Эрнст Теодор Амадей Гофман

Ошибки

Фрагмент из жизни фантазера

Потеря и находка

В восемьдесят втором номере «Газеты Хауде и Шпенера» за 18… год можно было прочитать следующее приглашение:

«Одетого в чёрное молодого человека с карими глазами, каштановыми волосами и не очень ровно подстриженными бакенбардами, который некоторое время тому назад на скамье вблизи статуи Аполлона в Тиргартене нашёл маленький бумажник небесно-голубого цвета с золотой застёжкой (и по всей вероятности открыл его), поскольку известно, что он не живёт постоянно в Берлине, приглашают двадцать четвёртого июля будущего года появиться здесь, а именно в отеле под названием „Солнце“ у мадам Оберманн, чтобы узнать подробности относительно содержимого бумажника, которое его, должно быть, заинтересовало. Если однако вышеозначенный молодой человек как раз собрался осуществить однажды принятое решение и отправиться в Грецию, то его просят в городе Патрасе на Мореа обратиться к прусскому консулу господину Андреасу Кондогури и показать ему упомянутый бумажник. Это даст возможность уважаемому предъявителю проникнуть в очень приятную тайну.»

Прочитав это в казино, барон Теодор фон С. пришёл в радостное волнение. Никого иного, как его самого, касалось это приглашение, потому что именно он — с тех пор прошёл, должно быть, уже год — нашёл в Тиргартене на описанном месте маленький небесно-голубой бумажник с золотой застёжкой и взял его с собой. Барон принадлежал к числу людей, в жизни которых происходит мало необыкновенного и которые однако всё то, что попадается им на пути, считают событиями чрезвычайными, а себя самих избранными судьбою для невероятных и неслыханных переживаний. Уже тогда, найдя бумажник, который, судя по форме, должен был принадлежать даме, барон сразу уверился, что ему предстоит какое-то странное приключение. Более важные дела (мы позже узнаем, какие) заставили его между тем забыть о бумажники и тем сильнее он был удивлён, когда понял, что ожидаемое приключение наконец должно произойти.

Впрочем, для начала две подробности в объявлении рассердили барона, первая та, что глаза его названы карими, тогда как он всегда считал их голубыми, а второе, что бакенбарды объявлены неровно подстриженными. Последнее было ему тем более обидно, что он имел обыкновение самолично осуществлять сложный процесс подрезания бакенбардов, сидя перед роскошным парижским туалетным зеркалом, и считался мастером этого дела, что было давно удостоверено специалистом и знатоком, театральным парикмахером Варнике.

Посердившись вдосталь, барон предался размышлениям в следующем смысле:

«Во-первых, что заставило отложить приглашение почти на целый год? Может быть, в это время меня изучали? Но, во-вторых, раз это произошло, то значит обо мне знают достаточно много, потому что известно, какие тайны заставили меня однажды сообщить, что в силу определённых обстоятельств я, возможно, решу отправиться в Грецию? И наконец, в третьих, может ли прелестная тайна произойти иначе, как от дамы? О боже! Ведь, в-четвёртых, не подлежит никакому сомнению, что между мной и ангельским существом, оставившим этот бумажник на скамье недалеко от статуи Аполлона, безусловно существуют некие тайные связи, смысл которых прояснится у мадам Оберманн в „Солнце“ или в городе Патрасе на Мореа. Кто знает, какие прекрасные мечтания, какие сладкие предчувствия пришли бы вдруг в обычную действительную жизнь, какая нежная тайна расцвела бы во мне, как великолепная сказка, полная желаний и неизъяснимого блаженства. Но куда же, в пятых, куда, чёрт побери, провалился проклятый бумажник?!»

Этот пятый пункт был весьма опасен, потому что одним ударом он мог уничтожить мечты и надежды пережить наконец самое необыкновенное из всех возможных приключений. Напрасными были все поиски, и барон в самом деле совершенно не мог понять, как получилось, что он даже не помнит, что потом он ещё держал бумажник в своих руках. В конце концов он понял: большая неприятность, которая произошла с ним в тот вечер, когда он нашёл бумажник, настолько выбила его из колеи, что он забыл обо всём, в том числе и о бумажнике.

Как раз в тот день на нём был в первый раз один из самых красивых, изящных и хорошо сидевших костюмов, какие когда-либо изготовлялись под мудрым руководством знаменитого портного Фрайтага. Девять баронов, пять графов и многие нетитулованные аристократы поклялись своей честью и всем святым, что фрак сидит божественно и панталоны превосходно, правда, граф Е., верховный судья в делах моды, ещё не сказал своего слова. И вот случилось так, что барон фон Сю, покинув Тиргартен как раз после того, как он нашёл бумажник, встретил на Унтер ден Линден графа фон Е. «Добрый вечер, барон!» — крикнул граф и, внимательно оглядев его в лорнет, сказал решительно: «Талия шире, чем надо, почти на 1/8 дюйма». И с тем удалился.

Что касается одежды, барон слишком большое значение придавал соблюдению приличий и порядка, чтобы не прийти в великий гнев из-за такой отвратительной ошибки, в которой к тому же он сам был виноват. Мысль, что в течение целого дня он гулял по Берлину со слишком широкой талией, была для него нестерпима. Он бросился домой, велел себя раздеть и приказал камердинеру немедленно убрать с глаз злосчастное платье. И душа его успокоилась только после того, как несколько дней спустя чёрный костюм, прибывший из мастерской знаменитого Фрайтага, сам граф объявил безукоризненным. Короче говоря, слишком широкая талия была виновата в потере бумажника, по поводу которой барон был совершенно безутешен.

Прошло уже много дней, когда барону вдруг пришла идея поискать в своём гардеробе. Камердинер отпер шкаф, где барон имел обыкновение держать те платья, которых уже не носил. Из шкафа на барона пахнуло ароматом розового масла. На вопросы барона камердинер заверил, что запах идёт от того самого фрака со слишком широкой талией, который недавно сюда повешен, так как господин барон не желали его больше надевать.

Как только камердинер произнёс эти слова, барона как молния пронзила мысль, вполне естественная, как легко догадаться, а именно та, что найденную драгоценность он засунул в наружный карман фрака, а потом в огорчении забыл её вынуть.

Он вспомнил в этот момент, что бумажник в самом деле имел сильный запах розового масла.

Фрак извлекли из шкафа, предположения барона подтвердились.

Можно себе представить, с каким нетерпением барон открыл маленький золотой замочек, чтобы увидеть, что находится в бумажнике, содержимое его оказалось достаточно странным.

Сначала в руках барона оказался маленький ножичек странной формы, похожий на какой-то хирургический инструмент. Потом его внимание привлекла светло-жёлтая лента с вышитыми на ней экзотическими чёрными знаками почти как китайские иероглифы. Дальше там находился неизвестный засушенный цветок в конверте из шелковой бумаги. Но важнее всего остального барону показались два исписанных листка. На одном из них были стихи, которые однако барон, к несчастью, не имел возможности понять, поскольку они были написаны на том языке, который оставался неизвестным даже многим из замечательных дипломатов, а именно на новогреческом. Шрифт на другом листочке едва ли можно было разобрать без увеличительного стекла, но вскоре барон к своей огромной радости убедился, что это были итальянские слова. А итальянским языком он владел в совершенстве.

В крошечном кармашке обнаружилась наконец и причина аромата, который исходил и от бумажника, и от костюма: в тонкую бумагу был обёрнут как обычно герметически закупоренный флакончик розового масла.

На бумажнике было написано какое-то греческое слово.

Здесь нам сразу же надлежит сообщить, что днём позже во время обеда в ресторации Ягора барон встретился с господином тайным советником Вольфом и попросил его растолковать греческое слово, написанное на записке. Тайный советник Вольф, едва бросивши взгляд на записку, рассмеялся барону в лицо и сообщил ему, что слово вовсе негреческое и читать его надо как Шнюспельпольд, следовательно, это имя, причём не греческое, а немецкое, потому что во всём Гомере такого имени нет и ни в коем случае не может быть.

Хотя барон, как уже было сказано, прекрасно знал итальянский язык, расшифровка текста на листке ему никак не удавалась. Потому что помимо того, что шрифт был мелкий, просто как порошок, попадались места, почти полностью стёртые. Между прочим, было такое впечатление, что владелица бумажника (в том, что он принадлежал женщине, не было никакого сомнения) записала отдельные мысли, чтобы потом употребить их в письме к близкой подруге, впрочем, листок мог быть и дневником. Так или иначе — барон ломал над этим голову и портил глаза.

Листок из бумажника

Город в общем построен красиво, с улицами, прямыми, как стрела, с большими площадями, то и дело попадаются аллеи, деревья в них наполовину высохли, и, когда тоскливо завывающий ветер гонит впереди себя густые облака пыли, печально трепещет их посеревшая листва. Ни один фонтан не вздымает ввысь струи живой воды, давая прохладу и облегчение, поэтому на улицах безлюдно и пусто. Базар, маленький, затерянный рядом с безрадостно грохочущими мельницами, не идёт ни в какое сравнение с тем, что можно видеть в Константинополе. Здесь также нет ни прекрасных тканей, ни драгоценностей, которые продаются в отдельных лавках. Кое-кто из купцов посыпает голову белой пудрой, чтобы приобрести более почтенный вид, вызывающий доверие, и тогда продаёт всё гораздо дороже. Есть много дворцов, но они построены не из мрамора, говорят, что в этой местности и далеко вокруг мрамора совершенно нет. Строительным материалом являются здесь маленькие, обожжённые в печи камни, они имеют форму удлинённого четырёхугольника, ужасный красный цвет и называются кирпичами. Правда, есть природные камни (квадерштайне), которые однако не похожи ни на порфир, ни на гранит. Как бы мне хотелось, дорогая Харитон, чтобы ты увидела прекрасные ворота, украшенные квадригой с богиней победы. Они напоминают простой и величественный стиль наших предков. Но почему я так много говорю о мёртвых и холодных массах камня, которые тяжёлым грузом лежат на этом пылающем сердце, угрожая его раздавить? Прочь, прочь из этого безлюдья! — я хочу тебе, дорогая… нет — мой маг был сегодня раздражён и придирчив, как никогда. Во время обеда он слишком много танцевал и вывихнул себе ногу. Разве я виновата, разве это справедливо — изводить меня за это тысячью мелких упрёков?! Когда я сброшу наконец цепи, связавшие меня с отвратительным уродом, который хочет довести меня до отчаяния, хочет меня… Я натёрла ему ногу бальзамом из Мекки, уложила его в постель, тогда он успокоился и затих. Потом встал, сварил шоколад и предложил мне чашку, но я не стала пить из опасения, что он туда подсыпал опиума, чтобы усыпить меня и потом во что-то превратить, как он делал уже не раз.

Отвратительное мерзкое недоверие! Злосчастная враждебная предубеждённость! Сегодня мой маг был сама мягкость, сама доброта! Я тихонько поглаживала пальцами его лысую головку, а он, глядя на меня своими большими прекрасными сияющими чёрными глазами, в блаженстве повторял: «Сейчас, сейчас!» И действительно тут же достал свой станок и на тёмно-красной шали сделал золотую кайму такой дивной красоты, о которой можно только мечтать. Я накинула её на себя и после того, как мой маг, как обычно, привинтил электрофор на затылок, мы отправились в приветливый лесок вблизи от ворот с богиней победы, достаточно было сделать всего несколько шагов, чтобы углубиться в прекрасные мрачные тенистые аллеи. В лесу мой маг пришёл вдруг в мрачное настроение. Когда я стала говорить, как хороша прогулка, он резко меня прервал: неужели я настолько глупа, чтобы воображать себе, будто это настоящие деревья и кусты, настоящая вода, трава и поле. Уже по тусклым краскам я могла видеть, что всё это искусственно создано развлечения ради. Зимой, как утверждал мой маг, всё это упакуют и отправят в город, чтобы частично сдать в аренду торговцам сластями, которые воспользуются этим для своих так называемых витрин. Если же мне пришла охота увидеть немножко настоящей природы, то он поведёт меня в здешний театр, где только и можно найти нечто достойное в этом смысле. Там в театре есть подлинные мастера природы, которые превосходно умеют сделать гору, дерево, куст, огонь и воду… О, как меня раздражало это! Мне так захотелось туда, где можно было вспомнить о прекрасных временах, когда ты, моя любимая Харитон, ещё была подругой моих игр! — Круглая площадь в окружении густого кустарника, в середине её статуя Аполлона. Мы подошли! Мне захотелось посидеть там, но тут мой маг пришёл в сильнейшее неудовольствие. Он заявил, что эта проклятая кукла внушает ему страх и ужас и что ей необходимо отбить нос, иначе она оживёт и его поколотит. Он и в самом деле поднял на статую свою длинную толстую бамбуковую трость! Ты понимаешь, какое чувство охватило меня, когда мой маг собирался последовать обычаю ненавистного мне народа, который ради бессмысленного и безумного суеверия действительно отбивает носы скульптурам ради того, чтобы они не могли ожить! Я подбежала, выхватила палку из рук моего мага и усадила его на скамью. Он усмехнулся презрительно и стал говорить, чтобы я не вздумала вообразить себе, что это в самом деле статуя, высеченная из камня, её одутловатое бесформенное тело похоже, как говорил Бенвенуто Челлини, на мешок, набитый дынями. В этой стране такие статуи изготовляют особенным способом: насыпают огромную кучу песка, а потом так долго и ловко её выдувают, пока не образуется фигура. Потом мой маг попросил разрешения пойти к пруду неподалёку от той площади, где мы сидели, чтобы немного послушать лягушек. Я с удовольствием разрешила, и когда он…

Красные искры закатного солнца играли в густой листве. Что-то зашуршало надо мной в кустах, раздалась печальная трель соловья. Сладкая боль сдавила душу, охваченная томлением непреодолимым и страстным, я сделал то, чего не должна была делать! Ты знаешь, моя дорогая Харитон, магическую ленту, соблазн этого дара нашего мага. Я вынула её и обернула ею кисть левой руки. В тот же миг соловей подлетел ко мне и запел на языке моей страны:

«Несчастная, почему ты бежала сюда? Неужели ты надеялась уйти от печали, от страстной тоски, ведь она с тобою и здесь! Ещё острее ранит боль обманутых надежд вдали от истинной родины! Он следует за тобой по пятам! Беги, беги, несчастная! Но ты желаешь умереть той смертью, которую несёт любовь! Отдай её мне! Отдай её мне и живи в блаженном предчувствии, которое воспламенит в твоей груди кровь моего сердца!»

Соловей вспорхнул мне на колени, в волшебном ослеплении я вынула своё маленькое смертельное орудие, но — о счастье! — появился мой маг, соловей взвился ввысь, я сорвала ленту с руки и…

Я вся трепещу! Те же волосы, те же глаза, та же свободная гордая поступь… Всё портит лишь ни на что не похожее уродливое платье, обычное в этой стране. Я напрасно старалась бы, моя любимая Харитон, найти слова, чтобы описать тебе его. Скажу только, что верхняя часть этой одежды, которая у нас так красит мужчину, здесь обычно тёмного, чаще всего чёрного, цвета, а по форме покроя напоминает рыбьи плавники и хвост. Это сходство особенно подчёркнуто той частью платья, которую называют здесь фалдами, в них помещаются карманы для хранения разных мелких предметов, носового платка и т. д. Здесь ещё один очень странный обычай: для молодых людей состоятельных и образованных считается неприличным брить щёки и подбородок. То и другое прикрывается волосами, которые не сбривают, а также лоскутками полосатого батиста, которые по обеим сторонам высовываются из-под галстука. Но самое странное это головной убор, он состоит из фуражки цилиндрической формы из жёсткого фетра с небольшими полями. Называется это «шляпой». Ах, милая Харитон, даже это ужасное платье не помешало мне его узнать! Какая колдовская сила отняла его у меня! А если бы он меня увидел?! Я быстро обернула шею магической лентой, он прошёл мимо, чуть не задев меня, я была невидима, но, казалось, он ощущал присутствие рядом какого-то доброжелательного существа. Он уселся на скамью недалеко от меня, снял шляпу и принялся напевать мелодию со словами примерно такими: «Дай посмотреть на тебя!» или «Дай увидеть тебя в окно!» Потом он вытащил футляр и вынул из него инструмент, который здесь называют очками. Он надел инструмент на нос, укрепил за ушами и сквозь светлые, до блеска отшлифованные стёкла, которые оказались перед глазами, не отрываясь смотрел в ту сторону, где сидела я. Я испугалась, что магический взгляд через стёкла это могучий талисман, который разрушит чары, я уже думала, что всё пропало, но случилось так… роковые повороты моей жизни! Как рассказать тебе об этом, милая моя Харитон, как описать то неизъяснимое чувство, которое охватило всё моё существо! Однако слушай всё по порядку. Мария, прекрасное и милое дитя, хотя и не исповедует нашей веры, однако почитает обычаи страны и свято верит в истинность нашей религии. В ночь накануне дня святого Иоанна мне удалось ускользнуть из-под надзора мага. Ключи от дома были у Марии, она ждала меня с изящным сосудом в руках, в глубоком молчании мы вместе отправились в лес, нашли цистерну, которая там находилась, достали из неё святой воды и бросили в неё освящённые яблоки. На другое утро, самозабвенно помолившись святому Иоанну, мы подняли сосуд на четырёх указательных пальцах рук. Он повернулся налево и повернулся направо, качаясь и подрагивая. Напрасны все надежды! Однако потом, омыв голову, шею и грудь святой водой, в которой лежало освящённое яблоко, я вышла из дому под густой вуалью — мой саг видел в это время один из своих длинных снов и как будто бы не заметил этого — и пошла вдоль длинной городской улицы, обсаженной деревьями, которая называется «Липы». И тут какая-то старуха несколько раз подряд громко крикнула: «Теодор! Теодор!»

О, моя милая Харитон! Ужас и блаженство как будто пронзили меня, я чуть не лишилась чувств! Да, это он! Это он! О, небо! Принц, богатый, прекрасный, могущественный… а теперь лишённый родины, бродит в рыбьем наряде и жёсткой фетровой фуражке… Если бы я только могла…

Мой маг, как всегда, когда он в плохом настроении, считает, что всё плод дурацких фантазий, и его невозможно побудить к дальнейшим выяснениям, между тем это было бы для него так легко — найти то место в лесу, где я увидела Теодора, съесть кусочек освящённого яблока и выпить глоток святой воды. Но он не хочет, решительно не хочет, и вообще он сейчас так раздражён и мрачен, что мне даже приходится временами прибегать к порке, а это, к несчастью, делает его власть надо мной ещё сильнее, однако, если бы мой возлюбленный Теодор…

…с большим трудом выучить. Но теперь моя Мария великолепно танцует ромеку, так, что лучше этого нельзя себе представить и у нас. Была прекрасная ночь, тёплая, полная ароматов и блеска луны. Лес в молчаливом удалении внимал нашей песне, и только иногда слышался шёпот и шорох, как будто пробегали маленькие эльфы, а когда мы умолкали, в тишине раздавались странные голоса духов ночи, как будто просили о новой песне. Мой маг вместе с электрофором захватил с собой и теорбу, аккорды ромеки звучали так прекрасно и торжественно, что я обещала ему за это белого мёда к завтраку на следующий день.

Наконец, было уже далеко за полночь, какие-то фигуры вышли из кустов и приблизились к нашей одинокой полянке. Мы быстро набросили вуаль, подхватили на плечи нашего мага и бежали так скоро, как только смогли. Слишком поспешное, злосчастное бегство! Птица в первый раз рассердилась, говорила невразумительную чепуху и на мои вопросы не отвечала, «потому что она всего лишь попугай, а не профессор». Да, злосчастное, поспешное бегство, ведь это, конечно, Теодор пытался к нам приблизиться, но мой маг так испугался, что пришлось сделать ему кровопускание…

…великолепная мысль! На стволе дерева, под которым я сидела, когда Теодор, оказавшись напротив меня, не смог меня увидеть под покровом вуали, так вот на этом дереве я вырезала несколько слов: «Теодор! Слышишь ли ты мой голос? Это, кричу я тебе — вечно — созидающая — смерть — никогда — убить Константинополь — неизменное решение — дядюшка — благо —»

Путешествие в Грецию

Прочитав то, что было написано на листе, последние слова которого, к сожалению, почти нельзя было разобрать, барон Теодор фон С. пришёл в страшное возбуждение.

По правде говоря, любой человек, даже если голова его, как у Теодора, не была постоянно набита мыслями о всевозможных фантастических событиях, как здесь описанные, испытал бы глубокое удивление и даже потрясение. Не говоря уже о том, что таинственная атмосфера всего приключения, намёки на странное женское существо, владевшее искусством волшебства и постоянно существовавшее рядом с неким магическим явлением, одновременно служа ему и царствуя над ним, повергли барона в величайшее напряжение, мысль о том, что сам он вовлечён в волшебные сети, оплетённые вокруг него листком или, точнее говоря, неизвестным существом, которому листок принадлежал, доводила его почти до сумасшествия.

Дело в том, что барон тотчас припомнил, как однажды — с тех пор прошло уже немало времени — прогуливаясь по Тиргартену, вдруг уселся на скамью, стоявшую напротив той, где он нашёл бумажник, что ему казалось, что он слышит тихие вздохи, и было полное впечатление, что напротив сидит женская фигура, закутанная в длинную вуаль, но что, хотя он и надел свои очки, однако, ничего не смог увидеть. Далее барону пришло воспоминание, как однажды поздно ночью в большой компании друзей он, возвращаясь из «Хофегера», услышал из отдалённых кустов диковинное пение и столь же странные аккорды незнакомого инструмента. Когда же они наконец приблизились к тому месту, откуда раздавалась музыка, то увидели, что две фигуры в белом поспешно убегали, неся на плечах нечто красное и блестящее. Имя Теодор окончательно решило дело.

Не теряя ни минуты, барон побежал в Тиргартен, чтобы найти ту надпись, которую, как было сказано в листке, незнакомка вырезала на дереве, и, может быть, приблизиться к разгадке тайны. Предчувствие не обмануло его! В кору дерева у скамейки, где он нашёл бумажник, были вырезаны слова, но волею случая те самые слова, которые были затёрты на листочке, на дереве оказались размытыми и непонятными. «Чудесная взаимосвязь, — воскликнул барон в величайшем экстазе, — чудесная взаимосвязь в природе!» И он вспомнил из Гёте о тех комодах-близнецах, сделанных из ствола одного и того же дерева, один из которых треснул и развалился в тот момент, когда другой стал жертвой пламени в отдалённом дворце.

«Незнакомое прекрасное существо!» — продолжал барон всё в том же экстазе. «Небесный ангел из далёкой божественной страны, да, давно уже тоска по тебе пылала в моём сердце, ты, единственная возлюбленная! Но я сам себя не понимал. Голубой бумажник с золотой застёжкой стал тем магическим кристаллом, в котором я увидел себя в любви к тебе. Прочь отсюда! За тобой! В страну, где под тёплым солнцем расцветает роза моей любви к тебе!»

Барон тотчас начал самые серьёзные приготовления к путешествию в Грецию. Он прочитал Соннини, Бартольди и вообще всё, что ему удалось найти о путешествиях в Грецию, заказал удобную карету, приготовил ту сумму денег, которая, как он считал, понадобится ему для этого путешествия, начал даже изучать греческий язык, а так как от какого-то приезжего он слышал, что, если хочешь чувствовать себя уверенно в чужой стране, то надо одеваться в стиле этой страны, то и заказал театральному портному несколько чисто новогреческих костюмов.

Вполне понятно, что в это время он ни о чём другом не мог думать, кроме как о владелице голубого бумажника, и вскоре живой её образ стоял у него в глазах: высокая, стройная, прекрасно сложена; очаровательная и одновременно величавая поступь, лицо в полной мере отражает то неприступное волшебство, которым восхищаются античные скульпторы, прекрасные глаза, прекрасные чёрные волосы, лёгкие, как шёлк. Короче говоря, именно так восхищённый Соннини должен изображать гречанок. И притом, как уже сказано в листке, сердце, исполненное любви, душа, пылкая и верная, преданная возлюбленному. Был ли какой-то изъян в этой картине полного блаженства Теодора? Да, был! Он не знал имени красавиц, и это наносило существенный урон его восторженным речам. Но здесь помогло полное собрание сочинений Виланда. До дальнейшего более точного выяснения он решил именовать её Музарион, что дало ему также возможность составлять весьма неважные стихи, посвящённые незнакомой возлюбленной.

Особенно много усилий приложил барон к тому, чтобы испытать магическую силу волшебной ленты, оказавшейся в его руках совершенно реально. Он пошёл в лес, обернул ленту вокруг кисти левой руки и стал слушать пение птиц. Однако абсолютно ничего не мог понять. А когда наконец в кустах рядом с ним защебетал чиж, у него было такое чувство, как будто бы наглая птица пропела: «Бездельник — вот напасть! — иди-ка ты домой. А мы здесь над тобой поразвлечёмся всласть!» Барон вскочил и, оставив дальнейшие попытки, поспешил прочь.

Если с пониманием птичьего языка у него ничего не вышло, то ещё хуже дело обстояло с попыткой стать невидимым. Потому что, хотя он и обернул вокруг шеи магическую ленту, это не помешало капитану фон Р., гулявшему по Унтер ден Линден, тотчас свернуть в боковую аллею, где проходил барон, полагая себя невидимым, и обратиться к нему с настоятельной просьбой не упустить из виду перед отъездом вернуть те пятьдесят фридрихсдоров, которые были проиграны бароном в последний раз.

Театральный портной закончил изготовление греческого платья. Барон нашёл, что оно ему необыкновенно идёт, особенно тюрбан придавал его лицу такое выражение, от которого он пришёл в состояние радостного изумления. Потому что он и сам до той поры не подозревал, что его глаза, нос и прочие, кстати сказать приятные, черты способны произвести такой вид.

Он испытывал глубокое презрение к своему рыбьему сюртуку, фуражке из жёсткого фетра и прочему и, если бы не страх перед насмешками англоманствующих графов и баронов, то с этого момента он ходил бы исключительно в новогреческом одеянии.

Поскольку его домашний наряд — шлафрок из восточного шёлка, колпак, напоминающий тюрбан, к тому же длинная турецкая трубка во рту уже имел какой-то турецкий уклон, то задуманный переход к новогреческому стилю должен был осуществиться легко и естественно.

Итак, одетый в новогреческий костюм барон сидел по-турецки на скрещённых ногах (что, между нами говоря, очень трудно ему давалось) на софе в своей комнате и, держа во рту прекраснейший мундштук из янтаря, выпускал облака дыма турецкого табака, как вдруг открылась дверь и вошёл его дядя, старый барон Ахатиус фон Ф.

При виде новогреческого племянника он отшатнулся, всплеснул руками и воскликнул: «Значит, это правда — то, что сказали мне люди! Значит, та капля разума, которая оставалась ещё у моего уважаемого племянника, действительно грозит исчезнуть!»

Барон, имевший все основания почитать старого, безмерно богатого, неженатого дядю, хотел тут же вскочить с дивана и устремиться ему навстречу. Но так как ноги его из-за необычной и непривычной позы затекли и онемели, как говорится в таких случаях, то он скатился под ноги вошедшему, потерял тюрбан и трубку, пламенное содержимое которой рассеялось по роскошному турецкому ковру. Дядя, смеясь во весь голос, быстро затоптал рассыпавшиеся искры, помог ошарашенному новогреку опять добраться до софы и только после этого спросил:

— Ну так объясни мне наконец, какие новые глупости у тебя на уме. Правда ли, что ты собрался отправиться в Грецию?

Барон попросил дядю выслушать его благожелательно и терпеливо и, когда тот обещал сохранять спокойствие, рассказал ему от начала до конца обо всём, что с ним произошло, о том, как в Тиргартене он нашёл бумажник, как в «Газете Хауде и Шпенера» появилось приглашение, о содержании листка и о том, как он решил отправиться прямо в Патрас, передать голубой бумажник господину Андреасу Кондогури и узнать о дальнейшем.

— Мне, — ответил дядя, когда племянник закончил, — мне не попалось приглашение в «Газете Хауде и Шпенера», однако я не сомневаюсь в том, что оно было там напечатано и что является прекрасным средством, чтобы разжечь фантазию того, кто нашёл бумажник, особенно, если он такой молодой фантазёр, как ты. Точно также я не сомневаюсь, что после всего, что произошло, ты имеешь основания предполагать, что в листочке речь идёт именно о тебе. Между прочим, я счёл бы сумасшедшей личность, которая написала то, что ты мне прочёл, если бы она не была гречанкой. Кстати, если ты попытался составить какое-то представление о современной Греции, то наверное знаешь, что жители этой страны твёрдо и несокрушимо верят во всякого рода магию и волшебство, что их постоянно мучают самые невероятные видения, как и тебя иногда.

— Новое доказательство моей правоты! — пробормотал барон.

— Я знаю, — продолжал дядюшка, — я очень хорошо знаю, что это за история о святой воде, которую в ночь накануне дня святого Иоанна девушки носят в молчании, чтобы узнать, встретят ли они желанного возлюбленного, именно потому всё это не кажется мне таким уж таинственным, весьма двусмысленным представляются мне только некоторые подробности, относящиеся непосредственно к тебе. Нельзя быть уверенным в том, например, действительно ли ты тот самый Теодор, как бы правдоподобно это ни выглядело, не ошибается ли поместивший объявление в газете в личности того, кто нашёл бумажник. Короче! Так как дело представляется весьма проблематичным, то отправляться ради этого в далёкое и опасное путешествие было бы слишком поспешным и неразумным. Твоё желание получить разъяснения вполне естественно и понятно, дождись поэтому 24-го июля будущего года и отправляйся в отель «Солнце» к мадам Оберманн, именно туда ведь приглашает тебя объявление, чтобы узнать подробности.

— Нет! — воскликнул барон, и глаза его засверкали. — Нет, дорогой мой дядюшка, не в «Солнце», нет, только в Патрасе взойдёт звезда моей жизни, только в Греции прекрасный ангел, благородная дева отдаст свою руку мне, мне — как и она — потомку греческого княжеского рода!

— Что?! — закричал старик вне себя, — ты, кажется, совсем рехнулся, окончательно лишился ума! Ты потомок греческого княжеского рода?! Болван ин фолио! Разве твоя мать не была моей сестрой? Разве я не присутствовал при твоём появлении на свет? Разве я не поднял тебя из купели? Может быть, я не знаю нашего родословного дерева, ясного и чистого за несколько веков?

— Вы забываете, — заговорил барон с самой нежной и прелестной улыбкой, какую можно увидеть разве что у греческого принца, — вы забываете, дражайший дядюшка, что мой дед, совершивший множество весьма примечательных путешествий, привёз с острова Кипра жену, которая была, как говорят, необыкновенно красива, портрет её и по сей день находится в нашем дворце.

— Ну да, — ответил дядюшка, — можно простить отцу, что, будучи молодым и горячим, он влюбился в прекрасную гречанку и был настолько глуп, что, недолго думая, женился на ней, хотя она была простого звания и, как мне не раз рассказывали, торговала цветами и фруктами. Но ведь вскоре она умерла бездетной.

— Нет, нет, — вскричал Теодор со страстью, — цветочница была принцессой, и моя мать родилась от этого счастливейшего брака, который увы! — был так недолог!

Дядя с ужасом отпрянул на два шага назад.

— Теодор, — начал он, — Теодор, ты в бреду, в лихорадке, в безумии? Около двух лет прошло после смерти гречанки, когда твой дед женился на моей матери. Мне было четыре года, когда родилась моя сестра. Каким же образом, чёрт побери, твоя мать могла быть дочерью той гречанки?

— Должен признать, — возразил Теодор совершенно спокойно, — должен признать, что, если смотреть на дело с обычной точки зрения, то моё утверждение представляется совершенно невероятным, но прекрасная непостижимая тайна, мистика, которая не каждому доступна, подстерегает нас в жизни на каждом шагу, и часто самое невероятное и есть настоящая правда. Вы утверждаете, дорогой дядюшка, что вам было четыре года, когда родилась моя мать, но может оказаться, что это основано на странном заблуждении. Однако не будем углубляться в мистические комбинации, которые так часто вовлекают нашу жизнь в царство волшебства, сейчас, дорой дядюшка, я представляю вам свидетельство, которое одним ударом разрушит все ваши возражения! свидетельство моей матери! Вы удивляетесь! Вы смотрите на меня с сомнением во взоре? Так слушайте же! Как-то раз, — рассказывала моя мать, — ей было в ту пору лет семь, она была в большом зале, где висел портрет гречанки, он притягивал её к себе с невидимой силой. Смеркалось. Она смотрела на портрет с любовью и вдруг увидела, что черты прекрасного лица как будто оживают всё больше и больше, наконец величественная фигура принцессы выступила из рамы, чтобы обнять мою мать, как своё единственное любимое дитя. С этого времени портрет ласково и бережно пестовал мою мать, заботился о её воспитании. Среди прочего портрет учил мою мать новогреческому языку, и ребёнком она говорила только на нём. Но так как по каким-то ничтожным и странным причинам материнство портрета должно было оставаться тайной, новогреческий язык, на котором говорила моя мать, люди принимали за французский, а если портрет иной раз садился к столу, чтобы выпить кофе, его принимали за француженку-гувернантку. Когда мать вышла замуж, портрет вернулся в свою раму и не покидал её до тех пор, когда стало известно, что мать ждёт ребёнка. Тогда верный дорогой портрет открыл матери наше княжеское происхождение и сообщил, что сын, который у неё родится, избран провидением, чтобы в прекрасной Греции вновь добиться тех прав, которые казались утерянными. Счастливое благословение судьбы, которое часто примитивно называют случаем, направит его туда. Потом портрет напомнил матери, что при моём рождении она должна исполнить все те священные действия, какие приняты на родине, чтобы уберечь меня от бед. Поэтому, едва родившись, я был обсыпан солью с ног до головы, поэтому по обеим сторонам моей колыбели положили по куску хлеба и деревянной палочке, в комнате, где я находился, была подвешена большая связка чеснока, а на шее я носил мешочек с тремя кусочками угля и тремя зёрнышками соли. Из книги Соннини вы знаете, любезный дядюшка, что эти превосходные обычаи имеют распространение на островах архипелага. О, это была великая святая минута, когда мать рассказала мне об этом. Тогда впервые в жизни она сильно рассердилась на меня. К нам в комнату забежала ласка и я как раз собирался её поймать, когда вошла мама и очень выругала меня. Потом она ласково позвала зверька, который спрятался под шкафом, и обратилась к нему так: «Сударыня, позвольте вас приветствовать от всего сердца! Никто не сделает вам ничего дурного. Вы здесь дома и всё к вашим услугам!» Эти слова показались мне до того забавными, что я расхохотался во всё горло, ласка убежала и в тот же момент мама дала мне пощёчину, так что в голове у меня загудело. Я поднял такой рёв, что до сих пор его стыжусь, а моя милая мама очень огорчилась, со слезами на глазах заключила меня в объятия и рассказала мне, что она гречанка и поэтому не может по-другому общаться с лаской. Потом она рассказала мне историю с портретом. И вы, любезный дядюшка, теперь конечно понимаете точно так же, как и я, что найденный мною голубой бумажник это и есть благой счастливый случай, предсказанный портретом, дорогой моей бабушкой. Поэтому, собираясь сесть в экипаж и отправиться прямо в Патрас к господину Андреасу Кондогури, который, как человек воспитанный, надеюсь, укажет мне, что делать дальше, я действую вовсе не как легкомысленный молодой фантазёр, а как мужчина, храбрый и решительный. Надеюсь, мой дорогой дядюшка, вы согласны с этим, чувствуете доверие ко мне и понимаете, что я вполне способен бороться за высшее счастье моей жизни.

Дядя, всё это время спокойно слушавший племянника, теперь заговорил:

— Храни тебя Бог, Теодор, но ты большой дурак! Твоя мать, да будет земля ей пухом, имела склонность к фантазиям, и твой отец часто жаловался мне, что, когда ты родился, она велела проделать над тобой разные странные операции. Это верно. Но то, что ты рассказываешь обо всяких там греческих принцессах, живых портретах, солёных детях и ласках, всё это, прости меня, ты вырастил в своём мозгу, который является прямо-таки атласом всех глупостей и сумасбродств! Итак, я вовсе не намерен вставать на пути твоих решительных планов. Отправляйся в Патрас, передай привет господину Кондогури. Может быть, путешествие будет для тебя полезным, может быть, если конечно турки не убьют тебя по дороге, ты вернёшься домой более разумным? Не забудь, когда приедешь на остров, где растёт великолепный нюхательный корень, воспользоваться им в полной мере. Счастливого пути!

И тут прозаический дядюшка покинул своего романтического племянника.

По мере того, как день отъезда приближался, барона охватил всё же какой-то страх, так как буквально каждый говорил ему о тех опасностях, которые могут подстерегать его в пути.

Как-то в порыве печали, вызванной этими опасениями, он решил высказать свою последнюю волю: свои написанные и напечатанные стихи он завещал владелице голубого бумажника, что же до новогреческих костюмов, то они предназначались для театральной костюмерной. После этого он решил, что помимо охотника и молодого итальянца, подхватившего где-то пару новогреческих слов, который должен был служить переводчиком, взять с собой ещё могучего пруссака — ширина спины его достигала примерно пяти с половиной футов, поэтому козлы кареты пришлось значительно расширить.

Три дня ушло у барона на то, чтобы совершить все надлежащие прощальные визиты. Путешествие в романтическую Грецию, таинственное приключение, прощание и, может быть, навеки — разве этого мало, чтобы нежные барышни пришли в экстаз? Разве была среди них хоть одна красотка, которая не подавила бы тайный вздох, в то время как барон демонстрировал портреты прекрасных островитянок, приобретённые им у Каспара Вайса специально для того, чтобы как можно интереснее рассказывать о Греции, которую так скоро ему предстояло увидеть. И могла ли хоть одна из них произнести: «Адьё, мон шер барон!», не всхлипнув при этом? А самые серьёзные, так же как и легкомысленные, мужчины, разве не говорили они барону, с грустью тряся его руку? «Надеюсь вновь увидеть вас здоровым, довольным и счастливым, дорогой барон! Вам предстоит замечательное путешествие!»

Повсюду прощание было трогательным и потрясающим душу. Многие и в самом деле сомневались, что когда-нибудь ещё встретятся с юным авантюристом, и печаль распространилась в тех кругах, для которых он прежде служил украшением. Карета, нагруженная доверху, стояла у ворот. Барон в своём новогреческом одеянии, скрытом под плащом, сел в карету. Охотник и широкоплечий пруссак, вооружённые ружьями, пистолетами и саблями, заняли место на козлах, весело протрубил рожок почтальона, и прочь понеслась карета, рысью через Лейпцигские ворота в Патрас!

В Целендорфе барон высунулся из окна кареты и крикнул сердитым тоном пусть скорее перепрягают лошадей, он в большой спешке! И тут он увидел молодого профессора, с которым познакомился всего пару дней назад и который выказал большой энтузиазм относительно Греции.

Профессор как раз возвращался из Потсдама. Увидев барона, он подскочил к его карете и воскликнул:

— О, счастливейший из баронов! Итак, я вижу, вы уже в пути, в Грецию! Но подарите мне немного времени, всего несколько мгновений, чтобы я мог сделать для вас несколько важных заметок, почёрпнутых в путевых дневниках Бартольди с целью дальнейшего исследования. Я хотел бы также добавить кое-что для памяти, касательно турецких шлёпанцев, например.

— Бартольди, — перебил барон, — у меня с собой в карете, что до обещанных шлёпанцев, то вы получите самые красивые, какие только существуют, даже если для этого мне пришлось бы сорвать их с ног того или иного паши! Потому что, о профессор! вы укрепили во мне уверенность и надежду и, находясь на древней земле, я буду постоянно заглядывать в карманное издание Гомера, бесценный, дорогой подарок. Правда, по-гречески я не понимаю, но это, я надеюсь, обойдётся, стоит оказаться в стране. Однако пишите, дорогой, вы успеете написать — ни одной гривы не видно поблизости.

Профессор вытащил грифельную доску и начал записывать на ней всё, что приходило ему в голову. В это время барон открыл папку, желая убедиться, что его собственные бумаги находятся в надлежащем порядке. И тут ему попался тот самый листок из «Газеты Хауде и Шпенера», который он как-то обнаружил в казино, послуживший основанием для всех его решений, для этого опасного далёкого путешествия.

— Роковой листок, — заговорил он с пафосом, — роковой, но всё же милый, дорогой листок, ты открыл мне прекраснейшую тайну моей жизни! Всеми надеждами, тоской, всем моим счастьем я обязан тебе! Невзрачный, серый, похожий на промокашку, даже слегка грязноватый — такой ты имеешь вид, и всё-таки ты драгоценность, сделавшая меня богачом. О листок, ты то сокровище, которое я сохраню до конца моей жизни! О листок всех листков!

— Какой листок, — прервал барона профессор, подавая ему сои записи, какой листок приводит вас в такой восторг, мой дорогой барон?

Барон объяснил, что это тот самый роковой листок из «Газеты Хауде и Шпенера», который содержит приглашение к нашедшему голубой бумажник, и подал его профессору. Профессор взял листок, бросил взгляд на него и отшатнулся поражённый, ещё раз вгляделся, как будто не веря своим глазам, и громко воскликнул:

— Барон, барон, дорогой барон! Вы собираетесь в Грецию, в Патрас, к господину Кондогури? О барон! Милый барон!

Барон посмотрел на листок, который профессор держал у самого его лица, и опустился на сидение, совершенно уничтоженный.

В этот момент появились лошади, почтмейстер, отодвинув занавеску, вежливо извинился, что дело с лошадьми продлилось несколько дольше, чем хотелось бы, и заверил, что через полтора часа самое позднее господин барон будет в Потсдаме.

И тут барон закричал ужасным голосом:

— Прочь отсюда, назад в Берлин, назад в Берлин!

Охотник и пруссак в ужасе переглянулись. Почтальон разинул рот. А барон кричал всё громче:

— В Берлин! Ты что, оглох, мерзавец? Дукат чаевых, скотина! Дукат чаевых! Но, поезжай, мчись как ветер! Галопом, каналья! Галопом, несчастный! Получишь дукат!

Почтальон повернул и погнал изо всех сил галопом назад в Берлин!

Дело в том, что когда в руки барона попал листок «Газеты Хауде и Шпенера», он не обратил внимания на одну маленькую деталь — дату. То, что он тогда прочёл, был листок прошлогодней газеты, макулатура, один Бог знает, как он попал на стол в казино, может быть, просто как обёртка для чего-то; таким образом, как раз сегодня, двадцать четвёртого июля, когда барон собрался в Патрас, прошёл тот самый год, о котором говорилось в приглашении, и наступил срок появиться либо в Греции, либо в «Солнце» у мадам Оберманн, чтобы найти разрешение загадки.

Итак, барону ничего не оставалось, как незамедлительно отправиться в Берлин и прибыть в отель «Солнце», что он и сделал.

Мечта и действительность

— Это судьба, — говорил барон, растянувшись на софе в «Солнце», а именно в 14-м номере, — это роковая судьба играет мной. Разве Патрас был тем местом, до которого я добрался? Разве господин Андреас Кондогури был тем, кто указал мне дальнейший путь? Нет! Целлендорф стал конечной целью моего пути, не кто-нибудь, а почтмейстер направил меня сюда, профессор также оказался всего лишь мёртвым рычагом, приводившим в действие неизвестные силы.

Вошёл охотник и сообщил, что в этот день здесь наверняка не остановился никто из чужих господ. Это немало раздосадовало барона, которого развитие событий и разгадка тайны держали в постоянном напряжении. Между тем он подумал о том, что день ведь длится до полуночи и, лишь когда пробьёт двенадцать, можно с чистой совестью сказать — двадцать пятое июля, а кое-кто из серьёзных людей делает это и после часа. Такая мысль послужила ему утешением.

Он решил, заставив себя сохранять спокойствие, оставаться в номере в ожидании дальнейших событий и, несмотря на то, что был не в состоянии думать ни о чём, кроме прекрасной тайны, а душу его всецело наполнял чарующий волшебный образ, он не без удовольствия увидел кельнера, когда тот ровно в десять часов появился в комнате и накрыл маленький столик, на котором вскоре благоухало великолепное рагу. Барон полагал также, что в его душевном состоянии весьма кстати будет что-то вдохновляющее, и заказал шампанское. Заканчивая трапезу последним куском жареной курицы, барон воскликнул:

— Какое значение имеют земные потребности, когда душа ощущает близость божественного!

И тут он уселся на софу, скрестив ноги, взял гитару и принялся исполнять новогреческие романсы, слова он научился произносить с большим трудом и сам сочинял мелодии, которые звучали достаточно омерзительно, чтобы сойти за нечто очень необычное и специфическое, вследствие этого не было такого случая, чтобы исполнение вышеозначенных романсов всем девицам от «а» до «я» не вызывало бы в них глубокого изумления и даже некоторого не лишённого приятности ужаса. Чтобы поддержать своё вдохновение, барон, опустошив бутылку шампанского, приказал подать вторую.

Внезапно у барона возникло такое чувство, будто аккорды гитары отделялись от инструмента и начинали парить в воздухе, полнозвучные и прекрасные. Он услышал странную, незнакомую мелодию и решил, что голос, который пел, есть его собственный дух, отделившийся от него и устремившийся в сферы небесного мелоса. Потом зазвучал таинственный шёпот. Шорох у двери, затем дверь распахнулась и появилась высокая величественная женская фигура, окутанная густой вуалью.

— Это она! Это она! — вскричал барон в экстазе восторга, бросился на колени и протянул небесно-голубой бумажник. Женщина откинула вуаль, неземное блаженство охватило Теодора, блеск дивной красоты едва не ослепил его. Прекрасная дева взяла бумажник и тщательно проверила содержимое. Потом наклонилась к Теодору, всё ещё стоящему на коленях, подняла его и заговорила чудным голосом:

— Да, это ты. мой Теодор! Наконец-то я нашла тебя!

— Да, это он, синьор Теодоро. Ты нашла его, — раздался низкий голос. И только тут барон увидел маленькую, очень странную фигуру в красном таларе и сверкающей огненной короне на голове, стоявшую чуть поодаль. Каждое из слов, произносимых странным существом, тотчас превращалось в свинцовый шарик и ударяло в мозг Теодора, и поэтому не стоит удивляться, что он отшатнулся в некотором ужасе.

— Не путайся, — начала дева, — не пугайся, о высокородный! Малыш — мой дядя, король Кандии. Он и мухи не обидит. Разве ты не слышал, дорогой, что поёт дрозд, а это ведь означает, что ничего плохого не может случиться.

Только тут барону удалось выдавить из себя несколько слов.

— Значит, это правда, то, о чём шептали мне мои сны и сладкие предчувствия? Значит, ты и впрямь моя, самая прекрасная и самая желанная из женщин? Но теперь открой мне сладкую тайну твоей и моей жизни!

— Только посвящённому, — ответила дева, — только посвящённому может открыться тайна, только святая клятва послужит на то благословением! Поклянись, что ты меня любишь!

Барон снова бросился на колени и произнёс:

— Клянусь волшебной луной, которая освещает Пафосский храм.

— О, не клянись, — перебила его дева словами Джульетты, — о, не клянись изменчивой луной, то и дело принимающей иной облик, для того, чтобы твоя любовь не стала такой же непостоянной. Но ты, мой нежный Ромео, вспомнил святые места, где продолжает звучать грозный голос оракула далёкой древности, таинственно и мрачно предсказывая его судьбу. Старший советник консистории наверняка разрешит нам войти в храм! Ещё и другое благословение должно дать тебе возможность поспешить туда вместе со мной и резким словом поставить на место короля Кандии, если ему придёт вдруг в голову говорить тебе грубости — с ним это иногда бывает.

Дева вновь подняла барона, всё ещё стоявшего на коленях, вынула ножичек из голубого бумажника, обнажила левую руку барона и, не дав ему опомниться, вскрыла вену. Кровь брызнула струёй, и барон ощутил сильное головокружение. Но в этот же момент дева обвила магической лентой руку барона и свою собственную руку. Тут в бумажнике возник голубоватый ароматный дым, поднялся вверх, и потолок исчез. Стены раздвинулись, пол растворился, барон парил в объятиях девы по бескрайнему светлому небосводу.

— Стой, — завизжал король Кандии, хватая за руку барона, — стой, такого я не потерплю, я тоже хочу летать!

С силой вырвав руку, барон закричал на него:

— Вы наглец, а не король! Даже не надо быть таким хорошим статистиком, каким я являюсь в действительности, чтобы знать, что не существует никакого короля Кандии! Вас нет ни в одном перечне государств, а если бы вы куда-то и попали, то в самом лучшем случае оказались бы опечаткой! Прочь, говорю я! Убирайтесь прочь, освободите воздух!

Малыш начал как-то очень противно хрюкать, тогда дева коснулась его головы, он скрючился и заполз в бумажник, висевший у неё на шее на золотой цепочке, подобно амулету.

— О барон, — сказала дева, — ты храбр и не чужда тебе божественная грубость! Но смотри, к нам приближаются посланцы Пафоса!

Тут с высоты опустился увитый цветами трон из «Армиды», окружённый сотнями гениев. Барон взошёл на него вместе с девой, и они понеслись вперёд с шумом и свистом.

— О Боже, — вскричал барон, голова его кружилась всё сильнее, — о Боже! Если бы я, следуя достойному примеру моих высокочтимых друзей графского происхождения, хоть один раз принял участие в полёте с господином Рейхгардом и его супругой, то сейчас я был бы опытным бароном и разбирался в воздухоплавании, а так… Что толку от того, что я сижу на розах рядом с прекрасным божественным существом, если это проклятое головокружение перевёртывает всё моё нутро.

В этот самый момент король Кандии выскользнул из бумажника и повис на ногах барона с громким свистом и хрюканьем, барон чуть не упал вниз, с трудом удержался и вновь взобрался на трон. Злосчастный кандийский король становился всё тяжелее и в конце концов окончательно сдёрнул вниз бедного барона. Гирлянда роз, за которую он было уцепился, оборвалась, с криком ужаса барон рухнул на землю — и проснулся! Вся комната сияла в лучах яркого утреннего солнца. С трудом приходя в себя, барон тёр глаза, ноги и спина его сильно болели.

— Где я? — воскликнул он. — Что это за звуки?

Свист, ворчание и хрюканье короля Кандии раздавались по-прежнему. Наконец, барон поднялся с пола, на котором лежал рядом с софой, и тут же обнаружил причину странных звуков. В кресле спал итальянец и ужасно храпел. Гитара, лежавшая рядом, как видно, выскользнула у него из рук.

— Луиджи, Луиджи, проснитесь! — закричал барон и потряс итальянца за плечо. Но тот никак не мог стряхнуть с себя тяжёлую сонливость. Наконец, повинуясь настойчивым требованиям барона, он рассказал, что вчера вечером, с позволения господина барона, видимо, из-за большой усталости после путешествия господин барон были несколько не в голосе — что случается и у лучших певцов — и, надо признать, издавали очень непривлекательные звуки. Это заставило его тихонько взять гитару из рук господина барона и пропеть несколько благозвучных итальянских канцонетт. Под них господин барон крепко заснули в не очень удобной позе, сидя на подвёрнутых ногах на восточный манер. Он же, вообще-то не любитель спиртного, позволил себе допить немножко шампанского, оставленного господином бароном, и также впал в глубокий сон. Ночью ему казалось, что он слышит глухие голоса и кто-то трясёт его с силой. Проснувшись наполовину, он как будто бы видел в комнате каких-то чужих людей и слышал женский голос, говоривший по гречески, но колдовская сила вновь заставила его закрыть глаза, он заснул, как убитый, и спал, пока вот сейчас господин барон его не разбудили.

— Что это значит? — вскричал барон. — Это был сон или правда? Был ли я действительно с нею, счастьем моей души, на пути в Пафос и дьявольская сила совлекла меня на землю? Ха! Я утону в этих тайнах! Может быть, меня схватил жестокий сфинкс, чтобы швырнуть в бездонную пропасть?! Или я…

В этот момент, прерывая монолог барона, вошёл охотник вместе с портье. Они рассказали странную историю, случившуюся ночью.

С последним ударом часов, пробивших полночь, рассказали они, подъехала дорожная карета, очень красивая и тяжело нагружённая. Из неё вышла высокая дама с густой вуалью и спросила на ломаном немецком языке с большой настойчивостью, не остановился ли в отеле иностранец, приехавший сегодня днём. Портье, который тогда ещё не знал имени господина барона, мог сообщить только то, что действительно в этот день приехал красивый молодой человек, которого по одежде можно было принять за юного путешественника из богатой семьи, армянина или грека. «Тут дама выразила величайшую радость и воскликнула несколько раз подряд: „Экколо, экколо, экколо!“, что означает, согласно немногим словам, известным мне из итальянского: „Это он, это он!“ Дама потребовала, чтобы её немедленно отвели в комнату барона, всё время повторяя, что приехавший господин — это её супруг, которого она ищет уже больше года.» Именно поэтому портье очень сомневался, надо ли выполнять её требования, потому что, кто знает… Тут-то он и разбудил охотника и лишь, когда тот назвал господина барона по имени и торжественно поклялся, что господин барон не женаты, они спокойно поднялись в номер господина барона и нашли дверь не запертой. Рядом с дамой всё время находилось нечто, а что это такое, нельзя было понять, но так как существо передвигалось на двух ногах, то можно было подумать, что это маленький престранный человечек. Дама подошла к господину барону, крепко заснувшему, сидя на софе, потом отшатнулась, как будто в ужасе, и громко произнесла несколько слов на непонятном языке таким тоном, что им стало не по себе, а то, что подошло за нею следом, нагло захохотало. Тут дама откинула вуаль, посмотрела на него, портье — глаза её сверкали гневом — и сказала нечто такое, что невозможно повторить из почтения к господину барону.

— Выкладывай, — сказал барон, — я должен и желаю всё знать!

— С милостивого соизволения господина барона, — продолжал рассказывать портье, — дама сказала следующие слова: «Болван! Это вовсе не мой супруг! Это тот бездельник из Тиргартена!» Господина Луиджи, который очень громко храпел, они пытались разбудить, чтобы дама могла с ним поговорить, но это оказалось невозможным. Дама собралась уходить, но в этот момент увидела маленький голубой бумажник, лежавший на столе. Она схватила бумажник, положила его в руку господина барона и встала на колени возле софы. Очень странно было видеть, что господин барон улыбнулись во сне и подали даме бумажник, который она тотчас спрятала на груди. Тут она подхватила на руки странное существо, которое следовало за ней, с невероятной скоростью спустилась с лестницы, села в карету, и карета понеслась прочь.

К этому портье ещё добавил, что, назвав его болваном, дама нанесла ему глубокое оскорбление, ему, который вот уже тридцать лет носит ленту и шпагу, ничем не запятнав своей чести, однако он готов претерпеть много новых оскорблений, если только за это ему будет дано ещё хоть один-единственный раз увидеть образ, прекраснее которого он ничего не знает в жизни.

От этого рассказа у барона разрывалось сердце. Не могло быть сомнений в том. что дама была гречанка, владелица голубого бумажника, а маленький уродец — маг, о котором шла речь в записке незнакомки. Он проспал главный час своей жизни! Но горькое чувство пробудили в нём слова «бездельник из Тиргартена», которые он, видимо, не мог отнести ни к кому иному, как к себе самому, и которые, казалось, сводили на нет всё то положительное и хорошее касательно своей особы, что удалось ему расшифровать в листке. Помимо этого, крайне неприятно было то, как он лишился бесценного бумажника вместе с его таинственным содержимым.

— Несчастный, — набросился он на охотника, — несчастный! Это была она, она сама, а ты меня не разбудил — она, моя жизнь, моё божество, та самая, за которой я хотел ехать в далёкую Грецию!

Охотник возразил с усмешкой, что если она, эта дама, была та самая, то господин барон, как ему показалось, не были тем самым, и от того, подумал он, будить господина барона, видимо, не имело смысла.

Весьма неприятно для барона было то, что ежедневно, даже ежечасно кто-нибудь спрашивал его, пряча улыбку, что заставило его так скоро возвратиться из Греции.

Чтобы не стать мишенью для ещё больших насмешек, а это было бы именно так, скажи барон правду, он ссылался на болезнь и в самом деле от тоски и огорчения так тяжело заболел, что врач видел единственное средство для спасения его жизни в минеральных ванных, известных своей остротой и страшной силой воздействия на любую, самую крепкую натуру. Пришлось отправиться в Фрайенвальде…

Волшебная сила музыки

Собственно говоря, из Фрайенвальде барон собирался сразу отбыть в Мекленбург к своему старому дядюшке, но после того, как вода оказала своё действие, он почувствовал непреодолимое стремление увидеть резиденцию и в последних числах сентября вновь благополучно прибыл в Берлин. Так как он действительно предпринял путешествие, правда, не в Патрас, а в Фрайенвальде, то он чувствовал себя уже более уверенно и спокойно смотрел в лицо наглым насмешникам. А если к этому прибавить, что о путешествии в Грецию, которую он собирался посетить, он умел рассказать со знанием дела, увлекательно и в то же время серьёзно, то больше не было препятствий к тому, чтобы барон, вновь вернувший себе всё своё обаяние, без труда отбивал любую насмешку и опять стал кумиром многих девиц, как это всегда и было…

Однажды, когда солнце уже склонялось к закату, он решил отправиться в Тиргартен и вдруг на Парижской площади у самых Бранденбургских ворот увидел пару, приковавшую его внимание. Очень маленький кривоногий старик с уродливой фигурой, одетый до смешного старомодно, прижимая к груди громадный букет цветов, с огромной тростью в руке вёл высокую даму под вуалью, которая была одета как чужестранка, двигалась величественно и благородно. Но самым странным была, без всякого сомнения, косичка: из-под маленькой шляпы старика она сползала змейкой до самой земли. Два весёлых уличных мальчугана из той симпатичной породы, что продают в Тиргартене угольные палочки с тлеющим концом, всё время пытались наступить на косичку, но это было невозможно, потому что, вертясь и извиваясь подобно угрю, она ускользала. Старик, казалось, ничего не замечал. Очень хорошо, что как раз в этот момент мимо проходил господин Вольф, точно так же, как барон фон С., внимательно рассматривавший странную пару и благодаря этому получивший возможность нарисовать маленького старика и его даму с полнейшим портретным сходством. Благосклонному читателю достаточно дать себе труд и посмотреть на прилагаемый листок, чтобы любое дальнейшее описание оказалось излишним. Душа барона трепетала, его охватило таинственное предчувствие, ему хотелось опуститься на колени прямо в грязь Парижской площади, когда дама обернулась и, как молния вдруг прорезает густые облака, так сквозь густую вуаль сверкнул ему навстречу огненный взгляд прекрасных чёрных глаз.

Наконец барон пришёл в себя и в то же мгновение понял, что дерзость уличных мальчишек может служить прекрасным поводом для знакомства со стариком и дамой. С громким шумом прогнав озорников, он приблизился к старику и заговорил, вежливо приподнимая шляпу:

— Сударь, вы, кажется, не замечаете, что эти маленькие бестии, мальчишки, вознамерились разрушить вашу замечательную косу, наступая на неё ногами.

Старик смотрел на барона неподвижным взглядом, как будто и не замечая вежливого обращения, потом вдруг громко захохотал, мальчишки вместе с подмогой, подоспевшей тем временем от Бранденбургских ворот, радостно присоединились, так что барон в полном смущении не знал, что ему теперь делать.

Между тем вся компания медленно продвигалась по Унтер ден Линден, барон бросил несколько монет ученикам школы растениеводства Шпандау и продолжал идти вслед за парой, которая к его большой радости свернула в кондитерскую Фукса.

Когда барон вошёл, старик вместе с дамой уже заняли места в зеркальном кабинете, скрытом от взглядов вьющимся виноградом. Барон уселся в соседней комнате, причём так, что в отражении зеркал пара была ему хорошо видна.

Старик мрачно опустил глаза, а дама что-то энергично ему говорила, причём так тихо, в самое ухо, что барон не мог расслышать ни единого слова. Наконец им принесли заказанное — мороженое, ликёр и пирожные. Дама схватила старика за голову и к немалому изумлению барона отвинтила косичку, открыла её, как футляр, и вынула оттуда салфетку, нож и ложку. Затем повязала салфетку вокруг шеи старика, так обычно поступают с детьми, чтобы они не измазались во время еды. Старик вдруг повеселел и приветливо смотрел на даму чёрными, как уголья глазами, затем стал есть с отвратительной жадностью мороженое и пирожные. Наконец дама откинула вуаль и совсем не надо было обладать впечатлительностью барона для того, чтобы испытать то потрясение, которое он испытал, от этой дивной красоты. Может быть, кто-то, впервые почувствовав на себе этот взгляд Турандот, сказал бы, что лицу и всему облику чужестранки недостаёт того очарования, которое, пренебрегая требованиями формы, безоговорочно побеждает, другой, возможно, стал бы утверждать, что разрез глаз и лоб Изиды как-то пугающе необычны, но — как бы там ни было — каждый должен был признать в чужестранке явление необычайное. Барон мучительно искал средства, как подобающим образом приблизиться к незнакомой паре. «А что если, — подумал он, попытаться воздействовать на чувства красавицы с помощью волшебной силы музыки!» От мысли к делу! Он уселся за прекрасный кистинговский инструмент, который, как известно, имеется в кондитерской Фукса, и начал импровизировать, причём так, что если не всем остальным, то ему самому это казалось просто божественным. Вдруг как раз на журчащем пианиссимо раздался шум, он покосился в сторону кабинета и увидел, что дама встала. А на месте, где она прежде сидела, лежала, а вернее прыгала и скакала косичка старика, пока он не прихлопнул её ладонью с громким возгласом: «Куш, куш, Фрипон!» Слегка испуганный странным поведением косы-Фрипона барон тотчас впал в фортиссимо, а затем перешёл к чувствительным мелодиям. Тут он почувствовал, что дама, привлечённая сладостными звуками, тихо подошла и встала за его спиной. Всё, что он слышал когда-либо нежного, душещипательного, вся музыка этих итальянских маэстро на «ини», «ана», «елли», «ичи» пригодилась ему сейчас. Он собирался уже закончить в восторженном дурмане, когда прямо над его головой раздался глубокий вздох. «Ну, время пришло!» — подумал он, вскочил и оказался перед ритмейстером фон Б., который всё это время стоял за его стулом и теперь начал говорить о том, как это нехорошо со стороны барона, что своими ужасными стенаниями и грохотом за роялем он разогнал всех посетителей господина Фукса. Вот только что дама, чужестранка по виду, проявлявшая все признаки нетерпения, не выдержала и поспешно бежала вместе со своим спутником, маленьким курьёзным старичком.

— Что? Бежала? — воскликнул барон, потрясённый. — Опять бежала?

В кратких чертах барон рассказал ритмейстеру достаточно для того, чтобы тот мог понять, какое интересное приключение оборвалось.

— Это она! Это она! Ха! Моё предчувствие меня не обмануло!

Так восклицал барон, когда ритмейстер отметил своеобразную деталь — на золотой цепочке дама носила на шее небесно-голубой бумажник. Господин Фукс, стоявший в это время в дверях кондитерской, видел, как старик знаком подозвал проезжавшее мимо ландо, сел в него вместе с дамой и отъехал с быстротой молнии. Потом экипаж ещё видели в самом конце Унтер ден Линден, ближе к дворцу.

— За ней, за ней! — вскричал барон.

— Возьми мою лошадь, — был ответ.

Барон вскочил на лошадь и вонзил шпоры в рёбра храброго коня, который сначала встал на дыбы, а затем понёсся, что есть силы, с быстротою ветра через Бранденбургские ворота прямо в Шарлоттенбург, куда барон прибыл цел и невредим и как раз вовремя, чтобы отужинать у мадам Паули в целой компании знакомых. Все, кто видел его приближение, восхищались чёткостью движений и смелостью наездника, особенно те, кто не знал, что свойственной барону уверенности и ловкости как раз хватило, чтобы справиться с таким диким и робким животным, как лошадь ритмейстера.

А барон между тем проклинал своё существование.

Греческий полководец. Загадка

Большим утешением для барона было сознание того, что предмет его мечтаний и надежд во всяком случае пребывает в стенах Берлина, и каждую минуту счастливый случай может вновь привести его к встрече с необычной парой. Однако, хотя барон много дней подряд неустанно бродил по Унтер ден Линден, ни малейшего следа старика или дамы он нигде не обнаружил.

Весьма разумным и правильным казалось поэтому отправиться в контору регистрации приезжих и выяснить, где сейчас находится странная пара, прибывшая в Берлин 24-го июля.

Так барон и поступил и при этом дал чиновнику весьма подробное описание забавного старичка и греческой дамы. Чиновник возразил, что давать словесные портреты приезжих иностранцев не имеет никакого смысла, так как они не помогут делу, но выразил готовность проверить, что за иностранцы вообще приехали той ночью. Кроме греческого купца Просокарчи из Смирны не оказалось, однако, ни одного приезжего из чужих стран, сплошь советники, секретари судов и прочее, много чиновников из провинции миновало ворота Берлина в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое июля. Что до купца Просокарчи, то он прибыл без всякого сопровождения и уже поэтому не мог быть маленьким старичком, к тому же барон к нему отправился и познакомился с красивым высоким мужчиной, весьма приятно образованным, у которого он не без удовольствия приобрёл несколько жевательных пастилок и бальзам из Мекки, способствовавший излечению мага, когда тот вывихнул ногу. В ответ на расспросы барона Просокарчи сообщил, что ему ничего не известно о греческой аристократке, находящейся в Берлине, да такое и вряд ли возможно, так как, если бы это было так, она наверняка бы его посетила. Между прочим, он знает, что где-то в Германии скитается изгнанный губернатор Наксоса с дочерью представители древнего княжеского рода, однако, он их никогда не видел.

Что же ещё оставалось барону — каждый день, если погода благоприятствовала, он совершал паломничество в Тиргартен на то роковое место, где нашёл бумажник: ведь, судя по тому, что было написано на листке из бумажника, оно стало любимым местом гречанки.

«Конечно, — говорил барон, обращаясь к самому себе, — конечно, это божественное, великолепное существо вместе со своим кривым магом часто приходит сюда, но как, если не придёт счастливый случай, как угадать момент, когда они будут здесь?! Никогда, никогда я не должен покидать этого места, вечно находиться здесь, пока её не встречу!»

Из этой мысли родилось решение тут же, позади роковой скамейки, возле дерева с надписью создать убежище отшельника, где в полном одиночестве, вдали от шума и суеты жизни можно было бы целиком отдаться тоске страстной любви. Барон раздумывал только о том, как получить в магистрате Берлина разрешение на задуманную постройку, и о том, не стоит ли к платью отшельника добавить фальшивую бороду, которую потом, когда он найдёт её, можно было бы сорвать с лица весьма эффектно. Пока он предавался этим размышлениям, небо потемнело, задул резкий осенний ветер, зашумела листва, всё это напомнило барону, что, поскольку убежище ещё не построено, стоит подумать о том, чтобы оказаться под какой-то крышей. Но как забилось сердце барона, когда, выйдя из густой листвы аллеи, он увидел перед собой старика и даму под вуалью. Почти в беспамятстве он бросился за ними с громкими криками:

— О Боже! Наконец-то, наконец… Это я, Теодор… голубой бумажник…

— Где бумажник? Вы нашли его? Слава Богу! — воскликнул старик, обернувшись. И тут же добавил: — О, так это вы, милейший барон? Ну, это большое везение. А я было уже решил, что не вижу своих денег!

Маленький человек был не кто иной, как банкир Натанаэль Симсон, который возвращался вместе с дочерью с прогулки, дом его находился совсем рядом с Тиргартеном. Можно себе представить, что барон был немало смущен своей ошибкой, тем более, что раньше он очень ухаживал за хорошенькой, но не такой уж молоденькой дочерью банкира по имени Амалия, а потом её покинул. С ядовитой насмешкой говорила Амалия о несостоявшемся путешествии в Грецию, потому-то барон и избегал её, как только мог.

— Ну, наконец-то вы вновь появились, барон!

Так начала Амалия, однако Симсон не давал ей говорить, непрерывно спрашивая о бумажнике. Оказалось, что несколько дней назад, раньше с ним такого не бывало, в аллее Тиргартена он потерял бумажник, в котором находилась купюра достоинством в 50 талеров, его-то и нашёл барон, как он надеялся. Это недоразумение совершенно сбило с толку барона, он желал бы оказаться за сто километров от этого места. Но пока он думал, как бы вырваться, Амалия без церемоний взяла его под руку и объявила, что дорогого друга, которого так долго не было видно, надо крепко держать. Барон не нашёл отговорок, ему пришлось согласиться отправиться с семейством пить чай. Амалия твёрдо решила вновь завладеть бароном. Она упросила барона рассказать о тех приключениях, которые ему предстояло пережить, ровно столько, сколько можно, не раскрывая глубоких тайн, проникнуть в которые вовсе не было её задачей, и так как всё, что он упоминал, она называла божественным, прекрасным, необыкновенным, то сердце барона открывалось всё больше. Он не удержался и рассказал обо всём, что случилось в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое июля и потом в кондитерской Фукса. Губы Амалии кривились в улыбке, с трудом подавляя смех, она принялась упрашивать барона хоть раз прийти к ней в новогреческом костюме, который, как говорят, ему очень идёт, потом, как бы впадая в полусон, она произнесла:

— Ну, всё позади!

Естественно, барон стал спрашивать, что позади, и Амалия сказала, что минуту назад её вдруг поразило воспоминание об очень странном сне, который она видела недавно, а вернее, как она вспоминает сейчас, именно в ту ночь с 24-го на 25-е июля. Поскольку она читала многое из того, что написано Фридрихом Рихтером, то без труда создала в тот же миг некую импровизацию, достаточно фантастическую и сводившуюся к тому, что ей явился не больше не меньше как сам барон в новогреческих одеждах, и сердце её воспылало любовью. Барон был сражён. Гречанка, хижина отшельника, голубой бумажник забыты.

В жизни так и бывает, то, к чему страстно стремишься, может оказаться вообще недостижимым, а то, чем вовсе не интересуешься, само идёт к тебе в руки. Лукавый случай дразнит и влечёт!

Короче говоря, барон решил, главным образом, ради Амалии, пока не покидать Берлин и поэтому нашёл необходимым отель «Солнце» сменить на более удобную квартиру.

Как-то, бродя по городу, он заметил на двери большого красивого дома на Фридрихштрассе №… объявление о том, что сдаются меблированные комнаты.

Недолго думая, барон поднялся вверх по лестнице, но напрасно он искал звонка, напрасно стучал в одну, другую дверь — на лестничной площадке стояла мёртвая тишина. Наконец ему почудилось, будто где-то слышится какой-то лепет и болтовня. Он нажал ручку двери той комнаты, из которой как будто бы раздавались звуки, и оказался в покое, обставленном роскошно и с необычайной изысканностью. Особенно бросалась в глаза большая кровать с шёлковым пологом, увитая цветами, с богатой деревянной резьбой, стоявшая посередине.

— Лагос пиперин етриве, какон тюс кефалис ту!

Каркающий голос прокричал эти слова барону, при этом вокруг никого не было. Он осмотрелся и — о небо! — на изящном столике с гнутыми ножками лежал роковой бумажник! Он бросился вперёд, чтобы вновь завладеть утерянным сокровищем, но раздался громкий окрик:

— О диаволос идиа ден юхе, ке тюри эпоулие!

В ужасе он отпрянул, но в тот же миг услышал тихие вздохи, которые, как видно, доносились из большой кровати. «Это она! Это она!» — подумал он, и кровь его застыла в жилах от счастья и блаженного предчувствия. Трепеща, он приблизился и через щель в занавеси увидел кружевной чепец с пёстрыми бантами. «Смелей, смелей!» — прошептал он сам себе и отдёрнул полог. С резким криком вскочил тот самый забавный маленький старик, которого барон видел с дамой. Да, это был он, и в женском кружевном чепце на голове он выглядел до такой степени забавно, что каждый на месте барона, занятого исключительно любовным приключением, разразился бы смехом. Старик, не отрываясь, смотрел на барона большими чёрными глазами и наконец заговорил тихим жалобным голосом:

— Это вы, Высокородный? Ах, Боже мой! Надеюсь, вы не имеете на мой счёт каких-нибудь злых намерений в отместку за то, что я недавно посмеялся над вами на Парижской площади, когда вы решили взять косу под защиту от моих милых мальчуганов. Не смотрите на меня так ужасно, а то я начинаю бояться!

Барон, казалось, ничего не слышал из того, что говорил старик, не спуская с него неподвижного взгляда, он глухо бормотал как будто про себя:

— Король Кандии! Король Кандии!

Тут старик приветливо заулыбался, уселся на подушках и начал говорить:

— Ай, ай, дорогой барон Теодор фон Сю., неужели вы тоже впали в это странное безумие и считаете меня, маленького человека, королём Кандии? Разве вы не знаете меня? Разве вам неизвестно, что я не кто иной, как ассистент канцелярии Шнюспельпольд из Бранденбурга?

— Шнюспельпольд? — повторил барон.

— Да, таково моё имя, — продолжал старичок, — но официально я давно уже перестал быть ассистентом канцелярии. Проклятая страсть к путешествиям лишила меня и службы, и заработка. Мой отец — да будет земля ему пухом — пуговичник в Бранденбурге, был такой же помешанный и так много говорил о Турции, где побывал когда-то, что я не мог усидеть на месте. Однажды я встал и отправился в путь через Гентин в Тангермюнде, сел там в ладью и поплыл к Оттоманским воротам. Как раз когда я прибыл, их закрывали и, так как я хотел ухватить Турцию правой рукой, ворота отдавили мне два пальца, что вы, о Высокородный, можете видеть по этим двум восковым пальцам, заменившим мне настоящие. Но поскольку презренный воск вечно плавился, когда я писал…

— Оставьте, — прервал его барон, — оставьте всё это и расскажите лучше о прекрасной чужестранке, которую я видел вместе с вами в кондитерской Фукса.

Тут барон описал, как всё произошло с находкой бумажника, путешествием в Грецию, сновидениями в отеле «Солнце» и в конце стал заклинать старика не противиться его любви, потому что, несмотря на его странные отговорки, несмотря на то, что он желает выдавать себя за ассистента канцелярии Шнюспельпольда из Бранденбурга и не более того, всё равно он является отцом или дядей прекрасной гречанки и решает её судьбу.

— Ах, — сказал Шнюспельпольд, довольно улыбаясь, — ах, как я рад, что вы с помощью голубого бумажника влюбились в греческую принцессу, быть опекуном которой я имею весьма обременительную честь. Высшая судебная палата на Пафосе выбрала меня, так как не могла найти человека, который обладал бы некими тайными магическими свойствами — ну, ну, Шнюспельпольдхен, не выбалтывай секретов, тихо, тихо, мой мальчик! Я не сомневаюсь, Высокородный, что вы будете иметь успех у моей подопечной! Я знаю только одно: она ищет юного принца по имени Теодорос Капитанаки, действительно нашедшего голубой бумажник, но ведь это не вы.

— Что, — прервал старика барон, — что, не я нашёл бумажник?

— Нет! — отвечал старик твёрдо и уверенно. — Вы не находили бумажника и вообще вами владеют какие-то безумные фантазии.

— Напрасно ты снова повис у меня на ногах, грубый король, тяжёлый, как свинец! — воскликнул барон, но резкий голос закричал:

— Аллу та кас карисмата, кай аллу генум и котес!

— Тихо, тихо, маленький крикун, — с нежностью сказал старик, и серый попугай вскочил на последнюю перекладину клетки. Тут старик обратился к барону и заговорил с мягкостью:

— Вас зовут Теодор, Высокородный, и кто знает, какие тайные связи могут ещё обнаружиться и превратить вас в настоящего Теодороса Капитанаки. Собственно говоря, недостаёт одной мелочи, чтобы вы смогли немедленно получить руку и сердце моей подопечной принцессы. Я знаю, что у вас есть очень приятные связи в департаменте внешних сношений. Если бы вы могли воспользоваться ими, чтобы убедить великого султана объявить свободным государством греческие острова, то ваше счастье было бы обеспечено. Но что я вижу!

С этими словами старик глубоко опустился в подушки и с головой укрылся одеялом.

Следуя его взгляду, барон посмотрел в зеркало и увидел гречанку, которая ему кивала.

Она стояла в проёме открытой двери прямо напротив зеркала. Он хотел пойти ей навстречу, но запутался в ковре и растянулся во весь рост. Попугай очень смеялся. Наконец гречанка вошла в комнату и остановилась около барона; как искусный танцовщик, он пытался сделать вид, что не просто упал, а бросился на колени:

— Наконец, о моё божество! — так начал он по-итальянски.

Однако гречанка прервала его и сказала негромко:

— Тише, не буди старика, повторяя мне то, что я давно уже знаю. Встань.

Она подала ему руку, белую, как лилия. Он поднялся в блаженном восторге и сел рядом с ней на роскошный диван в глубине комнаты.

— Я знаю всё, — начала гречанка, оставив свою руку в руке барона, — что бы ни говорил мой маг, ты нашёл бумажник, ты потомок княжеского греческого рода и, хотя ты не тот, за кем я устремлялась всей душой, всё равно ты можешь стать господином моей судьбы, если ты этого хочешь!

Барон разразился потоком уверений. Гречанка задумалась, подпирая голову рукой, и, казалось, не слушала речей барона, наконец она спросила тихо, наклонившись к самому уху:

— А хватит смелости?

Барон заверил, что смелости у него не меньше, чем у льва.

— Смог бы ты, — продолжала гречанка, — старому чудовищу там в постели, пока он крепко спит, вот этим ножичком…

Барон, увидавший в руках гречанки известный нам хирургический ножичек из бумажника, в ужасе отшатнулся.

— …этим ножичком, — продолжала гречанка, — перерезать косу посередине — нет, не беспокойся, попугай охраняет его, и мы можем говорить спокойно. Значит, из княжеского рода?

Тут барон рассказал о портрете бабушки, о матери, словом, обо всём, что читателю уже известно из разговора барона с дядюшкой.

Прекрасные глаза гречанки засветились от радости, всё её существо, казалось, загорелось новой жизнью. В этот миг она была так необыкновенно хороша, что барон чувствовал себя словно на небесах. Он сам не знал, как это получилось, что она оказалась в его объятиях, страстные поцелуи пылали на его губах.

— Да, — сказала наконец гречанка, — это ты, это ты, избранный моей судьбой. Поспеши вместе со мной назад на родину, в те святые места, где лучшие сыны народа ждут тебя уже вооружённые, они решились на борьбу, чтобы сбросить наконец презренное и унизительное иго, которое заставляет нас влачить тяжёлое и жалкое существование. Я знаю, у тебя уже есть и платье, и амуниция, и оружие. Ты всё подготовил. Храбрый полководец, ты встанешь во главе войска и наголову разобьёшь пашу, ты дашь островам свободу, и, соединившись со мной священными узами, ты вкусишь счастье, которое принесёт любовь и прекрасная победившая родина. Чего тебе бояться, вступая на этот славный путь? Если дело не пойдёт, ты падёшь смертью героя или окажешься в плену, тогда в худшем случае тебя проткнут копьём или насыплют тебе в уши пороху и подожгут его или найдут ещё какой-нибудь достойный вид смерти. Меня же, так как я молода и хороша собой, отправят в гарем паши, из которого меня потом, если ты действительно не юный князь Теодорос Капитанаки, а болван и бездельник из Тиргартена, как утверждает мой маг, освободит мой настоящий принц.

Во время этой речи в душе барона происходили странные изменения. За пламенным горением последовал смертельный холод, а потом как будто бы даже его охватил леденящий страх.

Но глаза гречанки засверкали, весь её облик приобрёл угрожающе серьёзный вид, она поднялась во всём своём величии и заговорила глухо и торжественно:

— А если ты не Теодорос и не бездельник из Тиргартена? Может быть, ты всего лишь тень, тень того несчастного юноши, из тела которого злая Энпуза высосала кровь в отместку за то, что он больно задел её смычком своей скрипки. Ха! Теперь мне нужно вскрыть твою вену и посмотреть на твою кровь, тогда исчезнет это дьявольское наваждение!

Тут гречанка взметнула ввысь гладкий сверкающий ножичек, но барон мгновенно отскочил и в ужасе бросился к двери. Попугай пронзительно кричал:

— Алла паши о гиадарос ке алла эврискуси!

Шнюспельпольд одним смелым прыжком выскочил из постели с криком: «Стойте, стойте, Высокородный! Принцесса ваша невеста! Ваша невеста!» Но барон стрелой понёсся вниз по лестнице и прочь, прочь из этого дома.

Как утверждала Амалия Симсон, ей удалось узнать, что Шнюспельпольд это не кто иной, как учёный еврей из Смирны, который приехал в Берлин посоветоваться с тайным советником Дицем по поводу одного непонятного места в Коране, однако Дица, к сожалению, уже не застал в живых. Греческая принцесса, по словам Амалии Симсон, дочь еврея, которая сошла с ума, потеряв своего возлюбленного.

Но на самом деле всё это не так. Если благосклонный читатель вспомнит о листке и ещё кое о чём, что здесь произошло, то он убедится в том, что загадка осталась неразрешённой.

Как это ни странно, но барон Теодор фон Сю теперь, говорят, действительно уехал в Грецию. Если вскоре он вернётся, то можно будет узнать подробности о Шнюспельпольде и гречанке, которых автор сего никакими силами не мог обнаружить в Берлине. Когда вышеозначенный узнает дальнейшее о бароне и его таинственных знакомствах, то он не упустит возможности на будущий год рассказать об этом благосклонному читателю, идя тем же путём, как и начал.

Content

Эрнст Теодор Амадей Гофман
Ошибки

Потеря и находка

Листок из бумажника

Путешествие в Грецию

Мечта и действительность

Волшебная сила музыки

Греческий полководец. Загадка