Александр Дюма

Кровопролития на Юге

(История знаменитых преступлений — 10)

Быть может, наш читатель, всецело поглощенный последними своими воспоминаниями, восходящими к Реставрации, подивится тому, что мы, заключаем картину, которую собираемся перед ним развернуть, в столь широкую раму, охватывающую не менее двух с половиной столетий; но все на свете имеет свои причины, всякая река — свои истоки, всякий вулкан — свой очаг; дело в том, что с 1551 по 1815 год на тех землях, куда мы теперь устремляем взгляд, действие постоянно сменялось противодействием, месть — расправами; дело в том, что религиозная летопись Юга представляет собой двойной список деяний, чинимых фанатизмом на благо смерти, список, начертанный, с одной стороны, кровью католиков, с другой же — протестантской кровью.

Центром этих великих политических и религиозных потрясений на Юге, которые, подобно подземным толчкам, подчас колебали даже столицу, всегда оказывался Ним; поэтому мы избрали Ним стержнем нашего повествования, которое подчас будет от него удаляться, но всякий раз возвращаться назад.

Ним, присоединенный к Франции Людовиком VIII и управлявшийся консулами, которые начиная с 1207 года сменили у власти виконта Бернара Атона VI, едва успел в бытность епископом Мишеля Брисонне отпраздновать явление мощей святого мученика Василия, покровителя города, как во Франции распространились новые учения. С самого начала Ним приложил руку к гонениям, и в 1551 году нимское сенешальство распорядилось сжечь на площади нескольких реформаторов, в числе коих находился Морис Сесена, просветитель Севенн, застигнутый на месте преступления во время проповеди; с тех пор у Нима было два мученика и два покровителя — одного чтили католики, другого протестанты, и святому Василию после двадцати четырех лет господства пришлось поделиться честью покровительства с новым соперником.

Морису Сесена наследовал Пьер де Лаво; с разницей в четыре года эти два проповедника, чьи имена уцелели в отличие от многих других имен неведомых и позабытых мучеников, были преданы смерти на площади Саламандры; вся разница между ними та, что первый был сожжен, а второй повешен.

При последних мгновениях Пьера де Лаво присутствовал Доминик Дерон, доктор богословия, но, вопреки обыкновению, на сей раз не священник обратил осужденного, а осужденный священника. И вот слово, которое пытались задушить, зазвучало вновь. Доминик Дерон был осужден по приговору суда, подвергнут преследованиям, затравлен и спасся от виселицы лишь тем, что убежал в горы.

Горы — убежище для любой секты, зарождающейся или поверженной: королям Господь даровал города, равнины, моря, зато слабым и угнетенным он даровал горы.

Впрочем, гонения и прозелитизм шли рука об руку, но кровь произвела свое обычное действие: она удобрила почву, и через двадцать три года борьбы, после того как было сожжено или повешено несколько сот гугенотов, в один прекрасный день вдруг выяснилось, что большинство жителей города Нима — протестанты. И вот в 1556 году консулы Нима получили жестокий нагоняй за то, что город склоняется к реформации. А в 1557, то есть через год после этого выговора, король Генрих II был вынужден передать должность председателя гражданского и уголовного суда протестанту Гийому де Кальвьеру. Далее судья-чернокнижник распорядился, чтобы при казни еретиков присутствовали консулы в капюшонах: горожане, члены суда, отменили смертный приговор, так что королевская власть оказалась бессильна перед их решением, и казнь не состоялась.

Умер Генрих, и под именем Франциска II на трон взошли Екатерина Медичи и Гизы; если народам подчас и выпадают праздники, то лишь на время, когда они хоронят своих государей; Ним воспользовался церемонией погребения Генриха II, и 29 сентября 1559 года Гийом Може основал в городе первую протестантскую общину.

Гийом Може приехал в Ним из Женевы, где был возлюбленным чадом Кальвина; он прибыл с твердым намерением либо обратить в новую веру всех оставшихся католиков, либо отправиться на виселицу. При этом он был красноречив, энергичен, хитер, слишком просвещен, чтобы питать склонность к жестокости, и готов на уступки при условии, что противная сторона ответит ему взаимностью[1], — словом, он обладал массой преимуществ, а потому и не угодил на виселицу.

Как только новорожденная секта перестает быть рабыней, она становится госпожой: ересь, овладевшая уже тремя четвертями города, понемногу стала выходить на улицы с гордо поднятой головой. Некий буржуа, Гийом Ремон, предоставил свой дом проповеднику-кальвинисту; тот принялся читать публичные проповеди, склонять колеблющихся в пользу новой веры; скоро дом стал слишком тесен для толп, которые приходили впитывать яд революционных речей, и самые нетерпеливые уже начали обращать взгляды к церквям.

Между тем виконт де Жуайез, губернатор Лангедока, сменивший на этом посту г-на де Виллара, забеспокоился при виде успехов протестантов, коих те и не думали скрывать, а напротив, открыто ими хвалились; он призвал к себе консулов и строго выбранил их именем короля, пригрозив прислать гарнизон, который найдет средства покончить с беспорядками. Консулы обещали пресечь зло прежде, чем понадобится призывать помощь со стороны, и во исполнение своего обещания удвоили городскую стражу, а также ввели должность городского смотрителя, в обязанность которому вменялась исключительно охрана порядка на улицах. А должностью городского смотрителя, обязанного искоренять ересь, был облечен капитан Буйарг, самый оголтелый из всех гугенотов.

Следствием столь удачного выбора явилось то, что как-то раз, когда Гийом Може проповедовал в саду, начался сильный ливень; надо было или разойтись, или поискать укрытие, но поскольку проповедник дошел в своей речи до самого интересного места, все без колебаний высказались в пользу второго решения. Поблизости находилась церковь св. Стефана Капитолийского, один из слушателей предложил ее в качестве убежища — не столько самого подходящего, сколько самого удобного. Предложение было принято с восторгом; дождь хлынул еще сильней, все бросились прямиком в церковь, выгнали оттуда кюре и всех духовных лиц, растоптали ногами святые дары, разнесли в куски образа. После этой расправы Гийом Може взошел на кафедру и продолжал проповедовать с таким красноречием, что присутствующие вновь возбудились, не пожелали ограничиться уже свершенными в тот день подвигами и с тою же поспешностью ринулись на штурм монастыря францисканцев, куда немедля водворили Може и двух женщин, которые, по утверждению Менара, историка Лангедока, не разлучались с ним ни днем, ни ночью; что же до капитана Буйарга, то он отнесся к происшедшему с поразительным безразличием.

Консулам, которых призвали к ответу в третий раз, очень хотелось отрицать происшедшие беспорядки, но это было не в их силах; поэтому они сдались на милость г-на де Виллара, который к этому времени снова вернулся на пост губернатора Лангедока, а г-н де Виллар, более на них не полагаясь, ввел гарнизон в цитадель Нима, причем город платил солдатам и кормил их, в то время как губернатор совместно с четырьмя квартальными смотрителями учредил военную полицию, независимую от муниципальной. Може был изгнан из Нима, а капитан Буйарг отрешен от должности.

Но тут умер Франциск II. Смерть его произвела обычное действие: гонения поутихли, и Може вернулся в Ним; это была победа, а поскольку каждая победа несет с собой продвижение вперед, воинствующий проповедник учредил церковный совет, и нимские депутаты потребовали от генеральных штатов в Орлеане, чтобы им были отданы храмы. Эта просьба осталась безрезультатной, но протестанты знали, как действовать в подобных случаях: 21 декабря 1561 года церкви св. Евгении, св. Августина и ордена францисканцев были взяты приступом и одним махом очищены от икон; капитан Буйарг на сей раз не ограничился простым наблюдением, а сам возглавил операцию.

Оставался еще кафедральный собор, где, как в последней крепости, окопались остатки католического духовенства; однако стало очевидно, что при первом же удобном случае он будет превращен в протестантский храм, и такой случай не замедлил представиться.

Однажды в воскресенье, во время мессы, которую служил епископ Бернар д'Эльбен, не успел постоянный проповедник начать проповедь, как дети реформатов, игравшие на паперти, принялись ошикивать «святошу». Прихожане, которых вопли детей отвлекали от благочестивых размышлений, вышли из церкви и задали малолетним гугенотам взбучку; родители детей сочли, что тем самым им нанесено оскорбление; округа возроптала, люди стали сбиваться в отряды, зазвучали крики: «В собор! В собор!» Случайно неподалеку проходил капитан Буйарг; он был человек последовательный; он организовал мятеж и, возглавив восставших, стремительно взял собор приступом, несмотря на баррикады, возведенные папистами; осада продлилась всего несколько минут, священники и прихожане спаслись бегством через одну дверь, когда реформаты уже входили в другую. Вмиг церковь была приспособлена для нового культа: большое распятие, висевшее над алтарем, обвязали веревкой и протащили по улицам, стегая его на всех перекрестках. Наконец с наступлением вечера перед собором развели большой костер и побросали в него церковные и монастырские бумаги, образа, мощи святых, алтарные украшения, священнические ризы; словом, все, вплоть до святых даров[2], было сожжено, а консулы и не думали вмешиваться: над Нимом веял ветер ереси.

Ним мгновенно охватила смута; тут же установились новые порядки: Може принял должность пастыря христианской церкви. Капитан Буйарг отдал в переплавку дарохранительницы из католических церквей, а получившимися слитками расплатился с нимскими волонтерами и немецкими рейтарами; камни разрушенных монастырей пошли на строительство укреплений, и город подготовился к обороне прежде, чем кто-либо собрался на него напасть. Теперь, когда Гийом Кальвьер возглавил гражданский и уголовный суд, Може стал президентом консистории, а капитан Буйарг командовал военными силами, решили учредить новую власть, которая, обладая могуществом консулов, была бы еще более, чем они, безраздельно преданна Кальвину; так родился совет Господ, ни дать ни взять Комитет общественного спасения; и вот новый совет, учрежденный революционным путем, начал действовать соответствующим образом: у консулов отобрали власть, а влияние консистории ограничили лишь делами религии. Тем временем появился Амбуазский эдикт, а затем пришло известие, что король Карл IX в сопровождении Екатерины Медичи намерен вскоре посетить свои верные южные провинции.

При всей предприимчивости капитана Буйарга на сей раз ему противостояли слишком значительные силы, сопротивляться которым было бессмысленно; поэтому, несмотря на ропот энтузиастов, город Ним решил не только отворить ворота своему государю, но и оказать ему такой прием, который изгладил бы дурное впечатление, сложившееся, быть может, у Карла IX вследствие недавних событий.

Королевский кортеж был встречен на Гардском мосту; юные девушки, одетые нимфами, вышли из грота и прямо на дороге сервировали легкий завтрак; их величества воздали угощению должное. После трапезы августейшие путешественники тронулись дальше, однако воображение нимских властей не ограничилось такими пустяками: у въезда в город король увидел, что Коронная застава преобразилась в поросшую виноградом и оливами гору, на которой пастух пас стадо. Но все это, словно по волшебству, уступило королевскому могуществу: едва Карл приблизился, гора разверзлась, самые красивые и знатные девушки Нима вышли ему навстречу, вручили ключи от города в букетах цветов и пропели стихи, которым аккомпанировал на своей волынке пастух. Следуя через гору, Карл IX увидел в глубине пещеры прикованного к пальме чудовищного крокодила, изрыгавшего пламя: то было древнее оружие, дарованное городу Цезарем Октавианом Августом после битвы при Акции; Франциск I вернул это оружие Ниму в обмен на серебряное изображение амфитеатра, которое преподнес ему город. Наконец, Карл IX увидел площадь Саламандры всю в праздничных огнях; в итоге, не задаваясь вопросом, не остались ли эти огни от того костра, на котором был сожжен Морис Сесена, король уснул, весьма довольный приемом, каковой оказал ему его добрый город Ним, и ничуть не сомневаясь, что горожан попросту оклеветали.

И все же, во избежание дальнейших слухов, как бы беспочвенны они ни были, король назначил губернатором Лангедока Данвиля и самолично поселил его в главном городе губернаторства; затем он сместил консулов, всех до единого, а на их место назначил только католиков; то были Ги-Рошет, доктор права и адвокат, Жан Бодан, буржуа, Франсуа Обер, каменщик, и Кристоль Лижье, землепашец; засим он отбыл в Париж, где спустя некоторое время подписал договор с кальвинистами, который народ, неизменный пророк, нарек хромым и шатким миром[3]и который привел впоследствии к Варфоломеевской ночи.

Хотя меры, принятые королевской властью для грядущего умиротворения доброго города Нима, были весьма милостивы, тем не менее это была реакция, а потому католики, заручившись поддержкой властей, толпами стали возвращаться в город, горожане обрели свои дома, кюре вернулись в свои церкви, а священники и миряне, изголодавшись на горьком хлебе изгнания, умерили свои требования. Хотя ни один случай кровопролития не запятнал их возвращения, кальвинисты все же проклинали католиков на все лады, а те в ответ осыпали кальвинистов на улицах проклятиями. Быть может, несколько ударов кинжалом или аркебузных выстрелов натворили бы меньше вреда: шрамы рубцуются, оскорбления не стираются.

В самом деле, наутро после дня св. Михаила, то есть 30 сентября 1567 года, люди увидели, как около полудня из одного из домов внезапно выбежали две-три сотни заговорщиков и рассеялись по улицам с криками: «К оружию! Смерть папистам!» Капитан Буйарг наверстывал упущенное.

Католики, застигнутые врасплох, даже не пытались сопротивляться; те протестанты, что были вооружены получше других, гурьбой бросились в дом Ги-Рошета, первого консула, и завладели ключами от города. Ги-Рошет, встревоженный криками горожан, высунул голову из окна; видя, что к его дому движется разъяренная толпа, он догадался, что над ним нависла угроза, и сбежал к своему брату Грегуару. Затем, опомнившись и собравшись с духом, он подумал о том, сколь важные обязанности на него возложены, и решился их исполнять во что бы то ни стало, а потому поспешил к офицерам полиции, но все они привели ему столь убедительные доводы в пользу невмешательства в это дело, что считать их трусами или предателями оказалось невозможно. Тогда он направился к епископу и нашел его в епископском дворце в окружении высшего католического духовенства: святые отцы коленопреклоненно молились Богу и ждали мученического конца. Ги-Рошет присоединился к ним, и все стали молиться дальше.

Вскоре улица огласилась новыми воплями, и ворота епископства затрещали под ударами топора и рычага; слыша эти грозные звуки, епископ забывает, что обязан подавать пример мученичества, и удирает через пролом в стене в соседний дом, но Ги-Рошет и некоторые другие католики, смирившись с судьбой и отважно решив не отступать, остаются на месте. Ворота подаются, протестанты заполняют двор и покои. Капитан Буйарг входит со шпагой в руке; Ги-Рошет с товарищами задержаны, заперты в одной из комнат под охраной четырех часовых, а епископство разграблено; в то же время другой отряд врывается к генеральному викарию Жану Пебро, отнимает у него восемьсот экю, наносит ему семь кинжальных ударов и швыряет труп из окна, как поступили спустя восемь лет католики с телом адмирала де Колиньи; затем, объединившись, оба отряда бросаются к собору и разоряют его вторично.

Весь день прошел в убийствах и грабежах; наконец наступила ночь, и тогда мятежники, имевшие неосторожность захватить множество пленных, которые начинали обременять их ввиду своей многочисленности, решили воспользоваться темнотой, чтобы отделаться от этой обузы, не возбуждая излишнего волнения среди горожан. И вот пленных вытащили из разных домов, где они были заперты, и препроводили в большую залу ратуши, вмещавшую четыреста — пятьсот человек; зала оказалась полна народу; тут учредили нечто вроде судилища; кто-то взял на себя обязанности секретаря и принялся составлять списки осужденных на смерть этим самозваным судом, которому и вручили список пленных; крест на полях отмечал тех, кто был приговорен. Секретарь ходил из комнаты в комнату со списком в руках, вызывал и выводил тех, против чьих имен был начертан роковой знак; закончив этот отбор, смертников небольшими группами отвели на заранее выбранное место казни.

То был двор епископства; посреди двора зиял колодец в пятьдесят футов глубиной и в двадцать четыре фута окружностью; реформаты, у которых было мало времени, решили для быстроты воспользоваться этой уже готовой могилой.

Несчастных католиков привели во двор; с ними разделались ударом кинжала или взмахом топора, а потом сбросили их в колодец; одним из первых на расправу потащили Ги-Рошета, который не просил ни пощады, ни снисхождения для себя, но умолял сохранить жизнь его юному брату, чье единственное преступление состояло в кровном родстве с ним. Убийцы, не слушая, прикончили и мужчину и юношу и обоих столкнули в колодец. Тело генерального викария, который был убит еще накануне, на веревке притащили сюда же и присоединили к прочим мученикам. Резня продолжалась всю ночь; чем больше трупов бросали в колодец, тем выше поднималась в нем кровавая вода; на рассвете колодец был полон до краев: как-никак в него сбросили около ста двадцати человек.

Наутро, 1 октября, бесчинства возобновились; с самого рассвета капитан Буйарг носился по улицам, выкрикивая: «Мужайтесь, братья! Монпелье, Пезнас, Арамон, Бокер, Сент-Андеоль и Вильнев захвачены и находятся в руках наших единоверцев. Кардинал Лотарингский мертв, король в нашей власти». Эти крики разбудили убийц, которых сморил сон, они сгрудились вокруг капитана и зычными криками потребовали обыска домов, окружавших епископство: они были убеждены, что в одном из домов нашел себе прибежище епископ, который, как вы помните, ускользнул накануне; это предложение было принято, и начался обход домов, когда добрались до жилища г-на де Совиньарга, тот сознался, что прелат прячется у него в подвале, и предложил капитану Буйаргу уплатить за него выкуп. В этом предложении не было ничего неподобающего, и оно было принято; известное время ушло на то, чтобы условиться о сумме, которая была установлена в сто двадцать экю; епископ выложил все, что у него было при себе; его слуги отдали последнее; г-н де Совиньарг добавил недостающее и, поскольку епископ находился у него в доме, оставил его у себя в залог возврата денег. Прелат ничуть не возражал против этой меры, какой бы бесцеремонной ни показалась она ему в иное время: подвал г-на де Совиньарга представлялся более надежным убежищем, чем епископство.

Но, по-видимому, тайна убежища достойного прелата недостаточно тщательно хранилась теми, кто вступил с ним в сделку; очень скоро явился другой отряд в надежде на новый выкуп. К несчастью, г-н де Совиньарг, епископ и его слуги во время первой атаки успели уже выложить решительно все, что у них было, так что на сей раз хозяин дома, опасаясь за собственную жизнь, велел забаррикадировать двери и, выскользнув в переулок, бросил незадачливого епископа на произвол судьбы. Гугеноты влезли через окна и ворвались в дом с воплями: «Бей! Круши! Смерть папистам!» Слуг епископа перерезали, его самого выволокли из подвала на улицу. Там с него сорвали перстни, крест, облачение и вырядили его в шутовской наряд, наскоро состряпанный из каких-то лохмотьев; вместо митры на голову ему нахлобучили крестьянскую шляпу; затем в таком виде его потащили в епископство и подвели к краю колодца, чтобы столкнуть внутрь, но тут один из убийц заметил, что колодец, мол, уже полон трупами. «Подумаешь! — ответил другой. — Потеснятся немного ради епископа!»[4]

Прелат, видя, что ему нечего ждать милосердия от людей, упал на колени и поручил свою душу Господу, как вдруг один из убийц по имени Жан Куссиналь, слывший до сих пор одним из самых отъявленных головорезов, словно чудом умилился при виде такого смирения, бросился между епископом и теми, кто собирался его прикончить, взял его под свою защиту и заявил, что тем, кто тронет прелата, придется иметь дело с ним. Сотоварищи в удивлении отступили, а Куссиналь подхватил епископа на руки, отнес в соседний дом, а сам со шпагой в руке встал на пороге. Однако убийцы, опомнившись от первого изумления и сообразив, что так или иначе их пятьдесят против одного и что дрогнуть перед отпором одного-единственного человека было бы для них стыдно, громкими криками потребовали епископа и набросились на Куссиналя, который рукоятью шпаги пробил голову первому из нападавших; тут крики стали вдвое громче, в упрямого защитника бедного прелата полетело несколько пуль, выпущенных из пистолетов и аркебуз, но ни один из выстрелов его не задел. В это время мимо проходил капитан Буйарг, который, видя, как пятьдесят человек нападают на одного, осведомился, в чем дело; ему рассказали о странном требовании Куссиналя, которому захотелось спасти епископа. «Он прав, — изрек капитан, — епископ заплатил выкуп, и теперь никто не смеет на него посягать». С этими словами он подходит к Куссиналю, протягивает ему руку, и они вдвоем входят в дом, откуда вскоре выводят епископа, поддерживая его под руки. Так они шествуют через весь город под крики и ропот убийц, не отваживающихся, однако, ни на что, кроме ропота и криков; у ворот они вверяют епископа свите и остаются на месте, покуда не теряют его из виду.

Кровопролитие продолжалось целый день, но к вечеру резня стала затихать; правда, ночью было еще несколько отдельных убийств; на другой день мятежники устали убивать и принялись ломать и крушить, что длилось дольше, ибо иметь дело с камнями все же не так утомительно, как с трупами. Они не пропустили ни одного монастыря, ни одной церкви, ни одной обители, ни одного дома, где жил священник или каноник; пощадили только собор, которого не брали топоры и ломы, да церковь св. Евгения, где устроили пороховой склад.

День резни получил название Мишелады, потому что пришелся на канун дня св. Михаила, а поскольку было это в 1567 году, то Варфоломеевская ночь есть не что иное, как плагиат.

Между тем католики с помощью г-на Данвиля вновь взяли верх, и теперь пришел черед протестантов отступить; они бежали в Севенны. С самого начала беспорядков Севенны служили реформатам убежищем; еще и в наши дни равнина верна католичеству, а горы — гугенотству. Чуть в Ниме побеждает католическая партия — равнина устремляется ввысь, чуть восторжествовали протестанты — горы спускаются вниз.

Хотя кальвинисты потерпели поражение и бежали, они не пали духом: изгнанные вчера, они надеялись назавтра взять реванш, и покуда их заочно вешали и жгли их чучела, они в присутствии нотариуса делили имущество своих палачей.

Но продать или купить достояние католиков — это было еще не все: нужно было наложить на него руку; этим и занялись протестанты, и в 1569 году, то есть спустя восемнадцать месяцев после изгнания, им удалось добиться своего и вот каким образом.

Однажды к беглецам-реформатам явился из деревушки Ковисон некий плотник, изъявивший желание потолковать с г-ном Никола де Кальвьером, сеньором де Сен-Ком, братом президента, который был известен среди протестантов как человек дела. Вот что предложил ему плотник.

Во рву, окружавшем город, была возле Кармелитских ворот вделана железная решетка, через которую поступала вода из источника. Мадюрон — так звали плотника — предложил подпилить эту решетку, чтобы можно было как-нибудь ночью вынуть ее и впустить в город отряд вооруженных протестантов; Никола де Кальвьер принял это предложение и попросил, чтобы замысел был приведен в исполнение как можно скорее; на это плотник заметил, что необходимо дождаться грозы, когда вода забурлит от дождя и этот шум заглушит скрежет пилы. Это было тем более важно, что совсем рядом с решеткой располагалась будка часового. Г-н де Кальвьер торопил; Мадюрон, рисковавший в этой затее больше всех, стоял на своем; поэтому волей-неволей пришлось ждать, сколько он сочтет нужным.

Через несколько дней начались дожди и вода в ручье, как обычно, поднялась. Тогда Мадюрон, решив, что настал подходящий миг, соскользнул в ров и принялся пилить решетку, в то время как один из его друзей, притаившись на валу, дергал за привязанную к его руке бечевку, всякий раз, когда часовой, расхаживавший по кругу, приближался к нему. К рассвету добрая часть работы была проделана. Мадюрон залепил надпилы воском и грязью, чтобы они не бросались в глаза, и удалился. Три ночи кряду он продолжал трудиться с теми же предосторожностями, а на исходе четвертой почувствовал наконец, что решетка поддается легкому усилию; большего и не требовалось; и так, он явился к мессиру Никола де Кальвьеру и доложил, что можно приступать.

Все было как нельзя вовремя, луна на ущербе, небо черным-черно; штурм назначили на ту же ночь, и когда стемнело, мессир Никола де Кальвьер, с которым было триста отборных смельчаков из числа протестантов, притаился в оливковой рощице на расстоянии одной восьмой лье от городских стен.

Кругом было спокойно, ночь темна, пробило одиннадцать; мессир Никола де Кальвьер со своими людьми вышел из укрытия; они бесшумно спустились в ров, пересекли его по пояс в воде и, следуя вдоль подножия стены, незамеченные добрались до решетки; там их ждал Мадюрон; завидя их, он толкнул решетку, она упала, и, войдя в открывшийся канал, отряд во главе с Никола де Кальвьером вскоре очутился на другом конце акведука, то есть на площади Источника.

Протестанты тут же группами по двадцать человек устремились к четырем главным воротам, остальные же тем временем рассеялись по улицам с криками: «Город взят! Смерть папистам!» По этим крикам протестанты, остававшиеся внутри города, признали собратьев, а католики врагов: но первые были предупреждены, а вторые застигнуты врасплох, и потому не оказали сопротивления; тем не менее началась резня. Г-н де Сент-Андре, губернатор города, на которого протестанты за время его недолгого правления затаили большую злобу, был убит выстрелом из пистолета у себя в постели, а тело его выброшено из окна и растерзано чернью. Убийства продолжались всю ночь; позже, на другой день, победители в свою очередь начали гонения на побежденных; это было им тем более легко, что католикам некуда было бежать, кроме равнины, в то время как у протестантов, повторяем, всегда оставалась возможность укрыться в Севеннах.

Тут подоспел мир 1570 года, названный, как мы уже говорили шатким миром; два года спустя это название подтвердила Варфоломеевская ночь.

И тогда, как это ни странно, Юг обратил взоры на то, что делалось в столице: нимские католики и протестанты, еще обагренные кровью, застыли на месте: и те, и другие сжимали рукояти своих кинжалов и шпаг, но не обнажали ни шпаг, ни кинжалов. Их поведение объяснялось любопытством: им очень хотелось поглядеть, как теперь поведут себя парижане.

Между тем Варфоломеевская ночь принесла свои плоды: главные города Юга и Востока заключили союз; Монпелье, Юзес, Монтобан и Ла-Рошель образовали гражданскую и военную лигу, которую возглавил Ним в ожидании, когда на трон взойдет, как сказано было в акте союзничества, ниспосланный Господом государь, который будет сторонником и поборником протестантской веры. С 1575 года протестанты Юга предугадывали воцарение Генриха IV.

Тут Ним, подавая пример другим союзным городам, принялся углублять рвы, сносить предместья, надстраивать крепостные стены; денно и нощно город множил средства обороны, у каждых ворот была выставлена двойная стража; зная, как можно взять город врасплох, во всех опоясывающих его стенах защитники не оставили ни щелки, куда мог бы проскользнуть папист. В это время, страшась грядущего, Ним кощунствует над минувшим: он наполовину разрушает храм Дианы и разоряет амфитеатр, каждый из гигантских камней которого значительно увеличивает стены. Одну передышку город использует для сева, другую — чтобы снять урожай, и это положение вещей продолжается во все время правления миньонов. Наконец явился государь, ниспосланный Господом, коего так долго ждали реформаты: на трон всходит Генрих IV.

Но, взойдя на трон, Генрих IV очутился в том же положении, в каком за полторы тысячи лет перед тем Октавиан, а три столетия спустя — Луи Филипп: приведенный к верховной власти партией, отнюдь не представлявшей большинства, он был вынужден отмежеваться от этой партии и отречься от своих религиозных убеждений точно так же, как те — от убеждений политических; таким образом, у него появился свой Бирон, как у Октавиана — свой Антоний, а у Луи Филиппа — Лафайет. Достигнув такой высоты, короли уже не имеют ни собственной воли, ни собственных пристрастий; они подчиняются власти обстоятельств и, вынужденные без конца опираться на массы, едва избавившись от гонений, поневоле сами превращаются в гонителей.

Однако перед тем, как решиться на арест в Фонтенбло, Генрих IV с откровенностью старого солдата собрал вокруг себя своих прежних соратников по религиозным войнам; он развернул перед ними карту Франции и показал, что протестантизм исповедует едва ли десятая часть ее огромного населения; к тому же все протестанты были далеко; одни в горах Дофине, откуда явились трое их главных вождей, барон дез Адре, капитан Монбрен и Ледигьер; другие в Севеннских горах, откуда прибыли главные их проповедники — Морис Сесена и Гийом Може; и наконец, третьи в горах Наварры, откуда был родом он сам. Он напомнил, что всякий раз, когда они отваживались покинуть свои горы, их разбивали наголову, как это случилось под Жарнаком, Монконтуром и Дре. И в довершение он дал понять, что уступить им власть не в его силах; но зато он даровал гугенотам три вещи: кошелек для удовлетворения нынешних нужд, Нантский эдикт для обеспечения безопасности в будущем и несколько крепостей, чтобы они могли себя защитить, если когда-нибудь этот эдикт будет отменен, ибо проницательный пращур провидел появление внука: Генрих IV опасался Людовика XIV.

Протестанты приняли то, что им было даровано, затем, как это всегда бывает с теми, кому что-то дано, удалились недовольные, что не добились большего.

Тем не менее, хотя Генрих IV в их глазах был ренегатом, его царствование стало для протестантов золотым веком, и покуда длилось это царствование, Ним жил спокойно, ибо на сей раз победители, как это ни удивительно, забыли парижскую Варфоломеевскую ночь, за которую еще не успели отомстить, и удовольствовались тем, что запретили католикам отправлять богослужение по своему обряду, кроме как втайне; не было даже запрета на соборование, лишь бы умирающие были согласны принимать святые дары ночью.

Конечно, если смерть настигала человека внезапно, приходилось идти к нему со святыми дарами средь бела дня, но это уже представляло для священников известную опасность, которая, правда, никогда их не останавливала: тем, кто предан вере, присуща непоколебимость, и даже самые смелые солдаты редко встречали смерть с той же отвагой, что мученики.

Все это время, пользуясь передышкой и беспристрастной поддержкой, которую коннетабль Данвиль оказывал как той, так и другой стороне, кармелиты, капуцины, иезуиты, монахи всех орденов и всех цветов постепенно возвращались в Ним — правда, без лишней огласки и даже скорее украдкой, исподтишка, но тем не менее возвращались; однако теперь они оказались в том самом положении, в каком прежде были протестанты; теперь у них уже не было церквей, а недруги их владели храмами. Вдруг оказалось, что местный глава иезуитов, некто отец Костон, проповедует с таким успехом, что протестанты, желая бороться в равных условиях и противостоять слову словом, пригласили из Але, то есть с гор, где таился неисчерпаемый источник гугенотского красноречия, преподобного Жереми Ферье, слывшего в ту пору красой и гордостью партии реформатов. И вот между двумя религиями возобновились богословские споры; это еще не означало войну, но и на мир уже похоже не было: убийства прекратились, но взаимные проклятия продолжали звучать; щадя плоть врага, обе стороны стремились погубить его душу; это позволяло пользоваться передышкой, но в то же время не терять времени даром и оставаться в боевой готовности до самого дня, когда возобновится кровопролитие.

Смерть Генриха IV послужила сигналом к новым столкновениям, в которых поначалу брали верх протестанты, но постепенно успех стал клониться на сторону католиков; дело в том, что вместе с Людовиком XIII на трон взошел Ришелье; рядом с королем теперь был кардинал; за горностаевой мантией маячила пурпурная. Тут на Юге объявился Анри де Роган, один из самых выдающихся отпрысков великого рода, который, будучи связан с царствующими домами Шотландии, Франции, Савойи и Лотарингии, избрал себе девизом: «Королем быть не могу, принцем не хочу, я — Роган».

Анри де Рогану было тогда лет сорок — сорок пять, он находился в самом расцвете телесных и духовных сил. В молодости он для завершения образования объездил Англию, Шотландию и Италию. В Англии Елизавета посвятила его в рыцари; в Шотландии Иаков VI пожелал, чтобы он был крестным отцом его сына, ставшего впоследствии Карлом I; наконец, в Италии он вошел в такую дружбу с наиболее могущественными государями и обрел такое влияние на политику наиболее крупных городов, что там поговаривали, будто он лучше всех после Макиавелли осведомлен во всех тамошних делах. Вернувшись во Францию, он еще при жизни Генриха IV женился на дочери Сюлли, а после смерти Генриха командовал швейцарцами и граубюнденцами при осаде Юлиха. Король имел неосторожность задеть его гордость, отказав ему в преемственном праве на губернаторство в Пуату, коим был пожалован его отчим, который, как говорит он сам в своих мемуарах с чисто военным простодушием, пылал нетерпением сквитаться за пренебрежение, оказанное ему при дворе, а потому примкнул к партии Конде из симпатии к его брату и желая послужить своим единоверцам.

С этого дня уличные беспорядки и краткие вспышки ярости стали принимать размах и затяжной характер: речь шла уже не об отдельных бунтах, вспыхивавших в отдельных городах, — возмущением загорелся весь Юг, и восстание переросло в гражданскую войну.

Такое положение вещей продолжалось семь-восемь лет: в течение семи-восьми лет Роган, брошенный Шатийоном и Ла Форсом, которые заплатили изменой за маршальские жезлы, и теснимый своим бывшим другом Конде и вечным своим соперником Монморанси, совершал чудеса отваги и военного искусства. Под конец у него не было уже ни солдат, ни провианта, ни денег, но он все еще внушал Ришелье такой страх, что министр удовлетворил его требования, а именно поручился на Нантский эдикт, пообещал реформатам возвращение храмов и полную амнистию ему и его сторонникам. Кроме того, Роган, что было доселе неслыханным делом, получил триста тысяч франков в возмещение денежного ущерба, понесенного им за время мятежа; из них двести сорок тысяч он отдал единоверцам, себе же, чтобы отстроить свой замок и поддержать совершенно разоренный род Роганов, оставил только шестьдесят тысяч ливров, то есть меньше четверти полученной суммы. Этот мир был подписан 27 июля 1629 года.

Герцог де Ришелье, который не стоял за ценой, лишь бы добиться цели, наконец-то достиг желаемого: за мир он заплатил около сорока миллионов, но Сентонж, Пуату и Лангедок были покорены, Тремуйли, Конде, Буйоны, Роганы и Субизы подписали договор, и армии, оказавшие вооруженное сопротивление королю, наконец исчезли, а что до отдельных случаев непокорства, то кардинал-герцог взирал со слишком большой высоты, чтобы их замечать. Итак, он дозволил Ниму улаживать свои внутренние дела, как угодно было горожанам, и вскоре все вернулось к обычному порядку, вернее, к обычному беспорядку. Наконец Ришелье умирает, несколько месяцев спустя за ним следует Людовик XIII, и трудности, вызванные несовершеннолетием наследника, более чем когда-либо дают протестантам и католикам на Юге возможность продолжать великий поединок, не завершившийся и поныне.

Но каждый прилив и отлив все с большей определенностью несут на себе характерные черты той партии, которая одерживает верх: если побеждают протестанты, они чинят жестокую и яростную расправу, если католики — их месть гнусна и лицемерна.

Протестанты разрушают церкви, сметают с лица земли монастыри, изгоняют монахов, жгут распятия, снимают с виселицы труп какого-нибудь преступника, распинают его на кресте, протыкают ему бок, надевают на голову венец и выставляют его на рыночной площади как пародию на Иисуса Христа на Голгофе.

Католики взимают контрибуции, возвращают себе отнятое, требуют возмещения убытков, и хоть каждое поражение их разоряет, зато после каждой победы они становятся еще богаче, чем прежде.

Протестанты орудуют при свете дня, они открыто под барабанный бой переплавляют колокола на пушки, нарушают договоры, греются на улицах у костров, которые сложены из дров, отнятых у каноников, вывешивают свои тезисы на дверях соборов, избивают католических священников, несущих святое причастие умирающим, и наконец, в довершение всех оскорблений, превращают церкви в скотобойни и свалки.

Католики, напротив, действуют под покровом ночи, возвращаются украдкой, бочком, и вернувшихся оказывается куда больше, чем было изгнано; они назначают епископа председателем городского совета, ставят иезуитов во главе коллежей, подкупают новообращенных деньгами, заимствованными из казны, а поскольку двор всегда оказывает им поддержку, то для начала они отлучают кальвинистов от его милостей, а в дальнейшем — и от правосудия.

Наконец 31 декабря 1657 года вспыхивает последний мятеж, в котором протестанты оказываются побежденными и спасаются лишь по той причине, что по другую сторону пролива на их защиту встает Кромвель, который собственноручно приписывает внизу депеши, сообщающей об австрийских делах:

«Мне стало известно о народных волнениях в Лангедоке, в городе, который называется Ним; прошу вас, пускай все обойдется без пролития крови и со всей возможной мягкостью».

К счастью для протестантов, Мазарини в ту пору испытывал нужду в Кромвеле, а посему казни были отменены и дело ограничилось некоторыми притеснениями.

Но зато притеснения с этого дня уже не прекращались и даже не прерывались; католическая партия, постоянно придерживаясь своей тактики завоеваний, повела нескончаемые гонения, которые вскоре еще усилились в результате нескольких последовавших один за другим указов Людовика XIV. Внуку Генриха IV совестно было одним махом отменить Нантский эдикт, но он кромсал его, отсекая статью за статьей.

С 1630 года, то есть через год после того, как был заключен мир с Роганом, пришедшийся еще на предыдущее царствование, в Шалон-сюр-Сон было принято решение, по которому протестантам этого города воспрещалось производить что-либо на продажу.

В 1643 году, спустя шесть месяцев после восшествия на трон Людовика XIV, парижские белошвейки приняли за правило, что дочери и жены протестантов недостойны заниматься их почетным ремеслом.

В 1654 году, то есть через год после своего совершеннолетия, Людовик XIV дает соизволение на взыскание с города Нима суммы в четыре тысячи франков на содержание католической и протестантской больниц, но вместо того, чтобы взыскать с приверженцев каждого вероучения деньги на нужды больницы, соответствующей его конфессии, король велит, чтобы налог собирали с обеих сторон поровну, так что протестанты, которых в городе вдвое больше, чем католиков, платят две шестых этого налога в пользу своих врагов. 9 августа того же года совет издает указ, по которому судьи в коммерческих судах должны быть исключительно католиками; 16 декабря появляется указ, воспрещающий протестантам направлять депутации к королю, и наконец, 20 декабря издан другой указ, предписывающий назначать попечителями больниц исключительно католиков.

В 1662 году протестантам приказывается хоронить умерших только на рассвете или после захода солнца; специальный пункт указа ограничивает число участников погребальной процессии.

В 1663 году Государственный совет издает указы, воспрещающие отправление реформатского культа в ста сорока двух коммунах Нимской, Юзесской и Мандской епархий; в тех же указах содержится требование разрушить храмы реформатов в этих епархиях.

В 1664 году этот указ распространяется на храмы городов Алансона и Монтобана и на маленький храм в Ниме. 17 июля того же года парламент Руана запрещает галантерейщикам нанимать на работу либо в учение свыше одного протестанта на пятнадцать католиков; двадцать четвертого числа того же месяца Государственный совет аннулирует все патенты, принадлежащие протестантам, и, наконец, в октябре постановляет, что число монетчиков, принадлежащих к протестантской вере, не должно превышать двух человек.

В 1665 году указ, относящийся к галантерейщикам, распространен и на золотых дел мастеров.

В 1666 году король издает распоряжение, упорядочивающее парламентские указы. В статье 31 провозглашается, что должности секретарей коммерческих судов и цехов часовщиков, швейцаров, а также другие муниципальные должности могут исправлять исключительно католики.

Статья 33 гласит, что, если мимо храмов так называемых реформатов следует процессия со святыми дарами, реформаты должны прервать свои псалмы и молчать, пока вышеуказанная процессия не скроется из виду.

И наконец, статья 34 гласит, что коль скоро станет известно о болезни кого-либо из реформатов, то перед их домами и прочими принадлежащими им местами по постановлению городских властей следует натягивать полотнища и драпировки.

В 1669 году разогнаны палаты, созванные по эдикту при парламентских судах Руана и Парижа, и упразднены должности писцов и рассыльных канцелярий; далее, в августе того же года, когда становится очевидной эмиграция протестантов, появляется новый эдикт; вот выдержка из него:

«Ввиду того что многие наши подданные удалились в чужие страны и занимаются там ремеслами, в коих искусны, даже строят корабли, нанимаются в корабельные команды, обосновываются и живут в чужих краях, не намереваясь возвращаться, вступают там в брачные союзы и приобретают себе там достояние всяческого рода, запрещаем отныне кому бы то ни было из исповедующих так называемую реформатскую веру покидать пределы государства без нашего соизволения под угрозой заключения под стражу и конфискации имущества, и повелеваем тем, кто уже покинул Францию, возвратиться в ее пределы».

В 1670 году король исключает лекарей-реформатов из старейшинства Руанской врачебной коллегии и распоряжается, чтобы впредь в самой коллегии оставалось не более двух лекарей, исповедующих эту веру.

В 1671 году издан указ, согласно коему с храмов так называемых реформатов надлежит снять французский герб.

В 1680 году король объявляет женщинам-реформаткам запрет на ремесло повитухи.

В 1681 году те, кто отрекся от реформатской веры, освобождаются от военных податей и постоя солдат сроком на два года, а в июле того же года закрывается коллеж в Седане, единственный во всем королевстве, где кальвинисты могли обучать своих детей.

В 1682 году король приказывает нотариусам, прокурорам, приставам и сержантам, исповедующим кальвинизм, освободить должности и лишает их права впредь заниматься этими профессиями, а указ, изданный в сентябре того же года, ограничивает тремя месяцами срок, в который им разрешается продать свои патенты.

В 1684 году Государственный совет распространяет предыдущее распоряжение на тех, кто занимает должности королевских секретарей, а в августе король лишает протестантов права выступать в качестве экспертов.

В 1685 году парижский купеческий старшина предписывает привилегированным купцам-кальвинистам в течение месяца продать свои привилегии.

В октябре того же года эта долгая череда притеснений, которые мы перечислили здесь далеко не полностью, увенчалась отменой Нантского эдикта. Опасаясь такого исхода, Генрих IV надеялся, что дело пойдет по-другому и его единоверцы после отмены эдикта сохранят за собой прочное положение, но все обернулось совершенно иначе: сначала реформатов лишили этого положения и лишь затем отменили эдикт; таким образом кальвинисты оказались в полной власти своих заклятых врагов.

С 1669 года, пока Людовик XIV угрожал нанести один из самых жестоких ударов по гражданским правам реформатов уничтожением смешанных палат, к нему направлялись различные депутации, добивавшиеся приостановки преследований; не желая давать королю новое оружие против партии реформатов, эти депутации обращались к нему со смирением, которое вы можете представить себе на следующем примере.

«Ради Всевышнего, государь, — так взывали к королю протестанты, — внемлите последним вздохам нашей умирающей вольности; сжальтесь над нашими бедами, сжальтесь над множеством ваших несчастных подданных, которые плачут, не осушая глаз; эти ваши подданные питают к вам пылкую приверженность и несокрушимо верны вам; эти подданные взирают на вашу августейшую особу с любовью и почтением; эти подданные, по свидетельству истории, изрядно споспешествовали возведению на законный трон вашего великого и доблестного предка; эти подданные с самого вашего чудесного появления на свет ни разу не совершили против вас ничего предосудительного; мы могли бы даже выразиться совсем иначе, но вы, Ваше Величество, не понуждая нас поступаться скромностью, сами при важных обстоятельствах хвалили нашу преданность в таких выражениях, на какие мы сами никогда бы не отважились[5]; наконец, эти подданные кроме вашего скипетра не имеют иной опоры, убежища и защиты на земле и все соображения выгоды в равной мере как долг и совесть велят им неизменно и верно служить Вашему Величеству».

Однако, как мы знаем, ничто не остановило королевскую троицу, царствовавшую в ту пору, и по наущению отца Лашеза и г-жи де Ментенон Людовик XIV зарабатывал себе райские кущи с помощью дыбы и костров.

Итак, в силу следовавших один за другим указом, гражданские и религиозные гонения обрушивались на протестанта с колыбели и не отступали от него до самой смерти.

В детстве он не мог учиться в коллеже.

В молодости не мог преуспеть ни на каком поприще: ему нельзя было стать ни привратником, ни галантерейщиком, ни лекарем, ни аптекарем, ни адвокатом, ни судьей.

В зрелом возрасте он не может молиться в храме, не может сделать в церковной книге запись о своем бракосочетании, о рождении детей; свобода его совести ежечасно попирается; он поет псалмы, но мимо движется процессия — и ему приходится смолкнуть; во время католических церемоний ему приходится таить ярость и мириться с тем, что дом его будет изукрашен в честь праздника; он не в силах приумножить состояние, доставшееся ему от отцов и дедов, поскольку он лишен положения в обществе и гражданских прав — и состояние постепенно ускользает у него из рук, обогащая школы и больницы его недругов.

В старости ему не дано мирной кончины; если он умирает в вере своих отцов, ему нельзя упокоиться рядом с предками и всего десяти друзьям дозволено идти за его гробом на похоронах, совершаемых ночью, украдкой, словно хоронят отверженного.

И наконец, на протяжении всей жизни, если он вздумает покинуть эту неприветливую землю, на которой ему нельзя ни родиться, ни жить, ни умереть, его объявят мятежником, имеют иной опоры, убежища и защиты на земле и все соображения выгоды в равной мере как долг и совесть велят им неизменно и верно служить Вашему Величеству».

Однако, как мы знаем, ничто не остановило королевскую троицу, царствовавшую в ту пору, и по наущению отца Лашеза и г-жи де Ментенон Людовик XIV зарабатывал себе райские кущи с помощью дыбы и костров.

Итак, в силу следовавших один за другим указом, гражданские и религиозные гонения обрушивались на протестанта с колыбели и не отступали от него до самой смерти.

В детстве он не мог учиться в коллеже.

В молодости не мог преуспеть ни на каком поприще: ему нельзя было стать ни привратником, ни галантерейщиком, ни лекарем, ни аптекарем, ни адвокатом, ни судьей.

В зрелом возрасте он не может молиться в храме, не может сделать в церковной книге запись о своем бракосочетании, о рождении детей; свобода его совести ежечасно попирается; он поет псалмы, но мимо движется процессия — и ему приходится смолкнуть; во время католических церемоний ему приходится таить ярость и мириться с тем, что дом его будет изукрашен в честь праздника; он не в силах приумножить состояние, доставшееся ему от отцов и дедов, поскольку он лишен положения в обществе и гражданских прав — и состояние постепенно ускользает у него из рук, обогащая школы и больницы его недругов.

В старости ему не дано мирной кончины; если он умирает в вере своих отцов, ему нельзя упокоиться рядом с предками и всего десяти друзьям дозволено идти за его гробом на похоронах, совершаемых ночью, украдкой, словно хоронят отверженного.

И наконец, на протяжении всей жизни, если он вздумает покинуть эту неприветливую землю, на которой ему нельзя ни родиться, ни жить, ни умереть, его объявят мятежником, его имущество будет конфисковано, и самое меньшее, что ему грозит, если он попадет в руки преследователей, — это пожизненная галера, где он будет прикован к веслу между убийцей и мошенником.

Такое положение вещей было нестерпимо; вопли одного-единственного человека тают в воздухе, но стоны целого народа подобны грозе, и на сей раз гроза, как обычно, сгустилась над горами, откуда начали раздаваться глухие раскаты грома.

Сперва появились наставления, написанные невидимой рукой на стенах домов, на перекрестках дорог, на кладбищенских крестах; эти наставления, словно валтасаровы «мене, текел, упарсин», настигали гонителя среди его празднеств и оргий.

Иногда в них содержалась угроза: «Иисус пришел принести не мир, но меч».

Иногда — утешение: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там и Я посреди них»[6].

И наконец, иногда в них звучал призыв к объединению, который вскоре должен был перерасти в призыв к мятежу: «О том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение с нами»[7].

И гонимые останавливались перед этими обещаниями, заимствованными у апостолов, и возвращались домой, исполненные надежды, почерпнутой в слове пророков, которое, как говорит св. Павел в послании к фессалоникийцам, есть «не как слово человеческое, но как слово Божие»[8].

Вскоре эти наставления воплотились в жизнь, и исполнились обетования пророка Иоиля: «…и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; старцам вашим будут снится сны, и юноши ваши будут видеть видения… И покажу знамения… И… всякий, кто призовет имя Господне, спасется»[9].

В самом деле, начиная с 1696 года пошли разговоры, будто появились некие люди, и у людей этих бывают видения, во время которых, куда бы они ни глядели — на небо или на землю, везде им предстает отверстое небо, и будто бы им известно, что происходит в самых отдаленных местах. Покуда они охвачены экстазом, их можно колоть хоть булавкой, хоть мечом — они ничего не чувствуют, когда же это экстатическое состояние у них проходит, расспрашивать о нем бесполезно: они ничего не помнят.

Первой объявившейся пророчицей была женщина из Виваре, о которой никто не знал, кто она и откуда; она ходила по горам из селения в селение, плакала не слезами, а кровью, но г-н де Бавиль, интендант Лангедока, велел схватить ее и препроводить в Монпелье; там она была приговорена к сожжению, и ее кровавые слезы осушило пламя костра.

Вслед за ней поднялся другой фанатик (так называли народных пророков); родом он был из Мазийона, звали его Лакуат, и было ему двадцать лет. Дар пророчества снизошел на него странным образом. Вот что о нем рассказывали: однажды, возвращаясь из Лангедока, где работал сборщиком шелковичных червей, он у склона горы Сен-Жан наткнулся на незнакомца, который лежал на земле и дрожал всем телом; охваченный жалостью Лакуат остановился над ним и осведомился о причине его страданий; незнакомец же ему ответил: «Опуститесь на колени, сын мой, и выслушайте меня, прошу вас: я расскажу вам не о своей хвори, но поведаю средство, как вам спастись самому и спасти ваших братьев; средство это есть откровение Святого Духа; оно было мне ниспослано, и милостью Божьей я готов вам его передать; приблизьтесь и примите его от меня с поцелуем моих уст». С этими словами незнакомец поцеловал юношу в губы, пожал ему правую руку и исчез, оставив его в одиночестве и также дрожащего, потому что Святой Дух вошел в него, и с того дня, ощутив в себе вдохновение, юноша начал проповедовать.

Третья фанатичка пророчествовала в приходах Сент-Андеоль, Клергемон и Сен-Фразаль-де-Ванталон, однако, главным образом, она нападала на новообращенных; говоря о евхаристии, она убеждала их, что облатка, которую они глотают, столь же ядовита, как голова василиска, что они преклонили колена перед Ваалом и что любой кары на свете будет для них недостаточно. Ее пророчества внушали такой глубокий ужас, что по собственному признанию преподобного отца Луврелейля, сие усилие сатаны опустошило церкви на праздник Пасхи, так что причастие от кюре приняло вдвое меньше народу, чем год назад.

Подобные бесчинства, распространявшиеся с каждым днем все шире, пробудили религиозное рвение мессира Франсуа де Ланглада де Дюшела, приора Лаваля, инспектора миссий в Жеводане и архиепископа Севеннского; он решился покинуть свою резиденцию в Манде, посетить самые развращенные приходы и побороть ересь всеми способами, кой были ему предоставлены Богом и королем.

Аббат Дюшела был младшим отпрыском знатного рода де Лангладов и, по несчастному обстоятельству своего рождения, вопреки обуревавшему его воинственному духу, был принужден уступить брату эполеты и шпагу, а сам остался при отложном воротничке и сутане; и вот, едва выйдя из семинарии, он со всей страстью, свойственной его темпераменту, ринулся в ряды воинствующей церкви, потому что по пылкому своему характеру жаждал подвергаться опасностям, бороться с врагами, навязывать другим свою веру, а поскольку в ту пору Франция еще пребывала в покое, он обратил взоры к Индии и отплыл туда, одушевленный неистовой решимостью, присущей мученикам.

Молодой миссионер прибыл в Ост-Индию при обстоятельствах, необычайно соответствовавших тем возвышенным надеждам, какие он питал: кое-кто из его предшественников проявил чрезмерное религиозное рвение, и король Сиама[10], предав нескольких проповедников мучительной смерти под пытками, запретил миссионерам доступ в его пределы: этот запрет, судя по всему, лишь подхлестнул апостольский пыл аббата; он обманул бдительность солдат и, вопреки строжайшим запретам короля, принялся проповедовать идолопоклонникам католицизм, причем очень многих обратил в свою веру.

Однажды в деревушке, где он прожил три месяца и жители которой почти все отказались от ложной веры, его схватили соглядатаи; когда его привели к губернатору Бангкока, доблестный поборник Христа, вместо того чтобы отступиться от своей религии, стал славить святое имя Божие и был предан на пытку в руки палачей; аббат со смирением претерпел все, что только может вынести плоть человеческая, и гнев истязателей истощился прежде, чем терпение истязуемого: он потерял сознание, когда руки его были изувечены, грудь изборождена ранами, а ноги почти совсем изуродованы цепями; тогда его сочли мертвым и за запястье повесили на дереве; но некий пария снял его оттуда, а поскольку о его мученичестве уже прошел слух, посланник Людовика XIV во всеуслышание потребовал правосудия; поэтому король Сиама, весьма обрадовавшись, что палачи так быстро устали, вернул г-ну де Шомону, требовавшему только труп, истерзанного, но живого аббата.

Покуда Людовик XIV мечтал отменить Нантский эдикт, аббат Дюшела был для него бесценным сокровищем; и вот в 1682 году он был отозван из Индии, а год спустя — отправлен в Манд архиепископом и инспектором севеннских миссий.

Здесь аббат из жертвы превратился в истязателя; бесчувственный к собственным мукам, он был равнодушен к чужим; опыт пытки не прошел для него даром, он оказался изобретательным палачом и весьма расширил возможности этого ремесла, привезя из Индии неведомые машины и придумав новые. Люди с ужасом говорили о тростниковых щепках, которые безупречный миссионер приказывал загонять жертвам под ногти, о железных клещах, коими он вырывал волосы из бород, ресниц и бровей, о промасленных фитилях, которыми обвязывали пальцы пытаемых, а затем поджигали, так что каждая рука превращалась в светильник о пяти свечах, о ящике, вращающемся вокруг оси, в который заключали несчастных, отказывавшихся обратиться в католичество, и раскручивали их там с такой скоростью, что они теряли сознание, и наконец, об усовершенствованных кандалах, в которых заключенные, покуда их перевозили из города в город, не могли ни сесть, ни встать.

Даже самые пылкие приверженцы аббата Дюшела говорили о нем с каким-то страхом, а когда сам аббат обращался к собственному сердцу и думал о том, сколько раз он направлял на тела ту власть вязать и разрешать, которую Господь вручил ему лишь по отношению к душам, его, надо сказать, охватывала непонятная дрожь; он падал на колени и, прижав руки к груди, склонив голову, на целые часы погружался в пучину дум; в это время его можно было бы принять за мраморную статую на надгробье, если бы не холодный пот, струившийся у него на лбу.

Дело в том, что этот священник, пользуясь властью, коей он был облечен, и чувствуя поддержку г-на де Бавиля, интенданта Лангедока, и г-на де Брольи, командующего войсками, творил ужасные дела.

Он отнимал детей у отцов и матерей и помещал их в монастыри, а там в наказание за ересь, которой их обучили родители, малышей подвергали таким карам, что иные погибали.

Он входил в спальни к умирающим, но не для того, чтобы подать им утешение, а с угрозой, и, склонясь над постелью, словно желая сразиться с ангелом смерти, читал несчастным безжалостный указ, по которому, коль скоро человек умирал без обращения в истинную веру, его полагалось судить посмертно, а его останки лишались погребения: их подвергали публичному поношению и бросали на свалку.

Наконец, когда набожные дети пытались избавить своих умирающих родителей от его угроз, а их бездыханные тела от строгости закона и уносили из дому уже мертвых или отходящих родных, чтобы дать им спокойно испустить дух и похоронить их по-христиански, он объявлял тех, кто предоставлял гостеприимство этому святому ослушничеству, виновными в кощунстве, а между тем они и у язычников не были бы отлучены от алтарей.

Таков был человек, взявший на себя право карать; встречаемый всеобщим ужасом, он, сея мучения и оставляя за собой трупы, шел по краю, уже уставшему от долгого и кровавого гнета, и с каждым шагом ступал на непотухший вулкан религиозной вражды; поэтому, всегда готовый к мученичеству, аббат за четыре года до смерти велел вырыть себе могилу в церкви Сен-Жермен, которую избрал местом своего вечного упокоения, так как церковь эта была выстроена папой Урбаном IV, когда тот был епископом Манданским.

Поездка аббата Дюшела длилась полгода; каждый день из этих шести месяцев был отмечен истязаниями и казнями; многих пророков сожгли; Франсуазу де Брез, ту самую, что сравнивала облатку с ядом более смертоносным, чем голова василиска, повесили, а Лакуата препроводили в крепость в Монпелье, и он исчез из тюрьмы, и никто так и не догадался, каким образом он оттуда вышел; это бегство снискало ему новую славу, ибо прошел слух, будто Святой Дух, как некогда ангел — святого Петра, вывел его из темницы, где он сбросил свои оковы, подобно апостолу, и невидимый прошел мимо охранявших его стражей.

Это непостижимое бегство удвоило суровость архиепископа, так что пророки, понимая, что всем им придет конец, если они от него не избавятся, провозгласили его антихристом и стали призывать на него смерть. Аббата Дюшела предупредили о близящейся грозе, но ничто не могло умерить его усердия: во Франции, как и в Индии, целью его было мученичество, и он стремительным шагом, с гордо поднятой головой двигался к своей цели.

Наконец вечером 24 июля заговорщики числом две сотни человек собрались в лесу на вершине горы, возвышавшейся над мостом, ведущим к Монверу, повседневной резиденции архиепископа. Командовал ими некий Лапорт, уроженец Але, кузнец с окраины Дез; с ним был вдохновленный прорицатель, в прошлом набивщик матрасов, родом из Мажиставоля, по имени Эспри Сегье, после Лакуата наиболее чтимый из двух-трех десятков пророков, которые в те дни бродили по Севеннам; весь этот отряд был вооружен косами, алебардами и мечами; у некоторых были даже пистолеты и ружья.

Когда пробило десять часов — время, на которое было назначено выступать, — все преклонили колена, обнажили головы и принялись молиться так истово, словно собирались совершить дело, как нельзя более угодное Господу; затем, после молитвы, они отправились в дорогу и спустились в селение, распевая псалом, а в перерывах между стихами крича жителям селения, чтобы те сидели по домам, и угрожая убить каждого, кто покажется в дверях или в окне.

Аббат был у себя в молельне, как вдруг услыхал далекое пение, перемежавшееся угрозами; в тот же миг один из его слуг, весьма напуганный, вошел к нему, вопреки приказу хозяина, раз и навсегда запретившего тревожить его во время молитвы. Слуга сообщил, что с горы спускаются фанатики. Аббат подумал, что это — нестройная толпа, идущая освободить шестерых узников, которых он держал в оковах; эти узники были трое молодых людей и три девушки, переодетые юношами, которых настигли, когда они пытались бежать из Франции. Итак, аббат, к которому были приставлены солдаты для охраны, призвал к себе их начальника и приказал ему выступить против фанатиков и разогнать их.

Но начальнику не пришлось исполнить этот приказ, потому что фанатики сами двинулись ему навстречу. Едва он добрался до ворот аббатства, как услышал, что они уже стоят за воротами и готовятся к штурму. Начальник осажденных, по гулу голосов прикинув число нападающих, рассудил, что об атаке ему нечего думать и следует защищаться; соответственно он забаррикадировал ворота изнутри и разместил своих людей позади поспешно возведенной баррикады, под аркой, которая вела в покои архиепископа. Как только закончились эти приготовления, Эспри Сегье заметил балку, валявшуюся во рву; он собрал десяток человек, поднял ее и, орудуя ею, как тараном, начал бить по воротам, которые в конце концов подались несмотря на мощную баррикаду. Этот первый успех ободрил осаждающих, и они, поощряемые пением товарищей, вскоре сорвали ворота с петель. Тут они рассыпались по первому двору и грозными криками потребовали, чтобы им выдали узников.

Тогда начальник стражи отправил гонца к аббату Дюшела с вопросом, что делать дальше; аббат велел открыть огонь.

Неосторожный приказ был исполнен; один из фанатиков упал мертвым, и стоны двух раненых смешались с пением и угрозами их товарищей.

Тогда нападающие ринулись на баррикаду: одни крушили ее ударами топоров, в то время как другие, вонзая мечи и алебарды в проломы, протыкали тех, кто оказался за ними; те же из нападающих, кто был вооружен ружьем или пистолетом, залезли на плечи товарищам и открыли стрельбу сверху вниз. Во главе штурма стояли Лапорт и Эспри Сегье; первый мстил за отца, второй за сына, убитых по приказу аббата. Впрочем, в отряде не только их одушевляла жажда возмездия: в том же положении было еще от двенадцати до пятнадцати несчастных.

Из своей комнаты аббат слышал шум сражения; рассудив, что бой идет не на шутку, он собрал вокруг себя своих людей и приказал им исповедоваться, чтобы он мог отпустить им грехи и подготовить их к той минуте, когда они предстанут перед Богом. Едва он успел произнести святые слова, как шум раздался совсем близко: фанатики взяли штурмом баррикаду, а преследуемые ими солдаты отступили и укрылись в низкой зале, над которой была расположена комната, где находился архиепископ.

Но тут нападающие остановились: одни из них со всех сторон обложили дом, а другие устремились на поиски узников, которых вскоре обнаружили, благо те догадались, что братья по вере подоспели к ним на помощь, и что было сил принялись их звать. Несчастные, чьи ноги вот уже неделю были зажаты в колодки, которые представляли собой расщепленные балки, были высвобождены: тела их раздулись, кости переломаны, они не в силах был стоять на ногах. При виде этих мучеников за веру фанатики возопили и снова ринулись на солдат, изгнали их из нижней залы, оттеснили на лестницу, которая вела в комнату аббата, но тут солдаты стали так яростно защищаться, что нападающим дважды пришлось отступить. Тогда Лапорт, видя, что трое его людей убиты, а пять или шесть ранены, вскричал звучным голосом:

— Чада Божии, опустите ваше оружие, не будем терять время. Аббатство вместе со всеми, кто тут есть, надобно спалить. За дело! За дело!

Совет был хорош, и все поспешили ему последовать: посреди нижней залы свалили в кучу скамьи, стулья, прочую мебель, сверху набросали соломенных тюфяков подожгли, и дом мгновенно охватило пламя; тут архиепископ уступил мольбам своих слуг, привязал к оконной решетке простыни с постели, соскользнул по ним в сад, упав, сломал бедро и, помогая себе руками и одним коленом, уполз в угол ограды вместе с одним из слуг; другой тем временем пытался пробиться сквозь огонь и попал в руки реформатов, а те привели его к своему капитану. Тут раздались крики: «Пророк! Пророк!» Эспри Сегье понял, что произошло нечто новое, коль скоро его зовут, и приблизился, по-прежнему сжимая в руках горящий факел, которым поджег дом.

— Брат, — спросил у него Лапорт, указывая на пленника, — этому человеку надлежит умереть?

Но Эспри Сегье упал на колени, завернулся в плащ, подобно Самуилу, и, обратясь к Господу с молитвой, спросил у него совета.

— Нет, — произнес он вскоре, поднимаясь с колен, — нет, этому человеку умирать не следует: он был милосерден к нашим братьям, так будем и мы к нему милосердны.

В самом деле, не то Эспри Сегье и впрямь получил откровение, не то ему еще раньше было что-то известно, но узники подтвердили его слова, восклицая, что этот человек воистину отнесся к ним с состраданием. В этот миг раздался непонятный рев: один из фанатиков, у которого по приказу архиепископа был убит брат, при свете зарева, освещавшего всю округу, заметил коленопреклоненного аббата в углу стены, где тот прятался.

— Смерть сыну Велиала! — в один голос вскричали все фанатики, набрасываясь на аббата, застывшего в коленопреклоненной позе и схожего с надгробным изваянием. Слуга воспользовался тем, что все отвлеклись, и улизнул, что было нетрудно, поскольку внимание реформатов переместилось с него на аббата, который был единственным средоточием всеобщей ненависти.

Но Эспри Сегье опередил всех, первым приблизился к архиепископу и простер над ним руки.

— Остановитесь, братья! — вскричал он. — Остановитесь! Богу угодна не смерть грешника, но жизнь и обращение его в истинную веру.

— Нет, нет! — отозвалось два десятка голосов, впервые, быть может, возражавших призывам пророка. — Нет! Пускай умрет, не дождавшись пощады, ведь и сам он разил, не зная жалости! Смерть сыну Велиала! Смерть!

— Молчать! — грозно взревел пророк. — Моим голосом вам вещает Господь: если этот человек захочет последовать за нами и стать нашим пастырем, нам надлежит пощадить его жизнь, которую он посвятит отныне проповеди истинной веры.

— Лучше тысячу раз умереть, чем потворствовать ереси, — отрезал архиепископ.

— Так умри же! — вскричал Лапорт и ударил его кинжалом. — Получай! Это тебе за моего отца, которого ты отправил на костер в Ниме.

И он передал кинжал Эспри Сегье.

Архиепископ не застонал, не пошевельнулся, и могло показаться, что кинжал притупился о его рясу, словно о кольчугу, если бы из раны не хлынула кровь; аббат только возвел глаза к небу и произнес слова покаянного псалма:

— Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! Услышь голос мой[11].

Тогда Эспри Сегье занес руку и ударил его в свой черед со словами:

— Это тебе за моего сына, которого ты обрек колесованию живым в Монпелье.

И он передал кинжал другому фанатику.

Но и этот удар оказался не смертельным — потекла только еще одна струйка крови, и аббат слабеющим голосом промолвил:

— Избави меня, Господи, от кар, которых достоин я за мои злодеяния, и я радостно восславлю Твое правосудие.

Тот, к кому перешел кинжал, приблизился и также нанес ему удар, приговаривая:

— Получай! Вот тебе за моего брата, который по твоей воле умер в колодках.

На сей раз кинжал пронзил сердце; архиепископ успел лишь произнести:

— Смилуйся надо мной, Господи Всеправедный!

И испустил дух.

Но его смерть не утолила мстительности тех, для кого он был недосягаем при жизни, и вот все по очереди, приблизившись к трупу, нанесли по удару, и каждый, по примеру своего предшественника, назвал имя дорогой ему жертвы и произнес слова проклятия. Всего аббат получил пятьдесят два удара кинжалом: пять в голову, одиннадцать в лицо, девятнадцать в грудь, семь в живот, семь в бок и три в спину.

Двадцать четыре из пятидесяти двух ран были смертельны.

Так в возрасте пятидесяти пяти лет погиб мессир Франсуа де Ланглад Дюшела, приор Лаваля, инспектор миссий в Жеводане, архиепископ Севенский и Мандский.

Однако после расправы над архиепископом убийцы поняли, что отныне им нет спасения ни в городах, ни на равнине, и удалились в горы; но когда по дороге в горы они миновали замок г-на де Лавеза, высокородного католика Молезонского прихода, один из фанатиков вспомнил, будто у этого сеньора имеется много ружей. Это было очень кстати, потому что реформаты испытывали большую нехватку оружия и пороха. Итак, они направили к г-ну де Лавезу депутацию, дабы попросить его уделить им хотя бы часть оружия. Однако г-н де Лавез, будучи добрым католиком, отвечал, что оружие у него в самом деле имеется, но оно предназначено для прославления веры, а не для ее попрания, и он отдаст это оружие только вместе с собственной жизнью. С этими словами он выставил вон послов и запер за ними ворота.

Между тем, покуда велись переговоры, реформаты приблизились к замку; поэтому, получив ответ ранее, чем рассчитывал доблестный дворянин, они решили, что не следует давать ему время приготовиться к обороне, и немедля набросились на стены, взяли их штурмом, карабкаясь друг другу на плечи; вскоре они добрались до одного из покоев замка, где заперся г-н де Лавез со всей семьей. Дверь мгновенно высадили, и, еще не остывшие от убийства аббата Дюшела, фанатики снова развязали кровопролитие. Не пощадили никого — ни г-на де Лавеза, ни его брата, ни дяди, ни сестры, тщетно на коленях молившей сохранить ей жизнь, ни его восьмидесятилетней матери; лежа в постели, видела, как до нее погибла вся ее семья, а затем убийцы закололи и ее, не сообразив, что незачем приближать конец той, которая, по законам природы, и так уже стоит на краю могилы.

Покончив с резней, фанатики рассеялись по замку, поделили между собой белье, коего многим из них недоставало, поскольку они покинули свои дома, полагая, что вернутся назад, и забрали оловянную посуду, из которой собирались лить пули. Вдобавок в руки им попали пять тысяч франков — то было приданое сестры г-на де Лавеза, которая собиралась замуж; оно положило начало их воинской кассе.

Известие о двух этих кровопролитиях быстро облетело не только Ним, но и всю провинцию; власти забеспокоились. Граф де Брольи пересек верхние Севенны и спустился к Монверскому мосту во главе нескольких рот фузилеров. С другой стороны граф де Пер, военный губернатор Лангедока, привел сто тридцать два конника и триста пятьдесят пехотинцев, которых собрал в Марвежоле, Канурге, Шираке и Серверете. Г-н де Сен-Поль, брат аббата Дюшела, примчался на встречу, сопровождаемый своим племянником маркизом Дюшела и восемьюдесятью всадниками из Сожье и прочих принадлежавших им земель. Граф де Моранжье прибыл из Сент-Обана и Мальзье с двумя эскадронами кавалерии, а город Манд по приказу своего епископа прислал своих дворян во главе трех рот по пятьдесят человек в каждой.

Но фанатики уже скрылись в горах, и о них не было больше ни слуху ни духу; лишь время от времени какой-нибудь крестьянин, пересекавший Севенны, уверял, будто на заре или в сумерках то на вершине одной из гор, то в долине слыхал песнопения, какие поют после богоугодных дел; это фанатики молились после совершенного ими кровопролития.

Ночами тоже, бывало, замечали огни, которые загорались на самых высоких вершинах и были похожи на сигналы. На другой день, когда сгущались сумерки, люди смотрели на те же вершины, но сигнальных огней уже не было видно.

Г-н де Брольи пришел к выводу, что с этими невидимыми врагами ничего нельзя поделать: он отослал прочь дополнительные войска и оставил только роту фузелеров в Коле, другую в Эре, третью на Монверском мосту, четвертую в Баре, а пятую в Помпиду; затем, поручив командование ими капитану Пулю, коего назначил их инспектором, он вернулся в Монпелье.

То, что выбор г-на де Брольи пал на капитала Пуля, свидетельствует, что все, имевшие дело с последним, давали о нем превосходные отзывы, а также о точном понимании положения вещей. И впрямь, капитан Пуль был словно рожден для того, чтобы быть военачальником в готовившейся кампании. «То был, — свидетельствует отец Луврелейль, священник католического вероисповедания и кюре церкви Сен-Жермен в Кальберте, — доблестный и славный офицер, уроженец Виль-Дюбера, что близ Каркасона, в молодости служивший в Германии и в Венгрии, а затем отличившийся во время последней войны в Пьемонте в сражениях против бородачей; в особенности же прославился он тем, что отсек голову Барбанага, их главарю, в его палатке. Высокий рост, независимый и воинственный облик, выносливость, громовой голос, пламенный и твердый характер, небрежный наряд, зрелый возраст, всем известное бесстрашие, большой опыт, молчаливый нрав, длина и тяжесть его армянской сабли вызывали всеобщее восхищение. Никто лучше его не сумел бы подавить мятежников, взять штурмом их укрепления и разбить их наголову».

Едва капитан обосновался в селении Лабар, которое избрал своей штаб-квартирой, и узнал, что на подступах к небольшой равнине Фонморт, расположенной между двух долин, был замечен отряд фанатиков, как тут же вскочил на своего испанского скакуна, на котором привык ездить, как турки, то есть с полусогнутыми коленями, чтобы делать резкий бросок вперед, когда надо нанести смертельный удар, и откидываться назад, когда удар грозит самому всаднику, и пустился на поиски мятежников во главе восемнадцати солдат своей роты и двадцати пяти горожан, считая, что ему не понадобится больше сорока — сорока пяти человек, чтобы обратить в бегство толпу крестьян, пусть даже многочисленную.

Капитана Пуля не ввели в заблуждение: на равнине расположилась сотня реформатов под предводительством Эспри Сегье; часов в одиннадцать утра часовой, выставленный ими в ущелье, вскричал: «К оружию!», выстрелил и присоединился к братьям по вере. Однако капитан Пуль с присущей ему стремительностью не дал им времени на подготовку и обрушился на них под барабанный бой, не останавливаясь, несмотря на первые выстрелы противника.

Как он и ожидал, ему пришлось иметь дело с крестьянами, не ведающими, что такое дисциплина: стоило их разогнать, и больше им уже не удалось собраться вместе. Итак, это был полный разгром. Многих Пуль убил собственной рукой, в том числе двоим снес головы с плеч своим великолепным дамасским клинком, да так ловко, что впору самому опытному палачу. Видя это, все, кто еще стоял на ногах, обратились в бегство. Пуль преследовал их, коля и рубя без устали; затем, когда мятежники скрылись в горах, он, вернувшись на поле боя, подобрал отрубленные головы, прицепил к луке седла и с этим кровавым трофеем вернулся к самой многочисленной группе своих солдат, потому что те сражались врассыпную, каждый в одиночку, как на поединке. Посреди этой группы он обнаружил трех пленных, которых собирались расстрелять, но Пуль распорядился, чтобы им не чинили никакого вреда, хоть и не потому, что вознамерился их пощадить: просто он решил предать их публичной казни. Эти трое были некий Нувель из прихода Виалон, Моиз Бонне из Пьер-Маля и пророк Эспри Сегье.

Капитан Пуль вернулся в селение Бар с двумя головами и тремя пленными и тут же сообщил г-ну Жюсту де Бавилю, интенданту Лангедока, о том, какие важные птицы оказались у него в руках. Вскоре последовало решение. Пьера Нувеля приговорили к сожжению живьем на Монверском мосту, Моиза Бонне к четвертованию в Девезе, а Эспри Сегье к повешению в Андре-де-Ланезе. Любителям казней был предоставлен выбор.

Моиз Бонне обратился в католичество, но Пьер Нувель и Эспри Сегье приняли мученическую смерть, исповедуя новую веру и вознося хвалу Всевышнему.

Через день после казни Эспри Сегье обнаружилось, что с виселицы исчез его труп. Этот дерзкий поступок совершил молодой человек по имени Ролан, племянник Лапорта; перед тем как скрыться, он прибил к виселице табличку с надписью.

То был вызов капитану Пулю от Лапорта. Послание было помечено лагерем Предвечного в Севеннской пустыне, а Лапорт именовал себя полковником Божьих чад, ищущих свободы совести.

Пуль был уже готов принять вызов на бой, но тут ему стало известно, что мятежи вспыхнули в разных местах. Молодой человек из Вьейже двадцати шести лет отроду, по имени Саломон Кудерк, унаследовал от Эспри Сегье проповедническую миссию, а у Лапорта появились два помощника, один из которых был его племянник Ролан, человек лет тридцати, рябой, белокурый, тощий, хладнокровный и молчаливый, силач, несмотря на невысокий рост, и отменный храбрец. Другой был сторож с горы Легоаль, славившийся ловкостью: говорили, что он ни разу не промахнулся при выстреле, звали его Анри Кастане из Массвака. Под началом у каждого из них было по полторы сотни человек.

Пророки и пророчицы также множились с пугающей быстротой; дня не проходило, чтобы не объявился новый проповедник, пророчествующий еще в одной деревне.

Тем временем стало известно, что в поле под Вовером состоялась большая сходка протестантов Лангедока; на ней было решено объединиться с севеннскими мятежниками и послать к ним гонца, дабы сообщить им об этом плане.

По возвращении из Лавонажа, где он вербовал новобранцев, Лапорт принял нарочного, доставившего ему эту добрую весть; он немедля отрядил к новым союзникам своего племянника Ролана с поручением засвидетельствовать им взаимную верность и, дабы сильнее расположить их к себе, дать им описание края, который они избрали в качестве театра военных действий и который, со всеми его деревушками, лесами, ущельями, долинами, пропастями и пещерами представлял неограниченные возможности разбиваться на небольшие отряды, вновь собираться после поражения и устраивать засады. Ролан выполнил поручение с таким успехом, что новые солдаты Господа, как сами они себя называли, узнав, что он драгун, предложили ему быть у них командиром. Ролан согласился, и посланец вернулся, ведя с собой целую армию.

Видя, что силы их так возросли, реформаты разделились на три части, чтобы проповедовать новую веру по всему краю. Одна часть спустилась к Сустелю и другим селениям, окружавшим Але; другая поднялась к Сен-Прива и Монверскому мосту; и наконец, третья проследовала вдоль отрога горы в направлении Сен-Ромен-ле-Помпиду и Барра. Первый отряд возглавлял Кастане, второй — Ролан, третий — Лапорт.

Каждый отряд производил по пути огромные опустошения, направо и налево убивая католиков и оставляя за собой сплошные пожарища, так что когда к капитану Пулю стали одно за другим поступать известия обо всех этих бесчинствах, он потребовал у г-на Брольи и г-на де Бавиля подкреплений, которые те поспешили ему послать.

Едва капитан Пуль увидел, что под его началом собралось достаточно войск, как решил атаковать мятежников. Из полученных сообщений он узнал, что отряд под командованием Лапорта находится на марше, собираясь пересечь небольшую долину Креста, расположенную ниже Бара и вблизи Темелага. Ободренный этими сведениями, он устроил засаду в выгодном месте и как только увидел, что ни о чем не подозревающие реформаты усталым шагом направляются туда, где он их поджидает, капитан вышел из засады и, по обыкновению, встав во главе своих солдат, обрушился на врагов с такой бесшабашной отвагой, что те, застигнутые врасплох, даже не пытались защищаться, а напротив, врассыпную бросились вниз по отрогу горы, все дальше и дальше, вопреки усилиям Лапорта их удержать. Наконец, видя, что все его покинули, он вспомнил, что ему самому грозит опасность, но было уже поздно: его почти окружили драгуны, и у него не оставалось пути к бегству, кроме прыжка со скалы. Лапорт бросился к скале, взобрался на вершину, помедлил мгновение, прежде чем прыгнуть вниз, воздев руки к небу в молитве. В это время грянул ружейный залп, две пули пронзили его, и он вниз головой полетел в пропасть.

Подбежавшие драгуны нашли Лапорта мертвым у подножия скалы. Признав в нем предводителя реформатов, они немедленно его обыскали и обнаружили у него в карманах шестьдесят луидоров и церковную чашу, которую он использовал для питья, словно простой кубок. Пуль велел отрезать ему голову, равно как и двенадцати другим мертвецам, которые остались на поле боя, все тринадцать приказал сложить в корзину и отослал ее г-ну Жюсту де Бавилю.

Реформаты, не сломленные этим поражением и этой смертью, объединили три отряда и вместо Лапорта избрали его начальником Ролана. Ролан немедля назначил своим помощником некоего Кудерка из Мазель-Розада, по прозвищу Лафлер, и в армии мятежников снова воцарился порядок; более того, она выросла, потому что к ней присоединился еще один отряд в сто человек, которых собрал новый помощник Ролана; и первым признаком существования, какой они подали, был поджог церквей в Буске, Кассаньяке и Прюне.

Тут Мандские городские судьи спохватились, что имеют дело уже не с восстанием, а с войной. И поскольку Манд был столицей Жеводана, они стали с минуты на минуту ждать нападения, а потому привели в порядок контрэскарпы, равелины, куртины, ворота, подъемные решетки, рвы, стены, башни, бастионы, брустверы и караульные будки; затем, приготовив запас пороха, пуль и ружей, они снарядили восемь рот, по пятьдесят человек в каждой, все сплошь горожане, и еще одну — в сто пятьдесят человек, набранных из крестьян соседних деревень. И наконец, сословия провинции послали к королю депутата с мольбой, чтобы он соблаговолил положить предел бесчинству ереси, которая с каждым днем распространялась все шире и шире. Король немедленно отрядил туда г-на де Жюльена. Теперь в борьбу оказались втянуты не просто губернаторы городов да наместники провинций — сама королевская власть была вынуждена дать отпор мятежникам.

Г-н де Жюльен, отпрыск семьи еретиков, принадлежал к оранжской знати и в начале службы выступал против Франции, воюя на стороне Англии и Ирландии. Принц Оранский, чьим пажом он был, когда тот унаследовал трон Иакова II, в награду за верность в славной кампании 1688 года дал ему полк, который он повел на помощь герцогу Савойскому, просившему подкрепления у англичан и голландцев; г-н де Жюльен настолько отличился в этой войне, что оказался одним из тех, благодаря кому удалось снять осаду Кони, предпринятую французской армией.

Не то после этой кампании притязания полковника непомерно возросли, не то герцог Савойский и впрямь не воздал ему должное, но он удалился в Женеву, и там ему передали предложения Людовика XIV; они заключались в следующем: тот же чин во французской армии и содержание в три тысячи ливров. Г-н де Жюльен принял предложение и, понимая, что вера, по всей вероятности, окажется помехой его продвижению по службе, сменил не только хозяина, но и религию. Тогда король послал его командовать войсками в долине Барселонет, где он проделал немало вылазок против бородачей; далее он возглавил охрану дорог в княжестве Оранж, чтобы французские протестанты не могли добраться до храма, откуда распространялась ересь; наконец, спустя год службы он явился к королю, чтобы отдать отчет в своих действиях, и по счастливой случайности оказался в Версале, когда туда прибыл депутат из Жеводана. Людовик XIV, удовлетворенный его деятельностью на обоих постах, дал ему чин бригадного генерала, пожаловал кавалером военного ордена святого Людовика и назначил командующим войсками Виваре и Севенн.

Едва г-н де Жюльен прибыл, как в отличие от своих предшественников, всегда обнаруживавших глубочайшее презрение к еретикам, он, понимая, сколь серьезен мятеж, тотчас же собственной персоной изучил местности, где г-н де Брольи разместил перед этим полки Турнона и Марсильи. Правда, осмотр он производил при свете пожаров: в более чем тридцати деревнях пылали церкви.

Затем де Брольи, де Бавиль, де Жюльен и капитан Пуль встретились, чтобы переговорить и сообща обдумать, как покончить с беспорядками. Было условлено, что королевские войска разделятся на два отряда, один из которых под началом г-на де Жюльена двинется к Але, где, как поговаривали, собрались значительные силы мятежников, а другой под командованием г-на де Брольи усмирит окрестности Нима.

Соответственно, оба военачальника расстались. Граф де Брольи во главе шестидесяти двух драгун и нескольких рот пехоты, имея в подчинении капитана Пуля и г-на де Дурвиля, 12 января в два часа пополуночи вышел из Каверака, безуспешно прочесал виноградники Нима и Ла Гарриг де Мило и пошел по дороге на Люнельский мост. Там он узнал, что те, кого он ищет, пробыли сутки в замке Кодиак. Получив эти сведения, он пустился через лес, окружавший замок, не сомневаясь, что там засели мятежники, но, обнаружив, вопреки ожиданиям, что замок пуст, направился в Вовер, из Вовера в Бовуазен, а из Бовуазена в Женрак, где узнал, что отряды мятежников переночевали там и наутро двинулись по дороге на Обор. Решив не давать им передышки, г-н де Брольи немедля пустился по той же дороге.

Примерно на полпути кто-то из его окружения заметил, что в половине лье от них перед каким-то домом собралась толпа; г-н де Брольи немедля приказал де Жибертену, лейтенанту капитана Пуля, ехавшему вслед за ним в голове своей роты, взять восемь драгун и разузнать, кто эти люди, покуда сам г-н де Брольи с остальными силами будет ждать их на месте.

Маленький отряд пустился в путь, офицер ехал впереди; они пробрались через лесную чащу и приблизились к ферме, которую называли хутором Гафареля; с виду она казалась пустынной. Но когда от г-на де Жибертена до ее стен оставалось не более расстояния ружейного выстрела, он увидел, что оттуда вышел отряд и под барабанный бой направляется к нему; тогда он перевел взгляд вправо и заметил второй отряд, выходивший из соседнего дома; тут же обнаружил он и третий, который залег в рощице и прятался там, а теперь внезапно поднялся и направлялся к нему под пение псалмов. Бесполезно было сопротивляться столь превосходящим силам. Г-н де Жибертен велел дать два выстрела, кои должны были предупредить графа де Брольи, чтобы он шел навстречу авангарду, и стал отступать, пока не воссоединился с католиками. Мятежники преследовали его лишь до тех пор, пока не добрались до места, где можно было наилучшим образом укрепиться, что они и сделали.

Со своей стороны, г-н де Брольи, изучив обстановку через подзорную трубу, решил после короткого совещания с помощниками, что нужно идти в атаку. Едва решение было принято, отряд построился в одну линию и двинулся на мятежников; правым флангом командовал Пуль, левым г-н де Дурвиль, а центром граф де Брольи.

Чем ближе подходили они к бунтовщикам, тем очевиднее было, что те выбрали позицию с большим знанием стратегии, которым прежде не отличались. Искусством военного построения, по-видимому, они были обязаны своему новому военачальнику, которого не знал никто, даже капитан Пуль, хотя этого военачальника с карабином в руках можно было видеть во главе его людей.

Однако эти умелые приготовления отнюдь не остановили г-на де Брольи; он приказал атаковать и, сам подавая пример, пустил коня в галоп. Со своей стороны, рубашечники в первой шеренге опустились на одно колено, чтобы вторая шеренга могла целиться; благодаря стремительности драгун расстояние между двумя отрядами начало быстро сокращаться, но когда королевские солдаты были уже в тридцати шагах от мятежников, они неожиданно обнаружили, что местность пересекает глубокая лощина, нечто вроде рва, отделяющего их от рубашечников. Некоторые успели вовремя сдержать коней, но другие, несмотря на все усилия, не смогли остановиться, потому что сзади их теснили другие всадники, и таким образом многие, не удержавшись, скатились в лощину. В тот же миг послышался зычный голос: «Огонь!», сверкнул залп, и вокруг г-на де Брольи упали несколько драгун.

— Вперед! — крикнул капитан Пуль. — Вперед!

И, устремив коня к тому месту, где края рва были менее круты, вместе с несколькими драгунами стал штурмовать подъем.

— Смерть сыну Велиала! — произнес тот же голос, который прежде скомандовал: «Огонь!» Немедля грянул одиночный выстрел, и капитан Пуль распростер руки, выронил саблю и упал с коня, который, вместо того чтобы убежать, коснулся хозяина своими пышущими жаром ноздрями, а потом испустил долгое ржание. Драгуны отступили.

— Так погибают гонители Израиля! — вскричал начальник мятежников, потрясая своим карабином.

С этими словами спрыгнув в лощину, он схватил саблю капитана Пуля и вскочил на его коня. Животное, верное прежнему хозяину, попыталось было оказать сопротивление, но вскоре по тому, с какой силой колени всадника сжали его бока, почуяло, что сбросить наездника будет нелегко. Тем не менее конь взвился на дыбы и подпрыгнул, однако всадник сидел как влитой, и, признав свое бессилие, благородный испанский скакун помотал головой, еще раз заржал и покорился.

Тем временем драгуны с одной стороны, а с другой — часть рубашечников спустились в ров, где закипела схватка, а те, кто остался на краю рва, продолжали стрелять, имея преимущество видеть своих врагов сверху. Очень скоро драгуны г-на Дурвиля дрогнули и стали отступать несмотря на то, что их начальник в этот самый миг был тяжело ранен в голову. Напрасно пытался г-н де Брольи их собрать: покуда он, силясь поддержать своего лейтенанта, бросился к роте, которой тот командовал, его собственный отряд обратился в бегство; и вот, не надеясь выиграть битву, он в сопровождении нескольких смельчаков ринулся выручать г-на Дурвиля, который под прикрытием своего командира отступил, обливаясь кровью. Рубашечники же, завидя кавалеристов, спешивших на помощь королевским войскам, ограничились тем, что выпустили вслед неприятелю мощный ружейный залп, однако не покинули позицию, принесшую им быструю и легкую победу.

Едва королевские войска оказались вне пределов досягаемости, предводитель мятежников опустился на колени и затянул псалом, который пели евреи, когда, перебравшись через Красное море, увидали, что войско фараона поглотили волны; итак, едва затих свист пуль, преследовавших королевских солдат, как вслед им полетели победные песнопения. Затем, возблагодарив Господа, реформаты вернулись в лес вслед за своим предводителем, который только что в полной мере доказал свое умение, хладнокровие и отвагу.

Этот новый военачальник, которому вскоре предстояло командовать теми, кто превосходил его годами и чинами, был знаменитый Жан Кавалье.

В то время Жан Кавалье был молодым человеком двадцати трех лет, невысоким, но крепкого сложения, с овальным миловидным лицом, с прекрасными живыми глазами, с длинными каштановыми волосами, падавшими на плечи; облик его лучился кротостью. Он родился в 1680 году в Риботе — деревне прихода Але, где его отец владел небольшим хутором; когда сыну было лет двенадцать — четырнадцать, он перебрался оттуда на ферму Сент-Андеоль, близ Манда.

Молодой Кавалье, который, в сущности, был крестьянин и крестьянский сын, нанялся сперва в пастухи к г-ну Лакомбу, буржуа, жившему в Везнобре; но одинокая жизнь пришлась не по душе пылкому молодому человеку, он расстался с первым хозяином и поступил подмастерьем к булочнику в Андюзе.

Там в нем развилась любовь к военному делу; все время, оставшееся от работы, он тратил на присутствие при военных учениях; вскоре ему удалось свести знакомство с несколькими солдатами; помощник фехтместера дал Кавалье несколько уроков владения оружием, а один из драгун научил его верховой езде.

Однажды в воскресенье он гулял под руку со своей невестой, и какой-то драгун из полка г-на Флорака оскорбил девушку. Жан Кавалье дал драгуну пощечину, тот выхватил саблю, Кавалье вырвал у кого-то из присутствовавших шпагу, но молодых людей растащили, и до схватки дело не дошло. На шум прибежал офицер, то был сам маркиз де Флорак, капитан полка, носившего его имя, но андюзские горожане уже помогли молодому человеку бежать, так что, прибыв на место, где гордый крестьянин осмелился ударить королевского солдата, маркиз увидел лишь невесту в обмороке.

Девушка была так хороша собой, что ее иначе и не называли как прекрасная Изабо; поэтому вместо того чтобы преследовать Жана Кавалье, маркиз де Флорак принялся приводить в чувство его суженую.

Однако дело было нешуточное, весь полк поклялся расправиться с Жаном Кавалье, а потому друзья молодого человека посоветовали ему бежать и на некоторое время покинуть страну. Прекрасная Изабо, трепетавшая за жениха, присоединила свои мольбы к уговорам друзей, и Кавалье в конце концов согласился уехать. Девушка поклялась жениху хранить ему верность в любых испытаниях, и Жан Кавалье, заручившись ее обещанием, отправился в Женеву.

Там он свел знакомство с одним дворянином-протестантом по имени дю Серр, у которого была стекольная мастерская на хуторе Аррибас, совсем рядом с фермой Сент-Андеоль; Жером Кавалье часто просил дю Серра передать немного денег сыну, когда дю Серр ездил в Женеву якобы ради расширения своего торгового дела, а в действительности по делам, связанным с распространением протестантизма. Изгнанник и проповедник легко нашли общий язык. Дю Серр обнаружил в Кавалье сильный характер, пламенное воображение, несгибаемую отвагу; он поделился с ним своими надеждами распространить реформатскую веру в Лангедоке и Виваре. Все влекло Кавалье во Францию — тоска по родине, любовная страсть. Переодевшись слугой, сопровождающим дворянина-протестанта, он пересек границу, ночью вернулся в селение Андюз и направился прямиком к дому невесты. Он уже хотел постучаться, несмотря на то, что был час ночи, но тут дверь отворилась и вышел молодой красавец, которого до порога провожала женщина. Молодой красавец был маркиз де Флорак, провожавшая его женщина — Изабо. Невеста крестьянина стала возлюбленной дворянина.

Наш герой был не таков, чтобы безропотно снести подобное оскорбление. Он направился прямиком к капитану и заступил ему дорогу. Тот хотел оттолкнуть его локтем, но Жан Кавалье, отбросив плащ, в который был закутан, взял в руку шпагу. Маркиз был храбр; его не заботило, равен ли ему по положению тот, кто на него нападает; на зов одной шпаги явилась другая, клинки скрестились, и мгновение спустя маркиз упал на землю, сраженный ударом, пронзившим ему грудь.

Кавалье подумал, что убил маркиза, так как тот недвижно распростерся у его ног. Это означало, что нельзя терять ни минуты, поскольку надеяться на снисхождение ему было нечего. Он вложил окровавленный клинок в ножны, вернулся на равнину, оттуда поднялся в горы, и на рассвете был уже в безопасности.

Остаток дня беглец переждал на одиноком хуторе, где ему дали приют. Легко распознав в хозяине реформата, он не скрыл от него своей истории и спросил, где ему найти какой-нибудь вооруженный отряд, в который он мог бы вступить, потому что намерен вести борьбу за распространение реформации. Фермер указал ему на Женрак: там должна была состояться встреча сотни их братьев по вере. В тот же вечер Кавалье направился в деревню Женрак; он попал к рубашечникам как раз в миг, когда те завидели вдалеке г-на де Брольи и его солдат. У протестантов не было начальника, и он немедля произвел сам себя в их капитаны, благо ему была присуща та врожденная властность, которая дана иным людям от природы, и, дабы оказать королевским войскам достойный прием, отдал распоряжения, о коих мы уже рассказывали; поэтому после победы, каковой так много способствовали его ум и сила, все дружными криками утвердили его в чине, который он сам себе даровал.

Таков был знаменитый Жан Кавалье, о чьем существовании королевские войска узнали вследствие поражения их самых отчаянных отрядов и гибели самого отважного капитана.

Слух об этой победе вскоре облетел все Севенны, и в знак радости в горах запылали новые пожары. Этими сигнальными огнями оказались замок Бастид, принадлежащий маркизу де Шамбоннаку, церковь в Сансоне и деревня Грульер, где из восьмидесяти домов уцелели семь.

Тогда г-н де Жюльен написал королю, рассказал ему, сколь далеко зашло дело, и дал понять, что теперь им приходится драться уже не с горсткой фанатиков, рыщущих в горах и удирающих от драгун, а с организованными отрядами, имеющими командиров и военачальников и представляющими собой, коль скоро они соберутся вместе, армию в тысячу двести, а то и в полторы тысячи человек. В ответ на это письмо король отрядил в Ним графа де Монревеля, сына маршала де Монревеля, кавалера ордена Св. Духа, бригадного генерала королевских войск, военного губернатора Брессы и Шароле, командира, имевшего под началом семьсот человек солдат и ординарцев. Таким образом, к де Брольи, де Жюльену, де Бавилю присоединился для борьбы с крестьянами, сторожами да пастухами глава дома де Бон, давшего к тому времени двух кардиналов, трех архиепископов, двух епископов, короля Неаполя, несколько маршалов Франции и несколько губернаторов Савойи, Дофине и Брессы.

Вслед за ним водным путем по Роне прибыли двадцать тяжелых пушек, пять тысяч ядер, четыре тысячи ружей и огромное количество пороху, а со стороны Руссийона в Лангедок прибыли шесть сотен горных стрелков, прозванных «головорезами».

Г-н де Монревель доставил самые грозные приказы. Людовик XIV желал истребить ересь любой ценой и преследовал эту цель с упорством человека, считающего, что от этого зависит его собственное спасение; итак, ознакомившись с королевскими приказами, г-н де Бавиль опубликовал следующее воззвание:

«Узнав о том, что некоторые безбожники взялись за оружие, чинят насилия, жгут церкви и убивают священников, его величество король повелевает всем своим подданным устроить на них облаву: те, кто будет схвачен с оружием в руках либо в составе вооруженного отряда, подлежат смертной казни без суда и следствия; их дома будут сожжены, имущество конфисковано; разрушить следует также все дома, где учинялись их собрания. Король запрещает отцам, матерям, братьям, сестрам и прочим родичам фанатиков и иных мятежников давать им приют, пищу, деньги, прочие припасы и оказывать какую бы то ни было помощь любого рода, под любым предлогом, прямую или косвенную, под страхом признания их соучастниками мятежа; в качестве таковых король поручает судить их г-ну де Бавилю и офицерам по его выбору. Далее его величество повелевает жителям Лангедока, которые окажутся вне дома, когда выйдет настоящий эдикт, вернуться к себе в течение недели, ежели у них нет законной причины для задержки, каковую причину им следует изложить г-ну де Монревелю или интенданту г-ну де Бавилю, а также мэрам и консулам городов, где они пребывают, у коих им вменяется в обязанность получить свидетельства, каковые затем послать означенным г. г. губернатору и интенданту, которым его величество повелевает не впускать в край никаких иностранцев и жителей иных провинций под предлогом торговых и прочих дел без свидетельств, выданных губернаторами или интендантами тех провинций, откуда они отправляются, или королевскими судьями тех мест, где они пребывают. Кроме того, его величеству угодно, чтобы те, кто будет задержан в означенной провинции Лангедок без такого свидетельства, были признаны фанатиками и бунтовщиками и в качестве таковых преданы суду и следствию, а затем преданы смертной казни, на которую их должны препроводить означенный г-н де Бавиль или офицеры по его выбору.

Подпись: Людовик.

Ниже приписано: Филиппо.

Дано в Версале 25 февраля месяца 1703 года».

Г-н де Монревель последовал этому указу буквально. Как-то раз, было это первого апреля 1703 года, во время обеда он получил донесение, что на мельнице в Кармелитском предместье собралось сотни полторы реформатов, которые распевают псалмы. Хотя ему тут же сказали, что эта толпа фанатиков состоит из одних стариков и детей, тем не менее маршал в ярости выскочил из-за стола и, велев трубить «По коням!», выехал со своими драгунами по направлению к мельнице и окружил ее со всех сторон прежде, чем протестанты узнали о готовящемся на них нападении. Битвы не произошло за отсутствием сопротивления — произошла обычная резня: часть драгун с палашами наголо вошли на мельницу, рубя всех, кто попадался им под руку, а остальной отряд, поместившись перед окнами, принимал тех, кто выпрыгивал из них, на острия палашей. Наконец мясникам показалось, что бойня чересчур затянулась: чтобы поскорее с нею покончить, маршал, не желавший возвращаться за обеденный стол, покуда вся община не будет истреблена, велел поджечь мельницу; драгуны, возглавляемые все тем же маршалом, довольствовались тем, что швыряли обратно в огонь полусгоревших мучеников, моливших о менее жестокой смерти как о единственной милости.

Пощадили одну-единственную жертву, то была красивая шестнадцатилетняя девушка; спас ее конюх самого маршала; обоих приговорили к смертной казни. Сперва повесили девушку, а затем уже собирались казнить конюха, но тут маршалу в ноги бросились монахини ордена сестер милосердия и стали за него просить; после долгих просьб маршал сдался на их мольбы, однако не только прогнал конюха со службы, но и выслал из Нима.

Вечером того же дня, во время ужина, к нему пришли с известием, что в саду неподалеку от еще дымившейся мельницы замечено новое сборище. Неутомимый маршал немедля вскочил, кликнул своих верных драгун, они по его приказу окружили сад и стали хватать и расстреливать на месте всех, кто там собрался. На другой день выяснилось, что произошла ошибка: расстрелянные были католики, которые сошлись отпраздновать истребление реформатов. И впрямь, они кричали маршалу, но он не захотел им поверить. Впрочем, скажем сразу, что эта ошибка не навлекла на маршала иных неприятностей, кроме отеческого внушения от нимского епископа, призвавшего его в следующий раз не путать овец с волками.

На эти казни Кавалье ответил тем, что взял замок Серрас, захватил город Сов, создал в своем войске кавалерию и добрался до самого Нима, чтобы запастись порохом, которого ему не хватало, а затем совершил поступок еще более неслыханный с точки зрения придворных: написал Людовику XIV длинное письмо, помеченное пустынной местностью в Севеннах и подписанное Кавалье, командующим армией, посланной Богом. Письмо это, сплошь уснащенное цитатами из Священного писания, должно было доказать королю, что Кавалье и его сотоварищи вынуждены были восстать, чтобы добыть свободу совести; подробно останавливаясь на преследованиях, которым подвергались протестанты, он утверждал, что именно эти неправедные указы принудили их взяться за оружие, которое они готовы сложить, коль скоро его величество соизволит разрешить им свободно отправлять их богослужение и освободит из тюрьмы их единоверцев. Тогда, заверял он короля, они станут самыми верными его подданными и готовы будут отдать всю кровь до последней капли у него на службе; в заключение он предупреждал, что если им будет отказано в столь справедливой просьбе, то они намерены защищать свою веру до последнего, потому что Господу следует повиноваться более, чем королю.

Со своей стороны, Ролан, который не то для потехи, не то из гордыни именовал себя графом Роландом, не отставал от своего молодого товарища ни по успехам, ни по части писания писем. Он вошел в город Ганж, жители которого оказали ему превосходный прием, а поскольку он ожидал, что в Сен-Жермене и в Сент-Андре его встретят хуже, то направил туда следующие письма:

«Господа офицеры королевских войск и вы, жители Сен-Жермена, готовьтесь принять семьсот человек, которые придут предать огню Вавилон, семинарию и многие другие дома: дома г. г. де Фабрега, Сарразена, де Моля, де Ла Рувьера, де Масса и Солье будут сожжены. Господь своим святым дуновением вдохнул в нас, в моего брата Кавалье и меня, решимость посетить вас в скором времени; возводите укрепления, какие вам будет угодно, — вам не победить Божьих чад. Ежели вы полагаете, будто можете одержать над нами победу, вам стоит только прийти на поле Домерг с вашими солдатами, а также с солдатами из полков Сент-Этьена, Барра и даже Флорака; я вас вызываю: мы будем непременно вас ждать. Так выходите же, святоши, если вам хватит отваги.

Граф Роланд».

Второе письмо было не менее воинственно, чем первое. Вот оно:

«Мы, граф Роланд, генерал французских протестантских войск, собравшихся в Севеннах и Лангедоке, приказываем жителям селений Сент-Андре и Вальборнь строго-настрого предуведомить священников и миссионеров, что мы запрещаем им служить мессы и исповедовать их веру и что им следует немедленно удалиться в другие края, иначе они будут сожжены живьем в своих церквах и домах вместе со своими пособниками, а на исполнение оного приказа им отпущено три дня.

Граф Роланд».

К несчастью для интересов короля, мятежники, подчас получавшие отпор в таких деревнях, как Сен-Жермен и Сент-Андре, которые были расположены на равнине, совершенно не встречали сопротивления в горных селениях: после поражений они находили там убежище, после побед — пополнение; и вот г-н де Монревель, рассудив, что ему не осилить ересь, пока эти селения существуют, издал нижеследующий указ:

«Мы, волей его христианнейшего величества губернатор провинций Лангедок и Виваре, извещаем, что королю угодно было приказать нам, чтобы мы лишили нижепоименованные местности и приходы возможности поддерживать отряды мятежников припасами и помощью и не оставили там никаких жителей; тем не менее его величество желает позаботиться об их пропитании, а посему указывает, что им надлежит делать; итак, предписываем жителям оных приходов незамедлительно отправиться в нижепоименованные края вместе со всем своим скарбом, живностью и прочим имуществом, которое они способны увести с собой; предупреждаем, что в противном случае их пожитки будут конфискованы и захвачены войсками, которым будет приказано разрушить их дома, а жителям других общин будет воспрещено принимать их, причем в случае неповиновения дома тех также будут разрушены, имущество отнято и к тому же они будут объявлены бунтовщиками против приказов его величества».

К этому указу были приложены нижеследующие инструкции:

«1. Офицерам, посланным разрушать деревни, следует заранее разузнать, что делается в подлежащих разрушению и выселению жителей приходах, чтобы в случае надобности расположить поблизости войска, которые охраняли бы солдат, производящих разрушения.

Следует заметить, что ежели будут деревни или хутора, расположенные настолько близко друг к другу, что охранять их можно будет одновременно, то трудиться там надлежит в одно и то же время, дабы работа подвигалась скорее.

Ежели в этих местах еще останутся жители, их следует собрать вместе, чтобы всех их внести в список вместе с живностью и зерном.

Самым приметным следует поручить, чтобы они вели остальных по дороге, которая будет им указана, в отведенное для них место.

Что до живности, то те люди, которым будет поручено охранять скот, погонят его в указанное им место, за исключением мулов и ослов, которых соберут, чтобы перевезти на них зерно, куда будет велено; ежели будут лишние ослы, разрешается также дать их старикам и беременным женщинам, кои не в состоянии идти сами.

Солдат следует распределить приказом, дабы определенное их число употребить для разрушения домов; сносить дома можно, подкапывая их снизу, или же тем способом, каким будет сподручнее, а ежели таким путем уничтожить дом не удастся, следует предать его огню.

Покамест не следует причинять какого-либо ущерба домам добрых католиков, ежели король не отдаст иного приказа; с этой целью возле них следует выставить охрану, но прежде составить список таких домов и послать его маршалу де Монревелю.

Обитателям мест, подлежащих разрушению, следует прочитать указ, в коем им воспрещается возвращаться в свои жилища; но им не будут чинить никакого зла, ибо король не желает пролития крови; им следует лишь пригрозить и выслать их прочь, а оный указ вывесить на стене или на дереве в оной деревне.

Ежели никаких жителей не будет обнаружено, следует просто вывесить оный указ в каждом селении.

Подпись: Маршал де Монревель».

За инструкциями шел перечень деревень, подлежащих уничтожению. Он имел такой вид:

18 деревень в приходе Фрюжер,

5 в приходе Фрессине-де-Лозер,

4 в приходе Гризак,

15 в приходе Кастаньоль,

11 в приходе Виала,

6 в приходе Сен-Жюльен,

8 в приходе Сен-Морис-де-Ванталон,

14 в приходе Фрезаль-де-Ванталон,

7 в приходе Сент-Илер-де-Ларе,

6 в приходе Сент-Андиоль-де-Клерг,

28 в приходе Сен-Прива-де-Валлонг,

10 в приходе Сент-Андре-де-Лансиз,

19 в приходе Сен-Жермен-де-Кальберт,

26 в приходе Сент-Этьен-де-Вальфрансеск,

9 в приходе Прюне и Монвайан,

16 в приходе Флорак.

За первым списком должен был следовать и в самом деле следовал второй; в нем упоминались приходы Фрюжер, Помпиду, Сен-Мартен, Лансюкль, Сен-Лоран, Трев, Веброн, Рун, Барр, Монлюзон, Буске, Ла Барт, Бальм, Сен-Жюльен-д'Аспаон, Кассаньяс, Сен-Круа-де-Вальфрансеск, Кабриак, Муассак, Сен-Роман, Сен-Мартен-де-Робо, Ла Мелуз, Колле-де-Дез, Сен-Мишель-де-Дез, а также деревни Сальеж, Рампон, Рюас, Шавриер, Тургёль, Жинесту, Фрессине, Фурк, Мальбос, Жузанель, Кампи, Кампредон, Лонз-Обре, Круа-де-Фер, Кап-де-Кост, Маркерес, Казераль и Пужаль.

Все вместе это составляло четыреста шестьдесят шесть селений, хуторов и деревень в которых жило девятнадцать тысяч пятьсот человек.

Покончив со всеми этими приготовлениями, маршал де Монревель 26 сентября 1703 года выступил из Экса, чтобы лично наблюдать за экзекуцией. При нем находились г-н де Вержто и г-н де Марсильи, пехотные бригадиры, два батальона из Руайяль-Контуа, два батальона пеших суассонцев, полк лангедокских драгун и двести драгун фимарсонского полка. Одновременно г-н де Жюльен также выступил в направлении Монверского моста со своими двумя батальонами из Эно; его сопровождали маркиз де Канийак — кавалерийский бригадир, который прибыл с двумя эскадронами своего полка, стоявшего в Руэрге, и граф де Пер, который привел сорок пять рот жеводанского ополчения, сопровождаемых множеством мулов, груженных ломами, топорами и прочими железными орудиями для сноса домов.

Но приближение всех этих войск, коим предшествовали беспощадные указы, приведенные выше, произвело действие прямо противоположное ожидаемому. Жители обреченных деревень решили, что им указали места сбора только для того, чтобы расправиться разом со всеми. И вот все, кто в состоянии был носить оружие, ринулись в горы и присоединились к рубашечникам, так что армии Кавалье и Ролана получили пополнение числом более полутора тысяч человек.

Итак, едва г-н де Жюльен взялся за дело, как ему доставили сообщение г-на де Монревеля, получившего от Флешье письмо с извещением о том, что, покуда королевские войска совершали набег на горы, рубашечники рассеялись по равнине, заполонили Камарг и отваживаются на вылазки аж до самых окрестностей Сен-Жиля. В то же время поступило сообщение, что в районе Сета замечены два корабля, причем маршала предупреждали, что, по всей вероятности, корабли эти везут готовые к высадке войска, которые отрядили в помощь рубашечникам голландцы и англичане.

Г-н де Монревель возложил командование экспедицией на г.г. де Жюльена и де Камийака, а сам поспешил в Сет вместе с более чем восемью сотнями людей и десятью пушками. Корабли еще были видны; в самом деле, как и доложили маршалу, то были два корабля из соединенной англо-голландской эскадры, посланные адмиралом Шовелом; они везли рубашечникам деньги, оружие и припасы. Корабли продолжали курсировать вдоль берега, подавая различные сигналы, но поскольку мятежники, которых г-н де Монревель оттеснил от берега, не подали в ответ условных сигналов, оба корабля ушли в открытое море и присоединились к эскадре. Однако маршал опасался, что удалились они лишь для виду, и потому приказал разрушить все рыбачьи хижины от Эг-Морта до Сен-Жиля, которые могли бы послужить убежищем рубашечникам. Одновременно он велел схватить всех жителей прихода Гийан и запереть в замке Соммерес, а их деревни стереть с лица земли. Наконец, он приказал всем, живущим в маленьких деревушках, на хуторах и фермах, собраться вместе, имея с собой наличный запас продовольствия, в городах и больших селениях, а работникам, уходившим на весь день в поле, был объявлен запрет брать с собой пищи больше, чем необходимо для поддержания сил.

Меры эти оказались действенны, но были ужасны; они отрезали рубашечникам все пути к отступлению и обрекали провинцию на разорение. Г-н де Бавиль несмотря на свою всем известную суровость отважился высказать возражения; маршал Монревель принял их весьма неблагосклонно, велел г-ну интенданту заниматься гражданскими делами, в то время как сам он будет заниматься военными, которые находятся в его ведении, и в подтверждение этих слов отправился к г-ну де Жюльену, который с неутомимым рвением разрушал деревни.

И хотя г-н де Жюльен взялся за дело со всем энтузиазмом и пылом новообращенного, трудности материального характера препятствовали ему исполнить поручение. Большинство домов, которые надо было уничтожить, имели сводчатые перекрытия, и сносить их было поэтому весьма сложно. Расстояние от одного жилья до другого, местоположение домов в почти недоступных местах, на вершинах самых высоких гор, или в самых глубоких ущельях, или в лесных зарослях, прикрывавших их наподобие полога, — все доставляло трудности, и подчас солдаты и рабочие теряли целые дни только на поиски того, что им следовало разрушить.

Обширность некоторых приходов также весьма замедляла исполнение задачи; например, приход Сен-Жермен-де-Кальберт имел в окружности девять лье и включал в себя сто одиннадцать хуторов, где жили двести семьдесят пять семейств, из которых только девять исповедовали католицизм; приход Сент-Этьен-де-Вальфрансеск был еще обширнее и населен на треть гуще; таким образом, трудности возрастали на удивление быстро. В самом деле, в первые дни солдаты и рабочие обнаруживали в деревнях и в окрестностях кое-что съестное, но вскоре этот источник истощался, а поскольку они не могли рассчитывать, что крестьяне пополнят им запасы продовольствия, то через малый срок, когда кончалась провизия, которую они привозили с собой, им оставались только вода и сухари, из которых они даже не могли сделать тюрю за неимением котелков; и после целого дня работы они насилу находили охапку соломы, на которой можно было бы растянуться. Эти лишения, тяжкая и изнурительная жизнь повлекли за собой заразную лихорадку, которая вывела из строя многих рабочих и солдат. Сперва некоторых из них отослали назад, но вскоре эти несчастные, оказавшиеся почти в столь же плачевном положении, как те, кого они преследовали, толпами принялись дезертировать, не дожидаясь, пока им будет дано на то разрешение.

Г-н де Жюльен понял, что ему придется отказаться от цели, если король не разрешит слегка отступить от первоначального плана; поэтому он написал в Версаль и поведал Его Величеству, сколь долго может продлиться дело, если вместо железных орудий и человеческих рук не пойдет в ход огонь — единственное верное орудие небесного мщения. В поддержку своей просьбы он приводил пример Содома и Гоморры, городов, проклятых Господом. Людовик XIV, растроганный столь справедливым сравнением, с ответным гонцом прислал ему испрашиваемое разрешение.

«И эта экспедиция, — пишет отец Луврелейль, — сразу же превратилась в бурю, беспощадно разоряющую тучную ниву: дома, риги, хижины, отдаленные фермы, амбары, шалаши — словом, все строения погибли под натиском огня, как погибают под лемехом плуга полевые цветы, сорняки и корни диких трав».

Разрушения сопровождались чудовищными жестокостями. Двадцать пять обитателей деревни укрылись в замке, только они и уцелели из всего населения, и эта жалкая кучка людей состояла из одних женщин, детей и стариков. Пальмероль, командир «головорезов», узнал об этом, примчался, наугад схватил восемь человек и велел их расстрелять, «чтобы научить их, — как писал он в своем донесении, — что значит выбирать себе убежище самим, а не то, которое указано в списке».

Со своей стороны, католики Сен-Флорана, Сенешаса, Руссона и некоторых других приходов, взыграв духом при виде огня, пожиравшего жилища их старых врагов, объединились и, вооружившись всем, что попало под руку, учинили охоту на осужденных; они угнали стада из Перота, Фонтареша и Пажоласа, сожгли двенадцать домов в Колле-де-Дез, а оттуда, опьяненные разрушением, отправились в деревню Брену и там расправились с пятьюдесятью двумя несчастными; затем, поскольку среди жертв было несколько беременных женщин, они вырезали у них из чрева нерожденных детей и, наколов их на острия пик и алебард, пошли за этими кровавыми стягами дальше, к деревням Сен-Дени и Кастаньоль.

Вскоре эти импровизированные отряды преобразились в организованные роты и приняли название Малых чад креста, поскольку носили на одежде нашивку в форме маленького белого креста; таким образом, у несчастных жертв, кроме драгун и «головорезов», появились новые, еще более яростные враги: эти ведь не повиновались приказам, исходившим из Версаля, Нима и Монпелье, а действовали под влиянием застарелой ненависти, унаследованной от отцов и передавшейся по наследству детям.

Со своей стороны, молодой военачальник рубашечников, день ото дня приобретавший все большее влияние на своих бойцов, пытался, не прибегая к убийствам, сполна отплатить драгунам и Малым чадам креста за то зло, которое они чинили реформатам. В ночь со второго на третье октября около десяти вечера он спустился на равнину и напал на Сомьер сразу со стороны предместий Пон и Бурже, которые предал огню. Жители схватились за оружие и предприняли вылазку, но Кавалье, возглавлявший конницу, атаковал их и вынудил вернуться в город. Тогда комендант замка, гарнизон которого был слишком малочислен для вылазки, дал по осаждающим залп из пушек в надежде не столько причинить им вред, сколько привлечь внимание соседних гарнизонов. И впрямь, рубашечники поняли, какая опасность им грозит, и отступили, успев, впрочем, сжечь гостиницы «Белый конь», «Золотой крест», «У Людовика Великого» и «Люксембургскую», равно как множество домов и церковь Сент-Аман с домом священника при ней.

Оттуда рубашечники двинулись на Кела и Вовер, взяли их штурмом, разрушили укрепления и добыли много продовольствия для солдат, а также сена и овса для коней. В Вовере, населенном по преимуществу их единоверцами, Кавалье собрал на площади всех жителей и вместе с ними произнес молитву, прося Господа не допустить, чтобы король впредь следовал дурным советам приближенных; кроме того, Кавалье заклинал братьев по вере пожертвовать достояние и жизни на восстановление храмов и уверял, будто ему было откровение Духа Святого, из коего он знает, что длань Господня по-прежнему простерта над ним.

Этими действиями Кавалье преследовал цель прекратить разорение верхних Севенн, и отчасти молодой полководец добился желаемого. Г-н де Жюльен получил от маршала приказ вернуться на равнину и устроить облаву на рубашечников.

Войска пустились по следу мятежников, но те превосходно знали местность, так что настичь их оказалось невозможно; Флешье, среди разрушений, пожаров и кровопролития находивший время сочинять латинские стихи и изысканные письма, писал о них так: «Они неуловимы и не ведают препятствий на пути чинимого ими зла. Мы разоряем их горы, а они разоряют нашу равнину. В наших епархиях не осталось церквей, наши земли нельзя ни возделать, ни засеять, и они не принесут нам дохода. Стране угрожает хаос, и хотя никто не хочет развязать религиозную гражданскую войну, все замерло, руки у всех сами собой опускаются: невозможно сражаться с призраками».

Между тем призраки то и дело давали о себе знать. Ночью с 26 на 27 октября Кавалье объявился в Юзесе, снял двух часовых, охранявших ворота, а остальным, которые стали поднимать тревогу, крикнул, что подождет у Люссана, когда к нему выйдет г-н де Вержето, губернатор города.

И впрямь, в сопровождении двух своих помощников, Раванеля и Катина, Кавалье направился к небольшому городку Люссану, расположенному между Юзесом и Баржаком на возвышенном месте, со всех сторон окруженном скалами, которые служили ему укреплениями и делали его почти неприступным. Подойдя к Люссану на расстояние трех ружейных выстрелов, Кавалье послал Раванеля попросить жителей поделиться с ними продовольствием; однако те, гордясь своими укреплениями, которые возвела сама природа и которые казались им неприступными, отказались подчиниться требованиям молодого севеннца и вдобавок обстреляли посланца из ружей, так что один из выстрелов ранил в руку рубашечника по имени Ла Грандер, сопровождавшего Раванеля. Под улюлюканье и стрельбу жителей Раванель неспешно отступил, поддерживая раненого товарища, и вернулся к Кавалье. Тот немедля приказал своим бойцам готовиться назавтра к штурму города: уже темнело, а в темноте он опасался что-либо предпринимать. Со своей стороны, осажденные отправили нарочного к г-ну де Вержето, чтобы предупредить его, в каком положении они очутились, а сами, решив оказывать сопротивление, покуда не получат от него ответа, забаррикадировали ворота, насадили косы торчком на рукоятки, привязали крючья к длинным шестам, словом, оснастились всем оружием как для обороны, так и для нападения, какое только смогли собрать. Рубашечники провели эту ночь, став лагерем возле древнего замка Фан на расстоянии ружейного выстрела от Люссана.

На рассвете громкие крики, доносившиеся из города, дали рубашечникам знать, что к осажденным спешит помощь. И впрямь, вдали на дороге показался военный отряд, приближавшийся к ним: то был г-н де Вержето во главе своего полка и четырех десятков офицеров ирландцев.

Протестанты, как всегда, начали с того, что прочли молитвы и пропели псалмы, не обращая внимания на вопли и угрозы горожан; после обращения к Господу они прямиком направились к тем, кто собирался на них напасть, однако сперва послали кружным путем верховой отряд под началом Катина, который должен был по никем не охранявшемуся мосту перебраться через речку и напасть на королевские войска с тыла, когда Кавалье и Раванель вступят с ними в схватку.

Г-н де Вержето между тем продолжал продвигаться вперед, и вскоре реформаты и католики очутились лицом к лицу. Сражение началось с перестрелки, затем Кавалье, видя, что на опушке рощи показалась его кавалерия, и рассудив, что Катина окажет ему поддержку, повел отряд в атаку на противника. Тут Катина, который, заслыша стрельбу, понял, что требуется его вмешательство, пустил свой отряд в галоп и напал на католиков с фланга.

Тем временем одного из капитанов г-на де Вержето застрелили, другого зарубили саблей, ряды гренадеров смешались, дрогнули, обратились вспять и разбежались, преследуемые Катина и его кавалеристами, которые хватали их за волосы и рубили саблями. Г-н де Вержето попытался собрать своих солдат, но его усилия были тщетны, и, окруженный лишь горсткой ирландцев, он был вынужден обратиться в бегство; следом за ним пустилась погоня, и его уже чуть было не схватили, как вдруг, по счастью, он обнаружил возвышенность Гамен, в скалах и утесах которой можно было укрыться; он соскочил с лошади, побежал по одной из тропинок и вместе с сотней человек укрылся в этом форте, возведенном самой природой, — охотиться за ним здесь было чересчур опасно; итак, Кавалье, удовлетворясь своей победой и помня, что его люди и кони уже восемнадцать часов обходятся без пищи, подал сигнал к отступлению и направился в сторону Сена, где надеялся отдохнуть и подкрепиться.

Это поражение жестоко уязвило королевские войска, и они задумали взять реванш. Узнав от лазутчиков, что в ночь с 12 на 13 ноября Кавалье и его войско станут на ночлег в селении близ горы Наж, они затемно обложили гору, так что на рассвете Кавалье оказался окружен со всех сторон. Желая лично убедиться, что ему не оставили никакой лазейки, он выстроил отряд в боевом порядке на возвышенности, передал командование Раванелю и Катина, а сам, заткнув пару пистолетов за пояс и вскинув на плечо карабин, стал пробираться среди зарослей и скал, убежденный, что сумеет нащупать слабое звено в цепи, ежели таковое имеется. Но сведения, добытые лазутчиками, были совершенно верны: все выходы оказались под охраной.

Тогда Кавалье решил вернуться к своему отряду и нырнул в ущелье, но не успел пройти и тридцати шагов, как столкнулся нос к носу с корнетом и двумя драгунами, сидевшими в засаде. Бежать было поздно, впрочем, это и не входило в намерения молодого военачальника, и он пошел прямо навстречу врагам. Драгуны тоже двинулись к нему, а корнет, прицелившись, крикнул:

— Стойте! Вы — Кавалье, я узнал вас. Бежать вам не удастся, сдавайтесь, вас помилуют.

В ответ Кавалье разнес ему голову выстрелом из карабина. Затем, отшвырнув карабин в сторону, потому что это оружие уже не могло ему пригодиться, он выхватил из-за пояса пистолеты, бросился на драгун, двумя выстрелами застрелил обоих и без царапинки вернулся к сотоварищам, которые уже считали его погибшим и приветствовали громкими криками.

Но Кавалье некогда было упиваться торжеством, у него были другие заботы: он вскочил на коня и во главе своих людей обрушился на королевские войска с такой неудержимой стремительностью, что те от неожиданности дрогнули и стали отступать. И тут три десятка женщин, которые принесли на поле боя продовольствие, пришли при виде разгрома в такой восторг, что ринулись в бой и стали биться наравне с мужчинами. Одна девица семнадцати лет от роду по имени Лукреция Гигон особенно отличилась своей неописуемой отвагой. Ей мало было ободрять братьев по вере криками: «Да здравствует Предвечный! Да здравствует меч Гедеона!» — она выхватывала сабли из рук убитых Драгунов и приканчивала ими раненых. Катина во главе десяти человек преследовал беглецов вплоть до равнины Кальвиссон, и только там королевским войскам удалось вновь построиться, благодаря подкреплению, подоспевшему к ним из гарнизона.

Драгуны оставили на поле боя восемьдесят убитых, а Кавалье потерял лишь пять человек.

Кавалье был не только отважным солдатом и искусным военачальником, каким мы его уже узнали: подчас он превращался в сурового судью. Несколько дней спустя после описанного нами сражения он узнал о чудовищном злодеянии. Четверо убийц, все из числа рубашечников, укрылись в лесу Буке; Кавалье немедля отрядил двадцать человек, коим приказал схватить виновных и доставить к нему. Вот подробности этого происшествия.

Дочь барона де Мерарга, недавно обвенчавшаяся с дворянином по имени г-н де Мираман, послушалась уговоров своего кучера, который частенько встречался с рубашечниками, хоть сам был католиком, но не терпел от них никаких обид, и 29 ноября отправилась в Амбруа, где ее ждал муж. Ехала она в карете в сопровождении одной горничной, кормилицы, лакея и кучера, который уговорил ее на эту поездку. Они уже проделали самым благополучным образом две трети пути, как вдруг между Люссаном и Водра ее остановили четыре человека, заставили выйти из кареты и увели в ближний лес. О том, что произошло дальше, известно лишь из показаний горничной; приводим их здесь дословно.

«Эти негодяи заставили нас, — показала она, — пойти с ними в лес, чтобы удалиться от большой дороги; бедная моя госпожа до того устала, что попросила у палача, который ее вел, позволения опереться о его руку, но он оглянулся по сторонам, увидел, что место безлюдное, и ответил:

— Дальше мы не пойдем.

В самом деле, нас заставили сесть на землю, поросшую травой; то было место наших мучений. Моя дорогая госпожа обратила к варварам самые трогательные мольбы и уговаривала их с такой кротостью, что сам дьявол бы смягчился; она отдала им кошелек, золотой пояс, перстень с прекрасным бриллиантом, который сняла с пальца, но ничто не поколебало этих тигров, и один из них сказал:

— Я хочу убить всех католиков, а прежде всего вас.

— Какая польза вам от моей смерти? — спросила госпожа. — Оставьте меня в живых.

— Нет, это дело решенное, — отвечал тот, — и вы умрете от моей руки. Молитесь.

Моя бедная госпожа тут же опустилась на колени и вслух стала молить Бога, чтобы он смилостивился над нею и над ее убийцами, и покуда она молилась, левую грудь ей прострелила пуля, пущенная из пистолета, в тот же миг второй убийца рассек ей лицо ударом сабли, а третий — размозжил голову камнем; затем еще один изверг застрелил из пистолета кормилицу, а меня они просто искололи штыками не то потому, что все их оружие было уже разряжено, не то потому, что им не хотелось тратить заряды; я притворилась мертвой, они поверили, что я и вправду умерла, и убрались прочь. Спустя некоторое время, видя, что все спокойно и вокруг царит тишина, я, сама чуть живая, подползла к моей дорогой госпоже и окликнула ее. Оказалось, что она тоже жива и чуть слышно ответила мне:

— Не покидай меня, Сюзон, покуда я не испущу дух.

Помолчав, она с усилием добавила:

— Я умираю за свою веру и надеюсь, что Господь сжалится надо мой. Скажи мужу, что я поручаю ему нашу дочурку.

Больше она уже не обращалась мыслями ни к кому, кроме Бога, вознося к нему краткие и смиренные молитвы до самого конца, и в начале ночи рядом со мной испустила последний вздох».

По приказу Кавалье четверо виновных были схвачены и доставлены к нему. В то время он со своей армией стоял близ Сен-Морис-де-Казвьейля; он тут же созвал военный суд и, вкратце изложив суть жестокого деяния, как заправский прокурор, предложил судьям высказать свое мнение: все подали голос за смертную казнь, но в тот самый миг, когда читали приговор, один из преступников оттолкнул двух державших его солдат и, спрыгнув со скалы, помчался к леску, в котором исчез прежде, чем кому-либо пришло в голову за ним погнаться.

Трое остальных были расстреляны.

Католики также карали преступников, но их суд был куда менее благороден и справедлив, чем тот, о котором мы сейчас рассказали. Один из таких случаев произошел с несчастным четырнадцатилетним мальчиком, сыном мельника из Сен-Кристоля; этот мельник за месяц до того был колесован. Судьи сперва колебались: их смущал возраст мальчика, но тут явился свидетель, утверждавший, что именно этот парень по указке фанатиков резал маленьких детей. Никто не верил доносу, но нужен был предлог; юный обвиняемый был приговорен и через час без малейшего, снисхождения повешен.

Большая часть обитателей приходов, сожженных г-ном де Жюльеном, перебрались в Оссиларг в приходе Сент-Андре. Подгоняемые голодом и нищетой, они покинули пределы, которые были им предписаны, и пустились на поиски спасения. Об этом узнал бригадир Планк; будучи пылким католиком, он решил, что подобное злодейство не может остаться безнаказанным. Он немедля выслал отряд с приказом задержать нарушителей; это оказалось нетрудно, потому что беглецы уже обосновались в домах, так что схватили их прямо в постелях. Вслед за тем их препроводили в церковь св. Андрея и заперли там; потом без суда стали выволакивать оттуда по пять человек и убивать — одних выстрелами из ружья, других ударом сабли или топора: расправились со всеми — мужчинами, женщинами, стариками. Какой-то несчастный ребенок, в которого выпустили три пули, все еще поднимал голову и кричал: «Ох, где же мой отец, он бы спас меня отсюда!»

Четверо мужчин и одна девушка, бежавшие в городок Лазаль под защиту закона, указавшего им это место в качестве убежища, обратились с ходатайством к капитану полка суассонцев по имени Лаплас и получили от него разрешение наведаться к себе домой по торговым делам, но с условием вернуться в тот же день; они дали слово и на исходе дня сошлись на уединенной ферме, где договорились встретиться, как вдруг, к несчастью, их застигла чудовищная гроза. Мужчины хотели пуститься в обратный путь несмотря на это препятствие, но девушка умоляла их дождаться рассвета: она боялась идти с ними в такое ненастье, однако, с другой стороны, уверяла, что умрет от страха, если ее оставят на ферме одну. Четырем мужчинам стало стыдно покидать спутницу, доводившуюся к тому же родней одному из них; они сдались на ее уговоры и остались, надеясь, что гроза послужит им оправданием; они отправились в обратную дорогу лишь при первых лучах рассвета, но Лапласу уже стало известно о совершенном ими преступлении. Он отдал соответствующий приказ, и по дороге в деревню те были задержаны. Напрасно пытались они оправдаться в своем опоздании. Лаплас приказал связать четырех мужчин, вывести их из города и расстрелять. Что до девушки, то ее было решено повесить, и казнь назначили на другой день; она должна была состояться в том же месте, где еще лежали на земле тела несчастных попутчиков девушки, но тут монахини-наставницы, на чье попечение она была отдана, дабы ее подготовили к смерти, стали пытаться смягчить Лапласа всеми возможными доводами, а потом принялись уговаривать ее объявить себя беременной. Девушка отказалась спасти свою жизнь ценой такой унизительной лжи; тогда добрые сестры взяли ложь на себя и пошли к капитану с этим известием, умоляя его сжалиться если не над матерью, то хотя бы над ребенком и отложить казнь до родов. Узнав об этой непредвиденной помехе, капитан, не желавший попасться на удочку, распорядился, чтобы привели повитуху и чтобы она освидетельствовала девушку. Через полчаса повитуха доложила, что обвиняемая в самом деле беременна.

— Хорошо, — изрек капитан, — пускай обеих посадят в тюрьму, и ежели через три месяца не станут видны признаки беременности, обе женщины будут повешены.

Услышав такой приговор, повитуха страшно испугалась; она попросила, чтобы ее отвели к капитану, и призналась ему, что, поддавшись настояниям монахинь, сказала неправду: обвиняемая не только не беременна, но несомненная девственница.

После такого признания повитуху приговорили к публичному наказанию плетьми, а девушку отправили на виселицу, где она была казнена рядом с трупами четырех мужчин, погибших из-за нее: оба приговора были приведены в исполнение в тот же день.

Нетрудно догадаться, что Малые чада креста, очутившись между рубашечниками и католиками, не примыкали полностью ни к тем, ни к другим.

«Одна из них банд, — рассказывает Лабом, — принялась грабить всех новообращенных от Бокера до Нима; они прикончили женщину и двух детей на ферме Кампюже, восьмидесятилетнего старика на ферме г-на Детийля близ Буйарга, нескольких человек в Сикюре, какую-то девушку в Кессарге, одного садовника в Ниме и многих других; они угоняли скот, грабили мебель и всю утварь новообращенных, которых им удавалось отыскать; они спалили ферму в Клеране, другую в Лубе и еще шесть в окрестностях Сен-Жиля — в Марине, Карло, Кампоже, Мирамане, Ла Бержери и Ларнаке близ Мандюэля».

«Они останавливали путников на больших дорогах, — говорит Луврелейль, — и, чтобы узнать, католики ли они, заставляли их читать по-латыни воскресную молитву, молитву пресвятой Деве, символ веры и формулу покаяния; кто не знал этих молитв, того протыкали шпагами. В местности Дион нашли семь трупов; эти убийства приписали им; а когда обнаружили повешенного на дереве пастуха г-на де Русьера, бывшего священника, никто не усомнился в том, что его смерть также дело их рук; в конце концов свирепость их зашла так далеко, что одна из их шаек, повстречав на дороге аббата де Сен-Жиля, потребовала выдачи его слуги, который был новообращенным, — его хотели убить. Напрасно аббат убеждал их, что негоже чинить такое оскорбление персоне его происхождения и ранга, — они упорствовали в своем желании разделаться с этим человеком, и аббату пришлось заключить его в объятия и подставить себя под удары, которые они хотели нанести его слуге».

Автор «Севеннского мятежа» сообщает кое-что и похлеще: мы имеем в виду событие, которое произошло в Монтелюсе 22 февраля 1704 года. В этом месте, говорит он, жили несколько протестантов, но куда больше там было католиков; эти последние, возбужденные речами некоего капуцина родом из Бержерака, объявили себя Малыми чадами креста и захотели поупражняться в кровопролитии на своих земляках; и вот, ворвавшись к Жану Бернуэну, они сперва лишили его ушей и детородного органа, а затем и жизни, пустив ему кровь, как свинье; выйдя из дома этого бедняги, они встретили на улице Жака Класа и выстрелили ему в живот, так что внутренности вывалились на землю; несчастный подобрал их и вернулся в дом; жена его, которая была на сносях, и двое малых детей, напуганные этим зрелищем, поспешили оказать ему помощь, но тут убийцы вступили на порог; не смягчившись воплями и слезами бедной женщины и ее горемычных детей, они прикончили раненого, а поскольку жена пыталась защитить мужа, они разнесли ей голову выстрелом из пистолета; тут они заметили, что она беременна и что плод, которому было уже восемь месяцев ворочается у нее в животе; тогда они рассекли ей живот, извлекли младенца и, сунув на его место охапку сена, стали кормить из этой кровавой кормушки лошадь, привязанную у ворот; соседка, которую звали Мари Сийо, хотела спасти детей — ее убили, но убийцы хотя бы довольствовались ее смертью и мщение их не простерлось бы еще дальше. Затем, выйдя из деревни, они повстречали Пьера и Жана Бернаров — дядю и племянника, одному было сорок пять лет, другому десять. Схватив обоих, они вложили в руки мальчику пистолет и заставили его стрелять в дядю; тем временем подоспел его отец, и убийцы попытались принудить его застрелить собственного сына, но никакими угрозами невозможно было от него этого добиться, и, поскольку дело затягивалось, в конце концов обоих просто убили — одного зарубили саблей, другого закололи штыком.

Они поспешили прикончить отца и сына еще и потому, что заметили, как к шелковичной роще направляются три девушки из Баньоля: они шли кормить шелковичных червей; убийцы погнались за ними и застигли с тем большей легкостью, что дело было среди бела дня и девушки ничуть их не испугались; их изнасиловали, потом связали им руки, далее привязали их к деревьям вниз головой, вспороли животы, начинили порохом и подожгли.

Это происходило в царствование Людовика Великого для вящей славы католической церкви.

История сохранила имена этих пяти разбойников; то были Пьер Виньо, Антуан Ре, Жан д'Югон, Гийом и Гонтанийль.

Все эти убийства, из которых мы описали вам только несколько, навели такой ужас на тех, кто еще не обезумел под влиянием фанатизма и мстительности, что один протестант дворянских кровей, некий барон д'Эгалье, не имея к тому никаких средств и не зная поначалу, как взяться за дело, посвятил свою жизнь умиротворению Севенн. Прежде всего он понял следующее: если рубашечники усилиями католических войск и при поддержке и содействии Бавиля, Жюльена и Монревеля будут разбиты, то в дальнейшем на всех протестантов, которые не взяли в руки оружие, а в особенности на дворян станут смотреть как на трусов, которым только страх перед наказанием и смертью помешал открыто поддержать рубашечников. А посему он решил, что покончить с войной следует самим реформатам, ибо был убежден, что это для них единственный способ угодить королю и доказать его величеству, как несправедливы подозрения насчет протестантов, которые подогревает в нем католическое духовенство.

Этот план был чреват почти непреодолимыми трудностями двоякого рода, особенно для барона д'Эгалье, которому для достижения своей цели необходимо было убедить короля, дабы тот отменил суровые меры, а рубашечников склонить к подчинению; между тем барон д'Эгалье не имел никакого доступа к королю и не был знаком ни с одним вождем восставших.

Первым препятствием на пути добрых намерений барона было то, что ему прежде всего требовался паспорт, чтобы попасть в Париж, а он был убежден, что, видя в нем прежде всего протестанта, ни г-н де Бавиль, ни г-н де Монревель не дадут ему такого паспорта; затруднения разрешило одно неожиданное обстоятельство, которое укрепило барона в его намерениях, потому что он увидел в нем перст Божий.

Однажды барон д'Эгалье гостил у общего друга одновременно с г-ном де Паратом, бригадиром королевских войск, а затем бригадным генералом, который в ту пору был комендантом в Юзесе: этот последний обладал столь пылким нравом и так радел о католической вере, так усердствовал на королевской службе, что, видя протестанта, не мог не обрушиться с осуждением на тех, кто обнажал оружие против своего государя, а также на тех, кто, не вступая в войну сам, в мыслях поощряет мятежников; г-н д'Эгалье понял, что намек метит в него, и решил воспользоваться этим. На другой день он явился к г-ну де Парату и вместо того, чтобы, как тот ожидал, потребовать от него извинений за неучтивости, что были сказаны накануне, сказал, что весьма признателен ему за его речи, которые, мол, настолько глубоко его затронули, что он решился доказать его величеству свое рвение и верность и хочет отправиться ко двору, дабы испросить себе службу. Де Парат в восторге от этих слов, бросился ему на шею; историй гласит, что он дал барону д'Эгалье свое благословение, напутствовал его, словно отец сына, а заодно с благословением выдал ему и паспорт; барону только того было и надо: обзаведясь желанным пропуском, он направился в Париж и никому, даже матери, баронессе д'Эгалье, не рассказал о своих замыслах.

В Париже д'Эгалье остановился у одного из друзей и там написал свой проект, весьма краткий и весьма ясный. Вот он:

«Нижеподписавшийся имеет честь смиреннейше представить на усмотрение Его Величества:

Что строгости и гонения, которые пустили в ход в деревнях многие священники, заставили многих сельских жителей взяться за оружие; подозрительность, обратившаяся против новообращенных, вынудила многих из них присоединиться к мятежникам; в сущности, они вынуждены пойти на эту крайность, чтобы избежать тюрьмы и пленения — средств, кои были употреблены, дабы призвать их к исполнению долга; итак, дабы одолеть зло средствами, противоположными тем, кои его породили и питают, нам представляется, что лучше всего было бы прекратить гонения, вернуть народу отнятое у него доверие и разрешить некоторому числу реформатов, какое будет сочтено достаточным, вооружиться, а затем известить мятежников, что протестанты, отнюдь не поощряя их, желают либо убедить их собственным примером, либо победить с оружием в руках, дабы с риском для жизни доказать королю и всей Франции, что не одобряют поведения своих единоверцев и что католические священники преувеличивают, утверждая в своих посланиях к королю, будто реформаты поощряют мятежников».

Д'Эгалье надеялся, что двор согласится с таким проектом, поскольку осуществление его могло привести к одному из двух результатов: либо рубашечники отвергнут сделанные им предложения и этим отказом восстановят против себя своих братьев по вере, причем д'Эгалье предполагал привлечь на свою сторону в этом деле исключительно протестантов, пользующихся всеобщим уважением, и если мятежники откажутся подчиниться, эти влиятельные протестанты неизбежно ополчатся на них; либо они сложат оружие, покорятся, и на Юге Франции воцарится мир, а люди получат свободу совести, увидят своих братьев, которые вернутся к ним из тюрем и с галер, и придут на помощь королю в войне против его объединившихся между собой врагов, предоставят в распоряжение его величества значительное войско, которое он в любой день сможет послать в бой: то будут, во-первых, войска, ныне борющиеся с рубашечниками, а во-вторых, сами рубашечники, над которыми нужно лишь поставить военачальников.

Проект был настолько прост и сулил такие выгоды, что, несмотря на существовавшее предубеждение против протестантов, барон д'Эгалье обрел понимание и поддержку у герцога де Шевреза и его сына герцога де Монфора: эти двое вельмож свели барона с Шамийаром, а тот представил его маршалу де Виллару, которому он вручил свой проект с просьбой передать его королю; но г-н де Виллар, зная упрямство Людовика XIV, который, по выражению барона де Пекена, смотрел в сторону реформатов не иначе как сквозь очки г-жи де Ментенон, предупредил д'Эгалье, чтобы тот поостерегся рассказывать о своих замыслах умиротворения, если не хочет, чтобы они провалились, а, напротив, уехал в Лион и дожидался там, покуда туда приедет г-н де Виллар по дороге в Лангедок, где он должен сменить г-на де Монревеля, которым король недоволен и которого вскорости собирается отозвать. Во время трех бесед с г-ном де Вилларом д'Эгалье убедился, что маршал способен его понять; он полностью положился на осведомленность этого вельможи, хорошо изучившего нрав короля, и, немедля покинув Париж, уехал в Лион, чтобы дожидаться там г-на де Виллара.

Смещение г-на де Монревеля объяснялось очередным подвигом Кавалье: приехав в Юзес, г-н де Монревель узнал, что молодой севеннский вождь со своим отрядом стоит близ Сент-Шатт; он немедля отрядил в погоню за ним г-на де Ла Жонкьера с шестью сотнями отборных моряков и несколькими ротами драгун из полка Сен-Сернена, но через полчаса он рассудил, что этих сил недостаточно, и приказал г-ну де Фуа, подполковнику фимарсонских драгун, присоединиться с сотней солдат своего полка к г-ну де Ла Жонкьеру и оставаться с ним, коль скоро в этом будет надобность, а в противном случае до ночи вернуться в Юзес.

Г-н де Фуа тут же приказал играть сигнал «седлай», выбрал сто человек храбрецов, во главе этого отряда догнал в Сент-Шатте г-на де Ла Жонкьера и доложил ему о полученном приказе; однако тот, веря в отвагу своих солдат и ни с кем не желая делиться лаврами, которые, как он полагал, были ему обеспечены, поблагодарил г-на де Фуа и уговорил его вернуться в Юзес, уверяя, что у него достаточно войск, чтобы сразиться с рубашечниками и победить их, где бы они ему ни попались; эта, дескать, сотня драгун, которую привел ему г-н де Фуа, совершенно не надобна, а в другом месте она, напротив, может оказаться необходимой; г-н де Фуа не счел возможным настаивать и воротился в Юзес, а г-н де Ла Жонкьер пошел дальше, рассчитывая стать на ночлег в Муссаке. Кавалье как раз выходил со своим отрядом из Муссака через одни ворота, когда г-н де Ла Жонкьер со своим вошел в другие. Мечты молодого командира католиков осуществились, и даже с лихвой: он и не надеялся настичь противника раньше следующего дня.

Поскольку селение большей частью состояло из новообращенных, солдатам пришлось посвятить ночь не столько отдыху, сколько грабежу.

На другой день католики вновь пустились в дорогу и сперва явились в Муссак, где обнаружили безлюдье и заброшенность; оттуда двинулись в Ласкур-де-Кравье, деревушку, примыкавшую к поместью барона де Букарена; г-н де Ла Жонкьер отдал ее на разграбление и велел расстрелять четырех протестантов — мужчину, женщину и двух девочек; затем он продолжил путь и, поскольку прошел дождь, вскоре заметил следы рубашечников; теперь он шел по пятам за ужасной дичью, на которую вел охоту. Преследование продолжалось около трех часов; он шагал во главе своих солдат, опасаясь, как бы кто-нибудь другой, менее усердный в охоте на рубашечников, не допустил оплошности, как вдруг, подняв глаза, увидел мятежников на небольшой возвышенности, называвшейся Девуа-де-Мартиньярг. Те спокойно поджидали их там, твердо решив принять бой.

Кавалье, видя приближающиеся королевские войска, приказал своим людям молиться, как у них принято, а когда с молитвой было покончено, отдал с обычным своим искусством распоряжения, каким образом расположиться на облюбованной им местности. Его замысел состоял в том, что сам он и большая часть отряда должны стать с другой стороны лощины, которая, подобно рву, отделяла его от королевских войск; далее, он послал три десятка всадников по дальней объездной дороге; они спрятались в двухстах шагах впереди него в небольшом леске по левую руку, и наконец, справа, на той же возвышенности, он спрятал шестьдесят отборных пеших стрелков, которым приказал открывать огонь не прежде, чем они увидят, что королевские войска уже ввязались в схватку.

Приблизившись на некоторое расстояние, г-н де Ла Жонкьер остановился и выслал вперед на разведку одного из лейтенантов по имени Сен-Шат; тот взял с собой двенадцать драгун и добрался вместе с ними до тех самых мест, где были устроены засады, но люди Кавалье не подали признаков жизни, не препятствуя офицеру осматривать местность; однако Сен-Шат был старый вояка, выслужившийся из простых солдат, и его не так легко было провести, а потому, вернувшись к г-ну де Ла Жонкьеру и описав ему план местности, избранной Кавалье и его отрядом для боя, он добавил, что будет весьма удивлен, если молодой вождь рубашечников не устроил какой-нибудь засады, воспользовавшись леском по левую руку и повышением почвы по правую; однако г-н де Ла Жонкьер отвечал, что главное — знать, где разместились главные силы противника, и ударить прямо по ним; Сен-Шат возразил, что главные силы перед ними, и в этом никаких сомнений быть не должно, тем более что в первом ряду можно видеть и самого Кавалье собственной персоной.

Г-ну де Ла Жонкьеру только того и надо было, и он повел своих людей прямо к лощине, за которой в боевом порядке выстроились Кавалье и его рубашечники. Приблизившись на расстояние пистолетного выстрела, г-н де Ла Жонкьер приказал открыть огонь, но он был так близко, что Кавалье услышал команду, и по его знаку, поданному с быстротой мысли, он сам и его люди, прежде чем королевские солдаты успели прицелиться, бросились плашмя на землю, пули просвистели над их головами, не задев никого из них, а г-н де Ла Жонкьер, со своей стороны, вообразил, будто все они уже убиты, но тут Кавалье и все рубашечники вскочили на ноги, затянули псалом и ринулись на королевских солдат, стреляя с десяти шагов, а затем ударив в штыки; одновременно шестьдесят стрелков, сидевших в засаде, открыли огонь, а тридцать всадников с громкими криками пошли в атаку: слыша весь этот шум и видя смерть, разившую со всех сторон, королевские солдаты решили, что они окружены, и даже не пытались оказать сопротивление: рядовые побросали оружие и обратились в бегство, и только офицеры отчаянно пытались сопротивляться вместе с несколькими драгунами, которых им удалось задержать.

Кавалье носился по полю боя, приканчивая саблей беглецов, как вдруг заметил десяток морских офицеров, которые, стоя спиной к спине, яростно оборонялись короткими абордажными копьями от наседавших со всех сторон рубашечников; он ринулся прямо к ним и, пробравшись между своих людей, приблизился к офицерам на расстояние в пятнадцать шагов, так что при желании они могли в него прицелиться; он поднял руку в знак того, что хочет говорить, и обратился к ним с такой речью:

— Господа, сдавайтесь, мы пощадим вас; мой отец сидит в тюрьме в Ниме; я дарую вам жизнь, а за это вы потребуете, чтобы его отпустили.

Вместо ответа один из офицеров выстрелил в него и ранил в голову его коня; тогда Кавалье выхватил пистолет, в свою очередь прицелился в офицера и застрелил его. Затем он снова обратился к офицерам:

— Господа, неужели вы столь же несговорчивы, как ваш товарищ, или все же согласитесь принять от меня пощаду?

Прогремел второй выстрел из карабина, оцарапавший ему плечо; Кавалье понял, что не дождется другого ответа, и, обернувшись к своим бойцам, приказал:

— Ладно, делайте свое дело.

Затем он удалился, не желая смотреть на избиение; девять офицеров были расстреляны.

Г-н де Ла Жонкьер, легко раненный в щеку, соскочил с коня, перебрался через какую-то стену, а затем, отобрав другого коня у одного из драгун, вплавь пересек Гардон, оставив на поле боя двадцать пять офицеров и шестьсот солдат. Это поражение оказалось вдвойне роковым для людей короля; во-первых, погиб цвет офицерства — почти все погибшие были отпрысками знатных семейств, а во-вторых, рубашечникам досталось не только множество ружей, шпаг и штыков, в коих они испытывали нехватку, но и более восьмидесяти лошадей, благодаря которым Кавалье изрядно усилил свой кавалерийский отряд.

Вскоре вслед за этим поражением маршал де Монревель был смещен, а на его место назначен г-н де Виллар, который на это и надеялся; но прежде чем покинуть свое губернаторство, г-н де Монревель задумал какой-нибудь личной заслугой сгладить память о поражении, которое потерпел его помощник и за которое, по обычным законам войны, ему полагалось отвечать; итак, он решил ложными слухами и обманными маневрами заманить рубашечников в ловушку и одержать над ними верх. Дело представлялось тем более простым, что в результате последней победы Кавалье и он сам, и его отряд весьма уверовали в свои силы.

И впрямь, после сражения с моряками войско Кавалье стало расти на глазах: каждому лестно было служить под началом столь доблестного командира, так что в рядах рубашечников насчитывалось уже свыше тысячи пехотинцев и двухсот кавалеристов; кроме того, в их войске, как в регулярной армии, имелась труба для кавалерии, а для пехоты восемь барабанов и флейта.

Де Монревель предположил, что его отлучка может послужить Кавалье сигналом для вылазки на равнину; рассчитывая на легковерие вождя рубашечников, маршал за три дня распустил слух, что отбывает в Монпелье, и велел отправить туда часть своих повозок и карет. Утром 15 апреля он узнал, что Кавалье, обманутый слухами о мнимом отъезде маршала, шестнадцатого числа должен прибыть на ночлег в Каверак, маленький городишко, расположенный в одном лье от Нима, а оттуда намерен спуститься в Ла Вонаж; эти сведения сообщил г-ну де Монревелю кюре по имени Верьен, имевший в своем распоряжении бдительных и верных лазутчиков, так что на него можно было полностью положиться. Итак, маршал приказал г-ну де Гранвалю, коменданту Люнеля, на рассвете следующего дня с Шаролезским полком и пятью эскадронами драгун Фимарсона и Сен-Сернена выступить в направлении холмов Буасьер, где ему будут даны дальнейшие инструкции; а Сандрикуру, губернатору Нима, было приказано вывести из гарнизона все войска, какие только можно — и швейцарцев, и драгун, — и ночью послать их в сторону Сен-Кома и Кларансака; наконец, сам он, как и говорил, также пустился в путь, только вместо того чтобы направиться в Монпелье, остановился в Сомьере, откуда имел возможность следить за всеми передвижениями Кавалье.

А Кавалье, как о нем и сообщили г-ну де Монревелю, 15-го прибыл на ночлег в Каверак. В тот день вождь рубашечников был великолепен: он достиг вершины своего могущества. Кавалье въехал в город под барабанный бой, с развевающимися знаменами, верхом на кровном коне г-на де Ла Жонкьера; рядом ехал его десятилетний брат, служивший ему пажом, впереди — десять телохранителей в красном, позади — четверо лакеев; по примеру своего соратника Ролана, именовавшего себя графом Роландом, он принял титул герцога Севеннского.

При его приближении гарнизон, которым командовал г-н де Майан, бросился частично в цитадель, а частично в церковь; но Кавалье больше заботило, чтобы его люди отдохнули и подкрепились; поэтому он разместил их на постой к горожанам, выставил перед церковью и цитаделью несколько часовых, которые всю ночь перестреливались с королевскими войсками, а наутро, разрушив стены, служившие укреплениями, вышел из городка под барабанный бой, с развернутыми знаменами, и в сорока шагах от ворот, едва ли не на виду у Нима, устроил строевое учение своему отряду, который никогда еще не был так великолепен и так многочислен. Затем Кавалье повел своих людей в сторону Нажа.

Около девяти часов утра г-н де Монревель получил донесение о том, каким путем следует Кавалье, и немедля вышел из Сомьера, ведя за собой шесть эскадронов фимарсонских драгун, сотню ирландских волонтеров, триста человек из полка Эно и по роте полков Суассонского, Шаролезского и Менона — все вместе они составляли отряд более чем из девятисот человек. Он направился на берега Вонажа, выше Кларансака, но, услыхав неожиданную стрельбу позади, повернул к Лангладу.

В самом деле, Гранваль успел уже несколько раз вступить в стычки с рубашечниками; те, покинув Каверак, укрылись в ущелье между Буасьером и ветряной мельницей в Лангладе, дабы немного передохнуть. Пехотинцы прикорнули, положив рядом оружие, а кавалеристы свалились у ног своих коней, не выпуская из рук поводьев. Сам Кавалье, неутомимый Кавалье, сморенный усталостью, накопившейся за последние дни, уснул рядом с младшим братом, который остался за сторожа; вдруг Кавалье почувствовал, что его трясут за плечо, и, пробудившись, услыхал со всех сторон крики: «Бей! Бей!» и «К оружию! К оружию!». То были Гранваль и его отряд: они рыскали в поисках рубашечников и внезапно вышли прямо на них.

Пехотинцы поднялись, кавалеристы вскочили в седло, Кавалье сел на своего коня и, выхватив шпагу, по обыкновению, бесстрашно повел солдат в атаку на драгун; те, так же по обыкновению, ударились в бегство, оставив на поле боя человек двенадцать убитых. Кавалерия рубашечников немедля бросилась нагонять беглецов, далеко опередив пехоту и предводителя, который не мог следовать за всадниками, поскольку его конь был ранен выстрелом в шею.

Преследование длилось около часу; еще несколько драгун свалились на дорогу, сраженные саблями победителей, но между Буасьером и Вержезом кавалерия рубашечников лицом к лицу столкнулась с Шаролезским полком, который поджидал противника в боевом порядке; под его прикрытием драгуны перестроились. Кавалеристы на всем скаку приблизились к ним на сто шагов, дали залп из ружей, убили несколько солдат и отступили. Проделав треть обратного пути, они повстречались со своим вождем, который скакал на коне, найденном им на дороге рядом с убитым драгуном. Кавалье гнал во весь опор, спеша соединить кавалерию с пехотой, потому что вдали завиднелись войска маршала, привлеченные, как мы уже сказали, грохотом стрельбы, и не успел Кавалье собрать своих людей, как понял, что путь к отступлению отрезан: королевские войска очутились у него в тылу.

Тогда молодой военачальник увидел, что необходимо произвести бросок вправо или влево, а поскольку здешняя местность была ему меньше знакома, чем верхние Севенны, он обратился к какому-то крестьянину, и тот указал ему дорогу из Судорга в Наж, уверив, что это единственный путь к бегству. Кавалье было некогда проверять, не изменник ли этот крестьянин, он положился на судьбу и направился по указанному пути. Однако за несколько шагов до слияния дорог, ведущих в Наж из Судорга и Нима, проход ему преградил отряд маршальских войск под командованием Менона; тем не менее, поскольку этот отряд не превосходил числом рубашечников, те не стали сворачивать с пути, а, очертя голову, атаковали противника, прорвались и пошли далее к Нажу, направляясь к равнине Кальвиссон. Но деревня, все дороги, все ходы и выходы были заняты другим отрядом королевских войск; тем временем Гранваль и маршал идут на соединение, Менон собирает свой отряд и приводит его сюда же. Кавалье оказывается в окружении, он обводит взглядом окрестности и видит, что у неприятеля впятеро больше людей, чем у него.

Тут Кавалье привстает на стременах, так что голова его возвышается надо всеми, и голосом достаточно звучным, чтобы слышно было всем его людям и даже неприятелю, произносит:

— Дети мои, если нам недостанет отваги, нас схватят и колесуют. Нам осталось одно средство спасения — идти напролом и пробиться сквозь строй солдат. Сомкните ряды и следуйте за мной.

Едва вымолвив эти слова, он первый устремился на врага, за ним — весь его отряд, сплотившийся, словно единая глыба, вокруг которой стеснились три подразделения королевский войск. Закипает рукопашная: из-за тесноты нельзя ни заряжать, ни стрелять; все рубятся саблями, колют врага штыками; королевские солдаты и рубашечники вцепляются друг другу в горло и в волосы. Адская схватка продолжается час, Кавалье теряет пятерых, противник вдвое больше. Наконец во главе примерно двухсот человек Кавалье прорывается сквозь толпу врагов и получает минутную передышку; озираясь, он видит, что находится как бы в середине огромного цирка и кругом полно врагов; тогда он устремляется к мосту, который показался ему наиболее слабым звеном и который охраняет сотня драгун.

Затем он делит свой отряд на две части; первая во главе с Раванелем и Катина будет форсировать мост, а вторая, под его командованием, прикрывать отступление. Итак, он разворачивается, ощетинивается, как дикий кабан, и встречает врага лицом к лицу.

Внезапно за спиной он слышит отчаянные крики: мост взят, но вместо того, чтобы охранять его, пока по нему не пройдет военачальник, рубашечники рассыпались по равнине и бегут. Но тут перед ними с пистолетом в руке вырастает ребенок и останавливает бегущих.

Это младший брат Кавалье: вскочив на одного из камаргских низкорослых коней, потомков той арабской породы, что осталась в Лангедоке после испанских мавров, вооруженный саблей и карабином, подобранным по росту, ребенок останавливает бегущих мужчин.

— Куда вы? — кричит он. — Не удирайте, как трусы, вернитесь к реке, дайте отпор врагу и помогите моему брату отступить.

Устыдившись упреков, рубашечники останавливаются, смыкают ряды, возвращаются к реке и открывают стрельбу, под прикрытием которой Кавалье вступает на мост и проходит по нему, не получив ни единой царапины, хотя конь под ним весь изранен, а ему самому пришлось трижды сменить саблю.

Затем битва продолжается, но Кавалье незаметно подготавливает отступление: изрезанная рвами равнина, сгущающиеся сумерки, ближний лес, который может послужить убежищем, — все начинает ему благоприятствовать; тем не менее его арьергард продолжает отражать атаки и оставлять за собой убитых; наконец тьма опускается над победителями и побежденными; битва длилась десять часов; Кавалье потерял более пятисот человек, королевские войска — около тысячи.

«Кавалье, — говорит в своих мемуарах г-н де Виллар, — вел себя в этот день так, что изумил всех: и кто бы не изумился, видя, как безвестный человек, не обладающий никаким военным опытом, действует в самых затруднительных и тяжких обстоятельствах не хуже выдающегося полководца? За ним погнался какой-то драгун. Кавалье выстрелил в него из карабина и убил под ним лошадь. Тогда драгун выстрелил в него тоже, но промахнулся; под самим Кавалье было убито два коня — один в начале боя, другой под конец, и оба раза Кавалье выходил из положения, пересев в первый раз на коня одного из драгун, а во второй — заставив спешиться своего же солдата».

Со своей стороны, г-н де Монревель вел себя как храбрый военачальник, всегда появляясь там, где была опасность, и воодушевляя солдат и офицеров собственным примером; рядом с ним был убит один ирландский капитан, смертельно ранен другой, слегка задет третий. Гранваль также творил чудеса; под ним был убит конь, и г-н де Монревель пожаловал ему другого, весьма ценного, чтобы преследовать рубашечников. Затем г-н де Монревель уступил место г-ну де Виллару, чем дал Кавалье повод говорить, что так-то, мол, он прощается со своими друзьями.

Тем не менее хоть эта битва и доставила Кавалье новые лавры, так что даже враги признали его полководцем, но в то же время самые светлые его надежды оказались развеяны. Он остановился близ Пьер дона, чтобы собрать остатки своего войска — и в самом деле, то были не более чем остатки. Большая часть его людей лишилась оружия, побросав его, чтобы легче было отступать; очень многие не могли нести службу по причине ранений; и наконец, почти вся кавалерия была истреблена, а некоторые всадники оставили коней, чтобы перебраться через глубокие рвы, когда убегали от гнавшихся за ними драгун.

Между тем все королевские войска пришли в движение, и оставаться долее в Пьердоне было бы со стороны Кавалье неосторожностью; поэтому ночью он снял лагерь и, переправившись через Гардон, укрылся в лесах, окружавших Йезе, в надежде, что враги не посмеют его преследовать. Два дня все было спокойно, и за два дня его отряд как следует отдохнул, благо в лесу находилась огромная пещера, издавна служившая рубашечникам и складом, и арсеналом, — там прятали зерно, сено, оружие и порох. Помимо этих двух назначений, теперь Кавалье употребил ее под лазарет: туда перенесли раненых, о которых наконец-то можно было позаботиться.

Но вскоре Кавалье был вынужден покинуть лес близ Йезе, как ни надеялся он укрыться здесь от погони; дело в том, что как-то раз, возвращаясь от раненых, которых он навещал в укромной пещере, он наткнулся на сотню разбойников, проникших в лес; они захватили бы его в плен, если бы он с обычной своей ловкостью и отвагой не спрыгнул с вершины скалы высотой более двадцати футов: разбойники открыли по нему огонь, но ни одна пуля его не задела. Кавалье вернулся к своему отряду и, опасаясь привлечь туда королевские войска, стал отступать, чтобы увести противника от пещеры, имевшей для него огромное значение, поскольку в ней хранились все припасы.

Но для Кавалье настал миг, когда удача устала ему сопутствовать и отвернулась от него. На одну женщину из деревни Йезе, которую иногда видели, когда она шла к лесу то с корзинкой в руке, то с коробом на голове, пало подозрение в том, что она носит пищу прячущимся рубашечниками. На основании этих улик ее задержали и препроводили к командиру королевских солдат по имени Лаланд, который для начала посулил ей, что ее вздернут, коль скоро она не объяснит без всяких уверток цель своих столь частых прогулок. Она прибегла к отговоркам, которые навлекли на нее еще большие подозрения, и Лаланд, не потрудившись даже спросить у нее, зачем она ходила в лес, отправил ее. на виселицу; но старуха твердой поступью пошла к месту казни, и генерал уже было поверил, что ничего от нее не узнает, как вдруг у подножия виселицы мужество ее покинуло; она попросила, чтобы ее отвели назад к генералу и в обмен на жизнь рассказала все.

Тогда г-н де Лаланд поставил ее впереди мощного отряда «головорезов» и заставил вести его до самой пещеры, которую королевские солдаты ни за что бы не отыскали, если бы им не указали ее, — так надежно вход был укрыт среди скал и зарослей. Первое, что они увидели, было три десятка раненых. «Головорезы» набросились на них и прикончили; истребив всех, двинулись дальше и со все возрастающим удивлением обнаружили много такого, чего не чаяли увидеть: груды зерна, мешки муки, бочки с вином, с водкой, каштаны, картофель; далее ящики с мазями, снадобьями, корпией и, наконец, целый арсенал ружей, шпаг, штыков, готового пороха, серы, селитры и угля для его изготовления — словом, все вплоть до ручных мельниц, в которых порох мелют. Лаланд сдержал слово: за подобные сокровища не жаль было сохранить жизнь одной старухе.

Между тем г-н де Виллар, поскольку уж он взялся за это дело, по дороге прихватил в Лионе барона д'Эгалье, и умиротворитель, располагая по пути их следования достаточным временем, изложил ему свой план. Г-н де Виллар был склонен к справедливости и миротворчеству и горячо желал успешно выполнить нелегкую задачу, за которую взялся и в исполнении которой не преуспели двое его предшественников; он обещал г-ну д'Эгалье (это его собственные слова), что будет прислушиваться к обеим сторонам, потому что у него два уха; и первым подтверждением его беспристрастности будет его намерение ничего не решать, пока он не выслушает г-на де Жюльена, который должен встретить его в Турноне.

Г-н де Жюльен ждал его в Турноне и повел с г-ном де Вилларом речи прямо противоположные речам, которые произносил перед ним д'Эгалье; по его словам выходило, что умиротворение края наступит не раньше, чем будут уничтожены рубашечники; при этом он сожалел, что разрушил и сжег всего четыреста деревень и хуторов в верхних Севеннах, утверждая с убежденностью, которая дается лишь ценой глубоких размышлений, что надо было разорить все остальные и убить всех до единого крестьян, попадавшихся в этих деревнях.

Г-н де Виллар прибыл в Бокер, сопровождаемый, подобно Дон-Жуану, гением добра и гением зла, причем первый склонял его к милосердию, а второй к кровопролитию, а сам он так и не пришел ни к какому решению; но как только они явились в Ним, д'Эгалье собрал самых видных протестантов города, поведал им свой план и настолько убедил их в его действенности, что они тут же принялись за дело и составили документ, в коем просили у маршала дозволения вооружиться и выступить против мятежников, чтобы убедить их своим примером или же вступить с. ними в борьбу, чтобы засвидетельствовать свою верность королю.

Это прошение, подписанное несколькими дворянами и почти всеми адвокатами и купцами города Нима, было представлено г-ну де Виллару во вторник 22 апреля 1704 года г-ном д'Альбенасом вместе с семью-восемью сотнями реформатов. Г-н де Виллар милостиво принял прошение, поблагодарил тех, кто его доставил; он прибавил, что не сомневается в искренности их заверений и что, коль скоро их помощь ему понадобится, он прибегнет к ней с таким же доверием, как если бы они всегда были католиками; он-де надеется усмирить мятежников кротостью, а их просит способствовать ему в этом намерении и разъехаться по всему краю; всем, кто в течение недели вместе с оружием вернется домой, обещана амнистия. Затем с целью ознакомиться получше с людьми, обстановкой и местностью г-н де Виллар отправился в поездку, намереваясь посетить главные города; через день после того, как протестанты вручили ему свое прошение, он выехал из Нима.

Несмотря на то, что ответом на прошение был, в сущности, отказ дать делу законный ход, д'Эгалье не сдался и везде ездил за г-ном де Вилларом; прибыв в Але, новый губернатор имел совещание с Лаландом и г-ном де Бавилем; он желал узнать их мнение о том, как поступить, чтобы рубашечники сложили оружие; на это совещание пригласили барона д'Эгалье, и он изложил свой проект в присутствии Лаланда и г-на де Бавиля; оба они стали ему возражать, но д'Эгалье был готов к возражениям и противопоставил им самые убедительные доводы, какие только мог изобрести, и они прозвучали еще более веско благодаря уверенности, с какой он говорил. Но Лаланд и г-н де Бавиль отнюдь не согласились с его доводами и с таким жаром отвергли миротворческие предложения, что маршал, хотя и склонялся к тому, чтобы их принять, не посмел взять на себя ответственность и сказал, что придет к решению, когда прибудет в Юзес.

Д'Эгалье прекрасно понял, что ничего не добьется от маршала, пока не склонит на свою сторону генерала или интенданта. Итак, он задумался, с кем из них стоит попытать счастья, и, хотя Бавиль был его личным врагом, не раз доказывавшим свою ненависть и к нему, и к его семье, д'Эгалье решил начать с него.

И вот на другой день, к великому удивлению г-на де Бавиля, д'Эгалье явился к нему. Интендант принял посетителя холодно, но все же вежливо, предложил сесть и, когда тот сел, осведомился о цели его визита.

— Сударь, — отвечал на это барон д'Эгалье, — и у меня, и у моей семьи есть причины на вас сетовать, а потому я твердо решил никогда не просить вас ни о каком одолжении, и вы могли это заметить во время поездки, которую мы совершили вместе с господином маршалом: я скорее умер бы с голоду, чем принял от вас стакан воды. Но поскольку то, что я предлагаю, не есть мое личное дело и мне в этом нет никакой корысти, прошу вас подумать о благе государства, а не об отвращении, которое внушает вам моя семья, тем более что ваше отвращение происходит, конечно, оттого, что мы с вами исповедуем разную веру — и здесь мы ничего не можем ни изменить, ни исправить. Итак, сударь, умоляю вас, не отговаривайте маршала от решения, которое я ему предложил: оно может положить конец волнениям в нашей провинции, пресечь множество несчастий, о которых, как мне кажется, вы скорбите, и уберечь вас от многих затруднений и неприятностей.

Эта спокойная речь, а главное, такое доказательство доверия со стороны г-на д'Эгалье растрогали интенданта, и он отвечал, что возражает против плана умиротворения лишь потому, что считает его неисполнимым. Но тут г-н д'Эгалье стал так его уговаривать не отвергать план окончательно, не попробовав его осуществить, что в конце концов г-н де Бавиль уступил.

Д'Эгалье не мешкая побежал к маршалу, который, как он и надеялся, обретя поддержку своему желанию, не стал возражать, а, напротив, приказал ему в тот же день собрать людей, на которых он рассчитывает, и наутро представить их ему, де Виллару, прежде чем он уедет в Ним.

На другой день вместо пятидесяти человек, о которых просил маршал и которых д'Эгалье обещал ему представить, он привел восемьдесят, почти всех из хороших семей, в том числе даже нескольких дворян.

Барон д'Эгалье назначил своим сторонникам встречу во дворе епископского дворца. «В этом великолепном дворце, — пишет барон в своих мемуарах, — блиставшем убранством и окруженном садами, которые спускались уступами, жил монсеньер Мишель Понс де Ла Ривьер. То был человек, — продолжает он, — страстно любивший все радости жизни — музыку, женщин и хороший стол. У него всегда были прекрасные музыканты, красивые девицы, о которых он заботился, и превосходные вина, весьма способствовавшие его веселости, так что из-за стола он вставал всегда крайне разгоряченный и, если забирал себе в голову, что кто-нибудь в его епархии недостаточно тверд в вере, немедля писал г-ну Бавилю с просьбой изгнать такого человека. Частенько он оказывал эту честь моему покойному отцу. Итак, — продолжает д'Эгалье — видя у себя во дворце такое множество гугенотов, утверждающих безо всяких колебаний, что послужат королю лучше католиков, от горя и изумления он чуть не упал с балкона. Страдания его еще умножились, когда он увидел, как г.г. де Виллар и де Бавиль, жившие в его дворце, спустились во двор и стали расспрашивать всех этих людей, Поначалу он еще надеялся, что маршал и интендант спустились, чтобы их спровадить, но и тут его ждало жестокое разочарование: он услышал, как г-н де Виллар говорит им, что принимает их на службу и приказывает во всем, что касается королевской службы, повиноваться д'Эгалье».

Но это было еще не все: надо было добыть для протестантов оружие, и при всей их малочисленности задача оказалась нелегкой. У несчастных реформатов так часто отбирали оружие, что у них не осталось даже столовых ножей; итак, искать у них дома сабли и ружья было бесполезно. Д'Эгалье сказал г-ну де Виллару, что воспользуется оружием горожан, но тот возразил, что католикам, мол, покажется оскорбительным, если их разоружат, чтобы вооружить протестантов. Однако другого выхода не было, и в конце концов г-н де Виллар на это согласился; он велел г-ну де Парату выдать д'Эгалье пятьдесят ружей и столько же штыков, а сам поехал в Ним, оставив ему в вознаграждение за его долгие усилия следующий документ:

«Мы, маршал де Виллар, командующий королевскими войсками, и прочее, и прочее, разрешаем г-ну д'Эгалье из города Юзеса, новообращенному дворянину, воевать с рубашечниками во главе пятидесяти человек, коих ему будет угодно выбрать.

Дано в Юзесе 4 мая 1704 года.

Подпись: Виллар. Ниже еще одна подпись: Мормон».

Но не успел г-н де Виллар уехать в Ним, как д'Эгалье столкнулся с новым затруднением. Епископ, который не мог ему простить, что он превратил епископский дворец в гугенотскую казарму, стал ходить из дома в дом и угрожать тем, кто стоял за план д'Эгалье, а также строго-настрого запретил офицерам из горожан выдавать оружие протестантам. К счастью, д'Эгалье теперь, добившись столь много, не собирался пасовать перед трудностями; он бросился к людям, в сильных возбуждал негодование, слабых ободрял; он поспешил к г-ну де Парату и потребовал исполнения приказа г-на де Виллара. Де Парат, к счастью, был старый офицер, свято чтивший дисциплину: без всяких возражений он выдал д'Эгалье пятьдесят ружей и пятьдесят штыков, и на другой день барон и его маленький отряд были готовы выступить в поход.

Но де Бавиль и Лаланд не могли без ревности думать о том, какое влияние приобретет д'Эгалье в провинции в случае успеха; поэтому они стали стеной, чтобы помешать д'Эгалье и не допустить Кавалье до решения перейти на его сторону. Конечно, они отдавали себе отчет в том, что задача эта непростая, но в распоряжении у них были такие способы, которыми д'Эгалье не располагал, например, подкуп, а потому они не отчаивались.

Итак, исполняя свой умысел, они разыскали некоего землепашца по имени Лакомб: у этого человека Кавалье в детстве два года был пастухом. Лакомб сохранил дружбу с молодым полководцем; он охотно согласился сходить к нему в горы, что для всякого другого было бы опасным предприятием, и передать ему предложения Бавиля и Лаланда.

Лакомб сдержал слово: в тот же день он пустился в путь, день спустя предстал перед Кавалье. Сперва молодой военачальник удивился, потом обрадовался. Лакомб не мог выбрать более удачного момента, чтобы заговорить о мире со своим бывшим пастухом.

«В самом деле, — говорит Кавалье в своих мемуарах, — потери, которые я только что понес в Наже, были для меня тем огорчительнее, что они были невозместимы, так как я одним махом лишился большого количества оружия, всех припасов, всех денег, а главное, потерял множество солдат, сраженных пулями и усталостью, — солдат, с которыми я мог совершить все, что угодно; но последняя моя утрата, утрата боеприпасов, была пагубнее всех остальных вместе взятых, поскольку прежде у меня всегда оставалась возможность оправиться от поражения, а теперь я ее лишился. Весь край пал духом, дружба моих сторонников охладела, кошельки их истощились, сто селений были разграблены и сожжены, все тюрьмы полны протестантов, окрестности обезлюдели. Добавьте к этому, что помощь, обещанная Англией, все не приходила и что маршал де Виллар явился в провинцию со свежими войсками».

Однако несмотря на почти безнадежное положение, Кавалье выслушал предложения Лакомба с высокомерием и холодностью, и ответ его был таков: он никогда не сложит оружия, покуда протестанты не получат права свободно исповедовать свою веру.

Ответ был решителен, однако Лаланд отнюдь не отказался от надежды склонить Кавалье к соглашению; он собственноручно написал ему письмо, в коем просил о встрече, заверяя, что в случае, если они не придут к согласию, Кавалье сможет беспрепятственно удалиться; но в конце этого послания он приписал, что если Кавалье отклонит его предложение, то он, Лаланд, будет считать вождя протестантов врагом мира, ответственным за всю кровь, которая прольется впредь.

То были слова, достойные солдата: их искренность настолько растрогала Кавалье, что, желая лишить и друзей, и врагов малейшего повода для упреков, он решился показать всем и каждому, что при первой же возможности готов пойти на почетный мир.

Поэтому он ответил Лаланду, что в тот же день, 12 мая, в полдень, будет ждать на мосту в Авене, и, вручив это письмо Катина, приказал отвезти его генералу католиков.

Катина был достоин возложенной на него миссии. То был крестьянин родом из Кела, настоящее его имя было Абдиас Морель; он служил под началом маршала Катина, именем которого себя назвал, вернее, так прозвали его земляки, потому что, вернувшись в родную деревню, он без конца рассказывал об итальянской кампании, во время которой маршал так доблестно сражался против принца Евгения. Как мы уже знаем, Катина был правой рукой Кавалье, поставившего его во главе кавалерии; теперь же вождь дал ему еще более опасное поручение — послал его к человеку, который много раз объявлял, что заплатит две тысячи ливров за голову Кавалье и тысячу за голову одного из его помощников; Катина знал об этом посуле Лаланда, тем не менее с неколебимым спокойствием явился к генералу; он лишь оделся, как для боя, — не то из соображений приличия, не то из гордости.

Генерала удивила гордая и смелая повадка человека, вручившего ему письмо от Кавалье, и он спросил гонца, кто он.

— Я Катина, — отвечал тот.

— Катина! — вскричал изумленный Лаланд.

— Да, я Катина, начальник конницы Кавалье.

— Как! — переспросил Лаланд. — Вы тот самый Катина, который перебил столько народу на земле Бокера?

— Конечно, тот самый, я сделал то, о чем вы говорите, и полагаю, что это был мой долг.

— В таком случае, — заметил г-де Лаланд, — с вашей стороны было большой смелостью явиться ко мне.

— Я пришел, — гордо возразил Катина, — потому что поверил вам и положился на слово моего брата Кавалье, сказавшего, что мне не причинят никакого зла.

— Он сказал правду, — ответил Лаланд и взял письмо; прочитав его, он продолжал: — Возвращайся к Кавалье и заверь его, что через два часа я буду на Авенском мосту, сопровождаемый лишь тридцатью драгунами и несколькими офицерами. Пускай и он явится туда же с равным числом своих людей.

— Но может статься, — возразил Катина, — что брат Кавалье не пожелает явиться с такой малочисленной свитой.

— Что ж, тогда скажи ему, — отозвался Лаланд, — что, если ему угодно, пусть приводит с собой всю свою армию. Но я со своей стороны не возьму ни одним человеком больше, чем обещал, и коль скоро Кавалье мне не доверяет, я сам ему доверяюсь.

Катина передал предводителю ответ Лаланда; он пришелся молодому рубашечнику по вкусу и по сердцу. И вот, оставив всю свою армию в Массане, он взял с собой лишь шестьдесят человек пехотинцев и восемь кавалеристов. Как только вдали показался мост, Кавалье заметил Лаланда, приближавшегося с другой стороны. Тогда молодой вождь рубашечников скомандовал своим людям остановиться, сам с восемью кавалеристами проехал еще несколько шагов, затем приказал им также стоять на месте, а сам в одиночестве подъехал к мосту. Лаланд отдал такой же приказ драгунам и офицерам своей свиты и, спешившись, приблизился к Кавалье.

Оба встретились посреди моста и обменялись поклонами с учтивостью людей, имевших возможность оценить друг друга на поле боя; после минутного молчания, во время которого противники изучали друг друга, Лаланд начал:

— Сударь! Король в милосердии своем желает положить конец войне, которую ведут между собою его подданные и которая грозит разорением его королевству; а поскольку он знает, что войну эта разожгли и подстрекают его внешние враги, то надеется не встретить сопротивления среди тех, кто поддался минутному заблуждению и кому он сулит прощение.

— Сударь, — ответствовал Кавалье, — не протестанты начали эту войну, а потому они с радостью пойдут на мир, но мир честный, без оговорок и задних мыслей. Я знаю, протестанты не вправе навязывать свои условия, но я надеюсь, что им будет предоставлено право оспаривать те условия, которые им предложат. Итак, говорите, сударь: я должен знать, приемлемы ли предложения, которые вам поручено мне передать.

— Но что, если вы заблуждаетесь, — возразил Лаланд, — и королю желательно знать, каковы ваши притязания и в чем состоят ваши просьбы?

— В таком случае, — отвечал Кавалье, — я вам немедленно их изложу, чтобы не затягивать наших переговоров; вы ведь знаете, каждая лишняя минута стоит кому-нибудь жизни или достояния.

— Итак, говорите, — подхватил Лаланд.

— Что ж, — продолжал Кавалье, — эти просьбы заключаются в трех пунктах: во-первых, пускай нам даруют свободу совести; во-вторых, пускай отпустят из тюрем и с галер всех, кто томится там за дело веры, а в-третьих, коль скоро в свободе совести нам будет отказано, пускай нам позволят по крайней мере покинуть пределы королевства.

— Насколько я могу судить, — отвечал Лаланд, — не думаю, чтобы король принял первое предложение; но третье он, возможно, и примет. Сколько протестантов вы уведете за собой в этом случае?

— Десять тысяч обоего пола, от детей до стариков.

— Ваша просьба чрезмерна, сударь, — возразил Лаланд, — и полагаю, что его величество согласится отпустить не более трех тысяч.

— В таком случае ничего не выйдет, — отвечал Кавалье. — Я соглашусь на разрешение уйти, лишь если оно будет даровано десяти тысячам, и то при условии, что король дарует нам отсрочку в три месяца, чтобы мы могли распорядиться нашим добром и состоянием, а затем спокойно удалиться. Если же его величеству неугодно отпустить нас из королевства, пускай он соблаговолит восстановить наши эдикты и привилегии, и мы станем вновь теми же, что прежде, — верными и покорными его подданными.

— Сударь, — сказал на это Лаланд, — я передам ваши условия господину маршалу, и мне будет весьма жаль, если мы не придем к соглашению. А теперь не позволите ли вы мне поближе взглянуть на смельчаков, творивших под вашим водительством такие чудеса?

Кавалье улыбнулся: попадись эти смельчаки Лаланду, их бы колесовали, сожгли или повесили как разбойников. Вместо ответа он поклонился и первым пошел к своему отряду. Г-н де Лаланд последовал за ним без малейших опасений; миновав конный пикет, ждавший на дороге, он приблизился к пехотинцам и, вытащив из кармана горсть золота, рассыпал его у ног первой шеренги со словами:

— Берите, друзья мои, и выпейте за здоровье короля.

Но никто не шевельнулся, чтобы подобрать золото, и только один рубашечник, покачав головой, ответил:

— Не золото нам нужно, а свобода совести.

— Друзья мои, — возразил Лаланд, — к сожалению, не в моей власти дать вам то, о чем вы просите; для вас было бы лучше всего подчиниться воле короля и уповать на его милосердие.

— Сударь, — сказал на это Кавалье, — поверьте, что мы готовы повиноваться приказам его величества, но пускай он удовлетворит наши законные просьбы, иначе мы скорее умрем с оружием в руках, чем снова подвергнем себя жестокому насилию, от которого уже так много претерпели.

— Ваши просьбы будут дословно изложены г-ну де Виллару, который передаст их королю, — отвечал Лаланд, — и поверьте, сударь, что я от всего сердца буду желать, чтобы его величество не счел их чрезмерными.

С этими словами Лаланд поклонился Кавалье и собирался уже вернуться к своему отряду, но Кавалье захотелось также засвидетельствовать ему свое доверие, и вот он, в свою очередь, пересек мост и проводил г-на де Лаланда до места, где ждали его солдаты. Затем оба военачальника обменялись поклонами, г-н де Лаланд сел на коня и направился в Юзес, а Кавалье вернулся к своим товарищам.

Тем временем д'Эгалье, который, как мы знаем, только 5 мая вышел из Юзеса с намерением сговориться с Кавалье, догнал его лишь 13-го, то есть на другой день после переговоров с Лаландом. Д'Эгалье сам поведал об этой встрече, и нам остается лишь воспроизвести здесь его рассказ.

«Хотя мы повстречались с ним впервые, мы расцеловались, словно были знакомы с давних пор. Мой небольшой отряд смешался с его войском, и люди принялись вместе петь псалмы, покуда мы с Кавалье беседовали. Его речи пришлись мне весьма по душе; я без труда убедил его, что во имя блага его братьев ему следует подчиниться, и тогда они смогут принять решение, которое придется им больше по вкусу, — либо покинуть королевство, либо служить королю, однако второе представляется мне более желательным при условии, что нам дозволено будет исповедовать ту веру, к коей лежат наши сердца, ибо я надеялся, что, коль скоро мы будем верно служить его величеству, он поймет, что нас перед ним оклеветали, изобразив дурными подданными, и тогда мы сможем получить свободу совести наравне со всем народом; я сказал, что не вижу иного способа изменить наше отчаянное положение; и пускай даже рубашечникам удастся еще некоторое время продержаться в лесах и в горах — они не в силах спасти от гибели жителей городов и селений.

На это он мне ответил, что не в обычае католиков исполнять обещания, данные нашим единоверцам, и тем не менее он готов рискнуть своей жизнью ради блага братьев по вере и всей провинции и надеется, что, доверившись милосердию короля, за которого неустанно возносит молитвы Господу, он не подвергнет себя никакому риску».

Видя, что Кавалье преисполнен добрых намерений, д'Эгалье пришел в восторг и стал умолять его дать ему письмо для г-на де Виллара; Кавалье, зная посредника как человека добросовестного и усердного и питая к нему огромное доверие, легко согласился и вручил ему нижеследующее послание.

«Сударь,

Да будет мне позволено обратиться к вашему высокопревосходительству со смиренной мольбой, дабы вы милостиво простерли свое покровительство на меня и мой отряд, ибо мы пылко желаем исправить зло, каковое сотворили тем, что взялись за оружие, хоть и не для того, чтобы сражаться против короля, в чем пытаются обвинить нас наши недруги, а чтобы защититься от наших гонителей, которые преследовали нас с такой злобой, что нам подумалось, будто они исполняют королевский приказ;

мы знаем, что святой Павел велит подданным повиноваться государю. Если же, вопреки нашим чистосердечным заверениям, король потребует нашей крови, мы в самом скором времени будем готовы отдаться на его милосердный суд; и мы будем почитать себя счастливыми, монсеньер, если его величество, тронувшись нашим раскаянием, по примеру милосердного Господа, подобием коего он является на земле, окажет нам милость простить нас и взять к себе на службу; мы надеемся, что верностью и усердием заслужим себе честь вашего покровительства и под командованием столь прославленного и благодетельного полководца как вы, монсеньер, со славой прольем нашу кровь на пользу королю; засим, с надеждой, что ваше высокопревосходительство позволит нам засвидетельствовать ему свое глубокое почтение и безграничную покорность, остаюсь, монсеньер,

вашим смиреннейшим и покорнейшим слугой Кавалье».

Получив это письмо, д'Эгалье радостно поспешил в Ним, уверенный, что везет г-ну де Виллару много больше, чем тот ожидал. В самом деле, когда маршал увидел, как успешно продвинулось дело, вопреки уверениям Лаланда, который из зависти твердил, что д'Эгалье все испортит, он послал д'Эгалье к вождю рубашечников с приглашением явиться в Ним; д'Эгалье немедля пустился в путь, уверяя, что привезет Кавалье, чем навлек на себя насмешки Лаланда, потешавшегося над его убежденностью и уверявшего, что Кавалье ни за что не приедет.

А в горах и впрямь произошли события, которые способны были изменить настроение молодого военачальника. Граф де Турнан, командир отряда, стоявшего во Флораке, был наголову разбит на Фонмортской равнине армией Ролана; он потерял две сотни человек, значительную сумму денег и двадцать четыре мула, груженных боеприпасами и продовольствием. Но вскоре г-н де Виллар успокоился, потому что через шесть дней после этого поражения получил через Лакомба, того самого, при чьем посредничестве произошла встреча на Авенском мосту, письмо от Кавалье, который выражал сожаления о случившемся.

Итак, д'Эгалье, застав Кавалье в Тарнаке, нашел его преисполненным самых добрых намерений; тем не менее первым чувством молодого горца было изумление. Свидание с маршалом де Вилларом означало огромную честь, которой он так мало ожидал, что ему даже почудилось предательство, но тут он вспомнил, что маршал известен своей порядочностью; к тому же д'Эгалье не стал бы посредничать в бесчестном деле. Итак, Кавалье ответил, что готов отдаться во власть маршала и полностью полагается на его честность во всем, что касается условий встречи. Г-н де Виллар передал ему в ответ, что будет ждать его 16-го числа в саду монастыря францисканцев в Ниме, расположенного за городом, между воротами Бокер и Мадлен, и что на дороге в Карерак его встретит Лаланд, который примет его и передаст ему заложников.

15 мая Кавалье выехал из Тарнака во главе шестидесяти пехотинцев и пятидесяти всадников; при нем были его младший брат, д'Эгалье и Лакомб; на ночлег они стали в Лангладе.

Наутро с той же свитой он пустился дальше по направлению к Ниму; как было условлено, между Карераком и Сен-Сезером он повстречался с Лаландом, который выехал ему навстречу и передал ему заложников: эти заложники были г-н де Ла Дюретьер, капитан фимарсонского полка, один пехотный капитан, еще несколько офицеров и десять драгун. Кавалье передал их своему помощнику Раванелю, командовавшему пехотой, и оставил под охраной в Сен-Сезере; кавалерия же следовала за ним до Нима и стала лагерем на холмах на расстоянии мушкетного выстрела от города. Кроме того, Кавалье выставил часовых и караулы на всех подступах к его отряду; охранялось все до самого источника Дианы и места для гуляний; затем, сделав все эти распоряжения, он направился к городу в сопровождении младшего брата, д'Эгалье, Лакомба и восемнадцати кавалеристов во главе с Катина, служивших ему телохранителями.

Лаланд поехал вперед и во весь опор прискакал к маршалу, который в ожидании прогуливался по саду обители францисканцев вместе с г-ном де Бавилем и Сандрикуром и опасался с минуты на минуту получить известие, что Кавалье отказался к нему прибыть; маршал возлагал на эту встречу большие надежды, но Лаланд, явившись, его успокоил: молодой севеннец прибудет-де вслед за ним.

В самом деле, спустя десять минут послышались громкие крики и великий переполох: это народ ринулся навстречу своему герою. Ни один протестант не усидел дома, кроме разве парализованных стариков да детей в пеленках: все реформаты, видевшие прежде в Кавалье своего защитника, теперь чтили его как спасителя, мужчины и женщины бросались под ноги его коню, чтобы поцеловать край его одежды; казалось, не главарь мятежников идет испросить амнистии для себя и своих солдат, а триумфатор въезжает в покоренный город.

Маршал де Виллар услыхал из монастырского сада весь этот шум и переполох, а когда ему объяснили, что происходит, он проникся еще большим почтением к молодому севеннцу, в чьем могуществе с каждым днем все более убеждался. Через несколько минут, когда Кавалье подъехал ближе, шум и крики настолько усилились, что у г-на де Виллара мелькнула мысль, а не напрасно ли он передал заложников реформатам вместо того, чтобы потребовать заложников от них. В этот миг в воротах показался Кавалье и, видя выстроившуюся в одну шеренгу охрану маршала, выстроил свою напротив; он был одет, как рассказывают мемуары того времени, в сюртук кофейного цвета; на нем был большой шейный платок из белого муслина; на перевязи висела шпага; на голове у него была черная фетровая шляпа, обшитая галуном; он восседал на великолепном гнедом коне, том самом, который был отнят в день верженнского кровопролития у г-на де Ла Жонкьера.

Лейтенант маршальской охраны встретил его у ворот, и Кавалье тут же спешился, бросил поводья одному из своих людей, вошел в сад и приблизился к группе ожидавших, которая состояла, как мы уже говорили, из г. г. де Виллара, де Бавиля и Сандрикура. Г-н де Виллар смотрел на него со все возраставшим удивлением: он не в силах был поверить, что этот молодой человек, а вернее, мальчишка, который к нему приближается, и есть грозный севеннский вождь, одним именем своим наводящий трепет на самых отважных солдат; и впрямь, в ту пору Кавалье едва исполнилось двадцать четыре года, но, видя его длинные белокурые волосы, ниспадавшие на плечи, и необычайно кроткое выражение глаз, трудно было дать ему больше восемнадцати. Кавалье со своей стороны не знал в лицо никого из трех мужчин, оказавшихся перед ним. Его внимание привлек г-н де Виллар, выделявшийся платьем и властным видом. Ему-то и поклонился в первую очередь Кавалье, затем повернулся к другим, отдал им поклоны, хоть и не столь глубокие, как маршалу, и молча застыл на месте, в смущении потупив глаза; между тем маршал в изумлении всматривался в него, время От времени переводя взгляд на Бавиля и Сандрикура и словно вопрошая их, нет ли тут ошибки и тот ли это человек, которого они ждали. Наконец, не веря их утвердительным кивкам, он спросил юного севеннского вождя:

— Это вы Жан Кавалье?

— Да, монсеньер, — отвечал тот, и в голосе его явственно слышалось волнение.

— Тот самый Жан Кавалье, генерал рубашечников? Тот, что принял титул герцога Севеннского?

— Я не принимал этого титула, монсеньер, — возразил Кавалье, — иногда меня награждают им другие, несомненно в шутку, поскольку присваивать титулы и чины может только король, и я искренне радуюсь, монсеньер, что вас он нарек губернатором Лангедока.

— Потрудитесь называть короля «его величество», коль скоро вы о нем упоминаете, — вмешался г-н де Бавиль. — Клянусь честью, король проявил большую доброту, согласившись вступить в переговоры с мятежником.

Кровь бросилась в голову Кавалье; его лицо вспыхнуло жарким румянцем; немного помолчав, он устремил на г-на де Бавиля решительный взгляд и твердым голосом, в котором не осталось и следа недавнего смущения, ответил:

— Ежели вы пригласили меня, сударь, чтобы говорить мне такое, то уж лучше бы вам оставить меня в моих горах или самому пожаловать ко мне туда, дабы поучиться гостеприимству. Пускай я мятежник, но не я ответствен за свой мятеж; тиранство и жестокость господина де Бавиля заставили нас взяться за оружие, и если история когда-нибудь упрекнет великого короля, которого я ныне умоляю о прощении, то не за то, что у него такие враги, как я, а за то, что у него такие друзья, как он.

Г-н де Бавиль побледнел от гнева: узнал его Кавалье или не узнал, но упрек был суров и попал не в бровь, а в глаз; он уже хотел было возразить, но г-н де Виллар его остановил.

— Сударь, вы имеете дело только со мной, — сказал он Кавалье, — итак, прошу вас, не слушайте никого, кроме меня. Я обращаюсь к вам именем короля, сударь, а король в своем милосердии желает сберечь жизнь своих подданных и обойтись с ними как можно мягче.

Кавалье хотел было ответить, но интендант опередил его:

— И надеюсь, этого вам будет довольно, — презрительно сказал он. — Вы и на прощение едва ли могли надеяться, так, надо думать, вы откажетесь от прочих своих притязаний?

— Как раз эти-то притязания, — подхватил Кавалье, обращаясь к г-ну де Виллару, словно отвечая ему одному, — и заставили нас взяться за оружие. Будь я один, монсеньер, я с головой отдался бы на вашу милость; я не ставил бы никаких условий и даже не просил бы у вас обещаний, но я защищаю интересы моих братьев и друзей, которые мне доверились; к тому же дело уже зашло слишком далеко и нам остался один выбор: умереть с оружием в руках либо добиться справедливого удовлетворения наших просьб.

Интендант готов был возразить, но маршал удержал его столь властным жестом, что г-н де Бавиль попятился и больше уже явно не собирался вмешиваться в разговор.

— Так в чем же состоят ваши просьбы? Это те же самые, что на словах передал мне Лаланд?

— Да, монсеньер.

— Я предпочел бы видеть их изложенными на бумаге.

— Я передал их господину д'Эгалье, монсеньер.

— Я их не видел, сударь; прошу вас, запишите их еще раз и дайте мне.

— Немедля этим займусь, монсеньер, — ответил Кавалье, кланяясь и отступая назад, чтобы уйти.

— Погодите, — сказал маршал с улыбкой. — Правда ли, сударь, что вы были бы согласны служить в королевских войсках?

— Еще бы, с огромной охотой! — вскричал Кавалье со всей искренностью и горячностью, присущими его возрасту. — Но пускай сперва исполнят наши справедливые просьбы, иначе это невозможно.

— А если их исполнят? — уточнил Виллар.

— Тогда, монсеньер, — отвечал Кавалье, — мы будем служить королю так преданно, как не служили еще никакие другие подданные.

— Что же, ступайте, и надеюсь, что дело сладится.

— Да услышит вас Господь, — промолвил Кавалье. — Всевышнему ведомо, что мы больше всех желаем мира.

И он отступил еще на шаг, собираясь удалиться.

— Надеюсь, вы не очень далеко отъедете, сударь? — осведомился маршал.

— Мы останемся там, где укажет нам ваше высокопревосходительство, — откликнулся Кавалье.

— Так оставайтесь в Клависсоне, — сказал г-н де Виллар, — и приложите все силы к тому, чтобы другие вожди последовали вашему примеру.

— Сделаю все, что могу, монсеньер; да только, покуда мы будем ждать ответа его величества, не помешают ли нам отправлять обряды нашей веры?

— Нет. Я прикажу, чтобы вам предоставили полную свободу.

— Благодарю вас, монсеньер.

Кавалье в последний раз поклонился и собирался уйти, но г-н де Виллар прошел вместе с ним еще несколько шагов, а Лаланд, который тем временем к ним присоединился, положил Кавалье руку на плечо. Тут, видя, что переговоры окончены, в сад вошел Катина со своими людьми, и г-н де Виллар наконец распрощался с молодым вождем, сказав ему: «Прощайте, сеньор Кавалье», и оставил его в кругу десятка людей, которые желали с ним побеседовать и добрых полчаса задавали ему вопросы, а он с живейшим удовольствием отвечал. На пальце у него красовался великолепный изумруд, принадлежавший ранее морскому офицеру Дедье, которого он убил своей рукой в сражении с Девуа при Мартиньарге; время он, узнавал по роскошным часам, доставшимся ему от г-на д'Аквиля, подполковника морской пехоты; то и дело угощал собеседников ароматным табаком из прекрасной табакерки, найденной им в седельной кобуре коня г-на де Ла Жонкьера. Он объявил во всеуслышание, что отродясь не имел намерения восставать на короля, а напротив, готов отдать всю кровь до последней капли, чтобы ему послужить; что много раз обращался к г-ну де Монревелю, обещая покориться, если тот дарует приверженцам новой веры свободу совести, но г-н де Монревель всегда отвергал его предложения, и это вынуждало его продолжать борьбу, чтобы освободить братьев, томившихся в тюрьмах, а тем, которые оставались на свободе, дать возможность молиться Богу на свой лад.

Все это он высказал твердо и вместе с тем любезно, держа шляпу в руке; потом прошел через огромную толпу народа окружившую монастырский сад, и направился в дом при почтовой станции, где ему был предложен легкий завтрак, а затем по эспланаде прошествовал в жилище некоего садовника Ги Бийара, отца Даниэля Бийара, одного из видных пророков. Дорогу ему прокладывали два рубашечника с саблями в руках; Лабом сообщает, что ему представили несколько дам, которые почитали себя счастливыми, поскольку им удалось коснуться края его камзола; после этого визита он снова пересек эспланаду, по-прежнему предшествуемый двумя рубашечниками, и, подойдя к небольшому монастырю, затянул вместе со своей свитой псалмы; так они пели, покуда не пришли в Сен-Сезер; там Кавалье отпустил заложников. В Сен-Сезере его дожидалось более пятисот жителей Нима, которые принесли ему прохладительные напитки и легкое угощение; он поблагодарил их с большой признательностью и лаской. Наконец, он отправился на ужин и ночлег в Сен-Деониз; там после трапезы, прежде чем лечь спать, он вслух произнес длинную молитву за здоровье короля, г. г. де Виллара, де Лаланда и даже Бавиля.

Наутро Кавалье, как ему было велено, передал свои просьбы г-ну де Виллару, а тот немедля переслал их королю вместе с отчетом обо всем, что произошло накануне. Затем, отправив это послание, молодой вождь вернулся в Тарнак к своим войскам и поведал Ролану обо всем, что было, склоняя того последовать его примеру. В тот же день он во главе своих людей пересек Дюрфон и на ночлег явился в Сов; его сопровождал капитан драгун, некий Монгро, с отрядом в двадцать пять человек: именем г-на де Виллара он распоряжался, чтобы в деревнях Кавалье предоставляли все, в чем он нуждался. Из Сова они выступили 19 мая рано утром и направились в Кальвиссон — этот городок, как мы помним, был назначен местом пребывания Кавалье на все время перемирия. В Киссаке, где они остановились подкрепиться, к ним присоединился Кастане и произнес проповедь, на которую сошлись все окрестные протестанты.

Вечером 17 числа два батальона шаролезцев, стоявших гарнизоном в Кальвиссоне, получили приказ наутро покинуть город, чтобы освободить место рубашечникам.

18 мая комиссар-распорядитель Венсель написал консулам, веля им приготовить удобные квартиры для Кавалье и его отряда по именному списку, каковой будет им представлен бароном д'Эгалье или другим лицом от его имени. Одновременно в Кальвиссон прибыло изрядное число телег, груженных всевозможными съестными припасами, а за телегами множество быков и овец. За стадами и телегами следовал провиантмейстер по имени Буассон с несколькими помощниками: им было предписано выдавать продовольствие.

19 мая в десять утра в город въехал Катина во главе двенадцати рубашечников. У заставы они обнаружили местного коменданта, некоего Берлие, который поджидал их с двадцатью четырьмя зажиточными горожанами; завидя их, Берлие повторил своим людям строгий наказ под страхом телесного наказания не говорить ничего такого, что могло бы оскорбить рубашечников.

В час пополудни прибыл в свой черед барон д'Эгалье в сопровождении комиссара Венселя, капитана Каппона, двух других офицеров, коих звали Виала и Деспюэш, и шести драгун: то были заложники Кавалье.

В шесть вечера в городе поднялась ужасная суматоха, со всех сторон раздались крики: «Кавалье! Кавалье!» И впрямь, то был собственной персоной юный севеннский вождь; навстречу ему ринулось все население городка. Он выступал во главе своей кавалерии, следом шла пехота, и весь отряд, насчитывавший около шестисот человек, хором звучно распевал псалмы.

Вступив в город, Кавалье выстроил своих людей в боевом порядке перед церковью, где они еще некоторое время продолжали петь псалмы. Наконец пение прекратилось, и все вместе приступили к бесконечно долгой молитве, послужившей великолепным наставлением всем присутствовавшим; когда молитва была окончена, Кавалье вошел в отведенный ему дом, самое красивое здание в Кальвиссоне. Разместившись, он послал за дюжиной хлебов, чтобы оценить, каково будет пропитание его солдат. Сочтя, что хлеб недостаточно бел, он пожаловался г-ну Венселю, коего для этого призвал, и тот пообещал, что завтра добудет хлеб лучшего качества. Получив эти заверения, Кавалье согласился откушать, но, опасаясь, несомненно, быть отравленным, он заставил г-на Венселя и его помощников попробовать пищу в его присутствии.

Исполнив эти первые обязанности, он лично осмотрел все городские ворота, выставил возле них стражу и установил часовых на всех дорогах, ведущих к городу; передовые посты находились по меньшей мере в трех четвертях лье. Сверх того он приказал охранять все улицы и каждую дверь в своем доме; вдобавок у входа в его спальню постоянно дежурили тридцать телохранителей, и он никогда не выходил без этого эскорта; все эти меры предосторожности он принял не столько из боязни, поскольку, как мы видели, характеру его была чужда подозрительность, сколько из соображений политики, чтобы враги видели, насколько он могуществен. Что до его бойцов, они по письменным предписаниям были размещены в домах жителей, и каждый получил суточный рацион, состоящий из фунта мяса, кувшина вина и двух с половиной фунтов хлеба.

В тот же день всех созвали к развалинам протестантской церкви, которая была разрушена католиками. Собралась нарядная и многочисленная толпа, ибо народ сошелся со всех сторон; но на другой день и во все последующие дни людей притекло еще больше, поскольку всем не терпелось поскорее получить манну духовную, которой они так долго были лишены. «Посему, — говорит в своих мемуарах д'Эгалье, — невозможно было без волнения видеть, как весь народ, спасшийся от костра и резни, толпами стекается, чтобы вместе стенать и лить слезы». Изголодавшиеся по божественному слову, они походили на людей, выбравшихся из осажденного города, где долго терзались от жестокого голода, а ныне им дарован мир и изобильная пища, и вот они сначала алчно пожирают ее глазами, а потом набрасываются на нее и с жадностью глотают кусок за куском, не разбирая, где мясо, где хлеб, где фрукты; точно так же несчастные жители Ла Вонажа и даже еще более отдаленных мест, видя, что их братья по вере собираются в лугах и у ворот Кальвиссона, выстраивались в отряды позади кого-нибудь, кто знал псалом, и таким образом четыре, а то и пять тысяч человек, заливаясь слезами, простирались ниц и весь день напролет пели и молились с такими стонами и такой набожностью, которая надрывала сердце и производила самое трогательное впечатление. То же продолжалось и ночью: только и слышно было что проповеди, пение молитв да пророчества.

Но то, что было праздником для протестантов, стало для католиков позором. «Разумеется, — говорит историк, — в такой провинции, как Лангедок, где размещалось столько войск, было странно и удивительно видеть, как по приказу тех, кто командует этими войсками, в одном месте собралось такое множество негодяев, все сплошь убийцы, поджигатели, нечестивцы, и им дозволяют выделывать все их сумасбродства, кормят их на общественный счет, и все их ласкают, и специально отряжены люди, коим поручено оказать им почетный прием».

Одним из тех, кого эти события особенно оскорбляли, был г-н де Бавиль: он настолько тяготился ими, что явился к маршалу де Виллару и объявил ему, что терпеть подобные безобразия и дозволять все эти сходки — сущий позор, и, по его мнению, надлежит положить им конец и приказать войскам расправиться со всеми этими людьми. Но маршал отнюдь не разделял это мнение и отвечал Бавилю, что следовать его советам значило бы воспламенить провинцию и разогнать на все стороны людей, которых так удачно удалось собрать, — причем безо всякой надежды, что они вернутся; к тому же терпеть их бесчинства придется всего несколько дней. А потому следует на этот краткий срок притвориться в надежде на самые большие выгоды в будущем.

— Впрочем, — прибавил маршал, — нетерпимость, которую выказывают по этому поводу священники, воистину смехотворна. Помимо ваших назиданий, коих я более не желаю слышать, я получил целую груду писем, полных жалоб, словно молитвы рубашечников терзают не только уши, но и самые шкуры духовных лиц. От всего сердца желал бы я знать имена тех, кто написал мне, но поостерегся поставить свою подпись: уж я бы задал им взбучку, ибо нахожу, что со стороны тех, кто вызвал все эти беспорядки, сущее бесстыдство жаловаться и осуждать те средства, коими я стараюсь их прекратить.

После этой отповеди г-ну де Бавилю пришлось смириться и оставить все как есть.

А события развивались таким образом, что у Кавалье могла вскружиться голова, ибо благодаря распоряжениям г-на де Виллара приказы Кавалье исполнялись как его собственные; у вождя мятежников был двор не хуже княжеского, помощников у него было не меньше, чем у генерала, а секретарей — чем у министра. На одного из этих секретарей была возложена обязанность предоставлять отпуска тем рубашечникам, у которых были какие-нибудь дела или которые желали повидаться с родными. Вот в каких выражениях составлялись отпускные свидетельства:

«Мы, нижеподписавшиеся, секретарь брата Кавалье, генералиссимуса реформатов, по его приказу разрешаем такому-то отлучиться по собственной надобности на три дня.

Кальвиссон, такого-то числа.

Подпись: Дюпон».

И эти охранные грамоты почитались наравне с теми, на которых внизу стояла подпись: маршал де Виллар.

Двадцать второго от двора прибыл г-н де Сен-Пьер; он привез ответ короля на предложения, которые Кавалье сделал г-ну де Лаланду, но это послание не было предано огласке: наверняка оно не отвечало мирным намерениям маршала.

Наконец, двадцать пятого пришел ответ на те просьбы, которые Кавалье подал самому г-ну де Виллару: то был написанный собственноручно главой мятежников оригинал; он был отправлен Людовику XIV и вернулся с пометами, начертанными рукой короля; так к одному и тому же листу бумаги приложились две руки — одна прежде держала пастушеский посох, а другая всегда сжимала скипетр. Вот этот документ в том виде, как приводит его Кавалье в своих мемуарах:

Смиреннейшее прошение королю от лангедокских реформатов.

1. Да соизволит король даровать свободу совести всей провинции и образовать протестантские общины во всех местах, кои будут сочтены подходящими для этой цели, кроме крепостей и городов, обнесенных стенами.

Разрешаю с условием не строить церквей.

2. Пускай все, кто заключен в тюрьмах или на галерах за свою веру с тех пор, как был отменен Нантский эдикт, будут отпущены на свободу в течение полутора месяцев считая с даты сего прошения.

Разрешаю.

3. Да будет дозволено всем, кто покинул королевство из-за своей веры, вернуться свободно и без опаски; и пускай они будут восстановлены в своих имущественных правах и привилегиях.

Разрешаю с условием, что они присягнут в верности королю.

4. Пускай парламент Лангедока будет восстановлен на прежних основаниях и во всех привилегиях.

Король подумает.

5. Пускай жители провинции на десять лет будут освобождены от подушной подати — как протестанты, так и католики, потому что обе стороны пострадали почти одинаково.

Отказываю.

6. Пускай в залог нашей безопасности нам будут отданы города Перпиньян, Монпелье, Сет и Эг-Морт.

Отказываю.

7. Пускай обитатели Севенн, чьи дома были сожжены или разрушены в ходе войны, на семь лет будут освобождены от налогов.

Разрешаю.

8. Да соизволит его величество разрешить Кавалье выбрать себе две тысячи людей как из своего войска, так и из тех, кто будет отпущен из тюрем и с галер, чтобы собрать и организовать драгунский полк, который поступит на службу его величества, направится в Португалию и немедля получит приказы его величества.

Разрешаю, и коль скоро все сложат оружие, король дозволит им жить спокойно, исполняя обряды своей веры.

«Пробыв в Кальвиссоне неделю, — пишет Кавалье в своих мемуарах, — я получил от маршала де Виллара письмо, в котором он приказывал мне явиться к нему, потому что он получил от двора ответ на мои просьбы; я немедля прибыл, но когда увидел, что изрядная часть просьб отклонена, я возроптал, в особенности же на то, что нам не отводится никаких городов в залог нашей безопасности; но г-н маршал заметил мне, что слово короля стоит дороже двадцати городов и после всех тревог, какие мы ему причинили, мы можем усмотреть знак величайшего снисхождения в том, что он готов исполнить большую часть наших просьб. Этот довод не показался мне удовлетворительным, но поскольку у меня не было времени упорствовать и поскольку у меня было не меньше причин, чем у двора, стремиться к миру, я охотно принял решение».

Единственное, чего Кавалье сумел добиться от г-на де Виллара, — это пометить документ тем числом, когда он был написан; таким образом, узники, которых должны были отпустить на свободу в течение полутора месяцев, выигрывали одну неделю.

Итак, г-н де Виллар начертал внизу документа нижеследующее утверждение, которое в тот же день маршал и г-н де Бавиль скрепили подписями от имени короля, а Кавалье и Даниэль Бийар за протестантов.

«В силу полномочий, полученных нами от короля, предоставляем реформатам Лангедока удовлетворение вышеозначенных просьб.

Ним, 17 мая 1704. Маршалде Виллар, Ламуаньон де Бавиль, Ж. Кавалье, Даниэль Бийар».

Хотя две последние подписи и были совершенно недостойны красоваться рядом с их собственными, тем не менее они доставили г. г. де Виллару и де Бавилю такую живейшую радость, что они в тот же миг отправили в Кальвиссон новые приказы, дабы рубашечникам безотказно давали все, что им требовалось, и они ни в чем не ведали нужды, покуда не будут исполнены пункты договора, то есть покуда не будут отпущены на свободу узники и галерники, что должно было, согласно договору, произойти в течение полутора месяцев; что до Кавалье, маршал вручил ему тут же на месте патент полковника с полномочиями набирать солдат в свой полк, который должен был направиться на службу в Испанию, а также указ о назначении ему пенсиона в тысячу двести ливров и вдобавок патент капитана для его младшего брата.

В тот же день Кавалье составил штаты своего полка и представил их маршалу; полк состоял из семисот двенадцати человек, в него входило пятнадцать рот; имелось шестнадцать капитанов, шестнадцать лейтенантов, квартирмейстер и полковой лекарь.

Тем временем Ролан воспользовался передышкой в военных действиях и разгуливал по всему краю словно вице-король Севенн, и везде, куда бы он ни явился, ему оказывали великолепный прием; по примеру Кавалье он давал отпуска, держал при себе свиту и задирал нос, убежденный, что ему тоже вскоре предстоит беседовать на равных с маршалами Франции и губернаторами провинций. Ролан ошибался: исключительное право на пылкую народную любовь г-н де Виллар предназначил Кавалье и более никому не собирался его даровать. Вместо приглашения в Ним или в Юзес от г-на де Виллара Ролан попросту получил от Кавалье весточку о том, что тот желает потолковать с ним по важному делу.

Переговоры состоялись близ Андюза, и Кавалье, верный слову, данному г-ну де Виллару, пустил в ход все средства, чтобы склонить Ролана последовать его примеру, но тот упорно отказывался; тогда Кавалье, видя, что просьбы и посулы не достигают цели, попытался прикрикнуть, но тут Ролан, положив ему руку на плечо, сказал, что, видимо, у него вскружилась голова, что он, Ролан, старше его чином и что бы там Кавалье ни творил и ни наобещал от своего имени, Ролана он к этому принудить не может, а он, Ролан, твердо обещает, что никакого мира не будет, покуда свобода совести не будет дарована протестантам во всей полноте. Молодой севеннец давно уже отвык от разговоров в подобном тоне; он нетерпеливо схватился за шпагу, Ролан отступил на шаг и обнажил свою, и переговоры чуть было не перешли в схватку, но проповедники бросились между ними и уговорили Ролана отпустить наиболее знаменитого среди них, по имени Саломон, вместе с Кавалье в Ним, чтобы услышать от самого г-на де Виллара, каковы условия мира, который подписал Кавалье и который предлагали Ролану.

Через два часа после того как они об этом условились, Саломон вместе с Кавалье пустились в путь и двадцать седьмого прибыли вместе в Ним, сопровождаемые эскортом в двадцать пять человек; они остановились передохнуть наверху Дозорной башни, и местные протестанты поспешили принести им прохладительные напитки и угощение; подкрепившись и помолившись, они прошествовали перед казармами и миновали дворы; приток народа и всеобщий восторг были на сей раз ничуть не меньше, чем в первый приезд Кавалье; больше трех сотен людей целовали ему руки и колени; в тот день он был одет в камзол светло-серого сукна и в касторовую шляпу, обшитую золотым галуном и украшенную белым пером.

Кавалье со своим спутником направились к саду монастыря францисканцев, и едва они туда добрались, как к ним явились г. г. де Виллар и де Бавиль, а с ними Лаланд и Сандрикур; переговоры длились три часа, но известно лишь, что Саломон откровенно заявил: он-де сомневается, что его братья по вере когда-нибудь подчинятся властям, если им не предоставят полной свободы совести; ввиду этого заявления было решено как можно скорее отправить Кавалье с его полком в Испанию, чтобы тем самым ослабить реформатов; Саломона же отослали к Ролану с твердым обещанием, что буде он пожелает подчиниться властям так же, как Кавалье, то получит те же условия, то есть патент полковника, право набрать себе полк и тысячу двести ливров пенсиона. Покидая монастырский сад, Кавалье снова нашел такое многолюдное сборище народа, что двое его людей были вынуждены с саблей в руке идти впереди него до самой дороги на Монпелье, чтобы прокладывать ему путь. Ночь он провел в Лангладе, а наутро присоединился к своему войску.

Однако за время его отсутствия с людьми, привыкшими слепо ему повиноваться, произошли перемены, которых он совершенно не ожидал; по обыкновению, Кавалье передал командование над войском Раванелю, но не успел он уехать, как тот немедля объявил тревогу и велел рубашечникам не расставаться с оружием. Переговоры с маршалом де Вилларом внушили Раванелю изрядное беспокойство. Он был убежден, что обещания двора — западня, а благосклонность к ним своего начальника считал отступничеством; и вот он собрал офицеров и солдат, поделился с ними своими подозрениями; это было ему тем легче, что Кавалье, как все прекрасно знали, ушел в Севенны не столько во имя идеи, сколько ради того, чтобы отомстить за личное оскорбление, и все не раз уже имели случай убедиться, что в молодом вожде военного гения куда больше, чем веры.

Итак, прибыв в Кальвиссон, Кавалье обнаружил, что старшие офицеры армии во главе с Раванелем поджидают его на площади; они решительно спросили у него, в чем состоит суть договора, который он заключил с маршалом, и добавили, что требуют точного ответа без уверток и недомолвок. Подобный тон был так странен и необычен, что молодой севеннец пожал плечами; он ответил, что все это совершенно их не касается и превосходит их разумение; его дело, мол, принимать решения, а их дело повиноваться, когда он пришел к решению; так оно было всегда и впредь останется, коль скоро на то будет воля и соизволение Господнее. Ответив таким образом, он предложил им удалиться, но тут Раванель от имени всех возразил, что они удалятся не раньше, чем услышат от Кавалье, какой приказ он собирается им отдать, дабы сразу на месте обсудить, следует ему повиноваться или нет. Такое непокорство вывело Кавалье из терпения.

— Мой приказ, — сказал он, — будет состоять в том, чтобы вы надели мундиры, которые вам приготовят, и отправились со мной в Португалию.

Легко угадать, какое впечатление произвели эти слова на людей, которые были не согласны на меньшее, чем восстановление Нантского эдикта; в общем ропоте послышались слова «трус» и «предатель». Кавалье, удивляясь все больше и больше, приподнялся на стременах, кинул вокруг себя взор, которым привык вселять во всех ужас, а потом спокойным голосом, словно сердце ему не раздирали все демоны ярости на свете, осведомился:

— Кто это сказал, что Жан Кавалье трус и предатель?

— Я, — скрестив руки на груди, отвечал Раванель.

Кавалье выхватил из седельной кобуры пистолет и, прикладом раздавая удары тем, кто его обступил, расчистил дорогу к своему помощнику, который тем временем выхватил шпагу; но тут на шум прибежали комиссар Венсель и капитан Каппон; они бросились между Кавалье и Раванелем и спросили последнего, на что он жалуется.

— На что я жалуюсь? — подхватил Раванель, делая вид, что не так понял вопрос. — Я жалуюсь на то, что двое детей креста, руководимые отшельником, убили двух братьев, которые шли к нам, и помешали другим присоединиться к нашему собранию и молиться Богу; это доказывает, что коль скоро не соблюдены все условия перемирия, то и условия договора тоже будут нарушаться, а потому мы не хотим этого договора.

— Сударь, — отвечал Венсель, — если отшельник сделал то, в чем вы его обвиняете, значит, он нарушил приказ маршала и понесет за это кару; между прочим, большое число приезжих, живущих теперь в Кальвиссоне, доказывает, что обратившимся в новую веру чинят не такие уж сильные препятствия на пути сюда: сдается мне, вы слишком легко верите в то, что нашептывают вам неблагожелатели.

— Я верю в то, во что должен верить, — нетерпеливо возразил Раванель. — Но я знаю и говорю вам, что не сложу оружия, покуда король не дарует полную свободу совести вместе с правом строить протестантские церкви, не призовет из-за границы изгнанников и не выпустит из тюрем узников.

— Однако вы разглагольствуете с таким видом, — заметил Кавалье, который, поигрывая пистолетом, не проронил ни слова, покуда длился спор Раванеля с комиссаром, — что кажется, да простит меня Бог, будто вы хозяин армии. Уж не поменялись ли мы, часом, ролями? А я-то и не подозревал об этом…

— Возможно, — ответил Раванель.

Кавалье расхохотался.

— Может, оно тебе и странно, — сказал Раванель, — да только это так; заключай мир сам от себя, требуй таких условий, какие кажутся тебе подходящими, продавайся по такой цене, в какую тебя ценят, дело твое, мы ничего тебе не скажем, разве что назовем трусом и предателем! Но армия сложит оружие только на тех условиях, которые предложил я.

Кавалье снова сделал движение в сторону Раванеля; но поскольку улыбка и бледность его лица предвещали самое худшее, Венсель и Каппон вместе с рубашечниками бросились наперерез его коню; все войско тем временем кричало в один голос: «Не надо мира! Не надо мира! Никаких уступок, пока нам не вернут наши храмы!» Тут Кавалье понял, что дело принимает более серьезный оборот, чем показалось ему сначала; в это время Венсель, Каппон, Берлие и десятка два рубашечников облепили молодого севеннца и насильно уволокли его в дом — то был дом Венселя.

Не успели они туда войти, как услышали, что бьют сбор; тут удержать Кавалье стало невозможно, он ринулся к двери, но Берлие остановил его, заметив, что обо всем случившемся следует написать г-ну де Виллару, а затем, мол, маршал позаботится восстановить порядок.

— Вы правы, — сказал Кавалье, — поскольку врагов у меня предостаточно, то в случае, если меня убьют, маршалу могут сказать, что я нарушил слово. Перо и чернила!

Молодому военачальнику подали письменные принадлежности, и он написал г-ну де Виллару.

— Возьмите, — обратился он к Венселю, протягивая ему незапечатанное письмо, — ступайте в Ним, вручите это письмо маршалу, а на словах передайте, что, если меня убьют, когда я буду пытаться навести порядок, я умру его смиреннейшим слугой.

С этими словами он бросился прочь из дому, вскочил на коня и, найдя у дверей человек двенадцать — пятнадцать, оставшихся ему верными, спросил у них, где Раванель и его отряд, потому что на улицах не видно было ни одного рубашечника: один из солдат ответил, что, по всей вероятности, они еще в городе, но вот-вот выйдут из Кальвиссона по направлению к отрогам Севенн. Кавалье во весь опор поскакал им вдогонку.

Переезжая площадь, он повстречал Катина, шедшего с двумя пророками, Моизом и Даниэлем Ги; Катина только что вернулся с гор, он не присутствовал при акте неповиновения и не участвовал в нем.

Перед Кавалье забрезжил луч надежды; ему казалось, что на Катина он может полагаться, как на самого себя; он поспешил к нему, протягивая руку, но Катина не подал ему свою.

— Что это значит? — воскликнул Кавалье, которому кровь бросилась в голову.

— Это значит, что ты предатель, — отвечал Катина, — а предателю я руки не подам.

Кавалье зарычал от ярости и, пустив своего коня прямо на Катина, поднял трость, чтобы его ударить, но наперерез ему бросились Моиз и Даниэль Ги, и удар, назначавшийся Катина, пал на Моиза. Катина со своей стороны, видя движение Кавалье, выхватил из-за пояса пистолет и держал его наизготовку; грянул выстрел, и пуля пробила шляпу Даниэля Ги, но не ранила его.

Выстрел услышали, и вскоре раздались топот и крики: это рубашечники, не успевшие еще выйти из города, вернулись, думая, что убивают кого-то из их братьев. Завидя их, Кавалье бросил Катина и устремил коня прямо в их сторону; но они, увидев это, остановились; Раванель поспешно вышел вперед, полагая, что там опаснее всего, и заговорил во весь голос:

— Братья, предатель снова вводит нас в искушение. Прочь, Иуда, тебе нечего делать среди нас!

— Отчего же! — воскликнул Кавалье. — Мне нужно покарать негодяя по имени Раванель, если у него достанет храбрости последовать за мной.

— Идем, — отвечал Раванель, бросившись в одну из боковых улочек, — и покончим с этим.

Рубашечники хотели было идти за ним, но Раванель, обернувшись к ним, произнес:

— Ждите здесь, это приказ.

Они немедля повиновались, и Кавалье воочию убедился, что, нарушая его распоряжения, они подчиняются другому.

Но когда он последовал за Раванелем в улочку, где должна была разрешиться ссора, подоспели Моиз и Даниэль Ги; они повисли на поводьях коня и остановили его, а рубашечники из свиты Кавалье обступили Раванеля и силой отвели назад к его солдатам; отряд с пением псалма зашагал прочь, а молодого вождя тем временем насильно удерживали на месте.

Наконец Кавалье удалось стряхнуть с себя тех, кто его держал; поскольку они преградили ему путь, по которому ушли рубашечники, он ринулся в обход, но два прорицателя, догадавшись о его намерениях, побежали более короткой дорогой и догнали отряд в тот самый миг, когда Кавалье, обогнув город, скакал по равнине наперерез мятежникам; тут отряд остановился, и Раванель скомандовал открыть огонь. Вся первая шеренга прицелилась, давая понять, что готова исполнить приказ.

Но угрозы такого рода были Кавалье нипочем; он все скакал вперед. Тогда Моиз, видя, какой опасности он подвергается, с распростертыми руками бросился между ним и рубашечниками и закричал:

— Стойте! Стойте, заблудшие люди! Вы готовы убить брата Кавалье, как вора и разбойника! Простите его, братья! Простите его! Он согрешил, но он еще исправится!

И вот люди, державшие Кавалье на мушке, взяли ружье к ноге, а Кавалье, от угроз перейдя к мольбам, принялся убеждать их не нарушать слово, которое он дал от их имени; но тут. пророки затянули псалмы, и весь отряд, подхватив их, пением заглушил его голос, так что невозможно стало разобрать, что он говорит. Тем не менее Кавалье не пал духом; он последовал за отрядом до Сент-Эстева, что составляло около одного лье, не в силах решить, что ему делать дальше. В Сент-Эстеве, когда пение ненадолго стихло, он снова попытался склонить людей к повиновению, но, видя, что от этой мысли следует отказаться, произнес:

— Что ж! По крайней мере, защищайтесь получше, потому что на вас вот-вот нападут драгуны.

Потом, в последний раз обернувшись, крикнул:

— Братья, кто меня любит, — за мной!

И в голосе его было столько печали и доброты, что многие заколебались, но Раванель и Моиз, видя, какое впечатление произвели его слова, принялись кричать: «Да здравствует меч Господень!» И тут же от Кавалье отвернулись все, кроме четырех десятков человек, которые оставались при нем с самого начала.

Кавалье вернулся в дом и написал г-ну де Виллару новое письмо, в котором рассказал обо всем, что произошло, — как он пытался образумить отряд и какие требования выдвинули рубашечники. В конце он заверял, что предпримет новые попытки справиться с мятежниками, и обещал держать маршала в курсе событий; затем, не смея вернуться в Кальвиссон, он удалился в сторону Карде.

Маршал де Виллар почти одновременно получил оба письма Кавалье; он был настолько не готов к подобному обороту дел, что в первый момент, рассвирепев на рубашечников, вышедших из повиновения, издал такой приказ:

«С тех пор как мы прибыли в сию провинцию, дабы по приказу короля принять на себя управление ею, мы заботились единственно о том, чтобы положить конец беспорядкам, кои мы в ней обнаружили; мы отдавали предпочтение мягким мерам, могущим принести в край мир и покой и пощадить достояние тех, кто противостоит мятежу, длящемуся уже так долго. Ввиду этого мы испросили у его величества прощения для мятежников, которые через своих вождей изъявили нам покорность, и прощение было им даровано всего с одним условием — чтобы мятежники молили короля о милосердии и о дозволении им искупить свои злодейства, посвятив жизнь королевской службе. Меж тем стало известно, что вместо того, чтобы исполнять обязательства, кои они приняли на себя прошениями, которые скреплены их подписями, письмами, которые ими написаны, и обещаниями, которые они произносили, иные мятежники только о том и думали, как бы возбудить в умах народа ложные надежды на свободное отправление обрядов так называемой реформатской веры, хотя это никогда им не предлагалось и было нами отвергнуто со всею надлежащею строгостью как совершенно противоречащее королевской воле; посему, желая внести в дело ясность, дабы предупредить зло, которое может воспоследовать, и помочь тем, кто мог быть введен в заблуждение подобным обманом, избежать кары, которой они могут подвергнуться, объявляем, что все недозволенные собрания под предлогом новой веры строго запрещаются под страхом наказаний, означенных в эдиктах и указах его величества, и в будущем они будут караться еще строже, чем то было прежде.

Приказываем всем отрядам, находящимся в нашем подчинении, арестовывать участников всех собраний, кои были и остаются под запретом; повелеваем всем приверженцам новой веры, живущим в оной провинции, оказывать властям должное повиновение и запрещаем им потакать ложным слухам, кои распускают злодеи, покушающиеся на их покой и желающие посеять среди них мятеж и обречь их всем бедствиям, которые могут их постигнуть, — утрате достояния, разорению семьи, гибели целого края, — в случае, если они окажутся настолько легковерны, безрассудны и злонамеренны, что дадут соблазнить себя речами, истинные авторы которых очень скоро понесут наказание, соответствующее тяжести их злодеяний.

Ним, 27 число мая 1704 года.

Маршал де Виллар».

Однако едва был обнародован этот приказ, восстанавливающий то положение дел, которое существовало при г-не де Монревеле, как д'Эгалье, в отчаянии от того, что в один день погибли плоды его столь долгих трудов, расстался с маршалом и бросился в горы на поиски Кавалье. Он нашел его в Карде, куда он, как мы уже говорили, удалился после событий в Кальвиссоне; и хотя Кавалье принял решение более не показываться на глаза маршалу, д'Эгалье до тех пор твердил ему, что г-н де Виллар совершенно убежден в полной его невиновности и в том, что он сделал все возможное, пока севеннский вождь не воспрял духом и не уверовал сам в свою незапятнанность; д'Эгалье сумел ему внушить, что маршал весьма доволен его поведением, что Венсель дал о нем г-ну де Виллару наилучшие отзывы, и в конце концов уговорил его вернуться в Ним. Итак, они выехали из Карде в сопровождении сорока человек, остававшихся при Кавалье, из коих было десять конных и тридцать пеших, и все вместе 31 мая прибыли в Сен-Женье, где повстречались с г-ном де Вилларом.

Обещание д'Эгалье не были обманом. Маршал принял Кавалье так, словно тот по-прежнему был могучим вождем восставших, который вел с ним переговоры на равных; чтобы дать Кавалье доказательство своего доверия, г-н де Виллар по его просьбе даже решился вновь прибегнуть к мягкости и, умерив строгость своего предыдущего приказа, издал другой, в котором амнистия не отменялась:

«Поскольку главные вожди мятежников вместе с большинством своих приспешников покорились властям и получили от короля прощение, объявляем, что даем всем, кто еще не сложил оружия, срок до ближайшего четверга, то есть до пятого числа июня месяца включительно, для того, чтобы также получить прощение; им следует явиться к нам в Андюз, или к маркизу де Лаланду в Але, или к г-ну де Менону в Сент-Ипполит, или к комендантам Юзеса, Нима либо Люнеля; а после пятого числа мы схватим всех мятежников, а также предадим разору и огню все города и деревни, где им будет оказан прием, предоставлено продовольствие и подана какая-либо помощь; а чтобы они не оправдывались неведением, повелеваем читать, оглашать и выставлять настоящий приказ повсюду, где будет надобность.

Сен-Женье, 1 июня 1704.

Маршал де Виллар».

На другой день, дабы развеять всякое сомнение в своих добрых намерениях, маршал велел разрушить виселицы и эшафоты, которые до тех пор постоянно были наготове.

Одновременно все протестанты получили приказ в последний раз попытаться переубедить вождей рубашечников и склонить их согласиться на условия, предложенные г-ном де Вилларом; города Але, Андюз, Сен-Жан, Сов, Сент-Ипполит и Ласаль, а также приходы Кро, Сен-Роман, Манобле, Сен-Феликс, Лакадьер, Сесас, Камбо, Колоньяк и Вабр немедля отправили своих депутатов в Дюфор для совещания о наиболее верных средствах, которые позволили бы достичь мира, желанного для всех и каждого.

Депутаты написали сразу и маршалу де Виллару, которого просили прислать к ним г-на д'Эгалье, и самому д'Эгалье с просьбой, чтобы он приехал. Оба вняли просьбе, с которой к ним обратились, и 3 июня 1704 года г-н д'Эгалье прибыл в Дюфор.

Поблагодарив его для начала за то, что он вот уже более года радеет об общем деле, депутаты решили, что им следует разделиться на две части: первая часть продолжит обсуждение дел, а вторая отправится на поиски Ролана и Раванеля и добьется от них прекращения враждебных действий. Посланцам было поручено предупредить их, что в случае, если они не примут предложений г-на де Виллара, протестанты сами возьмутся за оружие, чтобы дать им отпор, и перестанут поставлять им продовольствие.

Ролан ответил депутатам, что прикажет открыть по ним огонь, если увидит их еще раз, а Раванель — что, если они перестанут поставлять ему продовольствие, он добудет его у них сам.

Эти два ответа положили конец собранию; депутаты разбежались, а д'Эгалье вернулся к маршалу де Виллару, чтобы обо всем ему доложить.

Но не успел он пересказать все, что случилось, как пришло письмо от Ролана: вождь рубашечников в свой черед просил маршала о такой же встрече, которой удостоился Кавалье.

Письмо было обращено к г-ну д'Эгалье. Тот немедля передал его маршалу, который велел ему отправиться в путь, не теряя ни минуты, и сделать все возможное, чтобы склонить на свою сторону этого бунтаря.

В тот же день д'Эгалье, не ведавший устали, когда речь шла о благе его края, выехал в горы, где в трех четвертях лье от Андюза его поджидал Ролан. После совещания, продлившегося два часа, было решено обменяться заложниками и приступить к переговорам.

Г-н де Виллар со своей стороны послал к Ролану г. г. де Монбеля, командира морского батальона, и де Ла Мезон-Бланша, капитана полка Фруле. В обмен Ролан послал г-ну де Виллару посольство из четырех своих старших офицеров, наделенных всеми полномочиями.

Эти депутаты, хоть они были совершенно неопытны в дипломатии и могут вызвать лишь улыбку у нынешнего историка, сумели тем не менее добиться от маршала нижеследующих условий:

«1. Чтобы Кавалье и Ролан имели каждый по своему полку, которые несли бы службу вне пределов королевства, и чтобы при каждом был свой протестантский священник;

2. Чтобы узники были отпущены на волю, а изгнанники призваны домой;

3. Чтобы приверженцам новой веры дозволялось покидать пределы королевства вместе со своими пожитками;

4. Чтобы те рубашечники, что пожелают остаться в стране, могли это сделать, сдав оружие;

5. Чтобы те, что находятся за пределами королевства, могли вернуться;

6. Чтобы людей не преследовали за веру, при условии что они будут спокойно жить в своем доме;

7. Чтобы провинция взяла на себя возмещение убытков, не перекладывая его на плечи реформатов;

8. Чтобы была объявлена полная и всеобщая амнистия».

Д'Эгалье отвез эти условия Ролану и Раванелю. Кавалье, который после своего возвращения находился в свите маршала, просил позволения сопровождать посредника и получил на то согласие. Итак, Кавалье и д'Эгалье отбыли из Андюза и в четверти лье от города встретились с Роланом и Раванелем, которые дожидались исхода переговоров. При них находились г. г. де Монбель и де Ла Мезон-Бланш, их заложники.

Едва Кавалье и Ролан встретились лицом к лицу, как тут же посыпались взаимные обвинения и упреки, но благодаря вмешательству д'Эгалье оба вождя вскоре смягчились и даже обнялись.

А вот Раванель оказался куда непреклонней: завидя Кавалье, он обозвал его предателем и добавил, что сам он, Раванель, ни за что не пойдет на мировую, покуда не будет восстановлен Нантский эдикт; далее он заявил, что все посулы г-на де Виллара — сплошной, обман, предрек, что они еще раскаются когда-нибудь в своей доверчивости, и, не ожидая ответа на свою выходку, с негодованием покинул сборище; он вернулся к своему отряду, который ждал в горах, в трех четвертях лье, вместе с войском Ролана.

Однако посредники отнюдь не считали дело безнадежным. Раванель их покинул, но Ролан остался; итак, было решено всем вместе отправиться на переговоры с братьями, то есть с войсками Ролана и Раванеля, которые собрались близ Лезье, и сообщить им статьи договора между посланцами Ролана и маршалом. Решение об этой последней попытке приняли Кавалье, Ролан, Моиз, Сен-Поль, Лафоре, Майе, Мальплаш и д'Эгалье. Вот рассказ последнего о том, какие последствия повлекло за собой это решение:

«Едва мы решились, как, спеша исполнить задуманное, пустились в дорогу. Мы ехали по узкой горной тропе, слева от нас протекала река Гардон, справа вздымалась круча.

Проехав около одного лье, мы увидели войско, в котором было примерно три тысячи человек; путь к нему преграждал передовой отряд.

Я подумал, что этот отряд выслан, чтобы с почетом встретить нас, и приблизился к нему без опасений, но тут рубашечники отрезали нас справа и слева, набросились на Ролана с проклятиями и насильно уволокли его к войску. В это время Мальплаша и Майе стащили с коней. Кавалье ехал позади, и, когда за ним с саблями наголо погнались мятежники, обзывающие его предателем, он дал шпоры коню и во весь опор бросился прочь вместе с несколькими андюзскими буржуа, которые ехали вместе с нами и, видя, как нас встречают, едва не умерли со страху.

Сам я подъехал слишком близко, и в грудь мне уже нацелились пять-шесть ружей, а в каждое ухо уперлось по пистолету, поэтому я быстро принял решение. Я сказал им, пускай стреляют — я счастлив умереть на службе своему королю, родине, вере и им самим, которым я стремился помочь, обеспечив им покровительство короля.

Эта речь, которую я повторил несколько раз, чтобы ее не заглушил стоявший кругом чудовищный шум, утихомирила первую вспышку их ярости.

Они сказали мне, чтобы я ехал прочь: они-де не желают меня убивать. Я отвечал, что и не подумаю уезжать, а хочу, напротив, встретиться с войском, оправдать Ролана от обвинений в предательстве или погибнуть, ежели не сумею им доказать, что советы, которые я подавал Ролану и Кавалье, служили на благо нашему краю, вере и всем братьям; в течение часа я один пытался перекричать тридцать глоток и наконец предложил вызвать на бой того, кто подстрекает их к войне.

В ответ на это предложение они в меня прицелились. Тут Майе, Мальплаш и еще несколько человек бросились вперед и заслонили меня; хоть их и разоружили, они внушали к себе довольно почтения, чтобы защитить меня от оскорблений; затем они заставили меня отступить.

Уходя, я сказал мятежникам, что они навлекут на наш край многие бедствия; на что один из них, по имени Кларис, вышел вперед и крикнул: «Ступайте себе, сударь, да хранит вас Господь! Мы знаем, что намерения ваши чисты и вы сами обмануты; трудитесь и дальше на благо нашего края, и Бог пребудет с вами».

Д'Эгалье вернулся к маршалу, который пришел в ярость, видя, какой оборот приняли события, и решил немедля прервать переговоры и вновь обратиться к строгости. Однако, прежде чем прибегнуть к карательным мерам, он написал королю нижеследующее письмо:

«Государь,

Я всегда почитаю за честь верно исполнять любые приказания Вашего Величества, однако у меня было бы еще больше возможности выказать усердие на службе своему королю, когда бы мне не пришлось столкнуться здесь с безумцами, на слово которых нельзя полагаться. Чуть мы приготовимся на них напасть — они изъявляют готовность покориться, а после сразу же меняют свои намерения. Безумие их яснее всего подтверждается тем, что они никак не решатся воспользоваться милостью, которой они недостойны и которую с таким великодушием сулит им Ваше Величество. Ежели они и далее будут пребывать в нерешительности, я силой заставлю их следовать долгу и наведу в провинции порядок, который они нарушили своим мятежом».

На следующий день после написания этого письма Ролан через Майе передал г-ну де Виллару просьбу, чтобы тот немного подождал, прежде чем прибегнуть к строгости: пускай минуют седьмое и восьмое число, потому что в эти дни истекает срок перемирия; он твердо заверил маршала в том, что после этого либо приведет к нему целиком все войско, либо сдастся ему сам вместе со ста пятьюдесятью людьми. Маршал изъявил готовность подождать до утра субботы, но тогда уж он отдаст приказ атаковать рубашечников и на другой день собственной персоной выступит во главе большого отряда и настигнет их в Карнулё, где, как стало ему известно, расположились мятежники. Однако те со своей стороны узнали о его намерениях и ночью ушли из деревни.

Деревня поплатилась за тех, кто стоял в ней постоем: ее разграбили и сожгли; «головорезы» даже прикончили двух женщин, и д'Эгалье не смог добиться наказания виновных. Итак, г-н де Виллар исполнил роковое обещание, и война разгорелась вновь с тем же ожесточением, что и до перемирия.

Де Менон пришел в ярость о того, что упустил рубашечников; узнав через одного из своих шпионов, что следующую ночь Ролан собирается отдыхать в замке Прад, он явился к г-ну де Виллару и попросил у него снарядить экспедицию против вождя мятежников, которого надеялся схватить, потому что к его услугам был проводник, в совершенстве знавший тамошние места. Маршал разрешил ему действовать по своему усмотрению. Вечером де Менон пустился в путь с двумя сотнями гренадеров; незамеченные, они миновали уже три четверти расстояния по тропе, ведущей в замок, как вдруг на гренадеров де Менона случайно наткнулся один англичанин, состоявший в отряде Ролана и возвращавшийся из соседней деревни, где у него была подружка. Не раздумывая, что с ним будет, англичанин выстрелил из ружья и закричал: «Тревога! Тревога! Здесь королевские солдаты!» Его крик подхватили часовые, Ролан вскочил с постели и, не имея времени одеться и взять коня, пешком, в одной рубашке удрал через потайной ход в лес. Де Менон вошел в замок в тот миг, когда Ролан из него выбежал, нашел постель беглеца еще теплой и захватил трех великолепных коней, а также одежду, в которой обнаружил кошелек с тридцатью пятью луидорами.

На эти враждебные действия рубашечники ответили убийством. Четверо из них, имевшие основания для недовольства неким Доде, представителем г-на де Бавиля, исполнявшим одновременно обязанности мэра и судьи в Виньане, спрятались в колосьях у дороги, по которой, как было им известно, он должен был возвращаться к себе домой из деревни Ла Валетт. Они все рассчитали наилучшим образом. Доде пошел по дороге, у которой его поджидали убийцы; он нисколько не догадывался об угрожавшей ему опасности и спокойно беседовал с г-ном де Мондардье, молодым дворянином, жившим по соседству, который в тот самый день приехал к нему просить руки его дочери, как вдруг его обступили четыре человека; они уличили его в вымогательствах и несправедливостях, в коих он был виноват, и разнесли ему голову двумя пистолетными выстрелами. Что до г-на де Мондардье, он отделался тем, что у него отняли вышитую шляпу и шпагу.

В тот же день, как стало известно об этом убийстве, г-н де Виллар назначил вознаграждение за головы Ролана, Раванеля и Катина.

Однако пример Кавалье вкупе с усиливающимися жестокостями произвели на рубашечников некоторое впечатление; что ни день, кто-нибудь из них обращался с мирными предложениями, а однажды тридцать мятежников сразу пришли и сдались в руки Лаланду, а еще двадцать — Гранвалю. Чтобы их примеру пожелали последовать прочие, всех сдавшихся не только простили, но и выдали им вознаграждение, и 15 июня пришло еще восемь человек из отряда, с которым Кавалье расстался в Кальвиссоне; они в свой черед изъявили готовность покориться; еще двенадцать человек явились с просьбой, чтобы им было позволено разделить судьбу их прежнего военачальника и следовать за ним повсюду, куда бы он ни направился. Их просьбу удовлетворили и послали их в Валабрег, где они встретились с сорока двумя своими бывшими однополчанами, среди которых были Дюплан и младший брат Кавалье, коих препроводили туда несколькими днями раньше. Всех вновь прибывших размещали в казармах и платили им недурное содержание: начальники получали сорок су в день, а солдаты десять су. Все были как нельзя более довольны: кормежка отменная, квартиры хорошие, а время они проводили, слушая проповеди, распевая псалмы да молясь денно и нощно. По свидетельству Лабома, это пришлось весьма не по вкусу местным жителям, сплошь католикам, и если бы рубашечников не охраняли войска, жители побросали бы в Рону всех до единого.

Тем временем пришло время для Кавалье уезжать; ему был указан пункт назначения довольно далеко от театра военных действий, чтобы мятежники никоим образом не могли на него рассчитывать; там он должен был набрать себе полк, а когда полк будет снаряжен, выступить с ним на войну в Испанию. Г-н де Виллар, по-прежнему весьма к нему благоволивший и обращавшийся с ним не как с бунтовщиком, а напротив, в соответствии с новым его чином, 21 июня предупредил его, что наутро он должен быть готов к отъезду; одновременно маршал выдал ему в счет будущего жалованья пятьдесят луидоров для него самого, тридцать для Даниэля Бийара, который стал подполковником, сменив на этом посту Раванеля, по десять луидоров для каждого капитана, по пять для каждого лейтенанта, по два для каждого сержанта и по одному луидору для каждого солдата. В его войске было в ту пору около ста пятидесяти человек, из коих только шестьдесят вооружены; их сопровождал г-н де Вассиньак, майор Фимарсонского полка, вместе с пятьюдесятью драгунами и пятьюдесятью солдатами из Эно.

Везде по пути следования Кавалье и его войска им оказывали безупречный прием; в Маконе их настиг приказ остановиться.

Кавалье немедленно написал г-ну де Шамийару, что хочет сделать ему важное сообщение, и министр сразу же отправил к нему правительственного гонца по имени Лавале, который должен был доставить его из Макона в Версаль.

Эта новость превзошла все надежды Кавалье; ему было известно, что при дворе им интересуются; прием, оказанный в Ниме, открыл ему глаза, при всей его скромности, на то, что его считают важным и даже весьма важным лицом. К тому же он полагал, что оказал королю достаточно серьезные услуги, чтобы заслужить знаки отличия с его стороны.

Встреча, оказанная ему Шамийаром, подтвердила его радужные мечты: министр принял молодого полковника, всячески подчеркивая, что ценит его заслуги, и заверил в том, что самые знатные вельможи и самые важные придворные дамы расположены к нему точно так же, как сам Шамийар.

Наутро новое известие: министр предупредил Кавалье, что король желает его видеть и потому он должен подготовиться к этой встрече. Два дня спустя Кавалье получил от Шамийара письмо: тот писал, чтобы Кавалье явился к нему в четыре часа пополудни; министр укажет ему его место на парадной лестнице, по которой прошествует король.

Кавалье надел самое нарядное платье и в первый раз, быть может, занялся своей внешностью и туалетом. У него было приятное лицо, которому придавали большое очарование молодость, кроткий взгляд и длинные белокурые волосы. Два года сражений наложили на его облик отпечаток воинственности. Короче, даже среди самых изысканных придворных он выглядел настоящим кавалером.

В три часа он отправился в Версаль, нашел там Шамийара, который его ждал; все придворные до последнего были в волнении: стало известно, что Людовик Великий изъявил желание встретиться с бывшим севеннским вождем, имя которого так часто и грозно звучало в лангедокских горах, что звук его докатился и до версальских покоев. Как и предвидел Кавалье, всем было весьма любопытно на него поглазеть, но поскольку никто еще не знал, как обойдется с ним Людовик XIV, никто не смел с ним заговорить из страха навлечь на себя неудовольствие: тон всем остальным должен был задать король.

Любопытные взгляды и подчеркнутое молчание весьма стесняли молодого полковника, но дело еще осложнилось, когда Шамийар, проводив его на условленное место, удалился и пошел к королю. Однако через минуту Кавалье прибег к средству, к которому прибегают люди в смущении, а именно спрятал свое смущение под маской надменности, прислонился к перилам лестницы и, скрестив ноги, принялся поигрывать пером своей шляпы.

Так протекли полчаса; потом поднялся великий шум; Кавалье обернулся и заметил, что Людовик XIV всходит на первую ступень лестницы; он впервые видел короля, но сразу его узнал; он чувствовал, что колени слабеют; кровь бросилась в лицо.

Король с присущим ему достоинством поднимался со ступеньки на ступеньку, то и дело останавливаясь, чтобы сказать кому-нибудь несколько слов, кивнуть или сделать знак рукой. За ним, отставая на две ступеньки, двигался Шамийар, останавливаясь одновременно с королем в постоянной готовности дать почтительный, но точный и краткий ответ на каждый вопрос его величества.

Дойдя до Кавалье, король остановился, якобы желая обратить внимание Шамийара на новый плафон, только что расписанный Лебреном, но на самом деле для того, чтобы вдоволь поглядеть на странного человека, который сражался против двух маршалов Франции и на равных вел переговоры с третьим; потом, разглядев его как следует, он спросил Шамийара, словно только что его заметил:

— Кто этот молодой дворянин?

— Государь, — ответствовал министр, делая шаг вперед, чтобы представить молодого человека королю, — это полковник Жан Кавалье.

— Ах да, — пренебрежительно обронил король, — бывший андюзский булочник!

И в знак презрения пожав плечами, пошел дальше.

Кавалье так же, как и Шамийар, сделал шаг вперед, думая, что король задержится, но, услышав презрительное замечание великого монарха, обратился в статую; на мгновение он застыл, побледнев так, что его можно было принять за мертвеца, потом инстинктивно потянулся к шпаге, но тут же понял, что погибнет, если хоть на миг задержится среди этих людей, которые, делая вид, будто слишком презирают его, чтобы обращать на него внимание, следили за каждым его движением; и вот он ринулся с лестницы в вестибюль, оттолкнув двух-трех лакеев, попавшихся ему на пути, выбежал в сад, пересек его во весь дух и, ворвавшись в комнату, повалился на паркет, где принялся кататься, как безумный, испуская яростные вопли и проклиная час, когда, поддавшись на посулы г-на де Виллара, покинул горы, где был таким же властелином, как Людовик XIV в Версале.

В тот же вечер он получил приказ покинуть Париж и присоединиться к полку, ждавшему в Маконе.

Наутро Кавалье уехал, даже не повидавшись с г-ном де Шамийаром.

Там молодой севеннец нашел своих братьев по вере, которым накануне нанес визит д'Эгалье, снова направлявшийся в Париж в надежде добиться от короля уступок, на какие не хотел или не мог согласиться г-н де Виллар.

Кавалье не стал рассказывать своим товарищам, какой странный прием оказал ему король, а намекнул им, что опасается, как бы обещания, которые они получили, не оказались нарушены, и более того, как бы их всех не завлекли в западню. Тогда его люди, которыми он так долго командовал и которые всегда внимали ему как оракулу, спросили, что им делать. Кавалье отвечал, что если они намерены следовать за ним, то, по его мнению, лучше всего при первой же возможности добраться до границы и бежать за пределы королевства. В тот же миг все изъявили готовность последовать за ним. Кавалье ощутил новый прилив раскаяния: он вспомнил, что прежде под его началом было полторы тысячи таких же людей, как эти.

На другой день Кавалье с товарищами пустились в путь, не зная, куда их ведут, и не имея возможности добиться каких-либо сведений на этот счет; молчание эскорта еще более укрепило их решимость. И вот, прибыв в Оннан, Кавалье объявляет единоверцам, что, по его мнению, случай им благоприятствует, и спрашивает, не переменили ли они своих намерений; те отвечают, что во всем полагаются на него. Тогда Кавалье приказывает им быть наготове; Даниэль произносит молитву; после молитвы они все вместе совершают побег, перебираются через гору Белиар, переплывают Порантрюи и далее идут в Лозанну.

Тем временем д'Эгалье в свой черед прибыл в Версаль с письмами от маршала де Виллара к герцогу де Бовилье, главе королевского совета, и к Шамийару. По приезде он в тот же вечер вручил письма адресатам; оба пообещали представить его королю.

На четвертый день Шамийар передал д'Эгалье, чтобы наутро тот ждал до начала совета у королевской опочивальни.

Д'Эгалье был точен; в обычный час король прошел и остановился перед д'Эгалье, а Шамийар вышел вперед и сказал:

— Барон д'Эгалье, государь.

— Мне весьма приятно видеть вас, сударь, — произнес король, — я доволен усердием, проявленным вами в Лангедоке у меня на службе, очень доволен.

— Государь, — отвечал д'Эгалье, — я, напротив того, почитаю себя весьма несчастным, потому что не совершил еще ничего достойного той доброты, с какой ваше величество изволит со мной говорить, и я молю Бога о милости послать мне в будущем случай лучше засвидетельствовать вашему величеству свое усердие и преданность.

— Ничего, ничего, — сказал король, — повторяю вам, сударь, я очень доволен тем, что вы сделали.

И он пошел на совет.

Д'Эгалье удалился не вполне удовлетворенный: он пришел вовсе не для того, чтобы получить от Людовика XIV одни похвалы: у него была надежда добиться чего-нибудь для своих братьев по вере; но с Людовиком XIV бесполезны были мольбы и жалобы — следовало выжидать.

В тот же вечер Шамийар послал за бароном и сказал ему, что, зная из письма маршала де Виллара об огромном доверии, какое питают к нему рубашечники, хотел бы знать, не согласится ли барон еще раз воспользоваться этим доверием, чтобы призвать мятежников к повиновению.

— Разумеется, — отвечал д'Эгалье, — и с большой охотой, однако я полагаю, что в настоящую минуту дело настолько осложнилось, что успокоить умы будет нелегко.

— Но чего же хотят эти люди? — спросил Шамийар у д'Эгалье, словно они беседовали в первый раз. — И что, по вашему мнению, следует предпринять, чтобы их успокоить?

— По моему разумению, монсеньер, — отвечал барон, — для этого нужно, чтобы его величество разрешил своим подданным свободно отправлять обряды их веры.

— Как! Разрешить обряды так называемой реформатской веры? — вскричал министр. — Упаси вас Бог предлагать такие меры. Король, как я понимаю, предпочел бы, чтобы все его королевство перевернулось вверх дном, чем согласиться на такое.

— Монсеньер, — возразил барон, — мне весьма досадно, но я и в самом деле не знаю другого средства предотвратить бедствия, которые повлекут за собой утрату одной из прекраснейших провинций королевства.

— Клянусь честью, вот пример великого упрямства! — изумился министр. — Эти люди хотят погибнуть сами и увлечь к гибели свою страну!.. Пускай те, кто не желает верить по-нашему, молятся Богу у себя дома — никто им ни слова не скажет, лишь бы они не устраивали сборищ.

— Это было хорошо для начала, монсеньер, и я думаю, что, если бы людей не обращали и не причащали насильно, легко было бы удержать их в повиновении, из которого они вышли только под влиянием отчаяния; но теперь они говорят, что им мало молиться у себя дома: надо еще заключать браки, крестить детей, обучать их, хоронить покойников, и все это невозможно без исполнения церковных обрядов.

— А где вы видели — осведомился Шамийар, — чтобы людей причащали насильно?

Д'Эгалье удивленно взглянул на министра, словно желая удостовериться, что тот не шутит; но, видя, что лицо собеседника совершенно серьезно, отвечал:

— Увы, монсеньер, печальный пример моего покойного отца, а также матушки, здравствующей поныне, убеждает меня в том, что такое кощунство в самом деле происходило.

— Разве вы не католик? — спросил Шамийар.

— Нет, сударь, — отвечал д'Эгалье.

— Но почему же тогда вы вернулись в королевство?

— Откровенно признаюсь, монсеньор: я вернулся, намереваясь увезти свою матушку, но она никак не могла на это решиться из-за многих трудностей, ждавших ее в этом случае, и с помощью всей родни уговорила меня остаться; я уступил их настояниям, но с условием, чтобы меня не подвергли карам за мою веру. И вот один священник, друг моих родных, стал всем говорить, будто я обратился в старую веру, а я этого не опровергал; это было дурно с моей стороны, монсеньер, и я раскаиваюсь. Однако добавлю, что всякий раз, когда меня спрашивали о том же, о чем спрашивает ваше высокопревосходительство, я отвечал столь же откровенно.

Министр, казалось, нисколько не рассердился на барона за его откровенность; он лишь сказал ему на прощание, что ему следует подумать над тем, как вывести за пределы королевства тех, кто не желает подчиниться приказам его величества в вопросах веры. Д'Эгалье отвечал, что много размышлял об этом, но так ничего и не придумал, и обещал подумать еще. Затем он удалился.

Спустя несколько дней министр уведомил д'Эгалье, что король удостаивает его прощальной аудиенции. Вот как рассказывает сам барон об этой второй встрече:

«Его величество, — пишет он, — велел позвать меня в залу совета и там оказал мне честь еще раз повторить в присутствии всех министров, что он весьма доволен моей службой и хотел бы исправить меня только в одном отношении. Я стал умолять его величество сказать мне, что же ему во мне не по нраву, уверяя, что постараюсь во что бы то ни стало избавиться от этого недостатка.

— Я имею в виду вашу религию, — сказал мне король. — Я желал бы видеть в вас доброго католика, чтобы оказывать вам свои милости и чтобы вы по-прежнему продолжали мне служить.

Тут его величество добавил, что следует наставить меня в вере и что когда-нибудь я сам пойму, что это послужило мне к великому благу.

Я отвечал его величеству, что, не щадя жизни, готов доказать свою преданность величайшему королю на земле, но буду почитать себя недостойным его милостей, коль скоро добьюсь их с помощью лицемерия, каковым была бы для меня измена своей вере; сказал, что благодарен за ту воистину королевскую доброту, с какой его величество желает позаботиться о моем спасении; что я сделал все, что мог, чтобы получить наставления в вере и даже чтобы преодолеть в себе предрассудки, усвоенные с младенчества, кои часто препятствуют людям в постижении истины; что в свое время я даже близок был к тому, чтобы вовсе утратить веру, но Всевышний, сжалившись надо мною, отверз мне глаза и вывел из этого тягостного состояния, открыв мне истинность той веры, в которой я был рожден. И могу заверить ваше величество, добавил я, что многие лангедокские епископы, которые должны были бы, как мне кажется, трудиться над обращением нашим в католичество, на деле служат орудием, коим воспользовалось Провидение, дабы не дать нам превратиться в католиков: вместо того чтобы привлекать нас кротостью и благим примером, они всевозможными гонениями непрестанно внушали нам, что, если в низости своей мы отречемся от веры, которую почитаем правой, Бог покарает нас, предав нас в руки пастырей, которые и не думают о том, как бы пособить нам в спасении наших душ, но изо всех сил стараются ввергнуть нас в отчаяние.

Король на это пожал плечами и сказал мне: «Довольно, оставим этот разговор». Я испросил у него благословения, как у моего монарха и отца всех своих подданных. Король рассмеялся и сказал, что г-н де Шамийар передаст мне его приказ».

В силу этого приглашения на другой день д'Эгалье по просьбе министра явился к нему в его загородный дом; Шамийар сообщил, что король назначил ему пенсион в восемьсот ливров. Барон на это заметил, что трудился совсем не ради денег, но надеялся на лучшее вознаграждение: все, чего он просил в этом смысле, — возмещение тех трех-четырех сотен пистолей, потраченных на бесконечные свои разъезды, вот и все, но Шамийар возразил, что король привык, чтобы все его дары принимались с благодарностью, каковы бы они ни были. На это сказать было нечего, и д'Эгалье тем же вечером выехал в Лангедок.

Три месяца спустя он получил от Шамийара приказ покинуть королевство с обещанием пенсиона в четыреста экю, причем деньги за первую четверть года были ему выплачены вперед. Ему не оставалось ничего другого, кроме как повиноваться, и он пустился в путь в сопровождении тридцати трех своих людей, с которыми 23 сентября прибыл в Женеву; но как только он там оказался, Людовик XIV решил, что проявил уже достаточное великодушие и что они с бароном в расчете; поэтому д'Эгалье целый год напрасно дожидался второй четверти своего пенсиона.

На исходе этого срока он, видя, что письма его к Шамийару остаются без ответа, и не имея средств к существованию, счел себя вправе вернуться в свое родовое имение и приехал во Францию.

Когда он проезжал через Лион, об этом, как на грех, узнал лионский купеческий старшина: он приказал арестовать барона и сообщил о его аресте королю, который распорядился препроводить его в замок Лош. Проведя год в заключении, д'Эгалье, которому в ту пору едва исполнилось тридцать пять лет, решил приложить все силы, чтобы вырваться на свободу, находя, что лучше умереть при попытке к бегству, чем жить в заточении, которому не предвиделось конца. Он исхитрился добыть пилку, перепилил решетку своей тюрьмы и спустился по простыням, привязав к концу железный прут, который надеялся использовать как оружие, когда окажется на земле. И впрямь, когда ближайший часовой окликнул: «Кто идет?» — д'Эгалье свалил его с ног ударом прута. Но часовой успел крикнуть, поднялась тревога, второй часовой заметил беглеца, выстрелил в него и убил.

Так было вознаграждено патриотическое рвение барона д'Эгалье.

Между тем войско Ролана необычно разрослось, поскольку в него влились люди Кавалье; теперь под началом у Ролана было около восьмисот человек. Другой главарь, по имени Жоанни, располагал отрядом в четыреста человек. У Лароза, которому передал командование Кастане, было человек триста, у Буазо из Рошгюда — сто, у Сальте из Сустеля — двести, Луи Кост имел в распоряжении пятьдесят человек, а Катина — сорок; таким образом, несмотря на победу Монревеля и переговоры г-на де Виллара, рубашечники все еще представляли собой армию в тысячу восемьсот девяносто человек, не считая одиночек, воевавших на свой страх и риск, не признавая ничьих приказов, — и они-то, быть может, причиняли врагу наибольший ущерб. Впрочем, все эти отряды, кроме тех, кто, как мы уже сказали, воевал в одиночку, подчинялись Ролану, который после отступничества Кавалье был объявлен генералиссимусом. Итак, г-н де Виллар решил, что надобно оторвать от мятежников Ролана, как до того Кавалье, и тогда дело пойдет на лад.

И вот, чтобы перетянуть Ролана на свою сторону, он пустил в ход всевозможные угрозы и посулы, и как только одна попытка терпела неудачу, он тут же предпринимал следующую. На миг появилась надежда склонить Ролана к соглашению с помощью некоего Журдана де Миане, его большого друга, предложившего себя в качестве посредника, но и тот потерпел неудачу, подобно всем остальным: Ролан ответил решительным отказом, и стало ясно, что от уговоров следует перейти к иным мерам. Голова Ролана еще раньше была оценена в сотню луидоров, теперь эту сумму удвоили.

Три дня спустя один молодой человек из Юзеса по имени Маларт, пользовавшийся полным доверием Ролана, написал г-ну де Парату, что генерал рубашечников с семью или восемью своими офицерами должен остановиться на ночлег в замке Кастельно вечером 14 августа.

Де Парат немедленно отдал распоряжение и приказал Лакосту-Бадье, командиру второго шаролезского батальона вместе с двумя ротами сен-серненских драгун и всеми офицерами, у которых были хорошие лошади, к восьми часам вечера приготовиться к вылазке, о цели которой он им не сообщил. Лишь в восемь часов они узнали, что им предстоит предпринять, и с такой поспешностью пустились в путь, что через час уже завидели замок Кастельно; им пришлось остановиться и спрятаться, чтобы не явиться слишком рано и дожидаться, пока Ролан ляжет.

Напрасны были их опасения: вождь рубашечников, привыкший полагаться на своих людей, как на самого себя, лег спать без опасений, понадеявшись на бдительность одного из офицеров по имени Гримо, который стоял на часах на башне замка. Но Лакост-Бадье и его драгуны, ведомые Малартом, пробрались по узкой тропинке к самому подножию крепостной стены так, что их почти невозможно было заметить; Гримо обнаружил их слишком поздно, когда замок оказался обложен со всех сторон. Гримо тут же выстрелил из ружья и закричал: «К оружию!» Ролан, разбуженный криком и выстрелом, спрыгнул с кровати, одной рукой схватил одежду, а другой — саблю и бросился в конюшню. На пороге спальни он наткнулся на Гримо, который, не думая о собственном спасении, прибежал позаботиться о спасении своего предводителя. Они поспешили в конюшню, чтобы взять лошадей, но трое их людей — то были Маршан, Бур дали и Бейо — оказались проворнее: они забрали самых лучших коней и, вскочив на них прямо без седел, ускакали через главные ворота, прежде чем драгуны успели их схватить. Остальные лошади были много хуже: драгуны легко бы их нагнали, поэтому Ролан предпочел бегство пешком, позволявшее отказаться от больших дорог и искать укрытия в каждом овраге, под любым кустом. Итак, он вместе с пятью оставшимися при нем офицерами бросился к калитке на задах, выходившей в поле; но пока в главные ворота врывались драгуны, замок оцепили другие войска; беглецы попали в засаду и вскоре оказались окружены. Тогда Ролан отшвырнул одежду, в которую не успел облачиться, прислонился спиной к дереву, выхватил саблю и стал грозить тому храбрецу, будь он офицером или солдатом, который оказался бы отважнее прочих и попытался бы его схватить. На лице у этого человека запечатлелась такая отчаянная решимость, что, хотя он один, полуодетый, бросил вызов целой толпе, нападающие на миг заколебались и никто не отваживался к нему приблизиться. Но тут в тишине прозвучал выстрел; рука Ролана, простертая к недругам, опустилась, сабля, угрожавшая им, выпала из его пальцев, колени ослабели, тело, опиравшееся на дерево, еще мгновение держалось на ногах, мало-помалу оседая. И тут Ролан, собравшись с силами, воздел обе руки к небу, словно призывал Божью кару на головы убийц; но он уже не мог вымолвить ни слова и упал мертвый.

Пуля, пущенная драгуном по имени Суберан, попала ему в грудь и сразила его насмерть.

Как только Майи, Гримо, Кутро, Герен и Рессаль, пять офицеров-рубашечников, увидели, что их вождь умер, они, не думая более о сопротивлении, сдались, как малые дети.

Тело Ролана с триумфом перевезли в Юзес, а оттуда в Ним, где над мертвецом устроили суд, словно он был жив. Приговор гласил: выставить на публичное поношение, а затем сжечь на костре. Решение было приведено в исполнение со всеми подробностями, кои в одних поселяют вечную память о казни, а в других — вечную память о мученике; затем прах его был развеян по ветру.

Вскоре за этой казнью последовала казнь пяти офицеров: их приговорили к колесованию и привели в исполнение приговор над всеми одновременно. Но смерть эта вместо того чтобы устрашить протестантов, напротив, укрепила их дух: все пятеро вынесли пытку с твердостью и даже весело, чем поразили всех, в особенности тех, кто не видел прежде, как умирают рубашечники.

Маларт раболепно принял две сотни луидоров, кои были ему обещаны. Доныне в тех краях его имя произносят наравне с именем Иуды.

Но удача отвернулась от рубашечников: вместе с Кавалье они лишились военного гения, вместе с Роланом — веры. В самый день смерти последнего близ Туара был захвачен склад, где нашли более восьмидесяти мешков зерна. На другой день Катина, вместе с двенадцатью товарищами, укрывавшийся в винограднике близ реки Вонаж, был обнаружен солдатами суассонского полка; девять его людей были убиты, одиннадцатый схвачен, а сам он, раненный, с огромным трудом спасся. 25 числа того же месяца близ Сова была обнаружена пещера, служившая беглецам складом: там нашли сто пятьдесят мешков отборнейшей пшеницы. Наконец, шевалье де Фруле наложил руку на третий тайник неподалеку от Миале, служивший одновременно лазаретом: помимо солонины, на которую ушло десять быков, помимо вина и муки, там нашли шестерых раненых рубашечников, которых расстреляли на месте.

Полностью уцелел только отряд Раванеля, но поскольку после отъезда Кавалье его бывший помощник терпел неудачу за неудачей и видел, как другие отряды один за другим подвергаются разгрому, он приказал начать торжественный пост, чтобы привлечь Господа на сторону реформатов. И вот в субботу 13 сентября Раванель вместе со своим войском отправился в лес Сен-Беназе, чтобы провести там в молитвах следующий день. Однако предательство распространялось, как зараза. Двое крестьян, знавших об этом намерении, сообщили о нем г-ну Ленуару, мэру Ле Вигана, а тот немедля доложил маршалу и г-ну де Бавилю, бывшим в то время в Андюзе.

Столь важная новость необычайно обрадовала маршала, и он принял все необходимые меры, дабы одним ударом покончить с мятежниками. Он приказал г-ну де Куртану, бригадному генералу, командовавшему войсками в Але, взять людей, находившихся в его распоряжении, и прочесать берег Гардона между Нером и Кастаньолем: эту местность могли, по всей вероятности, избрать себе убежищем рубашечники после того, как их начнут теснить другие войска с противоположного берега; последние были приведены из Андюза и ночью расположились в окрестностях Доммерсарга. Оба подразделения вместе составляли небольшую армию, в которую входил батальон швейцарцев, батальон полка из Эно, батальон шаролезцев и четыре эскадрона драгун Фимарсона и Сен-Сернена.

Все произошло, как предупредили двое крестьян. В субботу тринадцатого рубашечники вошли в лес Сен-Беназе, а ночью с субботы на воскресенье их окружили.

На рассвете отряд королевских войск, подошедший к Доммерсаргу, начал наступление. Передовой дозор рубашечников вскоре заметил какое-то движение и известил о том Раванеля; тот немедля собрал несколько человек на военный совет. Все единодушно высказались за отступление; итак, отряд отошел к Неру, чтобы переправиться через Гардон выше этого города, но г-н де Виллар предвидел этот маневр. Мятежники как нельзя лучше следовали его плану и шли прямиком в ловушку.

В самом деле, не успели они выйти из леса Сен-Беназе, как между Марвежолем и мельницей, называвшейся Мулен-дю-Пон, заметили отряд королевских войск, который их поджидал. Видя, что путь с этой стороны прегражден, они повернули налево и пошли оврагом, тянувшимся вдоль Гардона до Марвежоля, а миновав Марвежоль, переправились на другой берег.

Они надеялись, что благодаря этому маневру ушли от опасности, но вдруг близ мельницы, называвшейся Мулен-де-ла-Си заметили другой отряд, солдаты которого преспокойно разлеглись на траве. Рубашечники снова остановились и, полагая, что их не обнаружили, потихоньку отступили; они решили переправиться через Гардон ниже Кастаньоля и добраться до Карде; но, выбравшись из одной ловушки, они сразу же угодили в другую, потому что в той стороне наткнулись на драгун и батальон из Эно, которые немедля на них обрушились. Тут некоторые из этих несчастных, воодушевляясь командами Раванеля и других офицеров, попытались справиться со всеобщим смятением и изготовились к обороне, но опасность была так велика, враги столь многочисленны и круг защитников так быстро сужался, что даже пример мужества не произвел на них впечатления: все ударились в бегство и рассеялись кто куда, думая не о спасении отряда, а о своем собственном.

То было уже не сражение и даже не бегство, а резня: королевских солдат было вдесятеро больше, чем мятежников, а у тех едва ли шесть десятков человек имели ружья, а остальные кое-как вооружены скверными саблями, вилами да штыками, прикрепленными к палкам, поскольку все склады оружия один за другим были ими утрачены. Таким образом почти все они погибли, а сам Раванель спасся только потому, что бросился в Гардон и спрятался в расселине между двумя утесами, высовываясь из-под воды, только чтобы вдохнуть воздух. Так он просидел семь часов. Наконец, когда настала ночь и драгуны ушли, он ударился в бегство.

То была последняя вооруженная стычка в войне, продлившейся четыре года. Вместе с двумя севеннскими исполинами, Кавалье и Роланом, исчезла вся мощь мятежников. И вот, как только распространился слух об этом новом поражении, солдаты и вожди восставших решили, что Бог от них отвернулся, и начали сдаваться. Первым подал пример Кастане. Через неделю после поражения Раванеля, то есть 6 сентября, он сдался маршалу. 19-го его примеру последовали Катина и Франсуа Совер, его помощник; 22 сентября — Аме, брат Ролана, 4 октября — Жоанни, 9 — Лароз, Валетт, Саломон, Лафоре, Мульер, Салль, Абраам и Марьон, 20 — Фидель и, наконец, 25 — Рошгюд.

Каждый из них вступал в переговоры по отдельности и сдался на возможно более выгодных условиях. В общем всем им было дано вознаграждение, кому поболее, кому поменее; самое скромное достигало двух сотен ливров. После этого те, кто сдался, получали пропуск на право покинуть королевство, и их с эскортом и за счет короля препровождали в Женеву. Вот, между прочим, рассказ Эли Марьона о его договоре с маркизом де Лаландом; по всей видимости, другие мятежники сдавались если не на таких же, то на сходных условиях:

«Я был избран, — пишет он, — чтобы сообщить наместнику о капитуляции; я вел переговоры о своем отряде, а также об отряде Лароза и о жителях тридцати — тридцати пяти приходов, оказывавших нам поддержку во время войны. По нашему договору все пленные из наших кантонов должны были быть отпущены на свободу и всем должно было быть возвращено их имущество. Жители приходов, сожженных неприятелем, освобождались от податей на три года; ни те, ни другие не подлежали преследованиями за прошлое и гонениям за веру; у себя дома им разрешалось молиться, следуя велениям их Совести».

Добавим, что эти условия были доскональнейшим образом соблюдены: в самый день сдачи, то есть 9 октября, Лароз сам распахнул ворота замка и двери башни св. Ипполита, где томилось около восьмидесяти узников.

Как мы уже говорили, по мере того как реформаты сдавались, они удалялись в Женеву. Д'Эгалье, о чьей участи, забежав вперед, рассказали, появился там 23 сентября со старшим братом Кавалье Мальплашем, секретарем Ролана, и тридцатью шестью рубашечниками. 8 октября туда явились Катина и Кастане с двадцатью двумя людьми, и, наконец, в ноябре месяце прибыли Лароз, Лафоре, Саломон, Мульер, Салль, Абраам Марьоне и Фидель в сопровождении г-на де Прадина и четырнадцати фимарсонских драгун.

Таким образом, из всех вождей, в течение четырех лет сражавшихся в Лангедоке, остался один Раванель, не желавший сдаваться и не пытавшийся бежать в изгнание. И вот 8 октября маршал издал декрет, в котором лишал его малейшей надежды на помилование и сулил тем, кто доставит его живьем, награду в пятьсот луидоров, а тому, кто его убьет или представит его труп, — две тысячи четыреста ливров; что до городков и деревень, которые приютили бы его у себя, они предавались огню, а жители подлежали истреблению.

Казалось, мятеж угас и восстановилось спокойствие. Поэтому маршала отозвали ко двору, и 6 января он отбыл из Нима. Перед отъездом он созвал провинциальные штаты и не только наслушался от них похвал за свое поведение, в коем столь мудро чередовались снисходительность и строгость, но и получил в подарок двенадцать тысяч ливров. Г-жа маршальша также получила в подарок восемь тысяч. Но то была лишь прелюдия к ожидавшим его милостям; в тот же день, как он вернулся в Париж, король посвятил его в кавалеры своего ордена и возвел в герцогское достоинство, а на другой день принял его и сказал: «Сударь, ваша прежняя служба дает мне большую надежду на то, что вы послужите мне и в будущем; если бы в моем распоряжении было поболее таких, как вы, дела в королевстве шли бы лучше, но Виллар у меня один, и я могу послать его туда, где он нужнее всего, — потому-то я и послал вас в Лангедок. Там вы восстановили спокойствие среди моих подданных; ныне требуется защитить их от моих врагов. Вы назначаетесь командующим армией, которую я в ближайшую кампанию пошлю на берега Мозеля».

17 марта в Монпелье на смену маршалу де Виллару прибыл герцог Бервик. Первой его заботой было расспросить г-на де Бавиля о положении дел. Тот ответил, что, если смотреть вглубь, положение куда серьезнее, чем на поверхности. В самом деле, англичане и голландцы, которым было на руку, чтобы Францию подтачивали междоусобицы, потому что в этом случае она обратила бы свои силы против самой себя, беспрестанно пытались подбить изгнанников к возвращению на родину, суля им на сей раз подмогу продовольствием, оружием и людьми; говорили даже, что первые реформаты уже отбыли домой во исполнение этого плана. В их числе, как уверяли, находился Кастане.

И правда, бывший предводитель мятежников устал от бездействия и в конце февраля покинул Женеву; он благополучно прибыл в Виваре и, собрав в одной из пещер на берегу Горе множество протестантов, заключил союз с неким Валеттом из Вальса и Буайе из Валона; но покуда эти трое строили планы совместного проникновения в Севенны, крестьяне донесли на них одному швейцарскому офицеру по имени Мюллер, возглавлявшему отряд, который стоял в деревушке Ривьер. Мюллер тотчас же вскочил на коня; следуя за доносчиками, он проник в лесок, служивший реформатам убежищем, и захватил их врасплох, когда они менее всего были к этому готовы. Буайе был убит при попытке к бегству. Кастане схватили на месте и доставили в ближайшую тюрьму, где на рассвете следующего дня к нему присоединился Валетт, выданный крестьянами, у которых он просил приюта.

Первым наказанием для Кастане было то, что его заставили всю дорогу от Горе до Монпелье нести в руках голову Буайе. Сначала он решительно отказался, но тогда голову привязали за волосы к его запястью; он поцеловал ее в обе щеки и, превратив пытку в акт веры, принялся читать над ней молитвы, как над мощами мученика.

В Монпелье Кастане был подвергнут допросам и сначала отвечал, «что у него не было никакого дурного умысла и он вернулся в свои края, поскольку ему было не на, что жить в Женеве». Но его принялись пытать, и мучения были столь невыносимы, что, несмотря на все свое мужество и выдержку, он был вынужден сознаться, что «имел заранее обдуманное намерение ввести в Севенны, через Дофине или морским путем, войско реформаторов вместе с офицерами; в ожидании этого подкрепления, заранее послали эмиссаров, коим поручалось поселить в умах стремление к бунту, и сам он был одним из этих посланцев; Катина, по всей видимости, уже вернулся в Лангедок или в Виваре с тою же самою целью, с большими деньгами, каковые дали ему иностранцы, чтобы он их раздал, а следом за ним должны были явиться еще более значительные лица».

Кастане был приговорен к четвертованию живьем. Перед казнью в тюрьму к нему пришли аббат Тремонди, кюре собора Богоматери, и аббат Пломе, каноник главной церкви епископства, дабы в последний раз попытаться его обратить, но он даже не пожелал с ними разговаривать. Они не стали терять даром время и поспешили к эшафоту, чтобы ждать его там. Завидя их, Кастане испытал, казалось, большее отвращение, чем при виде орудий пытки; палача он назвал братом, а обращаясь к обоим духовным лицам, крикнул: «Убирайтесь от бездны отверстой, вы, саранча! Что вам тут надо, проклятые искусители? Я хочу умереть в той вере, в какой родился. Оставьте меня, ханжи, оставьте меня». Однако оба аббата не двинулись с места, и Кастане умер, изрыгая проклятия не на колесо, не на палача, а на двух священников, которые в миг его смерти своим присутствием отвратили его мысли от того предмета, на который им должно было устремиться.

Валетта приговорили к повешению; его казнили в один день с Кастане.

Вопреки показаниям Кастане, сделанным еще в марте, прошел месяц, а о новых происках или возмущениях не было ни слуху ни духу. Но 17 апреля, около семи часов вечера, г-н де Бавиль получил сообщение, что в Монпелье объявились несколько рубашечников, вернувшихся из чужих краев, однако никто не мог указать дом, где они укрываются. Г-н де Бавиль сообщил об этом герцогу Бервику, и оба они отдали распоряжение обыскать дома, хозяева которых, по их мнению, способны дать приют недовольным.

В полночь привели в готовность войска, которые удалось собрать: то были двенадцать отрядов полицейской стражи и солдат, во главе коих стояли надежные люди. Военный губернатор Дюмен указал каждому кварталы, какие надлежало осмотреть, и в половине первого пополуночи все разом вышли из ратуши, шагая молча и повинуясь знакам своих начальников, потому что им строго-настрого было приказано избегать всякого шума.

Первые обыски ничего не дали; напрасно было перерыто несколько домов, но наконец Жоссеран, прево епархии, вместе с капитаном городского ополчения Вила вошли в один из домов, доставшихся им на долю, и нашли там трех мужчин, спавших на циновках, постеленных на полу. Прево разбудил их, спросил, кто они такие и что делают в Монпелье; а поскольку разбуженные отвечали не вполне уверенно, он приказал им одеться и следовать за ним.

Один из этих троих был Флессьер, дезертир из фимарсонского полка, осведомленный о подробностях заговора больше всех; второй Гайар, по прозвищу Немец, в прошлом солдат полка Эно, а третий — Жан Луи, по кличке Женевец, дезертировавший из полка Куртена.

Флессьер, который был у них за главного, рассудил, что сдаться безо всякого сопротивления было бы для него великим позором. Итак, он сделал вид, что повинуется прево, а сам, нагнувшись за своей одеждой, лежавшей на сундуке, нашарил под ней два пистолета и зарядил их. По щелканью затворов прево догадался о том, что происходит, и, бросившись на Флессьера, схватил его сзади в охапку. Тогда тот, не имея возможности повернуться, выбросил руку назад и выстрелил из пистолета поверх плеча прево, которому пуля лишь слегка опалила волосы, однако ранила в руку слугу капитана городского ополчения, державшего фонарь. Но тут Жоссеран, поскольку Флессьер пытался выстрелить еще раз, ухватил его за запястье руки, сжимавшей пистолет, а другой рукой выстрелил ему прямо в голову.

Покуда Жоссеран и Флессьер боролись, Гайар накинулся на Вила, стиснул его в руках и, за неимением оружия, стал толкать к стене, чтобы размозжить ему голову, но когда грянул выстрел Флессьера, он заметил, что раненный в руку слуга капитана Вила выронил фонарь, который упал на пол и почти погас; и вот Гайар понадеялся, что в темноте ему удастся бежать, и, внезапно выпустив своего противника, бросился к двери. К несчастью для него, у обоих выходов, которые вели на две улицы, были поставлены стражники и солдаты; от неожиданности они дали ему беспрепятственно миновать одну из дверей, но затем стражники, видя полуодетого человека, убегающего во всю прыть, бросились за ним и выпустили в него несколько пуль из ружей, одна из которых нанесла ему рану, хоть и легкую, но все же замедлившую его бегство, так что его тут же догнали и схватили. Он немедля был доставлен в ратушу; туда же принесли труп Флессьера.

Жану Луи Женевцу тем временем повезло: покуда происходили две стычки, о которых мы сейчас рассказали, он незаметно подобрался к окну, отворил его и выскочил на улицу, а там, сразу свернув за угол дома, исчез, словно тень, из виду у солдат и стражников, стороживших двери. Он долго блуждал по улицам от перекрестка к перекрестку; случай привел его на берег Пуасоньеры, где он увидел нищего, спавшего у тумбы. Он немедля разбудил его и предложил поменяться одеждой. Поскольку платье у него было новехонькое, а нищий, напротив, одет в лохмотья, тот решил, что прохожий над ним потешается, но Жан Луи настаивал, и тот понял, что он не шутит. Обмен был тут же произведен, и два шутника расстались, весьма довольные друг другом. Жан Луи добрался до городских ворот, собираясь выскользнуть из них, как только их отворят, а нищий, в свой черед, поспешил прочь от незнакомца, опасаясь, как бы тот сразу не раскаялся в совершенном обмене.

Но приключения этой ночи были еще далеко не окончены. Нищего задержали, опознав платье Женевца, и привели в ратушу, где ошибка была обнаружена. Женевец же шел по темной улице и заблудился, как вдруг увидел, что навстречу ему идут трое с фонарем; он приблизился к ним, дабы воспользоваться их светильником, но человек, несший фонарь, был как раз слуга капитана Вила, тот самый, которого ранил Флессьер и который шел теперь на перевязку. Женевец хотел отступить, но было уже поздно: слуга его признал; Женевец попытался убежать, но раненый вскоре его догнал и несмотря на то, что одна его рука была прострелена, проворно ухватил беглеца другою, да притом еще и закричал во все горло: «На помощь!» — так что двое его спутников тоже подскочили и вцепились в Женевца. Его тут же повели в ратушу, где препроводили к герцогу Бервику и г-ну де Бавилю, ожидавшим результатов этого ночного предприятия.

Едва пленник предстал перед ними, как, воображая себя уже повешенным, что было, впрочем, вполне простительно, учитывая, что в те времена люди были скоры на расправу, он упал на колени и признался в том, кто он таков и что привело его в ряды фанатиков; далее он добавил, что примкнул к ним не добровольно, а по принуждению, и в случае, если ему сохранят жизнь, готов сообщить крайне важные сведения, которые помогут задержать главных заговорщиков.

Предложение было чересчур заманчиво, а жизнь того, от кого оно исходило, представляла слишком малую ценность, и герцог Бервик с г-ном де Бавилем не стали долго торговаться: маршал и интендант поклялись Женевцу честью, что в случае, ежели его признания и в самом деле окажутся так важны, сохранят ему жизнь; на этих условиях сделка совершилась, и Женевец показал нижеследующее:

«Из чужих краев поступало множество писем, в коих злоумышленникам в нашей провинции сулили великую поддержку людьми и деньгами, а посему они затеяли обширный заговор с целью раздуть новый мятеж; эти письма, а также другие послания, приходившие со всех сторон, внушали надежду на то, что г-н де Мирмон, последний принц-протестант из дома Бурбонов, приведет на подмогу пять-шесть тысяч человек, вместе с которыми прибудет по морю сам и высадится в Эг-Морте или в порту Сета; в то же время через Дофине прибудут две тысячи бородачей или реформатов, которые присоединятся к войску сразу после высадки.

Понадеявшись на это, Катина, Клари и Жонке покинули Женеву, вернулись во Францию, присоединились к Раванелю, обошли втайне уже четыре епархии, зараженные духом фанатизма, все там подготовили, устроили склады пороха и пуль, а также прочих боеприпасов и продовольствия, а кроме того, завербовали всех своих знакомых, кто по возрасту годен под ружье; вдобавок был составлен список, в коем значилось, сколько причитается деньгами или натурой с каждого города, городка или селения в пользу лиги божьих чад; таким образом, предполагается, что в наличии есть уже от восьми до десяти тысяч человек, готовых выступить по первому знаку; кроме того, было решено, что восстание вспыхнет одновременно в разных местах, люди распределены по городам и деревням, и всем даны точные распоряжения, кому что делать. В Монпелье сотня наиболее решительных мятежников подожжет разные кварталы, дома заядлых католиков; тех, кто будет тушить пожары, станут убивать; с помощью реформатов перережут гарнизон, овладеют цитаделью, захватят герцога Бервика и г-на де Бавиля; в Ниме, Юзесе, Але, Андюзе, Сент-Ипполите и Сомьере проделают то же самое; над этим заговором трудятся уже около трех месяцев, причем заговорщики, дабы их не разоблачили, обращаются только к тем, в чьем содействии заранее уверены; ни одной женщине, ни одному более или менее ненадежному лицу этой тайны не доверили, но, напротив, толковали о деле лишь в самых тесных собраниях, ночами, в немногих загородных домах, куда допускались только те, кто знал пароль; короче говоря, всеобщее восстание и одновременное исполнение всех замыслов назначено на 25 число апреля».

Как видим, опасность была нешуточная: от этих показаний до начала мятежа оставалось всего-навсего шесть дней; поэтому, еще раз подтвердив Женевцу, что жизни его ничто не грозит, спросили, какие меры нужно принять, чтобы как можно скорее схватить главарей заговора; тот отвечал, что, по его мнению, единственный способ — это отвезти его самого в Ним, где находятся сейчас Катина и Раванель, причем он не знает ни номера их дома, ни названия улицы, на которой тот расположен, но узнает и дом и улицу, если пройдет по городу; в случае, если его совет будет принят, не теряя времени, ему последовать — ведь Раванель и Катина будут в Ниме только до двадцатого или, самое позднее, до двадцать первого, и если не поспешить, можно их там уже не застать.

Совет был хорош, и маршал с интендантом поторопились им воспользоваться. Пленника отправили в Ним под охраной шести стражников, коими командовал Барнье, помощник прево, человек энергичный, умный и заслуживавший всяческого доверия, которому вручили письма к маркизу де Сандрикуру.

С первого же вечера, как Женевец прибыл к ним — а было это в ночь с девятнадцатого на двадцатое, — его стали возить по всему городу; в соответствии со своим обещанием он указал на несколько домов в квартале св. Евгении. Сандрикур немедленно отдал приказ офицерам гарнизона и полков Куртена и горожан призвать под ружье всех солдат, без лишнего шума расставить их по всему городу, а в особенности по кварталу св. Евгении.

В десять часов вечера маркиз де Сандрикур, видя, что его указания в точности исполнены, приказал де л'Эстраду, Барнье, Жозефу Мартену, Эсебу, майору швейцарцев, и нескольким другим офицерам в сопровождении отборных солдат явиться домой к некоему Ализону, торговцу шелком, на чье жилище особо указал пленник; те немедля повиновались; однако, обнаружив, что двери дома отворены, они сперва подумали, что едва ли главари заговора будут сидеть в убежище, подступы к которому так дурно охраняются. Тем не менее, желая исполнить полученные указания, они потихоньку проскользнули в сени, располагавшиеся в цокольном этаже. После минутного ожидания в тишине и темноте они услышали, что в соседней комнате довольно-таки громко разговаривают, и, со вниманием прислушавшись, различили мужской голос, произносивший:

— Дело решенное: менее чем через три недели в Дофине, Виваре и Лангедоке не будет больше королевской власти; меня повсюду разыскивают, а я в Ниме и ничего не боюсь.

Эти слова совершенно убедили подслушивавших, что им попался кто-то из тех, кого они ищут; они подбежали к двери, которая была лишь притворена, и все вместе со шпагами наголо ворвались в соседнюю комнату: там в самом деле оказались Раванель, Жонке и Виллас, которые беседовали, один сидя за столом, другой стоя у камина, а третий полулежа на кровати.

Жонке, молодой человек из Сен-Шатта, весьма уважаемый среди рубашечников; если вы помните, он был одним из старших офицеров в войске Кавалье; Виллас сын лекаря из Сент-Ипполита, молод, хорош собой, одет щеголем; он уже десять лет не расставался со шпагой, потому что служил корнетом в Англии в полку Гэллоуэя, Раванель же достаточно хорошо известен читателю, так что распространяться здесь о нем мы не будем.

Де л'Эстрад бросился на того, кто первый подвернулся ему под руку, и, не прибегая к шпаге, нанес могучий удар кулаком; Раванель, а это был именно он, оглушенный, сделал шаг назад и осведомился у офицера, в чем причина столь странного нападения; в то же время Барнье вскричал:

— Не отпускайте его, господин де л'Эстрад, это Раванель!

— Ну да, я Раванель, — отозвался рубашечник, — стоит ли из-за этого поднимать такой шум?

С этими словами он попытался дотянуться до своего оружия, но де л'Эстрад: и Барнье не дали ему времени и, набросившись на него, повалили на пол после нескольких минут борьбы; меж тем скрутили и его товарищей; всех троих сразу же препроводили в форт, где стали стеречь, не спуская с них глаз.

Маркиз де Сандрикур немедля отправил к герцогу Бервику и г-ну де Бавилю гонца с сообщением о поимке двух важных персон, и те настолько возликовали, что на другой же день прибыли в Ним.

Они застали весь город в возбуждении; на каждом углу были выставлены для охраны солдаты, вооруженные ружьями с примкнутыми штыками; двери домов и городские ворота были заперты, и никто не мог покинуть город без письменного разрешения Сандрикура. За день двадцатого числа и ночь с двадцатого на двадцать первое арестовали более пятидесяти человек, среди коих были Ализон, торговец, в доме которого прятались Раванель, Виллас и Жонке, Делакруа, свояк Ализона, который, заслышав шум, поднявшийся во время поимки Раванеля, удрал на крышу, где его обнаружили только на следующий день, Жан Лоз, обвиненный в том, что готовил Раванелю ужин, вдовая мать этого Лоза, ее служанка Турель, хозяин «Золотого кубка» и протестантский проповедник по имени Ла Женес.

Но как ни радовались маршал Бервик, маркиз де Сандрикур и г-н де Бавиль, торжество их было неполным: отсутствовал самый опасный мятежник, Катина, и, несмотря на все мыслимые усилия, укрытие его не удавалось обнаружить. Тогда маршал Бервик издал указ, в котором обещал сто луидоров в награду тому, кто выдаст Катина или поможет его изловить; герцог обещал, что помилует того, кто его приютил, если он донесет на мятежника прежде, чем во всех домах будет учинен полный и всеобщий обыск, но добавлял при этом, что после обыска хозяин дома, где найдут Катина, будет немедля повешен на собственных воротах, семья его брошена в тюрьму, имущество конфисковано, а дом снесен без суда и следствия.

Это объявление возымело то самое действие, на которое рассчитывал герцог Бервик: не то хозяин дома, служившего Катина пристанищем, испугался указа и попросил заговорщика удалиться, не то сам Катина решил, что лучше попытаться покинуть город, чем сидеть взаперти, но однажды утром он явился к цирюльнику, велел, чтобы его побрили, причесали и придали ему по возможности вид, приличествующий дворянину, благо и платье на нем было подходящее; затем, с изумительным самообладанием выйдя от брадобрея, он прошел через весь город и, нахлобучив шляпу на лоб, сжимая в руке какую-то бумагу, зашагал к Сент-Антуанским воротам; он уже чуть было не вышел через них, как вдруг один капитан по имени Шарро, подстрекаемый кем-то из своих собратьев, который, болтая с ним, заметил Катина и заподозрил этого человека в намерении бежать, преградил ему путь и запретил идти дальше; тогда Катина осведомился, что тот желает ему сказать и какие дела у него могут быть к нему; Шарро на это возразил, что все ему расскажет в кордегардии, если тот потрудится войти в нее; поскольку обстоятельства Катина были таковы, что любые объяснения пришлись бы совершенно некстати, он попытался продолжить путь, но тут Шарро ухватил его за ворот, другой офицер, собеседник Шарро, пришел тому на подмогу, и, видя, что любое сопротивление не только окажется бесполезно, но и может повредить, Катина позволил отвести себя в кордегардию.

Он пробыл там уже час, и никто из любопытных, заглянувших на него посмотреть, еще его не признал, как вдруг один из посетителей перед уходом заметил, что этот человек, по его мнению, изрядно смахивает на Катина; эти слова услышали дети и начали кричать, бегая по улицам: «Катина попался! Катина попался!» Эта новость мгновенно собрала изрядную толпу перед кордегардией; в толпе был человек по имени Англежас, который, поглядев на арестованного вблизи, сказал, что узнает его и что это в самом деле Катина.

Стражу тут же усилили, задержанного обыскали. Сборник псалмов с серебряной застежкой и письмо, адресованное «Г-ну Морелю, он же Катина», найденные у него, окончательно рассеяли сомнения; к тому же задержанному наскучил обыск, и чтобы его сократить, он признался, что он и есть Катина собственной персоной.

Немедля он был под изрядной охраной препровожден в суд, где г-н де Бавиль и местные судьи разбирали дело Раванеля, Вилласа и Жонке. Услышав новость, интендант так обрадовался, что, не сразу поверив в задержание столь важного лица, встал и пошел ему навстречу, дабы своими глазами убедиться, что это и впрямь Катина.

Из зала суда Катина доставили к герцогу Бервику, который задал ему различные вопросы, на которые пленник ответил; потом Катина в свой черед сказал маршалу, что имеет сообщить ему с глазу на глаз нечто важное. Герцог совершенно не опасался остаться наедине с Катина; велев все же покрепче связать ему руки и приказав Сандрикуру не уходить далеко, он дал согласие на беседу, о которой просил пленник.

Когда Катина остался один с маршалом и Сандрикуром, он попросил, чтобы его обменяли на маршала де Тайада, который томился в Англии в качестве военнопленного; он говорил, что в случае, если они на это не согласятся, с г-ном де Тайадом будут обходиться так же, как обойдутся с ним, Катина. Герцог Бервик с его аристократическими воззрениями, усвоенными с колыбели, нашел это предложение столь дерзким, что немедленно ответил: «Если это все, что ты можешь предложить, обещаю тебе, что через несколько часов тебя уже не будет в живых».

В соответствии с этим обещанием маршал отправил Катина обратно в суд, где ему в самом деле вскорости вынесли приговор. Суд над тремя остальными пленниками уже свершился, оставалось лишь вынести им приговоры. Катина и Раванеля как главных виновников присудили к сожжению живьем. Несколько судейских советников настаивали, что Катина следует привязать к четырем коням, чтобы они разорвали его на части, но большинство высказалось за костер, потому что это казнь более долгая, более суровая и более мучительная, чем разрывание на части.

Виллас и Жонке были осуждены к колесованию живьем с тою только разницей, что последнего следовало затем бросить, еще живым, в тот же костер, на котором сожгут Катина и Раванеля. Кроме того, приговор гласил, что каждый из осужденных должен быть подвергнут пытке обычной и чрезвычайной. Катина, человек неистового нрава, вытерпел пытку мужественно, но осыпая палачей проклятиями. Раванель перенес все мучения со сверхчеловеческой стойкостью, так что мучители выбились из сил прежде него. Жонке рассказал немногое, и все это были сведения, не имевшие большого значения. А Виллас показал, что заговорщики составили план похищения маршала и г-на де Бавиля, когда те поедут на прогулку, и добавил, что заговорщики собирались дома у некоего Боэтона из Сен-Лоран-д'Эгозра, проживающего в Мило в приходе Руэрг.

Между тем пытки и допросы затянулись; костер был сложен, эшафот построен, но уже наступала ночь, поэтому маршал отложил казнь на следующий день, не желая, чтобы столь важное действо свершилось при свете факелов и чтобы, по словам Брюе, злоумышленники из чцсла реформатов не могли потом утверждать, как уже бывало, будто осужденные, коих ведут на казнь, — не те, за кого их выдают власти; ему хотелось, чтобы весь народ при свете дня видел, что казнят именно Катина, Раванеля, Вилласа и Жонке. Однако наиболее вероятным представляется, что герцог Бервик и Бавиль опасались мятежа: не случайно они не стали устраивать казнь на обычном месте, а возвели эшафот и сложили костер у самого здания суда, напротив гласиса крепости, чтобы солдаты гарнизона могли быстро прийти на помощь в случае беспорядков.

Катина посадили в одиночку, откуда до зари раздавались его проклятия и жалобы. Раванеля, Вилласа и Жонке заперли вместе; всю ночь они пели псалмы и читали молитвы.

На другой день, 22 апреля 1705 года, их выволокли из тюрьмы и в двух телегах повезли к месту казни, потому что они не могли идти после допроса с пристрастием, во время которого им раздробили кости ног. Их разделили по видам казни, Катина ехал с Раванелем, Виллас с Жонке; для Катина и Раванеля был сложен один общий костер; Вилласа и Жонке ждали два колеса.

Сначала Катина и Раванеля привязали спина к спине к одному и тому же столбу, причем Катина поместили с подветренной стороны, чтобы его казнь продлилась подольше, и подожгли костер со стороны Раванеля.

Как и предвидели, эта мера предосторожности пришлась как нельзя более кстати любителям казней; дул ветерок, и пламя разгоралось наискосок, так что огонь медленно стал лизать ноги Катина, который, по утверждению автора «Истории рубашечников», переносил эту пытку с некоторым нетерпением. Раванель же до конца остался героем и распевал псалмы, прекращая пение только затем, чтобы подбодрить своего товарища по смерти, которого он не мог видеть, однако слышал его проклятия и стоны, а потом снова принимался петь и пел, покуда не задохнулся в пламени. В тот миг, когда он испустил дух, Жонке сняли с колеса; его перебитые руки и ноги безжизненно свисали; еще живого, его, словно бесформенный мешок, швырнули в полуугасший костер. Тогда Жонке крикнул Катина из пламени: «Мужайся, Катина! До свидания в небесах!» Несколько мгновений спустя столб, к которому был привязан истязаемый, прогорел снизу и рухнул, а Катина упал навзничь на горящие угли и вскоре задохнулся. Это обстоятельство нарушило план казни; к большому неудовольствию присутствующих она продлилась всего-навсего три четверти часа.

Виллас прожил на колесе еще три часа и умер, не проронив ни единой жалобы.

Через день состоялся новый суд, на котором еще шестеро были приговорены к смерти, а один человек к галерам. Эти шестеро были Ализон и его родственник, у которых были схвачены Раванель, Виллас и Жонке; Алегр, коему вменялось в вину то, что он укрывал Катина и был казначеем рубашечников; Ружье, оружейных дел мастер, обвинявшийся в том, что чинил ружья мятежникам; Жан Лоз, хозяин постоялого двора, приготовивший трапезу для Раванеля; Ла Женес, проповедник, изобличенный в том, что произносил проповеди и пел псалмы, и, наконец, Жан Делакруа, по молодости своей, а вернее благодаря показаниям, которые он дал, был приговорен всего-навсего к галерам, где много лет отбывал наказание, а затем вернулся в Арль, где его унесла эпидемия чумы 1720 года.

Все эти приговоры исполнялись со всей строгостью.

Как видим, мятеж был подавлен лучше некуда; изо всех вождей рубашечников уцелели лишь двое молодых людей, бывшие офицеры Кавалье и Кастане, одного из которых звали Пьер Брен, а другого Франсезё. Не обладая ни талантам, ни влиянием Катина и Раванеля, оба они тем не менее представляли серьезную опасность: один — своей необычайной силой, другой — ловкостью и проворством; о Франсезе говорили, что он никогда не промахивался при стрельбе, а однажды, преследуемый драгунами, спасся от погони, перепрыгнув с одного берега Гардона на другой, причем река в этом месте достигала двадцати футов в ширину.

Их уже давно разыскивали, но все поиски оставались безуспешны, покуда жена одного мельника по имени Семлен, у которого прятались Пьер Брен и Франсезе вместе с двумя-тремя товарищами, не ушла из дому якобы за покупками, а на самом деле — с доносом к маркизу де Сандрикуру.

Сообщение было встречено с восторгом и благодарностью, подтверждавшими какое значение придавал губернатор Нима поимке этих двух последних вождей. И впрямь, женщине посулили пятьдесят луидоров в случае, если мятежники будут схвачены; для поимки этих четверых отрядили шевалье де Ла Валла, Грандидье и пятьдесят швейцарцев, майора сен-серненского полка, капитана и тридцать драгун.

Когда они подъехали на четверть лье к мельнице, шевалье де Ла Валла, возглавлявший экспедицию, выспросил у мельничихи необходимые топографические сведения. Узнав, что у мельницы, помимо того пункта, который он намеревался атаковать, имеется еще один-единственный выход, представляющий собой мост через Вистр, он приказал десяти драгунам и пяти швейцарцам захватить этот мост, покуда сам он вместе с остальными силами не подойдет прямо к мельнице. Едва заметив их, четверо рубашечников решили убежать через мост, но один из них забрался на мельницу, желая убедиться, что с той стороны их не поджидает никакая засада, и тут же спустился, крича, что мост охраняется. При этом известии рубашечники поняли, что они пропали; они решили по крайней мере оказать отчаянное сопротивление и дорого продать свои жизни. Едва приблизился королевский отряд, как грянули четыре выстрела; два драгуна, швейцарец и одна из лошадей упали на землю. Г-н де Ла Валла немедленно приказал галопом скакать на приступ, но прежде чем они добрались до ворот мельницы, раздались еще три выстрела, и еще два человека упали.

Но рубашечники были не в силах дать отпор столь многочисленному отряду, и Франсезе сам подал сигнал к отступлению, вскричав: «Спасайся, кто может!» и выпрыгнув из окна, находившегося на высоте в двадцать футов; Пьер Брен прыгнул следом и приземлился рядом с ним, не причинив себе никакого вреда. Тут же оба бросились бежать через поле, полагаясь один на свою силу, а другой на проворство; двое других хотели убежать через дверь, но их догнали и схватили.

Тогда все усилия драгун обратились на Брена и Франсезе; швейцарцы погнались за ними пешком, и началась изумительная погоня, потому что двое беглецов, молодые, сильные, ловкие, казалось, забавлялись этим бегством; иногда, видя, что достаточно опередили преследователей, они останавливались и разряжали свои ружья в тех, кто подбегал ближе других, причем Франсезе, оправдывая свою репутацию, ни разу не промахнулся; затем они снова припускались бежать, на бегу перезаряжали ружья, перепрыгивали то через ров, то через реку и, пользуясь тем, что швейцарцам и драгунам приходилось огибать препятствия, давали себе минутную передышку вместо того, чтобы добраться до какого-нибудь укрытия, где бы они оказались в безопасности. Два-три раза Брен чуть было не попался, но каждый раз того швейцарца или драгуна, который подбегал к нему ближе всех, настигала неизбежная пуля Франсезе. Погоня продолжалась четыре часа. В течение четырех часов пять офицеров, в том числе двое старших, тридцать драгун и пятьдесят швейцарцев охотились на двух человек, из которых один был почти мальчик: Франсезе еще не исполнилось и двадцати одного года. За эти четыре часа пали пятнадцать драгун: четверых убил Брен, одиннадцать Франсезе. Затем двое рубашечников, у которых кончились порох и пули, назначили друг другу встречу в одной из деревень, где надеялись увидеться, и с легкостью оленей бросились в разные стороны, принудив преследователей разделиться.

Франсезе с такой быстротой унесся в сторону Мило, что даже драгуны, пустив лошадей в галоп следом за ним, начали отставать. Франсезе был уже вне опасности, но тут крестьянин по имени Ла Бастид, рыхливший землю мотыгой и следивший за поединком с тех пор, как погоня открылась его взгляду, заметил, что беглец направился к пролому в стене; он прокрался вдоль стены и, когда тот с быстротой молнии пробегал мимо, обрушил ему на голову такой тяжкий удар мотыгой, что железо рассекло череп и беглец простерся на земле, обливаясь кровью.

Драгуны, видевшие издали все происшедшее, подбежали и вырвали Франсезе из рук крестьянина, который наносил ему удар за ударом, желая его прикончить. Пленника, потерявшего сознание, перевезли в Мило, где ему перевязали рану и привели в чувство, влив в рот и в ноздри водку.

Его приятелю Брену поначалу посчастливилось больше: на пути он не встретился ни с какими препятствиями и скоро оказался вне пределов досягаемости и даже вне пределов видимости своих преследователей. Падая с ног от усталости и после предательства, которое его постигло, не решаясь никому довериться, он спрыгнул в ров и уснул. Драгуны, продолжавшие поиски, нашли его там, как загнанного кабана, бросились на него спящего и схватили, не встретив ни малейшего сопротивления.

Когда обоих доставили к губернатору, Франсезе в ответ на его вопросы объявил, что скажет только одно: с тех пор как умер брат Катина, у него нет другого желания, кроме как принять такую же мученическую смерть и чтобы его прах смешался с прахом Катина; а Брен отвечал, что счастьем и гордостью для него будет умереть за дело Божье вместе с таким доблестным товарищем, как Франсезе, Такая система защиты вела прямым ходом на допрос с пристрастием и на костер; нашим читателям уже известно, что такое эта двойная казнь. Франсезе и Брен претерпели и то, и другое 30 апреля, не дав никаких показаний и не проронив ни единой жалобы.

Оставался Боэтон, в чьем доме зародился заговор; донес на него Виллас, который оказался слишком слаб для пытки и избавился от нее ценой этого разоблачения.

Боэтон, умеренный, но стойкий и преисполненный веры протестант, по своим принципам близкий к квакерству, вовсе не желал пускать в ход оружие, но согласился помогать делу всеми прочими средствами с присущим ему спокойствием, опиравшимся на веру в Бога, и ждал дня, на который намечено было исполнение заговора, как вдруг в дом к нему ночью ворвались королевские солдаты. Убежденный миротворец, он не оказал никакого сопротивления и протянул руки навстречу веревкам, которыми его связывали; затем его с торжеством повезли в Ним, а оттуда — в цитадель Монпелье. По дороге его нагнали жена и сын, которые направлялись в Монпелье просить за него. Они ехали вдвоем на одной лошади, а, подъехав, спешились, преклонили колени прямо на дороге и испросили благословения у своего мужа и отца. Солдаты, хоть были людьми совершенно бесчувственными, все же остановились и позволили Боэтону остановиться. Тогда пленник простер связанные руки и призвал на жену и сына благословение, о коем они просили; а потом барон де Сен-Шатт, растроганный этой сценой (между прочим, он был с Боэтоном в свойстве), разрешил пленнику поцеловать обоих; затем Боэтон сам дал сигнал с отправлению, вырвался из мучительных для него объятий, наказал жене и сыну молиться за г-на де Сен-Шатта, позволившего им это последнее утешение, и подав им пример, сам, по своему желанию, затянул псалом, который пел в продолжении всего пути.

На другой день после прибытия в Монпелье Боэтон, несмотря на мольбы жены и сына, был приговорен к смерти через колесование после допроса без пристрастия и с пристрастием; спокойствие и мужество не изменили ему, когда он услышал столь суровый приговор; он сказал, что готов претерпеть все мучения, какие Господу угодно послать ему, дабы испытать прочность его веры.

В самом деле, Боэтон перенес пытки с такой твердостью, что г-н де Бавиль, присутствовавший при допросе, чтобы выслушать его признания, владел собою, казалось, много хуже, чем истязуемый; он настолько потерял самообладание, что, позабыв о священном долге судьи, ударил и оскорбил осужденного. Тогда Боэтон, не ответив г-ну Бавилю ни словом, возвел глаза к небу и воскликнул: «Господи, Господи, доколе будешь ты терпеть торжество нечестивца? Доколе будешь позволять ему пить невинную кровь? Эта кровь вопиет к тебе о мщении; доколе же будет медлить твое правосудие? Разбуди же свой древний гнев, дай волю сочувствию!» И г-н де Бавиль удалился, приказав вести его на казнь.

На Эспланаде был возведен эшафот; то был, как всегда при подобных казнях, помост высотой в пять-шесть футов, на котором был укреплен плашмя крест св. Андрея, представлявший собой два бруса, скрепленных посредине и перекрещивавшихся наискосок. В каждом из четырех ответвлений имелось по две выемки на расстоянии около фута одна от другой, чтобы руки и ноги, привязанные не к ровным брусьям, легче ломались в этих местах, и наконец, рядом с этим крестом в одном из углов эшафота на оси было прикреплено небольшое колесо от кареты, с отпиленной верхней выступающей частью ступицы. На это ложе страданий клали жертву, чтобы зрители насладились ее последними содроганиями, когда палач уже сделал свое дело, и теперь только смерти оставалось сделать свое.

Боэтона отвезли на казнь в телеге под барабанный бой, чтобы заглушить его увещевания. Однако голос его обладал такой мощью, что все время перекрывал дробь барабанов: он увещевал братьев по вере быть стойкими в верности Иисусу Христу.

Примерно на полпути к Эспланаде на дороге случайно оказался один из друзей осужденного; боясь, что ему не достанет сил вынести подобное зрелище, он бросился в лавку по соседству; однако, поравнявшись с дверью, Боэтон распорядился остановить телегу и попросил у прево дозволения сказать другу два слова; прево разрешил. Тогда он попросил вызвать его из лавки, где тот укрылся, и когда друг, рыдая, вышел, Боэтон сказал ему: «Почему вы от меня убегаете? Не потому ли, что видите меня в том облике, в каком был Иисус Христос? Почему вы плачете, когда он явил мне свою милость, призывая меня к себе? Ведь теперь мне, недостойному, позволено будет кровью своей скрепить защиту дела Господня!»

Тогда друг бросился ему в объятия, все окружающие умилились, и прево приказал поскорее ехать дальше; Боэтон продолжил свой путь, ни единым ропотом не посетовав на жестокость, с какою было пресечено это последнее свидание.

Когда телега завернула за угол, он увидел эшафот, немедля воздел руки к небу и, просияв, радостно воскликнул:

— Мужайся, душа моя! Вижу место твоего торжества, и скоро, освободясь от горестных пут, ты воспаришь на небо.

Очутившись у подножия эшафота, он не мог взойти на него без посторонней помощи, ибо ноги, истерзанные испанским сапогом во время пытки, не держали его; покуда ему помогали подняться, он увещевал и утешал протестантов, плакавших навзрыд. На помосте он лег на крест св. Андрея, но тут палач сказал ему, что надобно раздеться; Боэтон с улыбкой приподнялся, и подручный палача снял с него камзол и короткие штаны; затем, поскольку на нем уже не было чулок, а были только куски ткани, обмотанные вокруг его израненных ног, палач снял эти повязки, закатал ему рукава до локтя и в таком виде велел ему лечь на крест. Боэтон все так же спокойно лег; тогда подручный привязал веревками к кресту его руки и ноги; покончив с этими приготовлениями, он удалился. Теперь приблизился сам палач с четырехгранным железным прутом толщиной в полтора пальца, длиной в три фута и с закругленной рукоятью. При виде палача Боэтон затянул псалом, но пение тут же оборвалось тихим вскриком: палач перебил ему кость правой руки, но почти сразу же он продолжил псалом и пел, не умолкая, покуда истязатель ломал ему ноги в бедре и в голени и каждую руку в двух местах. Затем палач схватил этот бесформенный и истерзанный, но все же живой обрубок, не перестававший славить Господа, и, отвязав его от креста, поместил на колесо, согнув так, что пятки истязуемого касались затылка; и покуда совершалась эта гнусная церемония, все время слышался набожный голос жертвы, певшей хвалу Всевышнему.

Едва ли когда-нибудь казнь производила на толпу такое впечатление; аббат де Массийа, бывший свидетелем этого всеобщего смущения, поспешил к г-ну де Бавилю и сказал ему, что смерть Боэтона не только не устрашила протестантов, но лишь утвердила в их вере, о чем легко можно судить по тому, как они рыдали и славили умирающего.

Г-н де Бавиль, признав справедливость этого замечания, распорядился, чтобы осужденного прикончили. Приказ немедля передали палачу, и тот приблизился к Боэтону, чтобы добить его последним ударом в грудь; но тут один из стражников, стоявших на эшафоте, бросился между жертвой и палачом и закричал, что негоже добивать гугенота, прежде чем он не настрадается вдоволь. При этих словах истязуемый, слыша жестокий спор, разгоревшийся над ним, на мгновение прервал молитву, приподнял голову, свисавшую с колеса, и произнес: «Друг мой, вы полагаете, что я страдаю, и вы не заблуждаетесь: я в самом деле страдаю, но со мною Тот, за кого я принимаю муки, и кто дает мне силы радостно переносить мои страдания». Однако в этот миг приказ г-на де Бавиля передали вторично, и стражник не посмел более противиться его исполнению; палач приблизился к осужденному. Боэтон увидел, что настал его последний миг, и сказал: «Любезные братья, да послужит вам моя смерть примером служения Евангелию во всей его чистоте; будьте все верными свидетелями тому, что я умираю в вере Христа и его святых апостолов». Едва он вымолвил эти слова, прут палача раздробил ему грудь. Еще послышались какие-то невнятные звуки, смутно напоминавшие молитву, а затем голова казненного запрокинулась назад. Мученик испустил дух.

Этой последней казнью окончилась смута в Лангедоке.

Появлялись еще время от времени неосторожные проповедники, расплачивавшиеся смертью на колесе или на виселице за свои запоздалые проповеди, которым боязливо внимали остатки мятежников; были еще вспышки недовольства в Виваре, кои возбудил Даниэль Бийар; в ходе их несколько католиков были найдены убитыми на большой дороге; и наконец, было еще несколько больших сражений, как например, битва при Сен-Пьер-Вилле, где рубашечники, верные строгим традициям Кавалье, Катина и Раванеля, сражались каждый с двадцатью противниками; но все эти проповеди, все смертоубийства, все схватки уже не имели прежнего значения: то были последние всплески гражданской войны, последние содрогания почвы, какие бывают еще долго после извержения вулкана.

Кавалье и сам вскоре понял, что все кончилось: из Голландии он переехал в Англию, где нашел самый ласковый прием у королевы Анны; она предложила ему поступить на службу к Англии, и он согласился; она поставила его во главе полка, состоявшего из беженцев; вышло так, что в Великобритании он получил наконец чин полковника, которым был пожалован еще во Франции. Во время битвы при Альмансе Кавалье командовал полком, который по воле случая столкнулся с французским полком; старые враги узнали друг друга и, взревев от ярости, не слушая никаких приказов, не выполняя никаких маневров, ринулись друг на друга с такой злобой, что, по свидетельству герцога Бервика, почти полностью истребили друг друга. Однако Кавалье уцелел в этой бойне, в которой принял немалое участие, а после этого боя его сделали генералом и назначили губернатором острова Джерси. Умер он в Челси, в мае 1740 года, шестидесяти лет от роду.

«Я считаю, — говорит Мальзерб, — что этот воин, который никогда не был на военной службе, стал великим военачальником единственно благодаря природному дару; этот рубашечник, осмелившийся когда-то покарать преступление в присутствии свирепого войска, существовавшего лишь за счет подобных преступлений, этот неотесанный крестьянин, который в двадцать лет был принят на равных правах в обществе высокопоставленных людей, перенял их обычаи и снискал их любовь и уважение, этот мужчина, который, привыкнув к бурной жизни и имея основания возгордиться своими успехами, оказался прирожденным философом, что позволило ему в течение тридцати пяти лет вести спокойную частную жизнь, представляется мне одной из самых редких натур, какие сохранила для нас история».

Наконец и Людовик XIV, согбенный бременем шестидесятилетнего царствования, в свой черед предстал перед Всевышним — одни говорят, чтобы потребовать у Господа награды, другие — молить его о прощении. Но в течение некоторого времени город Ним, всегда готовый вспыхнуть, как порох, жил спокойно; подобно раненому, потерявшему три четверти крови, он с эгоизмом, присущим выздоравливающему, думал только о том, чтобы мирно восстановить силы после чудовищных кровопусканий Монревеля и герцога Бервика. В течение шестидесяти лет мелкое тщеславие спорило с великой самоотверженностью, споры об этикете сменялись смертельными поединками; вскоре настала эра философии, преследующая своими энциклопедическими сарказмами застарелую монархическую нетерпимость Людовика XIV и Карла IX; тут протестанты снова обратились к протестантской церкви, принялись крестить детей и хоронить покойников; возродилась торговля, две религии стали уживаться бог о бок, сохраняя, впрочем, под внешним миролюбием, одна — память о своих мучениках, другая — воспоминания о своем торжестве. Таково было положение вещей к тому времени, когда над городом взошла кровавая заря восемьдесят девятого года: протестанты приветствовали ее криками радости; в самом деле, вместе с обещанной свободой они обретали родину, общественное положение и французское гражданство.

Тем не менее, невзирая на надежды одной стороны и опасения другой, всеобщего спокойствия еще не нарушало ни одно столкновение; но вот 19 и 20 июля 1789 года в столице Тара была образована милиция — милиция, города Нима, как ее называли; вот что гласило решение, принятое гражданами трех сословий в зале суда:

Ст. 10. Нимский легион должен состоять из полковника, подполковника, майора, секунд-майора, адъютанта, двадцати четырех лейтенантов, семидесяти двух сержантов, такого же числа капралов, тысячи ста пятидесяти двух солдат, а всего тысячи трехсот сорока девяти человек, разделенных на двадцать четыре роты.

Ст. 11. Местом сбора указывается Эспланада.

Ст. 12. Двадцать четыре роты закрепляются за четырьмя частями города, а именно — за площадями Ратуши, Квадратного дома, Сен-Жан и Замковой.

Ст. 13. После того как постоянный совет закончит формирование рот, каждая рота должна назначить своего капитана, лейтенанта, сержантов и капралов; капитан, после того как будет назначен, должен войти в постоянный совет.

Итак, милиция города Нима создавалась на заранее оговоренных основаниях; католики и протестанты, ставшие теперь союзниками, бок о бок взялись за оружие.

Эта мина рано или поздно неминуемо должна была взорваться, как только две партии, придя в соприкосновение, столкнутся и удар высечет искру.

Однако ненависть глухо тлела в течение целого года, укрепляемая еще и политическими антипатиями: протестанты были почти сплошь республиканцами, а католики роялистами.

Вскоре, в январе 1790 года, некий католик по имени Франсуа Фроман, получил, как он сообщает о том в письме, адресованном маркизу де Фуко и напечатанном в Париже в 1817 году, поручение от графа Д'Артуа «сколотить на Юге партию роялистов, организовать ее и возглавить»; вот планы этого агента, изложенные им самим:

«Нетрудно понять, что, храня верность своей вере и своему королю, возмущаясь соблазнительными идеями, проповедуемыми со всех сторон, я стремился везде сеять тот дух, который владел мною; в течение 1789 года я опубликовал несколько статей, в которых разоблачал опасности, грозившие алтарю и трону; мои соотечественники, пораженные верностью моих замечаний, с самым пылким усердием изъявляли готовность поддерживать короля в его правах: стремясь извлечь пользу из этих благоприятных обстоятельств, но почитая слишком опасным обращаться к министрам Людовика XVI, находившегося под надзором заговорщиков, я втайне отправился в Турин, к французским принцам, чтобы испросить у них одобрения и поддержки. На совете, созванном при моем прибытии, я объяснил им, что, коль скоро они захотят вооружать сторонников алтаря и трона и одновременно поддержать интересы религии и монархии, легче будет спасти и то, и другое.

Мой план состоял единственно в том, чтобы сколотить партию и, насколько это будет в моих силах, привлечь в нее как можно больше сторонников и как можно теснее сплотить их.

Поскольку главным доводом революционеров была сила, я чувствовал, что истинным ответом для них будет также сила: тогда, как и теперь, я был убежден в той великой истине, что сильную страсть можно задушить лишь с помощью еще более сильной страсти, а республиканский бред можно преодолеть только с помощью религиозного пыла.

Убедившись в правдивости моего сообщения и в надежности предложенных мною мер, принцы обещали мне оружие и военные припасы, необходимые, чтобы сдержать натиск мятежников, а Месье, граф д'Артуа, дал мне рекомендательные письма к вождям лангедокского дворянства, чтобы я согласовал с ними свои действия: местная знать, собравшись в Тулузе, договорилась предложить другим сословиям объединиться ради того, чтобы вернуть религии необходимое влияние, законам — силу и действенность, а королю — свободу и власть.

Воротившись в Лангедок, я поспешил объехать его главные города, чтобы свести знакомство с корреспондентами графа д'Артуа — наиболее влиятельными роялистами и кое-какими членами штатов и парламента; составив общий план и наладив секретные сношения, я отправился в Ним и стал ожидать помощи, которую мне посулили в Турине, но которой я так и не дождался; тем временем я старался поддержать и подогреть рвение тамошних жителей: по моему настоянию 20 апреля они приняли решение, которое подписали пять тысяч граждан».

Это решение, которое было одновременно и религиозным договором, и политическим манифестом, написал Виала, секретарь г-на Фромана, и каждый мог прийти к нему в кабинет и поставить свою подпись.

Многие католики подписались, не зная даже, под чем они подписываются, поскольку довольствовались чтением преамбулы, предварявшей самый текст.

«Господа,

В решении, каковое мы имеем честь представить, выражаются желания весьма многих наших сограждан, католиков и добрых французов; в нынешних обстоятельствах они сочли необходимым его принять, и если ваш патриотизм, усердие к вере и любовь к нашему августейшему монарху, в коих они не сомневаются, велят вам к нему присоединиться, решение это будет много способствовать благоденствию Франции, поддержанию религии и возвращению королю его законной власти.

Засим, господа, свидетельствуем вам свое почтение и остаемся вашими смиреннейшими и покорнейшими слугами.

Председатель и комиссары католического собрания Нима.

Подписи: Фроман, комиссар; Лапьер, председатель; Фолатер, комиссар; Левлю, комиссар; Фор, комиссар; Робен, комиссар; Мельшьон, комиссар; Вынь, комиссар».

Тем временем на улицах распространяли воззвание, озаглавленное: «Петр Римлянин нимским католикам», где среди прочих нападок на протестантов можно было прочесть:

«Закрывайте протестантам доступ к гражданским и военным должностям и почестям; пускай могущественный суд, учрежденный в Ниме, день и ночь следит за соблюдением этих важнейших пунктов — и вскоре вы увидите, что они откажутся от протестантизма.

Они просят вас поделиться преимуществами, коими вы пользуетесь; но стоит вам заключить с ними союз, и они только о том и станут думать, как бы лишить вас всех преимуществ, и вскоре в этом преуспеют.

Змеи неблагодарные, коим только упадок сил препятствует вам вредить, они оживают, согретые вашими благодеяниями, и только о том заботятся, как вас погубить.

Это ваши прирожденные враги: ваши отцы чудом ускользнули из их обагренных кровью рук; разве не рассказывали вам, какие безмерные жестокости чинили они над вашими предками? Им мало было просто убивать, если к смерти не приводили самые изощренные пытки; таковы они были раньше, таковы они и теперь».

Понятно, что подобные выпады вскоре должны были возбудить умы, в которых еще не угасла прежняя вражда, служившая хорошей подготовкой к вражде новой; впрочем, католики, вскоре перестали довольствоваться решениями да памфлетами. Фроман, добившийся назначения казначеем капитула и капитаном одной из католических рот, пожелал вместе со своей ротой, вооруженной вилами, присутствовать в муниципалитете на церемонии введения в должности, невзирая на строгий запрет полковника, командира легиона: вилы были страшным оружием, их оборотная сторона представляла собой пилу; их изготовляли по специальному заказу для католиков Нима, Юзеса и Але. Фроман и его рота не обратили на этот запрет ни малейшего внимания. Такое непослушание возмутило протестантов, догадывавшихся о враждебных намерениях их недругов; а потому, если бы новообразованный муниципалитет не решил закрыть на все глаза, в Ниме в тот же день вспыхнула бы, возможно, гражданская война.

На другой день перед строем сержант другой роты, некто Альен, по профессии бочар, упрекнул одного из нарушителей в том, что накануне он явился вооруженный вилами. Тот возразил, что это ему разрешил мэр; Альен не поверил и предложил католику пойти вместе к мэру и спросить. Оба солдата национальной гвардии немедля отправились к г-ну Маргериту. Тот объявил, что не давал разрешения, и отправил правонарушителя в тюрьму. Однако через час он велел его выпустить[12].

Тот бросился к своим товарищам, которые решили, что в его лице оскорблены они все, и вознамерились нынче же отомстить. И впрямь, в одиннадцать часов вечера они явились к бочару, таща с собой виселицу и намыленные веревки. Но хоть они и старались орудовать потише, однако дверь оказалась заперта изнутри и им пришлось ее высадить, так что Альен услыхал шум, выглянул в окно и, видя большое скопление народа, догадался, что на его жизнь готовится покушение; он выпрыгнул из окошка, выходившего во двор, и спасся бегством через заднюю калитку. Тогда сборище, не достигшее цели, выместило досаду на протестантах, проходивших мимо. Они весьма грубо обошлись с г.г. Пурше, Ларнаком и Рибом, которые на свою беду подвернулись им под руку. Г-н Пурше даже получил три удара ножом.

22 апреля 1790 года роялисты, то есть католики, выставили напоказ белую кокарду, хотя она уже перестала быть национальным символом; а в субботу 1 мая легионеры, посадившие майское дерево перед воротами мэра, получили приглашение к нему на завтрак. Второго числа на протяжении всего дня легионеры, стоявшие на страже у мэрии, то и дело принимались кричать: «Да здравствует король! Да здравствует крест! Долой черные шеи (так обзывали реформаторов)! Да здравствует белая кокарда! Не бросим ее, пока не окрасим протестантской кровью».

Однако 5 мая они отказались от белой кокарды, заменив ее алым помпоном, который на их жаргоне именовался «красной кисточкой». Отныне уже не белая кокарда, а красная кисточка сделалась символом объединения католиков.

Что ни день, вспыхивали потасовки, затевались новые провокации; один за другим появлялись пасквили, сочинявшиеся в монастыре капуцинов и распространявшиеся при посредстве брата Модеста, отца Александра и отца Сатюрнена. С каждым днем собирались все более многочисленные толпы, которые в конце концов стали настолько огромны, что муниципалитет приказал драгунам нимской милиции разгонять их. Сборища большей частью состояли из земледельцев, которых называли цибульниками, от слова цибуля — лук, и красные кисточки, которые они носили, даже когда были не в мундирах, свидетельствовали о том, что все они католики. А драгуны все были протестанты.

Однако эти последние вкладывали столько кротости в свои увещевания, что, хотя обе враждебные партии сходились, так сказать, лицом к лицу и с оружием в руках, некоторое время драгунам удавалось рассеивать толпу, избегая кровопролития. Но цибульникам нужно было другое, и они решили и впредь оскорблять драгун и высмеивать их бдительность. И вот однажды утром они собираются огромной толпой, садятся верхом на ослов и с саблями в руках принимаются в свой черед объезжать город дозором. Тем временем простонародье, среди которого преобладают католики, а главное, земледельцы, участвующие в описанных нами маскарадах, принимается во весь голос жаловаться на драгун: одни уверяют, что лошади драгун покалечили их детей, другие — будто они напугали их жен. Протестанты твердят, что ничего этого не было; страсти накаляются и с той, и с другой стороны; сабли уже наполовину показываются из ножен, но тут вмешиваются муниципальные советники; однако вместо того чтобы взяться за истинных зачинщиков, они решают, что отныне драгуны не будут более патрулировать город, а ограничатся охраной епископского дворца и станут выезжать только по особому требованию муниципальных советников. Католики рассчитывали, что этот унизительный приказ возмутит протестантов. Ничуть не бывало: они повиновались и, к великому разочарованию цибульников, лишили их всякой надежды на новые беспорядки. Однако католики не пали духом и изобрели новый способ вывести своих недругов из терпения.

Наступило воскресенье 13 июня; в этот день католики велели всем, кто разделял их политические и религиозные убеждения, быть наготове. Около десяти утра несколько рот, украшенных красными кисточками, под предлогом посещения мессы вооружились и с угрожающим видом проследовали через весь город. Драгуны же, напротив, небольшим отрядов мирно несли охрану епископства, не выставив даже часовых и имея в своем распоряжении только пять ружей.

В два часа в церкви якобинцев собралась толпа, состоявшая почти сплошь из легионеров с красными кисточками; прозвучало похвальное слово мэру, а затем Пьер Фроман, брат Франсуа де Фромана, того самого, что поведал нам о своей миссии, приказал доставить бочку вина и разделить его между цибульниками, а затем велел им по трое ходить по городу и разоружать всех драгун, которых встретят не на посту.

Около шести часов вечера к воротам епископства явился волонтер с красной кисточкой и, обратившись к привратнику, приказал ему подмести двор, поскольку, как он выразился, скоро придут волонтеры задать бал драгунам. Побахвалившись, он удалился, но тут же вернулся с запиской следующего содержания: «Приказ привратнику епископства под страхом смерти не впускать начиная с вечера 13 июня 1790 года ни одного драгуна, ни пешего, ни конного». Эта записка была представлена лейтенанту, который подошел к волонтеру и заметил ему, что в епископстве слушаются только приказов, исходящих из муниципалитета. Волонтер ответил дерзостью; лейтенант предложил ему убираться и пригрозил, что в случае, если он не уйдет добром, его вышвырнут вон. Тем временем красных кисточек прибавилось; привлеченные шумом драгуны также высыпали во двор. Препирательства становились все яростнее, полетели камни, зазвучали призывы к оружию; тут же на площадь перед епископством прибежали человек сорок цибульников с ружьями и саблями, бродивших по окрестным улицам. Лейтенант, видя, что при нем только двенадцать драгун, приказывает трубить сбор, чтобы призвать тех, кто находится в отлучке. Тут легионеры набрасываются на трубача, вырывают у него трубу и разламывают ее на куски. Из рядов легионеров раздаются несколько выстрелов, один из драгун стреляет в ответ, затевается перестрелка, а там и схватка. Лейтенант понимает, что это не просто драка, а подготовленный бунт; он догадывается, что дело принимает серьезный оборот, и через заднюю калитку посылает одного из драгун в муниципалитет.

Г-н де Сен-Понс, майор легиона, слышит суматоху и отворяет окно. Город кипит; со всех сторон бегут люди, крича на бегу, что в епископстве убивают драгун; он мигом выбегает из дому, собирает человек десять-двенадцать безоружных добровольцев-патриотов, бежит в ратушу, где застает двух муниципальных советников и убеждает их идти на площадь перед епископством в сопровождении первой роты, несущей охраны ратуши. Члены муниципалитета отвечают, что готовы во всем содействовать его добрым намерениям, и немедля пускаются в дорогу. По пути их обстреливают, но пули пролетают мимо. Прибыв на площадь, они обрушивают на цибульников оружейный огонь, но никто не задет. По трем улицам, ведущим к епископству, сбегаются красные кисточки. Первая рота перекрывает выходы, ведет перестрелку, оттесняет осаждающих и расчищает площадь. Убит один из солдат, но и среди цибульников есть раненые, и многие отступают.

Пока у епископства идет сражение, в других местах начинается резня.

У ворот Мадлен люди с красными кисточками берут приступом дом г-на Жалабера. Несчастный старик выходит им навстречу и спрашивает, чего они хотят.

— Разделаться с тобой и со всеми псами-протестантами, — отвечают ему.

Его выволакивают из дома, тащат по улицам; пятнадцать легионеров увечат его своими саблями, и два дня спустя он умирает от ран.

Другого старика по имени Астрюк, согбенного под бременем семидесяти четырех лет, с седыми волосами до плеч, останавливают по пути от ворот Короны к Кармелитским воротам; в нем признают протестанта и наносят ему пять ударов теми самыми вилами, которыми вооружена рота Фромана. Несчастный падает, убийцы поднимают его и кидают в ров, а потом для забавы добивают камнями; наконец один из них, наиболее человечный, приканчивает его выстрелом из ружья.

На трех выборщиков — Массадора от округа Бокер, Виала от кантона Ласалль и Пюэша от того же кантона, люди с красными кисточками напали, когда те возвращались домой; все трое получили тяжелые ранения.

Капитан, командовавший отрядом, который нес охрану выборного собрания, возвращался вместе с сержантом и тремя волонтерами своей роты; на Малой аллее их остановил Фроман, он же Дамбле, и, приставив капитану пистолет к груди, сказал: «Стой, мерзавец! Отдай оружие!» Тем временем цибульники с красными кисточками схватили капитана за волосы, опрокинули на землю; Фроман выстрелил, но промахнулся. Падая, капитан выхватил шпагу, но ее вырвали у него из рук, и Фроман ударил его своей шпагой. Тут капитан, поднатужась, высвободил одну руку, выхватил из кармана пистолет, оттолкнул убийц, выстрелил во Фромана, но промахнулся. Одного из сопровождавших его волонтеров ранили и разоружили.

В Калькьер направлялся патруль гиеньского полка, с ним вместе следовал драгун Будон. На Будона напала кучка людей с красными кисточками. У него отобрали каску и мушкет, в него несколько раз выстрелили; у одних стрелков ружья дали осечку, другие промахнулись; патруль заслонил его, но Будон успел получить два штыковых удара и жаждал отомстить; он отстранил защитников, бросился отнимать у нападавших свой мушкет и был убит на месте. Ему отрубили палец, чтобы забрать перстень с бриллиантом. У него украли часы, кошелек и бросили тело в ров.

Тем временем площадь Францисканцев, площадь Кармелитов, Большая улица и улица Богоматери на Эспланаде заполнились людьми, которые были вооружены кто ружьями, кто вилами и саблями; и люди, и оружие появились из дома Фромана, который высился над тем кварталом Нима, что зовется Калькьер и примыкает к стенам и башням монастыря доминиканцев. Три главаря мятежа — Фроман, Фолаше и Декомбье — захватили эти башни, составлявшие часть старинного замка; отсюда католики могли вести огонь по всей набережной Калькьер и по крыльцу театральной залы; а в случае, если их бунт не был бы сразу поддержан всем городом, как они рассчитывали, им было бы легко удержаться на этой позиции до прихода подкрепления.

Эти меры были либо давно продуманы, либо с ходу сымпровизированы искусным стратегом. Быстрота, с какой все подступы к этой крепости были взяты под охрану двойной цепью легионеров с красными кисточками, тщание, с каким самых лихих поставили у казарм, где размещалась артиллерия, и наконец, то, что целая рота перекрыла путь в цитадель — единственное место, где патриоты могли раздобыть оружие, — все доказывало, что этот план, по виду оборонительный и дававший двойное преимущество, позволяя и нападать без особой опасности, и делать вид, будто мятежники сами подвергаются нападению, был составлен уже давно; и прежде чем горожане успели хотя бы вооружиться, он был осуществлен; только часть пеших стражников да двенадцать драгун в епископстве продолжали сопротивляться заговорщикам.

И тут все настойчиво потребовали красное знамя, штандарт, вокруг которого в случае гражданской войны должны были сплотиться добрые граждане; оно хранилось в муниципалитете, откуда его надлежало достать при первых же выстрелах; аббата де Бельмона, каноника, старшего викария и члена муниципалитета, попросили и чуть не заставили его нести, потому что он как духовное лицо был наиболее способен усмирить восставших именем Божьим.

Вот рассказ самого аббата де Бельмона о том, как он исполнил эту миссию.

«Около семи часов вечера я вместе с г. г. Понтье и Ферраном проверял счета. Мы услыхали шум во дворе и с верхней площадки лестницы увидели, что к нам приближаются несколько драгун, в том числе некий Парис; они сказали нам, что на площади перед епископством идет сражение, потому что какой-то человек явился к привратнику епископства и принес ему частное письмо, в коем говорилось, чтобы тот под страхом смерти не пускал туда драгун. Тут я сказал, что им следовало арестовать этого человека и запереть ворота; они отвечали, что это оказалось неисполнимо. Тем временем г. г. Ферран и Понтье взяли свои шарфы и ушли.

Немного погодя несколько драгун, среди которых я узнал лишь Лезана дю Понте, Париса-младшего и Будона, а с ними толпы легионеров явились и попросили меня вынести красное знамя; они побежали к дверям в залу совета и, обнаружив, что она заперта, обвинили в этом меня. Я зову ратушного служителя, его нигде нет; я прошу у привратника ключи, а тот отвечает, что их унес г-н Верден; волонтеры начинают ломать дверь; тут приносят ключи, дверь отпирают, берут красное знамя, вручают его мне, увлекают меня во двор, а оттуда на площадь.

Напрасно я пытаюсь выставить предварительные условия, ссылаюсь на свой сан; мне возражают, что речь идет о моей жизни и что моя ряса внушит почтение возмутителям общественного спокойствия. Я увещеваю их, что не мое это дело — нести знамя, но меня никто не слушает. И вот я иду, сопровождаемый пикетом гиеньского полка, частью первой роты и несколькими драгунами; рядом со мной безотлучно находится молодой человек, вооруженный штыком. На лицах всех, кто меня сопровождает, написана ярость; они бросают мне в лицо ругательства и угрозы, которые я пропускаю мимо ушей.

Я прохожу по улице Грефф; моей свите кажется, что я держу красное знамя недостаточно высоко и не до конца его развернул. Когда мы добираемся до кордегардии, что у ворот Короны, мои сопровождающие изготавливаются к бою и приказывают офицеру, охраняющему ворота, следовать за нами; он возражает, что сделает это лишь по письменному распоряжению муниципалитета; обступившие меня люди велят мне написать такое распоряжение; я прошу перо и письменный прибор, и меня снова обвиняют, на сей раз в том, что у меня нет при себе ни того, ни другого; оскорбительные речи и угрожающие жесты, кои позволяют себе по отношению ко мне волонтеры и многие солдаты гиеньского полка, внушают мне страх; меня осыпают грубостями, бьют; Будон приносит бумагу, перо, и я пишу: «Приказываю отряду оказать содействие». Теперь офицеру гиеньского полка ничего не остается, как следовать за нами.

Не успеваю я отойти несколько шагов, как у меня требуют распоряжение, которое я только что написал; оно куда-то задевалось; все бросаются ко мне, твердя, будто я его не писал, и отчаяние мое доходит до предела, но тут один из легионеров извлекает его, скомканное, из кармана. Угрозы меж тем усиливаются: меня гневно уличают в том, что я недостаточно высоко поднимаю красное знамя, и замечают, что при моем росте я мог бы держать его и повыше.

Но вскоре показываются легионеры с красными кисточками, некоторые с ружьями, а большинство при саблях: с обеих сторон поднимается стрельба; линейные войска и национальная гвардия строятся в боевом порядке тут же в небольшой низине, а мне предлагают одному выйти вперед; я отказываюсь, чтобы не очутиться между двух огней. Тогда на меня обрушивается сущий град проклятий, угроз и побоев; меня выталкивают из толпы окружающих солдат и ударами ружейных прикладов принуждают идти вперед; один удар в спину был так силен, что на губах у меня выступила кровь. Между тем противник подходит ближе, а мне все кричат, чтобы я шел вперед. Я приближаюсь с красным знаменем в руках, подхожу к представителям противоположного лагеря, заклинаю их удалиться; я даже падаю перед ними на колени; я их увещеваю, но они увлекают меня за собой через Кармелитские ворота, берут знамя и отводят в дом к какой-то неведомой мне женщине. У меня началось сильное кровохарканье; она подала мне кое-какую помощь, а затем я велел, чтобы меня отвели к г-ну Понтье».

Покуда аббат де Бельмон нес красное знамя, муниципальные советники были вынуждены объявить военное положение. Не успели его объявить, как стало известно, что первое знамя похищено; тогда г-н Ферран де Миссоль завладел другим знаменем и в сопровождении изрядного эскорта пошел тою же дорогой, что его собрат аббат де Бельмон. Когда прибыли в Калькьер, люди с красными кистями, по-прежнему заполнявшие крепость и башни, предприняли новую атаку против шествия; одному легионеру прострелили бедро; эскорт снова возвращался вспять; г-н Ферран в одиночку приближается к Кармелитским воротам, как прежде аббат де Бельмон. Так же, как аббата де Бельмона, мятежники захватывают его в плен и уводят в башню.

В башне г-н Ферран застает разгневанного Фромана; тот заявляет, что муниципалитет не держит слова: он не послал Фроману обещанной помощи и тянет время, не желая отдавать ему цитадель.

Тем временем отряд отступает, но лишь для того, чтобы раздобыть подкрепление. Солдаты с криками бросаются в казармы и застают там гиеньский полк в боевой готовности. Однако подполковник г-н де Бон, возглавляющий полк, отказывается выступить без письменного распоряжения муниципалитета. Тогда какой-то старый капрал восклицает: «Славные гиеньские солдаты, отчизна в опасности, нам нельзя дольше ждать, мы обязаны исполнить наш долг!» — «Да! Да! — подхватывают все солдаты. — Идем! Идем!» Подполковник, не смея далее сопротивляться такому взрыву чувств, отдает желанный приказ, и солдаты выступают в направлении Эспланады. При звуке барабанов гиеньского полка из крепости перестают стрелять. Поскольку тем временем успело стемнеть, солдаты не рискуют идти на приступ; к тому же прекращение огня позволяет надеяться, что заговорщики отказались от своей затеи. Отряд, постояв на площади около часа, возвращается в город, а патриоты проводят эту ночь на одном хуторе по дороге в Монпелье.

Можно было подумать, что католики признали бессилие своего заговора: ведь несмотря на то, что они возбуждали в людях фантазии, захватили муниципалитет, раздавали золото и вино, им удалось расшевелить только три роты из восемнадцати. «Пятнадцать рот, также носивших красные кисточки, — сообщает г-н Алькье в докладе Национальному собранию, — не приняли никакого участия в мятеже и нисколько не содействовали злодеяниям этого дня и последующих».

Не находя поддержки у горожан, католики рассчитывали, что подмога придет к ним из деревни; и вот около десяти часов вечера, видя, что с равнины не поступает никакой помощи, они решили поторопить своих сторонников. С этой целью Фроман написал г-ну де Бузолю, заместителю командующего войсками в провинции Лангедок, имевшему резиденцию в Люнеле, нижеследующее письмо:

«Милостивый государь!

Напрасно я до нынешнего дня требовал боевое снаряжение для рот католиков; вопреки приказу, отданному Вами по моей просьбе, муниципальные офицеры вообразили, что разумнее будет задержать выдачу ружей до завершения выборного собрания. Сегодня драгуны-протестанты напали на наших безоружных католиков и убили несколько человек; вообразите, какой беспорядок и тревога царят в городе. Как гражданин и добрый француз умоляю вас немедля отдать полку королевских драгун приказ навести в городе должный порядок и обуздать врагов спокойствия. Муниципалитет разбежался, никто не смеет выйти из дома, и Вы не получили доныне от муниципальных советников никакого прошения только потому, что все они дрожат за свою жизнь и не смеют показаться на люди. Бунтовщики вынесли два красных знамени, и лишенные охраны члены муниципалитета оба раза были вынуждены перебежать к добрым патриотам. Рядовой гражданин, я осмеливаюсь обратиться к Вам, поскольку полагаю, что протестанты уже послали в Ла Вонаж и Ла Гардоненк за помощью, и если из тех краев явятся фанатики, все добрые французы будут перерезаны. Соблаговолите отнестись со вниманием к моей просьбе: на это подают мне надежду Ваши доброта и справедливость.

Фроман, капитан 39-й роты. 13 июня 1790, 11 часов вечера».

К несчастью для католиков, гонцов, неких Дюпре и Льето, которые везли это письмо и были снабжены пропусками как должностные лица, уполномоченные государством и королем, перехватили в Вео, а послание, которое было при них, представили выборному собранию. Одновременно обнаружились и другие депеши в том же духе; легионеры с красными кисточками рыскали по окрестным деревням и рассказывали, будто в Ниме режут католиков. Кюре в Кюрбессаке в числе прочих получил письмо, где сообщалось, будто убит один капуцин и католикам необходимо оказать срочную помощь. Гонцы, доставившие это письмо, попросили священника расписаться на нем, чтобы потом повезти его дальше, однако священник отказался наотрез.

В Буйарге и Мандюэле забил набат: жители этих двух деревень объединились и с оружием вышли на дорогу из Бокера в Ним. На мосту Кар к ним присоединились обитатели Редрессана и Маргерита. Пополнившись новыми силами, католический отряд перегородил дорогу и стал учинять допрос всем проходившим мимо; католиков пропускали дальше, протестантов убивали на месте. Точно так же, если помните, действовали в 1704 году Малые чада креста.

Между тем Декомбье, Фроман и Фолаше по-прежнему хозяйничали в крепости и башне; поскольку к трем часам утра их. отряд увеличился примерно на двести человек, они, воспользовавшись этим подкреплением, высадили дверь дома, принадлежавшего некоему Терону, и через него ворвались в якобинский монастырь, а оттуда в башню, примыкавшую к обители; теперь их позиции простирались от моста Калькьер до конца улицы Коллежа. И вот с наступлением дня изо всех дверей они повели стрельбу по вооруженным и безоружным патриотам, проходившим мимо на расстоянии выстрела.

Четырнадцатого числа начиная с четырех утра часть легиона, противостоявшего католикам, прибыла на площадь Эспланады и построилась там; затем к легионерам стали то и дело присоединяться патриоты из окрестных городов и деревень, так что вскоре они представляли собой настоящую войсковую часть. В пять часов г-н де Сен-Понс, рассудив, что из окон монастыря капуцинов (который, как он знал, всецело был предан католикам: именно в этом монастыре изготовлялись упоминавшиеся нами памфлеты) можно было стрелять по патриотам, наведался туда в сопровождении одной из рот и обыскал его целиком, а затем осмотрел Арену, но ни там, ни тут не обнаружил ничего подозрительного.

В это время началась ночная резня.

В загородном доме г-на и г-жи Ногьес взломали ворота, замок разграбили, а хозяев убили в их покоях; семидесятилетнего старика по имени Блаше, жившего у них, умертвили ударами кос.

Мимо отряда, стоявшего на Островном мосту, проходил пятнадцатилетний юноша по имени Пер; легионер с красной кисточкой спросил у него, католик он или протестант. Юноша ответил: «Протестант». Кто-то из легионеров тут же выстрелил в него, и юноша замертво простерся на земле. Товарищ убийцы заметил ему: «Ведь это все равно что прикончить ягненка». — «Подумаешь, — возразил стрелявший, — я поклялся убить четырех протестантов, вот и присчитаю этого к остальным».

Г-н Мегр, восьмидесятилетний старик и глава одной из самых почтенных семей в краю, бежал из своего дома, находившегося в Труа-Фонтен; в карете с ним ехали сын, невестка, двое их детей и две служанки; карету остановили, старика и его сына убили; жена с двумя дочерьми тем временем убежала на постоялый двор, но убийцы настигли их; к частью, беглянки на несколько минут опередили преследователей, а у хозяина постоялого двора достало присутствия духа, он отворил дверь, которая вела в сад, и сказал, что женщины убежали через эту дверь; католики поверили и стали прочесывать деревню, а несчастные женщины тем временем спаслись с помощью отряда конно-полицейской стражи.

Подобные случаи, следовавшие один за другим, возбудили сильнейшее негодование в протестантах, которые до сих пор никак еще не отомстили за все эти убийства; они возопили, требуя, чтобы их вели приступом на крепость и башни; внезапно из окна и с колокольни монастыря капуцинов посыпался град нуль; был убит на месте муниципальный чиновник г-н Массен, смертельно ранен один сапер, а двадцать пять других солдат национальной гвардии получили более или менее легкие ранения. Протестанты немедля ринулись толпой безо всякого порядка к монастырю капуцинов, но отец викарий, вместо того чтобы отворить им ворота, показался в окне и с презрением, словно к какому-то сброду, обратился к осаждающим с вопросом, чего им надо. «Мы хотим разрушить ваш монастырь, сровнять его с землей, не оставить камня на камне», — отвечали те. Тогда отец викарий приказал звонить в колокола, и загудел набат, бронзовым своим языком гулко призывая на помощь; тут же ударами топоров сокрушили ворота; пятеро капуцинов и несколько легионеров с красными кисточками были убиты, остальные бросились бежать; капуцины укрылись в доме реформата по имени Ролан, где нашли убежище. Церковь пощадили: только некий человек из Сомьера украл святую дароносицу, обнаруженную в ризнице, но как только стало известно о краже, его арестовали и отвели в тюрьму.

Зато в монастыре выломали ворота, мебель разнесли в щепы, библиотеку и аптеку разорили; в ризнице разломали шкафы, разбили дарохранительницы, но больше ничего не натворили; нетронутыми остались погреба, находившиеся под крытой галереей и ломившиеся от изобилия, а также мануфактура, где выделывалось сукно; как мы уже сказали, в церкви также не произвели ни малейшего беспорядка.

Наиболее важным пунктом по-прежнему оставались башни: там сражались по-настоящему, тем более ожесточенно, что заговорщики, не имея понятия, что их лазутчики задержаны, а письма перехвачены, с минуты на минуту ожидали подкрепления и полагали, что чем сильнее будет стрельба, тем многочисленнее окажется подкрепление; все в этом смысле шло в согласии с желаниями осаждающих, выстрелы не умолкали ни на миг: стреляли и с площади Эспланады, и из окон, и с крыш домов. Но этот град выстрелов не принес протестантам пользы: их ввела в заблуждение хитрость Декомбье, посоветовавшего своим людям выставить колпаки с красными кисточками на стену, чтобы враги метили в них, а самим стрелять со стороны. В это время заговорщики, чтобы вести обстрел еще успешнее, восстановили давно заложенный ход из башни Весовой муки в башню монастыря доминиканцев. Декомбье во главе отряда в тридцать человек явился к воротам этого монастыря, примыкавшего к укреплениям, и потребовал ключ от других ворот, чтобы добраться до той части крепости, которая была расположена напротив площади Кармелитов, где стояли солдаты национальной гвардии. Вопреки возражениям монахов, твердивших заговорщикам, что те подвергают их смертельной опасности, ворота были отворены; примчался Фроман, расставил всех по местам, и битва вспыхнула также и с этой стороны, причем ожесточение нарастало с каждой минутой, поскольку к протестантам то и дело подступало подкрепление из долин lap дона и Вонажа. Огонь был открыт в десять часов утра, а к четырем пополудни с обеих сторон еще звучала все такая же яростная стрельба.

Однако в четыре часа явился парламентер — то был слуга Декомбье; он пришел от имени католиков и принес письмо от Декомбье, Фромана и Фолаше, которые именовали себя капитанами и комендантами замковых башен.

Вот что было написано в этом письме:

«Командиру линейных частей для передачи легионерам, стоящим лагерем на Эспланаде.

Милостивый государь!

Нас только что известили, что Вы предлагаете мир; мы всегда желали того же и никогда не нарушали спокойствия. Ежели те, кто явился причиной ужасающих беспорядков, чинимых в городе, намерены положить конец своим преступным действиям, мы предлагаем забыть прошлое и жить по-братски; будучи людьми искренними, верными, добрыми патриотами и истинными французами, остаемся покорнейше преданные вам

Фроман, Декомбье, Фолаше. Ним, 14 июня 1790 года, 4 часа пополудни».

По получении этого письма на башни к мятежникам был отправлен городской трубач с предложением сдаться; затем три их главаря явились для переговоров к комиссарам выборного собрания; они были вооружены, и сопровождал их многочисленный отряд также вооруженных людей. Но поскольку участники переговоров прежде всего желали прекратить насилие, они предложили трем вождям капитулировать и отдаться под защиту выборного собрания; те отказались; комиссары выборщиков удалились, а мятежники вернулись в свою крепость.

Около пяти вечера, то есть в то самое время, когда прервались переговоры, прибыл г-н Обри, капитан артиллерии, который в сопровождении примерно двух сотен людей ездил в полевой артиллерийский парк и вернулся с шестью пушками, чтобы разнести башню, где засели заговорщики, стреляя из этого укрытия в солдат, которых ничто не защищало от их пуль. В шесть часов пушки заняли позицию и немедля дали залп, перекрывший грохот стрельбы, которая тут же прекратилась, потому что с каждым залпом в башне образовывалась новая брешь, и вскоре вся башня зияла пробоинами. Тогда комиссары выборного собрания приказывают ненадолго прекратить огонь: они надеются, что перед лицом грозящей им неминуемой опасности главари примут условия, которые отвергли час тому назад, и не хотят доводить их до отчаяния. Итак, подходят они по улице Коллежа, с трубачом впереди, и велят передать Франсуа Фроману и Декомбье, что желают с ними потолковать; те выходят на улицу и, увидав снаружи, что башня вот-вот рухнет, соглашаются сложить оружие, доставить его во дворец, явиться в выборное собрание и отдаться под его защиту. Эти условия принимаются, и комиссары машут шляпами над головой в знак того, что все окончено.

В этот миг со стороны крепости грянули три выстрела и со всех сторон послышались крики: «Измена! Измена!» Католические вожди вернулись в башню. Протестанты, вообразив, будто их комиссаров убивают, возобновляют орудийный огонь, но башня все не поддается; тогда протестанты приносят лестницы и берут крепость приступом, и вот все башни захвачены, часть католиков перерезана, часть бросается в дом Фромана, где под его началом пытается выдержать осаду. Но нападающие, несмотря на сгустившуюся темноту, обрушиваются на них с такой яростью, что через минуту все окна и двери уже переломаны. Франсуа и Пьер Фроманы удирают по лесенке, ведущей на крышу. Но не успевают они забраться туда, как их догоняют выстрелы. Пьер Фроман, раненный в бедро, падает на лестницу. Франсуа Фроман выбирается на террасу, оттуда на соседний дом и так, перепрыгивая с крыши на крышу, добегает до коллежа, проникает через чердачное окно в здание и прячется в большой комнате для занятий, пустующей по ночам.

Там Фроман отсиживается до одиннадцати часов. В одиннадцать, когда делается совершенно темно, он вылезает через окно, пересекает город, выходит в поле, идет всю ночь, с наступлением дня прячется в доме у одного католика, вечером вновь пускается в путь, выходит на берег моря, находит лодку, доплывает до берегов Италии и является к тем, кто его послал, с докладом о плачевном исходе своего предприятия.

Избиение длилось три дня. Протестанты, доведенные до крайности, в свой черед убивали, не ведая жалости, с ухищрениями свирепой жестокости. В эти три дня расстались с жизнью более пятисот католиков, и только семнадцатого числа воцарился мир.

Долго еще католики и протестанты обвиняли друг друга в нападении, повлекшем за собой эти роковые дни. Но затем Франсуа Фроман сам позаботился о том, чтобы развеять всевозможные сомнения на этот счет, выпустив в свет книгу, в которой изложена часть подробностей, предложенных нами читателю, а также описано вознаграждение, каковое он получил, вернувшись в Турин. Вознаграждение было таково: решение французской знати, пребывающей в эмиграции, касательно г-на Пьера Фромана и его детей, проживающих в городе Ниме. Воспроизводим здесь в точности сей исторический документ.

«Мы, нижеподписавшиеся французские дворяне, убежденные в том, что дворянство лишь затем было учреждено, дабы стать наградой за отвагу и поощрением доблести, объявляем, что шевалье де Гир представил нам доказательства отваги, преданности королю и любви к родине, кои проявили г-н Пьер Фроман-отец, казначей духовенства, и его сыновья Матье Фроман, буржуа, Жак Фроман, каноник, и Франсуа Фроман, адвокат, жители Нима; отныне мы будем числить их, а также их потомков, дворянами, законно пользующимися всеми отличиями, свойственными людям воистину благородным. Поскольку добрые граждане, кои совершают выдающиеся деяния в борьбе за восстановление монархии, должны приравниваться к французскому рыцарству, чьи предки способствовали возведению королей на трон, объявляем к тому же, что в тот самый миг, когда обстоятельства позволят нам, мы все вместе будем просить его величество даровать этому семейству, прославленному своей доблестью, все почести и преимущества, принадлежащие воистину знатным людям, и предоставить в их распоряжение с первого же дня все привилегии, какими во Франции пользуется знать. Мы поручаем депутации, в каковую входят маркиз де Миран, граф д'Эпеншаль, маркиз д'Экар, виконт де Понс, шевалье де Гер, маркиз де ла Фероньер, обратиться к монсеньеру графу д'Артуа, монсеньеру герцогу Ангулемскому, монсеньеру герцогу Беррийскому, монсеньеру принцу де Конде, монсеньеру герцогу де Бурбону и монсеньеру герцогу Энгиенскому и умолять их возглавить нас, когда мы будем просить его величество предоставить семейству Фроманов все отличия, принадлежащие истинной знати.

Турин, 12 сентября 1790 года[13]».

В свою очередь лангедокские дворяне с радостью узнали о том, каких почестей был удостоен их соотечественник г-н Фроман; и вот они обратились к нему с нижеследующим письмом:

«Лорш, 7 июля 1792 года.

Лангедокское дворянство спешит подтвердить решение, принятое в Вашу пользу, сударь, знатными людьми, собравшимися в Турине. Оно воздает должное усердию и отваге, коими были отмечены, сударь, деяния Ваши и вашей семьи; а посему оно поручило нам заверить Вам, что с радостью увидит Вас в числе знатных людей, объединенных под началом г-на маршала де Кастри и что Вы можете явиться в Лорш, в расположение войск, и занять принадлежащее Вам место в одной из рот.

Имеем честь, сударь, пребывать Вашими преданнейшими и смиреннейшими слугами:

Граф де Тулуз-Лотрек, маркиз дю Лак, маркиз де ла Жонкьер, маркиз де Пано, шевалье де Бедо».

Протестанты, как мы уже сказали, с восторгом приветствовали первые прекрасные дни революции, но вскоре наступил террор, ударивший по всем без различия вероисповеданиям. Сто тридцать восемь голов скатились на эшафот, осужденные революционным трибуналом Гара; девяносто один католик и сорок семь протестантов. Можно подумать, что для пущей беспристрастности палачи произвели перепись населения.

В свой черед было учинено консульское правление; протестанты, коммерсанты и промышленники, которые, как правило, были богаче католиков, которым, соответственно, грозили большие потери, а консульское правление представлялось более надежным и, главное, более разумным, чем предшествовавшие ему правительства, искренне и с доверием его поддержали. Затем пришла Империя с ее идеей абсолютной власти, с континентальной блокадой, с удвоившимися поборами; тут протестанты отшатнулись от власти, потому что против них, так уповавших на эту власть, было совершено клятвопреступление: Наполеон не выполнил обещаний, данных Бонапартом.

Поэтому Ним приветствовал первую реставрацию всеобщим ликованием, и поверхностному наблюдателю могло показаться, что все следы старой протестантской закваски бесследно исчезли. И впрямь, в течение семнадцати лет обе религии как будто мирно уживаются бок о бок в обоюдной дружбе; в течение семнадцати лет люди встречаются в обществе и ведут общие дела, не спрашивая друг у друга, к какому вероисповеданию они принадлежат, и Ним, если окинуть его беглым взглядом, кажется примером сплоченности и братства.

Вскоре в Ним прибыл Месье; национальная гвардия города исполняла при нем роль почетного караула; она была организована все так же, как в 1812 году, то есть состояла из граждан обоих вероисповеданий. Последовало шесть награждений; три награды были даны католикам, три — протестантам. Того же отличия одновременно удостоились г. г. Донан, Оливье Демон и де Сен; первый из них был мэром, второй — президентом консистории, а последний — членом префектуры; все трое исповедовали протестантизм.

Такое беспристрастие со стороны Месье граничило с предпочтением, и это предпочтение уязвило католиков. Они припомнили, что в свое время отцы тех, кто получил награды из рук принца, боролись против тех, кто хранил ему верность. Итак, не успел Месье уехать, как стало очевидно, что гармония нарушилась. У католиков было любимое кафе, в котором они всю эпоху Империи собирались вместе с протестантами, причем на этих сборищах никогда не бывало ни одной религиозной стычки. Но с этого дня католики начали косо посматривать на протестантов; это не осталось незамеченным; однако, решившись во что бы то ни стало сохранить мир, протестанты мало-помалу уступили кафе католикам и облюбовали для себя другое, незадолго до того открывшееся под вывеской «Остров Эльба». Этого было достаточно, чтобы им навесили ярлык бонапартистов; а коли так, рассудили католики, им должен досаждать клич «Да здравствует король!», поэтому их то и дело приветствовали таким кличем, причем с интонацией, которая день ото дня становилась все более вызывающей. Поначалу протестанты откликались теми же словами, но тогда их объявили трусами: на устах-де у них одно, а в сердце другое. Те, задетые этим обвинением, смолкли, но тут их стали уличать в отвращении к королевскому дому. В конце концов, клич «Да здравствует король!», который поначалу все так охотно подхватили в единодушном порыве, превратился в угрозу, потому что означал не более чем ненависть одной партии к другой, и вот 21 февраля 1815 года мэр, г-н Донан, издал постановление, которым запрещалось кричать «Да здравствует король!», поскольку этому кличу кое-кто ухитрился придать мятежный смысл.

Это само по себе уже достаточно возбудило умы, как вдруг 4 марта в Ниме узнали о высадке Наполеона.

Несмотря на все впечатление, произведенное этой новостью, город хранил угрюмое спокойствие; впрочем, никто не имел точных сведений. Наполеон, знавший о симпатии, которую питали к нему жители гор, углубился в Альпы, и его орел не воспарил еще на такую высоту, чтобы его заметили над Женевской горой.

Двенадцатого числа в Ним прибыл герцог Ангулемский; о его прибытии возвестили два воззвания, убеждавшие горожан взяться за оружие; на этот призыв откликнулся с южной пылкостью весь Ним; образовалось войско; протестанты явились вместе с католиками, но были отвергнуты: католики признавали право защищать их законных монархов только за своими единоверцами.

Однако отбор производился, казалось, без ведома герцога Ангулемского. Во время своего пребывания в Ниме он наравне принимал протестантов и католиков, и к его столу допускались как те, так и другие. Однажды в пятницу один из гостей, генерал-протестант, соблюдал пост, в то время как другой генерал, католик, ел скоромное. Принц со смехом указал всем на это отступление от правил. «Подумаешь, — отозвался генерал-католик, — одним крылышком цыпленка больше, одним предательством меньше, какая разница!» Выпад, был столь очевиден, что генерал-протестант, хотя никак не мог отнести упрек на свой счет, встал из-за стола и вышел. Этот протестантский генерал, получивший столь жестокую обиду, был доблестный Жилли.

Тем временем поступали все более и более тревожные известия; наполеоновские орлы летели все стремительнее. 24 марта по Ниму распространился слух, что 19-го король Людовик XVIII покинул Париж, а 20-го туда вступил Наполеон. Стали искать источник этого слуха, и выяснилось, что весть исходит от г-на Венсана де Сен-Лорана, советника префектуры, одного из наиболее уважаемых в Ниме людей. Немедля призвали г-на Венсана де Сен-Лорана, чтобы узнать, откуда он получил эти сведения. Он объяснил, что почерпнул их из письма, полученного г-ном де Брагером, и предъявил письмо; по этого доказательства, как ни было оно убедительно, показалось недостаточно. Г-на де Сен-Лорана, передавая с рук на руки, препроводили в замок Иф. Протестанты стали на защиту г-на Венсана де Сен-Лорана, католики приняли сторону преследовавших его властей; столкнулись противоборствующие стороны, долгое время жившие в мире, обострилась дремавшая доныне вражда. Правда, до стычки не дошло, но город лихорадило, и все ждали взрыва.

Уже 22 марта два батальона волонтеров-католиков, набранные в Ниме и составлявшие почти тысячу восемьсот человек, выступили по направлению к Сент-Эспри. Перед выступлением им раздали красные матерчатые цветы лилии: то, что цвет эмблемы переменился, должно было служить угрозой, которую протестанты поняли.

Принц также отбыл, ведя за собой остатки королевских волонтеров, и после ухода католиков протестанты стали почти полновластными хозяевами в Ниме.

Однако в городе по-прежнему царило спокойствие; и как это ни странно, провокации исходили со стороны слабых.

27 марта на гумне собрались шесть человек, закусили и договорились совершить прогулку по городу. То были Жак Дюпон, стяжавший позже под именем Трестайона ужасную славу, о которой вы все наслышаны, мясник Трюфеми, собачий стригаль Морне, Ур, Серван и Жиль. Гуляя, они очутились перед кафе «Остров Эльба», само название которого свидетельствовало об убеждениях его посетителей; кафе находилось напротив кордегардии, занятой солдатами 67-й роты. Здесь вся шестерка остановилась и с вызовом в голосе стала выкрикивать «Да здравствует король!», но ничего не добилась, кроме ничтожной ссоры, упоминаемой нами только для того, чтобы дать представление о сдержанности протестантов и чтобы вывести на сцену людей, которым в течение трех месяцев предстояло играть столь ужасную роль.

1 апреля мэр созывает членов муниципального совета, разных членов конституционного правительства, офицеров городской национальной гвардии, кюре, протестантских пасторов и разных прочих заметных в городе людей. Адвокат королевского суда г-н Тренеклаг огласил перед ними энергичное обращение, имевшее целью засвидетельствовать любовь граждан к королю и родине и призвать их к миру и единению. Это обращение снискало единодушное одобрение, его подписали все члены собрания; среди прочих были подписи и нимских протестантов. Но это не все: на другой день обращение было напечатано, опубликовано и разослано во все коммуны департамента, над которыми еще реял белый флаг. Как мы уже говорили, это происходило 2 апреля, то есть через одиннадцать дней после того, как Наполеон вступил в Париж.

В тот же день стало известно, что в Монпелье провозглашена власть императора.

На другой день, 3 апреля, офицеры на половинном жалованье договорились собраться у источника, чтобы встретиться там с генералом и с помощником инспектора. В назначенный час все сошлись в указанном месте, а поскольку генерал и помощник инспектора опаздывали, среди собравшихся распространился приказ, изданный в этот день генералом Амбером, приказ, содержавший признание власти императора; головы закружились, один из офицеров выхватил шпагу и закричал: «Да здравствует император!» Магические слова были подхвачены со всех сторон. Все с шумом и гамом пошли в казармы 63-го полка, который тут же присоединился к офицерам; в разгар суматохи прибыл бригадный генерал Пелиссье, он хотел пресечь брожение умов, но его же солдаты арестовали генерала. Офицеры немедля явились к генералу Бришу, начальнику гарнизона, потребовали, чтобы он установленным порядком сообщил им суточный приказ, полученный сегодня. Генерал ответил, что не получил никакого приказа, а когда у него, спросили, чью сторону он примет, — отказался отвечать. Офицеры тут же схватили Бриша и объявили, что он арестован. Не успели его отвести в казарму и взять под стражу, как явился почтарь с депешей от генерала Амбера. Узнав, что генерал Бриш арестован, почтарь вручает депешу полковнику 63-го полка, старшему по чину после генерала. Тот разворачивает депешу: в ней сообщается суточный приказ.

В тот же миг полковник велит трубить общий сбор, городская стража берется за оружие, войска выходят из казарм и строятся; солдаты национальной гвардии становятся в боевом порядке непосредственно позади линейных войск; оглашают суточный приказ; расклейщики объявлений выхватывают его друг у друга и в мгновение ока развешивают по всем улицам и перекресткам; с этой минуты белая кокарда уступает место национальной и всех заставляют или носить национальную кокарду, или не носить вообще никакой; в городе объявлено осадное положение; военные учреждают надзорный комитет и полицию.

Еще во время пребывания герцога Ангулемского в Ниме генерал Жилли ходатайствовал о назначении его в армию принца, коего не добился несмотря на настойчивые просьбы; и вот сразу после обеда, где его оскорбили, он удалился в свою деревню Авернед; там в ночь с 5-го на 6-е он получил с нарочным приказ от генерала Амбера стать во главе второго военного округа; утром 6 числа генерал Жилли прибыл в Ним, объявил о своем согласии, и в силу этого согласия под началом у него оказались департаменты Гар, Ардеш и Лозьер.

На другой день генерал Жилли получил новые депеши от генерала Амбера; в них сообщалось, что с целью удаления армии герцога Ангулемского из департаментов, в которых она возбуждает симпатии, чреватые гражданской войной, генерал Амбер принял решение занять Пон-Сент-Эспри; поэтому он отдал 10-му полку конных егерей, 13-му пехотному полку и артиллерийскому дивизиону приказ выступить из Монпелье, чтобы форсированным маршем прибыть в этот пункт; упомянутыми частями командует полковник Сен-Лоран, но генерал Амбер желает, чтобы генерал Жилли, коль скоро он сочтет, что может без опасности покинуть Ним, принял на себя главное командование и вместе с частью 63-го полка присоединился к остальным силам; в городе было совершенно спокойно, и генерал Жилли без малейших колебаний последовал приглашению; 7-го он выехал из Нима, переночевал в Юзесе, обнаружил, что все должностные лица покинули город, и, опасаясь беспорядков, которые могло повлечь за собой это бегство, объявил осадное положение; комендантом он оставил г-на Брессона, командира батальона, отставного офицера, который родился и постоянно жил в Юзесе; затем, постаравшись, насколько то было в его силах, предупредить всевозможные несчастья, 8-го утром он продолжил путь.

Недалеко от деревни Конан генерал Жилли получает донесение, посланное ему полковником Сен-Лораном; в этом донесении сообщается, что полковник занял Пон-Сент-Эспри и что герцог Ангулемский, очутившись между двух огней, отправил к нему для переговоров генерала Ольтана, начальника штаба королевской армии; генерал Жилли спешит, является в Пон-Сент-Эспри и в самом деле находит там генерала д'Ольтана и полковника Сен-Лорана, расположившихся вместе в гостинице «Почтовая».

Наделенный инструкциями командующего, полковник Сен-Лора уже обсудил с посланцем герцога Ангулемского различные пункты капитуляции; генерал Жилли внес кое-какие изменения, с остальными пунктами согласился и в тот же день, 8-го апреля, было подписано нижеследующее соглашение.

«Соглашение, заключенное между генералом Жилли и бароном де Дамасом.

Его королевское высочество монсеньер герцог Ангулемский, верховный главнокомандующий королевской армией на Юге, и г-н дивизионный генерал барон де Жилли, командующий первым корпусом императорской армии, проникнувшись необходимостью и желанием остановить пролитие французской крови, наделили полномочиями для обсуждения статей соглашения, каковое может обеспечить мир на Юге Франции, следующих лиц: его королевское высочество — барона де Дамаса, бригадного генерала, помощника начальника главного штаба; г-н генерал де Жилли — г-на секунд-майора Лефевра, кавалера ордена Почетного легиона, начальника штаба первого армейского корпуса, которые, убедившись в полномочиях друг друга, пришли к договоренности по следующим статьям:

Ст. I. Королевская армия распускается; входящие в ее состав солдаты национальной гвардии всех чинов слагают оружие и возвращаются домой; им будут выданы путевые листы для возвращения, на родину, и командующий дивизионный генерал Жилли заверяет, что им никогда не припомнят и не поставят в вину их поступки и высказывания до заключения настоящего договора.

Офицерам будут оставлены их шпаги; части, входящие в эту армию, вернутся в гарнизоны, каковые будут им предписаны.

Ст. II. Генералы, высшие офицеры штаба и прочие всех родов войск, командиры и военные чиновники, поименный список которых будет представлен командующему, возвратятся по домам впредь до новых распоряжений его величества императора.

Ст. III. Офицеры всех чинов, желающие выйти в отставку, получают на то разрешение; в дальнейшем им предоставляются пропуска для возвращения домой.

Ст. IV. Армейские кассы и платежные ведомости будут немедля переданы комиссарам, назначенным для того командующим.

Ст. V. Вышеизложенные статьи относятся к частям, возглавляемым лично монсеньером герцогом Ангулемским, а также ко всем отдельным подразделениям, ему подчиненным и входящим в состав королевской армии на Юге.

Ст. VI. Его королевское высочество направится в порт Сет, где в его распоряжение поступят все корабли, необходимые для перевозки его и сопровождающих его лиц в то место, куда ему будет угодно. По всему пути следования будут разосланы посты императорской армии, чтобы охранять его высочество во время поездки, и везде ему, коль скоро на то будет его желание, будут оказаны почести, подобающие его рангу.

Ст. VII. Все офицеры и прочие лица, сопровождающие его высочество, каковые пожелают следовать за ним, получат возможность погрузиться на корабли с ним вместе, как в случае, если им угодно будет отправиться немедленно, так и в случае, если они попросят необходимую отсрочку, чтобы уладить свои частные дела.

Ст. VIII. Настоящий договор будет храниться втайне, покуда его королевское высочество не покинет пределы империи.

Изготовлено в двух копиях по договоренности между нижеподписавшимися уполномоченными 8 числа апреля месяца 1815 года с одобрения командующего и подписано:

в главной квартире в Пон-Сент-Эспри в указанное 4 число, месяц и год

секунд-майором начальником штаба первого корпуса императорской армии на Юге. Подпись: Лефевр, бригадным генералом, помощником начальника штаба. Подпись: барон де Дамас. Настоящее соглашение утверждено дивизионным генералом и командующим императорской армией на Юге. Подпись: Жилли».

После некоторых разногласий между генералом Жилли и генералом Груши капитуляция состоялась; 16 апреля в восемь часов утра герцог Ангулемский прибыл в Сет и, пользуясь попутным ветром, в тот же день на борту шведского судна «Скандинавия» покинул Францию.

С самого утра 9 числа в Палю был послан старший офицер для выдачи путевых листов войскам, которые в соответствии со ст. I капитуляции «должны были сложить оружие и возвратиться к себе домой». Но в предыдущие день и ночь часть королевских волонтеров успела вопреки этой статье уйти «вместе с оружием и багажом». Поскольку это нарушение договора привело к тяжким последствиям, мы приведем здесь для вящей точности донесение, исходящее непосредственно от трех королевских волонтеров.

«Возвращаясь после капитуляции из армии монсеньера герцога Ангулемского, — доносит Жан Сонье, — я вместе со своими командирами и частью прибыл в Сен-Жан-дез-Анель; оттуда мы направились в Юзес; когда мы очутились посреди леса близ деревни, названия коей я не помню, наш генерал г-н де Воге велел нам всем расходиться по домам. Мы спросили, следует ли нам свернуть знамя. В этот миг майор Манье снял его с древка и положил к себе в карман. Мы спросили у генерала, где нам сложить оружие: он отвечал, что мы должны его сохранить, так как он полагает, что скоро оно нам понадобится; мы должны оставить себе даже боеприпасы, чтобы обезопасить себя по дороге от всех несчастливых случайностей.

Тогда мы приняли решение; нас осталось шестьдесят четыре человека, которые договорились не разлучаться и нашли проводника, который провел бы нас, минуя Юзес».

Никола Мари, земледелец, доносит:

«Вернувшись после капитуляции из армии монсеньера герцога Ангулемского, я вместе со своими командирами и своей частью прибыл в Сен-Жан-дез-Анель; мы держали путь в Юзес, как вдруг посреди леса близ деревни, название которой я забыл, наш генерал г-н де Воге сказал нам, чтобы мы все расходились по домам. Мы увидели, что майор Манье снял знамя с древка, свернул его и спрятал в карман. Мы спросили генерала, как нам быть с нашим оружием; он ответил, что следует его сохранить, равно как и боеприпасы, которые могут нам понадобиться. Вслед за тем командиры покинули нас и далее все спасались кто как может».

«После капитуляции монсеньера герцога Ангулемского, — доносит Поль Ламбер, нимский позументщик, — я находился в составе одного из подразделений, бывших под началом майора Манье и г-на генерала Воге. Когда мы очутились в лесу близ деревни, название которой я забыл, г-н де Воге и другие начальники велели нам расходиться по домам. Знамя сложили, и г-н Монье спрятал его в карман. Мы спросили командиров, что нам делать с оружием, и г-н де Воге сказал, чтобы мы оставили его у себя и что скоро оно снова нам понадобится; к тому же оно может пригодиться нам в дороге, если с нами что-нибудь случится».

Три донесения слишком совпадают между собой, чтобы оставить место для сомнений. Следовательно, королевские волонтеры нарушили статью I капитуляции.

Покинутые офицерами, без генерала и без знамени, солдаты г-на де Воге могли, таким образом, рассчитывать только на себя, и вот шестьдесят четыре человека, среди которых был только один старший сержант, объединившись, как сообщает один из них, взяли проводника, чтобы обойти стороной Юзес, где, как они опасались, их могли обидеть. Проводник вывел их к Монтарему так, что никто не чинил им препятствий по пути и не беспокоил по поводу их оружия.

Вдруг один кучер по имени Бертран, доверенный слуга бывшего главного викария Але, аббата Рафена, и баронессы д'Арно Вюрмезер, который от их общего имени управлял поместьем Орейак, во весь опор примчался в коммуну Арпайарг, почти сплошь населенную протестантами, то есть, следовательно, приверженцами Наполеона, и объявил, что по дороге из Монтарему идут «головорезы» (как видим, спустя сто десять лет королевские войска назывались прежним прозвищем), что они идут, грабя дома, убивая священников, насилуя женщин и выбрасывая их затем из окон. Легко вообразить, какое впечатление произвел этот рассказ; люди сбиваются в отряды; в отсутствие мэра и его помощника Бертрана ведут к некоему Букарю, который выслушивает его донесение, объявляет общий сбор и велит бить в набат. Все потрясены: мужчины хватаются за ружья, женщины и дети — за камни и вилы, и каждый готовится дать отпор опасности, существующей только в воображении Бертрана, все донесение которого представляет собой чистый вымысел, лишенный каких бы то ни было подтверждений.

В разгар всеобщего брожения умов близ Арпайарга показываются королевские волонтеры. Едва их замечают, со всех сторон поднимается вопль: «Вот они!» Улицы перегорожены повозками, набат уже не стонет, а ревет на всю округу; все, кто вооружен или способен носить оружие, бросаются на окраину деревни. И тут их взорам предстают королевские волонтеры, которые, слыша шум и видя угрожающие приготовления жителей, на мгновение останавливаются, и, желая объявить о своих мирных намерениях, поднимают ружья прикладами вверх с надетыми на них киверами; они объявили, что не следует их бояться и что они никому не собираются причинять зло, но жители Арпайарга, предубежденные ужасными рассказами Бертрана, отвечали, что не довольствуются простыми заверениями; пускай «головорезы» разоружатся, а иначе им через деревню не пройти. Нетрудно догадаться, что такое заявление пришлось не по вкусу людям, которые ради того, чтобы не расстаться с оружием, пренебрегли условиями капитуляции: они отказались наотрез. Их отказ усугубил недоверие; переговоры между г-ном Букарю, представлявшим жителей Арпайарга, и г-ном Фурнье, говорившим от имени королевских гвардейцев, приобретают все более высокие ноты. Наконец от слов переходят к делу: чужаки хотят прорваться силой, раздается несколько выстрелов, двое «головорезов» падают, это некие Калвье и Фурнье. Остальные бросаются врассыпную, преследуемые ожесточенным огнем; еще двое пришельцев получают ранения, правда, легкие. И вот все разбегаются по полю, тянущемуся вдоль дороги; жители деревни преследуют их, но вскоре возвращаются к двум раненым; Антуан Робен, адвокат и судья кантона Юзес, тут же составляет протокол о происшедшем.

То был в общем-то единственный прискорбный несчастный случай на протяжении Ста дней. Обе партии стоят лицом к лицу, угрожая одна другой, однако сохраняя сдержанность; но не следует этим обольщаться: мир не заключен, просто все замерло в ожидании войны.

На сей раз сигнал к борьбе суждено было подать Марселю; теперь мы стушуемся, уступая слово очевидцу, который сам, будучи католиком, не заслуживает подозрений в пристрастности.

«Во время высадки Наполеона я жил в Марселе и был свидетелем того впечатления, какое произвело на всех это известие; из каждой груди рвался крик, все поддались единому порыву; вся национальная гвардия просила о выступлении, но маршал Массена не разрешал этого, покуда не стало поздно: Наполеон уже добрался до гор и двигался с такой быстротой, что догнать его не представлялось возможным. Вскоре стало известно о его триумфальном вступлении в Лион и ночном вступлении в Париж; Марсель покорился вместе со всей Францией: князь Эслингенский был отозван в столицу, а маршал Брюн, принявший командование над шестым обсервационным корпусом, устроил в Марселе свою главную квартиру.

Вследствие необъяснимой переменчивости общественного мнения Марсель, самое название которого во время террора было своего рода символом наиболее передовых взглядов, в 1815 году оказался оплотом роялистов. Тем не менее жители его без малейшего ропота смотрели на трехцветное знамя, которое через год после своего исчезновения снова развевалось над крепостными стенами; ни один случай произвола со стороны властей, ни одна угроза, ни одна стычка между населением и военными не нарушила мира в древней Фокее, и никогда еще революция не совершалась так легко и так кротко.

Надо сказать притом, что маршал Брюн был, конечно, человек наиболее подходящий для того, чтобы произвести без потрясений подобную метаморфозу; отличаясь прямодушием и преданностью старого вояки, он, наряду с этими достоинствами, обладал другими, не столь, быть может, блестящими, сколь основательными: смотрел на современные ему революции, не выпуская из рук Тацита, и принимал в них участие, когда голос родины призывал его на защиту ее, причем им всегда руководил патриотизм, а не личная корысть. В самом деле, победитель в сражениях под Харлемом и Беккюмом вот уже четыре года жил, забытый, в отставке, похожей на изгнание, как вдруг его призвал тот самый голос, что прежде удалил: при звуке этого голоса Цинциннат бросил свою повозку и вновь взялся за оружие — таков был его характер. Внешне же в те времена это был мужчина лет пятидесяти пяти, с честным и открытым лицом, обрамленным пышными бакенбардами, плешивый — лишь на висках сохранились остатки седых волос, — высокого роста, с проворными движениями и заметной военной выправкой.

Я познакомился с ним по той причине, что мы вместе с другим составили доклад о настроениях жителей Юга, а он попросил у нас копию; генерал долго беседовал с нами о содержании доклада, обсуждал его с беспристрастием человека, не вооружившегося готовым мнением, а лишь собирающегося сделать выбор, и пригласил нас почаще бывать у него; мы воспользовались этим разрешением и нашли столь радушный прием, что стали приходить почти каждый вечер.

После его прибытия на Юг ожила после долгой спячки старая клевета, преследовавшая его в прежние дни. Не знаю, кто из сочинителей, повествуя о кровопролитии 2 сентября и о смерти принцессы де Ламбаль, сказал: «Некоторым показалось, что они узнали в человеке, который нес голову на пике, переодетого генерала Брюна», — и это обвинение, в котором не было ни следа не только правды, но простого правдоподобия, потому что он находился тогда вдали от Парижа, было жадно подхвачено во время консульства и продолжало преследовать маршала в 1815 г. с таким ожесточением, что он чуть не каждый день получал анонимные письма, грозившие ему тою же судьбой, что постигла принцессу. Однажды вечером, когда мы сидели у него, он распечатал одно из таких писем и тут же передал его нам; вот что в нем было написано:

«Негодяй!

Нам известны все твои злодеяния, но скоро революция покарает тебя за все по заслугам; ты погубил принцессу Ламбаль, ты носил на острие пики ее голову, но твоя проделает еще более дальнюю дорогу. Ежели ты посмеешь показаться на смотру, песенка твоя спета, и голова твоя будет красоваться на верхушке Аккульской колокольни.

Прощай, подлый убийца».

Тогда мы посоветовали ему разыскать источник этой клеветы и раз и навсегда беспощадно покарать клеветников. На мгновение он задумался, потом поднес письмо к свече и, рассеянно глядя, как пламя пожирает бумагу, произнес:

— Покарать? Да, знаю, кары заткнули бы все рты; быть может, я даже укрепил бы этим общественное спокойствие, которое то и дело нарушают. Но я предпочитаю действовать не строгостью, а убеждением. По мне, лучше успокаивать умы, чем рубить головы, и пусть меня лучше считают слабым, нежели кровожадным.

В эти словах был весь маршал Брюн.

В самом деле, за Сто дней общественное спокойствие в Марселе дважды было поколеблено, причем оба раза одним и тем же способом. Офицеры гарнизона собирались в кафе на площади Неккера и распевали песни на злобу дня. На них было совершено нападение: разбили камнями стекла, кое-кого при этом задели. Офицеры выбежали с криком «К оружию!». Жители в ответ испустили тот же клич, однако тут же забили барабаны, высланы были многочисленные патрули, и начальнику гарнизона удалось утихомирить народ и восстановить спокойствие без единого раненого.

В день майской ярмарки был отдан приказ устроить всеобщую иллюминацию и вывесить на перекрестках трехцветные флаги. Большинство жителей и не думало исполнять волю властей. Офицеры, возмущенные таким неповиновением, позволили себе крайние меры; впрочем, они ограничились тем, что побили окна в неосвещенных домах, чтобы их владельцы подчинились полученным приказам.

Однако в Марселе, как и во всей Франции, уже слабела надежда на успех роялистов, а потому те, кто представлял их партию (как мы уже сказали, в Марселе они были весьма многочисленны), перестали бросать вызов военным и сделали вид, будто примирились с судьбой. Со своей стороны, маршал Брюн удалился из города на границу, причем никто даже не попытался осуществить угрозы, коими его осыпали. Настало 25 июня, и вести о первых успехах при Флерюсе и Линьи, казалось, благоприятствовали надеждам наших солдат, как вдруг после полудня по городу распространился глухой слух — отдаленное эхо канонады Ватерлоо; и последовавшее за ним молчание командиров, растерянность армий, радость роялистов — все подтвердило начало новой войны, исход которой всем, казалось, был ясен заранее. Около четырех часов дня какой-то человек, по всей видимости осведомленный лучше, чем его соотечественники, сорвал с себя трехцветную кокарду и растоптал ее с криком: «Да здравствует король!» Негодующие солдаты схватили его и хотели вести в кордегардию, национальная гвардия воспротивилась, началась потасовка; поднялся крик, солдат окружила несметная толпа, грянуло несколько выстрелов, на эти выстрелы ответили выстрелы с другой стороны, несколько человек упали, истекая кровью; среди всей этой неразберихи было произнесено слово «Ватерлоо» — и вместе с этим неведомым прежде названием, которое впервые так громко прозвучало на устах у истории, распространилась весть о неудаче французской армии и торжестве союзников. Тогда генерал Вердье, командовавший гарнизоном в отсутствие маршала Брюна, вскочил на коня и хотел обратиться к народу с речью, но голос его потонул в криках черни, бесновавшейся у входа в кафе, где стоял бюст императора, и требовавшей, чтобы ей выдали этот бюст. Вердье, надеясь успокоить этой мерой то, что он принял за простые беспорядки, приказывает выдать бюст; это странное снисхождение со стороны военачальника, представляющего императорскую власть, подтверждает, что дело императора проиграно. От чувства безнаказанности ярость толпы все возрастает; она устремляется в ратушу, срывает и сжигает трехцветное знамя и водружает на его месте белое. Бьют общий сбор, гудит набат, толпа все прибывает за счет жителей окрестных деревень; начинаются убийства, и вот-вот пойдет резня.

С начала волнений я вышел в город вместе с М.; мы были свидетелями этого грозного брожения и разгорающегося мятежа, но еще не знали их истинной причины; и вот на улице Ноайль мы повстречали нашего друга, который, хоть и придерживался противоположных взглядов, был, казалось, весьма к нам привязан. «Ну, какие новости?» — обратился я к нему. «Для меня добрые, для вас дурные, — отвечал он. — «Уносите-ка ноги, вот мой совет». Изумленные его выражениями, мы в самом деле забеспокоились и попросили его объясниться. «Послушайте, — сказал он, — в городе вот-вот начнется мятеж. Известно, что вы чуть не каждый вечер навещали Брюна; ваши соседи вас терпеть не могут; бегите-ка в деревню». Я хотел возразить, но он повернулся ко мне спиной и ушел, не удостаивая меня более ответом.

Мы с М. изумленно переглянулись, но по усиливавшемуся шуму поняли, что следует, не теряя ни минуты, исполнять полученный совет. Мы быстро добрались до моего дома, находившегося в конце Мейанских аллей. Жена моя собиралась уйти из дому, я ее остановил. «Нам нужно спасаться, — сказал я. — Придется нам уехать в деревню». — «К кому?» — «Куда глаза глядят». — «Так поедем же!» Она стала надевать шляпку, я не возражал. Важно было внушить окружающим мысль, что мы ничего не знаем и собрались недалеко. Эта предосторожность спасла нас. На другой день мы узнали, что, если бы нас заподозрили в намерении бежать, нас бы не выпустили из дому.

Мы шли наудачу, слыша, как сзади по всему городу гремят выстрелы. На дороге мы повстречали небольшой отряд солдат, бежавших звать на помощь своих товарищей. На другой день нам стало известно, что им не удалось миновать заставу.

Мы подумали об одном отставном военном, который, давно уже удалившись от дел и покинув военную службу, жил себе неподалеку от деревни Сен-Жюст; итак, мы направились прямо к нему. «Капитан, — обратился я к нему, — в городе резня, нас преследуют, нам негде укрыться, мы молим вас о спасении». — «Хорошо, дети мои, — отвечал он. — Входите, я никогда ни во что не вмешивался, и вряд ли мне грозит что-либо дурное; входите же в дом, никто не станет вас здесь искать».

В городе у капитана были друзья, которые приходили к нему и один за другим живописали нам все подробности этого ужасного дня. Было убито множество военных; истребили всех мамелюков. В порту обнаружили негритянку, служившую этим беднягам.

— Кричи: «Да здравствует король!» — приказал ей народ.

— Нет, — отвечала она. — Наполеону я обязана всем, да здравствует Наполеон! — В живот ей вонзился штык. — Злодеи, — проговорила она, зажимая рукой зияющую рану, — да здравствует Наполеон! — Ее столкнули в море, она упала, пошла ко дну, снова всплыла на поверхность и, взмахнув рукой над волнами, в последний раз вскрикнула: «Да здравствует Наполеон!» — а затем ее настигла пуля.

Некоторые горожане были убиты самым гнусным образом. В том числе г-н Англе, мой сосед, почтенный ученый, старик, имевший несчастье за несколько дней перед тем сказать в суде в присутствии нескольких лиц, что Наполеон — великий человек; он узнал, что за это преступление его собираются арестовать; сдавшись на уговоры семьи, он переоделся и сел в повозку, чтобы бежать из города. Несмотря на маскарад, его узнали, схватили, привели на площадь Щапитр и там в течение часа подвергали измывательствам и побоям, а потом зарезали.

Легко догадаться, что после таких рассказов никто из нас не сомкнул глаз, хотя ночь прошла для нас спокойно. Наши жены, не раздеваясь, прикорнули в креслах и на кушетках, а мы с другом и хозяин по очереди караулили с ружьем в руках.

Как только рассвело, мы стали совещаться, как нам быть дальше. Я советовал кружными путями добираться до города Экса, где у нас были знакомые, а оттуда нанять карету до Нима, где жили мои родные. Жена возражала мне. «Мне нужно вернуться в город и упаковать сундуки: у нас ведь только и есть то, что на нас надето, — сказала она. — Давай пошлем в деревню узнать, кончились ли в Марселе беспорядки». Я согласился с желанием жены, и мы послали в деревню человека.

Он принес нам добрые вести; все уверяли, что спокойствие полностью восстановлено. Мне было очень трудно в это поверить, и я ни за что не желал отпускать жену в город; на худой конец я готов был ехать с ней вместе. Но тут уж запротестовала вся моя семья; мне возражали, что мое присутствие только навлечет на жену опасность, а если она поедет одна, ей ничто не грозит. Да и найдутся ли такие подлые убийцы, чтобы погубить молодую женщину восемнадцати лет от роду, чуждую политике и никому не причинившую зла? А мои убеждения всем известны, я дело другое. К тому же моя теща вызвалась поехать вместе с женой, и все остальные в один голос с ней уговаривали меня, что это ничуть не опасно. В конце концов я согласился, но с одним условием. «Не знаю, — сказал я жене, — насколько обоснованы те обнадеживающие известия, которые до нас дошли, но предупреждаю: сейчас семь утра; одного часа тебе достаточно, чтобы добраться до Марселя, второго — чтобы упаковать сундук, а третьего — чтобы вернуться; еще час кладем на непредвиденные препятствия. Если к одиннадцати ты не вернешься, я буду считать, что ты попала в беду, и действовать соответственно». — «Ладно, — отвечала жена. — Если в одиннадцать я не вернусь, разрешаю тебе считать меня погибшей и поступать, как сочтешь нужным».

И она уехала.

Через час после ее отъезда поступили уже совсем другие известия: беглецы, подобно нам искавшие убежища в деревне, сообщили, что смута не только не прекратилась, но еще усилилась; произошли два убийства, сопровождавшиеся неслыханной жестокостью.

Некий Бессьер, старик простых нравов и безупречного поведения, все преступление коего состояло в том, что он служил при узурпаторе, сам рассудил, что преступление это в нынешних обстоятельствах нешуточное, и накануне составил завещание, которое нашли у него в бумагах; вот его начало:

«Подвергаясь опасности в ходе нынешней революции быть убитым в качестве сторонника Бонапарта, коего я, правду сказать, никогда не жаловал, оставляю по завещанию и т. д. и т. п.».

Накануне же к нему прибежал шурин, знавший о существовании у Бессьера нескольких личных врагов, и всю ночь сидел у него, убеждая зятя бежать, на что тот отвечал упорным отказом; на другой день с самого утра дом его оказался в осаде; он попытался скрыться через черный ход, но его задержала кучка солдат национальной гвардии; он отдался под их покровительство, и они повели его на бульвар Св. Людовика. Осыпаемый насмешками черни, он, видя, что его конвоиры представляют собой слабую защиту, попытался укрыться в кафе Меркантье, но перед ним захлопнули дверь. Изнемогая от усталости, задыхаясь, покрытый потом и пылью, он упал на одну из скамеек перед каким-то домом, и там его настигла пуля, которая ранила его, но не убила; брызнула кровь, и при виде ее радостные крики усилились. Тут сквозь давку пробился какой-то молодой человек, державший в каждой руке по пистолету, и в упор разрядил их в старика.

Другое еще более чудовищное убийство произошло в то же утро. На растерзание толпе были отданы двое, отец и сын, связанные спина к спине. Их муки длились более двух часов; под градом палочных ударов, камней, ружейных прикладов отец и сын истекали кровью, обливая ею друг друга.

Те же, кто не наносил им побоев, все это время плясали вокруг них.

Мы коротали время, выслушивая подобные истории, как вдруг я заметил одного знакомого, который бежал к нам. Подхожу к нему — он до того бледен, что я едва решаюсь задать ему вопрос. Он вернулся из города, он побывал у меня в доме. Тревожась обо мне, он решил заглянуть к нам и узнать, каковы мои дела; в доме он не застал никого, лишь у дверей лежали два мертвых тела, покрытых окровавленной простыней. Он не посмел ее приподнять.

Как вы понимаете, после этих слов ничто уже не могло меня остановить, и я бросился в Марсель. М. заметил, что я ухожу, не пожелал отпустить меня одного и пошел со мной. Пересекая деревню Сен-Жюст, мы повстречали на главной улице толпу крестьян; все они были вооружены саблями и пистолетами и по большей части принадлежали, казалось, к вольным ротам. Подобная встреча не сулила ничего хорошего, но отступить в подобных обстоятельствах было бы еще гораздо опасней; итак, мы продолжали путь, делая вид, будто не испытываем ни малейших опасений. Наш вид и манера держаться привлекли внимание, крестьяне дотошно осмотрели нас, потом тихо посовещались между собой, и до нас донеслось словечко «каштанники». Едоками каштанов в народе именовали бонапартистов: ведь каштаны пришли к нам с Корсики. Однако не послышалось ни единой угрозы, ни единого оскорбления. К тому же мы шагали в сторону города, то есть никак не могли оказаться беглецами. В сотне шагов от деревни мы наткнулись на отряд крестьян, державших путь, как и мы, в Марсель. Они несли ткани, канделябры, украшения; это навело нас на мысль, что они разграбили какой-нибудь загородный дом. И впрямь, они только что вышли из дома г-на Р. войскового инспектора. У многих имелись ружья. Я обратил внимание своего спутника на то, что штаны одного из них были на ляжке испачканы кровью. Этот парень заметил, что мы смотрим на кровавое пятно, и разразился хохотом. За сотню шагов до заставы я повстречал женщину, бывшую прежде у меня у услужении; увидя меня, она весьма удивилась.

«Берегитесь, не ходите дальше, — сказала она, идет страшная резня, хуже вчерашнего». — «Но что с моей женой? — вскричал я. — Вы о ней что-нибудь знаете?» — «Нет, сударь, — отвечала она, — я хотела к вам постучаться, но мне пригрозили и стали допытываться, известно ли мне, где друг этого мерзавца Брюна, которого давно пора укокошить. Одним словом, — заключила женщина, — поверьте мне и возвращайтесь туда, откуда пришли».

Я менее всего был склонен последовать этому совету. Итак, мы двинулись дальше, но застава охранялась, и миновать ее, оставаясь неузнанными, было невозможно. Тем временем вопли и ружейная пальба слышались все ближе; продолжать путь означало идти навстречу неминуемой гибели, и мы вынуждены были отступить. На обратном пути мы вновь ехали через деревню Сен-Жюст и обнаружили, что наши крестьяне вооружились. Но теперь, завидя нас, они стали выкрикивать угрозы; «Прикончим их! Прикончим!» — вопили они. Вместо того чтобы побежать, мы приблизились к ним и стали расписывать, какие мы добрые роялисты. Наше хладнокровие их убедило, и мы ускользнули из их рук подобру-поздорову.

Вернувшись к капитану, я без сил рухнул на диван: мне надрывала сердце мысль о том, что еще утром жена моя была здесь, со мною, а я, вместо того чтобы удержать ее и защитить, позволил ей вернуться в город, где ее ждала верная и жестокая смерть. Наш хозяин и мой друг М. пытались меня утешить, но я ничего не видел, ничего не слышал, я был как безумный.

М. пошел узнать новости. Мгновение спустя мы услышали стремительные шаги, и он вбежал в комнату с криком: «Идут! Они уже здесь!» — «Кто?» — спросили мы. «Убийцы!»

Признаться, я почти обрадовался. Я схватил пару двуствольных пистолетов, твердо решив, что не дам зарезать себя, как овцу. В самом деле, подойдя к окну, я увидел людей, лезущих через стену в сад. У нас еще было время убежать по потайной лестнице; мы выскользнули через заднюю дверь и затворили ее за собой, теперь оставалось только перебежать дорогу, пробраться в соседний виноградник, скользнуть под лозы и затаиться.

На дом капитана указали как на логово бонапартистов, и убийцы надеялись застать нас врасплох: и впрямь, мгновением позже мы бы погибли: мы не пробыли в нашем тайнике и пяти минут, как они показались на дороге, которую мы только что перебежали, и принялись озираться по сторонам, не подозревая, что мы прячемся в шести шагах от них. Что до меня, то я их видел и держал наготове заряженные пистолеты, твердо решив убить первого, кто ко мне приблизится. Они удалились, мы задумались над своим положением и взвесили все шансы; вернуться к капитану мы уже не могли. Впрочем, он и сам убежал, так что мы бы его не нашли. Бродить по полям было немыслимо: в нас. бы неминуемо признали беглецов. В этот миг мы услыхали крик: в нескольких шагах от нас кого-то убивали; впервые в жизни я слышал предсмертные стоны и, признаться, застыл на месте от ужаса; но вскоре меня охватил яростный протест: я предпочел бы идти прямо навстречу опасности, чем ждать, и, хотя еще раз пройти через деревню Сен-Жюст было для меня опасно, я решил рискнуть. Тогда я повернулся к М. и сказал: «Послушай, ты можешь до вечера оставаться здесь, не подвергаясь опасности, а я пойду в Марсель, потому что не могу более выносить эту неопределенность. Если убийцы ушли из Сен-Жюста, я за тобой вернусь, а если нет, пойду дальше один».

Мы знали, какая опасность нам грозит, и понимали, что надежда вновь увидеться невелика; он протянул мне руку, я бросился ему на шею, мы обнялись и простились.

Я немедля пускаюсь в путь, являюсь в Сен-Жюст, замечаю разбойников и, распевая, направляюсь прямо к ним, один из них хватает меня за ворот, двое других берут меня на мушку.

Да уж навряд ли когда-нибудь я кричал «Да здравствует король!», вкладывая в свой голос больше подобающего случаю энтузиазма, чем в тот раз! Нелегко смеяться, пошучивать, демонстрировать отменное спокойствие, когда от гибели вас отделяет легкое нажатие пальца убийцы на курок ружья; тем не менее я все это проделал и целый и невредимый выбрался из деревни, решив на сей раз, что лучше я дам себя подстрелить, чем вернусь сюда снова.

Однако никаких обходных тропинок мне не попалось, а в Сен-Жюст я решил не возвращаться; поэтому я направился по дороге в Марсель, а дорога эта в тот час была не слишком удобна для путешествий: на ней сошлись несколько отрядов с белыми кокардами. Мне сообщили, что въезжать в город сейчас особенно опасно; я решил дождаться ночи, прогуливаясь, а потом проникнуть в Марсель под покровом темноты; но тут один из патрулей предупредил меня, что блуждая по дороге, я навлекаю на себя подозрение, и приказал убираться либо в город, из которого доходили столь тревожные вести, либо в деревню, где меня чуть было не убили. Единственным моим прибежищем оказался постоялый двор: я вошел, спросил пива и сел у окна, все еще надеясь, что мимо пройдет какой-нибудь знакомый. В самом деле, после получаса ожидания я заметил М., с которым расстался в винограднике; ему не захотелось дожидаться меня там, и он пустился мне вдогонку; замешавшись в толпу грабителей, он ухитрился незамеченным пробраться через деревню. Я окликнул его, он вошел. Мы посовещались; хозяин отрядил в наше распоряжение надежного человека, который согласился сходить к моему шурину и предупредить его, что мы ждем на постоялом дворе. Спустя три часа ожидания мы увидели, что идет мой шурин. Я хотел бежать ему навстречу, но М. заметил, что такой поступок был бы неосторожностью с моей стороны; итак, мы остались на месте, пожирая моего родственника глазами. Он вошел на постоялый двор. Тут уж я не вытерпел, побежал навстречу ему и столкнулся с ним на лестнице. «Где моя жена? — воскликнул я. — Вы видели мою жену?» — «Она у меня», — отвечал он. Я радостно вскрикнул и бросился его обнимать.

В самом деле, моя жена, на которую из-за моих убеждений обрушились оскорбления, угрозы и издевательства, укрылась у него в доме.

Начинало темнеть. Мой шурин был в мундире национальной гвардии; этот мундир служил в те дни порукой спасения; он взял нас обоих под руки; мы миновали заставу, и никто даже не осведомился, куда мы идем; по окольным улочкам мы добрались до его дома. Впрочем, в городе было спокойно: резня кончилась или почти кончилась.

Жена моя была спасена; в этих словах заключалась для меня вся радость, какую может вместить сердце человеческое. Вот что с нею произошло.

Как условились, мои жена и теща вернулись домой, чтобы собрать вещи. Но владелица дома, проведав об их возвращении, подстерегала их на лестнице, когда они выходили, и, обратившись к моей жене, осыпала ее проклятиями. Муж домовладелицы, не зная, что происходит, вышел из своей комнаты на шум, взял ее за руку и силой увел в дом, но она подбежала к окну и, когда моя жена выходила из дверей, завопила, обращаясь к вольной роте, стоявшей напротив дома: «Стреляйте! Стреляйте! Они бонапартисты!» По счастью, эти люди оказались-более милосердны, чем она, и, видя двух одиноких женщин, пропустили их; впрочем, почти сразу же навстречу им попался мой шурин, который, будучи защищен своим мундиром и своей репутацией, взял обеих женщин под руку и отвел к себе.

Меньше посчастливилось одному молодому человеку, чиновнику префектуры, который приходил ко мне накануне: мы должны были с ним вместе редактировать «Журналь де Буш-дю-Рон». Место службы и посещение моего дома изобличили в нем столь опасный образ мыслей, что ему велено было убираться, но он не успел спастись. На углу улицы Ноайль на него напали, он получил удар кинжалом и упал, обливаясь кровью; к счастью, рана оказалась несмертельной.

Весь день прошел в еще более ужасных убийствах, чем накануне: по улицам струилась кровь и через каждые сто шагов валялись трупы. Однако это зрелище не только не устрашало убийц, но преисполняло их весельем. Вечером на улице водили хороводы и пели, и долго еще этот день, получивший у нас название дня резни, именовался у роялистской черни днем шутки.

А мы, не в силах далее выносить подобное зрелище, хотя для нас самих опасность уже почти миновала, в тот же вечер сели в карету и покатили в Ним.

По дороге мы не повстречали, впрочем, ничего примечательного до самого Оргона, куда прибыли на следующий день: только несколько отдельных сторожевых постов свидетельствовали о том, что нигде нет полного спокойствия. Впрочем, подъезжая к городу, мы заметили трех человек, которые стояли, взявшись за руки, и казались лучшими друзьями, что выглядело удивительно после всего, что мы видели прежде, так как один из этой троицы был с белой кокардой, другой с трехцветной, а третий вообще без кокарды. Как я уже сказал, они дружелюбно держались за руки и ждали исхода политических событий, оставаясь каждый под своим флагом. Такая мудрость поразила меня; подобные философы показались мне нисколько не опасны, я подошел к ним и стал расспрашивать; каждый из них простодушно поведал мне о своих надеждах, а главное, о твердом намерении подчиниться наиболее сильному.

Въехав в Оргон, мы с первого взгляда заметили, что город встревожен важным известием. На всех лицах лежала печать беспокойства; посреди кучки народа ораторствовал какой-то человек, на которого нам указали как на мэра. Поскольку все слушали его с огромным вниманием, мы подошли и осведомились у него о причине всеобщего возбуждения.

«Господа, — отвечал он, — вы, должно быть, уже знаете новости: король в столице, мы снова вернулись к белому знамени, и, по счастью, все произошло без малейших беспорядков, которые могли бы омрачить этот день. Одни восторжествовали без насилия, другие покорились со смирением. И что же? Только что я узнал, что толпа бродяг, около трех сотен человек, собралась на мосту через Дюрансу. и собирается нынче ночью идти на наш городок, чтобы разграбить его и обложить данью. У меня осталось несколько ружей, я раздам их, и пускай каждый встанет на стражу всеобщей безопасности».

Оружия на всех не хватало, тем не менее он предложил его нам, но я отказался: у меня были Двуствольные пистолеты. Я велел дамам ложиться спать, а сам прилег у их дверей, держа в каждой руке по пистолету, и попытался уснуть. Впрочем, по городу поминутно прокатывалась ложная тревога, и когда рассвело, мне оставалось лишь утешаться невеселой мыслью, что все в Оргоне спали не лучше моего.

На другой день мы продолжили наш путь до Тараскона, где нас ожидали новые события. Приближаясь к городу, мы услышали, как бьют в набат и играют общий сбор. Мы уже начали привыкать к суматохе, так что здешняя удивила нас меньше. По приезде мы осведомились о ее причинах, и нам ответили, что на Бокер напали двенадцать тысяч жителей Нима и предали город огню и мечу. Мне показалось, что двенадцать тысяч — это слишком уж многочисленное войско, которое не может состоять из жителей одного города. Я высказал эту мысль вслух, но мне возразили, что их-де сопровождают уроженцы долины Гардона и Севеннских гор. Ним сохранил трехцветное знамя, Бокер присягнул белому; мне объяснили, что Ним выступил против Бокера для того, чтобы низвергнуть белое знамя и разогнать отряды роялистов, собравшиеся в этом городе. Но поскольку Тараскон отделен от Бокера только Роной, мне показалось странным, почему на одном берегу ничего не происходит, когда на другом кипит сражение; мы несколько усомнились не столько в самих событиях, сколько в их значительности, а потому решили все же добраться до Бокера; там было совершенно спокойно. Армия в двенадцать тысяч человек оказалась небольшим отрядом в двести солдат, которому дали отпор. Итогом операции, в которой осаждающие потерпели неудачу, оказались один раненый и один пленный. Гордые своим успехом, жители Бокера поручили нам передать бесчисленные проклятия жителям Нима, своим извечным врагам.

Бесспорно, путь, проделанный нами за этот день, позволил нам до конца осознать, как на самом деле, происходят приготовления к гражданской войне и какое смятение уже охватило Юг. На протяжении четырех лье, отделяющих Бокер от Нима, нам попеременно встречались дозоры то с белыми, то с трехцветными кокардами. Каждая деревушка, попадавшаяся нам по дороге, за исключением тех, что были ближе всего к Ниму, объявила себя на стороне либо короля, либо Наполеона; но среди солдат, через более или менее равные промежутки стоявших на дороге, были и роялисты, и бонапартисты. Мы издалека всматривались в них из окна кареты и, поскольку из предосторожности по примеру жителей Оргона запаслись обеими кокардами, то нацепляли себе на шляпы такие же, что были у них, а другие прятали к себе в башмаки; затем, поравнявшись с солдатами, махали из окон карет нашими шляпами, украшенными кокардами, и кричали, смотря по обстоятельствам, либо «Да здравствует король!», либо «Да здравствует император!». Благодаря этой уступке общественному мнению большой дороги, а главное, благодаря деньгам, которые мы в качестве чаевых раздавали обеим сторонам, мы добрались до нимской заставы, где обнаружили солдат национальной гвардии, получивших отпор от жителей Бокера.

Вот что произошло в городе перед нашим приездом.

Нимская национальная гвардия и войска гарнизона решили собраться в воскресенье 25 июня на банкет, чтобы отпраздновать первые успехи французской армии: известие о Ватерлоо дошло сюда не так быстро, как до Марселя, а потому банкет прошел без помех, бюст Наполеона с помпой носили по всему городу, а армия и национальная гвардия до вечера предавались веселью, не сопровождавшемуся какими-либо излишествами.

Однако еще до наступления ночи стало известно, что в Бокер стягиваются многочисленные войска; поэтому, хотя во вторник было получено сообщение о разгроме при Ватерлоо, в среду для разгона этих соединений был выслан отряд, встреченный нами у городских ворот. Однако бонапартисты, коими командовал генерал Жилли, имевший также под началом полк егерей, начинали уже отчаиваться в успехе своего дела, и положение их делалось все более критическим; вдобавок прошел слух, будто бокерские войска в свою очередь рвутся в бой и собираются выступить против Нима. Я же, будучи в стороне от всего, что произошло до сих пор в столице Гара, не имел поводов для личных опасений; но, привыкнув уже к несправедливым подозрениям, счел, что преследующие меня несчастья не пощадят моих друзей и родных, которых смогут уличить в таком преступлении, как оказание гостеприимства беженцу из Марселя; в сущности, само по себе это выражение ничего не означало, но в устах врага приобретало зловещий для меня смысл. Итак, полный воспоминаний о минувшем и опасаясь за будущее, я решил уклониться от зрелища, которое по многим причинам почитал для себя опасным, и на время уехал в деревню, с твердым намерением, впрочем, вернуться в город, как только в нем восторжествует белое знамя.

Прибежищем нам стал старый замок в Севеннах, перевидавший много мрачных эпох — от костров для альбигойцев до кровопролитий Смутного времени; мы удалились туда с М., моею женой и ее матерью. Мы жили там настолько спокойно, что и рассказывать не о чем, поэтому не буду останавливаться на днях, проведенных там. Но в конце концов спокойствие нам наскучило — так уж устроен человек, и, поскольку уже почти неделю никакие известия до нас не доходили, мы решили отправиться в Ним и воочию увидеть, каково там положение; итак, мы пустились в путь, но едва проехали два лье, как повстречали карету одного нашего друга, богатого нимского домовладельца; едва я его заметил, как вышел из кареты и поспешил к нему с расспросами, что творится в Ниме. «Не вздумайте туда ехать, — сказал мне он, — тем более теперь: в городе брожение умов, кровь уже пролилась, назревает катастрофа».

Мы вернулись в наш замок в горах, но на исходе нескольких дней нас вновь охватило беспокойство, и, будучи не в силах его преодолеть, мы решились рискнуть и посмотреть, что же все-таки происходит; на сей раз, не остановленные ничьими советами и предупреждениями, мы вновь пустились в дорогу и в тот же вечер добрались до своей цели.

Нас не обманули: несколько отдельных стычек уже успели возбудить умы. Возле Эспланады выстрелом из ружья был убит какой-то человек, и это несчастье предвещало многие беды в будущем. Католики с нетерпением ожидали прибытия грозного бокерского воинства, видя в нем свой главный оплот; протестанты хранили тягостное молчание, и на всех лицах был написан страх. Наконец водрузили белое знамя, объявили о восшествии короля на трон, и все, что было с этим связано, прошло спокойнее, чем можно было ожидать; но спокойствие это было, по-видимому, лишь передышкой перед новой вспышкой страстей. В это время в тишине нашего уединения нам пришла новая мысль: мы узнали, что маршал Брюн, отказавшись от своего упорного нежелания признать Людовика XVIII, наконец водрузил над Тулоном белое знамя и с белой кокардой на шляпе передал власть над городом королевским уполномоченным. Отныне в Провансе ему было не найти приюта, где он мог бы жить в безвестности; его дальнейшие намерения были неизвестны, а в поступках чувствовались сильные колебания… И вот нам пришла мысль предложить ему наш скромный загородный дом в качестве убежища, где он в полнейшем покое дождался бы конца беспорядков. В соответствии с этим было решено, что М. вместе с еще одним нашим другом, который за несколько дней до того приехал из Парижа, явятся к нему с этим предложением, которое он несомненно должен будет принять, потому что оно исходит из сердец, глубоко ему преданных. Итак, они отправились, но, к великому моему удивлению, в тот же день и вернулись; они привезли известие, что маршал Брюн убит в Авиньоне.

Сначала мы не могли поверить в такое чудовищное событие и приняли его за один из тех кровавых слухов, что распространяются во времена гражданских бурь; но вскоре сомневаться уже было нельзя; до нас дошли подробности катастрофы.

Уже несколько дней назад в Авиньоне завелись свои убийцы, как до того появились свои убийцы в Марселе, свои — в Ниме; уже несколько дней весь Авиньон трепетал при одних только именах пяти человек; эти пятеро звались Пуэнтю, Фаржес, Рокфор, Надо и Маньян.

Пуэнтю был типичный южанин: с оливковой кожей, орлиным взглядом, горбоносый, белозубый. Росту он был чуть выше среднего, сутулый из-за привычки носить тяжести, и ноги у него были колесом. Они искривились под давлением чудовищных грузов, которые он перетаскивал за день, но при всем том он обладал необыкновенной силой и ловкостью: он перебрасывал через Лулльские ворота ядро сорока восьми фунтовой пушки, как дети мячик; он докидывал камень с одного берега Роны на другой, то есть на более чем две сотни шагов; наконец, убегая, он метал нож с такой силой и точностью, что эта новая парфянская стрела со свистом пролетала пятнадцать шагов, вонзаясь в ствол дерева толщиной в бедро на глубину в два пальца. Прибавьте к этому неменьшую ловкость в обращении с ружьем, пистолетом и дубинкой, врожденный живой и бойкий ум, глубокую ненависть к республиканцам, зародившуюся в нем у подножия эшафота, на котором были казнены его отец и мать, и вы получите представление об этом ужасном главаре авиньонских убийц, под началом у коего в качестве помощников состояли ткач Фаржес, крючник Рокфор, хлебопек Надо и старьевщик Маньян.

Итак, Авиньон всецело подчинился этой горстке людей, творивших бесчинства, коих не хотели, не смели или не могли пресечь гражданские и военные власти; тем временем стало известно, что маршала Брюна, находившегося в Люке с войском в шесть тысяч человек, отзывают в Париж, где ему предстоит отчитаться в своих действиях перед новым правительством.

Зная, до какой степени дошел накал страстей на Юге, и догадываясь о подстерегающих его по дороге опасностях, маршал испросил дозволения вернуться морским путем, но ему в этой просьбе было отказано, и его светлость герцог де Ривьер, губернатор Марселя, выдал ему охранный лист. Убийцы взревели от радости, когда узнали, что республиканец образца восемьдесят девятого года, позже ставший маршалом узурпатора, проедет через Авиньон. Тут же поползли зловещие слухи, опережавшие маршала, как вестники смерти, Снова и снова повторяли низкую клевету, уже сотни раз опровергнутую, что Брюн, который на самом деле только 5 сентября 1792 года прибыл в Париж, второго, то есть за три дня до своего прибытия, носил на острие пики голову принцессы де Ламбаль. Вскоре разнеслась молва, что маршала чуть было не убили в Эксе: в самом деле, он спасся лишь благодаря быстроте своих лошадей. Пуэнтю, Фаржес и Рокфор поклялись, что в Авиньоне будет иначе.

Маршал следовал таким маршрутом, что в Лион он мог попасть лишь двумя путями: ему нужно было либо проехать через Авиньон, либо обогнуть город, свернув за два лье до него с дороги, ведущей на Пуэнте, на проселок. Убийцы предвидели эту возможность; 2 августа, в день, когда ожидали маршала, Пуэнтю, Маньян и Надо в сопровождении четырех верных людей в шесть утра сели в одноколку, миновали мост через Рону и устроили засаду у дороги, ведущей в Пуэнте.

Доехав до распутья, маршал, предупрежденный о враждебных намерениях авиньонцев, решил свернуть на лежавшую перед ним проселочную дорогу, на которой его поджидал Пуэнтю со своими людьми; но почтарь упорно отказывался подчиниться желанию Брюна, говоря, что почтовая станция находится в Авиньоне, а не в Пуэнте и не в Сорге. Тогда один из адъютантов маршала попытался заставить его свернуть, угрожая ему пистолетом, но маршал не пожелал допустить насилия и распорядился держать путь через Авиньон.

В девять утра маршал въехал в город и остановился в гостинице «Пале-Рояль» при почтовой станции. Покуда меняли лошадей и отмечали подорожные и охранный лист у Лулльских ворот, маршал вышел из кареты, чтобы подкрепиться бульоном. Не прошло и пяти минут, как у дверей собралась толпа. Хозяин гостиницы г-н Мулен, приметив угрюмые и угрожающие лица собравшихся, немедля вышел к маршалу и посоветовал ему, не дожидаясь, когда ему вернут бумаги, сразу же уезжать; он дал маршалу слово, что следом за ним отправит верхового, которых в двух-трех лье от города передаст ему подорожные его адъютантов и его охранный лист. Маршал вышел, убедился, что лошади уже готовы, и сел в карету под ропот черни, среди которой уже слышалось ужасное слово «Зау!» — провансальский боевой клич, выражающий в зависимости от того, как его произносят, любую угрозу и означающий, если его перевести: «Рвите, крушите, режьте, убивайте!»

Маршал выехал во весь опор, беспрепятственно миновал городские ворота, преследуемый угрозами и воем черни, которая тем не менее его не остановила. Он полагал уже, что оказался вне досягаемости для врагов, как вдруг, поравнявшись с Ронскими воротами, обнаружил около них кучу вооруженных ружьями людей, коими командовали Фаржес и Рокфор; эти люди прицелились; тогда маршал приказал почтарю поворачивать обратно; почтарь повиновался, и через пятьдесят шагов карета столкнулась с теми, кто преследовал ее от самой гостиницы; тут почтарь остановил лошадей. В считанные мгновения упряжь была перерезана; тогда маршал открыл дверцу, вышел из кареты вместе со своим лакеем и через Лулльские ворота вернулся назад в сопровождении второй кареты, где находились его адъютанты; он воротился в гостиницу «Пале-Рояль», которую отворили на стук, впустили маршала с его свитой, а затем сразу же вновь затворили.

Маршал спросил комнату, г-н Мулен дал ему первый номер, выходивший на площадь. Спустя десять минут площадь заполонила трехтысячная толпа; люди выковыривали из мостовой булыжники. Тем временем подъехала брошенная маршалом карета, которой правил почтарь, ухитрившийся наладить упряжь. Большие ворота, которые вели во двор, отперли вторично, но носильщик Берне и сам г-н Мулен, люди колоссальной силы, налегли на створки ворот и сумели их затворить, а затем ворота были немедля забаррикадированы. Адъютанты, еще сидевшие в карете, тут же вышли и хотели идти к маршалу, но г-н Мулен приказал носильщику Берне спрятать их в каретном сарае: Берне ухватил обоих за руку, потащил, невзирая на их сопротивление, и затолкал позади пустых бочек, а сверху забросал тряпьем, проговорив с пророческой торжественностью в голосе: «Если шевельнетесь — вы погибли». И адъютанты остались немы и недвижимы.

В это время г-н де Сен-Шаман, префект Авиньона прибывший в пять часов утра, выбежал во двор: толпа била окна и ломала небольшую дверцу, выходившую на улицу; на площади было полно народу; там раздавались призывы к убийству, перекрывавшие ужасный клич «Зау!», с каждым мигом становившийся все более угрожающим. Г-н Мулен увидел, что все погибнет, если не удастся продержаться до прихода солдат майора Ламбо, и велел Берне взять на себя тех, кто высаживал дверь, а сам занялся теми, кто пытался влезть в окна; и вот эти двое в едином порыве и с единым воодушевлением, одни против ревущей черни, попытались лишить ее кровавой пищи, которой она алкала.

Один ринулся к подъезду, другой в столовую; двери и окна были уже выломаны, и несколько человек ворвалось в дом. При виде Берне, чья сверхъестественная сила была им известна, они попятились; Берне воспользовался их колебаниями и захлопнул дверь. А г-н Мулен тем временем схватил свое двуствольное ружье, лежавшее на камине, прицелился в пятерых, проникших в столовую, и пригрозил, что откроет огонь, если они немедленно не выполнят его приказаний; четверо повиновались, пятый заупрямился; Мулен, оставшись с ним один на один, отложил ружье, ухватил своего противника в охапку, поднял его, как ребенка, и вышвырнул из окна; три недели спустя человек этот умер, но не от последствий падения, а от того, с какой силой смял его хозяин гостиницы.

Затем Мулен бросился к окну, чтобы его закрыть, но когда он нажимал на ставни, почувствовал, что кто-то ухватил его за голову и мощным нажатием клонит к левому плечу. В тот же миг оконное стекло разлетелось вдребезги и над правым его плечом вознеслось лезвие топора. Г-н де Сен-Шаман, бывший рядом с ним, увидел, как опускается оружие убийства, и отклонил в сторону не само лезвие, но цель, которую оно должно было поразить. Мулен ухватил топор за рукоятку и вырвал из рук, которые едва не нанесли ему удара, по счастью, его миновавшего; потом он все же запер окно, закрыл его внутренними ставнями и сразу же поспешил к маршалу.

Он застал его в комнате, расхаживающим из угла в угол. Красивое и благородное лицо маршала выражало спокойствие, словно рядом не было всех этих людей, голосов, криков, суливших ему смерть. Мулен перевел его из первого номера в третий, расположенный в задней половине дома и выходивший во двор, что давало, по сравнению с первым номером, некоторые шансы на спасение. Затем г-н Брюн попросил бумагу для письма, перо и чернила; Мулен все принес. Маршал присел за столик и принялся писать.

В этот миг снова послышались крики. Г-н де Сен-Шаман вышел и приказал толпе разойтись; тысячи голосов единым воплем спросили, кто он такой, чтобы отдавать подобные приказы; в ответ он объявил им свою должность. «Мы признаем префекта только в мундире!» — закричали ему со всех сторон. К несчастью, сундуки г-на де Сен-Шамана ехали дилижансом и еще не прибыли; поэтому он был одет в зеленый сюртук, светло-желтые панталоны и пикейный жилет — наряд недостаточно внушительный в данных обстоятельствах. Он взобрался на скамью, чтобы обратиться к черни с речью, но кто-то завопил: «Долой зеленый сюртук! Видали мы таких шарлатанов!» Ему пришлось спуститься. Берне отворил ему. Несколько человек хотели воспользоваться случаем и проникнуть в дом заодно с ним, но кулак Берне трижды опустился, три человека свалились наземь, как быки под ударами дубины, а остальные отступили. Двенадцати таким защитникам, как Берне, удалось бы спасти маршала, а между тем этот человек также был роялистом; он придерживался тех же взглядов, что и те, с кем он дрался. И для него так же, как для них, маршал был заклятым врагом, но у него было благородное сердце, и он хотел, чтобы маршала судили; коль скоро он виновен, а не чинили над ним расправу.

Между тем один человек услыхал, что сказал по поводу своего платья г-н де Сен-Шаман, и сам пошел переодеваться. Человек этот был г-н де Пюи, красивый, исполненный достоинства старец с белоснежными волосами, кротким лицом и ласковым голосом. Он вернулся в одеянии мэра, с шарфом и двойным крестом св. Людовика и Почетного легиона; но ни возраст его, ни должность не внушили почтения этим людям; они даже не пропустили его к воротам гостиницы; его повалили наземь, стали топтать, платье и шляпу его разорвали, а белоснежная шевелюра была покрыта пылью и вымокла в крови. Всеобщее возбуждение дошло до предела.

И тут появился авиньонский гарнизон: он состоял из четырехсот волонтеров, объединенных в отряд, именовавшийся Королевским ангулемским батальоном. Командовал им человек, сам себя титуловавший генерал-лейтенантом воклюзской освободительной армии. Этот отряд выстроился под самыми окнами гостиницы «Пале-Рояль». В нем состояли почти исключительно провансальцы, говорившие на том же наречии, что крючники и простонародье. Те спросили у солдат, что они собираются делать, почему не дают народу спокойно вершить правосудие и намерены ли препятствовать народу в этом. «Нет, напротив, — отвечал один из солдат. — Вышвырните его из окна, а мы примем его на штыки». Этот ответ вызвал свирепые крики радости, сменившиеся кратким молчанием, однако легко было заметить, что весь народ замер в ожидании и спокойствие его обманчиво. В самом деле, вскоре послышались новые выкрики, но на сей раз внутри гостиницы: от толпы отделился отряд; по команде Фаржеса и Рокфора он с помощью приставных лестниц взял штурмом стены; скатившись по наклону крыши, осаждающие проникли на балкон, на который выходили окна в комнате маршала. Тот продолжал писать, сидя за столом.

Тогда одни ринулись в окна, даже не потрудившись их отворить, а другие тем временем ворвались в открытую дверь. Маршал, застигнутый врасплох и окруженный, встал и, не желая, чтобы в руки этих негодяев попало письмо, с требованием защиты, которое он писал австрийскому командующему, разорвал его. Тогда один из нападающих, принадлежавший к более состоятельному кругу, чем остальные, и по-прежнему носивший на груди крест Почетного легиона, полученный, вне всякого сомнения, за подвиги, сходные с нынешними, шагнул к маршалу со шпагой в руках и сказал ему, что ежели он желает сделать какие-либо распоряжения, то сейчас для этого самое время, поскольку жить ему осталось десять минут.

— Что вы городите! Какие десять минут! — воскликнул Фаржес. — А он-то сам подарил десять минут принцессе Ламбаль?

И он направил дуло пистолета в грудь маршалу, но маршал рукой отвел оружие, оно выстрелило в воздух, и пуля угодила в карниз.

— Не застрелить человека, если стреляешь в упор, — пожав плечами, произнес маршал, — значит быть дурным стрелком.

— И впрямь, — на местном наречии отвечал Рокфор, — сейчас я сам покажу, как надо!

С этими словами он отступил на шаг и прицелился из карабина в маршала, который повернулся к нему чуть не спиной; грянул выстрел, и маршал рухнул, убитый наповал. Пуля вошла в плечо, навылет пробила грудь и вонзилась в стену.

Оба выстрела, услышанные снаружи, всколыхнули толпу; она отозвалась неистовым ревом. Один из головорезов, некто Кадийан, выбежал на балкон, выходивший на площадь, сжимая в каждой руке по пистолету, которые не посмел разрядить даже в труп; потрясая ни в чем не повинным оружием, он подпрыгнул на месте и крикнул: «Вот оружие, которое стреляло!» Но хвастун лгал: он похвалялся преступлением, которое совершил другой, более смелый убийца.

За ним вышел генерал освободительной воклюзской армии; он благосклонно приветствовал толпу.

— Маршал сам воздал себе по заслугам: он застрелился, — заявил он. — Да здравствует король!

Толпа разразилась криками, в которых разом слышались и радость, и мстительность, и злоба, а королевский прокурор вместе с судебным следователем поспешно принялись составлять протокол самоубийства[14].

Все было кончено: спасти маршала было уже невозможно; г-н Мулен хотел по крайней мере спасти ценный груз, имевшийся в его карете: в сундуке он нашел сорок тысяч франков, в кармане усыпанную бриллиантами табакерку, в седельных сумках пару пистолетов и две сабли, одна из которых, с рукоятью, отделанной драгоценными камнями, была подарком несчастного Селима. Когда г-н Мулен шел через двор, держа в руках все эти вещи, из рук у него вырвали саблю; человек, похитивший ее, пять лет хранил оружие в качестве трофея, и только в 1820 году его вынудили вернуть саблю представителю маршала Брюна; похититель был офицером, оставался в прежнем чине во все время реставрации и только в 1830 году уволен в отставку.

Отнеся вещи в надежное место, г-н Мулен потребовал от судебного следователя, чтобы тот приказал унести покойного: это побудило бы толпу разойтись и помогло бы спасти обоих адъютантов маршала. Когда маршала раздели, чтобы удостовериться в его смерти, на нем обнаружили кожаный пояс, содержавший пять тысяч пятьсот тридцать шесть франков.

Могильщики беспрепятственно вынесли тело маршала, но не успели они пройти несколько шагов по площади, как со всех сторон послышались крики: «В Рону! В Рону!» Комиссар полиции хотел воспрепятствовать этому, но его повалили наземь; тем, кто нес тело, приказали идти в другую сторону, они повиновались. Толпа увлекла их к Лесному мосту; когда добрались до четырнадцатой мостовой арки, у тех, кто нес тело, вырвали из рук носилки; труп сбросили в реку и с криком «Воинские почести!» стали стрелять по нему из ружей, всадив в покойного еще две пули.

Затем на арке написали: Могила маршала Брюна!

Остаток дня весь город веселился.

Между тем Рона не пожелала стать сообщницей этих людей: она не поглотила трупа, а унесла его. На другой день его вынесло на песчаную отмель Тараскона; но прежде туда поспел слух об убийстве; маршала узнали по ранам, столкнули обратно в Рону, и река повлекла его дальше, к морю.

Тремя лье ниже труп снова остановился, запутавшись в травах; его заметили мужчина лет сорока и восемнадцатилетний юноша; они также узнали покойного, но вместо того, чтобы вновь столкнуть его в реку, вытащили тело на берег, унесли во владения одного из них и предали земле по церковному обряду. Старший из этих двоих был г-н де Шартруз, младший — г-н Амеде Пишо.

Позже тело было извлечено из могилы по приказу маршальши Брюн, перевезено в его замок в Сен-Жюсте в Шампани, набальзамировано, положено в покое, соседствовавшем с ее спальней, и оставалось там, накрытое покрывалом, до тех пор, пока торжественное публичное судебное разбирательство не смыло с его памяти обвинения в самоубийстве. И только затем маршал был погребен по решению Риомского суда.

Убийцы избежали людского суда, но их не миновала Божья кара. Почти все они кончили дурно: Рокфор и Фаржес заболели странными и неведомыми хворями, похожими на те язвы, что насылала рука Всевышнего на народы, которые Он хотел покарать. У Фаржеса началось ороговение кожи с такими жгучими болями, что его живьем закапывали в землю по самое горло, чтобы остудить. У Рокфора гангрена поразила костный мозг и, разрушив кости, лишила их твердости и крепости; ноги уже не держали его, и он не ходил, а еле таскался по улицам наподобие пресмыкающихся. Оба умерли в лютых мучениях, мечтая об эшафоте, который сократил бы их нестерпимую агонию.

От Пуэнтю отреклись его приверженцы, и суд присяжных в Дроме приговорил его к смертной казни за убийство пяти человек. Некоторое время в Авиньоне можно было встретить его жену, безобразную калеку: она ходила из дома в дом и просила милостыню на пропитание того, кто в течение двух месяцев был королем междоусобицы и кровопролития. Затем пришел день, когда она уже не побиралась, и голова ее была повязана черной тряпкой. Пуэнтю умер, но никто не знал — где: в каком-нибудь углу, в расселине скалы или в лесной чаще, как старый тигр, у которого отпилили когти и вырвали зубы.

Надо и Маньян были приговорены оба к десяти годам галер. Надо умер галерником, Маньян вернулся и, верный своему кровожадному призванию, ныне умерщвляет собак на живодерне.

Остались другие, которые поныне живут и здравствуют при чинах, крестах и эполетах, упиваются своей безнаказанностью и воображают, надо думать, что ускользнули от ока Всевышнего.

Поживем — увидим.

В субботу над Нимом взвилось белое знамя. На другой день множество окрестных крестьян-католиков устремились в город, чтобы ждать прибытия роялистской армии из Бокера. В умах царило брожение; жажда кровавого возмездия обуревала всех этих людей, чья унаследованная от предков ненависть дремала во время Империи, а теперь пробудилась с новой силой. В таком расположении духа застал их понедельник, и здесь я должен предупредить: хоть сам я как будто уверен, что верно называю даты, но все же скорее готов поручиться за события, чем за числа: все случаи, о которых я рассказываю, подлинные, каждая подробность верна, однако даты не врезались мне в память с такой же силой; легче вспомнить об убийстве, коему вы были свидетелем, нежели о точном времени, когда оно свершилось.

Нимский гарнизон состоял из одного батальона 13-го линейного полка и другого батальона 79 полка, прибывшего туда на пополнение. После Ватерлоо горожане постарались, насколько это было в их силах, склонить солдат к дезертирству, так что в двух батальонах осталось, считая офицеров, всего человек двести.

Когда Нима достигла весть о провозглашении Наполеона И, бригадный генерал Мальмон, командующий войсками департамента, пустил слух об этом по городу, но никаких народных волнений не произошло. Лишь несколько дней спустя распространилось известие о том, что в Бокере собирается войско роялистов и чернь несомненно не преминет воспользоваться его приходом, дабы учинить беспорядки. Чтобы достойно подготовиться к этой двойной опасности, генерал приказал войскам и части национальной гвардии, возникшей во время Ста дней, с оружием в руках занять позиции позади казармы, на возвышенности, где по его приказу была выстроена батарея из пяти пушек. На этой позиции он оставался два дня и одну ночь, но, видя, что народ нисколько не волнуется, покинул ее, и войска вернулись в казарму.

Однако в понедельник, как мы уже сказали, народ, знавший, что на другой день должна прибыть армия из Бокера, столпился перед казармой, не скрывая враждебности, и громкими криками угрожающе потребовал, чтобы ему отдали пять пушек, которые были выставлены рядом. Генерал, а также офицеры, квартировавшие в городе, немедленно поспешили в казармы, но вскоре вышли оттуда и обратились к собравшимся, чтобы уговорить их разойтись; однако жители Нима вместо ответа открыли по ним огонь. Тогда генерал, который был осведомлен о состоянии умов, понял, что теперь, когда беспорядки начались, никакие средства остановить их ни к чему не приведут; он шаг за шагом отступил к казарме, вошел в дверь и запер ее за собой.

Толпа сочла своим долгом ответить на силу силой, ибо все были полны решимости во что бы о ни стало защитить дело, на первый взгляд столь безнадежное. Люди не стали дожидаться приказа открыть огонь: несколько стекол разлетелось от выстрелов, солдаты в ответ стали стрелять из окон, а поскольку они были более привычны к обращению с оружием, чем горожане, то уложили несколько человек на мостовой. Испуганная чернь тут же отступила на безопасное расстояние и укрылась в ближайших домах.

Около девяти вечера к генералу явилась для переговоров некая личность в белом шарфе, назвавшаяся парламентером. Целью переговоров было выяснить, на каких условиях войска согласны капитулировать и оставить Ним. Генерал потребовал, чтобы войскам позволили уйти с оружием и поклажей, оставив в казарме только пушки, а выйдя за пределы Нима, сделать привал в небольшой долине неподалеку от города; оттуда солдаты смогут либо направиться в полки, к которым приписаны, либо вернуться по домам.

Около двух часов ночи парламентер вернулся и сообщил генералу, что согласие на капитуляцию дано за исключением одного пункта: войска должны уйти без оружия. Вдобавок этот субъект заявил, что, если они не примут эти условия немедлен но, в течение двух часов, потом, быть может, будет слишком поздно, и он не отвечает за гнев народа, который станет уже невозможно сдержать. Генерал согласился, и парламентер убрался прочь.

Узнав о последнем навязанном им условии, солдаты чуть было не отказались ему подчиняться, настолько унизительно представлялось им сложить оружие перед чернью, которая разбежалась от нескольких выстрелов; но генералу удалось их успокоить и убедить расстаться с оружием: он говорил, что нет ничего унизительного в мерах, которые предотвратят кровопролитие между соотечественниками.

По одному из пунктов капитуляции колонну солдат должен был замыкать жандармский отряд, чтобы не допустить враждебных вспышек народа по отношению к солдатам. Это все, чего удалось добиться от парламентера в обмен на согласие разоружиться. И в самом деле, жандармы в соответствии с договором расположились в боевом порядке напротив казармы и, казалось, ожидали выхода отряда, чтобы его эскортировать.

В четыре часа утра солдаты построились во дворе казармы и начали выходить. Но едва из ворот показались первые сорок или пятьдесят человек, как по ним стали стрелять в упор, и первым же залпом чуть не половину убили и ранили; Солдаты, оставшиеся во дворе казармы, сразу же решили запереть ворота и тем самым отрезали путь к отступлению тем, кто очутился снаружи; однако нескольким из них все-таки удалось проскользнуть назад, а участь тех, кто остался внутри, хоть они и заперлись, оказалась не завиднее, чем у их товарищей. Дело в том, что чернь, видя, как десяток или около того из сорока солдат исхитрились спастись, с яростью ринулась на казарму, высадила ворота, взяла приступом стены, и все это с такой злобой и с таким проворством, что очень немногие из солдат успели схватиться за оружие; впрочем, за недостатком боеприпасов проку от оружия было немного. И вот началась чудовищная резня как во дворе, так и в казарме, потому что иные из несчастных солдат метались от преследователей из комнаты в комнату, выпрыгивали из окон, не думая о высоте, и падали на штыки тех, кто поджидал их внизу, или ломали себе ноги при падении, после чего их безжалостно приканчивали. Избиение продолжалось три часа.

Что до жандармов, которые явились эскортировать гарнизон, они, надо думать, вообразили, что приглашены попросту присутствовать при законной экзекуции: они не двинулись с места и оставались бесстрастными свидетелями всех жестокостей, которые творились у них на глазах. Впрочем, расплата за эту бесстрастность не заставила себя ждать; когда с солдатами было покончено, убийцам показалось, что резня была слишком короткой, и они накинулись на жандармов: многие из них были ранены, все расстались с лошадьми, а кое-кто и с жизнью.

Чернь еще вершила свое кровавое дело, когда разнеслась весть, что к городу приближается армия из Бокера; горожане поспешно прикончили нескольких еще дышавших раненых и поспешили навстречу подкреплению.

Только тот, кто видел эту армию, может представить себе, что это было такое, не считая первого корпуса, которым командовал г-н де Барр, принявший на себя командование с благородной целью всеми силами противиться кровопролитию и грабежу. И в самом деле, этот первый корпус, который маршировал, имея во главе несколько представительных офицеров, одушевленных теми же человеколюбивыми намерениями, что их генерал, хранил известный порядок и соблюдал весьма строгую дисциплину. Все имели ружья.

Однако второй корпус, то есть настоящая армия, потому что первый на самом деле был лишь авангардом, являл собой нечто невообразимое. Никогда на свете не раздавалось доныне такого хора бешеных голосов и кровожадных угроз, не бывало такого скопления лохмотьев и диковинного оружия от кремневых ружей времен Мишелады до окованных железом палок, какими погоняют быков в Камарге. Сама оборванная и ревущая нимская чернь сперва заколебалась и удивилась при виде этой дружественной орды, явившейся ей на подмогу.

Впрочем, пришельцы вскоре доказали, что оборваны и дурно вооружены они только потому, что у них не было случая поправить дело: едва войдя в город, они велели показать им дома протестантов, бывших солдат национальной гвардии; с каждого дома потребовали дань — ружье, платье и экипировку, а в придачу двадцать — тридцать луидоров, в зависимости от прихоти взимателя дани; таким образом, к вечеру большинство тех, кто утром входил в город полуголым, были одеты по всей форме, и в карманах у них звенело золото.

В тот же день пошли грабежи; правда, поборы, которые начались еще утром, производились под видом контрибуции.

Прошел слух, будто во время осады казарм какой-то человек выстрелил из окна одного дома по осаждающим. Негодующий народ ринулся к указанному дому и разграбил его, оставив голые стены. Правда, потом этот человек оказался невиновным.

На пути армии стоял дом одного богатого купца; кто-то крикнул, что купец — бонапартист, и этого обвинения оказалось достаточно. Дом взяли штурмом, разграбили, мебель пошвыряли из окон. Через день было доказано, что купец не только не был бонапартистом, но что сын его даже сопровождал герцога Ангулемского до самого Сета, где герцог взошел на борт корабля… На это грабители отвечали, что их ввело в заблуждение сходство имен: оправдание оказалось настолько безупречным, что власти в полной мере им удовольствовались.

Нимской черни всего этого было более чем достаточно, чтобы вдохновиться примером своих бокерских собратьев. В двадцать четыре часа были набраны роты, капитанами и лейтенантами в которых стали Трестайон, Трюфеми, Граффан и Морине. Эти роты объявили себя национальной гвардией, и все то, что на моих глазах произошло в Марселе в результате внезапной вспышки гнева, начало претворяться в жизнь в Ниме с точно такою же ненавистью и со всеми ухищрениями, диктуемыми жаждой мщения.

Реакция, как обычно, нарастала: сперва грабежи, далее пожары, затем убийства.

На глазах у господина В. его дом был сначала разграблен, а потом разрушен; дом стоял в центре города, однако никто не вступился за него.

Дом г-на Т. на дороге в Монпелье был сначала разграблен, затем разрушен; мебель свалили в кучу и подожгли, а после принялись плясать вокруг костра, словно на городском празднике. Повсюду искали хозяина дома, чтобы с ним расправиться, но не нашли, и ярость против живого обратилась на мертвых. Вырыли из могилы ребенка, погребенного три месяца назад, проволокли за ноги по грязи в сточных канавах и бросили на свалку. Этой ночью, покуда продолжались грабежи, пожары и кощунства, мэр деревни спал, причем сон его был столь крепок, что, проснувшись наутро, он заявил, будто весьма удивлен всем случившимся.

Завершив экспедицию, рота, учинившая все эти деяния, двинулась к загородному дому, принадлежавшему одной вдове, которую я много раз убеждал переехать к нам. Несчастная женщина, уповая на свою немощность, всякий раз отказывалась от моего приглашения и жила одиноко и замкнуто у себя дома. Двери ее жилища были высажены, вдову осыпали оскорблениями, побоями и выгнали прочь, дом разрушили, а мебель подожгли. При доме был семейный склеп; останки ее родных были выброшены из гробов и раскиданы по земле. На другой день, узнав об этом кощунстве, вдова воротилась, собрала останки своих предков и снесла их в могилы — это сочли преступлением. Рота вернулась, вновь извлекла мертвых из могил, пригрозив расправиться с нею, если она еще раз предаст их погребению, и несчастной женщине осталось только оплакивать священный прах предков, развеянный по земле.

Звали эту несчастную вдову Пелен, а свершилось это кощунство в небольшой усадьбе на холме Муленз-а-Ван.

Тем временем в предместье Бургад народ предавался другому развлечению, считая его чем-то вроде интермедии в той великой драме, которая разыгрывалась вокруг. Мужчины утыкали гвоздями вальки для стирки белья; эти гвозди располагались таким образом, что по форме напоминали лилии, и каждой протестантке, попадавшейся им в руки, в каких бы она ни была годах и какое бы положение ни занимала, изо всех сил ставили с помощью такого валька кровавую печать. Многие получили при этом тяжкие раны, потому что гвозди были в дюйм длиной.

Вскоре поползли слухи и об убийствах. Стали известны имена убитых: Лориоль, Биго, Дюма, Лерме, Эритье, Домезон, Комб, Клерон, Бегоме, Пужас, Эмбер, Вигаль, Пурше, Виньоль. С каждым часом обнаруживались все новые более или менее жестокие подробности множащихся убийств. Двое вооруженных людей увели некоего Дальбо; другие люди шли мимо и освободили его. Дальбо, воспрянув духом, стал молить их о пощаде, и его отпустили. Он уже было сделал два шага в сторону — и упал, сраженный несколькими пулями.

Рамбер пытался спастись, переодевшись женщиной; его узнали и застрелили в нескольких шагах от собственного дома.

Соссин, артиллерийский капитан, прогуливался по дороге на Юзес, думать не думая об опасности и покуривая трубку; навстречу ему попались пять человек из роты Трестайона; они окружили его и убили ударами ножей.

Шивас-старший бежал, ища спасения в деревне; он явился в свой загородный дом в Рувьере, где стояла недавно созданная национальная гвардия, о чем он не знал; его убили прямо на пороге дома.

Ро схватили, когда он был у себя, и расстреляли.

Кло попался на глаза одной из рот; но, видя среди солдат Трестайона, с которым был в дружбе, он подошел к нему и протянул руку. Трестайон выхватил из-за пояса пистолет и пустил ему пулю в лоб.

За Каландром погнались на улице Серых Монахинь, он укрылся в таверне. Его силком выволокли на улицу и зарубили саблями.

Курбе шел с несколькими людьми, которые вели его в тюрьму. По дороге они передумали, выстрелили в него и уложили наповал.

Виноторговец Кабанон убегал от Трестайона и укрылся в доме, где находился почтенный священнослужитель, кюре Боном; при виде убийцы, который уже был покрыт кровью, священник приблизился и остановил его.

— Изверг, — воскликнул он, — что ты скажешь, когда предстанешь перед судом Всевышнего с руками, обагренными кровью?

— Ба, — отвечал Трестайон, — вы облачитесь в парадную рясу, у нее рукава широкие, в них любой грех упрячется.

Ко всем этим разнообразным убийствам я прибавлю рассказ об одном злодеянии, свидетелем коего был я сам, испытав при этом одно из самых ужасных потрясений в своей жизни.

Была полночь. Я работал; рядом, в постели, уже засыпала жена; вдруг наше внимание привлек далекий шум. Постепенно этот шум становился все отчетливее; со всех сторон слышались барабаны, выбивавшие сигнал ко всеобщему сбору. Скрывая беспокойство, дабы не усугублять тревогу жены, я на ее вопрос, что бы это могло быть, ответил, что это, вне всякого сомнения, прибыли или отбывают какие-нибудь войска, оттого и шум. Но вскоре до нас донеслись ружейные выстрелы, сопровождавшиеся гулом, который был нам настолько привычен, что заблуждаться на его счет мы уже не могли. Я отворил окно и услыхал чудовищные проклятия, к которым примешивались выкрики: «Да здравствует король!» Не желая долее оставаться в неизвестности, я побежал будить капитана, жившего в том же доме; он встал, взял оружие, и мы, выйдя вместе, направились в том направлении, откуда доносились крики. Луна светила так ярко, что все было видно как днем. Во дворе толпилось множество людей, испуская яростные крики: по большей части полуголые, вооруженные ружьями, саблями, ножами и палками, они клялись, что истребят всех поголовно, и, потрясая оружием, угрожали жертвам, которых выволокли из домов и привели на площадь; остальные, влекомые любопытством, пришли сюда, как и мы, чтобы узнать о причинах переполоха. «Повсюду идет резня, — отвечали мне вразнобой. — Уже расправились кое с кем в пригородах, обстреляли патруль…» Суматоха тем временем нарастала. Мне было нечего делать здесь, где уже свершилось три или четыре убийства, а кроме того, мне не терпелось успокоить жену и позаботиться о ее безопасности в случае, если беспорядки дойдут до нас, поэтому я распрощался с капитаном: он пошел в казарму, а я зашагал в сторону пригорода, где мы жили.

До дверей нашего дома оставалось уже не более пятидесяти шагов, как вдруг далеко позади я услыхал голоса; обернувшись, я увидел, как в свете луны поблескивают ружья. Мне показалось, что кучка людей идет в мою сторону; поэтому я спрятался в тень, отбрасываемую домами, вдоль стен добрался до своих дверей, не упуская из поля зрения ни одного движения тех, за кем следил; они в это время подходили все ближе. Вдруг я ощутил чье-то ласковое прикосновение: то был огромный пес корсиканской породы, которого на ночь спускали с цепи: его свирепость была надежной защитой. Я не стал его прогонять: если бы дело дошло до схватки, то у меня был бы могущественный союзник, каким не следовало пренебрегать.

Я различил троих вооруженных мужчин; с ними шел и четвертый, но безоружный: судя по всему, то был пленный, которого они вели. Это зрелище нисколько меня не удивило, потому что вот уже месяц с тех пор, как начались все эти беспорядки, всякий, кто был вооружен, располагал он ордером на арест или нет, присвоил себе право хватать и сажать в тюрьму любого, кого ему заблагорассудится. Власти на все закрывали глаза.

Эти четверо остановились как раз напротив моей двери, которую я осторожно притворил, но, не желая терять их из виду, вышел в сад, выходивший на улицу; по пятам за мной следовал мой пес, который, вопреки обыкновению, вместо того, чтобы грозно рычать, тихонько поскуливал, точно чуя опасность; я вскарабкался на смоковницу, ветви которой нависали над улицей, и, спрятавшись в листве, ухватился обеими руками за верх садовой стены, высота которой как раз позволяла мне выглядывать на улицу; итак, я поискал глазами моих незнакомцев.

Они стояли на том же месте, только переменили положение; пленник опустился на колени и, простирая к убийцам руки, ради жены и детей душераздирающим голосом заклинал их сохранить ему жизнь; но палачи в ответ только глумились над ним. «А, наконец-то ты нам попался, собака-бонапартист, — говорили они. — Ну, давай, зови своего императора, пускай он тебя спасет». Несчастный молил все жалобней, они в ответ все сильней издевались над ним, потом прицелились, но тут же опустили ружья со словами: «Нет, рано еще, какого черта! Дадим ему время проститься с жизнью». Тут жертва, не надеясь более на пощаду, принялась умолять хотя бы поскорее прикончить ее.

По лбу у меня струился пот. Я ощупал себя, чтобы убедиться, что у меня нет оружия. Оружия не оказалось: при мне не было даже ножа. Я посмотрел на пса. Он припал к земле под деревом и, казалось, бы охвачен сильнейшим страхом. Пленник продолжал сетовать на судьбу, убийцы изрыгали угрозы и насмешки. Я стал тихо слезать с дерева, чтобы пойти за пистолетами. Пес провожал меня глазами: он словно окаменел. Когда я уже достиг земли, грянули одновременно два выстрела; пес жалобно завыл. Я понял, что все кончено.

Идти за оружием было уже бесполезно; я вновь забрался на дерево. Несчастный, лежа ничком, корчился в луже крови; убийцы удалялись, на ходу перезаряжая ружья.

Я решил посмотреть, нельзя ли помочь этому человеку, которого я не сумел спасти. Итак, я вышел и приблизился к нему; истекающий кровью, изувеченный, он был при последнем издыхании, но все-таки еще жив и глухо стонал. Я попытался его приподнять, но вскоре увидел, что раны, нанесенные в упор, одна в голову, а другая в поясницу, были смертельны. Тут на углу улицы показался патруль национальной гвардии. Для меня он представлял не помощь, а скорее угрозу. Раненому я не мог принести никакой пользы, он уже хрипел и с минуты на минуту мог умереть. Я вернулся в дом и, оставив дверь полуоткрытой, стал слушать.

— Кто идет? Есть кто живой? — спросил капрал.

— А ты шутник, — сказал другой. — Спрашиваешь о живых у мертвеца.

— Да нет, он не мертвец, — возразил третий. — Слышишь, он еще распевает.

В самом деле, бедняга был в агонии и ужасно стонал.

— Его пощекотали, — произнес один из солдат, — ну да не беда; только лучше всего было бы его прикончить.

И тут же прозвучало с полдюжины ружейных выстрелов; стоны затихли.

Убитого звали Луи Лишер: убийцы преследовали вовсе не его, а его племянника; они силой проникли к нему в дом и, не найдя там того, кого искали, вырвали несчастного из рук жены, потому что им нужна была любая жертва; они довели его до цитадели, а там, как я уже рассказал, расправились с ним.

На другой день, с самого утра, я послал человека поочередно к трем комиссарам полиции за разрешением забрать тело и перевезти его в богадельню, но эти господа не то еще спали, не то уже ушли; пришлось мне лично их посетить, и только к одиннадцати часам утра мне было выдано разрешение.

Вследствие этой задержки назавтра весь город сбежался поглазеть на труп бедняги; следующий день после резни был праздничным, люди побросали все дела, чтобы полюбоваться на тела жертв; какой-то человек, желая позабавить толпу, вынул изо рта трубку и сунул ее в рот мертвецу; сия шутка имела отменный успех, и собравшиеся разразились хохотом.

Убийства продолжались всю ночь; роты обходили улицы, горланя песенку, сочиненную одним из их поэтов-кровопийц, в которой был такой припев:

Трестайон нам велел,

Чтоб никто не уцелел!

Семнадцать смертоубийств было совершено, однако ни выстрелы душегубов, ни вопли жертв не нарушили спокойного сна г-на префекта и г-на старшего комиссара полиции»[15].

Но в то время как гражданские власти спали, приехавший в город незадолго до того генерал Лагард, который именем короля принял командование гарнизоном, проснулся от первого же выстрела: он сорвался с постели, оделся и наведался на посты, полагаясь на надежность своих людей, снарядил патрули, состоявшие из стрелков, и сам, в сопровождении только двух офицеров, поспешая повсюду, куда призывали его крики жертв; но несмотря на отданные им строгие приказы, усилия его оказались почти бесплодны: в распоряжении у него было слишком мало войск; лишь в три часа утра удалось схватить Трестайона; он, как всегда, был в мундире национальной гвардии, в треуголке и с капитанскими эполетами; генерал Лагард велел отобрать у него шпагу и карабин и приказал отвести его, безоружного, в казарму жандармов, чтобы поместить его там под надзор; борьба оказалась долгой, Трестайон настаивал, что отдаст карабин только вместе с жизнью; тем не менее ой был вынужден уступить численному перевесу, а поскольку удалить зачинщика было необходимо ради спокойствия в городе, было приказано препроводить его в цитадель в Монпелье; и в самом деле, на рассвете под усиленной охраной Трестайона туда и свели.

Между тем к восьми часам утра беспорядки еще отнюдь не кончились; дух Трестайона по-прежнему одушевлял толпу; покуда солдаты прочесывали один из кварталов города, два десятка человек собрались и взяли штурмом дом некоего Сипиона Шабрие, который долго скрывался, но наконец, ознакомившись с воззваниями, которые опубликовал генерал Лагард, приняв командование над городским гарнизоном, вернулся к себе домой; он полагал, что волнения в городе несколько улеглись, а на самом деле 16 октября они вспыхнули с удвоенной силой; утром семнадцатого числа он затворился у себя в доме, где работал — по ремеслу он был ткач, — как вдруг его слуха достигли крики убийц, приближавшихся к его жилищу; он попытался спастись и укрылся в доме, называемом «Золотой кубок», но злодеи ринулись за ним по пятам, и первый из них вонзил ему в бедро штык; его сбросили с лестницы, схватили и поволокли на конюшню, где убийцы бросили его, пронзенного семью ударами, полагая, что он умер.

Правда, в тот день благодаря энергии и отваге генерала Лагарда убийств больше не было.

На другой день собралось весьма многочисленное ополчение; в гостиницу к генералу Лагарду явилась шумная депутация с дерзким требованием выдать ей Трестайона. Генерал предложил собравшимся разойтись, но те не обратили на его предложение никакого внимания; тогда генерал Лагард скомандовал «заряжай» — и сила мгновенно преуспела там, где оказалось бессильно убеждение; многие из бунтовщиков были арестованы и препровождены в тюрьму.

Итак, мы видим, что формы борьбы изменились: мятежники именем короля оказывали сопротивление самой королевской власти; и те, кто нарушал порядок, и те, кто его поддерживал, действовали под одним и тем же лозунгом «Да здравствует король!."Благодаря твердости генерала Лагарда в Ниме установилось видимое спокойствие, но в действительности ничто еще не кончилось: все меры военного командования сводила на нет какая-то тайная сила, сказывавшаяся в пассивном сопротивлении. И вот, поскольку генерал видел, что в основе этой кровопролитной политической потасовки лежит старая религиозная вражда, он решил прислушаться к общей мольбе протестантов и после того, как будет получено дозволение короля, нанести последний удар: открыть протестантские храмы, закрытые вот уже более четырех месяцев, и восстановить публичное отправление реформатского культа, который все это время был совершенно изгнан из города.

В Ниме осталось только два пастора, остальные бежали; два эти пастора были г-н Жюийра и Оливье Демон; первый был молодой человек двадцати восьми лет, второй — семидесятилетний старик: только они и остались в Ниме, где до кровопролитий было шесть протестантских священников.

В годину преследований все тяготы пастырского служения пали на г-на Жюийра, принявшего на себя и свято исполнявшего этот долг, и казалось, высшие силы каким-то чудом охраняли его посреди всех грозивших ему опасностей; что же касается г-на Оливье Демона, то несмотря на его должность главы консистории, он все же подвергался менее реальной угрозе; во-первых, он был в тех годах, которые внушают окружающим почтение, а во-вторых, его сын входил в число королевских гвардейцев, состоял в свите принца, был лейтенантом одного из отрядов, снаряженных в Бокере, и даже когда отсутствовал, имя его служило отцу защитой. Итак, г-н Демон находился в относительной безопасности как на улицах Нима, так и у себя в деревне Редрессан, куда он уехал[16].

Но, как мы уже сказали, с г-ном Жюийра дело обстояло иначе: благодаря энергии, свойственной его возрасту, и твердости в вере, он остался почти единственным, кто подавал утешение хворым и отправлял прочие обязанности священника: ночью ему приносили детей, чтобы он их крестил, и он соглашался на эту уступку: ведь начни он требовать, чтобы крестины совершались днем, он поставил бы этим под удар не одного себя; но во всем, что касалось лично его, будь то посещение больных или помощь раненым, он действовал открыто и не таясь, не отступая ни перед какой опасностью.

Однажды г-н Жюийра по долгу своего служения направлялся в префектуру и вдруг, проходя по улице Баркетт, увидел, что в тупике притаились несколько человек, которые целятся в него из ружей; но он все равно продолжал свой путь, причем с таким спокойствием и с таким великим смирением, что его невозмутимость усмирила убийц, поднятые ружья опустились и никто не посмел в него выстрелить. Полагая, что префекту нужно знать обо всех нарушениях порядка, он сообщил о случившемся г-ну д'Арбо-Жуку, но тот не счел необходимым предпринять по этому поводу расследование.

Как мы видим, в подобных обстоятельствах, учитывая явное нежелание гражданских властей, попытка открыть для публичного отправления обрядов протестантские храмы, вот уже четыре месяца закрытые, было делом, на которое нелегко решиться и которое очень сложно довести до конца, однако генерал Лагард был человеком твердого нрава, не отступавший перед тем, что полагал необходимым, а главное, в подготовке к этому религиозному государственному перевороту он надеялся на содействие герцога Ангулемского, который совершал поездку по Югу и вскорости должен был посетить Ним.

5 ноября принц въехал в город; он уже был знаком с докладами генерала королю Людовику XVIII и получил от дяди положительные инструкции о том, как умиротворить многострадальные провинции, которые он посетил; итак, он явился в Ним с явным, хоть, возможно, и не вполне искренним желанием проявить полнейшую беспристрастность; и вот, когда ему представили депутатов от консистории, принц не только принял их с большой благосклонностью, но и первый заговорил с ними о нуждах их веры, прибавив, что с прискорбием узнал, причем всего несколько дней назад, о запрете, введенном с 16 июля. Консистория ответствовала его королевскому высочеству, что во время такого возбуждения умов закрытие храмов было разумной мерой, которую протестантам надлежало принять со смирением, и так они ее и приняли; принц одобрил сдержанность, проявленную ими в прошлом, но в то же время заметил, что его присутствие послужит им порукой на будущее, и выразил желание, чтобы в четверг девятого числа сего месяца были открыты два протестантских храма и чтобы в них возобновились богослужения; одновременно он посулил протестантам, которых напугала эта весьма неожиданно дарованная им милость, что будут приняты все меры, дабы спокойствие ничем не нарушалось; одновременно с этим председатель консистории г-н Оливье Демон и член ее г-н Ролан-Лакост получили приглашение к принцу на обед.

Вслед за этой депутацией прибыла другая: то была депутация католиков, явившаяся с просьбой об освобождении Трестайона; принц был настолько возмущен подобным ходатайством, что вместо всякого ответа повернулся к просителям спиной.

На другой день герцог Ангулемский вместе с генералом Лагардом отбыл в Монпелье; поскольку протестанты только на генерала и надеялись в том, что касалось защиты их прав, порукой которым служило отныне слово принца, они не пожелали ничего предпринимать в его отсутствие, пропустили 9 апреля, не делая никаких попыток возобновить публичные богослужения, и стали дожидаться приезда своего покровителя, который воротился в Ним вечером в субботу 11 ноября.

По приезде генерал Лагард первым делом позаботился узнать, осуществились ли намерения принца; получив отрицательный ответ, он не стал вдаваться в причины, которые могли бы оправдать промедление, и послал председателю консистории решительное предложение открыть оба храма.

Тут председатель, доведя самоотверженность и осторожность до предела, отправляется к генералу, сначала осыпает его благодарностями, а затем напоминает ему обо всех опасностях, которым тот себя подвергает, столь резко оскорбляя убеждения тех, кто вот уже четыре месяца хозяйничает в городе; но генерал Лагард ничего не желает слушать; он получил от принца приказ и с ригоризмом старого вояки требует исполнения этого приказа.

Председатель отваживается на новые возражения.

— Ничего не случится, — заявляет генерал. — Ручаюсь головой.

Но председатель опять настаивает и просит, чтобы по крайней мере открыли только один храм. С этим генерал соглашается.

Однако такое противоборство возобновлению богослужений со стороны даже заинтересованных лиц помогает генералу осознать размеры опасности, и он тут же принимает меры; под предлогом неожиданного смотра он собирает под своим началом все гражданские и военные силы Нима, твердо решившись в случае необходимости обуздать одних с помощью других. С восьми часов утра жандармы занимают позицию у входа в храм, который должен открыться, несколько взводов их располагаются на прилежащих улицах. Консистория со своей стороны принимает решение отворить храм на час раньше того времени, когда это принято делать по воскресеньям, а также не бить в колокола и воздержаться от игры на органе.

В этих предосторожностях были как свои преимущества, так и невыгоды. Пост жандармов у дверей храма обеспечивал если не спокойствие, то во всяком случае поддержку силой оружия, но в то же время предупреждал злоумышленников о событии, которое должно было произойти; и вот, начиная с девяти утра, католики стали сбиваться в кучки, а поскольку открытие храмов пришлось, как мы уже упоминали, на воскресенье, то благодаря крестьянам, мало-помалу подходившим из окрестных деревень, эти кучки грозили вскоре перерасти в огромное скопление народа. И впрямь, спустя недолгое, время все улицы, ведущие к храму, оказались запружены толпой, на проходивших протестантов посыпались оскорбления, а председатель консистории, чьи седины и почтенная внешность не производили впечатления на собравшихся, услышал, как вокруг него повторяют: «Эти разбойники протестанты идут в свой храм, но мы их так отделаем, что они туда дорогу забудут».

Гнев народа копится недолго: если уж начал разогреваться, того и гляди вспыхнет. За угрозами вполголоса вскоре послышались рев и проклятия. Мужчины, женщины, дети принялись выкрикивать: «Долой кощунов (так они называли протестантов)! Долой кощунов! Нечего им молиться в наших церквах! Пускай проваливают в пустыню! Вон! Вон! В пустыню! В пустыню!»

Однако ничего, кроме оскорблений, покуда не было, а протестанты давно уже привыкли к напастям и похуже этой, так что они, смиренные и молчаливые, следовали прямо в свой храм; несмотря на первые препятствия, они вошли и богослужение началось; но католики проникли вместе с ними, и вскоре те же выкрики, что настигли их по дороге, послышались внутри. Однако генерал обо всем позаботился, и как только раздались крики, в церковь вошли жандармы; крикуны были задержаны. Католики хотели было воспротивиться и не дать отвести возмутителей спокойствия в тюрьму, но тут появился генерал во главе внушительного отряда. Видя его, они примолкли; казалось, спокойствие было восстановлено, и служба продолжалась без помех.

Мнимый порядок ввел генерала в заблуждение; он и сам собирался к мессе в гарнизонной церкви. В одиннадцать часов он вернулся домой к завтраку.

Едва он ушел, его отсутствие было замечено, и смутьяны этим воспользовались. Скопления людей, успевшие уже рассеяться, мгновенно стали собираться вновь и росли на глазах; протестанты, на которых опять обрушились угрозы, затворились в церкви; жандармы выстроились снаружи. Но толпа так напирала и от нее исходила такая враждебность, что капитан жандармов, не надеясь справиться с таким множеством народу, приказал одному из офицеров, г-ну Дельбозу, поскорей предупредить генерала; тот с большим трудом пробился сквозь толпу и ускакал во весь опор.

Тут чернь поняла, что нельзя терять время; генерал был ей известен, и она знала, что через четверть часа он будет на месте. Но чернь сильна числом: стоит ей нажать, и перед ней не устоит ничто — ни дерево, ни железо, ни люди; и вот толпа приходит в неодолимое движение, все сметает, ломает и крушит на своем пути; жандармы и кони их смяты, двери сорваны, и свирепая орущая толпа яростно врывается в храм. Сразу же раздаются вопли ужаса и злобные проклятия, всяк вооружается, кто чем может; в ход идут скамьи и стулья, неразбериха доходит до предела, словно вернулись времена Мишелады и Смуты, и вдруг распространяется чудовищная весть, от которой на мгновение замирают и осаждающие и осажденные: только что убит генерал Лагард!

В действительности, предупрежденный жандармским офицером, генерал Лагард немедля вскочил на коня; будучи слишком храбр, а может быть, слишком презирая подобного неприятеля, чтобы окружать себя эскортом, он взял с собой только нескольких офицеров и поспешил на место побоища; направляя коня прямо на людей, он проложил себе дорогу в давке на узких улочках, которые вели к храмовой площади, но там к нему пробился молодой человек, некий Буассен, сержант нимской национальном гвардии, и когда генерал, признав по мундиру своего подчиненного, без опаски наклонился к нему, чтобы выслушать, что он имеет ему сообщить, тот выстрелил в него в упор из пистолета; пуля раздробила генералу ключицу и застряла в шее, позади сонной артерии. Генерал рухнул наземь.

Известие об этом убийстве возымело странное и неожиданное действие: кипящая, обезумевшая толпа в тот же миг смекнула, какие последствия может вызвать это преступление. В самом деле, это уже была не расправа над фаворитом Наполеона, как то получилось в Авиньоне с маршалом Брюном и в Тулузе с генералом Рамелем: это был вооруженный и кровопролитный бунт против человека, облаченного доверием короля. Это было не убийство — это была черная измена.

В тот же миг невыразимый ужас овладел городом. Протестанты, опасаясь еще худших несчастий, немедля покинули церковь, где продолжали вопить лишь несколько фанатиков. Впереди шел глава консистории Оливье Демон, поддерживаемый мэром Нима, г-ном Валлонгом, который только что прибыл в город и сразу примчался туда, куда призывал его долг.

Г-н Жюийра, взяв за руки двух своих детей, шагал за ним следом. Позади шли все протестанты, которые были в храме. Чернь по-прежнему была возбуждена и опасна, она выкрикивала угрозы и швыряла камни, но, слыша голос мэра и видя почтенного г-на Оливье Демона, который пятьдесят один год был пастором, она расступилась. И хотя во время этого необычного отступления более восьмидесяти человек были ранены, никто не погиб, кроме одной только девушки, Жаннетты Корнийер, на которую обрушились такие ожесточенные издевательства и побои, что через несколько дней она скончалась.

Однако колебание католиков, которое, повлекло за собой убийство генерала Лагарда, отнюдь не заставило их опустить руки. Весь остаток дня возбужденный город ходил ходуном, как во время землетрясения. Около шести вечера самые неукротимые объединились, запаслись топорами и, придя к храму, разнесли двери, изодрали в клочья пасторские облачения, похитили церковную кружку с деньгами для бедных и порвали книги. Однако вовремя подоспевший патруль помешал им поджечь церковь.

Следующий день прошел спокойнее; дело на сей раз было настолько серьезно, что префект не мог закрыть на него глаза, как это уже столько раз было после кровопролитий. Королю было представлено донесение. Впрочем, к вечеру стало известно, что рана генерала Лагарда, быть может, не смертельна: доктору Дельпешу, вызванному из Монпелье, удалось извлечь пулю; он не считал случай безнадежным, хотя и не особенно уповал на благополучный исход.

Через день жизнь в городе, казалось, вернулась в обычную колею; наконец 21 ноября король издал следующий указ:

«Людовик, милостию Божией король французский и наваррский, шлет благословение всем, кто прочтет настоящий указ.

Свирепое преступление запятнало наш город Ним. Преступив конституционную хартию, которая признает католичество государственной религией, однако же обещает покровительство и свободу прочим вероисповеданиям, мятежный сброд осмелился воспротивиться открытию протестантского храма. Наш военачальник, пытаясь усмирить их уговорами, прежде чем прибегнуть к силе, был убит, и убийца его скрылся от правосудия. Если подобное покушение останется безнаказанным, значит, нет более ни общественного порядка, ни правительства, и наши министры оказываются виновны в неисполнении законов.

По этой причине мы приказали и приказываем нижеследующее:

Статья 1. Нашему генеральному прокурору и нашему ординарному прокурору немедля и без отсрочки возбудить иск против лица, совершившего покушение на жизнь генерала Лагарда, а также против зачинщиков, пособников и соучастников бунта, имевшего место в городе Ниме 12 числа сего месяца.

Ст. 2. Послать в означенный город достаточно многочисленные войска, которым стоять там на средства жителей до тех пор, пока убийца и его сообщники не будут преданы суду.

Ст. 3. Тех из горожан, кои не состоят в национальной гвардии, разоружить.

Вменить исполнение настоящего указа в обязанность нашему канцлеру, а также военному министру, министру внутренних дел и начальнику полиции королевства.

Дан в Париже, в замке Тюильри, 21 ноября года Божией милостью 1815, а нашего правления 21.

Подпись: Людовик».

Буассен был оправдан.

Таково было последнее преступление, совершенное на Юге, и к счастью, оно не повлекло за собой новой волны насилия.

Спустя три месяца после покушения, которое едва не лишило его жизни, генерал Лагард покинул город Ним в ранге посланника; одновременно туда въехал г-н д'Аргу, назначенный на должность префекта»

Во время его твердого, независимого и справедливого правления без единой пролитой капли крови свершилось разоружение, предписанное королевским указом.

Благодаря его влиянию в палату депутатов вместо г.г. де Кальвьера, де Воге и де Тренклада были введены г.г. Шабо, Латур, Сент-Олер и Ласкур.

Поэтому в Ниме до сих пор чтут имя г-на д'Аргу, словно он не далее как вчера покинул город.

Примечания

1

См. «Историю Нима», написанную Низаром, — одно из лучших исследований, посвященных городам Франции.

2

Менар. «История Нима».

3

Впрочем, эти два столь удачно подходящих к случаю слова оказались пророческими случайно: на самом деле их происхождение объясняется тем, что от имени короля договор заключили Бирон, который был хром, и Мем, сеньер Маласси. Здесь игра слов: по-французски malassis значит шаткий.

4

Менар. «История Нима». Низар, см. выше.

5

Здесь имеется в виду эдикт, изданный вскоре после совершеннолетия Людовика XIV; в этом эдикте король подтверждает все привилегии, которые даровали протестантам его предшественники, а сверх того объявляет, что его подданные, исповедующие реформатскую веру, дали ему несомненные доказательства приязни и преданности. Тремя годами позже он выразился на этот счет еще подробнее: «Я желаю похвалить их за верность, с коей они мне служат; они не упускают ни единой возможности подтвердить свою преданность мне, далеко превосходящую все, чего можно было бы ожидать, и во всем споспешествуют успеху и процветанию моих дел».

Наконец, в письме к курфюрсту бранденбургскому, написанном когда уже начались гонения, он говорит о реформатах:

«Я связан по отношению к ним моим королевским словом и строго обязал сам себя держаться этого правила, дабы соблюсти справедливость, а также затем, чтобы показать им, сколь я удовлетворен их послушанием и усердием после замирения 1629 года и сколь признателен им за преданность, каковую они выказали мне в самое последнее время, когда взяли в руки оружие, чтобы послужить мне, и смело и мощно дали отпор дурным умыслам против моей власти, кои вынашивала в моем государстве мятежная партия».

6

Евангелие (Матфей, 18:20).

7

Там же (I Иоанна, 1:3).

8

Евангелие (I Фессалоникийцам, 2:13).

9

Ветхий завет (Иоиль, 1:28, 30, 32).

10

Ныне Таиланд.

11

Псалом 129; 1–2.

12

Эти и дальнейшие подробности о событиях, произошедших в Ниме в 90 году, заимствованы из превосходного трактата г-на Лоза де Пеле.

13

Следует 50 подписей.

14

Вот протокол в том виде, как он был представлен суду присяжных в Риоме: «Сегодня, 2 августа 1815 года, мы, Жозеф Луи Жоашен Пио, судебный следователь Авиньонского округа департамента Воклюз, сообщаем и докладываем, что ныне же, около половины третьего пополудни, г-н королевской прокурор перед судом первой инстанции, заседающим в городе Авиньоне, сообщил нам лично, что он сию минуту узнал, что маршал Брюн, случайно проезжавший через наш город, только что расстался с жизнью и тело его находится в комнате гостиницы «Пале-Рояль», принадлежащей г-ну Мулену и расположенной на площади Зрелищ в нашем городе, и мы немедля направились вместе с означенным прокурором и г-ном Вернс, протоколистом означенного суда, в вышепоименованную гостиницу, куда насилу проникли, преодолев смятенную и многолюдную толпу народа, заполнившую как означенную площадь, так и прилегающие к ней улицы, причем толпу эту не в силах были обуздать ни представители властей, ни усердие гражданских и военных должностных лиц.

Внутри означенной гостиницы мы нашли господина де Сен-Шамана, нового префекта Воклюз, прибывшего только сегодня в пять часов утра и еще не обосновавшегося в здании префектуры. Этот храбрый представитель власти, окруженный всеми военными и гражданскими должностными лицами, не сумевший несмотря на всевозможные усилия и содействие означенных должностных лиц успокоить народное возбуждение, подтвердил нам известие о смерти маршала Брюна.

Поскольку было желательно немедля законным порядком засвидетельствовать характер его смерти и произвести все действия, кои вследствие ее были необходимы, вызванные заранее г.г. Лувель-Борегар, доктор хирургии, и Мартен, санитарный чиновник, оба жители нашего города, немедля были доставлены к нам для произведения нижеописанных процедур.

Следуя полученным нами указаниям, мы поднялись на второй этаж означенной гостиницы и вместе с упомянутыми королевским прокурором, префектом департамента г-ном де Сен-Шаманом, командующим войсками департамента Воклюз майором Ламбо, военным комендантом города г-ном Вернетти, начальником королевской жандармерии департамента г-ном Акаром, командиром батальона ангулемских стрелков г-ном Югом, одним из комиссаров полиции Авиньона г-ном Бресси, а также с вышепоименованными доктором хирургии Лувс-Борегаром, санитарным чиновником Мартеном и протоколистом г-ном Вернс вошли в комнату, на дверях которой стоит номер 3 и в которой имеется два окна, обращенных на юг и выходящих в небольшой внутренний двор гостиницы; между окон находится комод, а напротив, справа от входа в вышеозначенную комнату, две кровати, а камин расположен напротив двери; посреди упомянутой комнаты на полу распростерся ничком покойный, уткнувшись лицом в лужу крови; он был в темно-сером в крапинку сюртуке, в панталонах синего сукна, в белом пикейном жилете, повязан галстуком черной тафты, в тонкой нижней сорочке и в русских сапогах. Означенные хирург и чиновник санитарной службы, предварительно приведенные нами к присяге, каждый в отдельности, определили затем и объявили нам в присутствии всех вышеперечисленных лиц, что тело еще не остыло, что в нем имеются две раны кругообразной формы диаметром приблизительно четырнадцать миллиметров: одна — в передней части горла, чуть сбоку, справа, сквозная, и другая, соответствующая ей, в спине, между плечами, между третьим и четвертым шейными позвонками; обе эти раны причинил один и тот же выстрел; пуля на своем пути не только раздробила позвонки, но и разорвала шейную и сонную артерии и произвела сильные повреждения мягких тканей, что неизбежно должно было повлечь за собой скорую смерть пострадавшего; возраст покойного приблизительно от пятидесяти восьми до шестидесяти лет.

После того как состояние тела было удостоверено вышеозначенными доктором хирургии и чиновником санитарной службы, г-н Реселлак, полковой хирург марсельской национальной гвардии, г-н Арну, бывший офицер шестого линейного полка пехоты, ныне же офицер авиньонской национальной гвардии, и Пьер Лапорт, слуга постоялого двора «Пале-Рояль», засвидетельствовали, что признают в покойном маршала Франции Брюна.

Затем мы заметили в означенной комнате в стене между камином и одной из кроватей отпечаток, показавшийся нам похожим на след от пули и находившийся приблизительно на высоте человеческого роста; еще мы заметили трещину в штукатурке, показавшуюся нам свежей; она проходила в углу ближе к середине потолочной балки и имела неправильную форму, определить же ее происхождение мы не можем.

Затем мы перешли к осмотру и опознанию вещей, принадлежавших маршалу и находящихся у него в комнате; при сем было обнаружено нижеследующее:

На покойном — кожаный пояс с двумя свертками по 25 золотых монет достоинством в 40 фр. в каждом свертке, на сумму 2000 фр.

всего 2000 фр.

шесть свертков по 25 золотых достоинством в 20 фр. в каждом свертке, на сумму 3000 фр.

всего 3000 фр.

25 золотых монет по 20 фр. на сумму 500 фр.

всего 500 фр.

и разных серебряных монет на сумму 36 фр.

всего 26 фр.

итого 5536 фр.

Кроме того, на сапогах, в которых он был обут, — пара серебряных шпор; серебряная печатка с буквами Г. Б. на фоне гербового щита, за которым крест-накрест два маршальских жезла; нож, платок, две записные книжки, очки, пара кожаных перчаток серого цвета.

В комнате — золотые часы на комоде, шляпа с белым плюмажем, обшитая золотым шнурком, с белой кокардой и маршальским значком; обрывки одного или нескольких листов исписанной бумаги, кои были найдены благодаря усердию г-на Жана Батиста Дидье, младшего лейтенанта роты авиньонской городской стражи, который, завернув их в чистую бумагу, вручил нам, как только мы вошли в комнату.

Покончив со всеми процедурами, связанными с трупом, мы приказали одному из могильщиков раздобыть приличествующий саван для погребения и обрядить покойного, а равным образом уведомить также чиновника городской управы и кюре соборного прихода, в котором скончался маршал, чтобы они были готовы и ждали распоряжений, каковые будут отданы майором, командующим войсками департамента, коему, сообразно с рангом усопшего, будут вверены все заботы о погребении тела.

С целью выяснить, чья рука произвела выстрел, от которого скончался маршал, мы, зная, что свидетелями тому были г.г. Дидье, Будон и Жирар, отобрали у них показания, у каждого в отдельности, из коих следует:

Первым предстал перед нами нижепоименованный свидетель, который присягнул, что будет говорить всю правду и только правду, а затем показал:

что зовут его Жан Батист Дидье, двадцати восьми лет от роду, что он женат, по профессии слесарь, состоит в чине младшего лейтенанта стрелковой роты авиньонской городской стражи, жительство имеет в Авиньоне, покойному маршалу Брюну не доводился ни родней, ни слугой, ни домочадцем, а затем сообщил, что с той минуты, когда означенный маршал вошел в комнату номер 3 на втором этаже гостиницы «Пале-Рояль», расположенной на площади Зрелищ, что было примерно в десять часов утра сего дня, он был приставлен к охране означенного маршала вместе с пикетом в четыре человека из числа волонтеров ангулемского полка, кои ему не знакомы; что вследствие изрядных народных волнений как на площади, так и в самой гостинице, длившихся около четырех часов, означенный маршал несколько раз делал попытки покончить с собой, то с помощью огнестрельного оружия, то с помощью ножа, и поминутно обнаруживал намерения такового рода; что ему все время отказывали в огнестрельном оружии и свидетельствующий сам вырвал у него из рук нож; впрочем, он видел, как маршал предлагал денег одному часовому, уговаривал того одолжить ему свое ружье, дабы он мог лишить себя жизни; и наконец нынче, около половины третьего часа пополудни, свидетельствующий увидел, как означенный маршал выхватил седельный пистолет у ангулемского стрелка, стоявшего на часах у дверей, и лишил себя жизни, выстрелив себе справа в шею. Стрелка этого он не знает, однако видел, как тот забрал свой пистолет; приблизительно за четверть часа до того как маршал застрелился, свидетель видел, как он швырнул в камин пригоршню обрывков исписанной бумаги; позже свидетель приказал одному из стрелков собрать эти клочки и завернуть их в бумагу, и это те самые обрывки бумаги, которые он только что нам вручил.

А более ничего, по его словам, он не знает; ему дали прочесть его ответы, он подтвердил их правдивость и поставил свою подпись.

Подпись: Пио, Дидье.

Вторым предстал нижепоименованный свидетель, каковой принес присягу в том, что будет говорить всю правду и одну правду, а затем показал:

что зовут его Клод Будон, двадцати восьми лет от роду, холост, по профессии мясник, имеет чин сержанта первой гренадерской роты городской стражи города Авиньона, родился и проживает в том же городе; означенному маршалу Брюну не доводится ни родней, ни слугой, ни домочадцем; затем он доложил, что нынче около половины двенадцатого стоял на часах в коридоре на втором этаже «Пале-Рояля», дабы воспрепятствовать беспорядкам, имевшим место как внутри гостиницы, так и снаружи; поскольку дверь комнаты № 3 оставалась открыта, он мог, расхаживать по коридору, видеть, что там делается, и он постоянно видел, как означенный маршал пытался наложить на себя руки посредством любого оружия, каковое оказывалось в его распоряжении; свидетель слышал, как он предлагал волонтеру денег за то, чтобы тот одолжил ему свое ружье; обращался маршал и к самому свидетелю, требуя у него саблю со словами: «Сержант, дай мне твою саблю, и ты увидишь, как умирает храбрый солдат», — наконец около половины третьего сего дня означенный маршала приблизился к волонтеру, имевшему седельный пистолет, выхватил его у волонтера силой и выстрелил себе в правую часть шеи, от чего скончался на месте.

Более свидетель, по его утверждениям, ничего не знает; он прочел свои показания и подтвердил их правдивость, а затем поставил свою подпись.

Подпись: Пио, Будон.

Третьим предстал нижепоименованный свидетель, который присягнул в том, что будет говорить всю правду и только правду, а затем показал:

что зовут его Франсуа Ксавье Жирар, двадцати семи лет от роду, по профессии — прядильщик шелка, женат, гренадер первой роты второго батальона национальной гвардии его города; рожден в Лилле, местожительство имеет в Авиньоне; не приходится означенному маршалу Брюну ни родней, ни слугой, ни домочадцем; далее он сообщил, что сего дня десяти часов утра по долгу службы во исполнение приказа своего капитана явился в гостиницу «Пале-Рояль», расположенную в городе Авиньоне, где оставался, согласно полученному приказу, до самой кончины маршала Брюна и после нее; все время он находился поблизости от означенного маршала, то в коридоре второго этажа означенной гостиницы, то в комнате направо от означенного коридора, два окна которой выходят на внутренний двор, каковую комнату занимал означенный маршал; не вдаваясь в подробности различных своих бесед с означенным маршалом, предмет коих не представляет никакой важности, свидетель ограничился сообщением о том, что означенный маршал вошел в означенную комнату, а затем свидетель видел, как он вытащил из кармана своего редингота три или четыре депеши — по крайней мере так показалось свидетелю, — засим маршал подошел к той из двух кроватей, что стояла за дверью комнаты, и разорвал выше упомянутые письма; покуда он рвал их, частью руками, а одно при помощи зубов, свидетель спросил у него, поддерживает ли он еще сношения с армией Луары, на что означенный маршал отвечал: «Это письма от моей жены» — а затем свидетель видел, как он собрал в пригоршню все мелкие обрывки оных писем и меньшую их часть, кои держал во рту, из окна в коридоре выбросил в означенный двор, а все клочки, зажатые у него в горсти, — в камин в своей комнате; свидетель не присутствовал при кончине маршала, а только слышал грохот выстрела, причинившего ему смерть, ибо в это время свидетель находился в первом этаже гостиницы с г-ном майором, командующим войсками департамента.

Более свидетель, по его словам, ничего не знает; показания прочел и подтвердил их правдивость; а затем поставил свою подпись.

Подпись: Пио, Жирар.

На основании собранных нами достоверных показаний очевидно, что маршал Брюн выехал из Тулона вместе со своей свитой в ночь с 31 июля на 1 августа около двух часов пополуночи; что около десяти утра сего дня он явился на почтовую станцию этого города для перемены лошадей, что он один занимал экипаж, какие именуются колясками, что вся свита его состояла из двух адъютантов и одного слуги, ехавших в кабриолете; маршал предъявил свои документы почтовому чиновнику у Лулльских ворот, через которые въехал в город, и служащий пожелал представить их г-ну майору, командующему войсками департамента, вследствие чего маршал был вынужден несколько задержаться, впрочем ненадолго, в своем путешествии; известие о его прибытии передавалось из уст в уста и вскоре вокруг почтовой станции и городских ворот собралась толпа любопытных, означенному маршалу тем не менее удалось выйти, но толпа, тем временем изрядно возросшая, побежала за ним; его экипажи подъехали к гостинице «Пале-Рояль»; он был вынужден выйти из коляски, а сопровождавшие его лица — из кабриолета; он поднялся в комнату 3 во втором этаже означенной гостиницы и занимал ее до самой своей кончины; он имел беседу по очереди с г-ном префектом, прибывшим в Авиньон за несколько часов до него, с г-ном майором, командующим войсками департамента, с г-ном Бударом, советником префектуры, с г-ном мэром Авиньона, с г-ном комендантом города и с другими чиновниками, командирами и офицерами разных войсковых частей; все они старались облегчить отъезд означенного маршала; все беспрестанно охраняли его жизнь, не щадя своей головы; однако, несмотря на усилия властей, волнения в толпе дошли до крайности; со всех сторон слышались проклятия; повсюду на площади и на близлежащих улицах раздавались угрозы; крыши домов были усеяны людьми, которые своими криками подстрекали возмущение и пытались подтолкнуть народ к крайним действиям; это возбуждение сулило самые зловещие последствия; неистовая толпа с топорами в руках яростно обрушилась на главную входную дверь означенной гостиницы, и на ней до сих пор можно видеть отметины означенных топоров; многие окна в первом этаже были разбиты; толпа проникла внутрь гостиницы и учинила там сугубый беспорядок; во всем доме, даже на крыше, до которой добралось человек сорок, остались разного рода повреждения; многие вещи были сломаны либо украдены, о чем в установленном порядке заявил г-н Мулен, хозяин означенной гостиницы; в течение нескольких часов, пока продолжались народные беспорядки, означенному Мулену много раз угрожали сжечь его постоялый двор; постояльцы означенной гостиницы поспешили оттуда съехать, и, словом, властям было выказано полное неповиновение, праву собственности — пренебрежение, а безопасность людей поставлена под удар; беспорядки прекратились не ранее чем командующий войсками департамента Воклюз объявил всему скоплению народа, что маршал Брюн наложил на себя руки.

Власти, прежде нас побывавшие на месте, позаботились о сохранности обоих экипажей маршала Брюна, приставив к ним сильную охрану, коей поручили следить за тем, чтобы ничто не было расхищено либо разграблено, и заверили нас, что в самом деле означенные экипажи находились в каретном сарае «Пале-Рояля» под бдительным надзором; почему нам оставалось только подтвердить ранее отданные распоряжения да предложить составить опись всего, что имелось в этих экипажах.

Настоящий протокол составлен в Авиньоне в год, месяц и число, указанные выше, в четыре часа пополудни, в общей зале означенной гостиницы «Пале-Рояль» на основании записей о событиях, кои производились последовательно и подробно, в чем и расписались г-н королевский прокурор, г-н префект, г-н майор, командующий войсками департамента, г-н местный комендант, г-н капитан королевской жандармерии, г-н Юг, командир батальона, г-н Бресси, комиссар полиции, мэтр Лувель-Борегар и мэтр Мартен; г-н Арну, секунд-майор отряда национальной Гвардии, г-н Пьер Лапорт и г-н Верне, протоколист, писавший протокол; г-н Ресселак не подписал, поскольку покинул гостиницу после того, как дал показания.

Подписи: Пио, Верже, королевский прокурор, префект, барон де Сен-Шаман, Ламбо, командующий войсками департамента Воклюз, Акар, капитан жандармерии, Лувель Борегар, доктор хирургии, Мартен, чиновник санитарной службы, Бресси, за комиссара полиции, Жозеф Арну, секунд-майор отряда национальной гвардии, командир батальона, Юг, П. Вернетти, командир батальона, местный комендант, Пьер Лапорт, Верне, протоколист.

С подлинным верно, представлено г-ну королевскому прокурору по его просьбе.

Подпись: Витали, протоколист.»

15

На этом кончается любопытный и достойный внимания рассказ, заимствованный нами у автора книги «Ним и Марсель в 1813 году», изданной в 1818 г.; подобная публикация в те времена свидетельствовала не только о великом патриотизме, но и о незаурядном мужестве.

16

Все эти подробности, чтобы быть уверенными в том, что не отклонились от истины, мы почти дословно заимствуем из прекрасного труда г-на Лоза де Пеле, озаглавленного «Причины и краткий очерк волнений, злодеяний, беспорядков в департаменте Гар и других местностях Франции в 1815–1816 годах».

Content

Александр Дюма
Кровопролития на Юге
(История знаменитых преступлений — 10)

Примечания