Морган Спортез

Лю

Исторический роман, навеянный теорией марксизма-ленинизма

~~~

Таким образом, все симптомы указывают на то, что мыслительная способность полностью утрачена…

Дж. Свифт «Механика рассудка»

15 сентября, 18.00

У кого-то есть дети, у кого-то СПИД, у меня же в этой жизни нет ничего.

По крайней мере, не было до вчерашнего вечера, когда ЖДД, знаменитый писатель, назначил мне свидание… Я была уверена, что для меня началась новая эра. На небосклоне зажглась до сих пор неизвестная звезда — Я. Меня зовут Люси, подружки называют меня Лю.

Я блондинка. Мне двадцать лет, и я поддерживаю всех, кто считает, что это самый прекрасный возраст в жизни. Отныне я решила день за днем записывать все происходящее со мной, чтобы ни один этап моего стремительного социального взлета не ускользнул из памяти. Позже, став всемирно известной, я смогу таким образом в минуты сладкой ностальгии вернуться по этим следам прошлого, словно по камешкам, которые разбросал Мальчик-с-пальчик.

Томно растянувшись на диване фирмы «Старк», жадно затягиваясь американской сигаретой с позолоченным фильтром и дразня своей миниатюрной ножкой, обутой в мавританское сабо, парочку шиншилл, Гика и Нунка, лежащих рядышком на ковре, я буду грезить о той, какой я была когда-то. Точно так же, как сейчас, сидя на этой чертовой одноместной железной кровати, в этой чертовой тесной комнатушке, в чертовой квартире моей чертовой мамаши (многоэтажка «Мермоз», авеню Жана Жореса, XIX округ, Париж), я мечтаю о том, какой стану. Жизнь, уж поверьте моему опыту, это вечная жестокая игра в гусёк: моя фишка пока всего лишь на первой клетке, но лиха беда начало… Писать — занятие утомительное и, вообще, старомодное. Поэтому я решила доверять свои тайны Диктофону (для друзей просто Дик, фамилия — Панасоник). Таким образом я избегаю орфографических ошибок, не правда ли, Дик? Позже, когда я стану знаменитой и заведу парочку шиншилл (Гика и Нунка), я найму какого-нибудь литературного «негра», чтобы он перенес на бумагу все, что я наговорю на кассеты, отредактировал текст и придал ему литературную форму. Безработных дипломированных литературных «негров» нынче пруд пруди. Сегодня их можно нанять буквально за ложку второсортной икры; а что будет завтра?

Когда я объявила мамаше и отчиму (мать замужем во второй раз), что ЖДД назначил мне свидание на восемь вечера, то эти прозаические и ограниченные существа не захотели в это поверить: ЖДД приглашали на радио и телевидение — с чего бы это ему самому приглашать их дочь (совсем потеряли ко мне уважение!)? Буквально вчера они видели его по ТФ1 в «Кавычках» — программе ППТТ — в компании с действительно избранными людьми: футболистом Эриком Кантоной, каким-то гонщиком «Формулы 1», чье имя они не запомнили, модельером Пако Рабанном и кардиологом Эриком Фастбюрже, недавно опубликовавшем в издательстве «Плон» свою книгу «Сердечные перебои».

Только после того как я обзвонила всех подружек: Бабетт, Бижу, Бронкс, Сюзи («Привет! Ты не поверишь! Сегодня вечером я ужинаю с ЖЖД!» — «С ЖЖД? С тем самым, которого показывали по телеку?»), — только после того как я начала прихорашиваться, мои родители наконец-то поверили, что я говорю правду. И с этого момента воззрились на меня другими глазами — чужими глазами, завороженными, восхищенными, глазами святой Терезы Лизийской, нежданно узревшей в глубине грота Пресвятую Деву Марию (меня) в ореоле божественного света. Я взошла на новый уровень, продвинулась к вершине уж не знаю какой иерархии, какой аристократии, оставив их загнивать в плебейском кругу.

Теперь я принадлежу другому миру.

Отныне я раз и навсегда решила держаться от этих людишек подальше.

Моя мама — популяризатор понятий в компании «Юзинор» (только не спрашивайте у меня, кто такой популяризатор понятий), а мой отчим (видели бы вы этого толстого урода!) трудится в сфере культуры. Он менеджер в книготорговой фирме и продает иллюстрированную энциклопедию «Лярусс» в двадцати томах.

Когда родители наконец убедились, что я действительно собираюсь на свидание с ЖДД, то сделали вид, будто они не довольны — ну чем не цапля из басни Канта, которая требовала: «Плотва, плотва — вот достойная еда для меня!» и, побрезговавши мелкой рыбешкой, так и осталась голодной, — словно тот факт, что ЖДД проявил ко мне интерес, умалял его значимость. ЖДД — это, конечно, не ППТТ. Вот если бы меня пригласил знаменитый актер или, на худой конец, министр, это произвело бы на них гораздо большее впечатление (кстати, и на меня тоже). Однако я вовсе не собиралась капризничать, тем более что до сих пор на мои очаровательные капризы никто не обращал внимания. Никто, кроме ЖДД, не приглашал меня на свидание…

По настоятельному настоянию папы (я имею в виду моего родного папу) еще неделю назад я написала «всем влиятельным лицам» во «всем Париже». Папа с присущей ему прямотой заявил: «Детка, тебе уже как-никак двадцать лет, пора покрутить задом, чтобы о тебе заговорили». Цитирую дословно, чтобы позже, когда я стану всемирно известной и мой литературный «негр» напишет мои «Мемуары», по этим словам можно было бы воссоздать дух времени, почувствовать царившие тогда настроение и свободомыслие. Моего папу зовут Марсель (как марку нижнего белья), а фамилия у нас одинаковая — Лазаро. Папа — парапсихолог, последователь, как он всегда уточняет, Лакана. У него кабинет на улице Гут д'Ор, где он принимает людей, ощущающих психологический дискомфорт. Его работа заключается в том, чтобы предложить им устроиться поудобнее на диване, выслушать жалобы на жизненные проблемы и попытаться решить их с помощью психоанализа, буддизма и астрологии. Несколько раз из-за незаконной врачебной практики у него возникали проблемы с полицией, но ему всегда удавалось выпутаться.

У парапсихологии есть что-то общее с Иностранным легионом: папа занялся ею из-за отчаяния. В те времена, когда он познакомился с моей мамашей, — как-то вечером он соблазнил ее за карпаччио[1] в «Пицца Пино» на Монпарнасе (сейчас этого заведения уже не существует) — он мечтал стать художником. Его кумиром и примером для подражания был Модильяни. Папа мечтал стать таким же знаменитым, но не таким же нищим. Он стал таким же нищим, но не таким же знаменитым. Вскоре он оставил кисти и краски — жестокое «прощай» карьере! Свои мечты он перенес на меня. Я должна была стать новой Соней Делоне, Розмари Трокель, Синди Шерман… Я всегда была разумной, послушной, может быть, даже слишком. Папа хотел, чтобы я рисовала. И я рисую. Рисую в стиле «Мондрианского утра» Малевича. Разноцветные яркие геометрические фигуры: раздробленные на части треугольники, квадраты, окружности. Это сложно. Однако менее сложно, чем фигуративное искусство. Рисунок, изображение анатомии человека и прочее уже отжили свой век — у-ста-ре-ли! — так же, как и живопись. Впрочем, я рисовать не умею, но все-таки рассчитываю поступить на факультет искусств, хотя так и не получила степень бакалавра. Но я уверена, что если потянуть за кое-какие ниточки, то можно сдать вступительные экзамены и без степени. Моей подруге Баб (Бабетте) это удалось.

Итак, папа сказал: «Нужно, чтобы о тебе заговорили». Он подсократил свои расходы, и я смогла напечатать в открыточном формате свой последний шедевр — крупномасштабное творение под названием «Органастм».

Я рисую каламбуры. Это папина идея, основанная, по его объяснению, на теориях Лакана (того самого!) и «тель-кельянцев» (структуралистов, выпускавших в семидесятые годы журнал «Tel Quel»).

«Органастм», которым когда-нибудь будут восхищаться в МСИ — Музее современного искусства в Нью-Йорке, — это сочетание основных цветов: желтого, красного и синего, которыми раскрашена композиция из первичных фигур — кругов, треугольников и квадратов. Это полотно — результат тщательного анализа структуры картины Давида «Похищение сабинянок». Абстрактные круги на моем шедевре обозначают круглые щиты, которыми размахивают римские солдаты; треугольники, наклоненные в разные стороны под большими или меньшими углами, формируют обнаженные руки-ноги основных действующих лиц сцены; квадраты стен и башен римской цитадели вздымаются на заднем плане картины. Тот, кто знает Давида, поймет, о чем я говорю. Остальные невежды могут идти своей дорогой — мои «Мемуары» предназначены не для них. Пусть эти unhappy[2] катятся к черту! Со временем все будут гоняться за моими картинами. И это обязательно осуществится, когда я стану богатой и знаменитой!

Отметьте также, что два синтагматических блока «орган» и «астма», составляющие название моего творения, взаимно связываются в фонетическом плане сочетанием горловых согласных «р» и «г» и дентальных, или зубных, «с» и «м» и весьма напоминают дыхание, формирующееся в горле и доходящее до зубов и губ, как эхо криков сабинянок, насилуемых при похищении, в то время как в семантическом плане та же концепция дыхания выражается в противоречии понятий «орган» (музыкальное проявление дыхания) и «астма» (завершение того же самого дыхания удушающим кашлем). Таким образом, наслаждение и смерть, жизнь и небытие, две фундаментальные грани всего человеческого фатума (как напишет однажды журнал «Арт-пресса», когда мой гений будет признан), отражают конечную мысль моего полотна как в лингвистическом, так и в изобразительном плане.

Видите, какая я умная, хотя мне и отказали в степени бакалавра. Впрочем, эта степень девальвировалась уже настолько, что если бы мне ее и захотели вручить, я бы не унизилась до того, чтобы ее принять. Своей эрудицией я обязана папе, то есть разговорам с ним и его богатой библиотеке (улица Гут д'Ор), которую я проглотила целиком от А (Альтюссер), Б (Барт) и Д (Деррида) до Т (Тцара) и Ю (Юнг), пройдя через 3 (Задкин), К (Кошут), М (преподобный Мун), С (Исидор Севильский) и Э (Умберто Эко).

В десятке картин, которые я уже «расчленила», можно найти «Ангела, несущего благую весть» и «Сцену» (намек на да Винчи). Я также отдала небольшую дань уважения, немного льстивую, президенту нашей республики Миттерану, так много сделавшему для искусства; но я не слишком довольна своим «Блуждающим мифом[3]»: это просто белый квадрат.

Я отправила открытку с репродукцией «Органастма» более полусотне современных художников, а также Ипустэгю, который, как и я, работает в манере каламбура, только в жанре скульптуры. Ему принадлежит, между прочим, величественная бронзовая статуя, воздвигнутая перед Арсенальной библиотекой в память Рэмбо — «человека, оторвавшегося от земли». Эта статуя представляет собой персонаж, чье лицо скрывается за ступнями ног в результате акробатического изгиба тела, и получается, что подошвы, занимающие весь передний план, находятся прямо на лице.

Я также разослала эти открытки актерам, кутюрье, режиссерам, певцам и, так как у меня остались еще две неиспользованные, — писателям ЖДД и его большому другу и соратнику СС.

ЖДД был единственным, кто мне ответил. Он позвонил почти сразу же.

Чтобы лучше показать, как все прошло, — хотя мне претят «жанровые сцены» во всем, что касается пластического искусства и литературы (я отдаю предпочтение чистой странице Малларме и «Белому квадрату» Малевича, то есть описанию тишины и изображению пустоты), — постараюсь точно воспроизвести все события. Итак, я с голым задом растянулась на своей постели (одноместной железной кровати, упомянутой ранее) в мамашиной квартире. В свои двадцать лет я продолжаю жить у мамы (финансы обязывают), как и моя старшая сестра Одиль (двадцать два года, дочь парапсихолога) и моя младшая сестра Пусетт (семь лет, дочь продавца энциклопедий). В квартире четыре комнаты — таким образом можно сказать, что мы живем в тесноте.

Я курила суперлегкие «Мальборо». Нет ничего лучше, чем сигарета после «маленькой встряски» в конце дня (было шесть часов вечера). Я часто отдаюсь «маленьким встряскам», производимым при помощи руки или душа, включенного на полную мощь. Честно говоря, парнями я сыта по горло, и всё из-за мамаши. Это она лишила меня невинности. Морально, я имею в виду. Мне было четырнадцать лет — мы жили тогда на окраине Гарж-ле-Гонеса, — и она без конца изводила меня вопросом: «Ты что, все еще девственница?» (Мамаша радеет за сексуальную свободу.) В конце концов она меня так достала, что как-то вечером я воспользовалась тем, кто оказался под рукой: любовником моей сестры, заведующим складом у Маммута. Потом было полно и других. Тогда мамаша и заявила: «Если ты больше не девственница, то это не повод, чтобы раздуваться от гордости!»

От парней, честно говоря, мне ни жарко ни холодно, поэтому я и предпочитаю «маленькие встряски». Никто не обслужит тебя лучше, чем ты сам.

Итак, я заканчивала курить «Мальборо», когда в дверь моей комнаты постучали.

Тире, диалог.

— Лю, телефон! Это тебя! — раздался голос моей mother[4].

Тире, ответ:

— Ме-е-ня-я! — воскликнула Лю (я).

Я положила на прикроватную тумбочку рядом с круглым аквариумом для Глуглу (Глуглу — моя красная рыбка) книжку «Общество спектакля» Ги Эрнеста Дебора, которую начала просматривать сразу же после встряски. Дебор — ярый гошист, самый что ни на есть отсталый. Вот уже больше двадцати лет он уверяет, что искусство мертво, так же как и литература. Вызов, брошенный Западу в первой половине этого века, должен был, по его словам, изменить жизнь, сделав ее такой же прекрасной, как и искусство, но Запад во второй половине века смог лишь низвести искусство до уровня отсутствия жизни. Глупость! Разве когда-нибудь открывалось столько галерей и публиковалось столько книг, как сегодня? А наш президент республики, портрет которого я расчленила, разве он не был избран для того, чтобы изменить жизнь?

Я загасила «Мальборо» в желтой бакелитовой пепельнице, которая стояла на моей постели, натянула джинсы, надела белые с желтыми полосками кроссовки «Найк» и встала…

Телефон в гостиной-столовой.

Я опускаю описание этой комнаты. Желая избежать Харибды бальзаковского реализма, обязательно попадешь на Сциллу гиперреализма. Поэтому я не буду упоминать огромный телевизор «Сони», возвышающийся на черном лакированном индийском столе возле камина, таиландского позолоченного Будду на комоде и зеленые обои с гранатовыми чашами, доверху наполненные хризантемами, которые словно вырвали из коллажа Роберта Кушнера («Поставь паруса», 1983) и вернули в некотором роде к их начальному предназначению.

— Алло? — вопросительно прошептала я в трубку.

— Это ЖДД! — услышала я.

Мое сердце перестало биться (именно так). Теперь я понимаю волнение Девы Марии в фильме Жан-Люка Годара, когда ей явился Филипп Лакост в роли архангела Гавриила («Приветствую вас, Мария», 1985). В какое-то мгновение я подумала, что это шутка, и, покраснев, сразу же побледнела. Голос ЖДД — голос, который по радио и телевидению обращался ко всем, то есть ни к кому, — теперь говорил со мной, только со мной, со мной одной, ничтожеством, бесконечно Малым атомом (монадой!), со мной, затерявшейся в огромной массе слушателей и зрителей, откуда одним звонком (одним телефонным звонком!) я была вытащена, как рыба из воды удочкой рыбака, — и какого рыбака!

Я утонула в потоке его слов: он получил мой «Органастм»! Это действительно здорово, мой «Органастм»! Он до сегодняшнего дня не видел подобного «Органастма»! Много ли я таких нарисовала? Как давно я начала рисовать? (Два года назад.) Сколько мне лет? (20.) Какая я?

(Что он под этим подразумевал?) Брюнетка? Блондинка? (Блондинка.) Высокая? Низкая? (Средняя.) Толстая? Стройная? (Стройная.) Кожа? (Кожа?) Светлая? (Я не черная!.. тут он начал меня немного нервировать.) Ну хорошо, вы уродина или красавица?

И в заключение:

— Ладно, сегодня вечером приходите в «Клозери», а там посмотрим…

— В «Козери[5]»?

— Де Лила.

— В «Козери де Лила»?

Я позвонила папе в его кабинет на улице Гут д'Ор, чтобы сообщить столь потрясную новость, кроме того, я позвонила Бабетт, Бронкс, Сюзи и Бижу. Я надела свои самые красивые джинсы, немного растянутый свитер из шотландской коричневой шерсти, потертое черное пальто и зеленую бейсболку с надписью «No Way». Потом я долго колебалась, не зная, какие выбрать кроссовки: белые «Найк» с черными шнурками, белые «Найк» с красными шнурками или же черные «Найк» с фиолетовыми шнурками, — и наконец остановилась на желтых «Найк» с голубыми шнурками.

Мамаша, ужасно распереживавшись и даже бросив возиться с телячьим рулетом, который готовила к ужину, стала настаивать, чтобы я оделась во что-нибудь другое. Она говорила, что если я пойду к ЖДД в этих лохмотьях, то он примет меня за бомжиху. Может, мне лучше надеть одно из ее платьиц, например, в желтые цветочки? Она дошла до того, что предложила мне свои штанишки из красного шелка и подвязки! Видите ли, когда-то она вращалась на Монпарнасе в среде артистов и точно знала, как следует одеваться. Мамаша даже призвала на помощь отчима. Тот тоже сказал, чтобы я надела штанишки и подвязки! Они походили на двух сутенерш, дающих наставления начинающей проститутке; на офицеров, готовящих молодого солдатика к бою; на тренеров, суетящихся вокруг юного чемпиона в легчайшем весе (а может, в наилегчайшем?) перед соревнованием.

Мое «свидание» с ЖДД!

Позже, когда я стану богатой и знаменитой и развалюсь на ковре из теплой шерсти перед потрескивающим камином в компании Гика и Нунка в своем собственном замке в Солони, то с огромной горечью (но и, конечно, не без иронии), вспомню, какую картину тогда представляли эти два жалких персонажа — отчим и мама, — стоя бок о бок в дверном проеме кухни, откуда исходил аромат телячьего рулета, и как она всё потрясала, словно начальник вокзала, своими штанишками из красного шелка, которые я наотрез отказывалась надевать. Он — с усами и вечно красной рожей, она — блондинка с завитыми волосами, в очках в металлической оправе. Такими они навсегда останутся в памяти Той, какой я стану, запечатлеются на века, как под слоем лака на античном полотне великого мастера. Так называемая социальная и эстетическая пропасть, возникшая между нами, позволит мне в будущем из-за их уродства не относиться к ним как к хрупким художественным предметам, лишенным человеческого зловония. И пропасть эта начала увеличиваться с того момента, когда, хлопнув дверью нашей четырехкомнатной квартиры, Та, какой я была, оставила их, словно ненужный багаж, сбежала по лестнице и понеслась как на крыльях в «Козери де Лила» — моему первому этапу, моей первой клеточке в игре в гусёк — навстречу моему неудержимому социальному взлету Мое сердце бешено колотилось, ноги дрожали. И мои «Найк» никогда еще не бегали так быстро.

Признаюсь в одной непристойной вещи своему диктофону (запиши это, Дик, и не смей ничего подвергать цензуре!). Когда я спустилась с шестого этажа (где мы жили) на третий, то услышала крик наверху. Подняв голову, я заметила в пролете надутые губы и стальные очки моей родительницы.

— Лю! — прокричала она мне. — Последний совет.

— Что еще?

— ЖДД, он же старик! Лет пятьдесят пять, не меньше. Если он больше не может… Понимаешь, о чем я говорю?.. Так вот, полижи его. Старики это обожают.

Таким было последнее напутствие, которое дегенеративная мамаша дала своей дочери в тот момент, когда та отправилась навстречу своей карьере. Я готовилась превратиться в ту, какой стала теперь, я была готова к перерождению.

~~~

Если бы товар мог говорить…

Карл Маркс «Капитал», гл. 1

«Козери де Лила», как объяснил ЖДД, находится прямо на пересечении бульваров Сен-Мишель и Монпарнас. Ошибиться невозможно.

Как указывается в плане метро, чтобы добраться туда с авеню Жана Жореса, нужно сесть в поезд на станции «Жорес», пересесть на Северном вокзале на линию «Со» и ехать до «Порт-Руаяля» в направлении «Реми-ле-Шеврёз». В наше время ездить общественным транспортом безумно дорого: на каждой станции полно нищих, которые безо всякого зазрения совести пытаются выманить у вас подаяние. Такси обходится дешевле. Но в идеале лучше иметь лимузин с шофером. Во Франции и до этого были бедные. Однако теперь появились «новые бедные», и их с каждым днем становится все больше и больше. Когда их станет столько же, сколько «новых богатых», это действительно будет ужасно!

По телефону ЖДД посоветовал мне ориентироваться при выходе из метро на статую маршала Нея, поскольку «Козери» находится совсем рядом. В сгущающемся сумраке я обнаружила забавного бронзового человечка в треуголке, устремившего ввысь свою шпагу. Ресторан располагался напротив: на белой полотняной вывеске зелеными буквами было написано «КЛОЗЕРИ ДЕ ЛИЛА». Если магнитофон не дает нам возможности делать орфографические ошибки, то по телефону их можно сделать сколько угодно. Я толкнула дверь «Клозери». Это была вращающаяся дверь. Таких в своей жизни я еще не видала. И тут меня как завертело, закружило, — и пулей выбросило в… какой-то дурацкий довоенный фильм с Богартом, Лоран Бакол и Ингрид Бергман. Справа — пианино из «Касабланки», в глубине, опять же с правой стороны, бар из «Порта тревоги», а слева — пивной ресторан, как в «Шанхайском связном», — и все это погружено в полумрак, рассеиваемый маленькими лампами с красными абажурами, множащимися благодаря беспрерывной игре света в настенных зеркалах. Посетители тоже были под стать — и сидящие за столиками, и стоящие у барной стойки в густой завесе табачного дыма. Казалось, все они только что вышли с картины Ричарда Гесснера («Париж ночью», 1927). Я сразу заметила ЖДД в глубине зала; он сидел на банкетке в окружении десятка друзей — мужчин и женщин. Не узнать его было невозможно: он выглядел более настоящим, чем по телеку.

ЖДД был красив. Красив так же, как монохромное полотно Ива Кляйна[6]. Это ничего не говорит и говорит всё. Первый раз, когда я увидела синий квадрат Кляйна в Музее современного искусства в Бобуре, я просто впала в гипнотическое состояние. Полуошарашенная, с ватными ногами, я почти полчаса неподвижно стояла перед ним, находясь между сном и явью, реальностью и небытием, чувствуя, как меня увлекает, зачаровывает, поглощает и проглатывает эта бездонная синева океанской пучины. Похожий эффект произвел на меня ЖДД. Бесполезно описывать его седые длинные волосы, артистически заброшенные назад, его пробивающуюся лысину, маленькие красные пятнышки в верхней части лба — следствие то ли возраста, то ли какой-то болезни кожи типа экземы, — незаметные на маленьком экране. Кляйн говорил: «Почувствовать душу без объяснений, без слов и изобразить это ощущение — вот, я думаю, одна из причин, которые подвигли меня заняться монохромией».

Именно душу ЖДД я полюбила. Какое значение имело его тело!

Лавируя между столиками, я пошла вперед к Священному столу, где председательствовал ЖДД, как Христос на тайной вечере, окруженный своими апостолами. Кстати, вокруг его шеи было что-то вроде белой епитрахили — возможно, шарф? Я волновалась, как первопричастница, приближающаяся к алтарю, как овечка, которую ведут на заклание. Белая овечка, так как мертвенная бледность моего лица отражалась справа и слева во всех настенных зеркалах, где мелькало мое призрачное изображение. Я неслышно подошла к столику и встала прямо перед ЖДД, который, не обращая на меня никакого внимания, продолжал разговаривать со своими двумя соседями — бизнесменами, как я узнаю позже, торговцами готовой одеждой. Я положила руки на спинку стула мужчины, сидящего напротив него, и стала ждать, когда ЖДД поднимет на меня глаза — его компаньоны меня уже заметили, а он все продолжал беседовать с торговцами готовой одеждой. Писатель СС — я узнала его, так как он тоже выступал по телеку, — спросил, кто я такая. Из сумки на длинном ремне, вечно висящей на моем плече, как у сенегальского стрелка автомат, я вытащила почтовую открытку.

— Ах да, вижу-вижу, — пробормотал он. — «Органастм».

При этих словах ЖДД поднял глаза и воззрился на меня…

— «Органастм»?! — наконец воскликнул он.

Затем из кармана пиджака вынул пару очков, одна из дужек которых была сломана и приклеена скотчем, а стекла были настолько грязными, что казались запотевшими. Он нацепил их на нос и принялся меня рассматривать.

— «Органастм»! А вы, оказывается, не такая уж и дурнушка!

И он опять углубился в разговор с торговцами. Какая-то добрая душа предложила мне сесть. Поскольку оставался лишь один пустой стул — в углу, то я на него и села, молчаливая, тихая, положив руки на край стола, как загадочный сфинкс. Я ожидала. Тут еще были, как я поняла позже, бизнесмены, банкир, два торговца картинами, несколько писателей и журналистов. Все они громко болтали, махая руками над стаканами с водкой и бокалами с шампанским. С виду они все казались достаточно пьяными. Официант в белом двубортном пиджаке наклонился ко мне. Не зная, что выбрать, я согласилась на коктейль «Голубая лагуна». Идея была что надо, так как, чтобы придать себе уверенности, я могла старательно мешать в своем стакане тонкой желтой трубочкой в форме клюшки, как ложечкой. И потом я могла слушать: торговцы готовой одеждой говорили об одежде, торговцы картинами — о картинах, журналисты и писатели о «статейках», писатели — о статейках, которые журналисты писали о них, журналисты — о статейках, которые писали о писателях.

Я ни для кого не существовала.

Эти торговцы ордена Тамплиеров полностью подтверждали теорию Маркса, согласно которой на поздней стадии развития общества с рыночной экономикой потребительная стоимость превращалась в предлог — поручительство, уловку! — для меновой стоимости; отношения между людьми превращались в театральную иллюзорную пародию отношений, которые завязываются на «черной бирже».

Эти столь умные и обличительные рассуждения Маркса неожиданно поразили меня, хотя внешне я продолжала беспечно сосать засахаренный кончик трубочки в форме клюшки для гольфа. Не прибегая к ораторским уловкам, я решила поделиться своими мыслями с этим конклавом безвольных торговцев интеллектом, демонстрировавших по отношению ко мне столь оскорбительное безразличие.

Я откашлялась и, угрожая им своей коктейльной трубочкой, бросила:

— Послушайте, вы, свадебные генералы! На этой поздней стадии развития капиталистического общества рыночный фетишизм повсюду утвердил свое господство! И вы тому подтверждение!

Наступило гробовое молчание.

Все уставились на меня, потеряв дар речи. ЖДД, повернувшись, рассматривал меня через свои мутные грязные очки, еле державшиеся у него на носу. Что это за угнетенная затесалась за их стол? Красная революционерка с допотопными идеалами? Месье торговцы готовой одеждой, ни слова не говоря, встали и… удалились.

Остальные последовали за ними.

Моя тирада обратила в бегство последних несокрушимых людишек в этом жалком трусливом собрании, последних солдатов этой наполеоновской гвардии, и вскоре напротив меня остались сидеть лишь ЖДД и СС, в результате чего я вспомнила изречение Мюзиля о том, что Современный Человек — это Человек без качеств, все больше и больше ограничивающийся выполнением одной или нескольких разрозненных социальных функций и утрачивающий навсегда свою целостность.

Затем мы пошли ужинать — с одной стороны СС под ручку с Лю, с другой — ЖДД — в маленький шикарный ресторанчик «У Наташи», расположенный поблизости на улице Кампань-Премьер. Представляете, как Та, какой я была, ликовала от радости! В первый же вечер моего неудержимого социального взлета я уже шла холодной ночью по бульвару Монпарнас с двумя известными писателями, руки которых с левого и правого бортов подбирались к моим бедрам. Это было так, словно они вышли из телеэкрана, где я до сих пор их созерцала, чтобы прийти на встречу со мной, или, наоборот, я прошла через стеклянную поверхность, чтобы присоединиться к ним.

«У Наташи» я села рядом с ЖДД, напротив СС, за столик в удаленном уголке зала, освещенном так слабо, что их руки продолжили исследование анатомии Лю, а их рты приступили ко второй части допроса, который несколько часов назад начал ЖДД: есть ли у меня любовник? (Нет.); люблю ли я заниматься любовью? (Нет.); как давно я не занималась любовью? (Два года! Предпочитаю ограничиваться встрясками!)

— Вот уж точно, что вы дурнушка! Но все-таки вы не такая дурнушка, — бросил ЖДД презрительным тоном.

— Но как ты можешь об этом судить? — возразила я, впервые перейдя с ним на «ты». — Твои очки совершенно грязные.

ЖДД снял очки с мутными стеклами и приклеенной скотчем дужкой и, посмотрев на них, признал: «Да, они не слишком чистые». Затем он высунул большой желтоватый язык, еще вымазанный соусом от оссобуко (так называлась рулька в томатном соусе, которую мы только что ели), и облизал им каждое стекло, покрыв их блестящим слоем жира, после чего они стали еще грязнее. Снова нацепив их на нос, он уставился на меня слепым взглядом.

— На второй взгляд вы очень хорошенькая.

— Очень, очень хорошенькая, — поддакнул СС с широкой улыбкой, отчего его губы вытянулись до самых ушей, — однако товар все-таки лучше проверить. Видимость часто бывает обманчивой.

Он протянул правую руку над столом, засунул ее в вырез моего старого свитера из шотландской шерсти, расстегнул несколько пуговиц на моей белой блузке, проделал себе дорогу в моем бюстгальтере и вытащил, как косточку из миндального ореха, мою правую грудь, которую выставил на обозрение или, я бы сказала, «на рынок» сине-зеленым глазам ЖДД. Затем, словно этого было мало, решительно стянул с меня свитер, блузку и бюстгальтер, чтобы осмотреть мою грудь. А заодно и живот. Этот ретроград-распутник вынес свой вердикт: я была такая же белая, красивая и упитанная, как ню на полотнах Бугро! [7]. Он даже сослался на дурочку Венеру[8] этого самого Бугро, выносящую из раковины морского гребешка свое длинное пухлое тело. В общем, он принимал меня за идиотку!

Большего ретрограда, большего бездаря, чем этот СС, я не встречала! Даже не читая его романов, можно было с уверенностью сказать, что он писал так же, как рисовал Бугро: глупо придерживаясь хронологии и так же тщательно соблюдая синтаксис, как другой соблюдал анатомию и перспективу. Предэйнштейновский или антиджойсовский мир! Разве он мог сравнить меня (хотя даже сама идея сравнения кажется мне стилистически некорректной) с «Писсуаром» Дюшана[9] (Фонтан, 1918), или с «Тремя писсуарами» Робера Гобера, или с натяжкой, с большой натяжкой, с «Авиньонскими девицами» Пикассо (с той, что крайняя справа, с большими грудями)?! Этот СС вышел из девятнадцатого века и воспринимал всё, как человек девятнадцатого века. Доказательство: он считал меня женщиной, смотрел как на женщину — смотрел похотливыми глазами, — словно женщина, мужчина или просто человеческое существо еще существовали; он не догадывался, что я всего лишь изображение, — неосязаемое, эфемерное, подвижное, привидение, голограмма. Все очень просто: ЭТА СВИНЬЯ МЕНЯ ХОТЕЛА! Я была даже уверена, что он возбудился (уф!). Его рожа, разгоряченная от вина, побагровела, глаза заблестели, он напоминал толстощекого персонажа Фрагонара, Буше, или — еще хуже! — Франса Халса — разгоряченного горячего фламандца! Чем больше я понимала, как он на меня смотрит, тем больше уносилась в прошлое: восемнадцатый век, семнадцатый и, наконец, доисторические времена с изображениями животных на стенах гротов… От него за версту несло зверем, от него за версту несло мужиком! Жесткие волоски высовывались из ворота его черного пуловера, его подбородок с ямочкой (как у Кёрка Дугласа, которого я обожаю в «Сделке») все больше и больше притягивал мой взгляд, и я не могла отделаться от неприличной мысли, что он напоминает мне задницу! Он был всего лишь существом из плоти и крови, а значит, обреченным на разложение, гниение, исчезновение — короче говоря, он подчинялся устаревшим законам Природы! Конечно, ЖДД меня тоже поглаживал, но делал это лишь для того, чтобы делать, как делал другой, то есть делая вид, что находишься с женщиной, которая делает вид, что она женщина. Впрочем, я делала вид, что ломаюсь, отталкивая руку, заблудившуюся на моем бедре, или ногу, наступившую на мою ногу. Я разыгрывала из себя жеманницу, подражая героиням Мариво, Кребийона… Но ни я, ни ЖДД не были настолько вульгарны, чтобы походить на те персонажи, роли которых мы играли, заполнять пустую раковину какими-то человеческими и плотскими чувствами! Если СС играл, то он верил в свою игру: он смотрел на меня ушами (грязными!), ноздрями (похоже, у него был ринит); он хотел открыть мне рот, чтобы проверить мои зубы (я отказалась по причине, о которой здесь умолчу). Товар показался ему очень хорошим, заключил он на манер перекупщика лошадей, но нужно исследовать «все остальное».

И вот тогда ЖДД заявил, что устал и хочет домой, чтобы лечь спать.

Мой монохром поблек: синий футуриста Кляйна перешел в зеленый пассеиста Веронезе.

Мы впрыгнули в одно такси. Я очутилась между ними на заднем сиденье. «Отвезите меня ко мне», — сказал монохром. И тут я почувствовала цепкие лапы на своих бедрах. И омерзительно человеческие губы: СС целовал меня. Мы целовались, а шофер такси — иммигрант — следил за нами в зеркало заднего вида. И весь Париж — Париж by night[10] — отражался или казалось, что отражается в лобовом стекле, наподобие диапозитивов, предназначенных для туристов и продающихся на Монмартрском холме или на паперти возле Нотр-Дам. Две башни Нотр-Дам то возникали, то исчезали из нашего поля зрения. Затем мы оставили позади себя сверкающую в темноте Сену, скользившую, извиваясь, к острову Сен-Луи, площадь Шатле, башню Сен-Жак. Париж ирреальный, призрачный скользил в ветровом стекле, как диапозитивы в проекторе, как ломтики ветчины в машинке для нарезания, пока наше призрачное такси скользило по Парижу. Один лишь Джеф Кун или несколько престарелых провинциальных фотографов могли бы запечатлеть величие и эстетическую насыщенность этого открыточного Парижа, кружащего голову своей калейдоскопической игрой в стеклах нашей призрачной машины, совершающей ночной дозор.

Однако ЖДД, бесчувственный к моим художественным размышлениям, — их не могла прервать даже усердная работа ртов, к которой меня принуждал СС (я пока все же не утопленница!), — сгорая от нетерпения, стал, как обманутый ребенок, требовать и свою долю: он тоже хотел меня поцеловать. Конечно, он этого не слишком хотел (я между делом смогла проверить, что у него хватило ума не возбудиться), а просто по глупости попался в ловушку той схемы повествования, которая берет начало от старого водевиля и требует, чтобы подобные вечера заканчивались постелью. А я-то ведь ожидала, что он разорвет наши цепи и бросится вглубь неизведанного, — неважно, ада ли, рая, — чтобы открыть для себя нечто новое! Его губы были еще более вялыми (он был старше СС) и пахли оссобюко.

Мы приехали на площадь Виктуар, где жил ЖДД.

И что вы думаете? Какая проза! Он предложил подняться к нему «пропустить по последней». Ждала ли я, что мой Ив Кляйн подарит мне свадебное путешествие в Канны или сто двадцать дней в постели? Конечно, Та, какой я стану позже, — когда у меня появятся две шиншиллы Гик и Нунк и небольшой замок в Солони, — вспомнит эту сцену номер один, ознаменовавшую мой жизненный дебют, а также множество деталей, которые Та, какая я есть, — то есть дурочка Лю, — предпочитает опустить, так как ей за них стыдно. Однако на самом деле Лю была переполнена гордостью — первые марши на ее первом этапе неудержимого социального восхождения были маршами величественной лестницы в доме семнадцатого века, воздвигнутого во времена Людовика XIV. В этом квартале она до сих пор и не мечтала очутиться. Ее переход из Гарж-ле-Гонесса (XIX округ, Париж) intra muros[11] был апогеем ее восхождения, хотя она все еще продолжала считать себя бедной жительницей предместья. Перейти из XIX округа в I было умопомрачительным «прыжком вперед». Переспать с ЖДД и СС — соглашательским шагом.

Но, в конце концов, я была парижанкой.

То, что я сделала этим вечером, не сделало бы ни одно животное.

~~~

Фигуративное искусство… копирующее невидимый мир, превратилось в абсурдность… и анахронизм…

Н. Тарабукин «Последняя картина»

16 сентября

Весь XIX округ узнал, что я переспала с ЖДД. Действительно, я не смогла удержаться, чтобы не рассказать об этом мамаше, когда вчера утром вернулась домой на авеню Жана Жореса (я все-таки опустила присутствие третьего жулика СС на этой маленькой вечеринке. Мамаша ратует за сексуальную свободу без границ, но сексуальная свобода имеет границы.). Как и следовало ожидать, мамаша поспешила оповестить о случившемся весь квартал: почтальоншу, булочницу, мясника, продавщицу в табачном киоске. «Моя дочь спит с ЖДД!» Я так и вижу, как эта несчастная, гордо выпятив грудь и задорно поправляя свои завитушки, выпаливает все это! Нужно сказать, что я тоже не стала делать из этого тайны. Вначале я позвонила папе в его кабинет на улице Гут д'Ор. И он принес мне свои поздравления. Баб (Бабетт), Бижу, Бронкс и Сюзетт от такой новости чуть не попадали! «Не заливай! Я не верю! (Лепетали они в трубку.) И как это было? Здорово?»

На этот счет я предпочла не распространяться.

В общем, это вызвало пересуды.

Да такие, что я не могла больше появляться в супермаркете на улице Обервилье, где все продавщицы и кассирши бесцеремонно меня разглядывали и отпускали двусмысленные шуточки.

Был только один выход — бегство.

Сегодня вечером я уезжаю в Марокко.

В отпуск с ЖДД.

Подальше от этих плебеев. И от моей жалкой семьи.

Отныне мне следует держаться от них на почтительном расстоянии.

Мы не берем с собой СС. Мы не находим общего языка с ним в постели. Он вульгарен. Ведет себя как в девятнадцатом веке, без конца занимаясь любовью, что огорчает ЖДД, который только сидит на краю кровати и смотрит. Нужно ли говорить, как мне это осточертело!.. Мы с ЖДД ведем себя словно паиньки. Как две картинки. А две картинки, даже непристойные, не могут проникнуть друг в друга. Для этого им понадобилось бы третье измерение.

Статуя, в крайнем случае.

20 сентября

Марокко — это Восток.

Здесь огромное количество рабочих-иммигрантов. Особенно магребинцев, которых называют аборигенами. Мы остановились в «Мамунии», в Марракеше, единственном достойном месте для таких важных персон, как я.

При входе в отель какой-то абориген, переодетый в араба (на нем были шелковые шаровары и красная феска, вышитая золотом), попытался украсть мой чемодан как раз в тот момент, когда я выходила из такси. Однако я так крепко ухватилась за ручку, что он ее чуть не оторвал. Зато ЖДД отдал ему чемодан, даже не сопротивляясь. Воришка после выполнения обычных формальностей в рецепции провел нас в наш номер (огромные апартаменты, выходящие в большой сад, усаженный пальмами), где поставил чемодан ЖДД и где я поставила свой. Чтобы поблагодарить его за эту мелкую кражу, ЖДД дал ему двадцать дирхем, что равно приблизительно двадцати франкам.

В «Мамунии» я узнала, что такое борьба за места.

Конечно, это понятие не было мне неизвестным. Я прочитала «Манифест коммунистической партии» Пруста, но одно дело теория, другое — практика. В семидесятых годах некоторые студенты, выходцы из обеспеченных семей, устроились на завод, чтобы изучить все на собственном опыте; я же устроилась в «Мамунии» возле бассейна. Как и рабочим на заводах «Рено», каждое утро мне нужно было встать на заре, чтобы найти место поближе к воде и завладеть матрасом. Мест действительно не хватало из-за переизбытка супруг толпившихся там каждый день месье торговцев одеждой, месье из шоу-бизнеса и прочих месье из бумажной промышленности, журналистики, литературы или из политических кругов. Некоторые из этих дам, пользуясь высоким положением своих супругов в правительстве (там была даже жена заместителя госсекретаря), заставляли то одну, то другую особу, обычно молодую и красивую, уступать им место. «А иначе я нашлю на вас или вашего мужа налоговую инспекцию!» Фауна, населяющая «Мамунию» возле бассейна, состояла в основном из таких важных персон, как я, француженок, нескольких американок и европеек, а все или почти все многочисленные рабочие-иммигранты находились за пределами отеля. За исключением инструктора по плаванию (араба) и официантов (марокканцев или аборигенов). Если верить большинству интеллектуалов, как ППТТ или ИВГ, выступающих по телевизору, отныне борьба за места — понятие устаревшее. Мой опыт, ясное дело, развенчивает их утверждения. Но я уточняю, что иммигранты не участвуют в этой социальной борьбе: ни инструктор по плаванию, ни официанты в течение всего времени, пока длилось мое исследование, не сделали ни малейшего жеста, чтобы захватить матрас.

22 сентября

Все должны были бы пожить в «Мамунии». Я лично здесь уже три дня и чувствую себя все лучше и лучше в роли привилегированной. Хотя принадлежность к высшему сословию в этом отеле практически ничего не дает, здесь никогда не требуют денег. Вы заказываете бутылку шампанского или икру (местное блюдо), говорите официанту-аборигену номер своей комнаты — и точка! Всё бесплатно. Настоящий социализм! Пока с архаичными капиталистическими производственными отношениями не будет покончено, — силой, если понадобится, чтобы могли свободно развиваться производительные силы, науки и технологии, — никогда в этой юдоли слез, где «Мамуния» всего лишь изолированный от мира оазис, не сможет восторжествовать Общество Изобилия, то есть мир, где всё, что сегодня имеет заоблачную цену, не будет иметь цены. Местные власти, к каким бы политикам себя ни причисляли, зорко следят за тем, чтобы этот момент спасительного крушения никогда не наступил!

Пока ЖДД болтает с месье торговцами готовой одеждой или политиками, я мирно провожу дни возле бассейна или в великолепном саду: я поставила здесь свой мольберт (меня обеспечили не только им, но и холстом, и красками) и расчленяю пальмы, кусты алоэ и олеандры.

Я даже расчленила лунный свет.

Позавчера вечером во время ужина, на котором я снова встретила двух месье торговцев готовой одеждой из «Клозери де Лила» в компании с госсекретарем, отвечающим за Качество жизни, советником президента, банкиром и еще каким-то месье, оказавшимся мэром не знаю какого французского города (их всех сопровождали местные красотки, говорившие только по-аборигенски), — меня засыпали вопросами по поводу моего искусства и моих методов: все выразили желание, чтобы я, как только вернусь во Францию, расчленила их портреты. Месье, который был мэром не-знаю-какого-города, больше всех увивался вокруг меня. Казалось, он действительно заинтересовался моим искусством. Он оставил мне свою визитку и — крайне осторожно, за спиной ЖДД — спросил мой номер телефона в Париже. Если бы он только знал, что я прозябаю на авеню Жана Жореса!

В остальном разговор был довольно нудный, двусмысленный, полный скрытых намеков. Можно было подумать, что они говорят по-аборигенски или на какой-то смеси наречий, настолько все было невразумительно! Однако я достаточно хитрая бестия и быстро просекла, что один из месье торговцев готовой одеждой (кажется, мое искусство его тоже очень заинтересовало) жаловался, что его предприятие сделало много пожертвований политической партии мэра не-знаю-какого-города и теперь он надеялся, что этот мэр в свою очередь добьется от министра промышленности, чтобы крупная национализированная компания, как, например, «Эльф» (эльфы — это духи-карлики в германских легендах), выкупила бы за хорошую цену его дышащее на ладан предприятие.

«Do ut des!» — писал Талион, великий экономист древнего Рима. «Услуга за услугу».

Если я так хорошо и в подробностях передаю все разговоры, то лишь благодаря Дику (диктофону), который поместила, чтобы ничего не забыть, под обеденный стол. Дик все записал… И я припрятала эти пленки. В надежное укрытие.

На этом ужине я открыла новое местное блюдо — свинину с луком-шалотом под бордоским соусом, которую подавали с «Шато-маркиз-де-терм» урожая 1978 года.

Оно очень сильно отличается от наших национальных блюд, таких как бигмак или цыпленок по-кентуккийски.

Последовавшая ночь была несколько оживленной. Я провела ее в компании с ЖДД и каким-то месье, который любой ценой хотел затащить в нашу комнату инструктора по плаванию — настолько тот был ему симпатичен. В конце концов мы прекрасно поладили с этим месье. В отличие от СС он ведет себя скромно и не злоупотребляет ситуацией. Он задержался на час. Я делаю «это», так как это, кажется, нравится ЖДД, а всё, что нравится ЖДД, нравится мне; а потом этот тип тихо исчез. В сущности, он очень любезен…

И почти такой же приятный, как маленькая встряска.

26 сентября

Сегодня утром я проснулась совершенно разбитая, с головной болью, в тоске — в такой жуткой, что она напомнила мне тоску в «Превращении» Кафки. Я лежала посреди кровати на спине, как эта чешская тоска немецкого происхождения, совершенно голая, поскольку климат в «Мамунии» действительно райский. Даже когда повсюду в мире, от Южной Африки до Гренландии, царит зима, здесь температура не опускается ниже тридцати градусов.

Я рассматривала свои хорошенькие маленькие ступни, длинные стройные ножки. Они ничуть не походили на волосатые лапы тоски. Я рассматривала свои крошечные золотистые волоски, чуть пробивающиеся из-под кожи (позавчера я их сбрила), белый плоский живот, маленькие, словно выточенные груди с розовыми, такими волнующими сосками, длинные изящные ладони, белоснежные плечи, осиную талию, шелковистую кожу, пальцы цвета слоновой кости, коралловый клитор и задавалась животрепещущим философским вопросом: а не обладал ли герой новеллы Кафки, a priori живое существо, перед нами преимуществом? Ведь он знал, что превратился в жука, тогда как все мы, остальные современные подвиды людей, не осознаем, что по существу являемся жуками.

Именно это показывает современная литература — симптомы наших недомоганий, — рождая лишь потерянных персонажей, блуждающих в дрейфующем мире и не оказывающих на него никакого влияния из-за отсутствия у них сознания! Мир без мыслящих людей, погрязший в бесчисленных метаморфозах жука Беккета! Субъекты без власти во власти всех Властей: патетические марионетки, блуждающие с грустными лицами. Покорно смирившиеся рабы! Так может, моя историческая роль — новой Жанны д'Арк этого постмодернистского общества — заключается в том, чтобы оседлать свою клячу и атаковать эти машины для запудривания мозгов униженным и угнетенным? Но если такова моя роль, не окажусь ли я в опасности? Не буду ли я единственной, кто осознаёт последствия распространения всеобщего безумия, причем политически заказного?

… «Один в поле не воин», — говорил Жорж Кангилем.

Пролетарии всех стран, выйдем на поле брани!

Старая задница ЖДД храпел у меня под боком. Посещали ли когда-нибудь подобные мысли этого лоха, да и вообще, есть ли в его голове хоть что-то, похожее на мысли? Нет, он всего лишь двухмерное изображение, невыразительное и поверхностное. Удастся ли мне, как Алисе, выбраться из этого зазеркалья?

Ладно… думать о подобных вещах, да еще с утра — это почище крепкого кофе. Я позвонила дежурному аборигену, чтобы он принес кофе и все причитающееся к завтраку.

Имеем право и на другие местные блюда: горячие и хрустящие круассаны с черничным вареньем и яблочный сок вместо наших шестиугольных кукурузных хлопьев.

~~~

Теряться и проявлять себя…

Ф. Гегель «Феноменология духа» (Предисловие)

6 ноября

Вот уже три дня, как я в Париже. «Мамуния» — райский уголок, но Париж еще лучше. Здесь чертовски здорово! Парижанам следовало бы научиться узнавать Париж! Позавчера вечером мы обедали в «Ритце», вчера вечером у «Ледуайена», на Елисейских полях. Это марокканские рестораны. Там подают такие же местные блюда, как и в «Мамунии», включая икру!

Сногсшибательно, как я развлекаюсь в Париже! Не понимаю, почему раньше я умирала здесь со скуки. Мы посетили все ночные кабаки и закончили вечер в четыре утра у «Кастеля». Там было полно рабочих-иммигрантов: шейхов и эмиров!.. А также несколько аборигенок: пять симпатичных голубоглазых блондинок, которые говорили на французском (во Франции, я заметила, аборигены всегда говорят на нашем языке, я начала понимать это еще в Марокко…), кроме одной, объяснявшейся, кажется, на голландском, или нидерландском. Что касается коренных жителей, то мы снова столкнулись с двумя месье торговцами готовой одеждой, которых я уже встречала в «Мамунии» и в «Клозери де Лила». Я узнала, что одного зовут СДФ, а другого — РМИ. Когда мы вошли в кабак, они сидели вокруг вдовы Клико и были поглощены разговором с двумя очаровательными местными натуралками и мэром не-знаю-какого-города. У всех у них был похоронный вид: наверняка из-за вдовы месье Клико, совсем недавно потерявшей мужа. Наше появление их развеселило. Хочу отметить, что ЖДД еще тот заводила! И потом, как мне кажется, дела между РМИ, одним из месье торговцев готовой одеждой, и мэром не-знаю-какого-города стали налаживаться. И действительно, мэр сразу признался, что министр промышленности не против покупки государством (то есть компанией «Эльф») за «очень, очень хорошую цену» терпящего бедствие предприятия. Я незаметно нажала на кнопку моего Дика, постоянно лежащего в моей сумочке, чтобы он записал эти откровения. РМИ, казалось, немного успокоился. Он снова решил угостить всех по кругу вдовой Клико.

Париж, я тебя обожаю!

Париж, я тебя обожаю!

У «Кастеля», как и в «Мамунии», полный социализм! Никто ни за что не платит. Мэр не-знаю-какого-города, завсегдатай этого заведения, сказал официанту: «Пришлите счет казначею мэрии, as usual[12]!»

Затем мы заказали несколько такси (я очутилась в одной машине с двумя местными натуралками, их зовут Баб и Бижу, точно так же, как моих подружек Баб и Бижу. Чтобы в дальнейшем их не путать, я буду помечать имена первых звездочкой, вот так «*»).

Мы поехали в «Грийон», где всегда, «причаливая» в Париж, «пришвартовывается» мэр не-знаю-какого-города. «Грийон» — это в некотором роде парижская «Мамуния». Самый красивый отель столицы. Он находится прямо напротив обелиска на площади Конкорд — ошибиться невозможно. Мэр не-знаю-какого-города снимает там действительно роскошные четырехкомнатные апартаменты с позолоченной лепниной на потолке, мебелью в стиле Наполеона III или IV, шикарнейшим телевизором с гигантским экраном и спутниковой антенной, которая позволяет принимать даже программы из Стамбула — города в Турции.

Все уселись в большом салоне в апартаментах мэра не-знаю-какого-города, на диванчики вокруг журнального столика. Что касается меня, то я зарилась украдкой на телек. Никогда не видела такого большого экрана. Там говорили о каком-то Буше, которого только что выбрали президентом Соединенных Штатов, и о каком-то Горбачеве, пообещавшем вывести свои войска, 500 000 человек, из Западной Европы. Есть Европа Западная, а есть и Восточная — с железным занавесом посередине.

Мэр не-знаю-какого-города заказал официанту по телефону еще трех вдов Клико. Невероятно, сколько месье Клико умудрилось умереть в этом году! Мэр не-знаю-какого-города снова привязался ко мне с расспросами о моем искусстве. Он пообещал пригласить меня к себе в город, пообещал позировать для меня и попросил, чтобы я его расчленила (браво!). Его город — это новая Венеция, новая Флоренция, где процветают искусства, так как он любит искусство. Он — новый Лоренцо Медичи. Медичи — это человек, который любит искусство.

Меня он тоже любил…

Как случилось то, что потом случилось? Поди узнай! Через несколько часов и после нескольких бокалов шампанского я проснулась совершенно голая в постели вместе с Баб* и Бижу*, тоже голыми, и мэром не знаю-какого-города, тоже без одежды.

Во всем виновата вдова Клико.

А также ЖДД, который испарился вместе с месье торговцами готовой одеждой. Я уверена, что ЖДД сговорился с мэром, что он отдал меня ему, заключил торговую сделку!

Таковы в наше время рыночные отношения в развитом либеральном обществе, где повсюду торжествует тирания закона Стоимости! Человеческое тело, слова, вода, воздух, душа стали предметом незаконной торговли — то же самое касается духов «Шанель»! «Мировой рынок, — писал Хайдеггер (немец), — не только охватывает всю планету, но… как и сила воли, проникает в сущность самого бытия» («Неторные тропы». — Клостерман, 1949).

Нужно, чтобы обманутые пролетарии осознали это. Разорвем же оковы!

На следующий день, вернее, в тот же день, учитывая, что легли на рассвете, мы все втроем позавтракали в салоне (так же, как и в «Мамунии»: кофе и круассаны). Мэр не-знаю-какого-города казался очень довольным мною. Не представляю, чем я с ним занималась, поскольку у меня все выветрилось из памяти (опять же из-за очередной вдовы). Но главное то, что он был доволен. Он дал мне свою визитку и снова пригласил к себе в город, куда должен был «причалить» уже через час.

Вертолет ожидал его.

Без сомнения, чтобы сэкономить, вернее, не платить пошлину лицам без определенного места жительства (тем, что в метро, а не тем, что заняты в производстве одежды), Баб* и Бижу* заказали такси. Я села вместе с ними, так как они ехали в мою сторону…

В пути они объяснили, не слишком вдаваясь в объяснения, что работают «служащими мэрии» в компании «Коммюник и Ко». Именно так они и сказали. «Коммюник и Ко» — коммуникационная компания.

Они — консультанты.

Нужно попросить мэра, чтобы он устроил меня консультантом. Это профессия, которая позволяет посещать «Кастеля» и спать в «Грийоне».

Спустя пятнадцать минут я подъехала к дому на авеню Жана Жореса. Я не появлялась здесь с тех пор, как провела первую ночь с ЖДД (площадь Виктуар, три недели назад).

Три незабываемые безумные недели.

Но я все-таки послала из «Мамунии» мамаше открытку с изображением иммигранта-аборигена, сидящего на осле:

«Все о'кей, ЖДД — супер, я учу марокканский».

~~~

…Бытие отрезано от своих корней…

М. Хайдеггер «Бытие и время», гл. VI

16 ноября

Так как мне порядком осточертела иностранная кухня, я пригласила Баб и Бижу (моих подруг, без звездочки) поесть кускус в хорошем французском ресторане «У Рашида» на улице Ленина. Я хотела поблагодарить их за то, что позавчера они помогли мне переехать.

Я действительно распрощалась с авеню Жана Жореса! Уф!

ЖДД просто очаровашка! Джентельмен, может, последний, настоящий вельможа! Он подарил мне, или, скорее, одолжил, один их своих частных отелей. В общем, это что-то вроде частного отеля, но в миниатюре. Кукольный домик с красивой шиферной крышей, состоящий из двух, расположенных одна над другой комнат, то есть на двух этажах. Он находится в вымощенном брусчаткой дворе настоящего частного отеля XVII века, расположенного в Маре на площади Сент-Катрин. Когда-то он, видимо, был жилищем консьержки или мастерской ремесленника. В любом случае он очарователен. Я притащила туда с помощью Баб и Бижу кое-какую мебель и вещи, являющиеся моей собственностью. Доски для рисования, коробку с красками, мольберт, книги, джинсы, майки, Дика, свои коллекции «Найк» и бейсболок, различные законченные картины (в том числе «Органастм»), скульптуру «Этика», в честь Спинозы, которую я попыталась сделать из пенопласта (она представляет собой два клеща, черного и белого, символизирующих симбиотически и антитетически Добро и Зло). Естественно, я не забыла Глуглу и ее круглый аквариум.

Я окрашу стены моего дома в синий цвет, как у Кляйна.

Вместо арендной платы ЖДД попросил меня иногда проводить ночь вместе с ним (три раза в неделю: понедельник, вторник и среду, с 22.30 до 10.15 следующего дня), а иногда с несколькими друзьями, как СС и еще один, которого зовут Бронзовый Член. Я также должна время от времени заниматься одним из его кузенов, который находится в депрессии… Это не просто дешево для двухкомнатной квартиры с кухней и оборудованной ванной комнатой, а вообще бесплатно. Тем более, что все это стекает с моей души и тела, как вода с гуся — вода течет, караван идет (нужно когда-нибудь нарисовать эту фразу).

Позднее, когда я стану богатой и знаменитой, владетельницей пятнадцати комнат в замке в Солони, где буду жить одна с моими шиншиллами Гиком и Нунком, то не без некоторой горечи вспомню эти первые блошиные прыжки на пути моего неотвратимого социального взлета, которые перенесут меня из одной комнаты в Гарж-ле-Гонессе (шесть квадратных метров: моя комната у мамаши, авеню Жана Жореса) в эту двухкомнатную квартиру, площадью сорок квадратных метров, и улыбнусь «удовлетворенной», «невозмутимой» улыбкой Будды, находящегося в нирване, или, что то же самое, улыбкой человека, достигшего спинозовского блаженства путем полного приведения в соответствие существования и сущности.

«Ладно, две комнаты — это пока не невесть что! Но это всего лишь начало. Сражение продолжается!» — заявила я своим подружкам Баб и Бижу, которые с зачарованными глазами, раскрыв рты и уши, внимали каждому моему слову, то и дело подливая себе красное сиди-брагим и ковыряясь в кускусе. Бижу взяла себе кускус с шашлыком и колбасками, Баб — кускус с барашком, а я — королевский кускус: шашлык, колбаски, баранина и фрикадельки.

Это был праздник.

— А ты не боишься подхватить СПИД? — спросила трусишка Бижу, расправившись с наперченной колбаской.

— Бог умер! — торжественно заявила Лю. — Так сказал Ницше.

— Чего? — переспросила Баб.

— Человек умер! — продолжала заливать я. — Так сказал Фуко.

— А?

— Искусство умерло! Так сказал Болтанский.

— А?

— Тогда почему должна жить я?

— Ты думаешь?

— Ты неисправимая гуманистка, — сказала Лю. — От гуманизма за версту несет надеждой! Отныне надежда — это понятие, лишенное смысла… Будущее позади! Красота больше не существует!

Мы закончили обед медовыми лепешками и чаем. Расставаясь, я пообещала Баб и Бижу, что представлю их ЖДД и его друзьям. Впрочем, я опасаюсь этих девиц: они могут увести у меня ЖДД!

Я возвратилась домой (площадь Сент-Катрин) пешком, погрузившись в мрачные размышления, где вели диалог Витгенштейн и Спиноза. Но мои размышления быстро рассеялись, когда я нажала на кнопку моего сияющего новенького автоответчика, стоящего на нижней ступеньке винтовой лестницы, ведущей из моего салона (на первом этаже) в комнату наверху. В этой электронной верше уже кишели попавшиеся рыбки.

Положив ногу на ногу и задрав черную сатиновую юбку до верха чулок на подвязках (подарок ЖДД), я сидела, прислонившись спиной к стене, на деревянном ящике, временно служившем мне креслом (мне его подарил бакалейщик-тунисец, торгующий на углу улицы), и томно затягивалась «Мальборо», заранее наслаждаясь частным концертом, который дадут мне пока незнакомые голоса, заключенные в винил магнитной пленки, и которые я, просто нажав на клавишу своей волшебной палочкой в виде указательного пальца правой руки, начала уже освобождать.

Каждое новое сообщение предварялось небольшой музыкальной мелодией, и я в порядке очередности слушала голоса ЖДД, РМИ (месье торговца готовой одеждой), СДФ (второго месье торговца готовой одеждой), СС, мэра не-знаю-какого-города, мамы, папы, отчима и еще десятка каких-то типов: РПР, PC, СГТ, ДСТ, ДГЖЕ, РГ, ФН, ЗС, МСТ, представлявшимися господами, которые встречали меня в «Клозери де Лила», или у «Кастеля», или в «Мамунии», или в «Грийоне» и которые добыли мой телефон (те, кому я его не давала) у ЖДД (старый сутенер!) или (те, кому я давала старый, на авеню Жана Жореса) у моей мамаши, направившей их сюда (старая сутенерша!).

Я ликовала. Как они все копошились, повизгивали, пришепетывали, шевелили жабрами, губами, плавниками в верше автоответчика — попались! — описывали круги, как Глуглу в своем аквариуме! «Боже мой, Глуглу! Я же ее два дня не кормила!»

Я подобрала на плане кухни, валявшемся за барной стойкой, горбушку хлеба и покрошила ее в аквариум. Глуглу, открыв рот, хватала крошки, а автоответчик все говорил и говорил разными голосами. Было четыре звонка от мэра (вчера было пять, а я ему еще не перезвонила!), четыре — от СС, три — от ЖДД и так далее.

Я снова и снова включала пленку, наслаждаясь тембром голоса одного, сладострастным воркованием другого, криком отчаяния третьего, любовной песней четвертого. Я ТОРЖЕСТВОВАЛА! Закурив новую сигарету, я ходила кругами возле автоответчика, спускалась и поднималась по винтовой лестнице. Я исполняла что-то вроде победоносного танца со скальпом. Они были у меня в руках. С десяток господ в моем верше, моей котомке, моем ягдташе, на коленях у моих ног…

Во мне что-то менялось.

Прислонившись плечом к стене салона, с сигаретой во рту, я смотрела в старое треснувшее зеркало над барной стойкой на отражение части своего лица: прямую белую прядь, ниспадающую на правую щеку, и большие светлые глаза. Можно было подумать, что это какая-то устаревшая репродукция на полотне, выполненном в стиле поп-арта шестидесятых-семидесятых годов (реакционное течение, возвращающееся назад к фигуративному искусству) и пошло изображающем какую-нибудь звезду, побочный продукт кинематографической промышленности («Лиз», 1965 или «Мерилин», 1964, Энди Уорхолла[13]). Я же была красива (красива, несмотря на Ницше, Болтанского, Фуко и Ко), сказочно красива, красива настолько, что мне и в голову не приходило, что я такая красивая. Шокирующе красива! До неприличия красива! И именно моя красота возбуждала всех этих господ! Всю эту мелкую дрожащую рыбешку, потрескивающую от похоти на сковородке в моем автоответчике. Уф!

Это было невыносимо!

Все-таки не фотография вытеснила фигуративное искусство. Это зеркало его уничтожило.

Когда-нибудь я расчленю собственный портрет!

~~~

Жалкие безумные народы…

Этьен Ла Боэси «Рассуждение о добровольном рабстве»

20 ноября

Я стерва шлюха дрянь продажная душонка простушка подстилка кокотка пустышка киска ночная бабочка курочка блудница гулящая куртизанка гетера лахудра проститутка распутница — ПРЕДАТЕЛЬНИЦА, недостойная возложенной на меня священной Миссии, недостойная моего Искусства!.. Вот уже пять дней, как я с тобой не говорила, Дик; я вела себя как последняя из последних кокеток, как последняя ветреница; запиши все это, Дик, не упусти ни слова! И я надеюсь, что мой чертов писарь, грошовый бумагомаратель, безработный преподаватель, безвестный писака, жалкий дипломированный щелкопер перенесет на бумагу все, что записано на этих пленках, передаст пылкость моих слов, мою ярость! Но только пусть эта продажная душонка не прикасается к моему «стилю», не смеет «приглаживать» его, «приукрашивать» и, главное, пусть этот озлобленный реваншист-неудачник не вставляет между моими словами свои грязные мыслишки.

Только в тебе, Дик, мой верный Дик, я не сомневаюсь — Дик никогда не предает!..

Так вот, я попалась в ловушку для птиц, прельстившись сомнительными выгодами, которые местные власти рекламируют изо всех сил, чтобы поработить массы. Я просочилась в ряды этих господ, считающих себя хозяевами Игры, хотя на самом деле они всего лишь жалкие игрушки, пешки в масштабах планеты в оккультной, космической игре в шахматы. Я села в бежевый «бентли» с красными кожаными креслами и приборной доской из черного дерева мэра не-знаю-какого-города, которое припарковалось, словно тыква, превратившаяся в карету для Золушки, перед моим «частным отелем» на площади Сент-Катрин. Садясь в этот «бентли» (8 литров, 1924, коллекционная вещь), я начала спускаться в ад моего рабства. Это произошло шестнадцатого ноября, то есть четыре дня назад, когда я перенеслась в волшебную сказку, которой еще предъявлю счет за все злодеяния, ступила на путь, ведущий к Голгофе…

Станции, ведущие к Голгофе, я перечислю в хронологическом порядке: Нина Риччи, Курреж, Сен-Лоран, Балансьяга, Виттон, Ревиллон, Лагерфельд, Пако Рабанн, Шанель, Патек… Все это — роскошные дома терпимости, в которые этот подозрительный мэр меня затащил, так как ему захотелось, чтобы мое «оперение» было под стать его «фюзеляжу», другими словами, чтобы мои тряпки соответствовали диапазону моего секс-эпил. («У меня на тебя виды, Лю, — объяснил он, — но нужно изменить твой внешний вид!») На мягком ковре у Нины Риччи, под ослепительное сияние старомодных хрустальных люстр, свисающих с допотопного кесонного потолка, он крутился вокруг меня, в то время как вокруг меня кружились услужливые продавщицы, исполняя танец обольщения, который никто не осмелится показать даже на подмостках Комической оперы в постановке Даниеля Мегиша, но который все-таки обольстил Ту, какой я была, — безмозглую неотесанную девчонку. Этот мэр был настоящим Мефистофелем (ему не хватало только раздвоенных копыт, рогов и черной маски Бетмэна). Добавьте к этому его загнутые вверх усы (типичный образчик девятнадцатого века, кроме СС), длинные седеющие волосы, завязанные в «хвост» на затылке, и костюм «Кензо» (с воротником, как у кителя, из зеленовато-голубого таиландского шелка). Вот так рядился этот невысокий хмырь с пробивающимся брюшком, без конца что-то засовывающий в свои ноздри быстрым движением руки, от чего у него начинался насморк и он омерзительно шмыгал носом.

К тому же мэр был не просто «знатоком моды», а депутатом-мэром «знатоком моды» (он действительно был депутатом, не знаю какого департамента, а также членом генерального совета)… Я примерила очаровательное маленькое черное платье с лифом на китовом усе — «исключительно для вечера» — из муслина и креп-сатина, с большим декольте и тонкими бретельками, скрещенными на спине, дополненное лакированным кожаным поясом с плоской пряжкой, который мне посоветовали носить вместе с колье из аквамаринов (цвет моих глаз) и туфлями с пряжкой. В этом платье (и в зеркале во весь рост) глупая кукла, то есть я, выглядела действительно классно! Я стала еще лучше несколько часов спустя, когда, сидя в кресле в салоне «У Кариты» (улица Фобур-Сент-Оноре, 11, VIII округ Парижа), где меня, как собачку, препоручили заботам косметологички и парикмахерши, увидела в зеркале перед собой свое лицо, которое больше не было моим, настолько его преобразили эти служанки любовниц крупных предпринимателей и государственных прихлебателей.

У этой «девицы» — завоевательницы — была длинная челка и волосы (короткие на затылке), полыхающие как медь; ее лицо, более сочное и оживленное сублиматорами и унификаторами, казалось фруктовым плодом, благодаря румянам цвета манго; ее губы были покрыты сверхстойкой ореховой помадой, ресницы — черной тушью, а веки — серо-голубыми тенями… Эта девица, эта чужестранка, эта иммигрантка была хуже, чем классной — она была КРАСАВИЦЕЙ!

А таким девицам все позволено!

Она была бой-баба! И она разбила меня наголову.

Я смотрела на нее, а она смотрела, как я на нее смотрела, и, казалось, спрашивала своими инквизиторскими зрачками, что это здесь делаю я, с глупым видом сидя напротив нее в маленьком черном вечернем платье от Нины Риччи (хотя до вечера было еще далеко)? Это что, средопостье? В кого это я вырядилась? Кто я такая? Чего я хочу? Чего я от нее хочу? Маленькая воображала, выскочка! Неужели я надеялась, что меня примут в их касту? Да видела ли я себя со стороны? Неужели я верила, что туда можно попасть, не выдержав вначале тяжелого экзамена, более тяжкого, чем на степень бакалавра, который я с треском провалила (5 баллов из 20). Там располагали обо мне всеми сведениями. Так как, соплячка (эта рыжеволосая с челкой становилась все более агрессивной), службу информации в полиции интересуют не негодяи, а негодяйки вроде вас! (Она называла меня на «вы», чтобы подальше от меня дистанцироваться). Там всё знают о ваших жалких проделках с бандитами из Гарж-ле-Гонесса, о вашей банде «Трахнем маму»! Кража мотоциклов, машин, и, наконец, вооруженные нападения: мясная кошерная лавка «У Давида» в Сарселле; арабская забегаловка «Ле Пальмье де Марракеш» в Бобиньи; и «венец всего», как вы говорите, супермаркет «Интермарше» и оружейный магазин в Орли-Вилле! Три месяца тюремного заключения условно за соучастие (вы стояли на стреме, спрятавшись под навесом автобусной остановки); я уж не говорю о ваших связях с черт знает какими темными политическими группами, возможно, исламистами… И это еще не всё!

Я побледнела.

Эта рыжая девка с челкой, обращавшаяся ко мне на «вы», вывела меня на чистую воду. Я вжалась, как мышь, в свое кресло; я снова стала хулиганкой из пригорода, бандиткой, Малышкой, ничтожной, ничтожеством, Козеттой, да еще с судимостью. В общем, меня вернули в мою среду, в мои бывшие условия существования; а в центре зеркала восставала, подобно фигуре Командора, самая чистая часть моего существа, оторванная от социальных корней и умело преображенная алхимическими методами косметичек, — эта рыжеволосая с челкой, которая моими аквамариновыми глазами буравила меня презрительным и беспощадным взглядом девицы из лицея Жансон-де-Сайи в XVI округе Парижа, столкнувшейся по прихоти богов со случайно забредшей на улицу Бель-Фёй девицей из лицея Эмиля Золя в Курнёве.

Я была разгромлена. Как Парижская Коммуна версальцами… Но у меня еще оставались кое-какие резервы. «Они» — эта рыжеволосая и ее работодатели — далеко не всё обо мне знали. Некоторые секреты из жизни Лю я не доверю никому, даже тебе, Дик!

Быстро и искрометно орудуя ножницами, парикмахерша прошлась по моей челке, которую сочла недостаточно «расчлененной», и тем завершила свое творение.

— Вы только взгляните! — со злостью воскликнула рыжеволосая в зеркале. — Даже в платье от Нины Риччи вы выглядите так, словно вышли из «Тати»[14]! Чтобы быть на высоте, вам следовало бы родиться в другой среде!

На этих словах она, как и я, встала с кресла и в тот момент, когда я посмотрела в глубь салона, с презрительным видом повернулась ко мне спиной… и исчезла.

В глубине салона я обнаружила мэра не-знаю-какого-города в странной позе: он тоже полулежал в кресле, спинка которого была максимально опущена, и две жрицы, то бишь две красивые косметологички в синих халатах, выполняли над ним какой-то таинственный ритуальный обряд. Они накрыли его тело чем-то похожим на саван из розового нейлона, а лицо — какой-то зеленой резиновой маской, в прорезях которой виднелись его немного растерянные черные глаза.

— Бубубу, бубубу, — пробормотал он через слой сукровичной грязи, сковавшей его губы, когда я наклонила над ним свою расчлененную рыжую челку.

Под этим «бубубу», видимо, нужно было понимать, что он находил меня невероятно сексуальной. Преображенной… Вот она, я, настоящая!

— Бубубу! — добавил он (что переводилось как «Твое содержание наконец соответствует твоей форме. Ты можешь быть мне полезной!»).

— Мы отдадим его вам через десять минут, — заявила одна из косметологичек. — Нам нужно снять с него питательную маску, потом увлажнить лицо минеральной водой, сделать озоновую пульверизацию — и он ваш!

Мэр не-знаю-какого-города три раза в неделю делает косметические процедуры. У него проблемы с кожей: розовая акне в начальной стадии из-за его невоздержанности в еде и пристрастия к красивым женщинам. Это бонвиван. А бесплатные удовольствия у «Кастеля», в «Грийоне» и прочих местах толкают к излишествам. В этом заключаются недостатки социализма.

Мы снова сели в «бентли», и под тихое урчание мотора покатили по Парижу к площади Сент-Катрин. Он отвез меня домой. Сегодня вечером у него «дело», объяснил он, «рабочий обед» с женой Арлетт («Арлетт бросил ее последний любовник Жан-Поль, и я должен ее утешить»), но он скоро даст знать о себе, добавил он с похотливой улыбкой, которая оживила его красное лицо, плохо заретушированное пудрой «Вечерние часы» марки «Герлен». Заднее сиденье машины было полностью погребено под горой мешков и пакетов с марками самых громких имен французской культуры — Нина Риччи и прочие, — а также многочисленных предметов, предназначенных для украшения моего частного отеля: парочка хрустальных ваз («Лаик»), сто шестьдесят томов «Плеяды» («Галлимар»), вещички из кожи («Герпес»)… За все это он как завсегдатай уборных имущих классов, понятное дело, не заплатил ничего — счет должен был быть отправлен, «as usual», казначею мэрии. Наш «бентли», доверху заваленный подарками, был похож на сани Деда Мороза перед Рождеством! И это двадцатого ноября… А мне еще должны были привезти кое-какую мебель!.. Я просто сгорала со стыда: эта кричащая роскошь была настоящим оскорблением растущему числу лиц без определенного места жительства, не считая бездомных. Только совсем простенькие лакированные туфельки радовали меня. Я их нашла на углу улиц Франсуа I и авеню Монтеня, в доме № 32: Кристиан Диор. Хороший адрес! Прямо напротив Нины Риччи. Заблудиться невозможно.

Мэр не-знаю-какого-города отчалил в сторону «Грийона» к своему ярму в лице депрессивной супруги под именем Арлетт. Я же, возвратившись домой, заказала по телефону в «Пиццерии без границ» пиццу «Четыре сезона». Я хорошо знала телефониста Ахмеда из «Пиццерии без границ». Это был мой старый товарищ из нашей банды… Но об этом я больше ничего не скажу. Четверть часа спустя, уплетая «Четыре сезона» и запивая их кокой, сидя по-прежнему в своем вечернем платье от Нины Риччи на деревянном ящике, я рассеянно слушала бесконечную литанию моих бесчисленных воздыхателей, заключенных в электронную камеру автоответчика: «Моя обожаемая малышка Лю, я…»

Осточертели! Это почти так же занудно, как «Ответь» Пьера Булеза[15].

Все, ложусь в кровать! Маленькая встряска! Сплю! Спокойной ночи, Дик!

~~~

В том, что он отрицал, не было ничего разумного…

Г. Э. Дебор «Общество спектакля»

30 ноября

Каждый раз, когда я, вскочив утром с кровати, смотрюсь в зеркало и вижу свою расчлененную рыжую челку, мне кажется, что меня здорово накололи. Она совершенно не в моем стиле. Такое впечатление, что я это не я и нас теперь двое. А это не жизнь — никогда не чувствовать себя в одиночестве.

Мне и ей, той, что в зеркале, нужно развестись. Пусть изменит имя и катится к черту! А что, если я отпущу волосы? Таким образом я покончу с ней, уничтожу эту нахалку! Кстати, разве я не выглядела лучше блондинкой? И к тому же из-за этой челки я теперь вижу только одним глазом, поскольку она закрывает второй. Она и в самом деле пострижена по крутой диагонали, так что верхняя половина моего лица совершенно закрыта…

— А что ты думаешь, Глуглу?

Глуглу наплевать. Она мирно плавает в своем аквариуме, который стоит на столе в салоне. Стол из плексигласа, с хромированными стальными ножками, работы РСС (Рональд Сесил Спорт)… Так вот, со вчерашнего дня мой частный отель преобразился: мне доставили мебель и перекрасили стены в синий Кляйна — кроме WC, из-за уважения к Кляйну. Это казначей мэрии мэра не-знаю-какого-города оплатил все работы. Он очень щедр со мной. Я с ним еще не знакома, но очень ценю то, что он для меня сделал, и хотела бы, чтобы он об этом узнал! Я сказала мэру, заехавшему ко мне после обеда посмотреть, как теперь выглядит моя квартира, что с удовольствием послала бы что-нибудь его казначею: небольшую записку с благодарностью, цветы… но мэр ответил, чтобы я себя не утруждала.

Свои полотна «Ангел, несущий благую весть», «Сцена» и «Блуждающий миф» я повесила внизу в салоне, над диваном марки «Уилмотт». Его я в ближайшее время прикажу обить мебельной тканью, на которой сама нарисую рисунок: он навеян мне коллажем Сигмара Полке, коллажем, — и вот тут, нужно добавить, заключается изюминка моего художественного замысла, — который тоже сделан из кусочков различных обивочных тканей, закрепленных на полотне («Алиса в стране чудес», 1983). Я буду первой художницей в мире, которая таким образом изменит изменение предназначения, сделанное некоторыми другими художниками, и возвратит вещам их первоначальное предназначение. Этот диван — только начало. Мэр не-знаю-какого-города и его казначей уже согласились финансировать производство мебельной ткани и обоев с моими рисунками, на которые меня вдохновили коллажи Роберта Кушнера[16], которые сами сделаны из кусочков обоев (таким образом я возвращаюсь к понятию о фабричном производстве окрашенных тканей Ашера Иёргенсена[17]. У меня также появилась смутная идея создать книгу, в которой будут собраны и напечатаны все газетные вырезки, фигурирующие в коллажах Брака, Гриса и Пикассо. Я уж не говорю об отрывках музыкальных партитур!.. И почему бы не производить во Франции суп «Кемпбелл» в банках (настоящий суп «Кемпбелл»), на которые будут наклеены репродукции этикеток, сделанные Уорхоллом? Почему бы и нет? Все эти люди со своими поделками, неудачно пытавшиеся реанимировать труп фигуративного искусства, изменили абстракции. Прочь, Сатана! Необходимо наказать этих ретроградов!

…Печать на ткани, печать на бумаге, издательская деятельность, может быть, пищевая промышленность, суп «Кемпбелл»! Моя идея сразу же восхитила мэра не-знаю-какого-города. «Это поднимет промышленность моего города, — сказал он мне. — Это чудесно, ты гений, Лю! С тобой, Лю, моя маленькая Лю, малышка Лю, зайчонок Лю, милашка Лю, мы совершим революцию в моем городе, очистим его от пыли, освободим от предрассудков видных деятелей, возродим технологии, вдохновим поэтов, активизируем художников, зажжем романистов, взбодрим философов. Мы совершим настоящую культурную революцию (мэр был марксистом во времена своей ленинской молодости)! Нужно вытащить человечество из Царства теней, — внезапно воскликнул он, сделав патетический жест рукой, словно обращаясь с крытой галереи на школьном дворе к толпе своих избирателей-аборигенов, — нужно вырвать его из Царства тьмы и повести за собой в Царство света… Ты будешь в этой борьбе моей правой рукой, Лю, моей вдохновительницей, моей де Рекамье, моей Дульсинеей, моей Розой Люксембург!..»

Не знаю, что это были за дамы, однако не сомневаюсь, что он их очень любил. Доказательство: он казался страшно взволнованным (весь покрылся крупными каплями пота). Когда же я сказала, что мое лучшее произведение «Органастм» находится в комнате на втором этаже, он захотел немедленно на него посмотреть. Он сунул нос не знаю во что, после чего стал чихать, и мы поднялись на второй этаж. «Органастм» его так потряс, что я внезапно очутилась под ним, он — на мне, посреди моей кровати (копия Рулмана[18]), покрытой черными шелковыми простынями, и он начал с усердием делать то, что только вчера делал в «Грийоне» не только со мной, но также с Баб* и Бижу*, которые составляли нам компанию.

(Вопрос: зачем снова заниматься любовью, когда ею уже отзанимался? И нельзя ли отзаниматься ею раз и навсегда?)

Мэр не-знаю-какого-города ненасытен. Обычно Баб* и Бижу* служат ему ассистентками. Они всегда при нем, особенно во время его ночных, супружеских и вне супружеских игр. Их задача — приводить его «в состояние», когда он не в состоянии, а также приводить в состояние его партнерш, — так приблизительно прогревают мотор перед тем, как тронуться с места… Но сегодня он не нуждался в том, чтобы его приводили в состояние. Он был в превосходнейшем состоянии! Как же этот несчастный крутился между моими великолепными бедрами! Можно было подумать, что это велогонщик, со всей силы жмущий на педали, чтобы догнать лидера группы.

Я издала победный клич одновременно с ним. Я заметила, что в подобных упражнениях этим месье (включая и ЖДД, и СС, и месье торговцев готовой одеждой) нравится, когда я кричу от удовольствия в их компании. Вчера я, кажется, немного переусердствовала. Когда я орала во всю мочь, то услышала, как Баб* и Бижу*, сидящие в качестве зрительниц в углу кровати, шепчутся: «И чего она так вопит, ты не можешь попросить ее приглушить звук?»… Мне кажется, Баб* и Бижу* мне завидуют.

Я подобрала использованный презерватив и спустилась на первый этаж выбросить его в унитаз. На этом унитазе из белого фарфора я нарисовала черной краской подпись Р. Мутт, 1917, намекая таким образом (о чем каждый знает) на подпись, которую Дюшан сделал на своем унитазе. Вот опять новое изменение изменения предназначения: этот унитаз, низведенный до выполнения своей изначальной функции, одним моим росчерком кисточки возвысился до произведения искусства!

Я нажала на спуск воды.

Месье мэр покинул меня страшно довольный. Он унес с собой «Блуждающий миф», чтобы украсить им кабинет своей мэрии. «Мой казначей пришлет тебе чек на огромную сумму!» И он добавил, целуя меня на прощанье, что «очень, очень-очень скоро» сообщит «очень, очень-очень хорошую новость» (он именно так и говорит). Может, он хочет на мне жениться? Мне кажется, он меня любит. Эти люди такие — делают то, что им нравится. Ты так не думаешь, Глуглу?

А ты, Дик?

Когда я об этом-много думаю, очень много думаю, то чувствую себя дурочкой.

3 декабря

Я нарасхват: СС, кажется, в меня влюбился, мэр по мне сохнет, месье торговцы готовой одеждой сгорают от нетерпения. Добавьте к ним еще журналистов, сценаристов, романистов, владельцев картинных галерей, государственного секретаря, архитектора… это выматывает! Поэтому я решила изменить свое расписание и, в первую очередь, умерить притязания ЖДД (он мне осточертел). Он больше не будет брать меня в аренду три вечера в неделю (понедельник, вторник, пятница). Для него я зарезервирую только один… Сегодня утром, не долго раздумывая, я сообщила ему об этом по телефону. Он чуть не задохнулся от бешенства. Как! Чтобы я да так поступила с ним?! «Ты, которая мне всем обязана! Что с тобой без меня будет? Это я вытащил тебя из грязи! А кто представил тебя мэру не-знаю-какого-города, а? И теперь ты меня пробрасываешь?!»

Я дала ему понять, что если он откажется снизить плату за свои несчастные две комнаты, то я перееду в XVI округ, где буду обладать десятью комнатами. «У меня хватает кандидатов-домовладельцев, которые делают мне умопомрачительные предложения!» Я блефовала. Но это его подкосило! И он значительно умерил свои притязания — во всяком случае, мы заключили полюбовное соглашение. Я буду его навещать по вторникам один раз в неделю, когда неделя начинается с четного числа, и по вторникам и пятницам, когда неделя начинается с нечетного числа.

Я все-таки люблю ЖДД: несмотря ни на что! Разве не он ввел меня в высшее общество? И потом мне очень нравится мой частный отель, хоть он и совсем крошечный! Когда я стану богатой, очень богатой, я куплю себе настоящий частный отель, тот, во дворе которого сейчас живу, а этот маленький оставлю своим шиншиллам Гику и Нунку; он будет их гнездышком!.. Не понимаю бездомных. Нет ничего сверхтрудного в том, чтобы найти жилище в Париже.

~~~

В прежние времена художник со своей папкой с бумагой был более щедр, чем сегодня, и он не складывал отходы сделанной за день работы, чтобы выставить их на рынок искусства…

Ж. Кубле «Формы времени»

Суббота, 6 декабря

Все это, конечно, не слишком плохо, но и не поправляет мои дела! Такая мысль пришла мне сегодня в голову, когда я заполняла карточку соцобеспечения. Ничто не опускает тебя с облаков на землю лучше, чем этот дурацкий листок. (Этой ночью я подхватила насморк, крутя голым задом у ЖДД на нашей еженедельной вечеринке с СС и Бронзовым Членом. Там были еще какие-то две потаскушки, взявшиеся не знаю откуда, и колумбийский банкир…) Выписка из моего счета в банке «Креди Лионне» (я получила ее с утренней почтой) тоже не подняла мне настроения: я влипла! Добавьте к этому (спасибо почте!) счет на оплату страховки моего частного отеля — 1 647, 53 франков; плату за телевизор — 248, 34 франков, и это за крошечный черно-белый телик, в котором видишь то же самое, что и в любом другом телеке! Кроме того, он вообще сломался! А что делать, когда придут счета на оплату электричества и телефона, не говоря уже о подоходном налоге (я ведь имела дурость работать в этом году продавщицей-официанткой в кондитерской «Круассан-Шоу» на окраине Пуасоньер)… Это кошмар.

Так продолжаться больше не может. Мама и папа, которым я позвонила, согласны со мной, то же самое думают отчим, Бижу, Бронкс, Сюзи и Бабетт! (Я их больше не вижу. Мы теперь вращаемся в разных кругах. Мне кажется, что если я окажусь в их компании, то буду чувствовать себя опустившейся, деградировавшей. Но я иногда позваниваю им.) Папа, который когда-то входил в ВКТ[19] в период вкалывания в ЭПФ[20], — до того, как стал парапсихологом, и после того, как перестал быть художником, — посоветовал мне потребовать премиальные у ЖДД и стабильную зарплату у мэра. То есть начать Классовую борьбу! Мамаша, как всегда непристойно выражаясь (не выкидывай это, Дик!), твердо запретила мне пользоваться советами отца («этого неудачника!»). По ее мнению, я сейчас была не в том положении, чтобы идти стеной класс на класс: «Дои их, дочка, чтобы получить молоко!» Фу, гадость!

Что касается Баб, Бижу, Бронкс и Сюзи, то у этих безмозглых куриц не было никакого мнения. Они все мечтают оказаться на моем месте. Они и не представляют, что это такое!.. Конечно, можно сказать, что я обустроена, накормлена и одета: Ритц, Карден, Диор, Ледуайен и тому прочее, но кругленький счет в банке все-таки намного шикарнее, чем необеспеченный долг.

Избавимся от поэзии раз и навсегда. «Расчленим» немного мою неделю, подведем итог:

а) Понедельник: вечер с РМИ, месье торговцем готовой одеждой. Обед у «Люка-Картона», площадь Мадлен, марокканская икра (как обычно), вдова Клико (опять соболезнования!). Затем визит к «Кастелю». 2 часа ночи: он привозит меня на борту своего кабриолета «шевроле корветт 427» 1969-го года выпуска (он, как и мэр, коллекционирует автомобили) в загородный коттедж. Его жена (вторая жена, которая родила ему трех малышей: Жан — 8 лет, Седрик — 6 и последняя, Ева — 9 месяцев) отдыхает на горном курорте в Сен-Моритце в Швейцарии, где у него счет в банке. Он занимался «этим» со мной на супружеской постели. И пока он занимался «этим», я разглядывала цветные фотокарточки Жана, Седрика и Евы в серебряных рамочках на ночном столике. Жан, Седрик и Ева были запечатлены в купальных плавках на пляже, на фоне кокосовых пальм, возле очень красивой женщины — тридцать лет, блондинка, женщина-вамп в стиле Джессики Ланж в фильме «Почтальон всегда звонит дважды» (ремейк). Это была Беатрис, настоящая супруга РМИ. У одного из парнишек на ногах были синие ласты, а на голове — красная маска; у второго на талии — розовый круг, а у третьей — не знаю. Жанровая сцена в стиле «гиперреализма» Эрика Фишла, то, что я ненавижу. Я смогла разглядеть всё в деталях, пока РМИ, находившийся между моими точеными бедрами, никак не мог кончить. Невероятно, у него, должно быть, проблема с простатой! На следующий день я немного покачалась в парке на качелях, принадлежащих детям, потом возвратилась в такси, которое он для меня вызвал. У него были дела, и он не мог меня проводить…

Итог — отрицательный: боль в затылке из-за злоупотребления еще одной вдовой и тяжелая голова целый день…

б) Вечер во вторник: «Отдых». Итог — ноль.

в) Вечер в среду: соло с СС. (А! Реплика в сторону: есть что-то такое в его имени, что не дает мне покоя. Это напоминает мне сокращение от социального страхования! Ужасно! Ему следует изменить фамилию, может, добавить О в середину, но тогда это будет звучать как СОС…)

ЖДД и СС выступают по одному телевидению, но квартиры у них совершенно разные. Один живет в девятикомнатной квартире на площади Виктуар, I округ, как я уже говорила, второй — в тесной, пыльной трехкомнатной квартире на площади Алигр, XII округ. Можно иметь одну профессию, но разные доходы. Нужно сказать, что у СС, в отличие от ЖДД, нет богатых родителей с «собственностью» и недвижимостью. И потом, книжки СС не расходятся. Посмотрели бы вы, что он рожает! (В прошлые выходные я попыталась в них сунуться…) Как и я, он расчленяет, только он расчленяет готовые произведения. Обязательно прочитайте его «Гуси капитала» по мотивам Гарпо Маркса, 358 страниц (издательство «Гер сивиль», 1986), а также перевертыш Канта «Критика потрясающего безрассудства» (издательство «Нюизанс», 1986). Она начинается фразой: «Телевизионное небо рассыпалось звездами над нашими головами; закон рынка в нас… эти две вещи наполняют сердце восхищением и почтением, всегда новыми и постоянно усиливающимися». Он заставил меня прочитать вслух всю первую главу, при этом я стояла на стальном кресле на коленях, с голым задом, а он «наказывал» меня (не дав по этому поводу никаких объяснений) ударами ремня. Я не против, чтобы он наказывал меня по какой-то причине, если это доставляет ему удовольствие, но проблема в том, что потом остаются следы.

Итог — отрицательный: на следующий день я не могла сесть и мой зад был совершенно синим. Однако я держу СС про запас. Кстати, он начинает задаваться вопросом, а не начать ли ему писать «телесценарии». Этот пролетарий может еще показать себя в будущем.

г) Вечер в четверг с государственным секретарем по культуре (на самом деле он всего лишь заместитель госсекретаря), неким ВПР. Он повез меня на Елисейские Поля, к «Фуке». Там собираются известные личности (я, к примеру, заметила теннисиста Янника Ноа с очаровательной аборигенкой: черная, манекенщица). Но то, что у «Фуке» подают в тарелках, недостойно тех, кто сидит перед ними — жратва отвратная! Не понимаю, почему такие избранные люди мирятся с такой недостойной кухней. Они могли бы пойти к «Люка-Картону», как это сделала я в прошлый понедельник вечером; там действительно здорово! Представляете — мне отказали в моей законной ложке икры (зам. госсекретаря заявил, что у «Фуке» не делают марокканскую кухню) и дали копченого датского лосося! Что касается вина, то из-за отсутствия вдовы Клико пришлось ограничиться пульи[21], таким же «хмельным», как и лосось. Наверняка это датское вино.

Зам. госсекретаря принадлежит к той же социалистической партии, что и мэр не-знаю-какого-города, но, видимо, к какой-то другой фракции. В конце обеда он сам заплатил по счету синей карточкой, но я заметила, что в последний момент он незаметно стибрил счет. Папа, которому я позвонила на следующий день, объяснил, что позднее зам. госсекретаря проведет этот счет через свою администрацию. Это называется «занести в статью расходов». По правде говоря, мне больше по душе такой тип социалистов. Хотя всё остается бесплатным, ты доставляешь себе дополнительное удовольствие тем, что платишь. Скорее всего, зам. госсекретаря, будучи женат, не мог провести через свою администрацию счет за ночь в отеле, в «Ритце», например, так как он не стал заноситься и согласился на мой отель, площадь Сент-Катрин. По моим наблюдениям зам. госсекретаря и один из месье торговцев готовой одеждой ведут разный образ жизни: один ездит на ТЖВ[22], а другой — в вагоне для перевозки скота! Я уверена, что у «Фуке» можно было заказать икру, но он лишил меня ее из-за экономии. Однако зам. госсекретаря не обременителен. Он делает «это» крайне быстро, как ЖДД. Поэтому я прозвала его «Апчхи»!

Впервые итог вечера не полностью отрицательный. Зам. госсекретаря по культуре пообещал, что когда-нибудь представит меня своему министру, который тоже интересуется культурой.

д) Пятница, то есть вчера. Вечер у ЖДД, как я уже говорила, с СС, Бронзовым Членом, колумбийским банкиром («Богота Лимитед») и двумя потаскушками. Но перед этим я поехала с ЖДД на телевидение: он должен был давать интервью ППТТ вместе с кардиологом Эриком Фастбюрже по проблеме, связанной с косоглазием собак. Мы проторчали там почти два часа, ожидая, когда подойдет наша очередь, так как телевизионщики записывали еще труппу бразильских травести, дававших представление в «Казино де Пари»; философа Марка Бигмака, автора «Новое на Востоке» (по поводу всяких передряг, которые происходили в это время по другую сторону железного занавеса, о чем я уже говорила, и которые называются Перестройка, Гласность и Горбачев — это по-русски); какого-то сверхмодного художника и астролога. Когда ЖДД гримировали перед выступлением, я заметила, что ему натерли жженым углем залысины, чтобы они не бросались в глаза на экране. После записи все прошло как обычно по пятницам. «Клозери де Лила» (черт побери, теперь, когда я превратилась в настоящую парижанку, то нахожу, что это «Клозери» давно устарело), потом «Наташа», потом апартаменты ЖДД, где мною занялся Бронзовый Член после того, как СС меня снова наказал (теперь уже на публике) по той же причине, что и в прошлый раз, но о которой я ничего не знаю. Это меня не слишком обеспокоило, так как мой зад до сих пор синий. Он заставил меня читать вслух его новое расчлененное произведение «Философия в бедламе». Колумбийский банкир, который, кажется, очень заинтересовался моим искусством, попросил у меня мои координаты. Эти колумбийцы какие-то странные люди: говорят все время о «коке», но никогда ее не пьют. Предпочитают только шампанское! Что касается нравов, то они у них тоже специфические: посреди вечеринки, когда все были в процессе, наш банкир откуда-то вытащил что-то вроде воздушного шара и стал в него дуть. Оказалось, что это надувная кукла. И он стал делать «это» перед нами с куклой! Впрочем, он делает «это» только с нею (блондинка, зовут Пусси) и никогда не меняет партнершу. Его приводят в ужас болезни. Даже с Пусси он надевает презерватив.

Наверняка это кока ударяет ему в голову. По-колумбийски кока — женского рода.

Итог вечера — ноль!

Воскресенье, 7 декабря

Сегодня мне стукнул 21 год!

Я в депрессии…

Понедельник, 8 декабря

Мне уже стукнул 21 год и 1 день!

Я снова в депрессии!

Сегодня утром я пошла в салон «Тату» на улице Обервилье. Я попросила Яунде (старого приятеля из нашей банды) сделать мне татуировку на правой ягодице: черно-белый штрих-код. «Так, по крайней мере, — объяснила я Яунде, — всё будет ясно. Никто не ошибется в выборе товара». Это приобщение к боди-арту (возникло в семидесятых годах в США, родоначальники — Крис Бёрден и Джина Пейн) вызвано, без сомнения, моей депрессией. Преобразование художником тела в произведение искусства, на что претендует боди-арт, разве на самом деле это не реакционный возврат — и притом окончательный — к проклятому изображению Человека, к Человеческому изображению, то есть Фигуративному искусству, даже если некоторые экстремисты доходят до того, что прибегают к услугам так называемой «эстетической» хирургии, чтобы «обезобразить лицо»?! Возвращаясь к шрих-кодам, отметим, что наш современный официальный художник Даниель Бюрен предвосхитил в некотором роде мое изобретение, создав композиции с полосами: кстати, его обрубленные колонны в Пале-Руаяль были недавно торжественно открыты самим министром культуры.

Яунде подсказал мне интересную мысль: чтобы все было «совершенно прозрачно», не стоит ли нанести рядом со штрих-кодом «крайний срок потребления», как на йогуртах? Неужели я похожа на йогурт? Такое могло прийти в голову только иммигранту (Яунде — выходец из Заира).

Снотворное.

Спокойной ночи, Дик!

Завтра все будет лучше!

~~~

Нет ничего удивительного в том, что плебс не знает истины, не имеет собственного мнения, а все великие дела вершатся без его участия…

Спиноза «Политический трактат», гл. VII

Вторник, 9 декабря

Здорово, у меня появилась работа! Я — ПГД (президент-генеральный директор). Мэр не-знаю-какого-города только что сообщил мне об этом по телефону. Позвонил из «Грийона». Вот о какой хорошей новости он с таинственным видом говорил на прошлой неделе! Правда, он не захотел уточнить, президентом, или президентшей чего я буду, так как это сюрприз, но очень хороший: у меня будет зарплата, очень хорошая зарплата, и все причитающиеся социальные льготы. Разве я не об этом мечтала?

Он великолепен! Настоящий джентльмен! Сказочный принц!

Не то, что ЖДД!

Мэр сказал:

— Оденься как можно шикарнее. Я организовал коктейль в твою честь. Будет только бомонд и мой муниципальный совет в полном составе. Они специально приехали в Париж, чтобы на тебя посмотреть. Отпразднуем это! Будь в «Крийоне» в половине пятого.

— В «Грийоне»?

— Да нет же, в «Крийоне»!

— Его что, переименовали?

Я кладу Дика в свою сумку на длинном ремне, долгоиграющую кассету «Сони», еще несколько про запас и сразу включаю запись. На этот раз я, как известные спортивные комментаторы, собираюсь вести «прямой репортаж». По мере того как будут развиваться события, я стану «с жару» их комментировать. Отсчет начинается: 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1, 0! Сегодня, дорогие слушатели, наша национальная чемпионка Лю будет участвовать в одной из самых значительных «встреч» в своей карьере. Она должна принять переходящий приз — и очень значительный! Действительно, не каждый же день во Франции молодую женщину — хоть и с блестящим умом — в двадцать один год назначают ПГД.

Лю волнуется. Сейчас тринадцать часов, девятого декабря. День холодный, но солнечный. Ровно через три часа раздастся удар гонга и она перешагнет порог «Крийона», где встретится один на один с командой противника: муниципальным советом мэра не-знаю-какого-города и другими приглашенными. Каким будет исход?

Лю уже задается вопросом, как и любая женщина ее возраста, во что «облачиться». В маленькое черное платье от Нины Риччи с перекрещенными бретельками на спине? В маленькое черное платье от Гуччи с тонкими бретельками, перекрещенными спереди? В маленькое черное платье от Сен-Лорана с тонкими не перекрещенными бретельками? В маленькое черное платье от Аззедин Алайи с лифом на китовом усе?.. Так и не придя ни к какому решению, она снимает свои грязные «Найк» с розовыми полосками, потертые джинсы, бесформенный коричневый свитер из шотландской шерсти, черную бейсболку с надписью «Nowhere». Теперь она голая, то есть в чем мать родила, то есть во всей красе. Стоит посреди своего салона на первом этаже — дом № 3, площадь Сент-Катрин, IV округ, один из самых красивых кварталов нашей столицы, где перемешались архитектурные здания XVIII, XVII и XVI веков, образовав неповторимый коктейль из камня, кирпича и шифера. Ее зад отливает немного синевой («падение с лестницы», — объясняет она), а правую ягодицу украшает необыкновенно оригинальная татуировка (штрих-код).

«Чем же мне прикрыть мою задницу»? — говорит она с легкой издевкой, возвращаясь к прежнему лейтмотиву. Разве на свете есть что-то более волнующее, чем ее хорошенькие светлые волосы? Или ее длинные белые ноги, напоминающие ноги Бардо в «Презрении»? Или ее высокая грудь, похожая на грудь Бардо в «Правде»? Или рыжая расчлененная челка (совершенно растрепанная), закрывающая один глаз и придающая ей озорной вид? Вот она, одна из неповторимых кокетливых парижанок, славящихся на весь мир!.. Ну хорошо, она нагибается, крупным планом показывая свой зад, открывает нижний ящик комода из полиэтилена и стали, вытаскивает из него черные чулки на резинках, надевает подвязки, натягивает чулки, пристегивает их к подвязкам, бросает рассеянный взгляд в большое зеркало, висящее напротив комода, рядом с великолепным произведением «Ангел, несущий благую весть». Затем открывает шкаф из плексигласа и черного дерева, где нашему взору предстают около пятидесяти «маленьких черных платьев», висящих на плечиках, каждое из которых создано рукой одного из великих модельеров. Наконец, решившись остановиться на платье с глубоким декольте от Пако Рабанна, она надевает его. Господи, до чего же она в нем прелестна, кокетлива! Кажется, она думает то же самое, глядясь в зеркало.

(Ладно, я прекращаю свой прямой репортаж. Это какая-то отсебятина! И потом он меня утомляет. Такое впечатление, что ты несешься за футбольным мячом с микрофоном в руке! Я продолжу в записи.)

…Но когда я смотрюсь в это чертово зеркало, Дик, и вижу в нем тонкую рыжую дылду (еще без туфель) с правым глазом, закрытым, словно пиратской повязкой, расчлененной челкой, то читаю в единственном оставшемся глазу этой циклопши ярко выраженное презрение.

— Шлюха! — бросает мне гнусное отражение меня самой. — Скажи, ты себя видела в зеркале? Разве тебя не предупредили, что в шестнадцать часов будет коктейль? А кто в шестнадцать часов надевает вечернее платье, деревенщина неотесанная?

— Отцепись от меня, зануда! — отвечаю я ей.

— Даже в платье от Пако Рабанна ты выглядишь как набитая дура! Бестолочь!

— Зато мэр, назначив меня ПГД, так не думает!

— Дурочка! Сегодня назначил — завтра выставит!.. Клин клином вышибают, ускоренный оборот капитала и рабочей силы, ускорение денежного обращения и рабочих, эмиграция, иммиграция, перемещение, реорганизация, детерриториализация, увеличение сделок с капиталом, сопутствующее снижение нормы прибыли, научный и технологический прогресс, развитие — тщательно контролируемое — производительных сил, финансовая нестабильность, увольнение, безработица, низкий уровень жизни, бедные страны третьего мира, бомжи! Таковы железные законы этого безжалостного общества. Заруби это себе на носу!.. И слушай мои приказы. Я уже тебе говорила, что это не детская игра — подняться до моего уровня и стать достойной меня! Это вопрос мастерства, которым ты не владеешь!.. И я вынуждена признать, что сгораю от стыда за тебя!.. Ладно… Надень свое платье «Монтана» цвета индиго, с бретельками, перекрещивающимися на спине, серебристые чулки и туфли на каблуке — вот так будет отлично! Помни, что идти на коктейль — то же самое, что идти на фронт. Лучше быть во всеоружии!..

— Слушаюсь, мой генерал! — ответила я.

Я сделала так, как посоветовала рыжеволосая. Лишь бы дело выгорело! А поверх платья цвета индиго набросила короткий жакет из серебристой лисы (еще один подарок мэра, счет за который он отправил на этот раз не казначею, а одному из своих друзей, президенту-генеральному директору какого-то водного ведомства, с которым у него «контракт»).

Я повесила на плечо свою сумку на ремешке с Диком внутри и (поскольку мои колебания по поводу прикида, которые я описала выше, длились более трех часов), рискуя сломать свои прекрасные ноги в серебристых чулках, понеслась — на высоких каблуках — к станции метро «Сен-Поль» (прямая линия до площади Конкорд в направлении «Дефанс»). Я могла бы из экономии вызвать такси, но поездка в метро — это последняя оставшаяся у меня возможность с начала моего стремительного социального взлета изучать «массы», от которых мне не хочется «отрываться».

На станции «Отель-де-Виль» с меня взяли пошлину в размере около 70 франков несколько наглых бомжей, которым я напрасно попыталась прочесть нотацию: неужели для них в этом мире существуют лишь деньги? Но они оказались корыстными материалистами! Никакого самолюбия!.. 70 монет, это на 20 монет больше, чем поездка на тачке!., о, простите, в «такси». Мне нужно отныне следить за своим языком: по одежке встречают, по языку провожают, сказала моя рыжая наставница, а мой язык — это черт знает что. Кажется, я должна выбросить из своего словаря все эти «классно, шик, потрясно».

— Лады! — ответила я.

Насвистывая «Когда начинается дождь» и крутя своей сумкой на длинном ремне, я вошла в холл «Крийона». Справа в большом салоне, под люстрами с подвесками, свешивавшимися с жутко устаревшего позолоченного потолка, теснилась дурацкая толпа — мужские и женские особи разного возраста, среди которых преобладали хорошо одетые старики; вокруг стоял приглушенный шум голосов, прерываемый идиотскими смешками. Двери салона загораживал здоровяк в черной ливрее. На его шее висела золотая цепь с крупными кольцами, указывающая, без сомнения, на его рабство (а я-то думала, что социалисты отменили его вместе со смертной казнью еще в 1981 году). Он спросил мое имя, а затем сообщил о моем приходе. Я увидела, как человек десять, повернув головы, уставились на мою скромную персону. Среди них я узнала (отражение в зеркале напротив) рыжую девицу, которая, кажется, не слишком обрадовалась моему появлению («Держись прямо, — шепнула она, — и перестань вертеть сумкой!»), а также всё в красных пятнах лицо мэра не-знаю-какого-города, который сидел рядом с шикарной, но староватой блондинкой (немного за тридцать, костюм цвета розовой фуксии), прижимающей к груди мерзкого серого пекинеса. Это была его жена Арлетт. Он представил ее мне (я сразу заметила, что ей переделали нос), а также ее любовника, с которым она помирилась (Жан-Поль, сорок с лишним, хирург-косметолог-художник, последователь боди-арта и, помимо прочего, заместитель мэра); переделанный нос — явно его работа.

— Наш новый ПГД, — сказал мэр. — Очень способная молодая женщина.

— Да, — подтвердила я. — Я на все способна!

— Мы в этом не сомневаемся, — немного с высокомерным видом сказала жена-любовница, — не так ли, Жан-Поль? Стоит лишь посмотреть на мадемуазель, как тут же задаешься вопросом: на что она не способна?

Жан-Поль, завязывавший свои длинные волосы в хвост, как и мэр, все время чихал, как и мэр, носил, как и мэр, костюм от Кензо (цвет — желтый «Кодак», стиль — Хо Ши Мин) и зеленые сапоги с острыми носками. Они оба были ленинцами во времена их марксистской молодости.

— Будь лапочкой, товарищ, — шепнул мне на ухо мэр. — Принимай желаемое за действительное, старый мир изменился!

И тут же в толпе приглашенных меня окружили таким вниманием, что мне стало казаться, будто я нахожусь посреди римской арены, как тот гладиатор (Кёрк Дуглас) в «Спартаке» — он шел на прошлой неделе по «Франс 2». Мэр, к которому быстро присоединились неразлучные Баб* и Бижу*, в мини-юбках и лакированных черных ботфортах («Привет, Лю!» — бросили они мне), взял меня под руку и в сопровождении Жан-Поля, Арлетт и пекинеса повел по кругу, представляя гостям, как пони — зрителям в Зимнем цирке: я пожимала всем руки! Среди людей, которых я знала, здесь были месье торговцы готовой одеждой, СДФ и РМИ (он был с той же блондинкой, что и на фотографии на ночном столике — своей женой Беатрис, — сделала вывод я как последовательница Декарта). Там были также ЖДД, СС, зам. госсекретаря по культуре, колумбийский банкир из «Богота Лимитед» в сопровождении трех колумбийцев — сигары во рту, напомаженные, зачесанные назад волосы, черные очки и запахнутые пиджаки. Я заметила также шейхов, эмиров, двух негров в белых бубу, двух очаровательных топ-моделей — американку и русскую, которых звали ЦРУ и КГБ.

— Наша новая ПГД, на которую наш город возлагает большие надежды! — ни к кому не обращаясь конкретно, повторял мэр и тянул меня за собой, словно баржу по Сене.

— Мадам ПГД, мадам ПГД, — эхом подхватывали робкие и навязчивые незнакомые голоса, в которых иногда проскальзывали южные нотки, что напоминало мне приглушенное пение баритоном, а незнакомые лица вытягивались немного вперед в знак почтения к моей особе. Я же небрежно кивала головой, чтобы выразить этим милейшим людям свое удовлетворение.

В это мгновение какой-то оркестр — скрипки, виолы и гобой, — состоящий из странных туземцев, нелепо выряженных в джинсы, кроссовки, майки и парики в стиле Людовика XIV или XV, стал аккомпанировать в ритме рэпа какому-то молодому арабу в американской бейсболке, затянувшему на местном языке с легким деревенским акцентом песню:

У меня все приметы

бандита

антипатичен

жесток

аллергия к полиции

Кажется, эта хваленая группа называлась: Lord Mayor's Nowhere City Band…

Затем мэр представил меня нескольким «шишкам», с которыми, как он объяснил, мне придется иметь дело, когда я сяду в кресло ПГД в его городе.

«Что? Я не останусь в Париже? — с тревогой подумала я. — Меня отправят в ссылку в провинцию, когда я только-только начала вести веселую жизнь здесь? Я буду прозябать также, как монсеньер Терезо (в сутане из черного шелка от Кардена), епископ не-знаю-какого-города и ПГД „Благотворительности без границ“; или как доктор ССФ, ПГД „Спида без границ“; или как доктор ТСФ, ПГД „Переливания крови без границ“; или как ОСФ, ПГД „Органов без границ“; или как МЖМ, крупный кинопродюсер; или как КЛ, важная птица в „Креди Лионне“ („Черт, я могла бы поговорить с ним о своем счете!“); или как ППТТ (этого типа я где-то видела); или как ФАО (сеньор Фредерико Альберто Ордонез, колумбиец, ПГД „Угольных залежей“); или как ОПА из компании „Пешиней“ — все виды упаковок; или как ДБ, ПГД группы „Даю Бетон“ — крупной строительной компании; или как пожилая элегантная дама, похожая на Джоконду и выглядевшая немного потерянной среди всех этих господ». Я не без волнения пожала ей руку, когда мне сказали, что она была любовницей Марселя Дюшана. Все эти важные шишки, среди которых находилось несколько темных личностей, все они с уважением, а может, и с завистью, и уж точно, с восхищением взирали на меня, так как мне предстояло стать их влиятельной партнершей. Среди них выделялся один господин в серо-голубом костюме от Смальто, желтом с зелеными подковами галстуке от Кардена, белой оксфордской рубашке, красноватым лицом, освеженным туалетной водой «Запахи лета» от Лагерфельда. Это был сам СЖЕ — всемогущественный ПГД водного ведомства.

— Спасибо за этот жакет из серебристой лисы, — поспешила поблагодарить я щедрого благодетеля, щупающего с видом знатока мягкий ворс на моем жакете.

— Пустяки! — возразил он и добавил: — В следующий раз это будет цигейка.

Вскоре он захотел поподробнее объяснить, чем занимается, и мы пристроились в уголке возле окна с мэром, женой-любовницей, пекинесом (зовут Мао) и Жан-Полем. Я воспользовалась этим и незаметно включила Дика, спрятанного в моей сумке, чтобы ничего не упустить из умных уроков великого ПГД и прослушивать их — «повторять» — дома в спокойной обстановке.

— Водное ведомство, — не без торжественности объяснил СЖЕ, — работает в мутной воде и по контракту с мэрией должно, подвергнув ее очистке, подать потребителям в виде проточной воды.

— Это ясно как божий день, — сказал Жан-Поль.

Я согласно кивнула. Мне действительно показалось, что мэру хотелось, чтобы я кивнула. Тогда месье СЖЕ стал щупать себя по карманам. Ничего не найдя, он объяснил, что хотел закурить, но забыл сигареты.

— Вы любите «Мальборо»? — поинтересовалась я.

Не дожидаясь ответа, я вытащила из сумочки пачку.

Он посмотрел на нее и ответил:

— Я не использую эту марку, я предпочитаю «Дюрекс».

Тут до меня внезапно дошло, что по рассеянности я предложила ему коробочку с японскими презервативами «Олла» (я никогда с ними не расстаюсь).

— Но тем не менее я возьму один, всегда может понадобиться, — спокойно продолжил он. — Вы позволите?

Он взял из моей приоткрытой коробочки один презерватив в элегантной серебристой упаковке. Жена-любовница тоже захотела взять один («Вообще-то я предпочитаю „Маникс“, прекрасное облегание!» — не преминула она добавить). Мэр очень этому удивился, так как всегда считал, что она предпочитает «Дуо». Жан-Поль признался, что привык к «Профитекс». Но тоже стащил у меня один («Забыл свои, а в наше время это равносильно самоубийству».), затем, бросив плутоватый взгляд на жену-любовницу, разошелся: «Возьму-ка я еще и второй».

Вскоре ко мне потянулись все приглашенные, жаждущие получить по презервативу. Даже епископ не-знаю-какого-города встал в очередь. Можно было подумать, что это святоши, рвущие друг у друга святые мощи! «Правда ли, что „Олла“ намного приятнее в употреблении?» — спрашивал один. «И более прочные?» — спрашивал второй. Возле меня завертелась толпа возбужденных низкопоклонников. И я, Лю, скромная Лю, робкая Лю, неизвестная Лю, превратилась в центр этого торнадо, засасывающего в свое нутро тайфуна притягивающие и завораживающие глаза сказочного циклона — и это была Я — Мадам ПГД.

В одном из своих ранних произведений (1844) Гручо Маркс писал: «Кредит — это мнение, которое политическая экономика выносит по поводу моральных устоев человека». Ошибка: чем более низкими становились моральные устои той, какой я была, продающейся всем властям шлюхи, тем больше повышался мой кредит.

Во всяком случае, мои моральные устои хорошо оплачивались. Я сидела в кресле и, любуясь своими красивыми длинными ногами, закинутыми друг на друга, в чулках, отливающих серебром и потрескивающих при прикосновении, ликовала от счастья, наслаждаясь и торжествуя (а в это время другая, рыжеволосая неудачница, отраженная в оконном стекле, гнула спину, зеленея от злости и ревности…). Раб в белой ливрее (но без цепи на шее) принес шампанское. Вероятно, по этому случаю, опьяненная новым чувством самоуверенности, немного вскружившим мне голову, я решила сказать кое-что важное своим низкопоклонникам: «Несмотря на потрясающие объемы потребления парижанами этого напитка, невозможно представить с научной точки зрения, чтобы так много месье Клико скончались в такой короткий промежуток времени и оставили столько вдов. Поэтому можно предположить (замечательная гипотеза!), что один или все (если их было несколько) месье Клико были полигамными и при жизни имели столько жен — от десятка до, может быть, тысячи, — сколько осталось вдов, когда они умерли!»

Моя диалектическая логика поразила не одного из присутствующих. Правда, должна признать, что эта проблема, остававшаяся так долго нерешенной, часто будила мое воображение. И ее решение, которое я так неожиданно обнародовала, значительно укрепило мое положение в свете на рынке шлюх, порабощенных Большим Капиталом. Меня засыпали аплодисментами… А некоторые из гостей даже попросили автограф.

Мэр, более красный, чем обычно, снова сунул во что-то нос (у него это мания!), раза четыре чихнул и стал пробиваться в самую гущу гостей, как тот пастух среди овец, держа руку на сердце, с глазами, влажными от волнения, и крича:

— Разве я вам не говорил, что Лю сногсшибательна? Что она именно та женщина, которая нам нужна? The bright woman in the right place[23]! Она станет душой моего города, мозгом моего центра, кровью моего округа; вместе с ней мы изменим жизнь, мы изменим свой образ жизни! Вперед на штурм Будущего, товарищи, старый мир рухнул! Да здравствует Лю, да здравствует товарищ ПГД, да здравствует Франция, да здравствует свободный Квебек!

И тут же все хором закричали:

— Да здравствует свободный Квебек, да здравствует Франция, да здравствует товарищ ПГД!

Нужно сказать, что почти половина приглашенных, ближайших друзей мэра, были сторонниками Кастро, Че Гевара и прокитайцами во времена своей сталинской юности. Среди самых больших энтузиастов в этом «хоре рабов» находилось с десяток месье, робко жавшихся друг к другу в одном из углов, напяливших на себя вельветовые костюмы от Кардена и баскские береты, надвинутые по самые брови. Это были члены муниципального совета мэрии не-знаю-какого-города, приехавшие специально в Париж в своей красивой униформе муниципальных советников, чтобы поаплодировать мне. Может, они принадлежали к партии униформистов? Все они были такими загорелыми, словно только что прибыли из Куала-Лумпура. Один из них, наверное, шеф, старик лет сорока пяти, подошел ко мне в сопровождении своих робких сподвижников и протянул маленький скромный букетик из сине-бело-красных цветов, скандируя:

— Да здравствует товарищ ПГД! Да здравствует Франция!

Этого господина звали WC. Он был на побегушках у мэра не-знаю-какого-города.

А тем временем чужестранец-араб под виолы и гобой аборигенов продолжал издевательскую песню, берущую свои корни в народе, оторванном от корней:

Я должен принести в жертву легавого

Не будет мне мира, если легавый не упокоится с миром

Слышишь?

Нужно принести в жертву легавого!

Мэр решил, что завтра на рассвете мы все отправимся в его город. Я по секрету спросила, нужна ли для этого виза и вакцинация. Он ответил, что нет. Я заскочила домой, набила чемодан кое-какими тряпками, позвонила Бабетт и попросила ее кормить Глуглу, пока я буду отсутствовать. («Я оставлю тебе ключ под ковриком… Мне нужно ехать в провинцию, чтобы приступить к своим обязанностям ПГД!») «ПГД чего?» — перебила меня эта недоверчивая девица. Чего, чего? Того, во что я ввязалась! Мне кажется, что она завидует.

Я провела ночь, как всегда, с Баб*, Бижу* и мэром в синих апартаментах «Крийона»; жена-любовница, ее пекинес и хирург-косметолог провели ночь рядом в желтых апартаментах.

На заре наши вертолеты (двадцать ласточек муниципальной воздушной группы связи) взмыли в воздух из аэропорта Шарля де Голля — и мы понеслись (все или почти все, так как члены муниципального совета поехали поездом вторым классом) в сумасшедшем валкириевом полете, сравнимом с «Апокалипсисом сегодня» преподобного Жана Копполы, к городу, принц которого был избранным мэром.

~~~

Глупость, которую уважают повсюду…

Г. Э. Дебор «Общество спектакля»

Среда, 10 декабря

В лучах кроваво-огненной зари мы, словно несомые вертолетными винтами и пикирующие с неба хищные птицы, обнаружили под собой первые очертания крепостных стен Незнаюкакогогорода, гордого городка, построенного в XV–XVI веках из необработанного гранита на вершине крутого холма вокруг возведенного в XII веке собора Св. Иосифа — настоящей достопримечательности, издали кажущейся кружевной, — и крепости с увенчанными зубцами башенками, главное строение которой, где сейчас располагается мэрия, относится к XV–XVI векам, а ряд неоготических украшений, нишей и карнизов датируются XIX веком (работа ученика Виолле-ле-Дюка[24]). Таким образом, увиденный сверху Незнаюкакойгород, полыхающий в огненных лучах зари, был похож на метеорит, упавший из космоса, на иератический бетонный блок работы такого демиурга, как Ален Кирили («Ариана, Посланница Бога III», цемент, Центр современного искусства, Вассивьер). Этими неожиданными размышлениями о новой скульптуре я решила поделиться со своими попутчиками и в адском шуме лопастей, рассекающих ледяной воздух в небе, окрашенном огненными красками зари, стала орать так, чтобы мэр, пекинес Мао, Жан-Поль, жена-любовница Арлетт, городской архитектор, Баб* и Бижу*, зажатые в тесной кабине, в кожаных шлемах и летных очках с желтыми стеклами, смогли меня услышать. Я орала изо всей мочи, поскольку мэр, чтобы сделать так же, как в кино, установил с каждый стороны вертолета гигантские акустические экраны, демонстрирующие «Кавалькаду Валькирии» Ричарда Кополлы, причем звук был включен на всю катушку. Кстати сказать, двадцать вертолетов нашей эскадрильи были снабжены такими же экранами. Можно представить, что это была за дантовско-вагнеровская прогулочка! Мы словно были на Елисейский Полях, пялясь на панорамный экран «Гомон-Мариньян».

Тем временем мэр, сидевший рядом с пилотом, вопил еще громче меня, продолжая «представление» своего города и расхваливая его цветистыми фразами, как в лучших туристических справочниках. Закончив историческую главу, и прежде чем приступить к демографическим и экономическим аспектам, он сделал пространное социологическое отступление. Средневековое сердце Незнаюкакогогорода — это бриллиант в золотой оправе. Окруженное современным городом и его просторными пригородами, находящееся на вершине холма, населенном в большинстве своем именитыми жителями, оно вставлено вместе с лежащими ниже районами в драгоценную оправу из зеленых полей, лугов и лесов, которые опоясывают его шарфом свежей листвы. Весь город с пригородами насчитывает 800 000 жителей, не считая бомжей.

Наш вертолет, изменив немного свой курс, стал пролетать вместе с эскадрильей над полем, усаженным свеклой… «Здесь, — и мэр направил свой палец, как янки свой автомат на соломенные вьетнамские хижины, — живут крестьяне, которые каждый день, отпущенный им Богом, склоняются над нивой, чтобы собрать фрукты и овощи, которыми кормится наш город. Эти суровые, но работящие труженики состоят исключительно из чистокровных аборигенов!»

Наш вертолет, совершив бреющий полет над просевшей черепичной крышей курятника, вызвал, без сомнения, переполох среди кур, отчего они стали кудахтать от ужаса, преждевременно класть яйца, а у некоторых случились даже выкидыши. Затем мы стрелой взмыли к облакам и направились в сторону башен какого-то микрорайона. Всеохватывающая картина дешевых многоэтажек, художественно расположенных параллельными линиями утонченными урбанистами, казалось, изображала (как на моей правой ягодице) огромный штрих-код, выгравированный на земле: в данном случае боди-арт уступил место лэнд-арту. «Этот квартал, — объяснял мэр, — населенный нечистокровными аборигенами, североафриканцами, большей частью, а также другими иностранцами, считается у полиции „горячим“ кварталом, поэтому мы облицевали здания „холодной“ плиткой — как на вид, так и на ощупь, — доверив эту работу ученику Жан-Пьера Рейно[25]…»

Так как наш вертолет снова совершал бреющий полет в тесном коридоре, образованном двумя полосками многоэтажек, мэр показал нам фасады, действительно облицованные плиткой: приторно-розовой справа и бледно-сиреневой слева. «Несмотря на усилия наших художников, — объяснил он, показывая на разноцветную проржавевшую карусель перед школой, — нечистокровные аборигены неохотно посещают этот праздничный уголок, предназначенный для того, чтобы побудить их к мирному общению».

И тут, словно чтобы проиллюстрировать его слова, из одного дома какой-то анонимный снайпер два раза выстрелил в нас из охотничьего ружья. «Но, может, все эти непрекращающиеся беспорядки, — продолжал мэр, — объясняются политическими интригами фашиствующей партии „Новые силы“, НС, набравшей много голосов на последних выборах, и ее сторонниками: троцкистскими неофашиствующими группами, пока плохо укомплектованными нашими полицейскими и бдительными коммунистическими избранниками. Эти кварталы, согласен, немного запущенные, заселены в основном маргиналами: безработными, большей частью, бездельниками — короче, арабами, деклассированными элементами, которых не следует путать со спесивыми счастливчиками, живущими в кварталах „новых пролетариев“, к коим отныне относятся как белые, так и синие воротнички: почтовые служащие, трамвайщики, железнодорожники, медсестры, преподаватели и так далее, сверх-оплачиваемые и сверх-защищаемые. Посмотрите, где живут эти богачи и богачки! — воскликнул мэр, показывая, когда мы пролетали над кварталом муниципальных домов, на огромное пространство земли, разделенной на крошечные четырехугольники (образованные из огородика, засаженного капустой или морковкой, и возвышающегося посередине изящного блочного домика, украшенного спутниковой антенной). — Эти привилегированные аборигены, — сказал в заключение мэр, — большей частью состоят из коренных жителей!»

Вертолет оторвал нас от созерцания этих наглых номенклатурных изменников и взмыл вверх, чтобы облететь огромную банку йогурта из стекла и белой керамики, которую мы приняли вначале за высоченную печную трубу. Это был будущий Центр этики и эстетики. Среди множества исполинских архитектурных сооружений, начатых возводиться под руководством мэра, это вызывало его особую гордость. В ближайшем будущем центр распахнет свои двери и станет настоящим университетом. Все виды знаний и искусств будут существовать там в демократической гармонии: литература, нетрадиционная медицина, гомеопатия, рок, рэп, граффити, скульптура, высокая мода, вязание… «Культура, культура! — воскликнул он. — Это весы… на чашах которых уравновешивается социальное неравенство! Но я расскажу об этом попозже».

«Ура! Мы подлетаем!» — внезапно заорал он.

Наши вертолеты находились уже над вершиной холма, окруженного средневековыми стенами. Мы сделали несколько концентрических кругов над замком, где располагалась мэрия, и кафедральным собором Святого Иосифа, который — как мы заметили, приближаясь, — был полностью «завернут», словно в подарочный пакет, каким-то конкурентом дизайнера Христо[26] в гигантские, плотно прилегающие простыни из синего пластика в желтый горошек, крепящиеся тросами из розового стекловолокна к стенам и колокольням. Чтобы верующие, несмотря на эту «вечную упаковку», рассчитанную на шестьсот лет, могли попасть в свою церковь, на уровне паперти какой-то великий кутюрье, решивший сохранить анонимность, высек дыру, украсив ее золотым галуном.

Охваченный сильным возбуждением и гордостью и без конца что-то запихивая себе в нос, мэр, показывая нам «все это», изо всех сил старался перекричать ужасный грохот лопастей, разрезающих воздух. Но еще до того как приземлиться, нам нужно было пролететь над его виллой «Эдем-Рок», расположенной на огромной скале (откуда ее название) и возвышающейся над мэрией и собором. «Мое орлиное гнездо!» — объяснил он. Это было просторное белое строение с красной черепичной крышей, окруженное шикарным «нависным» садом, в середине которого находился огромный бассейн с голубым дном. Поскольку стояла зима, бассейн был накрыт чем-то похожим на колпак для сыра из прозрачного плексигласа, созданного учеником Мин Пея… Когда мы нависли над ним, с десяток божественных созданий в разноцветных купальниках, купавшихся или нежившихся под ультрафиолетовыми лампами, вскочили на ноги и, несмотря на утренний холод, полуголые выбежали в сад, испуская радостные крики: «Заза, Заза!» (Наверняка мэра звали Ксавье.) И тогда, нажав на какую-то кнопку на приборной доске вертолета, «Заза» сбросил на них чуть не вагон фиолетовых орхидей, находившихся в отсеках для реактивных снарядов. После этого резкого выброса цветы разлетелись в воздухе и воспарили над наядами и сильфидами, напрасно бежавшими за нами вдогонку.

Ну до чего пасторальная, ужасно старомодная сценка, прямо как у Пюви де Шаванна[27]!

Через три минуты пилот «сбросил» нас одного за другим на небольшую «площадку», оборудованную на вершине большого донжона мэрии (здесь ее называли «замок»). К счастью, круглый эластичный тент, прикрепленный к крюкам в амбразурах донжона, был натянут так, что мы приземлились, в принципе, без повреждений. Я увидела, как весело подпрыгнули мэр, жена-любовница, пекинес и Жан-Поль, которых сбросили раньше меня. Затем они перебрались на соседнюю площадку, где их поджидали охранники с пистолетами на боку…

13 декабря

Вот уже три дня, Дик, как я, прыгнув из вертолета на донжон мэрии Незнаюкакогогорода, попала прямо в сердце того, что принято называть Властью — абстракция в полном смысле слова! Действительно, что такое Власть, центр которой невозможно найти, а периферию видишь повсюду? Что знаем мы о Власти — от полицейского и журналиста до государственных мужей — кроме того, что это бесконечная иерархия ее приближенных? И можно ли выявить, определить, уточнить ее настоящую сущность? И будет ли это Сущностью, если она способна превращаться в свою видимость? Бог, по крайней мере, воплощался в абсолютном монархе! Но Бог умер вместе с демократией. Без сомнения, мэр Незнаюкакогогорода был всего лишь одним из его жалких метаморфоз, мирянином, республиканцем…

Этим глубоким теолого-политическим рассуждениям, навеянным, как можно догадаться, Локком («Трактат о гражданском правительстве»), Гоббсом («Политический организм»), Макиавелли («Государь»), Спинозой («Политический трактат»), Рикой Зарайей («Правда, рассказанная растениями»), я смогла вволю предаться, будучи прикованной к постели: прыгая с вертолета, я вывихнула лодыжку. Вот цена, которую мне пришлось заплатить, чтобы оказаться в «центре Власти», хотя центра этой Власти не видно нигде. Ладно, поедем дальше!

Прислонившись спиной к двум огромным подушкам, я лежу на кровати с забинтованной и подвешенной правой ногой. Меня поселили в просторных апартаментах, оформленных конкурентом Роландо Кастро: пять комнат под крышей мэрии, западная сторона. Таким образом, лежа на кровати, я могу любоваться через огромное окно моей комнаты бесконечными рабочими кварталами, расположенными внизу, а за ними вдали — полями пшеницы и свеклы, опоясанными справа шоссе № 693 и слева — железнодорожным полотном сверхскоростных поездов, несущихся в северо-южном направлении. Я роюсь в книгах, говорю с тобой, Дик, слушаю музыку: «Взрывы» Стокакиса, «Синтогматику» Ксокаузена и «Что ты хочешь делать» Джермана Джексона (мне предоставили богатую дискотеку); я звоню также папе, мамаше, Баб, Бижу, Бронкс и Сюзи. «Ну что, тебе там нравится?» (Здесь!), «Там на каком языке говорят?» (На нашем.), «Когда ты возвратишься сюда?» (Туда.) и так далее. Несколько слуг, предоставленных в мое услужение, спешат предупредить мой малейший каприз… За мной ухаживает Жан-Поль. Он хирург-косметолог, но хорошо разбирается и в лодыжках. Он пообещал, что завтра я уже буду на ногах. Это не слишком рано, так как мэр разъярен, что я не могу сразу же приступить к своим обязанностям!

— Видишь ли, — сказала я Жан-Полю, когда он мне слишком старательно массировал лодыжку, — чем больше я думаю, тем сильнее проникаюсь уверенностью, что центра Власти не существует, что это абстрактная и подвижная точка, похожая на центр притяжения, в которой встречаются разнообразные силы, порожденные политическими, финансовыми, масс-медийными, культурными, промышленными, мафиозными и другими кругами — в общем, анонимными (как анонимные сообщества), безликими, без Изображения. Поэтому как в эстетическом, так и в интеллектуальном плане его невозможно изобразить, не опустившись до производства примитивных картинок, свойственных официальной иконографии. Людовик XIV, Наполеон, Сталин, Мао возвеличили себя в статуях. Современная власть, очень расплывчатая, может подвергнуться только расчленению: любое ее изображение будет на самом деле обманчивым и ложным. Она — АБСТРАКЦИЯ в полном смысле слова! И именно в ней кроется источник искусства — моего искусства. Как видишь, передо мной широкое поле деятельности.

Тем временем Жан-Поль, этот дегенерат, пропустив мимо ушей все мои размышления, перестал массировать мне лодыжку и начал медленно подбираться к моим коленкам и великолепным бедрам.

— Ты не хотела бы, — спросил он, — чтобы мы перешли к body-body[28]?

Одержимость телом, плотью, задницей — в общем, человеческим Изображением. Я никогда не строила иллюзий по поводу художников боди-арта! Это арьергард обратившейся в бегство армии Фигуративного искусства! Впрочем, поскольку мне это ничего не стоит, я позволила из милосердия этому несчастному оценить мое «изображение». И он несколько минут потрепыхался между моими божественными бедрами — ровно столько, сколько я слушала «Динамит» Джермана Джексона. «Это твоя любовь причиняет мне такую острую боль, и нет ничего, что было бы настолько острым».

Когда он снял презерватив, я заметила, что тот был такой полный, что чуть не лопался.

— Можно подумать, что ты уже век не занимался любовью! Разве жена-любовница не твоя любовница?

— С ней я больше ничем не занимаюсь. Наша связь чисто духовная! Она спит с Мао.

— Она зоофилка?

— Нет, это пекинес извращенец!

~~~

Никто не докажет, что государство может существовать без секретов…

Б. Спиноза «Политический трактат»

30 января

Прошло больше месяца, Дик, как я вывихнула лодыжку и попала в «центр Власти», как наступил новый год, однако у меня не было ни времени, ни физических и духовных сил поговорить с тобой… Видишь ли… я разочарована, я из тех, кого называют «разочаровавшимися в социализме». О, не ставь меня на одну доску со всеми холуями, этими выскочками, оппортунистами без стыда и совести, политические убеждения которых меняются от того, куда ветер дует! Нет, я верила в социализм, во всяком случае, хотела верить! Я отдалась ему целиком, со всей силой моих убеждений! Разве я не начала с того, что бросила всех своих близких — папу, мамашу, отчима, Баб, Бижу, Бронкс, Сюзи, Глуглу! — чтобы отправиться в ссылку на другой конец Франции, в эту захудалую дыру, где нет даже «Мамунии»? Разве я не оставила надежду поступить на факультет искусств? Разве я не отказалась от «Крийона», «Люка-Картона», Диора, Нины Риччи, «Ледуайена», «Клозери де Лила», «Анжелины» (улица Риволи, где я любила пить чай с Баб!)? Но хватит о пустяках!

Я хотела служить какому-нибудь делу, принести себя в жертву, подарить себя Франции. Мэр, рьяный поборник веры, убедил меня, и я вошла в его команду так, как нанимаются в Иностранный легион, как едут в командировку, как приходят в религию — или к «Фошону»!

Но «они» меня разочаровали…

Однако, за исключением первого неверного шага (теперь я думаю, что это было предвестием), стоившего мне вывихнутой лодыжки, всё начиналось действительно здорово. Подытожим: после трех дней бездействия я, несмотря на то, что еще прихрамываю, надела строгий костюм «Шанель» серого цвета, который, возможно, не сочетался с моей рыжей челкой, и, взяв свой фирменный дипломат, пошла в бюро к мэру. Я и так потеряла много времени, а время — это деньги: деньги налогоплательщиков, то есть наши, то есть мои.

Я не видела мэра с тех пор, как прыгнула с вертолета. Он ожидал меня, одетый, как всегда, в костюм «Кензо» (на этот раз — зеленый, с застегнутым воротом под Чаушеску), сидя в кресле в довольно «развязной» (самый мягкий эпитет, который я могу подобрать) манере, положив ноги, обутые в синие остроносые сапоги, на то, что я не осмеливаюсь назвать «письменным столом». Это была вещица из поп-артовского дерьма, сделанного в шестидесятые годы: толстая стеклянная столешница покоилась на спине женщины, выполненной в натуральную величину из розового пластика и сидящей на четвереньках таким образом, что ее бедра и руки образовывали ножки «стола» (копия «Стола» Алэна Джонса, «Нью-Галери», Экс-ла-Шапель). Более красный, чем обычно, мэр улыбнулся мне, поглаживая пальцем сине-бело-красный бант на своей груди. На стене, над его головой, золотыми буквами был написан девиз: «Жить без простоев в работе», а прямо под этим девизом, там, где по традиции должен висеть портрет главы государства, была прикреплена белая картина, совершенно белая и квадратная. Пустой квадрат — вот это да! Я сразу узнала свой расчлененный монохром «Миттеран или Блуждающий миф», что вызвало во мне чувство жалкого тщеславия, которое я тотчас же попыталась прогнать.

Я пришла сюда, чтобы работать!

— А где мой кабинет? — еще до того, как он раскрыл рот, набросилась я на этого постмодернистского индейского вождя с конским хвостом.

Он обменялся удовлетворительной улыбкой с двумя заместителями, сидящими, как плохой и хороший разбойники, по обе стороны от его кресла. С правой стороны находился Жан-Поль, его правая рука, а с левой — его левая рука: мерзкий, волосатый, жирный тип со злым взглядом, скрывавшимся за очками в стальной оправе. Это оказался мой благодетель, которому я была стольким обязана, — казначей мэрии, месье ПК. Он был сильно загорелым, впрочем, как и большинство служащих мэрии, и муниципальных советников.

С первого взгляда нет ничего легче, чем работа ПГД. Я только и делаю, что подписываю. Сидя в своем крошечном кабинете, прилегающем к кабинету мэра, я целый день подписываю чеки, распоряжения о переводах, счета! Благо, мне уже приходилось подписывать счета на газ, поэтому теперь необязательно проходить курс обучения. К тому же у меня в помощницах есть Баб* и Бижу*, сидящие напротив меня перед своими всегда выключенными компьютерами и целый день шлифующие ногти. Они — единственные служащие в компании «Коммюник и Ко», которой я руковожу: коммуникационная шарашкина контора, как следует из названия.

Учитывая тесноту помещения, снабженного все-таки факсом и постоянно поломанным телефоном, можно сделать вывод, что это совсем крошечное предприятие, которое мэр в целях экономии поместил в какой-то темный чулан здания мэрии. Большая ошибка. Под его скромным названием «Коммюник и Ко» скрываются (я узнала об этом в первые дни) спрятанные сокровища: тридцать компаний-«дочерей» (значит, моя компания — их мама), которые называют «дочерними». Больше всего среди них «многоцелевых исследовательских кабинетов», газет и журналов «Антига Лимитед», «Ньюс Мэгэзин», «Кавер Герл», «Цюрих и Ко», «Против власти», «Недвижимость завтра», «Недвижимость сегодня», «Игроки в шары без границ» и даже один банк в Карибском море… Мы находимся в деловых отношениях не только с многочисленными предприятиями Незнаюкакогогорода и всей Франции, но и с кучей стран, которых я раньше не знала: Колумбия, Ангола, Либерия, Марокко (эту я знала), Монако, Большой Кайман, Малый Кайман, Андорра, Мальта, Лихтенштейн, Елена Рубинштейн и даже Панам… или Панама.

Выучив все это, я только укрепилась в высокой оценке самой себя и своей роли. В конце концов, во главе этого предприятия поставили не лишь бы кого, а меня! Сидя за письменным столом, в строгих очках с простыми белыми стеклами, я тщательно изучала досье, содержащие чеки и счета, передаваемые мне мэром или одним из его заместителей. Я просиживала в своем кабинете по пятнадцать-восемнадцать часов в сутки, чтобы лучше вникнуть в работу и выполнить ее тщательно и скрупулезно, заставляя следовать своему примеру Баб* и Бижу*, которым, кажется, это не слишком нравилось. Таким образом, мне удавалось подписывать от десяти до двенадцати счетов день. А подписывать — это не так просто, как кто-то может подумать.

И потом я подписывала не лишь бы что: суммы в моих счетах (вначале мне нужно было ликвидировать завалы, оставленные моей предшественницей Делли) варьировались от 75 000 (самые мелкие) до 500 000 франков (самые крупные). В большинстве фигурировали различные предприятия, участвующие в окончании строительства Центра этики и эстетики, который должен был торжественно открыться в ближайшее время. Не было ни одного ремесленника, столяра, стекольщика, слесаря-водопроводчика, ни одного архитектурного, оформительского или инженерного бюро, ни одного, даже самого мелкого, поставщика леса, бетона, кирпича, труб, кнопок или скрепок, которого мадам Делли или, скорее, покойная мадам Делли (она действительно умерла) не заставила бы «пользоваться» любезными или обязательными услугами компании «Коммюник и Ко» и ее филиалами. Даже если ты знаменитый декоратор, то все равно не можешь вот так, один, выбрать, к примеру, какое ковровое покрытие использовать, если дело касается такого грандиозного проекта, как строительство Центра этики и эстетики. Нужно — в случае с ковровым покрытием — провести серьезное исследование качества, надежности и внешнего вида: толщина, плотность ворса, прочность, цвет! Только ради покрытия в большом холле Центра этики и эстетики (который я еще не посетила, так как выхожу из мэрии лишь за сигаретами в кафетерий «Авенир»)… в общем, только ради покрытия в большом холле покойная мадам Делли, женщина очень скрупулезная (даже слишком, так как из-за этого — переутомление! — она покончила жизнь самоубийством: как-то декабрьским вечером вонзила себе нож в спину), провела через «Коммюник и Ко» для оформительской компании «Дизайн без границ» не меньше семнадцати исследований на качество, каждое из которых стоило 53 000 франков! Я смогла изучить их и таким образом убедиться, насколько необычайно серьезной была в работе мадам Делли; эти исследования занимали по двадцать страниц, двадцать пять строк в каждой, и в них предпринималась попытка определить, какой цвет покрытия будет самым совершенным. Она колебалась между зеленым, серым и гранатовым.

Мэр выбрал цвет морской волны.

Я была постоянно взволнованна (с одной стороны, я переживала по поводу трагического конца моей предшественницы, а с другой — хотела быть достойной ее), и перед каждым еще не подписанным счетом, где, например, фигурировала сумма в 300 000 франков (исследование внешнего вида чистящих средств для Центра этики и эстетики), я потрясала своей ручкой: поставить подпись под такой суммой было нелегко! Даже если это была не лишь бы какая ручка (платиновая «Мон-Блан», 4 000 франков без пошлины, подарок мэра, которому ее преподнесла фирма «Кирпичи без границ»)…

Я сидела задумавшись, подперши подбородок рукой, с растрепанной челкой и долго сосала колпачок своей «Мон-Блан», дрожавшей в нерешительности между моими губами. Когда же я чувствовала, что она «на подходе» и уже близка к эякуляции, душевной разрядке, то вырывала ее изо рта и тянулась к листку, на котором коротко, но очень продуманно выводила большими элегантными черными буквами свое имя: ЛЮ!

Иногда это было похоже одновременно на китайскую каллиграфию и падение капель: на размашистый, неудержимый, но тщательно просчитанный жест Джексона Поллока. Поставив подпись, я брала счет, как священную облатку, обеими руками и, вся дрожа от волнения, бежала в соседний кабинет, чтобы показать его мэру. Он, как большой ценитель искусства, восхищался моим творением: отстранял немного голову, прищуривал веки, ворчал, шевелил губами, приближал к лицу, удалял от него, чтобы рассмотреть мою подпись в деталях или лучше увидеть в целом, затем, по-свински обхватив меня за талию, заявлял:

— Ты настоящий художник, Лю, я это знал! Поверь мне, ты далеко пойдешь!

Итак, «Коммюник и Ко» было процветающим предприятием. Чеки, оплаченные до копеечки многочисленными компаниями, которым мы выписывали счета, плавали на нашем счете в банке «Богота Лимитед». Впрочем, этот счет сразу же опустошался, так как нам тоже выставляли счета, зачастую, на мой взгляд, чрезмерные, различные поставщики и исследовательские общества. Я обнаружила некоторые аномалии, которые, несмотря на свою скрупулезность, не заметила мадам Делли. Например, у нас было лишь два компьютера, а какая-то электронная панамская фирма («Кока и Ко») выставила нам счет за сорок пять компьютеров на 200 000 франков! Настоящий грабеж! И никаких «маленьких прибылей»: за новый кафель в наших туалетных комнатах компания «Франкмасоны без границ» выставила счет в 652 000 франков! Над кем они издеваются?! Да это дороже, чем «инсталляция» Жан-Пьера Рейно!

— Из нас пьют кровь! — однажды завопила я перед мэром.

Вне себя от ярости, с челкой, готовой к бою, я влетела в его кабинет и сунула ему под нос эти мошеннические счета.

— Мадам Делли убила себя вчера, а я убиваю себя сегодня, чтобы наполнить наши счета, а всякие жулики их мгновенно опустошают.

— Это и есть рыночный социализм! — объяснил мэр, раскачиваясь в кресле. — Не надо гнаться за прибылью! Деньги приходят и уходят… Они путешествуют! Ты принимаешь все слишком близко к сердцу! А тот, кто принимает все близко к сердцу, кончает, как бомж!

Сколько забот, сколько тревог!

И однако мне, как ПГД, платят совсем немного:

5 000 франков в месяц — минимальная зарплата рабочего. И не следует ли по всей экономической логике вычесть из этой суммы неучтенную плату за всевозможные сексуальные услуги, которые я оказываю мэру, а затем уравновесить этот подсчет привилегиями, которые дает мне социалистическая система: шикарная бесплатная пятикомнатная квартира, поскольку она расположена в стенах мэрии; трое слуг (две бонны-филиппинки и мажордом-камерунец), тоже бесплатных; две служебные машины («роллс» и «мерседес» с шофером), тоже бесплатные, поскольку они закреплены за мэрией; обеды (марокканская икра без ограничений), тоже бесплатные, так как они поставляются шикарной столовой мэрии, филиалом «Люка-Картона». А еще электричество, газ, вода, за которыми я, естественно, зорко слежу! Если все хорошо подсчитать, сделать все вычитания и сложения, то можно смело сказать, что я выиграла!

Итог — положительный.

В общем, у меня еще не было причин жаловаться или разочароваться в этой авангардистской форме социализма, которую, мэр, перефразируя Сталина, называл «социализмом в одной мэрии». Понятное дело, будучи теоретиком и практиком, я предпочла бы, чтобы плодами социализма пользовались не только служащие мэрии (кстати, гам не все ими пользовались), ведь… чем больше привилегированных, тем меньше остается других людей, а значит, меньше бедных людей, то есть их число пропорционально уменьшается. Такова безжалостная математика (сущность марксистской теории, так и не понятой до наших дней), которая неизбежно приведет к падению капитализма и наступлению Эры изобилия, когда все свободные люди будут равны между собой.

Итак, я наслаждалась от души и без всяких комплексов промежуточной фазой социализма, не испытывая при этом никаких угрызений совести. И только когда от пассивной фазы (подписывание чеков, счетов, переводов) я перешла к активной фазе в своей работе (осуществление больших культурных проектов, призванных оживить жизнь города), трудности начали накапливаться, а вместе с ними мои разочарования.

Сколько прекрасных идей, восхитивших мэра (и вызвавших гримасы отвращения у Баб* и Бижу*), родилось под моей расчлененной рыжей челкой в четырех стенах крошечного кабинета, где я просиживала дни и ночи, словно Али Баба в своей пещере отшельника! Проекты изменения изменения предназначения, о которых я уже говорила в Париже (издание газет, составленных из газетных купюр, использованных в коллажах Пикассо, «200 банок супа Кемпбелл» и другие), были детским лепетом по сравнению со всем остальным! Не выпуская из одной руки «Мон-Блан», чтобы записывать свои искрометные мысли, и телефонную трубку — из другой, чтобы связываться с различными людьми (артистами и финансистами), которые помогли бы в осуществлении моих проектов, я работала без устали. Так, Стокакис, маэстро Стокакис, согласился организовать для мэрии за счет одного из ее поставщиков «Даю Бетон» (конкурент «Франкмасонов без границ») в день торжественного открытия Центра этики и эстетики «наземно-воздушный» концерт для виол да гамба и вертолетов. Вертолеты, поднявшись высоко в небо, исполнят балет над открытым амфитеатром Центра, где в одной из студий в это время будут играть музыканты. Шум от первых и звук от вторых будет сразу же передаваться через микрофоны в лабораторию, где Стокакис, священнодействуя за консолью, смикширует их и снова запустит через мегафоны к зрителям, сидящим в амфитеатре. Это будет удовольствие для ушей и радость для глаз, так как концерт планируется провести ночью, чтобы зрители смогли одновременно восхититься небесным балетом музыкантов-вертолетов, носящихся взад-вперед, как пьяные шмели, под обстрелом тридцати прожекторов, управляемых десятым артиллерийским батальоном морского флота. Таким образом гул вертолетов изменит звук виол, а звук виол изменит гул вертолетов.

Если сей проект удастся, это станет моим Высшим Изменением!

Об этом проекте (и о многих других, о которых упомяну позже) я с энтузиазмом рассказала на ассамблее муниципальных советников, срочно созванной мэром. Они явились в своей праздничной униформе: баскский берет, вельветовый костюм от Кардена, неизменный загар. Среди них я узнала казначея, WC и Жан-Поля.

Сидя рядом с мэром в зале для совещаний под нерасчлененным бюстом Марианны[29], я разглядывала советников, остающихся пока еще слишком загадочными для меня. Они расположились передо мной по обе стороны длинного стола, покрытого зеленой скатертью, и слушали с огорошенным видом то, что я говорю. Самый огорошенный вид был у WC, подарившего мне в «Крийоне» сине-бело-красный букет. Когда я закончила свою речь (на будущее я украдкой записала ее на магнитофон, спрятанный под столом в моей сумке на ремне), советники разразились аплодисментами и криками восхищения, о лицемерности которых я и не подозревала: «Восхитительно!», «Умопомрачительно!». После чего мэр заключил: «Не правда ли, наша Лю просто гений!»

Однако была одна «загвоздка», в которую меня не захотели посвятить, поскольку сразу же попросили удалиться. Об этой «загвоздке» я скоро узнала, так как, охваченная волнением, забыла Дика под столом. Я смогла забрать его позднее — никто не заметил присутствия моего шпиона. И что я услышала? Вот резюме.

Этим пентюхам в баскских беретах, среди которых были архитекторы и дизайнеры, какой-то владелец гаража (ФН), какой-то ОС и какой-то учитель (эколог) единогласно устроили обструкцию.

— Мы теряем загар!

Таков был их крик отчаяния.

— Мы хотим нового сеанса загара!

Таково было их требование.

— Если наши пожелания не будут удовлетворены, мы не только никогда не подпишем, даже с закрытыми глазами, никакого контракта ни с одной фирмой, но и чего бы то ни было другого!

Такова была их угроза!

Это был настоящий «государственный переворот», «восстание», заговор.

С их последнего сеанса загара, объяснили они, прошло уже больше месяца (он проходил на Багамах и длился всего десять дней). А предпоследний был за две недели до последнего (в «Средиземноморском клубе» в Каире, продолжительность — одна неделя!). И что ж, они будут терять загар и никак на это не реагировать? Да так они потеряют лицо перед избирателями-аборигенами Незнаюкакогогорода! Нет, это невозможно! Это вопрос чести!

Это был настоящий шантаж.

— Мы больше ничего не будем подписывать! Устроим забастовку «Мон-Блан»! — хором повторяли они.

На этих словах Дик записал ужасный шум, похожий на шум лопат, бросаемых на землю бастующими шахтерами. Без сомнения, это был шум от ручек «Мон-Блан», подаренных фирмой «Кирпичи без границ» и брошенных в ярости на стол в знак протеста.

Тогда мэр, совершенно растерянный, пробормотал:

— Вы собираетесь облапошить «Кирпичи без границ» ради его конкурента «Даю Бетон»? Или же вас подкупили «Франкмасоны без границ»?

Молчание…

Затем снова раздался совсем слабый голос мэра:

— Ладно, я уступаю, вы поедете на новую стажировку по загоранию! Но взамен пообещаете согласиться на новый контракт с СЖЕ по очистке мутных вод, поскольку срок контракта истекает в этом месяце! («Да!» — закричали в один голос советники.) И вы согласитесь на все проекты Лю! («Да!» — словно эхо повторили они.)

В этот же вечер, слушая тайную запись Дика, я узнала, что такое гнусные компромиссы «реального» социализма. Этих людей не интересовали ни мое искусство, ни мой гений!.. Все, что они хотели — это загорать, трахаться, жрать под тропическим небом (а для чего тогда ультрафиолетовые лампы?).

Они были брюхом, я же была головой! Санчо Панса и я, Дон Кихот! Между ними и Лю — то есть сторонниками существующего мира и того, каким он должен стать (возвращаясь к выводам Макиавелли) — началась война не на жизнь, а на смерть.

Вот что явилось причиной моего постепенного разочарования в социализме. И бунта. Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!

Несколько минут спустя я, будучи вызвана к мэру, предстала перед поп-артовским столом на розовых ножках. Мэр, он же Заза, совершенно бледный (даже его краснота на лице куда-то испарилась), без предисловий заявил:

— Лю, на следующей неделе — и без возражений! — ты отправляешься с муниципальным советом в марокканский круиз на «джипе», от Танжера до Фум-эль-Хассана!

— Мы остановимся в «Мамунии»?

~~~

Каймановы острова, Багамы, Бермуды и другие…

Дж.-Ф. Кувра, Т. Плесс «Скрытое лицо мировой экономики»

25 февраля, 11 час 45 мин

Сегодня утром мое тело чувствует себя хорошо, а голова — плохо. Я действительно еле-еле проснулась! Впрочем, уже почти полдень, а я еще валяюсь в постели совершенно голая и разговариваю с тобой, Дик, разглядывая эти паршивые фотографии, разбросанные на простыне.

Я съедаю энный круассан после энного кофе и энной «Мальборо».

Крепкой «Мальборо».

Я и вправду решила умереть: от рака! Этот избыток никотина сократит отведенный мне срок лет на пять или на десять. На десять лучше!

Это из-за созерцания фотографий — их только что напечатали — я чувствую себя в дураках; снимки моего путешествия… то есть круиза, начавшегося восемнадцать дней тому назад. В конце концов мы поехали не в Марокко, а в Панаму. Прогулка на «джипе»… На самом деле мы «прогулялись» по Атлантическому океану… На яхте «Потемкин», которая принадлежит компании «Кирпичи без границ». «Кирпичи без границ» не поставляют «джипов». «Джипы» — это, скорее, специализация «Даю Бетон»; выбор подарков зависит от предприятий. А «Даю Бетон» на нас сейчас дуется, я толком не знаю почему… Какая-то история с контрактом… Ничего, уляжется! И тем не менее наша программа была полностью изменена.

Какой кошмар — эти фотографии! Видели бы вы эти рожи и мою среди них! Муниципальный советник в костюме муниципального советника — уже поэма, но муниципальный советник в соломенной шляпе и рубашке с кокосовыми пальмами, окруженный детьми и женщинами на шикарном корабле — это одновременно «Илиада», «Одиссея» и «Титаник». Мы отплыли из Бреста в Панаму 7 февраля, то есть больше двух недель назад, двух недель ада… При отплытии все были закутаны — шарфы, варежки, меховые шапки, — но после нескольких дней плавания эти придурки посреди зимы вырядились в купальники. Они начали нырять в большой бассейн при попутном ветре и барахтаться там, как утки со своими птенцами. Я же, в своем жакете из серебристой лисы, подаренном мне СЖЕ, в сибирской шапке от Сен-Лорана, надвинутой до бровей, стояла на террасе бара, облокотившись о борт, и смотрела на них выпученными глазами: они вели себя так, словно было лето. Какой-то матрос подтвердил, что зима уже кончилась. «Как, зима кончилась в феврале?» — воскликнула я. Если бы он не был красивым парнем, я залепила бы ему пощечину. И потом что-то подтверждало его слова. Я изнемогала от жары и слепящего солнца. Он объяснил, что зима сейчас не везде, что, когда несчастные люди мерзнут в Париже и Незнаюкакомгороде, другие, привилегированные, нежатся под кокосовыми пальмами, в тропиках, а мы как раз приближаемся к одному из них (оказывается, есть два тропика с одним экватором посередине).

И тут я поняла, что социализм никогда не наступит: он будет утопией до тех пор, пока на всей земле, включая Советский Союз, не установится лето!

Этот матрос проводил меня до каюты и помог избавиться от моего меха, поскольку я была одета не по сезону. А затем — это же надо! — он тоже, как клоун в трансе, задергался между моими божественными бедрами! Подумать только, даже моряки этим занимаются! Интересно, какая социопрофессиональная категория не делает этого? Но я не могла ему отказать, учитывая ту информацию, которой он меня снабдил.

Итак, все эти люди могли загорать вдоволь, что подтверждают снимки, сделанные Жан-Полем. Он отправился в путешествие с женой-любовницей, Мао, ПК, WC и даже ППТТ, почетным гостем, приглашенным мэром; однако сам мэр отсутствовал. Ему нужно было «уладить много дел», касающихся возобновления контракта по очистке мутных вод с СЖЕ.

Но лично я не загорала, и если бы у тебя были глаза, Дик, то ты мог бы в этом убедиться. Я совершенно белая от носа до пальчиков ног, включая пупок! Я была больна в течение всего плавания. Морская болезнь! Но стоит мне глянуть на рожи пентюхов на этих фотках, Дик, как мне еще больше, чем на борту «Потемкина», хочется блевать!.. Вот, посмотри! (Я говорю тебе «посмотри!», Дик, но ты понимаешь, что это просто так говорится — одна из фигур риторики!) Посмотри хотя бы на эту, снятую в тот момент, когда мы пересекали тропик Рака: эти рожи, эти пьяные морды (они отмечали, по их словам, переход через линию), — к этим рожам не применишь фигуры риторики! Вглядись хоть немного в этого пентюха WC, потрясающего фужером с вдовой Клико в столовой «Потемкина» и поглаживающего (поскольку его жена осталась во Франции) роскошную шлюху Наташу (кол-герл, которую ему предоставили в качестве переводчицы «Франкмасоны без границ». Наташа — венгерка, но хорошо говорит по-панамски). Ты видел это опухшее от алкоголя и обжорства лицо?! Эту скотину, завышающую суммы расходов! Этого подонка!

А остальные… огромный, жирный ПК (казначей) с заплывшим лицом под остроконечной шапкой из золотистой бумаги (да, да, кажется, это традиция, так как вся эта шайка вырядилась как на маскарад, чтобы отметить переход через раковую линию!). Блевать, блевать хочется! Но самое тошнотворное — моя рожа… здесь, к примеру, в этом огромном эльзасском черном головном уборе… Отупев еще от одной вдовы, я действительно позволила себя сфотографировать. И это я, кто не выносит себя даже на расчлененном портрете, согласилась, чтобы мое лицо запечатлели на память среди этих напыщенных статистов! Фотография не искусство, а один из симптомов конца искусства (что бы ни думал об этом Мэн Рей[30])! Осколки жизни, вульгарные, без всякой фантазии, вырванные у времени и застывшие в пространстве: нужно их всех уничтожить! Вот что я сделаю с этими снимками, Дик! Я рассматриваю каждый из них в последний раз, поджигаю и, когда пламя занимается, кладу на серебряный поднос с остатками своего завтрака.

…«Потемкин» пересек канал, и мы высадились в Панама-сити. А он отправился один-одинешенек в Колумбию, где у него была какая-то миссия. В Панама-сити нас принял посол Франции, устроивший небольшой коктейль-семинар, на который были приглашены несколько панамских инженеров, специалистов по термодинамике (целью нашего путешествия был действительно семинар по сопротивлению термодинамических материалов в сравнении с кирпичом и бетоном).

Большинство сообщений делалось на французском или панамском. Но были также выступления на мексиканском, аргентинском и венесуэльском. Наташа, которая была полиглотом, переводила все на английский.

Но кое-что, Дик, Жан-Поль не смог сфотографировать, и не без причины, так как это строжайший секрет (мой и мэра). Пока наша команда загорала на острове Банга, я нанесла небольшой визит в «Богота Лимитед», расположенный рядом с огромным зданием «Банк Америки». «Богота Лимитед» является одним из наших банков, а также «Коки и Ко», фирмы, поставившей нам сорок пять компьютеров-призраков. Там я встретила колумбийского господина в фирменном мундире и черных очках, влюбленного в свою надувную куклу Пусси! Он принял меня в просторном кабинете с кондиционером и угостил шампанским. Я спросила, нет ли у него коки. Побледнев, он ответил «нет». Я удовольствовалась «Оранжадом».

Он захотел передать мне чемодан, который я должна была передать в строжайшем секрете мэру (то есть не сообщая об этом членам нашей команды, особенно Жан-Полю и жене-любовнице). Мне целиком и полностью доверяли: я была, как он заверил меня, для этого достаточно глупой («estupida» по-колумбийски).

Чемодан фирмы «Виттон», принесенный слугой в костюме, был очень тяжелый и закрыт на ключ. Колумбиец не отдал мне ключ. Он сказал, что потерял его.

Перед тем как расстаться, он сообщил печальную новость: Пусси, его кукла, лопнула. Я посоветовала купить ему заплатку для велосипедной шины. Он сказал, что об этом и не подумал.

Вечером, пока члены нашей команды таскались по всем барам в Панама-сити, я томилась в своем королевском номере 46, в отеле «Софитель». В Панаме есть «Софитель», но нет «Ритца»! Я смотрела на чемодан. Это была модель фирмы «Виттон», которую я до сих пор не видала. Мне крайне любопытно было узнать, какая в нем подкладка. Некоторые чемоданы дублированы шелком, другие — кожей, третьи — кашемиром. Я попыталась вскрыть замок заколкой для волос. И мне это удалось. Подкладка была сделана из кашемира. Но ее почти не было видно, так как внутри чемодан был в буквальном смысле набит купюрами зеленого цвета, «долларами» (так было написано на них сверху). Наверняка, это местная валюта. Я считала их всю ночь: десять тысяч купюр по сто долларов, что равняется (по курсу, который мне сказали в рецепции) пяти миллионам франков.

Я смогла провезти чемодан в самолете без проблем с таможенниками. Оказывается, он был на самом деле дипломатическим чемоданом «Виттон». Кстати, перед моим отъездом мэр выдал мне паспорт, тоже дипломатический. Поразительно, никогда в жизни не думала, что это и есть дипломатия!

…Вчера мы вернулись в Незнаюкакойгород на вертолете, который ждал нас в аэропорту Шарля де Голля, где приземлился наш самолет. Следуя строжайшим инструкциям мэра, я немедленно отнесла чемодан в его кабинет в замке, где он уже поджидал меня. Он открыл его (не заметив, что я его вскрывала), бросил взгляд вовнутрь, постаравшись, чтобы я не увидела содержимого. Затем отпер толстенную бронированную черную дверь, находящуюся прямо напротив его стола с розовыми ножками: она вела в темную комнату. Несмотря на то, что он попросил меня повернуться спиной и считать до двухсот, уставившись на мой белый расчлененный монохром на стене, я украдкой посматривала в сторону. Таким образом я заметила, что чулан был полностью завален панамскими деньгами — зелеными долларами. Мэр запер чемодан внутри.

— Как, ты даже не пересчитываешь? — глупо спросила я, выдав себя с головой.

Ошарашенный, с красными пятнами, побледневшими на глазах, он уставился на меня, буравя взглядом:

— Так ты уже мошенничаешь! Ты видела, что внутри? Кто научил тебя мошенничать? Это нечестно! Ты пошла по плохой дорожке! Если у тебя не хватит мозгов, чтобы оставаться умной, то ты кончишь, как бедная мадам Делли, которая имела глупость перестать быть глупой!

~~~

Искусство, разорвав музейные цепи, триумфально устремится в массы.

Н. Тарабукин «Последняя картина» Москва, 1922

4 марта

Вчера утром впервые за все время я взяла служебный «роллс» и впервые за все время поехала покататься по улицам Незнаюкакогогорода. «Езжай туда, куда тебе подсказывает сердце», — сказала я своему шоферу-сенегальцу Н'Дьяло. И он повез меня, хандрящую, через богатые кварталы, мимо каменных фасадов домов аристократии, на окраину пролетарских поселков.

Мы проехали мимо Центра этики и эстетики. Рабочие уже начали воздвигать там один из моих проектов, финансируемый фирмой «Уильям Сорэн»: скульптуру из кислой капусты, покрытой прозрачной пластмассой (намек на головку сыра Йозефа Бейса[31]).

Увы, но даже искусству не удалось развеять хандру, терзавшую мою душу. Я перестала верить в него, я больше не верила в него, я потеряла всякую надежду всякое доверие. Мир, который мелькал за тонированными стеклами моего «роллса», казался мне очень мрачным: сепия, старые снимки, пожелтевшие от времени.

Для чего? Для чего стремиться к хорошей жизни? У меня было всё, но я была ничем. Зачем нужны «роллс», шофер, три слуги, пятикомнатная квартира, если ты больше не можешь пойти с Баб на улицу Риволи и выпить по чашечке чая у «Анжелины».

Провинция — это глушь.

Это даже большая глушь, чем любое предместье.

Мне не хватало Парижа. Социализм без Парижа — это все равно, что авеню Монтеня без «Нины Риччи». Я с сожалением вспоминала свой скромный частный отель, состоявший из двух комнат и крошечной кухни, на площади Сент-Катрин; кускус у «Рашида» на улице Ленина; кондитерскую на бульваре Пуасоньер и МакДональдс на Севастопольском бульваре. Я скучала по факультету искусств, блошиному рынку, коктейлям в «Крийоне», я мечтала вновь поглазеть на витрины магазинов Диора и Балмена.

В отчаянии я пялилась своими аквамариновыми глазами сквозь затемненные стекла «роллса» на улицы Незнаюкакогогорода с его заведениями: кафе «Будущее», ресторан «Прогресс», отель «Конечная остановка». И я убивала себя малыми дозами, нервно куря крепкие «Мальборо».

Разве можно хорошо жить, похоронив себя заживо в этой глуши? И это то, что наш милейший мэр называл «Флоренцией», принимая себя за одного из Медичи! Фарс, да и только, где я играю роль полной дуры! Однако поразмышляем серьезно! Чего стоят пять комнат в провинции? Ничего, разве что комнаты для прислуги в Париже, да и то в XIX округе или в Бобиньи! Это неопровержимый с экономической точки зрения аргумент! В глубине души, совсем в глубине, когда я честно об этом думаю, но только совсем честно, то понимаю, что совершенно не заинтересована быть социалисткой: я всегда предпочту замку в Уагадугу апартаменты в «Ритце».

Я не могла жить без Парижа, но и Париж не мог жить без меня. Не прошло и двух недель после моего отъезда из столицы — необходимый срок, чтобы прийти в себя, — как телефон в моем кабинете в «Коммюник и Ко» стал разрываться. И в течение нескольких месяцев это был концерт SOS. Звонил РМИ, месье торговец готовой одеждой, который изнывал без меня; звонил СДФ, второй торговец готовой одеждой, который тосковал еще больше; звонил СС, доведенный до крайности, так как не мог больше наказывать меня («Пойми, это вопрос жизни и смерти»); звонил ЖДД, докучая мне по четыре раза на день и требуя, чтобы я оплатила «задолженность за аренду» («Ты мне должна уже четыре, потом — пять, десять, шестнадцать вечеров с СС и Бронзовым Членом, и если ты не вернешься в Париж, чтобы заплатить долг, я пошлю к тебе судебных исполнителей, заберу Глуглу и отдам в Общество защиты животных!» — «О, только не Глуглу!» — умолял а я.)

Меня не раз порывало вскочить в первый же вертолет и навсегда покинуть Незнаюкакойгород и его избранного мэра.

«А твой долг?» — повторяла мне моя совесть.

— А твой долг? — снова набросилась на меня этим утром рыжеволосая с расчлененной челкой, отражавшаяся в зеркале заднего вида «роллса». — Ты что, забыла про свои обязательства? Сколько людей здесь рассчитывают на тебя! Сколько проектов ты уже запустила! Скольким писателям, художникам, музыкантам, авторам мультфильмов, циркачам, пироженщикам и булочникам ты подарила надежду? И теперь ты посмеешь их разочаровать?

Можно подумать, что эта напыщенная и высокопарная рыжеволосая была секретным агентом мэра, так как всё, что она сказала, через несколько часов повторил он сам, когда я появилась в салоне его виллы «Эдем-Рок».

Вилла «Эдем-Рок», расположенная на пике скалы, как «орлиное гнездо», состоит из семидесяти двух комнат, двадцати ванных комнат, четырех теннисных кортов, одного бассейна, десяти саун, девяти турецких бань, центра талассотерапии, салона красоты и фитнесс-центра с кардио-тренажерами, тренажерами для попеременного напряжения и расслабления мышц, для накачивания мышц и полем для сквоша. Персонал — все служащие мэрии — насчитывает сорок четыре человека, в числе которых бонны, мажордомы, заведующие спиртными напитками, официанты, не считая девяноста сторожей, или, точнее, охранников. Их тщательно отбирают исключительно из шведов, они обязательно должны быть блондинами, ростом 1,90 м, с обхватом талии 50 см и обхватом груди 1,40 м. Они вооружены «Калашниковыми» и одеты в прозрачные пластиковые комбинезоны от Жан-Поля Готье, под которыми прекрасно видны их совершенно голые тела. Добавьте к этому свору из тридцати шести овчарок, постоянно носящихся по парку, окруженному забором с колючей проволокой и наблюдательными вышками.

— Ты незаменима! — сказал мэр, словно повторяя слова рыжеволосой.

Говоря это, он поудобнее расположился на мягком кожаном черном диване Корбузье (копия), на котором мы сидели вдвоем перед неизменной бутылкой вдовы Клико. Я напомнила ему, что, когда я возвратилась из Панамы, то есть четыре дня назад, он обозвал меня всеми словами, включая «лживая» и «мошенница». Он ответил, что это было недоразумением.

— Ты наша звезда, Лю, наш светоч Александрии!

Все это он говорил, пыхтя мне в лицо, как тюлень, и поглаживая мои бедра под маленьким черным от Гуччи платьем с бретельками, перекрещенными на груди. «Лю, моя Лю, мой котик». Потом он вздохнул, украдкой засунул себе что-то в нос и снова задышал мне в лицо:

— Ты не поверишь, но и мне иногда хочется послать ко всем чертям это грёбаное захолустье с его аборигенами и даже туземцами! Я уже сыт ими по горло (и, подтверждая свои слова жестом, он провел по горлу ребром руки)! Однако же я держусь, и я хорошо держусь, так как это Политика! Это политика мидии, вцепившейся в камень, вши — в лобок, скандальной мамаши — в своего паршивца. И если ты выдержишь удар, то в один прекрасный день придешь к своей цели. Скоро, может быть, очень скоро, вот увидишь, я стану президентом республики. Мы уедем из этого захолустья, и ты будешь жить со мной в Элизиуме.

— Это где?

— На Елисейских полях.

— Ладно, тогда сойдет.

Он снова засунул себе что-то в нос. И это что-то он вытащил из кармана. И тут до меня внезапно дошло, что он делал. Он нюхал табак. Но его табак был не как обычный, а белого цвета. Я никогда такого не видела. Он посмотрел на меня странным взглядом и вдруг сердечно спросил: «Хочешь попробовать?» Я согласно кивнула. Он подставил к моему носу ладошку, и я вдохнула этот табак полными ноздрями. Это действительно оказалось классно! Внезапно вся моя хандра улетучилась и я почувствовала себя в отличной форме, в чертовски отличной форме! И, словно это само собой разумелось, развратник-мэр воспользовался моим состоянием, задрал мою маленькую черную юбку и начал наспех делать «это» со мной на диване…

Когда он меня опрокинул, я, не заметив, выронила сумку на длинном ремне, в которой лежал Дик. Его механизм включился, и он еще раз все записал… Он и вправду ужасно нескромный.

Вздохи и прочие астматические придыхания тюленя, которые я слушала в этот же вечер, забрав магнитофон у Джуаниты, горничной-испанки, не представляли никакого интереса. А вот разговор, состоявшийся у мэра с казначеем после того, как я ушла, меня действительно удивил…

Я включила этот маленький «концерт» у себя в пятикомнатной квартире и, поскольку уже пресытилась икрой, заказала на дом в местном филиале «Пицца без границ» «Маринеру» с оливками и анчоусами под острым соусом. Это Ахмед, которому я позвонила в Париж, дал мне нужный номер телефона.

Естественно, я заказала и коку.

Я дегустировала все это (концерт и жратву), лежа в кровати в чем мать родила и благоухая ароматом туалетной воды «Вечерняя роса» фирмы «Герлен».

Короче говоря, из разговора мэра со своим казначеем следовало, что, слава Богу, я была им нужна. Кажется, они даже сказали (их слова зачастую казались мне непонятными), что я «главная ветвь» в большом кинематографическом холдинге, в котором «Коммюник и Ко» является материнской компанией и у которой множество дочерних филиалов. Я сделала вывод, что речь идет о «кинематографическом холдинге» (это мое выражение), так как они называли упомянутые филиалы «фирмы-экраны»[32]. То, что ни один человек, великий или неизвестный, из «мира экрана» никогда не имел никаких дел с «Коммюник и Ко», до сих пор меня ни разу не удивило. Странное дело. Речь также шла о каком-то фильме под названием «Сто миллионов долларов», который был «прокручен» невероятное количество раз (здесь тоже черт голову сломит!) упомянутыми «фирмами-экранами», называемыми также «стиральными машинами», чтобы в конечном счете быть «реализованным» («наличкой») фирмой-привидением в Бермудском треугольнике (Антильские острова), где он исчез для того, чтобы потом тайно «распространиться» в различных «кинозалах» (я не уверена в выражении «кинозал»). Термины «отбеливание» и «отмывание» тоже звучали очень часто, а также прелестное прозвище, которым они меня называли: «Белоснежка». Зато мне не понравился эпитет «подставная». Возможно, я никчемная женщина, пропащая женщина, но только не подставная. Разве они все волочились бы за мной, если бы я была искусственной?

Я доела «Маринеру» с анчоусами, допила коку, сделала маленькую встряску. Good night, mister Dick 007[33]. Завтра я спрячу тебя под столом мэра. Никогда не знаешь, что может произойти…

~~~

Всеобщая коррупция — это не анекдот, а характерная черта структуры.

К. Касториади «Рост ничтожностей»

8 марта

Если я разочаровалась в Социализме, то лишь потому, что до сих пор ничего в нем не понимала. Меня дезинформировали! Во-первых, мой папа (он был последователем Альтюссера) и особенно мой преподаватель французского месье Ильич Ульянов, работавший в Государственном техническом лицее им. Карла Маркса в Гарж-ле-Гонессе; он без конца намекал на остроумную шутку Ленина (русский), который утверждал, что с наступлением настоящего социализма писсуары повсюду будут из золота. Так вот, это полная нелепость; с победой социализма писсуары будут цениться на вес золота! Послушайте, благодаря Дику, который сегодня утром решил поболтаться (мне больше не удается его удержать, пора купить ему поводок!) под столом мэра, я узнала, что мэрия заплатила баснословную сумму фирме «Сортиры без границ» за сорок шесть электронных уличных писсуаров, которые собиралась установить в Незнаюкакомгороде, чтобы граждане-избиратели-аборигены могли отныне мочиться, пользуясь последними достижениями прогресса! 700 000 франков за штуку — почти так же дорого, как писсуар Дюшана, который вообще не имеет цены!

Нужно заметить, что «Сортиры без границ» выделили двадцать процентов от суммы, заплаченной мэрией самому мэру. Это называется «подмазать». Учитывая, что речь идет о писсуарах, правильнее было бы сказать «подтереть».

Таким образом, в противоположность тому, чему меня учили, оказывается, что настоящий социализм заключается не в том, чтобы бесплатно отдавать то, что стоит безумно дорого, а в том, чтобы делать безумно дорогим то, что ничего не стоит — и все это в соответствии с экономическим изречением «И на том спасибо!»

Великолепная демонстрация! Нужно ли приводить еще новые аргументы, новые примеры? Ладно, возьмем ковровое покрытие в большом холле Центра этики и эстетики. Я подсчитала, что за десять исследований, проведенных по его поводу покойной мадам Делли, плюс за десять исследований, которые я поручила другим исследовательским фирмам («Дизайн без границ», располагающийся на Багамах, «Внешний вид без границ» — на Большом Каймане), в общем, за эту сумму, прибавленную ко всем остальным суммам, можно было бы купить вместо этого покрытия шестьсот иранских ковров!

Ленин и его ученик Ульянов — круглые дураки! Они ничего не смыслят в политической экономике.

Спасибо, Дик! Благодаря тебе я повышаю свой образовательный уровень! У меня больше нет времени рисовать, но я продолжаю расчленять.

«Расчленение — это продолжение политической экономики другими средствами». (Клаузевиц)

Все эти откровения Дика я слушаю по вечерам, лежа в постели в чем мать родила (не каждый день, а только тогда, когда ему есть о чем рассказать), жуя «Маринеру» или «Примаверу» с анчоусами и попивая коку Это уже вошло в привычку. Странно, чем выше я восхожу по социальной лестнице, тем проще становятся мои вкусы! Только выскочки помешаны на икре! В этот вечер после ужина я выкурила четыре «Мальборо», но на этот раз суперлегкие. Я больше не хочу себя убивать! Ко мне возвратился вкус к жизни. Мое глубокое понимание социализма примирило меня с профессией ПГД и мэром, который с каждым днем становится со мной все любезнее. Мне кажется, что он очень влюблен. Недавно он позвонил мне и почти закричал:

— Лю, кончай хандрить! Мы с тобой (Баб* и Бижу* включительно, что само собой разумеется) совершим небольшое безумство: уик-энд в Париже! Мы уже слишком навкалывались! Пора устроить и перерыв! Ну, что ты на это скажешь?

Можно только представить мою радость: я снова увижу Глуглу!

— В любом случае мне нужно туда ехать, — добавил он. — Я должен отдать чемодан «Виттон»! Вылетаем завтра на вертолете в 7.45. Не проспи, так как следующий рейс только в 10.34!

Я уснула совершенно счастливая после маленькой встряски.

~~~

Магия денег…

Карл Маркс «Капитал»

13 марта

«Париж стоит мессы!» — сказал Генрих III или IV (в любом случае, больше четырех не было). А Незнаюкакой-город не стоит и ломаного гроша.

И я могу без конца повторять это, Дик, особенно когда завтракаю в постели, глядя в огромное окно своей комнаты на раскинувшиеся у подножия мэрии рабочие кварталы этого чертова захолустья и на белый цилиндр в форме баночки йогурта — Центр этики и эстетики!

Мы «причалили» вчера из «столицы», куда «отчалили» два дня назад — два дня безумств (с Баб* и Бижу*) в «Крийоне», в наших апартаментах (синих) в «Ритце», у «Диора», «Шанель», «Герпеса», на которые я устроила настоящий налет, у «Люка-Картона», «Ле Дюка» (марокканский ресторан, где я обнаружила икру — иранскую!), в «Тур д'Аржан», у «Кастеля», «Режины». Поскольку у меня не было времени увидеться со всеми отдельно, я затащила в этот праздничный водоворот Баб и Бижу (которых представила Баб* и Бижу*), мамашу, папу, отчима, свою младшую сестру Пусетт, которая не могла прийти в себя от такой роскоши, и даже Глуглу (в пластиковом пакете с водой — у меня сердце разорвалось бы, если бы я не взяла ее в нашу компанию!). Я не захотела встречаться ни с СС, ни с ЖДД (учитывая, какую невероятную сумму я задолжала за аренду, мне пришлось бы месяц оказывать ему сексуальные услуги). Я позволила себе роскошь прокатиться в метро между станциями Елисейские поля и Шатле. Бомжам, которые стали вымогать у меня деньги (180 франков — цена возросла в два раза!), я преподнесла урок политической морали: вместо того чтобы попрошайничать, восстаньте! Запишитесь в профсоюзы! Объединитесь! Устройте забастовку!

Несколько часов спустя, когда я сидела у «Ледуайена» перед тарелкой датской икры — на этот раз не копченой, — я рассказала об этом мэру. Опустошив бокал шампанского, он заверил меня, что при социализме, который наступит в будущем, все будет абсолютно бесплатным, включая бомжей.

Мы много выпили. Вначале в ресторане, затем в наших королевских апартаментах в «Крийоне» (из окна вдали виднелась освещенная в ночи Эйфелева башня, а рядом Палата путан[34], тоже освещенная. Это было так же красиво, как на открытке Джефа Куна). А как мэр дергался между моими точеными бедрами (пока Баб* и Бижу* смотрели на нас)! Он с ума сходит от любви! На рассвете, когда я взглянула на пол и увидела посреди разбросанной одежды, плавок, чулок, подвязок несколько пустых бутылок шампанского, у меня защемило сердце: на этикетке было написано «Пайпер-Хейдсик».

— Какой кошмар! Вдова Клико изменила имя! — воскликнула я.

— Наверное, она снова вышла замуж! — издевательским тоном заметили Баб* и Бижу*.

Теперь я уверена, что они мне завидуют.

Мы должны были пробыть в Париже четыре дня, но остались всего лишь на два из-за новой истории с шампанским. Посреди завтрака нам позвонил из мэрии обезумевший Жан-Поль и сказал, что в воздухе Незнаюкакогогорода пахнет мятежом; мятежом — и дело очень серьезно, — касающимся как рабочих, так и большинства именитых граждан и даже нескольких муниципальных советников. Аборигены, получив последние счета на оплату воды (последствия нового контракта, заключенного с СЖЕ), страшно возмутились. Вода, которая и так стоила безумно дорого, теперь стала просто золотой. Так дальше не могло продолжаться. Четыре тысячи человек собрались на митинг под окнами мэрии.

Перефразируя Марию-Антуанетту, жену Людовика (кажется, номер XVI), мэр воскликнул в трубку:

— Если они не хотят нашей воды, пусть пьют шампанское!

Но это была всего лишь шутка, так как нам срочно пришлось вылететь в Незнаюкакойгород на первом же утреннем вертолете. Приближались муниципальные выборы. Тут было не до шуток.

Arrivederci, Париж!

Adios, good bye, до скорого!

~~~

Внешний вид всегда выдаст вульгарность…

Макиавелли «Государь»

30 марта (через семнадцать дней…)

Восстание было подавлено без особых проблем. Но пришлось задействовать огромные средства: сеанс загара для 2 693 человек, включая муниципальных советников, персонал мэрии, именитых граждан, служащих профсоюза, судей, прокуроров, функционеров Счетной палаты, таможенников, налоговиков, министров и прочих.

Двадцать лагерей отдыха под руководством двадцати гидов (включая Баб* и Бижу*) приняли весь этот высший свет в двадцати странах Африки. Я попросила послать меня в «Мамунию», но мэр захотел, чтобы я отправилась к одному из его близких друзей Ябону I — императору Народной исламской республики Руанда. Кроме того, мне снова поручили — параллельно — новую сверхсекретную миссию. Речь шла о том, чтобы под прикрытием одной кинематографической швейцарской «фирмы-экрана» «Танки без границ» продать императору сто пятьдесят танков, необходимых для съемок дорогостоящей эпопеи, рассказывающей о героическом сопротивлении руандского народа против западного империализма.

Император оказался совершенно очаровательным чернокожим мужчиной. В то время как мои компаньоны отправились загорать на великолепные пляжи его живописной страны в компании хорошеньких аборигенок, — тоже чернокожих, в отличие от французских аборигенок, — он принял меня в своем дворце, где мы смогли приятно поговорить. Но когда разговор зашел о контракте, его тон изменился. В вопросах бизнеса он оказался крепким орешком и стал торговаться за каждый танк, за каждую деталь, за каждый болт, за каждую гусеницу, поскольку не находил их достаточно дорогими. Тем не менее мы ему вдули старые полубитые подержанные машины в два раза дороже по сравнению с новыми на парижском танковом рынке. Однако он был не удовлетворен и даже хотел утроить, учетверить цену! «Нет такой вещи, которая была бы слишком дорога для казны руандского государства!» — по-императорски восклицал он. Из чего я поняла, что руандский социализм это вам не опереточный социализм.

Чтобы не слишком переусердствовать, мы просто утроили ставку. В конце концов цена за подержанные танки не сильно превысила цену за десять «роллсов», только что вышедших с завода. Разница между нормальной продажной ценой и той, к которой мы пришли, что на деловом языке, который я начала узнавать, в Исламской республике Руанда называется «подмазка» или, «барашек в бумажке», будет частично перечислена на цюрихский счет «Милосердие каждому» (благотворительная ассоциация помощи швейцарским сиротам, которую поддерживает Ябон I), а остальная часть — на мое имя, как основательницы фонда «Дети-страдальцы всего мира». Необычайная щедрость руандских налогоплательщиков, хотя и крайне бедных, по отношению к обездоленным швейцарским детям меня по-настоящему растрогала. И я говорю это не потому, что они черные…

— Мне рассчитаться с вами натурой или наличными? — спросил император.

— Натурой? — удивилась я.

Он приказал принести чемодан «Ревиллон» и показал мне его содержимое: внутри лежал белый нюхательный табак, точно такой же, как у мэра.

— Так мы ведем расчеты с мэрией Козаностра-сити в Сицилии, — объяснил он. — Это такие же деньги, как и другие, но занимают меньше места.

Я сказала, что мне нужны панамские деньги, то есть доллары, во всяком случае так меня инструктировал мэр. Он заверил, что передаст всё в дипломатическом чемодане «Виттон».

Как и было условлено, в день моего отъезда Ябон I передал мне «чемоданы» — девяносто пять штук. Никаких проблем на таможне у меня не возникло.

Вся эта операция, Дик, заняла у меня в целом две недели. Как и в Панаме, здесь не было «Ритца» и я жила в «Софителе». «Софители» есть во всем мире, даже в Москве. И я думаю, не является ли «Софитель» социалистическим авангардом «Ритца»?..

Муниципальные советники и другие фрондёры Незнаюкакогогорода возвратились из отпуска отупевшими и загорелыми.

Я же была совершенно измотана. Меня гложет мысль, что лампы для загара были бы экономичнее.

А пока я гашу свою настольную лампу. Спокойной ночи, Дик!

~~~

Я хотел бы быть машиной…

Э. Уорхолл

1 апреля

«Я есть кто-то другой», — говорил другой. Так вот, я больше не я, Дик! Во время этого путешествия в Африку я отрастила волосы — чуть ниже плеч. Теперь они у меня пострижены «а-ля-гарсон» и снова приобрели свой красивый золотистый цвет. А та, другая, что в зеркале, осталась похожа на саму себя, то есть не на меня, — рыжеволосую, как и прежде, с расчлененной челкой…

Я обнаружила это сегодня утром в зеркале, когда чистила зубы пастой «Сигнал», той, что с полосками, как на произведениях Бюрена… Как же я была далеко от сущности бытия и познания опыта! Однако в глубине души я всегда знала, что отращу волосы и они снова приобретут свой естественный золотистый цвет; впрочем, в обычной повседневной жизни, в которую мы все «брошены», как говорил Хайдеггер, «взяты на борт» (Сартр), «проданы» (Лукач), я этого не осознавала. И потом я так привыкла к роже этой рыжеволосой, что, когда смотрелась в зеркало, не делала сопоставлений между нею… и мной!

Вот что такое продавать свое тело, мысли, искусство, талант социалистическим пуделям-надзирателям Великого Капитала: однажды утром, чистя зубы, вы обнаруживаете, что поделены надвое, как Берлин железным занавесом, хотя это вовсе не занавес, а бетонная стена! И вы начинаете задавать себе всякие метафизические вопросы (Кто я? Откуда я? Где я? В чем мое предназначение?), как Алиса, та, из Страны чудес, которая не знала, по какую сторону зеркала ее нет.

«Это называется шизофренией!» — бросила мне в лицо рыжеволосая, чистившая зубы вместе со мной и испытавшая при виде того, как я побледнела, некое садистское удовольствие, отчего ее щеки даже порозовели. «Это будет тебе уроком, как шутить с товаром, пускаться на хитрости, ловчить, насмехаться над ним — сделать, к примеру, себе на заднице ироническую татуировку в виде штрих-кода! Иронизировать над товаром — это тебе не пройдет, маленькая шлюшка, потому что товар по своей сути сам ироничен (даже до бедного Уорхолла это дошло!). Ирония, а это знает каждый примерный социалист, является частью структуры, состоящей из Потребительной стоимости (в роли жертвы, безмозглой потаскухи, выставленной на панель) и Меновой стоимости (в роли обманщика, сутенера, выставившего ее туда)».

Прополоскав рот водой, смешанной с пастой, я выплюнула ее в морду рыжеволосой и приказала ей прекратить пичкать меня этим бредом Хайдеггера, предназначенным для старшеклассников (до начала реформы средней школы, вынуждена я признать!). Я заявила ей, что я сама хозяйка своей судьбы и всего мира, что я была ею, есть и буду, и что я, как Мальро, оставлю свой шрам на этой земле, где все обречено на забвение, выцарапаю его своими накрашенными ногтями на песке памяти!

А затем на лице этой рыжеволосой в зеркале, на лице, с которого падали белые капли, я начертила карающей рукой, схватив тюбик с пастой, СВОЕ ИМЯ. Извилистые дорожки с красными полосами, как у Бюрена, навеки запечатленные две символические буквы: ЛЮ!

Потом я подумала, что мне пора возобновить связь с пролетариатом. Я надела костюм «Шанель» цвета фуксии, который божественно гармонировал с моими красивыми белокурыми волосами, темные очки от Сони Рикел и вскочила в служебный «роллс» цвета серебристый металлик с тонированными стеклами. «Отвези меня в народ», — бросила я Н'Дьяло, своему шоферу. Он повез меня в рабочий квартал через штрихи и штрих-коды выстроившихся в бесконечные ряды многоэтажек к Центру этики и эстетики, который величественно возвышался над ними, как Доменная печь или банка йогурта «Данон». Центр был почти готов, что можно было считать удачей после всех многочисленных изменений, внесенных в контракт с архитектором, а также исследований на прочность, внешний вид, готовность, которые мы без конца вынуждены были возобновлять, чтобы все сделать в лучшем виде и даже довести до совершенства, если подобное возможно в этом худшем из миров. Статуя из кислой капусты по моему приказу, который я послала из Руанды две недели назад, была снята с фундамента и отправлена императору Ябону I в знак благодарности за его щедрость. Он приказал разделить ее на части и раздать населению, охваченному голодом в провинции Руанда-Киншас. В том же факсе я приказала срочно приступить к проекту Х44 В, хранившемуся в досье «проекты» под номером Z658W «Коммюник и Ко».

Мои приказы были тщательно исполнены. И теперь уже шли первые работы по закладке фундамента для новой статуи: пьедестал, состоящий, на манер иглу, из огромных блоков мороженого, первоначальный материал для которых — вода — был любезно предоставлен СЖЕ. На этом огромном пьедестале (квадрат со сторонами 8,5 метров) должно было возвышаться одно из самых смелых произведений эфемерного искусства, которое когда-либо рождалось в голове скульптора. Отбросив другие проекты, я даже нарисовала эскизы — потрясающий рожок фаллической формы с двумя шариками мороженого, но поставленный наоборот, то есть шарики лежат на основании, а конец рожка устремлен вверх. Состоящий исключительно из лимонно-клубничного мороженого с кокосом и шоколадом, символизирующего четыре цвета — красный, желтый, черный, белый, то есть четыре расы, он должен был возвыситься в высоту на десять метров и стать этаким искусственным фаллосом, обвиняющим и разоблачающим преступления, которые с древних времен до наших дней и во веки веков совершались, совершаются и будут совершаться от имени Человечества и против этого Человечества! Название моего политико-исторического расчлененного эфемерного произведения, которое фирма «Желати-Мотта» согласилась полностью финансировать, было «Мороженое».

Я очень гордилась этим проектом, который долго прятала в своих папках под кодовым названием «В ледяной крови» и для осуществления которого мне пришлось задействовать все связи мэра с самыми высокопоставленными итальянскими особами (они должны были, естественно, убедить «Желати-Мотта» финансировать мое произведение): монсеньором Макинтошем, казначеем Ватикана; синьором Андреаччи из христианской демократической партии и синьором Доном Карлеоне, мэром Козаностра-сити в Сицилии. Сегодня недостаточно быть великим художником — нужно быть также и бизнесменом. Без долларов нет искусства!

Но все эти деньги было не так уж и трудно заполучить. Умопомрачительно, сколько меценатов готово пойти навстречу вашим желаниям без всяких просьб с вашей стороны. Так, сегодня утром, пока я спокойно завтракала, говоря с Диком, мне позвонил ПГД фирмы «Печенье без границ» (официальный поставщик, обслуживающий коктейли в мэрии), умоляя (вот уж действительно позор!) принять от него 10 000 панамских монет (а в качестве премии великолепный «Харлей Дэвидсон 125», на котором ББ больше никого не боится), если я соглашусь замолвить за него словечко мэру, собиравшемуся обратиться в конкурирующую фирму «Печенье для всех». Поэтому пусть не говорят, что капитал трудно сколотить! Я также думаю, что все банкроты, все эти патроны «хромающих предприятий», выпрашивающие у государства субсидии, сами «хромают на обе ноги» и поэтому заслуживают того, чтобы их уничтожили. В некоторых обстоятельствах я не против эфтаназии. Мир — это джунгли. И если человек человеку — волк, как говорил Гоббс, то женщина — это волчица всем волкам! В общем, сама себя я понимаю.

Я тебе расскажу, только вкратце, Дик, как я посетила Центр этики и эстетики, куда до сих пор ни разу не ступала ногой. Так вот, я наконец, не без некоторого волнения, ступила впервые своими нечестивыми высокими шпильками на толстый синий ковер в большом холле, испытывая головокружительное ощущение от того, — учитывая, во сколько этот ковер обошелся щедрым аборигенам-налогоплательщикам, — что ступаю по огромным рассыпанным бриллиантам.

Однако ряд функционеров из Министерства культуры, многих из которых я хорошо знала, — месье Фрак, Драк, Как, Трак, Блак, Сак и Крак, — топтали его без всяких комплексов своими лакированными туфлями, как и различные работяги, спешащие завершить оформление и расставить произведения искусства будущих экспозиций, поскольку до открытия центра оставалось уже мало времени.

Не обращая на них внимания, я болталась возле расчлененной экспозиции «Arte Povera» (один из моих иконоборческих проектов), которую уже закончили устанавливать. Чтобы посмеяться над Бенито Доллардо, денежным мешком, разбогатевшем на «бедном искусстве»[35], я окрестила эту экспозицию «Бедно-Богатое-Искусство». Здесь можно было увидеть на бетонных тумбах, окруженных колючей проволокой, небольшие вкрапления кусочков разбитых очков «Рей Бэн»; или кучи разорванных тряпок от Кристиана Диора; или пряди волос, собранные у «Кариты»; не считая бокалов с пеплом от сигар «Гавана Давидофф» и несколько панцирей лангустов, найденных в мусорных бачках в ресторане «Фошон».

Стоя перед этой удручающей картиной, напоминающей о самых тяжелых днях Второй мировой войны, я покрутила пальцем с острым красным ногтем у виска и подумала: «Национал-социализм хотел уничтожить Человека, и в этом была его огромная ошибка (Гитлер тоже был всего лишь любителем-художником, деревенщиной, учеником мясника!). Подлинно Новое Искусство должно навсегда искоренить человеческое Лицо с помощью настоящей формальной Хиросимы! Долой Картье!»

В задумчивости продолжая свою прогулку, я продолжала рассуждать дальше: «Бедное искусство — это всего лишь сомнительная насмешка, приносящая богатство небольшой кучке художников, но, может, и абстракция является всего лишь притворством?» Мои ноги сами принесли меня ко второй экспозиции, на которой был представлен мой «белый квадрат», но в пятнадцати экземплярах, повешенных рядом друг с другом на белую стену Абстракция остается изображением смысла самой абстракции, если изображение является только изображением в двух измерениях одного полотна. Значит, мы не уходим от Фигуры. Но способно ли концептуальное искусство в своей самой чистой форме — абсолютной пустоте — помочь нам выпутаться? Неразрешимая проблема: пустота даже экспозиционного зала все равно загнана в рамки, ограничена четырьмя стенами!..

Когда я возвращалась назад, то в осколках лыжных очков «Адидас», лежащих на одной из бетонных тумб, окруженных колючей проволокой, встретилась взглядом с совершенно разъяренным отражением рыжеволосой с челкой. «Дура безмозглая, — заорала мне эта неудачница, — ты всего лишь сторожевой пудель господствующего художественного Порядка! Идя по стопам дада, сюрреализма, Малевича и Ко, вы превратили революционный спор о рыночной стоимости пустоты в доходное дело. Это Вид в Никуда, который вы, делая вид, устраиваете здесь!»

Я повернулась спиной, отказываясь полемизировать с этой рыжей гошисткой-пужадисткой-фашисткой[36], как вдруг почувствовала, что на мое плечо опустилась чья-то рука. «Мадам Лю», — услышала я свое имя. Я обернулась, и мой взгляд, спрятанный за черными стеклами очков от Сони Рикел, наткнулся на зеленые стекла «Аффлелу» какого-то господина в мягкой фетровой шляпе «Борсалино» и бежевом габардиновом плаще «Смальто» с потрепанными рукавами и воротником. Он выглядел довольно-таки пожилым и несчастным.

— Мне нужно с вами поговорить, — прошептал он мне в ухо, и я чуть не задохнулась от запаха пастиса, вырвавшегося у него изо рта.

— Здесь подойдет? — ответила я.

— Пойдемте заморим червячка в пиццерию, я вас приглашаю, — сказал он с видом важного вельможи, показывая в другой конец холла, где за экспозиционными залами по соседству с кускусочной, Макдональдсом, киоском, торгующим картофелем-фри и жареными цыплятами, находился итальянский ресторанчик.

В Центре этики и эстетики было действительно много точек питания, а также библиотек, пинакотек[37], синематек, дискотек, глиптотек[38] и других «тек», поскольку, как часто заявлял мэр, удовольствия ума и живота в полном соответствии с великой раблезианской традицией должны идти рядом.

— Эти рестораны еще закрыты, — ответила я, — они ждут официального открытия. Что вы хотите мне рассказать?

Он откашлялся и сказал:

— Это огромный секрет!

— Ладно, — бросила тогда я, — пойдемте в «Соло Мио» на площади Мэрии, я вас туда отвезу. (И я незаметно включила в сумочке Дика.)

Мой служебный «роллс» отвез нас туда, куда я сказала. Мы выбрали столик, покрытый бело-красной клетчатой скатертью в дальнем уголке пиццерии и сели друг против друга. Незнакомец, который мне до сих пор не представился, заказал равиоли делла каза, я — таглиателли карбонара и бутылку «Лакрима-Кристи». Поскольку он приготовился есть, я прервала его, не дав ничего съесть.

— Итак, что такого секретного вы собирались мне рассказать? Но вначале скажите, кто вы?

Он снял свои зеленые очки, под которыми оказались зеленые глаза, довольно неприятные.

— Я месье Делли. Муж вашей предшественницы.

— Как, ее звали не Делли?

— Нет, это была ее фамилия, то есть моя. А у нее в девичестве была дворянская фамилия (она была из знатного рода) д'Инитье[39]. И она действительно слишком много знала, что стоило ей жизни!

— Она покончила жизнь самоубийством! — заявила я.

— Ее убили! — ответил он. — У нее были длинные руки, но все-таки не настолько, чтобы умудриться воткнуть себе нож в спину, хотя это был нож мясника, длиной пятьдесят сантиметров.

— Почему же ее убили? — в ужасе воскликнула я.

— Тише! — прошептал он.

Он бросил косой взгляд в сторону закрученных кверху огромных черных усов месье Бюитони, стоящего в белом переднике в глубине ресторана за барной стойкой.

— Тише! — повторил он. — Не забывайте, что мы в пиццерии.

Понизив тон, я переспросила:

— Почему ее убили ножом в спину?

— Я вам сказал, что она слишком много знала и играла с огнем. Это была девчонка, ей только исполнилось двадцать два года! Не предупредив меня, так как в то время мы расстались, она решила шантажировать мэра, с которым у нее была интимная связь.

— А что она знала? — спросила я.

Он еще больше понизил тон. И снова, бросив взгляд на усы месье Бюитони, прошептал:

— Она прекрасно знала, что «Коммюник и Ко» и все ее дочерние филиалы — это фирмы-такси!

Тут я разразилась хохотом и залпом опустошила стакан «Лакрима-Кристи». Как я и подумала с самого начала, этот тип был чокнутым.

— «Коммюник и Ко», — иронически бросила я, — не имеет ничего общего с голубыми такси и никогда даже близко не был транспортной фирмой.

— Все зависит от того, что перевозишь, — загадочно произнес он.

— «Коммюник и Ко» принадлежит миру кино, — решительно заявила я, — это «фирма-экран». В этот момент мы снимаем фильм в Руанде!

— «Фирма-экран» или «фирма-такси» это одно и то же. Это фирмы-призраки, служащие для тайной транспортировки в налоговый рай оккультных комиссионных, которые мэр собирает в свой карман и для своей партии!

— Как, — воскликнула я, — значит, я всего лишь паяц, марионетка, пешка?!

— Подставное лицо, — уточнил он.

— Подонки! — заорала я, стуча своим маленьким кулаком по столу и опрокинув стакан с «Лакрима-Кристи» на таглиателли карбонара.

— Заткнись! — прошептал он, затыкая мне рот. — Здесь у них прачечная.

— Это не прачечная, — возразила я, — это пиццерия.

— В этом перевернутом мире, — нанес он удар, — где все концептуальные кошки серы, сортиры служат светильниками, а пиццерии — прачечными.

Тогда я, как знаток картезианства, возразила, что невозможно, чтобы прачечная, которая не была рестораном, оказалась пиццерией, которая и была ею.

— Это доказывает, — сразу вступил в спор со мной он, — глупая сбрендившая потаскушка, что вы не знаете, что пиццерия есть прачечная… или, другими словами, стиральная машина! Но нам нужно вести себя тише, так как за нами наблюдает служащий прачечной, — добавил он, подбородком кивая на усы месье Бюитони.

Эти слова «прачечная» и «стиральная машина» напомнили мне разговор, который записал Дик и в котором эти слова уже употреблялись мэром и его казначеем…

— Тогда, — заинтриговавшись, спросила я, — объясните, как можно отмыть грязное белье в печи для пиццы?

— Отмывают не грязное белье, а грязные деньги. Большая часть комиссионных, которые получают мэр и его приспешники, не считая других тайных источников кое-кого из его компаньонов, как, к примеру, ПГД «Коки и Ко», поставляются им наличными в строжайшем секрете. Эти наличные нужно каким-то образом оправдать, а для этого нужно иметь торговые точки, где клиенты платят наличными. Таким образом ваша компания «Коммюник и Ко» тоже имеет под своей крышей множество пиццерий, забегаловок, кинотеатров, театров, художественных галерей, казино… и даже настоящих прачечных! Эти торговые точки много не зарабатывают. Посмотрите, к примеру: мы здесь единственные клиенты! Однако они искусственно накачивают свой бюджет и, чтобы отмыть свои бабки, в сорок раз, а иногда в сто и двести завышают прибыль и указывают это в налоговой декларации.

— Но они ненормальные, это же многократно увеличивает их налоги! — воскликнула я.

По взгляду, который бросил на меня месье Делли, я поняла, что он считает меня набитой дурой.

Нравоучительным тоном он изрек:

— Они готовы потерять до пятидесяти процентов своих грязных денег, чтобы иметь чистые.

— Я лично по такому тарифу никогда бы не стала отмываться.

Поскольку мы пили кофе, я добавила:

— Но все это абсолютно противоречит настоящей идее социализма, согласно которой (я открыла эго недавно) все, что не имеет цены, становится на вес золота. И если то, что вы говорите, правда, то существует другая форма социализма, согласно которой все, что имеет большую цену (грязные деньги), превращается в дешевку (чистые деньги)!

— Но эти нечестные деньги, превращенные таким образом в честные деньги, даже в небольших количествах реинвестируются в честные предприятия, к примеру, в недвижимость, чтобы приносить большую честную прибыль, и мы опять возвращаемся к исходной точке.

— Значит, социализм — это деньги и только деньги, а так как деньги — это капитализм, то капитализм — это социализм. Почему же Берлин пересечен железным занавесом, отделяющим Восток от Запада?

— Я говорил и повторяю, что мы находимся в концептуальной темноте, где, как утверждал Гегель, все кошки серы. Восток это Запад, социализм это капитализм, искусство это свинство, как пиццерии это прачечные.

Внезапно он стащил у меня с носа очки и сказал:

— Посмотрите на эту скатерть, какого цвета на ней квадраты?

— Красные, — ответила я.

— А теперь какого они цвета? — спросил он, снова надев мне очки.

— Красные!

Тут он совсем растерялся. Он сконфуженно втянул голову в плечи, сделал усилие над собой (он явно находил меня круглой дурой) и добавил:

— Нет, вы видите концепцию красного, потому что знаете, что они красные, но когда вы глядите на них сквозь свои черные стекла, то какими их видите?

— Черными, — ответила я. — Но это потому, что я знаю, что мои стекла черные?

— Оставим в покое метафизику, мы говорим о политике! Они черные, потому что стекла черные, а не потому что ты знаешь, что они черные! Точно так же театральная труппа показывает нам мир через стекла, которые Власть деформирует и красит на свой вкус, заставляя нас видеть то, что она желает, чтобы мы видели! Кант сравнивал человеческий разум и его структуры с парой очков, которые, будучи красными, все показывают нам в красном, а будучи синими — в синем. Разум Государства в нашем мозгу подменился человеческим разумом!

— Значит, социализм…

— Социализма не существует! Это оптическая иллюзия, которая предала своих отцов-основателей Маркса и Энгельса!.. А если проанализировать все это глубже, то можно сказать, что существуют два вида социализма, выдуманных двумя Марксами.

— Их было трое: Гручо, Гарпо и… и еще один братец, кажется, Зеппо!

— Тогда их было пятеро, включая Маркса (Карла) и мадам Маркс, его мать, которая не уставала повторять своему сыну: «Вместо того, чтобы писать „Капитал“, лучше бы ты его собрал». Современный социализм в его бюрократической форме на Востоке и капитализм на Западе на самом деле являются детищем мадам Маркс, матери Карла, о чем совершенно забыло большинство мыслителей-материалистов и в результате чего происходит вся эта жуткая путаница! И вот результат — везде царствуют деньги! А Белоснежка мертва…

— Белоснежка?

— Моя жена, так ее прозвал мэр.

— Меня тоже.

— Значит, вы кончите, как и она.

Он вынул из бумажника фотографию.

— Посмотрите, какой она была милашкой!

За тонкой блестящей пленкой на снимке я увидела, похолодев от ужаса, увидела без всяких иллюзий и без очков кантианского бреда рыжеволосую с расчлененной челкой, буравящую меня изумрудными глазами, полными иронии: «Маленькая шлюшка, — бросила она мне подмигивая, — объединившийся пролетариат сдерет с тебя шкуру — с тебя и твоих нанимателей!»

Затем месье Делли объяснил, что его жена собрала против мэра и его приспешников бесчисленное количество улик: поддельных счетов, бухгалтерских книг, счетов о переводах, непомерно раздутых балансов предприятий, явно не вязавшихся с документами, показывающими настоящую прибыль и настоящие расходы, не считая множества компрометирующих фотографий, самыми невинными из которых были порнографические, а самыми сомнительными — те, где мэр был в компании таких известных преступников, как месье Корлеоне, Сицилиец и японец Якуса. Потом месье Делли, как сеньор, посвящающий в рыцари молодого шевалье, положил мне на плечо правую руку и сказал:

— Бюрократы-капиталисты захотели сделать из тебя Жанну д'Арк этого города, его вдохновительницу, советчицу, богиню-хранительницу. Перейди в наш лагерь, встань на нашу защиту, и ты станешь нашим символом, нашим знаменем; мы пойдем за тобой, мы разрушим вместе с тобой цитадели врага и иерусалимские стены невероятной лжи. Товарищ Лю, становись на нашу сторону!

Он казался страшно возбужденным. Размахивая руками, с вытаращенными глазами, он говорил, говорил, говорил, и слово «товарищ» присутствовало в его речи нескончаемым лейтмотивом. Я не была ни его «товарищем», ни даже его подружкой, мы никогда не играли вместе в шары. А он предложил мне пойти к нему домой, в какой-то дальний квартал Незнаюкакогогорода, и показать все документы, которыми он располагал. Мой служебный «роллс», быстро проскочив рабочие кварталы, доставил нас на место. Он жил в жалком блочном домишке с крышей, крытой волнистым железом, среди маленького, окруженного проволочной оградой сада, где нас встретил лаем шелудивый доберман. Весь этот жуткий пейзаж дополнялся дымящими заводами. Что касается внутреннего декора, то, чтобы избежать нового описания в стиле Эрика Фишла, я скажу только, что обои с гранатовыми чашами, наполненными цветами, телевизор «Сони» и все остальное как две капли воды походило на квартиру моей мамаши (многоэтажка «Мермоз», авеню Жана Жореса).

Я спустилась с ним по темной, слабо освещенной желтой лампочкой лестнице в какой-то еще более темный проход, ведущий в комнату со сводчатым потолком, и вошла в нее. Дверь — железная — зловеще заскрипела и внезапно захлопнулась за моей спиной. Он закрыл ее на задвижку. И внезапно комната залилась неоновым светом. В тот же момент я услышала жуткий раскат хохота — хохота, который я хорошо знала.

— Сучка, теперь ты у меня в руках! — произнес голос СС.

СС, со скрещенными руками, выточенным, как у Керка Дугласа в «Тропинках славы», подбородком, голый, со старомодно выставленным членом и грязной саркастической улыбкой на губах, стоял прямо передо мной. Месье Делли, находившийся сзади, по-хамски обнял меня за талию и еще более по-хамски прошептал в ухо:

— Маленькая большевистская шлюха, я поймал тебя на крючок! Знай, что ты в руках СОИ[40] и тебе не просто будет выбраться отсюда. Выкладывай все, что знаешь и что мы еще не знаем, хотя мы многое о тебе знаем!

Он страшно больно ущипнул меня за зад.

— Вы что, легавый, а не революционер? И СС тоже легавый? А я-то думала, что он писатель!

— Дебилка, — сказал месье Делли, — если бы ты следовала диалектическому механизму моих рассуждений в ресторане, то поняла бы, что в этом перевернутом мире, где все поставлено с задницы на голову, Восток — это Запад, социализм — это капитализм, пиццерии — это прачечные, и поэтому революционер (он же писатель) может принадлежать к дому Легавых! То же касается и журналистов, художников, издателей, кинематографистов и так далее. Я уж не говорю о самых незрелых и самых прогнивших. Что, твой папаша, этот последователь Альтюссера, не научил тебя этому?!

Вскоре я очутилась на коленях, с голым задом, задранным кверху, связанная на стальном стуле, как художественная упаковка Христо, и под ударами кнута, которыми осыпал меня СС по причине «острейшей необходимости», стала читать его последнее измененное произведение: «Хвала практическому безумию» Канта. Первая фраза, которую я была вынуждена прочесть, звучала следующим образом: «Действуй так, как ты использовал бы человечество по отношению к самому себе и к другим, но не так, как многоразовую золотую зажигалку „Дюпон“, а как одноразовую шариковую ручку». И… трах, все мои долги, включая проценты, скопившиеся за те четыре месяца, пока меня не наказывали, посыпались на мой зад.

Я орала от боли, которую причиняли мне эти садисты-легавые, но мои крики не вырывались за толстые стены. Когда я вопила, ругалась, отбивалась, то заметила на полу, возле ножки моего стула для пыток, свои упавшие очки от Сони Рикел. В их темных стеклах на меня с ухмылкой смотрело мое отражение — рыжеволосая с расчлененной челкой: она, без сомнения, тоже была полицейской!

— Прекратите, мерзавцы! — во все горло заорала я. — Прекратите, или я вызову полицию!

Как видишь, Дик, я очень слабо разбиралась в диалектике. Разве я не была уверена, что полицейский и ЕСТЬ полицейский?

~~~

Чистый разум практичен уже сам по себе и дает человеку универсальный закон, который мы называем нравственностью.

Э. Кант «Критика практического разума»

10 июля

Я агент СОИ, Дик, в чем не осмеливалась тебе признаться. Поэтому я не разговаривала с тобой вот уже четыре месяца! Но сегодня мне нужно с тобой поговорить, высказать все, накопившееся на сердце. То, что я расскажу, есть, конечно, в многочисленных отчетах, которые я делаю полиции, но я ей совсем не доверяю. Она все перевирает! Поэтому я делаю здесь свой собственный частный отчет. Я принадлежу к правому крылу СОИ, тем, кто работает на оппозицию, которая в настоящий момент относится к правым, так как есть еще левое крыло СОИ, которое работает на левых, находящихся в настоящий момент у власти. Как существуют Восток и Запад, так существуют левые и правые. Левые выступают против капитализма и против правых; правые выступают против социалистов и против левых. Поскольку капитализм это социализм и наоборот, то не стоит ломать над этим голову!

Урок, который преподнес мне СС четыре месяца назад, отхлестав меня по заду в сыром подвале (до сих пор больно), я хорошо усвоила; отныне я решила не иметь больше моральных принципов, даже кантовских, то есть я хочу сказать, что отношусь теперь к другим не как к конечной цели, а как к средству, нет, даже хуже, как к ничтожествам, нет, еще хуже — к нулям. И в первую очередь, к мэру, по поводу которого я обязана собрать столько информации и столько обличающих улик, сколько возможно в этом лучшем, но невозможном из миров. С ума сойти, как, несмотря на шпионок Баб* и Бижу*, я заставила трудиться ксерокс — великолепное упражнение в копи-арт — в моей компании «Коммюник и Ко». Сколько фальшивых счетов я увековечила! Мои художественные усилия позволили мне, например, тщательно «расчленить» то, как мэр приобрел себе виллу «Эдем-Рок». Эта покупка являлась действительно результатом покупки, которой предшествовала перепродажа: за десять лет — пять вилл, и каждая все роскошнее. По социалистической методике за виллы переплачивали те, кому он их продавал (это давало ему обильные барыши), среди них были многочисленные ПГД, тоже получающие благодаря мэру огромную прибыль (завышая, к примеру, стоимость бумаги на издание его газет «Ньюс мэгэзин» и других). Затем они отплачивали ему той же монетой, официально оформляя тайную прибыль. К торговле виллами добавлялась торговля коллекционными машинами и произведениями современного искусства.

Таким образом, менее чем за четыре месяца я, Лю, чтобы обогатить город, то есть мэра, то есть его партию, превратилась в художницу с мировым именем: мой расчлененный белый квадрат, который фирма-экран мэрии («Искусство без границ») купила у меня за какие-то гроши, был перепродан ПГД фирмы «Кока и Ко» три месяца назад за миллион долларов на аукционе «Кристи» в Лондоне. Но на этом невероятный рост в цене не закончился; представь, Дик, что мэр, поскольку я была слишком занята «Коммюник и Ко», чтобы рисовать, поручил одному из самых известных фальсификаторов на рынке искусства (специалист по Ренуару и Фрагонару, некоторые из его работ даже выставлены в лучших музеях) сделать сорок копий моего «белого квадрата», и эти копии в последующие дни были одновременно проданы в сорока различных местах в Париже, Нью-Йорке, Гонконге, Мюнхене, Токио и так далее, это позволило «нам» приумножить «нашу» прибыль (я говорю «нашу» в кавычках, поскольку мне, художнице, как обычно, ничего не досталось!).

Эксперты не заметили подделки, так как подделки выглядели более настоящими, чем подлинник. Эта «белая серия», как ее прозвала международная пресса, сделала меня знаменитой. Разве благодаря этому бесчисленному клонированию я не стала следовать евангельскому обычаю и раздавать хлеб щедрой рукой? Мое творение явилось самым обличающим примером, как можно в наши дни поставить искусство на поток. Мою фотографию поместили во всех иллюстрированных журналах, включая «Ньюсвик» и какую-то газетенку в Боготе, не говоря уже об «Арт-Пресс». Даже МСИ (Музей современного искусства в Париже) купил у меня одно полотно!

А в это время я, не обращая внимания на весь этот шум, поднятый прессой, и следуя только своему республиканскому чувству долга, ксерокопировала фальшивые счета, ксерокопировала и посылала всё правому крылу СОИ… Кстати, я смогла получить объяснение, и вовсе не метафизическое, еще одному размножению: невероятно расплодившимся Вдовам-Клико (новое название «Пайпер-Хейдсик»), На деньги, собранные благодаря нам, «Богота Лимитед» построила на Кубе завод поддельного шампанского и, используя французские бутылки, немецкие этикетки и аргентинское вино, стала распространять его из-под полы сговорчивым дистрибьюторам, особенно американским, сотнями тысяч бутылок!

Поддельные картины, поддельные бутылки — все это потоком несло в сейф мэра настоящие деньги. Правда, нечистого, то есть сомнительного происхождения.

Чтобы лучше понять эту систему в теоретическом и историческом аспектах, я отправилась в муниципальную библиотеку, где изучила множество трудов по данному вопросу, особенно «Происхождение видов» Чарльза Дарвина, исследователя XIX века. Невероятно! На странице 84 издания 1980 года, издательство «Масперо» (кубинское, как и шампанское), он пишет: «Нет ничего сверхсложного в том, чтобы допустить, что… все виды одного рода происходят из одного общего источника»!

Но если взять поддельное шампанское, поддельные картины, настоящие виллы и настоящие коллекционные автомобили, то можно научно доказать, что источники видов многообразны. Другие времена, другие нравы! С эпохи Дарвина эволюция видов происходила очень стремительно и по-разному.

~~~

…смеяться больше не позволено…

Г. Э. Дебор «Общество спектакля»

14 июля 1989, около полуночи

Какой кошмар, Дик, это революция!

Незнаюкакойгород весь в огне и крови. В этот момент из окна моей пятикомнатной квартиры я вижу, как горит квартал знати и многоэтажки в пролетарской зоне! Как Нерон, поглаживающий свою арфу, глядя на пылающий Рим, так и я смотрю, куря легкую «Мальборо», на полыхающий город.

Моя миссия окончена! Правому крылу СОИ, когда правые придут к власти, что не заставит себя долго ждать, придется вручить мне по меньшей мере орден Почетного легиона. Но как оправится мэр от подобного землетрясения? Впрочем, по последним слухам, его убьют, выпустят кишки и посадят на кол. Всё это сделает бригада скинхэдов, поддержанная членами моей банды, примчавшейся из Гарж-ле-Гонесса и переименованной по случаю в «Трахнем мэра».

Всё началось после обеда в день двухсотлетия со дня Французской революции, той, что произошла в 1789 году (люди тогда, кажется, были без штанов[41], как и я в данный момент: чтобы немного отвлечься от этих ужасов, я по старой доброй традиции делаю себе маленькую встряску)…

…Нужно вначале сказать, что торжественное открытие Центра этики и эстетики (переименован в «Этику и Эстетику», поскольку муниципальный совет проголосовал за демократическое упрощение орфографии) произошло сегодня в 13 часов. Вначале его планировали открыть в марте, но мэр постоянно заказывал все новые исследования по поводу его готовности, в результате чего открытие бесконечно откладывалось. Понятно, что за это время мой памятник «Мороженое», к великому несчастью «Желати-Мотта», был переделан по меньшей мере раз шестьдесят!

Итак, в 13 часов, после торжественно прозвучавшей «Марсельезы», исполненной в стиле рэп симфоническим оркестром, музыканты которого были переодеты в санкюлотов (однако они были в штанах), мэр, в желтом костюме от Кензо с воротником а-ля Сталин, перерезал трехцветную ленточку, символически закрывающую вход в центр. Его сопровождали жена-любовница, прижимающая к груди своего извращенца пекинеса, Жан-Поль, ПК, функционеры из Министерства культуры, месье Фрак, Драк, Как, Трак, Сак, Крак и весь муниципальный совет, загоревший более, чем когда бы то ни было.

Я тоже стояла от него по правую руку, одетая в кожаный костюм от Герпеса и держащая в правой руке мотоциклетный шлем (в конце концов я согласилась принять в подарок от «Печенья без границ» великолепный «Харлей Дэвидсон» цвета красный металлик, на котором отныне и перемещаюсь. Ездить на «роллсе» — это скучища, выпендрёж!).

Едва мы вошли в большой холл, как за нами туда ринулась толпа — изголодавшаяся по культуре толпа, в которой смешались знать и работяги, а также несколько групп скинхэдов, моя банда «Трахнем мэра» и правое крыло СОИ. Это было настоящее паломничество к ценностям Культуры!

А также к различным открывшимся ресторанчикам центра, забегаловкам с картофелем-фри, кускусом, Макдональдсам, не считая филиалов «Люка-Картона» с изысканными яствами марокканской кухни. Всё развивалось по нашему плану. Народные массы объедались вволю, забивая себе желудки и мозги. Что касается духовной пищи, то они получили право совершить небольшую экскурсию, подготовленную моими усилиями, и посмотреть все виды современного пластического искусства: бедное искусство (эту экспозицию я уже описала); абстрактное искусство (моя серия белых квадратов); ландшафтное искусство (японский сад, перенесенный в большой холл на ковер, на который высыпали землю, песок и гравий); эфемерное искусство (рядом с моим фантастическим «Мороженым» были поставлены полки с букетами роз и стихами Ронсара, напоминающими о трагической судьбе этих цветов, живущих всего одно утро); концептуальное искусство (экспозиция пустоты); поверхностные опоры; экшнпэнтинг[42] и прочее. Не считая разнообразных инсталляций, в том числе сантехнической инсталляции с раковинами, ванными и биде, которую профинансировал Жакоб Делафон.

Демонстрация боди-арта, организованная заместителем мэра — хирургом-косметологом Жан-Полем, имела значительный успех. Все смогли посмотреть дефиле великолепных манекенщиц, набранных в отдаленных люмпен-пролетарских кварталах и подвергнутых удивительным операциям (уверяю, но доброй воле, так как взамен им пообещали роль в фильме ужасов), в результате чего у одних на месте носа появилось ухо, а нос, значит, на месте уха; у других — глаза на затылке; у третьих вагина на месте рта. А у одной вместо лица оказались две ягодицы с татуировкой в виде шрих-кода, из чего можно было догадаться, что ее настоящее лицо находилось на месте покойной задницы, прикрытой кожаной мини-юбкой, из-под которой виднелись великолепные длинные ноги. Эти манекенщицы (продвинутые люди понимали, что лицо каждой из них имитировало картину Пикассо, кубический период) дефилировали, сексуально, как кошки, покачивая бедрами, по приподнятому подиуму, тогда как толпа, сидящая вокруг него на ковре, глазела на них, онемев от восхищения и удивления.

Еще больший эффект произвела придуманная мною экспозиция «редимед»[43], переименованная по случаю в «редимерд»[44], так как на ней были представлены консервные банки с дерьмом, сваленные в кучу высотой четыре метра и шириной — сорок; к каждой из них была приклеена белая этикетка с именем, датой и местом рождения того, кому принадлежали эти экскременты, а также точным временем и местом опорожнения. Публика ринулась к этим банкам (отданным, надо сказать, бесплатно), криками выражая свое восхищение перед одними или другими образцами (Марракеш, 1962; или Лос-Анджелес, 1984; или Нагасаки, 1945!). Тут были даже отходы «знаменитостей» с гарантийным талоном. Недалеко находились сортиры, где каждый мог сделать свою «личную» кучку, которую лаборанты сразу же упаковывали в герметически закрытую банку с помощью сложного аппарата. Эту банку, на которую приклеивалась этикетка, владелец имел право или забрать, или бросить на кучу банок в большом холле. Тем временем газ, бесплатно разработанный каким-то знаменитым парфюмером, стал все сильнее распространяться по залу: это было «Благоухание коровьей лепешки № 3». А вскоре, когда публика зашлась от восторженных криков, пушки обрушили на нее снаряды с коровьей жижей. Восхищенная публика смеялась и аплодировала. Дети прыгали от радости, чтобы поймать манну небесную. Всё шло как нельзя лучше в наименее худшем из миров, и все ожидали (было уже 19 часов) концерт Стокакиса для виол да гамба и вертолетов. Все плавали в дерьме, веселясь и сгорая от нетерпения.

Внезапно люстры в большом холле погасли, и всё погрузилось в какой-то тревожный белесый полумрак. Беспокойный шепот пробежал по трех- или четырехтысячной толпе собравшихся. Именно в этот момент, как я и спланировала, всё и «началось». Скрытая кинокамера спроецировала на огромный сводчатый потолок из белого бетона рекламу солнцезащитного крема, название которого было написано огромными ярко-красными буквами: ТОТАЛЬНЫЙ ЭКРАН. Затем прямо под ним развернулась одна из самых необычайных демонстраций копи, или фотокопи-арта, привлекшая всеобщее внимание: в бешеном ритме, один за другим, стали сменяться изображения поддельных счетов мэра. Десятки, сотни, тысячи фальшивых счетов за шампанское, виллы, кирпич, бетон, танки, газетную бумагу, отели и рестораны («Крийон», «Ритц», «Софитель»), билеты на самолет, аренду сахарских «джипов», сафари в Того, Руанде, стажировку подводного плавания, массажи, венгерских консультанток, сербохорватских переводчиц, сеансы талассотерапии для муниципальных советников… А в это время «Трахнем мэра» и скинхэды, направляемые опытной рукой правого крыла СОИ стали скандировать: «Трахнем мэра! Революция! Да здравствует объединенный народ! Да здравствует народная исламская революция! Аллах акбар!»

«Объединенный народ» и даже — странное дело! — многие именитые горожане, оскорбленные в лучших чувствах этим внезапным открытием наглого-обмана-глупыми-жертвами-которого-они-были-в-течение-многих-лет-со-стороны-прохвоста-мэра, начали кричать: «Да здравствует исламская революция! Да здравствует независимое мусульманское народное государство Незнаюкакогогорода! Долой Париж! Долой продажных политиков!»

Неизвестно откуда (я, правда, знала откуда) в разъяренной толпе появились ружья, «Калашниковы», серпы и молоты, зеленые знамена с полумесяцем. А в четырех углах большого холла вспыхнули пожары. В это же время во всем городе провокаторы поджигали общественные здания и особенно рабочие кварталы, так что массы, которые не пошли в Центр этики и эстетики, были оторваны от просмотра любимых сериалов («Ожог любви», Франс 2 и «Сгоревшие сердца», TF1) и, ринувшись на улицу, вскоре присоединились к революционному движению. «Эдем-Рок» подожгли. Из охранников в прозрачных пластиковых костюмах от Жан-Поля Готье выпустили кишки. А двух избежавших смерти охранников вырядили в длинную черную чадру от Пьера Кардена и заключили в тюрьму. Кишки выпустили еще без малого десятку муниципальных советников. Жену-любовницу и ее пекинеса обезглавили, Жан-Поля сожгли заживо, ПК утопили в баке с навозной жижей, принадлежавшей экспозиции «редимерд». Тем временем крики «Аллах акбар» звучали уже во всем городе. Странное дело, но группа именитой «молодежи», одетой «по последней моде», столпилась вокруг моей статуи «Мороженое» (от языков пламени она стала таять, как снег под лампами для загара), беззаботно чеша языками и то и дело разражаясь хохотом, запихивая себе в нос белый нюхательный табак. «Господи, вот это действительно высший класс!» — говорил один. «Божественно!» — поддакивал второй. Никто из них «до сих пор не видел ничего подобного», — восклицали они, убежденные, что речь идет о life show современного искусства, «венце творения», «Грандиозном спектакле». Им перерезали горло еще до того, как они в этом разуверились.

Что же касается меня, то я, совершив свою миссию, унеслась, как и было предусмотрено, на своем «Харлей Дэвидсон», на котором я никого не боюсь, в свою пятикомнатную квартиру в мэрии, тщательно охраняемую, как и было предусмотрено, сорока танками, приехавшими скинхэдами и моей бандой «Трахнем мэра», перешедшей на сторону правого крыла СОИ.

И вот тогда, вытянувшись на кровати и глядя через окно, как полыхает город, подожженный разъяренными массами, я закурила «Мальборо» и стащила колготки. Я сделала себе самую лучшую маленькую встряску из всех, которые когда-либо делала.

Революция, Дик, это кайф!

~~~

Старательный читатель всегда сможет перейти от иносказательного смысла к прямому…

Дж. Свифт «Механика рассудка»

Год 2000, 7 декабря

Ну вот, Дик, все получилось: я богатая, меня наградили орденом Почетного легиона, у меня замок в Солоне, и я сладострастно растянулась на ковре, с повсюду гадящими Гиком и Нунком у моих ног, перед потрескивающим огнем в камине. У меня по-прежнему нет детей и нет СПИДа. Но что я обрела взамен?

Двенадцать лет!

Я — старуха! Мне уже стукнуло тридцать два года (перевалило за тридцать два!). Для чего нужны деньги? Поверь моему опыту, Дик, чем больше их у тебя, тем меньше ты в них нуждаешься. Деньги — это мечта бедных, поэтому социализм никогда не будет философией богатых. Только бедные хотят стать богатыми; только социалисты не хотят быть бедными. Мерзкий прозаический менталитет бомжей!

Ты не хуже меня знаешь, Дик, какие печальные события омрачили жизнь Франции и всей Европы в течение последнего десятилетия.

Вскоре после моей измены весь мир последовал моему примеру и отказался от социализма. Но началось все с жителей Незнаюкакогогорода. Как только СОИ быстро подавил исламскую революцию, которую сам же и спровоцировал, все проголосовали за правых — без сомнения, из-за страха, который сами себе внушили. Франция тоже не замедлила переметнуться на правую сторону; Восточная Европа также перешла на Запад, обрушив железный занавес. Таким образом все долго жили в полном смятении, не зная, где Запад, а где Восток, где левые, а где правые, где социализм, а где капитализм. Падение Берлинской стены принесло пользу хотя бы в одном — позволило открыть множество еще не охваченных туристической индустрией стран: Литву, Латвию, Эстонию, Азербайджан, Молдавию, Киргизию, Армению, Словакию, Сербию, Хорватию, Боснию. Когда-нибудь, когда люди там перестанут убивать друг друга, Средиземноморский клуб откроет в них свои отделения…

Хоть я и была инициатором этого огромного социального и политического движения, Дик, но этим совсем не горжусь! Возможно, поэтому я и не говорила с тобой двенадцать лет. Мне было стыдно. Я себя презирала. Мне опротивело все на свете, я потеряла вкус ко всему!

Я — человек, «разочаровавшийся в социализме».

Капитализм, если вдуматься, это ловушка для простаков!

Для чего покупать один, два, четыре «роллса» (а я могу купить двадцать, Дик, но расскажу тебе позже, как заработала свое состояние), когда во времена социализма — добрые времена! — он был в моем распоряжении бесплатно? Для чего нужно десять вертолетов, когда раньше у меня был вертолет мэра?

Платить — это прогресс или отсталость? Какой девиз капитализма? Каждому в зависимости от его кошелька! Разве с этической точки зрения это не напоминает социалистический тезис: мне по моим потребностям?

В моем замке пятнадцать комнат, но разве я могу спать больше, чем в одной? Разве мне нужно больше одной кровати? Больше одной подушки под голову? Я скучаю по своей пятикомнатной квартире в мэрии, по двум комнаткам в моем частном отеле на площади Сент-Катрин, за которые я расплачивалась всего лишь ночными услугами, оказываемыми ЖДД два раза в неделю… Бедный старик не так давно умер от рака (однако он курил только легкие «Мальборо»). Папа тоже умер от рака — как и мама, и отчим. Но не потому, что они не обращались в исследовательские ассоциации, борющиеся против рака, просто те ничего у них не нашли.

Да, у меня есть Гик, да, у меня есть Нунк (два гаденыша), зато у меня больше нет Глуглу, которая обладала тем преимуществом, что отправляла свои естественные надобности прямо в аквариум. Ей больше не нужен аквариум — она умерла. Но не от рака. Я ее утопила, хоть и не собиралась этого делать, честно говоря. Глядя, как она вертится туда-сюда, я сказала: «Так больше не может продолжаться» и выбросила ее в Сену, крикнув напоследок: «Давай, рискуй! Стань self-made-fish![45]. Живи своей жизнью!» К несчастью, она была не из расы акул и не умела плавать.

СС тоже умер во время одного из сеансов нео-кантовского наказания, на который я согласилась из милости. Однако этот легавый писака переоценил свой возраст!

Все уходят, всё отправляется к черту. Всё не так, как было когда-то. Ничто больше не может устоять. Даже Берлинская стена… Даже занятия современным искусством! Это какой-то сплошной обвал. Вы только подумайте, что на одном из аукционов Друо за комплект из четырех моих белых монохромов не захотели дать даже ста пятидесяти пяти франков! Мир полностью изменился. Прошлое всё перечеркнуто. У нас было всё. Теперь мы — никто.

Деньги, грязные деньги властвуют в каждом уголке огромного шестиугольника под названием Франция, в каждом закоулке бесконечного многоугольника, называемого Европой: всё теперь покупается, всё продается, всё оплачивается. Даже у Диора, даже у Нины Риччи, даже у Кастеля и даже в «Крийоне». Везде нужен пропуск, синие карточки, зеленые бумажки, чеки.

Даже в «Мамунии»!

Деньги не стоят того, чего мне это стоит, учитывая, что мои деньги мне ничего не стоят. Я ненавижу сам жест — платить! Вытаскивать из своей сумки «Балмэн» портмоне «Герпес», а из портмоне «Герпес» — бумажник с кредитными карточками «Ревиллон»! Это ужасно! Однажды, чтобы послушать массы, я натянула свою майку от Гуччи, кроссовки от Черучи, вскочила на один из своих «Харлей Дэвидсон» 350, синий (я теперь передвигаюсь только на мотоцикле. Для чего нужен «роллс», для чего нужны четыре колеса, если можно прекрасно ездить на двух?), и поехала в Париж (мой замок находится возле Шеверни, в восьмидесяти километрах от столицы), чтобы совершить небольшую экскурсию в метро.

Если кто и остался верен своим идеалам после крушения социализма, то это бомжи! Им платили ДО ТОГО, им платят ПОСЛЕ ТОГО. Однако они немного уменьшили ставку, так как их развелось слишком много. Еще лет десять назад на маршруте «Мэри-д'Иври/Бобиньи» с вас содрали бы 200 франков, а теперь им достаточно и пяти. В сорок раз меньше. Даже в пятьдесят, если учитывать галопирующую инфляцию! Вот жестокий закон отвратительной капиталистической конкуренции! И все потому, что к уже многочисленным аборигенам, жертвам крушения французского социализма, добавились многочисленные иммигранты, жертвы крушения восточного социализма. На станции Франклина Рузвельта, посреди стаи красивых блондинок с миндалевидными глазами, в норковых, изъеденных молью шапках, свидетельствующих о былом величии их статуса служащих в мэрии Москвы или покойного Ленинграда (назван по имени того, кто хотел сделать все писсуары из золота), я обнаружила двух несчастных, когда-то работавших в мэрии Незнаюкакогогорода, в поношенных шмотках от Аззедины Алайя. Это были Баб* и Бижу*, такие же старые, как и я (32!), но еще более потасканные. Вызывающий макияж, потертые сверхкороткие кожаные юбки, сетчатые чулки все в затяжках, стоптанные туфли на высоких каблуках, на которых они еле передвигались. Две отщепенки: вот оно, настоящее лицо «демократического» капитализма, которым одурачили простофиль с Востока, имевших дачи на Черном море, белужью икру, водку, балалайки и теперь потерявших всё. Лицо «настоящего капитализма» — это лицо двух униженных, потрепанных, продажных девиц!

Они пристали ко мне как банный лист. «Эй, Лю, у тебя не найдется ста франков или пропуска в ресторан?» О, какими красивыми и свежими вы были когда-то во времена нашего расцвета! Но это время безвозвратно кануло в Лету. Все постарели, я обогатилась. Вот новый удобный случай развенчать оболванивающую капиталистическую пропаганду: «Time is money»[46]. Время не покупается. Ему нет эквивалента. Если бы это было не так, я была бы все еще юной, а вы все равно не стали бы богатыми!

Втроем усевшись на мой «Харлей Дэвидсон», мы поехали в МакДональдс на Севастопольский бульвар. Возможно, мне следовало повести их к «Ледуайену» или в другой марокканский ресторан? Но разве кусок хлеба это не кусок хлеба? А стакан колы не стакан колы? Этого вполне достаточно, чтобы накормить человека!

И все же я вынуждена признать, что сегодняшние бигмаки это не те бигмаки, что были раньше! У них теперь совсем другой вкус, как и у чизбургеров, гамбургеров и прочего. Их качество стало намного хуже, так как отныне все в мире гонятся только за прибылью. Везде экономия!

Поскольку бигмаки оказались отвратительными, я решила отвезти своих бывших соратниц в другое место.

Я остановила свой выбор на «Ритц-Софитель» («Софитель» действительно выкупил «Ритц»), где бигмаки оказались не на много лучше. Вот в чем ужас нового капитализма (не путать с капитализмом XIX века): для чего стремиться жить на скромную ногу, если получаешь то же, что и за огромные деньги!

Есть ли в этом отрицательные моменты?

Какую страну ни возьми, в какое заведение ни зайди, везде бигмаки практически одинаковы. Для чего жить в муниципальной квартире, если по телевизору будешь смотреть те же программы, что и в «Крийоне», и в «Мамунии»? Для чего путешествовать, если и бедные, и богатые летают одними и теми же самолетами? И от Мексики до Куала Лумпур останавливаются в одних и тех же «Софителях»? Если настоящий социализм — это писсуары из золота, то тогда, может, «Ритц» должен быть везде и доступен всем? То есть каждому по «Софителю»? Получается, что такой капитализм, как в нашей стране, является чистейшей насмешкой над воплощением ленинских идей!

Я поделилась своими глубокими философскими рассуждениями с Баб* и Бижу*, когда мы сидели в баре ресторана «Ритц» за столиком справа от рояля. Через большое окно я созерцала разочарованным взглядом святого Сидуана Аполлинера (автор «Моста Мирабо», V век Византийской империи) сад в античном стиле, со скошенными римскими колоннами, гипсовыми Помонами и полиэтиленовыми Венерами, украшенными пластиковым плющом. Мои две проклятьем заклейменные соратницы Баб* и Бижу*, изголодавшись, как каторжницы, меня совершенно не слушали. Голодное брюхо к учению глухо. Они быстро прикончили этот скудный обед.

Я заказала по новой коку. Гонтран, метрдотель, служивший здесь еще десять лет назад, в старые добрые времена, подошел к нам. На нем больше не было красивой черной ливреи. Теперь его заставляли носить небольшой белый бумажный колпак и красную униформу.

Открыв бутылку, он плеснул немного напитка в мой стакан. Я попробовала его и скривилась. «Да, — смущенно произнес он, — теперь даже кока не такая как раньше. И однако это был урожайный год!» Он показал дату: 1996 — год спустя после крушения социализма во Франции и семь лет спустя после крушения социализма на Востоке!

— Рано или поздно всему приходит конец! — сказала я.

Он предложил старую коку, выдержанную по меньшей мере лет двадцать. Но я отказалась, зная, что этикетки коки подделывают точно так же, как и картины Фрагонара. С досады и за неимением лучшего я взяла Вдову-Клико (она же Пайпер-Хейдсик).

Через час мы втроем снова очутились в «Крийоне». В рецепции я заказала наши старые синие апартаменты, которые теперь называются апартаментами Мадонны (по приказу дирекции «Софителя», так как «Софитель» выкупил «Крийон», который теперь называется «Софитель-Крийон»), Там, выпив последнюю бутылку «Пайпер» и вспомнив покойного мэра, героическую жертву социализма, поверженного неофашистами-скинхэдами, Баб* и Бижу* сделали мне то, что так часто мне делали. Вначале мы полностью разделись. Груди у нас троих начали терять форму. Перед тем как перейти к действиям, они попросили меня — чего никогда раньше не делали — сделать им «маленький подарок». Я дала каждой из них по сорок франков. Они сделали мне то, что должны были сделать. Ртом, но не сердцем. Раньше за те же услуги, но бесплатные, они имели право на икру у «Люка-Картона», на «Ритц», который был похож на «Ритц», или на «Крийон», который был похож на «Крийон». Сегодняшние сорок франков позволят им заплатить за бигмак, который стал тенью вчерашнего бигмака.

Деньги не покупают ничего. Чем больше их у тебя, тем менее ты богат — и, следовательно, более беден.

Не правда ли, прекрасный развенчивающий довод превосходства социализма?

Я занялась «этим» с ними, конечно, из сострадания, но, может, еще и из жалости и ностальгии по прошлым временам. Но только не из удовольствия. Лично для меня нет ничего лучше — никогда не было и не будет — маленькой хорошей встряски, и это единственная вещь, которая как сегодня, так и вчера, остается и останется совершенно бесплатной!

Около полуночи я оставила этих двух отщепенок в «Софитель-Крийоне», вскочила на свой мотоцикл и понеслась быстрее, чем на «бентли» в свой замок в Солони. В зеркале заднего вида на меня пялилась старая женщина тридцати двух лет, с расчлененной от ветра челкой, потасканным лицом и большими аквамариновыми глазами.

От этой девицы я так и не смогла избавиться ни за какие деньги. Настоящая прилипала!

Как мне удалось купить (очень дорого) мой замок в Солони? С помощью моего наследства! Да, я получила наследство от мэра Незнаюкакогогорода. Оказывается, он любил меня, он просто любил меня; оказывается, Дик, эти люди могут любить, как бы странно это кому-то ни показалось!

Вот как все произошло.

Несколько месяцев спустя после его смерти СОИ наградил меня орденом Почетного легиона за услуги, оказанные республике, а затем уволил за ненадобностью: это и есть капитализм! И я очутилась на улице, то есть без крыши, то есть без жилья.

В метро, преследуемая своим отражением рыжеволосой (подавленной и худой) и своей тенью, я присоединилась к многочисленной группе бомжей-постсоциалистов. Провокаторы из «Милосердия без границ» наклеили на стены каждой станции огромные дорогие афиши, показывающие цветную аборигенку: слева — тощую как скелет, и ту же самую, но в полном здравии, справа. Внизу был написан рекламный слоган: «Фатима — какой результат всего за 100 франков!» Что это означало? С нами начали конкурентную борьбу! Что они хотели доказать публике? Что им было еще хуже, чем нам; что у нас, бомжей-аборигенов, меньше поводов жаловаться, чем у этих пришельцев! Что мы были в некотором роде нищенствующим «Крийоном», просящим милостыню «Ритцем»!

Я уже собиралась создать среди своих товарищей бомжей оппозиционное движение — почему бы не устроить сидячую забастовку на рельсах метро? — когда ко мне подошел мужчина в черных очках и костюме от «Скарфейс».

— Вы, кажется, Лю? — спросил он.

Я утвердительно кивнула, узнав в нем ПГД банка «Богота Лимитед». И тогда он мне объявил, что я единственная наследница мэра. А спустя несколько дней отвез меня в Панама-сити, где находился его банк. Действительно, мэр завещал мне все содержимое опечатанного сейфа, который только я имела право вскрыть. Когда я сорвала восковые печати — не без волнения, конечно, — и не без дрожи в руках открыла бронированную дверь, то испытала жуткое разочарование. Огромный сейф (5 м × 5 м) был не просто полон, а переполнен пакетиками с белым нюхательным табаком! Сколько лет мне понадобилось бы его нюхать? Не меньше десяти жизней!

Шеф «Богота Лимитед» предложил мне купить все это оптом за зеленые панамские бабки. Цена оказалась хорошей, так как, инвестировав деньги в фирму «Органы без границ», где у меня теперь пятьдесят процентов акций, я получаю, не очень-то надрываясь, хорошую годовую ренту в шестьсот тысяч долларов, что равняется трем миллионам новых французских франков. «Органы без границ» — это многонациональная корпорация, занимающаяся импортом-экспортом и специализирующаяся на торговле в медицинских целях человеческими органами: печенью, сердцем, почками, африканскими, латиноамериканскими и азиатскими тестикулами, а также кровью.

В наше время, Дик, все продается и все покупается, нет никаких ограничений! Я уже сто раз это повторяла! Рынок пожирает своих детей. Это началось с духов «Шанель», продолжилось с танками, «роллсами», нюхательным табаком и не закончится даже с икрой в «Мамунии». Адская машина не может остановиться. Вот таков недиалектический материализм.

Его еще называют просто материализмом.

Я же, лежа перед камином с двумя гаденышами, Гиком и Нунком, в своем замке в Солони, умываю руки… и читаю Канта (немец). Я сказала тебе всё, что хотела сказать, Дик.

И на этом заканчиваю свою исповедь.

А теперь… гоп, я в кровати, тушу свет, маленькая встряска, и больше об этом ни слова!

Примечания

1

Полоски говядины, вымоченные в масле с лимоном.

2

несчастные (англ.).

3

Во французском языке слова Миттеран (Mitterand) и блуждающий миф (Mythe errant) звучат одинаково.

4

мама (англ.).

5

«Клозери де Лила» — знаменитое парижское кафе, ставшее в начале XX века пристанищем целой плеяды блестящих художников, писателей и поэтов. «Козери» (causerie f.) — беседа, говорильня (франц.).

6

Ив Кляйн (1928–1962) — французский художник, стоявший у истоков боди-арта.

7

Бугро Адольф Вильям (1825–1905) — французский живописец.

8

Имеется в виду картина Бугро «Рождение Венеры».

9

Дюшан Марсель (1887–1968) — французский художник-дадаист. Выставлял обычные предметы, давая им названия и собственную подпись. Его «Фонтан» — обыкновенный писсуар.

10

ночной (англ.).

11

сквозь стены (лат.).

12

как обычно (англ.).

13

Энди Уорхолл (1928–1987) — американский художник, основатель поп-арта. Его произведение «200 банок супа „Кемпбелл“» стало своего рода визитной карточкой этого течения.

14

Сеть дешевых магазинов во Франции.

15

Французский композитор, режиссер (р. 1925). Экспериментировал в области конкретной музыки, использовал пуантилизм, сонорику, серийную технику.

16

Роберт Кушнер (р. 1949, Калифорния) — художник и скульптор.

17

Датский художник, гравировщик, писатель (1914–1973).

18

Рулман Жак-Эмиль (1879–1933) — французский декоратор. Его мебель из редких пород дерева и ценных материалов отличалась особой элегантностью.

19

Всеобщая конфедерация труда.

20

Электропромышленность Франции.

21

Белое вино.

22

Сверхскоростной поезд.

23

Блестящая женщина на нужном месте (англ.).

24

Виолле-ле-Дюк Эжен (1814–1879) — французский архитектор, реставратор готических соборов и замков.

25

Жан-Пьер Рейно (р. 1939) — французский художник. Создавал инсталляции из белой плитки с черными швами.

26

Христо (р. 1935) — американский художник болгарского происхождения. Последователь нового реализма.

27

Пювиде Шаванн Пьер (1824–1898) — французский художник-символист. Мастер монументально-декоративной живописи.

28

тело к телу (англ.).

29

Прозвище Французской республики, олицетворенной в виде бюста женщины во фригийском колпаке.

30

Мэн Рей (1890–1976) — американский художник и фотограф. Примыкал к дадаистам в Нью-Йорке, в 1921 г. переехал во Францию. Одним из первых начал делать абстрактные фотографии.

31

Немецкий художник-авангардист (1921–1986), использовал в своих работах фётр, жир и т. д.

32

Идиоматическое выражение, переводится с французского как «подставные фирмы».

33

Спокойной ночи, мистер Дик (англ.).

34

Игра слов: député — депутат и des putes — путаны (франц.).

35

Термин «бедное искусство» ввел в 1967 г. итальянский критик Джермано Челант. Произведения мастеров этого течения внешне напоминают абстрактные скульптуры, но главный акцент делается не на форме, а на материале. В дереве, цементе или войлоке мастер видит не сырье, а образ.

36

Пужадист — реакционное течение 50-х годов прошлого века.

37

Картинная галерея.

38

Музей скульптур.

39

Посвященная (франц.).

40

Служба общей информации в полиции.

41

Имеются в виду санкюлоты, что в переводе с французского означает «без штанов».

42

Направление в живописи, использующее разбрызгивание, нашлёпывание красок.

43

В переводе с английского означает «сделанный из готового», «готовый продукт». В подобных экспозициях бытовой предмет рассматривается как предмет искусства.

44

Сочетание англо-французских слов, означающих в переводе «готовое дерьмо».

45

Рыбой, сделавшей саму себя (англ.).

46

Время — деньги (англ.).

Content

Морган Спортез
Лю
Исторический роман, навеянный теорией марксизма-ленинизма

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Примечания