Влад Савин

ВОСХОД САТУРНА

Автор благодарит за помощь: Станислава Сергеева, Сергея Павлова, Александра Бондаренко, Михаила Николаева, Романа Бурматнова, и читателей форумов ЛитОстровок и Самиздат, под никами Andy 18ДПЛ, Андрей_М11, Комбат Найтов (Night), Дмитрий Полковников (Shelsoft), Superkashalot, Борис Каминский, Михаил Маришин, Тунгус, Сармат, Скиф, StAl, bego, Gust, StG, Old_Kaa, DustyFox, omikron и других — без советов которых, очень может быть, не было бы книги. И конечно же, Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа.

От Советского Информбюро. 21 ноября 1942 года.

В течение 21 ноября наши войска вели успешное наступление с северо-запада и с юга от города Сталинграда.

Нашими войсками заняты город Калач на восточном берегу Дона, станция Кривомузгинская[1] и город Абганерово.

Северо-западнее Сталинграда наши войска продолжали успешно продвигаться вперёд. На одном участке советские части в течение дня разгромили два полка румынской пехоты, уничтожили 18 танков, 12 орудий, разрушили 30 дзотов противника. Захвачено много пленных. На другом участке наши бойцы выбили противника из сильно укреплённого пункта. В этом бою погибло 1002 вражеских солдата и офицера. Захвачены 23 пулемёта, 14 миномётов, 2 склада с боеприпасами, 2 склада с инженерным имуществом, склад с продовольствием и другие трофеи.

Южнее Сталинграда наши войска, преодолевая сопротивление противника, успешно продвигаются вперёд. Заняты десятки населённых пунктов. Бойцы Н-ской части разгромили румынскую пехотную дивизию и захватили в плен 4300 солдат и 704 офицера. Целиком сдался в плен вместе с командиром артиллерийский полк этой дивизии. За день боя захвачены 3 танка, 36 орудий, 22 миномёта, 100 противотанковых ружей, 2 миллиона винтовочных патронов и другие трофеи.

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск.

Снится мне город, которого нет. Не помню я такого в нашем мире.

Синее небо, серые волны… И я отчего-то знаю, что это Север. Город большой, спускается к морю. Дома высокие, как башни… и в то же время простор вокруг. Много воздуха и света, зелень бульваров. Набережная длинная, до горизонта, и широкая, как проспект, открытая всем ветрам.

Солнце, лето. Много людей — веселых, красивых, нарядных. И я одновременно и там, и смотрю на все это со стороны. Седой уже, но не сгорбившийся, без палочки, хожу легко. На мне парадный мундир с кортиком и золотыми погонами. Рядом со мной женщина, красивая, в светлом шелковом платье, похожа на Ирочку. И молодой капитан-лейтенант, похожий на меня молодого. Сын? И юноша лет семнадцати, в курсантской форме, а рядом с ним стройная девушка, русоволосая и синеглазая, в летящем по ветру платье, — второй сын и дочь.

Ветер, запах моря, крики чаек. Мы разговариваем о чем-то, смеемся, но я не слышу голосов. Мы идем по набережной, вдаль.

Там стоит наш «Воронеж». Бухту забетонировали, превратив в сухой док: завели корабль, откачали воду, и намертво заделали вход. Атомарина — на вечной стоянке, как памятник и музей. На гранитной стеле выбит рисунок: военно-морской флаг и цифры: 1941–1944. Война здесь закончилась раньше. День Победы — тоже девятое, но не май, а июль. Каждый год, в белые ночи, сюда приносят цветы — в память моряков-североморцев, и павших, и живых, — тех, кто честно выполнил свой долг.

На рубке «Воронежа» красная звезда и трехзначная цифра побед.

— Михаил Петрович! Командир!

Здесь все наши — постаревшие, седые… Сан Саныч, Петрович, Григорьич, Серега Сирый, Бурый, ТриЭс, Мамаев, Самусин, Князь, Логачев, Большаков, Гаврилов, Смоленцев — все-все. Каждый год, девятого июля, мы собираемся здесь, возле нашего бывшего корабля. Вспомним былое, узнаем, у кого как дела и не нужна ли помощь. И чтобы дети и внуки наши не забыли, чем было уплачено за Победу.

— Михаил Петрович! Товарищ контр-адмирал!

Стук в дверь каюты. Тьфу ты! Проснулся…

Сегодня двадцать первое ноября сорок второго года. Пятый месяц как атомная подводная лодка Северного флота К-119 «Воронеж», выйдя в поход в 2012 году, непонятным образом провалилась на семьдесят лет назад. Идет война, немцы под Сталинградом — но история здесь уже ложится на новый курс, сделав поворот оверштаг. Арктического флота у немцев больше нет — покоятся на дне линкор «Тирпиц», ужас всего британского флота; броненосец «Лютцов», крейсера «Эйген», «Кельн», «Нюрнберг», девять эсминцев, два десятка подлодок. Корабли этой войны не противники для атомарины. А «Адмирал Шеер» с нашей подачи стал трофеем Северного флота и носит теперь имя «Диксон». И еще были два разгромленных конвоя с эскортно-противолодочной мелочью, три ракетных удара по немецким авиабазам. В результате — наше господство на море, что для Заполярья, весьма бедного сухопутными дорогами, имеет решающую роль. Наше наступление на Петсамо-Киркенес с превосходящим результатом было здесь на два года раньше, чем в знакомой нам истории, в ноябре сорок второго.[2]

Только одни мы немного бы добились. Боезапас у нас все же не бесконечный, чтобы перетопить весь немецкий флот, и даже наши шесть ядерных боеголовок в «Гранитах» и две такие же торпеды сами по себе значат гораздо меньше, чем информация, которой мы владеем. Товарищ Сталин сказал: кадры решают всё. Любое оружие, любая техника страшны для врага, лишь когда им хорошо владеют. Что более весомо: потопленный «Тирпиц» или бесценный опыт войны, собранный в Боевом Уставе Советской Армии сорок четвертого года, переданном нами и внедряемом уже сейчас? Сразу, конечно, все всему не научатся, но сколько времени ушло, чтобы собрать эти данные, обработать? И будет в итоге, как в мемуарах, «задачу, которая дивизиям и корпусам РККА сорок первого года стоила огромного труда и крови, те же соединения сорок пятого решали походя, не сильно отвлекаясь от основной поставленной цели». Что сделает с вермахтом Советская Армия конца войны, с тактикой, организацией, вооружением сорок пятого? И если на командных постах будут маршалы и генералы, которые блеснут талантом, а бездарные, безынициативные, не соответствующие должности будут переведены в тыл?

Адмирала Октябрьского сняли с командования Черноморским флотом за то, что он провалит новороссийский десант в феврале сорок третьего, превратив план разгрома немцев на Тамани в полугодовой героизм Малой Земли. А Лаврентий Палыч Берия успел покомандовать на Закавказском фронте, но сейчас вроде снова в Москве.

— Михаил Петрович!

Идет битва под Сталинградом, наше контрнаступление началось 19 ноября, как и в нашей истории. А мы стоим у стенки завода в Молотовске (в дальнейшем я буду называть этот город, как привык, Северодвинск, хотя это название он стал носить лишь с 1957 года). Четыре с лишним месяца почти непрерывных боев и походов! Даже дизельные лодки этих времен не эксплуатировались с такой интенсивностью. Не дай бог, трещина в забортной арматуре или еще что-то откажет, и сгинем в океане, как «Трешер». Только теперь, когда флота у немцев здесь не осталось, мы можем позволить осмотр, техобслуживание и ремонт в доке. По воле судьбы это будет на Севмаше, где «Воронеж» построят через сорок семь лет, в 1989-м. Последние ночи на борту. Когда встанем в док, временно переселимся на береговые квартиры.

И как сказал мне Сталин, отвечая на мой вопрос, будет ли экипаж «Воронежа» расформирован:

— Что вы, товарищ Лазарев. Чтобы содержать и эксплуатировать такой корабль, нужны подготовленные люди! Вы приводите себя в порядок. А пока мы сами повоюем!

А вот кто сейчас при деле, так это бывшая у нас на борту лучшая группа подводного спецназа СФ, девять человек во главе с капитаном третьего ранга Большаковым. В 2012-м шли с нами в Средиземку, а оказались в Заполярье, успев стать для фрицев неведомым ночным ужасом. Теперь же их послали на Ленфронт, как намекнул мне старший майор НКВД Кириллов, наш опекун от «кровавой гэбни», ответственный за нашу безопасность. Что-то будет — ждем новостей!

Капитан Гаврилов Василий. Ленинградский фронт.

Ну вот, только организовался советский подводный спецназ в этом времени, как сразу нашлась для него работа!

Именно спецназ, а не осназ, чтобы не путать, или стоит называть согласно новому веянию? Наверное, первое, потому что сухопутные называются по-прежнему. А мы — отдельная рота спецназначения ВМФ, подчиненная непосредственно Главкому. На практике же, поскольку до адмирала Кузнецова сейчас далеко, мы пока прикомандированы к Балтфлоту, а непосредственно задачу нам ставят армейцы. Но именно ставят, а не приказывают!..

Мы летели, в общем, с комфортом — на двух Ли-2 с охраной истребителей. Но «мессеры» так и не появились. Садились ночью, на аэродроме где-то на севере, уж не там ли, где после будет озеро Долгое, Комендантский, улицы Ильюшина, Планерная, кварталы новостроек? Но рассмотреть толком ничего не удалось — сразу в машины и к месту будущей работы, даже в город не заезжали.

На юге, в Сталинграде, мясорубка. И по сводкам этой реальности более успешная для нас. А мы лежим сейчас на берегу реки Невы, на НП, и изучаем противоположный берег, занятый фашистами.

А ведь я эти места знаю! Приезжал сюда в две тыщи восьмом. Друган мой здесь жил, выйдя на дембель. Дом в частном секторе, и комнату мне выделил на весь отпуск, в Питере-то якорь бросить сложнее. Я жениться тогда хотел, приезжал… Ну, это другая история была…

На этом берегу, рядом с тем местом, где мы залегли, «домик-пряник» стоял, приметный, бело-синий, а на том — справа, промзона, за ней городок Отрадное, высотки, центральная площадь, дом культуры, а слева тот самый частный сектор. Тут пешком полчаса, и станция Пелла, электрички ходят, Ленинград — Мга. А возле самой станции заводик лакокрасочный, где друг мой и работал, рядом располагалась фирма «Вапа», от древнерусского «вапить», то есть красить. От берега Невы до самой железки домики дачные сплошь, зелень, сады.

Сейчас, в сорок втором, там фашистские траншеи. Жилья не видно, одни развалины. Далеко слева видны терриконы Восьмой ГРЭС. Нева тут не широкая, метров двести, ВСС до того берега спокойно достанет. Но течение довольно быстрое. Тут нам и работать… Или все же левее? А это уже от того зависит, что решим.

Задача-минимум: добыть «языка», чтобы внятно рассказал, какие силы фрицев держат оборону по левому берегу. Поскольку вместо нейтралки вода, задача для местных считалась неразрешимой. Не далее как неделю назад тут группа наша погибла. На лодке пытались ночью реку форсировать. Фрицы их увидели, и… Хоть и темнота, а плывущий объект все равно разглядеть можно на фоне воды. Да и веслом наверняка плеснули хоть раз, а слышно над водой очень хорошо.

А интересно, откуда товарищи с Ленфронта вообще про наше существование узнали? Приказ, конечно, был, по Наркомату ВМФ, когда нас учреждали. Но по бумагам не поймешь, «рота спецназначения» и все. Да и вряд ли этот приказ широко оглашали. Я уж начинаю думать, что кто-то из товарищей с СФ своему сослуживцу или однокашнику с Балтики про наши дела на Севере рассказать мог. Или у Кузнецова кто-то решил, чтобы мы не простаивали? Ну, раз «командировка» наша по всем правилам оформлена и Кириллов в курсе, то значит, Те Кому Надо знают и согласны. А мы — очередной раз должны оправдать их высокое доверие и полученные награды. Я после Петсамо получил капитана! Да еще меня и Вальку, за транспорта, утопленные прямо в порту, к Герою представили. Сказали, вопрос рассматривается, ждем. Вот только в этом времени, чем больше тебе почестей, тем больше с тебя и спросят. И то, что обычному человеку спустили бы, отмеченному не простят, даже малейшей трусости, малодушия, не говоря уже о предательстве. А вот ждут от героев не в пример больше.

Потому что задача-максимум: захватить эту самую Восьмую ГРЭС. И удержать, образовав там устойчивый плацдарм. Что весьма поможет нашим в скорой уже операции «Искра». В нашей истории блокаду прорвали в январе сорок третьего, а здесь?

Кстати, как я позже узнал, предки и тут успели использовать информацию, что мы посылали. Синявино-42, попытка прорыва блокады, завершившаяся встречным боем с армией Манштейна… Здесь результат был, в общем, тот же — неудача, но вот потери у немцев оказались больше, а у наших заметно меньше, чем в нашей истории. Не стало для командования Ленфронта неожиданностью прибытие свежей немецкой армии из-под Севастополя. К обороне успели перейти раньше, на подготовленных позициях. Не удержались наши и там, отошли все же на исходные позиции, но вот немцам за это пришлось заплатить настоящую цену.

Левее, но чуть ближе, «Невский пятачок». То самое место, где легло в землю пятьдесят тысяч наших. За клочок земли, километр с небольшим в ширину и шестьсот метров в глубину… А тут задача вполне сопоставимая. ГРЭС, как маленькая крепость, здание с толстыми стенами, глубокими подвалами и терриконы высоченные вокруг, как башни. И сколько же фашистов там засело? Правда, если там наши укрепятся, то их тоже оттуда хрен выбьешь.

Короче, первая задача второй никак не мешает, поскольку нужен «язык». Ну, глупо просто лезть не зная броду. «Сначала ввяжемся в бой, а там посмотрим», — говорил Наполеон. А вы вспомните, чем Бонапартий кончил? Предки говорят, «языка» с того берега тут за все время взять не могли, лишь на плацдарме, а нам, выходит, надо за пару дней обеспечить?

Ладно, будем думать, что за нас — «сухопутное» мышление. Как правильно писатель Бушков заметил, явление чрезвычайно распространенное. Заключается оно в том, что для сухопутного человека вода — это прежде всего преграда, как забор. То, что это может быть путем проникновения на вражескую территорию, это в головы приходит гораздо реже. А зря!

Также немецкий шаблон. Как бы ни смеялись, но у немцев это действительно пунктик, все по уставу и инструкции! Батяня у меня в ГСВГ служил, так он рассказывал, не знаю, байка или нет…

Учения совместные, показательные, перед высоким начальством. Упражнение: артиллеристам выехать на позицию, развернуться, поразить цель. Сначала ННА (Национальная Народная Армия) ГДР, затем наши.

Они красиво идут! В кузове сидят, не шелохнутся, в абсолютно одинаковых позах. Выехали, встали точно на место. Офицер из кабины вышел, рукой взмахнул, команду пролаял — айн, цвай, гав, гав! Ни одного лишнего движения, все смотрится красиво, четко. Пушку отцепили, развернули, сошники раздвинули, вкопали. Офицер в бинокль посмотрел в сторону мишени. Гав, гав — заряжай! Гав, гав — выстрел! Недолет. Гав, гав — прицел изменить! Гав, гав — заряжай! Гав, гав — выстрел! Перелет. Офицер калькулятор достал, быстро прикинул пропорцию, на сколько поправка. И снова по кругу — гав, гав — команды — изменить прицел, заряжай, выстрел! На этот раз попадание. На все одна минута шесть секунд.

Тут батя сказал:

— Вот если в будущем научатся делать боевых роботов, они будут выглядеть именно так.

А у наших тягач вылетел из-за поворота так, что пушка едет на одном колесе! Не успели остановиться, горохом на землю, едва под гусеницы не попадая! Отцепляют все, офицер тоже, даже фуражку потерял. Еще раздвигают станины, а заряжающий уже кидает в ствол снаряд, наводчик крутит штурвальчики, чтобы хоть грубо навести, секунду выиграть. Никакого орднунга. Возле пушки какая-то куча-мала. Вон и водитель из кабины выскочил, тоже подбежал помогать. Сошники забивают и одновременно меняют прицел. Орут:

— Забили! — и сразу выстрел.

Мимо.

А офицер уже в уме прикидывает, насколько влево и ближе. Заряжающий подает снаряд, не дожидаясь команды. Поправка, выстрел… цель поражена. Двадцать девять секунд.

Реплика генерала ННА: «Вот так мы и проиграли войну!»

Знаю, что уставы и инструкции пишутся кровью. И их неукоснительное соблюдение — это у немцев сила. Но все в устав не уместишь по определению, или это выйдет учебник «тактика в боевых примерах». А главное, твои действия становятся предсказуемыми. И если найти в них слабое звено… Читал в мемуарах, то ли у Конева, то ли у Василевского, что обычной реакцией немцев на резкое, непредвиденное изменение обстановки было или тупое исполнение прежнего приказа — плевать, что он уже не соответствует реальному положению вещей и в итоге становится лишь много хуже… или полный паралич и запросы вышестоящему, что делать. А время уходит, пока вышестоящий со своим начальством связывается, а инфа искажается по пути, а видно сверху хуже, в общем, результат ясен. В сорок первом такое бывало чрезвычайно редко, поскольку инициатива оказалась фрицевской, но вот в сорок четвертом — обычным делом. И перестроиться немцы так и не сумели, проиграв войну.

Слышал, что так шахматист Алехин любил играть. А сам он говорил: «Я просто заставляю своих противников при каждом ходе мыслить самостоятельно». То есть используя ту самую предсказуемость оппонента, выводил на ситуацию, когда «стандартное» решение будет ошибкой.

Остается малость: придумать, как загнать туда фрицев. Вот тех, конкретных, на том берегу. Пока только в плане «языка». А что дальше — посмотрим.

Предки рассказать успели: тут товарищи с Волховского отличились. Там не река, но болота, и фрицы так озверели, что ночью сидели в траншее, а спали днем. Так наши полили их напалмом, устроив поджарку-гриль, в полосе двух дивизий, на тысячу тушек сразу. Ну и что нам это даст, если… Ха, а решение-то есть! Что нужно приготовить?

Дано: нас пятеро — я, Брюс, Влад, Андрей, Рябой. Еще двадцать две недообученные «пираньи», с семью комплектами снаряжения (на «Воронеже» было двенадцать на всех и три резервных). Еще взвод обеспечения. Еще обещание полной поддержки от сухопутных, что могут выделить. Ну и кое-что из снаряжения и оружия двадцать первого века (дивизиона «Смерчей» нет, а то не стало бы ни фрицев, ни проблемы).

Что нужно: эскадрилья, а лучше полк У-2 с «огненной» загрузкой. Артиллерия, со станцией звуковой разведки. Десять больших лодок и десять же добровольцев-сорвиголов. Двухсотметровый трос — один, а лучше несколько, на каждую выловленную рыбку. Лебедку или десяток солдат поздоровее, чтоб вытягивали. Ну и по мелочи…

И, естественно, договориться обо всем с сухопутными и летунами, пользуясь их обещанием, и своим грозным мандатом от НКВД.

Если все выгорит — а я думаю, что выгорит, — то нас ночью ждет удачная рыбалка. А у фрицев это будет Варфоломеевская ночь!

Старший лейтенант Смоленцев Юрий, «Брюс».

То же место, через полсуток.

Шевели ластами, тюлень долбаный!

Так и хочется рявкнуть, но нельзя. Поскольку во рту загубник, а ластами мы и так шевелим. Тащим за собой не трос, а линь, тонкий, легкий, только б выдержал, зараза, когда дернет!

Со мной в паре — Мазур. Ага, К. Мазур, я чуть не охренел, когда это в списке увидел. А тебя не Кирилл зовут? Нет, Константин, тащ лейтенант (старшого мне только что дали, за Петсамо). Да так, боец, просто знал я одного, Кирилла Мазура! Конечно, знал, «пиранью» бушковскую читая. Может, и вырастешь ты в акулу, лет через десять, если живой останешься. А пока что ты и на акуленка не тянешь, салага. Ну не дергайся ты под водой, устанешь! И что важнее, так ты быстрее расходуешь кислород.

Слева Влад, справа Андрей. Тоже каждый в паре с местным. Рябой и командир остались в резерве, мало ли что. Тем более, надо кому-то и за снайперов поработать, наши все лучше владеют что ВСС, что СВУ. Снайперы не только для подстраховки, но могут и пристрелять оружие через водную преграду в конкретных метеоусловиях: когда начнется, надеюсь, фрицев не всполошит пара лишних жмуров в траншее.

Хоть с компасом местные не путаются. И с часами. Не зря, выходит, мы с ними вместе ныряли. Кстати, напарники приказ имеют, если со мной, с Владом, с Андреем чего случится, прицепить тело к тросу, дать сигнал на эвакуацию, и самим назад, не геройствуя, прижимаясь ко дну. Наши по всему берегу предупреждены, что из воды могут лишь свои вылезти — оказать помощь, прикрыть огнем. Но надеюсь, отойдем штатно. И удочки наши на рыбку, а не нас самих.

Время! Тоже, кстати, отрепетировано, на ближнем водоеме, с этим самым линем, за сколько можно эту дистанцию одолеть (Рябой плыл, чтобы мы отдохнули). Вот он, фашистский берег. Мы не выходим, ждем у дна, где рыбка? Ну вот, наверху, похоже, началось!

Алярм! Тревога! От русского берега сразу десять больших лодок! В каждой человек по двадцать! Разведка боем?

Фрицы, подъем! Занять позиции, огонь из всего, что стреляет! Пулеметы, винтовки, даже шмайсеры. Вот только с минометами облом, только начали, как сразу русская артиллерия засекла, давит не траншеи с пехотой, а тяжелые огневые средства. Не хватало еще, если лодки быстро слишком разобьют! И нам неохота всплыть глушенной рыбой.

Стреляют. Да когда же это кончится? Ребят жалко. Хотя знали, на что шли. И всего их десять, по одному на каждой лодке, остальные чучела. Но ночью, на дистанции, хрен отличишь! И палки как винтовки торчат. Но время же! Вблизи и увидеть можно, что лишь один человек гребет, на корме сидя. И как гребцам назад через всю Неву плыть, вода все ж холодная! Хотя не только добровольцев отбирали, но и тех, кто плавает хорошо, и пояса дали пробковые каждому.

Зарево даже под водой видно! Совушки наши, У-2, прилетели с напалмом! Вдоль берега, строем. Задача поставлена была — берег полить, от сих и до сих, вот только в воду не дай бог! Нам под свое же попадать — слышал, запустили здесь в производство не просто бензин с загустителем, а подлинно адскую смесь. Если неорганический окислитель добавить и еще что-то, то будет в итоге гореть даже без воздуха, а при тушении водой лишь вспышка, взрыв и еще жарче! И куда же податься фрицам из траншеи? Сейчас рыбка пойдет, только успевай хватать!

Человек по природе огня боится и от огня бежит, если он не профессиональный пожарный или псих-пироман. Помню, было у нас в учебке такое зверское упражнение: на тебя надевают толстый бушлат, плескают на спину что-то напалмоподобное и поджигают. И ты должен быстро упасть и плотно прижаться спиной к земле, тогда погаснет. Мандраж, конечно, но если правильно сделать, не обжигает ничуть, ну и солдатик рядом с огнетушителем наготове, и санинструктор, как положено. И вдруг один из молодых, вместо того чтоб падать, бежит и орет, голову потеряв! А за ним «пожарный» с огнетушителем, догнать не может. Пламя разгорается, сейчас двухсотый будет, даже не трехсотый, эта горючая гадость и вязкая, и липкая, и текучая, сколько процентов ожога смертельно, у нас в части всяких медицинских ухищрений нет, пока до госпиталя довезем!

А ведь все было объяснено, и показано, и проинструктировано. И не первый раз такое, если предупреждали категорически, что не бежать НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ!! Но страх сильнее, и крыша съехала.

И тут выскакивает паренек из второго взвода наперерез, как в американском футболе, врезается в бегущего, сбивает с ног, прижимает к земле. При том, что сам не в бушлате, а в обычном тонком хабэ. Хорошо хоть «пожарный» не зевал. Подбежал, и струю на обоих! Парню из второго взвода, как из госпиталя вышел — повезло, чуть-чуть обгорел! — благодарность от командования и десять суток отпуска домой. Ну а того, горелого, как оклемался, из спецуры списали. Рассказывали, что на новом месте к нему все же прилепилась кликуха «Танкист».

Я к тому речь веду, что когда не один маленький пожарчик, а стена огня, совсем рядом, и река тут же, у кого-то крыша да съедет, как у того парня… И сколько фрицев в воду бросятся с перепугу? Ну а мы тут, как сомы, под берегом ходим…

Ну вот, ноги нарисовались. Глубже, по пояс, по грудь. Мазур, работаем!

Рукопашка в воде свои особенности имеет. Не ударить тут резко, как в карате. Невесомость опять же. Но вот выбивание опоры с рычагом на ноги работает почти как на суше, ну а удушающий захват совсем без разницы! Тут главное — не перестараться, нам же «язык» нужен, а не труп!

Вот, трепыхаться перестал. Мазур молодец, пока я фрица душил, он ему на руки «восьмерку» линевую, этот узел еще «наручники» называют, если свободные концы закрепить или намертво связать. И все под водой, на поверхности не видно ничего, кроме бурления какого-то! Хорошая подсветка. Хорошо горит! Только воплей не слышу и запаха не чувствую, и то легче.

Сигнал! Оп-па, и понесло фрица к нашему берегу, а ведь лебедку так и не достали, прислали правда не солдат, а матросиков, взвод целый, во главе с главстаршиной-сверхсрочником. Мне после рассказали, как он орал на своих:

— Ходом, ходом! Шишка, забегай! — как на довоенных шлюпочных учениях.

Для сухопутных поясню, на флоте принято канат тянуть, не руками перебирая, а на плечо, и бегом. Но места на палубе мало, не разбежишься, потому, встретив препятствие, головной, «шишка», должен быстро бросить и забежать в конец строя, ну а «шишкой» тогда следующий. И шлюпки на довоенном флоте поднимали только так.

Ну и нам тут делать больше нечего! Помощь никому не нужна — не было у берега взрывов, мин или гранат. А стрелять даже сквозь метр воды под углом с берега бесполезно. Ну а что напуганный вусмерть фриц мог в рукопашке под водой одолеть тренированного боевого пловца, не смешите! У меня больше всего опасения было, что в итоге три дохлые тушки доедут. Ну хоть одного откачаем…

Назад, по компасу и у самого дна. Не хватало еще под шальную мину попасть. Надо помнить, что взрыв в воде большей частью вверх идет.

Вернулись в порядке. На том берегу еще горело. Причем достаточно хорошо. Если «языка» и не взяли, то головняк хороший фрицам мы устроили. И следов не осталось, напугались, бросились в воду, утопли.

Как снаряжение сняли, вопрос первый: сколько? Что?

Тьфу, что фрицы все живые, это очень хорошо, наших с лодок сколько выплыло? Пятеро всего? Ну, простите нас, мужики! Но, действительно, было надо!

После узнали, что еще один жив, на наш берег вышел, сильно правее, течением снесло. А троих… даже тел не нашли. Один в лодке остался. Ее тоже к берегу прибило нашему, и тело там, с пулей в голове. И еще четыре лодки нам вернулись, с одними лишь простреленными чучелами. Две лодки, вырвавшиеся дальше всех, унесло к тому берегу, вот фрицы сначала удивятся, а затем обозлятся, поняв, что их провели, но надеюсь, главного не поймут, решат, что русские просто решили сделать им Большую Огненную Бяку. Причем с одной из них гребец спасся, переплыв почти всю Неву. И три лодки, надо полагать, утонули.

Еще сбили два «кукурузника», беспорядочно стреляя вверх. Но много ли фанерным бипланам надо? Экипаж одного спасся, дотянув почти до нашего берега и добравшись вплавь. А вот другому очень не повезло: поймав пулю на боевом курсе, самолет превратился в огненный шар, даже не долетев до земли.

Потери фрицев же, по самым грубым прикидкам, не меньше батальона. Рябой даже не стал писать себе в счет тех двоих, которых он успел все же уложить, пристреливая «винторез». Снайперская стрельба через реку свои особенности имеет, надо знать, какие поправки принять. Пригодится нам на втором этапе.

Андрюха крыл своего напарника:

— Ты как нашему фрицу руки связывал? Это надо додуматься, за спиной!

И когда его тащили, вышла настоящая пытка на дыбе. Фрица не жалко, но он до сих пор пребывал в отключке, то ли наглотавшись воды, то ли от болевого шока, но вроде дышал.

Ну что, первая часть дела сделана. Можно и отдохнуть.

От Советского Информбюро. 23 ноября 1942 года.

На Ленинградском фронте за два дня снайперы уничтожили 398 немецких солдат и офицеров. На одном участке два батальона немецкой пехоты при поддержке 10 танков атаковали Н-скую часть и вынудили её отступить. Перегруппировав силы, наши бойцы перешли в контратаку и отбросили немцев на исходные рубежи. На поле боя осталось 407 вражеских трупов. Захвачены 7 пулемётов, 10 автоматов, винтовки и боеприпасы.

Капитан Гаврилов Василий. Правый берег реки Нева, напротив 8-й ГРЭС.

И что мы будем иметь с этого жареного гуся? Пленные оказались разговорчивыми. Попробовали бы иначе! Так как, когда очень надо узнать правду, допрос отличается от садизма лишь тем, что второе для собственного удовольствия, ну а первое исключительно для дела. Ограничение одно, чтоб враг раньше времени не помер и язык сохранил, прочее необязательно. Удачно также, что их было трое, допрашивали, естественно, врозь, исключая сговор. И если два показания совпадают, а одно нет — делайте выводы…

Подтвердились худшие предположения. Если прежде этот участок занимала 227-я пехотная дивизия — бывшая кадрированная, вроде наших «партизан», старших возрастов, которые вряд ли горели желанием отдать жизнь за фатерлянд, то теперь против нас стояла 170-я пехотная, переброшенная с Любаньского выступа. Конкретно нашим противником был ее 391-й гренадерский полк, второй батальон которого держал участок от ГРЭС до нашего пятачка у Московской Дубровки. Надеюсь, что этот батальон мы ополовинили. С южного фланга, напротив плацдарма, стоял 399-й гренадерский полк, а севернее ГРЭС были позиции 240-го саперного батальона. Не мостовики-понтонщики, а скорее аналог наших инженерно-штурмовых подразделений, опасный противник! Пленные изобразили, в пределах своей осведомленности, конфигурацию фрицевской обороны на нашем участке — единственным положительным моментом было то, что здание ГРЭС все же не было превращено в настоящий укрепрайон, как мы полагали.

Построенная в тридцатые, ГРЭС работала на торфе, а не на газе, как в начале следующего века. Для подвоза торфа к главному зданию были пристроены две изогнутые насыпи, так что сверху все напоминало букву «С» или полумесяц, с ГРЭС посредине, и рогами назад, от нас. Именно эти насыпи были превращены немцами в укрепленные позиции. С обратной стороны были вырыты укрытия, из которых поднимались наверх пулеметы. Когда же фрицы прятались под валами, достать их наша артиллерия не могла, если только не срывать валы под корень, что требовало дикого расхода снарядов.

Укрытия, однако, не были жилыми блиндажами. Так, землянки на шесть-восемь солдат, использовались как караулки, для отдыхающей смены часовых, ходящих по валу. В основном же гарнизон ГРЭС — первый батальон упомянутого полка, двухбатальонного состава, жил в восстановленных домиках с северной стороны валов. Из серьезных огневых средств пленные упомянули тяжелую зенитку, стоявшую в окопе возле здания, в разрезе вала, и двадцатимиллиметровый эрликон чуть в стороне. Причем расчеты жили в землянках, вырытых около позиций.

Что до боевой вахты, то кроме часовых, ходящих по верху валов по двое, были еще два парных поста на крыше ГРЭС. Еще пулеметный расчет на барже-дебаркадере, ошвартованной почти напротив здания. И в траншеях, вырытых по берегу, три поста с пулеметами, здесь, здесь, и здесь. Ну и у артиллеристов тоже был выставлен часовой.

А в самом здании? Вопреки нашим ожиданиям, ГРЭС оказалась совсем не крепостью. Это был хорошо видимый ориентир и объект наших постоянных обстрелов. Выходит, напрасно мы по нему тратили снаряды, вплоть до шестнадцатидюймовых. Были и такие. Ими стреляла морская пушка с полигона, образец для главного калибра будущих линкоров типа «Советский Союз». Хотя, как показали пленные, в прочных подвалах устроили склады, где хранили продовольствие, патроны, амуницию. И батальонный узел связи.

Огневые позиции тяжелых орудий? Нет, не во дворе, внутри полумесяца. Отнесены назад, как положено по правилам фортификации еще с конца девятнадцатого века, когда стало положено разделять противоштурмовые укрепления и артиллерийские позиции. Гаубицы стояли здесь и здесь — за второй линией траншей, севернее и южнее ГРЭС.

А что делать нам? Взводом спецуры лезть на батальон фрицев? Но ведь всего в шестистах-восьмистах метрах позади у них вторая позиция, на которой полковой резерв — учебный батальон. И другие части, в ближайшем тылу, которые могут показаться на месте боя за час-полтора максимум. И им не надо переправляться через Неву, а вот нашим придется преодолевать шестьсот-семьсот метров воды под кинжальным пулеметным огнем. Сколько из них дойдут живыми?

А если подумать за фрицев? Какова была их реакция на первый «гриль», на Волховском фронте? Ну да, как и ожидали, отвели войска с передовой, оставив там лишь дежурных наблюдателей-пулеметчиков. При внезапной атаке у них мало шансов уцелеть, но вспоминаю уставы фашистской армии: начертание первой траншеи часто было таковым, что ворвавшийся в нее противник попадал в «огневой мешок» со второй позиции, ну а если там еще и минометами заранее пристрелять.

Поступят ли они так же и здесь? Что тогда? Взгляд на карту…

Решение есть! На грани, но возможно. Может сработать, потому что никто и никогда еще не ждал такой наглости от разведки. И мы знаем, что ни противодесантных заграждений, ни мин перед первой траншей, возле уреза воды, у немцев нет.

Потребуется весь взвод «акулят». Сколько из них останутся живы? И ювелирная работа всех остальных. Хорошо, что у нас и в 136-й, и у соседей в 268-й стрелковой уже есть штурмовые группы. И еще бригада морской пехоты подошла, как раз то, что нужно для главного дела. Вообще, операция «Искра» — прорыв блокады, оказывается, была уже полностью подготовлена к ноябрю. Ждали лишь погоды. В нашей истории более успешным оказался удар как раз Ленинградского фронта по уже вставшему и окрепшему льду Невы. В сорок втором ледостав был поздний, в середине декабря. Такой удар оказался для фрицев неожиданным. Особенно атакующие по льду танки. Берег Невы здесь довольно крутой, и лишь в районе ГРЭС он срыт, и въезд на него удобен. Вот почему за это место и шли такие упорные бои, сколько ляжет тут наших в январе, через два месяца? А вот это зависит сейчас от нас.

Наши «бонусы» в этом времени практически неизвестны. В этом времени подводный легководолазный спецназ, оказывается, уже был. Но распространения не получил отчасти из-за чрезвычайно низкого качества кислородных аппаратов, нырять в которых было опасно для жизни даже в мирное время. Если вы не водолаз, объяснять долго. Одно лишь отсутствие автоматики регулировки обогащения дыхательной смеси на глубине — еще та головная боль. И что важнее, использовались они по «узкой специальности». То есть взорвать мост или причал, не показываясь из-под воды, это да. А вот выйти на вражеский берег и работать в траншеях… Про это, смею предположить, никто здесь и не слышал.

А ведь ночью в траншеях мы можем многое! ПНВ и бесшумки. Не нужно нам часами подползать к караульному на расстояние удара ножа! Рации с гарнитурами — взаимодействие на голову лучше. И тренинг… Все же там, в двухтысячных, мы были одной из лучших групп на СФ. И успели повоевать в той же Чечне. Что «акулы» делали в кавказских горах? Да то же, что морская пехота с ТОФа.

«Акулята» наши недоученные, с ними хуже. Но все же мы их не из деревенских пентюхов набирали, новобранцев необученных, а из разведки Карельского фронта и морпехов СФ. Все воюют с сорок первого, у всех есть или выходы в немецкий тыл, и не раз, или десанты, вроде печальной памяти Пикшуевского, кто выжил там. По крайней мере с ПНВ и рациями уже знакомы, стреляют из ПБ и ВСС достаточно хорошо, в штыковой и рукопашной участвовали. Кроме того, я им еще успел что-то преподать. На подхвате, вторыми номерами пойдут вполне!

Также и снайперы. СВУ с ночным прицелом, по здешним меркам, — сверхкруто. Но работать с ними будут местные, снайперы 136-й дивизии. Потому что именно им ответственная задача, хоть и резервный вариант: по сигналу снять часовых с крыши ГРЭС. Причем одновременно, чтобы фрицы не успели поднять тревогу. А расстояние через реку метров восемьсот-девятьсот. И стрелять через воду — это добавочная сложность, о которой любому снайперу известно.

Рации с сигнатурами и ПНВ всем нашим. С батарейками на одни сутки. Даже в самом худшем случае, если фрицы образец захватят, хрен повторят. В этом времени интегральные схемы научатся делать лет через двадцать минимум. Зато гораздо больше информации, что, где, как. А это, кроме всего прочего, и целеуказание для артиллеристов.

Артиллеристы — квалификация от управляющего огнем по нашей корректировке потребуется высочайшая. Утром еще дивизион «катюш» подошел, отлично! И целая бригада этих новых 160-миллиметровых минометов — все, что на Ленфронте есть. Да хоть танки, черт побери, стрелять прямой наводкой по пулеметам, через реку! Хотя для танков уже упоминавшийся ахт-ахт, смотрящий как раз на реку, будет огромной проблемой. Если мы не помешаем.

И морячки. Интересно, а вот если кино им показать? Кадры из «Обыкновенного фашизма» и еще кое-что смонтировали на компе — Григорьич с Димой Мамаевым взял, для просмотра командой, но уже подумал о возможной передаче предкам, оттого материал там был так подобран, что на размышления о дате не наводил. Фильм был так же передан, и товарищ старший майор утверждал, что лично Иосиф Виссарионович, тоже впечатленный, распорядился переснять, размножить, принять к показу, пока по воинским частям. Что фашистские звери с нашими людьми делали в концлагерях! Тут никаких голливудских ужасов не надо. Если в Политуправлении Ленинградского фронта этот фильм есть, морпехи в берсеркеров превратятся! Вот только в Германию после их пускать будет нельзя. Они же не только пленных теперь брать не станут, позади них вообще ничего живого не уцелеет, и фрау, и киндеров, и даже их живности домашней. Но вот на этот бой самое то, надо сделать запрос.

И полк «ночных ведьм». Вопреки убеждению, большинство наших ночных полков на У-2 были все же мужскими. Но нас поддерживали именно девушки, знаю достоверно, поскольку двоих сбитых вчера вытянули на наш берег, как Брюс уже сказал. Вот только он так и не узнал, кого, так как быстро отправился досыпать. Ну а я с ними разговаривал. Даже полевой почтой обменялся с одной — старший лейтенант Царицына Ольга, воюет почти год. Неужели этой ночью она снова отправится в рейд? Ведь теперь, работая по второй линии, в глубине, до реки уже не дотянешь, если что.

В общем, начинается штабная работа. Договоры, согласования, утверждение графика, частоты связи. И кто там называет штабных тыловыми крысами? Не написание бумаг, а именно согласование, связь, обеспечение управления, от чего напрямую зависит жизнь «боевиков». И нервов сгорает не меньше!

Идти мне завтра с ребятами, оставив на связи Рябого, или быть «дирижером» самому? Так как, зная нашу специфику, могу представить ситуацию на том берегу, по обрывочным сообщениям. А генерал Симоняк, комдив 136-й, может меня лишь просить, не приказывать.

Старший лейтенант Смоленцев Юрий, «Брюс».

То же место, следующая ночь.

Плывем снова.

Нас четверо. Все наши, из будущего, кроме командира, оставшегося на связи. Так что за старшего я. С нами еще трое «акулят», на кого хватило снаряжения. Плывем по компасу, взяв пеленг и учитывая снос течением. А чтоб не потеряться, это особенно к «акулятам» относится, мы плывем, все прицепившись к концу длинного и прочного линя. Я первым.

Опыт при мне. Вывел команду точно. Вот они, столбы причала. И днище пришвартованной баржи, на которой засели фрицы.

«Акулята» пока остаются внизу. А мы сбрасываем аппараты, ласты, маски, готовясь к работе. Дьявол, он в мелочах. Может, когда-нибудь о наших «пираньях» напишут что-то в стиле Бушкова, но пока они лишь теоретически представляют, как выходить на берег, на пирс, на борт корабля, без единого всплеска и шороха, так что часовой, стоящий прямо наверху, ничего не успевает понять, как уже «условно убит». При том, что нашими противниками, на тех учениях, часто были такие же как мы, хорошо знакомые с нашей тактикой. Другое дело, что и мне не приходилось работать всерьез, ну не было у чеченских боевиков флота, как и не встречался я в деле с американскими «морскими котиками» или британцами из СБС. А вот нашему кэпу, я слышал, доводилось!

Так что сейчас это предстоит впервые и мне.

Мы уже на барже. Поднялись с борта, обращенного к берегу, — это азбука, что вахта считает своим безопасным тылом? На палубе маленькая рубка, там вроде тихо, а на носу сложен бруствер из мешков с песком, там пулемет и фрицы.

Не двое. Четверо. Причем один смотрит в нашу сторону. Двое курят, а последний, похоже, откровенно кемарит. Смена задержалась? Приятели пришли поболтать?

Самое поганое, что я того, последнего, плохо вижу. Мешки его скрывают. Только ноги торчат. Завалю я сейчас троих, и что? Четвертый заорет, выстрелит… и начнется…

Делаю шаг, другой навстречу. В руках у меня ничего нет. По крайней мере фрицам так кажется. Уже после, ситуацию анализируя, я сообразил, что мне подсказало мое подсознание, даже не успев оформиться в мысль, — никто из немцев к оружию не прикоснулся. Ну не укладывалось у них в головах, что тут могут быть чужие, ведь не было лодки на реке! Орднунг, однако, вкупе с ихним уставом караульной службы, а еще фронтовики! Хотя бывает, что как раз фронтовые, выведенные на отдых, на соблюдение устава откровенно кладут.

Сколько нужно времени, чтобы сделать два шага — секунда, полторы? Именно столько фрицам и не хватило, им бы быстрее соображать. Старший, с погонами унтера, открывает рот, а рука его дергается к шмайсеру, прислоненному рядом. Но я уже вижу тушку лежащего! И все.

У меня на предплечьях по метательному ножу. Чуть довернуть кисть и рукоятка в ладони. Этот бросок отчего-то называется «из-под юбки» — это когда рука изначально опущена вниз, движение резкое, быстрое и незаметное. А сделать так с левой, за шесть метров, думаю, что даже из наших, кроме меня, вряд ли кто смог бы со стопроцентной гарантией. В правой у меня уже ПБ, вбиваю две пули в туловище лежащего, раз в голову не могу. И у двух оставшихся фрицев разлетаются башки — ребята не зевают. Тоже поняли, значит, а вот «акулята», очень может быть, сразу полезли бы в драку (по крайней мере, я не уверен).

А теперь в темпе. Условленный сигнал «акулятам» вниз и радиосообщение на наш берег. Вот и тройка наших «пираний». Чуть задержались? Нет, они линь закрепляли, под причалом. И подали наверх мешки со снаряжением. И наземным, и подводным. На грунте ничего не оставляем, и видимость ноль, и течением может унести.

Быстро облачаемся «по-сухопутному». Двое здесь с фрицевским пулеметом, прикрытие нашего отхода, если что. А мы в траншеи, где еще целых три парных поста. На наше счастье расставленных так, что друг друга они не видят. И со здания ГРЭС — вон оно, возвышается в темноте. Но вряд ли с него заметят движение в своих же траншеях, если не слишком оживленное. Ну а мы шуметь не будем…

Адреналин. Азарт. И холодный рассудок. Никак нельзя нам сейчас нашуметь. Пройти, словно скользнуть на скорости по тонкому льду, и сделать все не просто быстро, а очень быстро. В принципе, ничего серьезного, расположение постов нам известно, но ведь пленные и соврать могли, ошибиться, да и фрицы изменить что-то в последний момент, так что не зевать!

Затем трое в одну сторону, двое в другую. Я в тройке. Когда с первым постом покончено, оставляем там с пулеметом главстаршину Верева, из новичков. С задачей, если подойдет смена, подпустить и валить их из бесшумки. Но если все будет по плану, этого делать не придется. Время! Не должны фрицы успеть среагировать.

Фрицы сами выдают свою позицию, пуская ракеты. Но те освещают лишь воду. Надвигаю на глаза ноктовизор. У этого девайса есть еще одна полезная функция: он автоматически отсекает лишний свет. То есть после пуска ракеты наблюдатель должен забыть о «ночном» зрении, а я нет. Тем более что и я, и все наши перед выходом наелись сушеной черники.

Ракета погасла — вперед! Вот она, пулеметная ячейка! Эмгач, около него двое. У нас не Голливуд, зато у меня бесшумка в руке. Хлоп, хлоп. Один фриц даже не обернулся, второй лишь рот открыл, готовы! На мгновение поднявшись над бруствером, направляю в нашу сторону инфракрасный фонарик. Две короткие вспышки! Теперь наши снайперы на том берегу знают, что этот пулемет — наш!

Щелчки в эфире. Все группы отработали успешно. Ну не противник нам фрицевские вояки сорок второго! Тем более, действительно, «мужики» в возрасте все уже, за тридцать, а то и сорок. Может, они и хорошо воевали, умели выживать на фронте, но вот опыта таких внезапных ночных схваток у них не было, скорость реакции явно медленнее нашей.

Возвращаемся. Подкрепление прибыло. Еще восемнадцать «пираний», плывших под поверхностью вдоль натянутого линя. Невидимки с ластами, дыхательными трубками, и автоматами ППС или «винторезами» на груди, в резиновых мешках.

На барже, ставшей нашей временной базой, все также переоблачаются по-сухопутному. Вот спасибо кэпу Большакову, что взял запас ПНВ и раций. Для всех, конечно, не хватило, а ведь что-то и предкам отдали, для изучения, но все же…

Следующий этап — посты на валах, у пушек, на крыше. Последнее, самое поганое, нам их отсюда трудно достать. Андрей и восемь бойцов, с двумя трофейными пулеметами, на левый фланг. Рябой с пятью — на правый, я с Владом и остальными шестью — по центру, двое остаются на барже. Почему больше всего на северный, да еще с пулеметами? Так ведь там, в домиках, основная масса фрицев спит, и если что-то не так, и они рванут на свои боевые посты… Вот тут их и можно встретить пулеметами, наблюдая через ПНВ, а снайперам офицеров и унтеров выбивать. Шанс есть хоть роту задержать. А так как с крыши все ж смотрят, то лучше лишний раз не бегать и за пулеметами не возвращаться. На валах при успехе возьмем, ну так запас лишним не будет. Что все бойцы с немецким оружием обращаться умеют вполне прилично, это я сам вчера проверял.

Осторожно контролируя местность через ПНВ, пробираемся по траншее, вспоминая нарисованную разговорчивыми пленными схему траншей, где посты, блиндажи, отхожие места… Что смеетесь, тут надо учесть и риск наткнуться на вышедшего или уже сидящего там «засранца», а также шанс взять «языка» со спущенными штанами. Блиндаж, боковой ход, метров десять. Что-то не припомню… А непонятки за спиной оставлять нельзя! Из-под двери свет мелькнул. Словно приглашение нам зайти. Дверь открывается наружу, чтобы при близком разрыве лишь прижимало к косяку. А внутри наверняка есть занавеска из плащ-палатки. Ну вряд ли фрицы сидят там с оружием в руках и стволом, нацеленным на дверь, — это уже паранойя. Главное, не терять секунд. Сколько надо, чтобы человеку мобилизоваться и сообразить, что происходит? Ведь даже опытные иной раз погибают потому, что этих секунд у них нет.

Трое. Причем двое — слева. Правда, тот, что справа, спит, лежа на нарах. Ближний сидит согнувшись у коптилки. Письмо, что ли, пишет? Третий у дальней стены, кемарит, но рядом с ним полевой телефон!

Да, вот как я благодарен тем, кто ставил мне все приемы и на правую, и на левую руку. Так что я владею обеими практически вровень, и ногами тоже. Вместо шага вылетает почти классический «май гири», ближнего фрица впечатывает в нары, когда в дальнего с моей левой руки уже летит нож, тем же самым броском, что на барже. А «бесшумка» в моей правой просто, для контроля ситуации, патрона жалко. ПММ девятимиллиметровый, что делать будем, когда запас кончится?

Мазур дышит мне в затылок. Фриц справа заворочался, услышал что-то? Без замаха бью его в висок рукояткой пистолета. Мазур, молодец, уже вяжет руки фрицу слева. Дальний готов гарантированно, забираю свой нож, обтираю о мундир трупа, возвращаю на место. Тот, кто на нарах, живой? Живой, и с погоном унтера, вот удача! Здоровый, однако, кабан — метра под два росту и весу явно за центнер. Потому, перевернув его на пузо, проделываю ему стандартную процедуру с указательными пальцами. Это до того, как связать руки. Двое сюда, охранять! Слава богу, среди «акулят» почти половина по-немецки шпрехают, не Гете, конечно, но типичный набор, для допроса пленного сойдет. Зачем нам эти живыми? А если телефон зазвонит? Так что вот этого хлюпика с отбитыми потрохами приведите в норму, чтоб ответил, как положено. И слушать эфир, ваш позывной «яма».

Щелчок в гарнитуре. Тихий голос Андрея «север-два, норы?». Северный вал наш, обоих часовых завалили? Теперь Андрей спрашивает, работать ему по укрытиям внизу, или ждать, взяв на прицел, или идти нам на помощь? И сам считает, лучше — первое. Ему виднее. Если идти на помощь, ему придется здание огибать, ахт-ахт ведь у его южной стены! Даю щелчок в ответ — согласие с его предложением. Все равно пока Рябой молчит, а время дорого! Тихо прикончить в блиндаже двоих-троих, на это у акулят умения хватит.

Черт… Вот тут придется ползком. Тихо, не дыша. Южная стена ГРЭС рядом, если часовой на крыше глянет вниз, прям под собой… А нам отсюда их просто не видно. Надеюсь, не заметят движения по дну траншеи.

Снова щелчок. Рябой:

— Юг-два, зенит?

Отвечаю «север-зенит», то есть хорошо, что ларингофоны, а не микрофоны. Андрей должен принять и ответить, если только прямо сейчас не режет фрицев в блиндаже. Слышу его ответ «зенит» — принял, готов. И буквально через секунду, голос Гаврилова:

— Центр-зенит.

Слышит нас тот берег! Еще через несколько секунд оттуда начинает бить пулемет. Прицел взят высоко, в белый свет как в копейку, но вот если теперь кто-то из наших промахнется, напарник убитого подумает не на снайпера, а на шальную пулю-дуру, хотя бы в первый миг.

Снова щелчки в эфире — снайперы отработали. Хотя стрелять снизу вверх, да еще из «винтореза» с его относительно малой скоростью пули, очень не есть гут. Но это реально, если хорошо владеешь оружием. Теперь все тихо. Не слышно выстрелов и криков. Значит, часовые на крыше умерли. Все четверо. Голос Рябого:

— Юг-ствол-вижу?

То есть он с южного вала видит позицию ахта и часового возле нее. И спрашивает меня: валить?

Быстро прикидываю. Мы уже достаточно близко, чтобы оказаться на месте через полминуты, вероятность, что кто-то выйдет из землянки артиллеристов? Пожалуй, можно рискнуть. Даю щелчок в ответ. Секунда, две, слышу ответ:

— Юг-ствол-есть! Норы?

Щелкаю в ответ. Ах да, быстро говорю:

— Яма, валите тушки, на берег!

Те двое, что в блиндаже фрицев, в расход. Не зазвонил, значит, телефон… А я к нашим на причал, встречать гостей. Потому что дальше произношу:

— Восход, восход, восход. — И добавляю: — Берег, контроль третий.

Теперь все, рычаг отпущен, сейчас рванет. А вот под ногами у врага или у тебя в руках? Вперед!

«Восход» — значит, от нашего берега отрываются лодки. И уже не с чучелами. Морячки гребут, наверное, так, что весла гнутся! Держат курс на хорошо различимое даже в темноте здание ГРЭС. Берег у причала мы уже проверили, бегло, хотя пленные уверяли, там мин нет!

А мы уже возле орудийных позиций. Нас всего шестеро, зато фрицы спят. Валяется дохлый часовой.

— Мазур — ко второй землянке, но не входи, блокируй, жди нас!

Ну а я и Влад входим в землянку, где спит расчет ахт-ахта. Как обычно, лампа-коптилка у входа, тут же пирамида с оружием, чтобы по тревоге, на выход, по пути не толкаясь, схватить винтари. У нас ПНВ и ножи.

Могут ли двое без шума взять в ножи спящий полувзвод? Так ведь бывало же…

Тем более что Рябой с пираньями делает сейчас то же самое. Хотя там тушек поменьше числом.

Выходим. Адреналин бурлит. Азарт, злость, мандраж. Пошла карта. Ну, не подведи судьба, еще пару минут! Сколько нужно, чтобы пересечь Неву, шириной здесь метров шестьсот-семьсот? Хотя видны лодки станут лишь возле этого берега. А вот тогда возможно все что угодно. С соседнего участка беспокоятся, что давно не было ракет над водой. Фрицы в здании, в подвале они точно есть, захотят подняться, на третий этаж или на крышу, посмотрят на реку сверху… Хотя и Рябой, и Андрей должны оставить кого-то с ВСС приглядывать, если заметят движение, валить без команды. Но потом они должны доложить, а раз они молчат, значит, тихо. Так же и наши на берегу, смотреть на окна.

Голос Андрея:

— Север-норы-все-рубеж.

Так, уже легче. Если сейчас поднимется кипеж и фрицы из домиков побегут на свои места и в траншею, их встретят пулеметами. На пару минут задержат, а больше и не надо, морячки уже будут на этом берегу.

Идем ко второму блиндажу. И повторяем то же самое. На этот раз берем с собой двух «пираний», держать нам спины, а главное, чтобы учились.

Всё. Теперь надеюсь, что внутри «подковы» живые фрицы остались лишь в здании ГРЭС. Даю сообщение:

— Чисто, орех.

И незнакомый голос в ответ:

— Восход, я окунь. Держитесь, мы на подходе!

Подгребают, значит, морячки.

Ой, что сейчас будет! Ведь получили они все же «идейную» кинонакачку, что фрицы хотели сделать с их родными, это кто ленинградцы. И что, возможно, сделали с теми, кто остался за фронтом. И если они неуправляемо пойдут рвать фрицев зубами, наплевав на приказ…

Бегу на берег, со мной двое «пираний», Влад со второй парой остался у пушек. Ахт это уже перебор, хотя если, например, фрицы танками контратакуют, хорошо врезать можно, весь тыл подковы в секторе обстрела, только назад повернуть. Но даже двадцатимиллиметровка будет очень полезна, чтобы пройтись по окнам третьего этажа, если там кто зашевелится. У Влада один из пираний успел зенитчиком повоевать, кажется на «Грозном» или «Громком», где эрликоны стояли, так что с автоматом фрицевским разберется.

А ведь был план первоначальный — высаживаться не здесь, а справа, ниже по течению, где мы фрицев поджарили. И Нева там чуть поуже. А уже после выдвигаться к ГРЭС, с фланга. План отбросили, решив, что как раз пункт последний под большим вопросом. Кто-нибудь из часовых успел бы обязательно выстрелить или крикнуть, а домики гарнизонные не на этом, а на противоположном фланге, успели бы фрицы позиции занять, хотя бы большей или значительной частью, и привет! Не могли мы позволить себе затяжного боя. Все должно быть кончено в один удар, пока штаб фрицевский в обстановке не разобрался.

Вот лодки, вижу их уже и без ПНВ! Оглядываюсь на здание. Вот если сейчас, по закону подлости, кто-то в окно! Минута ведь осталась, полминуты! Господи, если ты есть…

Десять лодок, двадцать. И подходят еще. Тычутся в берег, морячки с них горохом! И лодки тут же назад, освобождая место. Окунь, командир ихний, ты где?

Ага, вот, майор, видел его вроде вчера — сорок восьмая морская бригада, комбат-один. К нему, докладываю:

— Участок захвачен, противник занимает лишь подвал и домики.

Так, все ясно, «айне колонне марширен, цвайне колонне марширен»… Короче, две роты на северные валы, там залечь и ждать команды. Одна рота блокирует здание, но внутрь не входит, пока… а как начнется, врывается и зачищает там все! Да вы, братва-осназ, не беспокойтесь, мы все понимаем, когда вперед, а когда подкрадываться и ждать надо. Сейчас второй эшелон подойдет — и начнем! Чтоб было кому нам спину прикрыть с правого фланга, и тыл, где открытая сторона, хотя слева у фрицев лишь половина батальона, который мы вчера подпалили, и то на второй позиции, а в траншеях справа лишь охранение, пока они еще разберутся и подтянутся. Слушай, флотский, у тебя артиллеристы есть, чтоб к трофейному ахт-ахту? Да плевать на зенитный прицел. Прямой наводкой, если танки фрицев пойдут! А зенитчики? Совсем весело. С моим старшиной живо дуйте на позиции, разбирайтесь с техникой. Да, наши на валах вам пулеметы трофейные отдадут, оприходуйте. Огневая мощь лишней не бывает. Связь держать умеете, работать с нашими УКВ?

Ну что ж, если уж пошла такая пьянка и такая карта… Судя по тому, как гребут, как разгружались, чтоб здесь оказался еще один батальон, потребуется десять минут, ну четверть часа! Можно позволить себе потерять это время, чтобы беспрепятственно выгрузить еще один батальон?

Вот, подходят… Что-то рано? В два эшелона грузили… Ну, предки, уважаю! А вам, фрицы, хрен, а не орднунг! Так, комбат-первый кого-то уже нашел и озадачил, будешь комендантом на высадке, всех направляй. Рота на южный вал. Там осназ вас встретит, и еще пулеметы трофейные передаст. А все прочие на северный, там сейчас будет жарко.

Бегу вместе с морячками. Не работа это для подводного спецназа, ну так не на штурм же! Говорите, теоретически мы вообще не должны были показываться из-под воды? Ну а если в этом времени лишь мы можем на высоком уровне, используя все возможности, работать с ПНВ, с бесшумными ночными снайперками ВСС, с индивидуальными рациями УКВ?

Так что дело мое сейчас не в свалку лезть, это мы уже обеспечили, хирургически точно и быстро, полтора часа ведь всего прошло, а поработать артиллерийскими корректировщиками и, при нужде, снайперами, ну и конечно наблюдателями — контролировать обстановку. Что для этого нужно: занять какое-нибудь высокое место. Ну на ГРЭС мы не полезем, а вот на валы? Или на террикон тот вскарабкаться, как башня торчит?

На позициях все, и с берега доклад, третья волна десанта уже на подходе! Или это первые успели вернуться, загрузиться и назад? А какая разница! Ну, фрицы, песец вам пришел!

В рацию:

— Север-вперед.

Ответ:

— Восход-окунь-начинаем.

Тьфу ты, другая система команд пошла, это я уже лопухнулся, скомандовал как своим. Это в армии принято: сначала кому, затем кто и после собственно сообщение или команда. А в спецуре нередко опускают свои позывные, если голос знакомый, да и все сообщение, щелчок лишь один, означающий:

— Понял, принял, согласен, подтверждаю.

Примерно как флажный сигнал «добро».

Вопреки расхожему мнению, моряки в атаку часто идут молча. До момента схватки. А вот когда уже гранаты, и огонь, а если до штыка и рукопашки доходит, так непременно, вот тогда раздается, полундра! Объяснить, что это такое, не слышавшему невозможно. Я не был непосредственным свидетелем резни у домиков, но зато видел и слышал, как орда берсерков ворвалась внутрь здания ГРЭС совершенно без криков. Затем оттуда донеслось не уставное «ура» и даже не матерщина, а какой-то жуткий рев, которого испугались бы любые голливудские чудовища. Не брать никого в плен, только убивать. Окончательно озверев, отпустив все тормоза, когда и страха нет, а есть лишь жгучее желание даже последним усилием вцепиться врагу в глотку. Но никто по ним не стрелял, хотя мы были наготове отработать из ВСС по любому высунувшемуся из окна.

А от причала уже бежала пехота, третий эшелон — быстро и деловито занимала огневые точки на валах, подготовленную для круговой обороны тыловую позицию, и сменяя моряков, тут же устремившихся внутрь здания, на помощь своим. Хотя помощь им вряд ли требовалась. Для фрицев внутри творился Страшный суд, Дантов ад и все голливудские ужасы, вместе взятые. И то же самое было у домиков. Занять оборону фрицы не успели, показавшихся было пулеметчиков сразу загасили наши снайперы-пираньи. Приказал же я им категорически в драку не лезть, лишь издали работать. Ладно, Авдейкин пулю словил неудачно, но вот откуда у Репьина штыковое? Как из госпиталя выйдут, накажу непременно, а второго еще и за то, что не увернулся. На кой ляд я тебя рукопашке учил?

Ну а фрицы, наверное, завидовали сейчас тем, кто вчера быстро и легко сгорел в окопах живьем. На узле связи, в подвале ГРЭС, они пытались было изобразить что-то похожее на сопротивление. Когда морячки ворвались, они просто без выстрелов порубили всех саперными лопатками. Двоих лишь, самого важного вида, взяли живыми. Один, оберст-лейтенант,[3] начсвязи триста девяносто первого полка, бог знает как оказавшийся тут, второй же только майор, зато командир окопавшегося здесь батальона. И бумаги уничтожить не успели, все журналы, шифры, коды; наши собрали, чтобы сдать куда надо.

Но это мы узнаем после.

Пока же я ору в рацию, хотя ларингофоны гарнитуры восприняли бы и шепот:

— Москва.

Если бы наши залегли на последнем рубеже, прижатые огнем, было бы «Орел». Ну а в самом худшем случае, отходим, прикройте — «Курск».

И наша артиллерия начинает бить «на отсечение» этого участка, а также по предполагаемым позициям немецких артиллерийских и минометных батарей и по участку саперного батальона слева. И повторение вчерашнего, ведь на второй позиции фрицы сейчас, подчиняясь первой реакции на шум боя, занимают оборону. И снова несутся над землей «совы», бросая напалм — целых три ПНВ мы одолжили, командирам — или командиршам? — эскадрилий. Еще несколько сотен поджаренных тушек, что вряд ли прибавит фрицам боевого духа.

Мы же готовимся к работе. На случай очень даже возможной фашистской контратаки. Работают корректировщики, не дело подводному спецназу лезть в драку. Тем более что бой быстро стих и без нас, и в здании ГРЭС, и за северным валом. Надо полагать, живые фрицы там закончились.

Ко мне поднимается капитан-артиллерист, следом боец тащит ящик рации. Корректировщики — нам на смену.

Докладываем по УКВ обстановку, ждем приказ. По идее, нам тут больше делать нечего. Подводный спецназ полностью свою задачу выполнил. Теперь тут и пехота управится.

А пока укрепляются. Смотрю, и саперы прибыли. Ползают впереди, минируют, надо полагать. Или, наоборот, проверяют, нет ли мин?

Еще ведь и полуночи нет. Рассвет лишь в девять. Сделать можно очень много, пока фрицы даже в обстановку толком не врубились. Каждый рейс через Неву — новый батальон. Справа в окопах стрельба, это наши занимают позиции, выдавливая фрицевское охранение. И судя по тому, что звуки быстро смещаются вдаль по берегу и вглубь, у фрицев большие проблемы. Артиллерии их тоже досталось, и непонятно куда бить. Где свои, где чужие. И глушилки у нас работают, так что у фрицев радио ек!

Переправа, переправа… На совещании говорилось: задача номер один — захватить плацдарм; задача номер два — по обстановке, развивать успех. Ну, в это дело нас не посвящали, и правильно. А если не дай бог кто-то в плен попадет? А саперы на берегу возятся, трос стальной натягивают вместо нашего линя, для понтонов? А что, если все готово, особенно если катера найдутся, понтоны буксировать, против течения держать, якоря заводить, так попытаться можно мост навести, еще до рассвета! Танки по нему пустить, и фрицам будет совсем хреново, ну нет у них здесь серьезной противотанковой обороны, не готовились они! Местность тут — торфяники, болота, по дорогам сейчас трудно что-то серьезное перебросить, развезло все, а вот КВ и Т-34 пройдут!

Карту вспоминаю, мы сейчас как раз в стык немецких 96-й и 170-й дивизий ударили. Они обе флангами к нам повернуты, и в 170-й одного из ее полков, 391-го, считай что и нет уже — одни поджаренные вчера ошметки второго батальона остались. А в шести километрах к востоку — рокадка, пусть и грунтовая, но до неё целых три дороги от ГРЭС. И еще, теперь у нас в руках начало насыпи железки, ведущей ко Мге, и шоссе туда же. А все противотанковое у немцев сейчас против Волховского фронта и «Невского пятачка», и по осенним дорогам, повторяю, трудно будет что-то подвезти, по крайней мере быстро. Лес слева и справа — сплошной торфяник, на технике там лишь в наше уже время джип-трофи проводить. То есть у нас с плацдарма открыты сразу четыре направления удара: Петрокрепость, Назия, Московская Дубровка и Мга. Как немцы их одновременно перекроют, не представляю, ведь все резервы их сейчас под Сталинградом. Вот что такое стратегическая инициатива, и как приятно воевать, когда она наша!

Теперь все от переправы зависит. Если удастся ее навести и удержать, задавим немцев числом. Наши уже дуром на позиции фашистские не пойдут, штурмовые группы есть в каждой дивизии. И в воздухе превосходство наше, когда месяц назад у Сухо их флот долбали, люфты даже не пытались помешать. Жаль, нет у нас тут кораблей артиллерийской поддержки, не река Амур. Тамошние мониторы подошли бы идеально, в броне и с калибром хорошим, но нет таких на Неве. Броняшки, они же бычки, бронекатера, не для того все же делались, чтобы с гаубицами бодаться, да еще с закрытых позиций. Зато у нас ветка железки по тому берегу, очень удобно подвести батареи 101-й бригады, тяжелые морские пушки на железнодорожных транспортерах, чем не крейсер или даже линкор, да ведь нас и поддерживало, судя по разрывам, что-то явно крупнее шестидюймового, которое я видел в Петсамо.

Вот еще пехота высаживается, станкачи и минометы тащат. Они движутся куда-то вправо, а что, тут вдоль берега до «Невского пятачка» километра три — шанс хороший с ними соединиться, тогда и мост строить много легче будет!

Слева, кстати, тоже. Верев и Мазур рассказывают, когда морячки домики с фрицами волной захлестнули, там не бой был, а бойня, и саперы, что дальше стояли, пытались прийти своим на выручку, не разобравшись. Ушли бы в оборону, у них был бы шанс, а так подошли, когда морячки почти уже закончили, — ошиблись в ночи, в рукопашной, гранатами накоротке, штыками и теми же лопатками дрались. А рукопашный бой с советскими морпехами — это как раз тот случай, когда солдату вермахта даже по приказу дозволено спасаться бегством. А если учесть, что наших еще больше было… Короче, остались из саперов живы лишь те, кто быстро бегал и еще быстрее сообразил не геройствовать.

А главное, не сорок первый сейчас. Войска, чтобы нас блокировать, фрицы могут найти, лишь сняв с более спокойных участков. Если наши не сглупят и устроят еще и на Волховском неразбериху, хрен у фрицев это выйдет. И будет рост нашего плацдарма сдерживаться лишь скоростью нашего перемещения по размокшим дорогам, досягаемостью нашей артиллерии с правого берега. А как только сумеем перебросить сюда танки… ПМП — понтонно-мостовые парки я видел сам — тут к прорыву блокады давно готовятся. А вдруг удастся на два месяца раньше, и с меньшими потерями?

Сверху вижу, на переправе все кипит. Лодки так и снуют, и с людьми, и с грузом. Войска на левый берег высаживаются. Точно, наступление! Ну и конечно, туда боеприпасы и провиант. Обратно вывозят раненых. Нормальная в общем обстановка.

А из акулят-пираний моих, только двое «трехсотых», про которых я уже сказал. Ну, я с ними еще разберусь!

Ждем приказ, чтобы назад идти. Спать хочется, устали смертельно. Еще одни сутки войны. Интересно, как сейчас под Сталинградом? И как наши на «Воронеже»?

Вызов по рации. Слушаю. Ну, приплыли! Вот озадачил, капитан!

Но надо сделать, мужики! Просто, очень надо.

— Акулы, на связь! Окунь, окунь, ответь!

Москва, Кремль. Вечер 21 ноября 1942 года.

— Что ж, Борис Михайлович, пока все идет просто великолепно. С опережением почти на сутки в сравнении с той историей.

— Следовало ожидать, товарищ Сталин! Пока наш противник — румыны, прежним числом, но размазанные на почти вдвое большем участке, и заметно хуже вооруженные. Двадцать вторая танковая дивизия немцев, с которой там весь этот день, двадцать первого ноября, сражался наш Первый танковый корпус возле Песчаного, здесь намертво увязла в Сталинграде. В результате Первый танковый и Восьмой кавкорпус действовали просто в тепличных условиях. Единственное мобильное соединение противника, румынская танковая дивизия, попав под удар двух наших танковых корпусов, Первого и Двадцать шестого, была просто растерзана, никак не повлияв на общую картину битвы. Штабы румынских корпусов были разгромлены в первый же день, как в той истории. Короче, на северном фланге, всю Третью румынскую армию уже можно списать. Сейчас пехота нашей Двадцать первой армии добивает ее ошметки — там это закончилось двадцать пятого, здесь надо полагать, на день-два раньше.

— Однако странно. Эпизоды повторяются, но со сдвигом. Даже мост через Дон у Калача захвачен совсем как в мире «Рассвета».[4] Передовой отряд в темноте, с включенными фарами, внаглую подошел и взял. Но на сутки раньше!

— Подполковник Филиппов, командовавший передовым отрядом, — решительный и умный командир. Вполне вероятно, что ему в голову пришел тот же смелый и удачный план. Психология.

— Решительный и умный? Тогда непонятно, что это он в подполковниках ходит, да еще на должности командира мотострелковой бригады! Если в течение недели еще так же себя покажет, надо дать ему полковника, раз у него психология такая. Однако и у противника повторилось: там мыши Двадцать вторую танковую съели, здесь Первую румынскую!

— Так ведь позиции, которые Двадцать вторая передала румынам… Они технику в тех же стогах поместили, ну а мышам все равно, в чьих танках электропроводку грызть.

— Ну, Борис Михайлович, наградить этих патриотичных грызунов я не могу, а вот в пропаганде использовать стоит. Как после немцы будут к своим румынским союзникам относиться, которые боятся русских мышей? А что на юге? Как там Двадцать четвертая?

— Все в порядке, товарищ Сталин. На этот раз передний край противника был определен точно, проходы в минных полях проделаны и четко обозначены, радийные танки обеспечили артподдержку, пехота не отставала. Но все-таки механизированные корпуса показали себя намного лучше, потомки оказались правы и здесь. Меньшее число танков, но в связке с мотопехотой оказывается намного боеспособнее одних танков. Да и артиллерии в мехкорпусах побольше. Как и в той истории, Четвертый мехкорпус взял станцию Абганерово, на линии Сталинград — Сальск и совместно с Тринадцатым мехкорпусом захватил Советский, вместе с тыловыми складами Шестой немецкой армии и авторемонтными мастерскими — продовольствие, боеприпасы, горючее и свыше тысячи автомашин.

— Когда?

— Доклад пришел час назад.

— Даже число трофеев совпадает. Но там это случилось в полдень двадцать второго, завтра. Радиограмму «армия окружена» Паулюс уже послал, как в той истории?

— Пока нет. Так ведь еще не вечер. Двадцать второго.

— Ну, подождем!

Там же. Через час.

— У товарищей военных, похоже, все идет как надо. Можно уделить время и нашим делам. Что у тебя по «Рассвету», Лаврентий?

— Вот, товарищ Сталин. Докладная записка товарищей ученых. С замечаниями товарищей Лазарева и Кириллова. Если коротко — то, чтобы обеспечить полное и своевременное использование научно-технической информации от потомков, совершенно недостаточно пятерых академиков, пусть даже гениальных и облеченных всеми полномочиями. Слишком много обнаруживается того, что при внедрении в народное хозяйство, не только в военную отрасль, даст большой эффект, с экономией как ресурсов, так и времени на разработку. А если учесть, что Александров и прочие полностью загружены по линии будущих Атоммаша и Севмаша… Вот проект создания межведомственного научного центра, по типу будущих академгородков и «наукоградов».

— Дай. Так, интересно. Значит, проблема секретности решается различными степенями допуска?

— Так точно, товарищ Сталин! Полный допуск может быть лишь у руководителей направлений, и то, возможно, не у всех. Товарищи рангом ниже получают каждый свою задачу. Изучить явление, процесс, изобретение — подобрать аналоги в нашем времени, рассмотреть возможность воспроизводства, составить перечень необходимых частных решений, чего не хватает, как достичь.

— Ты понимаешь, что будет, если просочится информация о «Рассвете»?

— Так точно. Но считаю, что нельзя упустить уникальный шанс использовать достижения потомков. В конце концов, все равно придется изучать и внедрять. А чисто технические проблемы безопасности вполне решаемы. Естественно, придется Молотовск, а в будущем, возможно, и Архангельск, объявить закрытым городом, куда не допускаются иностранцы или лица, сомнительные с точки зрения лояльности. Ввести для занятых в проекте — всех, включая чертежников и машинисток, самые жесткие меры по пресечению болтовни и подозрительных связей. Внедрить в штат своих тайных сотрудников. Ну и конечно, внесудебное Особое Совещание — для тех, кто все же не оправдает доверия.

— Высшая мера за болтовню?

— Ну, если не повлекло тяжких последствий — достаточно заключения на особый режим, по типу тюремного, но без освобождения от работы по специальности. Опыт есть.

— А Архангельск закрывать зачем?

— Крупный город, культурный центр. В то время как Молотовск пока еще… Да и искать талантливую молодежь лучше под боком.

— Зато лесной порт, где часто бывают иностранцы. А вот Молотовск изолировать легко. Но на будущее — возможно. Кандидатуры?

— Вот список. Здесь, кстати, больше половины те же, персоналии, что мы уже рассматривали как руководителей направлений.

— Главный ответственный? Непосредственно на месте, только за это?

— Тут и думать нечего — Кириллов. С потомками у него полное понимание, справляется хорошо.

— Что ж… Кстати, есть мнение, что пора ему следующее звание присвоить, подзадержался он в старших майорах, да и должности должен соответствовать чин. Приказ составь, я подпишу. Что потомки?

— Как сообщает Кириллов, Лазарев даже звание не отметил, весь в работе. Поставить такой корабль в док — задача далеко не простая. Да и план регламентных работ у них сильно отличается от нашего времени. Кто бы мог подумать, качество сварных швов определять рентгеновским аппаратом? Специальное оборудование делать пришлось, которым уже на Уралтяжмаше заинтересовались.

— Это хорошо, что заинтересовались, Лаврентий. А то мне кажется, в будущем встанет проблема разобщенности информации. Секретность — это хорошо, но ведь бывало, что и у военных по второму разу изобретали, не зная, что это уже… Есть у меня такое мнение, что полезно будет для этого создать что-то похожее на их Интернет, но без сети. В смысле хранения и обработки информации. Центр межведомственный, где собирается всё. И каждый наш изобретатель, все равно — гений отдельный или учреждение, может послать туда запрос, вот мне надо это, есть ли уже? А ему ответ согласно допуску: есть, вот описание, или есть, но обратитесь наверх, обоснуйте необходимость, или закажите готовое изделие у производителя, поскольку секретно, или простите, но нет, думайте сами. И вот кажется мне, что наш межведомственный научный центр в это самое и превратится, когда наследие потомков мы освоим полностью и целиком. Ведь когда-то этот момент наступит? И что бы мы тогда делали с секретной командой высококвалифицированных специалистов?

— Тогда придется из Молотовска город-сад делать. Пока война, ладно, но после… Не поедут высококвалифицированные в глушь, будут считать за ссылку и всеми силами пытаться удержаться в Москве и Ленинграде. Опять же опыт есть и прецеденты. Я отчего про Архангельск и вспомнил…

— После Победы, Лаврентий, возможно и то, и другое. И Молотовск расцветет, и Архангельск наукоградом сделаем. Когда станем сильной державой — богатой державой. Ну а пока… Войну бы нам выиграть, быстрее и с меньшим уроном! Еще что-то?

— Да вот, по объекту «Кукуруза». Копает. Что будем делать?

— То есть как «копает»? Где он ресурсы взял? Мы ж ему отказали. Он что, трудовую повинность ввел, абсолютно незаконно? А финансирование?

— Как ни странно, все законно, товарищ Сталин! Если коротко, то в Среднюю Азию сбежало множество уголовного элемента, «Ташкент — город хлебный». Вот «Кукуруза» и организовал массовый отлов оного с трудовым перевоспитанием. А также договорился с узбекскими и таджикскими товарищами — нет, никакого контрреволюционного сговора, мы все отследили, с кем, о чем, исключительно о посылке этого же нетрудового элемента из упомянутых республик. А заодно устроил облаву на кочевые племена, которые в Туркменистане еще есть, изымая работников мужчин.

— Так он у нас еще одно восстание басмачей спровоцирует! С этим надо кончать, Лаврентий. Постой, а кто составлял и утверждал проект? Инженерные сложности: уклон канала, расход воды, поглощение грунтом, не говоря уже об изыскании трассы с учетом рельефа местности? Я не инженер, но вот по Беломору что-то такое помню. Кто проект делал?

— Мне про это ничего не известно, товарищ Сталин. Как и о существовании проекта как такового.

— Так как же он без проекта, без науки, копает?

— Так и копает. Наверное, по компасу.

— С этим надо решительно заканчивать, Лаврентий. Работы прекратить, незаконно привлеченных разогнать по домам, или что у них там, в пустыне Каракумы. Ну а прочая рабсила… Ты говорил, что тебе она нужна для «Рассвета», сырье копать? Тем более что там недалеко.

Полуостров Мангышлак.

Будущий объект «Ашхабад-49» (добыча урана).

— Становись! Так, бывшие воры, жулики и прочие тунеядцы! Советская власть дает вам возможность своим трудом во благо социализма искупить бесславное прошлое. А первое правило социализма: кто не работает, тот не ест! Что лыбишься, я к тебе обращаюсь, рыло в первой шеренге! Да насрать мне, что ты «в законе», если не будешь работать, как все. Ямы вон там всем видно? У местных это называется зиндан. Вот суну я тебя туда, суток на двое, и жрать не дам! Мало, посидишь еще. И тогда не захочешь работать, сдохнешь, там и закопаем. Поняли, уроды?

Значит, так, вы будете тут работать, строить… В общем то, что Отечеству надо. Приказы инженеров исполнять, как мои. Пререкание, неподчинение, да и просто неусердие — снимается половина пайка. Повторно — в яму! Так что работать по-стахановски, план — долг, перевыполнение — честь! Раньше построите — раньше решать будем, что с вами делать: кто хорошо работал, освободим.

Бежать не советую. Тут на триста километров вокруг ни пищи, ни воды, ни жилья, найдут после кости ваши в пустыне.

Вижу, вопросов нет. По бригадам разбиться! Разобрать инструмент! За получением заданий разойдись. Бегом!..

— Слышь, Седой, ты что, ссучился, что ли? Копаешь, и копаешь. Западло это для вора — по легавской струнке ходить. Вот брошу сейчас и на! Хоть бейте — а работать не буду!

— Заткнись, Ржавый! Понты для девок на хазе оставь. Снимут с тебя полпайки, что делать будешь?

— Ну, как-нибудь с голоду не помру! Кормят тут, смотрю, нормально, и на половине можно на нарах валяться!

— Так норму-то с тебя никто не снимет, Ржавый! И хрен ты на полпайке ее выдашь, хоть жилы рви! Неделя, две, и ты уже доходяга полный, а там и спишут тебя по актировке. Как там в песне: «…начальник, не в силах я норму давать, сказал уркаган конвоиру». А чем кончилось, помнишь: «…ему подписали убытия акт и скинули тело в могилу». И это, если из-за тебя всей бригаде пайку не урежут, а они могут, ну тогда, Ржавый, после отбоя лучше сам удавись, не доживешь ты до утра! Или подыхай, но норму обеспечь, или ты покойник. И никак иначе, поверь бывалому человеку.

— Ой, бля, не могу больше!

— Да заткнись ты, цуко! Конвоир идет!

— Да что он понимает, чурка таджикская! Во, пялится, совсем как человек. Ой! А-а-а! За что бьешь? Фу… ушел… Ох, е!

— Зубы целы? Это ничего, Ржавый, ты Бога моли, чтобы он не доложил. Снимут с тебя полпайки, и привет.

— А я что? Я работаю! Вот нерусь поганая, как дерется больно! А я ведь его помню! На канале он с нами вместе киркой махал. А теперь выходит, нас сюда, а их в конвой? Не ценит у нас власть русского человека, Седой, гнобит почем зря. Ну а эти — небось раньше один халат имел, и тот драный, теперь гордится, что сапоги казенные выдали и винтарь, рад стараться! Таджикоузбек поганый!

— Тебе-то какая разница, таджик он или узбек!

— Так не отличаю я их. Нерусь и есть нерусь.

— И никто их не отличает, Ржавый. Когда тут восемнадцать лет назад национальное размежевание делали, так национальность писали от балды. Кого запишут в узбеки, кого в таджики, всем по барабану. Ну не было никогда таких стран: Узбекии или Таджикии, а значит, нет и такого народа. Племена тут всякие болтались, а как они себя называли, хрен их разберет!

— Басмач небось бывший. Нашим головы резал для своего курбаши. У-у, сука!

— Тебе, Ржавый, повезло еще, что в Карлаг не попал. Там вообще додумались, братва сообщила, «петухов» бывших надсмотрщиками поставить! Представляешь, как они лютовали, зная, что за неусердие их обратно в барак?

— Да ты что, Седой? Быть такого не может! Мы же…

— Что мы? Бунт против Самого поднимем? Так может, он того и ждет, чтобы… Указ два-одиннадцать, от второго ноября, что нет больше никаких рецидивистов. И если ты третий раз попался, все равно по какой статье — вышак! Даже если ты на воле, в авторитете, дела разруливаешь, и это уже преступление, приравненное к бандитизму! О «классово близких» вообще забыть. А что будет, когда новый УК примут. Говорят, в нем предусмотрено будет даже за разговор «по фене» на публике или «восхваление уголовной жизни», ну не знаю, пугают, может…

— Пугают, конечно. С чего бы это вдруг?

— Надейся. Знаешь, как я впервые попал? В Питере был такой «Союз советских хулиганов», в начале двадцатых, честно, не вру. Как было: идем мы, рабочие парни с окраин, после честно отработанной смены, а навстречу чистенький такой, в шляпе — нэпман. Ну и мы ему в рыло, карманы вывернем. Часы, бумажник заберем на дело мировой революции и в пивную. Или мамзелька расфуфыренная, мы к ней: «Барышня, не желаете нам стакан воды, как учила товарищ Коллонтай?» И ведь все про нас знали, и милиция в том числе… Но смотрели так, сквозь пальцы, «классово близкие». И вдруг, в двадцать шестом… раз, и нету! Всех сразу сгребли, причем не по уголовной, а по контрреволюционной статье. Вот так я и покатился, а ведь слесарем был на Адмиралтейском, думал после на инженера пойти учиться. Эх! Вот и сейчас так же. Решил Сам, что уголовных больше быть не должно, или завязывай и кайся, или сдохни.[5]

— Быстрее копаем — вертухай идет!

Ретроспектива. Два месяца назад. Москва, Кремль.

И снова товарищ Сталин.

Так, товарищи ученые, академики, светила отечественной науки, можно сказать. Родина и партия вам доверие оказали, а как вы оправдали его?

Кто доказывал, что алмазов в СССР быть не может, геологические условия не те? А это что: образцы, добытые в Якутии, близ реки Вилюй. Можете посмотреть, оценить, прочесть сопроводительные бумаги. Алмазы, сопутствующие им минералы, образцы породы. По всем признакам — коренное месторождение, кимберлитовая трубка… и есть основания считать, не единственная.

Теории это, конечно, хорошо. Только советскому народному хозяйству не теории, а полезные ископаемые нужны.

Вы, наверное, спросить хотите, отчего некоторые известные вам товарищи отсутствуют? Так они теперь нам совсем не товарищи, поскольку, как оказалось, не только упорствовали в отстаивании своей неправильной теории, но еще и доносы написали на своих оппонентов, обвинив в троцкизме честных советских ученых, которые утверждали, выходит, абсолютно правильные вещи. К сожалению, партия и советская власть не сумели тогда разобраться, а мерзавец Ежов, по воле своих империалистических хозяев, был лишь рад ослабить экономическую и военную мощь нашей Советской страны.

Но мы умеем также признавать свои ошибки. Честным советским ученым, несправедливо обвиненным, была дана возможность делом доказать свою правоту. Результаты их экспедиции вы видите здесь. И справедливость будет восстановлена. С этих людей уже сняты все обвинения, возвращены права, награды и должности. Ну а с клеветниками — по законам военного времени. И органы еще разберутся, были ли их действия следствием всего лишь эгоистического карьеризма или прямым вредительством по наущению иностранных государств, желающих ослабления СССР.

Я знаю, что некоторые из присутствующих здесь промолчали тогда, при утверждении лжетеории, при обвинении товарищей и коллег. Следует ли это считать за отсутствие принципиальности, несовместимой со званием коммуниста?

Отныне использование в научном споре политических обвинений будет расцениваться строго отрицательно. Иначе самые бредовые взгляды можно оправдать, что оппонент — троцкист, уклонист, что там еще. Так и до средневековья недолго опуститься, вместо выяснения истины обвинить несогласного в ереси и на костер!

Как говорят классики марксизма, единственный критерий истины — это практика. Родина и партия готовы дать вам шанс делом доказать свою приверженность идеям коммунизма. После чего партией и правительством будут сделаны окончательные выводы.

Здесь — сведения о наличии полезных ископаемых на территории СССР. Некоторые из месторождений, возможно, нам известны. Советское правительство и Государственный Комитет Обороны сейчас интересуют те, которые присутствуют здесь, но не нанесены на ваши карты. Вам надлежит разобраться с этим — точная привязка к местности, оценка запасов. Обратите внимание на помеченные особо — нужда нашей оборонной промышленности в этих элементах настолько велика, что разработка должна быть начата в самое ближайшее время.

Партия ждет от вас результатов. И постарайтесь на этот раз ее высокого доверия не обмануть!

Вице-адмирал Тиле Август, «Адмирал Арктики»

Какая к чертям Арктика? Тут бы Норвегию удержать. В Нарвике настроение самое паническое. Если русские всерьез захотят и сюда, остановить их будет нечем. Причем и офицеры моего штаба, и сухопутные — единодушны. Нарвик долго был глубоким тылом, тут не было большого военного контингента.

Успокаивает то, что русские, как показывают последние события, не будут гробить своих солдат в лобовом штурме. Сначала они отрежут нам снабжение, а когда у нас не останется ни боеприпасов, ни продуктов, возьмут нас почти голыми руками. Но пока что особого террора на коммуникациях не заметно, хотя вчера русская подлодка уже утопила транспорт в нашей зоне.

И паника, похоже, не только у нас. Группенфюрер Рудински, после каждого нашего поражения с бешеным усердием искавший мифических «русских шпионов» в моем штабе и каким-то чудом не утонувший возле Киркенеса, — жалко, что г… не тонет — после побоища наконец вылетел в Берлин, соизволив избавить нас от своего невыносимого присутствия. Слухи ходят, что он даже арестован, но никого взамен не прислали. Если даже его, доверенное лицо рейхсфюрера, то сколько же стоит моя голова?[6]

Еще одну ошибку мне не простят. И что у меня осталось — мелочь конвойная да остатки Одиннадцатой флотилии. Еще три субмарины — U-212, U-586, U-592 — пропали у наших берегов… тогда еще у наших… за несколько дней! Боевой дух оставшихся экипажей упал ниже точки замерзания. «Папа» Дениц все ж берег людей. При вражеской активности он перебрасывал лодки в спокойную зону. Ведь не все ли равно, в каком море потоплено судно, уменьшив тоннаж противника?

Так и поступим. Ведь наверняка русские подготовились топить наши субмарины, посланные на перехват «девятнадцатого» конвоя? А мы перехитрим их, туда не пойдем! Пока, слава богу, нет прямого и недвусмысленного приказа, за которым последует разгром и моя отставка, если не хуже.

А вот из Атлантики с успехом вернулась U-622, с двумя победами! Это, конечно, не «жирные годы», но на фоне остального хоть что-то.

Значит, поступим, как «папа» Дениц. Все боеспособные лодки в Атлантику! Англичане тоже, конечно, не сахар, но до того, что творится на Севере, им пока далеко.

И если поступит приказ идти на «девятнадцатый» — можно железно оправдаться, что все наши лодки в море.

Топим британцев.

Берлин, кабинет рейхсфюрера СС.[7]

— Ну, здравствуй, Руди!

— Здравствуй… Генрих или герр рейхсфюрер? Как положено обращаться арестованному?

— Руди, ты же знаешь, что я в этом не участвовал и был против. Но так сложились обстоятельства…

— Ну, раз ты меня вызвал не на допрос, значит, я для чего-то тебе нужен?

— Не только мне. Я хочу дать тебе шанс. Своей властью привлечь для расследования как эксперта, невзирая на твой пока что официальный статут подследственного.

— Интересный юридический казус.

— Слушай, как это будет оформлено бюрократически, мое дело!

— И чем тебе может помочь бывший, очень хороший сыскарь, оказавшийся безнадежно плохим моряком?

— Тем, что станет выполнять свои прямые обязанности, — займется отловом русских шпионов.

— Что, их уже несколько?

— Боюсь, что да, Руди. Мне кажется, мы имеем дело со второй «красной капеллой». Причем как бы еще не более разветвленной и пустившей корни глубже, чем та.

— Конкретно?

— Утечка информации оперативного и стратегического характера. Такая информация просто не могла быть у неопытного агента. В результате — удивительно точные и своевременные действия русских.

— Дозволено ли мне будет ознакомиться с материалом? И почему, кстати, я?

— А тебе не хочется ухватить птицу за хвост, первым вытянув кончик ниточки? Найди мне выход на эту организацию, Руди, благодаря которой русские непонятным для нас образом стали играть «на опережение». И ты будешь полностью реабилитирован. Чего, поверь, искренне хочется и мне.

— Ладно. Давай конкретно.

— Ну, поскольку я пока еще полностью отвечаю за флот рейха, то непосредственно в моей и твоей, Руди, компетенции только один случай. Разгром нашей флотилии на Ладожском озере двадцать второго октября.

— А у нас там есть флотилия?

— Руди, знаешь правило: «У победы множество отцов, у поражения ни одного». И эта флотилия как раз тому пример. Это вообще была не наша епархия. Формально она подчинялась люфтваффе, а более трети кораблей и личного состава составляли финны и даже итальянцы.

— С каких это пор корабли у нас стали летать?

— Плавучие зенитные батареи, сто сорок четвертый дивизион — так числится в документах. Так бы все и осталось, если бы там нам сопутствовал успех. После разгрома Толстый Герман задним числом перевел свою собственность на меня. Хотел подстраховаться, впечатленный, как поступил фюрер с Редером, а заодно сделать мне мелкую пакость. Ну, это наши разборки, в которые тебе лучше не влезать.

— Так что же случилось на Ладожском озере?

— В ночь на двадцать второе наша флотилия, практически полностью, в составе тридцати кораблей, в том числе одиннадцать паромов «Зибель», имея на борту батальон десанта, подошла к русскому острову Сухо в южной части Ладожского озера. Этот остров расположен исключительно удачно, и при его занятии и установке там гарнизона с батареей можно было бы полностью сорвать русские перевозки по Ладожскому озеру в осажденный Петербург. По нашим сведениям, полностью подтвержденным, на острове находилась русская батарея — три орудия, до шестидесяти человек. Наших сил оказалось достаточно.

Всего через двадцать минут после появления флотилии в виду острова последовал массированный русский авианалет. Это говорит о том, что их самолеты были в полной готовности, с подвешенными бомбами, только ждали сигнала. Несмотря на потери, флотилия отважно пыталась выполнить поставленную задачу, высадить десант. И тут оказалось, что на подходе к острову выставлены мины и скрытые под водой противодесантные заграждения. А в том районе уже были русские канонерские лодки — шаланды, но с очень мощными орудиями. Они ждали за горизонтом, севернее, отрезая нас от наших баз! Короче, из тридцати наших судов ушло лишь два, и это были катера, «Зибели» пошли на дно все, как и десант.

— Дай-ка посмотреть… Вижу, флотилия отнюдь не блистала боевой подготовкой. «Несмотря на то что никакого противодействия противника не было, корабли в темноте практически потеряли друг друга из виду, часть их столкнулись, о поддержании строя не могло быть и речи, поэтому срочно вернулись в Сортанлахти». И о другом выходе: «… паромы сталкивались друг с другом в темноте, теряли какую-либо взаимную связь и возвращались постепенно поодиночке или группами к рассвету на свою базу, причем отбившимся катера КМ должны были всю дорогу помогать, разыскивая паромы и возвращая их на правильный курс». А это нападение на остров Сухо было уже третьим по счету! Два предыдущих похода окончились безрезультатно, при том что противник не оказывал никакого сопротивления. Тебе не кажется, что при таких условиях поражение могло быть предопределено, без всяких шпионов?

— Именно «при отсутствии противодействия» — те две попытки. А к этой русские готовились и знали! Как иначе объяснить столь быструю их реакцию, авиаудары и корабли в районе боя? Выжившие утверждали, что русская авиаразведка никак не могла обнаружить их при переходе и даже если не так, с чего русские могли решить, что нашей целью является именно остров Сухо, а не высадка тактического десанта где-нибудь у Кобоны?

— Из того, что ты сказал, выходит, что мы прежде уже дважды пытались захватить этот же остров. И теми же силами. У кого-то в русском штабе хватило ума сообразить, что мы можем дважды наступить на одни и те же грабли.

— Те две попытки русские не заметили.

— Тогда… может быть!

— Постарайся, Руди. Я согласился принять у Толстяка это обремененное долгом наследство по единственной причине, увидев, что за этим делом может стоять шпион, связанный с теми, кого мы ищем: ухватив за кончик, размотаем весь клубок. И в этом ты мне поможешь, если русский шпион в штабе флотилии или сухопутного командования. Найди мне его, Руди. Проверь всех, кто знал об операциях и мог передать информацию русским. На время этой акции ты получишь полномочия моего личного представителя. И можешь не стесняться: от флотилии по сути остался один штаб. Сухопутные и люфтваффе формально нам не подчинены, но с моим мандатом тебе никто не будет возражать! В этой папке ты найдешь еще описания подобных случаев у сухопутных. Кстати, один из них произошел там неподалеку, подо Мгой, еще в августе. Рота тяжелых танков с опытными экипажами, присланная на войсковые испытания, попала в подготовленную русскую засаду, причем три машины — новейшие, секретные! — достались русским в трофеи. Вряд ли ты окажешься южнее Ладожского озера, но если все же такое случится, поинтересуйся и этим случаем. Действуй, Руди, и добудь мне этого шпиона и свое прощение!

— Яволь, герр рейхсфюрер!

От Советского Информбюро. 24 ноября 1942 года.

На Ленинградском фронте на одном из участков наши войска успешно форсировали реку Нева. Захвачен важный опорный пункт врага, уничтожено 1023 немецких солдата и офицера. Наши бойцы ведут успешный бой за расширение плацдарма, развивая успех. Артиллеристами Ленинградского фронта подавлен огонь девяти вражеских батарей. В воздушных боях сбито 13 немецких самолетов.

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Подводная лодка «Воронеж». Молотовск, у стенки завода.

Все еще стоим у стенки, готовимся к докованию.

Если вы считаете, что это просто — завел корабль или лодку в док, закрыл ворота и выпустил воду, то вы крупно ошибаетесь. Важно ведь не повредить винты и рули, а также корпус, который теперь всем своим многотысячетонным весом не плавает, а опирается на сравнительно малую площадь кильблоков.[8] А ремонтировать наружную обшивку, резиновое покрытие, антикоррозионные протекторы, не говоря уже о рулях и винтах, — это и в нашем времени было порядочным геморроем.

Потому для корабля любого типа составляется карта докования, определяющая, согласно профилю его днища и распределению веса, как ставить кильблоки. Если только у вас не плоскодонная баржа, для которой это не требуется, по понятной причине. И до того надо выгрузить все лишнее, а особенно боекомплект. Хорошо хоть хранилище под наши боеприпасы наконец достроили.

А процесс глушения реактора, это ведь не просто рубильник повернуть! Остаточное тепловыделение будет таким, что еще двое суток после требуется непрерывно подавать извне воду в четвертый охлаждающий контур, да и после делать это периодически, внимательно контролируя температуру. Не дай бог, упустим, тогда мини-Чернобыль обеспечен! А значит, на доке должно быть все это предусмотрено, с резервированием мощности и дублированием всех систем, и проверено с двухсотпроцентной гарантией.

А те же кабели берегового электропитания — смонтировать на доке все то хозяйство, что сейчас связывает нас с причальной стенкой? Тем более что сейчас холодно, а значит, чтобы вода в заборной арматуре не замерзла, греть придется, а это какой расход электроэнергии?

Так что не удивляйтесь. Неделя уже, как мы на завод пришли, и все еще у стенки, на плаву.

Товарищи ученые с инженерами к работе уже приступили. Настраивают свои приборы, тут и рентгеновский аппарат для контроля сварных швов, само по себе уже изобретение! А еще есть спектроскопы или что-то вроде того, для определения химического состава материала, и еще куча всяких приборов и стендов, созданных специально под нас. Лишних вопросов не задают, все по теме. Как все замаскировали в НКВД, не представляю, поскольку отдирать шильдики с датами от всего оборудования на борту было делом бесполезным.

И вообще, если верить товарищам конструкторам, в советском судостроении мы произвели такой же эффект, как в начале века знаменитый «Дредноут», после вступления в строй которого год или два ни в одной стране мира не было заложено ни одного линейного корабля, потому что все старые проекты сразу морально устарели, а новых еще не разработали. Не знаю как для всего мира… Надеюсь, секрет мы сохраним. Но вот у нас в Союзе точно во всех новых проектах кораблей и лодок будет учитываться опыт «Воронежа». Если учесть, что в той истории наша промышленность до мая сорок пятого не строила больших судов, лишь завершала постройку судов, заложенных до войны, то поворот выглядит слишком резким, но время еще было. Тем более что новое — это не только затраты, но и немалая экономия, и повышение боевых качеств.

Тот же сборочно-сварочный метод секционной постройки обеспечил огромный рывок в судостроении, снижение и времени и затрат. Теперь значительная часть корпусных работ проводилась не на верфи, а в цеху, под крышей, независимо от близости завода к морю. А стапеля, самое узкое место, служили лишь сборочными площадками. Да, предъявляются много большие требования к качеству сварки, к точности изготовления деталей, к качеству материала. Но это все равно придется осваивать, если не хотим безнадежно отстать.

В нашей истории первыми кораблями, построенными по новой технологии, стали эсминцы «проект 30-бис», семьдесят единиц, всего за пять лет, с сорок восьмого по пятьдесят третий. Почувствуйте разницу: довоенных «семерок» и «семерок-у» было сделано лишь сорок шесть за десятилетие. И это при острой необходимости восстановления народного хозяйства, порушенного войной. При том, что сами моряки признавали «тридцатки» морально устаревшими: ухудшенный «Флетчер» — неуниверсальная артиллерия, слабое ПВО, котлы и машины хотя и надежные, но довоенного типа, тяжелые и неэкономичные, но «из-за отсутствия более современного проекта, для поддержания судостроительной промышленности и обновления состава флота» было решено строить именно их. Справедливости ради надо заметить, что моряки наши эти корабли любили. Надо полагать, оттого, что воевать им не довелось, а для показа флага в мирное время они подходили вполне. И в строю «тридцатки» оставались до конца семидесятых, но в конце службы исключительно как корабли артиллерийской поддержки сухопутных войск, и опять же на маневрах. Ну не нужны канонерке торпедные аппараты и ход тридцать шесть узлов! А вот броня, хотя бы против полевых калибров, очень бы не помешала.

Первыми по-настоящему боевыми эсминцами после войны у нас были «пятьдесят шестые», построенные десятилетием позже, получившие и универсальный главный калибр, и энергоустановку на высоких параметрах, и современную радиоэлектронику. Теперь же именно они займут место «тридцаток», поскольку данные с компа Саныча — это, по сути, эскизный проект: общее расположение, все основные технические решения. Конечно, что-то из оборудования воспроизвести не смогут. Однако это не страшно. Подгоним после, при модернизации, а «пятьдесят шестые» модернизировались позже. Даже первые наши ракетные корабли. У них снимались обе орудийные башни, ставились пусковые, полностью заменялась электроника. Ну а составить на основе эскизного технический проект, где будет расписан процесс постройки, с учетом возможностей конкретного завода, — это совсем не то, что начинать проектирование с нуля. А уж заранее знать конечный результат — это мечта любого разработчика-конструктора.

Так что мне скучать не приходится. По вечерам в свободное время пишу. То, что условно назвал «заметки на полях» к материалам по кораблестроению, которые мы передали Кузнецову. Думаю, что будет, когда дойдет до тактики. С этим сложнее, у нас не было морских войн, если не считать таковыми Фолкленды и индопакистанский конфликт. Ну а никакие учения реального опыта не заменят.

Весь в делах, весь в делах… Помните, как тогда, в Атлантике, только провалившись сюда, мы старались, чтобы люди верили, дрались, до конца этого похода выполнили задачу, сделали что могли. Пусть будет отходняк, ломка, осознание того, что дом, семья, привычный мир остались где-то в бесконечности, но после, когда придем.

И вот это «после» наступило. Пришли, сделали что могли, потратив почти весь боекомплект. Сделали столько, что можно гордиться. Историю изменили, видно уже невооруженным глазом. Да и просто сколько наших в живых осталось? А сколько среди них будет талантов, ученых, изобретателей, художников, писателей, да просто хороших людей? И каких детей они воспитают?

И сразу начались проблемы. Поскольку держать в строгой узде экипаж корабля, стоящего в базе, а тем более на заводе, после тяжелой боевой работы невозможно в принципе. У кого-то точно крышу сорвет… И авария, как на «Нерпе», это еще меньшее, что может случиться.

А подводник на берегу — это разговор отдельный. Сначала, конечно, адаптация, ну нам легче, все же не все месяцы неба не видя и воздух исключительно из вентиляции, и Диксон был, и Северодвинск, и Полярный. Но все равно самые первые дни «команду усталую берег покачивал». Ну а потом — женщины, вино, домино! Пират, вернувшийся из набега с полными карманами дублонов, та же самая психология.

Женщин тут много. И на заводе те же малярши, подсобницы, уборщицы. Да и не только. Мужиков многих на фронт забрали, кем заменить? Так даже ППСницы, милиционеры патрульные женского пола, тут обычное дело. А о всяких связистках, медсестрах и прочих тыловых вообще молчу.

Мы — орлы! Гвардейский экипаж — звание гвардейского корабля нам официально утверждено. А это, помимо прочего, и льготные сроки выслуги, и увеличенное денежное довольствие. У всех поголовно грудь в наградах. Отечественная, обе степени как минимум. Звания опять же. Матросов нет вообще, самый младший — это старшина первой статьи, по-сухопутному сержант. Что тоже немаловажно.

Ну и почет.

— С той самой лодки?

Тут даже «жандарм» Кириллов руками разводит, знает про нас весь «Севмаш», а значит, и город, что тут кроме завода есть? Кто-то кому-то сказал, лучшей подруге под большим секретом… и понеслось. Заметил, кстати, разницу мужской и женской логики. Если мужика явно предупредить — это секрет, так что никому, то, скорее всего, слово сдержит — намеренную подляну я не рассматриваю, эту уже по части особистов. А вот у женщин обычное дело: «Ты рассказала про это? — Конечно нет, я ведь не знала, что это секрет». Проверено опытом, и моим, и знакомых.

Короче, постоянно часть экипажа неизвестно где. Нет, после отбоя понятно, по береговому расписанию, одна вахта всегда на корабле, ну а остальные… В восемь подъем флага, развод по работам, и до восемнадцати, когда всем свободным сход на берег. Поскольку жилья на берегу пока что нет, то кому не повезло, в течение ночи возвращаются на «Воронеж». Ну а счастливцы — лишь к подъему флага. Так ведь и днем случается. Или придумывают себе предлоги, срочные дела, по заводской надобности, или просто испаряются, волшебным образом делаясь невидимками для вахты у трапа. Благо многие красавицы северодвинские здесь же на заводе и работают. Хорошо хоть до полного маразма не доходит, как у Веллера в рассказе про морской парад.

И повторяю, гайки перекручивать чревато, резьбу сорвешь! Дома бы проблемы такой не было — сменный экипаж, отдых, санаторий. В девяностые, при Борисе-козле, правда, всякое бывало.

Поневоле приходится и политиком быть. Чем командир, даже очень хороший, от политика отличается? Колчака вспомните, не киношного, а реального. Как очень хороший комфлота оказался никудышным правителем. Это каким местом надо было думать, чтобы в Сибири, где помещиков отродясь не бывало, говорить о будущем награждении своих верных сподвижников землей? А зверства при взымании «продразверстки» и усмирении недовольных крестьян, после чего толпы убежавших в тайгу «зеленых» вмиг стали красными партизанами?

Разница в том, что над командиром — лишь выполнение поставленной задачи и Устав. А думать, как к этому отнесется личный состав, это дело второе. Обязаны подчиниться и исполнять, и у любого командира это в подкорке. Для политика же все с точностью до наоборот. Вы бы голосовали на выборах за того, кто заявит, я сделаю из вас славную нацию и великую державу, но из вас, электората, при этом погибнет пятьдесят процентов? Ну даже десять. Или пять. Все равно — много.

Приходится прессовать командиров БЧ. А те — комдивов и групманов. Ключевой момент: ты должный порядок в своем заведовании обеспечил? Если да — закроем глаза на твои похождения в свободное от вахты время. Если же нет — хрен тебе, а не берег, пока не устранишь! И все патрули проинструктированы. В случае чего, морячков с К-25 не в комендатуру тащить, а сюда. Проштрафившиеся будут снег с причала мести, от стенки и до обеда. Исключительно по соображениям секретности, чтоб не держать в каталажке черт знает с кем, а вдруг сболтнут лишнего, особенно по пьяни?

Вот одного кадра в Архангельске поймали, а это тридцать камэ с гаком! Никакого дезертирства — Дульсинею свою провожал. После него новый порядок с комендачами и ввели, чтобы не возиться с допросами причастных и подписками о неразглашении. Ему втык, групману втык, а дальше? Местного за такое могли и на фронт, в штрафную роту, а с этим что делать?

— Да нет, тащ командир, у меня намерения серьезные, жениться хочу, да и не осталось там у меня никого. Ну и город глянуть захотелось, ведь архангельский я. Потомственный… Так точно!

— Ну смотри, только на бабушке своей не женись, случаем!

— А отчего, тащ командир, мы же историю все равно изменили, и не родня уже она мне, нет тут еще меня!

— Ты в школе учился, или тогда биологию уже не давали? Историю поменяли — но генетика никуда ведь не делась! И если у вас гены будут близкородственные, дети родятся уродами, вот почему такие браки и запрещены.

И пришлось, кроме шуток, нашего «жандарма» напрячь. Тем более что многие уже интересовались: а можно довольствие денежное, по здешним меркам очень даже ничего, родне послать? А где она, так ведь узнать можно, тащ командир?

Так что теперь НКВД занимается еще и поиском наших предков, по списку. И ради посылок, и во избежание, чтоб не было, как у Спилберга, в маму или бабушку влюбиться. Ну и конечно, для контроля, чтобы лишнего не болтать, все предупреждены!

Отец у меня не родился еще. Дед бабушку мою встретит лишь в сорок четвертом. А вот если я деда сейчас увижу, что я ему скажу?

А я где свою единственную встречу? Были у меня после Ирочки женщины знакомые и близкие, но серьезного ничего. В девяностые, когда и жрать нечего, и жить не на что, в воинских частях электричество отключали за неуплату, а нам зарплату по полгода не платили, где там семью заводить. Ну а если еще и дети? В двухтысячные получше стало, но в моду уже вошли «деловые», гораздо более предпочтительные женихи, чем моряк на казенном жалованье, дома почти не бывает.

Здесь же, я смотрю, защитники Отечества в большой цене, а о «деловых» и не слышно. Есть, конечно, всякие, завскладами, завмаги, завбазами, но они сидят тихо, как мыши в норах. Это, кажется, у Зощенко или у Ильфа с Петровым читал, как персонаж из этой братии говорит, на работе я курю «Беломор», а дома «Приму», и боже упаси перепутать! Так что познакомиться с кем-то женского пола не проблема, хотя не построили еще ресторан «Белые ночи», куда в нашем времени спешили мы непременно после похода и откуда после с прекрасной дамой под ручку уходишь, вечер проведя. Зато драмтеатр уже есть, и в доме культуры каждое воскресенье танцы по вечерам, причем с военным оркестром. Что интересно: при антинародном сталинском режиме эти дворцы и дома культуры в городах, клубы даже в последней деревне — святое дело, хоть и война. А при гуманной демократии в мирное время все эти очаги культуры закрывают как нерентабельные. Бутылка водки, и в койку, вот и весь тебе досуг! И все наши, включая Саныча, Петровича, Григорьича, случая не упускают, и еще у наших шик появился: на форму предков вместе с орденами знаки из иного времени нацеплять, «за дальний поход», классность и тому подобное. Выглядит как сюр, но запретов не слушают. Если мы корабль НКВД, мало ли какие у нас особые отличия могли быть?

В общем, женщины млеют. Прически, платьица, туфельки, очень даже ничего. Только чем наши предки не отличались никогда, так это излишней доверчивостью. Если непонятно, объясню. Вот сколько на того же Лаврентий Палыча грязи вылили, что он буквально с улицы хватал жен и дочерей всяких там шишек. Что уже странно, а чем ему пролетарки не подходили или контингент родственниц «врагов народа», которые уж точно проблем не создадут, зачем ему жены чинов — наркомов, генералов? Да и общался я с товарищем Берией. Нормальный мужик, серьезный. Чего в нем точно нет, так это понтов мелкой шпаны, вдруг вылезшей в князи, доморощенных «крестных отцов» районного масштаба девяностых. Не по чину это Берии, не по-королевски выходит. А вот другое чертовски похоже на правду.

Ведь что по должности обязан нарком внутренних дел и ГБ иметь: полную информацию! А что нужно для этого: правильно, агентура! И вот тут женщины, особенно жены чинов — не только не худший, но и часто единственный вариант. Ладно, допускаю, что с отдельными представительницами и «доверенные полковники», а то и сам Лаврентий Палыч имели и более тесные отношения. Но не это было главным. Ну а когда Берию «съели», всем этим дамам, далеко не простым, с немалыми возможностями и связями, было куда выгоднее орать про невинные жертвы маньяка с Лубянки, чем признавать, что они «стучали» на своих мужей.

А какое дело до этого лично мне? Самое прямое. При особом отношении к экипажу «Воронежа» какая вероятность, что случайное знакомство на тех же танцах окажется подставой НКВД, о которой я так и не узнаю? И даже признавая умом, что работа тихарей по большому счету необходима… Вот вам бы понравилось, если бы ваша жена писала на вас доклады Куда Надо, подробно расписывая, как, кто, что, где, о чем?

Вот именно. А посему, хоть мне и хотелось бы если не в том, так в этом времени обзавестить детьми и оставить после себя внуков, но для того надо так организовать знакомство, чтобы точно знать, что не подстава. Ну и естественно, чтобы она была лицом не крокодил, умом не курица и характером не рыба-пила. Где такую найти, если у меня сейчас на борту дел по горло?

Особо доверенные, Саныч и Петрович, о проблеме знали. И обещали посодействовать. Пока без результата.

А что будет, когда «Воронеж» в док наконец поставят? Сейчас хоть в каюте своей могу уединиться. Но вот как только схожу на берег, меня сопровождает вооруженный энкавэдэшник, даже на территории завода, в память о случае с пойманным британским шпионом. Товарищ Лазарев, это приказ: во избежание вашего похищения или убийства агентами Абвера, или даже наших союзников. Ага, появление переодетого «Бранденбурга» на улицах Северодвинска! Но вот когда лодка в доке, нас же в город переселят, от ворот завода недалеко. Смотрел уже помещения — экипаж в казарму, ну а мне, Петровичу, Григорьичу, всем командирам БЧ, отдельные апартаменты, у меня даже трехкомнатные, столовая, кабинет, спальня… Так со мной моего персонального телохранителя поселят? Достаточно того, что «стечкин» приходится постоянно таскать вне корабля, а он тяжелый, как гиря на ремне!

Ну что там еще… Товарищ старший майор на проводе? Ах да, уже не старший майор, а комиссар госбезопасности третьего ранга, повышение получил одновременно со мной. Товарищ Лазарев, если вы не слишком сейчас заняты, можем ли мы встретиться по важному делу? Где?.. Да тут на территории экипажа, — не путать с командой лодки. В данном случае экипаж — это воинская часть, которая как-то незаметно выросла вокруг нас в месте постоянного базирования, куда входили различные вспомогательные службы и объекты. Причем самыми первыми были электрики, ответственные за подачу на борт «Воронежа» электропитания с берега, со строго соответствующими параметрами. Почти одновременно добавились ПВОшники, не только зенитчики, но и взвод связи, ответственный за передачу информации с нашей РЛС в систему ПВО Северодвинска. Рота охраны НКВД. Медсанчасть. Автотранспорт. И куча еще чего-то, включая банно-прачечный отряд. Интересно, паучников тоже подчинят, или они все же будут отдельно? Ну и мы будем жить там, когда «Воронеж» встанет наконец в док, — охраняемая территория, пропуска, КПП вроде примыкает к заводу, но не завод. Однако для шпионов сойдет за его расширение. А для своих запущен слух про формирование бригады строящихся кораблей — специальные сдаточные экипажи, ответственные за испытания; так и будет, но гораздо позже — пусть пока послужит «дымзавесой»…

Вешаю на бок «стечкин» и в сопровождении лейтенанта-телохранителя иду через завод. Это в каком году Сталин, напутствуя новоназначенного директора, назвал «Севмаш» «спящей красавицей, которую надо разбудить»? Кажется, в начале пятидесятых. Похоже, здесь это произойдет гораздо раньше, судя по бешеной активности. Если сравнить, как было в сентябре, когда мы впервые сюда попали, день и ночь! Строят новые и расширяют старые цеха, особенно башенный, тянут коммуникации. А фрицы пленные в качестве рабсилы, похоже, стали тут обычным делом, как вьетнамцы в восьмидесятые. Это что, все те же с «Тирпица» или уже из петсамских? Однако интересно, что тут строить будут. Помню из истории, что первыми полностью севмашевскими кораблями были «бобики» — большие охотники проекта 122, и случилось это лишь в сорок четвертом. Вспомните, что перед войной здесь замахивались на строительство двух линкоров, поймете, за что Сталин назвал завод «спящей красавицей». В войну здесь занимались исключительно судоремонтом и достройкой почти готовых кораблей, переведенных по внутренним водным путям — лодок типа «С», «Л», «малюток» пятнадцатой серии. А что тут сейчас?

На КПП экипажа уже ждет провожатый.

— А где Кириллов?

— Пойдемте, товарищ контр-адмирал!

Так это же наши будущие квартиры!

Поднимаемся на второй этаж. Открывает сам комиссар третьего ранга. Уже лишний ромб в петлицах. Приказывает товарищам охранять снаружи. И ведет меня в комнаты. А там… Это еще что такое? Вернее, кто такая?

Фемина, причем довольно красивая. Шатенка, стройная, рост выше среднего, по типажу как Ирочка — первая мою любовь. И еще похожа на Лизу Боярскую из «Адмирала», в стиле барышни прошлого века: прическа короной, тонкая талия, длинная юбка-клеш. Нас увидев, вскочила с дивана и, как мне показалась, хотела встать по стойке смирно. А вот глаза ее мне не понравились. Я видел такие у большаковских убивцев. Взгляд, как у снайпера через прицел. Ну да, барышни в НКВД не служат!

— Аня, ждите, — сухо бросил Кириллов. — Я введу Михаила Петровича в курс.

Мы прошли в кабинет. Товарищ комиссар плотно прикрыл за собой дверь.

— Итак, Михаил Петрович, позвольте мне рекомендовать вам младшего лейтенанта госбезопасности Смелкову Анну Петровну. Для исполнения обязанностей вашего помощника, секретаря и личного телохранителя. Если вы так тяготитесь открытой охраной, приставленной к вам.

— Я имею право отказаться?

— Нежелательно, Михаил Петрович. Поскольку Лаврентий Павлович одобрил. Теперь мне с ним объясняться, меня вы в дурацкое положение поставите, ей-богу. Да и Анечку жаль, пропадет ведь!

— Простите, а ее-то за что?

— Так ведь сама не захочет. Вы уж позвольте мне ее биографию вам рассказать, раз она, в некотором роде, моя протеже. Так вот, до двадцать второго июня ни в каких кадрах она не состояла: Ленинград, студентка, иняз, кстати, по-немецки она как по-русски говорит. Ну и комсомолка, парашютистка, ворошиловский стрелок — как многие у нас. Как война, так добровольно в военкомат. И попала вместо фронта в Школу. Парашютисток у нас много, а вот таких, чтоб за немку сошла или за фольксдойче, гораздо меньше. Была, кстати, знакома с той самой «партизанкой Таней», о которой Лидов расписал, в память о ней взяла ее имя псевдонимом. Была заброшена в Белоруссию, сначала к партизанам, затем в Минск. В сорок первом такие часто были расходным материалом. Считалось, что если хоть что-то сделать успеют, уже пользы принесут больше, чем затраты на подготовку. Время было тяжелое. Так вот она, устроившись в городскую управу и имея лишь пару имен вроде бы наших людей, сумела практически в одиночку создать сеть подполья! Информацию давала ценную, да и не только… Когда поближе познакомитесь, расскажет вам, если спросите, как она с товарищами сумела радиостанцию «Северок» вынести из здания гестапо, со склада вещественных доказательств. Или как угон нашей молодежи в Германию сорвали. Сначала списки уничтожили, а после успели многих предупредить — «слухи ходят, прячьтесь». Или как она самолично точный график железнодорожный добыла и партизанам передала. После чего под откос отправился десяток немецких эшелонов. Весенний провал, когда гестапо извело почти все минское подполье под корень, не только пережила, но и активно руку приложила к восстановлению сети. До сентября работала без провалов… И везучая, и смелая отчаянно… А спалилась глупо. В доме соседнем немец квартировал, чин какой-то в администрации. А у него сынок — мелкий, а тоже усвоил, что русские — недочеловеки. Ну и получил плюху от сына хозяйкиного. Он в рев, тут разозленный папаша с парабеллумом, а там еще дети наши были. Так «Таня» наша бросилась к этому фрицу и говорит: «Хотите — стреляйте. Но запомните, что в вас тоже завтра будут стрелять. И в вашего щенка тоже». Немец струсил, отпрыска схватил и в дом… Ну а Таню спешно выдергивать пришлось. Хорошо, что связной из отряда по случаю чистому в городе был… Так она и тут тихо уходить не захотела! Через полчаса ей в отряд. Проводник ждет… А она в кафе, где фрицы собирались, и незаметно сумку под столом оставила, перед тем как уйти. В той сумке была противотанковая граната с прикрученными гвоздями и химический запал на десять минут. Рисковала ведь страшно, если заметят. «Фройлейн, это не вы оставили?» Но везучая, черт! Семнадцать фрицев убило… К тому времени в отряде узнала, что ее родители в блокаду умерли. А я ведь знал их, Петра Васильевича и Франческу Карловну, оттого и рекомендовал Анечку в школу, еще тогда. Таня, как узнала о смерти родителей, так бешеной стала. Одно слово — снайпер партизанского отряда «Мстители». За месяц тридцать два немца, причем в пекло самое лезла, и хоть бы что. Так отчаянно себя вела, что командир отряда решил — пропадет. Жалко стало. Доложил на Большую Землю, а тут какой-то кадр счел, негоже подготовленную разведчицу в простых бойцах держать, и затребовал, с самолетом. А какая теперь из нее разведчица. Засветилась ведь она перед гестапо ярче некуда. В той же Белоруссии, да и наверняка не только, фотография ее теперь в любой комендатуре, в каждом отделе гестапо! Нельзя ей категорически в немецкий тыл, а требуют. И сама она рвется. Вот и думайте, что с ней будет, если вы откажетесь… А вот если вы согласитесь, дело другое. После того, что она узнает, к линии фронта ее близко не подпустят. Будет она при вас, на особом поручении, до конца войны, а там — или в мирную жизнь, или место ей найдем.

— Она знает?

— Пока еще нет. Но это дело недолгое. Согласие товарищей Сталина и Берии получено, подписку «ОГВ» я прямо сейчас ей оформлю и в курс дел введу. И уж поверьте, лишней она вам точно не будет. Сами после расспросите о всех ее талантах. Поскольку непосредственным начальником ее будете вы, а не я.

Так что молча сижу, смотрю, как наш «жандарм» Анечку в курс вводит.

А вышколили девочку крепко. Никаких там охов, ахов. Да как такое возможно! Да вы шутите! Ни слова в этом духе. Видно, она усвоила четко, что в Конторе не шутят. Только взгляд, сначала удивленный, а затем такой, будто рога или крылья на мне хочет найти.

И какой же из нее телохранитель? Ясно, что по опыту она скорее «кузнецов», чем «штирлиц», не только разведчик, но и боевик. Снайпер, и с короткостволом тоже обучена, надо полагать. Сообразительна, находчива, наблюдательна, если не спалилась. Вряд ли она на одном везении выезжала. А вот рукопашка, ножевой, скоротечные огневые контакты — это вряд ли. Общаясь с Большаковым, много я от него наслушался, на выучку бы ее к нему отдать, хоть на месяц! Ну а со спецификой охранника она точно незнакома, хотя представить, чего бояться, а как бы сама устроила нападение, это должна уметь. Однако и ее тоже никто опасной не сочтет, уступит в первую секунду, самую смертельную.

Правда, это лишь в наше время охранных контор развелось, как блох. И заправляют там нередко очень даже серьезные люди, прошедшие школу КГБ и выброшенные при Борьке за ненужностью. А в тридцатые-сороковые умели уже охранять, но исключительно самую верхушку, и были тонкости охраны первых лиц тем же уровнем «ОГВ», к которому даже в НКВД допускались немногие. Так что охраны, по-настоящему обученной, сейчас мало, и взять ее просто негде. Даже осназ готовят больше как охотников, волчар, чем как сторожей. Ну и уровень все же не конца века. По аналогии: в двухтысячном водить «членовоз» точно не взяли бы шофера самосвала, ну а в кремлевский гараж тридцатых — водилу-стахановца со стройки. Почему бы нет?

Да и повторяю, ну не верится мне в налет «Бранденбурга» на Севмаш. А вот людей надежных и которые не при деле сейчас — таких мало. Если «жандарм» прав, и нельзя никак Анечке за линию фронта, и знает он ее лично, даже родителей… Сам ведь, наверное, перед Лаврентием Палычем поручился за нее, а это тоже первостатейно. Ведь если она подведет, с Кириллова за это голову снимут. Вот только интересно, почему она на Ирочку похожа, внешне как раз тот тип, в моем вкусе, это совпадение или…

Я же фотки все еще тогда повыбрасывал, чтобы душу не травить… Хотя пара сохранилась, белые ночи на Дворцовой, год, кажется, восемьдесят девятый, там правда компания, и друзья мои ленкомовские с подружками, и мы с Ирэн сбоку. Я особо фотки не прятал, свои вполне могли видеть. Кто проболтался: Саныч или Петрович? Узнаю — репрессирую!

— …вам, Аня, предстоит особо ответственная задача, — тем временем говорил Кириллов. — Официально вы будете занимать должность главного делопроизводителя военной части номер… Ну чтобы у вас бумаги слишком много времени не отнимали, мы вам еще помощниц в штат дадим.

Помощницы, надо полагать, в звании сержантов госбезопасности? Симпатичные хоть, или крокодилов пришлют?

— …как говорит товарищ Сталин, «враг тайный много опаснее врага явного». Ну а во времена будущие говорили: «Избавь нас, боже, от таких друзей, а с врагами справимся и сами».

Ага, Борька и «друг Буш». Или в НКВД боятся, что мне какая-нибудь «Боннэр» попадется? Вспомнилось про нее, потому что информация про нее у Саныча тоже нашлась, ну как сорока, все из инета тащил, за каким чертом? Что-то там от вдовушки сахаровской. Где бы ни появилась, так гордится, что всегда была врагом правящего режима и боролась с ним, тайно и явно, как могла. Хотя воевала она на поезде госпитальном честно, но и тут подгадила: «Не за Сталина, не за Родину, просто выхода не было другого». Мне же эта пред-Новодворская запомнилась тем, что еще тогда, в девяностом, у меня вышла из-за нее драка с мордобоем, из-за которой я чуть из училища не вылетел, но обошлось.

За честь той недостойной женщины я не вступался, как раз наоборот. Торжество демократии… И вот, в компании одной кто-то стал распространяться про эту самую и про ее «подвиг». Кто помнит сейчас про «самолетное» дело семьдесят третьего, когда банда каких-то сволочей, желая удрать на «свободный» Запад, заговор устроила, собиралась самолет пассажирский в Пулково захватить… Оружием они запаслись, взрывчаткой, готовы были на все, «лучше умрем, чем будем жить в совдепии». Но КГБ не спало, повязали всех в аэропорту. В конце восьмидесятых книга вышла в серии «Чекисты», где про все это подробно рассказывалось. Так Боннэр, чего я тогда не знал, оказывается, активно защищала этих бедных-несчастных. Даже манифест их за бугор передала, чтобы там волну поднять.

Так я спросил, сначала мирно — в самолете том сколько посторонних было, людей наших, наверное, и женщины, дети тоже? Кому-то свободы захотелось… Моя воля — гнал бы я их туда поганой метлой, если хотят. Но людьми непричастными зачем рисковать? А если бы среди них ты сам был или твои родные, твои друзья?

А тут сразу крик. Дескать, свобода того стоит, эти герои хотели свободы для всех, на своем примере, не было у них выхода другого, за свободу надо воевать, а на войне всегда жертвы, каждый счастлив должен быть в борьбе этой свою жизнь отдать, а не просто на пенсии подохнуть. Ну если он не тупая имперская военщина с чугунными мозгами и устаревшим патриотическим мышлением: «мы — они». Или ты просто испугался, морячок, в штаны наложил от мысли, что летишь вот так, и тебя? И с такой армией мы еще кому-то грозили?

Ну я ему — в морду. Двадцать лет, кровь горячая, а головы холодной еще нет. В милиции мне популярно объяснили, как я не прав. У нас демократия сейчас, перестройка, Боннэр эта в героях и в самые верха вхожа, так что для тебя же лучше оформить как простую «хулиганку», выпили, повздорили. За «политику» ты точно из училища своего вылетишь, а так, с кем не бывает? Прочти — и подпиши.

Так состоялось столкновение М. П. Лазарева с реальностью. Нет, я и раньше знал, что не все в жизни так, как на плакатах. Но идея сама была свята. А если теперь оказывается, что сволочь гордится тем, что сделала, а закон ее защищает, это как?!

Вот тогда я подписался. Очень не хотелось быть отлученным от моря. Будущее, по примеру отца и деда, казалось мне ясным и прекрасным, не хотелось его ломать. Подписал, хотя сам после себя презирал. Таким вот был максималистом.

Но я не забыл ничего и не простил. При мне всю информацию Кириллову передали, особо отметив. Надеюсь, здесь эту предтечу Новодворской упрячут в солнечный Магадан, пока у нее там все зубы не выпадут. Ну это теперь не мне решать, а Тем Кому Надо.

Так что, напрасно товарищи беспокоятся. Прививку от демократии мне жизнь уже сделала, выработав стойкий иммунитет.

— …прошу отнестись с предельной серьезностью. Вокруг нас не только свои, не одни друзья. Конвой PQ-19 придет в Мурманск через два дня. Большая часть его не разгрузится там, а пойдет в Архангельск. С ним прибудут журналисты, о которых я предупреждал. Конечно, мы предложим им четко регламентированную программу, но вряд ли сможем не пускать их ни в какие другие места. Так что абсолютно реально и появление их в Молотовске. Учтите, что сейчас мы ни в коей мере не заинтересованы в ссоре с союзниками, тем более с США — это и вас касается, Михаил Петрович, и всей вашей команды. Знаю о вашем отношении к ним, и даже разделяю, но настоятельно прошу быть сдержанными. В то же время нам известно минимум о троих офицерах военно-морской разведки США, включенных в состав делегации. И не надо быть провидцем, чтобы понять, что именно вызвало их интерес. Так что о маскирующих мероприятиях стоит подумать уже сейчас. Как и о работе с личным составом.

Этого только не хватало — еще и шпионов! Что там у нас было предусмотрено, «дымовая завеса», ремонт после тяжелой аварии на подводной лодке с единым двигателем. За нас играет еще то, что никто не будет всерьез рассматривать версию «мы из будущего». В разведке, как и в полиции, на важных постах сидят здравомыслящие люди, и версии сверхъестественные привыкли отвергать с порога. Как и атомный реактор и боеголовки на корабле, которых нет пока даже в проекте у гениев из «Манхеттена». А значит, искать шпионы будут среди версий реальных и объяснимых. Если не получат самых прямых улик, а также если уровень болтовни не превысит закритическую массу.

Но вот тут «мониторинг» настроений и разговоров будет очень кстати. Причем именно с Аниным опытом собирать информацию «на косвенных» и по крохам, а также делать выводы. Тогда — Кириллов прав!

— …и в завершение, жилищный вопрос. Прошу!

А это когда успели сделать? Дверь в соседнюю квартиру, причем насколько я представляю, выходящую в другой подъезд. Комнат две, но по меркам этого времени, неслыханная роскошь, когда подавляющее большинство в городе живет в условиях «система коридорная». Это, надо полагать, Анечкины апартаменты: вроде и отдельные, но в то же время и нет.

— Так что заселяйтесь! И к вам это относится, Михаил Петрович, если пожелаете. А то непорядок, когда дома нет на берегу. Ну что ж, теперь я, с вашего позволения, откланяюсь, оставлю вас, пообщаться наедине. Думаю, есть у вас, о чем поговорить. Например, о том, что в будущем нашем, каким бы оно ни было, остались такие же наши, советские люди. А вы, Аня, помните, теперь товарищ контр-адмирал ваш непосредственный начальник.

Вот он и ушел. И о чем только я буду разговаривать с Аней — этим чудом в перьях?

Капитан Гаврилов Василий. Правый берег р. Нева, напротив Восьмой ГРЭС.

Ну разворошили мы муравейник! Причем с обеих сторон.

Что у фрицев сейчас творится, представляю. Целый полк ушел в расход. Но ведь и наши, мое личное впечатление, такого успеха не ждали!

Недаром ведь задача была поставлена: максимум и минимум. На войне это все же случается нечасто. То есть информацию свежую получить от пленных, к будущей операции «Искра», это уже хорошо. Ну а если удастся еще и за тот берег зацепиться, да не где-нибудь, а в господствующем пункте, так это просто идеально!

Но вот уверенности, что получится, не было. Сколько с обоими «пятачками» возились, сколько крови нашей это стоило? А тут вдруг: заказывали — получите?

Однако же за полтора года воевать наши научились. Клювом не хлопали. Надеюсь, что и наша доля в том есть: победный Боевой Устав. Время, говорите, пока еще в широкую практику введут, а вы учтите, что чтобы написать его, надо опыт собрать, обобщить, проанализировать, сколько времени на это ушло бы, которое мы предкам сэкономили? А цену этого опыта, что Уставы кровью пишут?

Ну и «Искра» все ж была уже почти готова. Так что войска в резерве, запас снарядов… все было уже в наличии. И расстояние сравнительно небольшое, и ветка железнодорожная, прямо вдоль нашего берега. И понтонные парки, рядом совсем, у «Невского пятачка». И переправочные средства.

А еще связь двадцать первого века. Так что на КП очень быстро поняли, что происходит, слушая наших буквально «в прямом эфире». Бригада морской пехоты и стрелковый полк, только в первом броске. Лодки по берегу к воде, на руках, бегом! Артиллерия, в готовность! К батарее стовосьмидесятимиллиметровых железнодорожных. Добавить еще. У них задача особая — давить дальнобойным и точным огнем тяжелые батареи фрицев. А по пехоте, по окопам, отлично работают новые минометы, сто шестьдесят миллиметров. Тем более что для них боеприпасов хоть залейся, в Ленинграде делают. Корпус чугунного литья, дешевый. Летят эти полсотни кило на пять километров, всю полосу прибрежную на том берегу простреливают насквозь, тем более что там не так много мест сухих. Сплошное болото.

В штабе нормальная рабочая атмосфера ограниченного дурдома. Бегают, орут, телефоны надрывают. И в то же время — делают дело. Еще один подошедший полк переправился на тот берег. Пополнить запасы, пока немцы не спохватились, благо что и складывать есть где, подвалы ГРЭС капитальные, их даже наши шестнадцатидюймовые снаряды раздолбать не могли. Везти теперь не пехоту, которой там пока достаточно. А средства усиления: станкачи, пэтээровцев, минометчиков. Миномет восемьдесят два хорошо в лодку влезает. И саперов отправить налаживать переправу. Трос натянули, там берег пологий, здесь откос крутой подорвали и танком обкатали, теперь сваи бьют.

Танки уже подошли — 152-я бригада. Как водится по штату, «сборная солянка», рота на КВ, рота на Т-34, рота на Т-60 однородного состава. Шестьдесят пять Т-34, будут по штату лишь после Курска в нашей истории, как здесь, не знаю. Ждут, пока для них будет готов мост, — «шестидесятки» можно на понтонах перебросить, а даже Т-34 так не получится, и буксировать нечем, и перевернется понтон при высадке танка, если берег топкий. Саперы стараются, себя не жалея. Течение быстрое — понтоны крепят на якорях. До рассвета, если получится перебросить КВ, фрицам останавливать их будет нечем. Нет у них тут развитой ПТО, по размокшим дорогам трудно быстро перебросить танки с узкими гусеницами, фаустпатронов еще нет, а наши уже научились взаимодействию танков и штурмовых групп. Не идеально, конечно, но все же… И учатся быстро, кто остается живым.

Эх, рискнул я все же. Вчера, еще при подготовке, рассказал и показал морпехам наши ПНВ и УКВ-рации с сигнатурами, сейчас же распорядился, своей властью, передать им несколько штук, исключительно командирам штурмовых групп. Результат отличный, судя по «прямому эфиру». Морпехи успешно зачищают берег слева от ГРЭС, до немецкого укрепрайона в Пыльной Мельнице, примерно там, где в конце века через Неву построят мост, и справа, уверенно продвигаясь к «пятачку». Оживающие огневые точки фрицев они умело давят огнем или забрасывают гранатами, а по серьезным целям или выдвижению организованных подразделений, обнаруженных в ночи, вызывают огонь тяжелых минометов. События развиваются стремительно, и все в нашу пользу. Разобралось ли в ней немецкое командование? Пока активного противодействия нет, не считая отдельных батарей или даже единичных орудий. И давить их пока что у наших артиллеристов, засекающих цели звукометрией, получается удачно.

Прибыли зенитки в дополнение к уже имеющимся. Прежде тут был пустой берег. Теперь же придется защищать переправу. Авианаводчик с рацией от истребителей прибыл тоже. Уже грузят зенитно-пулеметную роту, отправляют на ту сторону.

На том берегу разгорелся нешуточный бой. Морпехи, успешно продвигающиеся вправо, вдоль Невы, были встречены контратакой фрицев из Пятой горнострелковой, удерживающей «пятачок». Командиры штурмгрупп успели радировать, и минометы ударили на отсечение, не давая фрицам подводить резервы к месту боя. Больше помочь ничем не могли, опасаясь задеть своих. В ночи сходились врукопашную, стреляли в упор, дрались штыками, лопатками, ножами. Но сильнее был тот, у кого было больше ярости, желания победить. И, наверное, тот наш фильм, показанный морпехам, сыграл решающую роль. Горные стрелки тоже были вояки не из последних, не чета обычной пехоте. Но против морпехов, в эту ночь ставших берсеркерами, они выстоять не могли.

И наши с «пятачка», видя бой совсем рядом, вышли из окопов, ударили в спину фрицам. Это оказалось последней каплей — немцы побежали. Их догоняли, но не брали в плен. Свежему полку, переброшенному на тот берег, осталось лишь занять оборону. Берег напротив был наш — от будущего моста, на километр левее ГРЭС, до бывшего «пятачка», и в глубину до торфяных болот.

Успеют ли сегодня завершить переправу?

Пока фрицы не знают еще, что ГРЭС наша! Так как их узел связи достался нам вместе с командиром батальона, который эту «крепость» держал. И доложить наверх он не успел.

Сутки не спал. Но нельзя. Надо ситуацией воспользоваться — на все сто.

Вспомнить еще раз, что успел прочесть у Саныча. Какие у фрицев войска, где стоят, укрепления, коммуникации? Правда, там все относилось к началу «Искры», январь сорок третьего. Но не должно сильно отличаться, нет на то причин.

И допросить «в прямом эфире» пленных. Сюда везти их нельзя, а вдруг на ГРЭС снова из штаба фашистского позвонят?

Из книги Л. А. Говорова «На Ленинградском фронте» (Л., 1970).

Прорыв блокады Ленинграда — будущая операция «Искра» — был практически полностью подготовлен в ноябре 1942 года. Но природа внесла свои коррективы.

Немецко-фашистские захватчики не хотели уходить с ленинградской земли. Район Синявино — Мга — берег Невы, «бутылочное горло», отделяющее Ленинград от всей страны, было превращено ими в сплошной укрепленный район. На протяжении всего сорок второго года Красная Армия пыталась разорвать кольцо блокады. Легче было сделать это со стороны Волховского фронта. Там не требовалось преодолевать такую значительную водную преграду, какой являлась река Нева, проще было сосредоточить значительные силы, организовать снабжение. Но знал это и враг, потому там у него были самые сильные оборонительные рубежи, опирающиеся на Синявинские высоты, господствующие над плоской и открытой равниной.

Оттого новый план предусматривал нанесение главного удара оттуда, где нас меньше ждали — со стороны Ленинграда. Такие попытки тоже делались. Мы помним героизм защитников «Невского пятачка», где земля обильно полита нашей кровью. Но несмотря на неудачу, наш плацдарм на левом берегу сковал значительные силы немцев, что облегчало задачу. Нам предстояло наступать на достаточно широком фронте, через Неву, по льду.

В отличие от страшной зимы 41–42 года, следующая выдалась поздней и мягкой. В конце ноября, хотя ночью температура падала ниже нуля, до ледостава было еще неблизко. Возникшую оперативную паузу надо было использовать для лучшей подготовки наступления, сбора информации о противнике, тактических улучшениях позиций.

Левый берег Невы на том участке довольно высокий и крутой. Подъем на него техники был связан с большими трудностями. Ландшафт представлял собой прибрежную полосу, шириной от полукилометра до четырех километров, за которой лежали торфяные болота, не замерзающие даже зимой, — проход техники и значительного количества войск возможен был лишь в нескольких узких дефиле. Важнейшим опорным пунктом фашистов было здание 8-й ГРЭС, господствующее над местностью, окруженное земляными валами, соединенное узкоколейкой с железнодорожной линией возле Мги. К тому же это место было единственным, где берег был срыт и подходил для входа на него техники.

Общее положение на советско-германском фронте было уже в нашу пользу. Для операции нами были выделены силы, обеспечивающие двойное превосходство по числу дивизий — 20 против 10, семикратное по артиллерии, троекратное по авиации и десятикратное по танкам. Правда, значительную часть составляли легкие Т-60. Следует также отметить роль морской артиллерии (полигон и 101-я железнодорожная бригада), имеющую на вооружении пушки калибром от 130 до 406 мм, дальностью и точностью огня значительно превосходящие полевые артсистемы, что позволяло вести успешную контрбатарейную борьбу. Но особую благодарность пехоты заслужили новые 160-миллиметровые минометы, оказавшиеся очень удачным оружием. Немалое значение имело и то, что боеприпасы к ним производились в Ленинграде. Это позволяло «мин не жалеть». Именно тяжелые минометы массированным огнем сделали вдвое больше выстрелов, чем все остальные орудия калибром больше 100 мм, вместе взятые. Также с нашей стороны развертывание сил облегчалось наличием железной дороги, идущей параллельно берегу.

Непосредственным же толчком к проведению операции послужили два события. Еще в октябре в штаб Ленинградского фронта были переданы данные о противнике, точно и полно отражающие его численность, расположение, оборонительные рубежи и даже фамилии командиров частей, что интересно, из Москвы, а не от разведки фронта. Причем все бумаги с пометкой «заслуживает полного доверия». Рассказ о подвиге тех, кто сумел добыть эту информацию, еще ждет своего времени… Я же могу сказать, что эти сведения лишь иногда расходились с действительностью в мелочах. Именно они были положены в основу плана операции при ее разработке.

Также летом сорок второго в Советском Союзе принял боевое крещение подводный спецназ. В отличие от уже существовавших особых легководолазных отрядов, действующих, как правило, лишь против целей в воде — судов на якоре, причалов, мостов, — эти бойцы могли выходить на берег, где их не ждали, и выполнять практически все задачи разведывательно-диверсионных групп и войсковой разведки. Море или река были для них не преградой, а удобным путем проникновения во вражеский тыл. Боевой путь советского подводного спецназа начался с освобождения нашего Заполярья. Теперь настала очередь Ленинградского фронта. Причем эти новые приемы ведения боевых действий были пока малоизвестны фашистам, не выработавшим мер противодействия.

Операцию «Искра» иногда называют «спонтанной», «неожиданной», «импровизацией» даже в серьезных исторических трудах. Как командующий фронтом, заверяю, что никакая военная операция не может проходить без заранее и четко разработанного плана. Иначе она обречена на провал. Хотя некоторые интересные особенности, в других случаях не встречавшиеся, действительно имели место.

Следует учесть два обстоятельства. Первое: как я уже указал и повторяю, операция была практически полностью готова уже к ноябрю, хотя срок ее проведения ожидался минимум через месяц, с ледоставом. Второе: реальные возможности подводного спецназа тогда еще были неочевидны и лично мне, и командующим армиям, несмотря на его успешные действия в Заполярье. Поэтому при взгляде извне на развертывание событий возникает видимость импровизации, когда каждое последующее решение следует из сложившейся обстановки. А это не совсем так.

Было два «момента истины». Первый, когда было принято удачное решение провести «маневры», «генеральную репетицию», должную проверить работу штабов, взаимодействие сил, вскрыть недоработки хотя бы на этапе развертывания. Причем при обозначившемся успехе заготовка должна была немедленно «выстрелить» в реальность. То есть решение о развитии событий по одному из заготовленных планов действительно принималось «по обстановке». Но для реализации все было уже подготовлено, войска выведены на исходные, артиллерия на позициях, танки готовы к переправе, авиация на связи. Труднее всего было скрытно перебросить понтонно-мостовые парки. Были возражения, что при реальной операции позже противник окажется предупрежденным о наших действиях. Однако победила точка зрения, что возможность немедленно развить успех перевешивает этот риск, тем более что наши действия, без реальной переправы, могли также быть выданы за отвлекающие внимание от истинного места главного удара, на Волховском фронте.

Успешный захват пленных, без потерь, зато с большим уроном врагу, резко поднял доверие командования Ленинградского фронта к подводному спецназу. Но, повторяю: операция по захвату 8-й ГРЭС была уже спланирована, приказы отданы, войска и средства переправы готовы. Говоря языком шахмат, подготовка шла не по анализу текущей позиции, а с опережением на один ход. Например, именно в ночь на 23-е (а не на 24-е) на «Невский пятачок» были скрытно переброшены, воспользовавшись замешательством противника от применения огнесмеси, еще один батальон, а также дивизион 120-миллиметровых минометов с двойным боекомплектом. Это сыграло существенную роль в событиях следующих суток.

Также, именно утром 23-го был отдан приказ партизанам Ленинградской области резко усилить войну на вражеских коммуникациях. Причем уже в следующую ночь в помощь партизанам за линию фронта были переброшены многочисленные группы десантников-парашютистов. В отдельных случаях размером до роты. Интересно, что хотя на то не было прямого приказа, но как-то сама сложилась «специализация»: мины на рельсах чаще ставили партизаны, а десантники, лучше обученные, уничтожали охранные подразделения немцев. Забегая вперед, скажу, что эта тактика оказалась достаточно эффективной. В отдельные недели группа армий «Север» недополучала до тридцати процентов необходимых ей грузов, а 18-я армия Линдеманна лишалась снабжения полностью.

О захвате сильнейшего вражеского укрепления силами всего одного взвода бойцов-подводников, продержавшихся на том берегу до переправы 48-й морской бригады, все могли видеть в великолепном фильме Юрия Озерова «Разорванное кольцо». Я же, хотя не могу остаться в стороне от описания собственно боевых действий, все же хотел бы уделить особое внимание тому, что происходило в штабе. Нам знакома храбрость бойца в атаке, но принятие командующим ответственного решения требует не меньшего мужества. Ведь ошибка, весьма возможная из-за неточного знания обстановки, переоценки своих возможностей или недооценки противника, может повлечь страшные последствия, которые не сможет исправить никакой героизм.

Именно в тот момент, когда 48-я морская только высаживалась на левый берег, в штабе прозвучало:

— Действуем оборонительно или наступательно?

Оборонительно — оставаясь в рамках чисто тактической операции, захвата и удержания плацдарма, который должен облегчить будущую «Искру». То есть захватив здание ГРЭС, прибрежную полосу, на север до укрепрайона Пыльная Мельница, на юг до Арбузова, остановиться, закапываться в землю. Это было реально. «Синица в руках», если удастся перекрыть дефиле между болотами. А сейчас мы все уже поверили, что это удастся нашей артиллерии с правого берега, находящейся к тому же в пределах досягаемости. Сбросить нас в Неву немцам не удастся никак, если учесть, сколько они возились с первым «Невским пятачком».

Но пока оставался достижим и «журавль». Перебросить на плацдарм танки и развивать наступление на Мгу, Синявино — навстречу Волховскому фронту. Пока у немцев перед плацдармом явно недостаточно войск.

Причем вопрос был задан, когда реально этой альтернативы еще не было. На наведение понтонного моста требовалось еще несколько часов, которыми должно было воспользоваться для осуществления оборонительного плана. «Синица», при удаче, готова была превратиться в «журавля». Вслед за моряками на плацдарм пошли части 136-й дивизии, которые быстро включились в бой. Первая, оборонительная часть была завершена даже раньше срока. Не было еще полуночи, когда поступил доклад. Войска вышли на заданные позиции, враг оказался разбит. 170-я пехотная дивизия понесла тяжелейшие потери, 5-я горнострелковая отброшена от «пятачка», плацдармы объединены. На севере так же: флангового удара и ночного боя в траншеях противник не выдержал и в беспорядке отошел. Наши преследовали, остановились, не доходя до ориентира «церковь», укрепляются. Причем противник, судя по всему, в обстановке не разобрался.

Спасибо флоту за катера-буксировщики. Хотя по штату в каждом понтонно-мостовом батальоне они должны быть, реально наша промышленность до войны не обеспечила. И вот, моряки выделили, тип «корабельный катер рабочий», с моторами от ЗиС-5, как раз по габаритам железнодорожной платформы. Без них бы мост и до утра не окончили. Правый берег Невы высокий, даже обрывистый. На единственном удобном месте, где спуск к воде, небольшой пляж, можно было одновременно собирать только один понтонно-мостовой комплект, а ширина реки требовала их не меньше трех. По нормативам, по четыре часа на каждый. Да еще темно. Сделали бы, но не раньше чем завтра к полудню.

Так додумались спускать понтоны, собирать попарно, получался паром, и буксировать к левому берегу. Причем попутно грузить танк Т-60. Саперы уже проверили — грунт там подходящий, танк с парома сходит нормально. А уже у того берега собирать понтоны в нитку, которую после развернут поперек. Выходило, что мост будет готов к четырем утра. Успеем перебросить танки КВ и Т-34. Легкие танки грузили даже на плоты, тут же сколачиваемые из бревен. Натянули поперек еще один трос, отправляя грузы «самолетом». Чтобы обеспечить войска на том берегу боеприпасами и продовольствием, даже на самый худший случай, если немцам удастся блокировать плацдарм, повторения судьбы первого «Невского пятачка» никто не хотел.

Еще, нам стало известно точное расположение позиций фашистской артиллерии, у Келколова. В километре от нее находился лагерь одного из полков 96-й пехотной дивизии — единственного резерва немцев, который могут быстро перебросить к месту прорыва. И наконец, еще в двух километрах был штаб 170-й дивизии. Причем противник, судя по всему, до конца не разобрался в обстановке, считал, что ГРЭС еще находится в его руках.

Работая на пределе сил, удалось переправить на плацдарм, в дополнение к морской бригаде, почти всю 136-ю дивизию генерал-майора Симоняка. За ней готова была идти 268-я. Прибыл еще один дивизион «катюш», дивизион 122-миллиметровых гаубиц, зенитно-артиллерийский полк.

Но нужны были танки. С левого берега докладывали: по насыпи железной дороги рельсы и шпалы немцы сняли на постройку блиндажей. Можно выйти на Келколово, а дальше на Мгу. Причем немцы этого удара не ждали.

Вот он, второй «момент истины». Когда надо окончательно решать, пока «журавль» не улетел. Как минимум — форсируем речку Мойку и захватываем позиции по ту сторону дефиле. И дотянемся до тяжелой немецкой артиллерии у Келколова, позиции их на карте. Все же не сорок первый. У немцев нет сейчас серьезных резервов. Когда они поймут, что происходит: быстро снять войска они могут лишь с восточного фаса. Тогда начнет и Волховский фронт.

Значит, решено — действуем наступательно?

Штаб 136-й стрелковой дивизии.

Правый берег реки Нева. Ночь на 24 ноября 1942 года.

Товарищи командиры! Слушай боевой приказ!

Командирам 136, 268 сд и 142 сбр к 04.00 переправить на плацдарм десантно-штурмовые батальоны. Командование этими тремя батальонами принимает капитан Гаврилов. Первый полк 136-й дивизии также находится в распоряжении капитана Гаврилова. 2-й полк указанной дивизии находится во взаимодействии со штурмовой группой, но выполняет самостоятельную задачу. Для усиления особой штурмовой группе выделяется 152-я тбр в составе… 2-й, 3-й батальон 35-й брмп и 1-й отдельный инженерно-саперный батальон.

Задача сводной группы: немедленно произвести разведку и обнаружить Н-ский полк 96-й дивизии, который, по сведениям разведки, находится в этом районе на отдыхе, и обеспечить корректировку огня артиллерии армии, нарушить телефонную связь между штабом 170-й дивизии, тяжёлым артполком противника и штабом 18-й армии. Всей группе и 2-му полку 136-й сд в 04.00 выдвинуться в район поселка номер 6, танки выдвигаются на исходные по мере переправы без задержки. Второй сп разворачивается слева и занимает исходные для штурма поселка номер 6. Задача: захватить поселок, расположенную слева от посёлка гаубичную батарею 170-й дивизии и оседлать шоссейную и железную дорогу в поселке. Усиление: 4 танка Т-60, 1 — Т-34 152-й тбр. Первый и второй батальоны первого полка разворачиваются вправо и занимают исходные для атаки в направлении расположения штаба -й дивизии. Оставшиеся силы выдвигаются далее и занимают исходные позиции в 300 метрах от поселка Келколово к 06.45. Начало арт- и авиаподготовки фронта в 07.00. В 07.00 третий батальон первого полка при поддержке 20 танков Т-60 атакует и захватывает артиллерийскую группу противника в Келколово. Штурмовая группа с первой, второй и третьей ротой 152 тбр начинает движение на исходную позицию в 150 метрах севернее пересечения железной дороги и шоссе Мга — Арбузово. Достигнув исходной точки, подаётся сигнал на перенос огня вглубь обороны УР Мга. Первая дшб 136-й сд наступает на левом фланге, усиление 10 Т-60, 1-я рота ОИСБ. 1 бмп 142 сбр, 1 дшб, 2-я роты ОИСБ и 10 Т-60 в центре, 1 дшб 268 сд, 3 рота ОИСБ и 1, 2 рота 152 тбр атакует станцию Мга и УР на правом фланге. Вторая бмп и взвод сапёров блокирует шоссе на Арбузово и станцию Ивановское. Выделить силы и средства и уничтожить дот в 400 метрах за пересечением фланкирующий железную дорогу на Кировск. Основная задача захватить УР Мга и станцию Мга и выйти на северную окраину Мги и берег реки Мги. Продержаться до подхода основных сил 86-й стрелковой дивизии.

Связь… Условные сигналы… Командующий фронтом Говоров.

Что? Неудобно капитану майорами командовать? Неудобно штаны через голову надевать. Ну а это поправимо. Как командующий фронтом имею право в исключительных случаях повышать через звание. Так что исполняйте приказ, подполковник Гаврилов. Надеюсь, все присутствующие командующему фронтом на слово поверят, пока?

Ну а как завершим, будут все бумаги. Или нет, если завалишь.

Вольно! Приступайте!

Старший лейтенант Смоленцев Юрий, «Брюс».

Левый берег реки Нева.

Эх, ну почему я не Жуков Георгий Константинович? Глянул бы сразу на карту и изрек безошибочное решение.

Совещание импровизированное. Я, майор-морпех, еще майор, из 136-й дивизии, от генерала Симоняка. Сам он на правом фланге, сейчас будет… И правый берег на связи. Имеем: основная артиллерийская группировка немцев возле Кентолова завтра будут нас с землей мешать. Но сейчас есть шанс их накрыть, если продвинуться по насыпи или напрямик через болото. Но только пехом, без техники. А в двух километрах позади — целых два штаба: 170-й пехотной дивизии, полки которой мы только что побили, и тяжелого артиллерийского полка. Проблема, что ближе, вот здесь в лесу, стоит лагерем полк 96-й пехотной. Да, предположительно тут, на участке ограниченном. Насыпь, речка Мойка, узкоколейка на Синявино. А ближе, где после будет платформа Невдубстрой, у немцев перевалочная база — колея от Мги.

У нас же пока только пехота. Обещали, правда, срочно перебросить хотя бы легкие Т-60 61-й танковой бригады, на паромах. Только когда они будут, через час, два? А немцы опомнятся, разберутся в обстановке, сколько еще можно им голову дурить?

Что я распорядился «пираньям» с ПНВ и УКВ-рациями сопровождать морпехов, полностью себя оправдало, расширение плацдарма на север и на юг прошло быстро и с минимальными потерями. Но теперь они — и «пираньи», и морпехи, — нужные мне здесь были разбросаны по всему плацдарму, вернее, по его дальним границам, вблизи Арбузова на юге и у Пыльной Мельницы на севере. Выдергивать их оттуда, чтобы сдавали позиции подошедшей пехоте? А если немцы контратакуют? 268-я дивизия только начала разгружать свои передовые штурмовые батальоны на этом берегу. Сколько времени займет проползти по траншеям до Арбузова и назад?

А ведь еще головная боль — смена участков! А то пока батальоны морской бригады и 136-й дивизии перемешаны по всему фронту! А выдвинется еще и 268-я. Ну пусть Симоняк разбирается, я пока еще не генерал!

Короче, под рукой в немедленной готовности оказался один батальон моряков и один стрелковый. У немцев же полк с артиллерией. За нас, однако, было, что мы могли вызвать огонь с правого берега, как и «филинов» с напалмом. А также то, что артиллерия и пехота у немцев стояли даже не рядом, а где-то в километре друг от друга, разделенные к тому же насыпью железной дороги. И конечно же внезапность. И обещанные танки, пусть легкие, но при отсутствии у противника противотанковой обороны…

Но… Времени мало. А немцы уже стреляют. Судя по звуку, из-за болота. Отдельными орудиями, вслепую… Темно ведь, и корректировки у них нет, несколько групп наши уже уничтожили, обнаружив в ПНВ и подпустив поближе. Так ведь немцы тоже не дураки, вопрос зададут, а куда это корректировщики пропали? «Наши» фрицы, что в подвале ГРЭС сидят, уже трижды по телефону докладывали, «русские высадили мелкие подразделения слева и справа, ведется перестрелка». Очень нам помогло, что при захвате ГРЭС на ней стрельбы почти что и не было, а шум боя шел и севернее, и южнее, да и не очень интенсивный. Наши быстро зачистили траншеи. Настоящая драка шла у Мельницы и Арбузова, ну а обстрел нашей артиллерией и в прошлые ночи был. Вот только кончится эта лажа в самое ближайшее время. Тот же полк поднимут по тревоге, если уже не подняли, и начнется настоящий бой.

Нас трое — «акул». И шестеро «пираний». У всех рации. Хорошо хоть патроны к «винторезам» и ПБ экономить не надо. Позавчера мы получили первую партию, сделанную чуть ли не штучно, специально для нас. Гильзы латунные, а не привычные нам, стальные с лаком — но по пристрелке нормальные патроны…

Так что принимаю решение. Выдвинуться разведгруппой, в бой не вступать, найти противника, провести корректировку. Правый берег подтвердил: «катюши» готовы, а если нужно, то и морские 180-миллиметровые тоже. Вдевятером легко пройдем незамеченными, а если что, уйдем через болота, они промерзли достаточно. Обстановка похожа на Печенгу, точно так же фронта сплошного пока нет. Справимся.

А вы, когда танки подойдут, давайте за нами. Как за головным дозором.

Идем. Темно, хоть глаз выколи. Это если без ПНВ. Нам видно, а что у немцев нет, это их проблемы.

И не иначе Бог наше дело хранит. А христианский или бог войны Перун — без разницы. Сначала мы колонну фашистскую увидели вовремя — топают по насыпи строем, нам навстречу. Мы тихо-мирно отошли в болото, пропуская мимо, а затем связались с нашими по УКВ, предупредили. Нам ответили, что знают и ждут, поскольку орднунг, был звонок из немецкого штаба, что посылают на усиление. Вот и кончается секретность, сейчас начнется драка. И наддали ходу, чтоб до того успеть. Невдубстрой (простите, пока еще номерной поселок) обошли по болоту же. Хотя руки чесались поохотиться на тыловых, но живите, гансики, пока морпехи не подойдут.

Немецкий лагерь находился там, где мы и ожидали. Слева от насыпи, в том самом лесном треугольнике. Ну здесь мест удобных не так уж и много, не полезут же немчики в болото, ревматизм наживать. И, похоже, лагерь этот тоже когда-то был поселком торфозаготовителей. Что было нам на руку — капитальных подвалов и бетонных блиндажей там нет. Как мы нашли, обижаете! Фрицы хоть и светомаскировку блюли, но вблизи все же видно, и печки топят, дымом пахнет, пищей, и слышно хорошо. По их понятиям, тыл за рекой и нет партизан в прифронтовой полосе. Беспечные.

Нет, конечно, посты, патрули, секреты присутствовали. Так нам внутрь и не надо. Мы расположились метрах в шестистах. Какой эллипс рассеивания у «катюши»? Так, чтобы под него не попасть? И… на связь. Сначала наши, как положено, из гаубицы пристрелочной, сто двадцать два. Мы — поправку. Умеем… и дома учили, поскольку реально корректировка артогня — это довольно частая задача спецназа, и практика хорошая совсем недавно была, в Заполярье. Третий снаряд уже лег хорошо. Мы подтвердили. Фрицы забегали, конечно, но поздно.

Господи, помилуй! Читал в мемуарах кого-то из наших, близко видевших залп «катюши», — «весь воздух наполнен летящим раскаленным железом». Полное ощущение, что так и есть, немногим «Граду» уступит, ну так массированной работы «Градов» на таком расстоянии никто из живых и не видел, наверное. Каково было фрицам. Ей-богу, почти их жаль. Если нам, в канаве вдали лежа, и то впечатление, ну очень сильное!

Когда отгремело, там почти никто не шевелился. Смотрели через ПНВ, оценили число выживших в полсотни примерно, и то, многие точно ранены, контужены, обожжены. «Грады» бы, конечно, сработали лучше… слышал, что на Даманском после их работы даже трупов не находили, только земля, как сквозь сито просеянная, и в ней то осколок затвора попадется, то подметки клочок.

Радио от наших: скоро будем. А фрицы где, что к вам? В порядке. Без стрельбы?

После уже мы узнали, была там картина маслом. Втягиваются фашисты в «подкову», а на них со всех сторон стволы, пулеметы с валов и танки мимо здания ГРЭС. Успели все ж наши «шестидесятки» доставить, против пехоты достаточно. Нет, боевой батальон наверняка бы дернулся, они лишь после Сталинграда понятливыми стали, но это, как выяснилось, были тыловые — сборная солянка из ездовых, поваров, писарей и черт знает кого еще. Их собрали спешно и погнали затыкать прорыв. Ну что с вами делать? Хенде хох, оружие наземь, старший сюда (на телефоне посидит, надо ж доложиться, что все в порядке), а прочих на наш берег, обратными рейсами паромов, будете после Ленинград, вами же порушенный, восстанавливать, пока новый не встанет?

А вот каким местом немецкий комдив Сто семидесятой думал? Мог ведь не ездовых послать, а батальон из того же полка Девяносто шестой. Сор из избы выносить не захотел? А рядовые поплатились.

С рабочим поселком номер шесть — будущая платформа Невдубстрой — тоже вышло очень хорошо. Все ж недооценивал я предков. Сводная штурмовая группа его без выстрелов взяла… Ну почти. Передала пленных подошедшим сзади и рванула догонять моряков. Так это что, общее наступление выходит, а не рейд?

Наши подходят. Тю! Ротный наш, Валька Гаврилов, командир? Ну здравия желаю, тащ капитан! Не капитан, а подполковник. После расскажу, а сейчас доложить обстановку!

А как наши «танчики» артиллеристов фашистских гоняли? Конечно, гаубица калибром сто пятьдесят, это штука серьезная. Прямое попадание даже для Т-72 мало не показалось бы, а тем более для КВ. Но вот попробуйте эту тяжеленную дуру быстро развернуть и навести по очень маленькой и верткой цели? А ведь и морпехи не зевают. Ну и мы поучаствовали, снайперским огнем — прежде всего, по офицерам и тем, кто геройствовать пытался. Драпанули немцы в болото, а им навстречу… Это кто придумал, напрямик идти? А, проводник из местных, тропу знает. С ними двое «пираний», с левого фланга. Успели все ж морячки от Арбузова почти к началу спектакля. Короче, часть пушек в лом, остальные наши, вместе с боекомплектом и артиллеристами, у кого ума хватило вовремя руки поднять. Повезло, что их заметили.

Ну пошла пьянка… азарт! Среди моряков тоже артиллеристы нашлись, немецкие гаубицы развернули, фрицев припахали: покажите, как наводить, заряжать. Куда богатство все деть, даже взрывать жалко? Не только пушки, но и тягачи полугусеничные, приборы арт-разведки, прочее ценное барахло. Даже мастерская передвижная на шасси «Опеля», как кунг, нам в целости досталась!

Одну «шестидесятку» разнесло прямым попаданием — хоронить было некого. Еще три близкими разрывами повредило. А так потери небольшие. Хотя морпехам хватило для полного обозления. Я заметил, что если немцев и брали в плен, то исключительно пехоту.

А что-то пехоты у нас стало больше? Ох… Если фрицы сообразят и дефиле пристреляют… Мы же сейчас все тут вокруг на уши поставили, а штабы совсем рядом…

Дальше драка была уже настоящая. В охране штабов была зенитная рота, девять двадцатимиллиметровых автоматов и еще дот бетонный возле насыпи. Вот провозились, людей потеряли, наверное, столько же, как во всем деле до того. Дот подорвали, подобравшись вплотную, «вьетнамской кочергой», а после еще и еще. Чего гранат жалеть? Если уж ни «Рыси», ни «Шмеля» нет. Мы, как нормальные герои, рванули в обход и успели как раз вовремя, отработать ночными снайперами по группе каких-то важных немцев, очень спешивших покинуть опасное место. Был ли там генерал Сто семидесятой, не знаю…

А сзади гремели наши гаубицы — бывшие фашистские орудия. Стреляли куда-то в направлении Мги. По насыпи шли танки, и не легкие «шестидесятки», а КВ, успели, значит, наши с переправой? И спешила пехота, на юг, на Мгу. А мне больше всего хотелось уснуть, прямо сейчас. Небо на востоке уже светлело, начинался рассвет. Еще один день войны… сколько их осталось?

Из книги Л. А. Говорова «На Ленинградском фронте» (Л., 1970).

Воевать по-суворовски — не числом, а умением!

Необычайно удачная ночная «разведка боем», в ходе которой были нанесены тяжелые потери 96-й пехотной дивизии противника, уничтожена и частично захвачена одна из его артиллерийских группировок, а также разгромлен штаб 170-й пехотной дивизии, имела далеко идущие последствия.

Не только штабы, но и войска поверили в свою силу, в успех и пошли вперед. В результате вместо обороны на рубежах «сверх-пятачка» получилось встречное сражение на пространстве Келколово — Синявино — Мга.

Приняв решение наступать, мы уже не могли колебаться. К четырем часам утра переправа была готова. К рассвету 24 ноября на левом берегу уже находились, считая с переброшенным на лодках и паромах, начиная с ночи, три стрелковые дивизии — 86-я, 136-я, 268-я, три стрелковые бригады — 102-я, 142-я 48-я морская, три танковые бригады 61-я, 152-я, 220-я. Причем сводная штурмовая группа уже находилась в районе Келколово — поселок шесть, вместе с частью сил 61 и 152 тбр и двумя батальонами 48-й морской бригады, 86 сд и 220 тбр закончили переправу и частично уже находились на марше к рабочему поселку шесть, 45-я гвардейская дивизия переправлялась.

Нам благоприятствовали следующие обстоятельства:

— обнаруженное противником движение авангарда 102 сбр по направлению к Синявину было принято за подготовку нашего главного удара. В то же время угроза Мге явно была недооценена;

— в ночном бою у Келколово принимали участие только легкие танки 61-й бригады. В то же время переправа и выдвижение КВ и Т-34 прошли для противника незамеченными, никаких срочных мер по усилению ПТО им не было предпринято;

— даже в 10 часов утра противник еще считал 8-ю ГРЭС в своих руках. А наши войска — десантом, высаженным с паромов, выше и ниже. Соответственно наши действия первоначально были приняты за диверсионный рейд с последующим прорывом к своим или встречным ударом Волховского фронта. Размах нашей операции был полностью осознан немцами не раньше упомянутых десяти утра, когда бой за Мгу уже подходил к концу;

— в ночном бою, как выяснилось, были убиты командир и начальник штаба 170 пд. И в первые часы у немцев на мгинском участке не оказалось единоличного и ответственного командира. В этом свете решение атаковать Мгу еще в сумерках оказалось полностью оправданным;

— исключительно удачным было решение придать каждому танку отделение пехоты из штурмового батальона 136 сд. Пехота не только своевременно замечала угрозу, компенсируя плохую видимость из танка, но и успешно подавляла огнем расчеты орудий противника, включая 88-миллиметровые зенитки, а также не подпускала к танку гранатометчиков, в то же время огонь танка срывал попытки вражеской пехоты атаковать организованно и разбивал пулеметные точки противника. Фактически это тактика штурмовых групп, с включением в них бронетехники, показавшая высокую эффективность при действии в населенном пункте. Следует также отметить, что лучший результат дает тесное взаимодействие в «тройке» — три танка, три отделения; можно было предположить, что эта тактика также будет действенна на лесистой местности, с ограниченным обзором.

Во второй половине войны эта тактика станет обычной для Советской Армии. Однако в сорок втором штурм Мги был первым известным мне случаем ее применения.

Нам достались значительные запасы военного снаряжения, продовольствия, боеприпасов. Ценным трофеем были также четырнадцать 88-миллиметровых зениток, захваченных в исправности и тут же поставленных на прямую наводку на опасных направлениях ожидаемой немецкой контратаки.

Следует отметить также большую роль 61-й танковой бригады, игравшей роль «мобильного кулака». Легкие танки имели удовлетворительную подвижность и проходимость по торфяникам вне дорог, в условиях низкой температуры, в то же время их вооружение и броня были достаточны для действий против пехоты при отсутствии ПТО.

Немецкое командование сумело правильно оценить обстановку лишь к десяти-одиннадцати часам, когда Мга была уже практически наша, а 45 гв. д и 102 сбр при поддержке 220 тбр начали наступление в направлении Синявино.

Активные действия, предпринятые противником:

— атакой 5 гсд от Арбузово вдоль берега «отрезать» наш плацдарм, с последующим уничтожением в окружении наших высаженных войск. Это решение, правильное при первоначально оцененной обстановке (8-я ГРЭС у немцев, наш десант ниже по течению, ограниченными силами), совершенно не соответствовало действительности. 5 гсд понесла потери в ночном бою, у нас же на плацдарме была свежая 268 сд, с очень хорошей артиллерийской поддержкой с правого берега, есть переправа, а значит, возможность подкреплений. Все же утром 24-го в этом был определенный смысл, продолжение же атак 25-го и 26-го, безусловно, было ошибкой немцев, приведшей лишь к огромным потерям в 5 гсд, потерявшей в итоге возможность к любым наступательным действиям;

— 96 пд, без одного полка, выдвигалась к Келколову и Мге с запада, однако же 24-го, подойдя лишь к 14 часам, атаковать не стала, ограничившись разведкой наших позиций. Что также было ошибкой, так как в ночь на 25-е нами были захвачены и взорваны железнодорожные мосты через Мгу — направления от Ивановской и от Ульяновки. Дальнейшие события 25-го сводились к попыткам немцев форсировать реку Мгу, отбиваемым с большими для них потерями;

— с полудня начались авианалеты противника на переправу и плацдарм. Однако здесь нам благоприятствовало, что наши аэродромы находились ближе, наша авиация имела численный перевес. Также, в районе переправы с нашего берега и на 8-й ГРЭС уже были развернуты два зенитно-артиллерийских полка с орудиями 37–85 мм. В результате 24-го над плацдармом и переправой было сбито одиннадцать немецких самолетов. Наши потери — три истребителя. Переправа получила легкие повреждения, устраненные за полтора часа. 25-го погода была нелетная для немцев — низкая облачность;

— артиллерийская группировка противника в Михайловском действовала против наших войск в районе Келколово — Мга — поселок шесть лишь эпизодически, так как была занята отражением наступления Волховского фронта. В то же время и наши «прощупывающие» действия в направлении Михайловки не имели особого успеха. Следует, однако, учесть наличие у упомянутой группировки весьма ограниченного запаса снарядов, так как все склады боепитания для нее находились во Мге, что весьма облегчило задачу нашей Восьмой армии, наступавшей от Тортолова;

— на синявинском направлении противник оказывал 45 гд, 102 сбр, 220 тбр ожесточенное сопротивление, временами переходя в контратаки.

Синявино стало 24-го наиболее «жарким» местом. Причем на стороне немцев было общее численное превосходство, однако остатки 170 пд были практически выключены из дела, лишь удерживая УР по берегу Невы, у Пыльной Мельницы, запирающий наш плацдарм с севера, и город Шлиссельбург, а 227 пд не рисковала включаться в действие всеми силами, нанося полновесный удар, так как противостояла войскам Волховского фронта. Это подтверждает правило, что одна пассивная оборона никогда не может принести победу. При самом лучшем инженерном оборудовании местности, кроме войск, привязанных к УРам, необходимо иметь маневренный кулак, чего у противника в данном месте не было. Отчего его контратаки, временами весьма яростные, все же носили локальный характер.

Огромную помощь нашим войскам оказывала авиация. Причем эффективным оказалось еще одно новшество: включение в состав наземных частей командиров-авианаводчиков с радиостанциями. Это позволило организовать поддержку штурмовой авиацией непосредственно на поле боя. Вместе с тем, как было замечено, тактика явно требовала доработки, так как ориентиры были с воздуха трудноразличимы. Приходилось импровизировать, указывая расположение свое и противника ракетами или дымом.

В то же время в целом эффект от штурмовых авиаударов был, безусловно, положительный. Также 24-го впервые были применены против опорных пунктов противника напалмовые бомбы большой мощности — до 1000 килограммов, сбрасываемые с Ту-2 при пикировании. Горящая огнесмесь не только затекала в траншеи и блиндажи, но и давала большое количество удушающего дыма, эффективно выводившего из строя живую силу врага. Ночью на 25-е наши легкобомбардировочные полки продолжали обработку немецких позиций напалмом, что при относительно небольших потерях противника сильно его изматывало, не давая отдохнуть.

В ночь на 25-е перешел в наступление и Волховский фронт, также используя новые тактические приемы — короткая ночная артподготовка, обработка переднего края и ближнего тыла напалмом и вперед, ориентируясь до рассвета по этим кострам. Основной удар был из Гонтовой Липки по дефиле между болотами к рабочему поселку семь и далее к синявинским высотам, поскольку тяжелая артиллерия в Михайловском уже испытывала острый недостаток боеприпасов. Так как рп 7 не был одним из главных узлов обороны, то встреча передовых подразделений 327 сд — 2-я Ударная армия Волховского фронта и 45-я гвардейская дивизия произошла уже во второй половине дня 25-го, возле станции Подгорная, севернее Синявино.

Немецкое командование, поняв, что уже не успевает предотвратить прорыв блокады имеющимися силами, решает стянуть все «горячие» резервы в кулак и восстановить прежний статус-кво. 26-го начинается битва за Мгу. Однако у немцев уже не было ни времени, ни достаточных сил. Одновременно с основным наступлением силы Волховского фронта нанесли из района Погостья вспомогательный удар на Рябово — Любань. На том участке бои оказались очень тяжелыми для обеих сторон, но стратегический результат оказался достигнут. 21-я и 61-я пехотные дивизии, на которые рассчитывал Кюхнер, оказались намертво связанными в эти важнейшие дни, а они составляли треть его «валентных» резервов. Что до Любани, то немцы позже вынуждены были оставить ее, по итогам проигранного сражения. Таким образом, эти внешне малорезультативные атаки не были бесплодной мясорубкой. Они также внесли немаловажный вклад в победу.

Причем потери немцев были того же уровня, что и наши. Новейшие тяжелые танки «Тигр» не оправдали надежд, они вязли в болотах, показав отвратительную подвижность в лесисто-болотистой местности, и оказались уязвимы для бойцов «танкоистребительных» отрядов, подбиравшихся к ним вплотную, или артиллерийских засад, открывавших огонь внезапно, с близкого расстояния, в борт или корму. Сказалась также неудачная конструкция ходовой части с «шахматным» расположением катков, крайне затруднявшая эвакуацию поврежденного танка, а также слишком большой вес. При подрыве на мине катки перекашивало, и ходовую часть по борту заклинивало намертво, после чего танк надо было тащить волоком. В результате большая часть потерянных «Тигров» в этой операции приходилась на поврежденные или застрявшие, взорванные при невозможности вытащить. Их число в разы превысило собственно боевые потери.

К 27-му, когда накал боев за Мгу и Келколово достигает апогея, 55-я армия Ленинградского фронта у Колпино, пользуясь ослаблением на своем участке, в том числе и отсутствием артиллерии, — значительная часть немецкой артиллерийской группировки в Захожье была переброшена против Келколова — Мги — начинает наступление. Но не в направлении Мги, а на ключевую для немцев станцию Ульяновка. Чтобы понять, в чем важность этой позиции, достаточно взглянуть на карту. Все снабжение немецкой группировки в «горловине» шло через этот узел на Октябрьской железной дороге, от которого отходило ответвление на Мгу, едва ли не единственное, подавляющее большинство путей сообщения, и рельсовых, и грунтовых, было направлено радиально, к Ленинграду. А в крайне труднопроходимой местности, заросшей лесом, с обилием рек и болот, перехват единственной железной дороги при полном отсутствии грунтовых дорог, был равнозначен окружению.

Тем более что 18-я армия уже испытывала серьезные проблемы со снабжением. При ограниченном числе железных дорог, каждое «минное поле», выставленное партизанами, приводило к закупорке данной конкретной линии на сутки-двое. Охранные дивизии не справлялись, доходило до того, что немцам приходилось строить настоящие «полосы обороны» с траншеями и блиндажами вдоль значительных участков железных дорог, как, например, на перегоне Гатчина — Новолисино — Тосно, привлекая для этого боевые части с фронта. Мы также не забудем подвиг наших парашютистов-десантников, сумевших в ночь на 1 декабря перехватить на полчаса перегон Ульяновка — Мга, уничтожив охрану, чтобы поставить мины и разрушить пути. Группа погибла целиком, но немцы заплатили за это тем, что маневр их войск между важнейшими участками битвы оказался сорван в самый решающий момент.

Для операции «Искра» вообще характерно отличное взаимодействие партизан и десантников с фронтом. Большинство отрядов и групп имело радиосвязь с «Большой Землей», а также агентуру среди местного населения, в том числе и железнодорожников. В результате скопления эшелонов на станциях, неизбежные после закупорки перегонов, становились мишенью для наших авиаударов. Ситуацию усугубляли проблемы со снабжением, возникшие у немцев, заставлявшие тратить время и ресурсы на ремонт не только путевого, но и станционного хозяйства, отвлекало с фронта средства ПВО, прежде всего 88-миллиметровые зенитки, опасные для наших танков. В этом была огромная заслуга ленинградского Штаба партизанского движения, проведшего большую организаторскую работу, в результате которой большинство отрядов Ленинградской области управлялось из единого центра, получая плановые задания, совсем как производственные бригады одного треста, в четком взаимодействии с армией и ВВС.

Украина, партизанское соединение С. А. Ковпака.

Это надо было до такого додуматься — на железной дороге минное поле! Причем поставленное впрок!

Как раньше было? А я, между прочим, у Сидор Артемьича с самого начала, и на железку ходил, эшелоны под откос еще в сорок первом пускал.

Выходила группа — нас, минеров, двое-трое, и отделение, или взвод поддержки. Из базового лагеря, который в лесу, не ближе чем километрах в двадцати — двадцати пяти от немецкого гарнизона… Ну и до железки примерно столько же. И если первые километров десять идти было легко, а иногда и ехали, если телега находилась, то под конец, буквально на брюхе! Подкрасться, место выбрать, и наблюдать еще, нет ли «секретов». Как часто патрули ходят или ездят на дрезине, где посты стоят? Если место подходит — на насыпь, двое с нами, остальные половина вправо, половина влево вдоль путей, патруль подойдет. Так ближе подпусти и бей, и не отходи, пока не закончим! Мину поставить, следы замаскировать — самое, между прочим, трудное… Патруль ведь тоже смотрит, заметит, вызовет саперов. И домой.

То есть день-два в один конец. Там, бывало, сутки. То есть пять дней на одну мину, один эшелон.

А если в рейде, то проблема. Лагеря нет, своих найти и догнать надо! Потому тогда мы, всем соединением переходя пути, просто разрушали их, метров на сто. Фрицам на полдня работы, тьфу!

Началось все, когда наш Сидор Артемьевич из Москвы вернулся. Он был на совещании всех партизанских командиров с самим товарищем Сталиным. Там еще были Сабуров, Федоров, Вершигора, Гудзенко, Емлютин, Дука… В общем, что ни человек, то имя. Нашему Сидор Артемьичу и товарищу Сабурову Звезды Героев вручили. А затем долго с ними беседовали, и сам товарищ Сталин, и Пономаренко — начальник Центрального Штаба партизан Украины, и генерал Рокоссовский, и другие ответственные товарищи. По делу беседовали, с умом, как воюют наши партизаны, чем фронт может им помочь, и чем мы должны помочь фронту. Тогда и решено было, и план разработан, чтобы нам и Сабурову уходить из брянских лесов. Тут партизан уже достаточно, а вот в западных областях их нет совсем, а ведь там наши, советские люди под фашистским ярмом страдают! А у нас ведь — сила! Каждый отряд — это считай, полнокровный батальон, а в соединении их четыре. Еще артиллерия есть, и даже танк у фашистов отбили, правда, он после утоп в болоте. У Сабурова тоже бойцов тысячи полторы в строю. По сути, мы как десант в тылу врага, только гораздо сильнее и подвижнее. Потому что, в отличие от парашютистов, тылы у нас есть, связь с населением. Чем мы и сильны. И разведка, и местность нам известны, и окружений не боимся, в лесах наших. А потому чувствуем себя куда увереннее. Много позже, в Предкарпатье, мне видеть довелось, как наши корпус кавалерийский в прорыв попытались ввести. Так он сунулся в тылы немецкие едва верст на полсотни и назад шарахнулся: боязно, а вдруг окружат?

И рассказал нам Сидор Артемьевич: в последний день уже, когда все, казалось, решено, вызывает их снова сам товарищ Сталин. И говорит, вдобавок к тому, что раньше, дескать, самая главная помощь партизан фронту — это если мы коммуникации немецкие прервем. И для того техника новая и тактика разработаны уже. Так что готовьтесь!

Странно только, что тогда ничего нам с собой не дали, из этого самого нового. Хотя самолеты загрузили… Одного тола целая тонна! Оружие еще, амуниция… Да и мелочи разные, тоже очень нужные! У нас в тылах немецких ведь как: в деревне мужикам газету «Правда» покажешь за относительно недавнее число, «Беломором» из свежей пачки угостишь — уже отношение совсем другое. Так вы и впрямь с Москвой связь имеете? И наше самоуважение поднимается. Ведь не какие-то махновцы мы, а полномочные представители законной советской власти!

А через месяц и до нас дошло. До нашего выхода в рейд успели. Самолет прилетел, а в нем груз этих «чертовых болванок». А по-ученому, мины системы МЗД-5. Есть в этой мине две хитрые штучки. Первая — кислотный замедлитель. Пока проволочку не разъест, мина ждет, хоть поезда над ней непрерывно ходят. Вторая же — кнопка неизвлекаемости. Именно кнопка на пружинке, прижатая грунтом, когда мина закопана, а вот если вражеский сапер попробует ее извлечь… Причем, что интересно, положение этой кнопки на деревянном корпусе, чтоб металлоискатель не брал, не задано! Вот так… Есть кнопка и крепеж к ней… сам сверли дыру в корпусе, ты один знаешь где. Так что даже я снимать МЗД, подготовленную не мной лично, побоялся бы!

И инструкторы… диверсанты. Такое началось! Ой, мама не горюй! Времени не так много было, и забот полно, по чужой ведь территории пойдем! Но это настолько важно было, что, как сказал Сидор Артемьич, даже выход можно на пару-тройку дней оттянуть. Что за пару дней сделать можно? А вот не скажите!

Сначала, конечно, занятия по устройству мины. Как в ней проводку монтировать, детонатор и замедлитель проверить, взрыватель установить, и чтобы при этом самому не взорваться. День на это, с утра до вечера. И на полигон. Да, нам самый настоящий полигон устроили, с учениями. В лесу, от нас километров за шесть, был заброшенный участок узкоколейки — лес по ней когда-то вывозили с вырубок. Так нас отправили туда, и роту в охрану, естественно. Там инструкторы заставляли нас, ветеранов, и еще добавочно набранных, поскольку минеров понадобится много, тренироваться мину закладывать! Мы-то, кто опытные, умели, конечно. Но даже нас впечатлило. Заложить мину под шпалу быстро, на время. Скрытно, чтоб после никаких следов. То же самое в темноте. И ночью же сделать тайно. В ста шагах от часового, чтобы он не заметил и не услышал ничего. А в завершение — работа группой, десять мин одновременно, засечка времени по последнему, скрытность по худшему, если хоть одну обнаружат. Три дня и три ночи — нас измотало вусмерть, что о новобранцах говорить?

И мины — снаряженные! Конечно, вместо тола имитация, равного веса и габаритов, и взрыватель в учебном виде, чтоб детонаторы не тратить, но если пшикнет в руках, ты условно убит. Выполнение задачи тебе не зачтут, снова давай! Даже я один раз так «подорваться» умудрился, а новички… Зато не завидую немецким саперам!

И Сабуров, как я знаю, хлопцам своим говорил то же самое. По всем отрядам, бригадам, соединениям, по крайней мере крупным, у кого связь с Москвой есть. Мы, кстати, официально, по бумагам считаемся воинской частью, полевая почта такая-то. Все мы числимся военнослужащими РККА, имеем утвержденные воинские звания, поставлены на казенное довольствие, как Сидор Артемьевич, вернувшись, нам объявил. Что опять же лишь прибавило и нам самоуважения, и в глазах населения авторитет. А значит, и приказы Центрального Штаба должны выполнять. И если Штаб указывает, главное сейчас взрывать поезда — будем взрывать. Причем нужен не один подвиг, а массовые диверсии, как на конвейере. Вот интересно, кто это там, в Москве, до такого додумался, какая умная голова?

Даже такая деталь учтена, как лапти надевать! Эта обувь, оказывается, оставляет совершенно невнятный след даже на мокром песке. А лыко вдобавок имеет запах, сбивающий собачий нюх. И еще есть нюансы. В общем, мнение мое — не кабинетный ученый все это изобрел, а тот, кто сам под откос эшелонов свалил не один десяток. И в инструкции прописал, черным по белому, делать так! Встретиться бы с автором, узнать. А может, он у того же Сабурова или Емлютина в отряде! И молчит… потому что секрет…

А тактика, повторяю, хорошая. Прочей партизанской работе почти не мешает и не отвлекает. Осенью, когда земля еще не промерзла, я сам забивал мину под шпалу за пятнадцать минут, ночью, в двухстах метрах от часового! Серия мин вдоль, ну, считайте. Тут все же время тратится, на выдвижение и доразведку. И часовых, если есть, приходится убирать. Зимой сложнее стало… но работаем!

Вот выходим мы на немецкую железку всем соединением или батальоном. И сразу за работу… десять, пятнадцать, даже двадцать групп ставят мины в полусотне-сотне метрах друг от друга! И на фрицев глубоко плевать, на батальон они малой силой не сунутся, а пока большую соберут, мы уже закончим. Из охраны на этом участке живых уже не осталось, кроме тех, кто убежал далеко и быстро. Вариант второй — выходим на железку не отделением, а целой ротой, внаглую выбиваем охрану, и так же пять, десять мин, конечно, на расстоянии друг от друга. Вариант третий, когда то же самое удалось сделать незаметно, ну никак не хватит у фрицев солдат, расставить их вокруг всех железных дорог.

Что это дает? Так замедлители у мин поставлены на разное время? А теперь представьте, каково фрицам, когда у них на каком-то участке через дни и даже недели вдруг начинают взрываться поезда. Особенно смешно, если фрицы, решив, что мы обосновались поблизости, начнут то место усиленно охранять. И лес вырубают, и часовых ставят через сто метров, и даже траншеи роют, и солдат сажают, как на передовой. А толку, если мины уже под рельсами? Зато если охраны прибавилось тут, значит, где-то ее убыло… Там, где мы сегодня минное поле ставим, которое завтра-послезавтра-через неделю станет убойным!

Снег? Это, конечно, мешает. Приходится подгадывать в метель, чтобы в рейде как раз железку и пересекать, или группой на нее выходить. Хотя если идти в открытую, с боем, то можно просто взрыхлить снег у путей на протяжении пары верст. Ищите! Ну зачем копаться — еловый лапник в руки и бегом, ну а если дрезину удалось найти на полустанке во время рейда, так вообще чудесно! А землю вынутую мы складываем на плащ-палатку или брезент, и в сторону, подальше. Так что если хотите обезвредить, разбирайте путь на несколько камэ и перекапывайте насыпь, только не забудьте гробами запастись для тех, кто будет этим заниматься. Поскольку снимать МЗД, поставленную не мной лично, как уже сказано, не взялся бы и я сам.

И что сейчас творится в немецком тылу, если повторяю, все партизанские соединения и отряды, имеющие связь с Большой Землей, получили эту задачу как приоритетную? Сказано четко, в рейде, пройдя по немецким тылам, важнее выставить на железке такие вот «минные поля», чем разгромить еще один немецкий гарнизон. Так как истребленная охранная рота — сотня тыловых инвалидов, значит для фронта куда меньше, чем недоставленные военные грузы.

За неделю на нашем счету оказалось больше эшелонов, спущенных под откос, чем раньше за месяц! А ведь самолеты с Большой Земли привезли нам, кроме новых автоматов ППС, еще и еще эти МЗД, в огромном количестве. Изделие копеечное — ампула с кислотой, электродетонатор, провода с батарейкой, ящик деревянный — самим можно сколотить, десять кило тола. Они тол присылают, но можно и самим выплавлять, из старых боеприпасов. А у фрицев боеприпасов целый эшелон!

А еще — задержки движения. Представляю картину, которую можно будет наблюдать через год, по полотну саперы пешком, за ними эшелон, с их же скоростью! А потом если взорвался кто-то, всем стоять-бояться! Тогда вам, фашисты, быстрее и дешевле будет все грузы на машинах, а не по железке везти!

А вот как мы развернемся, когда снег сойдет![9]

Ночь на 25 ноября 1942 года. Мост через реку Мга.

Главстаршина Борисов, 48-я морская стрелковая бригада.

Только добровольцы — шаг вперед. Так, Борисов, так, Леонов…

Ну я Борисов, Петр Алексеевич, из второго батальона. А вот Леонова не знаю, нет у нас такого. Но все ж хорошую песню поставил нам по своему маленькому радио старший лейтенант, командир флотского осназа. Вначале поставил задачу — мы слушали, к выходу готовились.

Мы ползём, к ромашкам припадая…

Какие ромашки в ноябре? Грязь, перемешанная с ледком, хотя снега настоящего еще нет. Ползём вдоль железнодорожного полотна к мосту через Мгу. Только добровольцы — шаг вперёд. А куда денешься, если этот мост не взорвать, завтра фрицы на нас массой навалятся и танки пустят. Ну а если взорвем… давай форсируй под нашими пулеметами! Ну а Мга, конечно, не Нева, но вброд не перейти, а в полной выкладке поплавай!

За собой и на спине тащим ящики с толом. Еще старший лейтенант дал мне особые очки — ночью видно, не как днем, конечно, но очень прилично, а снимешь, действительно, ни зги не видать. Предупредил, однако, что техника секретная, и за утерю по халатности — трибунал.

Еще у осназа видел винтовки с такими же всевидящими прицелами. Мне даже глянуть дали, вот из чего вас прикрывать будем. И штука такая на стволе… Ну про БраМит мы наслышаны, а я так даже видел, это то же самое, лишь сделано изящнее. Часовых снимать удобно, ночью… не надо подкрадываться с ножом.

Тут старший лейтенант усмехнулся и спросил, а много ли фрицев я так снял? Да кто ж считал — с десяток, наверное, я с сорок первого воюю, с самого начала. И полгода в разведке, за «языком» ходил не раз. Ну значит, нож держать умеешь? Пойдем, разомнемся — только давай лучше вот эту палочку возьми, а то поцарапаешься, этого не надо.

Ну что, нападай! Стоит ко мне боком, даже чуть спиной, шагах в трех, с пустыми руками. Если я немецкий часовой, вот что ты сделаешь? Ну это мне хорошо знакомо… ох, е!

Он полшага в сторону, вроде и не быстро, а плавно, как кошка. Я в пустоту проваливаюсь. Он мне руку в захват, «ножа» в ней уже нет, зато чувствую, как меня сначала в живот, затем под лопатку и, наконец, по яремной, моей же деревяшкой. Все — убит три раза.

И говорит — запомни, техника, всякие эти хитрые штучки умения не отменяют, а совсем наоборот. Если кто-то на себя понацепит и решит, что самый крутой, — впервые услышал, но смысл понятен, — ну, земля пухом будет, дурачку. Оттого вас и отобрали, не просто отчаянных, а кто опыт имеет по тылам врага.

Ведь на фронте два передних края. Теперь тихо! На нас взрывчатка, детонаторы. Если что, хоронить будет нечего. Хотя все лучше будет, чем если ранят и в плен. Фильм, что мы видели, — жуть просто: заводы по переработке человечины в кожу, мыло и колбасу! Я еще старшого того спросил, неужели правда? Так он на меня так посмотрел, что я сразу поверил. Будто для него этот фильм был чем-то обычным. И отвечает: да тут еще и половины всей правды нет. Вот только если всю ее ты узнаешь, что я видел, в дурку тебя свезут. Ты пойми, что мы, славяне, для фашистов все равно что животные. Ты вот свинью жалеешь, когда растишь, кормишь, а после — в котел? Ну а фрицы народ обстоятельный, у них орднунг — мало убить, еще и кожу содрать на абажуры и сапоги!

Я тут спрашиваю, так Гитлер Европу всю захватил, как же там живые люди еще остались? А старшой — Юрий его зовут, но свои к нему как-то по-странному обращаются — Брюс, никогда имени такого не слышал — мне и отвечает: так с англичанами, французами и прочими всякими бельгийцами у Адольфа война честная, даже в плену письма из дома и посылки Красного Креста получают. Поскольку англичане считаются тоже вроде как арийцы, не поделили только, кто главнее. Это лишь славяне для них — навоз.

А ведь осназовец — точно из этих. Я вот с гражданки в тридцать седьмом призывался, должен был в этом году домой, пять лет, а тут война. И все равно, вот разобьем фашиста, вернусь в Ленинград, на завод свой, мирным человеком стану. А есть и такие, для кого война — профессия. Даже не командиры кадровые, а еще рангом выше. Кто и в мирное время воюет в Испании или еще где. Знают уже, что своей смертью не умрут, за грань заглянув. Оттого и взгляд такой, и душа стальная. Это сколько и чего он видел такого, что даже в фильм не вставили, за зрителей побоялись?

И вот захотелось мне очень дожить, довоевать, до Германии дойти. А как дойдем, глянуть, у кого тут абажур из кожи висит? Чай, я не француз, чтобы это терпеть. А вот искоренить такое непотребство, это мы запросто. Ну не должно этого быть, такой пакости на земле! Да и у тех же англичан при случае спросить, а как вы с такими воевали по-честному, а не как подобает с бешеными псами?

Осназовцы сказали, что четыреста метров чистого пространства гарантируют, но мы же впереди, значит, двести. Ну-ка, старшина, не отставай! Со мной старшина первой статьи Сидоренко, отстаёт он всегда. Жрать хочется, даже сейчас. Как мы вчера на фашистском складе станционном тут, во Мге, шоколад французский оприходовали. Очень он вкусный после сухарей. Всю Европу ограбили, а нам лишь надежда на себя. Ничего… и за это спросим. Не впервой. Мне самую первую медаль, «За отвагу», в сороковом еще дали, за дот «Мильонный» у Маннергейма. Сейчас надо подорвать два дота и предмостник на железнодорожном мосту.

Хорошо, что снега нет. Вот только камни насыпи мешают — посыпятся, услышат! На ухо прилепили какую-то блямбу, слышу дыхание их старшого — ровное, даже не запыхался. Часовой ходит, вижу! Ста метров не будет. Падает вдруг на спину. Готов?

Команда: «Чисто! Вперёд!» Страшно, но приходится вставать и бежать к доту. Открываю заранее приготовленный ящик и аккуратно ставлю его у дымовой трубы дота. Жду, когда отработают хлопцы на предмостнике, затем так же не дыша опускаю два заряда по пять кило в каждый вентиляционный ход, на трубе печки креплю ниткой еще три кило и взрыватель с детонирующим шнуром и замедлителем. Немцы уже спят и почти не топят. Еще одну мину, секретную, на неизвлекаемость у самой амбразуры. Остальное укладываю возле входа и вниз по насыпи. Быстро! Обратно уже проверенным путём и без груза, просто в радость. Только пересекаем линию передних постов, раздаются три сильных взрыва и потом ещё два спустя доли секунды. Потом грохот обрушившегося моста. Всё! Сработали! И без потерь!

Из книги Г. фон Кюхлера «Записки солдата»

…Из-за ужасных русских дорог и бесчинства лесных бандитов 18-я армия по сути была как в окружении. Уже 27 ноября был отдан приказ об ограничении расхода боеприпасов, в огромных количествах поглощаемых боями у Мги и перед Любанью. На повторение Демянска рассчитывать не приходилось — практически вся свободная транспортная авиация рейха перебрасывалась под Сталинград.

Наступление русских на Ульяновку как на единственный транспортный узел, через который проходили все пути снабжения 18-й армии, казалось чрезвычайно опасным, несмотря на крайне ограниченное поначалу продвижение русской 55-й армии. Мы никак не могли его игнорировать и были вынуждены уже 28-го предпринять ответные действия, что серьезно ослабило наше наступление на Келколово и Мгу. А это было недопустимо. XXVI и XXVIII корпуса уже задыхались без снабжения. И если к последнему еще можно было попытаться, с огромными усилиями, проложить через леса и болота проезжую дорогу от Ульяновки к Погостью, как коридор у Демянска, то XXVI корпус, фактически отрезанный на берегу Ладожского озера, спасти можно лишь проведя деблокирующую операцию. А на это не хватало сил!

Я, как командующий ГА «Север», направил доклад в Берлин, где конкретно указал, если не будут срочно присланы подкрепления, наступит катастрофа.

Проклятый Сталинград! В прошлом году — лишняя дивизия, переброшенная из Крыма или Франции, с легкостью парировала бы любую угрозу. Теперь же нам пришлось обороняться, и русские это сразу почувствовали. С невероятным азиатским коварством русские создали парадоксальную ситуацию, когда при их наступлении нам пришлось нести тяжелые потери в атаках на их непрошибаемую оборону. Арбузово, Мга, Келколово стали кладбищем для сотен и тысяч германских солдат. Сейчас меня обвиняют, отчего я не приказал своей властью прекратить атаки в первом пункте, собрав все силы во втором. Взгляните на карту, где ближняя цель? Успешный прорыв вдоль течения Невы сразу отрезал весь русский плацдарм, приговаривая всю русскую группировку на левом берегу к полному уничтожению, в то время, как даже отбросив русских от Мги, пришлось бы после повернуть на север и снова прорывать русский фронт, соединившийся в Синявино, на наших бывших позициях!

Все было напрасно. Возле Арбузова пятая горнострелковая буквально легла костьми, сметенная ураганом огня с правого берега. Откуда у русских столько боеприпасов в осажденном городе? Мы, формально связанные железной дорогой с рейхом, не можем позволить себе такой роскоши. И положение с транспортом катастрофическое. Охранные части не справлялись. Лесные бандиты обнаглели настолько, что сами стали уничтожать целые взводы и роты, посланные на их поимку. Дошло до того, что нам приходилось оборудовать вдоль полотна железных дорог, в наиболее угрожаемых местах, настоящие укрепления, сплошную полосу обороны, как на фронте, и, конечно, выделять войска, которых уже не хватало.

Ранее мы могли полагаться на превосходство в управлении войсками. Но русские и тут нашли азиатский выход. Не пытаясь обогнать нас в этом, они массированно глушили эфир, что странно сказывалось на взаимодействии с люфтваффе. Отмечены случаи бомбежки своих войск. Причем русские не ограничивались простым глушением, а также расшифровкой пеленгацией. Неоднократно выходило так, что русские были в курсе наших планов. Также были случаи, когда наши замаскированные штабы или узлы связи подвергались внезапному обстрелу или налету штурмовиков. Еще русские широко практиковали на нашей волне отдачу ложных или передачу наших искаженных приказов. Смена шифров помогала слабо. Телефонные линии обрывали бандиты. Они же убивали связистов. Дошло до того, что приходилось наиболее важные депеши отправлять с посыльным на «Шторьхе» или под сильной охраной. При этом были случаи, когда связные самолеты подвергались обстрелу над нашей территорией! А выделить дивизию, чтобы прочесать все эти леса, истребив бандитов, в данное время не представлялось возможным.

Также в тех условиях оказалась неудачной сама «размерность» войск — меньшее число дивизий при большей их штатной численности, в сравнении с русскими, влекло необходимость их дробления при «затыкании дыр» (например, 223 пд, имея основные силы у Поречья, выделила два батальона в Ульяновку), и это использование отдельных полков и даже батальонов в составе не своих соединений, а неких сборных «групп», заведомо менее эффективных и трудно управляемых, было характерным для 18-й армии в этой битве, особенно на завершающем ее этапе.

Невероятно, но русские возле Ульяновки медленно, но верно продвигались вперед! И никаких массированных атак, тактика их теперь была похожа на ту, что применяли мы в конце той войны на Западном фронте. При этом у них явно не было недостатка в боеприпасах, как минимум для минометов, а каждую ночь на наши позиции лился огненный дождь, не давая спать, что сильно изматывало. Заменить же войска свежими было нельзя. Больше того, управляемость и маневр резервами германских войск стал здесь играть отрицательную роль! Я имею в виду случаи, когда переброска батальонов в зависимости от тактической ситуации между Ульяновкой и Мгой вела не только к перемешиванию дивизий и даже полков, но и к тому, что подразделения просто не успевали вмешаться ни тут, ни там, учитывая отвратительные дороги, налеты русской авиации, и диверсии бандитов.

29 ноября я послал в ОКХ второй доклад, если ГА «Север» немедленно не получит помощи или разрешения отвести войска из-под Демянска, чтобы перебросить к Ладоге, катастрофы не избежать! Четырнадцать дивизий бездействуют там, когда их товарищи истекают кровью, и я не имею права дать им приказ отступить без санкции свыше. Такой порядок введен фюрером в прошлую зиму, после неудачной кампании под Москвой. Сейчас мне вменяют в вину, что я не взял на себя ответственность, по древнему правилу — победителя не судят! Критики не видят, что о победе речь не идет, даже в самом удачном случае мы оттесняли бы русских на исходные рубежи, ценой отдачи Демянска — нашей великой пропагандистской победы прошлого года! Очевидно, что политические интересы потребовали бы найти или назначить и сурово покарать виновного, кем бы пожертвовал наш генералитет? Благодарю покорно… Отправиться вслед за Редером, не чувствуя за собой никакой вины, я совершенно не желал. Я сделал все, что зависело от меня, честно предупредил о последствиях. И если ОКХ не может срочно изыскать резервы, то пусть и вина лежит на нем!

Ответа я не получил. Все внимание нашего гениального фюрера было обращено на кризис под Сталинградом.

Тогда же, 29 ноября, в 18-й армии были впервые урезаны суточные расходы продовольствия. Одновременная диверсия бандитов на Варшавской в районе Толмачева и Витебской ветке в районе Чащи, наряду со взрывом эшелона с боеприпасами на станции Ульяновка от русского авианалета и исчерпанием наличных запасов после недели боев — все это вызвало по-настоящему серьезный кризис. Как сообщил Линдеманн, впервые в войсках отмечено заметное падение боевого духа и разговоры, что «будет, как на Волге».

30 ноября пришел приказ «сократить линию фронта», в общем здравый в сложившейся обстановке. Рабочий поселок номер 5 был все еще в наших руках, что давало какой-то шанс для 170 и 227 пд прорваться на юг, к Михайловскому. Но если 227 пд сумела отойти к пятому поселку без проблем, то 170 пд, должная отступить из Шлиссельбурга и укрепрайона Пыльная Мельница, подверглась внезапной атаке с участием танков КВ и практически распалась. После боев 24–25 ноября она имела значительный некомплект в людях и вооружении.

Наверное, самым верным было бы предоставить 170-ю дивизию судьбе и спасать что осталось, но арийский воин своих не бросает!

Наступление русских на Ульяновку прекратилось, выходит, они наконец выдохлись. В то же время главная полоса нашей обороны была во многом не затронута. Линдеманн не мог смотреть, как гибнут боевые товарищи, но он помнил о приказе фюрера, угрожавшем суровой карой, если блокада Петербурга будет прорвана русскими. Пока наши войска были у Ладоги, хотя бы видимость ее сохранялась. Лишь этим можно объяснить его приказ снять значительные силы из-под Ульяновки и перебросить их на Мгу, гарантировать прорыв.

Русские были в курсе. Шпионаж или радиоперехват… Мы не узнаем этого никогда. Но после того как войска завершили передислокацию, лесные бандиты взорвали железнодорожный путь, причем на этот раз не бежали в лес, а заняв оборону, держались до последнего, пока другая их часть разрушала путь дальше. Причем одновременно бандиты совершили многочисленные диверсии на других линиях. В результате чего Ульяновка оказалась отрезана, в течение суток усилить обороняющиеся войска было невозможно.

И тут же русские возобновили наступление с еще большей силой. Одновременно они устроили массированный авианалет на железнодорожный узел. Главную линию обороны буквально залили огненной смесью, не оставив в живых никого. Как и у Синявино, тяжелые русские танки подходили к амбразурам дотов и огнеметами выжигали гарнизон. Командир дивизии СС «Полицай» поставил в строй всех, кто мог держать оружие, из тыловых служб, но их самопожертвование было напрасным. Ульяновка была взята русскими, успевшими еще за сутки до подхода германских войск организовать там оборону. Снова, несмотря на их наступление, атаковать должны были мы!

На карте образовался «слоеный пирог». Остатки 170 и 227 пд между Синявинскими высотами и Ладогой — раз. Остатки 5 гсд, 223, 96 пд, 4-й дивизии СС «Полицай» и танкового батальона вместе с командиром 18-й армии Линдеманом на участке Ульяновка — Мга — два. Наконец, XXVIII корпус с перекрытой «Дорогой жизни» с севера, но теоретически имеющий шанс уйти через Новгородский железнодорожный узел — два с половиной. Спасти северную группировку уже невозможно в принципе, ей осталось лишь подороже продать свою жизнь, пока другие «полтора котла» всеми силами идут на прорыв. Шанс был — сначала. XXVIII корпус и группа Линдеманна встречными ударами выбивают русских из Мги, а затем, соединившись, пробиваются через Ульяновку. По крайней мере стоило попытаться.

Но 2 декабря ГА «Север» получил категорический приказ из Берлина: «Ни шагу назад!» Весь мир смотрит на нас. Солдаты Германии не отступают! Удерживать позиции любыми средствами! Подкреплений, однако, прислано не было, лишь несколько маршевых батальонов для пополнения текущих потерь в дивизию «Полицай».

Это решение, абсолютно правильное для северной группировки, было губительным для двух остальных. «Северные» сдались первыми, уже 2 декабря, когда ударили морозы до -15. Затем 7 декабря XXVIII корпус начал отступление через леса, без дорог, бросая технику, к Новгороду. Дошло меньше половины, обмороженных, потерявших все тяжелое вооружение. Линдеманн держался дольше всех, капитулировав лишь 24 декабря. Что, в свою очередь, подтолкнуло нашего безумного ефрейтора дать сталинградскому сидельцу жезл фельдмаршала, правда с «неожиданными» последствиями…

Из книги Л. А. Говорова «На Ленинградском фронте» (Л., 1970).

До сих пор неизвестно, как был принят план операции «Искра». Сейчас лишь военные историки знают, что самый первый вариант под этим названием не имел с реально осуществленным ничего общего. Это был простой удар по кратчайшему пути, вдоль берега Ладожского озера — самый короткий, но проходящий по предельно неудобной местности, простреливающейся с господствующих над нею Синявинских высот. Очень может быть, что и он увенчался бы успехом, гораздо более скромным, но оплаченным много большей нашей кровью.

Именно поэтому он был отвергнут Ставкой. Тогда был разработан второй вариант, отличающийся от него лишь нанесением «вспомогательного» удара в направлении Синявино, чтобы связать немецкие резервы, и второй такой же «вспомогательный» удар от Ивановской на Арбузово. План был возвращен из Москвы, с одной лишь доработкой. Удар от Ивановской должен был наноситься не на восток, а на юг, на Ульяновку, и произойти не в первый день операции, а в момент пика боев на «выступе».

Мы видим, что стало в итоге. «Вспомогательный» удар на Синявино неожиданно приобрел решающую роль, «главный» же удар через непроходимые приладожские торфяники не понадобился вовсе, а второй «вспомогательный» по сути решил исход битвы. И несомненная заслуга штаба Ленинградского фронта — в умении своевременно увидеть изменение обстановки и воспользоваться этим.

Но до сего дня неизвестно, кто был автором того последнего штриха, который превратил малоудачный план в шедевр военного искусства.

Сталинград. Штаб Шестой армии.

Оберст Вагнер? Вы арестованы, сдайте оружие!

Вы признаете, что в период с восемнадцатого октября по десятое ноября отсутствовали на своем посту, находясь в отпуске, в Кенигсберге?

Когда и при каких обстоятельствах вы были завербованы русской разведкой?

Молчать! Если непонятно, объясню. Вам известно, что в результате авиаударов русских двадцатого и двадцать первого армия лишилась больше половины всех запасов горючего? Причем, что примечательно, бомбежке подверглись не только склады, но и ничем не примечательные места, по карте здесь и здесь. Еще любопытнее, что там должны были быть склады, но решение об их размещении было отменено, как раз в период вашего отсутствия. И еще интереснее, что склады, перемещенные в это же время, уцелели все.

То есть передать русским такие сведения, считая их правильными, могли лишь вы.

Не думаю, что вы настолько халатно отнеслись к своим обязанностям. Надо полагать, ваш связник находится там, в рейхе? И вы, узнав о передислокации объектов, просто побоялись лишний раз выходить на связь?

Повторяю вопрос: когда, где и кто вас завербовал?[10]

Генерал Паулюс. Штаб Шестой армии, Сталинград.

Положение начинает внушать некоторое беспокойство. Если в первые дни все казалось лишь небольшим и досадным недоразумением, небольшой временной задержкой, ведь наша Шестая армия, закаленная в боях, без всякого сомнения, сможет выстоять несколько дней, пока подойдет помощь, то теперь ясно, что мы столкнулись с серьезными проблемами.

Русские авиаудары двадцатого и двадцать первого числа, по уточненным данным, стоили нам почти шестидесяти процентов всех запасов горючего, пятнадцати — боеприпасов, и чуть меньше десяти — продовольствия. В результате мы, сохранив по-прежнему высокую боеспособность и боевой дух, не можем позволить себе сколько-нибудь масштабного маневра. Также это потенциально может обострить продовольственный вопрос. Ведь если раньше мы могли рассчитывать при нехватке пустить в котел обозных лошадей, то теперь это означало бы полный паралич транспорта даже для текущих нужд. И все равно лошадей придется забить, когда закончится сено. А что будет, если нам еще не успеют оказать помощь, не хочется и думать!

Сегодня впервые ставился вопрос об урезке суточных рационов. Решили его пока не снижать во избежание падения морального духа.

Фюрер лично дал слово, что нас будут снабжать по воздуху, пока не пробьют коридор. Так что надеюсь, все проблемы будут решены через несколько дней. Плохо лишь то, что мы не сможем поддержать наших товарищей ударом изнутри. Часть наших танков уже закопана в землю, как неподвижные огневые точки. У большинства оставлен лишь неприкосновенный запас горючего, одна заправка на случай парирования прорыва фронта.

Подумать только что все эти проблемы армия испытывает из-за одного предателя, мерзавца, сдавшего русским расположение наших складов! Предателя, так и не признавшего своей вины. Только прямой приказ удержал нас от немедленного расстрела этого отщепенца арийской расы. Он должен быть отправлен в Берлин первым же самолетом, где вся эта зараза предательства, тайная организация, русская резидентура будет выкорчевана с корнем. В подвале на Принц-Альбрехтштрассе ему, без сомнения, развяжут язык!

Ведь наверняка он продал русским и другие наши секреты. Отчего русское наступление развивалось так стремительно, что не объясняют даже низкие боевые качества румын, которым мы доверили оборонять нашу спину! Вместо того чтобы лечь костьми во благо общей победы — уж простите, на войне иногда убивают! — эти мерзавцы просто разбежались при первой же угрозе! Впрочем, что можно сказать про трусов, которым даже русские мыши — опасный враг? Между нашими солдатами и румынами уже были стычки, завершившиеся пока что лишь рукопашной. Когда мы будем изымать у них коней для нашего котла, дойдет до стрельбы?

Пока, повторяю, нет нужды уменьшать выдачу продуктов. Солдаты на передовой даже довольны, что нет нужды идти в атаку, и пока не подвезут снабжение, можно отдохнуть в теплом блиндаже.

Но если через несколько дней мы не получим обещанную помощь, тогда все станет по-настоящему серьезным.

Смелкова Анна. Северодвинск.

— Ну что ж, чем вы можете быть полезны нашему общему делу, товарищ младший лейтенант госбезопасности?

А что мне ответить? Что я к флоту раньше никакого отношения не имела? И море лишь с пароходика рейсом на Петергоф видела? Разве что отец в Риге мастером был, на Мюльнграбенской верфи, которая еще при царе эсминцы строила? Оттуда он маму мою увез в Питер. Так я и про партизан и подполье лишь в книжках читала, еще полтора года назад.

— Товарищ Кириллов вас рекомендует. Но мне надо знать, что вы умеете. Чтобы знать, что можно с вас спросить, а что с отдавшего вам приказ, неисполненный из-за вашей необученности.

А в самом деле, что я умею? До июня сорок первого — ничего особенного. Отец, хоть и большевик со стажем, но не по линии партийной, а начальник участка на Балтийском заводе. Мама при царе в прислугах ходила у барыни, последние годы в школе учительствовала, немецкий язык. Ну и я, как водится, «Будь готов к труду и обороне». Стрелять метко у меня очень хорошо получалось, что из винтовки, что из нагана, нормативы все сдала. Даже с парашютом, еще до войны, пару раз прыгнуть удалось. Школу закончила в тридцать девятом без медали, но только на «отлично» и «хорошо». Комсомол? А как иначе? После учиться хотелось. Жили мы на Петроградке, улица Плуталова, а в доме соседнем — сам Перельман! Сколько я в его «Дом занимательной науки» ходила. У нас там целый кружок был, кому интересно, школьники и даже студенты! Яков Исидорович нас дома принимал, рассказывал и показывал много. Кто книги его читал, тот поймет, насколько интересно это было.

Например, как приемник детекторный работает? Что, вы собрать его не умеете? Я в четырнадцать лет первый свой сделала. У нас во дворе почти у каждого мальчишки был. Просто ведь совсем!

В университет хотела на матмех поступить или физмат. А вышел — иняз. И мнение общее, что не для девушек это. Хотя летать, как Гризодубова, тоже раньше невозможным казалось. Я ведь и немецкий учила, потому что большинство книг научных и технических на нем, а не из-за Гёте и Гейне. Кто-то может и хотел их в подлиннике прочесть, ну а я — «Диалектику природы» Энгельса. Дал ее мне, на русском, конечно, Яков Исидорович. И там так все объясняется: основы мира с самых простых вещей!

Но в том-то и дело, что перевод. У каждого слова значений много и синонимов… а тут оттенки свои. И в итоге смысл может меняться, не на противоположный, но какие-то детали пропадут. Вот мне и захотелось… Тем более, по математике я подготовиться не успела, а на немецком говорила почти свободно, от мамы научилась, у нее ведь при царе барыня немкой рижской была и маму держала скорее в компаньонках, чем в прислуге. Хорошая была дама, хоть и из благородных. Только сказать об этом нельзя сейчас никому. Два курса отучилась, все было как у всех. И вот — война!

Дядя Саша, товарищ Кириллов, с моим отцом знаком давно был. Я с малых лет помню, как он к нам заходил. То чаще, то реже. Даже когда вдали служил, если в Ленинград приезжал, так в гости непременно. Папа рассказывал, что дядя Саша однажды даже ему предлагал в ГПУ работать, тогда еще не НКВД, так папа ответил, нет, кому-то шпионов и оппозицию ловить, а кому-то и корабли строить. Мне это по душе, а насильно мил не будешь. Дядя Саша понял — в друзьях с папой остался. И даже помог в тридцать восьмом, когда у папы неприятности были.

В военкомат тогда всей группой пошли. Кого-то завернули как негодного по здоровью. Ну а мне, и еще двенадцати, направление дали, в дивизию народного ополчения. Домой забежала попрощаться, и дядя Саша там. Ополчение? В другом месте послужишь! Да ты пойми, дуреха, ты на большее способна, чем войсковым радистом или санинструктором, и неизвестно еще, где труднее будет. Бумаги давай, с военкоматом я сам решу. И добавил под нос: «Отца твоего не сумел уговорить, талант в землю, так может, с тобой выйдет».

Так вот и пошло…

Школа. Учили по шестнадцать часов в сутки. Деревенским проще было, те хоть лес знают. Ну а у меня лишь летом дача за Вырицей. Зато стреляла я если не лучше всех, то в первой десятке точно. Радиодело, немецкий — тоже легко. А вот что-то заметить, оценить, выводы сделать — это, наверное, от общения с Яковом Исидоровичем, который учил, что даже в простых вещах можно неожиданную сторону найти и всегда вопросы задавать, зачем и откуда?

Это заметили. И готовить стали. Уже не просто «поди увидь взорви убей». Как «Таню» — Зою Космодемьянскую. Подругами мы не были, группы разные, но виделись, говорили. Их отряд тогда в подмосковные леса бросили, а меня в Белоруссию. Шестеро нас было, в том числе девушек двое — им незамеченными пройти легче. Парней призывного возраста фашисты сразу хватали. Контакт был… В том-то и дело, что не было его, считай. У лейтенанта Морозова, в нашей Школе служившего инструктором, двоюродная сестра в Минске осталась. И он клялся, что Наташа — наш советский человек! Вот и надо было мне ее найти. Война, сколько людей потерявшихся к родне спешат прибиться… А дальше — по обстановке. Уж очень надо было нам знать, что там делается: и сведения, и с партизанами связь. Ребята в лесу остались, а мы пошли. Мариша на связи должна была быть, если мне зацепиться удастся.

Нет, не предавала! И с немцами не спала! Да, это связано — зацепиться в управе удалось, не так много людей советских готовы были на службу к фашистам, но как выдвинуться, чтоб заметили, чтоб знать больше? Если не через постель, то талантом, усердием, организаторскими успехами! Играла такую мышку зачуханную, синий чулок, которая за пайку, за кусок лишний гору насквозь пророет, но мужчинам абсолютно неинтересную. Ну а начальники везде одинаковы, рады черную работу на кого-то спихнуть. А анализируя данные по жилью, продовольствию для квартирующих и проходящих войск, можно кое-какие выводы сделать!

Первые недели было погано. Что на фашистов работаю, а нашим никакой пользы еще не принесла. Больше всего обрадовалась, когда наши ворота кто-то дегтем ночью облил: есть, значит, в Минске советские люди! Как мы с Маришей и Наташей этих в следующую ночь выслеживали — пацаны оказались, семнадцати лет! В общем, они стали первыми в организации. А дальше — все записано, как было! До самого конца.

Товарищ адмирал, Михаил Петрович, ну не могла я иначе! Зимой дело было. На улице соседней пьяные фашисты детей расстреляли, с горки катавшихся, просто так! И там — я увидела будто, сейчас этот гусь фашистский уходит, парабеллум сует за пояс, и щенок его тоже, а десяток трупиков на улице! Как будто под руку кто-то меня толкнул… Он струсил… Мы, подполье, тогда уже репутацию имели! Ну не могу я так, как Мата Хари… Не могу вот так мимо пройти, улыбаясь! Вот так все и вышло…

Меня ругали очень за тот взрыв. Что из-за него гестапо взбесилось. Мне тогда хотелось лишь дверью хлопнуть посильнее. Уже не играя, не притворяясь, не от мышки серой, которую они знали, а от себя. В том кафе по вечерам одни офицеры собирались. Заряд в сумке моей с секретом был, если бы меня схватили, нужно было успеть за веревочку дернуть, на палец намотанную, чтобы сразу рвануло.

Что в отряде было — все верно записано. Тридцать два точно, еще двадцать один не в счет, может ранены только. Я считала — или кому в голову целила, или когда после сама проверяла. Да и добивать приходилось. Это ведь не люди, а фашисты.

Чем больше их сдохнет, тем лучше для нас! Было позже, в лесу хлопец из второго взвода, Михась, ко мне полез, а как я отказала, шлюхой немецкой назвал. Я ему по лбу рукояткой ТТ. Так командир, товарищ Вихорев, сказал: у «товарища Татьяны» убитых немчиков тридцать, а у тебя трое, и то один полицай, так что марш в хозчасть — три наряда, пока шишка на башке не заживет.

А затем меня вывезли. Сказали, для предания суду трибунала. За срыв работы и разгром организации. И бежать успели не все, и по новой подполье пришлось создавать. Неделя не в тюрьме, не на гауптвахте, а «под домашним арестом». А дом в Ленинграде, на Плуталова, бомбой разрушен. И родители умерли, еще зимой. Койка в казарме и вещмешок — вот и все, что осталось. Ждала — что на фронт, к чему еще могут приговорить?

Но не было трибунала. А в самолет меня, под конвоем сержанта ГБ. В Архангельске дядя Саша… Ой, товарищ комиссар ГБ Кириллов встретил. И сказал:

— Спас я тебя от суда ради нового задания, важного очень. Но если и его провалишь, то не взыщи. Уровень «ОГВ», да, сам товарищ Берия дал «добро», дело на контроле, так что за разглашение, уже не фронт, а расстрел. Тебе также присвоено звание младший лейтенант ГБ, но это просто затем, чтобы к такой секретности тебя допустить…

Странно ведь. Я в Школе обучалась, присягу принимала, а формально мы штатскими остались, без званий.

— Держи документы, денежное довольствие. Час тебе, чтоб в порядок себя привести, и за мной — слушай и смотри. Вот и все.

— Так что нужно делать, товарищ контр-адмирал?

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Ну «жандарм», ну жук! И что мне теперь с этой девочкой делать?

Если и роль играет, то очень хорошо. Не переигрывает, не недоигрывает — в самую меру. Значит, примем, пока в отсутствие доказательств обратного, что ее история — правда.

Тем более что я ведь что-то слышал! В той, прошлой жизни. Год семьдесят девятый. Я совсем пацан, третий класс. Мы к девятому мая представление готовим. Там еще стишок был, как фашисты детей наших расстреляли, с горки катающихся в Новый год. «Один сказал: „Вот посмотри, Альфред! Как веселятся русские щенята“. Второй лишь пьяно промычал в ответ и стал стрелять в детей из автомата…»

И про «товарища Татьяну» я тоже читал, подростком еще. Помню смутно, но была такая, «беспровальная разведчица», именно в Белоруссии, в Минске. И случай с рацией, вынесенной из гестапо, именно с ней, точно. Погибла она в сорок четвертом, трех недель не дожив до освобождения.

А ведь «жандарму» я про эти свои воспоминания не рассказывал! Выходит, встретился мне реальный персонаж? Которую тоже, помнится, сделали Героем посмертно, как Зою? Или все же там другая была? Хотя по характеру, психологии на эту очень похожа!

Ну а дальше дело техники. Лучшая случайность, это которую мы сами организуем. Добрый «дядя Саша» услышал, примчался на помощь… Как же! Я скорее в спецпометку в личном деле поверю — «такого-то известить». Да и при всем уважении к «жандарму», не думаю, что в его круге знакомств не было других кандидатур!

Что он хочет, ясно. Как в СССР: «не женат, за границу не пустим». Попросту якорь чтобы был, здесь держащий. Нет, я ничего против не имею. Мнение мое, что у нормального мужика дом должен быть обязательно и чтобы кто-то там ждал! Ну и про детей-внуков я сказал уже… Это, пока молодой, приятно с красивой феминой радоваться жизни, вкушая удовольствия. Ну а после — одинокими оставаться, не нужными никому?

Так она же девчонка совсем! В бумагах — двадцать второй год рождения, ей же двадцать всего! А это, знаете, серьезно. Друг у отца моего был, в Ленинграде… Также любовь поначалу, плевать, что ему сорок четыре, ей двадцать один! Все как у людей. Дом полная чаша, мужик работящий, сын родился, даже в девяностые было еще ничего. А кончилось чем? Ему шестьдесят, ей тридцать семь, он дед уже. Она же в самый цвет вошла. Дальше объяснять или не надо? Как в песне: «Когда разлюбишь ты меня, я очень быстро постарею», бутылка еще, что не нужен никому, и сына убили в Чечне. Сгорел мужик за год — при мундире и орденах хоронили, как положено отставному инженер-капитану первого ранга, друзья были, и отец мой, и я — а жена бывшая в Египте, с новым хахалем. Так и здесь — ей двадцать, мне сорок два. Другого встретит, молодого и красивого… Мне что, его на дуэль? Так новый появится… А делить с кем-то и делать вид не смогу!

Ладно, лирика это. Чем же мне ее нагрузить? Ну нет такой должности «просто хороший человек» — обязанности по штатному расписанию положены каждому, иначе непорядок. А если их нет — значит, надо придумать.

— Значит, так, Аня. Первое: общаемся без званий, по крайней мере в неофициальной обстановке. Второе: Александр Михайлович, в общем, верно рассказал, что мы должны делать…

Даю вводную: к нашему кораблю, тайне «Особой Государственной Важности» Советского Союза, проявляют большой интерес как немцы, так и разведки наших заклятых друзей. Причем со вторыми едва ли не сложнее. Если с Абвером просто — разоблачить и арестовать, то что с союзниками делать?

Им известно, к сожалению, о существовании «очень большой подводной лодки». Еще хуже, что они догадываются о роли, которую наш корабль и его экипаж сыграли в разгроме немцев в Заполярье и уничтожении их флота. А значит, они предпримут все усилия, чтобы получить подлинную информацию. А этого допустить нельзя… ни в коем случае.

Следовательно, надо ожидать чужую возню вокруг корабля, завода и экипажа. Я имею в виду не команду, а береговую воинскую часть. Да, ту самую, где волей командования вам придется служить. Полагаю, что вероятный противник будет крутиться около, заводить знакомства, собирать слухи и, конечно, проявлять особый интерес к самым незначительным бумажкам. Нам же следует это пресекать, причем еще на ранней стадии. Как для начала знать все обо всех, кто допущен. И сразу замечать непонятки. Ну как в романе детективном, про Эркюля Пуаро. Тьфу, в этом времени детективы иностранные читали или нет? «Сыщик заметил, что от некрасивой женщины пахло очень дорогими духами. Следовательно, у нее есть любовник, которого она содержит. Значит, она могла взять деньги из сейфа, ну а когда обнаружилось… подсыпать яд». Примерно так. В то же время самый лучший способ скрыть тайну, если даже она утекла к противнику, это разбавить ее огромным количеством лжи, «дымовой завесой». Так что очень возможно, что придется распространять ложные слухи или выбросить в корзинку какой-нибудь якобы секретный документ.

Что будет конкретно на вас? Ну вы же моя секретарша — адъютантом назвать как-то неудобно! Да и для дела вредно. Лучше вам забыть про «лейтенанта ГБ». Для всех вы должны быть — не более чем старшиной первой статьи береговой службы ВМФ. Или вообще гражданской вольнонаемной?

Роль… ну тут на ваше усмотрение. Серая мышка, делающая свою работу, или, уж простите, Аня, это не к вам, а к вашей «маске», обывательница с куриными мозгами, важной от вхожести к Самому, то есть ко мне. Вторая роль просто удобнее для исходящих сплетен; что-то увидеть или услышать, и по большому секрету сообщить.

Можете, для дела, делать другим намеки, что вы со мной… Я эти слухи опровергать не буду.

Подчиняться будете только мне. И приказания получать только от меня, хотя по части контрразведки это все от Кириллова будет исходить, без вариантов. Но вот Анечку, чтобы он только через меня напрягал. Если она — моя подчиненная.

— Есть вопросы?

— Товарищ контр-адмирал. Ой, Михаил Петрович! А как там, в будущем? Построили коммунизм?

Генерал Паулюс. Штаб Шестой армии. Сталинград.

27 ноября 1942 года.

Положение начинает внушать серьезное беспокойство. Как показали расчеты, армии требуется минимум полторы тысячи тонн снабжения в сутки. Минимум. Каждые сутки. Боеприпасы, продовольствие, топливо — тысяча пятьсот тонн! Реально же за два дня, с двадцать пятого, когда к нам прилетели первые «юнкерсы» с грузом, доставлено девяносто восемь тонн! И как заявляют представители люфтваффе, они делают все возможное. Но из сорока семи «Ю-52», привлеченных к перевозкам с двадцать пятого, двадцать два самолета уже сбито русскими в первые сутки. Плюс за эти, еще не оконченные, с неподведенным итогом, минимум девять! Такие потери вызывают ужас даже у ветеранов «демянского моста», а ведь активность русских в воздухе нарастает. И «мессершмитты» в Гумраке прикованы к земле острой нехваткой бензина.

Топливо, будь оно проклято! Кажется, у русских есть выражение, какой-то там кафтан… Отрежь здесь, не хватит там. Уже пришлось закопать в землю, превратив в огневые точки, танки 22-й дивизии — старые машины, чешского образца. И сегодня впервые были урезаны рационы выдачи продовольствия. До голода далеко, но сам факт весьма прискорбный.

И эти чертовы румыны! Естественно, что весь привезенный провиант шел в первую очередь немецким частям. Но одного слуха, что скоро будут отбирать в котел ездовых коней, было достаточно, чтобы эти проклятые мамалыжники стали резать своих животных, «пока не забрали». Нескольких паникеров расстреляли перед строем, но часть транспорта и будущего мяса была потеряна безвозвратно. И все происшедшее отнюдь не добавило боевого товарищества в наших войсках. Румын открыто называют «недоарийцами» и трусами, виновными во всех наших теперешних бедах. Участились драки между солдатами. Порой едва не доходит до стрельбы. Полевой жандармерии с трудом удается поддерживать порядок. Не доверяя стойкости румын, нам приходится держать свои части во второй линии позади их позиций с приказом открывать по ним огонь, если «союзники» опять побегут. Практически от них никакой пользы — лишь несколько десятков тысяч лишних ртов!

А еще у нас нет теплого обмундирования. Как показала прошлая зима, шинели и сапоги плохо спасают от русских морозов. И нет населения, у которого можно эту теплую одежду отобрать. Нет леса, чтобы найти дрова. Что будет, если декабрь здесь окажется столь же холодным, как прошлый. Мне страшно представить!

Главное же событие, о котором знают немногие. Сегодня пройдена «точка невозврата». Если до того наша Шестая армия могла прорваться на запад, то с сегодняшнего дня это исключено. Даже если будет приказ, нам не хватит ни горючего, ни боеприпасов. И положение может быть восстановлено, только если мы получим по «воздушному мосту» помимо текущих полутора тысяч тонн в сутки еще и недопоставленное нам за эти четыре дня, плюс сожженное русскими авианалетами двадцатого — двадцать первого. Но в это верится слабо, с учетом «успехов» наших летунов в эти первые дни.

Нам остается лишь сидеть и ждать, когда нас выручат. И верить, что фюрер и Германия не бросит своих верных солдат. Что нам еще остается, кроме веры? В этой морозной степи, на краю цивилизации, в окружении диких русских варваров?

Читал сегодня листовку, сброшенную русскими с самолета. На хорошем немецком языке нам язвительно рекомендуется вспомнить, чем кончил Наполеон. Что стало в этих русских снегах с его великой и непобедимой армией, до того покорившей всю Европу, растоптавшей Пруссию и взявшей Берлин.

От Советского Информбюро. 27 ноября 1942 года.

В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

НОВЫЙ УДАР ПО ПРОТИВНИКУ

НАЧАЛОСЬ НАСТУПЛЕНИЕ НАШИХ ВОЙСК НА ЦЕНТРАЛЬНОМ ФРОНТЕ

На днях наши войска перешли в наступление в районе восточнее города ВЕЛИКИЕ ЛУКИ и в районе западнее города РЖЕВ. Преодолевая упорное сопротивление противника, наши войска прорвали сильно укреплённую оборонительную полосу противника. В районе города ВЕЛИКИЕ ЛУКИ фронт немцев прорван протяжением 30 км. В районе западнее города РЖЕВ фронт противника прорван в трёх местах: в одном месте протяжением 20 км, на другом участке протяжением 17 км и на третьем участке протяжением до 10 км. На всех указанных направлениях наши войска продвинулись в глубину от 12 до 30 км. Нашими войсками прерваны железные дороги ВЕЛИКИЕ ЛУКИ — НЕВЕЛЬ, ВЕЛИКИЕ ЛУКИ — НОВОСОКОЛЬНИКИ, а также железная дорога РЖЕВ — ВЯЗЬМА.

Из книги Э. Рауса «Ледяной ад Восточного фронта (воспоминания командира Шестой танковой)».

Из проклятой русской зимы снова в проклятую русскую зиму!

Тогда, под Москвой, был ужас. Мы едва унесли ноги, теряя людей. Помню толпы солдат, бредущих по колено в снегу, замотанных в тряпье, без оружия. Они шли мимо трупов своих товарищей, до которых никому не было дела. Казалось, повторяется кошмар разгрома Наполеона — весь фронт сейчас рухнет и неудержимо покатится назад. Под городом Клин мы потеряли последние танки и воевали, как пехота. Необученные, несли еще большие потери. Водители и наводчики, прошедшие с победой Францию, навеки оставались в этих проклятых снегах!

Танков было не жаль. Тогда мы воевали на чешских Lt-35 — единственная дивизия в вермахте, оснащенная этими машинами. У чешских жестянок в русские морозы замерзало управление, не заводился мотор, гусеницы вязли в грязи при осеннем марше по тому, что русские называют дорогами! А пушка оказалась откровенно слабой против этих КВ и Т-34. Того комплекта техники, что мы взяли в Чехословакии, хватило, чтобы пройти Польшу и Францию с минимумом потерь. В России дивизия растаяла за полгода.

Ефрейтор, вообразивший себя полководцем, снова не послушал военных профессионалов! Едва удалось избежать катастрофы! То, что осталось от нашей дивизии, было выведено во Францию, на пополнение и отдых. Французы похожи на трясущихся жирных кроликов — прекрасный и цивилизованный европейский народ, от которого победителям не следует ждать неприятностей. С ними можно иметь дело. Слышал, что там есть какие-то «макизары», стреляющие из-за угла, но за все время я лично видел только один такой случай, и то пойманные бандиты оказались бежавшими русскими пленными.

Эти русские — европейцу никогда их не понять! Франция после Дюнкерка была в таком же положении, что и Россия осенью сорок первого. Французы поспешили сдаться, не навлекая на себя дальнейших ужасов войны. Русские же, как скифы, продолжают драться с дьявольским упорством. И мы несем потери, а ведь в наших глазах жизнь одного культурного арийца тогда была ценнее жизни тысячи славян!

Слушали речь фюрера. Что русские не заслуживают даже колонизации. Жить в новой Всеевропейской Империи под властью Германии, где от Нормандии до Урала будут чистенькие и аккуратные города, фермы, заводы, дороги, даже на положении унтерменшей, арбайтеров, — это великая честь, которой достойны не все. А русские из-за своего упрямства будут примером для других народов, как рейх поступает с непокорными. Нам не нужны рабы, готовые при первом случае воткнуть вам нож в спину… И русских не будет вообще! Мы загоним их в ужасную Сибирь, за Полярный круг, чтобы они все вымерли там, как индейцы в Америке. Ради спокойствия в Империи, чтобы наша тевтонская ярость и тысячелетия спустя вызывала у низших народов ужас, как помним мы сегодня страшных гуннов, наших предков!

Мы слушали и кричали «хайль»! В отличие от сидящих в Берлине, те, кто сталкивался с русскими в бою, никогда после не называл их унтерменшами. Но в одном мы были с ним согласны — эту войну пора завершать нашей победой. Если бы русские хоть чуть уважали своих противников, они бы капитулировали по-цивилизованному, не доставляя нам неудобств. Кто ответит за то, что солдаты Германии уже второй год оторваны от своих семей? Нам обещали, что мы вернемся домой к Рождеству.

Неприятности начались, едва мы только пересекли границу этой проклятой богом России. Сначала мы узнали, что русские вдруг перешли в наступление, окружив всю Шестую армию, и вместо усиления мы идем на выручку — никто из нас не сомневался в победе, но к Рождеству домой мы теперь точно не попадем! Затем, возле станции Ровно, один из эшелонов был взорван лесными бандитами. Среди солдат были убитые и раненые, часть техники получила повреждения, требующие серьезного ремонта. Чтобы избежать подобных инцидентов, поезда едва ползли, долго стояли на станциях, пока на каждом перегоне саперы тщательно осматривали путь впереди. Однако возле Чернигова полетел под откос еще один эшелон… Снова убитые, раненые, технику в ремонт. Потери были невелики, но сильно добавили нервозности к отсутствию привычного комфорта. Мы с тоской вспоминали Францию — солнце, виноградники, красивые женщины — и никакой войны.

Согласно новому приказу, дивизия должна была сосредоточиться в Абганерово и ждать дальнейших распоряжений от командования новосформированной группы армий «Дон». Однако на станции Котельниково, отстоящей от конечного пункта на сотню километров, нас ждал неприятный сюрприз. Передовой эшелон подошел туда почти одновременно с попыткой штурма станции отрядом русских казаков! Эта атака была легко отбита, но стало ясно, что дальше двигаться по железной дороге нельзя.

Вокруг заснеженная степь, пересеченная оврагами и мелкими речками. Железная дорога шла с юго-запада на северо-восток по насыпи, весьма затруднявшей разгрузку техники вне станций. В том же направлении рядом протянулась грунтовая дорога, проходимая для колесного транспорта, а по степи, по бездорожью, двигаться было затруднительно. В Котельниково был мост через реку Аксай, и гарнизон, состоящий из румынской пехотной роты. Ближайшей перед Котельниковым хорошо оборудованной станцией, где можно провести выгрузку и развертывание войск, была Красноармейское, в ста пятидесяти километрах. Существовали еще станционные пункты, фактически разъезды, где сгружать с платформ технику было бы затруднительно. И последний из них, Семичное, находился перед Котельниково всего в двадцати километрах.

В ночь на 28 ноября пришло сообщение, что русские диверсанты-парашютисты взорвали на железной дороге мост через реку Сал в момент прохождения по нему нашего эшелона. Еще одна танковая рота — двенадцать машин полетели в реку или под откос вместе с платформами. Что теперь с ними делать? Лишь пять остались на путях.

Восстановить движение в разумные сроки не представлялось возможным, было решено выгружаться в Красноармейском. Одновременно с Котельниково была потеряна связь. Находящийся там наш авангард, хоть и отрезанный, был достаточно силен. Он включал в себя разведбатальон, одну танковую роту второго батальона 11-го танкового полка — семнадцать танков, артиллерийский дивизион легких гаубиц. Так что ситуация не вызывала опасений.

В одиннадцать часов утра 28 ноября последовал налет русских бомбардировщиков на Красноармейское. Урон был значительным — семнадцать танков потеряно безвозвратно. Взорванный эшелон с боеприпасами, ощутимые потери среди личного состава. Это вынудило отдать приказ немедленно выводить подразделения со станции и приступать к маршу по мере разгрузки. Таким образом, выходило, что дивизия при встрече с противником должна была вступать в бой по частям. Это казалось тогда не принципиальным, так как местом сосредоточения дивизии было названо Котельниково — и задача сводилась лишь к маршу и сбору.

Погода была пасмурной, низкая облачность. Что, однако, не мешало налетам русских штурмовиков, избравших главной целью не танки, а транспорт мотопехоты и тыловых подразделений. Эта тактика оказалась достаточно эффективной. До темноты было потеряно свыше тридцати единиц автотранспорта, в том числе одиннадцать — с грузом горючего. Хотя боевые машины не пострадали, это было очень неприятно. Сто пятьдесят километров марш до Котельникова, и еще сто до Абганерова, ведь приказ не был отменен. И пройти их в отрыве от баз снабжения, без обоза, без запаса горючего, снарядов, провианта — нельзя! А имеющаяся самоходная зенитная рота — девять двадцатимиллиметровых автоматов на шасси «единички» — не могла прикрыть огнем слишком растянувшийся походный порядок!

Неприятности продолжились и ночью. С наступлением темноты я приказал остановиться на дозаправку. Процедура была отработана, по уставу: взвод танков — пять «троек» или четыре «четверки» — обслуживался одним грузовиком-заправщиком. И тут, когда машины стояли, собравшись в компактные группы, появились «швейные машинки» — У-2. Практически невидимые в ночи, с очень тихими моторами, они появлялись буквально над кабинами машин, сверху различая цели, на снегу, в свете фар и фонарей. Зенитчики не успевали наводить, а русскому пилоту достаточно было лишь пронестись над танками, стоящими вокруг заправщика, успев при этом сбросить бомбы, самые мелкие, но для бочек с бензином хватало. Мы потеряли еще четыре заправщика, восемнадцать сгоревших танков и штурмовых орудий, и больше сотни людей убитыми, ранеными, обожженными — до того, как рассредоточились по степи в полной темноте. Продолжать пришлось, заправляя каждый танк или бронетранспортер поодиночке. И мы потеряли еще шесть заправщиков, три танка и три транспортера. Правда, и один русский биплан удалось сбить, экипаж погиб. Их счастье. Обозленные солдаты растерзали бы их или бросили живьем под танк.

Наконец удалось установить связь с Котельниково. Говорил гауптман Бауэр, командир роты разведбатальона. По его словам, нападение казаков отбито, но они крутятся в степи мелкими группами и обстреливают наши позиции из минометов. Командир батальона майор Фихте тяжело ранен, однако потери незначительные. Котельниково наше, и мы уверенно обороняем позиции. Настроение бодрое — ждем вас!

Дивизия шла в предбоевом порядке — несколькими колоннами. Позади роты или двух-трех взводов танков грузовики с пехотой, артиллерией на крюке или тыловым имуществом. В передовых отрядах и на флангах позади танков бронепехота на полугусеничных. Однако большинство колесного транспорта дивизии не могло избежать соблазна идти по дороге, где двигаться было легче.

Несколько раз встречались речки, текущие на север, к Дону, — узкие, но с крутыми берегами, технике не пройти. На дороге через них были перекинуты мостики, что заставляло всякий раз перестраиваться и проходить колоннами «в нитку». В одном месте дорога шла вдоль откоса, после моста. Как оказалось, там был русскими установлен дьявольский по своей изощренности минный фугас, достаточно мощные заряды располагались вдоль дороги, соединенные детонирующим шнуром. Когда русские успели это оборудовать? Неужели они нас ждали, и все происходящее — лишь часть их плана, где предусмотрено все? Взрыв был страшен. Вся проходящая мимо колонна, два танковых взвода — десять «троек» и рота на полугусеничных бронетранспортерах были полностью уничтожены. Много времени ушло, чтобы расчистить путь, растащив месиво из железа и крови. Теперь мы едва ползли сквозь ночь со скоростью черепахи, надеясь, что саперы, идущие в голове, не пропустят новый «сюрприз».

Я так долго описываю все это, чтобы сказать: дивизия еще не вступила в бой, не видела ни одного русского, а уже понесла заметные потери, как после проигранного боя. Вместо ста пятидесяти танков в колоннах шло меньше сотни. Правда, еще семнадцать ждали нас в Котельниково. Люди устали. Отчего мы не встали на ночлег? Во-первых, нам казалось, уже близко Котельниково, где можно отдохнуть под крышами. Во-вторых, сколько топлива сожгут моторы, работая на холостом ходу? Иначе, это мы хорошо помнили по прошлой зиме, на морозе машины будет не завести, да и люди замерзнут. Дров в степи нет! И в-третьих, днем над нами появится русская авиация, не У-2, а штурмовики.

Колонна снова остановилась. Поперек дороги стоял обгоревший бронетранспортер, рядом лежали наши, германские солдаты, зарубленные шашками. Тела лежали кучей. Было похоже, что людей согнали в одно место, уже безоружных, и убили. В снег был воткнут шест с листом фанеры, на котором было что-то написано, как дорожный указатель. Командир головной роты гауптман Шмидт приказал перевести, разыскали солдата, знающего русский.

НЕ ХОДИТЕ В РОССИЮ, УРОДЫ,

ЖИВЫМИ НЕ ВЕРНЕТЕСЬ, СДОХНЕТЕ ВСЕ.

Шмидт хотел лично выдернуть шест и бросить под гусеницы танка. Произошел взрыв, гауптмана и двух солдат убило, еще пятеро были ранены. Еще одно азиатское коварство!

Снова пропала радиосвязь. На всем стандартном диапазоне танковых раций были непонятные помехи. Но все же не верилось, что орда «казаков», сколь велика бы она ни была, может быть опасной для первоклассной танковой дивизии. Мы ждали, что войдем сейчас в Котельниково, отдохнем, дозаправимся, а утром, развернувшись в боевой порядок, легко истребим любое число русских. Мы были уверены в себе. Мы выиграем, если воевать придется с их солдатами, а не «генералом Морозом», пространствами и бездорожьем. Когда до Котельниково оставалось километра три, наконец пришло сообщение от Бауэра: «Видим вас, все в порядке, ждем».

И снова помехи.

Мы поверили, потому что очень хотели верить. Был четвертый час ночи, и водители смертельно устали, проведя за рычагами шестнадцать часов. Помня о возможном нападении мелких групп «казаков» или русских диверсантов, мы двигались в более плотном порядке, колонны сблизились. Теперь наш строй напоминал древний рыцарский «клин», в голове, чуть влево, чуть вправо, по бокам — колонны танков с мотопехотой, внутри клина прочий транспорт, также отдельными колоннами; как положено, вперед выслали дозоры, легкие танки и мотоциклисты. Мы уже видели дома села Котельниково, совсем близко.

И тут на нас обрушился шквал огня. Стреляли русские «катюши», и гаубицы, и противотанковые пушки. Очевидно, дорога была русскими заранее пристреляна, что позволяло им вести меткий огонь в темноте. А затем все осветилось пламенем горящих танков и машин. Нас расстреливали с трех сторон, а мы даже не могли отвечать. И если танки и бронетранспортеры еще могли рассредоточиться, то грузовики едва двигались без дороги, вязли в снегу. Кроме того, перед окраиной села были установлены минные поля. На них попали головные танки, пытавшиеся отчаянным броском добраться до русских батарей.

Я после узнал, что так было и с авангардом. Станцию накрыли огнем полка «катюш» и гаубичным дивизионом, не жалея снарядов, затем атака русских танков покончила с теми, кто уцелел. Ну а одиночек и мелкие группы, пытавшихся уйти в степь, догоняли и рубили казаки. То же самое теперь ждало и нас.

И не было радиосвязи! Невозможно было управлять боем. Я видел, как на левом фланге наша танковая рота пыталась атаковать. По полю, подсвеченному сзади огнем горящих машин, ее расстреляли как на учениях. Большинство же нас пытались лишь выбраться из этой мясорубки, но повсюду натыкались на огонь. Почти шестнадцать тысяч солдат и офицеров без связи и управления превратились в толпу, разбегающуюся в степь от застрявших на дороге машин. Триста наших орудий оставались в походном порядке. Куда их разворачивать, куда стрелять? А снаряды русских гаубиц залпами били по полю, разбрасывая обломки машин. У всех одно желание — бросить все и бежать, пока не накрыло!

Затем появились русские танки, охватывая фланги. Судя по их действиям, радио у них работало нормально. Две свежие русские танковые бригады, почти сто машин, в том числе двадцать тяжелых КВ, смяли и проутюжили все, что осталось от наших колонн. Танки стреляли туда, где видели хоть какой-то очажок организованного сопротивления, окончательно превратив дивизию в неуправляемую толпу бегущих в панике людей. После чего русские танки, сопровождаемые конными казаками и аэросанями с пулеметами, прочесали степь и ушли к Красноармейскому, встретить отставшие тылы нашей дивизии — тех, кто сейчас спешил к Котельникову, не зная, что происходит. Мне рассказывали, что там был ад — когда колонна в десяток грузовиков с имуществом и пехотой вдруг оказывается перед танками. Им нечем отбиваться. А бегущих гнали и рубили казаки.

Эти казаки были всюду, как саранча. От них невозможно было укрыться. Я видел, как они сгоняли наших солдат и офицеров к дороге, а тех, кто пытался сопротивляться или бежать, рубили саблями на месте. Это была картина гибели от диких варваров последнего легиона павшего Рима. Мне, как цивилизованному европейцу, казалась недопустимой сама мысль быть зарубленным в степи полуграмотным грязным дикарем, чтоб после мой труп бросили в овраг, словно падаль. И я поднял руки.

Меня подвели к их командиру. Это был уже пожилой человек, с окладистой бородой. После я узнал, что он воюет с Германией уже вторую войну. А все сыновья его — офицеры сталинской армии. Он посмотрел на меня и сказал что-то с усмешкой про сверхчеловеков. После чего приказал перевести, чтобы я понял.

Те, кто прочтет это, должны знать. Русские — это очень сильный, умный, опаснейший враг. Считать их тупыми дикарями — грубая недооценка противника. Она легко может стоить вам жизни. А успешно воевать на их земле, тем более зимой, умеют лишь они.

Это говорю вам я, бывший в строю тридцать три года, прошедший через две мировые войны, причем обе — против русских.

Слова их генерала были:

— Вас предупреждали. НЕ ХОДИТЕ В РОССИЮ — ЖИВЫМИ НЕ ВЕРНЕТЕСЬ. Разве только пленными, юберменьши хреновы. Это вам не Европа.

Тулон, Франция. 27 ноября 1942 года.

Еще 11 ноября Гитлер отдал приказ приступить к плану «Аттила» — захвату территории так называемой «Франции Виши».

Поскольку формально условия перемирия были нарушены немцами, французский флот имел законное право вступить в бой, присоединиться к англо-американцам. Это было реально, так как люфтваффе могло «дотянуться» до Тулона лишь начиная с 25–26 ноября. Эскадра находилась в шестичасовой готовности к выходу, но ни у адмиралов Виши, ни у офицеров и матросов, совершенно не было желания сражаться. Рассматривались лишь варианты интернирования в Испании или перехода в Дакар. Выбрано было решение оставаться на месте, ждать развития событий и «более точной информации о намерениях немцев», а в крайнем случае затопить корабли.

27 ноября немецкие войска вошли в Тулон. Солдаты уже ломали ворота военно-морской базы, а вишистские адмиралы все еще надеялись, что это самодеятельность слишком ретивых командиров. Начальник Тулонского военно-морского округа адмирал Марки был захвачен в постели, не успев отдать никаких приказов. Все решения пришлось самостоятельно принимать командирам кораблей.

Командир крейсера «Алжир», капитан первого ранга Мальгузу, был обескуражен. В соответствии с планом, подписанным еще адмиралом Лакруа — командиром эскадры Открытого моря, флагманом которой был «Алжир», корабль был полностью подготовлен к взрыву. Противотанковые мины и заряды взрывчатки были заложены в каждый из котлов, под турбинами, между шестернями редукторов, в стволы восьмидюймовых орудий главного калибра, особое внимание уделялось приборам — радиолокатору и аппаратуре центрального поста артиллерийской наводки. Все люки в водонепроницаемых переборках были открыты. При отдаче приказа на уничтожение крейсера ушло бы несколько минут.[11]

Но неделю назад адмирал Лакруа был заменен до того никому не ведомым адмиралом Дюпеном, который прозябал на незаметной тыловой должности, но зато являлся активным карлистом.[12] Без всяких объяснений были заменены также командиры почти половины кораблей. Командиру «Алжира» это не нравилось, но приказ сверху надо было исполнять.

Еще беспокойство вызывали «эльзасцы». Большая группа матросов, унтер-офицеров и младших офицеров прибыла на базу десять дней назад и предписанием штаба была расписана по кораблям. Было сказано, что это якобы люди из состава Атлантической эскадры, желающие продолжить службу во флоте Франции. Неофициально же ходили слухи, что это агенты Второго Бюро — французской военной разведки. Мальгузу склонялся к мысли, что верно последнее — «пополнение» вело себя явно не как новобранцы, они проявляли явный интерес к жизненно важным местам корабля, его реальной боеспособности, лезли во все дыры, держались с офицерами крейсера совершенно не как подобает нижним чинам и даже имели припрятанное оружие. Получив «сигнал» о том, Мальгузу встревожился, но как дисциплинированный офицер известил штаб до того, как принять свои меры. Он получил в ответ грубый окрик — приказ не вмешиваться, ничего не делать, не замечать. Дело явно пахло «политикой», и капитан здраво рассудил, лучше в него не лезть, тем более что корабельную службу «эльзасцы» несли без нареканий.

Вчера пришел приказ Дюпена — отменить всю подготовку к взрыву, заряды изъять и сдать на берег, «и помнить, что вы, капитан, отвечаете перед Францией за сохранность вверенного вам корабля»! Это казалось странным, помня, насколько единодушны были в этом все адмиралы две недели назад. Но в подлинности приказа не было сомнений, а значит, следовало выполнять!

В пять часов десять минут раздался сигнал тревоги. Пришло известие: немцы заняли форт Ламарг. Еще через пять минут над рейдом повисли осветительные бомбы, сброшенные самолетами люфтваффе. Мальгузу стоял на мостике «Алжира» в терзаниях: что ему делать? Готовиться выйти в море? Затапливать корабль? На борту находилось около шестисот матросов и офицеров — почти весь штатный экипаж.[13]

В пять тридцать ожила радиостанция штаба. Говорил адмирал Дюпен. Слышно было плохо, но главное удалось разобрать.

— …как лицо, ответственное перед Францией за жизнь тысяч ее сынов… непростое решение… немцы требуют сдачи флота, угрожая при затоплении кораблей расстрелять всех виновных… принято решение подчиниться силе… да здравствует Франция и Петен… труд, семья, отечество! Повторяю: категорически приказываю НЕ ВЗРЫВАТЬ И НЕ ТОПИТЬ флот!

— Это измена! — сказал лейтенант Колен. — Наш адмирал говорит с немецким пистолетом у виска! Господин капитан первого ранга, отдайте приказ: открыть кингстоны!

Раздался выстрел. Колен упал. «Эльзасец»-вахтенный держал в руках парабеллум.

— Вы слышали приказ своего адмирала, капитан. Исполняйте.

— Вы не француз, — понял вдруг Мальгузу. — Вы немец! Ваш акцент…

— Так точно, — усмехнулся тот. — Позвольте представиться: корветтен-капитан Вильке. Однако приказ вам отдал ваш непосредственный начальник, я лишь слежу за его исполнением. Вы хотите жить, капитан первого ранга? Адрес вашей семьи ведь тоже нам известен.

На мостике появились еще двое «эльзасцев», вооруженные автоматами, немецкими MP-40. Внизу, на палубе, послышался выстрел, еще один, протрещала автоматная очередь.

— Будьте благоразумны! — продолжал Вильке. — Это ведь правда. Если корабль утонет или взорвется, все спасшиеся члены ВАШЕЙ команды будут расстреляны. А семьи всех офицеров отправятся в концлагерь. Не дай бог, кто-то бросит гранату в артпогреб — взлетим все. Мы-то умрем за фюрера, а вы, капитан, за старого маразматика Петена! Или желаете служить франко-германскому союзу, возможно, даже в том же чине?

На берегу появились немецкие танки. Следом бежали солдаты в фельдграу. Мальгузу увидел, как вахтенный у трапа «Алжира», «эльзасец», призывно закричал им, замахал рукой. Сейчас немцы ворвутся на борт и сопротивление бесполезно.

— Будьте вы прокляты, — пробормотал Мальгузу. — Чего вы хотите?

— Прежде всего отдайте по кораблю приказ не оказывать сопротивления и ничего не портить, не ломать, — приказал Вильке. — Ну а после об остальном поговорим.

Через два дня. Берлин.

— Итак, герр рейхсфюрер, операция «Шарлемань» прошла успешно. Практически весь тулонский флот в наших руках. Затоплены лишь три старых корабля, которым мы не сумели уделить должного внимания — лидер «Пантера», эсминцы «Ле Марс», «Ле Палм», а также пять подводных лодок. Герр рейхсфюрер, у нас было слишком мало людей, чтобы взять под контроль все! Впрочем, корабли постройки 1924 года имели бы для нас весьма малую ценность. Ну а подлодки у французов, в сравнении с нашими, просто дрянь. Зато все корабли, отмеченные в списке как «особо ценные», не пострадали совершенно. Линкоры «Дюнкерк», «Страсбург», тяжелый крейсер «Алжир», легкие крейсера «Гаррисольер», «Марсельеза», «Жан де Винн», лидеры «Могадор», «Волта», «Индомитайбл», восемь новейших эсминцев «Ле Харди». На прочих же кораблях были отдельные инциденты, приведшие к порче оборудования, и даже затоплениям и пожарам. Но ничего серьезного. Хотя тяжелый крейсер «Кольбер», лидеры «Вулверин», «Волтур» потребуют ремонта.

— Что ж, я вами доволен, Отто! Сооружения военно-морской базы?

— На девяносто процентов. Кое-что лягушатники успели испортить. Тут армейцы оказались на высоте. В целом же Тулон может обеспечить базирование и нормальную боевую работу эскадры.

— Экипажи? Корабли без команд — это просто металлолом.

— Если не считать активных саботажников и смутьянов, которых мы расстреляли, то все прочие заявили о добровольном желании вступить в Ваффенмарине СС. Правда, после того, как мы распустили слухи, что несогласившиеся и их семьи будут заключены в концлагерь. Так что все корабли из «особого списка» полностью укомплектованы командой и за короткое время могут быть доведены до боеспособного состояния.

— Браво, Отто! Осталось только убедить фюрера отменить свой приказ о запрете принимать французов-военнослужащих даже добровольцами СС.

История одного корабля — ретроспектива.

У этого корабля была долгая жизнь. Завершенная не в бою, а «естественной смертью» на разделочной верфи, через тридцать с лишним лет после постройки. Этим он не отличался бы от других своих собратьев, которые строились для боя, но так и не воевали. Что ж, оберегать покой своего Отечества — тоже работа, незаметная, но нужная, «fleet in being», это когда вероятный противник начинает задумываться, нападать сейчас или подождать пару лет, пока у нас появится противовес этой угрозе?

Он проектировался как лучший в своем классе. И даже, возможно, был им какое-то время по чисто «бумажным» характеристикам. Дать же оценку «по-боевому» жизнь не дала. Потому что цифры в справочнике — это хорошо, даже великолепно, но в какой мере и с какой гарантией можно обеспечить их в реальной боевой обстановке? Но жизнь зло посмеялась, при этом проведя корабль через Большую Войну. Сохранив ему жизнь, но дав такую репутацию, что… Впрочем, обо всем по порядку.

Итак, крейсер «Алжир». Вступил в строй в тридцать четвертом. Считался, а возможно, и был, лучшим тяжелым крейсером в европейских водах, превосходя и немецкие «хипперы», и британские «лондоны». Обошелся французской казне в круглую сумму, но ничем не помог отечеству, ни когда немецкие сапоги гремели по парижским бульварам, ни через два года, когда захватчики вошли и взяли, ошвартованным у стенки, весь французский флот — четвертый флот мира.

Что за имя — «Алжир»? Вот «Дюнкерк» — славная победа немецкого оружия в сороковом, «Страсбург» — теперь немецкий город, взятый с боем. А это что такое?

Так «Алжир» стал «Аахеном». Через год, захваченный в Генуе, также без единого выстрела, стоящим в доке, он стал «Неаполем». Так же, почти без стрельбы, по крайней мере из корабельных орудий, отбитый немцами и переданный под руку марионеточной Туринской республики Северной Италии, он стал «Вероной». Захваченный после капитуляции англичанами, он стал «Атлантис». Правь, Британия, морями… Возвращать корабль возможному конкуренту британцы категорически не хотели. Тем более что после все мировые игроки, среди прочего, решали вопрос — французы, по факту, были союзником Гитлера или нет? В этой катавасии на корабль наложили руку американцы, заинтересованные видеть во Франции и английский, и германский противовес. При чем тут это? Ну так господа из-за океана хотя и любят делать добрые дела, но обставляют это так, что вы окажетесь должны им по уши и будете расплачиваться еще лет сто, только по процентам. Французы, конечно, и хотели бы вернуть «Алжир», не только гордость своего флота, но и теперь, самый сильный его корабль, поскольку ни «Дюнкерк», ни «Страсбург», ни «Ришелье» войну не пережили. Что-то утопло, на остальное наложила лапу алчная Британия — и отдавать не собиралась. Но США обставило возвращение корабля такими условиями, которые французы отчего-то посчитали за нарушение суверенитета, поэтому торг затянулся. Наконец уступки были сделаны, и крейсер торжественно вернулся под флаг бывшего отечества, чтобы в тот же год быть посланным на край света, в китайские моря.

Ему везло… или нет? Первый раз он был на грани гибели в Тулоне. Затем в Средиземном море его обстрелял пролетавший мимо «харрикейн». Все бы ничего, но одна из пуль влетела в открытую дверь башни главного калибра и подожгла пороховой заряд. И «Алжир»-«Аахен» имел все шансы стать единственным тяжелым крейсером, потопленным из пулемета, но судьба ему улыбнулась, пожар потушили. Затем был переход на Мальту, когда идущий впереди флагманский «Дюпле» взлетел на воздух от немецкой планирующей бомбы. Затем, уже после войны в Европе, был «шанхайский инцидент»…

Конечно же, Франция не могла не вмешаться в Китайскую войну 1947–1953 годов. Ведь красные северокитайцы распространяли заразу коммунизма в Индокитай, помогая людьми и оружием партизанам «дядюшки Хо» — деление на север и юг было чисто условным, на юге Китая было множество партизанских зон, а на севере оставались отдельные «белые» плацдармы, почти у самых границ Маньчжурской и Монгольской ССР. «Убивать азиатов руками других азиатов», но «Алжир» и тут умудрился возле Шанхая получить три торпеды с северокитайской подводной лодки «Цзи-юань».

История этого инцидента также окутана мраком. Военно-морские специалисты не могут поверить, как это Северный Китай, всего за два месяца до того получивший от СССР три подводные лодки — бывшие немецкие, тип VII, U-1204, U-1207, U-1208, — сумел подготовить для них экипажи и выпустить в боевой поход? В то же время известно, что примерно в это время советские атомарины А-2 и А-4 (тип «Акула»), исчезнув с Севера, позже обнаружились во Владивостоке, причем командир А-2, тогда еще капитан первого ранга Видяев, был награжден орденом Боевого Красного Знамени. СССР однако хранил молчание…

Крейсер был построен на совесть, имея ПТЗ — противоторпедную защиту — на уровне, достойном иного линкора, — и потому не затонул. А сумел дотянуть до прибрежной отмели, где спустил флаг. Причем китайцы, с помощью подошедшей из Порт-Артура русской эскадры, сумели оперативно поднять корабль, уже под своим флагом, под которым бывший «Алжир» до конца боевых действий стоял в гавани русского Порт-Артура, хотя русские неизменно отвечали, что это китайская собственность, лишь сданная на временное хранение.

Что до экипажа, то ему пришлось хлебнуть ужасы китайского плена. Причем СССР в ответ на все просьбы повлиять и поспособствовать предложил выкупить корабль назад. Советскому флоту он неинтересен, своих кораблей хватает, а вот вы заплатите нам стоимость работ по спасению, плюс за кормежку пленных. По политическим причинам отказаться от этого предложения Франция не могла, деньги были уплачены…

После чего крейсер, которому было возвращено его прежнее имя, ничем себя не проявил, кроме того, что неизменно возглавлял в Тулоне морские парады до сдачи на слом в шестьдесят восьмом. «Алжир» стал в военно-морской истории кораблем, рекордное число раз менявшим флаг в течение великой войны, однако почти ни разу не выстрелив. Был только один эпизод — обстрел итальянского побережья в сороковом. Сколько флагов он нес? А считайте. Французский, Виши — сами французы подчеркивают, что это РАЗНЫЕ государства, вместо «свобода, равенство, братство» — «труд, семья, отечество»; немецкий, итальянский, снова немецкий, английский, американский, французский, китайский и в последний раз французский… Без выстрела переходил к сильнейшему. Трижды разорив отечество на большие суммы, считая американо-французский договор 1947 года, сам никакой пользы ему не принес.

Интерес представляет также его именование. Примечательно, что во всех этих приключениях, как это ни невероятно звучит, костяк команды оставался неизменным. Ну подумаешь, служили под родным флагом, перешли под немцев, под итальянцев, под англичан. Лишь бы платили. Но как они сами называли свой корабль? Одним именем. Не «Алжиром».

Будь таким, как он, — говорили в кригсмарине, простите, ваффенмарине, — указывая на картину «Подвиг гефайтера Вилката», написанную одним из лучших художников рейха. Белокурый ариец с окровавленным лицом на накренившейся палубе, окутанной дымом. Его держат за руки двое звероподобных русских монголоидного вида, а третий заносит над героем винтовку с примкнутым ножевым штыком. Подвиг безвестного гефайтера, оставшегося верным долгу и присяге, несмотря на зверские пытки. Репродукция этой картины висела в кают-компании «Алжира». А кригс-комиссар проявил особое старание в восхвалении этого подвига юного героя, что нашло неожиданный отклик среди команды.[14]

«Алжир» — запрещено. «Аахен» — вообще оскорбление. В германском флоте названия городов обычно носили крейсера легкие, а классу «тяжелые, броненосные, линейные крейсера» полагались имена знаменитых полководцев, адмиралов, королей и прочих героев. В то же время этот Вилкат — вроде как и герой, и все ж не немец, а литовец и простой гефайтер, отчего нет? Тем более что в немецком флоте была традиция для некоторых кораблей иметь еще и имена «неофициальные». Так, все эсминцы-«нарвики» официально имели лишь цифровые названия, начиная с Z-22. Однако же негласно носили имена моряков-героев «норвежской» кампании 1940 года…

Так вот и вышло, что имя «Вилкат» для данного корабля в разговоре употреблялось повсеместно — и даже в бумагах иногда. Что вкупе с репутацией этого злосчастного корабля привело к неожиданному лингвистическому результату. Первым был кто-то из депутатов французского парламента, на утверждении Морской программы 1948 года, крикнувший: «Вы тут нам „вилкатов“ не постройте вместо боевых единиц флота». Слово быстро распространилось, обозначая что-то амбициозное, затратное, но с нулевым полезным результатом — первоначально в военно-морской сфере, затем во всех остальных, став некоторым синонимом слова «дармоед». Известно, что и Сталин в 1951 году, слушая своих адмиралов, произнес: «Ну смотрите, только чтобы „вилкаты“ вместо кораблей не вышли». После чего и в советском ВПК часто при начале испытаний стали говорить: «Ну за то, чтобы в этот раз вилката не было», или при завершении: «Ну что, успех или вилкат?»

Еще в Германии, где-то с конца восьмидесятых, «вилкатами» стали называть лжегастарбайтеров, не желающих работать из-за своей мнимой исключительности, зато исправно получающих все пенсии и пособия. В СССР это значение данного слова неизвестно, поскольку наличествует более привычное «тунеядец».

Позже. Где-то в Швейцарии.

— …сэр, повторяю еще раз. Несмотря на некоторое недоразумение, имеющее быть между нашими державами, у нас есть общий интерес. Вам не кажется, то, что появилось у русских на Севере, чересчур смещает равновесие на мировых весах? В том числе и по морской мощи? И разве Британия не заинтересована, чтобы мы сделали эту работу, которая будет вашей головной болью при самом пессимистическом исходе войны. И нашей взаимной при оптимистическом.

— Ну так ловите это что-то сами. Мы-то здесь при чем, достойный герр?

— Сэр, вы отлично понимаете, что я от вас хочу. Так получилось, что Британия лидирует в области противолодочной обороны и средств обнаружения подлодок. А у нас, к сожалению, почти уже не осталось флота на северном ТВД.

— Герр, позволю вам заметить, что вы наглец. Предлагаете нам напасть на нашего союзника, уничтожив в море его корабль?

— В море, сэр, всякое может случиться… А если русские уже ведут с вами свою игру? Что мешает вам ответить им взаимностью?

— Один лишь вопрос, герр. В начале ноября… сообщали ли ваши субмарины о победе над нашей подводной лодкой?

— Нет, ни один из наших U-ботов об этом не докладывал. А что, и у вас есть потери от русского «дружественного огня»?

— Ну и что вы предлагаете?

— Максимум, мы хотели бы получить от вас несколько новейших противолодочных кораблей с хорошей гидроакустикой.

— Это неслыханно!

— А чем мы хуже Турции, которой вы в этом году продали эсминцы и подлодки?

— Слишком многие у нас этого не поймут. И категорически не одобрят.

— Ну если вы уже обсуждаете это, значит, лично вы…

— А это к делу не относится! Как вы это представляете: продажу наших кораблей вам?

— Зачем нам? Нейтральному государству. Какому… дело техники.

— Нет. Если выплывет…

— Ну тогда минимум. Не мешать проходу наших французских трофеев на Север.

— Чтобы вы по пути поразбойничали на наших коммуникациях в Атлантике? Какие у нас гарантии?

— А какие у нас гарантии, что вы по пути не передумаете и не потопите наши лоханки?

— Пат. Простите, но выхода я не вижу.

— Допустим, на Север пойдут не все. Ну что там делать «Дюнкерку»? Или даже крейсерам. А вот эсминцы могут быть очень полезны. И в то же время не опасны для ваших конвоев. В конце концов просто откройте нам «окно». Когда охотиться просто не на кого. А у эсминцев не так много топлива, чтобы рыскать по океану.

— Какой наш интерес?

— Я же сказал: мы поставим русских на место!

— После чего ваши эсминцы останутся в Норвегии.

— А так они на Средиземном море. Какая территория представляет для Британии больший интерес? Впрочем, успокойтесь. Если эта русская лодка так опасна, то я думаю, эсминцев останется существенно меньше. Тем более что на них французские команды.

— А какая разница? Лишь то, что вам их не жалко?

— Пхе, сэр, вот не верю, что вы не знакомы с обстановкой во Франции. Когда французы, в душе патриоты, искренне ненавидевшие нас как захватчиков, охотно записывались добровольцами в легионы СС на Восточный фронт. Это все же наши, европейские свары, а русские — это азиаты, чуждые и враждебные всем. Потому французские морячки будут охотно сражаться с русскими, но мы не рискнем выпускать их против вас. Хотя французы тоже помнят «Катапульту».

— Я доложу ваши слова своему командованию.

— А я своему. Всего хорошего, сэр, и жду вашего ответа.

Ретроспектива. Танковый полигон в Подмосковье (где-то месяцем раньше).

— Ви пока отлично справляетесь с заданием, товарищ Малышев. И за такое короткое время.

— Товарищ Сталин, нам очень помог задел, оставшийся от Т-34М. Торсионную подвеску взяли от КВ-1с, переделав на катки большого диаметра. Трудность доставила лишь коробка передач, абсолютно новая для поперечного расположения двигателя, но мы сделали. Ну а «гитара» по сути та же, что была еще на БТ — только большего размера.

— Вот только башня пока осталась старая. А хотэлось бы…

— Товарищ Сталин, нам не был предоставлен образец восьмидесятипятимиллиметровой пушки! А значит, абсолютно неясно, какие посадочные места, крепления, приводы наведения, да просто размер казенника! Делать же просто, более широкий погон не дало бы никаких плюсов, зато потребовало бы лишнего времени. Потому в качестве исключительно временного решения было принято пока использовать стандартную башню с Ф-34.

— Врэмэнно, врэмэнно. Говорят, нет ничего более постоянного, чем времэнное! Сам танк Т-34, если помните, был как «времэнный», до постановки на конвейер Т-34М. Который, впрочем, должен был включить многие технические новшества этой вот машины. По корпусу и ходовой все сделали?

— Так точно, товарищ Сталин! Топливные баки перенесены в моторный отсек, из надгусеничных полок, отделены от экипажа броневой переборкой. Боевое отделение заметно просторнее, находится в центре корпуса — меньше качает. Лобовой лист мехвода монолитный, толщиной сто миллиметров, как на КВ, под наклоном в шестьдесят, расчеты показывают, что должен держать немецкий «восемь-восемь» с полукилометра.

— А смысл, если башня нэ дэржит? А по статистике почти шэстьдэсят процентов попаданий приходится в башню, а не в корпус. Такое понятие, как «экран местности», вам знакомо? Что по башне «нового типа»?

— Стараемся, товарищ Сталин, но трудности… Цельнолитая полусфера с бортами большой толщины… Как только будет пушка восемьдесят пять, успеем.

— А вы постарайтесь успеть. Вы понимаете, что это значит — толщина брони в сто двадцать, сто пятьдесят, двести миллиметров? Как вам танкисты благодарны будут? Ладно, будем считать, с первым этапом задания вы справились. А скажите, к какому классу будэт принадлежать этот танк?

— По массе — средний, товарищ Сталин! А по броневой защите и некоторым элементам конструкции — тяжелый.

— Однако, насколько я помню, такого класса — «полутяж» — у танков нет. Каким вы видите место этой машины в системе советского бронетанкового вооружения?

— Ну судя по техзаданию, это будет массовый средний танк, на смену Т-34. Хотя по характеристикам… Выходит, что старая классификация танков по весу уходит в прошлое. Тяжелые и средние сливаются в один класс, ну а легкие останутся лишь как база для САУ или, например, плавающие…

— Один класс? Это будет, но нескоро. Вы ведь хорошо ознакомились с переданными материалами по новым немецким танкам? С «Тигром» все ясно, тем более вы его руками трогали, разбирали, ну а другой их звэрь, «Пантера»?

— По замыслу, средний танк в замену «четверки», а по сути, по весу, по стоимости тяжелый. А значит, никак не могущий быть массовым. И вооружен для своего веса явно слабо, то есть на роль тяжелого танка качественного усиления тоже не годится, это место у немцев прочно занято «Тигром». Ошиблись тут немцы, по-крупному, сделали такого же «полутяжа»… ни то, ни се.

— Нет, товарищ Малышев, это ни в коей мере ни в укор ни вам, ни этой машине. А всего лишь чтобы вы поняли. КВ был хорошим танком, когда-то, но сейчас и пушка, и броня у него по сути такие же, как у Т-34.

— Знаю, что броня чуть толще, так немецкие пушки все равно пробивают. А вес и цена — больше. Так зачем он нужен тогда?.. КВ-1с еще в большей степени. Облегчили, но он все равно тяжелее и дороже.

— Вы правы, товарищ Малышев, будут когда-то «единые» танки, но лет через двадцать. А пока тяжелый танк на поле боя нужен. Вот только пушка у него должна быть мощнее, и броня непробиваемой, ну а что вес и цена, так немного их и потребуется в сравнении с массовым танком… Вот только проекта такого танка — у нас пока нет. Разве что в очень отдаленном заделе. А завод у вас огромный — Танкоград. Вот чем руководствовалось правительство, поручая вам временно перейти на выпуск средних танков. Средних, но не Т-34. Поскольку «тридцатьчетверка» тоже немного устарела. Трансмиссия, подвеска, а главное — броня. Нет сейчас на фронте пушек калибра тридцать семь. Значит — настало время и ее заменить… Чем? Т-43, что мы смотрели, хорош. Главное, что уже может идти в производство. Заводские испытания прошел, шэстьдэсят процентов его деталей от Т-34, что огромный плюс. Но вот резервов для модернизации не имеет, а это громадный минус. Какие у него по большому счету преимущества перед Т-34 — только чуть более толстая лобовая броня, которая все равно не защищает от новых немецких пушек?.. Вот Т-44, в отличие от Т-43, имеет большую перспективу. Из-за более прогрессивной компоновки, с поперечным расположением мотора. И может в дальнейшем нести пушку, не только восемьдесят пять, но даже сто миллиметров! Так что выгоднее нам, товарищ Малышев, два раза переходить на новую продукцию или один раз, чуть подождав? Пока на фронте и Т-34 справляются — до весны следующего, сорок третьего года. И где, в итоге, мы получим больший выпуск по количеству, больший процент выполнения плана?.. А ведь план — это свято. Не допустить снижения количества танков — на фронт! Вот почему серийные заводы — Нижний Тагил, Сормово, Омск — экспериментами заниматься не должны! А вот вы, вроде как внеплановые, сумеете. Тем более у вас опыт работы есть, и с торсионами, и с толстой броней. Вот почему вторая часть вашей задачи: довести изделие до совершенства, пушка восемьдесят пять, чтоб «кошек» била, башня-полусфера, и по мелочи, что я вам в задании указал. Ну а третья часть: отработать технологию. Добиться, чтобы эти машины были по стоимости и трудозатратам, как Т-34. И передать технологию тем, кому серию гнать. С учетом будущей модернизации. Оборудования не хватает, уже заказано, из Америки к вам плывет. Еще что-то надо — составьте заявку, не стесняйтесь, закупим… Готовьте этот танк к массовому производству. Под маркой… Ну пусть будет, Т-44-76. Когда сделаете все по полной, будет просто Т-44. Я, народ и партия очень надеются, что к лету следующего года успеете. Пушки, правда, пока еще нет. Это я с товарищей Грабина с Петровым спрошу, что тянут. Но «времэнно» выпускаемым Т-34, пока этот красавец испытания проходит. Вижу, все замечания вы учли. Это хорошо. Коробка передач пятискоростная, воздухоочиститель «Мультициклон», командирская башенка. Фронт будет очень рад. Дальше у нас что?

— Самоходные установки на базе Т-34. Та, что слева, с гаубицей сто двадцать два, крепление в рамке. Первый образец был на тумбе, так спешили, что вместе с «родным» лафетом в танк запихнули. В середине — с зенитной пушкой восемьдесят пять, истребитель танков, когда получим танковую этого калибра, поставим взамен. Справа — со 122-миллиметровой пушкой Д-25, сделана на основе корпусной А-19. Для усиления танковых частей при прорыве сильно укрепленных полос обороны.

— А вот может ли она с хода стрелять?

— Нет, товарищ Сталин, только с места. Трансмиссия не держит. И так уже поставили дульный тормоз, чтобы снизить отдачу. Еще затвор клиновый, а не поршневой, для увеличения скорострельности. Большего выжать никак не удалось. А с хода, если только на шасси КВ поставить. Но в техзадании было категорически указано — на базе Т-34.

— Посмотри. Дальше?

— Объект «ОСА-57», он же под шифром, хм… «барбос». Поскольку противотанковой 57 миллиметров нам не дали, поставили обычную ЗиС-3. Ходовая от Т-60, наклонный лобовой лист, толщиной сорок пять, как на Т-34. Из плюсов, что легкая, подвижная, силуэт очень низкий, если щитки откинуть. И таких на освободившихся мощностях от выпуска Т-60 можно делать много и дешево, но это уже не нам, а товарищам с ГАЗа решать, мы готовы им передать всю техдокументацию и оснастку. Из минусов — что защита слабая, фактически лишь от пуль и осколков, а сверху открыта совсем.

— Расходный материал для истребительно-противотанковых. Но если Грабин сумел сделать ЗиС-2 и ЗиС-3 на одном лафете, здесь допустима постановка 57 миллиметров вместо 76? Без изменений конструкции, а лучше даже не в заводских условиях?

— Так точно, товарищ Сталин. Хотя стрельбой 57-миллиметровки мы не проверяли — только ЗиС-3.

— Принимается. Дальше что?

— Она же в плавающем варианте. Тут все просто — по сообщенному нам техзаданию сделать стыкуемые спереди и сзади понтоны «японского» образца. Носовой понтон состоит, в свою очередь, из двух половинок, соединенных по оси машины. Это дало еще и место для ствола пушки. При выходе на берег понтоны сбрасываются без выхода экипажа из машины. Добавлен лишь винт в колодце, с отбором мощности, и откидная труба-воздухозабор.

— Так…

Сталин вспоминал описание японского танка «Ками», послужившего «прототипом», — лучшего в своем классе в эту войну. Конструкция которого, в частности, позволяла доставлять его на палубе подлодки при погружении на не слишком большую глубину.

— А как у нее с мореходностью? С водонепроницаемостью? Если, допустим, под воду погрузить?

— Не проверяли пока… Реку переплывает хорошо. А в море, на волне…

— Отправьте, проверьте. Дальше что?

— Самоходная установка СУ-76. С движками последовательно, согласно техзаданию. С ней все просто, ходовая от Т-70, бронированная рубка с ЗиС-3. В отличие от первого варианта, где двигатели параллельно, на этот раз все работает нормально.

— Нормально, нормально. Дожили… товарищ Сталин должен сам конструкторам указывать, что им нужно переделать, чтобы заработало. Это я к тому, чтоб не обижались, что товарищ Сталин хорошие машины зарубил, Т-43 и КВ-13. Вот что-то мне говорит, что «сорок четвертый» намного удачнее и перспективнее «сорок третьего» будет. Вспомните еще после мои слова.

— Но из КВ-13 мог бы выйти хороший танк.

— Мог бы, года через два. И уж точно не средний, а тяжелый. А воевать нам нужно сейчас. Когда закончим, озадачу, чем вам послезавтра придется заниматься, когда Т-44 уже в массовую серию. А пока, повторю: зачем нам тяжелый танк, который средний ни в чем не превосходит, кроме цены? Дальше у нас что?

— Объект «Тюльпан», тяжелый самоходный миномет. Сделали пока малую серию, тридцать шесть единиц, что составляет три полных дивизиона. Предполагаются войсковые испытания, на Ленинградском или Сталинградском фронте.

После показа Малышеву под роспись передадут папку с надписью на ней рукой Сталина: «Танк Победы. Задание на послезавтра». Внутри будут материалы: описание, схемы, чертежи по танку, в знакомой нам истории носившему имя ИС-3.

Полигон под Рязанью.

Ты выпей, легче будет. Тварей, конечно жалко, не фашисты ведь! Но лучше уж овцы, козы, собаки, чем души человеческие.

Когда тут начиналось все, еще недавно, в сентябре, даже красиво все было. В самом деле. Поставят что-то посреди поля и взорвут — облако вокруг, цветное! А спецы ученые, которые над нами, смотрят, записывают и даже кино снимают, размер его, форму, как быстро рассеивается, в тихую погоду, в ветер, когда холодно или теплее, сухо или мокро — метеоусловия различные, по-ученому говоря. И взрыв совсем слабый был… Пшикнет только! И облако над землей стелется, во все низины заползает.

Затем начали бомбы сбрасывать и снаряды пулять. И тоже смотрели. А что будет, если два, три рядом разных цветов, вот зрелище!.. Смешаются или нет? И тоже не взрыв, а пшик, слабый совсем, нестрашный. На празднике, в честь Победы будущей, красиво, наверное, станет, если дымы такие разноцветные. Особенно если придумать, чтобы они наверх поднимались, как настоящие облака.

А вот после взрывы пошли уже… Иногда так долбает, даже издали страшно смотреть. Сначала тоже заряды были установленные, но как-то очень быстро на стрельбу и бомбежку перешли. Сила различается очень заметно, так, наверное, разные калибры стреляли. Сначала просто в поле, без мишени. А после по тому, что мы построили. Не мы одни, тут еще две саперные роты были. Теперь подновлять и нас хватает.

Траншеи, блиндажи, дзоты. Даже бетонных дотов пара. Пушки, танки в окопах и просто стоят. И повсюду, ну там, где по жизни фрицы бы сидели, живность перед делом привязываем, даже в танки внутри там собак сажали. Вот только кошек ротный наш запретил. Ну сдвиг у него на этом, что кошка — это дома символ. А может, и правильно, хоть этот грех на душу не брать.

Ну и вот так, как ты видел. Взрывы… И спецы идут смотреть. И мы с ними… Завал же разобрать надо? Эти штуки, если рядом рванут, дзот буквально в труху, а нам после по новой строить. Хотя странно. Даже чуть поодаль, где вроде не задело уже, живность мертвая, причем на тушках тоже не заметно ничего. Как и в танке — цел совсем, а внутри собаки мертвые, на местах экипажа. Причем, что обидно, даже баранинкой не разжиться — туши все у нас забирают и увозят куда-то, изучать, что ли? Да нет, не бойся, тут все, и спецы, и начальство, без противогазов ходят, не видел ни разу, чтоб с ними, значит, отравы никакой нет.

Причем чем дальше, тем больше. Каждый день взрывают, а теперь даже по нескольку раз. А нам — восстанавливай. Ну все лучше, чем на передовой, хоть на голову не падает ничего. А дело для фронта, для победы делаем важное — сам слышал, как главный из спецов нашему ротному говорил. Довольный, что выходит все как надо. «Тополиный пух, смесь номер девять», а один раз проболтался, видно, что-то про оксид этилена. Но т-с-с… я тебе этого не говорил, тут меньше знаешь, спокойнее спишь, а особисты вон, рядом!

А тварей все же жалко, сколько их мы загубили. Моя воля, так я вместо собак фашистов пленных бы привязывал! Эй, ты тут гуманизм не разводи. Знаешь, как они с нашими? А про ихний «план Ост» читал? Родители у меня на Полтавщине остались… Как там они сейчас? Так что, будь я генералом, приказал бы фрицев пленных туда… и пока они все не кончатся, чем паек на них тратить, задаром кормить!

Ну вот, зовут. Значит, сегодня еще раз будет. А нам успеть сейчас порушенное восстановить.[15]

Красноармеец Степанюк Алексей Сидорович. Сталинград. 30 ноября 1942 года.

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Нет, мы не артиллеристы, мы — пехота. А поработать сегодня пришлось — грузчиками. Ну совсем как до войны на волжской пристани ящики таскали!

Минометы эти новые, калибр сто шестьдесят, мы уже видали. Очень хорошая вещь, весит как дивизионная пушка, ЗиС-3, вдвоем катить можно по ровному месту, а снаряд как у гаубицы. И места занимают мало, везде встанут, и звук выстрела у них тише, значит, фрицам труднее засечь.

Но — это! Въезжает в балку, ну вы представьте танк тридцатьчетверку, у которой вместо башни приделали наверх здоровенную трубу с плитой сзади! Въехали таких четыре штуки, остановились, трубы сначала назад откинулись, плитами в землю уперлись, а затем переломились у основания, как охотничье ружье. Артиллеристы там уже, на танке верхом — стрелу крановую раздвинули, установили на борту, и оттуда, где у танка башня должна быть, мину подают огромную, размером с осетра! Как в ствол загнали, он сразу наверх поехал, встал почти вертикально… и бабах!

Отстрелялись по десятку выстрелов, быстро свернулись, уехали.

А фрицы не отвечают. И со снарядами у них негусто уже, в котле… И засечь миномет, из оврага стреляющий, трудно. Вот наши и обнаглели, зачем после каждого удара позицию менять, если пристрелялись уже?

После полудня едут снова. Те же самые, и еще зисов-трехтонок штук восемь. Тут ротный наш подбегает, всем подъем, кончай кемарить, приказ минометчикам помочь. Пошли, раз приказано. И любопытно было эти штуки вблизи посмотреть.

Да уж, работенка! Сначала они тем отстрелялись, что внутри, под броней. Ну а после зисы в укрытие, это правильно, не дай бог обстрел! Один подъезжает, мы борт откидываем, ящики на землю, вшестером взяли и к «тюльпанам». Это название такое, самоходный миномет «тюльпан», калибром двести сорок. Они стреляют, а нам успевай лишь таскать, целой ротой, все восемь машин так и перекидали. Устали, ох!

Ну это ничего. Мы-то утомились лишь, а вот фрицам сколько на головы прилетело? Если каждая мина по полтора центнера почти, сто сорок кило? А значит, нам легче будет, если завтра в атаку идти.

Выходили на берег «тюльпаны», на приволжский берег на крутой!

От Советского Информбюро. 5 декабря 1942 года.

Наши войска продолжали вести наступательные бои в районе Сталинграда, Мги, Великих Лук, Демянска.

Западнее Демянска части гвардейской Печенгской дивизии при мощной артиллерийской и авиационной поддержке замкнули кольцо окружения вокруг немецкой группировки. За три дня упорных боев уничтожено 5 немецких танков, 7 бронемашин, 9 орудий и 12 миномётов. Захвачены трофеи: 24 орудия, 10 миномётов, 164 пулемёта, около 900 винтовок и автоматов, свыше 60 автомашин, 8 радиостанций, 9 складов и около миллиона патронов. Противник потерял убитыми и ранеными несколько тысяч солдат и офицеров. На внешнем фронте окружения наши подразделения отразили контратаку противника и уничтожили до двух рот немецкой пехоты.

В этих боях велика помощь фронту со стороны наших партизан. Так, только один партизанский отряд, действующий в Ленинградской области, пустил под откос 3 железнодорожных эшелона противника. Разбито 3 паровоза, 30 вагонов, 15 платформ, из них 6 платформ, на которых находились орудия. Во время крушений убито 140 немецких солдат и офицеров. Также партизаны этого отряда за тот же период в бою с охранными немецкими частями истребили до 200 гитлеровцев и захватили их оружие.

Красноармеец Степанюк Алексей Сидорович. Сталинград.

Ну вот, снова «осетров» таскаем!

Как с утра началось: полк наш, во втором эшелоне. И снова покемарить не дали. Не заняты пока, минометчикам помочь. «Осетры» — это мины калибра двести сорок. Только на этот раз не «тюльпаны» были, а обычные, на колесах, ну как знакомый уже сто шестьдесят, лишь больше.

Положено — огневые позиции и склады с боеприпасом друг от друга поодаль. Вот мы и таскаем как проклятые, всем батальоном. В склоне балки погреб вырыт, там и сложено. Вшестером взяли, понесли, а минометов этих там двенадцать штук стояло, целый дивизион. И сто шестьдесят, чуть в стороне, но там без нас справлялись.

Так весь погреб и перекидали! Затем еще подвезли. Мы прямо с грузовиков, и до огневых. Умаялись, руки все оттянули.

А как полдень, нас вперед двинули. Вперед первый батальон, штурмовой, за ним второй и наш, третий. Но по нам даже не стреляли, почти. Мы тех лишь сменили, кто рубежи брал. И глянули заодно, как стреляли, и куда. Ну ваще… Мы руки отмотали, а фрицев там в клочья… «Осетр» весом сто сорок кило падает почти отвесно, и любой блиндаж, дзот, свод подвальный, пробивает насквозь. А затем выворачивает наружу то, что внутри было. А после ребята из штурмового рассказывали, там еще КВ огнеметные шли, вместе со штурмгруппами, и хорошо поджаривали, что там еще осталось. Ну а артиллерия с правого берега и минометы сто шестьдесят еще и на отсечение работали, чтобы помощь фрицам с других участков не подошла.

Видел и фрицев пленных. Не впечатлили — грязные, вшивые, замотаны поверх мундиров и шинелей в какое-то тряпье, на нищих попрошаек похожи. Политрук говорил, они там уже крыс и ворон едят. Про крыс не знаю, но вот ворон полуощипанных мы в блиндаже их нашли, не успели приготовить, значит. Тьфу, шаромыжники!

В общем, на пару верст мы фрицев от Волги отогнали. Правда, в развалинах еще постреливали иногда, говорят, в канализации фрицы укрылись. Патрули высылать пришлось.

А вечером смех был! Обед нам уже в сумерках привезли. И к кухне не только наши в очередь, но и кто-то из ребят с первого батальона, «штурмовиков». Правило такое было, неписаное, что им добавку, это святое, даже с чужой кухни, они же первыми в огонь идут, за всех. А они не в ватниках, как мы, а еще и в белых масккостюмах поверх, и еще сбруя разгрузочная надета, а у некоторых так вообще, стальные противоосколочные нагрудники, это по уставу лишь «бронегрызам» положено, саперно-штурмовым, но и полковые штурмгруппы иногда этим разживались.

Темно, коптилка лишь горит. Подходит к кухне один такой, в белом, очередь отстояв, между прочим. И тут повар наш, Данилыч, вдруг почуял, что пахнет от него не так, как от наших. Спросил, ты откуда. Тот буркнул лишь что-то под нос и котелок протягивает. И тут те, кто рядом были, заметили, у него автомат на плече висит, не ППС, а немецкий! Это, положим, тоже еще ничего — у штурмовиков и трофейное быть могло вполне. Но подозрительно все же. А ну обзовись, фамилия, из какой роты и взвода? Молчит. Ну скрутили, глянули, под масккостюмом мундир фрицевский, да еще со знаками унтера. Ну это и так было ясно — «Памятку бойца» все заучили. Что у них МР-40 лишь унтерам и фельдфебелям положены, по крайней мере если обычная пехота, а не СС и не панцергренадеры. Так что в атакующей цепи увидишь такого, сразу на прицел бери, не ошибешься! Этот, впрочем, за автомат схватиться даже не пытался. Дали ему в морду пару раз за наглость, повели, а он стал вырываться и что-то кричать. Чего надо? Нашелся в первом взводе знаток по-ихнему, говорит, жрать просит, три дня не ел ничего. Врет, конечно. Унтер — все же не рядовой, явно на жалость берет! Посмеялись, налили миску, держи, с нас не убудет. А после, как положено, в разведотдел.

А после те, кто к берегу ходили и в патрули, и тылы с берега подтягивать, рассказали: там сейчас дорогу железную чинят спешно. Это что ж выходит, вокзал наш, линия на север, а теперь выходит, и южная, на Сальск, тоже наша вся? А за Сальском — Ростов! Вот зачем, значит, наступление сегодня было.

А минометы двести сорок — это вещь страшная! Особенно при штурме населенного пункта.

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск.

— Товарищ контр-адмирал. Ой, Михаил Петрович! А как там, в будущем? Построили коммунизм?

Да-а, никакой не «младший лейтенант ГБ», которой четко разъяснили, о чем можно спрашивать, о чем нельзя. А просто комсомолочка-спортсменка-парашютистка и что там еще, которая смотрит на меня восторженным взглядом, как на пришельца из коммунистического будущего типа ефремовской «Андромеды». И что ответить ей? Проели потомки мечту, за которую вы здесь жизни своей не жалели? За которую тебя, «товарищ Татьяна», в моей истории немцы убьют, в сорок четвертом? И не родятся твои дети, которым при коммунизме жить, как ты мечтаешь?

Так что сказал я ей тогда, я родился в СССР, великом и могучем, в семидесятом году. И присягу принимал: «Служу Советскому Союзу», а не «всему коммунистическому человечеству». Но после, уже в последние мои годы, там не все пошло как хотелось бы, затем мы и здесь, чтобы теперь без ошибки. Больше сказать не могу, уж прости — поскольку сам товарищ Сталин запретил без его дозволения.

Про товарища Сталина — подействовало. Вопросов больше не задавала. Но решила, что если заслужит доверие, то будет ей открыто больше, а может, и самой доверят взглянуть на победивший коммунизм, если там машину времени изобрели. Мне даже страшно представить, а что будет, когда узнает, что нет там коммунизма никакого. Ну если только за кремлевской стеной, как при Брежневе, так и в двухтысячных?

Так что пусть лучше ничего и не узнает. Как правители родину продают, как бизнес-центры вместо заводов и гей-парады вместо парадов победы, как из русских людей второго сорта делают и в бывших республиках братских, и в своей же стране. Если не будет здесь этого, уж мы постараемся, хотя бы затем, чтобы такие, как ты, веру сохранили на всю жизнь, что завтра будет лучше, чем вчера. Мечтай, что покажем мы тебе когда-нибудь будущее светлое, возьмем туда с собой.

— Чаю вам, Михаил Петрович?

Да еще взяла на себя уборку моей холостяцкой квартиры, благо в смежной стене дверь. А кабинет мой береговой от жилья перейти через дорогу.

Все мы теперь обитаем на берегу. «Воронеж» наконец в док поставили. Подробно описывать процедуру не буду, во избежание судьбы чеховского персонажа, который на застолье орал: «…марсовые по вантам». Скажу лишь, что если вы считаете, стоять на мостике во время этого процесса, лишь для парада, ошибаетесь по-крупному. Реактор заглушен, работаем насосами на охлаждение, так что идем на гребных электромоторах от дизель-генераторов. Когда приняли концы от доковых лебедок, моторам можно дать «стоп», но не ДГ, от них же теперь вся энергосистема! Наконец, когда вошли уже в док, ворота закрыли, осушаем — в темпе подавать на борт кабели электропитания и воду для дизелей, пока уровень в бассейне не опустился ниже приемных патрубков системы охлаждения ДГ. Иначе придется разряжать аккумуляторы, работая обратимыми преобразователями, а у тех, кстати, тоже водяное охлаждение! А заряжать АБ в доке — тот еще гемор, нормально оборудование не запустить — проблемы с охлаждением.

И таких мелочей полным-полно. Конечно, это во многом забота меха, но и командир не должен щелкать клювом.

В общем, поставили. Вахта на лодке все равно несется по БЧ-5, для охлаждения реактора, остаточное тепловыделение долго еще будет, говорил уже. Ну а прочим — арбайтен по-стахановски! Поскольку кроме регламентных работ, а с оборудованием предков. Это тоже проблема! Приходится по сути разбирать корабль на части. И желательно, чтобы после можно было правильно собрать.

Интересно, что НКВД будет делать с таким количеством секретоносителей? Ведь предки всерьез решили составить по возможности полное техническое описание, что такое «атомный подводный крейсер проекта 949А». Вскрывается все, что можно вскрыть, фотографируется, зарисовывается, составляются схемы и чертежи, надо полагать, с последующим поиском или разработкой аналогов. Ход регламентных работ, кстати, документируется тоже, самым подробным образом, даже на кинокамеру снимают. Ладно, рабочие с завода, им много знать не надо, «подай, принеси», но и то, смотря и слушая, могут о чем-то догадаться. Так ведь и ИТР на борту выше крыши и во все углы нос суют! Только в реакторный отсек им вход закрыт, да еще к радиоэлектронной аппаратуре. Так до реакторов скоро наши гении научные доберутся, у Курчатова с Доллежалем здесь команда своя…

— Не беспокойтесь, Михаил Петрович, это уже наши проблемы, — заверил Кириллов. — Люди все проверенные. Старшие курсы ленинградской корабелки, причем исключительно фронтовики, себя отлично показавшие. По всем фронтам искали, из частей с передовой отзывали. Корабелы, механики, оружейники. Прошли инструктаж, все подписки, допуски… и до конца войны из Молотовска никуда! Главной Тайны, однако, они не знают… просто сказано им: делать, молчать и ничему не удивляться.

В общем, завертелось. Серега Сирый на лодке так и ночует часто. Петрович тоже разрывается. Ну а у меня, Саныча и Григорьича появилось неожиданно новое дело.

Для начала пишу талмуд для Кузнецова. В двух томах. Первый — это история мирового военного кораблестроения в свете войн и конфликтов второй половины двадцатого века. И второй — что-то вроде военно-морской «тактики в боевых примерах» за тот же период. И если материала для первого предостаточно, то вот со вторым приходится вертеться. Учения, маневры все же не война. Если вспомнить, сколько всяких «перспективных» теорий было выброшено на свалку с началом реальных боевых действий. А где у нас флот воевал: Ближний Восток, Индо-Пакистанский, ну и Фолкленды. Долбеж берега всеми калибрами крылатых ракет не считаю, это примерно как в начале века двадцатого «политика канонерок» — подгребли к берегам какой-то Панамы или Гватемалы, высадили полк морпехов, дали пару бортовых залпов по президентскому дворцу — звериный оскал империализма. Вот только военно-морское искусство тут при чем?

Ради этого у меня в кабинете был поставлен комп. Со всей информацией, из Санычевых материалов. И сам Сан Саныч в помощь. Так что, если нет срочной текучки — пишу, как классики марксизма. Хорошо хоть не надо опасаться утечки инфы по сети, потому как сети нет. Весь обмен информацией с другими компами исключительно на флэшках, передаваемых особой секретной почтой. А внизу круглосуточно дежурят энкавэдэшные волкодавы. Поскольку слухи и болтовня, это одно дело, но если шпион, хоть фрицев, хоть союзников, увидит или, не дай бог, украдет компьютер… Вот это и в самом деле будет очень толстая полярная лисица!

Григорьич сначала героически делил комп со мной. Затем вытребовал себе ноут, по личному распоряжению Берии. И чтобы не отгораживать еще одно помещение и выделять под него особую охрану, расположился здесь же. В помощь себе у Сан Саныча отобрал Диму Мамаева, благо штурмана все равно сейчас сидели без дела. После того, как завершили передачу в наркомат ВМФ полного комплекта карт Мирового океана — величайшая ценность даже в наши времена, тем более в те, и дело было не такое простое, карты-то у нас в электронном виде, а как на бумагу все сбросить? И учесть по крайней мере известные нам отклонения, которых немало. Кто сомневается, найдите карту хоть Ладожского озера времен войны и сравните с концом двадцатого века, целый ряд мысов и островков у берега просто исчезли. Однако сделали. Кузнецов даже ходатайствовал, чтоб и за это наших отдельно наградить, так что ждем.

Но сейчас Дима и Григорьич занимались адаптацией к этому времени фильмов и книг. Естественно, с предварительной «цензурой» с самого верха. Первой ласточкой, после «Обыкновенного фашизма», который все же очень сильно изменили, перекомпоновали, переозвучили, была «Брестская крепость» — которую предполагалось выпустить на экраны почти в исходном виде, убрав, естественно, титры. Проблема была, как объяснить публике актерский состав. Потому и был выбрана «крепость», где не было ярких звезд. Был подвиг народа — снимались войска резервных дивизий, бойцы и командиры играли по сути сами себя. Экспериментальная военная киностудия, цветная пленка и аппаратура для исключительно военных нужд, но решили вот, ради поднятия боевого духа. Подойдет вам в году сорок втором такое объяснение?

Если все пойдет гладко, то номером вторым должно быть «Белое солнце пустыни». Которое, как мне рассказал Григорьич, летавший в Москву и удостоенный там особой личной беседы, очень понравилось Сталину. Причем Вождь сомневался — выпускать переснятый с нашего экрана или по дословному сценарию озадачить Мосфильм, эвакуированный в Ташкент, как раз в те места? И вроде даже колебался, не оставить ли Верещагина живым? Решение будет приниматься по итогам просмотра «Брестской крепости». Так что, подождем.

А вот с «Иван Васильевич меняет профессию» мнение Сталина было однозначно — сценарий адаптировать, переснять! Что бы там ни говорили про его отношение к Булгакову, рассказ которого был «прототипом», — фильм Вождю также понравился очень. Правда, с категорическим условием, выйти в широкий показ после «Ивана Грозного» Эйзенштейна. Чтоб не воспринимали великого государя Московского как еще одно воплощение управдома Бунши. Вот после уже можно, как слово шута после королевского.

Из книг его внимание привлекло «Лезвие бритвы» Ефремова. Особенно в части теории, что этика и эстетика — подсознательное восприятие наиболее целесообразного для общества, забитое в память опытом тысяч предшествующих поколений. Отлично сочетается с советским мировоззрением, берем на вооружение! Книгу издавать пока рано, уж очень там послевоенные реалии в сюжете заметны, а вот это… Так что не удивлюсь, если из-под пера Вождя в этом мире выйдут не «Вопросы языкознания», а «О социалистической этике и эстетике». Ну и хорошо, правильная получится книга!

Над чем Григорьич с Димой сейчас бьются? Вот не поверите — над Толкиеном! А еще над «Индианой Джонсом»!

Нет, не самодеятельность. А тоже логика есть. Если переходить в идеологическое наступление на чужом поле. Пока публика на Западе относится к нам дружески. Кто помнит сейчас фильм американский времен войны, «Миссия в Москву»? Так ведь забыт он, как началась «холодная война» и у нас, и у них!

Вот почему — Толкиен и Индиана. Да, можно было и наши книги и фильмы продвигать. Так забудут ведь быстро! А вот если на ИХ материале, и не добротная однодневка, а подлинно ВЕЛИКОЕ произведение, шедевр, от русских? Что-то мне кажется, что его на полку задвинуть будет куда труднее!

Тем более что в этой истории Толкиен своего «Сильмариллиона» уже опубликовал. Причем была эта книга критиками освистана, а публикой не замечена. Время не то, про эльфов читать. Не скажите — просто мнение мое личное, я «Властелина Колец» еще в курсантские годы проглотил, а этот «шедевр» Профессора так и не осилил. Язык тяжелый, сюжет рыхлый, не роман это по сути, а клубок невнятных историй, для фона к чему-то великолепен, а как самостоятельное произведение — нет. Зато теперь никто не задаст вопросов, откуда это в России кто-то такие имена знает, как Гэндальф и Галадриэль.

Было в нашем мире, и тут, наверное, тоже, когда писатель Лев Успенский, воюя на Ленфронте, послал письмо в Англию. И получил ответ: «Братски ваш, Герберт Уэллс». История известная. А теперь представьте, что будет, когда Толкиен из России получит «фанфик» к своему творению и именно шедевр, Великую Книгу, тома на три. Ну вы поняли, о чем я… Естественно, не в подарок. Книга уже будет издана, запатентована, что там еще полагается по авторскому праву. Но вот если Профессор согласится написать предисловие…

Откуда сие взялось? Творческий процесс ведь — дело темное. Про таблицу Менделеева, также пришедшую к нему во сне, все знают. Или еще случай реальный — вот застревает в памяти всякое, как в сите — как репортер нью-йоркской газеты подробно увидел во сне взрыв вулкана Кракатау на другом конце Земли. Еще Ричард Бах, который «Чайку Ливингстон» будто под диктовку записал, по собственному его признанию. Так что принимайте, уважаемый Профессор, версию: командир РККА или РККФ, раненный, возможно, в голову, в госпитале, скорее флотский, если английский знает… Попала ему ваша публикация, бог весть как, и озарило вдруг, лишь записывать успевай! А продолжение написать не может, как Бах свою «Чайку» продлить тоже не мог. Вы отрицаете Божественное Вмешательство, Профессор Толкиен? Нам нечего добавить, все так и было. Опровергните!

Ну и естественно, книгу мы слегка изменили. Например, Знак Темного Властелина — черный крест с загнутыми концами. Утверждения о «высшей расе орков», которая должна править миром, повелевая всеми прочими. Приветствие слуг Саурона — правую руку вверх и вперед, с криком ха-а! Перчатки из кожи убитых врагов. И еще по мелочи. Именно по мелочи, ненавязчиво так.

Но главное, в нашей версии Саруман. И нуменорцы.

— И слушайте, Гэндальф, мой старый друг и помощник! — сказал Саруман, подходя ближе и говоря теперь более мягким голосом. — Я говорю мы, ибо так и будет, если вы присоединитесь ко мне. Прежде вы видели одну лишь сторону, настала пора для вас увидеть все. Власть — это равновесие. Небо и земля, левое и правое, свет и тьма. И лишь управляя двумя началами можно проложить курс, добиться того, чего желаешь. Нам невыгодна победы Тьмы — но нам неугодна также и окончательная победа Людей Средьземелья. Ведь тогда — зачем нужны будем мы, Орден Белых? И сами люди, отринув наше мудрое и незаметное управление, погрязнут в дикости и войнах, и погибнет мир.

Нуменорцы ушли за океан, на благословенный Запад, оставив тут нас. Ты так и не понял этого, Гэндальф Серый. Думал, мы просто идеалисты, жаждущие облагодетельствовать людей, спасая их от Тьмы? Да, есть и такие, ты тому пример, но не они определяют политику Ордена.

Наша Власть стремится сделать так, чтобы этот мир не погиб. Чем мы тогда будем править? Вот почему мы не отдадим его Саурону, но мы не намерены также делить власть с людьми, они не доросли еще до этого, у них нет нашей мудрости, нашего опыта, наших лет.

Высшее искусство в политике, когда не ты, а другие проливают кровь за твои интересы. Нам, Белому Ордену, надо копить силы, но не ввязываться в бой, обещать свою помощь, но не давать ее реально. Пусть Свет и Тьма истребляют друг друга — мы будет смотреть и ждать. А когда одна из сторон, все равно какая, запросит пощады, признает свое поражение, мы нападем на ослабленного победителя, восстановив равновесие. И будем при этом самой большой силой, а значит, и Властью, и Порядком.

Вот отчего нам хотелось бы, чтобы в итоге победила Тьма, но как можно более дорогой ценой. Потому что после выступить в роли защитника Света как-то привлекательнее. Если же будет побеждать Свет, нам придется после найти предлог или, даже проще, посеять раздор между расами, между эльфами, людьми, гномами, хоть за дележ Власти и Богатства, доставшихся от Тьмы. И прийти миротворцами, основой Порядка, когда утихнет новая война.

И в обоих случаях твоя склонность к одной из сторон будет мешать нашему делу. Ценя твои прошлые заслуги, я обращаюсь к тебе, готов ли ты стать нашим полноправным братом? Белый цвет — это не свет, а чистый лист, на нем можно написать все, в зависимости от текущего момента. Это — грань между Светом и Тьмой. Они — не Добро и Зло, а явления одного порядка. И истинно Белый должен владеть ими вместе, когда это нужно для дела.

Вот такой у нас будет Саруман. Узнаваемая фигура?

Надеюсь, что в этой реальности, наша книга соберет фанатов не меньше. И как они отнесутся к решению своих «саруманов» заключить союз с фрицами против нас, если таковое последует?

Ну а «Индиана»? Начнем с того, что сценарий фильма, авантюрно-приключенческий роман с действием «не у нас», вполне мог быть написан в СССР, правда, скорее не в тридцатые, а двадцатые. Вспомните Беляева, «Человек-амфибия» или «Остров погибших кораблей». Также, кто помнит, что наше кино в те же двадцатые было образцом для Голливуда, именно в умении постановки, монтажа, выражавшем что-то сверх того, что в кадре. Мог ли случиться новый прорыв советского кино на этом фронте? Отчего нет?

Единственное серьезное препятствие: по губам будет видно, что персонажи говорят по-английски. Хотя в настоящем, профессиональном дубляже реплики подбираются так, чтобы не сильно расходились, но спец все равно заметит. Может, сцены крупного плана переснять и вмонтировать?

Зато представьте, как в США будут крутить русский фильм про то, как герой-археолог из Индианы, настоящий американский парень, бьет фашистов! Ведь в мировую киноисторию войдет, как какие-нибудь «Унесенные ветром». А если будут кассовые сборы — значит, не задвинут и не забудут даже после нового «Фултона». И как простые американцы будут относиться к России?

В общем, работа идет… Что выйдет в результате?

Капитан первого ранга Сирый Сергей Николаевич, командир БЧ-5 АПЛ «Воронеж».

Голова гудит, хочется спать, точнее не так — спишь уже на ходу. Хорошо, что завтра выходной, может, отосплюсь за неделю. И хорошо, что есть сопровождающие, молчаливые ребята, работа которых доставит мою тушку из точки А в точку Б. Это докование самое трудное, что с нами случилось в этом времени.

Поставили лодку в док. Кто-то думал, отдохнем. Это в походе все в напряжении, на контроле. А возле пирса и в доке уже можно на берег пойти и расслабиться.

Щас! Собрание комсостава по текущим задачам. Присутствовали все наши, и не только командиры БЧ, но и многие дивизионные, особенно по моей БЧ-5. А также контр-адмирал Зозуля. Ему звание одновременно с нашим Михал Петровичем дали, за Киркенес. Еще был «жандарм» Кириллов, «партизанка Аня» за секретаршу и все товарищи ученые, будущие светила и творцы Атоммаша.

И начали нас вводить в ситуацию. А она интересная.

Единственная в мире пока АТОМНАЯ подводная лодка.

Единственная в мире пока ракетная подводная лодка. Хотя и ракетных кораблей еще нет.

То есть никто из немцев для нас не противник. И если придет, как в нашей истории, через месяц линкор «Шарнхорст» — у нас забота будет одна: как эту жирную овечку в море найти и скушать.

Французы с ним придут? Значит, стадо овечек.

Но это пока. Как заметил командир: у немцев новые разработки есть. Подлодки с турбинами Вальтера и самонаводящиеся торпеды, правда, лишь по горизонту.

Мне тут как командиру БЧ-5 стало немного смешно. Отчего ведь все эти лодки с альтернативными движками после войны нигде не пошли. Конец двадцатого века, топливные элементы, двигатель Стирлинга — это технологии совсем другие и сейчас недостижимые? Атомарины уже появились? Так ведь малых и средних лодок для внутренних морей никто ведь не отменял. Отчего их строили с теми же дизель-генераторами? Да именно потому, что очень уж неудачные попытки были. Я вам рассказывал уже про нашу серию: проект А615, по прозвищу «зажигалки»? Уж если фрицы на эсминцах с высоконапорными котлами мудохаются… Ой, мама, что же у них с этими крематориями плавучими будет, если строить массово, да в руки не многоопытной заводской команды, а матросов срочной службы?

Но командиру виднее. И правильно он говорит, чтобы экипаж не расслаблялся. Короче, надо скорее готовить лодку к новому походу. Поскольку, пока мы тут и в строю — Север наш, господство на море, приди сюда хоть все четыре «Айовы» и пара американских авианосцев со всей мелочью. Наши здесь это отлично понимают, и флотские, и сам товарищ Сталин. Вот почему нас и держат в боевом составе, а не разбирают погаечно для изучения.

В наше время все было не то чтобы просто, но отработано, как по накатанной колее. Есть утвержденный документ для каждой боевой части и службы: «План-график ППО и ППР ТС (планово-предупредительных осмотров и планово-предупредительных ремонтов технических средств)», где, помимо того, что, как и когда проводить, приведен перечень необходимых запчастей и расходных материалов. Представляешь дефектную ведомость, если что из строя вышло… и понеслось. А здесь, где на берегу нет ничего — ни опыта, ни спецов, ни оборудования… Что делать? Если тут атомных подводных лодок в глаза не видали и не увидят еще лет десять?

Короче, что надо сделать за время докования помимо регламентного ремонта? Это помимо моих обыденных забот, а их, поверьте, немало — пополнение топливом, откачка грязной воды и масла, восстановление ЗиП по возможности, планирование ППО и ППР в данных условиях, да мало ли что. Хорошо хоть заводские успели подготовиться, чем мы все тут занимались, когда готовились еще в док? Ведь это в 2012-м все было отлажено: и оборудование, и оснастка, и инструменты соответствующие по диагностике, резке и сварке и многое чего еще на заводе было. Вот мы, еще когда план работ составлялся, список и приготовили. Какая оснастка нужна. А местные уже думали, что есть, а что придется чем-то заменять.

И все равно ремонтников с опытом работы с АПЛ тут нет и быть не может. Значит, работать придется нам, экипажу, хотя бы на первом этапе. И обучать заводских, иначе будет полный завал. План: пожалуйста, и не предварительные наброски, а конкретно что, как, кто ответственный.

Персонал готовить — это практически еще один экипаж! Правда, не из моряков, а инженеров. Для ознакомления с работой «передовой» советской техники. Тут «жандарм» с улыбкой заметил, что если не будет подготовлена замена, то вам даже свадебку не сыграть и не заболеть.

Даже с погрузкой-разгрузкой проблемы. Есть краны у пирсов, но пока они все работают на разгрузке конвоев, не хватает места в Архангельске, часть в Молотовске разгружают. Новые делать, специально под нас — так требования озвучить, что нужно, и лучше с заделом на будущее. Ладно, нам хоть «виселица» на причале — спецкран для погрузки баллистических ракет — не нужна. Наш боеприпас можно и плавкраном грузить и выгружать, но все равно дополнительная оснастка требуется. Так ведь и ее у предков нет!

Тем более, как нас обрадовали, создание нового вооружения на основе наших образцов, которые переданы, уже ведется, и можно ждать, что опытную партию торпед мы получим очень скоро. Оказывается, были здесь такие работы еще в тридцать девятом, на основе парогазовой 53–39, но у нее шум глушил акустику наведения. А теперь тут срочно что-то удобоваримое из электроторпеды ЭТ-80, плюс схемотехника и чертежи немецкого «Цаункенига», плюс элементная база нового разлива, пока в основном радиолампы, но стержневые, принципиально иного типа, и керамика небьющаяся, а не стекло, плюс опыт и советы наших «регионовцев», и конечно же, вся та информация, что на наших компах нашлась. Бесспорно, эти торпеды будут все ж сильно уступать нашим фирменным, из 2012 года. Так ведь это еще первый шаг! И мы будем первыми их испытывать, а после уже все лодки СФ, а может, и других флотов. Кто будет учить наших предков работе с новым оборудованием? «Второй экипаж», но если он справляться не будет, тогда придется заниматься нам.

— …И последнее, это уже относится к самим командирам БЧ, — завершил свое выступление Зозуля. — Надо подготовить доклады, с которыми выступить перед командирами других подводных лодок, сейчас пока обсуждается идея «Центра обмена опытом». Те знания, что есть у вас, необходимо передать командирам подводных лодок и БЧ. Ваш опыт, несколько… специфичен, и не все, что вы подготовите, можно сообщить. Привлечем подводников, которые посвящены в вашу тайну, и они уже подскажут, что можно говорить, а что не стоит.

Следующие пару дней прошли спокойно, да сейчас, кажется, что спокойно и тихо. Разбирали часть оборудования вместе с инженерами, техниками, потом сборка всего и необходимое тестирование. Параллельно с этим шло обсуждение, что подготовить, что изготовить, почти у каждого нашлось что сказать, что предложить, часто запросы перекрывались. Список всего абсолютно необходимого рос быстро. Но затем пришло отрезвление, вместе с направленными к нам местными инженерами — специалистами по тому, что можно сделать в этих условиях. И список начал таять, сначала сильно, а потом не очень. И эти простыни с объяснениями, для чего эти детали нужны и как их сделать, с замечаниями инженеров были переданы командиру.

А потом навалилась учеба, днем учили пришедших инженеров, докторов. Причем пришлось рассказывать не просто как это работает, с этим справлялись матросы, техники. Но вот с вопросами, которые задавали ученики, было труднее, тут начинал вспоминать и свой курс училища, и учебный центр, и что тебе объясняли битые опытом зубры, «этого в учебнике нет», впрочем, сейчас никаких учебников еще нет. На некоторые вопросы ответ получался один, указывал на плакат, сделанный кем-то из матросов, в рамочке под стеклом была на белом фоне выведана аккуратно надпись «ОГВ». Такие плакаты кочевали из одного отсека в другой, их начальство как баловство запрещало. И плакат исчезал из одного отсека и появлялся в другом.

А по вечерам в аудиториях политехнического техникума собирались командиры и подводники с других лодок, находящихся в Северодвинске, — таковых было пять, кроме все той же Щ-422, на заводе стояли в ремонте различной сложности К-2, К-3, С-101, Щ-402, и надо было рассказать, с чем могут столкнуться подводные лодки, какие аварии, как их устранять, как тренировать команду. И надо было заранее подготовить материалы, согласовать их и уже с бумажкой с грифом для «ДСП» идти читать доклад, там и я сам выступал, и накапливал материал, что представляли командиры других подводных лодок, обмен информацией шел в обе стороны. Их реальный опыт — ситуации, на которых нас учили сорок лет спустя.

Самыми трудоемкими были тактические игры, на которых обыгрывались возможные ситуации и действия подводной лодки. Обучались взаимодействовать как лодки между собой, так и с надводными кораблями. Играли почти всерьез, на планшетах наносили обстановку, смоделированную на основе командирских решений всех играющих сторон. Причем, естественно, каждый игрок видел сторону лишь свою.

Воскресенье — единственный день, когда еще можно было отдохнуть. Но и тут часто находилась работа. Вот и сейчас я иду из класса домой, в квартирку, выделенную для проживания, где завалюсь спать и буду думать о том, чтобы скорее в море. И та нагрузка в море уже не кажется такой тяжелой. Но, чем больше сделаем во время этого докования, тем легче будет следующее.

Обещали за несколько дней до выхода из дока дать неделю для отдыха.

И, слава богу, что хоть с атомными делами научные светила от меня отстали, вытянув из меня все, что показалось им важным.

Стадион Чикагского университета.

12 декабря 1942 года.

Под западными трибунами спортивного стадиона Чикагского университета имелся просторный закрытый теннисный корт — его и отдали Энрико Ферми под установку.

Реактор, который должен был войти в историю как самый первый, представлял собой громоздкое сооружение в несколько метров высоты, сложенное из графитовых кирпичей, брикетов урана и медных стержней, покрытых кадмием. Большинство «строительных материалов» изготавливалось непосредственно на месте, в соседних помещениях. Порошкообразный оксид урана прессовался в брикеты на гидравлическом прессе. Графитовые блоки выпиливались с помощью обычных деревообрабатывающих станков. Ученые внешне ничем не отличались от шахтеров.

В знакомой нам истории центральные блоки состояли из чистого, металлического урана, в малом количестве. По краям же был уложен оксид урана. В этой реальности, стараниями Судоплатова, было несколько не так. Еще в октябре в университете Айовы, где химик Ф. Х. Спеддинг и его группа разрабатывали процесс восстановления урана магнием, случился пожар, причем погибла вся группа, и сгорело пол-университета. Следствие определило причину — нарушение техники безопасности при работе с горючими, легко воспламеняющимися веществами. Оттого очень много ждали от альтернативного, «плутониевого» пути.

После укладки каждого слоя кирпичей поглощающие стержни осторожно извлекались, и проводились измерения. Но в отличие от той реальности, нынешняя стала необъяснимо меняться. Причиной стало то, что некто в команде Ферми знал, как пройдет эксперимент.

Пришлось уложить на десять слоев больше запланированных. Только тогда измерительная аппаратура показала, что при извлечении управляющих стержней в реакторе сможет развиться самоподдерживающаяся ядерная реакция.

Последние испытания начались с утра 12 декабря. Ферми, окруженный помощниками и гостями, командовал со специально выстроенного балкона запуском цепной реакции. Выдвижением регулирующего кадмиевого стержня занимался Вейл. Другой, аварийный, кадмиевый стержень был поднят над самым колодцем в толще графита, и около него с топором в руках стоял Хиллбери: ему было поручено обрубить канат, державший толстый стержень, если понадобится срочно оборвать реакцию, но автоматический спуск не сработает. Группа молодых ученых, дежурившая в стороне с ведрами жидких солей кадмия, представляла последнюю линию спасения. Они должны были влить в реактор содержимое своих ведер, если откажут все остальные меры безопасности.

Среди наблюдателей находились и инженеры компании, проектировавшей плутониевый завод в Хэнфорде; если испытание окончится неудачей, проект превратится в кучу бесполезной бумаги.

Ферми приказал удалить все кадмиевые стержни, кроме центрального. Одновременно он давал объяснения гостям, не отрывавшим глаз от щитов, где самописцы вычерчивали кривые интенсивности реакции:

— Как видите, цепной реакции еще нет. Но вот мы поднимаем на несколько футов последний кадмиевый стержень. Кривая идет выше, счетчики щелкают громче. Но это еще не цепная реакция. Мы не торопимся. Если нейтронов станет освобождаться слишком много, все мы взлетим на воздух. Но не бойтесь, по расчету — взрыв исключен.

Неизвестно, все ли гости и физики верили в надежность математических расчетов, но все заволновались, когда Ферми сказал, что подъем последнего стержня породит цепную реакцию. Теперь смотрели уже не на приборы, а на Ферми. Настал торжественный миг, Энрико вытащил последний стержень.

И тут сработала система аварийной защиты, оказавшаяся установленной, как показалось сначала физикам, на слишком низкий уровень.

— Ничего страшного, сейчас повторим, — Ферми улыбнулся, установка была приведена в исходное состояние, защита отрегулирована и эксперимент начался вновь.

Энрико снова вытащил последний стержень.

Реакция началась, но внезапно счетчики защелкали громче. Один из ассистентов, которому было поручено следить за температурой установки, с тревогой произнес:

— Неконтролируемо поднимается температура в активной зоне.

Проклятый стержень не хотел вставать на место.

— Аварийная защита!

Стержни аварийной защиты вошли на место, но щелкание счетчиков продолжалось.

— Температура не снижается!

От конструкции стало ощутимо попахивать горелым деревом.

И тут Ферми допустил ошибку, едва не стоившую ему жизни: «Хиллбери!»

Только ждавший этой команды ученый махнул топором:

— Парни! Лейте! И быстро все отсюда. Кадмий — это яд!

Генерала, прибывшего через два дня, мало интересовала атомная энергия. Ему нужна была атомная бомба. Одним из разрабатываемых вариантов был обнаруженный учеными плутоний. Генерал хотел твердо знать о возможности его производства и сколько плутония нужно на одну атомную бомбу.

— Вы говорите, что у вас почти все получилось, но не хватило определенной степени точности.

— Да, генерал, нам нужны более чистые материалы и более точная аппаратура. К сожалению, критическая масса в установке превысила расчетную.

— А что значит у вас, ученых, определенная степень точности? У нас, у военных, ошибка в десять процентов — много. Не хотите ли вы сказать, джентльмены, что допускаете неточность в двадцать пять — тридцать процентов?

В разговор вступил Сциллард. У этого человека «жилка уважения» к высоким военным чинам была не очень развита.

— Наша оценка верна с точностью до двух порядков, генерал.

Гровс высоко поднял брови:

— Два порядка? Как это надо понимать?

— Один порядок — десять раз, два порядка — сто раз, — хладнокровно разъяснил Сциллард.

Генералу показалось, что его вышучивают. Но он сдержался.

— Физика, кажется, называется точной наукой?

— Тоже верно. Физика — точная наука.

— А физические расчеты не точны?

— А физические расчеты не точны.

— Иначе говоря, вы мне предлагаете строить реакторы по производству плутония, существующие только в теории. И это после провала уже второго эксперимента. Вы не находите, что в мире еще не существовало такого идиотского планирования?

Диверсию не заподозрил никто. Чтобы ее осуществить, надо было представлять атомные процессы лучше, чем ученые «Манхэттена». То есть иметь у себя более продвинутую атомную программу. А это представлялось абсолютно невероятным.

Кто сейчас в мире мог заниматься атомом? Британцы? Но они еще с сорокового года передавали в США бесплатно, без всяких условий все свои военно-технические разработки, включая информацию и даже специалистов по своему ядерному проекту. А осенью сорок второго, в разгар битвы за Атлантику, находились в таком положении, что, казалось бы, сама мысль чем-то не угодить дяде Сэму должна казаться им ересью.

Германия? Все помнили, что именно рейх был первой державой, начавшей работы в этой области еще до войны, летом тридцать девятого. Как доносила разведка, немцы делали ставку на тяжелую воду, а не на графит. Но также было известно, что в Германии есть сразу три атомные команды: военные, ученые во главе с Гейзенбергом, и совершенно уж неожиданно собравшиеся «непризнанные гении» под эгидой Министерства почты. Столь странный выбор понятен, если учесть, что по этому ведомству в рейхе проходила радиоэлектроника, а потому имелась достаточная научно-производственная база. Так, может быть, одна из команд обратила внимание на графитовый реактор и добилась неожиданного успеха?

Прочих участников в расчет не брали. Достоверно было известно, что у русских никаких работ не велось еще летом сорок первого, и трудно было поверить, что страна, прилагающая в войне все усилия, может позволить себе идти на столь большие траты, да еще добиться значительных успехов за короткое время. Возможности Японии, по промышленному и научному потенциалу уступающей любой европейской державе, даже Италии, вызывали лишь усмешку. Страна, вкладывающая все ресурсы в третий военный флот мира, просто не потянула бы многомиллиардных затрат. В Италии, по утверждению маэстро Ферми, не осталось никого, кто мог бы поднять такой проект и также остро не хватало ресурсов. Об оккупированной Франции можно было вообще не говорить, как и об игроках «второй линии»: Швеции, Швейцарии, Испании.

Так значит, не диверсия, а неизвестный физический процесс?

В канун Рождества в Вашингтоне в автомобильной катастрофе погиб сенатор Трумэн. Поскольку он был совсем уж незначительной политической величиной, никому не мешавшей, то это происшествие прошло почти незамеченным. Характерная деталь: в знакомой нам реальности о «Манхэттене» ему было сообщено лишь после смерти Рузвельта, уже в сорок пятом. Как показало следствие, сенатор был в изрядном подпитии и сел за руль — со всяким бывает, не повезло.

А вот злодейское убийство коммандера Риковера вызвало много шума, особенно в военно-морских кругах. Сорокадвухлетний офицер Корабельного Бюро успел своей принципиальностью нажить множество врагов среди подрядчиков, да и чего греха таить, среди вашингтонских бюрократов. Ну а там, где крутятся и распределяются очень большие деньги, правит закон джунглей, и это еще мягко сказано! Так что полиция сбилась с ног, отрабатывая версии. И не вина полисменов и контрразведки, что они не могли знать истины. А ведь именно Риковера в другой истории заслуженно назовут «отцом американского атомного флота», с учетом того, что сделал, отстоял, буквально вытянул на себе лично он, родившийся когда-то в Российской империи, в еврейской семье, эмигрировавшей в Америку перед той, прошлой Великой Войной и достигший многого исключительно своим трудом, талантом и упорством.

Чтобы оценить, что он сделал — еще в начале пятидесятых атомный реактор мощностью в тысячу киловатт — тысяча триста «лошадок», мощность электродвигателей большой подводной лодки времен войны, типа нашей К или немецкой XXI, занимал площадь в половину городского квартала. И не было никаких методов проектирования реакторов. Не было инженерных данных по поведению металлов в воде под воздействием одновременно высоких температур, давления и радиации. Не было паропроизводящих ядерных установок. Вообще никто не делал паротурбинных установок для того диапазона температур и давлений в конденсаторе, который характерен для подводной лодки. А ряд компонентов высокотемпературного реактора требовали таких экзотических материалов, как гафний и цирконий, а технологии их получения тоже не существовало! В нашей версии истории эту бесценную информацию, если не всю, то очень многое, принес советским ученым экипаж «Воронежа». А что было делать американцам?

Вы полагаете, этим в иной истории занимался частный бизнес? Три ха-ха! Это с каких пор честный… тьфу, частный… бизнесмен будет вкладывать свои кровные неизвестно во что? Нет, ну если правительство ему пообещает заплатить… А с какой стати казне платить за то, что, очень может быть, окажется пустышкой? Вы готовы рискнуть своей репутацией, кэптен Риковер? Готовы поручиться, что, во-первых, это необходимо, во-вторых, это реально заработает? Понимаете, что если вы ошибетесь, вас, конечно, не расстреляют и не посадят, мы же не тиран Сталин, но вышибут со службы без пенсии и мундира? И тогда вам останется лишь застрелиться самому, оставшись без средств к существованию. Нет, конечно, очень многие офицеры Бюро, уходя в отставку быстро находят теплые места в корпорациях, но только не вы, кэптен Риковер. Ведь среди бизнесменов в вашей сфере, наверное, не осталось никого, кому вы в свое время не отдавили ноги, выхватив изо рта жирный кусок? Вы убеждены в своей правоте? Верите собственной инженерной интуиции и расчетам? Что ж, поверим и мы… но помните, если вы все же окажетесь не правы…

И ты сумел пройти этот путь сам, напрягая и приводя в движение многих, ставя задачи, выбивая финансирование. Уже в 1954-м был готов мощный реактор, умещающийся в корпус подводной лодки «Наутилус», диаметром всего восемь метров! Ты будешь на своем посту, по сути командиром БЧ-5 всего американского атомного флота, до 1982 года. И умрешь, в иной истории, полным адмиралом, кавалером всех мыслимых наград, в 1986-м.

Так что спи спокойно, Хайман Джордж Риковер. Ты действительно был Великим Адмиралом. Вернее, стал бы им. И страна, где среди власти много таких, как ты, действительно, могла бы править миром. Таких, как ты… А не сторонников толерастии, биржевых воров и надувателей пузырей. Но как говорят у вас, в Америке — ничего личного, это ведь просто бизнес.

Убийц так и не нашли. Хотя крови корпорациям испортили немало, раскрыв заодно с полдесятка громких коррупционных дел.

Судоплатов по возвращении получил Звезду Героя. Но эта новость так и осталась в Америке неизвестной по понятным причинам.

Он помнил приказ товарища Сталина. После Победы обязательно должны найтись немецкие документы, однозначно указывающие на операцию Абвера или СД, а все, кто мог бы в Германии их опровергнуть, должны быть мертвы. Только тогда «Полынь» будет завершена и забыта. И никто из вас никогда не расскажет о ней.

Москва, Кремль.

Дорогой товарищ Сталин. Считаю своим долгом сообщить вам, что я не верю в успех предстоящего наступления. У нас недостаточно сил и средств для него. Я убежден, что мы не сможем прорвать немецкую оборону и выполнить поставленную задачу. Что вся эта операция может закончиться катастрофой, что такая катастрофа вызовет неисчислимые последствия, принесет нам потери, вредно отразится на положении страны, и немцы после этого будут не только на Волге, но и за Волгой.

Генерал-майор Вольский В. Т., командир 4-го механизированного корпуса.[16]

— Доброе утро, товарищ Сталин! — молодцевато щелкнул каблуками генерал-полковник.

— И вам тоже доброе, товарищ Василевский, — ответил ему хозяин кабинета. — Вы проходите, присаживайтесь…

— Есть! — коротко выдохнул генерал и сел на предложенный ему стул.

— Так вот, товарищ Василевский, — продолжил Сталин. — У меня к вам небольшая просьба. Не могли бы ознакомиться с одним письмом… — и протянул ему пару листков необычно белой бумаги.

Генерал на некоторое время полностью погрузился в чтение и даже по его окончании не сразу начал говорить, явно стараясь потянуть время.

— Что я могу сказать, товарищ Сталин? — его собеседник неторопливо и тщательно старался подобрать нужные слова. — Не ожидал такого от генерал-майора Вольского.

— А чего вы ожидали?

— Ну-у, может быть, беспокойства за вверенный участок фронта или вопросов по полноценности МТО, но такой вот откровенной паники…

— Не ждали! — не спросил, а подтвердил Сталин.

— Да, не ожидал! Но он же советский человек и, несмотря на все наши неудачи, не может не стремиться приблизить Победу. А тут…

— Полное неверие в нее? — уточнил Сталин.

— Нет, не сказал бы, что ПОЛНОЕ неверие, но вот с положением под Сталинградом — он хочет выдать желаемое за действительное…

— А желает он поражения Красной Армии, не так ли? — вкрадчиво уточнил самый главный человек в стране.

— Нет, не поражения, а… скажем так — неучастия в нем!

— А какая тут разница? — с удивлением спросил Сталин.

— Может, и небольшая, но она в том, что он не «изменник Родины», а просто перестал верить в успешность наших действий. Поэтому наилучшим выходом из ситуации была бы отправка Василия Тимофеевича в тыл, для небольшого отдыха. Но, к сожалению, он возглавляет мехкорпус, который является главной ударной силой нашего прорыва на Сталинградском фронте. И его замена в такой ответственный период может в конечном счете снизить общую боеготовность этого ключевого подразделения. Поэтому…

— Лютше сам товарыш Сталын прочыстыт ему мазги, не так ли? — намеренно утрировав кавказский акцент, с некоторой иронией закончил генералиссимус фразу.

— Не уверен, товарищ Сталин. Лучше было бы…

— По-дружески, за рюмкой «чая»…

— Ну тут уж как получится. Может, и с французским коньяком, трофейным, разумеется, если повезет. Главное, чтобы он сам решил, стоит ли ему оставаться на посту или лучше передохнуть. И… можно вас попросить, товарищ Сталин?

— О чём, товарищ Василевский?

— Могу ли я взглянуть на оригинал письма? А то меня как-то смущает, что явную и весьма качественную фотокопию смогли отпечатать на простой бумаге, причем такой, какой я никогда еще не видел.

— Хм-м-м? — Сталин замер и на несколько секунд окутался клубами дыма, извергаемого из его трубки. Василевский молча ждал.

— Хорошо, товарищ Василевский. Тогда я хочу задать вам один вопрос…

— Слушаю, товарищ Сталин!

— Сколько времени еще вы можете пробыть здесь, в Москве, без ущерба для дела: день, два или три?

— Все зависит от того, чем мне предстоит заниматься, — осторожно ответил генерал.

— Берите по максимуму, — сразу уточнил Сталин.

Василевский немного задумался и сказал:

— Двое суток.

— Хорошо, товарищ Василевский. Тогда я вас хочу предупредить, что сведения, которые вы хотите узнать, относятся к категории «ОГВ» со всеми вытекающими…

Генерал невольно сглотнул, но ответил решительно:

— Я и так забит такими до отказа, товарищ Сталин, но для лучшего исполнения своих обязанностей считаю НЕОБХОДИМЫМ с ними ознакомиться!

— Даже если они перевернут все, что вы до сих пор знали? — уточнил Хозяин.

— Даже и тогда! — несколько помедлив, сказал генерал.

— Хорошо, — бросил Сталин и подошел к телефону.

Вошел лейтенант НКВД, держа в руках что-то похожее на большую папку, планшет или маленький чемоданчик. Странным было еще то, что от этого предмета отходил электрический провод с вилкой. Сталин кивнул, лейтенант поставил «планшет» на стол, подключил шнур, откинул крышку, что-то сделал внутри.

— Покажите товарищу Василевскому. Пока только экстракт, кратко. И я посмотрю. Вы, товарищ Василевский, надеюсь хорошо помните все события на Сталинградском фронте, начиная с августа месяца? Увидите различия?

На крышке прибора была карта — цветная, светящаяся изнутри! Дата в верхнем правом углу — положение на 23 августа 1942 года. И вдруг значки на карте пришли в движение! Синие, красные стрелки — направление ударов. Иногда карта сменялась на короткое время кадрами кинофильма или текстом. В последнем случае все замирало до тех пор, пока лейтенант не нажимал на клавишу.

И обстановка разительно отличалась от знакомой Василевскому! Там немцы сумели ворваться в город, и зенитчицы 1077-го полка, успешно задержавшие их, погибли все. Тракторный завод, где даже под снарядами продолжался ремонт танков, там стал полем боя. Наши войска были прижаты к берегу на трех крошечных плацдармах. Наши атаки с севера отбивались немцами — и последняя тоже, 26 октября. Когда, как Василевский хорошо помнил, фашистов отбросили от северной части Сталинграда, объединившись с городским плацдармом. Бои в городе тоже шли по-другому. Немцы не были оттеснены от Волги. И группировка противника была заметно меньшего размера!

Вот и «Уран». 19 ноября, дата та же самая. Но диспозиция сильно отличается: на флангах меньше румын и больше немецких дивизий. Письмо Вольского, то самое. Причем, как ни грустно, имеющее оправдание — танкисты Четвертого мехкорпуса в большинстве и пороха не нюхали, не имели опыта. Василевский вынужден был признать, что отчасти Вольский был прав: бросить такой корпус против подготовленной немецкой обороны — и не вышло бы ничего хорошего. Помогло то, что воевать Вольскому пришлось с румынами. Ну а после он уже почувствовал вкус победы. Операция по окружению прошла по знакомому плану, вот только со сдвигом на день, ну да немцы оказывали куда большее сопротивление, чем румыны. А корпус Вольского проявил себя очень даже хорошо!

Бой у Котельниково. Вместо уничтожения немецкой Шестой танковой дивизии разгром нашего Четвертого кавкорпуса? И продвижение немцев с румынами за реку Аксай? Это при том — генерал-полковник это точно знал, что после истребления немецкой дивизии оборона Четвертой румынской армии просто распалась. Румыны бежали, бросая технику и обозы. И кавкорпус не знал, куда девать пленных. Переловить всех было решительно невозможно, но то, что Четвертая армия румын перестала существовать как организованная сила, — абсолютно достоверно!

Стоп! Изображение замерло. На дате 5 декабря, сегодняшнее число.

— Это не фантазия, не сказка, товарищ Василевский. Все это произошло… в ином времени. Этот прибор был сделан в 2010 году. И показывает нам то, что случилось у наших потомков. Их история полностью совпадала с нашей до лета этого года. И изменения произошли исключительно оттого, что мы были предупреждены и сумели что-то улучшить. А вот что будет дальше? Потомки высказали интересную гипотезу, что время, как река, разветвляется, становится параллельным. А значит, история нашего мира еще не написана. Но мы знаем, с некоторой точностью, что должно произойти: планы, закономерности, намерения сторон остались те же. Хотите взглянуть, что было дальше в том мире?

— Мы выиграем эту войну, товарищ Сталин?

— Да, товарищ Василевский. Мы возьмем Берлин в мае сорок пятого. Если пожелаете, можете после взглянуть на кинохронику. Однако эта война будет стоить нам двадцать шесть миллионов жизней. Потому сейчас наша цель не только победить, но победить с меньшими потерями и желательно быстрее. Думать не только о войне, но и о том, что будет после. Но это пока вас не касается, товарищ Василевский. Пока в курсе, кроме меня, был лишь Борис Михайлович. К сожалению, здоровье не позволяет ему полностью взять на себя военную сторону дела, включая руководство операциями непосредственно на фронте. Прошу вас ему помочь. Желаете взглянуть, с какими трудностями мы столкнемся через неделю и к чему это приведет?

— Один только вопрос, товарищ Сталин, можно? Письмо Вольского — оно из нашей истории или из той?

— Из той. Поскольку в нашей товарищ Вольский никакого письма не писал. Потому и было ему дозволено остаться на своем посту, также и с учетом, что и там он показал себя очень неплохо. Не написал он оттого, что у нас успели дать его корпусу гораздо большее время на боевую подготовку. Что подтверждает ваши слова про него… Продолжение. Контрудар Гота — 12 декабря, через неделю! Правда, из двух танковых дивизий, 6 и 23 тд, у немцев осталась лишь одна. 23 тд идет с Кавказа своим ходом, и, надо полагать, успела потратить моторесурс. И еще три дивизии у фрицев в 48-м армейском корпусе, и одна из них танковая, 11 тд. Все висело на грани — немцы прорвались больше чем наполовину, окруженцы Паулюса уже слышали канонаду совсем близкого спасения. Причем немцы наносили два удара — главный, из Котельниково, 56-й армейский корпус, те самые 6 и 23 тд, плюс румыны. И вспомогательный, от Нижнечирской, который был принят нами ошибочно за главный. Принят обоснованно — расстояние до окруженных там было всего сорок километров. Однако и наши думали так же, ждали там и готовились. Оттого Манштейн и Гот выбрали более долгий, но легкий путь. Но возле Верхнеекумской, на реке Мышкове, немцев встретили сначала огнеметная танковая бригада, а затем успевший подойти и развернуться Четвертый мехкорпус Вольского. И танковые дивизии Гота были измотаны в маневренном бою, а наши перешли в наступление на фланге, разгромив итальянскую армию и угрожая Готу окружением, а за спиной корпуса Вольского уже развертывалась Вторая гвардейская армия. И немцы отступили.

— Товарищ Сталин! Обращаю ваше внимание на кардинальное отличие! Считаю удар немцев из Котельниково невозможным. Так как у них нет сейчас Шестой танковой дивизии, а также боеспособных румынских соединений. И это при гораздо лучшем нашем положении у Котельниково. Более вероятно, что теперь немцы сделают ставку именно на Нижнечирский, где развернут их 48-й корпус, в много лучшем состоянии. У них еще остались три танковые дивизии — 11, 23 и 17-я, хотя последняя подойдет позже. Хорошо, что все они уступают разбитой Шестой. Семнадцатая — самая слабая, всего 54 танка и две тысячи солдат мотопехоты. Двадцать третья и Одиннадцатая выводятся с фронта, с Кавказа и из-под Ржева соответственно, а значит, потрепаны, имеют некомплект. У немцев просто не хватит сил на два кулака, но один они собрать могут, и довольно сильный.

— И что вы предлагаете, товарищ Василевский?

— Для начала я хотел бы узнать, какой план действий нами уже принят? Какие приказы уже отданы в войска, какие действия и каких соединений намечаются? Потому что если за основу было взято вот это, что было в ином времени…

Тут только Василевский осознал, что поверил и принял. Что потомки каким-то образом сумели вмешаться и предупредить. Что это не абстрактная командно-штабная игра, как по привычке действовал он в первую минуту. И не было времени удивляться и задавать вопрос «как?». Надо было принимать решение, от которого зависело многое.

— …если за основу были взяты события, случившиеся там, то сейчас мы рискуем проиграть. В определенной степени нам придется играть с чистого листа. Хотя мы знаем состав сил немцев, их численность и боеготовность, а также приблизительное развертывание. Но мы должны быть готовы, что немецкий удар будет нанесен не там, где мы ожидаем.

— Да, вы, пожалуй, правы, товарищ Василевский. Мы с Борисом Михайловичем надеялись, что у Котельниково удастся лишь задержать и сильно потрепать Шестую танковую. Полный ее разгром и пленение командира считался самым идеальным, а значит, труднодостижимым вариантом. Теперь же выходит, что весь рисунок операции меняется… Я говорю прежде всего о «Большом Сатурне». Планировалось сначала отразить деблокирующий удар, перемолов подвижные соединения немцев, и лишь после развивать наступление на Ростов, уже не опасаясь маневренного сражения с непредсказуемым исходом.

— Я могу поработать вместе с Борисом Михайловичем? Составить новый план, осуществление которого буду обеспечивать?

— Конечно, товарищ Василевский.

— И еще… Мне потребуется вся информация. Я имею в виду чисто военную сторону. Какие еще рекомендации могли бы дать нам потомки? Чтобы применить — здесь и сейчас.

— Это будет труднее, товарищ Василевский. Дали-то они нам много, но чтобы прямо сейчас… Новая тактика — опыт победы в этой войне, в соответствии с которым мы уже обучаем войска. Новые системы вооружения — производство большинства из которых в массовом порядке развернется к лету следующего года. Знания о людях, кто как себя проявит. Аналогично для противника — его тактика, техника, сильные и слабые стороны, по опыту всей войны. По всему этому, думаю, Борис Михайлович успеет вас просветить. Могу посоветовать вам… Глядя на потомков, мы стали большее внимание уделять радиоразведке и радиопротиводействию. Если учесть, что управлять подвижными соединениями в маневренных действиях без радио невозможно, то для нас открывается обширное поле деятельности. По опыту Ленинградского фронта, где мы очень успешно вели не только препятствование связи противника, но и, неоднократно, прямую дезорганизацию его действий, отдавая ложные приказы его же частям. А также пеленгацию, установление местонахождения его штабов, узлов связи, подвижных частей, ведущих радиообмен. Такие приборы наших потомков, как этот, хранилища и обработчики информации — «компьютеры», умеют также быстро взламывать немецкие шифры. На Ленинградском фронте созданы специальные подразделения, роты радиовойны, решающие все эти задачи. Сейчас там все идет хорошо, и я полагаю, ленинградцы могут поделиться с вами.

— Это будет просто великолепно, товарищ Сталин. Еще вопрос. Мы ведь не откажемся от «Большого Сатурна»? Если мы знаем, чем завершится попытка деблокады Паулюса, с высокой степенью достоверности…

— Как это соотносится с тем, что вы только что сказали? С чистого листа?

— Сумели там, сумеем и здесь. К тому же при лучшем раскладе. Дело лишь техники, найти правильный путь. Когда мы точно знаем, что он есть.

— В мире потомков «Большой Сатурн» был отменен 13 декабря. Когда Гот имел абсолютно реальные шансы прорваться. Теперь же… Как вы думаете, товарищ Василевский, что товарищ Берия сейчас делает на Кавказе?.. Молчите? Так я отвечу. Поскольку вы не прочли еще, что было у потомков дальше. После «Малого Сатурна» мы вернемся к идее удара на Ростов, чтобы отрезать всю немецкую группу «Юг». Но время будет упущено. Наши войска, наступающие с севера, будут уже обескровлены. Немцы успеют перебросить резервы, но главное, начав отход с Кавказа, они сумеют проделать это почти беспрепятственно, поскольку товарищ Тюленев своим фронтом по сути не управлял и вместо энергичного преследования отходящего противника, чтобы отход превратился в бегство, у него вышло лишь неторопливое выдвижение вслед, с занятием освободившейся территории. Прочтите, вот тут:

«…наступление Северной группы войск (ЗакФр) проходило недостаточно организованно, с неполным напряжением сил, развивалось медленно. Штабы 44-й и 58-й армий потеряли связь со своими войсками. Также не было связи с „заходящими“ на правом фланге кавкорпусами и танковой группой в составе трех тбр, одного тп и одного тбн.

Вопреки прямому приказу Генштаба, эта конно-механизированная группа вместо удара по тылам противника, чтобы прижать его к Кавказскому хребту, наступала в С-З направлении. Необоснованна была также остановка 44-й армии и подготовка ею рубежа обороны. Ошибкой было держать главные силы в центре и на левом фланге, опасаясь мнимого немецкого контрудара на Грозный.

Потенциал сильного подвижного соединения (кмг) не был использован исключительно из-за того, что Тюленев „обжегшись на молоке, дул на воду“ — наступал осторожно, боясь немецкого контрудара. Хотя немцам явно было не до него.

Итог: пять немецких дивизий 1ТА успели уйти на Ростов. И после сыграли самую активную роль в битве за Харьков…»

— Надеюсь, что у товарища Берии выйдет лучше. Чтобы в нашей истории к Ростову подошли не вражеские дивизии в полном боевом порядке, нанесшие нам успешный контрудар, а ошметки их, без тылов, без горючего и боеприпасов. И чтобы немцы получили в итоге еще один «сверх-Сталинград»… Вы поняли вашу задачу, товарищ Василевский? Тогда идите — Борис Михайлович ждет вас в Генштабе, он предупрежден. «Компьютеры» со всей необходимой информацией ему переданы.

Надеюсь, вы понимаете, что говорить про помощь из будущего нельзя никому? Без моего личного дозволения.

Ретроспектива. Лейтенант Матвеев Матвей Матвеевич, 1329-й горнострелковый полк, Северный Кавказ.

Нас вывезли из-под Ленинграда в конце июня сорок второго. Всего пятьдесят шесть человек — всё, что осталось от нашей горнострелковой дивизии, принявшей первый бой под Каунасом. Отвезли глубоко в тыл, на станцию Арысь, где заканчивали комплектование свежие батальоны 1329 гсп. Неделя в Арыси, потом Красноводск — Баку — Батуми, на турецкую границу. В начале августа немцы прорвались к отрогам Кавказского хребта, и нас перебросили на перевалы. После тяжёлых боёв немцы отжали нас от перевалов, полк потерял больше половины своего состава и его снова отвели на пополнение в начале сентября.

Партийное собрание собрал новый комиссар полка. Разговор был о том, почему полк не выполнил задачу. Видно было по всему, что комиссар в горах никогда не был, впрочем, и как предыдущий командир, и комиссар. Но о мёртвых либо ничего, либо хорошее. Нас ругали, а мы молчали, опустив головы. Нам говорили правильные красивые слова, а мы знали, что нас разбили повторно, оставили без связи, артподдержки, что у бойцов не было спальных мешков, что два «максима» не могут обеспечить достаточную плотность огня и не могут стрелять вверх. Что автоматического оружия у нас практически не было. В общем, я не выдержал.

— Разрешите, товарищ полковой комиссар?

— Ну если у вас есть что сказать в своё оправдание, товарищ сержант!

— А я не собираюсь оправдываться! От моей роты осталось трое, но позицию мы удержали! Вот только воевать так дальше нельзя, товарищ полковой комиссар!

— Давно на фронте?

— С финской.

— А у нас?

— С июля. До этого — Ленинградский фронт.

— А, это из Седьмого горнострелкового полка! Ну давай! Что хотел сказать?

И тут меня понесло. Меня уже дергали за руку, видя, как лицо комиссара наливается кровью, но я отмахивался и продолжал говорить.

— Прекратите эти пораженческие разговорчики! — взвился комиссар, но его остановил новый командир полка:

— Подожди, Степаныч! Сержант дело говорит! В общем так! После собрания — ко мне!

— Есть, товарищ майор!

С командиром мы разговаривали долго, почти до утра, и я начал собирать роту разведки. Мне разрешили взять к себе Юзу (к сожалению, Пётр был в госпитале), воспользоваться трофейным вооружением и трофейным снаряжением. Людей отбирали из старослужащих, имевших разряд по альпинизму не ниже второго и прошедших августовские бои. Вскоре тридцать пять человек были экипированы, обучены. В группе было 12 пулемётов МГ-42 с оптическими прицелами, на треногах, 12 снайперских винтовок. У вторых номеров в пулеметных расчетах 4 миномёта — 50 мм, 10 лошадей, маленьких, киргизской породы, и автоматы ППС у всех, кто не снайпер и пулеметчик. Командиром нам назначили совсем молодого лейтенанта, но он довольно успешно командовал взводом в августе на соседнем участке. Мы обстоятельно обсудили с ним будущую тактику и вероятные задачи. Бои за перевал не прекращались ни на минуту. Но мы находились на формировании.

15 сентября мы получили приказ выдвинуться на исходные и сменить 121 гсп, который неделю назад сбил немцев с перевалов. Они отошли и закрепились на позициях ниже у кромки леса…

Первое задание: немцы оставили наблюдательный пункт на горе Бу-Ульген и каким-то образом его снабжают. Уничтожить!

Сидим, ломаем головы. Надо рассчитать точно, потому как сверху всё видно и передвигаться придётся ночью. Заходить придётся слева, прикрываясь жандармами. Снабжение идет с северного склона, он крутой, но навесить верёвки можно. Интересно, а как они там греются? Две ночи подбираемся к Ульгену. Четыре связки, два пулемёта, две снайперки, два миномёта. Подъём по гребню особых проблем не доставил. Оставил наблюдателя-корректировщика с «северком», а сами вошли в «мёртвое пространство» под вершиной и шестью минами накрыли наблюдательный пункт. Затем был штурм вершины наперегонки с немцами с севера! У них зажало блок! Несколько противотанковых гранат бросаем в их лагерь под вершиной, остальных добивают снайперы. Находим две дырявые палатки — сами постарались, радиостанцию, два МГ, бензиновый генератор, запас бензина в канистрах, примусы и продукты, патроны, гранаты. Трое остаются на вершине, связываем верёвки и организуем «перила» на южный склон. Докладываем в полк:

— Задачу выполнили.

Снизу, нам навстречу, поднимается рота нашего полка. И опять плохо экипированная! Они будут обеспечивать оборону наблюдательного пункта. А нам новая задача: немцы повезли мортиры к перевалу и начали обстреливать его.

В горах всё просто: кто выше, тот и прав! Но немцы ведут активную разведку. У них постоянно летает «шторьх» и докладывает обстановку. Если что, то появляются «лапотники». Нашей авиации не видно. Надо ждать нелётной погоды!

Через три дня пошёл дождь с мокрым снегом, началась гроза. Это обычное явление в этих местах. Вот только передвигаться — смертельно опасно. Но это лучше, чем под обстрелом или бомбёжкой. Выходим шестью тройками, так как надо перенести большое количество тола. К сожалению, одна тройка не доходит. Что произошло — никто не видел. Мы минируем карниз, как раз над батареей, отходим и сваливаем на неё каменную лавину. Больше батарея нас не беспокоила.

Затем несколько четвёрок, два по два, уходят в дальний поиск. Нужно разведать расположение немцев по дороге на Теберду. Иду с одной из них по правому хребту, спускающемуся к посёлку Домбай. Свежевыпавший снег очень сильно тормозит движение. Хорошо, что хоть ветер сильный и сразу заносит следы. В двух местах в ножи взяли НП противника. Если так дальше пойдёт, то придётся поворачивать назад — не пройти! Но больше никого не обнаружили. Легли на днёвку над Домбаем, ведём наблюдение. Немного далековато, но видно хорошо. Сильных укреплений нет. Сплошных траншей — тоже. Несколько сложенных из камней капониров, слегка замаскированных, КПП у дороги с пулемётными гнёздами. Видимо, радиостанция и генераторная рядом. А с этой точки вниз идёт отличный спуск! Отсюда на лыжах — минут пять-семь и в дамках! Ё-моё! Так! Дожидаемся ночи и уходим на соседний склон! Возвращаться надо по другой тропе!

Ночи мы не дождались. Сзади на гребне появились «эдельвейсы». Около взвода. Идут, прочёсывая оба склона. Боя не принимаем и ползком спускаемся ниже на восточную часть склона. Там темнеет быстрее. Немцы уже совсем рядом: метров семьсот. Хорошо идут! Их практически не слышно. Но снега здесь нет, следов мы почти не оставили. Да и темновато уже. Не доходя места, где мы были на днёвке, останавливаются. Перекурили, поболтали. Что происходило на обратке, видно не было. Развернулись и начали подниматься на гребень. А мы двинулись вниз. Назад шли двое суток. Доложились. Одна группа ещё не вернулась. Потом пришло сообщение, что они вышли на другом участке. Но больше мы их так и не увидели. Видимо, их «прикарманили». Ведём активное наблюдение за противником. Наконец-то появилась артиллерия: гаубицы и минометы. Помогаем корректировщикам. После нашего появления обстрелы с гор, как на других участках, прекратились. Немцы себя вели смирно, но активно занимались минированием склонов, ведущих к ним от перевала, по ночам. Наконец-то доставили палатки и стали приходить караваны с боеприпасами, начала накапливаться пехота.

А нас перебросили левее, в 121-й полк, к Архызу. У них тоже к этому времени была сформирована похожая команда — сорок человек, еще не рота, но уже и не взвод. Нас стали именовать отдельной группой альпинистов. Те же задачи, но теперь у нас был собственный взвод связи. В основном сбивали немцев с господствующих вершин и создавали наблюдательные и огневые точки. Обеспечивали их трассами для снабжения. У каждого наблюдательного пункта оборудовался лагерь охраны. И учили новеньких. После Архыза была Белая Речка, и так до самого Туапсе. В октябре меня наградили медалью «За боевые заслуги», присвоили звание младший лейтенант, так как Игорь, наш командир, не вернулся из поиска, и меня назначили командиром. В начале ноября приехал Лаврентий Палыч Берия. Группа была возле НП, мы должны были вечером идти на Индюк.

— Почему у них трофейные пулемёты? У вас что, генерал, со снабжением плохо?

— Это отдельная группа альпинистов! — доложил генерал Леселидзе.

— И что? Для них приказы не писаны? Сдать немедленно! На складах есть новые ДП с ленточным питанием!

— Разрешите обратиться, товарищ народный комиссар!

— Вы кто?

— Командир отдельной группы альпинистов младший лейтенант Матвеев! Мы не можем использовать ДП, так как у него нет места крепления для оптического прицела, а это снижает эффективность огня в горах в несколько раз. Кроме автоматчиков, все в группе имеют такие прицелы.

Лаврентий Палыч посмотрел на меня.

— И форма у него тоже немецкая!

— Товарищ народный комиссар! — вмешался вновь генерал Леселидзе. — Это лучшая группа фронта! Это они сделали плацдармы на всех перевалах от Клухора до Белой Речки! А сегодня идут брать Индюк.

— А в тылах были?

— Так точно! До сорока километров углублялись!

— Интересно! И что там нам Линц готовит? Пойдёмте к карте, товарищи командиры!

— Давай, лейтенант, рассказывай, что видел.

Пришлось рассказывать о немецкой обороне во всех точках, где бывал, показывать на карте, в одном месте добавить опорный узел. Берия вопросительно посмотрел на начальника штаба.

— Товарищ народный комиссар! Сведения поступают постоянно. Что это такое и как устроено, ещё не ясно. Группа туда ушла, но ещё не вернулась! Доложат — нанесём!

— Ладно!!! — раздражённо добавил Берия. — Послушайте, лейтенант. А где мы можем поднять на плацдармы танки? Кроме как у Индюка?

— В Баксане!

— Это я знаю, нет, здесь, на левом фланге!

Тут у меня вырвалось:

— Переход Суворова через Альпы! Вот здесь и здесь! Но сапёры нужны. Бревна, тол, трактор с грейдером и двутавровые балки. Но там же ещё и спускаться нужно! А состояние мостов неизвестно! Но танки немецкие там видел, Т-3. Кавалерией надёжнее!

— Кавалерию без танков, лейтенант, разметут, как только она спустится в долину… Леселидзе! Вы правы! Лучшая группа фронта! Но лейтенант сегодня никуда не пойдёт. У него другая задача. Свободны, лейтенант! Ждите указаний!

Через час ко мне подошли майор и капитан, сапёры.

— Нам поставлена задача укрепить дорогу на перевал Клухор. Приказано взять вас как проводника и инструктора по ГСП! Поехали!

Хорошенькое дело! По этой «дороге» ничего тяжелее «единорога» 1812 года никогда не ездило! Более-менее нормальная грунтовка заканчивается у Южного приюта, дальше идёт фактически тропа до водопада на реке Клыч. Мост есть, но его грузоподъёмность явно маленькая. Затем тропа поворачивает и идёт по левому берегу Клыча. Местами сильно завалена камнепадами. Вся долина хорошо просматривается с вершин Клухор-Баши и Клухор-Кая. Немцев мы оттуда выбили ещё в сентябре и организовали НП на каждой из них. Но это было в сентябре! Сейчас зима, и на этой высоте долго не продержишься. Посты могли снять, а вершины могли занять «эдельвейсы». И необходимо начисто ликвидировать даже возможность пролёта вражеской авиации. Устроить завал там проще простого! Так я познакомил сапёров с предстоящей задачей. «Тогда пошли в штаб!» Майор на ухо что-то доложил Леселидзе. Тот внимательно посмотрел на меня и обратился к Берии:

— Лаврентий Павлович! Тут у альпинистов есть вопросы!

— Давай!

Я доложил обо всём.

— Предложения?

— Придать сапёрам всю отдельную группу альпинистов и нужен авианаводчик! В первую очередь поднимать не танки, а легкие самоходные орудия. Главную опасность представляет собой серпантин на спуске и нужно что-нибудь дальнобойное, чтобы давить от немцев. Хорошо бы иметь трал, как в финскую, немцы минировали подходы к их позициям, а сапёрам расчистить это сложно.

— Всё?

— Палатки, спальные мешки, примусы и питание сапёрам. Там очень холодно и кислорода мало.

— Леселидзе! Обеспечить всё, что просит! Смотри, лейтенант! С вас спрошу! Майор! В горах командует он. Слушать как меня! Действуйте. К двадцать пятому доложить о готовности!

Пока сапёры чистили дорогу от Южного приюта, мы организовали проверку двух Клухоров. На одном из них действительно были немцы. Помогли гаубицы нашей дивизии на Клухоре. Сильные снегопады очень мешали. Понадобилось много сетей, чтобы построить ловушки для камней. Несколько раз дорогу заваливало лавинами. 20 ноября НП доложили, что немцы снялись с позиций и начали отход. 22 ноября мы подняли три асушки-«барбоса» из четырех на перевал и замаскировали их. Доложили о готовности.

С Клухора дорога идёт к метеостанции на слиянии Клухора и Теберды.

25 ноября Закавказский фронт начал общее наступление[17] на четырех участках: на Моздок, на Клухорском перевале, на Белой Речке (Лаба) и в районе Туапсе. В горных районах впереди шли горные стрелки с саперами, еще раз саперы, затем кавалерия, потом танки, артиллерия и пехота. На флангах — обычное построение: впереди танки с пехотой на броне и на волокушах, а сзади кавалерия и артиллерия.

Успех поначалу был только тактическим, «бои местного значения». Но наиболее важным результатом было то, что немцы, связанные этими боями, не рискнули снять с фронта сколько-нибудь значительные силы на север, под Ростов, Сальск и Котельниково. А наши успели накопить войска на плацдармах за Большим Кавказским хребтом, наладить линии снабжения. И когда фрицы, после разгрома группы Гота, начали отход и с Кавказа, наши очень быстро вышли на оперативный простор, превратив отступление Семнадцатой и Первой танковой армий немцев в беспорядочное бегство.

Единственным их соединением, сохранившим порядок, была калмыцкая кавалерийская дивизия. Поскольку эти предатели своего народа знали, что в плен их брать не будут. И тогда они сумели уйти, по льду Азова, на Таганрог.

Доктор Долль, спецпредставитель германского командования в Калмыцком кавалерийском корпусе вермахта.

Эти индейцы российских степей…

Живут фактически в Европе, но явные монголоиды, скотоводы, буддисты и ламаисты. Гордый народ с многовековой историей. Осколок великой державы Чингисхана. Пришли сюда, на западный берег Каспийского моря, почти двести лет назад, поспорив с джунгарцами — китайцами-степняками по малому вопросу: кому продолжать жить в тех степях, а кому быть вырезанным поголовно. Не знают там рабства, все просто: или я живой, а ты убитый, или наоборот.

Ну а я с детства зачитывался романами Карла Мая, как и наш фюрер. И втайне мечтал когда-нибудь оказаться в роли одного из героев книги о Виннету. И когда такой случай представился, я не колебался.

Калмыцкий добровольческий кавалерийский… Вообще-то поначалу он и на полк не тянул. Затем добровольцев стало побольше, но все равно, «корпусом» его называют лишь сами калмыки, а так нормальная кавалерийская дивизия. Самая невероятная часть доблестного вермахта. Во-первых, нас, немцев, в ней можно пересчитать по пальцам одной руки и мы не командиры, как это следовало бы ожидать в туземном подразделении, а «представители», для надзора и совета. Во-вторых, в отличие от прочих туземных, да и союзных войск, тех же румын, боеспособность и ценность калмыков весьма высока — неприхотливые, очень мобильные, отлично знающие местность, хорошо владеющие оружием, они идеальны для дозора, охранения, дальней разведки, охраны тыла. Правда, жестокость их по отношению к пойманным русским партизанам и диверсантам коробит даже меня, знакомого с методами зондеркоманд СС.

Дети степи — гордые, прямые, простодушные. Пойдут лишь за тем, кого уважают. Но за ним — пойдут до конца.

Мне казалось, что я был для них именно таким, как Верная Рука из романа. Жил с ними одной жизнью, спал в их юртах, ел из их котла. А они делали то, о чем просило их через меня германское командование, — были глазами, ушами и длинной рукой нашей Первой танковой армии, идущей на Астрахань через эти дикие степи, где, казалось, все было как во времена того великого монгола, завоевавшего половину мира.

Но мы не дошли до Астрахани, когда рухнул фронт у Сталинграда. И получили приказ отступить лишь за день до того, как русские взяли Ростов.

Мы должны были отходить последними, кавалерийской завесой прикрывая отступление. Таков был план и приказ, но мои калмыки в первый раз не подчинились.

— Нам нельзя умирать, — сказали они. — Большевики запретили нашу веру, разрушили монастыри, убили лам, сожгли святые книги. И велели нам не кочевать со стадами, а пахать землю. Взамен они построили нам хорошие теплые дома, школы, больницы, дали трактора и машины, но лишили нас души, завещанной предками. И многие из нас соблазнились. Но пусть лишь Высокое Небо будет им судьей и чужие боги станут им защитой. Мы же хотим жить, как наши отцы и деды, и верить в то, во что они. Мы честно служили вашему Великому Вождю фюреру, потому что он не заставлял нас отрекаться от своих предков. Так уже было у нас когда-то — часть народа покорилась, забыв свое имя, но часть ушла в другую землю, на запад, свое имя сохранив. И мы сейчас поступим так же. Нам нельзя умирать всем, чтобы остался народ калмыков.

И я не мог возразить, потому что иначе меня убили бы. И все равно сделали бы по-своему.

Мы скакали на запад, как воины Чингисхана, сутками не покидавшие седла. С нами были семьи этого народа, обоз с имуществом, даже стада. А позади остались погибающие немецкие солдаты, не успевшие вырваться из смертельного капкана. А также большая часть народа калмыков, не решившаяся бросить свою землю, в надежде на милость красного диктатора. Мы слышали канонаду на юге, это русские наступали через кавказские перевалы, а мы скакали без остановки, не вмешиваясь ни во что. Сначала стада, затем и часть обоза, не выдержали такой скачки… Что стало с отставшими, не знаю.

Земля промерзла, снег еще не был глубок, лошади шли легко. Мы пересекли железную дорогу, взорванную и разрушенную в нескольких местах. Нас почти не пытались остановить, напротив, все встреченные нами двигались туда же, на запад и северо-запад. И все мы опоздали, русские взяли Ростов и Тихорецкую. И прорваться там было нельзя.

Семьдесят, сто километров по льду, до Таганрога — жизнь. Русские с севера и с юга. У нас мало провизии и патронов. Еще несколько дней и тут будет, как под Сталинградом. Мысль о спасении самым коротким путем казалась очевидной. Подразделения, толпы, мелкие группы и одиночки брели по льду за горизонт. Всю технику пришлось бросить, лед держал лишь пеших, всадников, легкие повозки. У нас на глазах автомашина, рискнувшая съехать на лед, вдруг провалилась в полукилометре от берега, выскочить никто не успел.

Сначала мы скакали по льду, как по земле, обгоняя многочисленных пеших. Светило солнце, отчего мы не ждали ночи? Когда вдруг налетели русские штурмовики и стали нас расстреливать и бомбить, лошади испугались и понесли. У нас не было зениток, что могла сделать беспорядочная пальба из винтовок бронированным «Ил-2»? Бомбы ломали лед, и наши всадники, и бегущие пешие вдруг оказывались в полыньях, барахтались в ледяной воде. И даже если кому-то удавалось вылезти на лед, здесь негде и не из чего было развести костер, чтобы обсушиться. Отчего мы не ждали ночи — полыньи от бомб быстро покрывались тонким ледком, ступить на который было нельзя. И лишь при свете можно было как-то различить эти смертельно опасные места.

Это был страшный поход. Помню трупы на льду — пехотный взвод, остановились тут на отдых, без палаток и костров. Да так и не проснулись. Трупы одиночек и многие без крови вокруг, не расстрелянные самолетами, а упавшие и замерзшие. Лошадь, бьющаяся в полынье с почти человеческим криком. Опрокинутые сани с разбросанным вокруг скарбом. Из обоза не спасся никто. Очевидно, он казался сверху летчикам наиболее важной целью. Кроме семей и имущества, там были раненые, обмороженные, потерявшие коней и, как я позже узнал, последние чудом уцелевшие священные книги и реликвии из калмыцких монастырей. Помню всадника рядом, с перекошенным от злости лицом, стрелявшего в самолет из винтовки и вдруг опрокинувшегося назад с кровью, хлещущей из груди. И снова вой русских штурмовиков, взрывы бомб, выстрелы, крики, лошадиное ржание. Русские успели перебросить авиацию на аэродромы у Ростова и теперь господствовали в небе. Немецких самолетов я ни разу не видел.

Страшно было в середине пути, когда лед стал утоньшаться. И мысль о том, что не пройдем, от берега до берега море не замерзло. Пришлось спешиваться и вести лошадей в поводу, выбирая путь буквально на ощупь. И все равно лед вдруг проваливался… И если людей обычно удавалось спасти, с помощью арканов и длинных веревок, то вытащить коней было невозможно.

Нас было почти четыре тысячи бойцов… и наверное, все десять тысяч, считая с семьями. На берег за Таганрогом вышли чуть больше пятисот. Причем из семей не спасся никто. Последние сани и повозки не смогли пройти через слабый лед, когда очередной раз налетели штурмовики. Я видел, как плачут мужчины, потерявшие все… и кричат вслед самолетам: «Будьте прокляты!»

Мы оказались единственной частью, сумевшей организованно выйти из того ада. Остатки дивизии, сохранившие боеспособность и желание отомстить, но даже этого нам не было суждено. Генерал, не буду называть фамилии, чтобы не позорить честь германской армии, категорическим приказом отправил нас в тыл.

— Именно потому, что я наслышан о делах ваших башибузуков, герр Долль, — сказал он. — Завтра они в привычной манере пробегутся по русским тылам, вырежут какой-нибудь госпиталь. И что после сделают с нами русские, когда возьмут в плен?

От Советского Информбюро. 10 декабря 1942 года.

Захваченный в плен в районе Ржева лейтенант 215-го полка 78-й немецкой пехотной дивизии Ганс Риес рассказал: «Под натиском русских 195-й полк нашей дивизии оставил свои позиции. Командование дивизии приказало 2-му батальону 215-го полка любой ценой восстановить положение. Рано утром мы перешли в контратаку. Русские открыли убийственный пулемётный и миномётный огонь. Буквально за час батальон потерял половину своего состава. Мы вынуждены были залечь. Несколько часов солдаты пролежали в снегу, не поднимая головы. Вдруг из леса показались русские танки. Солдаты, а также офицеры бросились бежать, но огонь танков и пехоты настиг их. Батальон был полностью разгромлен».

Москва. Посольство США. Кабинет военно-морского атташе.

— Итак, что вы можете сказать про сегодняшнее шоу на высшем уровне?

— Честно признаюсь, что не ожидал такого, сэр. Хотя в Москве не первый год. Но Сталин сегодня меня удивил.

— Простите, а при чем тут русский диктатор? На всем сегодняшнем действии он едва произнес пару фраз, задал столько же вопросов. А так все время сидел грозной тенью во главе стола.

— Вы не понимаете русской специфики, коммандер. В России по крайней мере уже пять лет нет оппозиции и нет плюрализма. А это значит, что любое русское официальное лицо может заявить публично лишь то, что одобрено свыше. А уж в присутствии Вождя тем более! Потому, смею заверить, что все, что было озвучено Молотовым, Калининым, всеми русскими, кто там был, — слова Самого. Который, раздав роли, присутствовал исключительно как режиссер. И, если спектакль хорошо поставлен и всем известен, дернуть за управляющие ниточки достаточно буквально пару раз. Так что в донесении в Вашингтон вам будет излишне указывать, кто именно и что произнес. Достаточно объединить все в одной позиции: русское официальное мнение.

— И что же вас удивило?

— Показательный гуманизм. Прежде, не только после начала войны, но даже и раньше, позиция русских была: мы за ценой не постоим! Навалимся и сделаем, не жалея себя, все ради общей цели! И вдруг утверждение, что человеческая жизнь является высшей ценностью? Это примерно как от волка услышать о пользе вегетарианства!

Пока нет обещанного Второго фронта, мы должны платить взнос в нашу будущую общую победу самым дорогим товаром, кровью наших граждан. Да, мы благодарны Америке за ленд-лиз, за поставки оружия и военного снаряжения. Но можно добыть уголь и нефть, выплавить сталь и алюминий, изготовить новые пушки, танки, самолеты, корабли. А вот погибших людей вернуть нельзя! Сколько времени нужно, чтобы с конвейера сошел еще один танк или бомбардировщик? Даже линкор или авианосец можно построить за два-три года. А человека нужно растить до восемнадцати лет, чтобы призвать в строй. Оружие можно купить за границей, добыть у врага. Людей же нельзя взять извне. Мы уже потеряли, по неполным подсчетам, свыше пяти миллионов человек — больше, чем Америка во всех войнах, включая вашу Гражданскую, сражаясь не только за свою жизнь и существование, ведь мы для фюрера и его своры — «недочеловеки», недостойные даже рабства, как изрек он сам, но также за то, чтобы фашистская орда не могла угрожать вам. Ведь если Япония, по промышленной мощи уступающая даже Голландии, сумела добиться серьезных успехов, то подумайте, какой флот могла вывести в океан Германия, захватившая и заставившая работать на себя всю Европу?

— Положим, мы отлично понимаем, зачем это надо русским сейчас. Чтобы в Америке прочли эти слова, совпадающие с нашими демократическими ценностями, и сказали: «Эти русские, оказывается, хорошие парни? Один — ноль в их пользу. Что там дальше?»

Вчера вам показали фильм о подвиге героев Брестской крепости. Это полностью правдивый фильм, реальны и события, и люди, немногие выжившие продолжали сражаться в партизанских отрядах, ушедших в белорусские леса. Они рассказали, как гарнизон крепости на самой границе продолжал сражаться больше месяца, в полном окружении, храня верность присяге. Погибаю, но не сдаюсь. Прощай, Родина. Это ведь было!

— Фильм, кстати, снят очень хорошо. И вызывает уважение к русским, которые умеют так драться даже в абсолютно безнадежном положении. И кое-кто в делегации уже заглотнул наживку, подняв вопрос о показе этого фильма в Штатах. Кому-то прибыль, а русским — имидж. Два — ноль. Дальше?

…наше сомнение в целесообразности «периферийной» стратегии, избранной англо-американским командованием? Скажите, какие жизненно важные объекты или интересы были у Германии во французском Алжире и Тунисе? И сколько у фюрера было там войск: четыре, пять дивизий?

Мы знаем о вашей победе на Гуандаканале. Как и о том, что во всей армии Японии насчитывается пятьдесят одна дивизия, — это все ее войска, включая находящиеся в Китае, Корее, Бирме, Малайе, Индонезии и, конечно же, в метрополии. Так сколько же японских войск на том далеком острове, о существовании которого было мало кому известно, три месяца противостояло там всей военной и морской мощи Соединенных Штатов?

— В армии Японии? Русские не знают, что японские армия и флот — это абсолютно разные структуры? Не знаю, что было бы, попробуй японские дивизии вторгнуться в Штаты, но вот их флот заставил нас относиться к нему с большим уважением и опаской!

— Ну русские все же больше сухопутный народ. Число дивизий кажется им более значимым, чем число кораблей. Однако же воевать на суше они, похоже, научились.

Мы нанесли немецким фашистам тяжелые поражения, разбив и окружив группировки их войск общим числом свыше семисот тысяч. На юге Сталинград, тридцать две дивизии. В центре Демянск, восемь дивизий. На севере Мга и Кириши, десять дивизий. Всего пятьдесят — почти столько же, сколько всего имеют под ружьем японцы, с которыми вы воюете. Отрезанные от снабжения, а современная война очень прожорлива, нельзя воевать без боеприпасов, топлива, продовольствия! Эти войска не сдаются, потому что немцы пытаются обеспечивать их через «воздушный мост». Чему мы мешаем, нанося люфтваффе тяжелые потери?

— Справедливо, черт возьми. Русская зима — это что-то ужасное. Смею заверить, обеспечить дивизию на другом конце Тихого океана легче, чем ту же дивизию, застрявшую в русских снегах. По одной причине — на море не бывает бездорожья.

Прискорбно, что кое-кто в Америке пытается нажиться на всемирном пожаре, поставляя врагу то, что необходимо ему для войны. Как мы должны отнестись к тому, что Германия оптом закупила у Франко больше половины имеющихся у него транспортных и пассажирских самолетов? Выдав ему кредит на закупку уже у вас, в США, еще большего количества взамен?

А если завтра Гитлер захочет купить еще? И не только транспортные? Отчего не продать — если платят? И покупатель, формально нейтральная Испания — так что законов никто не нарушает. Ну а куда все это попадет после, продавца не волнует.

— Черт бы побрал этого Франко! Какой же он диктатор, если не может заткнуть рот собственной прессе? В Штатах, при всей демократии, об этой сделке было приказано молчать! А русские узнают все из испанских газет. По крайней мере они так заявили.

— Думаю, сэр, хотя это мое личное мнение, что здесь русские абсолютно правы. В конце концов, интересы Америки — нечто большее, чем банальная прибыль «Дугласа», или кто-то там еще вознамерился заработать. В отличие от англичан, русские нам не конкуренты. И по-крупному ссориться с ними из-за такого повода…

— Согласен. Итого, три — ноль. Не скажу однозначно, что будет сделано, как они предлагают, но шанс на то есть, и очень большой. В конце концов, эти нейтралы бесстыдно наживаются на войне, совершенно не по рангу и не по затратам.

В прошлую Великую войну Англия установила крайне жесткие правила, ограничивающие торговлю нейтральных стран, скандинавских и Голландии, фактически самым грубым образом вмешиваясь в их внутренние дела, ради экономической блокады Германии. И эта мера оказалась весьма эффективной. Что бы там ни говорили о нарушении формальных законов «нейтральной торговли». Мы все взрослые люди и отлично понимаем, кто, кому, что и для чего продает. Так отчего же мы должны на это смотреть, оправдывая неделание писаными параграфами?

— Дальше, снова слова о людоедской природе немецкого фашизма, желающего установить во всем мире свои людоедские порядки, безусловно, враждебные как идеям социализма, так и ценностям американской демократии. Претензия на общий с нами интерес и идейную близость? И прямой на то намек, вместе с лестью в адрес нашей прессы, представителей которой в зале было большинство.

Я знаю, что вы не правительство и не бизнес. Вы не можете никому приказать. Но вы можете сказать правду своему народу о подозрительных сделках за его спиной. Люди вашей страны имеют право знать, что кто-то оплачивает собственный доход их кровью. Ведь солдаты вермахта, сумевшие вырваться из наших клещей, очень может быть, завтра будут убивать в Европе американских солдат, когда вы наконец откроете Второй фронт. И те в Америке, кто потеряет своих сыновей, отцов, мужей, братьев, кому они должны будут предъявить счет за эти лишние потери, в лишние дни войны, которых может и не быть, если Красная Армия будет хорошо бить врага!

— Признаю, что и здесь русские правы. Во сколько обошлась нам европейская кампания восемнадцатого года, когда, казалось, у Германии уже нет сил? А сколько американской крови прольется сейчас? И кому это будет стоить высоких кресел? Да, русские чертовски хорошо разыграли эту партию, нам трудно будет возразить, даже если бы мы и хотели. Интересно, при отсутствии демократии и рекламы, кто у них так хорошо пишет речи с учетом текущего положения?

— Всего двадцать пять лет назад, в их гражданскую, пропаганду по праву считали главным оружием большевиков. Надо полагать, еще не разучились.

…фотографии и запись событий, произошедших подо Мгой, где немцы применили против нас новейшие сверхтяжелые танки. Они вооружены пушкой калибра «восемьдесят восемь», действие которой ваши английские союзники могли оценить под Тобруком и Эль-Аламейном. Никто и никогда раньше не ставил столь мощное орудие в танк.

— Всего восемьдесят восемь? На старых эсминцах калибр побольше!

— Простите, сэр, для сухопутной войны это очень много. Не знаю, насколько это соответствует реальности, но английские газеты, описывая бои в Египте, с подлинным ужасом пишут про немецкие зенитки «восемь-восемь», которые якобы выкашивают огнем британские танки, как траву! И сообщают, как одна батарея этих пушек заставила отступить в панике танковый батальон. По словам англичан, их снаряды с предельной дистанции пробивают броню любого танка, как бумагу. И если немцам удалось сделать танк с такой пушкой, это действительно страшно, сэр! Вот и русские пишут:

Броня этих «Тигров», как называют их немцы, не пробивается нашими противотанковыми пушками. Очень может быть, что скоро вы встретитесь с этими танками в Тунисе и сумеете убедиться в том, что мы говорим правду. Мы сумели остановить этих «зверей» лишь огнем тяжелых корпусных орудий, выдвинутых на прямую наводку, что никак не может быть применено, когда «Тигров» будет много.

И средства противодействия есть у вас, но нет у нас. Нам повезло, что мы сумели вытащить с поля боя трех «зверей»; изучив на полигоне, мы установили, что их броня пробивается снарядами со сверхпрочным сердечником. Потому мы были бы заинтересованы получить от вас материалы — вольфрам, ванадий, в крайнем случае уран — для изготовления этих боеприпасов. Я обращаюсь к вам, чтобы скорее и вернее довести до американского народа, до тех лиц, которые принимают решение, разрешить или не разрешить, ускорить или замедлить. Победы Красной Армии над вермахтом сейчас — это сэкономленная кровь американцев завтра, когда мы вместе будем освобождать Европу от фашистской чумы.

— Ну в этой мелочи мы охотно можем русским и уступить. Вольфрам — материал стратегический, ну а уран никчемное сырье для красок, отчего бы нет? Можно указать в донесении в разделе «прочее». Пусть в Вашингтоне разбираются. Я же намерен заняться сейчас собственно тем, за чем приехал в эти собачьи холода. А придется сейчас снова на север, брр! Кстати, русские подозрительно легко дали свое согласие!

— Это может означать, что того, что вы ищете, в Мурманске нет, коммандер.

— Ну я намерен обследовать не только Мурманск. И слушайте… Не дай бог вы назовете меня по званию, публично! Забудьте «коммандер». Я здесь всего лишь штатский корреспондент Джеймс Эрл, из «Чикаго трибюн».

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск.

Жизнь идет. Служба течет. Война продолжается.

На СФ сформирована новая, Печенгская военно-морская база приказом комфлота Головко. Для сухопутных поясню, что вмб в структуре флота — это не порт с сооружениями, а аналог военного округа. Включает в себя пункты базирования Петсамо, Лиинахамари, Киркенес, куда уже перебрались дивизион «щук» и часть эсминцев. Также флотская авиация заняла аэродромы Луостари и злосчастный для фрицев Хебуктен. Организуется ОВР (охрана водного района), сооружаются береговые батареи, причем частично на фрицевской технике, взятой неповрежденной. Укрепляемся всерьез и надолго, минимум до конца войны.

Печенгу и никелевые рудники, надо полагать, и в этой истории назад уже не отдадут. А вот Киркенес? Уж очень территория удачно расположена: тяготеет скорее к нашему Мурманскому краю, чем к остальной Норвегии. Дороги сухопутные к нашей границе идут, а вот на запад, только по морю. И население — русских полно, вроде того Свенссона. Удачное приобретение выйдет.

В конце концов, у них Квислинг был? Дивизия СС «Викинг», воевавшая против нас? Сам бесноватый норвежцев арийцами называл, потомками викингов? Мы кровь свою проливали, их территорию освобождая от фашистского ига? Так верните исконно русскую землю! В чем по сути разница между Киркенесом и Петсамо? А с какого боку Шпицберген ваш, если русские поморы называли его Грумант, когда ваши викинги про него даже не знали? Историческая несправедливость, которая должна быть исправлена! И если товарищ Сталин решит…

Впрочем, это будут уже дела послевоенные. Пока что Победа для нас — это «прекрасное далёко». Хотя надеюсь, более близкое, чем в нашей версии истории.

Петсамо — Киркенес. Ленинград — прорвана блокада. Окруженные у Ладоги фрицы сдались неделю назад, так что результат нашей «Искры» уже налицо, а ведь и «наши штыки на высотах Синявина, наши полки подо Мгой» по радио звучит. У нас эта песня в сорок четвертом появилась. Демянский котел замкнули, и нет уже у Гитлера авиации его снабжать, все под Сталинградом. Ржев, Великие Луки — тоже изменения в нашу пользу. Сан Саныч следит, на карте отмечает, сравнивает. Под Сталинградом тоже пока хорошо все — мало того что в котле сидят не триста тридцать тысяч, а полмиллиона, так еще и румын разбили не одну армию, а две, и от свежей немецкой дивизии, идущей на помощь, рожки и ножки остались. Но вот главное впереди — контрудар Манштейна и «Сатурн», Малый или Большой?

А Манштейн, хоть и фашист, но генерал умелый и противник опасный. Что он может придумать на этот раз?

Ну а мы… что мы? Заняты техобслуживанием и знакомим предков со всеми нашими секретами, не жалко. Ох, только бы нас так не разобрали, что после не соберем! Серега Сирый издергался весь.

Приезжал Гоша, «регионовец». Не просто так, а с поручением. В городе Красноводске сейчас вроде как центр всего советского торпедостроения и завод «Дагдизель» туда переехал, эвакуированный из Махачкалы первоначально в Аральск, и опытовая станция, что в нашей истории с Ораниенбаума переселилась на Иссык-Куль. Разгружаются, строятся, ведут работу! Причем, что интересно, если в нашей истории кое-кто из торпедистов еще в пятидесятых считал, что «все достигнуто»: дальность, скорость, точность удержания курса и глубины, мощь заряда, то в этом времени на самом верху четко расставили приоритеты. Вот у японцев есть знаменитые «длинные копья» или мечи, по-разному называют — великолепные торпеды, по всем вашим показателям, лучшие в мире. И в сражении самураи разом выпускают в противника сотню этих «копий» с дистанции десять миль. И сколько попали, ну одна-две-три! Вот что такое ваши точность и дальность без самонаведения. А немцы, с которыми мы воюем, это поняли и делают «Цаункениг». И что будет, если завтра сойдутся в бою наши корабли со слепыми болванками и их флот с торпедами, идущими на цель? Это глупость или вредительство? Отныне торпеды без самонаведения на дистанции свыше двух-трех миль вообще боеспособными считать нельзя!

В общем, завертелось. Гоша увез их не один, а с энкавэдэшным конвоем. Все, что у нас осталось из торпед двадцать первого века на предмет изучения и хоть чего-то копирования. А как там Родик? Что ему сделается: работает по специальности. Вот только надзор за ним и свободы поменьше.

Свадьбу первую сыграли. Главстаршина Луцикин Юра из БЧ-5 и Валентина с «Севмаша». Совет да любовь, и я молодых поздравил, был «свадебным адмиралом». Жилплощадь отдельную им выделили, как положено, не в самой воинской части, но рядом совсем. А «жандарм» наш с новобрачной лично беседу провел, что муж твой человек советский, проверенный, но некоторые детали его биографии секретные, так что не спрашивай, отвечать ему запрещено, это лишь сам товарищ Берия разрешение дать может. И ты про то не болтай лишнего, а спросят, отвечай что муж скажет. Вроде прониклась.

Что характерно, почти прекратились рапорты комендатуры о всяких ЧП с нашими морячками, вызванные повышенным вниманием женского пола к героям-орденоносцам-гвардейцам-подводникам, что прежде активно не нравилось мужской части коренного населения, включая гарнизонных. Ну как приезжий городской на деревенских танцах в клубе вызывает у местных парней острое желание «пойдем, выйдем». Теперь, значит, привыкли, смирились, приняли нас уже за своих. Чему, впрочем, способствовали и беседы профилактические и последующие Тех Кого Надо с возмутителями спокойствия, а НКВД в этом времени не то чтобы панически боялись, как утверждают дерьмократы, но очень серьезно относились ко всему, что оттуда исходило. Ну и я всем нашим четкое правило установил — любовь-морковь это, конечно, хорошо, но вот с замужними не крутить, не хватает нам еще тут шекспировских страстей!

Еще повлияли занятия наших рукопашкой, основу которым положили еще «большаковцы». У главстаршины Логачева оказались явно выраженные задатки тренера, помещение нашлось, и по вечерам несколько раз в неделю, пока без четкого расписания, желающие помахать ногами и кулаками и повыкручивать друг другу руки занимались именно этим по полтора-два часа. Поскольку наш «сенсей» увлекался, как я уже когда-то говорил, карате и айкидо, но не самбо, техника его была совершенно не похожа на привычную этой эпохе. Юмор в том, что ни Фунакоши, ни Уэсиба — оба патриарха упомянутых боевых искусств — систем своих еще не завершили. Вот удивятся, если увидят когда-нибудь «русский северный стиль», так похожий на их творения?

И вот когда нас молчаливо признали, выделив нам место в иерархии здешнего общества, я ощутил: врастаем в среду. И появилось ощущение дома, а не проходной казармы. Места, где мы уже «свои», где нас ждут.

За окном темнота, снежок метет. А мы сидим, чаи гоняем — я, Петрович, Саныч, «жандарм» наш и Анечка, в роли хозяйки, на стол накрыть, посуду после вымыть. Беседуем так, ни о чем — традицией это у нас стало, так же как у матросов рукомашество. Рюмка водки под конец тоже, но не больше. Гитара опять же нашлась. Ну это Санычу, я музицировать не умею. И над репертуаром думать приходится, когда душа песню просит хоть послушать, а то Кириллов уже предупреждал:

— Вы, товарищи командиры, хоть думайте, что исполнять. «Прощай двадцатый век, великий и ужасный» я-то слышал уже. Ну а если кто посторонний, тайны не знающий, услышит? Мне что, со всех, кто под вашими окнами пройдет, подписку «ОГВ» брать?

Так что культурно отдыхаем в основном за главным занятием гнилой русской интеллигенции — трепом на кухне.

— …к тому все идет, что после сорок второго будет сразу сорок четвертый. И фюреру через полтора года веревку мылить, если до того ему не помогут.

— Ну а дальше что? Ведь если подумать, немцев наглосаксы как лохов развели! Самим со страной победившего социализма воевать было стремно, нашли, кто за них подпишется. Пускай Адольф за них все шишки соберет и грязную работу сделает, а они, чистенькими оставшись, после весь банк в карман и миром править. Пес взбесился и бросился сначала на хозяев. Так они опять же… Мы на островах отсидимся, пока русские воюют, ну а дальше смотри план предыдущий. Умеют же, сцуко, не сами воевать, а от чужой победы навар к себе!

— Так, надеюсь, в этом мире иначе будет. А вот у немцев второго шанса уже нет.

— А немцы тут при чем?

— Так у них то же самое. Вот скажите, а отчего это немцы войн выигрывать не умеют? Вояки очень умелые, опасные, наверное, лучшие в Европе. Сражений отдельных выиграли много. А вот войн в целом — считайте. Две мировые, проигранные со страшным треском. Иена и Аудштендт, когда «Наполеон лишь дунул на Пруссию, и она рассыпалась». Великий завоеватель Фридрих Второй, самым великим делом которого была Семилетняя война, когда Пруссия едва не исчезла с карты Европы, и в том, что этого не случилось, нет ни малейшей заслуги Фридриха. И великое множество мелких войнишек, о которых знают лишь историки.

— Ну Саныч, при Бисмарке они очень хорошо повоевали. Дания, Австрия, Франция. Германскую империю ведь в Версале побежденном провозгласили — это примерно так же, как если бы мы второй Советский Союз в горящем Вашингтоне.

— А ведь и не только немцы! Наполеон тоже проиграл все войны, которые объявлял сам, — Египет, Испания, Россия, а все войны, выигранные им, объявляли ему — четыре войны с Австрией, одна с Пруссией. Правда, из «ста дней» вышло Ватерлоо, но там уж слишком неравны были силы. Закономерность, однако?

— Так я отвечу: стратегами были никудышными. Даже Наполеон — «сначала ввяжемся в бой, а там посмотрим». Это что, стратегия — полная профнепригодность!

— Не скажи. Читал, что Наполеон, когда узнал, что австрияки ему войну объявили, тотчас же продиктовал план всей кампании, остановившись лишь, чтобы спросить у адъютанта: «Вы точно записали?» Юмор, что так все и случилось, вплоть до Ульмской капитуляции. Сделал австрийцев, как кукол!

— Ну так то австрийцы… Что там Суворов про них сказал, узнав, что они кого-то там победили, кажется пьемонтцев? «Из двух бездарных полководцев один все равно выиграет сражение».

— Нет, мужики, а в самом деле… Я тут книгу прочел, «Первый блицкриг», про ту, прошлую войну… и поразился, насколько похоже. Только, конечно, без танков и «штук». И что любопытно, немцы в итоге наступили на те же грабли. История это, знаете ли, не просто что-то где-то когда-то. А закономерности проявившиеся… и если то, что уже было, в сегодняшнем увидеть, а то и в будущем… Вот это будет наука!

— Это что ты в прошлой войне увидел, кроме того, что они так же противника недооценили. «Мы вернемся домой до листопада», — всерьез думали, за пару месяцев всех разбить. Хотя и верно, блицкриг. Когда упор главный — противника бить, пока не отмобилизовался, не готов. В несветлом будущем, ракетно-ядерный удар, в этом времени — бомбардировщики и танковые клинья. Ну а тогда, по плану Шлиффена, вторжение всей армии? Не понял, а как же они раньше отмобилизоваться успели? Или французы клювом щелкали, как в эту, «странную войну»?

— Историю надо знать, мужики! Этот немец, Шлиффен, был просто гением, сумев придумать план, позволяющий обойтись без танковых клиньев, обычной пехотой начала века! Там главное было — глубокий охват, — тут Саныч сделал загребающее движение правой рукой, вперед, внутрь и на себя. — Завязать бой на южном, левом фланге, в Лотарингии, причем отступать, заманивая французов внутрь, связывая армию боем, а в это время правый фланг, пройдя через нейтральную Бельгию, совершал стремительный марш на запад, пока французы возились в Эльзас-Лотарингии… Захватив ее, они уже не могли оставить по политическим причинам, большая часть их армии оказывалась связанной там. В итоге при «загребании» внутрь Париж захватывается без боя, французская армия вынуждена сражаться перевернутым фронтом, на запад, в спину ей бьют немцы из-за Рейна, снова захватывая Эльзас-Лотарингию. Финита!

Еще нет сплошной линии окопов, пулеметов, колючей проволоки, хотя все это появится очень скоро. Пока же немцы идут будто парадным маршем, бесконечные серо-зеленые колонны пехоты, с примкнутыми штыками, сверкавшими на солнце. Скачет такая же серо-зеленая кавалерия с черными и белыми флажками, трепыхавшимися на пиках, как будто вернувшаяся из средних веков. Гремят железными колесами тяжелые артиллерийские орудия в конных упряжках. Рокочут барабаны, хриплые голоса ревут песню победы «Хайль дир им зигескранц» на мотив «Боже, храни короля». Они все идут, полк за полком. Едут походные кухни. Повара на ходу, стоя у котлов, мешают солдатскую похлебку. Все учтено, даже сапожные мастерские на грузовиках, пока полковые сапожники за своими столами в кузове заняты работой, хозяева сапог ждут, стоя на подножках. Расчищая дорогу гудками рожков, едут автомобили с офицерами. А впереди всех несутся самокатчики — мотоциклисты с ручными пулеметами, захватывая мосты и перекрестки дорог. Год сорок первый? Нет, пока еще четырнадцатый![18]

— Ну если план гениальный, так какого же… в итоге пшик? Гладко было на бумаге?

— А что любой план не выдерживает столкновения с реальностью, об этом забыли? Если только это не сам Наполеон против тупых австрийцев. Разница в том, что плохой план рассыпается на осколки, а хороший лишь проседает упруго. И вот тут роль командующего и Штаба — там подкрутить, тут подыграть, чтобы стало как надо, динамику отслеживать. А вот этого у немцев не было никогда! Воевать они умели, но всегда по схеме: вот выиграем сражение, еще и еще, авось противник капитулирует. А до конца просчитать ситуацию даже не пытались.

Полководец нового времени удален от войск за сотни миль, однако благодаря телеграфу видит всю картину так же ясно, как если бы сам смотрел с птичьего полета. Весь театр войны у него на столе, телеграф и телефон готовы передать его распоряжения, целое войско посыльных на автомобилях и мотоциклах лишь ожидает его приказа. Таково было всеобщее убеждение германского генералитета, подтвержденного опытом маневров мирного времени. Германская армия казалась абсолютно слаженным, идеально управляемым механизмом. Подтверждением тому служит случай при мобилизации: уже после ее начала кайзеру Вильгельму вдруг вздумалось, сначала объявив о развертывании против Франции, повернуть армию против России. Начальник Генштаба пришел в ужас, заявив: механизм мобилизации предусматривает точнейший график, учитывающий, сколько осей вагонов в какую минуту пройдет по какому мосту, и остановить его невозможно под угрозой полной дезорганизации и беспорядка. Много позже выяснилось, что это можно было сделать: как заявил начальник тыла, если бы ему поступил приказ, он отдал бы такие и такие распоряжения, после чего разворот всей армии на восток был бы обеспечен, в полном порядке!

— Испугались значит, что будет, как у нас в сорок первом — выгружают батальон тут, батальон там, штаб и артиллерия вообще неизвестно где? Но чтобы сделать такое в реальном времени, без компьютеров и баз данных? Нет, теоретически можно сетевым графиком. Но размерность? Уважаю!

— Юмор в том, что при таком управлении у немцев не оказалось на самом верху Одной Личности За Общим Штурвалом. К их несчастью, Шлиффен помер, не дождавшись, и замены ему не нашлось. А те, кто стали план «усовершенствовать» и позже осуществлять, сделали это бездарно, так и не поняв его сути, по которой главным была «игра на правого крайнего», пока ударная армия Клюка совершала свой стремительный марш в оперативной пустоте, немецкий центр и левое крыло должны были отступать, завлекая французов. И французы должны были выиграть все сражения кроме последнего. Вышло же все с точностью до наоборот. Итог — не всегда равен сумме. И самое обидное, что винить в этом кайзер должен был не Жоффра, всего лишь гениально сумевшего воспользоваться ситуацией, а собственных генералов! Всего лишь захотевшим исключительно побед.

С самого начала все пошло не так. Никто не считал бельгийскую армию серьезным противником — малочисленная, плохо вооруженная, страдавшая от отсутствия финансирования, совершенно не считавшаяся престижной для службы в ней лучших членов общества, она оказала неожиданно сильное сопротивление. Если Льеж не капитулирует, он будет разрушен воздушным ударом. Этот ультиматум остался без ответа. Тогда цеппелин «L-Z» сбросил на город тринадцать бомб, убив при этом девять мирных граждан. Это был первый в истории воздушный налет. После чего, чтобы убедить коменданта Льежа генерала Лемана сдать город, к его штабу на автомобилях подъехал отряд немецких солдат, переодетых в военную форму, похожую на английскую. К несчастью, адъютант Лемана, полковник Маршан, успел крикнуть: «Это не англичане, это немцы!» — прежде чем его убили. После чего бельгийцы перебили всех немецких «коммандос», не беря никого в плен. Форты Льежа сдались лишь после обстрела из срочно подвезенных 420-миллиметровых мортир. Это бессмысленное сопротивление, принесшее Бельгии огромные беды, задержало Первую ударную армию генерала Клюка на целых два дня, которые, однако, с учетом жесткого графика, были бесценны.

— Как наши котлы сорок первого. Выигрывая время и внося неопределенность в немецкие планы. А бельгийцы молодцы, но каковы же фрицы? «Бессмысленное сопротивление», и тут же сами признают, что это не так.

В первые дни и даже недели казалось, что все идет великолепно. Французы были наголову разбиты в Приграничном сражении, их армия в беспорядке отступала, неся огромные потери даже там, где первоначально предполагалась лишь германская оборона. К сожалению, скоро выяснилось, что маневры и война — это разные вещи, управление войсками было почти повсеместно нарушено. Радиостанции, имеющиеся лишь по одной на каждую из семи армий, работали очень плохо и ненадежно, телеграфные линии портились нашей же кавалерией. Это не портило общей картины побед, но приводило к досадным инцидентам, как у Самбре, когда ясно наметился маневр по типу сорокового года, броском на запад, к морю, разрезать французов надвое, вместо этого Третья армия втянулась в местные бои, принесшие очередную победу, но упустив случайный шанс быстро закончить войну. Если бы явилась тень Шлиффена, она сказала бы, что ваши награды за эту победу куплены ценой несостоявшегося триумфа Германской империи. На правом фланге фон Клюк гнал свою армию по вражеской территории, практически не встречая противника — но скорость самого форсированного пешего марша оказалась все же недостаточной. Это было тем более обидно, что завеса егерей на автомобилях с пулеметами показала свою эффективность, с успехом заменив кавалерийское охранение — результат кампании и всей войны мог быть совершенно иным, будь у Германии в то время несколько дивизий полноценной мотопехоты! Также очень мешало отсутствие войск спецназначения, идущих впереди наступающей армии, чтобы захватывать тоннели и мосты, не давая противнику их взрывать, но сама идея частей, подобных «Бранденбургу», появилась много позже.

— Автомобили в четырнадцатом? А была ли тогда вообще мотопехота?

— Мотопехота, если подумать, была еще у Петра Первого — «корволант» при Лесной, несколько полков, перевозимых на телегах. Умом бы пораскинуть. Автомобили еще не те, так ведь и Бельгия с Францией в погожий и сухой август четырнадцатого тоже не Подмосковье в декабре сорок первого?

— Мужики, я не о том. Если про Шлиффена, то у него слабым местом было то, что он психологически «подвешивал» войну в неопределенность до самого последнего момента — смертельного удара правого крыла во фланг и тыл французам. А у немцев была тогда невероятная черта — в низах орднунг жесточайший, зато каждый командующий армией мог послать на… своего главкома, имея собственное мнение. Ей-богу, закон о сохранении количества бардака, который можно лишь переместить, но не уничтожить. Потому требовалась жесточайшая исполнительская дисциплина и абсолютный контроль, когда каждый генерал должен знать, что при малейшем своеволии он будет тотчас же снят, разжалован и подвергнут чему-то страшному. Вместо этого их главный Штаб отпустил поводья, доверившись «междусобойчику» командующих армиями. И те, радостно повизгивая, устремились за чинами и орденами — бить французов.

Нет, генералы не были пораженцами-вредителями и агентами французского империализма. Они просто искренне не понимали специфики новых условий, когда мало каждому делать свое дело на своем месте, но еще и надо играть на общую обстановку, на соседа. Ладно, что сам Клюк увлекался тем, что шахматисты называют «пешкоедством», здесь и сейчас. Но хуже всего было то, что командармы шесть и семь, Рупрехт и Зееринген, вместо того чтобы стоять в обороне на левом фланге, ломанулись вперед, как бешеные носороги, гоня французов на запад к Парижу — туда, где им по плану Шлиффена категорически не следовало бы быть! А Главком и Генштаб смотрели на это безобразие с олимпийским спокойствием вместо того, чтобы навести порядок. Проблемы со связью — а это трудно было заранее предусмотреть? А можно было еще проще. Как уже в эту, Отечественную войну, в штат наших гвардейских танковых армий официально входило звено «кукурузников» У-2 для связи: часто это оказывалось самым надежным, особенно в наступлении в оперативной глубине, впереди своей пехоты. Аэропланы четырнадцатого года — те же «кукурузники», хорошая погода, расстояние не слишком велико, да и чтобы устроить аэродром дозаправки, достаточно выставить бочку бензина на любое поле. Час-другой лёта — и депеши из армий уже на германской территории с телеграфом или прямо в Ставке.

Но удача и боги войны отвернулись от Германии. Ведь ВСЕ уроки той, прошедшей войны были тщательно проанализированы и учтены. Все — военные уроки. Организация, управление и связь в вермахте на этот раз стояли гораздо выше, чему французов и англичан. «Французские дирижабли, якобы бомбившие немецкие города» — и налет на Фрейбург в мае 1940-го. Единственный цеппелин над непокорным Льежем — и бомбежка Роттердама. Ускоренный марш правого крыла — и танковые клинья. Переодетый германский «спецназ» в Льеже — и Эбен-Эмайль, парашютисты на голландских мостах. Прорыв танковой группы Гудериана был по сути сражением у Самбре в августе 1914-го, на новой технической базе, доведенным до логического конца. Список можно продолжить — но что получила Германия в результате? В ту войну фронт был на чужой территории, вне собственно германской земли, на немецкие города не падали бомбы, Берлин не был взят, а условия капитуляции были намного более щадящими. Все уроки были напрасными — Германия навсегда утратила благосклонность богов войны.

— Вот — все немецкое мышление. Если бы тогда победили. А вот представим — что было бы если, сороковой год в четырнадцатом! «Шлиффен» полностью удался — 4 сентября 1914 года Париж был взят, Галлиени погиб в развалинах, а Жоффр застрелился. Франция капитулировала, полностью потеряв боевой дух (память о разгроме 1870 года была еще сильна; мог сработать психологический комплекс поражения и образ неодолимого врага). Но оставались еще — Англия, до которой не добраться, и Россия, заканчивающая мобилизацию. «Мы вернемся домой до листопада» — по пути на Восточный фронт. В 1914-м у немцев не было аналога плана «Барбаросса» — и при всех недостатках русской армии очевидно: взять Москву и Питер никак бы не получилось, тем более быстро. «Русских невозможно победить, хотя и России трудно быть победительницей». В пятнадцатом году немцы сосредоточили главные усилия на востоке — но не дошли даже до Смоленска. Так что и раньше вышло бы — позиционный фронт у Минска и Полтавы, где русская кровь защищает за английские деньги интерес британского капитала. «Если мы видим, что побеждает Германия — помогаем России, если Россия — Германии». Затем, после нескольких лет бойни — скорее всего, опять революция, сначала в России, затем в Германии. И все как в той истории — что изменилось?

— Да, тенденция, однако. Победы без пользы — и капитуляция в конце. Слушай — а ведь если подумать, Германии в веке двадцатом еще больше, чем России, досталось! Два разгрома с оккупацией, расчленение с отторжением, запрет иметь армию, немцы заграничные считаются людьми второго сорта — и все это с позиции второй или третьей державы мира!

— Простите, не понял. Вы немцев жалеете?

— Никак нет, товарищ комиссар третьего ранга. Просто рассуждаю о том, что по сути у нас и них одна историческая судьба. И одна беда — наглосаксонское кидалово. А посему будет разумно — Германская ССР в составе послевоенного Союза. Чтобы отныне — вместе. Естественно, после того, как всех запятнавших себя против нас мы найдем и повесим.

— Или заставить их урановую руду копать. Своих-то жалко, чем они виноваты, ну разве что предатели, враги народа и всякие там «лесные братья». Загнать туда всех бывших эсэсовцев, гестаповцев и прочих нацистов. Сначала поражается репродуктивная функция — попросту детей у этих тварей уже не будет. Затем дохнет иммунитет, можно скопытиться от любой простуды — и этим еще повезет. Потому что дальше выпадут волосы, ногти и зубы, а в завершение начнут, как при сифилисе или проказе, отпадать ткани снаружи и разлагаться органы внутри…

— Тьфу! Петрович, аппетит не порть! Это тебе Сирый рассказал?

— Нет, мужики, в самом деле. Объявить о высшей гуманности — отмене смертной казни. Вместо нее десять лет рудников — ну а что никто не доживет, мы-то при чем? Новодворскую бы туда. И всяких там либерастов, дерьмократов, правозащитников, отцов приватизации, акул отечественного капитализма.

— Смотрю я на вас, товарищи потомки, и удивляюсь. Кажется мне, что вы тех, кто во времени вашем остался, а также союзников наших гораздо больше ненавидите, чем фашистов.

(Вот блин! Анечка! Смотрит и слушает — даже кулачок сжатый в рот засунула и слово боится пропустить. Ну Петрович, язык без костей — что я теперь девочке про светлое будущее расскажу?)

— А это уже личное, товарищ комиссар третьего ранга. Все ж немцы в нашем времени никогда нам серьезных проблем не доставляли, скорее союзниками были, и не самыми худшими. Ну не выходит у них — прикидываться друзьями, лицемерить. Немец придет открыто — буду вас убивать и грабить, поскольку вы недочеловеки и должны быть мои рабы — огребет от нас по полной, станет нам союзником. А вот американец придет с улыбкой, «френдз», жвачку даровую будет раздавать, гуманитарной помощью — вот только после как-то незаметно окажется, что вы кругом ему должны, что все ваше имущество уже его, что вам вот это запрещено, а вот в это вам надлежит верить, и детей учить, как вам укажут, и жить, как разрешат — ну а если помрете, ай эм сори, ваши проблемы! Насмотрелись мы на такое — не забудем! Как и то, что паровозы надо давить, пока они еще чайники — и Америка сейчас еще не та, что в двухтысячном.

— Ну товарищи, про это у нас разговор еще будет, раз сами вы начали. Поскольку тема очень интересная. Но поскольку война у нас пока что с немцами, так любопытно мне, чего ж они не учли, какой урок, на ваш взгляд?

— Да самый простой! Что там говорил Ильич — «война есть продолжение политики иными средствами»? Политика определяет цели войны, друзей и врагов, «с кем», «против кого», «за что». И если цель поставлена неверно, все дальнейшее геройство бессмысленно. Главная ошибка и немцев, и Наполеона, и смею надеяться, пиндосов двадцать первого века — это слишком много ставить на военную мощь, считая, что она дозволяет всё. В результате рано или поздно оказываешься один против всех — и силы уже не хватает. «Последний довод королей» у немцев слишком часто оказывался если не единственным, то первым (у Бисмарка лишь было иначе). Результат — очевиден.

Войдя в город, немцы первым делом арестовывали мэра, бургомистра, священника, всех наиболее уважаемых граждан — и объявляли, что заложники будут расстреляны при любом акте сопротивления на этой территории. Равно как и все, у кого найдут оружие, кто укрывает у себя французских или бельгийских солдат, кто покажет неповиновение в любой форме. И очень часто убивали просто для устрашения, чтобы пресечь саму мысль о сопротивлении. В городе Тамине немцы без всякого повода расстреляли четыреста жителей. В Динане-на-Маасе были схвачены шестьсот двадцать человек — ровно столько трупов было после погребено, расстрелянных, добитых штыками, мужчин, женщин, детей, самым младшим был Феликс Фиве, трех недель от роду. И это было лишь начало.

После был Лувэн. Старинный город, с университетом и уникальной библиотекой. Якобы снайпером был ранен германский солдат — в ответ немцы сожгли город дотла, убив всех жителей. Мы все сотрем в порошок, не оставим камня на камне! Мы научим их уважать Германию. В течение поколений люди будут приходить сюда, чтобы увидеть, что мы сделали! Четырнадцать лет назад, при усмирении «боксерского» восстания в Китае, кайзер Вильгельм приказал «пройтись с огнем и мечом, чтобы тысячу лет спустя германцев помнили там с ужасом, как в Европе страшных гуннов». Теперь настала очередь самой Европы.

Но немцы ошиблись. Их жестокость вместо страха вызывала всеобщую ненависть и ожесточенное сопротивление. Примечательно, что бельгийская армия не капитулировала и не была уничтожена, а соединилась с французами, сумев прорваться с боем, и до конца войны удерживала клочок своей территории, у фландрского побережья.

— М-да. А ведь заметьте, еще не было ни нацизма, ни СС, ни фюрера, ни расовой теории (да ведь и бельгийцы это не славянские недочеловеки), не было даже озверения от нескольких лет бойни. А зверствовали не хуже зондеркоманд СС, что позволяет предположить, что у немцев как нации было что-то не в порядке с мозгами. И вы считаете их лучшим союзником СССР в Европе?

— А что, в планы входит истребить их поголовно или выслать куда-нибудь на Таймыр? Или держать под своей рукой, под контролем — таких? Которые, с их почтением к силе, как раз силу и уважают? По крайней мере от них не будет особо изощренной лжи, все по-честному. С войной мы справимся, а вот с обманом «дружбы»…

— Кстати, напомню, с чем ту войну кончила Англия. Рассуждая эгоистически, им совсем не надо было лезть на континент. Достаточно было, как США — на море, плюс поставки. Но французы «кинули» не только нас — когда до галльского петуха дошло, что немецкая сковородка уже ждет, он стал ну очень резвым и крикливым. Что из-за этого Россия потеряла армию Самсонова, вступив в войну неготовой, это мы не забудем. Но ведь и Англия поддалась на то же самое — «Вива Британия, или проклятый Альбион?». И потеряла в итоге не армию, а Империю. Там где-то были цифры, не помню точно — что предвоенная «дредноутная гонка» стоила английской казне на два порядка меньше, чем один лишь шестнадцатый год сухопутной войны. В результате Англия из первой державы мира скатилась на «одну из».

— Так вы, товарищи командиры, против исполнения нами союзнических обязательств?

— Боже упаси, товарищ комиссар третьего ранга, ну кто мы, чтобы с решением Вождя спорить? Я о том лишь, что принимая эти обязательства, надо думать прежде всего о собственном государственном интересе. Искренних союзников у нас лишь двое — наша армия и наш флот. А прочие все — как на базаре: ищут, чтобы за наш счет нажиться. От этого и надо плясать — да мы ж вам про Горбачева рассказывали.

— Я помню. Как и то, что сам он писал в мемуарах, что внук троцкиста, арестованного в тридцать седьмом. И еще с тех пор уже был против советского режима. Товарищ Сталин к этому его заявлению отнесся предельно серьезно — нет, пацана одиннадцатилетнего никто трогать не будет, не звери же мы! — но уж поверьте, выше колхозного пастуха он не поднимется, это проследят. И то же самое относительно некоего Ельцина Бориса, того же года рождения.

— Дай бог. Только — что Ильич про роль личности в истории говорил? Как бы другой на его место…

— А это уже будет политика внутренняя. Измененная с учетом открывшихся обстоятельств. Но вот о ней — точно не здесь и не сейчас.

— Ну наливай, Петрович. С закусью. А то поздно уже.

— Как там на юге? Сводку вечернюю кто слышал?

И что мне теперь нашей комсомолочке рассказывать про непобедивший коммунизм? Вот ведь не было печали!

Ретроспектива. Москва. Кремль. Кабинет Верховного главнокомандующего. Конец октября 1942 года.

— Товарищи! По данным разведки противник планирует удар, направленный против Калининского фронта группой армий Центр и частью сил группы армий Север. Мы располагаем достаточными силами и средствами, чтобы парировать этот удар. Но этого совершенно недостаточно! Потому как нам надо не только отбить вражеское наступление, но и сковать как можно больше войск противника на центральном участке фронта, не допуская их переброски на другие направления. Поэтому мы не можем действовать оборонительно, лишь отражая немецкие атаки. Противник, увидев свою неудачу, может прекратить наступление и отвести войска, а может и вообще не начать наступления. Чтобы этого не случилось, нам придётся наступать самим, беря инициативу в свои руки… Генеральному штабу и штабам фронтов было предоставлено достаточно времени для составления плана операции «Марс», включая и точный метеопрогноз Академии наук на конец ноября. Теперь нам надо окончательно утрясти все детали, и поэтому сначала предоставим слово товарищу Жукову, как представителю Ставки, для доклада по окончательному варианту операции.

— Товарищи! — Жуков подошёл к карте и взял указку. — Разведкой вскрыто сосредоточение войск противника в районе Великих Лук и Ржевского выступа. Для решения поставленных Ставкой задач считаю необходимым нанести превентивные удары по группировкам врага на этапе его сосредоточения. С севера на юг в следующем порядке… Первое. Нанести силами 3-й ударной армии Калининского фронта удар в направлении Великие Луки — Новосокольники. Этим мы лишим противника важнейшего железнодорожного узла и прервём прямое сообщение между группами армий Север и Центр. Второе. Конфигурация фронта благоприятствует проведению операции на окружение противника в Ржевском выступе силами Калининского и Западного фронтов. Опыт прошлых операций в этом районе свидетельствует о прочной обороне противника, но есть участки, особенно в полосе Калининского фронта, где оборона противника растянута, в частности южнее и севернее города Белый. Для успеха операции считаю необходимым провести ложное сосредоточение сил в полосе 43-й армии Калининского фронта и 33-й армии Западного фронта с целью создания видимости намерений нанести удар под основание Ржевского выступа с соединением сил фронтов юго-западнее Вязьмы. В то время как настоящий удар нанести в полосе 22-й армии Калининского фронта и 20-й армии Западного фронта, отрезая от главных сил 9-й немецкой армии 23-й и 27-й армейские корпуса. По деталям операций доложат командующие фронтами.

— Ну что ж, товарищ Жюков, план хорош, но сумеют ли наши войска провести его как надо? Не вскроют ли немцы наших истинных намерений.

— Товарищ Сталин, мы уже начали предварительные мероприятия по операции «Марс». Противник внимательно отслеживает своей разведывательной авиацией перемещение наших войск. В полосе ложного сосредоточения немцы уже откликнулись на наши действия и активно совершенствуют свою оборону. Кроме того, наша разведка обнаружила перемещение танковых частей, которые ранее были близ Ржева, к основанию выступа. В то же время в полосе настоящего удара режим не изменился. Этому способствует и наша ставка на внезапную атаку в плохих метеоусловиях, позволяющая значительно снизить плотность артиллерии в полосе главного удара. Фактически мы планируем перебросить большую часть артиллерии уже в ходе начавшегося наступления, этому способствует и ставка на новые 160-миллиметровые миномёты. Тяжёлая артиллерия относительно малочисленна, и её перемещение скрыть легче, отдельные кочующие орудия будут имитировать присутствие АРГК в полосе 33-й и 43-й армий. Танковые и механизированные корпуса по плану в первый день операции совершат марш в 50 километров по рокадам вдоль линии фронта и будут введены в бой на вторые сутки операции, до этого также оставаясь в полосе 33-й и 43-й армий. Если Академия наук не ошибается с погодой, то противник просто не успеет отреагировать на этот маневр, а скорее всего ничего не заметит. К тому же каждый корпус будет изображать из себя в месте ложного сосредоточения не меньше чем танковую армию, что тоже должно ввести немцев в заблуждение.

— Хорошо, но мероприятия по маскировке и дезинформации возьмите на личный контроль. А теперь послушаем, что скажет нам товарищ Пуркаев, по Великолукской операции.

Командующий Калининским фронтом встал, одёрнул китель, прокашлялся и начал доклад. Подробно описав обстановку, признал операцию «Марс» главной, а Великолукскую вспомогательной. Описал план проведения операций и пожаловался, что сил, особенно для «Марса», недостаточно.

Затем выступал Конев, который также просил подкреплений.

— Товарищи командующие фронтами, вы должны понимать, что основные события сейчас разворачиваются на юге, и действовать теми силами, которые вам уже выделили. Особо обращаю ваше внимание на недопущение чрезмерных потерь без достижения значимого результата. Мы уже достаточно потеряли своих бойцов и командиров, чтобы разменивать их даже один к одному. Не останется у нас бойцов, как будем Родину защищать? Как будем освобождать ту половину страны, что отдали, воевать не умея?.. Вот, учитесь у товарища Берия, его снайперы за два года войны застрелили более двухсот тридцати тысяч фашистов, сами потеряв всего несколько сот из подготовленных двадцати пяти тысяч. Это ж на целую успешную операцию тянет! Вот как надо воевать!.. У Ставки карман не бездонный, мы можем выделить вам только специальные части, дивизий свободных у нас нет. Поэтому мы направим вам на каждый фронт по пять батальонов РГК, это огнемётчики с РОКС-3, примените их в первом ударе подо Ржевом. Скажем, по батальону на дивизию первого эшелона. Синоптики обещают снег и ограниченную видимость — это как раз то, что для этого мощного, но недальнобойного оружия надо! А товарищу Пуркаеву под Великие Луки, пожалуй, направим дивизион «Тюльпанов» и дивизион М-240, а заодно и отдельный танкосамоходный батальон РГК. Предупреждаю, техника направляется на войсковые испытания и ни в коем случае не должна попасть к врагу. Особое внимание обращаю на действия подвижных корпусов. Ни в коем случае не раздёргивать их по бригадам! Бригад у вас и так достаточно, а мехкорпуса мы не для того организовывали, чтобы вы их дезорганизовывали.

На этом всё, приступайте, успехов вам, товарищи!

Из книги М. Е. Маришина «Наступает ударная».

С каждым днем сильнее чувствовалось дыхание зимы. Во второй половине ноября похолодало и выпал снег. Это увеличило трудности при маскировке войск в районах сосредоточения. На наше счастье, погода стояла нелетная, вести воздушную разведку противник не мог.

24 ноября передовые полки четырех дивизий, действовавших на главном направлении, начали разведку боем. Артиллерия поддерживала их. Однако за весь день эти полки лишь приблизились к переднему краю немецкой обороны, но вклиниться в нее не сумели. Подразделения залегли под плотным, хорошо организованным огнем гитлеровцев.

Разведка боем не принесла ожидаемых результатов: система вражеского огня, его огневые точки были выявлены далеко не полностью. Артиллеристы не получили нужных данных и, естественно, не смогли потом действовать с достаточной эффективностью.

С утра 25 ноября в наступление двинулись основные силы 3-й ударной армии. Встречая упорное сопротивление, дивизии 5-го гвардейского стрелкового корпуса уверенно шли вперед. Тут нам очень помог почин старшего лейтенанта Нагорного, командира батареи приданного армии дивизиона «Тюльпан». Видя, что артиллерийский огонь издалека не может надёжно подавить оборону противника и пехота несёт потери, он решительно выдвинул свои крупнокалиберные самоходные миномёты на прямую наводку. Под прикрытием танков отдельного танкосамоходного батальона батарея заняла позиции всего в полутора-двух километрах от вражеского опорного пункта и обрушила на противника десятки тяжёлых мин за считанные минуты. Стрелки, воодушевлённые такой поддержкой, поднялись в атаку и ворвались в опорный пункт практически без потерь. Выжившие немцы были оглушены и полностью дезориентированы, сидели в траншеях и бестолково открывали рты. По примеру Нагорного стали действовать и другие батареи дивизиона, что позволило гвардейцам атаковать одновременно три смежных опорных пункта и быстро продвигаться вперёд.

Заняв несколько населенных пунктов, они за сутки значительно продвинулись вперёд. Враг отступал, ведя сдерживающие бои. На некоторых участках он пытался контратаками восстановить утраченное положение. Но наступление наше продолжало развиваться.

357-я стрелковая дивизия, преодолевая ожесточенное сопротивление, к утру 26 ноября выбила немцев из деревни Мордовище и перерезала железную дорогу западнее Великих Лук, ведущую в Новосокольники. К этому времени 9-я гвардейская стрелковая дивизия, взаимодействуя с соседями, окружила группировку противника в районе Ширипино. Частью сил эта дивизия тоже вышла на железную дорогу восточнее станции Остриань. Продвинувшись на семь километров, гвардейцы вместе с передовыми частями 381-й стрелковой дивизии замкнули кольцо окружения вокруг великолукского гарнизона…

Для развития наступления на главном направлении генерал-майор Галицкий решил ввести в прорыв 2-й механизированный корпус. Он должен был в ночь на 27 ноября сосредоточиться в лесу близ Сурагино, в пятнадцати километрах юго-западнее Великих Лук, и направить усиленный передовой отряд для захвата города Новосокольники.

Выполняя приказ, корпус с боем вышел в указанный район. Его усиленная танкосамоходным батальоном бригада, выдвигавшаяся на Новосокольники, натолкнулась на отчаянное сопротивление, зацепившись, однако, на окраине посёлка. Командир корпуса ввел в бой все свои силы. В 16 часов 28 ноября бригады корпуса обошли станцию с севера и юга, окружив там часть 3-й горнострелковой дивизии. Егеря сопротивлялись отчаянно, и тут снова пришлось применить «Тюльпаны», а также 160-миллиметровые миномёты. Ночной бой в посёлке разгорался на ограниченном пространстве, и мины тяжёлых миномётов производили в рядах противника страшные опустошения. К утру 29 ноября всё было кончено…

Несколько иначе развивались события северо-западнее Великих Лук. 381-я дивизия в первый день наступления, почти не встречая сопротивления противника, овладела рубежом Гороватка, Ржевино, перехватив дорогу Великие Луки — Насва. Командир дивизии полковник Б. С. Маслов направил один полк с танковым батальоном на Великие Луки, а двумя полками, в соответствии с указаниями командарма, развернул наступление на Новосокольники. 28 ноября эти полки достигли рубежа Гвоздово, Курово, в десяти километрах от Новосокольников.

В этот период в штаб армии поступили сведения о выдвижении из района Насвы на Великие Луки 8-й гитлеровской танковой дивизии. Навстречу ей была тотчас направлена 31-я стрелковая бригада, находившаяся в армейском резерве. Она получила задачу выйти в район Сопки, Тулубьево, занять там оборону и не допустить прорыва неприятеля к Великим Лукам с северо-запада. Туда же была посланы еще две бригады с холмского направления.

Нарастала угроза левому флангу армии со стороны Невеля, где появилась свежая 291-я пехотная дивизия гитлеровцев. Чтобы задержать это соединение, генерал Галицкий решил выдвинуть на рубеж Воркулево, Данченки один полк 28-й стрелковой дивизии и 184-ю танковую бригаду. По распоряжению командующего Калининским фронтом на это направление подтягивались 45-я лыжная бригада и два полка 360-й дивизии из соседней 4-й ударной армии.

Боевые действия продолжали развиваться с нарастающей силой. Обе стороны вводили в бой резервы. Трудности не уменьшались. Но главное было уже сделано: оборона неприятеля юго-западнее Великих Лук прорвана, группировка в районе Ширипино уничтожена, немецкий гарнизон в городе полностью окружен.

Вечером 28 ноября в специальном сообщении Совинформбюро, переданном по радио, говорилось, что в районе Великих Лук наши войска на днях перешли в наступление и, прорвав фронт противника на протяжении 30 километров, продвинулись в глубину от 12 до 35 километров. В результате успешных боев перерезана железная дорога Великие Луки — Невель и освобождён город Новосокольники.

Нам было очень радостно и приятно услышать это сообщение. Оно подняло боевой дух бойцов и командиров…

Между тем трудная обстановка складывалась на участке 31-й стрелковой бригады. Особенно много неприятностей доставила нам 8-я танковая дивизия врага. Она вела наступательные бои, стремясь прорваться к Великим Лукам с северо-запада. 4 декабря немцы овладели населенными пунктами Ряднево и Тимохны. Положение осложнилось еще больше: до Великих Лук немцам осталось пройти около десяти километров. Бригаду своевременно поддержали подразделения противотанковой артиллерии, прибывшие из резерва армии. Несмотря на большое численное превосходство врага, стрелковые батальоны и артиллеристы самоотверженно отбивали атаки танков и мотопехоты.

В этот момент во фланг и тыл 8-й танковой дивизии ударили высвобожденные под Новосокольниками части 5-го гвардейского стрелкового корпуса, 2-й механизированный корпус и два полка 381-й стрелковой дивизии. Фашисты были смяты и отброшены в труднопроходимую заболоченную пойму реки Ловать, где их окружили и окончательно добили общими усилиями 381-й стрелковой дивизии и 31-й стрелковой бригады. 2-й мехкорпус к 10 декабря вывели из боя в связи со сложной обстановкой на южном фланге.

Попытки немцев прорваться к окруженному великолукскому гарнизону с северо-запада потерпели неудачу. Враг перенес свои усилия в район Жарки, Разинки, в двадцати километрах к юго-западу от города. При этом он преследовал все ту же цель — пробиться к своим осажденным войскам. Напряженные бои развернулись теперь на ограниченном участке.

С утра 11 декабря после мощной артиллерийской подготовки 291-я пехотная дивизия с танками перешла в наступление на фронте менее шести километров. В последующие дни атаки повторялись с возрастающей силой.

14 декабря противнику удалось потеснить части 9-й гвардейской стрелковой дивизии и занять населенный пункт Громово. В ответ командование армии нанесло удары силами 2-го механизированного корпуса и 19-й гвардейской дивизии 8-го эстонского корпуса по основанию вражеского прорыва и закрыло брешь в обороне, окружив большую часть 291-й пехотной дивизии юго-западнее Великих Лук.

Гитлеровцы поспешно усиливали свою группировку, перебросив на это направление 20-ю моторизованную дивизию. Затем, 19 декабря, атаковали в том же месте, стремясь выручить хотя бы 291-ю пехотную дивизию, так как гарнизон Великих Лук был уже уничтожен силами 8-го эстонского стрелкового корпуса и 297-й стрелковой дивизии при мощной поддержке артиллерии, в том числе и дивизиона М-240.

Атаки следовали одна за другой, фашисты несли огромные потери, но продолжали рваться на выручку 291-й дивизии. Каково же было их разочарование, когда 23 декабря эта фашистская дивизия была уничтожена, хотя до неё оставалось пройти всего около трёх километров.

За месяц боевых действий войска 3-й ударной армии освободили города Великие Луки и Новосокольники, прервав прямое сообщение между группами армий «Центр» и «Север». Нанесли противнику существенные потери, полностью уничтожив две пехотные, горнострелковую и танковую дивизии врага, нанеся большие потери ещё пяти дивизиям, пытавшимся прорваться к окружённым. Были взяты богатые трофеи, в том числе 210-миллиметровые мортиры, новейшие 75-миллиметровые противотанковые пушки и танки с длинноствольными орудиями, множество другого оружия и амуниции. Было захвачено более десяти тысяч пленных.

Из книги А. Исаева «Когда внезапности уже не было (о Великолукской операции)».

…благодаря удачному решению о вводе в бой всех сил 2 мк, Новосокольники были взяты 29 ноября, 3-я гпд разгромлена. Этим был закончен первый этап операции — окружение. Уже 30 ноября 2 мк был сменен стрелковыми частями, которые уничтожили мелкие окружённые группы немцев и укрепили фланги прорыва.

Для деблокирования великолукской группировки — 83 пд — немцы нанесли удары с севера, силами 8 тд и с юга, 291 пд и 11 тд. На севере, отбросив нашу 31 сбр, они почти прорвались. До своих окруженцев немцам оставалось пройти всего 10 км. Но в этот момент во фланг и тыл 8 тд нанесла удар 2 мк, при поддержке стрелковых подразделений. В течение пяти дней 8 тд окружена и разгромлена.

После чего 15 декабря все тот же 2 мк с севера и 19 гд с юга ударили по флангам немецкого прорыва на южном участке. В результате немецкая группировка сама оказалась в окружении. 83 пд, окруженная в Великих Луках, также к этому дню была частично уничтожена, частично сдалась.

Дальнейшие события сводились к попыткам немцев деблокировать 291 пд силами 20 мд, сосредоточенной к 19 декабря. Удар оказался неудачен, в это время наши войска, освободившиеся после штурма Великих Лук, уничтожили 291-ю пд в котле и фронт стабилизировался.

Итоги операции. У немцев уничтожены 83 пд, 8 тд и 291 пд. Понесли тяжёлые потери 3 гпд, 20 мд, 11 тд, охранные батальоны и датские эсэсовцы.

У нас ощутимые потери понес 2-й механизированный корпус, потери стрелковых подразделений сравнительно невелики.

Генерал-полковник А. М. Василевский.

Штаб Сталинградского фронта. Раннее утро 15 декабря 1942 года.

А ведь в той версии истории, которую нам показали «потомки», Великие Луки были взяты лишь 15 января следующего года! У немцев была полностью уничтожена лишь 83 пд, а наши потери, особенно стрелковых подразделений, были вдвое выше!

Но главное, отчего я смотрю на Великие Луки, далекие от Сталинграда. В той истории 11 тд, понесшая под Великими Луками потери, но сохранившая достаточно высокую боеспособность, была одним из наиболее активных участников контрудара Гота. Здесь же — смотрю сводку — она ведет бой в Ржевском выступе, возле Оленино, уже сильно побитая, полностью потеряв один батальон своего танкового полка. И это при том, что 6 тд, самого опасного игрока команды Манштейна, мы выбили у Котельниково. Значит, что остается у немцев?

А вот 17 тд, якобы должная быть переброшенной только 17 декабря. При том, что партизаны докладывали об эшелонах с танками на участке Брянского фронта… Что-то они успели и под откос сбросить. Так что в этой истории Семнадцатую немцы сняли раньше. И по времени она вполне может уже прибыть вместо 11 тд, которая точно уже не успеет. И что интересно, если немцы все же ее сдернут, значит, недостаточно испугались за свою группу «Центр», чтоб срочно снимать 7 тд из Франции и эсэсовцев. То есть, если эта дивизия все же появится в ближайшую неделю-две, то «французов» и эсэс можно ждать лишь к концу января!

Итого у Манштейна реально: потрепанная 23 тд, переброшенная с Кавказа, еще сильнее побитая 17 тд, тоже неполного состава, полсотни танков. Следующее пополнение — свежая 7 тд и СС «Викинг». Ожидаются… я уже сказал.

Считаем дальше. В той истории немцы били двумя кулаками. «Правый», наиболее сильный и опасный, наносил удар от Котельниково. В него входил 57-й танковый корпус, включающий в себя две танковые дивизии, 6 и 23-ю, а также 16-ю моторизованную и 15-ю авиаполевую. Роль «левого» кулака играл наступавший от Нижнечирского 48-й танковый корпус — 11-я танковая, 336-я пехотная, 7-я авиаполевая. Плюс 17-я танковая, позже подошедшая на усиление «правому» кулаку. Да, еще румыны — 1, 2, 18-я пехотные дивизии и 5-я кавалерийская, которых сейчас точно можно не считать, после Котельниково Четвертая румынская армия по существу распалась, разбежалась по степи, бросая все, вплоть до винтовок, несколько тысяч этих мамалыжников взяли в плен казаки Четвертого кавкорпуса — кого сумели догнать — и, если судить по их состоянию, то сделать из оставшейся обмороженной, безоружной и деморализованной толпы боеспособные части в разумный срок не хватит никакого немецкого орднунга.

Для снабжения ударной группировки прорыва необходима железная дорога, хотя бы до района развертывания. Так что вариантов, где будет деблокирующий удар, только два: те же, что в той истории. Котельниково, и Нижнечирский. Хотя в той истории Гот и тащил за собой громадный обоз снабжения — три тысячи тонн горючего, продовольствия, боеприпасов, а также несколько сотен полугусеничных тягачей. Но это все для окруженцев Паулюса, на их прорыв. Если же учесть, что в котле немцев сидит в полтора раза больше, а запасов, особенно горючего, у них много меньше, то долгий марш своим ходом для Гота ну очень нежелателен. Сколько бензина попусту сожгут?

И я уверен, Котельниково в этом случае им придётся оставить. И оттого что сил у немцев почти вдвое меньше, не хватит их на два мощных кулака. И развертывание их там будет затруднительным. Котельниково наше, с рубежом по речке Аксай. Плюс взорванный мост на реке Сал, и еще станция Красноармейская, разрушенная взрывом эшелона с боеприпасами. Никак не может Манштейн рассчитывать, что ему удастся пробить нашу оборону там быстро и без серьезных потерь, а затем еще и получать бесперебойно снабжение. Даже если решил бы собрать там все, что у него осталось.

Дали нам потомки не то чтобы много, но и не мало. Вот интересно, ничего определенного о них не знаю, кто, что, как… Узнаю ли когда-нибудь вообще? Но на все, что сообщил мне товарищ Сталин, смотрю уже как на абсолютно реальное. Ход всей войны до сорок пятого, техника, тактика. Боевой устав по опыту войны, уже активно внедряемый в курс боевой подготовки. Здесь, на Сталинградском фронте, — два полка новейших бомбардировщиков Ту-2 и большое количество тяжелых минометов, калибром сто шестьдесят и даже двести сорок. И две «роты связи», прибывшие с Ленфронта, — самое ценное приобретение.

При каждой роте — батальон охраны, чтобы абсолютно секретная техника не попала в руки противника. Причем подлинно секретными являются не трехосные «зисы» с антеннами, а три имеющиеся в каждой роте небольших, размером с книжный том, прибора, на которых собственно и ведется работа. Перехват, расшифровка, пеленгация немецких радиостанций, с записью позывных и почерка радистов, что позволяет при случае отдавать ложные приказы. И возможность по команде заглушить в районе действия все передатчики, не отмеченные как «свои». Интересно, а кто на приборах работает. Неужели люди «оттуда»? И ведь не спросишь прямо — приказ Самого!

Штабу, конечно, работы прибавилось. Так как приходится считать все и «за немцев», по всей куче перехваченных депеш составлять логичную картину их диспозиции и ожидаемых действий. Причем по опыту первых дней сличение этого ожидаемого и осуществленного показало высокую достоверность. Нет, можно предположить, что немцы будут вести радиоигру ради нашего заблуждения, но ведь и подлинные приказы они должны как-то передавать? И одной проводной связью не заменить — расстояние слишком большое. А уж управлять подвижными соединениями?

Так что, «туман войны» для нас был намного прозрачнее, чем для немцев. И сосредоточение их ударного кулака в районе Морозовск — Тормосин — Нижнечирский не прошло для нас незамеченным. С теми же участниками. Ну где им взять новые, это все их «валентные» дивизии, которые Манштейн сумел выделить — две танковые дивизии, Семнадцатая и Двадцать третья, одна моторизованная, одна пехотная, две авиаполевые. А также тыловые части и собственные, и надо полагать, обоз к Паулюсу.

Для нас лучше было, чтоб все началось. Потому что операция «Юпитер» — так в нашей истории переименовали «Малый Сатурн», который по замыслу, однако, не подменял «Сатурн Большой», а являлся его первым этапом, должна начаться завтра, как и в той истории. Для чего Юго-Западный фронт был усилен из резерва Ставки? Нам отдали практически все, девять лишних стрелковых дивизий, пять танковых и механизированных корпусов. В истории потомков соответственно пять и четыре, еще два танковых и один мехкорпус переданы Сталинградскому фронту, развернуты на направление Котельниково — Сальск — Тихорецкая. И транспорт, для дальнейшего броска на Ростов. И авиация, кроме упомянутых полков на Ту-2, еще шесть штурмовых, четыре бомбардировочных, шесть истребительных. Но все же иметь в полосе наступления сильный маневренный кулак противника, не связанный боем и имеющий достаточно снабжения для длительных автономных действий обоз, было бы очень неприятно.

Время работало против нас. Мы и так рассчитывали выйти к Ростову не за счет более раннего начала операции, сколько учитывая большую слабость врага. Через две недели на поле появятся новые игроки из Европы. За тех, кто побежит с Кавказа, можно было беспокоиться меньше. И Берия — не Тюленев, преследовать будет энергично. И вся авиация АДД, насколько я знаю, вместо Кенигсберга и прочих удаленных целей, уже месяц работает по Краснодарскому железнодорожному узлу и прочим объектам Северо-Кавказской железной дороги. И партизаны там активизировались. В сводке Информбюро — награжден Героем Советского Союза Петр Игнатов, чей отряд первым на Кубани освоил новую технику диверсий на железных дорогах, и группы диверсантов заброшены им в помощь. Но вот маневренная битва танковых дивизий в открытой степи внушала обоснованное опасение даже мне. Уж слишком опасным противником были немцы, именно в этой области имевшие огромный опыт. Я очень внимательно прочел, что было под Харьковом в феврале сорок третьего в той истории. Как только будет время, надо обязательно провести командно-штабную игру «на тему».

Но время также в чем-то было и за нас. Я прочел, что в той истории немцы в котле все ж не сильно голодали. Суточный паек их солдата на передовой составлял семьдесят пять граммов сухарей и двести конины. Это в конце января! Но в истории нашей собственно немцев в окружении оказалось больше, а вот румын, чьи лошади шли на пропитание, столько же. И часть лошадей была уже съедена самими румынами, «пока не отобрали». А часть продовольствия, то ли десять, то ли пятнадцать процентов от общего количества, была уничтожена нашей бомбежкой, по известным из той истории местам немецких складов. И борьбе с «воздушным мостом» с самого начала уделялось гораздо большее внимание — «не всякий „юнкерс“ долетит до Сталинграда», причем их истребители сидели в Питомнике и Гумраке почти без топлива, что сильно облегчало работу нашим летчикам. В итоге же выходило, что немцам в окружении было гораздо хуже.

Так рискнет Манштейн или нет? Он вообще-то по натуре игрок. Причем азартный.

У нас подготовленный рубеж обороны по Дону и Мышкову. Причем по образу Курской битвы той истории. Когда основа всего это «противотанковые опорные пункты», в каждом от батареи до дивизиона пушек, под единым управлением, могущих сосредоточить огонь по одной выбранной цели. Вписанные в местность, так, что овраги, рвы, минные поля заставляют танки, атакующие один из «опорных пунктов», подставлять борта под огонь с соседнего. Имеющие также минометные батареи со строжайшим приказом прежде всего бить по немецкой пехоте, отсекая ее от танков, и гарнизон от стрелковой роты до батальона, с траншеями полного профиля, проволокой и минами. Также в наличии связь с тяжелой артиллерией, ведущей огонь с закрытых позиций по целеуказанию или пристрелянным рубежам, но готовой стрелять и прямой наводкой, если танки прорвутся, имея на этот случай свое пехотное прикрытие, с пулеметами и минометами. И сидящий в каждом пункте командир-авианаводчик, могущий вызвать штурмовики. В той версии истории это остановило немцев на Курской дуге. В этой — конечно, у нас не было времени сделать все полностью, как там, но ведь и противник еще не тот!

Ну а в завершение, если немцы все же прорвутся… Я с трудом, но могу поверить, что им удастся прорвать даже такой рубеж, но вот не верю, что у них будут малые потери! И тогда их, уже побитых, встретят два наших мехкорпуса, Четвертый и Шестой, и два танковых корпуса — Седьмой и Тринадцатый. Все совершенно свежие, полного состава, не уставшие, с полными баками и боекомплектом.

Скажу откровенно, я бы на месте Манштейна — не рискнул. Но ведь немцы наших сил и приготовлений не знают! И главное — они не знают, что мы знаем об их планах. И что мы знаем, как в той истории успешно отразили их гораздо более сильный и опасный удар. А это дает огромный заряд уверенности лично мне, что очень важно.

Так рискнет Манштейн или нет? Затемно немцы не воюют. Если начнут, то сейчас. Или по крайней мере до полудня.

Доклад из 258-й стрелковой дивизии — «атакованы большим количеством немецких танков, за ними мотопехота».

Без артиллерийской или авиационной подготовки? Погода плохая, видимость всего ничего. Значит, они нашей авиации боятся больше, чем рассчитывают на свою.

Ну — оправдаем доверие Вождя и надежды потомков!

Фельдфебель Иоханн Зиббель.

Где-то под Сталинградом.

— Алярм! Алярм!

— Карр, карр!

Эти чертовы птицы, как они не сдохнут с голоду? Польша, Франция… Да все это было прогулкой перед этим! Где это видано, чтоб солдат фюрера не получал положенного пайка?

Нет, «мороженое мясо» у меня есть. Но в прошлую зиму здесь, на русской Украине, с едой все было нормально. Ну а некоторые неудобства… дойче зольдат должен стойко их переносить! Если рассчитывает на обещанное фюрером поместье в восточных землях, где будут безропотно работать славянские рабы.

Еще в конце ноября все казалось забавным. Предмет последующего хвастовства перед молодыми, как мы сидели в окружении. Затем стало не до смеха. Когда нам сократили рацион — трижды за десять дней. А еще ударили морозы. А зимнее обмундирование завезти не успели. Знаете, как это — в холод стоять на посту, голодному и в тонкой шинели? Топлива тут тоже нет — ни леса, ни строений, которые можно разломать. Жечь бензин строжайше запрещено, он в еще большем недостатке, чем продовольствие.

Уже в первую неделю декабря наше питание в основном состояло из конины. Лошади наши и румынские целыми табунами шли в котел. Лошади — это единственное, что ценного есть у этих чертовых румын. Трусливые, грязные, вороватые и совсем никакие солдаты! Все наши считают этих недоарийцев единственно виноватыми во всех наших бедах. И потому бьют смертным боем, если поблизости нет фельджандармов. Ну и конечно, если нас при этом больше.

То, что привозят самолеты? Если нам это доставалось считанные разы, то я думаю, румыны не видели этого вообще. Чем они питаются, не знаю, ведь всех лошадей у них забрали как ценный продукт. Потому они воруют у нас… и не только еду. Неделю назад в первом взводе нашей роты пропал пулемет МГ-42. Оказалось, что румыны с соседнего участка устроили с русскими меновую торговлю на нейтральной полосе: сухари и консервы за оружие. Этих предателей примерно наказали. А сколько осталось еще?

Мы не читаем русских листовок, которые они часто забрасывают в наши окопы. А вот румыны, как оказалось, поддались разложению. «Ради чего вам подыхать». И все чаще какая-то недоарийская сволочь перебегала к русским, а затем писала в листовках или орала через репродуктор, как здесь кормят и как ему хорошо! Кончилось тем, что на многих участках румын вывели с передовой, разумно опасаясь, что они снова пропустят удар русских. От этого вышло лишь хуже.

Транспортные самолеты уже почти не летают — русские истребители устраивают им буквально бойню. У бомбардировщиков больше шанс, но они обычно не садятся, а бросают груз на парашютах и спешат быстрее уйти назад. А наши посылки улетают к русским, падают в Волгу или просто исчезают где-то в степи. Их надо искать, подбирать и как-то везти на пункт сбора, но очень часто мы, добравшись до места, находили пустой контейнер, а рядом банду сытых румын. И их нельзя за это расстрелять на месте, чтоб не начинать с «союзниками» настоящей войны. Можно лишь отобрать то, что они еще не успели слопать.

Проклятые русские! Если раньше их пропаганда была: «дойче зольдатен, капитулирен» и тому подобные глупости, вызывающие лишь смех… То теперь совсем другой голос с насмешкой рассказывает нам, как хорошо дома, пока мы здесь. И ведь никто из вас не вернется… А затем они переходят к сравнительному обсуждению достоинств штруделя по-баварски и русского борща, или что там еще у них есть в кулинарных рецептах, сопровождая все это чавканьем и сытым рыгом в конце! Когда ветер дует с их стороны, пахнет чем-то съедобным и вкусным. Слыша такое, хочется броситься в атаку без всякой команды и убивать, убивать, но нельзя. Рассказывали, что в соседнем полку так и было… Всех скосили пулеметами, до русских окопов не добежал никто. Да и как добежать… днем, по открытому месту, по колено в снегу!

— Карр, каррр!

— Фойер!

Да, уже который день мы успешно пополняем рацион мясом «куропаток Остфронта», то есть русских ворон. Уже придумали тактику: не тратить патроны на одиночных — попади в птицу пулей из винтовки! — а заметив летящую стаю, быстро выдвигаться на огневой рубеж. И когда цель в зоне поражения, открывать внезапный массированный огонь из всего оружия, включая пулеметы.

За фюрера и рейх, огонь по воронам!

Есть в неудачном наступленье

Тот страшный миг, когда оно

Уже остановилось, но —

Еще не замерло движенье,

Еще не отменен приказ.

Из книги Э. Манштейна «Утерянные победы» (Нью-Йорк, 1961).

Мы должны были победить, но Бог не даровал нам победы!

Не в одном, во многих случаях. Когда вермахт по праву должен был победить, но вмешивалось что-то вне нашего понимания. Назовем это судьба, рок… да какая разница? И пусть в реальности события пошли не так, как должны были по плану, даже сейчас, через много лет, я не отказываюсь от этих своих слов.

Среди прочего меня обвиняют в неправильном решении наступать на Сталинград. Вспоминают, что против изначально были очень многие чины ОКВ. ОКХ, да и сам Паулюс. Они не понимали, что мнение этого предателя и труса самый лучший аргумент «за».

И пусть критики предложат мне свою альтернативу! У нас не хватало сил для обороны, но было достаточно для острого, концентрированного удара. И были все шансы на успех, по крайней мере в маневренном бою, танковые дивизии вермахта были непобедимы до того дня! Да, эти дивизии, Семнадцатая и Двадцать третья, вступили в бой не в полном составе, после тяжелых боев. Однако у них был опытный командный состав, хорошо владевший войсками как инструментом достижения поставленной цели! Боевой дух солдат был достаточно высок, боеприпасов и топлива было достаточно, и данные нашей разведки не показывали, что у русских имеются значительные силы на всего лишь сорокакилометровом пути.

В то же время на нашем Восточном фронте образовалась огромная брешь. Заткнуть которую у нас просто не было войск. Однако эти войска пребывали в бездействии, совсем рядом. Я говорю о той самой Шестой армии, если вдохнуть в нее жизнь. План был основан на том, что у русских еще нет укрепленной линии фронта — ну а в маневренном бою… Вспомните Францию, да хоть ту же Россию сорок первого!

Этап первый — мы должны были прорваться, доставив Шестой армии снабжение. Этап второй — оставив в Сталинграде пять-шесть дивизий, удерживать позиции. Командовать этой группировкой поставить Паулюса, раз уж он ни к чему большему не способен. А тем временем разворачивать широкое наступление уже всей армией. Это еще двадцать пять дивизий, не считая остающихся у Волги, на юг и юго-запад! Полностью разгромить русских, восстановив положение на 19 ноября!

И ждать мы не могли! Эти проклятые румыны! Благодаря им, русские наступали вдоль железной дороги Сталинград — Сальск, каким-то образом организовав снабжение! По некоторым разведданным, им удалось организовать перевалку грузов с речных судов на поезда южнее Сталинграда. Это движение чрезвычайно опасное. Нам нечем было парировать! Дивизии с Кавказа не имели права сдвинуться с места без дозволения фюрера. Мои войска, деблокирующей группы? Если удастся мой план, тем русским, что рвутся к Ростову от Сальска, останется лишь сдаться. А вот бросить туда хоть одну из моих дивизий значит ослабить деблокирующий корпус ниже допустимого предела и поставить на Шестой армии крест.

Если же мы проиграем… Об этом не хотелось и думать. Но разве впервые я и армия фюрера шли ва-банк и выигрывали? Начиная еще с арденнского прорыва сорокового года.

Мы прошли через передний край русских, как сквозь бумагу. Танки с мотопехотой, артиллерия на крюке, позади, в отдалении — обоз. Полугусеничные тягачи с пехотой в кузовах играли роль бокового и тылового охранения. Сорок километров… мы надеялись пройти их за два, три часа, прежде чем русские опомнятся!

Проклятые русские! Они слишком быстро перенимают от нас опыт настоящей войны. Именно тогда мы впервые столкнулись с их противотанковой обороной нового типа! И очень быстро убедились, что прорваться между их «опорными пунктами» нельзя, а атаковать в лоб чрезвычайно тяжело. Их огневые позиции были хорошо замаскированы. Иногда их обнаруживали, лишь когда они уже открывали огонь. А пехоту, пытавшуюся расчистить дорогу, просто выкашивало минометами и пулеметами. Наконец, русских очень успешно поддерживала тяжелая артиллерия, похоже, пристрелявшая тут все и вся! Наши войска не могли прорваться, напрасно неся огромные потери!

А когда погода чуть улучшилась, в воздухе появились русские штурмовики. И вдруг пропала радиосвязь. Мы не могли управлять подразделениями. И у наших танков тогда впервые проявилось то, что позже было названо «броневым кризисом». К сожалению, в тот момент мы оставили все это без должного внимания! Броня «четверок» последнего выпуска раскалывалась при попадании бронебойного снаряда, что особенно обидно, иногда даже не будучи собственно пробита, но отколы с внутренней стороны убивали экипаж танка и разрушали механизмы. И это было страшно, потому что эти «четверки» с новой длинноствольной пушкой, как правило, давали самым лучшим, самым опытным экипажам!

Связь то пропадала, то появлялась. Кто отдал тот злосчастный приказ обозу — идти вперед? Когда Двадцать третья танковая уже несколько часов умывалась кровью, пытаясь сделать хоть что-то. А в Семнадцатой остались на ходу всего тринадцать машин!

Утверждалось, что генерал Гот отдал приказ об отступлении еще в 11.30. Однако никто из бывших в подразделениях, ведущих бой, об этом не упоминает. Странно, но наши атакующие войска не знали о том, что русские перешли в массированное наступление на участке Восьмой итальянской армии, и Тацинская, Морозовск, основная коммуникация снабжения по железной дороге Лихая — Сталинград, находится под непосредственной угрозой.

И когда русские нанесли контрудар, его нечем было отразить. Причем их маневр начался с удара реактивными минометами по нашим боевым порядкам. Затем вперед пошли их танковые и механизированные корпуса, охватывая нам фланги. А у наших войск не было ни связи, ни управления, они все еще пытались атаковать! Выжившие говорили, что это было похоже на танковое сражения под Дубно, в июле сорок первого, только теперь в роли проигравших оказывались мы.

Русские прорвали фронт итальянцев. Впрочем, никто и не ждал от макаронников геройства. Но беда была в том, что на этом участке фронта до самого Ростова не было ни одного нашего подвижного соединения. И русских, вышедших на оперативный простор, в лучшей манере танковых клиньев вермахта, нечем было останавливать.

Это ставило крест, прежде всего, на снабжении Шестой армии. Ясно было, что Тацинскую и Морозовск удержать не удастся. А с потерей этих авиабаз «воздушный мост» до Сталинграда окончательно превращался в фикцию. Гарнизоны отдельных пунктов, таких как Миллерово, Кантемировка, Лихая, были способны лишь на пассивную оборону, что доставляло русским известные проблемы, но обрекало эти гарнизоны, состоящие в основном из пехоты, на полное уничтожение.

Если бы русские начали раньше! Имея не связанный боем, сильный подвижный кулак, мы могли бы играть с ними на равных, уже в глубине нашей обороны.

Масштабы всей катастрофы на юге стали ясны лишь 22 декабря, когда русские взяли Ростов. А войска группы «А» на Кавказе еще не получили приказа на отступление. Потому что наш ефрейтор, вообразивший себя Наполеоном, еще считал, что все можно вернуть назад!

Седьмая танковая дивизия, которая могла спасти положение, прибыла из Франции лишь 14 января. И как многие другие, должна была вступить в бой немедленно. Какой подарок русским, получившим прекрасную возможность бить наши подходящие подкрепления по частям!

Но как известно, я в тот момент уже пребывал в отставке. Такова была благодарность фюрера за все, что я сделал для рейха, не щадя себя!

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск.

Ну вот, опять какая-то чушь сниться начала! Может, и впрямь отдохнуть как-то надо?

— Вы что тут мне принесли?! Истерические излияния битого немецкого вояки?! Прочесть, так создается впечатление, что они там поголовно неврастеники! Неудивительно, что войну продули. Вы соображаете, что подумает рядовой американец, прочитав сей опус?! Это должно быть воспоминаниями бравого немецкого генерала, побежденного непреодолимыми обстоятельствами, а отнюдь не причитаниями истерического солдафона, побитого ордой диких русских варваров! Вы соображаете, что мы должны показать, какую великую страну захватили Советы, присоединив к своему «социалистическому лагерю» порабощенных народов?! Какие великие ее сыны должны гордо страдать вдали от своей оккупированной родины! Да, чтоб не забыть, в следующий раз посадите своего фрица где-нибудь, где он не будет смущать наших клиентов и портить нашу репутацию своим непрезентабельным видом. Так вот — это может вызвать лишь жалость к дряхлому клоуну, а не сочувствие к герою, побежденному обстоятельствами! Переделать! И можете даже не заикаться об авансе, пока не увижу готовую к печати рукопись на своем столе! Да, еще и вашему капитану скажите, что его мемуары нам не подходят. Как какому? Этому, который писал про Китайский конфликт. Наш уход из Китая еще слишком больная тема для всех американцев, а его воспоминания их могут просто шокировать. И я уж совсем не желаю огрести неприятностей из-за его писанины, слишком многое там противоречит официальной версии. Лучше поторопите этого вашего «эксперта», того, который пишет про Луну. «Советы на Луне — правда или мистификация советской пропаганды» — так, кажется, называется его работа? Так вот надо ее успеть выпустить до того, как наши запустят первого астронавта. Волна интереса очень благоприятно скажется на объемах продаж.

Бедный Манштейн-Левински, ну это ж надо было так облажаться! Читаю сводки с фронта. Вместо страшной «Зимней Грозы» и горячего снега какой-то пшик у Гота получился! Теперь Семнадцатой и Двадцать третьей танковых дивизий у немцев нет. Нефиг было продолжать атаковать, биться лбом об стену, когда и так уже все было ясно. Наши же, как я понял, не сильно пострадали, добивая уже битых, и обоз весь наш, часть его, которая уцелела. Одних автобусов санитарных, по описи, тридцать штук, ну а тягачи полугусеничные, так это супербонус, если наши не дураки, сообразят в кузова пехоту посадить, пушки на крюк, и вперед по степи — вот подарок нам фрицы сделали, да еще и горючее с доставкой! Там еще румынская кавалерия сзади была. Ну эти сразу ускакали, как только почуяли, что жареным пахнет, и теперь это у противника единственный мобильный резерв!

Бог победы не даровал? Не хрен было «готт мит унс» всуе! Так и вспоминаю какого-то турецкого пашу, который так же султану оправдывался, чтоб не казнили: «сто тысяч моих янычар, как львы, сражались с двадцатью тысячами трусливых русских шакалов, но Аллах не послал нам победы». Указал бы, что тогда при Рымнике нашими Суворов командовал, чем на Аллаха ссылаться, думаю, вопросов бы не возникло, отчего продули. Ну а если решил, что одной левой нас приложит, так пиши после в Нью-Йорке слезливые мемуары, «подайте на пропитание бывшему члену Государственной думы, тьфу, немецкого генштаба». Интересно, Моника Левински-Манштейн, ему кто — внучка или племянница?

А откровенный разговор с «партизанкой Аней» у меня все же состоялся. Только не в тот день, на следующий. Вошла, постучавшись, встала у двери и спрашивает:

— Так, значит, в будущем нет коммунизма, Михаил Петрович?

И что мне ответить? Сослаться на секретность, чином надавить? Так ведь не дура, слышала достаточно и умеет информацию анализировать, раз за полгода гестаповцам не попалась. Нет, конечно, послушается, промолчит, но вот веры у нее уже не будет. И не только лично мне, но и в светлое будущее вообще. Или станет чуть меньше.

Бабушка у меня, как говорил я уже, верующая была. В Бога верить я от того не стал, но вот истин житейских, они же библейские, запомнил много. Раз люди по ним тысячелетия жили, значит, что-то в них есть?

И было там: «кто у малого веру разрушит, тому лучше самому на себя руки наложить». Правда это — люди в лучшее должны верить, к лучшему стремиться. Ну а кто орет, все вокруг грязь и я грязь… Так удавись сам, чтоб воздух не отравлять.

А значит, нет тут сейчас начальника и подчиненной. Есть старший товарищ, просто человек, М. П. Лазарев. Вот только доказать надо свое старшинство.

— Был! — отвечаю. — Тот, что мы построили и сейчас защищаем. Я в СССР родился, в городе Ленинграде, в семидесятом, двадцать восемь лет тому вперед. В советской школе учился, в училище имени Ленинского Комсомола поступал, присягу принимал советскую.

— А после? — настойчиво спрашивает Анечка. — Если вы, Михаил Петрович, из две тысячи двенадцатого сюда попали, как дядя Саша… ой, Александр Михайлович, сказал? Что, еще одна война была, которую мы проиграли? И нас американцы оккупировали? Тогда как же вы, Михаил Петрович, при звании остались и командиром такого корабля? И кто такой Горбачев?

Во дела! Так она меня за какого-нибудь власовца американского конца века примет! Еще одна Зоя Космодемьянская… да какое там! Та Зоя лишь умереть сумела достойно, ущерб немцам причинив самый минимальный. А у этой уже на счету сорок девять фрицевских трупов точно и двадцать сомнительно, в нашей же истории «товарищ Татьяна» такое успела натворить, куда там киношному Джеймс Бонду. И Героя по праву получила… посмертно, как Зоя. Хотя никто на фронт ее не гнал. Так ведь и не думала даже в тылу отсидеться? А сколько было таких, себя не щадивших… И их, выходит, Горбачев с Ельциным продали? При Боре-козле под Ленинградом памятник хотели поставить, в честь немецких солдат, там погибших, в газетах писали об этом абсолютно всерьез!

— Горбачев, Аня, это тот, кто стал нашим вождем в восемьдесят пятом. Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза — так ВКП(б) переименуют, еще при товарище Сталине, в пятьдесят втором. Был у Горбачева язык хорошо подвешенный, говорил много и обещал много. Все ему и поверили: «перестройка, гласность, демократия», «Партии встать лицом к народу».

— Странно вы говорите, Михаил Петрович! — удивилась Анечка. — А как это наша, коммунистическая партия, и к народу не лицом? А если вопрос какой или несправедливость, так всегда можно в райком прийти, там непременно помогут. Отец у меня так обращался, когда бюрократы у него в цеху… Гласность… А что, у нас какие-то тайны от народа есть, ну кроме военных и прочих, чтобы враги не узнали? Демократия… А что, в ваше время товарищи ответственные не по выбору на посты? Перестройка — она плохому нужна, а доброе зачем ломать?

Да-а, а ведь сам я точно так же думал! Лет в пятнадцать, начитавшись книжек про Корчагиных и прочих героев-большевиков и комсомольцев! После уже циником стал, правде жизни обучась, тьфу! Слава богу, хоть «лишним человеком», болтуном интеллигентствующим не стал, поскольку был при деле.

А ведь не в Горбачеве причина! У кого-то из классиков, Энгельса кажется, в «Восемнадцатом брюмера» фраза есть: что не бывает, когда один проходимец тянет в пропасть многомиллионный народ, значит, в массах, уже склонность была. Застал еще в училище экзамены по марксизму-ленинизму, до сих пор что-то помню…

— Да вот так вышло. Мы к войне готовились, как бы не… Эту войну выиграли, ценой двадцати шести миллионов жизней. Вот только «союзники» наши теперешние станут нам новой войной угрожать. И мнение мое: они точно напали бы, если почувствовали бы слабину. А мы помнили сорок первый. Все на армию, на оружие — слышал, что один выход в море подводного крейсера, как «Воронеж», это по деньгам весь СССР можно было колбасой накормить досыта.

— Что за ерунда! — фыркнула Анечка. — Зачем колбаса, если нас после завоюют и всех в концлагеря? Конечно, армия важнее… Кому-то было непонятно?

— А вот с идеей, с воспитанием, упустили. Хотели сначала материально-техническую базу, а уж потом… А потом и не было. Цель ушла, вопрос «а зачем?». Как-то так стало, что коммунизм — это, конечно, хорошо, но вот пока надо самому обустроиться, здесь и сейчас.

— А партия куда смотрела?

Ясно куда. Партийные — это такие же люди. Добрым человеком был Брежнев, вот только поводья отпустил, не трогал никого. После репрессий народ на нем просто отдохнул. Жизнь раем казалась. Вот только возможности для обустройства были разные. Рабочий с завода детали тащил, хозяйственник себе дачу строил за казенный счет, ну а партия стала по сути бюрократией и дворянством. Когда не то что простому человеку, но и начальнику из низовых по своей воле до секретаря райкома не дойти. А посты тех же райкомовских и повыше буквально по наследству передаются. Куда секретарям детей своих пристроить? Народ же в общем был доволен — ведь жить стало лучше, что ни говори, из бараков в квартиры отдельные, дачи и автомобили свои появились. Правда, не у всех, в Крым можно было в отпуск слетать, учеба и медицина бесплатные. И как-то выходило, что к тому, что есть, привыкаешь и не ценишь, а еще чего-то хочется.

Но этого я комсомолочке нашей не скажу. Хотя все ж кажется мне, не фанатичка она, а человек разумный. «Папе дядя Саша предлагал в ГПУ работать. Так папа ответил: „Нет, кому-то шпионов и оппозицию ловить, а кому-то и корабли строить“». Да и не стала бы фанатичная и упертая задание срывать ради каких-то детей, а, «стиснув зубы, вперед к победе, после сквитаемся за все». И все равно не стоит так сразу. Кириллов, Берия, да и сам Иосиф Виссарионович — люди совсем другого склада. Ни в коей мере не идеалисты, готовые жизнь отдать за счастье народное, а реалисты до мозга костей, прагматики и циники даже. Ради цели своей — ни себя, ни других не пожалеют. Вот только цель у них — ни в коей мере не личный карман набить, а построить социализм в отдельно взятой стране. Оттого я и с ними. А движение к цели предполагает «реалполитик», отсутствие шор, трезвый учет обстановки, то есть реакцию на мой рассказ адекватную, деловую.

В партизанке этой идеализм с романтикой так и проглядывает. Так и должно быть в ее годы. Вот только реакция будет непредсказуемая, если она узнает сразу и все. Думай, значит, Михаил Петрович, как не соврать, но и правды не сказать всей.

— Вы, Аня, тридцать седьмой год помните? Когда народные комиссары оказывались предателями и шпионами? А теперь представьте, как у нас, в восемьдесят пятом, таким предателем оказался сам Вождь! И часть руководителей партии… его поддержала.

Она даже дернулась вся, и глаза расширились. Представила такую картину!

— А вся партия куда смотрела? Ее здоровая часть и пролетарские массы?

Как по учебнику заговорила. Ну так я тоже «Краткий курс» успел здесь прочесть.

— А скажите, Аня, когда тут, у вас, недавно совсем, были оппозиции: троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы и прочие, партия и массы сами во всем разбирались или выступали, как им ответственные товарищи укажут и товарищ Сталин? А кто-то ведь и просто: я тут работаю, план даю, мое дело корабли строить, а не оппозицию разоблачать? Вот и у нас так вышло.

— Оппозиция, а не белогвардейщина! Одно дело, когда свои товарищи спорят, как лучше… и совсем другое, сознательные враги социализма! Как же вы с погонами были и под двуглавым орлом?

Рассказали ей, значит, в каком виде мы показались в самый первый раз. Ну так я тоже не лыком шит и разговаривать умею.

— Положим, погоны в нашей истории товарищ Сталин ввел, в следующем, сорок третьем… А скажите, Аня, по-вашему, Ленин врагом социализма был, когда принял нэп? Причем большинство в партии тогда были против? А ведь у нас там с этого же и началось. И на то Ленина решение ссылались как на прецедент.

У нас очень много строили, индустрия была большая, но все в тяжелое миностроение шло, в ту же оборонку, а потребительские товары — что останется! А сфера обслуживания, это вообще было отстой, туда руководящие кадры спихивали, кто прочие дела заваливал — и головотяпство, бюрократизм, хамство, прочие «прелести» там всех уже просто достали. И вот стали говорить на самом верху, как хорошо было бы, если б был частный хозяин, все эти кафе, ресторанчики, мастерские, да и вообще капитализм — это не так плохо, он бы качество товара обеспечил и уровень сервиса.

— Да вы что, Михаил Петрович! — искренне удивилась Аня. — Как это народ мог быть за капитализм? Не видели, что хозяевами станут лишь немногие?

— Не видели, — соглашаюсь я. — Вот интересно, верили как-то, что будут товары как при капитализме, а все остальное останется социалистическим: жилье, цены, образование с медициной! Настолько уже привыкли, в умы вбилось, что не верили, что может быть иначе! Потому Горбачеву и поверили, за ним пошли. Тем более что при нем не было еще явного грабежа… Тогда это «кооперацией» называлось. Ну вот знали все, что дядя Вася из двора соседнего радиоприемники чинит хорошо, лучше, чем ателье… Теперь ему можно вывеску повесить и работать исключительно законно и на себя.

— Так ведь и у нас такие есть… кустари-единоличники. По закону, и никто их не запрещает!

Тьфу, а ведь верно! При «кровавом тиране» Сталине такое было обычным делом. Это, кажется, Хрущев, всерьез решив коммунизм построить при жизни одного поколения, ретиво взялся пережитки искоренять?

— А у нас не было тогда… И Горбачев еще другим отметился. С Западом капиталистическим у нас и раньше отношения были, но на равных. А при Горбачеве пошло: «мир-дружба», какая война, не будет ее, никто нам не угрожает! Причем те нам поначалу охотно поддакивали, силу нашу уважая. Вот вождь и предложил, давай вместо танков, самолетов, кораблей делать потребительские товары, жизненный уровень народа поднимать! Народ и с этим соглашался, видя, как за границей простые люди живут. Вам, наверное, знакомо такое понятие, как «рабочая аристократия», самые квалифицированные? Ну вот в Европе такие и остались, а по-черному вкалывали всякие там индусы… Дальше — все как-то сразу под откос и покатилось. Что не нужно нам не только такой армии, но и такой большой страны, лучше жить во множестве маленьких швейцарий или бельгий, сытых и довольных. Под шумок в вожди пролезла еще большая мразь, Борис-козел, который и упразднил Советский Союз, а заодно объявил полную частную собственность, не только на кооперативы, но и заводы, корабли, на все, что есть в стране! СССР распался на пятнадцать республик, некоторые тут же вспомнили, что русские их угнетали, и должны контрибуцию платить, в других русских просто убивали, а московская интеллигенция, истинная «совесть нации», этому лишь аплодировала, сама мечтая свалить за рубеж из этой варварской страны. Верхушка партии разом превратилась в капиталистов… Ну а прочие, как могли, кто-то воровал, кто-то выживал…

— А вы, Михаил Петрович? Вы там были за кого? Вы сами лично что делали? Против выступали?

— Против? А вы, Аня, представьте: год двадцать первый. Вы, красная партизанка и подпольщица — в ту, гражданскую, только что завершившуюся. И вдруг Ленин нэп вводит. Говорит, что теперь снова хозяева дозволены. Вы бы тогда, что делать стали? Против Ильича бы пошли, против его воли, его слов?

— Так ведь Ленин прав был! В той обстановке…

— И Горбачев сумел убедить, если не всех, то большинство, что он прав. Ему поверили. Хотя после очень жалели.

— И что было дальше?

— Ничего хорошего. Когда стало хреново, как я уже сказал, «здоровые силы партии и народа» сместили вождя, поставили другого, кто громче всех орал и обещал все исправить. Этот оказался еще хуже, получив в массах выразительное прозвище «Борька-козел».

— А что делали вы, Михаил Петрович? За кого вы там были?

— А мне, когда все началось, было столько же лет, сколько вам сейчас. Комсомолец, лейтенант флота, привыкший, что вождь всегда прав и сверху виднее. Ну а после просто служил. Видел задачу свою — внешний фронт держать, при всем этом, чтоб нас не посмели, как Сербию — эту страну, тоже когда-то социалистическую и нашего друга, в девяносто девятом мировой капитал просто разнес бомбами, а затем ввел войска. На нас же так не решились. Разве этого мало?

— И за кого вы теперь?

Ого, как напряглась! Важен для нее мой ответ. А что мне сказать: за Родину, за Сталина? Банально и дежурно. Вот так и хочется мне, ей в ответ стихи прочесть, что в памяти моей застряли, когда Дима Мамаев в кают-компании декламировал, найдя где-то в Интернете. Как раз в тему — лучше и не скажешь. Вот лишь слова матерные заменить.

От себя не сбежать: миллионы невидимых уз

Не позволят нам детство забыть, даже тем, кому пох…

Мне сегодня, ребята, приснился Советский Союз,

И мне кажется, мы слишком быстро простились с эпохой.

Пусть по «ящику» врут, что поры не бывало мерзей,

Что от знаков масонских над нами ломились карнизы —

Я о том, что у нас во дворе было много друзей,

И о том, что мы в гости к соседям ходили без визы.

Кто-то строил и жил, кто-то тупо глядел на забор,

Кто-то тихо жирел, набивая валютой матрасы,

Но из далей заморских все слышали ангельский хор,

Хотя нам объясняли, что это поют пидорасы.

Мы не то чтоб хотели уйти — просто вышли во двор,

И во тьму повела, побежала кривая дорожка.

Я не знаю, когда появился предатель и вор —

Видно, был среди нас, но до времени крал понемножку,

А, оставшись один, помаячил в окошко свечой —

И, пока мы дрались, помешавшись на собственных бзиках,

Враг вразвалку вошел, поливая святыни мочой,

И уселся на трон, размовляя на недоязыках.

Накурившись кингсайзами «избранных миром эЛ эМ»,

Намотав гигабайты порнухи на метры рекламы,

Мы вернулись к себе, только места хватило не всем…

Мы такую просрали страну… Извини меня, мама!

Неужели мы, взоры потупив, пройдём стороной,

Промолчим… толерантней овцы и пугливее зайца?

Может, хоть напоследок привычно тряхнем стариной,

В напряженной борьбе отрывая противнику яйца?

Не рыдали доселе, авось не заплачем и впредь, —

Из-за меньших обид иногда начинаются войны.

Кто осмелился жить, не боится в бою умереть,

Баллистический путь до врага вымеряя спокойно.

Пусть в палате Конгресса сорвётся на крик неокон,

Пусть «защитники права» зайдутся в истерике, суки,

Но пока на ракетах написано «На Вашингтон»,

У «партнёров по НАТО» по-прежнему коротки руки.

Украина, восстань! Новороссия, больше не трусь!

Возвращаясь домой, отряхни свои пыльные стопы.

Украина, пойми — ты священная Древняя Русь,

А не выродок твари, похитившей имя Европы.

И когда демократы Содома, калифы на час,

Нам истошно вопят: «Встаньте раком — живите как люди!»

Мне смешно, потому что я помню, как было у нас,

И мне хочется верить — еще обязательно будет!

От далеких причалов уйдут в океан корабли,

На далеких орбитах продолжат планиды движенье…

Да, закончилась книга, но в памяти нашей земли

У истории мира по-прежнему есть продолженье —

Будет ветер в листве, смех полудня и полночь утех,

Будет сладок нам грех и горька покаяния чаша —

Будет так, как всегда. Будет так, как должно быть у тех,

Для кого это дом, а не просто «дебильная Раша».

Жизнь покажет — скрепим ли мы братство столетним вином,

Наконец разобравшись, на чьей стороне мы играем,

Или все же, Имперский Союз, ты останешься сном,

Обращенным в минувшее — светлым потерянным раем,

Если нам, растворенным как соль во всемирной молве,

Ныне — жалким терпилам и жертвам предательских козней —

Недостанет ни силы в руках, ни мозгов в голове,

Ни задора в душе, сотворить что-нибудь грандиозней.[19]

Но не поймет ведь! Это в конце века «Красная Империя» всем будет понятно. А сейчас? Так что, по-другому скажу:

— За коммунизм, как иначе? Чтобы у вас получилось наших ошибок избежать. Войну выиграем, это уже ясно. А после главная битва начнется — за идею, которой нам не хватило тогда. Нет нам дороги назад, тут теперь наш дом, за который сражаемся. Вторая попытка должна удаться. Еще вопросы есть?

— Последний, можно, Михаил Петрович? У вас там семья была?

— Родители остались. Отец, тоже капитан первого ранга, в сорок четвертом родится, через два года. Жены не было. Хотел жениться, но она за границу уехала, с каким-то шведом. Решила, что жить там лучше.

— А она красивая? — мне показалось, что перед этим Анечка шепнула про себя: «дура».

— На вас похожа. Очень.

— Да вы что, Михаил Петрович? С каким-то шведом? Вот, женская логика!

— Чисто внешне, Аня, только внешне.

Молчание в ответ. Да у нее глаза блестят! Это что еще за страсти?

— Я с вами буду, Михаил Петрович, чтобы «вторая попытка» удалась. Что сделать надо, только скажите. А сейчас… простите меня за этот разговор!

Повернулась и убежала к себе. Лишь дверь хлопнула. И что это было?

Только скажите… Знать бы, что именно сказать! Чтобы идея была на всех, а не колбаса! Вернее, колбаса, довеском к идее.

Из книги А. И. Солженицына «Сорная трава». (Нью-Йорк, 1985).

Я патриот России.

Но не из тех, кто кричит: и где бы ни жил я, и что бы ни делал, пред Родиной в вечном долгу. Кто говорит мне, что если я родился здесь, то обязан всю жизнь подчинять свои интересы и убеждения этой великой и несчастной стране.

Отечество не выбирают? Почему-то этот тезис вызывает лишь смех во всем цивилизованном мире. Где человек, желающий раскрыть свои способности, переезжает в другую страну на службу по контракту с такой же легкостью, как в соседний квартал — выбирая наиболее выгодные условия из предложенных. И я считаю, что поступая так, я оказываю своей стране услугу — принуждая ее повышать благосостояние своих граждан, чтобы не лишиться самой лучшей, энергичной, высокоинтеллектуальной части своего населения. Делайте жизнь у себя привлекательной, а не ставьте на границе забор!

В нас, русских, слишком много азиатчины — лени, грязи, отсутствия стремления к порядку. И не случайно российское государство достигало расцвета именно при внесении в него элемента европейской культуры. Мы гордимся тем, что не умеем проигрывать, не сдаваясь в ситуации, когда европеец благоразумно бы признал поражение, у нас же в ход идут любые запретные средства, вроде пресловутой «дубины народной войны». В результате мы сами себя изолировали от цивилизации, никому не интересные, даже как объект завоевания, мы варимся в своем соку, консервируя косность, застой и ретроградство, как какой-нибудь древний Китай!

Мнящие себя патриотами сейчас поднимут вой — когда я скажу, что если «умная нация подчиняет нацию глупую», то это благо для последней. Приобщение к более высокой культуре оправдывает жертвы, неизбежные во время завоевания. Какой прогресс получила Европа во время наполеоновских войн? А Индия, Африка, все эти дикие страны, покоренные европейцами? Симптоматично, что русских завоевывали лишь татары — мы гордимся своей выживаемостью, не понимая, что она сродни живучести бесплодной сорной травы, лишенной плодов.

Эта живучесть, как и отторжение чужого блага, связана у русских с одной идеей, слепой и фанатичной, что веру, власть и Родину не выбирают! Чтобы разрушить это убеждение, необходимо расшатать устои, как сделали большевики; однако они, упразднив веру и царя, подставили взамен коммунизм и Сталина, столь же монолитные блоки, еще в большей степени отгораживаясь от мировой цивилизации. Снова косность, отсталость, неконкурентоспособность под вопли об «исключительности» и самом верном выбранном курсе!

Пусть будет много вер, много идей: красные, желтые, синие, да хоть оранжевые — плюрализм. Пусть будет много вождей, спорящих, кто главнее: демократия. Пусть будет много Отечеств: республики, края, да хоть уезды — суверенитет! Но только так Россия может встроиться в мировой порядок, где нас воспринимали бы за своих. Это будет уже совсем другая страна, другое общество, совершенно непохожее на то, которое мы видим сейчас. Но это будет именно неотъемлемая часть цивилизованного мира, живущая по его законам.

Я — патриот этой России! А все прочие пусть молчат. Время нас рассудит.

Кох Эрих, гауляйтер рейхскомиссариата Украины.

Ровно.

Рейх интересуют лишь поставки полезного продукта с данной территории. Выживаемость аборигенов для этого необходимым условием не является.

Меня спрашивают, когда же рейх получит от захваченных русских территорий хоть какую-то хозяйственную пользу?

Отвечаю: никогда, пока там живут русские!

Все дело в том, что славяне являются диким народом. Я говорю сейчас не об их неразвитости, разгильдяйстве, лени. А о том, что говорят о животных «дикое» или «домашнее». Если последнее может быть приведено к подчинению кнутом, то дикий от природы зверь не станет смирным, когда его побьют. Так же с народами, причем вне зависимости от культуры. Африканский негр или цивилизованный француз, подчинившись силе, будет встраивать себя в новый порядок, смирившись со своей более низкой ступенью. Славяне же не способны оценить даже ту должную заботу о них, какую хороший хозяин оказывает рабочей скотине. Стоит вам отвернуться, и вам воткнут нож в спину, просто за то, что вы их господин!

Я говорю о русских, поскольку западный подвид славян, поляки или украинцы, уже значительно облагорожен близостью европейской цивилизации. Так, среди поляков весьма распространено добровольное признание иерархии, в которой они сами себя ставят ниже нас, немцев, но много выше русских и украинцев. То же можно сказать про галичан, бывших в прежние времена под властью не России, а Австро-Венгерской империи. А желто-синее знамя «истинных украинцев», это был в свое время флаг вспомогательных частей войска Карла Шведского, служивших ему верой и правдой против русского царя.

Колонизировать, эксплуатировать русских? Это утопия! Нерентабельно… Вы просто разоритесь на необходимости содержать охрану. Следовательно, рейх ни в коей мере не заинтересован в сохранении этого бесполезного народа. Фюрер прав, пусть они вымрут, как туземцы Мадагаскара, или же сохранятся в малом количестве в удаленных лесах, как объект для изучения антропологов.

Право жить нашими рабами тоже надо заслужить лояльностью, честностью, прилежанием.

От Советского Информбюро. 20 декабря 1942 года.

В районе нижнего течения Дона наши войска, прорвав оборону противника, вели наступление и заняли станицу Тихорецкая, важный железнодорожный узел. В течение ряда месяцев немцы создали в этом районе многочисленные сооружения: блиндажи и дзоты, проволочные заграждения, минные поля, различные противотанковые и противопехотные препятствия, превратили населённые пункты в узлы сопротивления с огневыми точками и подземными ходами сообщения. Советская пехота в тесном взаимодействии с артиллерией, танками и авиацией преодолела сильно укреплённую оборонительную полосу противника и наносит удары немецко-фашистским войскам. На одном участке бойцы Н-ской части заняли укреплённый населённый пункт и истребили свыше 800 гитлеровцев. Захвачены две артиллерийские батареи, 26 пулемётов, 18 противотанковых ружей, склад с боеприпасами, 2 вещевых склада, склад горючего и другие трофеи. На другом участке Н-ское соединение за два дня уничтожило 1500 вражеских солдат и офицеров. Взято в плен около тысячи гитлеровцев, в том числе три полковника. Захвачены трофеи: 23 танка, 4 самолёта, 60 станковых пулемётов, 20 миномётов, свыше миллиона патронов, 50 километров телефонного кабеля и другое военное имущество.

Капитан-лейтенант Мыльников, комдив-2, БЧ-5 (электротехнический дивизион). АПЛ «Воронеж», Северодвинск.

Встали наконец в док. Хорошо, перед докованием все-таки нашли время на проведение лечебного цикла аккумуляторных батарей. Для тех, кто не в теме, поясню — заряд, глубокий разряд, полный заряд — и по результатам, суждение об износе батареи.

Аккумуляторы еще в приличном состоянии, хотя по два элемента пришлось вывести. Надо попросить у местных данные по их АБ с подлодок. Два-три года протянем на имеющейся, а потом на что-то менять надо. Пусть потихоньку рисуют систему водяного охлаждения, механического перемешивания электролита. Не изобретены они пока еще в этом времени. Да и эбонитовый корпус образца 1940 года доверия не вызывает, толщина стенок умопомрачительная, а это уменьшение внутреннего объема элемента и снижение емкости и разрядного тока. Стеклотекстолит, смогут ли произвести? Он ведь не только для нас пойдет, стеклотекстолиту и другое применение найдут.

Дал местным электрикам почитать РЭАБ (руководство по эксплуатации аккумуляторной батареи) и ПЭЭК (правила эксплуатации электрооборудования кораблей) — многое известно, используется, но, как сказал механик со «щуки», «очень хорошо упорядочено и структурировано». Но некоторые понятия незнакомы. Интересно, а если дать ему РБЖ?

Тут, правда наш «жандарм» вмешался. А как с секретностью уровня ОГВ? Успокоился лишь после того, как самолично прочитал, требуя от меня разъяснений. Нашел, что прямого указания на пришельцев из будущего не содержит, и тут же озадачил штаб флота, успев еще и санкцию из Москвы получить. Мы ведь копии всей документации передали, но когда там еще разберут. А вот теперь наши РЭАБ и ПЭЭК, отредактированные чуть под местные реалии. Я старался и сам товарищ Сирый, отпечатанные в типографии СФ пойдут на лодки и корабли…

ИЭТГ (инженер электротехнической группы) перед постановкой в док доложил о снижении сопротивления изоляции наружной батоксовой обмотки размагничивающего устройства. Тогда отключили. В доке, после снятия решеток шпигатов ЦГБ, залезли внутрь и увидели, что кабель РУ проходил рядом со штуцером продувания и его воздухом разлохматило. Всплывали — погружались-то в последние полгода очень часто. Дал команду ИЭТГ пролезть по всем ЦГБ и просмотреть все кабели. Кстати, у местных был шок, когда они попали внутрь ЦГБ: четыре этажа, платформы и трапы для работ!

Старшина команды мотористов доложил, что при постановке в док хватанули воздух в систему охлаждения дизелей — докмейстер не уследил за уровнем, а предупреждали!

Лопнуло графитовое торцевое уплотнение на насосе забортной воды. Искали в ЗИПе, нашли бумажку: «установлен в августе 1998 года взамен вышедшего из строя». Засада!

Хорошо вспомнил, как папа — он на «акуле» тоже электриком служил — рассказывал про подобный случай. ЭЭС там один в один, только у них больше. У него моторист из куска графита за два дня «напильником и шкуркой» восстановил уплотнение. Нашли графит, попробовали, сделали. Только папа матросика в награду в отпуск отправил, а мне чем наградить?

В увольнения свободная смена и так ходит, с девушками общаются, да и сам тоже общаюсь.

Правда, попал один раз. Народ неиспорченный политкорректностью, про «голубые» и «розовые» отношения не знают. Натуралы. И это хорошо.

Да, к чему это я? На обычный вопрос: «Как вы в море так долго без женщин?» — был дан проверенный временем ответ: «Да лесбияны мы. Кругом столько красивых мужиков, а все равно к женщинам тянет».

Не поняла. Про лесбияна. И пришлось, краснея, объяснять. В общем, оба красные в итоге были.

Нет, в самом деле. Был бы матрос-срочник, представил бы его к старшему, а то и к старшине второй. А главстаршину куда двигать? Поскольку служил исправно, написал я ему персонально представление к медали «За боевые заслуги». Пока еще рассмотрят.

Мы тут всем вторым дивизионом катер купили! Нам деньги наградные и за потопленные и захваченные корабли начислили, вот мы сбросились и купили.

Торпедный катер. Споры были, как назвать.

«Герой Советского Союза Александр Маринеско»?

Все «ЗА», только Саша Маринеско еще не Герой и на Балтике «малюткой» командует.

«Вице-адмирал Саркисов»?

Ашот Аркелович только-только призвался в морскую пехоту.

В общем, опять вспомнил папу и его любимый корабль. Назвали «ТК-13». Вроде и торпедный катер, и «тяжелый крейсер № 13», порезанный в 2007 году.

Передали катерникам и сказали: «Чтоб число 13 было несчастливое для фашистов».

А в первом дивизионе танк собрались покупать. Долго им объясняли, что ИС-3 еще не выпускается. Купили 3 Т-34 по одному на турбинистов, пушников и киповцев с примкнувшим КГДУ-1.

КДЖ ходит загадочный и не говорит, что они купить собрались. Неужели самолет?

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович. Северодвинск.

Война идет. Жизнь идет. Прогрессорство наше идет. А отдых и обед — по расписанию.

Война, показывает Кириллов, все никак не привыкну его не старшим майором, а комиссаром третьего ранга называть, мне и Санычу, сводки с фронта, причем более полные, что по радио передадут. Свежим взглядом знатока, ну это к Санычу больше, найти отличия от знакомой нам истории.

Отличий много. Коротко — немцев бьют. Причем сапогами. И это только начало.

Под Ленинградом их XXVIII корпус драпает из-под Киришей напрямик через леса, бросая технику и тылы. А наши уже штурмуют Новгород. Причем, похоже, что штаб ГА «Север» просто махнул на это рукой, понимая, что все удержать невозможно. Линдеманн, окруженный подо Мгой, еще держится, но положение его безнадежно.

Ржев, Демянск, Великие Луки — там тоже все ясно. Вместо «выдавливания» немцев выходит уничтожение. И чем фрицы будут дыру во фронте затыкать?

Сталинград — ждем, затаив дыхание. Взойдет ли «Большой Сатурн»? А ведь теперь все шансы есть. По сравнению с той историей наши потери в разы меньше, а фрицевские — во столько же больше. И что замечательно, подвижных «валентных» соединений у них на том фронте нет. Так что наши могут резвиться в их тылах, пока топливо в баках есть. Ну а не дошедший до Паулюса обоз, который в нашей реальности прихватизировал Гот, что позволило все той же Шестой танковой быть как Фигаро, то тут, то там, пополнил запасы наших мехкорпусов.

А приказа на отход с Кавказа у фрицев все еще нет! По крайней мере нам про то неизвестно. То ли Адольф совсем с катушек съехал, то ли генералы боятся ему доложить. Ну это их проблемы!

А вот наши на Кавказе оживились. Лезут через хребет, связывая фрицев боем. Тем, впрочем, деться некуда. Если в нашей истории немцы драпанули по железной дороге, наши догнать не могли; что такое Чечня зимой, Большаков рассказывал: грязь сплошная, а не снег… То здесь наша авиация третью неделю долбит Краснодарский железнодорожный узел и все крупные станции. Да еще и диверсионные группы успели там отметиться, хотя потери у них огромные. И не спрячешься там, степь и население враждебное. Но все же сумели и они выставить на дороге несколько «минных полей». По крайней мере на железке у фрицев, в отличие от нашей истории, проблем на порядок больше.

Вот и ждем, чем кончится. Недолго уже осталось.

Прогрессорство — тут тоже идет все как должно. Перегудов мне показывал Проект, для консультации. Подводная лодка «45», хотя по сути это знакомая нам 613-я, с некоторыми элементами еще более поздней 633-й, ну и конечно немецкой XXI. Можно о том не упоминать, так как «проект 613» в нашей истории на ее основе и был создан. Не атомарина, но для Балтики, Черного моря да и прибрежных океанских морей очень хороший корабль! Такие должны здесь массово пойти в строй нашего флота после войны. А может, успеют и под ее конец.

Как создается новый корабль. Впрочем, и любой другой объект? Сначала заказчик, в нашем случае флот, указывает выходные параметры — результат, который надо обеспечить. Вооружение, скорость, дальность плавания — при ограничении, например, на водоизмещение и стоимость. О том, как это будет сделано, обычно не говорится, тут воля проектанта, который, опираясь на опыт, на данные прототипа, если таковой есть, на характеристики оборудования, вооружения и еще на много чего, компонует все вместе, рассчитывая совместимость, и будут ли обеспечены требования заказчика. В общем, принимаются все принципиальные решения. Зачем я это объясняю? Да чтобы вы поняли: схемы из какого-нибудь журнала типа «Морской коллекции», с описанием и перечнем оборудования, это уже по факту почти готовый эскизный проект! С рассчитанными и проверенными характеристиками, подтвержденными опытом. Дальше — проект технологический: где будет подробно расписано, из каких деталей, материалы, производственные операции и на каких станках.

Так что наши конструкторы, получив оказавшееся у Саныча описание лодки «проект 613» и его сравнение с более поздним «633», использовали его на все сто! Чем достраивать после войны откровенное старье (в нашей истории последняя «щука», Щ-412, флаг подняла в сорок шестом!). Хотя даже «щуке» в наших планах нашлось место. Я про Щ-422 говорю, которая так и застряла в Северодвинске. Теперь ее решено сделать опытной… с постепенным внедрением «мы из будущего». Механизмы все на амортизаторы поставить, электрооборудование новое, по стандарту «613», насколько возможно, радио и гидроакустика, а в перспективе и торпеды с СН, и противоакустическое покрытие корпуса. В общем, опробовать на ней все, что после пойдет на серийные лодки. А возможно, и продлит жизнь тем же «щукам» и «эскам», если будет достигнут хороший результат недорогой ценой. Хотя что можно выжать из старой «щуки» постройки 1937 года затрудняюсь с точностью предсказать даже я.

Григорьич с Димой Мамаевым продолжают свою пропагандистскую работу, кромсая и сшивая бедного Толкиена. Ей-богу, когда закончат, выделю время, прочту! Причем в их команду как-то незаметно вписалась и Аня, вспомнив, что по гражданке она — студентка филфака, и как раз по англосаксонским и германским языкам. Если они еще вставленное на язык оригинала грамотно переведут! Дима, имевший в «будущем прошедшем» репутацию записного бабника, пытался клеиться к нашей партизанке, но та его очень резко отшила… О чем мне доложили последовательно Григорьич, Кириллов, сама Аня и, наконец, Мамаев самолично, прибежавший ко мне извиняться. Не понял… Я-то тут при чем?

После чего Димочка благоразумно убрался подальше в политуправление Беломорской флотилии. Насколько я знаю, там он занят важным делом: пишет официальную историю «подводной флотилии Свободной Германии» в составе СФ. Фотошопит просто виртуозно. Одна история с той фотографией Грау на мостике U-601 чего стоит!

Нет, ту лодку мы не поднимали и призраков с того света не вызывали. Была всего лишь сдавшаяся U-251, которую притащили наконец в тот же Северодвинск. Командир ее, как оказалось, был дружен с Грау. В бумагах нашлась даже фотография их, снятых вместе, где-то во Франции. Ну и рассказы прочих пленных… Так что мы достаточно знали, как выглядел Грау, чтоб загримировать под него матросика с «Гремящего». НКВД все экипажи перешерстило, выискивая, кто хоть отдаленно похож. Сфотографировать цифровым фотиком так, чтобы в кадр не попали особенности именно U-251, а лишь безликая лодка «тип VII», перегнать на комп, наложить на фон Полярного — и любуйтесь!

Статья в газете — это уже не к нам. Пропагандистов тут и местных хватает. Вот только нехорошо выйдет после войны, когда спросят, а куда же Грау с командой делись? Ну надо полагать, еще до конца ее они все героически погибнут в море, вместе с лодкой, за «свободную Германию». А после историки будут ломать копья, споря… что, где, когда. Еще и фильм снимут, патриотический. И именем его корабль флота будущей ГДР назовут. Так легенды и рождаются!

Ну а фото на «Диксоне», он же бывший «Шеер», тут и фотошопа не надо! Просто на снимке том, что в газете, «немецкие моряки вместе с нашими, на боевых постах», на самом деле сфотографированы не те, кто действительно согласился нам помочь, а как раз те, кто упорствовали, корча из себя «юберменьшей». Раз так, нехай гестапо с вашими семьями и разберется! Кто тут говорит о подлости и чести? Очень рекомендую еще раз кино посмотреть, уже в армии весьма известное, о звериной сущности немецкого фашизма, и как они с нашими… Как там ваш фюрер учил, стряхнуть с себя все оковы совести, правил и прочая… ну так не обижайтесь, если и с вами так же…

Кстати, афишей этого фильма служил плакат Димы Мамаева, ставший здесь уже классикой, прям как «Родина-мать». Да, те самые орки со шмайсерами, показывающие подлинно звериную суть фашизма. Ой, что будет, если еще и фильм «Властелин колец» здесь выйдет когда-нибудь на экраны?

А у нас — снова отдых, вечерние посиделки. Времяпровождение, кстати, совсем не пустое. Поскольку часто бывает, вот думаешь над чем-то, уже голову клинит… и ноль результата. А махнешь рукой, решишь расслабиться, да хоть за чем, но лучше все же тихо-спокойно, застолье или треп в курилке… и вдруг что-то в уме щелк и становится на свои места! И со мной такое бывало, и слышал от других. Так что отдых, он завсегда нужен как регламентное обслуживание организма.

В общем, в том же составе. Ну и Кириллов здесь, ясное дело. Компании нашей ценен тем, что сообщает новости с фронта и других мест. И спрашивает: товарищи потомки, а что вы об этом думаете?

Разговор зашел сначала о том же — война и как скоро фюреру веревку мылить? Ведь до чего додумался, собака… знали мы уже, что в этой реальности партизаны воюют гораздо активнее, и такое уже устроили в немецком тылу! Кто после этого будет смотреть всякие там западные боевики про ихних коммандос. Да они с партизанами Ковпака и рядом не стояли! Ну а Аня Морозова, про которую в нашей истории был фильм снят, «Вызываем огонь на себя», она ведь на немецкой авиабазе в Сече такое творила, организацией руководя. Да киношный агент ноль семь от зависти удавится, и это ведь все в реале было! И вот что же немцы могут для противодействия придумать, если в той, нашей, истории десять процентов их войск на Восточном фронте занимались охраной тыла, а сейчас, надо полагать, им и этого не хватит?

Вдоль всех железных дорог строить по сути фронтовую линию обороны, траншеи, блиндажи, проволока, мины? И где фюрер столько войск возьмет?

Я вообще удивился, когда узнал, что в сорок первом немцы рассчитывали держать тылы из расчета — одна охранная дивизия на группу армий! В сорок втором в дополнение уже появились «охотничьи команды» — то есть в обычных пехотных дивизиях отбирали солдат, с лесом знакомых, и формировали временное подразделение, ну прям добровольная народная дружина! Дивизия на фронт, и эта команда тоже.

«Бранденбург» — это все ж специфика, против партизан не применялся. А егеря-спецназ на постоянной основе, особо обученные, в нашей истории появились очень поздно, в конце сорок третьего, сорок четвертом. В мемуарах Сабурова, Федорова, Медведева о северной Украине, осенью 1943-го, — о них не упоминается. Что-то было у Ковпака в Карпатах. А много и часто, с большими проблемами для партизан, это уже Белоруссия, весна сорок четвертого. Ну а здесь, похоже, в сорок четвертом мы уже в Германии будем.

— Если бы так! — протянул Кириллов. — А вот в вашей истории был указ фюрера о тотальной мобилизации прибалтийских национальностей? Нет, не добровольцев в дивизии СС, про них мы знаем. А именно массовая мобилизация эстонцев, латышей, литовцев во «вспомогательные полки тыловой охраны»… попросту каратели, поддерживающие фашистский порядок в той же Белоруссии, на Псковщине, Смоленщине. По замыслу, это должно снять с вермахта заботу по охране тыла и железных дорог, высвободив войска на фронт. Фюрер, что интересно, проводит здесь несколько отличную политику от той, из вашей истории. Если у вас истинными арийцами признавались лишь немцы, ну еще скандинавы, то здесь к ним причисляют и французов, кстати, общество «Карл Великий» одним флотом тулонским не ограничилось, тут дело гораздо глубже оказалось, а теперь еще и прибалты. Вот только взамен требуют кровью вклад внести в общее дело — и солдат, и военный продукт. Так что, людские ресурсы у рейха оказываются заметно больше.

— И сколько же дивизий этих «сверхчеловеков» появится на фронте?

— На фронте вряд ли. Немцев очень впечатлило поведение румын, итальянцев и прочих. А вот освободить войска тыловых гарнизонов для передовой, это вполне реально. Ну и из Европы свежие дивизии.

— Если «Сатурн» взойдет, все это значения иметь не будет, отвечаю, неравноценная выйдет замена: тыловые из гарнизонов вместо полностью сгинувшей группы армий «Юг». Также и эстонцы по боевой подготовке уступят солдатам вермахта. Нет еще у них «лесных братьев» с опытом малой войны. А вот всех этих стран Шпротии после точно не будет — поедут они все Новую Землю обживать или прочие подобные места.

— Ну и жестоки же вы, Михаил Петрович, — покачал головой Кириллов. — Даже НКВД куда гуманнее. Если, к примеру, не массовое выселение, а вот если кто-то служил немцам, хоть полицаем, хоть старостой, не говоря уже о всяких там формированиях, то должен доказать, что крови нашей на нем нет, и ничего такого он не делал. Не сумел доказать, считается по умолчанию виновным. И он, и семья. И конечно, если за нас воевал или партизанил, то никаких претензий. И что-то мне подсказывает, что будет так и с чеченцами, и с калмыками, и с крымскими татарами, и с прибалтами. Ну а если там и вовсе населения не останется, значит, не было невиновных.

— Поживем — увидим… Саныч, чайку дай! Это значит, фюрер только нас, русских, приказал «истребить как туземцев Мадагаскара», а всякие там эстонцы у него в друзьях? Они ведь и в нашей истории кровью нашей отметились, немецкими карателями служа. В Белоруссии, в Ленобласти, никак не сказать, что «свободу своей суверенной чего-то там защищали». С них бы за это стребовать, чем слушать их вопли про «русскую оккупацию».

— Ну Петрович, ты загнул! Это кто там в этой истории вопить будет?

— Ага. Проклянут ведь нас в Шпротии, когда узнают. Если рейх нашими стараниями превратится в итоге в большую и могучую ГДР, ну зачем Австрии суверенитет? А Чехии? А Эльзас с Лотарингией зачем возвращать? И пол-Польши заодно? Тогда шпротцы будут, как в анекдоте, помните? «Счас вся Колыма заговорит по-эстонски».

— Господа офицеры… Тьфу, товарищи командиры! Пить тоже надо в меру! Понимаю, что устали, но вторая рюмка точно была лишней! Предлагаю большую политику не трогать, пока не прояснится. И сменить тему разговора, от греха. А то ляпнете что-то, не подумав. А я, как комиссар третьего ранга, обязан буду меры принять. Хотя к чему вас приговаривать, дальше фронта все равно не пошлют!

— Принято. Эй, какая сво… в чай спирта налила?

— Командир, извини! Я думал, в графине вода холодная, ну не люблю кипятка, обжигает!

— Григорьич, ей-богу, заставлю завтра читать экипажу политинформацию! На тему: чем перед Адольфом провинились бедные туземцы Мадагаскара. И попробуй не подготовь!

— А в самом деле, чем? Или просто первый попавший народ, вырезанный белыми колонизаторами?

— Нет, мужики, если хотите, я рассказать могу. История же известная.

— Ну Саныч, давай. Время есть, отчего бы про Мадагаскар не послушать?

Уселись поудобнее. Налили чаю. Без спирта — лично проследил.

— Мадагаскар, чтоб вы знали, перед той войной был для Франции тем же, чем для нас Афган и Чечня. По крайней мере очень многие французские генералы и офицеры, герои Вердена и прочих, начинали там. Опыт приобретали, популярность и авторитет в армии.

И был тот Мадагаскар примером социалистической страны, погибшей во время их перестройки от нападения империализма!

Не смейтесь, я серьезно. Вот как назвать, когда вся собственность «казенная»? Земля принадлежит государству, но большей частью дается «в аренду» местным общинам, помещиков нет, зато есть и «государственные хозяйства», ну прямо совхозы? Есть также «общенародные» казенные отработки — дороги, мосты, и прочие стройки, в том числе и промышленных объектов. Были и заводы — литейные, оружейные, пороховые. На наиболее крупных из них работало до нескольких сотен человек, всего же промышленных рабочих было, по переписи, до десяти тысяч. Была письменность на основе латиницы, созданная с помощью миссионеров, были типографии, где на национальном языке печатались книги — религиозные, учебники, сборники сказаний. Были школы. Наиболее талантливых юношей посылали учиться в соседние английские колонии и даже в Англию — в основном для овладения техническими специальностями. Был развитый аппарат чиновников, руководствовавшихся письменным кодексом законов.

— Врешь, Саныч! Африка, девятнадцатый век! Что-то не похоже на дикие негритянские государства…

— Не дикие и не негритянские. Тип жителей не похож на типично африканский — фотографии сохранились, на них люди со смуглой, но явно светлой кожей, похожие на армян или грузин. Министры в шитых золотом мундирах с эполетами, тронный зал во дворце правителя, как в Лувре или Эрмитаже, парад войск в столице — четкие квадраты полков с ружьями на плече. Ну а государство там возникло, в чем юмор, в самом начале девятнадцатого века, причем при активном участии европейцев! Тогда король одного из тамошних племен, Имерины, принял на службу нескольких авантюристов и миссионеров, закупил через них ружья, создал и вымуштровал армию… и объединил весь остров под своей властью, создавая государство по образу и подобию европейских.

— То есть как Ирак и Америка… с поправкой на прошлый век?

— Ну в отличие от Саддама, самую первую войну с французами в 1883–1885 годах Мадагаскар сумел выиграть! Французы отступили, удержавшись лишь в немногих, но важных бухтах, причем даже французские военные признавали в общем удовлетворительную боеспособность островитян, вооруженных современными винтовками и пушками. Однако когда в 1895-м французы пришли снова, то встретили гораздо более слабое сопротивление. В первую войну почти два года они так и не смогли отойти от берега, где их поддерживал флот. Во вторую через несколько месяцев они приняли капитуляцию мадагаскарской армии возле столицы Антананариву.

Сами французы объясняли свой успех лучшей подготовкой. Действительно, если в первый раз они лезли нахрапом, не подумав о многом необходимом, да еще поставив во главе генерала, мягко говоря, не блещущего… то теперь они подготовились очень серьезно, со всем вниманием учтя опыт первой попытки. Однако бесспорно также, что и сопротивление им было оказано в этот раз намного слабее. И причина тому, как ни парадоксально, желание правителя подготовиться к новой войне.

До того промышленность, ремесла, торговля, культура естественным образом сочетались с первобытно-общинной жизнью основной массы населения. Не было даже своей национальной монеты… Расчеты велись в «у.е.», деньгах соседних английских или французских колоний. Для торговцев вовне это было удобнее, а внутри шел натуральный обмен. Однако правитель, ожидая, что для будущей войны потребуется много денег, решил срочно ввести капитализм и объявил приватизацию. Отныне каждый подданный был обязан платить налог в денежном виде, причем взымался он гораздо жестче и неукоснительнее, чем в прежние времена. Если прежде, при всех недостатках родо-племенного строя, простой крестьянин был уверен, что ему все же не дадут пропасть, то он узнал теперь, что отныне голод и бедствия лишь его проблемы. Как и то, где он добудет несколько монет налога, когда придут сборщики с солдатами; никакие отговорки не принимались. В деревнях появились батраки, чего не было раньше. Люди бежали от налогов в леса. Их ловили солдаты и расправлялись самым жестоким образом. Все для войны — все для победы. К тому же первым приватизатором правитель объявил себя, не забыв и о своем ближнем окружении. Если сам правитель все же искренне радел о благе государства, то не все из его родни были такими. Частыми были злоупотребления и открытое воровство. Легко понять, как отнеслись к нововведениям в народе, но даже торговцы и ремесленники жаловались, что чрезвычайные налоги, введенные в ожидании войны, для них непосильны. Они не могли быть уверены, что их собственность завтра не отнимут именем правителя и государства. И в глазах народа эти непопулярные нововведения связывались с чужой культурой и верой, люди не видели разницы между французами и собственной властью и армией. Тем более что денежной единицей в указе правителя был объявлен французский франк — монета будущего врага!

Французы пришли как раз в разгар этих событий. Конец истории печален и показателен. Правитель умер во французской тюрьме, но весь остров поднялся в восстании раньше, чем французы успели полностью разоружить армию. Возможно, бунт зрел уже давно, и последней каплей стали даже не французы, а отсутствие облегчения с их приходом. Любопытно, что сразу исчезли все внутренние противоречия. Знать и чиновники в большинстве примкнули к повстанцам, а попытки французов стравить между собой различные племена, сформировав из них местную полицию, полностью провалились. Всю войну Франции пришлось вести силами собственных солдат.

Особую жестокость событиям придало то, что Франция всерьез пыталась превратить Мадагаскар в свое подобие Австралии, поощряя колонизацию, раздавая земли на острове переселенцам. А там, где за солдатами идут гражданские колонисты, аборигены становятся просто лишним элементом. Для мадагаскарцев же любой пришелец был врагом. Отныне непримиримое различие шло даже не по нации — по культуре и вере: убивали за белую кожу, европейскую одежду, крест на груди. А островитян расстреливали за обряды по старой вере, за обучение чтению и письму на национальном языке. За спинами французских солдат были гражданские, которых должно было защищать от диких туземцев. Первое время партизаны были достаточно хорошо вооружены: отмечены случаи применения ими пулеметов, которые не состояли на вооружении прежней армии Мадагаскара, но не были и захвачены у французов! По обвинению в контрабанде оружия французские власти арестовывали американских и немецких торговцев. Значит, не все обвинения были сфальсифицированными. Шла война на истребление — народ на народ. Французы воевали за цивилизацию, мадагаскарцы — за возврат к вере и ценностям предков.

Восстание длилось 20 лет: с 1896 по 1916 год, вспыхивая и затухая, в разных частях острова. Чтобы его подавить, губернатор генерал Галлиени, тот самый, что позже станет героем Парижа в 1914-м, придумал особый способ. Идея была в обложении всех совершенно непосильным налогом, который взимался с предельной жестокостью, чтобы не оставалось никаких излишек партизанам, партизанская война тоже имеет свою экономику: если патроны можно взять у убитого врага, да и бои все же не ежедневно, то кормить бойцов надо всегда. Но теперь крестьяне не могли дать ничего — спасаясь от голода и французов, они бежали в лес. Поначалу это увеличило накал борьбы и число партизан, но затем начал сказываться избыток лишних ртов. Все попытки засеивать поля среди леса срывались французскими летучими отрядами, партизаны умирали от голода вместе с семьями чаще, чем от пуль. По оценкам французов, население острова с 1896 по 1905 год сократилось с пяти миллионов до двух с небольшим. Однако Галлиени, уезжая в 1905-м, мог рапортовать о подавлении восстания «в основном», но еще десять лет тлели искры.

Такая вот история. И ведь то, что творили французы, это однозначно геноцид! Посчитайте процент истребленного населения, даже Пол Пот в Кампучии перебил всего три миллиона из восьми! Однако в истории Франция конца XIX — начала XX века осталась исключительно как мирное буржуазное государство, никак не ассоциирующееся с беспощадным агрессором, страна высокой науки и культуры — Жюль Верн, Пастер, Мария Кюри, Ван Гог и Тулуз-Лотрек. Никто не клеймил Францию позором и не требовал международных санкций из-за того, что происходило на ее колониальных задворках — «джентльмен не заглядывает на задний двор к соседу». Это к тому, насколько международное право и общественное мнение тогда отличались от современного.

И если такое творили высококультурные французы, то представьте это же самое в исполнении бешеного Адольфа.

— Руки не коротки будут? Мы все ж не Мадагаскар.

— Так я не понял, Саныч, к войне они готовились или нет? Куда правитель казну дел?

— Готовились. Закупили сколько-то современных винтовок и пушек, еще чего-то. Но какой прок, если солдаты и народ сражаться не хотят? Не видели разницы между захватчиками и своим же правителем, как звали его… Райнилайаривуни.

— А французы, значит, лопухнулись. Не могли послабление дать, хоть на первое время? Пока всех разоружат, порядок наведут.

— Так они же своим землю уже обещали. Ну как Гитлер солдатам — поместья на Востоке и русских рабов. И превосходство белой расы, опять же.

— Так они же тоже белые были. Ну почти.

— Так не французы же.

— А после все же начали драться насмерть?

— Когда поняли, что с ними, как со скотом. Но было уже поздно. В общем, представьте — сорок первый год, и в перестройку с приватизацией.

— А ведь на нас, выходит, тогда лишь из-за ракет наших напасть не решились. Побоялись все же — что прилетит в ответ.

— Да сво… Горбачев! А ведь верили… И Борька! Ну почему раньше не сдох, козел!

— Товарищи командиры, при девушке не выражаться! Не на палубе.

— Рюмку крайнюю, за Победу?

— Ну за Победу, можно. Григорьич, налей.

— Чтобы наши в Берлин в сорок четвертом!

От Советского Информбюро. 25 декабря 1942 года.

НАШИ ВОЙСКА ПОЛНОСТЬЮ ЗАКОНЧИЛИ ЛИКВИДАЦИЮ НЕМЕЦКО-ФАШИСТСКИХ ВОЙСК, ОКРУЖЕННЫХ В РАЙОНЕ СТАЛИНГРАДА.

Сегодня, 25 декабря, войска Донского фронта полностью закончили ликвидацию немецко-фашистских войск, окружённых в районе Сталинграда. Наши войска сломили сопротивление противника и вынудили его сложить оружие. Раздавлен последний очаг сопротивления противника в районе Сталинграда. 25 декабря 1942 года историческое сражение под Сталинградом закончилось полной победой наших войск.

За последние два дня количество пленных увеличилось на 75 000, а всего за время боёв с 1 по 25 декабря наши войска взяли в плен 191 000 немецких солдат и офицеров.

Сегодня нашими войсками взят в плен вместе со своим штабом командующий группой немецких войск под Сталинградом, состоящей из 6-й армии и 4-й танковой армии, — генерал-фельдмаршал ПАУЛЮС и его начальник штаба генерал-лейтенант ШМИДТ. Фельдмаршальское звание ПАУЛЮС получил несколько дней назад.

Вместе с ним взят в плен командир 11-го армейского корпуса, генерал-полковник ШТРЕККЕР и его начальник штаба полковник генштаба ГЕЛЬМУТ РОССКУРТ.

Кроме того, взяты в плен следующие генералы:

1) командир 14-го танкового корпуса генерал-лейтенант ШЛЕММЕР,

2) командир 51-го армейского корпуса генерал-лейтенант ЗЕЙДЛИТЦ,

3) командир 4-го армейского корпуса генерал-лейтенант артиллерии ПФЕФЕР,

4) командир 100-й лёгкой пехотной дивизии генерал-лейтенант САННЕ,

5) командир 29-й мотодивизии генерал-лейтенант ЛЕЙЗЕР,

6) командир 295-й пехотной дивизии генерал-лейтенант КОРФЕС,

7) командир 297-й пехотной дивизии генерал-майор МОРИЦ фон ДРЕБЕР,

8) командир 376-й пехотной дивизии генерал-лейтенант фон ДАНИЭЛЬ,

9) командир 44-й пехотной дивизии генерал-лейтенант ДЮБУА,

10) начальник артиллерии 4-го армейского корпуса генерал-майор ВОЛЬФ,

11) начальник артиллерии 51-го армейского корпуса генерал-майор УЛЬРИХ,

12) командир 20-й пехотной дивизии румын, бригадный генерал ДИМИТРИУ,

13) командир 1-й кавалерийской румынской дивизии генерал БРАТЕСКУ,

14) начальник санитарной службы 6-й армии генерал-лейтенант ОТТО РИНОЛЬДИ.

Взяты также в плен исполняющий должность генерал-квартирмейстера полковник фон КУЛОВСКИЙ, командир 524-го пехотного полка 297-й пехотной дивизии полковник ВИЛЬГЕЛЬМ ПИККЕЛЬ, командир 297-го артиллерийского полка полковник ГЕНРИХ ФОХТ, командир 132-й пехотного полка 44 пехотной дивизии полковник ВЕГЕМАН, командир 29-го мотопехотного полка БОЛЬЕ СИГУРТ, начальник штаба 4-го армейского корпуса полковник КРОММЕ, начальник штаба 295-й пехотной дивизии полковник ДИССЕЛЬ, командир 91-го полка 20 пехотной дивизии румын полковник ПОПЕСКУ и многие другие.

Кроме того, захвачены штабы 14-го танкового корпуса, 3-й мотодивизии, 297,376-й немецких и 20-й румынской пехотных дивизий, 44,83,132,297,523,524,534,535,536-го пехотных полков, 39 и 40-го артиллерийских полков, 549-го армейского полка связи и штаб армейского сапёрного батальона.

За время генерального наступления против окружённых частей противника с 20 по 25 декабря советскими войсками, по неполным данным, уничтожено более 100 000 немецких солдат и офицеров.

За это же время нашими войсками ВЗЯТЫ следующие трофеи: самолётов — 744, танков — 1517, орудий — 6523, миномётов — 1421, пулемётов — 7489, винтовок — 76 887, автомашин — 60 454, мотоциклов — 7341, тягачей, тракторов и транспортёров — 470, парашютов — 5700, радиостанций — 304, бронепоездов — 3, вагонов — 575, паровозов — 48, складов с боеприпасами и вооружением — 229 и большое количество другого военного имущества.

Фельдфебель Зиббель Иоханн. Сталинград.

Пятьдесят граммов сухарей. На человека. В сутки. Столько мы получали все последние дни, с 20 декабря.

Лошадей съели всех. О том, что русские взяли Тацинскую и Морозовск, мы узнали из их листовок. А также из того факта, что после к нам не прилетал ни один самолет.

Даже проклятые вороны быстро научились облетать наши позиции стороной. Очень редко удается подстрелить одну-двух. Мы давно вытрясли все запасы из ранцев, «неприкосновенные» пайки и последние крошки из карманов. Нам приходилось покупать пищу у румын. Эти чертовы мамалыжники обнаглели совсем, торгуя с русскими почти не скрываясь. Иначе как объяснить, откуда в блиндаже их капитана Попеску целых два ящика (!) русской тушенки? Трофейные… Рассказывайте эти сказки кому другому! Русские совсем не «унтерменши», а страшный противник. В сороковом наша дивизия входила в Париж. Могу заверить, что французы рядом с русскими — кролики перед волками. А румыны, на мой взгляд, еще хуже французов. И никто не поверит, что румыны могли у русских хоть что-то захватить!

Обручальные кольца, часы, деньги. И конечно, оружие. Все понимали, зачем оно румынам, и молчали. Так хотелось пристрелить этого мерзавца Попеску и поделить все его запасы. Но мы понимали, что когда они закончатся, нам останется лишь помирать. С нами русские отчего-то категорически не хотят иметь дело. Все помнили, как наши пытались перехватить русских «почтальонов» и на следующую ночь получили такое, что целая рота провела три дня со спущенными штанами. И мы старались не думать, что будет, когда покупать еду станет не на что.

Ходили слухи, что мамалыжники, раньше перебежавшие к русским, возвращаются обратно, сытые и довольные, рассказывая, как там хорошо кормят. А затем бегут обратно… Якобы установилась очередь, кто сегодня пойдет сдаваться русским, кому подкормиться? И что именно так идет торговля, наше оружие на сухари и тушенку. Давно уже нет обмена через обговоренные места на нейтральной полосе. И что румыны на своем участке сговорились с русскими: мы в вас не стреляем, вы нас не трогаете.

Последнее было очень похоже на правду. Потому что на участке румын действительно не было ни единого выстрела. А у нас, лишь высунешься, тебя убьет снайпер. Или русские забросают минами. Или даже ударят их дьявольские «катюши». За неделю такой тихой жизни наша рота потеряла семнадцать человек. А русские каждый день орали через репродуктор о блюдах немецкой кухни. Нет, они не предлагали нам сдаваться, а повторяли: вы сдохнете тут все!

Мы знали, что группа Гота, пытавшаяся к нам прорваться, разбита и уничтожена. И что русские взяли Ростов. Что вчера капитулировала армия Линдеманна, окруженная под Петербургом. Боевой дух не то чтобы упал, но сменился покорностью судьбе. Мы просто сидели в своих траншеях, по уставу сменяя посты, в тупом ожидании, что будет.

Наконец пришло известие, что наш командующий Паулюс принял предложение русских о капитуляции. Последнее проявление порядка и дисциплины — нашему полку, как и другим, было приказано организованно оставить позиции и следовать в пункт сдачи.

Нам было уже все равно. Оставят ли нам жизнь, или расстреляют, как мы поступали с их комиссарами, коммунистами и евреями.

У русских оказался орднунг больше, чем у нас. Все это происходило на большой городской площади, ровной как стол, с развалин домов по краям на нас смотрели пулеметы. Сначала русские изъяли всех офицеров, и мы больше их не видели. Затем мы должны были сдать патроны и оружие, причем русский фельдфебель, «старшина» очень свирепого вида, придирчиво осматривал винтовку или автомат, и если находил ржавчину, вручал ветошь и масло и приказывал почистить. Пройдя этот этап, мы попадали на медицинский осмотр, где сразу отделяли раненых, больных, слишком слабых, но не расстреливали, а куда-то уводили. Там же проходила регистрация, с записью фамилии и звания, и обыск. Затем русский офицер опрашивал нас поодиночке. Не являетесь ли вы убежденным нацистом, не состояли ли в нацистской партии? Что известно вам о таковых в вашем подразделении, а также о тех, кто запятнал себя жестоким обращением с русскими пленными и мирными жителями? Некоторых сразу отводили в сторону, у кого находили партийные билеты, партийные значки или фотографии расстрела пленных, на кого указывали как на нацистов. И этих наших товарищей мы никогда больше не увидели.

Затем нас, прошедших через все это, в уменьшившемся числе, снова построили на площади. И русский офицер на хорошем немецком языке сказал, что теперь мы являемся рабочим батальоном пленных номер такой-то. И нам придется строить, восстанавливать здесь все, что мы разрушили — город Сталинград, железную дорогу, заводы… что укажут. Сейчас мы пройдем положенную санобработку в бане, получим обед и теплую одежду. Будем хорошо работать, нас будут кормить, как принято по законам социализма. За попытку к бегству, сопротивление, саботаж — расстрел. За неусердие, неподчинение, симуляцию болезни — снимается половина суточного пайка. За хорошую работу — усиленное питание. Всем ли понятно, есть ли у кого вопросы?

Вопросов не было.

Лагерь для военнопленных вблизи Архангельска.

Фюрер обещал после победы каждому германскому воину, сражавшемуся на суше, в воздухе или на море, — имение в восточных землях, и русских рабов!

Однако же не каждому и не обязательно. Те, кто совершил подвиги во славу фюрера и рейха, будут брать первыми и самое лучшее. Те, кто ничем себя не запятнал, получат на общих основаниях, в порядке общей очереди. И наконец, виновные в малодушии, но недостаточно для того, чтобы подвергнуться законной каре, получат в последнюю очередь, что останется. Если, конечно, что-то останется.

Потому в новообразованном лагере для военнопленных моряков кригсмарине, самой распространенной темой для обсуждения было: является ли действие, совершенное по прямому приказу командира, поступком, подлежащим наказанию? С одной стороны, фюрер не раз утверждал в своих речах, что германский солдат ни при каких обстоятельствах не должен сдаваться в плен. С другой же — абсолютная обязательность исполнения приказа была основополагающим правилом прусской военной дисциплины. В итоге преобладало мнение, что вне зависимости от юридических тонкостей, когда будут распределять землю и рабов, то ответственные лица своей выгоды точно не упустят, короче, лишних попросят уйти. Оттого настроение было уныло-озлобленным. Однако же до открытого неповиновения не доходило, после того как самых активных изъяли и отправили в Норильск. Что это такое, моряки кригсмарине точно не знали, но успели уже понять, что что-то страшное, куда лучше не попадать.

Подводники содержались отдельно от других. Экипаж U-251 в полном составе и четверо с U-376 во главе с командиром. Еще ходили слухи, что кого-то держат отдельно, в тюрьме НКВД. Работать не заставляли, и самыми большими неприятностями были надоевшие всем сухари с перловкой, невозможность вымыться и сменить одежду и, конечно, бессмысленное времяпровождение. И оттого тот день запомнился надолго всем участникам событий.

Началось с того, что всех подводников повели в баню. Кто-то опасливо предположил, что русские решили всех убить, закрыв двери и пустив газ через душевые. Его подняли на смех. Действительно, ничего не случилось, и процедура была приятной, после шести недель «грязной» лагерной жизни, а до того еще нескольких недель в море. Вот только после оказалось, что вместо формы кригсмарине, вонючей, рваной, изношенной, но соответствующей по уставу, на то самое место положены комплекты флотской формы русского образца с именными бирками — все чистое, выглаженное, подобранное по росту, и даже с аккуратно пришитыми немецкими знаками различия. Смотрелось как сюр. Охрана на все вопросы отвечала: гигиена, приказ, ваши старые вшивые тряпки будут сожжены, взамен можем дать лишь это. Ну а кому не нравится, может идти голышом.

Чудеса продолжались, когда вместо барака пленных отвели в столовую, где в прибранном, даже украшенном зале был приготовлен сытный обед. Поэтому подводники решили, что не иначе русские близки к капитуляции. Те, кто были во Франции, вспоминали рассказы приятелей из люфтваффе, как французы спешили вернуть сбитых летчиков. Другие же говорили про Красный Крест, на что им было заявлено, что русские никаких конвенций не подписывали, а значит, плевали они на международное право. И опять же все сошлись на том, что раз представился случай, грех его упустить, ну а что будет после, завтра и узнаем.

За столом присутствовали несколько русских морских офицеров. Когда кто-то из пленных попытался вести себя с ними как «юберменьши», тех достаточно резко поставили на место, а двоих самых упертых вывели, заломив руки за спину, мгновенно появившиеся в зале солдаты НКВД. После чего русские снова стали сама любезность, держась, однако, скорее на равных, чем свысока. На столе была русская водка и блюда не только русской, но и немецкой кухни. А русские даже не пытались выведывать военные секреты, зато охотно вели разговоры о доме, семье, причем на вполне приличном немецком языке. Затем откуда-то появилась гитара, губные гармошки… в общем, то, что творилось за столом через какой-нибудь час, выглядело как «дружба-фройдшафт» довоенного тридцать девятого года, раз уж никто из присутствующих не мог знать о временах ГДР.

Через два дня подводников снова собрали и привели в то же здание столовой, служившей когда надо и клубом. В том самом зале был организован кинопросмотр. Сначала на экране появился фюрер. Я освобождаю вас от химеры, именуемой совестью! Война на Востоке должна вестись без всяких правил! Текст «Плана Ост», озвученный диктором на безупречном немецком. Сожженные русские деревни, расстрелянные жители. Живой скелет.

— Я красноармеец такой-то, был взят в плен, освобожден… И так далее.

Что поделать — горе побежденным! Так было всегда. И лишь слабый жалуется: победителя не могут тронуть слезы проигравших.

Никто из немецких подводников еще не знал, что такое «черный пиар». Не представлял возможностей аппаратуры двадцать первого века, и что можно сделать, обработав видеокадры программой Adobe Premier. Наивное время, когда все, снятое на камеру, воспринималось как абсолютная истина. Комбинированные съемки уже были, но настолько примитивные, что легко распознавались невооруженным глазом.

— Это еще не все, — продолжал русский офицер, один из тех, кто был тогда в обеденном зале. — Смотрите теперь и вторую серию.

Транспорт, тонущий от попадания торпеды, снято через перископ, на мачте ясно виден германский флаг. Подводная лодка возвращается из похода. Хорошо узнаваемый силуэт «семерки» входит в русский порт, мимо русских кораблей, стоящих на якорях. Швартуется к причалу, у которого видны три такие же субмарины. Рапорт командира на фоне строя экипажа, спиной к камере, русскому адмиралу. Затем тот же строй марширует по улице русской базы Полярное. И тут все пленные подводники всколыхнулись, дальше пошли кадры недавней бани и обеда — хорошо различимые лица, и русская форма с немецкими погонами, и разговоры, их речь, за одним столом с русскими! Голос диктора за кадром:

— Флотилия подводных лодок «Свободной Германии».

Русские в зале смотрят с усмешкой. Кто тут говорит, что подло? А как ваш фюрер призывал с нами, без всяких правил? А вы не думали, что тогда и нам против вас дозволено ВСЕ? И где вы видите ложь, разве кадры были смонтированы? Ну а какие выводы сделают те, кто их увидит, за это мы не отвечаем. И может быть, вы назовете пункт Женевской конвенции о военнопленных, который мы нарушили? Вас всего лишь помыли, накормили, сняли на пленку, это запрещено?

Что дальше — вам решать. СССР не подписывал Женевскую конвенцию, и если мы ПОКА не нарушали ее условий, то это значит лишь то, что соблюдение ее правил по отношению к вам — это акт доброй воли Правительства СССР. И завтра наше терпение может так же закончиться. Вы думаете, что этот курорт — лагерь для военнопленных? Да вы еще не видели того, что в Норильске, Магадане и прочей Сибири! Уж поверьте на слово, что там много страшнее, чем в вашем Дахау, хотя бы тем, что холодно, зима в июле завершается, а первого августа начинается, и работать надо на износ. И вы там сгинете безвестной лагерной пылью, а в это время гестапо займется вашими семьями. Война, однако… И подводные лодки «Свободной Германии» вместе с экипажами «погибнут в море» одна за другой. И никто никогда не узнает, что вы были верны присяге, уж поверьте. НКВД умеет хранить тайны, и вы навсегда останетесь в истории как предатели и изменники.

Или же вы соглашаетесь присоединиться к «Свободной Германии»? И когда мы возьмем Берлин и повесим вашего бесноватого фюрера, сможете продолжить службу во флоте новой, социалистической Германии, советского вассала. С сохранением чинов и исчислением срока выслуги с этого дня.

Решайте, господа, — вам выбирать.

Волховский фронт, южнее станции Погостье.

Ну Булыгин я, Пров, с деревни Большие Оверята из-под Перми. Года с двадцать пятого, так что в следующем году лишь должен был в армию, но военком наш сказал:

— План по призыву… а ты вон какой вымахал, верста коломенская, не скажешь, что семнадцать. Так что марш в строй, боец! Твоя очередь. Здесь только подпиши, что доброволец.

И верно. Старший, Митрий, в сороковом еще призывался, так домой и не попал. Подо Ржевом его убили — одна лишь карточка осталась, где он с медалью «За отвагу». Ну а младшие, мал-мала меньше, рано им еще, сестер вообще не считаю. Так что пора и мне, раз надо. А то скажут, что ж за мужик, если в армии не отслужил? Ущербный, что ли? Есть у нас в деревне Леха Пыжик такой, дурачок тридцатилетний, так все на него и смотрят, как на убогого. Война, убить могут? Так батя у меня в тридцать восьмом без всякой войны помер, от воспаления легких, как доктор сказал. Зато медаль получить легче — вот вернусь с ней и сержантскими отличиями, по деревне пройдусь, вот гордости-то будет. Так что, собрался и пошел. Крестик лишь повесил, мать в церковь носила, батюшку упросила помолиться, чтобы я живой вернулся.

На фронт я сразу не попал. Сначала в учебном батальоне — гоняли так, как дома даже в страду не пашут. Но и кормили хорошо. Науке воинской учили — как сделать, чтобы ты живой, а немец убитый! По-хитрому учили… сначала спросили, кто к лесу привычен, ну а что, я с десяти лет, считай, с ружьем, земля у нас не пахотная, без охоты сыт не будешь. Ну значит, в егеря. Отдельные штурмбатальоны, для северного участка фронта. И обучали нас, как это по новому уставу: «тактика боя малыми группами в лесисто-болотистой местности». А старослужащие звали просто — «спираль», или «штопор». Действительно, похоже, когда противника «закручиваешь» по часовой стрелке, одни стреляют, прижимают огнем, другие обходят. Это в самом бою, ну а до боя надо еще врага найти, или чтобы он тебя не нашел, место выбрать подходящее, или засаду вовремя заметить. Ну и конечно, в лесу быть как дома — переходы, ночевки, обустроиться там, как если надолго от базы. В общем, наука сродни охотницкой, только более хитрая.

Инструкторы говорили, это годится. И диверсантами за фронт ходить, и немецких диверсантов ловить, и всей силой воевать, где танки не пройдут и в правильный порядок не развернутся. И все тащить на своем горбу, хотя слышал, собираются к этому делу лошадок монгольских выносливых приспособить, или даже собак зимой. Зато, чем больше пота сейчас прольешь, тем меньше после будет твоей крови. Одни лишь три пулемета с боекомплектом на всю группу весят сколько… а вот отчего именно три? А потому, что опыт показывает — ровно столько хватает, чтобы дать круговой обстрел, ну а если через прочесывание леса надо прорваться, то концентрированным огнем рвут любой боевой порядок врага, как раз чтоб успеть на ту сторону проскочить.

Оружию нас тоже учили самому разному. Мосинки, конечно, и СВТ, и ППШ, как обязательный курс. Трофейное оружие, от парабеллума до МГ-42. По лесу бегали, чаще всего с ППС, удобная машинка и нетяжелая, и дальнобойность вполне достаточная, для леса. Гранаты метали, рукопашной обучались, бою ножом, лопаткой саперной, если в тесноте драться, в блиндаже или окопе, умеючи, то страшная вещь. И еще, как мины ставить и обезвреживать, и как из гранаты сделать мину-противопехотку.

И вот две недели как я на фронте. Только таскать пришлось оружие совсем другое. Вытребовал меня Петр Егорыч, старшина Пилютин, в постоянные напарники. Снайпер он… Ну дело знакомое. Вот только когда я ружье его увидел. Не винтовку, а именно что-то похожее на бронебойное ружье ПТРС. Только калибр не четырнадцать, а двенадцать и семь, и еще оптика сверху. Не было у нас такого в учебном батальоне. Нет, видел я, конечно, пэтээровцев, но не стрелял из их труб ни разу.

— Так и я недавно еще не стрелял, — отвечает Петр Егорыч. — Мосин у меня был. Но в уставе новом значатся «тяжелые» снайперы, вот меня и попросили. И тебя мне в довесок, фузею эту таскать.

И правда, Петр Егорыч — мужик очень серьезный, но вот росточком не вышел. Трудно ему по лесу с пудовой винтовкой бегать. Зато стреляет, как бог! Сам видел, как он офицера фрицевского через все болото завалил насмерть, с первого выстрела, а там больше километра было! А видел, потому что по уставу снайперу теперь напарник-корректировщик положен, ну это при Петре Егорыче я и есть. Что это такое… Ну вы ружье дедово помните, с которым я на охоту мальцом ходил? Кремневое еще… Не смейтесь, в гражданскую очень сгодилось — где капсюли брать, ну а кремни, всегда под рукой. Так у него было… прицелишься, на спуск нажмешь, оно сначала зашипит, раз, два, три, ну тут надо успеть отвернуться и зажмуриться, чтоб без глаз не остаться, огнем в морду так и пыхнет! Но ведь и снайпер, как выстрелит, так ему отдачей прицел сбивает, поле зрения уж очень мало. И вот тут нужен корректировщик, углядеть, куда попало, и если промах, то быстро сказать поправку. Еще, конечно, помогать снайперу цель искать, четыре глаза всяк лучше, чем два. И расстояние до цели измерить. «Тяжелым» снайперам для того еще прибор особый положен, дальномер переносной, как труба зрительная, вот только смотреть надо не с конца, а в середину.

И… охранять Петра Егорыча. Поскольку непростой он снайпер, а всему фронту известный. Как мне товарищ капитан самолично сказал: от пули издали никто не застрахован, но вот если фрицы вас в ближнем бою зажмут и Петра Егорыча убьют, а ты живой останешься, трибунал тебе обещаю. Тебе на что ППС даден, красноармеец Булыгин, для красоты, что ли? Так вот и таскаю. По лесу за спиной на «сбруе» специальной «фузея» разобранная, в руках ППС, а у Петра Егорыча СВТ с оптикой. Он, кстати, ворчит, что вроде у мосинки бой точнее был, если вдаль. Но вот если вблизи от взвода отстреляться, то конечно.

Снайперы, они тоже на разряды делятся. Самые низшие, это те, кто только в пехотной цепи может бегать, вот положено по новому уставу в каждом взводе или даже отделении снайпера иметь! Хотя их даже снайперами не называют, а по-уставному — «старший стрелок», кто тут стреляет лучше. На тебе винтарь, причем даже без оптики, с диоптром. Нет, это тоже важно, что в атаке пулемет фрицевский выцелить, что в обороне офицеров выбивать. Хотя фрицы, как Петр Егорыч говорит, тоже ученые стали. Это раньше их офицер в фуражке бегал, пистолетом махал, теперь же от рядовых не отличается почти. Та же каска и шинель. А вот винтовку брать им гордость не позволяет, только МР-40, как их унтерам и фельдфебелям. Ну значит, и нам ясно, кого…

Старший стрелок — это тоже привилегия. И снайперский доппаек, сушеная черника, и ефрейтором станешь после первого боя, где хорошо себя показал. А главное, из них, наиболее отличившихся, в настоящие снайперы и выходят. Если только ты не сибирский охотник и не чемпион по стрелковым состязаниям. Этих сразу могут разрядом выше определить.

Выше — снайперы-охотники, это уже настоящие снайперы. Их, по уставу, в батальоне, или даже в полку, может быть взвод или лишь отделение… По-разному бывает. У них главное — умение не только стрелять, но и думать. Маскироваться, подкрадываться, сутками лежать в засаде… прикинуть заранее, где и когда враг подставится. Особенно если против тебя — снайпер немецкий. И также на тебя охотится. Вот тут уж, кто кого. Часы, а то и сутки ожидания… и единственный выстрел. Эти снайперы и на нейтралку уйти могут, там лежку оборудовав, и даже за фрицевские траншеи, если в группе штурмовой.

И наконец, снайперы «тяжелые». Их в батальоне, на пятьсот человек, или в целом полку, на две тысячи, может быть один, двое, трое… А может и вовсе ни одного. Это — самая высшая категория. Во-первых, тут считать надо, как профессор математики, на предельную дистанцию выстрел, столько поправок учесть! И ладно бы только плюс-минус, так ведь еще и эти, коэффициенты, когда умножать приходится, в уме, и буквально за секунды! Во-вторых, с тяжелой «фузеей» не побегаешь, потому позицию надо выбирать с особым умом, права на ошибку уже не будет. В-третьих, именно их чаще привлекают к снайперским дуэлям, когда у фрицев снайпер на участке фронта появился и надо его истребить. Ну и в-четвертых, ответственность. Вот кто для «тяжелого» снайпера самая важная по уставу цель?

Это мне Петр Егорыч еще в первый день вдолбил. Ты в тире до войны был хоть раз, знаешь, там очки разные даются за разные мишени. Так и тут. Одно очко, фриц обычный. Два — пулеметчик. Пять — унтер, с автоматом. Десять — офицер пехотный. Двадцать — расчет пулемета-станкача на позиции. Пятьдесят — снайпер. Столько же — офицер штабной. Ну и сто — артиллерийский корректировщик-наблюдатель.

Отчего последний больше всех? Так он столько дров наломать может, если огонь по нашим позициям прицельный, фрицевской тяжелой батареи, а то и дивизиона? И это цель именно для нас, и не полезет корректировщик вблизь, на большой дистанции работать придется, лишь мы и достанем. И пули наши любое полевое укрытие пробивают. Так что — зорко гляди, и если в кустах, на возвышении особенно, оптика блеснет, сади туда всю обойму, не давай работать этим гадам! И будет тебе после огромное спасибо от нашей пехоты.

Ну этот зверь за две недели один лишь раз попался. Именно так и было. Наши бой ведут, и вдруг я заметил, блеснуло что-то на краю ельника, на холме. Так Петр Егорыч туда все пять патронов и высадил. Пехота после рассказала, нашли там два трупа, телефон и прибор артиллерийский разбитый. А нам после — благодарность перед строем. Так и на медаль заслужу.

Наши немцам как врезали подо Мгой. Так те и драпают. А наши следом. Линии сплошной в этих лесах и болотах нет. Потому идем сейчас на охоту. Там, между болотами, которые даже зимой не замерзают, место открытое… И если фрицы от нас на запад убегают, то никак им того места не миновать. А мы на гриве засядем, там ельничек еще, спрячет нас. Пришли, окопчики даже успели отрыть. А если фрицы минометами нас накроют, чтоб пересидеть можно было?

Дистанция метров восемьсот. Тут даже СВТ достанет. Но Петр Егорыч приказал готовить «фузею». Хотя СВТ тоже рядом положил. Ты, говорит, корректируй — а я постреляю.

Светло уже. Во, идут фрицы! Пешим порядком, голов двадцать. Один, гусь важный — в кожаном пальто! Или шинель черная, эсэс? И рядом с ним еще двое в фуражках. Офицеры? Ну с богом!

Я лучше Петра Егорыча видел. Вот непруха. Это надо ж было «кожаному» фрицу поскользнуться в тот самый момент! Офицер его поднимать бросился, а Петр Егорыч уже спуск нажал. Так офицера того буквально надвое разорвало крупнокалиберной пулей! А кожаный где?

Фрицы легли. Даже стреляют. Смех! Пулемета у них не было, а что нам винтовками сделаешь, про MP я вообще молчу, на восьмистах-то метрах? Ну Петр Егорыч и прошелся по ним с моей помощью, одного за другим выбивая, как в тире. Их там буквально на куски рвало, таким калибром, просто жуть! Хотя фашисты ведь, не люди.

Куда кожаный делся, что за черт? Да вот вроде лежит, не шевелится. Неужели та самая первая пуля сразу двоих достала? Вот это номер вышел! Рассказать, не поверят!

Мы вечером только ушли. Когда в темноте уже ничего видно не было. Говорил Петр Егорыч, что есть такие приборы, которые и ночью позволяют видеть и стрелять, но мало их пока, и особо секретные, лишь для осназа.

А наши к тому месту через день вышли. Что фрицы дохлые там валялись, кусками, все вокруг кровищей забрызгано было, это подтвердили. Но вот никого в черном кожаном пальто или черной шинели там не было. Даже фрагментами, как сказал наш капитан.

Неужели уполз, зараза? Да не бывает ран от крупнокалиберных, тут если попало, то все! Значит, не шевелясь лежал, до темноты?

А мне вместо медали порицание от капитана. Что, наверное, важную птицу упустили. Ну а двадцать дохлых фрицев обычных — кого этим сейчас удивишь.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

26 декабря 1942 года.

— Ну Руди, с чем явился?.. Да на тебе лица нет. Так — плохие новости? И насколько плохие?

— Хуже, чем вы думаете, герр рейхсфюрер. Много хуже.

— Возьмите себя в руки, группенфюрер, и доложите, как положено!

— Согласно вашему приказу проведена проверка двух случаев, когда возникли сильные подозрения в действии русской разведки. Первый: десантная операция на остров Сухо в Ладожском озере. В число подозреваемых попало девять человек, список приложен к моему отчету. Второй: проверка в боевых условиях наших новейших тяжелых танков в районе города Мга, где они угодили в засаду. В числе подозреваемых оказалось двадцать восемь человек, включая тех, которые были связаны с железнодорожными перевозками, и список также прилагается к отчету. Эти списки полностью не совпадают друг с другом. Следовательно, эти два случая не связаны друг с другом фигурантами. И все же связь есть. Она в необъяснимости. Точно такой же необъяснимости, которую мы уже заметили в типе и действиях той загадочной русской подлодки, а также в кардинальном изменении их тактики на сухопутных фронтах. Особо отмечаю, что сначала эти изменения проявились лишь на северных участках фронта.

— Стоп. Не надо докладывать выводы. Давай… попросту, без чинов… изложи мне, в каком порядке ты думал и как пришел к выводам.

— Не к выводам. Лишь к предположению. Прямых доказательств у меня нет. Ты же знаешь, Генрих, я был хорошим следователем. Так вот, с таким материалом я бы не то что к судье — и к начальнику бы не пошел, но сейчас дело вырастает до государственного уровня.

— Это вывод. Я просил описать порядок умозаключений.

— Единого шпиона быть не могло. Внизу он не имел бы всей информации, вверху же утратил бы детальность восприятия. Где, на каком уровне сходились в одних руках данные о десанте у Сухо, об испытаниях тяжелых танков и еще о нескольких подобных случаях… В папке, перечень прилагается. Да, Генрих, были и еще ситуации, когда русские с дьявольской прозорливостью играли «на опережение». Или действовали с невероятной наглостью, будто «туман войны» для них не существовал. Это лишь то, что я нашел на северном участке фронта. Хотя, если я прав, к югу это должно уменьшаться, сходить на нет… на данный момент времени. Но волна растет. Она захлестывает все дальше. Боже, спаси Германию!

— Я не понимаю, о чем ты?

— Если бы этот «шпион» или даже целая организация, вроде недавно разгромленной «красной капеллы», существовали на самом деле, то наша служба «функабвер» или дипломатические каналы были бы просто перегружены сигналами о передаваемой Сталину информации. И уж тогда их поиск и ликвидация натасканными подразделениями нашей «зондеркоманды» были бы лишь делом времени, причем не очень и долгого. Но ведь НИЧЕГО такого не было. А передать одним сообщением ВСЮ эту информацию было бы просто невозможно, поскольку если бы ее отправили поздно, то значительная ее часть просто потеряла бы смысл, а то и просто нанесла бы вред красным, а слишком рано… Многое еще просто не было решено, а в простое угадывание, вроде «чет-нечет» сто… нет, тысячу раз ПОДРЯД, я не верю, поскольку пару курсов в университете мне все уши прожужжали статистикой и теорией вероятности, откуда я вынес, что если кости все время выпадают шестерками, то надо внимательно обследовать их вместе со столом и игроками.

— Ясновидение! — едва ли не на пределе слышимости выдохнул Гиммлер.

— Не только. Ключевой момент, замеченный, я повторяю, не мной, а многими на фронте, что русские стали другими. Что война больше не похожа на ту, что была год или даже полгода назад. Говоря упрощенно, если раньше против нас выступал деревенский пентюх, пусть даже злой, упрямый, даже иногда неплохо вооруженный, то теперь он превратился в очень умного, умелого, ловкого и опасного противника. Смертельно опасного… мы начали проигрывать при его равной или даже меньшей силе, чего раньше не встречалось. Просто за счет того, что он часто оказывается более готов в нужном месте и в нужное время. Это, на первый взгляд, можно принять за результат шпионажа, может даже в каких-то случаях так и есть, но не во всех, и даже не в большинстве. Потому что, кроме обладания информацией, а я уже объяснил, что это не может быть один человек и даже организация, ее еще нужно передать, а главное, суметь воспользоваться! В сороковом французы знали о нашем плане войны… Я говорю не про тот, что попал им в руки с этими недоумками зимой, а про тот, что был осуществлен в реальности. Знали… как об одной из возможностей, и что, это им помогло? А русские, они с некоторых пор играют так, словно ими управляет нечто, знающее, как надо!

При проверке я всеми силами старался показать боевым офицерам, что их я и не подозреваю, но ищу шпиона на куда более высоком уровне. Мне удалось близко сойтись с майором Кнаббе, из абвера. В отличие от меня, он хорошо знает Россию и русских, причем почти эти места, он бывал тут в конце тридцатых, в археологической экспедиции, в Карелии, на Кольском полуострове, под Архангельском. Занимался он там всякими делами, вроде выбора мест для секретных аэродромов, но и археологию они должны были, хотя бы для приличия, изображать.

Так он, во-первых, подтвердил, что население русского Севера имеет преобладающим чисто арийский тип, какого не везде встретишь и в рейхе — рослые синеглазые блондины. Во-вторых, рисунок свастики там очень широко известен и распространен, как фольклорный орнамент на дереве, на ткани. В-третьих, там находили следы древней цивилизации, неизвестной науке, какие-то каменные лабиринты, выбитые на граните письмена. Кнаббе сказал, что они нашли там что-то похожее на английский Стоунхендж, только сильно разрушенный. Наверное, это стояло там, когда в Египте еще не было пирамид. В-четвертых, есть, оказывается, и такая теория, что истинная родина ариев, Гиперборея, это частью земли русского Севера, частью сейчас дно Ледовитого океана. И скандинавские викинги были лишь одним из их племен, ну а германцы, франки, норманны приняли лишь малую долю их крови, когда эти северные воины брали женщин в их деревнях, какими были тогда Лондон, Париж и германские бурги. «Спаси нас от ярости норманнов» — так когда-то молила в церквах вся Европа, но не Русь. За все времена не было ни одного русского города, взятого викингами на копье.

— Так, ох…

— Не надо, Хайно!

Рука первого после Гитлера человека во всей Германии замерла на полпути к кнопке — собеседник, сидящий напротив него, давно, очень давно его ТАК не называл. Поэтому рейхсфюрер, пристально взглянув на него, вдруг участливо спросил:

— Руди, ты ТОЧНО в порядке?

— Даже не знаю, что сказать… Вроде считается, что если ты думаешь, что ты — сумасшедший, то это не так. Но я близок, очень близок к мысли, что сам мир сходит с ума! — едва не выкрикнул группенфюрер Рудински, а далее продолжил более спокойным тоном: — Ведь ты, Хайно, хоть и учился всего лишь в училище и на агронома, но с логикой тоже знаком и про закон «третьего исключенного тебе» слышал…

Рейхсфюрер машинально кивнул и лишь только мысленно, где-то на краю сознания, поморщился от правоты собеседника по поводу ЕГО образовательного ценза.

— И вот тут у меня сложилась гипотеза, — продолжил его собеседник, — единственная относительно непротиворечивая, единственная, под которую подходят все факты. Абсолютно безумная, но… страшная. Отчего русские начали не со Сталинграда или там Ржева, а почему-то с Севера и исключительно морских просторов, и только потом стали расширять географию своих успехов?

— Да говори же наконец! Хватит пугать чертями и привидениями!

— Русские — это и есть истинные арийцы, Хайно! Это не пропаганда, это факт, подтверждённый самими немцами. На наших антропологических картах прошлого века Европейская Россия и север — арийская территория. Ну а кто тогда мы? Жалкие полукровки, бастарды, плод любви воинов не самого сильного арийского племени и рабынь, пойманных ими в германских лесах! Ты знаешь, Хайно, что весь фронт завален русскими листовками — полюбуйся!

Группенфюрер раскрыл папку и выложил на стол листок, на котором было три рисунка, сделанных грубо, но узнаваемо. Заголовок наверху: «Истинный ариец должен быть…» и подписи под изображениями. Высок… и маленький Геббельс. Строен… и толстый Геринг. Белокур… и сам Гитлер. И текст ниже:

Вам сказали, что вы потомки ариев, высшая раса. Вам сказали: «Освобождаю от химеры под названием совесть» и пообещали рабов и поместья.

Вам лгали!

Высшая раса — это миф, морковка перед мордой осла. Есть люди, которые живут и работают. И есть нелюди, которые убивают детей, расстреливают мирных жителей и жгут деревни вместе с жителями. И надеются избежать правосудия.

Вам лгали!

Вам говорил ваш фюрер: мы победим, а кто будет судить победителей? Вам говорили, что вам не придется отвечать за самые гнусные преступления против русского народа — мирного населения и безоружных военнопленных?

Вам лгали!

Сегодня мы вас остановили. Завтра ударим. Послезавтра — возьмем Берлин. И мы все помним, ничего не забудем и не простим.

Каждый из вас, кто совершил военные преступления, ответит за все. И не только он, но и его семья, при одобрении ею этих деяний, использовании подневольного труда наших граждан, присвоении украденного имущества.

Отвечать придется за все!

Рейхсфюрер брезгливо отодвинул листок.

— Это всего лишь пропаганда, Руди. Но даже если это и так, то абсолютно ничего не меняется. Пусть все решится по праву силы: «меч рассудит», кто более достоин наследия.

— Решится. Вот только в чью пользу? «Право силы», древний европейский обычай, если у меня достаточно силы, взять и удержать то, что считаю своим. По которому и бастард может вступить в права, убив законного наследника. Еще это право называют «божий суд». Вот только бастарду-полукровке никогда нельзя при этом призывать духов предков. Потому что они, при равных условиях, всегда поддержат наследника. И у бастарда есть шанс, лишь если законный наследник — совсем никчемный. А русские не такие. Они считают, что не в силе Бог, а в правде. Вспомни прошлый год, как они сражались в абсолютно безнадёжных ситуациях, когда сила была на нашей стороне. Они боролись, даже потеряв полстраны, и конце концов остановили нас, продемонстрировав истинно арийскую волю к победе, которой позавидовал бы сам фюрер. А ведь французы сломались, когда у них еще оставалось гораздо больше!

— И что? Мы все равно сильнее! Несмотря на несколько досадных последних неудач…

— Фронт уже рушился, мы отступали. Пешком через леса, потому что русские перерезали железную дорогу. Страшный и бескрайний русский лес, рядом с которым наш Шварцвальд — это общественный сад для воскресного гуляния. Цивилизация кажется безмерно далекой, поневоле веришь в сверхъестественное. Майор Кнаббе уходил вместе со мной. Наш разговор зашел о необъяснимом прорыве русских у Мги. В моей папке ты найдешь опрос свидетелей: лейтенанта и фельдфебеля, которым повезло выбраться живыми из того ада. На фронте никого не удивить хождением «за языком» в чужую траншею, но не в этом случае. Широкая и незамерзшая река, и наши дозоры, парные, по уставу, и не один, не два, а десяток, но никто не поднял тревогу, когда целый батальон русских каким-то образом оказался на этой стороне! Лодки бы заметили, ну а плыть с оружием в ледяной воде… Все говорят, что это невозможно, не в человеческих силах! И русские атаковали с такой яростью, как даже они никогда в атаку не ходят, — это говорили не новобранцы, а бывалые солдаты остфронта. В эту ночь за русских сражались берсеркеры, словно исчадия ада, они буквально рвали наших на куски!

— У страха глаза велики, Руди. Что еще может сказать бежавший с поля боя трус?

— И я так подумал, Хайно, когда еще в Петсамо слышал рассказы о русских ночных оборотнях с волчьими глазами, которые возникают из ниоткуда, убивают и пропадают в никуда… и наши солдаты, посланные их ловить, не возвращаются. Каково же было мое удивление, когда я услышал то же самое от бывших подо Мгой! Не только те двое, спасшихся с берега Невы, но и солдаты Девяносто шестой пехотной. Они рассказывали странные и страшные вещи, при этом четко различая простых русских партизан, диверсантов, осназ… и «этих», которые приходят ночью, и их нельзя увидеть, оставшись живым. Причем место и время этих слухов четко ограничено — полоса на участке у Киришей, меньше ста километров, такие же наши солдаты или не знают ничего, или же отсылают на Мгу… Это тоже пустые слухи?

— Ну и что ты хочешь сказать?

— Майор Кнаббе был материалист. Мы шли по лесу, а он рассказывал, смеясь, о диких русских суевериях. Что места древних капищ до сих пор пользуются у тамошних жителей особой славой, не то чтобы страхом, но боязливым почтением. Туда не ходят и о них не говорят… Оттого они и оставались так долго неизвестны науке. А вот истинные арийцы, участники той экспедиции, ходили ногами по тем древним камням, чистили на них рыбу и даже лили кровь, разделывая тушки дичи. Тогда я спросил его, а что он знает о судьбе тех своих спутников? Он, подумав минуту, ответил — все, о ком я знаю, погибли, но ведь это же война! И тут, словно кто-то толкнул меня. Я поскользнулся и упал, на ровном месте. А бедного Кнаббе буквально разорвало. Солдаты, бывшие с нами, залегли и стали стрелять в сторону леса. А их в ответ разбрызгивало кровавыми клочьями. Не знаю, чем русские стреляли в нас, да и русские ли это были? В несколько минут все было кончено, и воцарилась тишина. А я лежал, боясь пошевелиться среди крови и расчлененных тел. И понимал, что если шевельнусь, то смерть. Было холодно. Я еще подумал, что получу воспаление легких, но все же лучше умереть позже, на госпитальной койке, чем вот так. Так и лежал — до темноты. И честно скажу, молился Богу, в которого прежде не верил. Говорил ему, что это не моя война и, в отличие от майора Кнаббе и его людей, я русских не убивал! Странно, но это дало мне силы — ведь даже бывалые фронтовики подо Мгой боялись ночного леса, как малые дети. А я встал и пошел, и всю дорогу произносил как заклинание: «Я не трогал русских, мне нет дела до этой войны». Убеждён, меня просто отпустили как единственного, на ком не было крови, чтобы я мог это рассказать. Да и, подозреваю, споткнулся я неспроста.

— Так какой же твой вывод?

— Ты так и не понял, Хайно? А это ведь ТЫ курируешь направление «Наследие предков»! И потому должен разбираться во всей этой чертовщине лучше меня. Спроси у этих, из Аненербе. Объявляя войну русским, НЕЛЬЗЯ было делать это именем арийской идеи, называть русских недочеловеками и проливать кровь на ЭТОЙ земле. По «праву силы» бастард может вызвать на поединок законного наследника, но нельзя делать это именем предков! Если я прав, то мы влезли в такое дерьмо, что выхода нет. Мы, жалкие полукровки, бросили вызов истинным арийцам, поминая всуе великих ариев, пришли с войной на землю, которая была в древности их домом. А ведь святилища тех богов не умерли, даже атеист Кнаббе рассказывал случаи, со слов местных, когда там исчезали люди!

— Вывод, Руди? Что ты хочешь всем этим сказать?

— Все началось с очень большой русской подлодки. Однако же никто ее не видел, никто ничего не знает точно. Вроде под водой двигалось что-то и топило наши корабли. Что это было, точно неизвестно. Ты хочешь услышать вывод, Хайно? Мы разбудили арийского бога войны, который решил вмешаться, прийти на помощь своим законным детям.

— Что за бред, Руди? Замолчи!

— Я-то замолчу. Но вот уймется ли Он? Все сходится, Хайно, ведь не думаешь ли ты, что Он явится смешной фигурой в сияющих доспехах? Нет, для него гораздо эффективнее будет войти в разум своих детей и подсказывать им верные ходы, пусть даже им самим кажущиеся гениальным озарением. Впрочем, можно предположить, что материальные формы тоже ему доступны, чего-то водоплавающего, да хоть змеи Емургард, если его алтарь сейчас лежит на дне океана, а в первые дни сил его еще не хватало, чтобы дотянуться до суши. Но сила его растет с пролитием крови — первыми его жертвами стали наши моряки. Затем Он подчинил себе русских в Заполярье, кровь наших солдат армии Дитля была следующим его шагом. И самое страшное, что теперь его не остановить. Чем больше его сила, тем больше нашей крови, и он становится еще сильней! И еще, Хайно, если я прав, выходит, что русское руководство, их Вождь и кто-то еще знают, с кем имеют дело! Если его самые обычные корабли успешно взаимодействовали с этой якобы «подлодкой», как и его солдаты с волкоглазыми порождениями ночи, это ведь должно быть как-то оформлено организационно, каким-то приказом, чтобы хотя бы своих не пугать? Вариант для нас еще хуже, что те, кого касается сила бога, становятся подлинными сверхлюдьми. В то время как наш безмозглый ефрейтор…

— Замолчи, Руди! Прошу тебя — замолчи!

— Безмозглый ефрейтор. Что еще сказать, слушая ту его речь? Великое испытание для Германии, грязные русские орды, встанем все как один, и все тому подобное? Это все равно что тушить костер бензином. Тот, о ком я говорю, наверняка смеется сейчас, предвкушая новую кровь! Когда бастард-полукровка кричит законному наследнику глупые оскорбления, он добивается лишь, что пощады не будет. Догадайся, кому, Хайно! И самое прискорбное, что мы сами вызвали себе на головы эту грозу. И ведь мне страшно представить эту силу, когда она проглотит Германию, сотрет ее с карты. Он ведь даже не будет нас слушать, войдя во вкус! А после Он пойдет дальше. Смешно, если на всей планете не найдется кому его остановить, и Он уснет, лишь осуществив нашу мечту о всемирном господстве арийской расы. Вот только это будем не мы! Нас вообще уже не будет. Ведь призвал же наш ефрейтор «истребить русских как туземцев Мадагаскара». А что говорится в древних законах: око за око, зуб за зуб?

— Будь ты проклят, Руди! Будь проклят тот день, когда я тебе приказал…

— Я очень хотел бы ошибиться, Хайно. Найди другую версию, которая объясняла бы все столь же логично. Что до меня, то я даже рад, что не досмотрю этот спектакль до конца. Мне тонуть очень недолго. Впрочем… прошу об одной милости лично для меня.

— Ничего не обещаю, кроме как выслушать внимательно.

— Сейчас идет сражение за Сталинград, верно? Так вот: если все так, как я сказал, это сражение идет по русскому плану и будет нами проиграно. Причем наше поражение превзойдет все предыдущие. Вот я и прошу — не расстреливать меня, пока не станет ясно, прав я или нет. И сообщить мне об этом.

— Так ты что, не знаешь? Ну да, у тебя не было времени… Наши окруженные войска капитулировали. А русские взяли Ростов, и теперь в ОКХ принимают все усилия, чтоб спасти целую группу армий…

— Ну так вот тебе еще мой прогноз: ничего у них не выйдет. И каждое наше последующее поражение будет еще страшней. Потому что Он жаждет нашей крови.

— Достаточно, группенфюрер. При всем вашем старании задание вы не выполнили. Ваши гипотезы не подкреплены ни единым прямым доказательством. А я привык верить фактам. Довожу до вашего сведения, что ваше дело будет рассмотрено в надлежащем порядке.

— Благодарю вас, герр рейхсфюрер, что откликнулись на мою просьбу. И… вы были предупреждены. Прощайте.

— Уведите подследственного.

Через день. Штаб-квартира Аненербе.

— Итак, герр профессор, что вы можете сказать по поводу высказанной вам, гм… версии?

— Герр рейхсфюрер, это невероятно! Прямое божественное вмешательство? В то время как мы искали свидетельства, малейшие косвенные следы…

— Я спрашиваю вас, это вероятно или нет? Может ли Бог явиться в наш мир и воздействовать на него прямым материальным воздействием?

— Герр рейхсфюрер, если вы так ставите вопрос… С точки зрения идеологии…

— Да ср… я на идеологию! Ответьте точно: да или нет? Могло такое быть?

— Герр рейхсфюрер, если русские действительно арийцы. Отличие их веры от западной в том, что если по версии папы римского Бог есть действительно некая сущность где-то вовне, «царь небесный», то у православных «частица Бога в каждом». То есть Бог есть некий аналог электромагнитного заряда, наложенного на весь мир, на планету, на общность людей, именуемую «народ». И этот сверхзаряд складывается из малых «зарядиков» каждого верящего человека.

— Теперь переведите это на нормальный язык.

— По русской версии, когда люди верят во что-то, они создают именно Его. Сущность, которая со своей стороны влияет на материальную жизнь. Самое удивительное, что в этом с ними может быть солидарна и наука! Русский ученый Вернадский предлагал такую теорию «ноосферы», которая по сути и есть вышеописанный Бог.

— Тогда, по вашей логике, любой народ может создать своего Бога! Отчего же не было случаев его прямого вмешательства в бесчисленные войны цивилизованного мира?

— Простите, а на чьей стороне? Во-первых, в мире цивилизованном, я про Европу говорю, воевали друг с другом одинаково христиане. Со всякими там турками справлялись, в общем, успешно и сами. Во-вторых, как я сказал, вера эта, в европейском варианте, могла быть и «неправильной», обращенной к несуществующему «небесному царю».

— Ну тогда русские, самый безбожный народ, разорявший свои храмы… тем более не могли призвать на помощь Бога, забытого ими же тысячелетия назад!

— Тысячелетия, это под вопросом. Из изложенной мной точки зрения неясно, например, Перун и Один это разные сущности или одна под разными именами? Туда же вполне можно привязать и Зевса, неназванного вами. И его святилища коммунисты не разрушали. В то же время русские никогда не были подлинно христианским народом. Отличие самое простое: в Европе ведьм и колдунов жгли бескомпромиссно, а в России они нередко были в деревне очень даже уважаемыми людьми. Их тоже, конечно, убивали, но за конкретный неурожай или падеж скота, а не за сам род занятий.

— И если это бог русских, как его могли разбудить наши призывы «к арийской расе»? Почему же тогда он не стал служить нам, истинно верящим в него?

— Ну вероятно, национальные корни тоже играют роль… Кто может точно знать божественную волю?

— То есть вы считаете, что такое возможно? И готовы подписаться под этим?

— Я утверждаю, что вероятность этого не равна нулю.

— А можете вы узнать точнее?

— Узнать можно точно и скоро. Если ваша теория правдива… То на фронте у рейха уже не будет побед, а каждое последующее поражение станет еще тяжелее. Если Бог становится сильнее, ему нужно больше крови.

— А вы понимаете, что это значит для рейха, для меня, для вас, черт побери? Что-нибудь можно сделать?

— Ну уничтожить Бога можно, перебив всех верящих в него. То есть всех русских до единого. Боюсь, что в свете изложенного вами, герр рейхсфюрер, это будет очень проблематично. Есть еще вариант. Если истинна версия о воплощении Бога в виде любого материального объекта, гигантской подлодки. В этом виде Бог уязвим для нашего оружия… Вот почему сущности, подобные ему, очень не любят так приходить в наш мир.

— Это уже ближе к истине. Будем работать. Еще что-нибудь?

— Можно еще попытаться вступить с этой сущностью в контакт. По ритуалу, описанному в имеющихся у нас манускриптах. Нужны человеческие жертвы, умерщвляемые особым способом, но ни в коем случае не русские! Не стоит гневить Бога, если мы окажемся правы.

— Евреи подойдут? И сколько должно быть этих жертвенных барашков?

— Чем больше, тем лучше. Евреи, а также англичане, французы, бельгийцы и прочие. Да хоть и поляки. Они тоже, хоть и славяне, но не арийцы. Чем, кстати, и объясняется их традиционная ненависть к русским, низшая раса всегда недолюбливает высших. После чего Верховный Жрец при совершении соответствующего обряда получит возможность говорить с вызываемым богом.

— Питье зелья из мухоморов, курение какой-то травы… если я правильно помню суть ваших «обрядов раскрепощения сознания»? И вы всерьез предлагаете решать судьбу рейха на основании галлюциногенного бреда?

— Но, герр рейхсфюрер, в этом случае можно выставить хоть десять, дюжину, двадцать жрецов! Бред бессистемен, а вот если у нескольких или у большинства картинки совпадут?

— В этом что-то есть… Когда вам доставить жертвенный скот?

— Чем раньше, тем лучше, герр рейхсфюрер. Время зимнего солнцестояния уже прошло, но вблизи него…

— Я понял. Сообщу, когда будет готово. Теперь главное: о чем вы собираетесь Бога просить?

— Ну герр рейхсфюрер, я полагал, что это вы укажете, в лучших интересах рейха.

— Признание нас истинными арийцами. В крайнем случае его нейтралитет. Не вмешиваться в честный спор по праву силы. А мы обещаем в случае победы уставить хоть весь мир его алтарями. И приносить там любое число недочеловеков ему в жертву. Истребить все прочие религии, если он того захочет. Ну и… что еще угодно ему?

От Советского Информбюро. 27 декабря 1942 года.

Наши войска, продолжая наступление на Северо-Кавказском направлении, полностью освободили от немецко-фашистских захватчиков город и порт Новороссийск.

На улицах велись ожесточенные бои, бойцы Н-ской стрелковой части вместе с танкистами разгромили два батальона немецкой пехоты. Уничтожен 761 гитлеровец. Взято 392 пленных. Захвачено 3 танка, 14 орудий, 19 пулемётов, 15 автомашин, много винтовок и боеприпасов. На смежном участке фронта наши части разгромили два крупных отряда противника и захватили в плен 1501 солдата и 80 офицеров. Захвачено также 12 самолётов, 30 орудий, 170 пулемётов, 40 миномётов, 50 автомашин, 400 повозок, 300 лошадей и более 1500 голов рогатого скота.

Генерал-полковник А. М. Василевский.

Штаб Сталинградского фронта.

Новороссийск взят. Сравнивая предоставленные мне данные о неудачной попытке сделать это в той истории, в феврале сорок третьего, «альтернативный» вариант Н. Гончарова (интересно, в каком он звании?), и то, что было у нас… нахожу явное сходство между вторым и третьим. Учел, значит, Борис Михайлович информацию потомков. И это значит здесь и сейчас, что план немцев закрепиться на «Голубой линии» и неспешно эвакуироваться в Крым полностью провалился. Теперь их Семнадцатая армия оказывается прижатой к Азовскому побережью, где нет ни одного серьезного порта, получая от нас удары и имея большие проблемы со снабжением. Судьба Первой танковой еще хуже. Фрицев зажали в Сальских степях, где они безуспешно пытаются прорваться на север. А на пятки им наступает Закавказский фронт.

Можно считать, что «Большой Сатурн» удался. Цепочка событий: бой у Котельниково выбил из игры Шестую танковую. Это резко ослабило контрудар группы Гота, что позволило нам осуществить бросок на Ростов без оглядки на левый фланг. После чего быстро и окончательно рухнули надежды немцев на «воздушный мост», с занятием нами Тацинской и Морозовска. А это, не в последнюю очередь, повлияло на решение Паулюса капитулировать, что сразу высвободило блокирующие его войска Донского фронта, сейчас спешащие к Ростову и Тихорецкой, и дало в наше распоряжение железные дороги, расходящиеся из Сталинградского узла.

То есть можно ожидать, что харьковского отступления не будет. В той истории, наших потомков, немцы сумели выиграть, имея в том месте и в то время большее число танковых и моторизованных дивизий, причем свежих, — против наших, измотанных боями, с растянутыми коммуникациями. Сейчас же, по самым грубым подсчетам, и сил у нас будет больше, и коммуникации лучше, значит, наши танковые и мехкорпуса будут в лучшем состоянии. А вот немцы уже не могут рассчитывать на дивизии Первой танковой. Причем ветеранские дивизии, имеющие большой боевой опыт. А с одним лишь корпусом СС, надеюсь, мы справимся.

Двух румынских и одной итальянской армий больше не существует. Разве только в виде бесконечных колонн пленных. И чем немцы будут затыкать дыру в линии фронта, совершенно непонятно. На дивизии от ГА «Центр» и «Север» надежды нет. И если у Ржева дело еще не закончено, хотя наш перевес явный, то под Ленинградом все уже ясно. Наши освободили не только Кировскую, но и Октябрьскую железную дорогу, заняли Новгород, продвинулись на запад до линии Новгород — Радофиниково — Новолисино, причем имея устойчивую коммуникацию по железной дороге Мга — Гатчина, до того же Новолисино включительно. Чем там кончится, будем ждать. Пока же ясно, что ни одной дивизии из-под Ленинграда немцы снять не могут, чтобы фронт у них не рухнул окончательно.

Следует отметить великолепную работу «рот радиовойны». Если активное глушение немецких передач удавалось лишь в относительно небольшом радиусе, то помощь их во вскрытии дислокации вражеских войск и расшифровке их намерений была неоценимой. Мы читали их депеши практически одновременно с адресатами. И «туман войны» для нас был гораздо менее заметен.

Очень хорошо показали себя новые бомбардировщики Ту-2. Их было всего два полка по тридцать машин, позже прибыл еще один. Но каждый из этих самолетов за счет большей боевой нагрузки заменял звено «пешек», а значит, по воздействию на врага эскадрилья была равна полку, а полк — дивизии. И это при том, что дальность их действия позволяла решать задачи не только в ближнем тылу немцев.

Большую помощь нашим оказали новые тяжелые минометы. Их было не так много, но благодаря тому, что мы не придавали их дивизиям, а использовали массированно, в составе тяжелых минометных бригад, эти минометы всегда оказывались в необходимом количестве именно там и тогда, где это было нужно. В той версии истории немецкие гарнизоны на станциях железной дороги Воронеж — Ростов долго сопротивлялись даже в полном окружении, заставляя нас терять время. У нас же крупнокалиберные минометы, включенные в состав передовых отрядов мехкорпусов, оказались просто незаменимыми при штурме населенных пунктов, пробивая любое полевое укрытие или даже прочное каменное здание с подвалом. И это при том, что конструктор Шавырин заявил, что в проекте минометы калибром триста пять и даже четыреста двадцать! Надо написать, что пока это совершенно излишне — имеющиеся калибры надежно бьют практически любую цель! Ну если только через год будем форты Кенигсберга штурмовать…

Также удалось опробовать новые гаубицы, Д-1, калибр 152. Артиллеристы довольны. Лафет, колеса, прицел, от хорошо знакомой 122 миллиметра, а огневая мощь резко выросла, почти при том же весе и размерах.

И новые танки Т-34, которыми теперь полностью комплектуются гвардейские танковые бригады по-новому штату, только средние машины, шестьдесят пять штук. В истории потомков на этот штат мы перешли лишь осенью следующего, сорок третьего, и не меняли до конца войны. Сейчас мы не можем пока отказаться от бригад смешанного состава и КВ, и Т-34, и Т-70 или Т-60, но хотя бы гвардейцев можем перевести на новый штат немедленно. Что сразу обеспечило бригадам гораздо лучшую подвижность и управляемость. Гораздо более надежные технически, чем «тридцать четверки» ранних выпусков, с командирской башенкой и хорошим радиооборудованием. На командирских машинах есть даже инфракрасные приборы для ночного вождения. К сожалению, пока лишь у мехводов, а не наводчиков. Дальность мала — метров пятьдесят-сто.

Самоходки. В конно-механизированной группе есть полк СУ-122, гаубичных, и полк СУ-85, противотанковых, отзывы отличные. Ну а на юге, в войсках, идущих через Кавказский хребет, хорошо показали себя «Осы». Маленькие, легкие, пройдут почти везде, а огневая мощь как у среднего танка. По уставу, мобильное противотанковое средство — фактически часто используются для поддержки пехоты, если рядом нет ничего другого. И справляются с этим вполне.

Интересно, возьмем ли Харьков уже в этом году? За четыре оставшихся дня.

Капитан третьего ранга Буров Сергей Константинович, командир БЧ-3 АПЛ «Воронеж».

Идешь по берегу, по пирсу в сторону наших «апартаментов», и тоска ест. Домом их не называют многие из тех, кто женат, да и среди холостяков такие присутствуют. И у слова «берег» поменялся оттенок.

А сейчас только и слово что «берег», нет той теплоты, что вкладывалась в него, когда подразумевал под этим словом «ДОМ».

Тяжело привыкнуть к этому времени. Да, мы уходили в дальний поход, но знали, что нас ждут, что есть куда возвращаться. А сейчас у нас получается автономка длиною в жизнь. И хотя сейчас никто не поднимает этот вопрос, очень он уж скользкий, и только пусти его на самотек, начнется брожение умов. Это командиры понимают, поэтому вопрос старательно обходят стороной, после обсудим. Но такое время наступит. В море этот вопрос не поднимался, не до того было. А на берегу — запросто.

Стоим в доке, а экипаж трудится в поте лица. Когда еще сюда попадем, война ведь и надо провести как можно больше регламентных работ. Если сейчас дать команде расслабиться, до нервных срывов может дойти. Или начнут спиваться, что само по себе не хорошо, хоть «жандарм» и «наш человек», и на мелкие нарушения наших ребят на берегу смотрит сквозь пальцы, но лучше с «жандармом» не шутить. Внушения виновникам на корабле делаем «по полной».

Команда сразу не прорастет в этом мире. Если мы останемся здесь навсегда, нам придется привыкать к этим реалиям и к тому, чего тут еще нет, и к тому, что еще не ушло в историю. Молодежи и холостякам проще — девушки, женщины отвлекают от мрачных мыслей. Семейным в этом плане трудней. Тех, у кого тоска по дому, по семье, загружаю работой не сильно, чтоб не перерабатывались или заработались, и себя не забываю.

Вот и я занимаюсь тем, чему учили. Разбираем-собираем торпеды. Не те торпеды, что у нас, длина не та и начинка не та, но чем-то нужно вооружаться. О вооружении корабля речи еще не идет, дорабатывают те торпеды, что есть, двойной комплект лежит, с ним и «играемся». Сделают торпеду, передают нам, мы с нашим оборудованием ее проверяем на совместимость, затем возвращаем назад, на доработку. А потом выйдем на стрельбы — нет, не на «Воронеже», выделяют для «проверки и разработки нового оборудования» все ту же Щ-422.

Что за новые торпеды? А вот смотрите!

ВВ — «морская смесь»: тротил, гексоген, алюминий. Тротиловый эквивалент где-то один и восемь. Двигатель — ЭТ-80 за основу, аккумуляторы чуть улучшили, с нашей подачи.

Управление — считыватель для перфоленты или магнитной проволоки. Мы пробовали и то и другое, проволока предпочтительней, программируемыми как нашей БИУС, так и модернизированным автоматом торпедной стрельбы для советских ПЛ. Перфораторы уже есть, магнитофоны тоже.

Датчики устройства самонаведения — акустические, как у немцев. Четыре штуки, берут координаты не только X, но и Y. Получаем управление для поражения ПЛ на глубине.

Взрыватели — контактный существующий и неконтактный. Пробовали и акустический, и магнитный, по типу немецких донных мин.

Устройство управления рулями (УУ) — на радиолампах. Наших новейших, стержневых. Есть вариант на американских, полученных по ленд-лизу. Сам видел в Париже, в политехническом музее, разрезанную французскую торпеду пятьдесят третьего года, там все управление на лампах. Ну а стержневые лампы долго служили ВС СССР. Команды идут как от программно-считывающего модуля, так и от датчиков. Идут на рули и взрыватели.

И многое сделано по-нашему: быстро сменяемые конструкции в блочно-модульном исполнении, частично уже печатный монтаж, стандартные разъемы, унифицированные с теми, что на торпедах двадцать первого века.

Что подумает супостат, если, не дай бог, украдет документацию? Что русские гениально применили принцип «я тебя слепила из того, что было». А в результате получилась вундервафля. Реальное изделие, вполне пригодное как для довооружения «Воронежа», так и для модернизации «Катюш». Много ведь не надо, по сотне изделий в месяц вполне хватит.

Как это работает? Если на «Воронеже», то БИУС подготавливает данные для выстрела в аналогово-цифровом — для проволоки — или цифровом — для перфоленты — виде, посылает их в репитер-программатор, установленный непосредственно в торпедном отсеке. «Записанный» носитель руками снимается с программатора и в темпе ставится на торпеду. При выходе в атаку на этом этапе до выстрела остается еще несколько минут. Как раз хватит, чтобы дослать торпеду в аппарат.

«Катюша» — аналогично. Выполняется расчет торпедного треугольника, данные по проводам посылаются на репитер в ТО, где носитель устанавливается на торпеду. Так как торпеда самонаводящаяся, то программируется направление относительно лодки и дальность выстрела.

А ведь «Буси» — первые БИУСы местного изготовления, даже при стрельбе самыми обычными, несамонаводящимися, не программируемыми торпедами, тоже способны дать полезный результат! Просто заменить беспристрастной точностью расчета выпуклый командирский глаз. Ведь по нашей истории «автомат торпедной стрельбы», то есть самый примитивный прапрадедушка БИУС, на наших лодках появился только после войны. Это при том, что немецкие «семерки» и «девятки» комплектовались им изначально, ну а американцы на Тихом океане благодаря своему прибору с дальней дистанции стреляли более результативно, чем вблизи, — исторический факт. Теперь, значит, и у нас будет что-то вполне на уровне.

Так вот и работаем, на три фронта. Первый, самый спокойный, это работы на «Воронеже» в доке. Понятно, что БЧ-5 бегает как наскипидаренная. Ну а БЧ-3, торпедисты (кстати, а отчего на сленге в позднесоветском ВМФ их называют «румынами»?), заняты в основном подготовкой к будущему процессу. Но тут по сути все ясно. Второй — это испытания различных вариантов будущего «изделия», на предмет определения лучшего. Для этого, как я уже сказал, нам в полное распоряжение выделена Щ-422. Она уже сделала несколько выходов на торпедный полигон. Я сам на «щуке» выходил, в компании флагманских спецов по торпедам, бригады ПЛ СФ, и первого дивизиона, это большие лодки «Катюши». Ну и третий, самый муторный и неблагодарный. Передача знаний и опыта. И, если экипаж Щ-422, уже давно с нами контактирующий, впитывает все новое, как губка, то вот прочие командиры, даже выходившие с нами на полигон, воспринимают наши слова далеко не так однозначно. Кто-то с интересом смотрит, понять пытается, что это даст лодке… а кто-то в штыки воспринимает, хотя даже сами с их применением стреляют по мишеням. Наверное, сразу забудут про то, что им передали, будут по старинке. Сразу заметка в уме: рекомендовать ставить «бусинки» в первую очередь тем, кто показал интерес. Ничего, что пока еще несовершенные, ненадежные, кучу недостатков имеют. На глазах буквально улучшаются, замечания наши стараются как можно скорее учесть и внедрить.

Вспоминаю давно прочитанный фантастический рассказ из журнала «Квант», «Мешок ответов». Как люди совершенно случайно обнаружили в космосе существо, которое давало ответы на все вопросы и абсолютно верные. И ключевая идея была: зная ответ на вопрос, можно отучиться решать проблемы, шагая только по верному пути, не получишь опыта и знаний, которые найдешь на тупиковом. Иногда случайные результаты исследования могут принести больше пользы, чем основное направление. Так вот, не станет ли и «Воронеж» со всем экипажем таким «мешком»? В смысле, что все наше и будет воспринято как единственно верное. Например, после войны, которую мы поможем выиграть, все будут думать про строительство только атомных подлодок. А была ведь реальная история, где-то в двухтысячных. Американцы тогда арендовали дизельную подводную лодку для проведения учений по защите своих баз от атак. Собственных-то дизелей у них к тому моменту не осталось, только атомные. А дизельная подлодка — тихая, незаметная, именно то, что нужно для такого дела.

Пошел к командиру с этим рассказом, вместе подумали и решили идти к Кириллову: фантастика фантастикой, а подстраховаться и дать возможность поиска решений для исследовательской работы необходимо. Выиграем войну, а ученых загубим, это, считай, уже проигранные будущие войны.

«Жандарм» тоже принял это к сведению и обещал доложить наверх. Так что, наверное, работают сейчас ученые с двух направлений: кому-то показали, что у нас есть и как работает, а кому-то не показывали и показывать не будут. И после результаты сравним.

Эрл Джемс, коммандер ВМС США. По документам — корреспондент «Чикаго трибюн». Молотовск, 27 декабря 1942 года.

Черт бы побрал это русское гостеприимство! Эти русские — ну совершенно не деловые люди. Там, где у нас было бы все быстро и четко, у них тьма абсолютно ненужных церемоний, речи, поздравления и обед в конце, о-о-о! Как это русские столько пьют и такую гадость!

Мурманск, Полярный, Петсамо, Киркенес, Варде — и везде одно и то же! Наверное, я влил в себя больше спиртного, чем за всю предшествующую жизнь, как голова болит, дьявол!

Ночь, холод, снег и лед. Только скалы и лед. Все очень похоже на последний круг дантова ада. Кажется непонятным, как и чем тут вообще могут жить люди, очередной поселок, как правило на берегу, русская военная база среди этой пустыни воспринимается как сцена из фантастического романа про путешествие на Луну. Причем лед повсюду на суше, но вот море не замерзает. Приехав на очередную русскую базу, ждем, пока сопровождающие представят нас какому-то начальству, и, конечно, же сразу размещение и обед с водкой, а на следующий день экскурсия по кораблям. Стальные коробки у пирсов, как похожи они тут друг на друга! И слушаем еще один рассказ про подвиги русского флота, как они лихо били гансов, выметя их с моря поганой метлой.

Хотя, надо отметить, это действительно удалось им куда успешнее, чем хваленому британскому флоту! Я очень внимательно слушал рассказ Гущина, командира эсминца «Гремящий» — описание боев кажется мне вполне правдоподобным. Русские просто накормили немцев их же блюдом — неограниченной подводной войной, — да еще научились взаимодействию лодок с эсминцами, и это оказалось козырной картой в условиях полярной ночи, когда люфтваффе было почти выключено из игры. И отличительная черта русских — их абсолютная готовность идти до конца. Командуй я эскадрой, совершающей набег на вражеский конвой у чужого берега, то, наверное, дал бы команду на отход тотчас же, как счел бы, что противнику нанесен достаточный урон, — русские же имели разрешение отходить лишь после полного выполнения боевой задачи, уничтожения всего конвоя! «Ценность перевозимых врагом грузов, тем более в той конкретной обстановке, многократно превышала стоимость трех эсминцев». «Задача должна быть выполнена — любой ценой. Если сумел после остаться живым, хорошо. Если нет, что поделать, война». Русский говорил это абсолютно серьезно. Что это — большевистский фанатизм или азиатский фатализм? Однако же это принесло лучший результат, чем британская осторожность!

И никаких упоминаний про интересующую меня «очень большую подводную лодку». А у причалов в Полярном и Киркенесе стояли уже знакомые мне по справочнику Джейна лодки — «тип К», «Щ», еще в русском флоте числятся два подводных минных заградителя «Л», две средние лодки немецкого типа «С» и то ли шесть, то ли восемь малых субмарин «М». Всего, общим счетом, под два десятка. Плюс неизвестное число субмарин так называемой «Свободной Германии».

С командиром одной из них мы разговаривали в Полярном. Фридрих Карл Маркс — вот имя! — четко отвечал на все наши вопросы, заявив о своем добровольном переходе на сторону «свободогерманцев», после того как убедился, что «этот идиот ефрейтор нас всех погубит». Поскольку при разговоре не присутствовал никто из русских, приходится этому верить. Мы также осмотрели немецкую субмарину, U-376, согласно номеру на рубке. Ничего особенного. Единственно, поражала теснота. Как эти гансы умудрялись на таких лодках, тип VII, добираться до побережья Америки? У нас бы этот класс однозначно причислили к средним лодкам береговой обороны.

По утверждениям русских, в состав их флота еще входят бывшие U-601 и U-251, в настоящий момент находящиеся на позиции в море. Вы не боитесь, что они переметнутся назад с той же легкостью? Нет, во-первых, на каждой лодке есть и наши — политработники и контрразведчики, а во-вторых, экипажи субмарин заочно приговорены фюрером к расстрелу, так что им нечего надеяться на пощаду. Есть ли у них результаты? А как же, за ними числятся два потопленных транспорта. А кроме того, есть реальный случай, когда возле Нарвика немцы сами утопили свою лодку, приняв ее за «свободогерманскую».

Войны тут, в общем, и нет. По крайней мере зримых ее следов. После того, как русские продвинулись еще вперед, заняв Лаксэльв, выйдя к Порсангер-фиорду, гансы потеряли авиабазу Банак, расположенную там. Да и нет у них теперь на Севере значительных сил люфтваффе — в Мурманске и Полярном же у русских достаточно мощная авиация и хорошая ПВО. За время нашей поездки не было ни одной «воздушной тревоги», не только бомбежки, но и пролета разведчика. Сейчас на северном театре идет вялотекущая борьба за последнюю оставшуюся у немцев стратегическую коммуникацию — вывоз из Нарвика на юг шведской железной руды. Вялая — потому что транспорты там ходят редко и противника у русских просто нет.

Интересно, что весть о возможном прибытии из Германии линкора «Шарнхорст» с эскадрой русские воспринимают с явным оживлением. Хоть наверняка найдется кого топить. Это при том, что сами имеют здесь, повторяю, много меньшие военно-морские силы! Таков у них подъем боевого духа после недавних побед. И самое удивительное, что в чем-то они правы. Гансы имеют в Норвегии свою 11-ю флотилию субмарин, но не отмечено ни одного их появления в русской морской зоне, хотя лодки этой же флотилии, по разведданным, свободно выходят в Атлантику, доставляя немало проблем англичанам.

В Вадсо, Варде, Лаксэльве подлодок нет вообще. Там пока лишь передовые базы торпедных и сторожевых катеров, и обеспечивать действие оттуда чего-то более крупного просто не представляется возможным. Норвежское население ведет себя спокойно и к русским вполне лояльно. Свежая рыба на столе в изобилии. Я могу ошибаться, но потомки викингов показались мне на редкость спокойным народом, безразличным к тому, кто их захватит, кто ими правит, отдает приказы — немцы, русские, собственный король. И если русские после войны не захотят оттуда уходить? Кто вступится за целостность бедной Норвегии?

Позавчера прилетели в Архангельск. Ну и конечно, нас опять потащили на прием с угощением. А затем показали город. Оказывается, он стоял тут, когда на территорию Соединенных Штатов еще не вступила нога белого человека. Планировкой он показался мне похож на Нью-Йорк, так же разбросан на островах в дельте большой реки. И такие же бревенчатые дома и деревянные мостовые, наверное, были в Нью-Йорке на самой заре его существования. Мы быстро убежали вперед, а русские так и застряли, как в спячке. Еще один довод за то, что именно США по праву должны указывать путь всему миру.

Итак, последний пункт, Молотовск. Боже, как голова болит, если и сейчас начнут поить, не вынесу! Там русские года за три до войны решили сделать свою самую главную на Севере верфь и даже заложили сразу линкор. Но что-то у них не вышло, не все в мире делается по приказу комиссара и через большевистское «надо»! И вышло ли пока с той верфи что-то водоплавающее, истории неизвестно, тут у них еще Соломбальская верфь есть, которая в двадцатых годах строила очень неплохие лесовозы, так что различить что и откуда при извечной русской секретности?

Впрочем, полицейских сверхмер мы не заметили. Сопровождающие, конечно, были, и переводчики не все в составе делегации говорили по-русски, но никакой опеки тайной полиции на вид не ощущалось. А их «ФБР» — у русских это называется НКВД — на вид больше было озабоченных нашей безопасностью, чем недопущением нас куда-то. Нам показывали базы флота, аэродромы, береговые батареи. Ряды «харрикейнов» и «киттихоков» у взлетной полосы, полк торпедоносцев на британских «хэмпденах», бомбардировочные полки, осваивающие «бостоны», привезенные нашим конвоем, и несколько старых И-16 и ДБ-3, сохраняемых скорее как память о первом годе войны, чем как реальные боевые единицы. Мощь русских здесь в значительной мере лишь тень англо-американской военной мощи, во многом зависит от наших поставок. Хотя русские, это надо признать, научились воевать — в части оружия и техники они еще сильно уступают западной цивилизации.

Вот интересно, не напрасно потратилась казна США на заказ у корпорации… как голова болит, название забыл! Суть в том, что гребной вал для «Шеера» достался русским фактически за половину настоящей цены — изготовление и срочность оплатило большей частью наше правительство, исключительно затем, чтобы дать нам причину детально осмотреть русский судостроительный завод. И согласитесь, что при таком раскладе русским было бы просто неприлично нам отказать!

Город Молотовск мне не понравился. Еще хуже Архангельска, куча домов, в большинстве деревянных, под боком у завода, никакой цивилизации и культуры. Впрочем, таковы и все промышленные города в Штатах — по сути, местожительство рабочей силы возле фабричной проходной, обреченное умереть, когда производство перестанет быть рентабельным для владельцев. Сам же завод напомнил мне пресловутый Андерсонвиль[20] или такое же заведение у нацистов, если верить русской пропаганде — высокая стена с колючей проволокой поверх, вышки с прожекторами и вооруженными караульными, патрули с собаками, все время ходящие вдоль. Я не удивлюсь, если окажется, что решительно все, работающие здесь, осужденные преступники. И каждое утро, когда отворяются заводские ворота и в окнах зажигается желтый свет, по темной холодной улице идут стражи, выгоняют людей из этих унылых бараков, строят в колонны и организованно гонят к заводу, а вечером точно так же, как стадо, разводят по домам, где эти несчастные выпивают водку и ложатся спать до следующего рабочего дня, такого же, как ушедший. Образ жизни, не знающий нашей американской свободы самому выбирать свою судьбу, где всем правит чугунное «надо!», ради которого вы, если вам не повезло родиться русским, будете обязаны не задумываясь отдать свою жизнь. По крайней мере мне рассказывали про русских именно это. При том, что в своей повседневной деятельности они могут быть вполне эффективны, как рабочие муравьи в одном большом муравейнике.

Все маршируют рядами и колоннами — ни единого лишнего слова, как поставленное действо. Только подумав о разводе на работы, я увидел на улице бредущий к заводу строй, окруженный конвоирами с примкнутыми штыками и овчарками на поводках. Как нам разъяснили, это ведут пленных немцев, которых тут часто используют в качестве чернорабочих. За тем и стена вокруг завода, и патрули на улицах… Ну вы понимаете, чтобы не было беспорядков!

Мы сделали вид, что поверили. И пошли осматривать «Шеер». Он был пока на плаву, у стенки. Нас удивило, что в его экипаже кроме русских были и немцы — «Свободная Германия». Причем на борту корабля они пользовались всей свободой перемещения, не находясь под конвоем. И нам была предоставлена возможность поговорить с ними в специально освобожденной для такого случая кают-компании. Причем опять же без присутствия русских! Гансы держались немного скованно, хотя и охотно отвечали на наши вопросы. Но ничего нового, в сравнении с уже известной нам версией пленения «Шеера», они нам не сообщили.

Я вообще и по должности человек недоверчивый. И когда мне показывают как раз то, что я должен был бы увидеть, у меня это сразу вызывает стойку, как у охотничьей собаки на дичь! Потому, когда все члены нашей делегации уже готовы были возвращаться в ночлежку (назвать это место гостиницей у цивилизованного человека не повернется язык), именно я настоял, чтобы нам показали доки, где собственно будет происходить процесс установки нашего подарка на «Шеер».

И я увидел явную растерянность русских. Не раздражение, не страх разоблачения, а именно растерянность за причиненное неудобство. Ну если вам угодно, только ради вашей же безопасности наденьте это. Противогазы? Что за черт? Вы издеваетесь над нами, свободными американскими гражданами?

Часть завода оцеплена, причем русские солдаты не только в противогазах, а в полных противохимических костюмах. Тут же несколько санитарных машин. И еще люди, похоже, какое-то русское начальство среднего звена, и штатские, с завода, и офицеры. У них противогазы не надеты, но держат их явно наготове. Обстановка «контролируемой катастрофы», кто-то кому-то докладывает, кто-то напряженно вглядывается в сторону за оцеплением, кто-то бегает, ищет кого-то и всем явно не до нас. Без сомнения, что-то случилось, по приказу такого не сыграешь!

Мы воспользовались случаем и затесались в эту толпу. Задавая вопросы. Как я благодарил судьбу, что в свое время выучил русский язык, отчего и был выбран для этой миссии! Может быть, меня даже приняли за своего — если русские в толпе были из разных ведомств и не все знали друг друга в лицо! В общем, информация, когда нам изволили ответить, если свести все воедино, отсеяв русскую брань, была:

— Да лис полярный пришел. Рвануло. Не дай бог, ветер переменится, на нас полетит, тогда спасайся кто может. Живые там остались? Да, кого вынести успели. Противогазы? От этой гадости они лишь на короткое время помогают. После туши свет. А бес его знает, что там умники придумали. Точно известно лишь, что вдохнешь, сначала слезы и сопли, голова кружится, а после с копыт, и все! Чего в док «заряженной» поставили? А ты не знаешь, что в бортовые цистерны, если давление забортное не снять, снаружи доступа нет, потому заправка и слив этой химии только в доке. А черт его знает, отчего рвануло. Наверное, опять трубопровод разъело и самовоспламенилось, ну как тогда! Так потушили или нет? Пожар-то потушили, ребят жалко, но явно травит наружу. Пока все в море летит, ветер от нас, но если переменится… Да рассеяться успеет, далеко все же и завод большой! Ну-ну, а ты попробуй, может, жив и будешь, только легкие с кровью сплюешь. А которая цистерна рванула? Да первая левая, там и в прошлый раз клапаны под сомнением были. Ты что, на правом борту началось! А слить успели? Нет, только начали. Ой, мля, так ведь там остатки этой отравы, во всех цистернах, сейчас и они… Ну что, снова кому-то «девятым отсеком» быть? Отчего девятым… А ты в кабак зайди да попроси, чтобы тебе спели, сразу поймешь. Ну там в море было, когда без выбора — самим не спастись, так хоть чтобы остальные жили. Ну да, как в песне, и было: задраились в отсеке, заживо горели, химией дышали, но успели там все переключить и заблокировать что надо, чтобы лодка до базы дошла. А сейчас — нет, братва, я еще жить хочу! Да хоть под расстрел, и то легче, чем так вот. Ты ребят тех видел, в закрытых гробах хоронили? Нет, ну не могли умники придумать, чтобы углекислоту отработанную поглощать и кислород взамен. Но что-нибудь побезопаснее? А то все сразу — и едкое, и ядовитое, и горит! Не, по мне так лучше на обычной «щуке», чем на этом в море.

Да вы что, мистер, спятили? Отравитесь, а нам отвечать? Ах, сами хотите взглянуть. Хорошо, но только сначала скажите это своим, чтоб к нам без претензий. Сейчас наши пойдут, и вы присоединитесь, если охота, — вот только противогаз возьмите. Еще кто-нибудь, господа журналисты, хочет присоединиться? Никто? Ну и ладно.

Значит, так, мистер, помолчите, не мешайте! Дойдете и глянете, откуда травит, можно ли заделать и есть ли угроза взрыва соседних цистерн. Если можно, посмотрите, в каком состоянии клапаны, можно ли слить остаток в береговые емкости или лучше не трогать? И поосторожнее там…

Отошли. Вот он, док, впереди. Ближе подойти. В этой маске не видно почти ничего! Край осторожно оттягиваю. Воздух как воздух! Решительно срываю противогаз. Эй, русские, что за спектакль? Не люблю, когда из меня дурака…

От меня лишь отмахиваются, как от мухи. И идут вперед. Ну о'кей, мне туда и надо!

И тут… запах! Слезы, и дыхание перехватило. Так русские не лгали? Маску надеть не могу. Задыхаюсь!

Как сквозь вату слышу слова… Назад! Меня подхватывают под руки, натягивают противогаз, но дышать все равно нельзя. В госпиталь идиота… Может, повезет еще, живым!

И все. Занавес.

Через час.

— Господа, вы все видели, что ваш коллега сам, не послушав нашего совета, пренебрег мерами защиты. Нет, он жив, в госпитале, и надеюсь, жить будет. Просто не надо подозревать ложь и игру там, где ее нет. Если ему было сказано.

Да, объект К-25, это большая подводная лодка с единым двигателем. Вошла в строй в этом году. Строилась под контролем не флота, а НКВД. Для движения под водой этой лодке не нужен кислород извне для работы машин, а продукты сгорания топлива эффективно поглощаются. Это сложные химические процессы… и к сожалению, не все они, как и применяемые материалы, безопасны для людей. Но, несмотря на имеющиеся трудности, подводная лодка К-25 боеспособна и позволила нам добиться определённых успехов на Северном фронте.

— Господа, это не для печати!

Немцы считают К-25 сверхоружием, пусть так и остаётся! И пусть приписывают ей даже те победы, которых у неё и не было. Включая линкор «Тирпиц», который торпедировала К-22, и сдался он К-22 и двум нашим эсминцам, а захвачен был доблестным Роял Нэви. Мы не возражали! Одно дело делаем! Борьба с фашизмом — общее дело объединённых наций!

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск.

— Ну а если бы этот гусь противогаз не снял?

— Все было предусмотрено, Михаил Петрович, — отвечает Кириллов, — противогаз-то ему не абы какой дали! А тоже чуть подкрученный. Я больше боялся, что товарищ Сирый с системой перемудрил, вдруг не сработает?

— А что там могло не сработать? — удивляется наш мех. — Баллоны с «Черемухой», шланги и простенькая система дистанционного управления. Место известно, через которое идти. Ну а концентрации должно было и на толпу хватить. Согласно инструкции, на открытой местности летальный исход маловероятен. Ну если только у кого уже проблемы с сердцем или легкими. Значит, не повезло. Вас благодарить надо, что еще на этапе подготовки серьезно отнеслись.

— Так ведь не только под вас, — усмехается Кириллов. — Главное Управление лагерей еще тогда же и заинтересовалось, возможные бунты и беспорядки гасить. А химия там, в принципе, простая. Но вот ваши «артисты», честно признаюсь, даже я такого не ожидал!

Да, это что ж выходит, с нашей подачи в ГУЛаге пресловутом кровавая гебня будет бедных невиноватых зеков «Черемухой» травить? Да уж, отец Кабани, вот и завертелась твоя мясокрутка… Вот только в невиновность многих лагерных сидельцев лично мне верится сейчас с большим трудом. Предатели, полицаи, бандеровцы, «лесные братья» и прочие там вилкаты, они никуда ведь не денутся? Да и уголовная мразь в такое время плодится как мухи в отхожем месте, думая, что война все спишет. Так что «Черемуха» — это как раз по ним, кто будет недоволен. И не насмерть же!

А вот с артистами — это да! В бытность мою в Питере, еще в далекие курсантские годы, приходилось мне захаживать не раз в одно интересное место, «Театр драматических импровизаций», на Юго-Западе, в ДК «Кировец». Главным там был Павел Павлович, три высших образования у человека: театральное, историческое и философское! Поработав главрежем в театрах по всему Союзу, он, вернувшись в Питер, основал театр, где развернулся со своим методом. И метод его был — актеру поверить! Не продумывать детально и ставить мизансцены, стоять там, поза такая, слова эти, и боже упаси хоть чуть отступить, то есть люди по сути куклы-марионетки в руках режиссера, а артистам закинуть в себя предлагаемые обстоятельства, где, когда, кто мы и прочее, так, что сам уже веришь, на уровне самогипноза. Дальше… себя отпустил и твори! Результат был сильный. Начнем с того, что спектакли одного названия в разные дни могли очень заметно отличаться по деталям. У артистов не запрещалась, а прямо приветствовалась «отсебятина», когда вот надо по ситуации сказать не совсем текст, а чуть добавить или убавить. А приспособляемость была невероятной. Помню случай, когда во время спектакля на сцену забежала кошка. Так ее, не останавливаясь, включили в действо так, что зрители даже ничего не поняли!

Еще у него было, для «своих»: такие этюды, когда сидят его артисты, сидят зрители, и — вот кто желает, прямо сейчас из зала задаст место и время, или кто, или просто диалог, а мои ребята, кто захочет, тут же сыграют! Смею заверить, в профессиональном театре вы такого не увидите. И ведь играли, получалось!

При том что сами не были профессионалами. Пал Палыч числился где-то лектором-методистом, другие все также днем работали, вечерами приходили играть. Исключительно для себя. В тот период плату за вход Палыч не брал принципиально, считая, что «духовные ценности продавать нельзя». Кто жил в Питере в конце восьмидесятых, на Юго-Западе, и имел случай бывать в ДК «Кировец», тот подтвердит. После, в девяностые, Палыч все же сделал свой театр профессиональным и перебрался куда-то в центр, но это уже другая история…

Я на сцене той не играл, но ходил туда не раз, имел друзей, да и с Пал Палычем имел честь быть знакомым очень хорошо. И о методе его представление имел достаточное. Конечно, у него на первых ролях те, кто в его школе не один год. Но ведь и нам требовалось все же не «Гамлета» сыграть, а по сути, самих себя. Моряков или заводских, собравшихся возле останков жуткой аварии. Просто поверить, забросить в себя и как бы ты себя вел, случись такое реально?

Естественно, выбрали не всех. О приезде штатовцев стало известно за два дня. И мы успели даже «репетицию» провести в том самом зале, где обычно махали кулаками. Небольшие нестыковки можно было списать на форс-мажор или незнание по уровню секретности. Ну а солдаты НКВД, которые парились в ОЗК и противогазах, вообще были безгласными статистами. Что дальше — видели сами.

Наивные все ж в это время люди, даже америкосы. Есть ведь уже микрофоны с проводами, однако всем вбито в голову, что если вы в комнате одни, то посторонних ушей нет. Это к беседе «корреспондентов» с немецкими «товарищами из Свободной Германии». Которые, товарищи то есть, были строжайше проинструктированы, что им сказать можно, а что категорически не рекомендуется. После прослушивания магнитофонной записи разговора в том помещении наедине товарищи поняли и прониклись.

Что же дальше-то будет? В сухом остатке… если утечет к фрицам. Сейчас ведь они к нашим берегам сунуться боятся, ну а как узнают, что мы в ремонте, да еще надолго?

А ничего не случится! Пока информация пройдет, мы уже из дока выйдем. Нет, конечно, подводному линкору за субмаринами гоняться по Баренцеву морю это не по чину. А испытывать новые торпеды на реальных целях? Да и без нас, на тех же эсминцах уже нормальная гидроакустика встанет, сами научатся лодки топить.

А если еще и «Шарнхорст» придет? И решится вылезти из норы, думая, что нас нет? Вот это будет добыча!

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

30 декабря 1942 года.

— Итак, штурмбанфюрер, я жду объяснений. Как научный эксперимент, исключительно важный для рейха, был сорван из-за вашей халатности, глупости и неумения командовать вверенным вам подразделением.

— Но, герр рейхсфюрер, все было сделано точно по приказу и согласно инструкции! Приказом прямо запрещалось наносить «жертвенным баранам» какие-либо увечья до момента… Потому мы не решались сначала применять оружие…

— Батальон СС не мог справиться с толпой евреев? Вас отправить на стажировку в Дахау или Освенцим, чтобы вас там научили, как усмирять бунт?

— Герр рейхсфюрер, они дрались как дьяволы. Взбесившиеся дьяволы с ломами, лопатами и кирками. А нам запрещено было стрелять.

— А зачем вы дали им лопаты и ломы?

— Но, герр рейхсфюрер, так было в плане… Который дал нам герр профессор.

— Это правда?

— Так точно, герр рейхсфюрер. Ритуал был разработан лично мной на основе подлинного манускрипта двенадцатого века, приписываемого придворному магу и астрологу императора Генриха Четвертого Гогенштауфена. Курган в центре, средоточие силы, и от него в форме свастики, четыре ветки жертвенных алтарей. Жертвы, пребывающие в полном здравии, должны умерщвляться в соответствии со знаками стихий. Первая четверть — сожжение, вторая — закапывание заживо, третья — утопление, четвертая — удушение. Это потребовало для подготовки определенного объема земляных работ.

— Благодарю, штурмбаннфюрер, и вы не могли придумать ничего лучше, как заставить это делать будущих жертв, которым абсолютно нечего терять? И вы дали им ломы и кирки?

— Но, герр рейхсфюрер, земля была твердой как камень! И мы так делали всегда! В России — и в гетто, и в партизанских деревнях. Смертники сами копали себе могилы, не доставляя нам неприятностей. Человеку свойственно до последнего момента надеяться, что все будет хорошо и его пощадят, чем решиться гарантированно поставить на карту свою жизнь. И опыт показывает, что пары вооруженных солдат достаточно, чтобы контролировать десяток таких землекопов. Да ведь и в этот раз было так же, герр рейхсфюрер!

— То есть?

— Так ведь взбесились не все! А лишь ничтожная часть. Из тысячи четырехсот сорока активно сопротивлялись двадцать восемь! Из остальных же большинство просто пытались бежать, а многие сразу упали наземь и лежали неподвижно. Некоторые хватались за лопаты, но бросали их при первом же окрике. А эти даже не думали скрыться, а лишь старались убить как можно больше…

— Ну и?

— Герр рейхсфюрер, я действовал предельно быстро и четко, по уставу. Выделил одну роту на усмирение активных бунтовщиков, вторая рота преследовала и сгоняла назад разбегающихся, третья рота контролировала территорию. И смею заметить, что последние две задачи были решены эффективно. Подавляющая часть стада была усмирена без эксцессов.

— То есть вы хотите сказать, что целая рота СС не могла справиться с двадцатью восемью заключенными, имевшими одни лишь ломы?

— Герр рейхсфюрер, они убили, ранили, искалечили сорок девять моих солдат! Пока мы, исполняя приказ, пытались скрутить их, сбить с ног прикладами. Тогда я понял, что дальнейшие попытки приведут лишь к еще большим потерям — и отдал приказ отойти, чтобы стрелять. А они гнались за нами и успели догнать еще семерых, прежде чем мы всех их прикончили! И докалывали штыками, для верности.

— Рота имела полную штатную численность?

— Так точно, герр рейхсфюрер!

— Тогда даже после потерь вас оставалось еще больше сотни. И вы мне рассказываете, как все убегали от вчетверо меньшего числа каких-то евреев с лопатами?

— Это были не совсем евреи, герр рейхсфюрер! Я уточнил в сопроводительных документах. Личность каждого из тех двадцати восьми установлена, вот список.

Шелест бумаг.

— Вы. На Восточный фронт. Рядовым. Пошел вон!

Капитан РККА Шпильман Алексей Павлович. Взят в плен под Брестом, в июле 1941.

Старший лейтенант РККА Коган Сергей Андреевич. Брест, июль 1941.

Старший лейтенант РККА Горохов Михаил Исаакович. Брест, июль 1941…

…и еще двадцать пять фамилий.

— Вы поняли, ЧТО произошло, профессор?

— Нет, герр рейхсфюрер. Как такое возможно? Сколько я помню, евреи вообще не должны быть взяты в плен, а расстреляны на месте.

— Профессор, позвольте поинтересоваться, вы идиот? Так раскиньте своими переученными мозгами! Если Он — то, что мы предполагаем, то ему и так известно о нас все. И наши военные планы, и о чем вы хотели орать ему с алтаря. Считаете, что более достойны, чем законные дети, так вот испытание. Двадцать восемь арийцев, пусть даже с примесью грязной еврейской крови, и сто шестьдесят самых чистокровных эсэсовцев. Врукопашную, чтобы было честно. И что? Мы провалили Его экзамен.

— А может, еще и нет, герр рейхсфюрер! Если он хотел сказать нам, что ему не нужны связанные жертвы на алтаре, а лишь павшие в бою? Или это был его вызов, вопрос: один на четверых, сумеете ли вы так? И тогда у нас есть спасение на фронте. Сражаться как берсерки, не щадя себя, не сдаваясь, не отступая, заливая кровью каждую пядь земли. Тогда мы станем ему интересны, иначе же он просто сметет нас, как рабов, возжелавших хозяйского места.

«Ты ошибался в деталях, старина Рудински, — подумал Гиммлер. — Выходит, что наш фюрер инстинктом почуял, к чему надо призывать! Но, боюсь, ты оказался прав в главном: Первая танковая армия капитулировала вчера».

— А все же, профессор, проведите ваш ритуал, чтобы узнать, чего он от нас хочет. Что мы теряем? «Барашков» не жалко, если надо, наловим еще. Просто любопытно, что покажет ваше «раскрепощенное сознание»?

«…И еще, арестовать и допросить коменданта лагеря. Выбить из него ответ: включение в список этих было его недосмотром, или он ощущал какое-то внушение, воздействие извне?»

Авантюра — это действие, заведомо рассчитанное на ошибку противника или ожидаемое благоприятное стечение обстоятельств.

Против слабого — часто оправдывается, экономя силы и время. Против сильного — обычно влечет катастрофу.

Берлин, рейхсканцелярия.

— Ублюдки, недоноски! Морская болезнь оказалась заразной? Сдачи германской армии на поле боя не было со времен Иены! Но там против нас был сам великий Наполеон, а кому проиграли вы: азиатам, дикарям, славянским недочеловекам?

Я не потерплю у себя на службе глупцов и бездарностей! А тем более предателей! Чем объяснить, что вы покорили всю Европу, разбили большую часть этих же самых русских орд… и умудрились потерпеть позорное поражение от их жалких остатков? Вдруг воевать разучились или просто не захотели победить? Так изменникам у меня одна дорога — на эшафот!

Рейхсфюрер! Я приказываю вам провести самое тщательное расследование. Пусть СД проверит всех причастных на предмет лояльности. А заодно и верности национал-социалистической идее и чистоты арийской крови!

Я надеялся объявить германскому народу, что война на Востоке завершена еще в этом году. Такой рождественский подарок вы преподнесли рейху, в ответ на свои чины и награды, которыми я не скупился вас поощрять? Ну это легко исправить, касаемо чинов и наград. Как мне объяснить нации, что произошло? Шесть поражений подряд, и ни одной победы! Сначала Дитль в Норвегии, затем Линдеманн под Петербургом, еще Великие Луки и Демянск. Затем Паулюс. А теперь еще и Первая танковая?!

Вы, Манштейн! Я не забыл, как вы клялись, что всему виной нерешительность Паулюса, а вот вы принесете великую победу! Где эта победа, ничтожество? Вы бездарно погубили вверенные вам войска!

Вы, Клейст! Как получилось, что Первая танковая и Семнадцатая армии не получили своевременного приказа на отступление? Почему вы ждали, когда русские возьмут Ростов, и тогда лишь изволили проснуться? Мне за вас постоянно заниматься вашим делом? Тогда зачем нужны вы?

Вы, Йодль! А чем все это время был так занят ОКВ? Или вы решили, что рейху уже достаточно побед? Так я вас разочарую: побед слишком много не бывает, а вот у каждого поражения обязательно должны найтись виновные, которые ответят по всей строгости законов рейха!

Все остальные! Последние слова относятся ко всем вам! Я обещаю, что безнаказанным не останется никто в зависимости от степени вины каждого. Лучшие войска Германии, собранные для этого наступления, которое должно было стать последним, поставить точку в этой слишком уж затянувшейся войне… Кто ответит за их бессмысленную гибель?

Мне любопытно, кто-нибудь может сказать в свое оправдание хоть что-то? У вас есть для этого несколько минут, я слушаю. Время пошло!

— Мой фюрер, ответ в многочисленности русских орд. И в том, что они, оказывается, умеют учиться на своих ошибках. Очень многие фронтовые офицеры замечают, что война стала совсем другой. В то же время это было до самого последнего времени совсем не очевидно для высших штабов.

— То есть прежде всего для вас, Йодль? Или я ошибаюсь?

— Мой фюрер, все случилось слишком быстро. До самого недавнего времени они казались упорным, но неумелым противником. Особенно в наступлении. Даже события прошлой зимы под Москвой произошли по большей степени от рук «генерала Мороза». Даже обозначившийся успех они не сумели развить в победу, действуя медленно и несогласованно. Следствием этого была, с нашей стороны, явная недооценка их угроз. К тому же, как вы верно изволили заметить, настроение «за пять минут до победы» проявлялось отчетливо и на всех уровнях.

— Хотите сказать, что русские, потеряв половину обжитой территории, населения, войск и производственных мощностей, стали сильнее? Что за бред!

— Нет, мой фюрер. Я хочу сказать, что наши действия были абсолютно оправданны и принесли бы нам победу, имей мы против себя тех же русских, что год назад. Разберем подробно.

Все были уверены, что падение Сталинграда и наш прорыв за Волгу означают по сути конец войны. И казалось, что еще один батальон будет последней каплей. Взятый в том числе и из состава группы армий «А», поскольку ближе всего — можно перебросить в кратчайшие сроки. Это повлекло неоправданное ослабление наших флангов. В оправдание замечу, что низкая боеспособность румынских войск явилась полной неожиданностью, после того как они очень неплохо показали себя под Севастополем и Одессой.

Контрудар русских и временная изоляция Шестой армии? Еще один Демянск, который, как вы помните, в прошлом году завершился благополучно. Хотя разгром Шестой танковой дивизии явился крайне неприятным сюрпризом, но все решили, что русским просто повезло.

Мой фюрер, я абсолютно убежден, что русские прошлой зимы не выдержали бы деблокирующего наступления Гота! Их необычайно умелые действия в обороне и в последующем контрударе были полным откровением. Они не показывали такого еще никогда! Наш план был безупречен, при недостаточном количестве войск, чтобы держать сплошной фронт, но при своем преимуществе в подвижности и управляемости, необходимо контратаковать! Заменить щит сплошным движением клинка!

Этим же объясняется приказ, отданный Первой танковой армии. По тому же плану она должна была нанести удар на Сальск и дальше, через Котельниково, на Сталинград, усиливая удар Гота.

— По плану, предложенному вами, Манштейн?

— Так точно, мой фюрер! Но поскольку армия не успевала сосредоточиться, я согласился, чтобы она начала позже. Чтобы отвлечь часть русских сил, а в дальнейшем облегчить задачу нам, прорывающимся ей навстречу, из Сталинграда.

— Но вы не прорвались, а только погубили две первоклассные танковые дивизии! Почему приказ Первой танковой не был отменен?

— Но, мой фюрер, оставалась задача отвлечения русских! К тому же начертание линии фронта… Русские наступали вдоль железной дороги Сальск — Тихорецкая. В аналогичной ситуации даже поляки в эпизоде на Бзуре добились результата! Это было очень заманчиво — перерезать русским линию снабжения, нанести удар во фланг и тыл! Устроить русским еще один Харьков!

— Так отчего же не устроили, черт возьми?

— Русские оказались неожиданно стойки в обороне, мой фюрер! И наше наступление не было для них внезапным. Первая танковая все же продвигалась вперед, очень медленно, но продвигалась. И тут разразилась катастрофа на левом фланге группы армий «Б», русские пришли в движение и там! Никто не ожидал, что они так быстро захватят Воронеж и прорвутся до Ростова!

— Повторяю вопрос. Почему не был своевременно отдан приказ на отход Первой танковой?

— Такой приказ был отдан, мой фюрер. Двадцатого декабря.

— Манштейн немного неточен, мой фюрер! Приказ был отдан, но прежнего приказа о наступлении на Сальск он не отменял. В результате он мог быть истолкован как смена направление наступления, с Сальск — Сталинград на Сальск — Тихорецкая.

— Вы мерзавец, Йодль! Как, по-вашему, должен быть истолкован приказ?

— Мой фюрер, у меня есть радиограммы от Первой танковой, подтверждающие сказанное мной. И все могло бы еще быть по плану, но двадцать пятого капитулировала Шестая армия, что сразу освободило крупные силы русских под Сталинградом и дало им железнодорожный узел. В результате русским удалось не только остановить наше наступление на Сальск, но и глубоко охватить левый фланг армии. И в ответ на запросы по радио вы, Манштейн, отвечали: «Исполнять прежний приказ…» Наверное, вам за тысячу километров было видней, что более разумно: продолжать биться о русскую оборону или немедленно отходить на запад. В итоге Первая танковая оказалась окруженной в сальских степях, растратив горючее и боеприпасы. И вынуждена была сдаться… поскольку прорваться уже не могла.

— Манштейн, это так? Отвечайте!

— Мой фюрер, вероятно, командующий и штаб Первой танковой неправильно истолковали приказ!

— Да, мой фюрер, это еще не все. Также очень интересное произошло с Семнадцатой армией. Ей был отдан приказ на отступление… но не было четко указано, какие части отступают на Ростов, а какие — на Тамань. По крайней мере из текста нельзя это понять четко и однозначно. В итоге произошла путаница и неразбериха, потеря времени, а русские опять действовали на удивление быстро и четко. После их десанта в Анапу и Новороссийск было ясно, что на Тамани делать нечего. Однако приказ не был изменен, и в результате две горнострелковые дивизии вместо Тамани застряли на южном берегу Азовского моря, а наступающая на Ростов группировка имела явно недостаточно сил. Русские же опять нас опередили, и в настоящий момент Семнадцатая армия прижата к берегу, как англичане в Дюнкерке, с той лишь разницей, что ни одного порта на этом участке нет. Горючее, боеприпасы, провизия на исходе, русские господствуют в воздухе — боюсь, что в самом ближайшем времени… И все благодаря «гениальному» плану Манштейна!

— Манштейн, что можете сказать в свое оправдание?

— Мой фюрер, я… В своем плане я рассчитывал, как было верно сказано, на русских прошлого года, хорошо нам всем знакомых. Уверен, что против них все эти маленькие неточности были бы некритичны.

— В таком случае, Манштейн, помня о ваших прежних заслугах… Если ваше воинское умение годится лишь против «вчерашних» врагов, как вы выразились, вам нечего делать у меня на службе! Вот так… Что, вам не нравится, когда с вас срывают погоны и ордена? А мне еще больше не нравится, когда не исполняют клятв победить! В отставку без чина, мундира и пенсии! По сравнению с Редером это очень большая милость с моей стороны! Вон!.. Кто желает последовать его примеру? Рейхсфюрер, составьте список потенциальных предателей. И обязательно первыми номерами включите в него Паулюса, Дитля, Линдеманна, фон Макензена, Руоффа — всех в генеральском чине, имеющих наглость сдаться русским в плен. Отныне сдача в плен, независимо от обстоятельств, для офицерского состава приравнивается к измене… С заключением семей в концлагерь! И любой, кто отдаст такой преступный приказ, должен быть немедленно расстрелян по приказанию следующего по чину офицера, обязанного взять командование на себя! Рейхсфюрер! Я желаю распространить вашу идею с идейным воспитанием личного состава и на сухопутные силы. Отныне членство в национал-социалистической партии в войсках будет не только не приостановлено, но напротив, всячески приветствоваться! В каждую дивизию, полк, батальон назначить надежного офицера, ответственного за воспитание людей в подлинно арийском духе! С правом отменять приказ командира, такому духу не соответствующий. И приговаривать к немедленному расстрелу за трусость, малодушие, паникерство! Ни шагу назад! Армия, покорившая Европу, не должна бежать от азиатских орд, как бы многочисленны они ни были! Держать рубеж — пока не подойдут свежие войска! Вы хотите что-то сказать, Йодль?

— Мой фюрер, нам нечем закрыть брешь! От Воронежа и до моря у нас остались лишь тыловые, охранные, маршевые подразделения! Скорость продвижения русских там сдерживается лишь подтягиванием их тылов и налаживанием коммуникаций больше, чем нашим противодействием.

— Ну и что предлагаете, Йодль?

— Перебросить дивизии из резерва и из Европы. И — отступить. Ради сокращения линии фронта и удобства обороны. Занять оборонительный рубеж по линии Днепр — Припять. И… держаться, как в ту, Великую Войну.

— Вы идиот или предатель? Отдать врагу территорию, которую после придется снова завоевывать, проливая кровь наших солдат? Уж не хотите ли вы сказать, что нам придется перейти к обороне по всему фронту? А что будет дальше: измор, голод и капитуляция? Вы все, господа генералы, только и мечтаете об отступлении. Будь ваша воля, а не моя, вы и в прошлую зиму бежали бы от Москвы до Днепра, разве это не так? И кто тогда оказался прав, я или вы? Ни шагу назад — без приказа! Нечем обороняться, да хоть тыловых ставьте в строй! А также разбежавшихся румын, итальянцев и прочую шваль… ловите и вливайте пополнением в наши войска! Расстреливать на месте за малейшее проявление паникерства, за любую попытку самовольного отступления! Пусть встанут несокрушимыми бастионами, даже погибая, но замедлят, разобьют вал русского наступления! А через месяц подойдут свежие войска… и погонят русских назад. И я очень надеюсь, что «ошибок» с вашей стороны, господа, больше не будет!.. Нам надо сформировать и вооружить пятьдесят новых дивизий вместо потерянных. Я объявлю завтра тотальную мобилизацию, с полным переводом промышленности на военные рельсы. Это вас, господа, должна благодарить за это германская нация! Ставьте в строй французов, голландцев, поляков, обещайте им что угодно. После нашей победы лишь от нас будет зависеть — выполнять обещанное или нет! Вы просите войска… что ж, рейх даст вам и людей, и оружие против русских варваров! Или вы хотите впустить в Европу их орды, перед которыми померкнут ужасы вторжения страшных гуннов Аттилы?.. И я надеюсь, что никогда… слышите, никогда!.. не получу весть о поражении! Мы — сильнее. За нами — вся Европа. А что за русскими: жалкий огрызок их бывшей империи и дикая Сибирь?.. Русские воюют американским оружием? После того как мы очистили флот от предателей, могу я надеяться, что моряки искупят свою вину перед рейхом? Чтоб ни один конвой не мог прийти в русский порт! Судьба Германии сейчас решается на Востоке. А значит, каждый наш корабль, находящийся не в Норвегии, находится не там, где должен быть. Рейхсфюрер, срочно усильте нашу северную эскадру. Завтра жду от вас подробного доклада, какие силы и средства вам требуются, какие меры нужны. Вы все, не обманите моих надежд!.. А с прочими я после разберусь…

Где-то под Варшавой.

— Панове, слушайте последние указания Центра. Мобилизации во «вспомогательные охранные войска» не только не препятствовать, но по возможности вступать туда самим!

Спокойно, панове! Объясняю, зачем это нужно.

Кажется, Германия войну проиграла. И этот ефрейтор кончит так же, как Наполеон, пся крев! Что не несет для Жечи Посполитой ничего хорошего. Надеюсь, никто не забыл, что стало с нашей землей, с нашей государственностью после той войны, сто тридцать лет назад?

И если мы не хотим, чтобы нас снова разделили, мы должны начать действовать уже сейчас!

Что нужно для государства? Прежде всего армия. В этом мире уважают прежде всего силу, а значит, нужно быть сильным, чтобы о тебя не вытирали ноги. И гораздо выгоднее будет в критический момент иметь не разрозненные отряды в лесах, а дивизии, полки и батальоны, хорошо вооруженные и организованные со всем великолепием германской военной машины! Пусть германцы думают, что держат эту силу в руках, пусть даже занимают в этих полках все командные посты. В час «X» приказы будут отдавать наши люди, ну а немцев нетрудно будет перебить.

Вы забыли, как начинал Пилсудский, панове? Точно так же, формировал «польский легион», сначала под австро-венгерским флагом! Но в день, когда Польша восстала из пепла, именно его легион стал основой Войска Польского! Вы считаете себя мудрее великого Юзефа, панове?

Тем более что воевать эти наши части будут против русских лесных бандитов. И помимо приобретения боевого опыта грех не воспользоваться случаем убавить число русского населения на «крессах всходних», которые по праву должны принадлежать нам! Вам ли не знать, как мала разница между повстанцем и мирным жителем во время смуты. И зачем различать, ведь если воевать мы будем под германским знаменем и именем фюрера, так он за все и ответит, а мы будем чисты, так что режьте, жгите, убивайте там всех: чем меньше там будет русского населения, тем больше вероятность, что эти земли в итоге отойдут возрожденной Польше, ну как в Силезии в двадцать первом.

А когда русские будут близко, придет тот час «X». И мы, раньше прогнав побежденных германцев, провозгласим Жечь Посполитую, и в расширенных границах, панове! «Крессы всходние» принадлежат нам по праву границ тридцать девятого года — на Западе же никто не будет церемониться с побежденной Германией, а значит, у нас есть шанс прихватить в компенсацию наши древние земли до рек Одра и Нейсе! А может быть, и часть территории Румынии, как союзника Гитлера, тоже будет отдана нам. Жечь Посполита от можа до можа, господа! О чем мечтали наши деды!

Русские? А что они сделают, если на нашей стороне будут англичане и американцы? Сам Черчилль обещал это Сикорскому, а он передал мне, надеюсь, вы поверите нашему Верховному на шляхетское слово? Вы еще скажете, что русские осмелятся воевать с США и Англией, сказавших им решительное «нет»?

Белый орел расправляет крылья, панове! За фюрера и рейх — пока! За Великую Польшу — завтра!

Ура!

Маршал Петен. Выступление по радио, 30 декабря 1942 года.

Французы! Соотечественники! Дети мои!

Фюрер германской нации Адольф Гитлер сделал мне предложение, от которого я не мог отказаться.

Всегда было так: один пашет землю, другой же носит меч. Так кем же мы, французы, хотим быть — рыцарем или крепостным сервом, сгибающим спину под кнутом?

Когда-то французы и германцы были одним народом, жили в одной державе. Фюрер сказал мне, что мечтает сделать так, как было в те легендарные времена. За последние семьдесят лет трижды на нашу землю приходила гроза ужасной войны. Неужели вы хотите, чтобы это продолжалось? Европа должна быть единой, объединенной в труде, богатстве, уважении к нашим традиционным ценностям. И так будет — весь европейский континент станет принадлежать нам, французам, как и германцам. Впрочем, всем известно, как процветающе живут в едином государстве пруссаки, баварцы, саксонцы, мекленбуржцы и многие другие национальности. Так почему бы и французам не присоединиться к этой дружной семье, раз нас туда приглашают?

Но фюрер сказал мне, что это доверие еще нужно заслужить. Ведь мы, французы, пока еще ничего не сделали для процветания этого уютного общеевропейского дома. В то время как представители всех германских наций щедро проливали свою кровь. Теперь настала наша очередь внести свой вклад. И фюрер пообещал мне, дал свое слово, что этот вклад не останется незамеченным!

Конечно, какое-то число наших храбрых мужчин не увидят нашей будущей мирной и счастливой жизни, погибнув за общее дело в далеких русских землях. Но их смерть не будет напрасной. Во имя установления нового мирового порядка, при котором будут счастливы все, кто это заслужил. «Французы, — сказал фюрер, — древний и культурный народ, в отличие от каких-то славян, они заслужили это место по праву».

Так примем ли мы руку дружбы, протянутую нам? Я позволил себе сказать «да» от лица всех французов. Потому что альтернатива тому — жизнь не господина, но подневольного раба… «Отказ, — сказал фюрер, — будет равнозначен объявлению себя врагом рейха. Что повлечет самый жестокий оккупационный режим, с ужасным террором, неисчислимые бедствия, голод, разруху, неизбежные беспорядки, подавляемые железной рукой. И жертв, горя, крови, слез — будет много больше».

И в новой, объединенной Европе, с ее чистыми городами и фермами, абсолютным порядком, торжеством великой культуры, науки и искусства… не будет нас. Или мы будем, на положении чернорабочих, ночующих в хлеву со скотом, если позволят хозяева. Вы этого хотите, французы?

Наш девиз: труд, семья, отечество! Труд с усердием, во благо нашей новой Семьи. И не жалеть пролить кровь за наше новое Отечество. Служить ему с оружием в руках — великая честь! Кто думает иначе, тому придется служить, сгибая спину под кнутом.

За Францию — виват!

(Дальше музыка. Звучит песня.)

Война — бесчеловечна,

Насколько грустное и ужасное это зрелище!

давайте больше не будем слушать о ненависти,

Восславим труд.

Сохраним уверенность

В нашей новой судьбе,

Ведь Петен — это Франция,

А Франция — это Петен!

как повторяет нам твой голос,

Чтобы объединить нас:

«Французы, поднимите голову,

Давайте смотреть в будущее!»

Мы, размахивая полотнищем

Бессмертного знамени,

В золоте твоих маршальских звезд

Видим сияние неба

Ты боролся непрестанно

Ради общего блага.

Все говорят с восхищением

О герое Вердена.

Посвятив нам свою жизнь,

Свой гениальный ум и свою веру,

Ты спасаешь Родину

во второй раз

Маршал, мы здесь!

Перед тобой, спаситель Франции!

Мы клянемся, твои сыновья,

Служить и следовать за тобой.

Маршал, мы здесь!

Ты вернул нам надежду.

Родина возродится!

Маршал, маршал, мы здесь…[21]

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск.

С наступившим Новым годом, товарищи! С новым, 1943-м, годом!

Зал столовой, украшенный еловыми ветками, вместил весь экипаж «Воронежа». Кроме наших, присутствовали научные светила, Анечка, Кириллов — ну как же без него! — и Котельников с Видяевым, прибывшие буквально вчера на К-22, вставшей к стенке завода. Все посвященные в Тайну… для прочих же, флотских, заводских и «младших научных», было выделено другое помещение. Причем девушки, танцы, музыка и даже настоящая большая елка в углу находились именно там. Но спорить с «жандармом» было бесполезно.

— Исключительно при соблюдении «сухого закона». Или… у кого-то язык развяжется, а мне замечание от Лаврентия Палыча? В городе сейчас иностранцев полно… нам неприятности не нужны!

Кто забыл, в НКВД последовательно три степени наказания: замечание, предупреждение, расстрел. А упомянутые иностранцы — моряки с «девятнадцатого» конвоя, заканчивающего разгрузку и собирающегося в обратный путь. Причем мы были причиной этого столпотворения, очистив Север от кригсмарине. Если PQ-17 и PQ-18 состояли из тридцати пяти транспортов каждый, то этот включал в себя шестьдесят семь! В Мурманском и Архангельском портах была такая толчея, что часть судов поставили к причалам здесь, в Молотовске. И мало того что их экипажи сходили на берег, доставляя массу забот особистам, так еще и в заводе стояли два англичанина и американец, якобы потребовавшие срочного ремонта. НКВД, правда, бдило, после той истории с пойманным «фотографом» все «союзники» перемещались по территории, так же как и пленные фрицы, исключительно под конвоем.

Что везли к нам в таком количестве? Не оружие. Даже в истории, когда-то бывшей нам родной, к осени сорок второго СССР обеспечивал себя вооружением почти полностью. Везли бензин, масло и прочие ГСМ — так как один лишь Бакинский нефтеперерабатывающий не обеспечивал всего нужного армии объема. Везли автотранспорт, ну тут без комментариев, тягаться в этом с Америкой тогда никто не мог. Еще рельсы и паровозы… Кто помнит, что БАМ начали строить еще перед войной, но после сняли пути с уже построенного участка на нужды фронта? Еще продовольствие. Сухпай: консервы, сгущенка, сахар, для армии и населения освобождаемых территорий. Взрывчатка и порох — поскольку большинство заводов были на Украине, и с эвакуацией еще не развернули прежний объем.

И, в отличие от той, нашей истории, очень много промышленного оборудования не по ленд-лизу, а купленного за золото. Ради того, чтобы перестать быть зависимыми от «союзников» в поставках всего вышеперечисленного и быстрее восстановить нашу промышленную мощь. Здесь Сталинградский тракторный и танковый завод так и не был занят немцами, в его цехах продолжали ремонтировать боевые машины, идущие прямо на передовую. Теперь же надо было вывести его производство на прежний объем, но эвакуированные станки СТЗ давно уже работали на Урале, и значит, надо было чем-то их заменить. А ведь был еще и Ленинград, восстановивший наконец надежную связь с Большой Землей, а теперь еще и Харьков! Я знаю обо всем этом: поскольку наших привлекали как консультантов-историков, сравнивая картину из того мира с этим.

Случилось то, чего боялся Черчилль, — американский грузопоток заметно сместился в сторону СССР. Теперь ожидается, что конвои будут приходить ежемесячно, а в перспективе и трижды за два месяца. И если то, что у нас писали про английского борова, правда, то он сейчас мечтает сам построить новый «Тирпиц» и подарить его Адольфу, вернув положение прошлого лета. Или пропустить на север немецких французов, что вернее. А «Шарнхорст» должен прийти в январе. И тоже, наверное, будет работать пугалом.

Положение на фронте в сравнении с покинутым нами временем помню хорошо, так как буквально час назад Саныч отмечал на своей карте. С севера на юг:

Ленинград — вышли примерно на линию Витебской железки и Пулковского меридиана. Красное Село, Пушкин, Гатчина пока еще у немцев, так что дальнейшие события ожидаются. Тем более что информация о реально проведенной операции по снятию блокады в январе сорок четвертого предков весьма заинтересовала, в том числе и в плане переброса войск на Ораниенбаумский плацдарм и нанесения оттуда главного удара. Надо полагать, мешает лед… Или помогает, была же по нему зимняя дорога на Кронштадт, на Лавенсари, на тот же Ораниенбаум. Посмотрим.

Освобождены Новгород и Старая Русса, после ликвидации Демянского котла. Фронт проходит возле станции Дно. А за ней — уже Псков!

Ржевский выступ полностью ликвидирован. Но на смоленском направлении пока затишье. Перед грозой?

Фронт на участке Ливны — Ворошиловград примерно соответствует нашей реальности, но на 2 февраля следующего года. И дело тут не только в опережении графика, но и в том, что немецких дивизий, которые остановили наше движение тогда, сейчас на фронте нет. Семнадцатая и Первая танковая армии так и не сумели вырваться с Кавказа. А свежие, из Европы, еще не подвезли.

От Ворошиловграда фронт идет точно по меридиану, на Таганрог. Дальше — Азовское море. Семнадцатой армии очень не повезло. Ее дивизии, прижатые к берегу между Ейском и Азовом, обескровленные несколькими неудачными попытками прорваться через Ростов, капитулировали вчера. Тем, кого зажали южнее Приморско-Ахтарской, улыбнулась удача. Часть личного состава удалось вывезти на десантных баржах в Крым. Спасли их без техники, потому что лед, намерзший у берега, держал лишь пеших.

Тамань и Темрюк — наши. Воздушной битвы на Кубани еще не случилось. Хотя боюсь, что она будет в те же сроки, весной сорок третьего, но над Керченским проливом. По крайней мере разведка доносит о перемещении в Крым значительных сил люфтваффе.

Короче, Германия потеряла полсотни дивизий… и каких! И чтобы восстановить, прибегает к эрзац-мерам. Сначала прибалты, затем поляки, теперь еще и французы. Вот уж попали, бедные лягушатники, на похмелье в чужом пиру. А ведь если из речи Петена, успевшей попасть в газеты, взять лишь суть, то получится, что Адольф просто потребовал: «если вы мне сейчас дадите свое пушечное мясо, в расходный материал, то я пока не буду устраивать вам зверство с оккупацией». Ну а всякое там насчет будущего равноправия и общеевропейского дома это еще где-нибудь когда-нибудь будем посмотреть. Еще Бисмарк говорил, что для договора всегда нужны двое, наездник и осел, причем первым непременно должна быть Германия. А Петен никогда не был бойцом, несмотря на репутацию «героя Вердена». Его кредо было отсидеться в стороне, пока немцы, англичане, русские друг друга бьют. Себя сохранить, когда война кончится. Не отсиделся.

Первым успел в ответ прокукарекать де Голль. Что-то типа:

Соотечественники! Правительство изменников вновь пошло на сговор с врагом. Германия призывает Францию присоединиться к ней в несправедливой борьбе против свободных стран мира. Она пытается обмануть французский народ обещаниями дружбы и равноправия, угрожает жестокой расправой в случае отказа.

Не верьте им! Это акт отчаяния!

Поражение Германии неминуемо. Это абсолютно ясно как ей самой, так и ее противникам. Две лучшие немецкие армии были недавно окружены в Советском Союзе и бесславно сложили оружие. Американские и английские войска ведут наступление в Северной Африке. Немецкий флот терпит поражение за поражением на севере.

Я, генерал де Голль, призываю французских офицеров и солдат не сражаться на стороне врага. Французы, воюющие за Германию, предают Францию. Недалек тот день, когда Франция вновь будет свободна, но предатели-французы понесут заслуженную кару наравне с захватчиками-немцами!

Нас упомянул… и то приятно! Ответ же товарища Сталина, прочитанный по радио, был более сдержан. Иосиф Виссарионович скромно так поинтересовался, значит ли из сказанного, что Франция Виши официально объявляет войну СССР? И понимает ли Петен, что без этого все французы, служащие в гитлеровской армии, будут считаться советским командованием за бандитов, не находящихся под защитой международного права, а значит, в плен их брать не будут? Если же война между Виши и СССР объявлена, то, по договоренности между союзниками, это автоматически означает войну со всеми державами антигитлеровской коалиции и признание Франции враждебной стороной, с которой после войны будет поступлено соответственно. Ответа Петена пока не последовало.

Хотя какой тут может быть ответ? Если и в самом деле сюда придут «Дюнкерк», «Страсбург», «Алжир». Если английский боров их пропустит. Эх, мечта подводника — утопить вражеский линкор! А то «Тирпиц» на К-22 записали. Так «Шарнхорст» еще где-то там прячется. А если вылезет наперехват конвоя, соблазнившись? Давно нас в море нет. Вдруг фрицы обнаглеют?

Так скоро будем! Кончается наш «отдых». Работы завершены, обещанная неделя отдыха настоящего, с занятием людей по минимуму — вот юмор, с первого по седьмое января! — и выходим из дока. Затем на полигон, все проверим, торпеды новые отстреляем — и здравствуй, Полярный! Это на случай, если «Шарнхорст» все ж вылезет на перехват PQ-20, который ждем в конце января. Или еще кто на Севере появится…

Хотя даже и в эту неделю забот хватит. Зачем Котельников пришел? Проконтролировать, как идет модернизация «Катюш» его дивизиона, К-2 и К-3. И привел К-22 за тем же. На лодки ставятся «Алькоры», новые гидролокаторы, сделанные уже с учетом привнесенного нами, еще полуопытные, полусерийные образцы, фактически ручной сборки, но на голову выше прежних «Драконов», как день и ночь! А также «Буси», ну про них уже говорилось. Приборы управления торпедной стрельбой. И еще кое-что по мелочи, касаемо оборудования. Но, в отличие от К-2 и К-3, экипаж видяевской «Катюши» этой «Буси» пока даже не видел! Ну значит, снова мы в помощь.

Котельников, кстати, очень разозлился, узнав, что кое-кто из подчиненных ему командиров лодок отнесся к новой технике без должного энтузиазма. Вызвал, провел накачку. На возражения «да проще без нее, ненадежно еще, непривычно» дал ответ: привыкайте! А что ненадежно, так зачем вас подключили, как раз, чтобы вы товарищам ученым и конструкторам все указали, чтобы они могли исправить! Короче, на полигоне лично каждого проверю!

В общем, жизнь идет по расписанию. А мы скоро уйдем в море, чтобы ни одна вражеская сво… нос из порта высунуть не посмела. Может, удастся «Шарнхорст» на переходе поймать?

А народ как-то незаметно перетекает в танцзал с елкой и музыкой. Особенно молодые. Все съели, выпили, закусили. Мне тоже, что ли, туда? Или к себе на квартиру. Спать хочется уже.

— О чем задумались, Михаил Петрович, — спрашивает Анечка, незаметно пристроившаяся рядом. — Печальный вы какой-то, будто и не праздник совсем.

— Год прошел, — отвечаю. — И мы все постарели. Сижу, смотрю и завидую молодым лейтенантам.

— Повзрослели, — отвечает Аня. — Папа у меня в Новый год именно так говорил. Мы всегда его отмечали, с елкой. Даже когда это запрещено было, как религиозный праздник. Так мы просто тихо собирались втроем, и вместе сидели. И папа говорил: вот мы и стали на год взрослей.

Удивляюсь, затем вспоминаю, что было такое, в начале тридцатых. А вновь разрешили праздник и елку, странно слышать, в тридцать седьмом! Или в тридцать шестом, точно не помню. Но нерабочим праздником 1 января в СССР стало лишь в конце сороковых. А про Рождество говорить стали уже в перестройку.

— А при чем тут религия? — говорю. — К Рождеству этот день отношение имеет не больше, чем день зимнего солнцестояния. Просто день этапный, когда надо взглянуть на отрезок прожитой жизни и наметить следующую цель. Свою, личную цель на этот период. Как же без этого?

— А если нет цели? — спрашивает Аня. — Вы, Михаил Петрович, в море уйдете завтра или через неделю. А меня, дядя Саша сказал, не пустят больше на фронт. Папа у меня очень добрым был. И мама… светлой, солнечной, так про нее говорили. За что их убили фашисты проклятые? Я себе поклялась, что в ответ сотню их убью. А сделала — пятеро в Минске, ну если двух полицаев считать, семнадцать в кафе, а потом тридцать два в отряде — едва половина.

— И еще двадцать один, — напоминаю. — Или Александр Михайлович ошибся?

— Те не в счет. Может, их не насмерть. В госпитале отлежатся… и снова будут наших убивать!

— А дальше? Вот если бы довела счет до ста. После что?

— Убили бы меня, — отвечает она серьезно. — Смеяться будете, Михаил Петрович, но я там просила, Бога или судьбу, дай мне счет свести, а после делай что хочешь!

И ведь вижу, не шутит! Решила так. Красивая, молодая, ей бы детей рожать, а не свою жизнь отдавать за полсотни каких-то фрицев! И что мне с этим делать?

— Завтра вместо работы ты у меня кино будешь смотреть. Про зори тихие. Скоро его у вас на экранах будут показывать. Сам товарищ Сталин одобрил… но ты раньше увидишь. Про то фильм, что нельзя вам, женщинам, убивать и умирать. Если такое случается, значит, мы, мужики, вас от того не охранили. Или совсем конец настал… чего, слава богу, нет.

— А вы много фашистов убили, Михаил Петрович?

— Считай! Вот только уговоримся об оружии. Когда снайпер на спуск нажимает или я лодку в атаку вывожу и приказываю торпедами залп, разница ведь лишь в количестве стреляющего железа? Два крейсера тяжелых, штатный экипаж по тысяча шестьсот, а в реальности обычно больше. «Лютцов», недолинкор, тысяча сто. Два крейсера легких, по девятьсот. Эсминцы, девять штук, по триста. Подводные лодки, двенадцать штук, по полсотни, зато отборных, знаешь, сколько моряка-подводника учить надо? Эскортная мелочь, шесть штук, считай по сотне команды. Да еще три тысячи пехоты на войсковом транспорте. Восемь транспортов обычных. Сколько там утопло, даже примерно не знаю. Еще «Шеер», тысяча сто в плен, так до конца войны, дай бог, половина доживет. Туда же и лодку, «U-251». «Тирпиц» били при нашем непосредственном участии. Всего считаем: четырнадцать тысяч одних лишь утопших. Даже поровну на весь экипаж «Воронежа» выходит больше чем по сотне. Так что если тебе полсотни не хватает, для очистки совести, я тебе охотно от себя уступлю. Мне не жалко, мы еще утопим. Ну а про освобожденный благодаря этому Север и изменившийся по нашей информации ход войны я вообще пока промолчу!

«А ведь и верно, — подумал я, — говорят, мы проигрывали, потому что у немцев был опыт войны? Но кто помнит, что и вермахт в самом начале отнюдь не блистал!.. Как в 1936-м в Рейнскую зону они войска вводили и один их батальон заблудился… С полицией искали! В Австрию вступали… тридцать процентов техники по пути вышло из строя без всякой войны? Польша, на начало — „такой пехоты, как в 1914-м, мы и близко не имеем“, „на передовой пулеметы не стреляют, боясь себя обнаружить“, „командиры не умели управлять танковыми соединениями“. Опыт на двадцать второе июня? Давай посчитаем!

Польша — воевали месяц. Первого октября все закончилось. Дания и Норвегия — участвовал не весь вермахт, а несколько дивизий, три месяца. Хотя в принципе все уже было решено в самый первый день, за Нарвик долго бодались. Франция, великая и могучая, европейский гегемон? Странную войну не считаем. Что она дала реальному боевому опыту? С 10 мая тоже, считай, по июль — три месяца. Ну и Югославия с Грецией — два неполных месяца, апрель-май сорок первого, и тоже не весь вермахт, а меньшая часть. И сколько выйдет в итоге? Даже если сложить Норвегию с Францией, что неверно, там времена перекрывались… и то выходит девять месяцев!

И это весь их довоенный опыт? При том, что и у нас были Хасан, Халхин-Гол, финская? Да и „освободительный поход“ на Западную Украину и Белоруссию и ввод войск в шпротские республики, вполне можно с их Австрией и Чехословакией сравнить? Плюс еще „интернациональный долг“ в Китае и Испании. Там немногие были, зато спецы: летчики, танкисты. А в сумме-то выходит почти одинаково!

Мысли мои подтверждаются тем, что немцам у нас было плохо воевать зимой. Ну не было у них ничего подобного в Европе! Не успели научиться.

Но тогда — опыт войны с 22 июня 1941 года, скажем, по 19 ноября 1942-го. В сравнении с немецким довоенным это абсолютно несравнимая вещь! И отчего мы не могли им воспользоваться: что настолько тупее немцев?

Ответ очевиден: большие потери. Когда наши потери больше, чем у противника, — это означает еще и худшую учебу. Слишком многие погибали, прежде чем успевали полученный опыт применить или передать дальше. Но тогда любое знание, позволившее снизить наши потери, даст эффект по нарастающей! Чем больше у нас будет выживать опытных бойцов и командиров, тем быстрее пойдет накопление опыта. Тот же устав сорок четвертого, БУ-44, „написанный кровью“, — время сосчитайте! Для него ведь надо было информацию собрать, обработать, сколько за это время наших погибло? А если от нас сразу готовый рецепт, плюс большее число выживших, которые, кстати, и обучаться новому будут лучше? Эффект будет нелинейным, с положительной обратной связью! И ведь время и возможность учиться были!»

Читал про Сталинград:

С тем же хладнокровием, которое отличало его отказ ввести в бой сибирские резервные дивизии, пока исход битвы под Москвой не стал очевидным, Жуков свел посылаемые 62-й армии подкрепления до минимума. За два критических месяца — с 1 сентября по 1 ноября — только пять дивизий были переправлены через Волгу — едва достаточно для покрытия потерь. Однако в этот же самый период из призывников, новой материальной части, кадрового костяка из опытных офицеров и закаленных младших командиров было сформировано 27 новых стрелковых дивизий и 19 танковых бригад. Все они были сосредоточены в районе между Поворино и Саратовом, где завершили учебно-боевую подготовку, а затем некоторые из них были на непродолжительный срок переброшены на центральный участок фронта для приобретения боевого опыта. Таким образом, в то время как немецкое командование постепенно изматываю и обескровливало все свои дивизии, Красная Армия создавала мощные резервы.

Сентябрь-октябрь, то есть учили уже по нашему Уставу! Тут мне возразят, что, ну вот, прочел некто книжку по истории восточных единоборств и может опоясываться черным поясом? А я отвечу: а будет разница, учиться по трактату самого Фунакоши[22] или методом тыка — «так, пацаны, вот этот приемчик во вчерашней драке с зареченскими себя оправдал, срочно осваиваем его»?

Вот пример: мы ни в коем разе не летчики. Но того, что нашлось у Саныча из чисто военной литературы — воспоминания Кожедуба, Покрышкина, Захарова, Скоморохова, плюс игра Ил-2, с комментариями и обсуждениями из инета, плюс информация по персоналиям, плюс умение предков[23] — все это дало просто убойный результат! Тут, правда, еще оргвопрос сыграл свою положительную роль — в ВВС были такие в/ч, как ЗАПы, запасные авиаполки, где отрабатывали не первичное обучение, а именно тактику, боевое применение — и все пополнение на фронт проходило через них. Да и обычные авиачасти, выводясь с фронта на пополнение или переобучение на новую технику, контактировали с ЗАПами очень плотно, а если еще учесть эффект от снижения потерь, о котором я уже сказал? И еще добавить тот факт, что люфтваффе к зиме было готово гораздо хуже наших. Как-то Саныч вспоминал про мемуары ихнего Хартманна, сколько вою там было именно про это! Да и в воспоминаниях наших тоже было, что зимой активность немецкой авиации заметно снижалась, а вот у нас такого нет! Так что во всех последних событиях на фронте с авиаподдержкой фрицам очень не повезло. Вот весной будет аналог «битвы на Кубани», только в другом месте, но и наши к тому времени опыт наберут и на новую технику переучатся. Знаю это от Саныча, которого все ж привлекают как консультанта, что на фронте Ла-5 практически вытеснили ЛаГГи из боевых частей. А на подходе уже Як-3, «истребитель истребителей», который в нашей истории появился лишь летом сорок четвертого, и улучшенный Ла, нечто среднее между «пятеркой ФН» и «седьмым». Там с мотором некоторые проблемы, но задача поставлена твердо, информация передана и будут к лету такие вот «лучшие советские истребители Отечественной войны», с улучшенной аэродинамикой, металлическим крылом, форсированным мотором с непосредственным впрыском и автоматом управления.

Компьютеры, что мы передали в Москву, активно используют «товарищи ученые» в рамках некоего «межведомственного вычислительного центра», под вывеской НКВД. Знаю об этом, поскольку математические методы для них и написание программ на Делфи обеспечивали наши «студенты» из экипажа. Именно так — поскольку у нас в команде оказалось целых восемь студентов-заочников разных технических вузов. Да и здесь, в Молотовске, Доллежаль, помня о прежней своей деятельности, нагружал наших расчетом турбокомпрессоров к авиадвигателям. В нашей истории в это время эта задача была решена лишь в США, которые свои самолеты с таким оборудованием даже англичанам не поставляли! Знаю, что на наших компах считали тепловой режим и что-то еще с этим связанное, для мотора ВК-107. Встал на наши истребители Як лишь в сорок четвертом, но так до конца и страдал от перегрева. Однако Як-9У с ним разгонялся до семисот! А ведь знаю я далеко не все, что наши сейчас внедряют или уже успели внедрить.

Хотя Серега Сирый воет, что у него забрали младшего лейтенанта, из мичманов переаттестованного, Кострова, лучшего из старшин команд. Он оказался еще и одним из тех самых студентов, выпускной курс Института стали и сплавов. Вдруг выяснилось, что его знания позарез необходимы в Челябинске, где на громадном заводе с символическим именем «танкоград» налаживают производство чего-то сильно похожего на Т-54. У них возникли проблемы с литьем полусферических башен, так наш Костров в дополнение к уже переданной туда литературе якобы может очень помочь им. Обещали, правда, после вернуть человека обратно. А кем его пока заменить?

Что у нас с танками, подробно я не знаю. Но вот видел в газете на фото. Снято явно на фронте, под Сталинградом, что-то очень похожее на самоход, СУ-85 или уже СУ-100, которых точно в нашей истории не было в сорок втором! А уж «барбосы», очень похожи на АСУ-57. С пушкой семьдесят шесть, если на той же машине длинноствольная пятьдесят семь, противотанковая. Это будет называться «Оса». Я не раз видел здесь, в Северодвинске, где они по уставу входят в штат охраняющего нас полка НКВД. За каким чертом — неясно, фашистского десанта с бронетехникой ждут?

Судя по карте, в январе-феврале фронт будет у Днепропетровска. А за ним Запорожье, а дальше Никополь, из-за которого в нашей истории была очень упорная битва, поскольку там марганец. Вот почему в сорок четвертом качество немецкой брони резко упало, никеля или марганца им не хватило. Эх, надо было у того же мичмана Кострова спросить! Но если немцы и того, и другого лишатся… что будет? Массой компенсировать, что там у них было в линейке: неужели «Маусы» на фронт пойдут, из расчета один за три «королевских тигра» или четыре «тигра» обычных? Точно, сюжет будет из компигры про мир танков, был там, кажется, такой?

А вот если Князя у нас заберут, не дай бог! Что-то часто к нему стали бумаги приходить с подписью самого Бурденко или еще кого-то из медицинских светил. И не только по поводу пенициллина. У доктора на компе оказалось ни более ни менее как «Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов, в 35 томах»! Издан научным коллективом, в 1949–1955 годов, размер четыре гига, все вопросы чрезвычайно подробно. Первый том: «Хирургия… (раны, обморожения, ожоги)». Второй: «Общие вопросы военно-полевой хирургии: гнилостная инфекция, анаэробная инфекция, столбняк, остеомиелит». Третий: «Общие вопросы военно-полевой хирургии: сепсис, инородные тела, кровотечение, переливание крови, шок, обезболивание». Ну и так далее до тридцать пятого! Как это восприняли предки! Ну тут без комментариев.

И, кстати, решили вопрос с принтером. Сначала додумались до листа самой обыкновенной фотобумаги, прижатого к экрану ноута. Одиночные кадры так действительно выходят быстрей, но когда текста много, нормально работает обычная фотосъемка, ФЭД на штативе, жестко закрепленный и наведенный на резкость, успевай лишь щелкать. «Фотокор» дает лучшие результаты, но возни с пластинками больше. Головной боли нам это лишь прибавило. Ведь Лаврентий Палыч, да и сам Сталин, наслышанные уже, что ноуты и компы сдохнут лет через десять, наверняка прикажут всю информацию с них переснять на пленку и бумагу. Ну будем решать эту проблему по мере ее поступления.

В общем, вся история этого мира сделала поворот оверштаг, с выходом на новый курс. И никак уже невозможно повернуть назад. Может, и в самом деле, тот сон был вещим… и война здесь кончится 9 июля 1944 года?

— Михаил Петрович!? Что с вами?

Анечка трогает меня за руку.

— Ну простите меня! Не буду больше об этом. Просто — год войны, и еще год. А что дальше…

— А дальше жить будем, — говорю я. — Нам жить, чтоб те гады сдохли. И нам не мешали. Жить и радоваться. Нельзя все время об одной войне. Себя сожжешь изнутри. Надо, чтобы было здесь — хорошее, доброе, чистое. Когда знаешь, за что воюешь, что защищаешь, тогда и в бой не страшно совсем.

— А если я не сумела? — тихо спрашивает Аня. — И дома нашего, на Плуталова, нет больше, фугас фашистский попал?

— Война кончится, — отвечаю. — И что, жить будет не надо? То, что мы делаем здесь, на ход ее еще больше влияет, чем утопленные нами фрицы. И не будет нам спокойной жизни, не надейся! Но это завтра! А пока, как командир, приказываю вам быть веселой и отдыхать! На елку посмотреть хотите, танцевать под музыку — пожалуйста! Идите, там офицеров, тьфу, командиров много, каждый будет вам рад!

— А вы, Михаил Петрович? Вы куда?

— Домой, наверное…

Я оглядываюсь. Ну ничего себе! В зале никого уже нет, мы одни. Дверь приоткрыта, доносится мелодия. А слова-то знакомые!

Ночь коротка, спят облака,

И лежит у меня на ладони, незнакомая ваша рука.

После тревог спит городок,

Я услышал мелодию вальса и сюда заглянул на часок.

— Михаил Петрович, а можно… Подарите мне этот вечер новогодний. Как в фильме, что вы мне показывали тогда, «Карнавальная ночь».

— Танцевать не умею, — отвечаю. — Вальсу не обучался.

Не рассказывать же ей про дерганье и обнимание дискотек восьмидесятых!

— Это совсем просто. Вот встаньте, Михаил Петрович. Руку мне на талию. И раз-два-три.

Платье у Ани, как у актрисы Гурченко в том фильме, с узкой талией и очень пышной длинной юбкой. Когда кружится, то подол вздувается зонтом. А волосы не убраны в прическу, а свободно распущены по плечам, но так ей даже больше идет.

— У вас просто отлично получается, Михаил Петрович! Пойдем?

— Идем.

И мы под ручку направляемся к открытой двери, из-за которой слышится уже другая музыка. Те самые слова, про пять минут!

Альбер Марсель. Эскадрилья «Нормандия»

— Я все сказал. И решения не изменю. Даже если этот трус и маразматик Петен официально объявит войну вашей стране. Мы прибыли сюда по инициативе не Виши, а «Сражающейся Франции». И для нас законная власть — не Петен, а де Голль.

— Не спешите, господин лейтенант. Известно ли вам, что во Франции формируется эскадра «Лотарингия» в составе люфтваффе? И очень может быть, завтра на фронте вы встретитесь в воздушном бою с теми, кого знали лично. И даже больше — считали своим другом. Как вы поступите тогда?

Учтите, что в уставе советских ВВС основой всего считается выполнение боевой задачи. То есть не просто полет над линией фронта с джентльменской дуэлью, как в ту, прошлую, войну, а прикрытие своих войск или бомбардировщиков. Когда уклонение от боя недопустимо, враг прорвется и ударит по тем, кого вы должны защищать.

И как вы поступите, если будете точно знать, что против вас, в «мессершмитте», участвует в бою ваш друг? Вполне возможно, хороший человек, искренне верящий в «новую Европу» и место в ней Франции, обещанное фюрером? И вам никак нельзя будет с ним разойтись… или вы, или он? Но если вы проиграете, погибнут наши, понадеявшиеся на вашу защиту?

Вы можете сейчас отказаться. И вас тогда просто вернут в Англию, в распоряжение «Сражающейся Франции». И пусть уже они решают с вами эту проблему.

Так какой будет ваш ответ?

«А какой мой ответ? Самое смешное, и страшное, что русский абсолютно прав. Я действительно знаю очень многих в бывших французских ВВС, и если эта „Лотарингия“ попадет на русский фронт, там наверняка найдутся те, кто мне знаком. Причем я вполне мог быть среди них.

Если бы не видел своими глазами мирных жителей, расстрелянных с воздуха на шоссе под Аррасом.

Дорога была запружена, толпа людей, повозки, машины. И восемь „мессершмиттов“ крутились над ней, заходя на штурмовку. А нас было двое, я и суб-лейтенант д'Аркуа. Мы успели сбить одного немца, но остальные занялись нами всерьез. Д'Аркуа почти сразу был сбит и не выпрыгнул, сгорел вместе с „девуатином“. А я сумел все же свалить еще одного, прежде чем сбили меня. Нельзя одному драться сразу с семерыми.

И немцы стреляли по мне, болтавшемуся под куполом парашюта. Меня спасло лишь то, что высота была мала. А когда я приземлился, то меня едва не подняли на вилы, чуть не забили палками. Я кричал, что свой, француз, но меня не слушали. И тут „мессера“ снова зашли в атаку, они видели мой парашют на земле и хотели меня убить. Очередь сразила крестьянина с вилами, который только что кричал мне в лицо „убийца“, и еще двоих. А я каким-то чудом оказался цел, наверное, потому, что меня прикрыли телами. Еще большим чудом было то, что рядом оказался придорожный кювет. Я бросился туда, а немцы заходили на это место раз за разом и стреляли. Да когда же у них кончатся патроны?

А когда они наконец улетели и я поднял голову, то увидел, что вокруг меня на дороге и в поле лежат тела. Мужчины, женщины, дети. Кого-то убивали на бегу, кто-то пытался залечь, но на открытом месте это не спасало от огня сверху.

Я этого не забуду и не прощу. Когда Петен объявил перемирие, то есть капитуляцию, а де Голль призвал к себе всех, кто не трус, у меня не было сомнений.

Вот только де Голль оказался по сути тем же, что и Петен. В первые дни в Англии мое будущее казалось определенным. Пусть Франция оккупирована. Но французская армия жива и сражается, мы вернемся! Значит, будем пока летать с английских аэродромов, на английских самолетах. За Францию… и в бой! Если бы все было так просто!

Петен капитулировал, надеясь „сохранить Францию, пока другие сражаются“. Де Голль бежал в Англию, в надежде „сохранить тех, кто с ним, пока другие сражаются“, и стать первым, когда Петена скинут. Может быть, он был и прав, говоря, что „англичане стремятся использовать нас как расходный материал, чтобы сберечь своих“. Но как понять, когда твоих же товарищей, французов, бежавших в Англию от наци, по его приказу хватают прямо на улице Лондона и везут в тайный застенок, где подвергают гестаповским пыткам, выбивая признание в работе на британскую разведку? Причем в этой роли мог оказаться любой из нас, желающий действительно сражаться, а не сидеть в ожидании конца войны?

Я солдат, а не политик. И хочу воевать с наци. Чтобы все было по-честному. А на всем европейском континенте с Гитлером так воюют сейчас одни лишь русские. Значит, и мой путь с ними».

Тот же день. Штаб-квартира Аненербе.

— Итак, герр профессор, вам нечего добавить?

— Все в докладе, герр рейхсфюрер. Ритуал на этот раз был проведен без помех. Исключительно евреи, из варшавского гетто, ни одного русского, тщательно проверили. И нам явилась некая фигура в рогатом шлеме, с горящими глазами и огненным хлыстом в руке. Правда, описания разнятся, некоторые лишь голос слышали или видели невнятный силуэт. И эта сущность обещала нам помощь, но в обмен на большее количество крови, смерти наших врагов!

— И всё?

— Всё.

— Я уточняю вопрос. Вы ссылались на некий манускрипт придворного мага императора Генриха Четвертого Гогенштауфена. А вам известно, что Генрих Четвертый был дьяволопоклонником? Так, если ваше действо не было просто наркотическим бредом, то кого вы вызвали на самом деле?

— Но, герр рейхсфюрер, в те времена так часто называли всех, кто не христиане!

— Нет. Свидетельства сохранились, что этот император устраивал именно черные мессы! Вы знали об этом?

— М-м-м… Герр рейхсфюрер, а какая по сути разница? Не тот поможет, так этот…

— Вы идиот? Молите Бога, чтобы это был лишь мухоморный бред! Этот поможет, но вот что он потребует взамен? Нам надписи перебивать на пряжках на «Тоффель митт унс»? И если уж речь зашла о привлечении сил сверхъестественных, вы знаете, что происходит сейчас в рейхскомиссариате Украины?

— Еще одно вмешательство?

— Пока нет. Всего лишь Кох, среди прочих мер борьбы с вконец обнаглевшими партизанами повелел всем русским священникам призывать народ к повиновению и молиться за здравие фюрера. А священники в большинстве или сразу побежали к партизанам в лес, или приняли мученическую смерть за веру. Причем наши солдаты в каком-то русском селе, приводя в исполнение приговор, якобы распяли священника на стене храма, приколотив гвоздями вниз головой, и орали при этом, что твой бог не поможет, наш дьявол сильнее — обычный солдатский юмор. Может даже, вся эта история вымысел. Но русская пропаганда ее подхватила! А Сталин отчего-то вдруг принял у себя Патриарха их Церкви, отменил все гонения на нее, и теперь попы с коммунистами лучшие друзья. И никто не знает, что с этим делать. Истреблять священников на всей занятой нами территории и жечь храмы — гарантированно получим тысячи новых партизан. А русские на фронте дерутся уже с бешеным фанатизмом. Мне докладывали, что, несмотря на все старания большевиков, очень многие русские солдаты носят крестики. Вам напомнить Испанию, где одна из сторон активно истребляла веру… и чем это кончилось для той стороны?

— Я-я-я не-е-е…

— Все очень просто, профессор. Если все сказанное вами лишь бред, так зачем вы мне нужны? А если, к вашему горю, это не бред, то вы умудрились восстановить против рейха еще и христианского Бога. В обмен на обещания его антипода, для которого все его адепты не более чем разменная монета. И что мне с вами теперь делать? Может быть, в лучших традициях того самого двенадцатого века сжечь всех вас на костре? Всего лишь жизни десятка шарлатанов, если вы не виновны… и спасение рейха, если я прав?

Москва, Кремль. 1 января 1943 года.

— Итак, Борис Михайлович, что скажете? Можно уже подвести итог того, что вышло. И каковы будут наши ближайшие планы. Жаль, что товарища Василевского с нами нет, но он самый подробный доклад прислал.

— Начнем с того, Иосиф Виссарионович, что огромную, если не решающую, роль сыграла психология. Следствием ее явились ошибки командования противника на всех уровнях, до самого высшего. Говоря по-шахматному, игра шла не в стиле Капабланки, «от позиции», абстрагируясь от игрока, а в стиле Алехина, когда учет характера противника является одним из определяющих факторов.

— Интересно. Читая сводки с фронта, даже я временами ощущал, что немцы играют с нами в поддавки. Продолжайте.

— Решающим было то, что немцы считали себя сильнейшим игроком. Охотником, ну а всех прочих — дичью, которая может доставить охотнику известные хлопоты, но все равно попадет на вертел. Это в известной мере было оправдано, даже событиями прошлой зимы. Нам не удалось тогда уничтожить котел под Демянском. А наше наступление под Харьковом кончилось катастрофой. Теперь же, прорвавшись к Сталинграду, немцы считали себя стоящими в двух шагах от победы.

Отдельные неудачи воспринимались именно как таковые. Наш прорыв 26 октября? Так же как Тихвин сорок первого. Естественная реакция, увеличить нажим на «ключевую точку». В германской армии принципу концентрации сил всегда уделялось огромное внимание. Быть максимально сильным там и тогда, где решается судьба сражения и войны, за счет ослабления на второстепенных участках, где противник не решится, не посмеет. Это объясняет тот факт, что немцы бросили в Сталинград дополнительные по сравнению с той реальностью силы. Причем не единовременно, это было бы для нас гораздо опаснее, во-первых, резкое изменение баланса, во-вторых, эти силы пришли бы издалека, с пассивного участка фронта, например Вторая танковая армия из-под Орла. Вместо этого, к нашему счастью, Паулюс забирал «еще один батальон, еще один полк» из того, что было под рукой, в его непосредственном подчинении. Так в городе оказались Двадцать вторая танковая дивизия, главный немецкий мобильный резерв в той истории, и несколько дивизий с ближайших флангов, передав свои участки румынам. Но из-за ввода по частям эффект от дополнительных немецких сил не был заметен.

Кстати, там было все же не полмиллиона. А чуть больше четырехсот тысяч. Определить точно, на момент окружения, сейчас не представляется возможным, но думаю, что четыреста десять — четыреста двадцать будет истинной оценкой.

Наше окружение, прошедшее почти как в той истории? Еще один сверх-Демянск, именно так и воспринятый поначалу самим Гитлером. Но решающими деталями, «дьявол ведь в мелочах», оказались полученные нами от потомков сведения о немецких складах в ближайшем тылу сталинградской группировки. Случайность, что в экипаже подлодки оказался сталинградец, увлекающийся военной историей. А у него нашлась информация буквально по дивизиям и дням. Мы сумели этим воспользоваться, оставив Паулюса без половины запасов. Тут, правда, очень кстати оказался полк новейших Ту-2, боюсь, что «пешки» с этим справиться не смогли бы.

Вторым ключевым моментом были сведения о прибытии Шестой танковой дивизии, будущей сильнейшей фигурой немцев в сражении той истории. В результате Четвертому кавкорпусу была заранее поставлена задача не просто занять Котельниково, а играть на опережение именно против нее. Для чего товарищ Шапкин загодя получил усиление, которое мы сумели перебросить: две танковые бригады, «катюши», артиллерию. Разгром 6 тд был в известной степени удачей, но даже задача-минимум, нанесение ей большого урона и удержание нами позиций на реке Аксай, которые немцам вряд ли удалось бы прорвать с ходу, однозначно исключала бы из игры их южный кулак и принуждала бить с севера, где их уже ждали.

Сильный оборонительный рубеж уже делал прорыв группировки Гота крайне маловероятным. Можно предположить, что самый худший для нас вариант был бы много предпочтительнее случившегося в той истории. А вот потери немцев — больше. Также, зная о случившемся там, мы были готовы к «Малому Сатурну» — нанести удар на участке итальянцев.

И вот на это сильнейшим образом наложилась психология! Очень трудно быстро перестроиться с позиции «охотник» на позицию «дичь», от «мы в двух шагах от победы» до «как-нибудь спастись с меньшими потерями». Не был должным образом оценен разгром Шестой танковой дивизии. А решение Гота наступать с силами, явно недостаточными для реально стоявшей перед ним задачи было чистой авантюрой. Но ведь именно авантюры так часто удавались в прошлом, против неповоротливого, неумелого противника! Конечная цель была: не спасти что можно, а «исправить положение». И положа руку на сердце скажу: против нас в сорок первом это могло бы и пройти!

Наш правый фланг пришел в движение. До этого момента обстановка не отличалась от той истории кардинально. Изменения начались, когда мы заняли Тацинскую и Морозовск, а у немцев уже не было подвижных соединений, чтобы это парировать. И наши танковые и мехкорпуса не растратили людей, технику, боеприпасы и моторесурс в этих боях, а сохранили потенциал для дальнейшего броска.

Еще одним изменением были бригады тяжелых минометов, придаваемые подивизионно передовым отрядам. Если в той истории гарнизоны станций Лиски, Кантемировская и других железнодорожных узлов могли длительное время обороняться даже в нашем окружении, то здесь удавалось очень быстро подавить их сопротивление, все же сто шестьдесят и двести сорок — это не батареи 76-миллиметровых ЗиС-3, бывших там основным нашим средством огневой поддержки. Итог — железная дорога на Ростов оказалась в наших руках в гораздо более короткий срок. И немцы не успели серьезно ее разрушить!

Также теперь уже мы рискнули сыграть в «а противник не посмеет», наступая от Котельниково на Сальск. Тут сыграло роль именно отсутствие «тумана войны». Мы знали, что у группы «Б» на севере подвижных частей уже нет, а группа «А» прикована к Кавказу и без приказа фюрера не решится бросить на Сальск значительные силы. Тем более что 23 тд у нее уже изъяли. Тут тоже могло удаться или нет. Но вот мы успели раньше, не было в Сальске укрепрайона и больших сил.

Затем вышла задержка. Оборона Сальска… От штурмующих его с запада частей Семнадцатой армии. Честно говоря, тут все оказалось под вопросом. Но стратегически нам чрезвычайно важно было оттянуть у немцев силы и время, пока наши войска как раз в это время решительно нацелились на Ростов.

Взятие Ростова, что произошло 22 декабря, было делом предрешенным. Не было у немцев «валентных» дивизий — после прошлогоднего приказа фюрера «ни шагу назад» командование группы «А» не могло по своей воле бросить что-то на север, а прибытие частей из рейха — это длительный процесс. Тут критичным было, удастся ли нам не просто дотянуться до Ростова, а сделать это достаточными силами, сохранившими боевой потенциал. Здесь снимаю шапку перед нашими тыловиками, сумевшими в кратчайший срок обеспечить движение по железной дороге от Воронежа. И ремонтными подразделениями, позволившими сохранять достаточно высокую боеспособность танковых частей. Ну тут нам очень помог опыт «Марса», и даже без помощи потомков. Также за нас сыграл тот факт, что по пути нам не пришлось прорывать сильно укрепленные рубежи, а значит, не требовалось и чрезмерного расхода боеприпасов. Основная задача была именно транспорт, а вот тут железнодорожники оказались на высоте!

И вот лишь 21 декабря, вместо 28-го в той истории, фюрер соизволил наконец отдать Первой танковой приказ на отход. Но опять же, вместо того чтобы пытаться быстро проскочить по железной дороге на Тихорецкую и дальше к Ростову, при этом развитии ситуации, скорее всего, возле Ростова завязались бы упорные бои, взять город им вряд ли удалось бы, но вот прорваться хотя бы частью сил на запад у немцев получилось бы. Но вместо этого Первая танковая усилила нажим на Сальск, тратя топливо и боеприпасы. Это было уже явно глупостью. Несколько дней предыдущих боев должны были бы показать немцам, что Сальск — крепкий орешек. Но «мы же победители, без пяти минут»! Целых двое суток командование Первой танковой не сумело осознать смену ролей, что в конечном счете оказалось фатальным. Ростов был взят. Причем первые дни мы поспешно готовились к его обороне, ожидая подхода опомнившейся наконец Первой танковой.

Что показательно, имело место уже не непонимание ситуации высшим немецким командованием, а его полная неготовность к такому развитию событий. Если верить потомкам, то в их истории такая реакция немцев на резкое и непредсказуемое изменение обстановки в конце войны будет характерной. В нашем же случае имела место потеря управления группы армий «А». Семнадцатая армия, до того наступавшая на Сальск с запада, начала отход без всякого взаимодействия с Первой танковой, не передав ей свой участок. Также отданный Семнадцатой приказ на отход был непонятен. Каким конкретно соединениям отходить к Ростову, а каким на Тамань? Вернее, в первоначальном варианте приказа, как выяснилось, находящимся севернее предписывалось идти на юг, а «южным» к Ростову! Это при том, что часть сил была связана арьегардными боями с нашим Северо-Кавказским фронтом, успевшим захватить плацдармы уже по северную сторону Большого Кавказского хребта, а часть была задействована в боях за Новороссийск. Результат — немцы оказались слабы и там, и там. Им не хватило сил прорваться у Ростова, но и на Тамани они потерпели поражение. Тут большую роль сыграл еще успех нашего десанта в Анапу и Южную Озерейку.

Альтернативным ходом событий была бы, при правильной игре «за немцев», битва под Ростовом. И уход таманской группировки за «голубую линию», при неудаче нашего десанта. 24–25 декабря это было еще возможно.

Пока же, с 25 по 30 декабря развернулась битва в Сальских степях. По сути, нашим единственным противником там была Первая танковая, в то время как Семнадцатая армия думала лишь о своем спасении. Взаимодействие отсутствовало совсем. Уже 24 декабря стало ясно, что серьезной угрозы Ростову нет, что позволило нам продвинуться вперед, заняв Тихорецкую, в условиях развала тыла группы армий «А». А 25 декабря части Второй гвардейской армии, наступающей от Тихорецкой — Ростова, установили локтевую связь с Двадцать восьмой армией, ведущей бой за Сальск.

В итоге, Первая танковая была охвачена еще и с запада, а на тылы ее 29 декабря вышла конно-механизированная группа Закавказского фронта. И это оказалось решающим, 30 декабря немцы, оставшись практически без горючего и боеприпасов, сложили оружие. Лишь отдельным подразделениям удалось прорваться к Азовскому побережью, присоединившись к частям Семнадцатой армии.

А вот капитуляция Паулюса была в известной степени случайностью! Тут сыграли роль и поражение группы Гота и более сокрушительное и раннее, чем в той истории, взятие нами Ростова, с отдалением линии фронта и потерей даже теоретической надежды на спасение, и более успешная борьба с воздушным мостом, приведшая к его прекращению в более ранние сроки. И наши тактические успехи в Сталинграде немцев не оставляли в покое, медленно, но верно отжимали от Волги, имея целью прежде всего освободить железнодорожную линию. И обращение нашей пропаганды в первую очередь на румын, где действие ее было весьма успешным. Разложение румынских частей в котле приняло масштаб катастрофы. Они полностью потеряли боеспособность. И даже присвоение Паулюсу звание фельдмаршала, с негласным приказом покончить жизнь самоубийством при угрозе попадания в плен. Альтернативным вариантом, при правильной игре немцев, было продержаться до десятых чисел января. На большее у них физически не хватало запасов. Но конец был очевиден… и немцы сломались. Хотя могли бы сломаться еще на неделю позже.

В то же время оставшийся нерастраченным потенциал Воронежского и Юго-Западного фронтов позволил «выстрелить» заготовленные планы Острогожско-Россошанской и Воронежско-Касторненской операций, являющихся по сути «кальками» с одноименных операций в мире потомков. Поскольку мы имели про них лишь общие описания, а также знание, что это возможно, — весьма важный момент. В результате Второй венгерской армии нанесено тяжелое поражение. Линия фронта на сегодня почти соответствует той, что в мире «Рассвета» была на конец января. Есть явные перспективы для операции «Скачок», которая там привела к освобождению Курска, Изюма, Купянска и неудачному для нас броску на Харьков и Днепропетровск.

Итак, во всех событиях за нас играли: послезнание потомков, а оттого получение даже тактической информации и игра «на опережение», со знанием ближайших ходов противника. Психологическая неготовность противника, думавшего о наступлении, когда надо было переходить к активной обороне. И даже такой факт, как наше преимущество в воздухе вследствие лучшей готовности наших ВВС к действиям зимой.

Что играло против нас? Отсутствие дальнейшего послезнания… история свернула уже на другой путь, дальнейшие события во многом не будут иметь аналогов из мира «Рассвета». Войска устали, понесли потери и, главное, растратили боеприпасы. За месяц они истратили то количество, которое у потомков ушло лишь к концу января. Что самое скверное, задействованы почти все стратегические резервы. Потому, как ни заманчива мысль о широком броске на Украину, пока об этом придется забыть. Также прежде всего отсутствие боеприпасов сдерживает наши операции под Ленинградом и Псковом.

Однако же следует заметить: противник, в сравнении с миром «Рассвета», понес потери намного более тяжелые. И прежде всего не в отношении территории, которую мы и там заняли бы месяцем позже, как в живой силе и технике, которые нечем заменить. Даже с уточнением численности сталинградской группировки, немцы потеряли за последние два месяца на фронте от Печенги до Тамани полсотни ветеранских дивизий, и это без учета румын и итальянцев! И на южном крыле у них пока нет сформировавшейся линии фронта, дыра еще не закрыта.

Считаю, что если в той истории мы сумели в дальнейшем наступлении удержать Курск, Изюм, Купянск, то теперь мы достаточно сильны, чтобы выиграть бой за Днепропетровск и Харьков. Тем более что немцам придется рассчитывать лишь на танковый корпус СС, но не на Первую танковую, которой у них теперь нет.

Возможно, удастся продвинуться дальше до Полтавы, Богодухова. А также взять Сталино и Мариуполь. Но это — предел для зимней кампании. Взгляните на карту.

И готовиться к лету. Я очень внимательно изучил Устав, переданный нам потомками. По сути, очень многие его положения известны и сейчас. И даже больше, входили в директивы Ставки. Беда не в незнании принципов, а в их неисполнении, недостаточной обученности, неумении применять.

Я закончил, Иосиф Виссарионович!

— Что ж, Борис Михайлович, дисциплина и неумение учиться это очень серьезно. Но ведь мы умеем бороться с недисциплинированностью, не так ли?

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 03.01.1943 г. (выдержки).

1. В связи с построением социализма в СССР, прекращением существования в нем эксплуататорских классов, возложением священной обязанности защиты социалистического Отечества на весь советский народ с 15 января 1943 года переименовать Рабоче-Крестьянскую Красную Армию (РККА) в Советскую Армию (СА). Переименовать Рабоче-Крестьянский Красный Флот (РККФ) в Военно-морской флот (ВМФ).

2. В целях сохранения исторических традиций, преемственности славной российской военной истории ввести определение «офицер» вместо «красный командир» для всего командного состава армии и флота. Упразднить звания «красноармеец» и «краснофлотец» с заменой их званиями «рядовой» и «матрос» соответственно. Ввести новые знаки различия военнослужащих (погоны — подробное описание смотри в приложении).

3. В целях повышения дисциплины и ответственности в период с 3 января по 1 февраля 1943 года провести переаттестацию командного состава. Переаттестация проводится:

— Фронтовой уровень — Указом Президиума Верховного Совета.

— Армейский уровень — приказом командующего фронтом или уполномоченного им лица, при условии прохождения ими аттестации.

— Корпусной уровень — приказом командующего армией или уполномоченного им лица, при условии прохождения ими аттестации.

— Дивизионный уровень — приказом командующего корпусом, при условии прохождения им аттестации.

— Ниже дивизионного — приказом командира дивизии, при условии прохождения им аттестации.

Офицеров, отличившихся в боях, выделяющихся хорошей подготовкой, инициативой, надлежит аттестовать званием на одно выше. Офицеров, показавших плохую подготовку, недисциплинированность, отсутствие инициативы, надлежит аттестовать званием на одно ниже.

4. В целях установления полного единоначалия и повышения эффективности командования и управления войсковыми соединениями с 15 января 1943 года упразднить институт военных комиссаров в Советской Армии и Флоте. Освободить от занимаемых должностей комиссаров частей, соединений, штабов, военно-учебных заведений, центральных и главных управлений НКО и других учреждений СА, а также политруков подразделений и назначить их заместителями соответствующих командиров (начальников) по политической части.

Командирам соединений и военным советам армий решительно выдвигать подготовленных и грамотных в военном отношении политработников на командные должности, особенно в звене — командир роты, командир батальона.

5. В случае неповиновения или открытого недовольства понижаемыми на ступень немедленно передавать их для разбирательства в особые отделы воинских частей. Решительно пресекать любые разговоры о «возврате старых времен», проводя среди личного состава соответствующую разъяснительную работу. Объяснять, что в современных условиях главной задачей Вооруженных Сил СССР является защита советского народа и советского государства от внешнего врага. В то же время задача подавления эксплуататорских классов внутри страны утратила актуальность как решенная.

<…>

8. Для исторической преемственности и сохранения традиций разрешить военнослужащим СА и ВМФ носить награды: Знак отличия Святого Георгия (Георгиевский крест) и орден Святой Анны, «За боевые заслуги», вместе с наградами СССР. Порядок ношения упомянутых орденов смотри в приложении.

<…>

Председатель НКО СССР И. В. Сталин.

Где-то в Польше.

Нет, панове, я не партизан, боже упаси. Не политик и не герой. А просто маленький человек. Тихо жил, никого не трогал, никому не мешал.

Как всякий поляк, не люблю русских. И немцев тоже. Но совершенно не собираюсь воевать за «от можа до можа». Потому что жизнь, она одна. А живется мне сейчас не то чтобы хорошо, но и не плохо. Кому-то гораздо хуже.

Всегда мечтал немного разбогатеть. Стать не магнатом, но хотя бы принадлежать к среднему классу, опоре общества, оплоту порядка. Заиметь свою лавочку и жить в покое и достатке. Не купаться в роскоши, но и не нуждаться ни в чем. И чтобы вышколенная полиция охраняла меня от воров и грабителей, а блестящая и непобедимая армия — от внешних врагов, тех же немцев и русских.

Чем жил сейчас? Делал небольшой гешефт. Война, не война, а спрос всегда рождает предложение. Нет, ни в коем случае не еврей, вы что? Просто в гетто сейчас можно совсем задешево прикупить очень ценные вещи — антиквариат, золото. И продать… есть у меня знакомые на «черном рынке» и даже в комендатуре.

Да, патриот. Поскольку герр гауптвахмайстер Брюнер дерет комиссионные совершенно без всякой совести! И постоянно грозит упрятать меня в тюрьму. И бегая по делам, все время приходится считать, сколько осталось до комендантского часа. А когда партизаны кого-нибудь пристрелят или взорвут, приходится сидеть дома безвылазно, чтобы не попасть в облаву! Когда немцев прогонят, я буду в годовщину носить в петлице бело-красную ленточку, как мой отец в память о двадцатом годе.

В общем, тихо шуршу, как мышь — и не нужны мне никакие подвиги и слава!

И черт понес меня тогда в гетто! Выходил ведь уже, сделку провернул хорошую, доволен был, что сейчас в пивную.

Вдруг крик… и все бегут. Облава! Меня за что, я ведь никакой не партизан и не еврей! И документы в полном порядке! Я тут случайно, меня в комендатуре знают, евреев хватайте, меня за что? А-а-а, больно!

Не солдаты, не жандармы — эсэс. С ними спорить бесполезно. Запихнули в закрытые машины, везут. Долго. Выгрузили… какое-то поле, холм посреди, вокруг какие-то ямы, столбы. Страшное место — кровью пахнет и смертью. Эсэсовцы вокруг, с овчарками. Обступили, гонят нас к холму, как скот. За что? Мы же не партизаны?!

Идем мимо ямы. Смотрю мельком — из земли мертвая рука торчит! Эсэсман рядом меня прикладом — шнелль, юде! А я не еврей, не еврей, не еврей!! Их расстреливайте, не меня!

Больно как, когда бьют сапогами и прикладом. Вдруг перестали. Офицер их, в черной коже, на другого орет. Я по-немецки немного понимаю, раз с ними тоже дела прокручивал. Что-то насчет прошлого раза… и теперь строжайше указано — только евреев! Затем приказывает меня поднять и спрашивает: ты точно не еврей? Поляк, вот документы!

Тут нас всех останавливают, спрашивают, кто еще не еврей. Оказалось, кроме меня, еще трое. Нас отдельно отвели в сторону, но гонят туда же, куда всех. Настроение, однако, поднялось. Может, отпустят, разберутся, что не виноваты ни в чем?

Господь ты наш милосердный и Матка Боска, спаси и сохрани! Прости, что не верил в Тебя и в храме не был, хоть давно католиком себя считаю. О Боже, если ты есть!

Костры внизу, в темноте… и страшные крики сжигаемых людей. Что в других сторонах от холма, не видно, но и оттуда крики и стоны. А наверху, там самое страшное. Двенадцать немцев, главных, и один самый главный над ними… и камни, как алтарь, так это капище и есть! Людей туда подводят и делают с ними такое, что рассказать не берусь, стошнит! Главный немец указывает, а двенадцать будто молитву или заклинание читают нараспев и пьют по очереди из какой-то чаши.

А мы четверо убирали с алтаря то, что оставалось после. Сами немцы заниматься этим брезговали. Тащили вниз и бросали в яму. О боже, это ведь сон — морок о том, что с нами после будет!

Это ведь не просто казнь, а шабаш. Немцы обращаются явно не к Богу. Я слышал, что они недавно по-крупному проиграли русским. Так неужели они решили отомстить всем, призвав на землю Неназываемого?

И мы прислуживали им. Что мы могли сделать? Я никогда не держал в руках оружия. Пусть воюют те, кто обучен, для кого это профессия. Что я мог поделать с толпой вооруженных до зубов эсэсманов? Только лишь сам бы лег на этот алтарь!

А когда все кончилось, нас четверых погнали на край поля. Возле вырытой ямы нас поставили на колени. Мне показалось, что эсэсовцы, нас конвоирующие, были пьяны. Затем я почувствовал страшный удар в голову и провалился во тьму.

Когда я очнулся, то почувствовал какую-то тяжесть и во рту горький привкус. Было темно, и чувствовался какой-то необъяснимый смрад. Я выкарабкался наверх и увидел, что лежал в яме, наполненной трупами, слегка присыпанными землей. Оказалось, что пуля лишь скользнула мне по черепу. Насколько было возможно, я очистился от крови и земли и помчался куда глаза глядят. Вдали слышал я немецкие крики, а также визг и лай собак.

Я убегал полями, обходя дороги и людей. К вечеру следующего дня, увидев село, вошел в него и направился прямо к костелу. Постучался и попросил есть. После того, что увидел и пережил, я надеялся найти защиту лишь там.

Пан ксендз, посмотрев на меня, тотчас провел меня в дом, где меня накормили, вымыли и одели в другую одежду. Ночью, уже под утро, ксендз пришел с какими-то двумя людьми, один из которых осмотрел мою рану на голове. Затем они попросили, чтобы я рассказал обо всем подробно. Выслушав, второй незнакомец неожиданно спросил у меня пароль. Конечно, я был удивлен. Тогда эти люди сказали, чтобы я подождал в другой комнате. Но я все равно слышал, как они говорили ксендзу: какая разница, если ясно, что Германия войну проиграла, а нам это может помешать, люди не поймут. А ксендз отвечал, что как агент какого-то «провода» он с ними согласен, но как человек и священнослужитель считает, что люди имеют право знать, куда их тащит одержимый бесом фюрер, — знать, чтобы душу свою не загубить. И о чем-то еще, но я не разобрал.

Затем меня вызвали и сказали, что оставаться здесь мне нельзя. Пан солтыс наверняка видел и уже донес, так что скоро в село нагрянут немцы. Но я могу быть спокоен, сейчас они отвезут меня в безопасное место. Повозка, запряженная лошадьми, уже ждала. Через несколько часов мы были в лесу. Так я стал партизаном, сам того не ожидая.

Я рассказывал всем про то, что видел. Зачем я это делал? Мне казалось, я поступал правильно, потому что чувствовал покой. Если рай и ад есть и германцы выпустят на землю Неназываемого, тогда мир закончится, не будет больше ничего. И все мои страхи и заботы тоже ничего не будут стоить. А если ничего нет, остается бешеный фюрер с одержимым черномундирным войском, и с ним невозможен никакой мир.

Я узнал, что в село, где мне оказали помощь, на другой день пришли эсэсовцы. Спрашивали обо мне, убили ксендза и еще нескольких человек. Искали меня, чтобы никто не рассказал, во что на самом деле они верят и кому поклоняются. Может быть, завтра и меня убьют. Но я успел рассказать уже многим. Ради того, чтобы такого не было на земле.

Матка Боска и Господь наш, простите меня!

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.

Северодвинск. Утро 1 января 1943 года.

Ну вот, повеселились, отгуляли!

Елка была из леса, пахла свежей хвоей. А вместо шаров на ней были развешаны мандарины, завернутые в фольгу или цветную бумагу. Три тонны мандаринов в дар героям-североморцам пришли из солнечной Грузии, из-под города Сталинири, как написано в сопроводительном письме. Я чуть не подавился, когда прочел, зная, что так в то время назывался Цхинвал. Затем вспомнил, что это было и в нашей истории. На новый, сорок второй, год все дети блокадного Ленинграда получили по мандарину. Груз приехал по «Дороге жизни», с этим же обратным адресом или из Абхазии, точно не помню. В это время в стране СССР не знали еще про «обострение дружбы народов». Жили все как одна большая семья. Пусть не в богатстве, в коммунальной квартире, но помогая друг другу, а не воюя между собой.

А ведь это не само по себе организовалось! Одним из самых первых народных комиссариатов, созданных по указу Ленина, 8 ноября 1917 года, был именно наркомат по делам национальностей. Он был учрежден одновременно и наравне с такими, как наркомат обороны. Тогда он назывался наркоматом по военным и морским делам, путей сообщения и других, без которых мы не мыслим государства! И руководил им, ну вы помните кто.

Прочел я, кстати, «Краткий курс». Как сказал Кириллов, «для легенды», чтобы внимание не привлекать, поскольку числиться командиром РККФ и не знать его, в этом времени решительно невозможно. Затем втянулся, а любопытная все же книга, вот выйти с ней в 2012 году, не называя, конечно, автора, на защиту диссертации по какой-нибудь политологии… И ведь все шансы, что пройдет. Спорю, что члены аттестационной комиссии трудов товарища Сталина не читали. Откроют, не узнают!

Так вот, про тот наркомнац, память услужливо подсказывает на проверку, задачи его были:

— обеспечение мирного сожительства и братского сотрудничества всех национальностей и племен РСФСР, а также договорных дружественных советских республик;

— содействие их материальному и духовному развитию, применительно к особенностям их быта, культуры и экономического состояния;

— наблюдение за проведением в жизнь национальной политики Советской власти.

И ведь все это реально проводилось и обеспечивалось! Это при том, что в революцию «дружба народов» по окраинам империи кипела, куда там девяностые. Кто желает, поинтересуйтесь подробно историей жизни и падением Бакинской Коммуны, где жили те самые двадцать шесть комиссаров. А ни при царе, ни каком другом государстве в то время не было подобного учреждения. То есть опыта не было никакого. Однако же товарищ Сталин и на том, первом своем, государственном посту показал свой талант. В двадцать третьем наркомат был упразднен как «выполнивший свою функцию», ну а Иосиф Виссарионович перешел на пост генсека. Тогда именно главсекретарь, и не больше.

Поспешили, быть может? Однако факт — пребывая в этом времени, нигде не замечал я национальной розни. Нет, может быть, кто-то кое-где порой, не так много я на берегу был, но вот точно знаю, что в двухтысячных не видеть и не слышать этого было просто невозможно! Так что, сделаем в памяти зарубку, то, что уже при Горбаче наружу полезло, все эти карабахи, — это не наследие проклятого царизма и прочей тысячелетней истории, а что-то новое, вылупившееся буквально на наших глазах. Откуда… ну, будем думать…

— Михаил Петрович! — Анечка легко дергает меня за рукав. — Снова в мыслях о государственных и военных делах?

— Нет, — отвечаю. — Всего лишь об этом мандарине. Как попал сюда этот редкий тропический фрукт. Попробуйте!

Анечка следует совету. И выдает мнение:

— Вкусно! Но яблоки антоновские лучше. Если спелые, так прямо во рту тают. Когда я к тете в деревню ездила, под Лугу. Так у нее яблок этих было в саду! А правда, что если этих фруктов заморских много съесть, то отравиться можно?

— Это кто тебе такое сказал?

— Ну как же, у Маяковского, помните: «…неделю ни хлеба, ни мяса нет, неделю одни ананасы».

Я даже не знаю, что ответить. Анечка рассуждает дальше:

— Хотя если уметь приготовить, очень многое можно в пищу. Видели бы вы нашу кухню в белорусских лесах, в отряде! Мука из корневища рогоза, тесто на лепешки из желудей, клубни аира, даже сладкое повидло из корней лопуха, ну а про щи из крапивы все знают. Это все в книжке Верзилина «Как прокормиться в лесу» написано было, которую мы изучали еще перед заброской. И даже вкусно было очень, когда уставшая с задания придешь. А ведь раньше мы не знали — городские все.

И лучше бы не узнали, думаю! Потому что говорит Анечка все это, кружась со мной в вальсе по залу. Под музыку… И маленький оркестр присутствует, и патефон, заводят его, когда устают. Сейчас играет пластинка, негромко. Что-то похожее на «Утомленное солнце», но не оно, без слов.

— Аня, а вот что вы после войны делать будете?

Тут музыка смолкает. Обернувшись, вижу возле оркестрантов нашего Диму Мамаева, что-то втолковывающего их старшему. Патефон задвигают, музыканты занимают позиции к игре. Около Димы вдруг возникает Кириллов. Они о чем-то переговариваются, затем наш «жандарм» уходит — ясно, НКВД дало добро!

Все отболит, и мудрый говорит —

Каждый костер когда-то догорит.

Ветер золу развеет без следа.

Но до тех пор, пока огонь горит,

Каждый его по-своему хранит.

Если беда и если холода…

Прямо дискотека восьмидесятых!

— Из вашего времени? — тихо спрашивает Анечка. — Вот только танцевать под нее как? Вот так, раз, два, три, ритма понять не могу? Покажете, Михаил Петрович?

Ну Мамаев, погоди! Убью!

— Это просто, даже слишком. Я вам кладу обе руки на талию, а вы мне на плечи. И шаги в такт. Вот так.

— Близко как, даже непривычно. Мне кажется, так лишь с близким человеком танцевать можно. У вас все к друг другу так относились?

— Хотели так, — отвечаю. — Ведь семьдесят лет из нас старались советского человека слепить. И кое в чем преуспели.

Это так… Я вспоминаю те же восьмидесятые. Ребята из училища, из студии Палыча, из группы психолога Кунина, из клуба «Лабиринт» у Нарвских ворот, из ДК железнодорожников, из Парголова. Много довелось мне побегать, всего в два-три старших училищных года, в свободное время. Это после совпало: и начало службы, и начало девяностых, правление Борьки-козла. А тогда это было — искали, пытались жить, уже без казенных лозунгов, с духовностью и взаимопониманием, еще без денежного интереса. И в абсолютной, не горбачевской, трезвости. Помню свадьбу, когда на восемнадцать человек на столе была одна бутылка шампанского и много трехлитровых банок сока. И все были довольны!

— Михаил Петрович! — толкает меня Анечка. — Ну вот, вы опять далеко!

— Молодым себя вспомнил, — отвечаю. — Даже не лейтенантом еще. Когда жизнь казалась прекрасной. А все трудности — одной левой.

— Да разве вы старый? Папа мой говорил, человеку столько лет, на сколько чувствует себя его душа. У нас в университете был один, мне ровесник, а совсем как дед старый или чеховский герой, который в футляре. Все знаю, все грязь, ну мы же умные люди, не идеалисты! Так мы его звали Верблюд, потому что, с ним поговорив на любую тему, как оплеванный чувствуешь себя, вымыться хочется. Бедный, ну и трудно ему в жизни будет! Жалко — потому что человек не враг, не подлец, а просто бескрылый. Мечтать не умел совсем.

— А вы о чем мечтали, если не секрет?

— Даже и не сказать в трех словах. Когда я маленькой была, мама мне сказки читала. Потом Грин… Я воображала себя Ассоль. Когда бегала в кружок к Перельману, мечтала стать советской Софьей Ковалевской. Когда собирала свой первый детекторный приемник, мечтала поймать сигнал какой-нибудь полярной экспедиции, как тот радист, кто с Нобиле первым на связь вышел. Мечтала по радио услышать, как наши на Марс полетят, и увидеть полный коммунизм, когда все как одна семья будут, по всей земле. А вы, Михаил Петрович, о чем мечтали?

— О чем? У отца в кабинете картина висела — фрегат под всеми парусами в море выходит, берега расступаются, впереди открытый океан. Я себя и представлял таким фрегатом. Все по плечу, цель впереди, дойдем обязательно. Сделать что-то, чтобы историю всю изменить.

— Так вы уже изменили, разве не так? Весь немецкий флот утопили и на фронте все по-другому совсем!

Анечка замолкла. И отстранилась. А глаза ее как-то странно заблестели. Плачет?

— Что-то не так?

— Мне убивать больше не хочется. Хотя клятву дала. А хочется быть такой, как до войны. Это — трусость и дезертирство?

— Тьфу! Слушать внимательно, товарищ младший лейтенант, как приказ. Если вы на войну идете, это значит, что мы, мужики, долг свой выполнили плохо! Мы лучше драться будем, когда знаем, что у каждого из нас за спиной его дом и его женщина. И что вы нас ждать будете и встретите, когда мы вернемся с победой!

— А как же «если ранили друга, перевяжет подруга»? — вспомнила Аня слова песни, очень известной в тридцатые.

— А вот это на случай, когда совсем конец! Как у Гайдара, когда и отцов, и братьев побили, и не осталось больше никого. А если уж о песнях речь…

Танцы тем временем по мере утомления публики плавно перешли в концерт по заявкам и без. Выступает смешанный самодеятельный коллектив — заводские, флот, наука. Причем девушки тоже есть. Подзываю Диму Мамаева и шепотом ставлю ему задачу. Это для большинства публики в зале исполняемые концертные номера сюрприз. А вот «огласите весь список, пжалста», специально для новогоднего вечера, заранее утверждали я и Кириллов. А Дима клялся, что все выучат, отрепетируют, будет готово. То есть заказанный мной номер в списке наличествует. И атмосфера соответствующая. Песни вперемежку, лирика и военные. Только что исполнили «Горных стрелков» Высоцкого — их надо сбросить с перевала. Ну а теперь…

На сцене не одна солистка, а сразу трое. Присмотревшись, узнаю в той, что слева, одну из Анечкиных помощниц, сержантш ГБ, хоть не крокодилов прислали, а очень даже ничего! И все трое в платьях, вот не идут женщинам мундиры, на мой взгляд, хоть убей. Зал притих, что будет?

Иди, любимый мой, родной!

Суровый день принес разлуку…

Враг бешеный на нас пошел войной,

Жестокий враг на наше счастье поднял руку.

Иди, любимый мой, иди, родной!

Враг топчет мирные луга,

Он сеет смерть над нашим краем.

Иди смелее в бой, рази врага!

Жестокий дай отпор кровавым хищным стаям.

Иди смелее в бой, рази врага!

Как дом, в котором ты живешь,

Оберегай страны просторы,

Завод родной, сады, и лес, и рожь,

И воздух наш, и степь, широкую, как море.

Храни, как дом, в котором ты живешь!

Нам не забыть веселых встреч,

Мы не изменим дням счастливым.

Века стоять стране и рекам течь,

Века цвести земле, бескрайним нашим нивам

И нашей радости грядущих встреч.

Там, где кипит жестокий бой,

Где разыгралась смерти вьюга,

Всем сердцем буду я, мой друг, с тобой,

Твой путь я разделю, как верная подруга,

Иди, любимый мой, иди, родной!

А вот мог ли кто-нибудь так сказать в двухтысячном? Все эти «солдатские матери», а также жены, сестры, невесты… Ах, как бы моего ненаглядного не послали в Чечню? А если завтра война, то вы будете требовать, пошлите его куда угодно, но только не на фронт? Ах, дедовщина! И потому вы орете, чтоб именно «моего, персонально, избавили от этого», вместо того чтобы требовать навести в армии порядок, чтобы нормально служилось всем? Ладно, на подлодках в мое время уже не осталось срочников, одни контрактники. А с армией что делать? Хорошо хоть здесь этого пока нет!

— Вот так! — говорю Ане. — А войну нам оставьте. Тебе для личной мести еще сотня фрицев нужна, так я тебе обещаю, утоплю! «Шарнхорст» придет, на нем почти две тысячи экипажа, да и сам он стоил Адольфу как танковая дивизия. А если он в море не высунется до конца войны, так пара их подлодок нам точно попадется. Я все сделаю, ты только жива останься. Детей родишь, воспитаешь, чтоб настоящими людьми стали. Но вот на фронт тебя не пущу.

Аня в ответ всхлипывает. И утыкается лицом мне в плечо.

— Детей, им отец нужен, воспитывать как? Тогда и ты пообещай, что живым вернешься. А я ждать буду. Скорей бы кончилась эта война!

Ой, мама, что ж это выходит? Впервые не я признаюсь, а мне?!

Рядовой Степанюк Алексей Сидорович. Где-то возле Сталино (Донецк). 3 января 1943 года.

От границы мы землю вертели назад.

Было дело сначала.

Но обратно ее закрутил наш комбат,

Оттолкнувшись ногой от Урала.

Что за песни в последнее время подряд пошли — все новые, а как за душу берут? Эту мы в Ростове слышали, по репродуктору, так до сих пор в голове слова крутятся. Или вот «Днипро, Днипро, мы идем вперед, скоро свидимся мы с тобой», тоже недавно совсем появилась, и уже наш полк под нее строем! А что, неделю назад мы еще в Сталинграде были, если и дальше так, то и в самом деле скоро Днепр увидим!

Что солдату для счастья надо — победа и хорошее снабжение. Про первое уже сказал, так и второе тоже, все по уставу: кормят как положено, оружие в порядке, патронов хватает. Пулеметы вот новые прислали, в каждую роту две штуки, называются ПК. Как в бою, посмотрим, пока нравится, что в отличие от «дегтяря», лента в коробку уложена, прицепленную сбоку, не свисает, а значит, и бегать с ним легко, и с рук стрелять. И станок-тренога к нему удобный и легкий, пуда не будет, а сложенный очень ловко пристраивается за спину. Впрочем, и на прежний станок от «дегтяря» его поставить можно. Или на сошки, как ручник.

Однако же и прежних пулеметов не сдавали. В бою огневой мощи слишком много не бывает. А в некоторых взводах еще и совсем старые ДП есть, которые с «тарелкой» сверху. И сверх всякого штата три немецких МГ-42, которые мы в Сталинграде злостно утаили при молчаливом одобрении ротного. И патронов к ним на один хороший бой хватит… Ну а там еще добудем. Итого пятнадцать пулеметов на без малого сотню человек. И еще ППС и ППШ больше полусотни. Поскольку Сталинград… Мы ж там с октября еще, хорошо усвоили, что в бою накоротке автомат куда сподручнее трехлинейки. А потому не бросали их ни в коем разе и у выбывших подбирали всегда. В городе, среди развалин — только так. Как в степи будет, посмотрим.

Фронт наш тут больше недели, считай, стоял. Как Ростов взяли, от железки вперед продвинулись и дальше не шли. Силы подтягивали. Это как нам по карте, товарищ старший политрук нам показывал. Раньше фронт громадной дугой шел, к Сталинграду, затем на юг и снова на запад по Кавказским горам, а теперь в короткую линию стягивается, от Воронежа до Ростова. В чем, как сказал товарищ политрук, наше громадное преимущество. Такая силища, и рядом совсем, а гансам придется резервы из самой Германии везти, чтобы дыру заткнуть, и когда еще они успеют?

И вот позавчера приказ… и мы пошли вперед. Сплошной обороны у фрицев тут не было — прорвали ее быстро, почти без потерь. Как положено по тактике: танковые и мехкорпуса впереди, ну а мы вроде как во втором эшелоне, чистить, что осталось. Ну не угнаться нам за техникой пешком. Дело привычное, да и командиры наши научились людей беречь, поскольку предвидится штурм укрепленных пунктов, придан нашему батальону взвод тяжелых минометов. Не «Тюльпаны», но калибр сто шестьдесят, очень хорошо фрицев из блиндажей вышибает. И еще батарея «барбосов» как противотанковое средство. Немецких танков мы не встречали, зато легкие самоходочки-пулеметы отлично давят прямой наводкой, следуя прямо в пехотной цепи. Ну и штатная наша артиллерия при нас — батарея минометов восемьдесят два и две «полковушки» трехдюймовые…

Село было самым обычным, какие не раз нам уже встречались. Оборону фрицев на околице смяли в минуты, а вот на площади вышла заминка. Там в церкви у немчуры был то ли штаб, то ли склад. Толпа гансов успела туда забежать и яростно огрызалась огнем на все четыре стороны. И пулеметы на колокольню успели втащить. Обзор оттуда великолепный и сектор обстрела тоже.

И долго бы они там просидели? Бой за взятие населенного пункта, все как в Уставе прописано. Нас еще когда в тыл отводили на отдых и пополнение, так тоже гоняли, куда больше, чем в мирное время, чтобы всю эту тактику с бумаги нам в головы вбить. Ну и правильно, живым-то домой всем вернуться хочется, после войны отдохнем! Так и здесь — первая рота занять оборону на околице, если немцы своим на помощь подойдут, третья село прочесывает, нет ли где затаившихся и просочившихся, чтобы в спину нам не ударили, ну а наша, вторая, церковь обложила. Минометчики подтянулись, и легкие, и тяжелые, самоходки сначала с первой ротой были… «Но, — рассудил наш комбат, — если что, перебросить успеем. Сейчас калибром сто шестьдесят накроем, мелкими добавим, и вперед, добить лишь, кто там в развалинах уцелеет!»

Комбат сам прибыл, вместе с нашим ротным и командирами минометчиков позиции обозревает. Последние уточнения — и сейчас начнется. И вдруг ребята с третьей роты какого-то бородатого мужика приводят — оказывается, священник той самой церкви! Мы газеты читаем и даже радио слушаем иногда, а потому знаем, что к религии сейчас послабление. И сам товарищ Сталин с их Патриархом беседовал, и целая танковая бригада «имени Дмитрия Донского» на церковные деньги оснащена. Слухи ходили про Казанскую икону Богоматери, которую вдоль фронта носили, и про крестный ход в Ленинграде, но тут уж не знаю, слухи они такие и есть. Но вот выступление Патриарха три дня назад в «Правде» печаталось. Слова очень правильные, что Церковь всегда вместе с народом русским была, несмотря ни на что, и страстно желает нашей победы. И что святой долг каждого верующего — это защищать Отечество. И что тот, кто на службу захватчикам пойдет и их поганую волю исполнять будет, тот отступник. Анафема ему и проклятие, а если священнослужитель, то отлучение от церкви и лишение сана.

А еще там было, что будто бы фашисты на оккупированной территории заставляют священников отрекаться от православной веры, а при отказе убивают и церкви жгут. Отчего упорно ходили слухи, что фашисты верят в чертей и открыто служат им. Написано ведь в «Правде», где точно не будут бред писать, что «священников заставляют отрекаться от веры». Слова самого Патриарха! И сразу вопрос, отрекаться во имя чего? Не припомню я за пленными фрицами особой религиозности, а быть с ними одинаковыми даже в неверии совершенно неохота. Проще и впрямь считать, что черт у них вместо креста. При чем тут религиозная пропаганда? У них на пряжках «Гот мит унс» написано. Так это разве подтверждает, что на небе кто-то есть? Ну а на зверства фашистские мы насмотрелись уже, с них станется!

В Ростове мы «художественную выставку» видели. Как разъяснил товарищ старший политрук, будто бы какой-то наш художник, настоящий, едва ли не академик, к партизанам летал. А как вернулся, написал целую серию картин, ну как баталист Верещагин, которого выставка перед войной была в Сталинградском музее. Сами картины, конечно, в Москве, а вот плакаты с них по фронтам разослали, чтоб все видели, «Партизаны в засаде», «Лагерь партизанского отряда», «Портрет командира», ну это все как у нас, на фронте, это хорошо, что у фрицев под ногами наша земля горит, даже в ихнем тылу! Но вот картины про фашистские зверства… смотришь и просто жуть берет. Не оттого что кровь… Нас этим не удивишь. Другое совсем.

Женщина на земле лежит, лицом вниз, волосы русые в крови. Девочка за нее цепляется, головку повернула, прямо на нас смотрит, с самого центра картины. А над ними фашистский офицер, парабеллум в голову девочке нацелил, сейчас на спуск нажмет. Сзади еще немцы, в касках и с автоматами, на фоне чего-то горящего, но явно не танк, а дом. Рожи у фрицев с ухмылкой, рады.

Яма или траншея… и фрицы туда наших спихивают прикладами и сапогами. Не солдат, не мужчин, а женщин, детей, стариков. У фрица справа, что ногой замахивается, лопата в руке, у другого тоже, рядом в землю воткнута, чтобы наших закопать живыми. И девушка в центре смотрит на тебя из ямы. Без страха, только с укором: что же ты, боец, не пришел, не успел, не спас? Как Богородица с иконы среди толпы ржущих фрицев. Светлым нарисована на мутно-сером фоне — не липнет к ней грязь.

И рожи у фрицев, да только за это убивать надо… Не уродские, а именно — с гнусной ухмылкой. Видно, что не по приказу стараются, а с радостью, что истребляют наш народ. Причем, как пояснил товарищ политрук, это не вымысел художника. Все нарисовано по фотографиям, взятым партизанами у пленных и дохлых. Что на правду очень похоже. Знаем мы эту немецкую привычку. Свои преступления на карточки снимать, не раз уже у пленных в карманах находили. И за такое сразу в расход. Надеюсь, что те, кто на картину попал, от партизан свое уже получили.

Вот только на такое посмотрев, веришь, что фрицы и в самом деле черту поклоняются. Детей-то за что? И покоя тебе уже не будет, боец Красной Армии, потому что пока ты здесь, фрицы, очень может быть, твою жену и твоих детей в яму гонят… И ты спасти их не успел!

Командиры наши уточняли у священника: подвалы в церкви есть? Крепкие? Сколько фрицев там может вместиться? Стены — в три кирпича? А внутренние помещения, план нарисовать можете?

Поп отвечал. Еще, говорит, церковь жалко. Ей, считай, больше ста лет… Николашку пережила, революцию, гражданскую, коллективизацию, а вот теперь… Церковь — это лишь место, где люди могут к Богу обратиться… Новую построим.

А церковь ну просто диво как хороша. Даже на мой пролетарский, насквозь неверующий взгляд. С двадцатого года я без попов рос… не до них было.

И тут нашего комбата пробило. Хотя вроде в религиозности особой никогда раньше не был замечен. Слушай, отче, а если мы лишь верхушку у колокольни свернем, это ничего? Восстановите как-нибудь, а церковь мы в сохранности возьмем. Мужики, спокойно, я людей класть не собираюсь! Гляньте, у фрицев круговой обстрел лишь с колокольни, а если без нее, то с флангов зайти можно, с торца, где дверь, и от той же колоколенки. Кто в дверях засел, огнем подавим, а на башне в ту сторону одно лишь окно, стрелять им будет неудобно. На исходные пройдем легко, за домами прячась, ну а дальше — шквал огня по окнам, один бросок, и мы уже у стен! Ну а дальше… Чай, не Сталинград, и не такие дома брали!

Самоходчики сработали отлично. С колокольни только пыль полетела. И пулеметы разом ударили, все наши пятнадцать и еще четыре из третьей роты. Ни патронов не жалея, ни стволов. Чтобы фрицам головы не поднять, пока мы к стенам бегом! В атаке самое страшное — не рукопашная. Там ты уже звереешь, думаешь лишь, как штык воткнуть. А вот так бежать до чужой траншеи или иного места, где фрицы засели, сейчас пулям навстречу, и нет тебя… Понятно, зачем «штурмовики» всеми правдами и неправдами себе стальные нагрудники добывают, которые лишь «бронегрызам» положены. Хотя говорят, что МГ или винтарь пробивает их все равно, но от МП или парабеллума защитить может, если только не в упор.

Упал кто-то рядом или нет — смотреть некогда. Все, чем мы им сейчас помочь можем, это быстрее фрицев перебить, чтоб бой закончился. Стена уже рядом, гранату в окно! Первый пригнулся, спину мне подставляя ступенькой. Я к окну вторым, значит, иду первым, успеваю до того еще осколок кирпича перед собой швырнуть. Хитрость сталинградская, проверенная, кто внутри непременно за гранату примет, ляжет, вместо того чтобы вход на мушке держать. Ну а я уже там. Трое фрицев удачно рядом — скосил одной очередью всех, начиная снизу-слева, помня об уводе ствола. Крутнулся, и с того места уходя, еще одного в упор. И наши уже рядом. Вот завертелось!

Что плохо у ППС? Штыка нет и приклад складной, таким не ударишь. Хотя машинка очень легкая и верткая. Но фрицам еще хуже. У них хоть и винтовки, но не развернешься тут с ними, тесно, даже если успел кто штык примкнуть. Тут саперной лопаткой работать сподручнее. Только не зевай и помни, что если даже фриц с МП возникнет, ему тоже поливать от живота веером нельзя — своих положит. Вовремя переключайся: лопатка-автомат. Ну а если фриц упал, сапогом ему по голове.

Вот, сцуко, фриц в проходе, штыком мне в живот, еле успел лопатку подставить, отбить! И не достать мне до него, а если так — сапогом в колено! Ага, скособочился, я вот мимо твоего ствола и лопаткой по шее, кровь брызнула, готов!

Наконец фрицы закончились. Те, кто еще на ногах. А у тебя внутри все как перетянуто, аж трясет, стопку бы сейчас хлобыстнуть. Но нельзя, а вдруг какой фриц лишь притворяется и тебя сейчас в спину, проходили мы это уже? Потому быстро проверяем лежащих. Наших наружу, к санинструктору. Фрицам — контроль штыком. Увидев такое, двое фрицев быстро и смирно поднялись с поднятыми руками. Еще один оказался оглушенным, его тоже не стали добивать, вытащили наружу.

Наших погибло четверо. И еще двое, когда брали село. Подошедший поп велел похоронить их рядом с церковью, на освященной земле, и сам прочел над ними молитву. Комсомольцы ведь были. Хотя неважно, раз за святое дело. Бог рассудит, он справедлив. Фрицев же только из церкви вытащили больше тридцати трупов, и еще на колокольне было шесть. Их просто сбросили в овраг, как падаль.

Комбат связывался по рации со штабом, доложить, получить новую задачу, и дальше вперед. Ну а нам чуть отдохнуть, привести себя в порядок, и марш! Вот только что с пленными делать?

— Зачем храм Божий осквернили? — спросил наш ротный у фрицев, боязливо жавшихся друг к другу. Спросил по-русски, но те, кажется, поняли. Двое залопотали что-то по-своему, а третий, наконец оклемавшийся, унтер, судя по знакам различия, зло выкрикнул в ответ что-то вроде «комм тойфель»…

— Тойфель? — переспросил ротный. — Значит, верно говорят, что вы черту служите. Не пропаганда.

И выстрелил немцу в живот.

На шум выглянул комбат. Ему доложили: фриц застрелен при попытке нападения. Хотя вообще-то разбирательства не последовало бы и так. Военная прокуратура смотрит больше за тем, чтобы не смели мародерничать и насильничать своих гражданских. Вот с этим действительно строго. А фриц, может, у него за пазухой был ствол или нож, откуда нам знать? Опять же, как я сказал, обычно если у фрицев находим фотографии со зверствами, то таких сразу в расход, и всем на фронте это известно, включая особистов.

Так что сразу после боя — можно. После уже нет. Неделю назад красноармейца Михеева из третьего взвода в штрафную роту отправили за то, что он фрица пленного в тыл не довел. Он перед тем письмо получил, что вся семья его в оккупации погибла. Говорит, напасть пытался, тащ командир… А на тело глянули, сразу видно, пуля в затылок, вблизи и сверху вниз, на коленях, значит, фриц стоял. Так ротный ему при комбате и других: дурак ты, в грудь надо было, тебе бы поверили, а так, извини.

А тут дело ясное. Никто и слова не скажет.

Старший лейтенант Смоленцев Юрий, «Брюс». Под Ленинградом. 4 января 1943 года.

В заповедных и дремучих новолисинских лесах всякая нечисть ходит тучей, в бедных фрицах сеет страх. Лес тут действительно, как тайга, густой. Ну а лесная нечисть — это мы. Искореняем фрицев как вид живности. И не просто так, а чтоб на психику давило.

От Мги на запад по железке на Гатчину. Дошли до станции Новолисино, чуть дальше продвинулись и встали у какой-то речки, именуемой Черной, пересекающей упомянутую железку в трех километрах к западу от станции. По этой речке теперь фронт и проходит.

Что мы тут делаем? Опыт передаем. Двое нас — я и Влад. И за линию фронта нам нельзя. Как нам сказано, успеете еще повоевать, когда на немецкую линию «Пантера» выйдем, по Чудскому и Псковскому озерам. Там по специальности поработаете. А пока себя в норме держите, товарищей инструктируйте, но самим на ту сторону ни шагу! Без крайней необходимости, конечно. А что есть таковая… Ну вы сами понимаете, это понятие относительное.

Да и предки тоже не лаптем щи хлебают! Егеря — так здесь называют штурмовые батальоны, специально обученные для лесисто-болотистой местности, вот не помню, было такое в той, нашей, истории? И учат довольно серьезно, уровень, конечно, не наш, но много выше обычной пехоты. Вот может ли стандартная боевая тройка — пулеметчик, снайпер, автоматчик — без потерь уделать в лесу десяток фрицев? А считайте!

Тут очень важно первым врага обнаружить. И еще до боя передумать его. Место выбрать и рассчитать… куда заляжем, куда враг бросится, как начнется… Что мы тогда делать будем? Как все будет простреливаться? Есть ли пути обхода? И вот если ты сумел все это просчитать, и правильно, чтоб в бою так и было, тогда ты не просто боец, а командир, которого бойцы твои боготворят. Они верят, что в любом деле ты им победу обеспечишь.

Если удастся еще и сцену оборудовать, совсем хорошо. Растяжки поставить или «картошку», куда враг заляжет. Причем в лесу растяжки эффективнее ставить на высоте, в елках или кустах. Тогда враг даже если залечь успеет, не спасется. Или, если гранат жалко, можно ловушки соорудить, по примеру вьетнамских партизан — яму с кольями копать долго, но поверьте, из заостренных кольев, веревки, упругих ветвей и противовесов такое можно соорудить! И кстати, киношный трюк с петлей и согнутым деревом, когда жертва вдруг оказывается подвешенной за ногу вниз головой, отлично работает, когда надо из группы идущих по тропе одного взять живым. Правда, при условии, что у вас хороший снайпер или огневое превосходство, чтобы придавить прочих, заставить отступить. Ну а после снять того, кто болтается и орет. Было у нас такое, сразу после Мги, с фашистским патрулем.

Так вот, расклад: тройка против десятка. При условии, что мы их раньше обнаружили, место выбрали, все просчитали. Что реально, так как мы видим и слышим дальше, в лесу подвижнее и незаметнее. Может, после, когда против нас и у фрицев появятся егеря, все будет сложнее, но пока с той стороны самая обычная пехота, специфике боя в лесу малой группой не обучена. А раз так, первый и внезапный удар наш. И абсолютно реально завалить троих-четверых в первые же секунды. Причем нужно постараться, чтобы среди них оказался фашистский командир, что имеет значение не только для этого, отдельно взятого боя.

Жуков, кажется, сказал: «Армией командую я и сержант»? А у фрицев тем более… еще со времен рейхсвера очень многое держится на унтерах еще довоенной закалки. И если этот контингент выбить, упадет общее качество всей их армии. И то, что немецкого унтера в строю легко отличить по автомату, уже во все наши наставления вошло, что для наших «старших стрелков» это самая первая цель. И лично я только унтеров завалил одиннадцать, это уже после Мги. Ну а в том бою… Тьфу, проговорился… впрочем, тогда никто сказать не мог, где в этот момент линия фронта проходит? Мы не в их тылу были, а на нашей передовой!

Короче, было фрицев десять, стало шесть. Бывалые все ж, быстро залегли. Под одну из растяжек в елке… Вот фрицев уже четыре. Я еще одного выцелил удачно. Затем второго. Ну тут не уверен, этот мог и под пулемет попасть. Вообще, снайперу с пулеметчиком в паре работать — одно удовольствие. Потому что тогда снайперской работы враг не замечает, списывая на пули-дуры.

Еще один фриц отползти пытался. А за пригорочком встал в рост и припустил. Вот только мы рассредоточась лежали — пулемет и автоматчик перед фрицевской цепью, к себе внимание привлекая, а снайпер, то есть я, чуть вбок, на фланге. И тропу ту за горкой видел хорошо. Ну сколько сказано было: не бегай от снайпера, усталым помрешь.

А вот с последним фрицем повозились. Лесовик был, что ли, прятался удачно. Залег куда-то и молчит. А мы десятерых видели четко. Девять убили, где еще один? Ну что, и на это есть хитрость, за веревочку дернуть!

И под большой елкой, шагах в двадцати, сначала ветки снизу дергаются, затем треск и вспышки автоматной очереди. Фриц не выдерживает, отвечает, себя показав. Есть! Ну вот, все десять. Выждать чуть, не шевелится ли кто, осторожно подползти, забрать трофеи и документы для разведотдела. Да, не забыть еще отвязать под елкой «сверхштатный» МП, трофей с прошлого раза, специально для такого прихваченный. Все!

Это еще до Нового года было. Сейчас вот… дошли до этой речки и встали. Пока пехота отдыхает и подтягивает тылы, нам скучать не приходится. И, если вы считаете, что речка десяти метров шириной для нас неодолимая преграда, то крупно ошибаетесь. Вот только зачем нам ноги мочить, если фрицы сами к нам явятся, «языками»?

Именно так. Вот, за что я сейчас люблю фрицев, так это за их искреннюю веру, что они «юберменши» а мы сиволапые и тупые. Требуется им тоже прояснить обстановку? Разведка у них есть? И как они в тыл наш пойдут, вот где бы я сам место выбрал? Несколько мест… ну так где-то «усилить, углубить», активность обозначить, чтоб не полезли. А вот одно, будто бы зевнуть… и ждать. На вторую ночь они и вылезли. И никто назад не ушел. Тут не только ПНВ и ночные снайпера с нашей стороны сработали. Но и опять же — расчет: куда они ломанутся, где залягут, как отойти попытаются… и там или ловушки уже поставлены, или простреливаемые сектора. Из десятка двоих взяли в очумелом состоянии — ясное дело, вот только что шли командой в полной почти темноте, и вдруг товарищи падают замертво, а выстрелов не слышно, где противник неясно, а они ведь разведка, не патруль. То есть стрелять без толку во все стороны не могут, чтобы внимание не привлечь. И лежать глупо — вот еще кому-то в голову прилетело, и еще. Встать и броском вон в те кусты. По пути еще кто-то упал, а в кустах не спасение, а «вьетнамские» ловушки, вместе с колючей проволокой. Из двоих уцелевших одного мы после из колючки выпутали, второй сообразительный оказался, сам в рост встал и руки поднял. Трусоват, похоже, а еще разведка, тьфу!

А вот сейчас идем на фашистского снайпера охотиться. Он только вчера объявился, а успел уже троих наших в первой траншее убить, за один всего лишь день. Мы — это я, Влад и двое местных, старшина Пилютин и красноармеец Булыгин. Как Пат и Паташон — старшина мне едва по плечо, а вот напарник его размером с боксера Валуева из нашего далека. Однако же стреляет Петр Егорыч воистину как бог. Мне до него учиться, впрочем, у меня снайпинг был все же «одним из». Причем был он не сибиряком, а из города Тихвина, хотя тоже охотник с малых лет. Он мне кое-какие премудрости показал, ну а я его, а особенно Булыгина, научил некоторым своим «фишкам»: рукопашка, ножевой бой, быстрая стрельба из неудобного положения. Скажете, никак невозможно научить всерьез за несколько дней? Так, во-первых, от начального уровня зависит, если люди опытные, ловкие и сообразительные. Во-вторых, Жуков или Рокоссовский, кажется, сказал, что на войне неделя тренировок стоит месяца в мирное время. В-третьих, основы я дал, достаточно чтобы после меня уже сами тренировались, вместо того чтобы кемарить, в свободное время, если дожить до Победы хотят. И в-четвертых, даже того, что я натаскал, им хватит, чтобы на простейший прием уже не попасться и контрприем успеть поставить.

По первоначальному плану работать должен был Пилютин из крупнокалиберной «фузеи». Ну а мы, используя спецтехнику, сработать за ищеек и дать целеуказание. Однако же, придя на место и осмотревшись, мы поняли, что облом. Заболоченный зимний лес, смешанный, не карельский, сосновый бор, подлесок довольно густой, даже без листьев здорово ограничивает видимость. Много кочек, пней, упавших стволов. Казалось бы, много укрытий для снайпера, но вот сектор обзора и обстрела из каждого отдельного места очень ограниченный! Нет, мог, конечно, фриц выбрать такую точку, из которой конкретный участок нашей траншеи просматривается, и тупо ждать, пока там высунется кто. Так ведь троих наших в разных местах достало!

И еще эти чертовы елки. Не ельник, островки и даже отдельные деревья, иногда очень большие. Однако же обзор перекрывают напрочь. Общая видимость от ста до трехсот метров. Ну не развернуться тут с «фузеей». Ей дистанция нужна для маневра огнем.

Ну значит, фриц, песец тебе будет по-грубому. Война давно уже не дуэль по правилам, а чтобы по-простому: я живой, ты дохлый. Тепловизор есть? Вот тут и сравнительно небольшое расстояние, и зима, а значит, тепловой контраст — решительно на нашей стороне! Где бы ты ни залег, засечем. Бегу по траншее к минометчикам, благо они тут, рядом, договорились быстро, что такое фрицевский снайпер это хорошо понимали все. Вот только засветись, курва, просто перепашем там все, чтоб сдох.

Темно еще. Пришли мы заранее, еще не хватало выдвигаться, когда враг уже на месте, видит и ждет. Ну и мы ждем. Дело, в общем, знакомое: уже охотились мы так, с тепловизором и ПНВ, правда не на снайперов, а на фрицевские «секреты» наблюдателей и пулеметчиков. И вот, в очередной раз прибор выдал засечку. И указал, е-мое, на густую елку, у ствола, метрах в четырех от земли! Что за …?

В отличие от некоего Суворова, который Резун, я точно знаю, что «кукушек» не бывает. Ну не подходит елка для снайперской засады: ветки у нее тяжелые и тонкие, чуть что — долго и заметно дрожат. И прогибаются… сидеть на них неудобно. А особенно зимой, чуть шевельнешься, разом снег с ветвей слетает, маскировка к чертям! Но прибор что-то ведь показывает! В медведя, зимой полезшего на дерево вить гнездо, верится слабо. Значит, методом исключения считаем, что это все же снайпер и есть. И сектор обстрела как раз подходящий. И видно все сверху очень хорошо.

Не буду я рассвета ждать. И не подам я сигнал, по которому из нашего окопа высунут чучело-мишень. Сами отлично тебя достанем, прямо сейчас. В ПНВ вижу в елке шевеление. Устраиваюсь поудобнее, пока темно, думаю, что никто тебя не видит. Но я вижу, и этого довольно. И Влад тоже. Ну готовы… раз, и два, и три!

— Свалился! — комментирует Пилютин, которому я дал запасной ПНВ. — Тушкой свалился, как дохлый.

Конечно, это грубейшее нарушение — стрелять трижды с одной позиции в снайперской дуэли! Но не показывал прибор второго стрелка, некому было меня наказать. И ночь, не видно ничего. Днем бы я так не рискнул.

Забегая вперед, расскажу. Мы после все же добрались до той елки и все там осмотрели. Обустроился же там фриц! К стволу были прибиты две мощные крестовины, укрепленные снизу подкосами, на них положены доски. Несколько ветвей с тыльной стороны были срублены, чтобы не мешали взбираться по привязанному канату. А ветки впереди связаны проволокой, чтобы не дрожали, даже если одну и зацепить! И наконец, позади елки был вырыт окоп, перекрытый сверху бревнами и землей — скорее, небольшой блиндаж. И фрицу, даже если бы его засекли, было достаточно пары секунд, чтобы соскользнуть по канату и укрыться. Конечно же строил все фриц не сам. Как сказали пленные, это был какой-то чин из школы снайперов, в Берлине. И естественно, напряг зольдатен все это колотить. Причем, сцуко, сам остался живой — получив три пули от меня и две от Влада и провалявшись в снегу несколько часов. Его подобрали и вывезли в тыл, правда в тяжелейшем состоянии, может, все же подохнет. Однако в счет его я писать не стал. У меня и так уже сто девять.

А что касается воздействия на нервы фрицев… Хороший сапожник есть в полку, когда я сказал, что от него хочу. Он сначала удивился и даже покрутил пальцем у виска, а затем долго смеялся, после того как мы следующей ночью наведались через речку к фрицевскому опорному пункту. Здесь у фрицев нет сплошной линии обороны, лишь такие вот пункты в расчете на взвод или два, разбросанные с интервалом. Часовых сняли из бесшумок, затем взяли спящих в ножи, как в Петсамо. И вот мне интересно, что скажут фрицы, обнаружив на снегу волчьи следы размером с человеческую стопу и перебитый гарнизон, при том что часть тел бесследно исчезла. На ком огнестрел, им камень за пазуху и в реку, а у других раны, как будто от клыков и когтей — немного поработать ножом. И выстрелов не было ни одного?

А под утро с нашей стороны донесся жуткий вой. Спасибо красноармейцу Булыгину, научил. Ну а если в несколько глоток, в темноте, впечатление сильное! А если фрицам придет в голову пустить собачек… как поведут себя эти твари, учуяв запах волчьего жира, которым мы обильно смазали подошвы. Тут пришлось пострадать настоящим волкам, попавшим мне на прицел.

А ведь вначале было слово. Какой-то фриц, пойманный нами у Мги, рассказывал про русский ночной ужас. Мы сначала удивились, ну а после, сопоставив время, место и некоторые детали, поняли, что это мы и есть. Оборотней желаете, юберменши? Значит, будут вам оборотни!

И как мы после хохотали, когда очередной пленный фриц рассказывал, как в доме лесника, четыре километра от моста по железке и чуть в лес, где у фрицев располагался штаб батальона, ихний герр майор ночью посещал сортир. В сопровождении денщика с фонарем, ординарца с МП и караульного отделения при пулемете. После предварительного осмотра объекта и занятия обороны по периметру.

Страшно ведь! Русские оборотни утащат.

Капитан Цветаев Максим Петрович, 1201-й самоходно-артиллерийский полк. На подступах к Харькову. 6 января 1943 года.

Горячий снег, горячий снег…

Мы впервые услышали эту песню еще на речке Мышкове, когда готовились стоять насмерть, но не пропустить фрицев в Сталинград к Паулюсу. Хотя после казалось, что песня совсем про другую битву, не было у нас ощущения последнего усилия, что все на волоске, еще немного, и прорвутся. Может, сложено это было про Сальск, где наши, заняв станцию, долго и упорно бодались с фрицами, пытавшимися остановить наше наступление своими контратаками? Так и там бой до пекла явно не дотягивал, затяжной, это да, а под конец рассказывал мне друг, просто отмахивались они от фрицев, как от мухи, кружащей вокруг и пытающейся зайти с одной, с другой стороны и сразу отступающей, наткнувшись на оборону.

На Мышкове мы стояли во втором эшелоне и слушали канонаду впереди. Когда же нам был дан приказ идти вперед, немцы уже бежали, бросая технику. По радио было даже указано не стрелять по тягачам и грузовикам, пусть они достанутся нам целыми. Преследование, избиение бегущих и взятие их в плен… И огромное количество горелого и брошенного железа перед нашими позициями, чужого железа, это не мы, а фрицы тогда сполна умылись кровью. Мы победили их, разбили и гоним на запад, уже второй месяц.

Наш полк — шестнадцать самоходок, новенькие СУ-85, четыре батареи по четыре, и один командирский Т-34. Комполка хотел было выбить вместо него ещё одну самоходку, но машин было мало, и пришлось довольствоваться тем, что дают. Что плохо: на Мышкове сержант Скляр из моей батареи вышел лоб в лоб на «тройку». Оба стреляли одновременно, с четырехсот метров. Немец сгорел, а у СУ-85 лишь вмятина на броне, но вот Т-34 могло бы пробить, танкисты потом специально приходили смотреть, даже командир четвёртого танкового корпуса, которому мы были приданы, пожаловал. Это имело для нас не очень-то приятные последствия, уже в следующем бою наш полк поставили в первую линию атаки, как самые хорошо бронированные машины, танкисты действовали во второй и прикрывали наши фланги.

Но, слава богу, потерь больших мы не несли, немцы наших машин ещё не знали и открывали огонь из крупнокалиберных противотанковых пушек с больших дистанций. А 37- и 50-миллиметровые для нас что слону дробина. В крайнем случае выручали дымовые гранатомёты, в обязательном порядке устанавливаемые на все новые танки и самоходки. Нет, были, конечно, подбитые — кому в маску прилетело, кому гусеницу разбило, кто на мине подорвался, но никто не сгорел, хотя и в экипажах потери были. Вот так и воевали. На Миус вышли уже только девять самоходок да командирский танк. Хорошо, что почти неделя нам на передышку была дана, за это время командир выбил нам новые движки взамен изношенных. Их по приказу командующего корпусом для нас с подбитых тридцатьчетвёрок снимали. Да ещё пяток машин вернулись из ремонта. Теперь до Днепра.

Еще месяц назад мы заучивали описание тяжелого танка «Тигр», его тактико-технические данные, а особенно — уязвимые места. Что такое немецкий ахт-ахт, знали все… А вот представить его на танке, бронированном лучше, чем наш КВ, это впечатляло. Нам говорили, что эти фрицевские звери непробиваемы для наших семидесятишестимиллиметровок даже в упор. То есть ни Т-34, ни «барбосы», ни ЗиС-3 ничего с ними сделать не могут — значит, вся надежда на нас. Слышал, что есть еще ЗиС-2, новые противотанковые, пятьдесят семь вместо сорокапяток, они же на шасси «барбоса» называются «Оса», но видеть их не доводилось ни разу. Зато у нас в боекомплекте, кроме стандартных бронебойных, которые вроде бы должны брать «Тигра» с километра, есть еще по три-четыре этих, секретных, подкалиберных «катушек», они точно возьмут, но с более близкой дистанции. Ну и на последний случай полку придали батарею «слонобоев» — СУ-122П. Машины как у нас, но калибр! Аж 122 миллиметра, как у корпусной пушки. Заряжающему, правда, не позавидуешь, поэтому и скорострельность подкачала.

Вот таким вот составом мы и влипли в передрягу. Возобновив после передышки наступление, наши войска быстро продвигались вперёд. Против нас действовали какие-то второсортные части, набранные из кого попало, и венгры были, и румыны, и хорваты. Впрочем, проще сказать, кого там не было. Противник был малочисленным и столь же малобоеспособным, редко кто из них упорно сражался, порой было достаточно только обозначить атаку, как эти вояки разбегались. Совсем мы с ними расслабились. Нет, нас предупреждали, конечно, что где-то здесь эсэсовские танковые дивизии могут появиться, и обо всех случаях обнаружения немецких танков мы тут же были обязаны докладывать наверх, но к хорошему привыкаешь быстро, а если нет непосредственной опасности, то угроза представляется далёкой и несущественной. Вот так и наш корпус вырвался вперёд, выбил какой-то охранный отряд с важного железнодорожного узла, продвинулся на запад ещё на пяток километров, а к вечеру передовая бригада попала в танковую засаду.

Нам бы отступить или обойти, но с горючим было не слишком хорошо. Прямо скажем — хреново с ним оказалось. Перед новым наступлением боеприпасы смогли в достаточном количестве подвезти, а вот горючку вдоволь не заправили, мол, потом догоним и добавим, а сейчас — вперёд, пока немцы не очухались. Командир корпуса приказал занять оборону.

Поле предстоящего боя представляло собой унылую степь. Пологие холмы, мохнатые издали из-за торчащего из-под снега бурьяна, не представляли собой никакого препятствия для танков. Вдали на западе тянулась с севера на юг дорога, в лесополосе которой сейчас торопливо окапывалась передовая бригада корпуса. Железнодорожный узел находился в низине у небольшой речки, от которой в степь тянулись языки поросших кустарником балок, в одной из которых, полк, усиленный батареей 45-миллиметровых пушек ИПТАП и ротой мотострелковой бригады, занял позиции. Балка врезалась в степь почти на километр, и из неё было удобно расстреливать в борта атакующие станцию танки. Уже в темноте из инженерно-танкового полка пришёл огнемётный Т-34 с бульдозерным отвалом, с помощью которого мы проложили пути для маневра и выхода на огневые позиции. Вслед за ним по расчищенному пути подошли тягачи с 37-миллиметровыми зенитными автоматами на крюке, хотя помощи от них при отражении танковой атаки большой ждать не приходится, а всё же приятно, да и погоду нелётную никто нам на завтра не гарантировал, а так хоть какая-то надежда.

Мотострелковая бригада заняла позиции на окраине посёлка, там же встали ИПТАПовцы, танковые бригады, как и мы, расселись по балочкам, готовые либо встретить противника огнём из засад, либо выплеснуться из укрытий и контратаковать.

Всю ночь вокруг нас гудели движками трофейные бронетранспортёры. Это сапёры с помощью нехитрого приспособления раскладывали и устанавливали противотанковые минные поля. Они же нам подкинули колючей проволоки, с помощью которой бойцы создали в кустах практически непроходимые для пехоты препятствия в густом кустарнике на склонах балки. Сапёрный лейтенант, пока мы переносили к себе схему минирования, сказал:

— Мин у нас мало, так что минные поля расположили отдельными участками, на всякий случай имейте в виду, если вас вынесет в поле, к отдельно стоящим там деревьям ближе двухсот метров не приближаться, ориентир верный. Снег глубокий, танки глубоко проваливаются и днищем ползут по насту, поэтому мы на мины сверху ставим противопехотки, сработает верно и под гусеницей и снизу. В последнем случае, по идее, ремонтировать немцам уже нечего будет и вам забот меньше.

Из-за лесополосы с запада периодически слышалась стрельба — разведчики и саперы, наши и фрицев, сталкивались на нейтралке. У немцев орднунг, они ночью не воюют, а строго по расписанию: подъем, завтрак. Сейчас рассветет, и начнется. Как там у Лермонтова… «Лишь утро осветило пушки…» Я ведь по мирной жизни учителем был, под Тамбовом. И вот, с сорокового года, из запаса в кадры — артиллерист. Куда после подамся? А вот об этом лучше не загадывать пока. Война тут каждый месяц, неделя, день, как последний: прожил, значит, хорошо.

Поле Куликово, поле Бородинское. А как это поле назовут? Наверное, по имени этого посёлка сегодняшняя баталия в летописи и войдет. И сколько их еще будет в истории России? Вот отчего, как в Европах какой великий завоеватель заведется, так и норовит разжиться «бесхозной» землей за наш счет… мы же и в Париже побывали, и Берлин брали, и что? Нет, совсем другая жизнь должна после начаться, когда Адольфу шею свернем, чтобы никогда больше не было в истории мировой войны!

Нас извлекут из под обломков…

Тьфу, привязалась, в голове крутится, не к месту и времени! Тьфу, три раза через левое плечо! Шалишь! Уж я постараюсь сделать так, что немцев будут из горелых коробок выковыривать! Ещё посмотрим, кому до вечера дожить суждено, нам или им. Но, гансы, у меня в планах ещё экскурсия в Берлин. Не дождётесь!

Утро. Низко повисла серая хмарь, пожалуй, авиации опасаться сегодня не надо, но и поддержки с воздуха не дождёшься. С запада донёсся глухой гул, и в лесополосе густо поднялись кусты разрывов, потом там всё заволокло молочно-белым дымом, и из этой пелены начали выскакивать танки разведчиков и передовой бригады, облепленные десантниками. Видно, наши с самого начала собрались в укрытиях возле машин и, дождавшись часовых, теперь быстро отступали, оставив на позициях дымовые шашки. Собираясь в ротные колонны, проскакивали между красными флажками сапёров, которые тут же их выдёргивали, закрывали минами проход и, вскочив на притормозивший концевой в колонне танк, удирали. Того, кто попробует двинуться по следу, ждёт неприятный сюрприз.

Не успела передовая бригада скрыться в посёлке, как из дымовой завесы стали появляться немецкие пехотинцы. Выходили в рост, не скрываясь, это ясно было видно в мой трофейный цейссовский бинокль. Эх, накрыть бы их там всех сейчас! И пехоту, и натужно гудящие в густой лесопосадке танки! Видимо, не один я такой умный, в тылу раздался ноющий гул, и в низкие тучи вонзились снаряды «катюш», добавляя к небесной серости выхлоп пороховых газов. Снова возле дороги заплясали взрывы, теперь уже наших эрэсов, и к белому фосфорному дыму стала подмешиваться чёрная копоть горящей техники.

Немецкая пехота скрылась из виду, а танки всё не показывались, видимо, не могли преодолеть лесополосу при практически нулевой видимости. Между тем фашистам на головы стали с воем падать мины наших 160- и 120-миллиметровых миномётов. Наконец, спустя двадцать минут после начала немецкой атаки, показались первые танки, это были «Тигры». Они не спеша выползали на поле, усыпанные обломками снесённых деревьев, и разворачивались в боевой порядок. Фашистская артиллерия ударила по посёлку, выделив пару десятков снарядов и на нашу долю, отчего пришлось нырнуть в люк и наблюдать уже через триплекс, танков выезжало всё больше и больше, я пытался их считать, но на второй сотне плюнул. И тут мне на секунду стало страшно. М-м-мать! Когда же они кончатся?! Наконец за танками выползли бронетранспортёры, и вся эта махина, построившись клином, слитно двинула к посёлку.

И если калибр семьдесят шесть не учитывать, сколько у нас против всего этого? Наш полк и еще один такой же на правом фланге, приданная нам батарея «слонобоев» и где-то еще две, того же дивизиона. А что, считая все вместе, почти полсотни стволов, соотношение один к четырем, не так еще страшно, и хуже бывало!

В шлемофоне сквозь шум помех голос комполка:

— …ать! …пустить! Не стрелять без приказа. Выбивать у фрицев первую и вторую линии прежде всего.

Бьют пока только миномёты перенося огонь по рубежам, постоянно держа немецкий строй под обстрелом. Те, в свою очередь, ровняют гаубичными снарядами окраины посёлка. Перед немецким клином едут, чудится, будто кувыркаются, маленькие танки, кажущиеся по сравнению с «Тиграми» игрушечными. Таких я тоже никогда не видел. Вот один сунулся по следам тридцатьчетвёрок и… БАХ! Сюрприз! Разведчик подскочил и выплеснул из открытых люков длинные языки пламени, сменившиеся густым дымом. Ага, остановились! Ну постойте под миномётами ещё мальца, мы не гордые, подождём. Это только кажется, что миномёт против танка бесполезен, но 50-, да и 16-килограммовый клевок в крышу далеко не подарок, вон уже три танка горят и БТРам с пехотой досталось, сейчас и сапёров, сунувшихся к минному полю с подрывными зарядами, проредят. БАБАХ! Бронетранспортёр исчез во вспышке взрыва — видимо, прямое попадание в кузов, набитый взрывчаткой. С нашего края минного поля упали немецкие дымовые снаряды, скрывая происходящее там из виду. А немцы не робкого десятка, заряды установили-таки. БАХ! Вот и проходы проделали, даже там, где мин вовсе нет. Сейчас они по этим проходам сунутся и настанет наша очередь.

За тот короткий промежуток времени, пока немцы стояли на виду, я успел их внимательно рассмотреть. Тьфу ты… Это где же я двести «Тигров» насчитал? Впереди, точно, они, а вот следом «четверки» последнего выпуска, такой же угловатый корпус, бортовые экраны, длинная пушка с набалдашником, издали и впрямь спутать легко!

— Огонь! — последовала долгожданная команда, когда уже больше десятка «Тигров» выползли один за другим из дыма. Ну с богом! Вперед, стоп, выстрел бронебойным, еще выстрел, назад! Понеслось! А ведь горят! Снаряд под башню, куда и целил… и готов зверь! Горит не хуже любого другого. И еще, рядом, и еще один. Не нравится, сцуко?! Только двигаться и стрелять… и плевать уже на все! Может, этот бой и не переживем, но вот тот фриц, в которого я сейчас всажу бронебойный, сейчас сдохнет точно. Горит, зараза! Назад! Заряжай! И еще раз.

Фрицы, вместо того чтобы отступить и попробовать снова, подготовившись получше, прут вперед. Поняли, наверное, что всё поле мы минами не могли утыкать, но место подрыва первого танка старательно обходят. Танковая лавина перевалила первую линию наших минных полей и, оставив там с десяток машин и стреляя во все стороны, устремилась вперёд. Навстречу и во фланг им тоже вовсю летят огненные трассы. За танками бронепехота, на полугусеничных «ганомагах». Не спешиваются — хотят на скорости ворваться на нашу позицию. Да уж, по колено в снегу за танками особо не побегаешь. Поле заволакивает дымом горящих машин, что происходит на дальнем конце — уже не видно. Но нам хватает и того, что здесь. Иптаповцы молодцы, согнали пехоту с сунувшихся было к нам бронетранспортёров, нам ими заниматься недосуг, цели более важные и опасные есть. Пусть немецкая пехота на своих двоих в снегу под пулемётами барахтается. Наши стрелки прижали врага плотным огнём, давая нам спокойно работать. И мы не упускаем шанс… На поле все смешалось, строй полностью сбит, перед нами уже не меньше полусотни навсегда застывших танков, самоходок, транспортеров.

Затем нашу балку словно накрыла мгла, земля вздрогнула, и комья её вдруг сами собой прыгнули в небо. Артобстрел был таким, что не было слышно отдельных разрывов, стоял сплошной грохот. Едва это светопреставление прекратилось, как немецкая пехота вдруг появилась слева, на самом краю балки, где вроде должны были быть наши. И отбивать эту атаку пришлось уже нам, развернувшись и выпустив изрядно осколочно-фугасных, в упор. Благо кусты после артналёта больше не мешали, напоминая о своём былом существовании только измочаленными пеньками. Помог нам чудом уцелевший зенитный автомат.

Потом по дну балки контратаковала уже наша пехота, в сопровождении нескольких тридцатьчетверок и «барбосов». Следом за ними за нашей спиной рванула вперёд танковая бригада. По номерам машин я узнал бывший наш передовой отряд.

На поле все в дыму. Трудно что-то различить… но мы стреляли, увидев движение серой немецкой брони. Вдали, похоже, завязался маневренный танковый бой — то ли немцы все же ворвались на нашу позицию, то ли наши перешли в контратаку. На нашем фланге бой явно затихал. И тут что-то словно толкнуло меня под локоть. Показалось, мир исчез и поле зрения сузилось до размеров танковой башни одного из подорвавшихся на мине «Тигров». Он после подрыва не шевелился, и я его мысленно списал, не обращая больше внимания, а сейчас он, словно очнувшись, «крестил» меня своим набалдашником.

— Назад! — Только и успел крикнуть я, судорожно ударив по кнопкам отстрела дымовых гранат.

Удар!

Машина будто подпрыгнула и скатилась вниз.

— Все целы?! — спросил я первым делом, вытирая разом вспотевшее лицо.

— Нормально, командир.

Тут я глянул на руки и увидел собственную кровь. В сапоге тоже было как-то подозрительно влажно. Уже после боя, осматривая длинную борозду на лобовой броне напротив своего места, я всё никак не мог взять в толк, каким чудом удалось уцелеть.

— Ну я тебе сейчас, сцуко полосатое! Заряжай! Водитель, на запасную!

Слышу лязг закрывшегося затвора. Так, теперь аккуратно вылезем командирской башенкой и подсмотрим. «Тигр» выцеливает кого-то справа.

— Вперёд! Видишь его? — спрашиваю у наводчика.

— Готово!

— Огонь!

Выстрел, откат… и ничего не произошло! В смысле — трасса упёрлась в цель, но не вижу никаких следов попадания ни на фрице, ни рядом. Однако же фриц не стреляет!

— Рябко… ты чем зарядил?

— «Катушкой», тащ капитан! Раз вы не сказали, лишь про «Тигра».

— Еще давай! Живо!

Это ж надо так лопухнуться — заряжающему не сказать чем. Впрочем, в слаженном экипаже он и так понимает все по тону. Решил, видно, что коли случай особо опасный, то надо наверняка бить. А у меня мандраж продолжается, что вот на волосок, и все, тридцатьчетверка точно такого бы не вынесла. Обрубило начисто из памяти, как учили, что «подкалиберный снаряд, бесследно пропавший в броне, это вернейший признак прямого попадания». И повезло, что на четырёхстах метрах баллистика «катушки» мало отличается от бэбэ, на который у нас был выставлен прицел, так что не промазал. Но это были мысли «потом», пока же мы всадили в зверя еще один подкалиберный, с тем же результатом.

Немцы докатились все-таки до окраины посёлка, но на большее их не хватило. Расстреливаемые со всех сторон, подрывающиеся на минах, они стали вырываться из огневого мешка, прячась за дымом горящих машин.

Никогда за всю войну мне не довелось видеть столько битых немецких коробок на площади где-то три на два километра. Одних лишь «Тигров» потом насчитали тридцать семь. Зверь этот оказался далеко не так страшен, как нам его изображали — и по личным моим наблюдениям никак не более живуч, чем прежние фрицевские танки. Вопреки тому, что нам говорили, целых десять «Тигров» оказались подбиты иптаповцами, «барбосами» и тридцатьчетверками.

— Длинноносые! Поддержите контратаку бригады! — раздалась команда в шлемофоне. И мы, все уцелевшие восемь самоходок с неизменным танком командира полка, вырвались из балки следом за тридцатьчетвёрками и устремились к лесополосе. Наши и немецкие боевые порядки перемешались, и бой превратился в собачью свалку. Немецкие экипажи дрались уже каждый сам по себе, кто-то пытался удрать побыстрее, подставляя под наши выстрелы корму, кто-то мужественно встречал свою смерть лицом к лицу, хоть и пятясь назад. Таких вояк захлёстывало лавиной наших тридцатьчетвёрок, и они вгрызались в борта противника клыками бронебойных и подкалиберных снарядов. Вырваться из этой мясорубки сумели буквально единицы.

До дороги оставалось меньше километра, когда навстречу нашей контратаке из изрядно прореженной лесопосадки, которая по большей части превратилась уже в отдельно стоящие деревья, потянулись трассы выстрелов немецких противотанковых пушек.

— Вправо! Стоп! Наводчик! Пушка левее расщеплённого дерева!

— Готов!

— Огонь! Вперёд!

Вдали встал разрыв нашего снаряда, в дыму которого мелькнул подброшенный вверх ствол немецкого орудия. Есть прямое попадание!

— Молодец!

Однако густо их там, атака наша вот-вот захлебнётся. Несём потери! Вдруг дорогу скрыла стена разрывов, и я, обернувшись назад, увидел дымные хвосты. «Катюши» дали второй залп! Передовые тридцатьчетвёрки увеличили скорость и нырнули прямо в эту муть, тараня пушки и давя гусеницами залёгшую пехоту. Мы рванули следом за ними и, проскочив немецкие позиции, вышли на поле, заставленное полугусеничными грузовиками. Правильно, говорили ведь нам, что в немецких танковых дивизиях бронетранспортёры есть только в одном батальоне, их мы ещё в огневом мешке перестреляли, а это остатки. Другие транспортёры торопились взять на крюк гаубицы, это сворачивалась немецкая артиллерия. Теперь пошла потеха!

Картину портил только десяток фашистских танков, оторвавшихся уже довольно далеко и пытающихся скрыться за какими-то гаражами, наверное, там раньше была МТС. Наш экипаж сумел подбить только один, а потом заряжающий крикнул:

— Командир! Бронебойные все! Осколочных пять!

Напоследок бухнул, выплеснув пламя из дульного тормоза и подняв снежную пыль, вставший рядом «слонобой», расколов лобовую броню танка, прикрывавшего отход, и немцы скрылись в постройках.

— Топливо на исходе! — в свою очередь обрадовал механик.

— М-м-мать!

Выпустив остаток снарядов по драпающим немцам, мы в бессильной злобе смотрели, как остальные уходят. Преследовали их только пара десятков наших танков, но и те не пошли дальше МТС.

Ну что ж, наш полк и корпус в целом отстоял свои позиции, кончилось время, когда немцы могли нас заставить отступить, теперь только мы и только вперёд. Цену, правда, пришлось заплатить немалую, в полку остались четыре СУ-85 и один приданный «слонобой», я теперь командир. Хотя поле боя за нами, а значит, все подбитое, но не горевшее, восстановим, а вот фрицам это не светит, у них все ушло в безвозврат. Сбежали, конечно, они от нас, но и потрепали мы их изрядно, танки по большей части выбили, да и с транспортом у них теперь негусто, артиллерию проредили. Не думаю, что в ближайшее время они будут способны хоть кого-то атаковать. Теперь нам главное дождаться обозов, особенно заправщиков, и… вперёд на Днепр!

А поселок тот назывался Прохорово. Уже второй с этим именем, встретившейся после Сталинграда.

Берлин. Кабинет рейхсфюрера. Через две недели.

— Вы не оправдали моих надежд, Пауль. И что еще важнее, не оправдали высокого доверия фюрера!

— Генрих, мы сделали все что могли. Могу засвидетельствовать, что весь корпус сражался с яростью берсерков, как ты меня просил. И мы не были разбиты, несмотря на тяжелейшие потери, а отступили в полном порядке.

— От вас даже не требовалось решающей победы. Лишь локальный, чисто тактический успех. Абсолютно необходимый по политическим… и еще иным причинам. Вам дали лучшие войска, имеющиеся у рейха. И лучшие в мире тяжелые танки. А вы называете успехом, что избежали капитуляции? Вам напомнить, что считалось у нас за успех всего полгода назад?

— Глупость и предательство, Генрих! Против которых мы были бессильны!

— Осторожнее с такими словами, Пауль. Предвижу, что к этим выводам фюрер придет сам, выслушав наш доклад. И где он будет искать предателей и глупцов? Ведь на армию свалить уже никак не удастся! Нам нужна чистка, уже в наших рядах?

— А как еще это назвать, Генрих? Начав с того, что само прибытие корпуса СС на этот участок фронта не было для русских неожиданностью, нас ждали, были готовы отразить наш удар. Затем мы метались вокруг, тратя горючее и моторесурс, попадая то в пустоту, то в подготовленную русскими оборону. Каким-то образом они знали о наших маневрах! Откуда? Кто нас предал?

— Мы занимаемся этим, Пауль. Но неужели даже местный успех был недостижим?

— Мы шли в бой, уверенные, что наши танки выдержат все. Оказалось же, что их броня раскалывается от русских снарядов, даже не будучи пробитой. Осколки убивают экипаж и поражают оборудование. Я должен был особым приказом запретить вскрывать подбитые танки до прибытия ремонтников, чтоб не подрывать боевой дух экипажей видом мясного фарша, в который превратились их товарищи! Мои офицеры говорят, что в итоге защита «Тигра» выходит даже хуже старой доброй «тройки». Именно «тройки», потому что «четверки» последнего выпуска отличаются тем же отвратительным качеством брони. И это тем страшнее, что на новых танках были самые лучшие экипажи. Кто ответит за это, Генрих? За гибель сотен моих ветеранов, многих из которых я знал лично? Если это не саботаж, то что?

— Мы разберемся и с этим. Однако же на поле боя перед лицом врага настоящий солдат должен сражаться тем оружием, какое есть, тебе так не кажется?

— Именно так мы и поступили, Генрих. И никто не смеет нас обвинить в трусости. Строго по уставу, мы не должны были наступать, обнаружив подготовленную оборону. Мы не должны были атаковать, обнаружив в самом начале непонятные проблемы со связью, из-за чего была фактически сорвана артподготовка. Мы должны были немедленно прекратить бой, когда выяснилось, что связи нет совсем и управлять подразделениями невозможно. Но мы шли вперед, потому что ты категорически приказал: Германии нужна победа! А у вас самые лучшие танки, и что стоит хоть потеснить русских на несколько километров, разбить пару их полков, захватить сотню пленных? Мы шли вперед, в надежде, что до победы совсем немного. И разбили голову о гранитную стену. Просто чудо, что удалось спасти остатки. Умники из ОКХ злословят про оставление Харькова? Так я отвечу, Генрих, мы едва успели выскочить, задержись мы на день, имели все шансы повторить судьбу Паулюса! Сама идея, остановить русскую лавину уколом шпаги, была авантюрой. В конце концов, черт с танками, их можно наделать еще. Но кем мы заменим погибших ветеранов танковой войны? И где мы возьмем обученных панцергренадеров в требуемом количестве?

— Ну Пауль, не прибедняйся. Уж пехоты у тебя было в достатке.

— Генрих, ты действительно не понимаешь разницы между солдатами, специально обученными взаимодействию с танками, и той швалью, что мне прислали? Эти пехотные дивизии новой волны, ускоренной подготовки. В лучшем случае обучены идти за танками, вместо того чтобы расчищать им путь! А часто и не идут вовсе, залегая и не поднимаясь даже при слабом огне! Всякие же там «вспомогательные», «охранные» и прочие полки и батальоны вообще не годятся для фронтовой службы! По причине полного отсутствия как элементарной полевой выучки, так и боевого духа. Считалось, что поскольку русские не будут брать их в плен, то все эти поляки, французы и прочие недочеловеки будут хотя бы сражаться с отчаянием загнанной в угол крысы. На деле же они разбегаются при первых выстрелах. Мало того, мне известны случаи убийства ими моих солдат, ради «зольдатенбухов», чтобы, попав к русским, выдать себя за арийца. Повторяю, мы сделали все что могли. И не надо пугать меня, Генрих. После того ада под Харьковом меня уже не испугать ничем.

— Успокойся, Пауль, поверь, я меньше всего хочу твоей крови. Речь сейчас идет не о поиске виновных, по крайней мере среди своих. А о смягчении ситуации, когда… Короче… что фюреру доложить?

— А что тут докладывать, Генрих? Спасать что осталось, пока не поздно. Дивизии «новой волны» пустить на рубеж обороны по Днепру, это даст куда больший эффект, чем кидать их в мясорубку поодиночке. И временно переходить к стратегической обороне, поскольку наступать сейчас просто нечем!

— Фюрер будет категорически против. И по-своему прав. Напомнить, чем закончилась для Германии «стратегическая оборона» в ту Великую Войну? А если русские так быстро учатся, то где гарантия, что они не прорвут и эту оборону?

— А у нас есть выбор? Только такой: или русские встретят на Днепре подготовленный нами рубеж, или они ворвутся на западный берег с ходу, на наших плечах. Удержать территорию до Днепра невозможно в принципе. А это даст хоть какой-то шанс…

— Ты не понял, Пауль. Как доложить?

— …! Исчерпывающе?

— Но грубо. Ладно, зайдем с другого конца. Эпизод из вашего доклада, когда командир пятьсот третьего танкового батальона лично подбил пятьдесят русских танков, имел место?

— Ну не совсем. Не пятьдесят, а десятка три, и это были общие потери русских за день боя. Для повышения боевого духа мы записали их на счет…

— Вы слишком скромны, Пауль. Не пятьдесят, а сто русских танков, лично подбитых этим достойным офицером, истинным воином рейха, за один бой! Фюрер любит такие эпизоды, доказывающие, как сражаются его солдаты! Дальше… из числа потерянных вами танков сколько было уничтожено русскими, а сколько небоевые потери? Запишем — десять погибли в бою, уничтожив перед этим пятьсот русских, ну а прочие вышли из строя по техническим причинам. Вы все ж солдат, дорогой камрад Хауссер, и не знаете всех хитростей бюрократии. Далее, допустим, к вашим дивизиям будет приписано какое-то количество, скажем сотен пять, Pz.Kpfw 35R (731f) и Pz.Kpfw 18R (730f).

— Генрих, вы смеетесь? Ведь это же…

— Ну Пауль, это ведь лишь на бумаге! Никто даже не будет вывозить этот французский металлолом со складов. Зато в документах боевой состав вверенных вам дивизий будет в подобающем числе. Этот хлам будет значиться по учету как находящийся на ремонте. Ну а по мере поступления с заводов новых машин вы всего лишь спишете его как изношенный, вот и вся забота.

— Допустим. Но что в итоге? Кроме избавления наших голов от грозы. И удивления историков лет через пятьдесят?

— Во-первых, раз мы верные солдаты Германии, то наше спокойствие есть польза для дела. А во-вторых, фюреру будет доложено, что на фронте наши войска терпят временные неудачи, отступая под натиском бесчисленных русских орд… Однако же, нанося этим ордам огромные потери, о чем свидетельствуют факты, которые мы только что обсудили. На Днепре наступление русских удалось наконец остановить, после чего война переходит в позиционную. Повторяю, так будет доложено. И никому не будет дела до того, что резервы из рейха уже сейчас идут исключительно на днепровский рубеж, ну а восточнее осталось лишь «мясо» которого не жалко, все эти поляки, боевые качества которых… В общем, я полностью с вами согласен, Пауль, но надеюсь, что на их уничтожение русские потратят какое-то время, необходимое нам. Я ничего не упустил?

— Кроме одного. Как русские по этой версии могут, «теряя» по тысяче танков в неделю, продолжать давить нас числом?

— Ну многочисленность русского людского ресурса общеизвестна. Что до танков, пушек и всего прочего, на то есть американская плутократия, которая по Северному морскому пути снабжает русских всем необходимым в огромных количествах.

«А это, боюсь, будет уже моей огромной проблемой, — подумал Гиммлер. — Фюрер непременно прикажет тогда срочно прекратить русское судоходство. И что мне тогда делать, чтобы не отправиться вслед за бедным Редером?»

От Советского Информбюро. 8 января 1943 года.

В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС!

Красная Армия, выполняя план Верховного Главнокомандования, нанесла крупное поражение группировке отборных немецко-фашистских войск и освободила от немецких захватчиков города Курск, Белгород и Харьков. Теперь, после сталинградского разгрома, окончательно рухнули надежды немцев и их прихвостней на благоприятный поворот военных действий. И разоблачена сказка немцев о том, что будто бы советские войска не в состоянии вести длительное и планомерное успешное наступление.

В сражении уничтожено и захвачено свыше 200 немецких танков, в том числе новейшие тяжелые, типа «Тигр».

В ознаменование освобождения Харькова, Белгорода, Курска, согласно приказу Верховного Главнокомандующего, сегодня в Москве будет произведен артиллерийский салют, двенадцатью залпами из 124 орудий.

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович, Северодвинск.

Вчера наш «Воронеж» наконец вывели из дока. Сейчас там уже стоит «Диксон», бывший «Шеер». И на нем уже кипит работа: ставят новый вал и оба штатных винта. С твердым намерением через месяц ввести в строй Северного флота полноценную боевую единицу.

А мы у стенки принимаем на борт запасы, готовимся к бою и походу Петрович сбился с ног, и Серега Сирый из машинного не вылезает, гоняет весь личный состав БЧ-5, проверяя работу систем. Обидно будет утопнуть из-за какого-нибудь лопнувшего трубопровода. Хотя то, что сделали, насколько в этом времени было возможно, все проверили, поправили, подтянули. Дай бог, чтобы все было как надо и число наших всплытий равнялось числу погружений!

А я-то уж, грешным делом, задумывался, что в море нас больше не выпустят. Теперь исключительно прогрессорство, изучение и внедрение, передача опыта, да и сбережение ценного ресурса на случай послевоенных и весьма вероятных осложнений с «союзниками», которые, в отличие от рейха, державы морские. Короче, сидеть нам всем на берегу до конца войны. Размечтался!

С одной стороны, войны тут вроде и нет вовсе. С тех пор как наши продвинулись по северу Норвегии гораздо дальше, чем в знакомой нам истории, боевые столкновения можно сосчитать по пальцам одной руки. Немцы сидят в Нарвике тихо, как мыши, у наших же, за событиями на юге, просто нет лишней пары дивизий, чтобы дальше идти, да и наступать тут посуху зимой — работа адова, приличных дорог там, мне помнится, и в начале следующего века не было, все сообщение по морю. И гвардейскую Печенгскую дивизию у нас отняли, воюет она сейчас где-то на Ленфронте, и армейских авиаполков забрали почти половину. В общем, тишина!

С другой стороны, тенденции намечаются тревожные. Ведь наш Северный флот без «Воронежа» и «Диксона» явно слаб для такого театра и таких задач. При наличии жизненно важной для СССР артерии — «двадцатый» конвой, еще большего размера, ждем в конце января. Ну не верится, что фрицы, имея базы относительно неподалеку, будут смотреть на это спокойно и ничего не попытаются предпринять!

Тревожным звонком, после которого нам и приказали выходить в Полярный, ждать там в готовности, было донесение разведки: «Шарнхорст» с пятью эсминцами уже вышел на Север — раньше, чем в нашей истории. Мало того, скоро к нему присоединится еще и авианосец «Цеппелин»! У нас, как рассказал Саныч, ему чуть-чуть не хватило, чтобы повоевать. К осени сорок второго его готовность была девяносто пять процентов, полностью завершен корпус с надстройками, машины, котлы, даже шестидюймовые пушки и зенитные автоматы стояли на своих местах, не было лишь авиатехнического оборудования, систем управления огнем, средств связи и еще чего-то по мелочи. Однако авиагруппа была полностью сформирована — был подобран личный состав, с командиром и штабом, была получена техника, Me-109 и Ю-87 в палубном варианте. У нас «Цеппелин» не вступил в строй исключительно по организационным причинам. Штабы не знали, что делать со столь дорогой игрушкой, не выработав концепцию применения авианосца, и Геринг уперся: «Все, что летает, мое!» Здесь же, надо полагать, до чего-то додумались и как-то договорились. Доподлинно известно, что сейчас «Цеппелин» на Балтике проходит курс боевой подготовки. Сколько времени потребуется фрицам, чтобы полноценно натренировать экипаж и пилотов? И если еще и это придет на Север, то в таком составе фашистская эскадра может всерьез бодаться даже с англичанами, которые имеют в метрополии лишь один авианосец, «Индомитайбл», с очень слабой авиагруппой. Даже если из Средиземного моря придут все оставшиеся три авианосца, которыми располагает сейчас великий и могучий британский флот, это мало что изменит. Не было у англичан в сорок втором хорошей палубной авиации при очень даже приличных кораблях. «Спитфайры» в палубной версии были откровенно плохи, а так называемые «палубные истребители» против «мессеров» это даже не смешно, хуже чем наши И-16 сорок первого. Американские «уайдкеты» и «хеллкеты» появятся на английских кораблях лишь через год. Значит, пикирующие «юнкерсы» могут работать беспрепятственно. А про ПВО британских линкоров спросите у адмирала Филипса, погибшего близ Сингапура вместе с «Принцем Уэльским» и «Рипалсом», за что японцы заплатили лишь тремя сбитыми бомбардировщиками.

Так что устранять эту угрозу, если таковая возникнет, придется именно «Воронежу». Он станет первой подлодкой в истории советского флота, утопившей авианосец. И первой атомариной, сделавшей это. Ну надо же кому-то и начать?

Тут еще и Квислинг в истерике, вопит о «русской угрозе независимости Норвегии»! Ой, не могу! Как будто бывает независимость у оккупированной страны! Причем отчаявшись набрать добровольцев, он объявил полноценную мобилизацию для «освободительного похода». Вопрос, правда, захотят ли норвежцы воевать во имя интересов рейха и сколько их будет… Решим по максимуму, что захотят, и соберут пять дивизий — мобилизационный ресурс: норвежская армия сорокового года — семь дивизий было. А как я уже сказал, сухопутный фронт в той местности невозможен без поддержки и снабжения по морю.

И упорно ходят слухи, выдаваемые за разведданные, или разведданные на основе слухов, что возможен приход на север французов. Причем невеста, то есть британский боров, явно согласна и лишь думает, как обставить ради приличия, чтоб не выглядеть последней б…ю? Кто говорил, что французские корабли не годятся для северных широт? В тридцать девятом они выходили в Северную Атлантику, ловить фашистские «карманники», да и в норвежской кампании сорокового кто-то из французов успел отметиться и даже был потоплен.

Особенно в свете того, что на Средиземном море произошло. То ли глупая решимость их «политкомиссаров» тому виной, то ли немцы все же лучшие моряки, чем французы, то ли нагличане расслабились и зевнули… но эскадра вышла из Тулона и совершила бросок к африканскому побережью. Причем в отличие от «итальянской» фазы войны в Средиземке, когда самолеты с берега не могли найти корабли или, еще хуже, бомбили своих, в этот раз взаимодействие эскадры и люфтваффе было четким. По крайней мере прилетали вовремя и били того, кого надо. Британский конвой не поймали, а интересно было бы взглянуть! Зато они провели свой конвой в Тунис. Так что в Африке бывший роммелевский корпус — сам генерал уже в Германии — капитулировать не собирается. Сражения там идут всерьез. А вот перепуганные англичане опять вынуждены слать конвои в Индию и Египет вокруг Кейптауна, что для них — нож острый. Так что борову спровадить французов на север — прямой интерес.

В итоге нас ждут великие дела на море. В ближайшие месяц-два-три.

Что дальше?

Имел я любопытный разговор с прилетевшим в Северодвинск наркомом Кузнецовым. По некоторым намекам, готовят нам в Москве до конца войны судьбу «Летучего голландца», но не того, который со скелетами, а помните, роман Платова был? Длинная и тайная «рука СССР» на море. А что еще думать, если Николай Герасимович прямо спрашивает, хотя якобы теоретически, сумеет ли «Воронеж» перехватить транспорт, идущий из бельгийского Конго в Нью-Йорк? Урановая руда, что ли? Время выхода и вероятный курс цели дадите — сделаем без проблем. Целеуказание — это наша забота, а вот лодка за сколько сможет дойти? А докуда? Если на подходах к Нью-Йорку, то хоть из Полярного успеем, а если у экватора, то выйти надо недели за две. Раньше перехватывать лучше, потому что, чем позже, тем больше вероятность, что в расчетной зоне перехвата окажутся несколько транспортов. Как опознать «наш», или все их топить? Ну если в государственных интересах СССР, чтобы груз не дошел…

В общем, начинается уже высокая политика.

— Михаил Петрович! — толкает меня под локоть Аня. — Снова мечтаете?

Мы медленно прогуливались вдоль стены завода, возле которой стоял «Воронеж». Выдался свободный час… Когда еще снова увидимся? Уж точно, раньше чем лед сойдет, в Северодвинск не вернемся. А наша тыловая база остается тут — единственное место в этом времени, специально оборудованное, чтобы обслужить атомарину. В Полярном лишь временная стоянка пока для нас готова. И научники опять же здесь — на Севмаше. Целых две научных конторы организовались, типа НИИ-КБ. Одна — судостроители, вторая — атомщики (эти пока временно), и кто-то из мэтров ученых обычно присутствует. Так что сюда мы точно вернемся, вот только когда?

— Вот кончится война, через год вряд ли, но полтора точно, — отвечаю. — И что будем делать тогда? Какая жизнь настанет?

Аня молчит. Я смотрю на нее. Красивая, ближе к вкусам моего времени, чем к здешним, тут в моде «кукольный» тип лица Серовой или Целиковской. Не могу представить, что всего полгода назад она охотилась на фашистов в белорусских лесах, а до того была разведчицей в лагере врага. Куда там Голливуду? И что в моей истории она погибнет в июне сорок четвертого. Или все же там была другая… Вот не помню я точной биографии «товарища Татьяны». Книжка, что я читал, осталась в том времени, и было это очень давно.

— Другая совсем, гораздо лучше, — говорит она наконец. — Не будет там и через пятьдесят лет того, что у вас. Мы ведь знаем. И товарищ Сталин знает. И все те, кому надо, знают. Значит, сумеем… И там все по-другому повернут.

А ведь не всуе имя упоминает! Искренне верит… в мудрость Вождя. Комсомолочка, идеалистка. Ладно она! Но я, Петрович, Саныч, жизнью уже битые и многое видевшие, или Григорьич, кому по должности положено было втюхивать идею как товар — мы-то отчего нашему Иосифу Виссарионычу верим уж всяко больше, чем любому из «свободно избранных президентов»? Вот только не надо про «природные рабы, ищущие плетки». В морду дам! Конечно, присутствовало ощущение того, что мы люди военные, в которых накрепко вбито: в любом деле старший должен быть, которого надо слушаться, иначе разброд и погибнем все. И только интеллигент, не служивший в армии, может сказать, что ВСЕГДА надо «если тебе дали линованную бумагу — пиши поперек», и «бойся того, кто знает как надо». Про Сталина же, что «принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой»… Это тоже присутствовало, не спорю. Но первым делом все же было… Он действительно пахал, как раб на галерах, побольше, чем тот, сказавший это в двухтысячных. И при этом не желал ничего лично для себя! Это ведь было, что после него не осталось имущества. Лишь шинель на солдатской койке… А напомните мне, какое состояние оказалось у клана Горбачевых! За какие такие заслуги? А сколько денег, заработанных «честным трудом», на заграничных счетах скопила семья Ельцина? А когда тряхнули Лужкова, «князя московского»? Сколько из него посыпалось ценного? А размеры личных состояний наших последующих не знает пока никто — государственная тайна!

«А ты не путай свой карман с государственным!» Сталин не путал. У него были власть, почести? Тогда отчего он не наградил себя пять раз Героем, лишь одна Золотая Звезда была получена им по праву, как вполне справившемуся с работой Верховного Главнокомандующего в годы тяжелейшей войны. Человек, упивающийся властью. Видал я и такое. Такой непременно будет вбивать в грязь других ради самого процесса, теша свое самолюбие, скрывающее слабость и страх. А этого я за Сталиным как-то не замечал. Он пользовался властью для достижения своих целей, но не был мелок, проверяя ее наличие просто так.

Он был прежде всего — Хозяин. Вкладывал всего себя в установление в стране порядка, как сам он его понимал. Был при этом прагматиком и циником, ни в коей мере не восторженным идеалистом, «себя не жалеющим ради счастья народа», ну разве только в самой ранней юности. Но смею заверить, идеалист наверху — это бедствие страшнее любого диктатора, потому что ради благих целей он в упор не видит ни реальных возможностей, ни текущего момента, а вот чтобы учесть их, нужен прагматизм.

Хозяин, желающий обеспечить в своем доме порядок, в который никак не укладывается бардак девяностых, когда с таким старанием построенный дом превратился в руины. Значит, он сделает все, чтобы этого не случилось. В его силах многое: помните — «от сохи до атомной бомбы». Вот только боже упаси давать ему советы, он не потерпит. Но он будет теперь, зная, искать свое решение. И найдет.

А я во всем помогу. Встав на его сторону абсолютно сознательно. Что же скажут в будущем историки-демократы, мне глубоко наплевать.

— Значит, повернем, — отвечаю. — Как Вождь укажет. Вот только вечного мира не будет, как кончится эта война, будут нам новой грозить. Ну да это привычно. Другое будет страшнее, то, что внутри нас.

— Так ведь это и хорошо, — задорно улыбается Анечка. — Значит, от нас лишь все зависит, если сами не ошибемся. Ну а все заграничные могут лесом идти!

Доходим до кормы «Воронежа», поворачиваем обратно. С Двины дует ветер, резкий и холодный. Аня прячет руки в муфту. Она выглядит сейчас как барышня Серебряного века. С той новогодней ночи я ни разу не видел ее в форме. Впрочем, тогда, после той самой песни, Григорьич, выбравшись на сцену, заявил во всеуслышание: дорогие вы наши женщины, кто любит нас и ждет, просьба наша к вам: будьте красивыми и нарядными. Это — мелочь, а наш боевой дух очень повышает!

После этого я заметил, что и заводские стали больше за внешностью следить. На работе ясно, не до того, но в нерабочее время, когда обстановка позволяет?

А кроме того, у нее в муфте очень удобно лежит браунинг, который она демонстрировала Кириллову в ответ на его замечание «о нарушении формы одежды». Так гораздо быстрее, чем хвататься за кобуру, по-уставному. А если и в самом деле немецкие шпионы нападут, приказ об охране товарища контр-адмирала никто ведь не отменил? Комиссар третьего ранга лишь руками развел:

— Ну раз так, то конечно…

В нападение немецких шпионов на территории Севмаша верится слабо. Хотя немцы тут присутствуют, причем в количестве и пропорции, как таджики на улицах российского города конца двадцатого века. Занятые примерно тем же — копают, таскают. Впрочем, не только это. Мужики на фронте, рабочих с квалификацией не хватает, план выполнить надо… Тогда кто-то и предложил среди немцев отобрать лояльных, кто на гражданке был механиком, слесарем, токарем, и поставить их делать не самые жизненно важные детали, конечно же со строжайшим контролем и предупреждением, что любой брак будет считаться саботажем со всеми вытекающими последствиями. Самых строптивых уже отфильтровали, отправив куда подальше, вроде «Норильск-никеля». Да и популярность арийской идеи после Сталинграда сильно упала. Так что желающих работать в теплом цеху, вместо долбежки на морозе мерзлой земли, нашли без труда. Еще и очередь выстроилась.

Правда, неугомонный Кириллов, прочтя книжку из будущих времен, как наши военнопленные, которых немцы заставляли делать «Фау», сумели даже в концлагере организоваться для саботажа, сбора информации, а в конце и восстания, предположил, что и немцы могут попытаться создать тайную организацию для диверсий, шпионажа, связи со своей резидентурой на воле. Так что НКВД бдит, ищет, трясет и копает, чтобы не пропустить, когда немцы все это организуют. Пока никаких признаков деятельности «дойче партизан» не обнаружено.

Полуторка подъехала. Продукты привезли к походу. Белое море замерзло. Значит, торпедные стрельбы придется проводить уже возле Иоканьги. Далее, совместное маневрирование с подлодками котельниковского дивизиона и эсминцами, по плану учений. И… в Полярный, караулить «Шарнхорст».

Вот выйдет он конвой ловить, а мы уже ждем, ну как «Тирпиц» тогда. На этот раз англичанам отдавать не будем, утопим сами. Бурый клялся, что предки совершили чудо: торпеды с программным механизмом и самонаведением образца 1942 года работают нормально, по крайней мере по надводной цели. Вот и проверим.

— Ты только возвращайся! — попросила Аня. — Я ждать тебя буду. Столько, сколько потребуется.

— Да погоди прощаться, — отвечаю. — Мы ж еще не сейчас уходим! Провожать нас все прибегут. В экипаже пятеро уже жениться успели, а у остальных, наверное, у каждого кто-то есть. Ну у половины точно.

— А я и завтра тебе это скажу.

Примечания

1

Ныне Советск.

2

Об этих событиях смотри в предыдущих книгах цикла: «Морской волк» и «Поворот оверштаг».

3

Подполковник.

4

Кодовое название в альтмире нашей реальности.

5

Вообще-то поводом для разгона питерского «Союза советских хулиганов» было «чубаровское» дело, слишком уж возмутившее и публику и власть. Групповое изнасилование толпой в сорок человек комсомолки-рабфаковки, причем среди хулиганов были девять комсомольцев и член партии, комсомольский секретарь завода «Кооператор». Это послужило поводом вести дело не по уголовной, а по политической статье. Процесс получил широкую огласку и вызвал начало «охоты на ведьм», тьфу, на советских хулиганов, по многим городам СССР.

6

История группенфюрера Рудински, по приказу Гиммлера расследовавшего причины русских успехов на Севере, см. «Поворот оверштаг».

7

В альтистории сентября 1942-го он же командующий Ваффенмарине СС.

8

Опоры под корпус.

9

В нашей реальности МЗД-5 применялись советскими партизанами с лета 1943-го, и в гораздо меньших масштабах. А приведенная тактика была изобретена осенью 1943-го, Героем Советского Союза Кравченко, минером, командиром диверсионного отряда в партизанском соединении Федорова. Собрание партизанских командиров в Москве было 31 августа. В альтернативной реальности, книги Федорова «Подпольный обком действует» и «Последняя зима», с описанием МЗД и метода Кравченко, были своевременно прочитаны Сталиным и Берией, которые сумели оценить. Действительно, простота и стоимость МЗД-5 на копейку. А вреда врагу — на сто рублей!

10

В альтернативной истории значительные изменения в картине боев под Сталинградом начались 26 октября, что повлекло возможные изменения в расположении отдельных частей и складов. Но откуда об этом могло знать гестапо?

11

До этого места все события совпадают с нашей историей.

12

Карлист — член общества «Карл Великий», выступающего за единый немецко-французский союз.

13

Это тоже полностью соответствует событиям нашей истории.

14

О «подвиге» Вилката читайте в романе «Морской волк».

15

Объемно-детонирующие боеприпасы в 1943-м? А отчего бы и нет?

16

Письмо подлинное. Было отправлено в середине ноября.

17

Это произошло на два дня раньше, чем в реальной истории.

18

Манштейн Э., Такман Б. Первый блицкриг: невыученный урок. Нью-Йорк, 1961.

19

Автор стихов ScivArin. «Крымский партизан».

20

Первый в истории концлагерь для пленных, Гражданская война в США. Оказывается, не английское, а американское изобретение!

21

Гимн Виши, слегка измененный. (Прим. авт.)

22

Фунакоши — отец-основатель карате.

23

Не надо все же предков недооценивать, умеют, когда надо, все понять, ухватить, творчески обработать.

Content

Влад Савин
ВОСХОД САТУРНА

Примечания