену приехать за ней, возможно, и не удастся. Свадьбу они устроят в Штатах, в Делбертсхолле. Ведь отец все-таки купил ранчо… После свадьбы они будут жить там… Возможно, что в Штаты придется отправиться на следующей неделе.

— Хорошо, Бен… В штабе меня не станут задерживать… Ведь война почти кончилась. — Кет Грей не хотелось ни о чем думать…

Маленький Бен проводил Кет до отеля и попрощался. Поцеловать ее он не осмелился.

…Штаб бригады морской пехоты, где служил Роберт Крошоу, тоже остановился в Бад-Зальцуфлен. Роберт Крошоу гнал на машине по узкой улочке, когда ему показалось, что он видит Кет, идущую по тротуару. Боб совсем не был уверен, что это действительно она, тем не менее он круто развернул машину посреди улицы и помчался назад. Регулировщик только покачал головой — вот бешеный! Из-за таких молодцов и получаются аварии…

Роберт притормозил и некоторое время ехал рядом с Кет. Да, это она…

— Кет!..

Кет словно онемела. Она шла возле машины рядом с кабиной, ошеломленно глядя на сержанта, сидящего за рулем.

— Боб! — вырвалось у нее. — Это ты, Боб!..

— Узнала?! Я еще не видел тебя в военном…

Боб выскочил из кабины… Они стояли и говорили на улице. Роберт спросил:

— Я могу с тобой встретиться, Кет?

— Не знаю. Завтра я уезжаю…

— Куда?

Кет не ответила.

— Впрочем, зайди сегодня вечером… — .сказала она, подумав. — Все-таки хорошо, что ты нашелся!..

Кет оставила адрес отеля. Она так хотела и так боялась этой встречи.

Вечером Роберт нашел ее совсем иной. На ней была серозеленая блузка и такой же галстук. Это напомнило Бобу их первую встречу на Темзе, в конторке оптового склада Липтона.

— Ну, садись, Боб, рассказывай. — Кет подвинула кресло.

— Я хочу послушать тебя, Кет… Мне надо о многом тебя спросить…

— Нет, нет, — испугалась Кет, — не надо ни о чем меня спрашивать…

Они заговорили о пустяках, но Роберт не выдержал.

— Куда же ты уезжаешь? — спросил он.

— В Соединенные Штаты… Я выхожу замуж, Боб…

В душе Роберта что-то оборвалось, заныло… А он-то думал, что все у него зажило, затянулось… Тоскливо взглянул на Кет.

— Скажи мне все-таки, почему ты перестала тогда мне писать?..

— Ты же обещал не расспрашивать…

— Я хочу знать…

— Меня предали, а я любила тебя…

— Ну, а если я все-таки предложу тебе выйти за меня замуж?

— Нет!

— Почему?

— Потому что я люблю тебя, Боб…

Роберт потянулся к ней, ко она отстранилась.

— Не нужно, Боб… Сейчас мне так грустно… И хорошо…

В распахнутое окно повеяло свежестью… Кет зябко поежилась.

— Дай мне жакет, — сказала она.

Боб встал и принес жакет. Накинул на ее плечи, попытался обнять. Кет отстранилась снова.

— Ты сегодня одета так же, как тогда… в первый раз…

— Я думала, ты не заметишь… Эту блузку я возила с собой всю войну.

— А помнишь, Кет, как мы ходили с тобой по Ист-Энду… Ты шла с закрытыми глазами, и падал снег…

— Не нужно, Боб… Расскажи лучше о себе… Что ты делал всю войну…

— То же, что и другие… Богаче не стал, но тебя потерял. Джимми тоже под конец разорился, — вспомнил Боб.

Боб рассказал Кет о последней встрече с Пейджем.

— Когда Испанца убили, Джимми хотел повеситься… Его вынули из петли.

— Значит, Фостер убит, — безразлично сказала Кет.

— Да, Фостер убит. — Роберт больше ничего не сказал.

К этой новости Кет отнеслась как будто равнодушно. Но упоминание об Испанце вызвало отголосок боли… Она заметила — о чем бы ни говорили они с Робертом, все причиняло боль…

Они долго еще сидели молча, опустошенные, изломанные войной… Стало темно, и Роберт почти не видел Кет.

— Боже мой, как это грязно — война! — услышал он ее голос. — Как грязно!

Роберт подумал, что Кет повторила его мысли. Он думал об этом, когда убил француза в Портсмуте.

Кет поднялась, закрыла окно и встала позади Роберта. Он почувствовал на виске поцелуй. Кет Грей прощалась со своим прошлым…

— Теперь иди… — сказала она.

— Когда ты уезжаешь? — спросил Роберт.

— Завтра утром.

— Я приду тебя проводить…

Утром он снова пришел в отель. Вещи Кет были уже внизу. Вскоре позвонил портье, сказал, что пришла машина.

— Не провожай меня! Не надо!.. Останься здесь, — сказала Кет. Она протянула руку. — Будь счастлив, Боб…

Кет отвернулась и вышла из комнаты. Роберт прошел на балкон. Сверху он видел только крышу машины — как крышку черного гроба. Вот она тронулась, ее заслонили листья деревьев. Машина исчезла…

— Вот и всё, — вслух сказал Роберт Крошоу. Он вошел в комнату. На столе увидел монету, забытую Кет. Взял ее и положил в карман, вспомнив другую монету — шиллинг, который когда-то дала ему Кет. — Вот и всё, — повторил он.

А неделю спустя Кет Грей и ее жених Беннет Стивенс пересекали Атлантический океан. Маленький Бен, американский разведчик, был совершенно уверен, что война сделала его счастливым: она дала ему ранчо в штате Георгия, невесту, которой он так добивался…

Бену казалось, что он счастлив. Ведь каждый понимает счастье по-своему.

Но и его счастье продолжалось недолго… Кет Грей не выдержала жизни в Делбертсхолле и уехала в Англию. Ведь она никогда не любила Бена…

Конечно, Маленький Бен сильно горевал по этому поводу, но все же утешился. Он не покинул ранчо, как сгоряча хотел это сделать. А вскоре подвернулось выгодное дело — Бен Стивенс стал разводить на ферме индеек…

4

Партизан Матторелло ворвался в сыроварню и закричал так, будто вокруг него были одни глухие:

— Слушайте все!.. Милан свободен!.. Его освободили сегодня утром… Слышите?!

— А тебе что, сообщили об этом по телефону? — недоверчиво спросил кто-то из партизан.

— Да нет!.. Я слышал радио… Передавало Миланское радио свободы!.. Идемте!..

Партизаны гурьбой тронулись к «узлу связи», так громко в отряде называли шалаш, где находился трофейный приемник, захваченный недавно у немцев.

В самом деле — говорил освобожденный Милан… А у радиста был такой сияющий вид, будто это он сам только что освободил город. Чтобы было слышнее, радист поставил наушники на зеленую крышку приемника, все затаили дыхание…

Диктор взволнованно рассказывал, что рабочие миланских предприятий вчера взялись за оружие, а сегодня на рассвете фашистский гарнизон бежал из города… Матово-черные трубки громким шепотом рассказывали о том, как сражался этой ночью Милан… Диктор еще сказал, что вся власть в Северной Италии перешла к Комитету национального освобождения.

Для партизан больше ничего не существовало, кроме двух матово-черных наушников. Они не обратили внимания на треск мотоцикла, который донесся со стороны Черной расщелины. Потом треск замер, и вскоре на тропинке появился Андреа Пезетте, владелец трофейного мотоцикла. Андреа задыхался от быстрой ходьбы. Он подбежал к шалашу и начал громко звать командира Челино. В те дни, кажется, никто не мог говорить спокойно…

— Командир Челино! Вы не видели командира Челино? — спрашивал он партизан, толпившихся у шалаша. На него зацыкали, но связной не обратил на это внимания. — Командир Челино!.. Есть срочное донесение!..

Бруно Челико выбрался из шалаша. Связной доложил, что не так давно в сторону озера Комо по дороге от Бергамо прошла колонна легковых машин. Может быть, это Муссолини бежал со своими министрами из Гарды, столицы новой фашистской республики…

Отряд Челино так и зазимовал в предгорьях Бергамских Альп, в покинутой сыроварне. Партизаны только иногда спускались в долины, чтобы пополнить запасы, разумеется за счет немцев да итальянских фашистов. Морозы стояли лютые, но партизанские бригады держались. Они не распались, как ни добивался этого фельдмаршал Александер. В отряде Челино появились даже новые люди, пришедшие из долин, С наступлением весны партизаны стали чаще спускаться с гор. Челино провел несколько удачных вылазок. На всех дорогах теперь стояли партизанские дозоры.

Донесение мотоциклиста заставило Челино действовать быстро. Он вспомнил разговор с Луиджи, — брат еще зимой это предвидел, предупреждал, что Муссолини в один прекрасный момент может сбежать из Гарды.

Челино приказал связному Пезетте возвратиться обратно и разузнать, куда направились легковые машины. Вместе с мотоциклистом он послал землемера Матторелло и велел им не спускать глаз с автомобилей, если там действительно окажутся сановные фашисты…

Через несколько минут мотоцикл Пезетте уже мчался по горной дороге. На заднем сиденье устроился Матторелло. Теперь итальянские дороги находились в распоряжении партизан — всеобщее восстание охватило Северную Италию.

Около деревни Менаджо, которая стоит почти на берегу озера Комо, партизаны спрятали мотоцикл и зашли в крестьянский домик на самой окраине деревни. Там им рассказали обо всем, что произошло сегодня в Менаджо.

Ранним утром, когда солнце только что поднялось над скалистыми берегами озера, жители деревни проснулись от гула и рокота автомобильных и мотоциклетных моторок. Вереница машин промчалась по деревенской улице и остановилась на площади перед гостиницей, где обыкновенно в мирное время жили туристы. Туристы давно не приезжали в Менаджо, и деревенскую гостиницу занимала какая-то фашистская организация.

Что за люди вылезали из этих машин, крестьяне не могли понять, но одного они сразу узнали — Муссолини. Его портреты столько лет мозолили глаза… С Муссолини приехала и Кларетта Петаччи, разряженная, точно для веселой прогулки. Крестьяне узнали еще маршала Рандольфо Грациани, ставшего военным министром у Муссолини.

Были здесь еще какие-то неизвестные крестьянам министры, сановники и офицеры.

Бенито Муссолини в окружении свиты прошел в сад, огороженный забором. Кларетта Петаччи уселась на скамье и принялась разливать из термосов чай. Муссолини о чем-то возбужденно спорил с маршалом Грациани. Маршал нервно расхаживал под деревьями и мелкими глотками отхлебывал из стакана чай. Шоферы для чего-то завели моторы. Грациани испуганно вскинул глаза к небу.

— Воздух!.. Самолеты!.. — закричал перепуганный маршал и первым бросился в двери гостиницы. На пороге он споткнулся, упал и, не поднимаясь, ползком на коленках ворвался в вестибюль гостиницы.

Недоразумение тут же рассеялось, и сконфуженный маршал вернулся в сад к Муссолини. Они снова принялись спорить. Вдруг рассерженный Грациани резко повернулся спиной к своему собеседнику, ни с кем не попрощавшись, зашагал к площади, сел в машину и уехал. Вместе с маршалом уехали солдаты и мотоциклисты-карабинеры, охранявшие бежавших министров.

Вскоре собрались уезжать и остальные. Рыбак, живущий на площади рядом с гостиницей, слышал собственными ушами, как Муссолини распорядился ехать в Грандель. Там безопаснее будет ночевать, сказал Муссолини: в Гранделе находится база торпедных катеров и кругом все минировано. Партизаны не осмелятся напасть на Грандель…

Крестьяне еще рассказали, что министры с нетерпением ждут немецкую бронеколонну, которая должна проводить их до швейцарской границы. Немцы завтра утром тоже должны быть в Гранделе.

Андреа Пезетте помчался в отряд рассказать о том, что узнали они в деревне, а Матторелло остался наблюдать за дорогой.

Вся Северная Италия была охвачена народным восстанием. Оно вспыхнуло по призыву коммунистов. В отрядах Корпуса добровольцев свободы теперь насчитывалось больше четверти миллиона бойцов. Повстанцы захватали Милан, Турин, Геную, Падую и десятки других городов. Всюду шла кровопролитная битва, а войска фельдмаршала Александера стояли еще в Апеннинских горах, на берегу Лигурийского моря близ Специи, в районе Болоньи… В иные освобожденные города англо-американские войска добрались только через неделю после их освобождения восставшим народом.

Восстание в Турине поддержали двенадцать тысяч бойцов регулярной партизанской армии. Рабочим автомобильного завода «Фиат» пришлось отбивать контратаку пятидесяти «тигров», и германские танки вынуждены были отступить… В начале борьбы за Турин фельдмаршал Александер приказал через генерала Кадорна отменить восстание, но тот не мог уже ничего сделать…

В Падуе повстанцы захватили в плен семнадцать тысяч немецких солдат и итальянских фашистов. В борьбе за освобождение этого города партизаны потеряли убитыми больше четырехсот человек.

Борьба в Генуе закончилась капитуляцией немецкого гарнизона. Акт о капитуляции подписал генерал фон Мейнхольд. От имени рабочих Генуи ее принял коммунист Ремо Скаппини… Капитуляции немецкого гарнизона предшествовала ожесточенная двухдневная борьба, в которой повстанцы потеряли убитыми и ранеными почти тысячу пятьсот человек.

Итальянский народ собственной кровью добывал свое освобождение. Акт о капитуляции германских войск в Италии, который был подготовлен в результате переговоров Аллена Даллеса с Карлом Вольфом, превратился в бумажку, лишенную всякого значения. Фельдмаршал Александер секретно доносил Черчиллю, что в Италии, так же как в свое время в Греции, теперь надо принимать не военные, а военно-политические меры… Свои войска фельдмаршал бросил в направлении Триеста, Черчилль все еще надеялся утвердиться на Балканах…

…Муссолини и его министры провели тревожную ночь на базе торпедных катеров в Гранделе. Малейший шорох заставлял их вздрагивать и просыпаться. Но Муссолини и не подозревал, что опасность находится так близко…

Брат Кларетты Марселино Петаччи давно вынашивал мысль избавиться от Муссолини. Вероломство и алчность всегда оставались фамильной чертой представителей семейства Петаччи. В свой план Марселино посвятил слабохарактерного министра внутренних дел Буффарини: что, если выдать Муссолини партизанам, а сокровища его поделить пополам?.. Буффарини, при всей своей слабохарактерности, сумел настоять на том, чтобы план был согласован с немцами — с Гиммлером или Кальтенбруннером. Конечно, в той части, чтобы избавиться от дуче, В Берлине совершенно определенно тяготятся уже претензиями Муссолини…

Петаччи и Буффарини рассказали о своем плане флегматичному австрийцу Вильгельму Хеттелю. Разведчик-гестаповец не сказал ничего в ответ. Он пробовал связаться с Кальтенбруннером. Послал телеграмму, но в суматохе, которая началась в Берлине, Кальтенбруннер, видно, ее не получил…

Когда Северную Италию охватило восстание, все решили бежать из Гарды. Бежал и Марселино Петаччи. По дороге в Гранделе куда-то исчез Буффарини, его сообщник… Но Марселино Петаччи не оставлял своей мысли продать Бенито Муссолини. В случае чего такой ценой можно будет спасти свою жизнь…

На рассвете в Грандель пришла долгожданная колонна немецких грузовых машин. Ее сопровождал один танк. Итальянские министры и сановники забрались в кузова грузовиков, и колонна автомобилей двинулась по направлению к селению Донго.

Как только грузовики тронулись, колонну обогнал итальянец мотоциклист. Немцы не обратили на него внимания, мало ли кто ездит теперь по дорогам…

Андреа Пезетте всю ночь проторчал на дороге и теперь мчался предупредить отряд, который спустился с гор и преградил дорогу на север.

Обгоняя немецкую колонну, Пезетте подсчитал, что в направлении на Донго шло больше тридцати грузовиков.

Неподалеку от Донго в маленькой деревеньке грузовики наткнулись на партизанскую баррикаду. Немецкий танк попытался с ходу протаранить препятствие, но партизаны встретили его гранатами и пулеметным огнем. Танк сделал несколько выстрелов и отошел.

Посовещавшись, немцы решили, что им нет никакого смысла ввязываться в драку. Пусть министры Муссолини сами спасают свои шкуры…

На паперти деревенской церкви появился старик священник. Кто-то из немецких шоферов обратился к нему с просьбой — пусть святой отец станет их парламентером. Водитель сказал, что и грузовиках сидит человек двадцать итальянских фашистов, но немецкие солдаты не хотят иметь с ними ничего общего…

Священник отправился к партизанам. Они были суровы — снарядом немецкого танка убило Антонио Аполлони, командира отряда, подоспевшего на помощь партизанам Челино…

Сначала партизаны вообще отказались вести переговоры с немцами — пусть сдаются — и всё. Потом согласились отправить связного в бригаду.

Ответ не приходил томительно долго. Проголодавшиеся министры сидели в доме священника, и старый пастор кормил их супом… Муссолини среди них не было. Танк с открытыми люками все еще стоял перед баррикадой. Из партизанской бригады связной вернулся только в полдень. Командир бригады разрешил немецким солдатам отправиться дальше. Итальянцы же должны остаться. Обыск грузовиков произведут в Донго.

Капитан Бармбера, который приехал вместе со связным из бригады имени Гарибальди, спросил растерянно толпившихся министров:

— А где Муссолини?

Все стали оглядываться. В Менаджо он еще был… И в Гранделе… Куда же он исчез?..

Марселино Петаччи выступил вперед и сказал:

— Будет несправедливо, синьоры, если дуче удастся скрыться… Он где-то спрятался…

Кларетта метнула на брата негодующий взгляд. Но Марселино не заметил — он наблюдал, какое впечатление произвели его слова на партизанского командира.

Пока происходил в доме священника этот разговор, несколько сановных итальянских фашистов вышли на улицу, забрались в танк и открыли огонь по баррикаде. Они не хотели сдаваться партизанам. Схватка разгорелась снова. Но немцы уже не принимали в ней участия. Бой с танком продолжался минут двадцать. Партизаны забросали танк гранатами, и вскоре над люком поднялся белый флаг.

Кто-то выскочил из танка, побежал, и его бросились догонять на берег озера. Беглеца вскоре поймали в прибрежных скалах.

Наконец тронулись в Донго. Здесь обыскали все грузовики. Муссолини не было. Партизаны собирались уже отпустить немецкие машины, но землемер Матторелло, который из-за всей этой истории не спал уже вторые сутки, снова пошел осматривать машины. Муссолини где-нибудь здесь, ему просто некуда было деться… В конце колонны стояла машина, номер ее Матторелло потом записал — 529 507. В кабине сидел немецкий шофер, а у него под ногами была навалена груда тряпья. Матторелло потянул какую-то обтрепанную штанину и обнаружил под рухлядью человека.

— Это кто? — спросил он.

— Приятель мой… Напился так, что даже сидеть не может…

Матторелло откинул тряпье: в ногах у немецкого шофера, накрытый грязным одеялом, лежал Бенито Муссолини, бывший итальянский диктатор… На нем был тесный китель немецкого лейтенанта, а на голове — измятая солдатская бескозырка…

— Сюда!.. Сюда!.. — закричал Матторелло. — Я нашел его!.. Здесь дуче!..

Муссолини не сопротивлялся. Он вылез из груды тряпья. Немецкий китель был так узок, что руки торчали из рукавов чуть не до локтей.

— Немцы снова меня предали… — сказал он. — Мне казалось, что я задохнусь здесь…

Арестованных отвели в ратушу. Муссолини сбросил немецкий китель и остался в одной сорочке. Кларетта порвала чулок и, наслюнявив палец, заклеивала дырку, чтобы петли не спускались дальше. Потом она начала у каждого спрашивать:

— У нас нет случайно маникюрной пилки?.. Я сломала себе ноготь…

Пилки ни у кого не было. Некоторые вообще не ответили ей.

Кларетта капризно сказала:

— Ах, как не повезло мне! Я тоже оказалась в вашей компании!.. Ну достаньте же мне, наконец, пилку!..

К вечеру арестованных перевели в более надежное место. Кларетту Петаччи и Муссолини посадили в разные камеры укрепленного форта.

Ночью Бруно Челино отправился проверять посты. Возле двери каземата, окованной железными полосами, стоял Андреа Пезетте и глядел через оконце внутрь камеры.

— Я не знаю, что мне делать, командир Челино!.. — сказал он растерянно. — Нельзя ли поставить меня охранять других арестованных?.. Она ведет себя так, словно я ее горничная…

Бруно заглянул в камеру. Кларетта Петаччи валялась на соломе. Заметив нового человека, она спросила:

— Может быть, вы распорядитесь приготовить мне ванну?.. Я не могу заснуть, не приняв ванны. Потом мне нужна пилка… Меня раздражает сломанный ноготь…

Но у командира партизанского отряда не было пилки и он не мог предоставить капризной узнице теплую ванну.

— В таком случае, — не унималась Кларетта, — дайте мне коньяку… Вы слышите?..

На другой день из Милана приехал полковник Валери — из регулярных партизанских войск. Он привез смертный приговор всем арестованным. Приговор был вынесен Комитетом национального освобождения. Полковника сопровождал взвод солдат.

Близился пасмурный вечер. Шел мелкий, как туман, дождь. Осужденных фашистов вывели на городскую площадь. Булыжная мостовая была влажной и скользкой. Всех поставили лицом к озеру. Приговоренные к смерти министры просили не расстреливать их вместе с Марселино Петаччи. Они презирают его… Пусть он умирает отдельно.

Брата сановной любовницы отвели в сторону. Он воспользовался этим и пытался бежать. Петаччи бежал к озеру, и ноги его скользили на камнях мостовой. В него выстрелили, и он замертво свалился в воду…

Бенито Муссолини и Кларетту Петаччи увезли в деревню Гуллини. Там и расстреляли их по приговору Национального комитета освобождения. Их трупы доставили в Милан для всеобщего обозрения. Разгневанные миланцы повесили их вверх ногами на фермах мачты электропередачи. Так они и висели, пока кто-то из фашистов не похитил трупы итальянского дуче и его капризной любовницы…

5

Снаряды падали в саду Имперской канцелярии, и осколки через разбитые окна залетали в кабинет Гитлера. Порывы ветра и горячие волны взрывов откидывали тяжелые серые гардины и поднимали белую пыль, оседавшую на полу, на кожаных черных креслах и широком письменном столе. На столе одиноко стоял телефон да письменный прибор, засыпанный штукатуркой.

Когда обстрел и налеты усилились, ковры и гобелены со стен куда-то исчезли. Большой кабинет сразу приобрел заброшенный, нежилой вид. Гитлер со своим окружением укрылся в подземельях Имперской канцелярии. В кабинете редко кто появлялся. Только иногда личный адъютант фюрера, огромный Гюнше, с опаской открывал дверь из приемной и, пригнувшись, как на переднем крае во время артиллерийского обстрела, перебегал через кабинет в покинутые апартаменты Гитлера.

В подземельях Имперской канцелярии насчитывалось несколько десятков, может быть полсотни, комнат. Многие из них сейчас были превращены в склады. В коридорах стояли ящики с консервами, буханками хлеба, завернутыми в целлофан, лежали мешки крупы, копченые колбасы, бутылки с вином… На самой дороге лежал разбитый ящик с железными крестами. Ордена рассыпались на полу, валялись под ногами…

Небольшой коридор соединял подземелья Имперской канцелярии с убежищем Гитлера. Здесь была его спальня, рабочий кабинет для совещаний, столовая — всё очень малых размеров, словно кубрики на подводной лодке… Рядом располагался узел связи, в другой комнате помещалась личная охрана из эсэсовцев, фанатично преданных Гитлеру, как и злая овчарка, жившая напротив с четырьмя маленькими щенками… Еще одну комнату занимал лейб-медик профессор Морелль, личный врач фюрера. Впрочем, несколько дней назад лейб-медик сбежал из Имперской канцелярии…

Если верить легенде о всемирном потопе и если бы на самом деле существовал Ноев ковчег, он, должно быть, чем-то напоминал бы подземелья Имперской канцелярии последних недель апреля 1945 года. Здесь было тревожно, тесно и душно. Вентиляторы, которые должны были подавать свежий воздух, нагнетали в подземелья пороховую гарь, запах серы и едкого дыма — наверху бушевало сражение. Вентиляторы приходилось надолго останавливать. Но тогда не хватало воздуха…

В последнем убежище Гитлера собралось около шестисот человек. Одни — охранять его, другие — чтобы разделить его участь или в шаткой надежде спастись от возмездия, от потока гнева, затомившего весь мир.

С набором дорогих туалетов из Мюнхена приехала Ева Браун… Пришла из берлинской квартиры жена Геббельса Магдалина с полдюжиной дочерей… Укрылся в подземельях Имперской канцелярии шурин фюрера Фогелейн, женатый на сестре Евы Браун. Удачная женитьба позволила ему сделать головокружительную карьеру — учитель верховой езды добился высшего чина среди эсэсовцев. Остались при Гитлере Мартин Борман, новый начальник генерального штаба Кребс, Геббельс, секретари, адъютанты…

В эти дни Гитлеру исполнилось пятьдесят шесть лет. День рождения стал последним днем веры в спасение.

Мертвенно-бледный, с трясущейся головой, вышел он из своего убежища. Он едва шел, цепляясь здоровой рукой за мебель. Левая рука его висела как плеть… Шаркая по-стариковски ногами, Гитлер подошел к карте и, помедлив, сказал:

— Здесь, в Берлине, мы нанесем русским самое кровавое поражение…

Гитлер приказал Кребсу отвести немецкие войска от берегов Эльбы — пусть американцы идут форсированным маршем…

Но русские в этот день достигли лесистых берегов Шпрее.

А на следующий день раздался звонок из «Майбах-2» — подземной ставки генерального штаба в Цоссене. Тревожный голос сообщил, что над ставкой слышен лязг вражеских танков. Русские не подозревают, что они находятся рядом с командным пунктом…

Стояли ошеломленные — значит, русские подошли к пригородам Берлина.

Кребс пригласил всех на совещание. Собрались в тесной комнатке, где не было ничего, кроме скамьи, маленького стола и кресла.

Гитлер спросил:

— Где же армия Венка?

Из девяти германских дивизий, которые входили в двенадцатую армию Венка, шесть числилось лишь на бумаге. Гитлер ждал, что Венк прорвется через Потсдам в Берлин и опрокинет русских.

— О дивизиях Венка сведений нет, — доложил Кребс.

За дверью послышался шум. Вошел адъютант фюрера Бургдорф и доложил, что прибыл оберлейтенант Кренкель, командир эскадрона, который контратаковал русских в районе Цоссена.

— Позовите его, — сказал Гитлер. Он стоял, держась рукой за угол стола.

Было равносильно убийству посылать эскадрон против сорока русских танков. Но в главной ставке не оставалось иных резервов — только один эскадрон в двести пятьдесят солдат…

После боя оберлейтенант Кренкель вернулся грязный и окровавленный. Из всего эскадрона уцелело двенадцать солдат.

Когда Кренкель вошел, Гитлер долго молчал, глядел на него, потом негромко сказал:

— Да, война проиграна… Я должен покончить с собой…

Еще недавно в этой комнате Гитлер неистовствовал, кипел и кричал по поводу неудачи Зеппа Дитриха. Его армия не смогла удержать Вену, и Гитлер разжаловал Дитриха в рядовые, приказал публично сорвать с него ордена и знаки почета…

Битва на озере Балатон тоже закончилась катастрофически. Гитлер рассчитывал включить Будапешт в оборонительную систему Альпийского редута. Этого не получилось… В ярости фюрер приказал тогда снять у солдат нарукавные знаки дивизий «Дас рейх» и «Гитлерюгенд»…

Гитлер тогда тоже неистовствовал и ярился, кричал, брызгал слюной, но сейчас он очень тихо сказал:

— Я должен покончить с собой…

Вообще последние дни Гитлер не терпел, когда при нем говорили громко…

Оберлейтенант Кренкель вышел.

Гитлер отозвал в сторону адъютанта Шауба и увел его в кабинет. Они остались одни — Гитлер и его адъютант, которому рейхсканцлер мог доверить последнюю тайму.

— Послушай, Юлиус, эти ключи от моих личных сейфов, — Гитлер протянул Шаубу связку ключей на золоченом кольце. Он никогда не расставался с этими ключами. — Возьми их и уничтожь содержимое сейфов. Пусть их тайна уйдет со мной… Начни с берлинского сейфа, здесь, в Имперской канцелярии… Затем ты полетишь в Мюнхен. Пройди на Принцрегентенштрассе. Ты знаешь, где там в стене моей спальни замурован секретный сейф. Вот ключ от него… Это особенно важно… Там переписка… Я не хочу, чтобы мир знал, с чьей помощью я пришел к власти… Сожги все документы… Все, все!.. Из Мюнхена ты отправишься в Берхтесгаден. Обрати внимание на донесения Гесса из Англии, на письма сенаторов из Соединенных Штатов… Из Берлина отправляйся возможно быстрее…

Огонь советских орудий утих, и Гитлер поднялся в большой кабине: Имперской канцелярии. Он молча наблюдал из окна, как генерал Шауб жег в воронке бумаги, принесенные из сейфа. Была ясная, солнечная погода. Гитлер только сейчас заметил, что наступила весна, что снег уже стаял, а небо совсем голубое… Гитлер очень давно не покидал подземелья..

Юлиус Шауб смог покинуть Берлин только в среду. Он добрался на гатовский аэродром и улетел на последнем исправном «юнкерсе». Самолет обстреляли — советские разведчики подошли к гатовскому аэродрому…

Двадцать седьмого апреля Гитлер объявил, что он решил жениться на Еве Браун. Когда все собрались на торжественную церемонию, вошел Гитлер под руку с Евой Браун. Вид жениха оставлял тягостное впечатление. Все молчали. Гитлер поздоровался с каждым. Его рукопожатия были вялые и безвольные. Потом он прочитал завещание, которое составил еще накануне.

— Это мое личное завещание, — сказал Гитлер. — Позже я напишу еще завещание политическое. Но пока я не решил, кого поставлю во главе государства.

Свадьба походила на похороны, на которых присутствовал сам покойник…

После бракосочетания открыли шампанское и стали пить. Никто не поздравлял новобрачных.

Вентиляция перестала работать, и в подземелье стало совсем душно… А может быть, потому, что за столом курили… Гитлер обратил на это внимание — первый раз за все годы курили в его присутствии… Закурила и Ева. Гитлер ничего не сказал.

Совсем рядом разорвались тяжелые снаряды. Гитлер прислушался, потом достал из кармана пригоршню ампул, похожих на карандашики губной помады, роздал их всем, кто был в комнате.

— Я, как Фридрих Великий, должен иметь яд наготове…

Одну ампулу Гитлер отложил и подозвал овчарку, которая лежала в его ногах. Сука настороженно смотрела в глаза Гитлеру. Он подкинул ампулу и скомандовал:

— Возьми!..

Овчарка, лязгнув зубами, на лету подхватила ампулу. Через несколько секунд она была мертва. Собака издохла, не издав ни одного звука.

— Как видите, все очень просто… — сказал Гитлер.

Мартин Борман, коренастый и неуклюжий, напряженно о чем-то думал. На его грубом лице застыло выражение хитрой черствости. Бормана не покидала мысль о политическом завещании Гитлера — кого он назначит вместо себя?.. Неужели Геринга?.. Сейчас самый удобный момент убрать с дороги этого брюхана. Словно колеблясь, Борман наклонился к Гитлеру.

— Мой фюрер, — сказал он, — Геринг прислал телеграмму. Он требует вашей отставки с поста главы государства. Герман, видно, сам хочет занять ваше место…

Геббельс понял игру, затеянную Борманом, и подтвердил, что Геринг действительно прислал такую телеграмму.

Серые, холодно-прозрачные, как у дога, глаза Гитлера сделались страшными… Резче обозначились свинцовые мешки под его глазами… Он подозвал Бургдорфа:

— Пошли телеграмму и прикажи арестовать Германа… Он болен, как Роммель… Ты меня понял, Бургдорф?..

— Да, мой фюрер, Роммель умер от кровоизлияния в мозг…

Приговор был вынесен… Борман и Геббельс переглянулись…

— Где этот трус Фегелейн? — спросил Гитлер. — Его еще не поймали?

Генерал Бургдорф доложил, что Фегелейна доставили в Имперскую канцелярию. Агенты гестапо захватили его на окраине города, куда он успел добраться, сбежав из Имперской канцелярии.

Все рушилось, расползалось, но гестапо продолжало работать… Гитлер криво улыбнулся:

— Далеко не ушел… Разжаловать и расстрелять за дезертирство… Немедленно…

Кровавая вакханалия продолжалась.

Бургдорф тотчас же выполнил приказ Гитлера. Фегелейна расстреляли во дворе Имперской канцелярии. Обычно самонадеянный и наглый грубиян, Фегелейн теперь на коленях молил штурмовиков не убивать его. Ведь он, Фегелейн, личный представитель Гиммлера. Он сам поговорит с фюрером… Фюрер поймет его…

Бургдорф махнул рукой, раздалось несколько выстрелов. В грохоте ожесточенной битвы за город выстрелов почти не было слышно…

Бургдорф вернулся в подземелье. Вместе с Борманом и Кребсом он мертвецки напился.

К судьбе шурина Гитлер больше не возвращался. Он спросил, что слышно от генерала Венка.

Двенадцатая армия перешла в наступление, но, не доходя до Потсдама, остановилась. Венк был не в силах пробиться к городу. Наступление захлебнулось. Об этом доложил комендант Берлина, генерал Вейдлинг. Комендант еще раз предложил Гитлеру покинуть Берлин. Есть последняя возможность улететь на самолете — в районе Тиргартена на проспекте сняли уличные фонари. Здесь могут приземлиться легкие самолеты…

— В таком случае пусть прилетит сюда Грейм, — сказал Гитлер, — Я назначу его вместо Геринга…

Покидать Берлин Гитлер не захотел. Он объявил, что разделит судьбу германской столицы… Его снова охватила апатия и усталость.

Безразличным голосом Гитлер сказал:

— Русские могут проникнуть к Имперской канцелярии через метро… Откройте шлюзы на Шпрее…

Этот приказ тоже был выполнен.

Потоки воды устремились в подземные станции берлинского метрополитена. В день бракосочетания Адольфа Гитлера и Евы Браун на станциях метро погибли тысячи немецких раненых, многие тысячи берлинских детей и женщин.

Вечером прилетел Грейм. Его доставила в Берлин Ханна Рейч, женщина-капитан. Самолет сел рядом с колонной Победы, но при посадке Грейма ранили в ногу винтовочным выстрелом. Русские снайперы уже обстреливали центр города.

Грейма принесли в Имперскую канцелярию. Он нуждался в медицинской помощи, но Гитлер затеял церемонию присвоения ему звания фельдмаршала. Бледный от боли и потери крови, Грейм стоял перед фюрером и принимал его поздравления… Потом вызвали хирурга Брандта, и он оперировал Грейма.

На другой день рухнула антенна, и осажденные в Имперской канцелярии остались без связи с внешним миром, Тяжелый снаряд попал в основание мачты. Стали налаживать полевой радиопередатчик.

Управление войсками тоже нарушилось. Начальник штаба Кребс сидел с телефонной книгой и обзванивал частные квартиры берлинских жителей. Он задавал один и тот же вопрос:

— У вас в районе еще нет русских?..

Отвечали по-разному. Одни испуганно говорили, что пока, слава богу, нет, другие шепотом сообщали: Целендорф занят еще позавчера…

Так выяснялась безрадостная картина битвы… Кольцо окружения стягивалось все туже вокруг центральных районов Берлина. Советские войска заняли Шляхтензее, Далем. Еще раньше был взят Панков. Утром русские атаковали Вильгельмштрассе… Это совсем близко от Имперской канцелярии — метров пятьсот… Советские снайперы проникли на крышу отеля «Кайзергоф» — на противоположной стороне улицы… В германских руках оставались только Тиргартен, рейхстаг, Имперская канцелярия и прилегающие кварталы…

Агония продолжалась еще двое суток… В подземельях давно сместились представления о дне и ночи. Спали и бодрствовали в разное время суток.

В присутствии свидетелей Гитлер подписал завещание. Задыхались от дыма и пыли, от пороховой гари, которую гнали вентиляторы в подземелье. Накануне он просидел несколько часов за составлением нового правительственного кабинета. Он переставлял фамилии, точно карты в пасьянсе. Гитлер все еще не мог примириться с мыслью, что он уже ничего не значит, что события текут мимо него и он бессилен что-нибудь сделать…

Тем не менее формирование кабинета несколько развлекло его… Главой правительства он назначил адмирала Деница.

Снаряды все гуще рвались вокруг Имперской канцелярии. Глухие взрывы потрясали своды, но здесь было безопасно, и дети Геббельса скоро привыкли к звукам разрывов. Они даже затеяли игру, развлекаясь тем, что считали взрывы. Снаряды падали с интервалом в три минуты.

— Двадцать один!.. Прямое попадание!..

— Нет, двадцать три!.. Тот снаряд упал дальше…

Девочки заспорили — считать ли снаряды, которые упали за пределами сада…

Взрослые не обращали внимания на детей… Гитлер сказал Геббельсу:

— Я возлагаю на тебя ответственность сжечь наши трупы…

Жена Геббельса бросилась на колени, истерично взмолилась:

— Мой фюрер, не нужно этого!.. Не нужно!..

— Теперь уже поздно… — Гитлер взял под руку Еву Браун и повел в другую комнату. Гитлер шел ссутулившись и шаркал ногами…

— Двадцать два!.. Опять прямое попадание! — воскликнула старшая из девочек.

Но это не было разрывом снаряда… В соседней комнате раздался пистолетный выстрел. Гитлер, раскусив ампулу с ядом, успел еще выстрелить себе в рот… На Еву Браун яд подействовал молниеносно…

Это было в понедельник, 30 апреля…

Здоровяк Гюнше вынес трупы в сад и опустил их в воронку. Шофер Эрих Кемпке принес канистры с бензином — последний бензин, который он слил из баков громоздкого, как автобус, «майбаха»…

Берлин горел… Среди тысяч пожарищ смрадный костер, поднимавшийся над садом Имперской канцелярии, был почти незаметен.

6

Первого мая гамбургское радио сообщило о смерти Гитлера. Траурную дробь барабанов сменила музыка Вагнера. Потом к микрофону подошел адмирал Дениц.

— Наш вождь Адольф Гитлер пал в бою, — сказал адмирал — Фюрер назначил меня своим преемником…

Снова раздалась траурная дробь барабанов…

А война подходила к своему завершению… Советские батальоны штурмовали рейхстаг… Севернее Берлина они завершали разгром тринадцати окруженных, бешено сопротивляющихся дивизий. Левый фланг наступающих войск поворачивал на Прагу, где дивизии Шернера, повернувшись спиной к американским войскам, готовились к обороне.

Геббельс и генерал Бургдорф написали письмо советскому командованию. Они сообщали о смерти Гитлера и просили заключить перемирие. Начальник штаба генерал Кребс вызвался доставить письмо — может быть, у него найдутся знакомые среди русских. Кребс был военным атташе в Москве, он знал язык гораздо лучше других…

С большим белым флагом парламентера Кребс перешел в расположение советских войск. Его переговоры закончились неудачно — русские отказались вести сепаратные переговоры…

Кребс вернулся в Имперскую канцелярию.

Второго мая Берлин капитулировал.

Генералы Кребс, Бургдорф и другие покончили самоубийством. Отравился и Геббельс, предварительно отравив жену и детей… Обуглившиеся трупы девочек лежали рядком в саду Имперской канцелярии…

Мартин Борман, заместитель Гитлера по нацистской партии, пытался тайно покинуть Берлин. Горящими улицами он пробирался к Курфюрстендамму… Порой дым клубился так густо, что в нескольких шагах ничего не было видно… Борман пересек улицу, и в непроглядном дыму ему показалось, что на него рушится здание… Он шарахнулся в сторону… Но это был советский танк, который своей громадой отбросил Бормана на середину улицы… Другой танк, прогрохотавший в дыму, расплющил Бормана на мостовой…

На Западном фронте также заканчивались боевые действия. Мосты на Эльбе так и не были взорваны, и через них на левый берег реки устремились германские войска, отступающие под ударами советских армий.

Фельдмаршал Монтгомери принимал немецкие дивизии, которые переходили через Эльбу, и тайком вел переговоры с немецкими генералами. В районе Фленсбурга Монтгомери даже не стал разоружать войска противника… Он крепко держал в памяти распоряжение Черчилля. Немецкие части пребывали в полной боевой готовности, хотя и находились в плену британских войск.

Переговоры с Монтгомери возглавлял военный советник Адольфа Гитлера генерал Йодль. Впрочем, в последние дни войны переговоры о капитуляции вели все, кому было только не лень…

Рейхсмаршал Геринг тоже затеял переговоры, но его внезапно арестовали сотрудники гестапо. Телеграмма о его аресте пришла из ставки уже после смерти Гитлера. Борман уговорил Бургдорфа дать приказ казнить не только Геринга, но и его семью… В живых уже не оставалось ни Бургдорфа, ни Бормана, но их приказы все еще выполнялись…

Рейхсмаршала вывели из особняка. Он шел в окружении эсэсовцев и считал, что все уже кончено. Вдруг Геринг увидел на улице группу летчиков. Их было значительно больше, чем агентов гестапо. Летчики поравнялись, и Геринг окликнул их. Они узнали рейхсмаршала. Рейхсмаршал приказал освободить себя из-под ареста.

Летчики потянулись за пистолетами. Эсэсовцы не решились затевать драку…

Геринг снова был на свободе.

В переговорах каждый пытался представлять верховную власть Третьей империи. С секретным поручением отправился к Черчиллю министр иностранных дел Риббентроп. С британским премьером он хотел говорить только лично и только наедине… Но Черчилль не принял его — теперь не до разговоров, тем более с Риббентропом. В дипломатическом отношении Риббентроп весит сейчас не больше ореховой скорлупы.

Третьего мая в штаб Монтгомери явился новый главнокомандующий военно-морскими силами адмирал Фридебург. Он просил принять капитуляцию трех германских армий, которые отступают под натиском русских. Фридебург убедительно просил не снижать темпа наступления британских войск… Немецкий адмирал обещал всяческое содействие командирам английских дивизий…

Акт, подписанный обеими сторонами, вступил в силу на другой день…

В районе Альпийского редута немецкие войска капитулировали еще 5 мая. По этому поводу подписали сепаратное соглашение. Первая и девятнадцатая немецкие армии сложили оружие.

Альпийский редут стал обетованной землей для германских генералов и военных преступников. В село Альт-Аусзее, затиснутое в тесной долине среди диких скалистых гор, устремились национальные предатели чуть ли не всех европейских стран. Из Словакии примчался Йозеф Тиссо, из Югославии — предатель Павелич, из Румынии — глава железногвардейцев Хориа Сима. Появился Адольф Эйхман, организатор истребления евреем в Европе, укрылся здесь Кальтенбруннер. В горах организовывал тайные склады Отто Скорцени — перед смертью Гитлера его назначили руководителем вервольфов[31]… Собрались здесь фельдмаршалы и генералы — Рунштедт, Мильх, Клейст, Лист, Лееб… Десятки других генералов искали пристанища в Альпийском редуте, чтобы сдаться американцам…

Тем временем начались и официальные переговоры о безоговорочной капитуляции Германии. 6 мая в Реймс прибыл генерал Йодль. Он соглашался на все, только просил дать ему сорок восемь часов, чтобы отвести на запад уцелевшие немецкие войска. Йодль заявил, что, независимо от исхода переговоров, германские войска прекращают сопротивление по всему Западному фронту…

Как утверждают историки, в 2 часа 41 минуту утра 7 мая, в понедельник, генерал-полковник Йодль поставил свою подпись на предварительном акте.

Но в Центральной Германии битва еще продолжалась. Германские войска отчаянно сопротивлялись советским армиям. Под прикрытием передовых частей за Эльбу переправлялись потрепанные батальоны, полки, дивизии, катились орудия, громыхали колонны танков…

Война закончилась, но еще всю ночь и весь следующий день по мостам через Эльбу тянулись немецкие войска. Они уходили от русских сдаваться в английский и американский плен… Это продолжалось до того часа, пока в Берлине в каком-то военно-инженерном училище не закончилась церемония подписания акта безоговорочной капитуляции.

Фельдмаршал Кейтель и адмирал Дениц сидели за маленьким столиком, окруженные группой немецких штабных офицеров. Германские делегаты сидели в большом зале дожидались, когда им принесут подписать акт. И не дождались…

Вошли английские, американские, французские и советские генералы. Они заняли свои места… Советский представитель посмотрел на Кейтеля и сурово сказал:

— Подойдите сюда и подпишите акт о безоговорочной капитуляции…

Кейтель и Дениц безропотно поднялись и подошли к столу. Кейтель держал в руке фельдмаршальский жезл. Он мешал ему. Германский фельдмаршал сунул жезл под мышку и подписал лежащий перед ним акт.

Москва ликовала… Только что отгремели салюты в честь великой Победы… Толпы людей, колыхаясь как волны, заливали Красную площадь, спускались вниз на Манежную, выплескивались на Охотный ряд, на улицу Горького… Людские потоки текли мимо «Националя», мимо дома с желтыми колоннами и высоким подъездом, над которым в честь праздника развевался большой полосатый американский флаг…

Народ торжествовал победу… Люди смеялись, пели и плакали… Было что-то святое в этом возбужденном порыве, в ликовании народа… Каждому хотелось обнять весь мир… Каждому хотелось думать, что в мире остались только друзья…

Из окна американского посольства на людей, торжествующих победу, смотрел высокий американец с желчным и раздраженным лицом. Это был Джордж Кеннан — советник посольства. Он стоял так, чтобы с улицы его не могли видеть. Потом он отошел от окна и озлобленно сказал:

— Ликуют!.. Они думают, что война кончилась… Она только еще начинается…

На улице из толпы что-то кричали в честь американских союзников, о единстве и дружбе… Окно в посольстве, за которым стоял Кеннан, было плотно закрыто.

7

Вилли суетился возле остывшего паровоза… Его погасили вчера — спустили пар, залили топку водой и выгребли уголь… Теперь, кажется, всё… Взрывчатки столько, что ее хватит, чтобы развалить всю гору — сверху и донизу… Гнивке невольно поднял голову — двухсотметровые отвесные скалы уходили высоко в небо.

Готово!.. На площадках, в погашенной топке, на тендере лежали небольшие, словно набитые свинцом, ящики динамита. Взрывчатки было несколько тони. Вполне хватит!..

Гауптштурмфюрер дал знак, и машинист второго локомотива, стоящего под парами, осторожно толкнул паровоз-торпеду. Он исчез в темной пасти туннеля.

Теперь оставалось подтянуть провод и установить детонаторы. Но это уж не его забота — Вилли отвечает только за то, чтобы взрывчатка была на месте… Гнивке отправился к Гансу, чтобы передать устные распоряжения Цирейса, как надо уничтожать заключенных. Ведь они еще живы… Как он, Вилли Гнивке, ненавидел сейчас всех этих полосатых недочеловеков, этих насекомых, копошащихся в туннелях и на склонах гор! Гнивке видел в них виновников всех несчастий. И они надеются дождаться освобождения… Как бы не так!.. Теперь все зависит от ловкости Ганса, коменданта Эбензее. Надо загнать двадцать тысяч людей в один туннель, потом включить рубильник взрывной машины… Этакая гора раздавит и сто, не то что двадцать тысяч людей… Вилли Гнивке снова посмотрел на отвесные скалы.

В туннелях Штейнбрука строили завод секретного оружия. Это было в горах близ Эбензее. Подземный завод находился в Альпийском редуте, он должен был снабжать тайным оружием защитников горной крепости. Поэтому Гитлер и торопил быстрее закончить подземные сооружения… Но давно уже рассыпался миф об Альпийском редуте, разваливалась фашистская империя, а завод в Эбензее всё продолжали строить. Так бывает — некоторое время на мертвом лице еще продолжают отрастать волосы…

Вилли условился с Гансом, что заключенных пошлют в туннель во время воздушной тревоги. Американские самолеты здесь появляются часто… Потом Вилли отправился в Линц. Там в лагерях-филиалах тоже было несколько десятков тысяч заключенных. Часть из них решили отравить, других увести в горы и расстрелять… Надо все подготовить… В последние недели у гауптштурмфюрера было много работы…

В горах наступила весна, снег растаял и держался лишь на вершинах, а на южных склонах было тепло, начинали распускаться цветы. В Эбензее узники ждали освобождения. Они не подозревали, какую судьбу уготовили им нацисты. Но лагерь заволновался, когда в апреле с рабочей командой приехал в Эбензее русский узник. Хромой и по виду совсем слабосильный. Казалось странным — почему с рабочей командой прислали сюда инвалида. Здесь и здоровый выдерживает очень недолго. Весной в Эбензее каждый день гибло по нескольку сот человек… Русский либо сразу умрет, либо его вскоре пошлют назад в Маутхаузен, как всех непригодных к работе. Русский назвал себя Михаилом Шаенко.

Но связной подпольного комитета Шаенко на то и рассчитывал, что его ушлют обратно. В Эбензее задерживаться нельзя. Лишь бы не угодить в крематорий. Больных, неспособных к труду, сразу отправляли в печь. Шаенко знал это, но Валентин сказал: «Это твое партийное поручение… Так решил комитет». А решение короткое — предупредить подпольщиков Эбензее, что эсэсовцы готовятся истребить заключенных, хотят взорвать туннель подземного завода…

В подкладке тюремной куртки Шаенко лежала записка. Ее написал Циранкевич — польский узник, который входил в интернациональное подполье лагеря. Записка была короткая, в несколько слов. Под ней стояла подпись — Юзеф. В Эбензее записка открыла связному доступ в подполье.

Курьеры разъехались и по другим лагерям-филиалам. Интернациональный комитет предупреждал о нависшей опасности, сообщал о единых сроках восстания.

Обратно в центральный лагерь Шаенко вернулся за несколько дней до восстания.

Во главе восстания интернациональный комитет поставил советского майора Андрея Ворогова. Его несколько месяцев скрывали в нижнем лагере, в лазарете. Теперь он появился в одном из бараков.

Восстание началось 5 мая…

Оно было в разгаре, когда со стороны Дуная к лагерю подошли два американских танка-разведчика. Шаенко выбежал к ним навстречу. Припадая на больную ногу, он размахивал немецким автоматом и что-то возбужденно кричал. Танкисты не поняли. Командир передней машины появился над башней.

— Давай, давай, Америка… Помогай!.. Восстание!.. Шаенко взобрался на танк, протянул руку американцу, и они заулыбались друг другу.

Американец знал немного украинский язык.

— Мий батько з пид Харькова, — объяснял он, — его призвище Шербин… Мистер Шербин…

— Может, Щербина, — поправил Шаенко.

— О, йес, йес! — обрадовался танкист. — Щербина… Щербина…

— Выходит, земляки… Давай помогай…

— Добре, добре, — повторял американец. — Восстание — це добре… Ол райт!..

Он сказал, что танкисты помогут, но сначала должны получить разрешение, надо связаться с штабом дивизии…

Стрелок-радист настроил передатчик. Восставшие нетерпеливо ждали. Их собралось несколько человек. Рядом с Шаенко стоял француз. Это был Симон Гетье. Он нервно барабанил пальцами по броне. Наконец американец Щербина снова высунулся из люка. Лицо его было смущенное:

— Не имаю приказу… Велено двигаться дальше…

Танки залязгали треками гусениц и прошли мимо лагеря.

Восстание продолжалось. Узники захватили казармы, разобрали оружие. В распоряжении майора Ворогова теперь было около полутора тысяч бойцов. Были здесь группы русских, французов, были немцы, итальянцы, греки, поляки… Сводный интернациональный полк впитал в себя все национальности, представленные в Маутхаузене.

…Восстание увенчалось успехом. Интернациональный полк освободил лагерь, занял несколько населенных пунктов в округе. Примером для всех было восстание русских в двадцатом блоке — бороться можно даже в таком аду…

В лагере торжествовали победу. Штаб восставших расположился в помещении коменданта Цирейса. Интернациональный комитет принял управление лагерем. Но к вечеру дозоры передали, что части эсэсовцев хотят прорваться в лагерь. Они на противоположном берегу Дуная и пытаются захватить мост.

Это были войска шестой танковой армии Дитриха.

Всю ночь шел бой на мосту через реку Дунай. Дрались здесь русские и испанцы… Потом подошло подкрепление. Эсэсовцы так и не прорвались к лагерю.

В тот же день начались восстания и в лагерях-филиалах.

В Эбензее восставшие опередили коменданта Ганса. Они сорвали его кровавую затею. Гансу не удалось заманить узников в минированные туннели.

А в лагере Линца заключенных пытались отравить пищей. Но никто не прикоснулся к еде.

Разъяренные вахтманы приказали строиться всему лагерю. Эсэсовцы вытаскивали людей из бараков, ударами дубинок гнали их на аппельплац, держали здесь под наведенными дулами.

В полдень обреченных повели в горы. Колонну сопровождали усиленные команды эсэсовцев. Они торопились. Упавших добивали, отстающих травили собаками.

Так шли около часа по узкой горной дороге. Дорога поднималась все выше, выше… С обеих сторон надвигались скалы. Начинались глухие места… Вдруг из-за камня поднялся человек и громко крикнул:

— Товарищи, к оружию!.. Вас ведут на расстрел!..

Человек стоял на камне, словно на пьедестале, и рука его была призывно поднята.

В тот же миг загрохотали выстрелы, множась в горах трескучим эхом.

— К оружию!.. К оружию!.. — повторяли узники клич человека, поднявшегося из-за камней.

Яростная схватка продолжалась недолго. Сверху из-за скалы по головной колонне эсэсовцев били два пулемета. Путь к отступлению был также отрезан. А заключенные помогали спасителям — бросались на вахтманов, отнимали оружие и немедленно пускали его в ход. Разноязыкая толпа гудела, расправляясь с палачами-садистами.

Через четверть часа все было кончено. Обезоруженных, сдавшихся эсэсовцев повели в лагерь. Особенно ненавистных судили на месте…

Люди словно опьянели от счастья победы, от первого ощущения свободы. Толпа, вооруженная винтовками вахтманов, катилась по дороге, но она не вмещала всех, и многие шагали рядом по траве, начинающей уже зеленеть. У всех будто прибавилось силы.

А впереди других, во главе отряда вооруженных людей, шли двое. Это был командир партизанского отряда «Советский Союз» Андрей Воронцов и его начальник штаба Николай Занин.

Они долго жили рядом — Андрей и Николай, даже не подозревая об этом. Ведь пещеры Мацохи тянутся под землей на многие километры… Но судьба вновь их свела, вновь поставила рядом. В пещерах создали партизанский отряд, который назвали гордым именем своей родины. Отряд «Советский Союз» действовал сначала в Чехословакии, потом в Верхней Австрии, начал пробиваться к своим под Вену и в последние дни войны очутился около Линца. Два итальянца, бежавшие из лагеря, рассказали о преступлении, которое нацисты готовились совершить. Партизанский отряд ушел в горы, в засаду.

Пологая дорога спускалась вниз… Угрюмые скалы отступили назад, и перед идущими открылась широкая панорама. По небу плыли легкие облака, и Дунай, казавшийся обычно серым, теперь серебрился, искрился в лучах яркого солнца. Николай, словно проверяя свои мысли, спросил:

— Скажи, Андрей, а если бы пришлось опять так вот снова… Пошел бы ты воевать?

Андрей уточнил:

— Если бы напали на нас и нам снова бы пришлось защищаться?

— Да… Хватило бы у тебя силы повторить все сначала?

— Знаешь, — убежденно сказал Андрей, — пошел бы!.. И не на такие муки пошел бы ради своей земли… Но знаешь, Николай, теперь нам было бы легче — смотри, сколько прибавилось у нас друзей… — Андрей оглянулся назад — тысячи освобожденных узников, как поток, текли по дороге. — Мы люди Большой земли, — добавил он с гордостью. — Люди Большой земли.

Они снова пошли молча. Дорога повернула и теперь шла на восток. Впереди за горами, за рекой Дунаем лежала Большая земля, ради которой эти двое готовы были принять и не такие муки…

Это были люди с Большой земли.

1946–1958

Нюрнберг — Берлин — Москва

Примечания

1

Перебежчик… Русский перебежчик.

2

Концлагерь — KZ.

3

«Мрак и Туман», особый режим в фашистских концлагерях, направленный на уничтожение заключенных.

4

Следжхаммер — кувалда. Первоначальное кодированное название операции по вторжению во Францию.

5

Непромокаемые костюмы.

6

Торч — факел. Так шифровалась американская операция по захвату Французской Северной Африки.

7

Ножнами от сабель.

8

Готово! Все в порядке…

9

Хаски — эскимос; кодированное название операции по вторжению на остров Сицилию.

10

Насильственное присоединение Австрии к Германии, которое было осуществлено Гитлером.

11

Германские патрули носили нарукавные повязки, похожие на этикетки.

12

Кличка немецких оккупантов в Италии.

13

Чернорубашечники из фашистских отрядов.

14

Бывший председатель румынского Совета Министров, однофамилец диктатора Иона Антонеску.

15

Греческая народно-освободительная армия.

16

Санация — оздоровление, так назывался фашистский режим в Польше.

17

НСЗ — национальные вооруженные силы. Польские фашистские отряды, связанные с гестапо.

18

Оверлорд — означает сюзерен, верховный правитель.

19

Линия немецких укреплений на франко-германской границе.

20

В американской армии наряду с очередными, постоянными званиями присваивались временные звания на период войны.

21

Кодовое название германской военной оппозиции в секретной переписке союзников.

22

Политические заключенные носили на груди отличительные знаки — красные треугольники.

23

Армия Людова — подпольная военная организация в Польше, находившаяся под руководством демократического национального фронта.

24

Священника.

25

«Следжхаммер» и «Энвил» (кувалда и наковальня) — кодированные названия операций по высадке союзных войск в Северной и Южной Франции.

26

Район Варшавы, расположенный на восточном берегу Вислы.

27

Права солдат регулярных войск воюющей стороны.

28

Гаписты — диверсионные группы итальянских патриотов, действовавшие в городах Италии.

29

Аппельплац — площадь в концлагере, где ежедневно проходила поверка заключенных.

30

ЭАМ — греческий национально-освободительный фронт.

31

Вервольф — оборотень. Так назывались германские диверсанты, которые должны были действовать в тылу Советской Армии.

Content

Юрий Корольков
Так было…

От автора

Часть 1 Перед пропастью

Глава первая

Глава вторая.

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Часть 2 Перелом

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть 3 Заговор и победа

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания